Кэрол Дуглас

Новый скандал в Богемии

Carole Nelson Douglas

Another Scandal in Bohemia

Издательство выражает благодарность литературному агентству Nova Litera SIA за содействие в приобретении прав

© 1994 by Carole Nelson Douglas

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

* * *

Посвящается Сэму – ветру под моими крыльями

Глава первая

Новые платья

Ирен протянула мне бежевый пергаментный конверт так торжественно, словно приносила дар языческим богам.

– Оно пришло! – воскликнула она с восторгом. – По крайней мере, хотя бы одно из моих заветных желаний сбылось.

Я наклонила голову, чтобы лучше рассмотреть письмо:

– Это, конечно, очередное непристойное приглашение от Бернар?

– Лучше! – возразила моя подруга.

Такому ответу я не обрадовалась. Наши с Ирен ценности во многом совершенно не совпадали.

– Но как же я эгоистична, – пожурила она себя, переведя взгляд с конверта на вышивание, которое лежало у меня на коленях. Кот Люцифер уже скинул клубок ниток со стола и принялся катать его по полу. – Сначала мы должны открыть посылку.

В наш домик в деревеньке Нёйи под Парижем вместе с письмом почтальон доставил большую коробку, обернутую коричневой бумагой. Она стояла на ковре в гостиной. На письме была печать Парижской почтовой службы, а посылка пришла из Лондона. И конечно, учитывая наши недавние лондонские приключения, содержимое коробки интересовало меня куда больше.

Ирен осторожно положила запечатанный конверт на мраморный столик и взяла мои маленькие ножницы для рукоделия. Она опустилась на пол и яростно растерзала обертку посылки. Прямо как Люцифер, когда нападал на несчастный клубок ниток.

– Ирен! – запротестовала я. – Ты испортишь мои прекрасные немецкие ножницы!

Моя подруга посмотрела на изящные изогнутые золотые лезвия и отложила ножницы в сторону, заметив:

– Ага, теперь ясно, почему от них так мало толку! – Она принялась отрывать длинные куски бумаги руками.

– Что же там такое, раз тебе так не терпится? – поинтересовалась я.

– Шелковые платья! Пришли наши платья из магазина «Либерти»[1]!

– Наши?

Она быстро взглянула на меня:

– Конечно наши. Ты ведь не думаешь, что я стала бы покупать подарок себе одной?

– Но ведь, когда мы были в Лондоне, ты отказалась взять меня с собой в «Либерти». Я отлично это помню. Ты говорила, что я абсолютно не разбираюсь в моде и что даже ходить со мной в магазины невыносимо. Ты собиралась заказать несколько платьев для себя и одно… в подарок Саре Бернар.

– И еще два я выбрала для тебя. – Ирен сражалась с веревкой на коробке и забавно морщилась, пытаясь развязать ее.

– Для меня?!

– Именно так!

– Не знаю зачем, ведь я совершенно ничего не понимаю в моде.

– Нелл, не глупи! Я не имела в виду ничего подобного. Мне всего лишь требовалось отговорить тебя идти со мной. Я должна была оказаться в «Либерти» одна, чтобы провернуть кое-какое дело. Тебе о нем не нужно знать.

– Так, значит, ты меня обманула.

– Немного преувеличила ради твоего же блага.

– Обманула, – уточнила я.

– Слегка погрешила против истины.

– Обманула.

– Присочинила.

– Я могу посмотреть в своих записках, что именно ты тогда сказала.

– К черту твои записки!

– Порой ты находишь их весьма полезными, – заметила я.

Ирен села на колени, не боясь помять пеньюар из плиссированного шелка. Вокруг нее, как огромные листья в тропическом лесу, валялись куски коричневой бумаги. Она была похожа на изящный манекен, забытый среди оберток из-под рыбы с жареным картофелем.

– Маленькая ложь ради важного дела, – призналась наконец она.

– Вы с Квентином обманули меня, чтобы получить возможность взглянуть поближе на квартиру того отвратительного детектива. Это и есть твое важное дело?

– Я так настаивала, что у Квентина просто не осталось выбора. А тебе я солгала только потому, что ты могла меня выдать. Что бы ты ни думала о Шерлоке Холмсе, я не хочу, чтобы он поймал меня на лжи.

– Я вовсе не уверена, что тебе удалось обмануть его.

– О чем ты говоришь?

Я пожала плечами и попыталась отвоевать у Люцифера истерзанный клубок ниток.

– Мистер Холмс хоть и неприятный тип, но все же достаточно умен. И конечно, он только притворился, что поверил в такую смешную нелепицу. Старенькая мать Квентина – не самая удачная твоя роль.

– Я моталась в «Либерти», чтобы купить платья для своих подруг, хотя у меня были дела куда важнее, а теперь вместо благодарности получаю осуждение! – искренне возмутилась Ирен.

Как я ни старалась сохранить суровое выражение, лицо невольно расплылось в улыбке.

– Только представь, как осуждала бы тебя Божественная Сара, будь она на моем месте!

Ирен задумалась. Божественная Сара не переносила конкурентов. Наконец моя подруга улыбнулась и сорвала с коробки последние лоскуты бумаги:

– По крайней мере, здесь нет ядовитых змей, только шелк. Перестань дуться и подойди посмотреть!

Мне было так любопытно, что я не могла больше сдерживаться, тем более когда из коробки показалось целое буйство ярких красок. Я уселась на ковер рядом с Ирен. Она разбирала платья, подбрасывая их вверх к вящей радости Люцифера. Вдруг наш огромный черный персидский кот бросился к нам, и, словно подстрекая его, попугай Казанова хрипло прокричал в своей клетке: «Avanti! Avanti!»[2]

Меня огорчало, что птица так свободно владеет итальянским. Очевидно, тому виной было оперное прошлое хозяйки. И я ответила Казанове единственным словом, которое знала по-итальянски: «Basta!»[3]

По краям коробки струились шелковые платья, переливаясь и мерцая, как причудливая разноцветная река. По одной из таких рек, наверное, плыл в Китай Марко Поло.

– Вот. Это твое, Нелл. Веджвудский синий и цвет слоновой кости.

– Но как же ты решилась заказывать одежду для других людей? А размер?

– В таких платьях без корсета размер совершенно не важен. Они должны сидеть свободно.

Я расправила перед собой яркую, блестящую ткань и увидела небесно-голубое платье с высокой талией. Редингот был сшит из темно-синего шелка и украшен большими парчовыми манжетами и воротником цвета слоновой кости со сложным узором.

– Но это же ночной наряд… – пробормотала я, прижимая к себе мягкую ткань. – Его нельзя надевать при посторонних.

– В том-то все и дело. Чем больше посторонних тебя увидит, тем лучше. Никаких больше жестких корсетов, только свободно спадающая материя. Волосы тоже должны лежать более непринужденно. – Ирен оценивающе посмотрела на меня. – Наверное, их стоит наполовину распустить.

– Но я не носила распущенные волосы с шестнадцати лет, – возразила я.

– Хм, – рассеянно кивнула Ирен с неодобрением. Она продолжала сосредоточенно, словно фокусник-иллюзионист, вытягивать из коробки шелќа.

Я никак не могла понять, как эти едва скрепленные друг с другом, бесформенные полотна без пояса можно надеть вне дома. Однако Ирен мои сомнения совершенно не волновали.

– Для Сары я выбрала зеленое с красным узором. Оно должно подойти к ее огненным волосам. А для себя – золотистое с розовым и серебристое с черным. Тебе понравилось твое платье?

– Оно очень изящное. – Я посмотрела на яркие ткани, из которых были сшиты другие платья. – Наверное, мавританский стиль сейчас в моде, но я вряд ли когда-либо надену его.

– О, восточная экзотика сейчас на пике популярности, – уверила меня Ирен. – В том числе и восточные мужчины. – В ее хищных карих глазах блеснул шаловливый огонек.

Я сразу поняла, на кого она намекает. Она говорила о Квентине Стенхоупе, и я побледнела от одной мысли о том, что он может увидеть меня в таком необычном наряде, хотя, наверное, это удивило или даже заинтриговало бы его. Похолодев, я судорожно вцепилась в платье.

– Что там у вас, искательницы приключений? – послышался у входа плавный баритон Годфри. – Вы обнаружили в этой коробке тело? Или от пропавшего человека остались только ярды шелка? Какая-нибудь привыкшая к роскоши мумия, покровы которой ты размотала, Ирен?

– Дорогой! – вскочила она, чтобы поприветствовать мужа, не выпуская из рук шелка. Годфри прикоснулся губами к ее щеке. – Ты как раз вовремя, – продолжала Ирен. – Налей же себе чего-нибудь, а я открою письмо, которое сегодня пришло!

Хотя Годфри оставил трость и цилиндр в холле, черный фрак и серые брюки в тонкую полоску все равно выдавали в нем английского джентльмена. Он вошел в наше кисейное логово и направился к графину с вином.

– Шелковые платья «Либерти», – пояснила я.

Он небрежно кивнул с таким безразличием к женским безделушкам, на которое способен только мужчина:

– Очень яркие и… разные. Бренди подойдет? – спросил он Ирен.

– Все равно, – ответила моя подруга, развешивая свои трофеи на спинке кресла. Затем она бережно взяла со столика конверт с письмом: – Я ждала его несколько месяцев.

Годфри протянул мне бокал минеральной воды. Я подумала о Квентине и о том, как мы расстались всего несколько недель назад. Тогда я считала, что он погиб, упав в Темзу в смертельной схватке с полковником Мораном. Странно, но мысль о том, что Квентин, возможно, все еще жив, взволновала меня даже больше, чем известие о его смерти.

Годфри подал Ирен бокал с бренди и аккуратно забрал у нее конверт. Она даже не успела ничего возразить от неожиданности.

Он вышел в холл и вернулся с позолоченным ножом для писем с ручкой в виде головы дельфина.

– Если уж ты так долго ждала, – сказал он, разрезая пергамент, – то можешь потерпеть еще немного и открыть его как следует.

Ирен покорно отпила бренди, передала мужу бокал и забрала письмо. Спокойствие Годфри укротило ее несдержанный нрав, и она вытащила из конверта письмо с бережностью сомелье, который наливает в фужер редкое дорогое вино.

Я затаила дыхание. Ирен обожала эффектные жесты, но в то же время у нее был дар притягивать все странное, жуткое и загадочное. Возможно, в послании содержится что-нибудь о Квентине, о том, где он сейчас находится. Тайком все выведать и удивить меня – всех нас, – это было бы вполне в духе моей подруги.

Ирен то отводила взгляд от письма, то снова принималась читать, словно поглощая глазами его содержимое. На ее прекрасном лице показались радость и облегчение.

– Как я и думала, – произнесла она, – планы, которые я столь бережно лелеяла, осуществились. Дорогие мои, двенадцатого сентября на рю де-ля-Пэ мне назначена встреча с самим маэстро. – Она торжествующе обвела взглядом всех присутствующих, не забыв даже притихших кота и попугая.

– Маэстро? – Оперный термин смутил меня. Разумеется, Ирен и не думала возвращаться на сцену.

– Рю де-ля-Пэ? – спросил Годфри. Его красивое лицо сморщилось: он явно представил себе дом на одной из самых фешенебельных улиц, красной ковровой дорожкой спускающейся от площади Оперы через улицу Кастильон к местам королевских прогулок в садах Тюильри.

– Я должна встретиться с самим Чарльзом Фредериком Вортом, – пояснила Ирен. – Для меня будет шить король кутюрье. Теперь я настоящая парижанка. Я ступила на высшую ступень общества. Меня будет одевать Ворт!

Мы с Годфри в замешательстве посмотрели друг на друга, словно чувствуя подвох. Но Ирен прижимала к груди письмо, как дебютантка – свой первый букет цветов, и ничего не замечала.

Во время ужина нам с Годфри пришлось выслушать целую лекцию о Чарльзе Фредерике Ворте.

– Разве у тебя нет вещей его модного дома? – невинно поинтересовался Годфри.

Возражения Ирен хлынули в ответ, как вода из открытых шлюзов:

– Ничего, что смоделировал бы он сам!

– Но кто он вообще такой? – спросила я.

– Кто он такой?! – воскликнула Ирен. – Что за вопрос! Всего-навсего лучший в мире создатель нарядов, король тканей, император кроя! Он сотворил целую линию одежды для самой принцессы; для него специально придумали слово «кутюрье», в мужском роде. Он одевает императриц от России до Австрии и всех представительниц высшего общества.

Годфри разрезал нелепое сооружение из спаржи и каштанов, которое приготовила наша кухарка Натали.

– Надо полагать, творения самоѓо маэстро невероятно… дороги?

– Цена не имеет значения! – возмущенно заявила Ирен. – Даже в самом идеальном мире за гениальность нужно платить.

– И сколько же нарядов гения Ворта хотела бы в идеальном мире иметь, скажем, некая оперная певица? – подхватил Годфри.

– Не думала об этом. Его вечерние наряды так же восхитительны, как и выходные платья. Не хочу показаться… слишком жадной, но раз уж эта певица решила обновить гардероб, ей стоило бы запастись несколькими шедеврами из последней коллекции Ворта.

– А раз уж кто-то за нее платит, то не стоило бы ему знать, во сколько могут обойтись все эти шедевры?

– Сумма получится кругленькая, – засмеялась Ирен. – Но ведь такая возможность дается раз в жизни. Ворт сейчас на пике карьеры. Он не шьет кому придется и редко встречается с клиентами лично. Кроме того, у нас осталось довольно много денег от продажи бриллиантов.

– Сара Бернар, конечно, замолвила за тебя словечко этому модисту, – вставила я.

– Надеюсь, нет! Много лет назад, когда Сара еще играла в «Комеди франсез», она нанесла Ворту оскорбление: заказала у него для одного спектакля пять платьев, но надела на сцену только одно. Остальные наряды были других дизайнеров. Как рассказывала Сара, Ворт был вне себя от злости. В своем деле он тиран и не терпит конкурентов. О, нет, я заработала этот подарок судьбы сама, нашептав правильные слова нужным людям.

Годфри улыбнулся и покачал головой:

– Это твои деньги, Ирен, и ты можешь тратить их, как захочешь. Но все же мне думается, что мать всех пороков – безделье. Я видел, что после наших последних приключений ты заскучала во французской глуши. Если тебе необходимо развлечься, делай все, что заблагорассудится. Только дай нам с Нелл слово, что это того стоит.

– Не нужно впутывать меня, – возразила я. – Я не считаю пошив женских платьев достойным для мужчины занятием.

Ирен скомкала салфетку и бросила ее на покрытый скатертью стол:

– Твои представления о «приличиях» устарели тридцать лет назад, когда в шестидесятых мистер Ворт начал шить для императрицы Евгении. Теперь она в изгнании, империи пали, а Ворт продолжает править балом. К тому же он родился и вырос в Англии, поэтому, как истинный англичанин, просто не может вести себя недостойно. Твой консерватизм вышел из моды, как старый чепец.

– Напротив, чепец в моду только входит, – сказал Годфри примиряющим тоном. – Думаю, мы еще увидим его, и не раз.

– К тому же дом моделей Ворта выпускает перчатки, зонтики от солнца, ботинки и домашние туфли, – радостно перечисляла Ирен. – Ворт одевает женщин с ног до головы. У него можно купить все что угодно.

– Покуда хватит денег, – пробормотала я, ковыряя спаржу в тарелке.

– Погоди осуждать, Нелл. Сначала загляни на рю де-ля-Пэ. – предложила Ирен.

– Я? Но я и не думала ехать туда!

– Ты просто обязана это сделать, – заявила моя подруга.

– С какой стати?

– Наряды Ворта стоят целое состояние. Я вряд ли смогу в одиночку принять решение, какое платье шить. Слишком велика ответственность. А у Годфри нет в таких делах ни малейшего понятия.

Признание в неуверенности из уст женщины, которая совсем недавно вступила в схватку с опасным преступником, звучало неожиданно. Мы с Годфри посмотрели друг на друга в замешательстве.

– Ну пожалуйста, Нелл! – умоляла меня Ирен. – Ты же не позволишь мне отправиться в это царство кружева одной. Годфри прав: скука для меня смертельна. Я должна найти новый интерес, пусть даже такой легковесный, как мода. Мне нужна поддержка, сообщник, ангел-хранитель. Ты не сможешь мне отказать, дорогая Нелл!

Моя подруга была права, как и всегда. Ее влекло на зов воображаемой роскоши и возможного риска. А я не могла отказать себе в удовольствии направлять ее и заботиться о ней.

Годфри доел свой ужин. Он посмотрел на Ирен, и его глаза странно заблестели.

– Ты говорила, что англичанин не может вести себя неприлично? – улыбнулся он. – Я буду вынужден подвергнуть это сомнению.

– Тебе придется сильно постараться, чтобы переубедить меня, – лукаво ответила она.

– Надеюсь на это, – отозвался он нежно.

Понять смысл этой словесной игры мне было так же трудно, как отличить спинку своего нового шелкового платья от переда.

Сославшись на головную боль, я удалилась в свою комнату. Ирен и Годфри, кажется, даже не заметили моего ухода.

Глава вторая

Явление мадам Икс

В тот день, когда наша карета подъехала к парадному входу дома номер семь по рю де-ля-Пэ, мягкие серые облака пеленой окутывали парижское небо. Мощеные мостовые и фасады домов были словно покрыты блеклой вуалью. Казалось, они превратились в тоскливо-однотонный холст, который так и ждет, когда художник выплеснет на него яркие краски. Ирен хотела, чтобы все прошло идеально, и погода как будто была с ней заодно.

В витринных окнах первого этажа были выставлены щегольские ткани и дорогие аксессуары, над двойными дверями красовалась надпись «Ворт» крупными золочеными буквами. В остальном модный дом ничем не отличался от остальных пятиэтажных зданий, которые выстроились вдоль рю де-ля-Пэ. Фасады их снизу доверху разрезали высокие узкие окна в кованых железных решетках. Крышу венчали идущие зигзагом фронтоны, а на самом верху, как мрачный обгорелый лес, виднелись обрубки дымовых труб.

Наш возница помог Ирен выйти из кареты. В своем розово-золотистом шелковом платье она выглядела неожиданно яркой, как цветная иллюстрация среди потемневших страниц средневекового фолианта. Ее темные волосы были низко собраны в свободный узел. Прохожие оборачивались посмотреть на нее.

Я бы никогда не осмелилась надеть свой наряд от Либерти на улицу, чтобы все меня разглядывали.

– Такое необычное платье может вызвать раздражение мистера Ворта, – прошептала я, когда мы входили внутрь.

– Совершенно верно, – согласилась моя подруга. – Но лучше уж появиться в логове модного льва одетой изысканно и нетрадиционно, чем в чем-нибудь самом обычном.

– Ну, раз уж я кажусь тебе слишком обычной, то я, пожалуй, подожду снаружи, – съязвила я.

– Чепуха! Изысканность нужно подчеркнуть, и твоя одежда идеально для этого подходит.

Затем мы – Ирен впереди, я за ней – проскользнули в богато обставленную гостиную, где сидели и прохаживались нарядные девушки, будто ожившие картинки из журнала «Иллюстрированная мода».

При виде этого пугающего совершенства даже Ирен замерла. Одна из манекенщиц приблизилась к нам. На ней было похожее на марципан платье из органзы, покрытой сверкающими драгоценными камнями и кружевом.

– Дамы желают что-то приобрести? – поинтересовалась девушка.

Ирен вспыхнула. Давно я не видела, чтобы она краснела.

– Нам назначена встреча с месье Вортом на половину четвертого, – сказала она. – Я мадам Нортон. Это моя подруга мадемуазель Хаксли.

– Вы рано, мадам Нортон, а месье Ворт немного задерживается. У него очередная мигрень. Вы с мадемуазель Хаксли можете пока присесть или пройтись по залу. Обратите внимание на наши модели. Если какое-то платье вам понравится, его могут сшить специально по вашим меркам.

Девушка удалилась, прошуршав сверкающим облаком платья. Ирен с любопытством смотрела по сторонам.

– Давай присядем, – предложила я, – мне нужно привыкнуть к обстановке.

Ирен не возражала и быстро опустилась на большую, украшенную кистями оттоманку. Она напряженно застыла, держа ридикюль перед собой на коленях. По ее позе я поняла, что она нервничает. Я сама всегда сидела именно так, когда мне было не по себе, – сжимая сумочку и плотно сдвинув ноги.

Мы несколько минут молчали, а рядом кружили элегантные, изысканно одетые незнакомки, шелестя шлейфами платьев. Воздушные рукава трепетали над их плечами, как крылья бабочек.

Наконец Ирен с видом настоящей светской сплетницы наклонилась ко мне и прошептала по-английски:

– Теперь я понимаю, кто есть кто. Некоторые из этих женщин – манекенщицы, которых наняли, чтобы они демонстрировали платья; некоторые продают наряды. А кое-кто – такие же клиенты, как и мы.

– Говори за себя. Я не клиент. И ты здесь единственная, кто одет в богемном стиле. Месье Ворт наверняка терпеть не может такую оригинальность. И какой англичанин захочет, чтобы его называли «месье»? Уж слишком по-французски.

– Месье Ворт живет во Франции уже несколько десятков лет, Нелл. Его жена, Мари, француженка. Его сыновей зовут Гастон и Жан Филип.

– Боже милостивый! Значит, он основательно испорчен, – начала было я, но сразу же замолчала, увидев, что к нам, шелестя юбками, снова приближается тот же ангел, что приветствовал нас при входе в зал.

– Месье Ворт примет вас в гостиной этажом выше, – любезно сообщила девушка. – Пройдемте за мной.

Мы последовали за ней. Она напоминала пирожное. Глядя на эту пену из кружев и органзы, я поняла, что в своем дорогом черном шелковом платье, даже несмотря на жеманно подколотую верхнюю юбку и вышитые детали, я похожа здесь на ворону среди райских пташек.

С другой стороны, я не привлекала к себе лишнего внимания – в отличие от Ирен. Все дамы в зале, сверкая взглядами из-под опущенных ресниц, следили за тем, как скандально свободное платье Ирен удаляется по ступеням в обитель хозяина модного дома.

Личные покои Ворта были обставлены так же роскошно, как и гостиная на первом этаже. Девушка подвела нас к кушетке, на которой полулежал джентльмен с влажным компрессом на лбу. Рядом с ним сидел большой черный спаниель.

Увидев Ирен, мужчина резко поднялся, отбросив компресс на бордовую парчу кушетки.

Месье Ворт уставился на Ирен. Она же смотрела на него в упор с прямотой истинной американки, как умела только она. Меня прославленный модельер, кажется, даже не заметил.

Ворт оказался мужчиной среднего роста, одетым в неопрятную «поэтическую» блузу, мягкий галстук из шелка в мелкий горошек, респектабельный жилет на пуговицах, несколько бесформенный парчовый жакет с черной бархатной окантовкой и огромный бархатный берет. Не удивительно, что у него болела голова.

Если не считать причудливой манеры одеваться, кутюрье выглядел довольно невзрачным. Будь я в плохом расположении духа, назвала бы его просто некрасивым. В сравнении с Годфри он явно проигрывал. Я бы даже пожалела его, если бы не одна нелепая деталь: по обеим сторонам маленького подбородка Ворта свисали длинные рыжеватые усы, жесткие, как у моржа.

Странная внешность кутюрье никоим образом не оттолкнула Ирен. Ворт осмотрел мою подругу с головы до ног, затем поднял свою коротенькую толстую ручку и покрутил пальцем:

– Повернитесь.

Ирен вздернула бровь (у нее это ловко получалось) и повернулась, разметав розово-золотистый шелк, который перекликался с украшениями в ее волосах.

– Ах! – Маэстро захлопал в ладоши на парижский манер. – Это должна увидеть Мари! – воскликнул он по-французски.

Очевидно, эта фраза предназначалась девушке, которая привела нас к маэстро. Она поспешила к выходу из гостиной, а он тяжело откинулся на кушетку, чуть не угодив в мокрый компресс.

– Пройдитесь, – попросил он Ирен снова по-английски.

Моя подруга прошлась взад-вперед несколько раз и остановилась перед императором моды.

– Будущая супруга князя Монако, принцесса Алиса, хорошо о вас отзывается, мадам Нортон, – сообщил он высоким, немного неестественным голосом. – У меня нет любимых клиентов, однако некоторые мне нравятся больше других. И Алиса одна из самых очаровательных среди всех.

Ирен молча сделала реверанс в ответ. Подол ее платья разлился по ковру, словно озеро из жидкого розового металла.

– Лондонский «Либерти», – одобряюще заметил модельер. – Мне очень нравятся эти богемные платья, но большинство женщин боится носить их. Принцесса Алиса уверила меня, что вы не отличаетесь робостью, и теперь я вижу, что она права.

Ирен бросила на меня победный взгляд из-под длинных ресниц.

– Какое платье вам нужно? – спросил Ворт.

– Никаких конкретных пожеланий у меня нет. – В голосе Ирен послышались прелестные хриплые нотки. Этот ее тон завораживал, как трепещущий звук виолончели. Месье Ворт (фамилия – единственное, что оставалось в нем английского) кивнул, словно предвкушая удовольствие. – Я хочу платье вашего личного дизайна, – продолжала моя подруга. – Возможно, вечернее, ведь тут вы особенно хороши. Да и я тоже.

Послышался шелест юбок: ангелоподобная модель возвращалась с таинственной Мари. Ею оказалась крупная женщина лет шестидесяти. К моей радости, она была почти полностью в черном. Несмотря на возраст, ее волосы оставались такими же темными, как и платье. Они были разделены на пробор и гладко зачесаны, а на затылке уложены в изящный узел. Длинный орлиный нос, наверное, очень подходил для того, чтобы различать букет вина. Глаза и брови были почти черными. Все эти строгие черты украшали безмятежное круглое, как луна, лицо, от которого словно исходило сияние.

– Моя жена, – объявил маленький повелитель. В его голосе звучало столько любви, что это несколько примирило меня с ним.

Ирен сделала глубокий, слегка кокетливый реверанс, словно школьница, и проворковала:

– Весь Париж знает мадам Мари, которая стала самой первой и самой удачливой манекенщицей Ворта.

Я никогда не слышала ни об этой женщине, ни о том, что она была одной из первых представительниц скандальной профессии.

– Мы были так бедны тогда, – сказала мадам Ворт, с улыбкой погружаясь в воспоминания, – почти тридцать лет назад. Я осмелилась прийти к жене австрийского посла с эскизами моего мужа. Княгиня фон Меттерних отказывалась встретиться со мной, но камеристка убедила ее взглянуть на его рисунки. Однако должна признать, – взглянула Мари на мужа, – что гораздо больше смелости мне понадобилось, чтобы надеть самые первые творения Чарльза на ипподром Лоншан. Шляпа с огромными полями и шаль – не будь я уважаемой замужней дамой, представляю, что сказали бы о таком неслыханно экзотическом наряде.

– Ты просто чудо! – воскликнул Ворт. – И среди всех этих знатных семей мы с тобой всегда держались особняком. А мои первые новаторские творения, конечно, просто ничто по сравнению с тем, что я делаю сейчас.

Мадам Ворт пожала своими широкими плечами, убрала с кушетки забытый компресс, согнала спаниеля и села на его место. Она и в самом деле была полна величия. Я чувствовала, что за троном императора моды, а точнее – за всей этой ярмаркой тщеславия, стоит серый кардинал.

– Это мадам Нортон, о которой говорила принцесса Алиса, – продолжал Ворт. – Не могли бы вы еще раз пройтись, дорогая, чтобы моя жена могла на вас посмотреть?

Я заметила, что его приказания звучали в присутствии Мари гораздо мягче.

Ирен повиновалась. Театральная карьера приучила ее слушаться маэстро, будь он театральным режиссером, талантливым сочинителем вроде Антонина Дворжака или столь же, судя по всему, талантливым сочинителем женских туалетов, каким был Ворт.

Моя подруга ходила по комнате, а кутюрье качал головой от удивления.

– Я давно не видел столь прекрасной осанки, – сказал он жене и жестом попросил Ирен остановиться. – Вы ведь американка?

Ирен кивнула.

– О, мои американские клиентки! – эмоционально воскликнул Ворт. – Эти женщины – богини свободы. Их главные достоинства – фигура, деньги и верность своему модельеру. С ними да еще с русскими графинями у меня не бывает хлопот!

– Спасибо, месье, – сказала Ирен. – Но, боюсь, я еще не могу называться вашей клиенткой.

– Это не смертельно, дорогая, – быстро вставила мадам Ворт. – Мой муж понимает, что все меняется. Мы приближаемся к двадцатому столетию. Мы видели, как рушатся королевские дворы, как исчезают империи и хиреет аристократия. Однако коммерция никуда не делась. Давно прошли те времена, когда я сама могла представлять дерзкие наряды своего мужа. Ему нужна модель.

– Но как же эти манекенщицы внизу? – Ирен казалась озадаченной. – Я видела там двойников принцессы Алисы и русской императрицы Марии Федоровны. Вы так ловко подобрали и наняли на работу дублерш своих самых известных клиенток, месье! Но я не похожа ни на одну из них.

– Вот именно! – снова захлопал в ладоши Ворт, и его нелепый берет затрясся, как бланманже. Надо сказать, выглядел модельер весьма глупо. Он взглянул на свою массивную супругу: – Полагаю, мы нашли свою мадам Икс, модель для городских показов.

Та кивнула. Услышав столь загадочное заявление, Ирен, казалось, немного опешила.

– Но сначала мне нужно получше вас разглядеть, – заявил Ворт. – Вы должны спуститься вниз и нарядиться во что-нибудь более подходящее. Богемное платье – это просто прекрасно, если нужно произвести впечатление. Но большинство моих клиенток желает продемонстрировать свою тонкую талию. Уверен, здесь вам нет равных, мадам.

– Наш строгий учитель мистер Корсет как следует постарался, чтобы сделать из каждой песочные часы, – невозмутимо ответила Ирен.

– Это верно! – засмеялась Мари Ворт и огладила свою талию. – Одно из главных преимуществ преклонных лет – это… удобство.

– Я выполню вашу просьбу. – Ирен повернулась, чтобы уйти; я последовала за ней.

– Подождите! – остановил нас Ворт.

Мы обернулись. Одиозный кутюрье, прищурившись, смотрел на меня:

– Другая леди тоже собирается переодеться?

Я застыла на месте, буквально онемев.

– Мисс Хаксли слишком трезво мыслит, чтобы следить за фривольностями моды, – быстро ответила за меня Ирен. – Она уроженка Шропшира.

– Ясно, – понимающе кивнул месье Ворт, отчего берет чуть не свалился с его головы. – Сам я был когда-то парнишкой из Линкольншира, пока не переехал в двенадцать лет в Лондон, чтобы зарабатывать на жизнь. – Он хмуро посмотрел на меня. – Но это и к лучшему. Даже мне не удалось бы сделать из нее ничего путного, – сказал он и махнул нам пухлой рукой.

Так я беспрепятственно избежала дальнейшего общения с ним.

Глава третья

Скандал

Манекенщица провела нас через полную людей гостиную в одну из гардеробных. Помещение было щедро украшено позолотой и ничуть не уступало в богатстве декора парадным залам. По всему периметру комнаты в стены были ввинчены крючки для платьев.

– Как жаль, что такие прекрасные деревянные панели испорчены, – посетовала я, когда девушка вышла.

– Забудь об этом! – Голос Ирен звучал приглушенно, будто мы были в церкви. – Ты представляешь, какой счастливый случай мне может выпасть? Модный дом Ворта ищет модель для показа самых новых и прогрессивных нарядов. «Модель для городских показов». Наверное, я получу куда больше платьев, чем могла бы купить даже со скидкой!

– Думаю, месье Ворт будет тебе платить за работу.

– Ты не понимаешь, какая это честь! Его жена была ключевой фигурой в начале его карьеры. Очевидно, он ищет кого-то ей на замену. И я кандидат на эту роль!

– Понятие о чести, как и о красоте, у всех разное, – скромно заметила я.

Ирен глубоко вздохнула. Ее лицо пылало, а в глазах появился лихорадочный блеск.

– Это сказочная удача, Нелл! Месье Ворт ищет не просто манекенщицу для своего модного дома, но своего ангела, посланницу, которая выйдет в свет, чтобы привлечь внимание к его нарядам.

– Я думаю, он уже привлек к себе достаточно внимания.

– Такой гений, как Ворт, всегда создает что-то новое, в этом и заключается его талант.

– Он заработал кучу денег на глупых и тщеславных женщинах, – строго ответила я. – Вот это поистине гениально. И ты станешь не лучше их, если позволишь себе пропагандировать модные тряпки.

– Сначала как следует посмотри на его платья. Они произведут впечатление даже на суровых шропширских дев, – засмеялась Ирен.

В этот момент в дверь тихо постучали, и в гардеробную вошла наша манекенщица. В руках она держала платье фиолетового бархата, покрытое блестящими узорами, как небосвод ночью. Ткань была расшита серебряным, голубым и зеленым бисером. Наряд напоминал театральный занавес.

Ирен испустила протяжный вздох. Она была в полном восторге.

Манекенщица улыбнулась и повесила платье на позолоченную вешалку.

– Я попрошу горничную мадам Ворт помочь вам, – сказала она и направилась к выходу.

Я озадаченно смотрела на платье, и тут Ирен, снимая с головы шляпку, ответила девушке озорным тоном:

– Мисс Хаксли сочтет за честь помочь мне надеть одно из платьев Ворта.

Я открыла было рот от возмущения, но было уже поздно: модель откланялась и покинула гардеробную вместе со всеми своими юбками.

– Ирен! Я не твоя служанка! – напустилась я на подругу. – Как ты могла ляпнуть такое? Что теперь о нас подумают?

– Но ведь ты иногда помогаешь мне затянуть корсет, а я помогаю тебе.

– Да, но…

Ирен не обращала внимания на мое негодование, она кружила вокруг платья, как охотник, подбирающийся к редкому и опасному зверю. Она не подходила слишком близко, словно хотела растянуть удовольствие.

Я покачала головой, взяла у нее из рук шляпку, положила на маленький столик и принялась разглядывать платье.

– Шелковый бархат. Вероятно, французский. – Когда-то я провела некоторое время за прилавком отдела тканей универмага Уитли.

– Это лионский шелк, – мечтательно промурлыкала Ирен. – Лионские ткацкие мастерские и их мануфактура снова вошли в моду именно благодаря Ворту.

– Очень странный покрой, – продолжала я, исследуя платье и не замечая, как моя подруга затаила дыхание. – Юбка состоит из множества клиньев, но лиф сделан из одного куска.

– Он выкроен по косой, – восторженно объяснила Ирен, как будто рассуждая о предмете искусства. – Ворт знаменит этим.

– Чтобы сэкономить ткань, конечно.

– Он славится любовью к асимметрии. Ему не нравятся предсказуемые фасоны, – все больше воодушевлялась Ирен. – Женщина в платье от Ворта – это ожившая статуя, она удивляет, с какой стороны на нее ни взгляни.

– Да неужели, Ирен! Может быть, ты наконец перестанешь воспевать этот наряд? Он уж слишком перегружен деталями! Давай я помогу тебе раздеться.

Ирен была в таком восхищении от платья, что застыла на месте, не в силах оторвать от него взгляд. И мне действительно пришлось сыграть роль служанки и одеть ее, как одевают сонных детей с утра.

К счастью, ее свободное шелковое платье легко расстегивалось, и совсем скоро я повесила его на крючок и принялась изучать чудовище, в которое мне нужно было облачить Ирен. Из-за огромного размера и блестящего орнамента оно напоминало хитроумную военную амуницию. И надевать его было гораздо сложнее, чем шелк от «Либерти».

Ирен продолжала стоять в оцепенении, мечтательно рассматривая фиолетовый наряд. Она выглядела просто прелестно в светлых шелковых чулках и в сорочке с кружевными оборками на плечах и подоле.

– Ты не надела нижнюю юбку! – удивилась я.

Моя подруга ответила, не отводя глаз от платья:

– В этом и состоит идея богемного стиля: освободиться от лишних объемов и тяжестей. Шелк должен беспрепятственно струиться вниз.

– Я никогда не выхожу из дому без нижней юбки, – чопорно заметила я. – А иногда надеваю даже несколько, пусть и под самое простое дневное платье.

Ирен поморщилась, будто услышала фальшивую ноту. Она замахала рукой, чтобы я замолчала. И я узнала властный жест месье Ворта, хотя у моей подруги он получился не высокомерным, а скорее рассеянным.

– Тс-с-с, – вдруг прошептала она. – Кажется, я что-то слышала.

Разумеется, она что-то слышала, ведь женщины в одной из соседних гардеробных кудахтали, как курицы. Поначалу мы просто не замечали их, но теперь Ирен вытянула шею, чтобы лучше различить голоса.

Я последовала ее примеру, хотя терпеть не могу подслушивать. Первые же слова, которые я смогла разобрать, потрясли меня.

– Само собой, он божественно красив, – произнес по-французски томный, похожий на скрипку женский голос со странным акцентом. – Если бы я хотела завести любовника его социального положения, я бы сначала убедилась, что его внешние данные компенсируют отсутствие связей.

– Но выходить замуж за такого человека, Серафина! – послышался другой голос, веселый, как напев флейты. – За простого адвоката! И лишить себя возможности найти достойного мужа, или хотя бы любовника!

– А вы видели ее украшения? – пропел более глубокий и резкий голос, напоминающий фагот. – Разумеется, нет. Потому что на ней их не было, разве что пара жалких побрякушек.

– Однако среди ее друзей много влиятельных особ. – Флейта явно была настроена более благосклонно.

– Кто? Бернар? – усмехнулся фагот. – Эта выскочка? Она такая тощая – ни дать ни взять ведьма. Не удивлюсь, если в один прекрасный день Божественная Сара улетит из Парижа на метле. А другая ее покровительница, Алиса Гейне, всего лишь американка, выехавшая на связях с немецкими банкирами. А вы же знаете, какие они: пошлые парвеню, денежные мешки. Как Ротшильды.

– Но она красивая, – сделала свой ход флейта. – И, говорят, поет, как ангел. Я слышала, что ей удалось замять скандал, в котором была замешана Алиса Гейне, и благодаря этому та вот-вот выйдет замуж за князя Монако. Ходят слухи, что эта Нортон чертовски умна.

– Не так уж она умна, – возразил фагот, кашляя, будто от табачного дыма. – Действительно умная женщина давно перестала бы совать свой нос в чужие дела и занялась бы собой. И ей не пришлось бы кривляться на сцене, чтобы заработать себе на хлеб. Со своей внешностью она легко заполучила бы графа или даже принца, а то и короля, если бы правильно разыграла карты. Она могла собрать столько драгоценностей, что даже спаниели месье Ворта стали бы ей служить. Умная? Нет, дорогие мои. Она полная дура, и при этом ей хватает самомнения, чтобы заявиться сюда. Не представляю, что нашло на месье Ворта, раз он позволил ей прийти.

Я прижала ладонь ко рту, другой рукой схватилась за сердце, словно пытаясь удержать его в груди. Вне себя от ужаса я повернулась к Ирен. Она шла к выходу с белым, как полотно, лицом. Я бросилась к ней и встала перед дверью:

– Ирен! Не надо, ради бога!

Моя подруга потянулась к дверной ручке, но я по-прежнему преграждала ей дорогу:

– Нет, Ирен! Разговор с этими женщинами ничего не изменит. Ты только устроишь сцену, чем еще больше их порадуешь. Не надо!

– Отойди, пожалуйста!

Никогда раньше я не слышала у Ирен такого ледяного тона. Ее глаза потемнели; побледневшие губы были крепко сжаты.

– Ирен! – Я отвернулась, чтобы не видеть этого взгляда.

Ирен тут же схватила дверную ручку.

– Нет, ты не можешь так поступить! – повторила я шепотом.

– Почему не могу, Нелл? – спокойно и холодно возразила она и открыла дверь.

Я застыла в оцепенении и сумела выдавить последний аргумент лишь в тот момент, когда она уже выходила из гардеробной.

– Ирен! Ты ведь не одета!

Она обернулась. Маленькие голубые бантики на лямках лифа дрожали, как крылышки ангела.

– Я в негодовании, Нелл, и одета вполне адекватно для гардеробной комнаты, – отчеканила она и пошла через холл к той двери, откуда доносился смех.

Еще никогда моя доля не была так тяжела: я должна была идти за своей дорогой подругой, стать свидетелем ее катастрофы, а потом собирать обломки.

Ирен была похожа на манекенщицу, рекламирующую нижнее белье. Она на секунду остановилась перед дверью и без стука распахнула ее. Смех резко прекратился.

Я поспешила забежать внутрь, чтобы не остаться в коридоре. Ирен повернулась и аккуратно закрыла дверь.

В гардеробной оказалось пять или шесть женщин – я была так взвинчена, что не могла сосчитать точно. Часть из них сидела на парчовых диванах в углу комнаты. Я с облегчением заметила, что две из них, как и Ирен, не одеты.

Одна дама стояла напротив зеркала, примеряя зеленую амазонку. Ее рыжевато-каштановые волосы были убраны в сетку, голову венчал дерзкий котелок для верховой езды.

– Прошу прощения за вторжение, – по тону Ирен было ясно, что извиняться она вовсе не собирается, – но я никак не могу удержаться, чтобы не поучаствовать в обсуждении сплетен, тем более, когда сама являюсь их объектом.

– Вы ошибаетесь, мадам… – заговорила взволнованная женщина со светло-каштановыми волосами. По голосу я признала в ней флейту.

– …Нортон, – закончила фразу женщина в зеленом. Это был фагот. Она осмотрела Ирен с ног до головы еще более пристально, чем недавно месье Ворт. Здесь ей нечем было поживиться: Ирен всегда носила самое изысканное белье. Нужно признать, что ее исподнее не уступало верхним платьям большинства женщин. Она никогда не позволила бы своей одежде поставить ее в неловкое положение.

– Вы оскорбили меня, – заявила Ирен женщине, стоящей перед зеркалом. – Только, пожалуйста, не называйте своих имен, чтобы мне было легче забыть про вас. Однако я должна исправить некоторые ваши ошибки относительно моей особы.

Женщина в амазонке повернулась, чтобы посмотреть на нас.

– Нам от вас ничего не нужно, в том числе исправлений ошибок, – бросила она. – Убирайтесь вон.

– Думаю, мы пока останемся, – спокойно ответила Ирен. В камерном ансамбле, что здесь собрался, ее богатый, глубокий и сильный голос звучал как виолончель.

Она принялась ходить взад-вперед, зловеще улыбаясь, словно волк, переодевшийся в бабушкино платье с рюшами. Я молча съежилась посреди комнаты.

– У вас есть определенные заблуждения на мой счет, – сказала моя подруга. – Я не против ваших нападок на мои умственные способности. Ум имеет самую большую силу в том случае, когда его недооценивают. Я ничего не имею против и ваших споров о моем таланте и моих внешних данных, они часто становятся предметом обсуждений. И лично я уже заметила все ваши недостатки, когда всех вас увидела.

Послышался вздох возмущения. Одна из дам, пухлая, как куропатка, с иссиня-черными волосами и бледной кожей, поднялась с дивана.

– Зачем мы слушаем эти оскорбления! – воскликнула она.

Остальные женщины заволновались, зашевелились, даже те, кто был не одет. Похоже, готовился массовый побег.

– Я кардинально отличаюсь от вас, – изрекла Ирен. – Вы должны признать это. Я настаиваю.

– И кто же нас заставит это признать? – поинтересовалась женщина, которая стояла перед зеркалом. В своей строгой амазонке она казалась очень грозной. Я отступила и спряталась за Ирен, когда женщина приблизилась к нам.

Около двери стоял маленький хрупкий столик в стиле Людовика Пятнадцатого. Ирен схватила с него какой-то предмет – сначала мне показалось, что это зонтик, – и крепко сжала в руке.

Дамы стали подниматься с дивана.

– Сядьте! – приказала им Ирен, направив длинный предмет в их сторону.

Теперь я видела, что это хлыст для верховой езды, украшенный клетчатой зеленой лентой, – как будто шею бульдога обвязали тонким кисейным бантом.

Пять женщин послушно попятились назад, зашелестев платьями. Но та, что стояла напротив зеркала, сделала шаг в нашу сторону.

Раздался громкий щелчок. Хлыст молнией рассек накаленную атмосферу маленькой гардеробной. Он изогнулся, как гибкий змеиный хвост, и рыжеволосая дама отпрянула назад, к зеркалу.

– Вернитесь туда, где были. Там и можете стоять, – разрешила Ирен. – Но двигаться я вам не позволяю.

– Мадам, это просто невыносимо! – послышался возмущенный голос флейты с дивана.

– Не сомневаюсь, однако для меня это истинное удовольствие, уверяю вас, – сказала моя подруга, прохаживаясь по комнате и похлопывая хлыстом по ладони.

Одна из сидящих женщин захныкала – этих дамочек оказалось несложно напугать. Ирен же чувствовала себя как рыба в воде: она обожала публику. Она готова была выступать перед кем угодно, даже – или в особенности – перед теми, кто не желал видеть ее спектакль.

– Я должна признать, что мои голос, ум и внешность – легкая мишень, – подвела она итог. – Что еще остается делать праздным людям? Только вести пересуды о других, – язвительно пояснила она. – Но вы нанесли оскорбление моей семье, моему честнейшему мужу, простому английскому адвокату, пусть и привлекательной наружности. Как же сильно вы ошибаетесь!

– Неужели? – желчно поинтересовалась дама у зеркала. – Месье Нортон уже заслужил парик судьи?

Ирен остановилась и мило улыбнулась:

– Вы ошибаетесь в том, что считаете его недостойной партией. Вы, дамы, страдаете близорукостью. Я же смотрю далеко вперед. У меня действительно мало украшений, только те, на которые я заработала сама или которые мне подарили люди, благодарные за работу моего слабого, по вашим словам, ума. Это дает мне бесценное преимущество. Конечно, вы с вашей одержимостью иметь все и сразу, вряд ли разглядите его. Возможно, мои жалкие побрякушки скромны и их немного. Но ни один из моих сапфиров не замаран воспоминаниями о глупостях и унижениях, которые пришлось пережить, чтобы заполучить его. И мне не приходилось в скуке изучать потолок, чтобы получить один за одним бриллианты на ожерелье. Ни для одного из моих рубинов не была ценой потеря самоуважения и чести.

Женщины, потупясь, молча слушали монолог Ирен.

– А что касается моего скромного брака, – продолжала она, – то меня необыкновенно утешает вид мужей и любовников таких дам, как вы. Их внешние данные не идут ни в какое сравнение с моим мужем, как вы сами изволили заметить. Мне никогда не придется обнимать самовлюбленного графа, толстого, как будуарный пуфик, или пресмыкаться перед промышленным магнатом ради нескольких дорогих побрякушек. Мне никогда не придется пялиться в потолок. По правде говоря, я выбрала лучшую участь, потому и стала предметом столь яркого интереса в вашем кружке сплетниц. Я ни на что не претендую. Именно это вас и оскорбляет. И вы совершенно правы. Для вас я опасная женщина.

Ответом ей по-прежнему было молчание.

– А теперь, – Ирен торжественно подвела свою речь к концу, взмахнув хлыстом, как скипетром или волшебной палочкой, – вы можете возобновить свои ничтожные пересуды. Забавно было бы послушать, о чем вы станете говорить, когда я уйду. Я даже попрошу мисс Хаксли описать всю эту сцену. Возможно, я уделю вам главу в своих мемуарах.

Все женщины разом уставились на меня, сдвинув брови. Я еле дышала. Если бы не Ирен и ее хлыст, думаю, они разорвали бы меня на куски. Свидетелей никто не любит.

Когда мы вернулись в свою гардеробную, до нас доносились только шепот и шелест платьев.

Ирен сидела на краешке дивана в своей сорочке с оборками. Она выглядела, как наказанная школьница, которая готовится выслушать нравоучения. И совсем не была похожа на человека, который минуту назад сжимал в руках хлыст.

Я вся дрожала от нервного потрясения, а теперь еще и от праведного гнева.

– Ты устроила сцену! – выдавила я хриплым шепотом.

Моя подруга кивнула.

– Ты вышла к ним в нижнем белье!

Она ничего не ответила.

– Ты лишила себя возможности стать моделью для показов месье Ворта.

Ирен смиренно посмотрела на меня огромными янтарно-карими глазами и вздохнула:

– Наверное.

– И это все твоя вина, – продолжала наступать я.

– Знаю.

– Такие сплетни не стоят того, чтобы на них отвечали.

– Это правда.

– Ты ничего не приобрела, только потеряла.

– Я не спорю с тобой, Нелл.

– И что же?

– Ты о чем?

– Что ты собираешься теперь делать?

Ирен медленно поднялась с дивана. Вид у нее был подавленный. Она огляделась в поисках своего шелкового платья.

– Очень мудро! – воскликнула я. – Лучшее, что можно сделать, – это поехать домой и забыть обо всем, что произошло.

Однако Ирен направилась к вешалке с фиолетовым нарядом.

– Что ты задумала, Ирен?

Она сняла платье с крючка и бросила его на диван:

– Так ты поможешь мне надеть его, Нелл? Или мне позвать горничную?

– Неужели ты намерена продолжать все это безумие?

– Ну, раз уж я устроила сцену, то вполне могу устроить еще одну, только на этот раз оденусь получше. – Моя подруга скорчила гримасу. – Было бы невежливым уйти, не показав Вортам то, что они хотели. Думаю, тебе придется покрепче затянуть мой корсет, Нелл. С платьем «Либерти» я ношу его довольно свободно.

Я не стала тратить силы на спор, а просто подошла к Ирен и затянула ленты на корсете как можно туже.

Через пару минут я уже несла шлейф фиолетового платья, глядя, как длинный разукрашенный подол струится передо мной, будто яркий хвост ящерицы.

Когда Ирен появилась в гостиной, голоса мигом стихли. Все взгляды были направлены на нее. Но на этот раз дамы смотрели не украдкой, а открыто, с неприязнью и жадным любопытством. У самой лестницы, которая вела в покои Ворта, к нам подошла манекенщица. Я внутренне была готова к тому, что нам публично откажут в приеме.

Ирен остановилась с легкой улыбкой. Точно так же она улыбалась, когда король Богемии показал свою низменную сущность.

В платье Ворта моя подруга выглядела настоящей королевой. Целая дюжина женщин в салоне, вместе взятых, не могли бы сравниться с ней, будь то покупательницы, модели или двойники самых известных красавиц мира.

Манекенщица отошла в сторону, не сказав ни слова, и тяжелая юбка Ирен, покачиваясь, поплыла вверх по лестнице. Я шла позади. Уже почти поднявшись, мы услышали, как внизу защебетали голоса и зазвучал смех. Во всяком случае, это услышала я; Ирен не подавала виду, что замечает что-либо.

У дверей салона нас встретил спаниель. Мистер и миссис Ворт все еще сидели на кушетке с мрачными лицами. Ирен прошлась перед ними и, эффектно развернувшись под конец, остановилась.

– Конечно, на мне нет никаких аксессуаров, – начала она без предисловий, – ни перчаток, ни…

– Никаких драгоценностей, – резко перебил ее месье Ворт.

Они обо всем знали. Конечно знали. Человек, который обслуживает высшие круги аристократии, должен был чувствовать любое подводное течение в своей среде. Публичная сцена в гардеробной могла захлестнуть волной его модный дом.

Я вся вспыхнула, но Ирен осталась невозмутимой, хотя в воздухе витало лишь одно слово: «скандал».

Месье Ворт посмотрел на свою жену. Серьезное выражение лица сделало и без того строгие черты Мари совсем каменными.

– Немного драгоценностей, – скромно поправила Ирен.

– Что ты думаешь? – спросил жену месье Ворт.

Перед нами словно выросла стена неодобрения.

– Никаких драгоценностей, – медленно отчеканила мадам Ворт, будто зачитывая приговор.

Ирен говорила дамам в гардеробной, что драгоценности и богатые мужчины не важны. Однако они имели колоссальное значение в искусственном мирке рю де-ля-Пэ, Парижа, Франции и Общества с большой буквы. И теперь Ирен снова откроет для себя всю силу этой чудовищной правды, как тогда, в Пражском замке, больше года назад.

Ирен по-прежнему стояла без движения, словно статуя. Я сжала руки и прикусила губу, не в силах смягчить удар.

Мадам Ворт взглянула на меня, заметив мой жест. По ее суровому лицу пробежало удивление.

– Ты права, – сказал ее супруг. – Я не желаю, чтобы хоть что-то постороннее отвлекало от моих творений. Я сам создам украшения. Водопад из драгоценных камней. И наверное, изумрудные сатиновые перчатки. Неожиданный штрих. – Он посмотрел на Ирен, словно вдруг вспомнив, что она живая: – Это платье я сшил для королевы Италии, но я сделаю для вас копию, и еще один наряд разработаю уже лично для вас.

– Но я хотела для начала только одно платье… – пролепетала Ирен.

– Два, – властно поднял палец Ворт. Он прищурил глаза, отчего они стали еще более некрасивыми: – Я вижу перья, много перьев.

– Как на твоих платьях павлиньего цвета, – подхватила мадам Ворт.

– Павлиньи перья! – мечтательно произнесла Ирен с тем же выражением, с каким она разглядывала фиолетовое платье, пока оно еще висело на вешалке. – Обожаю этот цвет!

Ворт кивнул:

– Я создавал такие платья два раза. Одно давным-давно, когда юбки еще были с кринолином, и на них можно было творить, как на холсте. Это был наряд, целиком расшитый павлиньими перьями. А другое – недавно, для леди Керзон. Его сплошь покрывал узор, имитирующий перья.

– А вместо ярких «глазков» он использовал переливающиеся зеленые крылышки жуков, – добавила его жена.

– Неужели? – восторженно воскликнула Ирен и захлопала в ладоши, как наивная девушка в театре, впервые увидевшая своего кумира. – Восхитительно!

– Нет, это не для вас, – вдруг решительно заявил месье Ворт.

Ну вот, теперь свершится наказание. Мы пропали. Это конец.

– Для вас это слишком броско, – продолжал маэстро. – Вам нужно что-то другое. Приходите в среду и сами все увидите.

– В среду? Так скоро? – удивилась Ирен. Меня поразило, что она не стала настаивать на павлиньих перьях.

– Я не трачу время даром. А теперь придется поговорить на менее приятную тему. Мы должны обсудить ваше поведение в гардеробной.

– Я думала, вы откажетесь работать со мной, – призналась Ирен.

– Следовало бы, но вы же все равно поднялись сюда.

Моя подруга пожала плечами с очарованием субретки:

– Жаль было бы не примерить такое прекрасное платье!

Месье Ворт поднялся с кушетки. По правде сказать, стоя он выглядел таким же жалким, как и когда сидел.

– Я англичанин, – произнес он. – Однако я стал французом, и мои клиенты, моя семья, моя слава находятся здесь. Я пустил корни в Париже. Вы американка, и корни у вас совсем другие. Я гений. Вот уже тридцать лет, как я диктую миру моду, и теперь уже сами императрицы повинуются моим желаниям, а все потому, что в одежде я всегда прав. Вы же в моем деле исполнитель, хотя, как я слышал, тоже своего рода гений в разрешении всяческих тайн и преступлений. Не важно, что обо мне говорят в мире, я прежде всего деловой человек и никогда не был и не буду наравне со своими покупательницами. Я их подчиненный и их начальник одновременно. И отлично осознаю такое свое положение.

Хотя различить эмоции на лице кутюрье мешали громадные усы, я заметила, что он улыбнулся. (Слава богу, что Годфри и Квентин Стенхоуп никогда не носили усов!)

– Я уже говорил, что не всегда люблю своих клиенток, – продолжал он, – хотя некоторые из них мне очень нравятся. Вам повезло, мадам Нортон, что рассердили вы тех, к кому я не особенно расположен. При этом одну из тех заказчиц, кто мне… – он взглянул на жену, – кто нам особенно по душе, вы заинтересовали. Когда вы переоденетесь, я попрошу вас вернуться в мои покои. Там вы встретитесь с одной дамой, которая желает познакомиться с вами лично. Речь идет о королеве Богемии.

Глава четвертая

Признание королевы

– Мне трудно выдержать столько поворотов судьбы за один день, – жаловалась я в гардеробной, расстегивая крючки на бархатном лифе платья.

– Всего-то парочку, – весело возразила Ирен. – Подумать только: сразу два платья Ворта, а теперь еще и встреча с королевой! – Она повернулась ко мне. Ее лицо буквально светилось от осознания триумфа. – Ты помнишь ее, Нелл?

– Ты так говоришь, будто мы с ней встречались. Я помню, что видела как-то ее портрет в газете. Довольно посредственный притом.

Ирен заходила по комнате, и с каждым шагом расстегнутое платье спадало ниже и ниже с ее плеч.

– Клотильда Лотман фон Саксен-Менинген. – Длинное иностранное имя Ирен пропела, словно арию о заклятом враге. – Дочь короля Скандинавии. Его королевское величество Вильгельм Сигизмунд фон Ормштейн был вынужден жениться на ней, чтобы стать полноправным королем Богемии.

– Он получил этот титул после смерти своего отца. И ты доказала, что бедняга умер не своей смертью, – напомнила я ей.

– Убийство не предали огласке, – заметила Ирен. – Преступление раскрыли в спальне покойного старого короля. Никто не знает о том, что произошло, кроме семьи и нас с тобой, да еще той бедной сбитой с толку горничной, которая стала орудием мятежников. Интересно, что с ней теперь?

Ирен не останавливаясь ходила по комнате, но мне удалось поймать ее и продолжить расстегивать крючки на платье. Иногда с ней нужно было обращаться построже.

– Ты постоянно меняешь тему разговора. Я за тобой не успеваю, – проворчала я. – Ты, разумеется, не станешь встречаться с этой скандинавской рыбиной?

– Если ты имеешь в виду королеву Богемии, то как же я могу не повиноваться монаршему приказу? – с явным удовольствием возразила она.

– Очень просто: ты можешь сказать «нет».

Моя подруга глубоко вздохнула, и ткань на корсете натянулась.

– Я не могу разочаровать месье Ворта дважды за один день. Мне придется пройти через все это.

– Но ведь ты… ненавидишь эту женщину, Ирен! Из-за нее король отверг тебя. Это ты должна была стать королевой. Даже он признавал это, а мы с Шерлоком Холмсом и доктором Уотсоном были тому свидетелями.

– Такими вот «должен» и «должна» вымощена дорога в ад, Нелл. – Она повела плечами, и лиф упал вниз. Затем она подняла руки, и я помогла ей снять юбки через голову.

Ирен повесила платье на вешалку. Огладив бархат, словно прощаясь с ним, она повернулась к своему шелковому платью «Либерти».

Его она могла надеть самостоятельно. Через минуту Ирен снова была самой собой: полностью одетая респектабельная дама. Никогда не думала, что богемное платье покажется мне возвращением к здравому смыслу и стабильности, но сейчас я воспринимала его именно так.

Ирен снова заходила кругами по комнате:

– Наверное, не стоит курить в покоях месье Ворта. Я в растерянности. Но в любом случае вопрос не в том, какие чувства я испытываю к этой женщине, хоть она и присвоила себе чужое. В конце концов, виновата не она, а Вилли. Ведь это он не сказал мне, что обязан жениться на принцессе и вступить в династический брак. Вопрос в том, что этой женщине от меня надо?

Я покачала головой:

– Даже не представляю себе.

– Значит, я должна ее увидеть.

– Вряд ли встреча доставит тебе большое удовольствие, – заявила я. – Судя по портрету, у нее длинный нос и кожа бледная, как молоко.

– Да! – радостно промолвила Ирен, вспоминая королеву. – И только подумай, художники ведь всегда приукрашивают людей на портретах. – Она повернулась к зеркалу, внимательно осмотрела себя с головы до ног и довольно улыбнулась: – Пойдем и засвидетельствуем свое непочтение еще одной королевской особе, моя дорогая Нелл. Это удается нам все лучше и лучше.

В гостиной на втором этаже мы застали только мадам Ворт. Она провела нас по коридору. Ковер с толстым ворсом скрадывал звуки шагов. Наконец мы остановились у дверей из красного дерева.

– Ее королевское величество пожелала, чтобы вы были одни, – предупредила мадам Ворт, одарив меня благосклонным взглядом.

– Мисс Хаксли незаметна, как церковная мышь, – быстро ответила Ирен. – Уверена, что королева не станет возражать, когда узнает, какую важную роль мисс Хаксли играет в моей… в моих делах.

Мадам Ворт с сомнением покачала головой, но все же открыла нам дверь. Очевидно, слуг не поставили в известность о визите королевы. «Плохой знак», – подумала я.

Стены кабинета были в английском стиле обтянуты зеленым флоком и украшены полированными деревянными панелями.

Между двумя одинаковыми черными, как смоль, диванами поблескивал чайный столик. На дальнем диване сидела дама в легком платье стального цвета. По подолу юбки шли светлые страусовые перья. На полях серой фетровой шляпки жеманно покачивалось еще несколько перьев, а сбоку на волосы и щеку спускались цветы из розового бархата.

«Сочетание столь блеклых оттенков совершенно не подходит женщине с такой бледной кожей», – подумала я без тени жалости. Королеве Богемии, или, точнее, Клотильде Лотман фон Саксен-Менинген, пришлось бы сильно постараться, чтобы я забыла о том, как она разрушила все надежды моей подруги и чуть не разбила ей сердце.

Не успели мы войти в комнату, как королева сделала движение, словно собиралась встать, и заговорила. Чтобы соблюсти правила приличия, Ирен быстро сделала реверанс. Я тоже неуклюже присела. Однако королеве, кажется, не было дела до этикета.

– Мадам Нортон, – обратилась она к Ирен, сразу определив, кто из нас кто, – пожалуйста, садитесь. Но ваша спутница, боюсь…

– Мисс Хаксли совершенно безопасна, – перебила Ирен, подходя к дивану. – Я никогда не хожу на встречи без нее. Она воплощение благоразумия. Кроме того, кто же будет наливать нам чай, когда мы с вами перейдем к делу? Я не могу думать и управляться с чайником одновременно.

– Ах, я тоже! – воскликнула королева с облегчением. Она говорила, слегка растягивая слова на скандинавский манер, и напряженно разглядывала меня. – Мисс… Хасси может остаться, если она поклянется, что никому не расскажет о предмете нашего разговора.

Услышав, как королева исковеркала мое имя, Ирен хмыкнула:

– О, она будет нема как могила, наша мисс Хасси. Вы можете полностью на нее положиться. Однако мне придется попросить ее иногда кое-что записывать. Просто предупредите, если мы станем касаться особенно деликатных вопросов, и моя помощница уберет блокнот.

Королева мрачно посмотрела на меня:

– Боюсь, мисс Хасси слишком хорошо знакомо такое положение дел.

Кивком она пригласила меня присоединиться к ним. Я подошла к дивану, где расположилась Ирен, и присела напротив столика с серебряным чайником, которым мне предстояло распоряжаться.

Обе дамы оценивающе смотрели друг на друга и не обращали на меня никакого внимания. Я воспользовалась ситуацией и стала разглядывать королеву. Когда мы с Ирен после помолвки Клотильды с королем Богемии изучали ее портрет в газете – скорее даже препарировали ее, как диковинную зверюшку, – мы пришли к весьма нелестным для дочери скандинавского короля выводам.

Сейчас, когда я видела ее вживую, мое мнение не изменилось. Королева Клотильда оказалась скучной бледной блондинкой. Она напомнила мне маргаритку, с которой при малейшем дуновении ветра облетают лепестки. Ее светлые волосы так ярко блестели, что на их фоне ресницы и брови казались еле заметными. Большие прозрачные глаза были грустными и выпуклыми, их уголки опускались книзу, как у спаниеля.

Расстояние между длинным некрасивым носом и верхней губой было слишком большим. Рот, маленький и изогнутый, напоминал бутон розы, но выглядел слишком бледным. Очевидно, бедняжка не умела скрывать свои недостатки. Я люблю естественную красоту, но в этом случае женские уловки были необходимы. Ее веки казались чуть красноватыми, но не от слез, а от природы, как у всех альбиносов. Ей бы следовало подкрасить губы и нарумянить щеки, чтобы придать им хоть немного живости. Мне казалось, что даже спрятанные под волосами уши лишены изящества.

Я разливала чай и украдкой рассматривала королеву. Занимаясь домашними хлопотами, очень удобно подслушивать или подсматривать за кем-то. Тихонько звякая носиком чайника о край чашки и ложечкой о блюдце, я гадала: интересно, знает ли королева о прошлой связи Ирен и своего мужа? Я передала Клотильде чашку чая, и она тут же забыла обо мне, тревожно взглянув на Ирен. Что же ей известно?

Разговор никак не клеился, и Ирен решила взять дело в свои руки.

– Так чем я могу быть вам полезна, ваше величество? – прямо спросила она. – Месье и мадам Ворт сообщили, что вы хотели проконсультироваться со мной.

– Проконсультироваться, – повторила ее слова королева. – Вы так говорите, словно это ваша работа. Хотя, возможно, так и есть. Я невольно услышала, как вы… увещевали дам в гардеробной.

– Ах, это все издержки театральной выучки, – отмахнулась Ирен. – Говорят, у меня громкий, хорошо поставленный голос.

– Голос у вас превосходный, мадам. Однако их голоса звучали не менее громко, пока вы не вошли к ним. Мне очень любопытно, о каких загадочных делах, в которых вы принимали участие, они судачили? Эти женщины намекали на то, что вы помогли будущей княгине Монако избежать скандала перед свадьбой.

– Да, это верно. – Ирен потянулась за чашкой мейсенского фарфора, тонкой, как крыло бабочки. – Я не могу, разумеется, рассказать вам, в чем заключалась суть той истории.

– Конечно, не нужно! – Королева, казалось, готова зажать уши ладонями, чтобы не слышать. – Но ведь эта проблема была личного и деликатного свойства?

– Более личного и деликатного не сыскать, – сказала Ирен с самодовольной улыбкой, потягивая чай с корицей.

– Ясно. Но я не понимаю, почему вы беретесь за такие дела?

– Я делаю это для друзей, – ответила Ирен. – И за вознаграждение. В юности я работала частным детективом для Национального агентства Пинкертона в Америке и для отдельных клиентов за границей. Некоторые из них были американцами, как, например, Чарльз Льюис Тиффани, другие – англичанами, как Оскар Уайльд.

– О, мадам, вы помогали действительно известным людям! И я сомневаюсь, что о вашей юности стоит говорить в прошедшем времени. – Королева Клотильда улыбнулась и вздохнула. Перья на ее груди и шее затрепетали.

Сама она выглядела совсем еще девочкой, ей нельзя было дать больше двадцати лет. Королева походила на призрак, на бледное привидение, которое пугает даже самое себя. Она только раз отпила чай, и теперь он медленно остывал. А Клотильда сидела перед нами, не решаясь продолжить разговор.

– Как я могу помочь вам? – осторожно спросила Ирен, словно побуждая ее к откровенности.

Я удивилась мягкому тону подруги. Сейчас она играла свою любимую роль наперсницы. Она была готова броситься в огонь и в воду, куда бы ни пришлось, несмотря на свои чувства. Точнее, она могла скрыть свои чувства ради цели. Внезапно я прониклась жалостью к королеве Клотильде. Кроме имени, в ней не было ничего царственного. Она совершенно очевидно не могла противостоять любым кризисам и даже незначительным общественным проблемам. Такую бледную овечку сотрут в порошок при дворе в любой стране, особенно в Богемии, в семье фон Ормштейнов.

А вот Ирен с ними справилась бы – да и справлялась. Как же несправедлива жизнь! Что сделала бы королева Ирен? Как сказал однажды в один из редких чувствительных моментов король Богемии, она сыграла бы свою роль идеально, ни разу не изменив себе, своему характеру. Но король выбрал себе жену из списка принцесс. И теперь это несчастное создание обратилось за помощью к Ирен. Но в чем ей нужно помочь? О чем может беспокоиться избалованная королева?

От долгого молчания ее бледные губы пересохли и потрескались. И из-за этого бедняжка стала выглядеть еще более тускло и неопрятно, несмотря на свой дорогой наряд, весь покрытый, как пылью, мягкими серыми перьями.

Клотильда облизнула губы. Она была в смятении. Маленький белый дрожащий кролик с нервными розовыми глазами – вот о чем, наверное, думает король каждый день своей жизни, когда вспоминает полную энергии женщину, которую предал. Пусть в ее жилах не течет голубая королевская кровь, но во всем остальном она истинная королева.

– Не уверена, что кто-то может помочь мне, – призналась королева. Хоть я не могла разглядеть ее брови, мне показалось, что она нахмурилась. – Мне очень неловко говорить о своем несчастье. Возможно, стоит начать с моей личной истории.

Я заметила, что Ирен чуть не зевнула, но умудрилась сдержаться. Судя по всему, королева была человеком основательным и скучным, несмотря на юный возраст.

– Я второй ребенок у своего отца, – начала она.

Мы с Ирен обменялись унылыми взглядами: мы уже знали о Клотильде все, что хотели, из газет.

– С самого начала предполагалось, что я выйду замуж за будущего короля Богемии.

– Вот как? – В голосе Ирен прозвучал сарказм. Король Вилли никогда не признавал этого.

Королева улыбнулась и погрузилась в воспоминания:

– Первый раз я встретила его, когда мне было четырнадцать. Он был наследником престола. Вильгельм невероятно высок, почти как русский царь Александр. Они оба под два метра ростом. Они дальние родственники, такое часто бывает в королевских семьях. Вильгельм очень крупный мужчина, с прекрасными светлыми бакенбардами и усами. Он показался мне очень красивым, настоящим викингом. Я была не против замужества, хотя мне пришлось бы покинуть Швецию и выучить немецкий – для молодой девушки это не так легко.

– И чешский, – вставила Ирен.

– Что?

– Вам пришлось бы выучить чешский язык.

– Почему это?

– Потому что на этом языке говорят в Богемии.

– Но в семье фон Ормштейнов говорят по-немецки, а Богемия входит в состав Австро-Венгерской империи, и при дворе в Вене тоже говорят по-немецки. С детства я изучала английский, французский, итальянский и немецкий, чтобы иметь возможность выйти замуж за представителя любого королевского дома. Но в первую очередь рассматривалась именно Богемия.

– И все-таки вы решили, что чешский вам уж точно ни к чему, – тихо пробормотала Ирен.

Королева не заметила ее ироничного замечания. Она мысленно перенеслась в настоящий момент, и ее лицо помрачнело.

– Мы поженились прошлой весной, у нас была чудесная свадебная церемония в Праге, – продолжала она свой рассказ. – Это очень красивый город, но в тамошнем дворце, который называется Пражский замок, пусто и мрачно. Он очень несовременный, мне в нем некомфортно. Но я должна была выйти за одного из самых красивых и желанных королей Европы, и я собиралась исполнить свой долг.

– И в чем же он состоит? – поинтересовалась Ирен.

Королева Клотильда сначала удивилась, а потом поджала губы. Она сцепила пальцы и уставилась на них:

– Главный мой долг – продолжить королевский род.

Ирен нетерпеливо прервала ее.

– И вам не удалось достичь успеха в этой области? Тогда нужно проконсультироваться у врача. Я могу посоветовать вам докторов Штурма и Дранга[4], – произнесла она с легкой иронией.

Только я понимала, сколь опрометчиво решение королевы посвятить Ирен в свои домашние неурядицы. Ирен придумала эти прозвища врачам королевской семьи Богемии вместо их труднопроизносимых фамилий еще в то время, когда мы жили в Праге. Я заметила, что Клотильда вот-вот упадет в обморок, и закусила губу.

– Я бы обратилась к врачу, мадам Нортон, – пролепетала она, – но моя проблема не связана со здоровьем. Как я могу принести наследника, если у нас с мужем нет… близости.

До меня не сразу дошло значение этой деликатной фразы. Ирен тоже сначала была в недоумении. Она откинулась на черные пуховые подушки дивана, и на их фоне ее яркое шелковое платье засияло, как закатное солнце в вечернем сумраке.

– Вы хотите сказать, что… – Ирен не могла подобрать нужных слов.

– Я хочу сказать, что мой муж не исполняет свой супружеский долг, – потупилась Клотильда.

Ирен явно хотелось услышать из уст своей соперницы прямое признание. И она не собиралась щадить бедняжку, подбирая выражения помягче. Обычно Ирен не была такой жестокой.

В комнате воцарилась тишина.

– Не исполняет свой супружеский долг, – с сомнением повторила я. – Думаю, в общем и целом я понимаю значение этой фразы.

– Мисс Хаксли права, – сказала Ирен, кашлянув. – Нам нужно совершенно четко знать, что вы имеете в виду. Речь идет о том, что король не приходит к вам в спальню?

– О нет, он приходит. И со стороны кажется, что в нашем браке все в порядке. Но во время его визитов ничего не случается.

– Вы в этом уверены? – резко спросила Ирен.

Румянец вспыхнул на бледном лице королевы, как утреннее солнце, когда оно только встает над тусклым горизонтом.

– Думаю, да. Наверное, иначе я поняла бы, – пробормотала она. – Мне мало рассказывали о семейной жизни, только то, что я должна слушаться мужа и выполнять свои обязанности. И конечно, под ними не подразумевалось, что я буду проводить все ночи в одиночестве. Но между нами ничего не было, кроме взаимных любезностей на публике. Поначалу я не горела желанием разгадать эту загадку и скрывала свое разочарование даже от собственных горничных. Но теперь я хочу, чтобы кто-нибудь помог мне разгадать ее. Я по-прежнему ничего не понимаю в этом вопросе и нахожусь в полном недоумении.

– Возможно, вам уготован лучший жребий? – сухо предположила я.

– Если я не смогу родить наследника, то вряд ли. – Первый раз за все время бесцветное лицо Клотильды оживили эмоции. – Это мое призвание, моя обязанность. И, кроме того, король весьма приятен в общении и манерах. Но наверное, я просто не нравлюсь ему. Возможно, его сердит, что он был вынужден жениться на мне только потому, что я королевских кровей. Я чувствую, что меня презирают во дворце, а ведь я должна считать его своим домом. Как будто слуги – и даже стены – знают обо всем и смеются надо мной.

Ирен сидела в растерянности. Она задумчиво трогала ямочку над верхней губой, которая у нее, в отличие от Клотильды, была не слишком короткой и не слишком длинной – в самый раз для королевы.

– Так вы говорите, ваше величество, что Вильгельм фон Ормштейн ни разу не исполнил супружеский долг? – еще раз переспросила она.

Королева Клотильда нервно сглотнула и кивнула в ответ.

– Вильгельм фон Ормштейн? – Ирен как будто не могла поверить.

Королева и не предполагала, насколько глубоко моя подруга осведомлена по части темперамента Вилли. Она помотала головой.

– Может быть, он болен? – предположила Ирен.

– По всей видимости, он в полном здравии.

– А если он попросту бережет вас? Ждет, пока вы сами решите, что настало время исполнять свои обязанности?

– Возможно. Но еще до того, как мы поженились, он дал мне право думать, что видит в нашем союзе нечто большее, нежели простую формальность. Конечно, нельзя сказать, что он уделял мне много внимания: часто Вильгельм обходился со мной невежливо, и казалось, что он слишком увлечен своими делами. Но иногда он словно вспоминал обо мне и был весьма галантен. Он говорил, что смерть отца напомнила ему о том, что он тоже смертен. И что он и так слишком долго откладывал женитьбу, а теперь хочет детей.

Ирен вздохнула:

– Звучит так, будто он вполне готов к ответственности и намерен зачать наследника, как велит божественное провидение, чтобы продолжить европейский королевский род.

– Так думала и я! – воскликнула Клотильда. – Признаюсь, я очень волновалась по поводу того, что придется столкнуться с подобными обязанностями. Но теперь я беспокоюсь еще больше из-за их отсутствия. Что я сделала не так?

– Король Богемии женится, но дальше этого не идет, – размышляла Ирен. – Не похоже на того короля, которого я знаю.

Я заметила, как во взгляде моей подруги блеснул довольный огонек. Кажется, я догадывалась, в каком направлении двигаются ее мысли.

– Вы знаете короля? – недоверчиво спросила королева.

– Что? Ах, только то, что о нем говорят. Газеты так много пишут о королевских особах, что у читателей складывается ощущение, будто они с ними лично знакомы. И король прослыл красивым, здоровым, сильным мужчиной. Можно ожидать, что он исполнял бы супружеский долг с удовольствием.

Королева Клотильда покрылась красными пятнами:

– Значит, дело во мне. Я так некрасива, так глупа, так невежественна, что он не переносит меня!

Я могла только догадываться, как приятно слышать эти слова той, кому пришлось уступить Клотильде свое место на троне и считаться лишь тайной любовницей. Мне казалось, что Ирен будет внимать им с наслаждением. Но она вдруг выпрямилась, и в ее темных глазах молнией промелькнул гнев.

– Вы вовсе не такая, – заявила она тем тоном, которым так часто побуждала меня идти против моих правил и привычек. – Совершенно очевидно, что с вами все в порядке. А значит, что-то неладно у короля.

– Но что, мадам? Вы согласитесь это выяснить? Вы можете все исправить?

Королева так отчаянно, чуть не плача, умоляла о помощи, что даже Ирен Адлер Нортон пришла в замешательство:

– Я не знаю. Мне нужно хорошенько подумать. Как долго вы планируете оставаться в Париже? Может быть, мы встретимся еще раз?

Королева, опустив глаза, машинально гладила персидскую муфту из серой шерсти, которая лежала рядом с ней. Когда прозвучало предложение Ирен, она встрепенулась:

– Вот моя карточка, мадам. Я уезжаю через две недели. Король настоял на том, чтобы я отправилась в Париж обновить свой гардероб. Большинство женщин были бы в восторге, а я почувствовала, что меня прогнали, избавились от меня. – Она горько прикусила губу. – Вы смелая женщина, мадам, и вы американка. И вы, конечно, никогда не сталкивались с такими проблемами. Что вы можете знать о королевских обязанностях! Наверное, они кажутся вам бездушными. Я завидую вашей уверенности и вашей свободе. Но я знаю лишь ту судьбу, к которой меня готовили с детства. Если я останусь женой короля Богемии только на бумаге, моя жизнь кончена. Я не осмеливаюсь рассказать о своей проблеме никому из нашего круга. Это повлекло бы за собой скандал на высшем уровне, потрясло бы престолы нескольких стран – и не потому, что я такая важная персона, а лишь по той причине, что это поставило бы под угрозу гордость королевских семей. Богемия маленькая страна, игрушка за пазухой у Австро-Венгрии. Только продолжение рода сохранит моей новой родине независимость, и только так она не превратится в лакомый кусок для больших государств-завоевателей, чьи названия я опасаюсь произнести. Если я не произведу на свет потомство, сына и наследника, меня отправят домой с позором. Мое имя войдет в историю как Клотильда Нелюбимая, Клотильда Некрасивая. И кто знает, как сложится судьба Богемии и всей Европы. Если бы вы могли хоть как-то облегчить мою участь! Я полагаюсь на вашу милость. Прошу вас, помогите мне!

Королева нащупала вуаль, и темные складки упали на ее лицо, как тень нависшей гильотины. Она была похожа на хорошо одетый безжизненный манекен.

Ирен поднялась с дивана вслед за ней:

– Я ничего не могу обещать.

– Не обещайте, – послышался приглушенный голос. – Но попробуйте что-нибудь сделать, если получится. Я заплачу, сколько вы пожелаете.

Мы молча, не двигаясь, смотрели, как Клотильда уходит.

Наконец Ирен взяла свой ридикюль и посмотрела на меня.

– Можно было ничего не записывать, – заметила она. – Однако, думаю, твоя записная книжка еще сегодня пригодится.

Наш кучер Андре помог нам подняться в карету, бормоча что-то себе под нос. Очевидно, мы слишком долго пробыли в доме Ворта.

Ирен всегда старалась привести Андре в хорошее расположение духа, но сейчас она не обратила на его дурное настроение никакого внимания. Не успел он занести хлыст над гнедыми спинами лошадей, как она уже съежилась в углу кареты и достала из сумочки перламутровый портсигар. В темноте кареты вспыхнул и замерцал маленький огонек, и фигуру Ирен окутало сизое облачко.

Я сидела, откинувшись на спинку сиденья. Табачный дым раздражал меня, но я не говорила ни слова, понимая, сколько потрясений Ирен пережила за этот день.

– Что ж, значит, в среду, – промолвила она наконец. – Интересно, какие чудеса нам покажет месье Ворт? А королева! Что ты об этом думаешь?

– Не вижу особенных сложностей в ее проблеме, – отозвалась я. – Вряд ли большинство женщин так беспокоилось бы из-за отсутствия внимания супруга, тем более те, кто вышел замуж по уговору родителей.

Ирен почти потерялась в клубах дыма, но я почувствовала, что она улыбается.

– Разумеется, ты не видишь здесь сложностей, Нелл. Но Клотильда Лотман фон Саксен-Менинген фон Ормштейн не относится к большинству женщин. Она все же человек, хоть и своего рода символ королевской власти. И обращаются с ней самым неподобающим образом.

– Ты как будто защищаешь Клотильду.

– Защищаю?

– Тебе разве не приходило в голову, Ирен, что король брезгует своей женой – пусть такое поведение неприятно и даже недостойно, – потому, что не до конца оправился после расставания с тобой?

– Хм… – пробормотала Ирен и поерзала на кожаном сиденье кареты. – Признаюсь, это первое, что пришло мне в голову. Такая мысль – как бальзам на израненную душу: Вилли, который даже приблизиться не может к своей благородной женушке, которого преследуют воспоминания обо мне, который жалеет о потере и мучается от запоздалого раскаяния! Разумеется, я хотела бы думать, что все так и есть. Однако подобные приятные объяснения часто оказываются самообманом.

– Не хочу этого говорить, Ирен, потому что ты уже достаточно потешила свое самолюбие, но когда король покидал Серпентайн-авеню, узнав, что ты сбежала с Годфри, он был раздавлен.

Ирен резко наклонилась вперед и с силой впечатала тлеющую сигарету каблуком в деревянный пол кареты.

– Мужчины быстро приходят в себя. Тем более избалованные королевские особы с высоким самомнением, – бросила она. – И я вовсе не сбежала с Годфри. Мы поженились в спешке и быстро покинули Англию. Что касается Годфри, лучше не рассказывай ему о том, что сегодня произошло.

– Но я не могу лгать!

– Вряд ли он будет задавать провокационные вопросы. Просто не сболтни ничего лишнего.

– Я никогда не болтаю лишнего, грубиянка! – возмутилась я.

– То, что я с тобой сделаю, если ты вдруг расскажешь Годфри о разговоре с королевой, будет куда грубее, – пообещала Ирен.

– Звучит как угроза.

– Не угроза, а всего лишь предупреждение, дорогая Нелл. Мужчины слишком чувствительны. Они не умеют справляться с такими ситуациями.

– Как и бывшие ухажеры их жен? – съязвила я.

– Именно так, – не моргнув глазом, ответила подруга. – В особенности короли, и тем более, если они демонстрируют нежелание сближаться со своими женами.

– Она не красавица, – заметила я после паузы.

– Но и не настолько ужасна, – возразила Ирен. – Над ней просто надо поработать. Кроме того, тот Вилли, которого я знала, не отличался разборчивостью в подобных вопросах. Любая более-менее симпатичная женщина могла привлечь его внимание.

– Но тогда он еще не был избалован такими женщинами, как ты.

– Ты слишком мне предана, Нелл, – засмеялась довольная Ирен. – Конечно, у меня есть определенные достоинства, но ни одно из них не может равняться с королевским происхождением и большим приданым. К своему сожалению, этот урок я твердо выучила в Богемии. Женщины в салоне Ворта тоже правы, сколько бы я с ними ни спорила. Я играю с миром не по правилам. И страдаю из-за этого. Но Клотильда Лотман ведет честную игру. И мне совсем не нравится, что Вилли так плохо обращается с ней.

– Это значит, что ты собираешься помогать королеве? Ирен, как ты можешь!

– Я пока не знаю, что собираюсь делать. В любом случае, дело ожидается интересное.

Меня пронзило дурное предчувствие. У нас с Ирен были совершенно разные представления о том, что такое интересное дело.

Глава пятая

Сияющая красота

Я проснулась той ночью в Нёйи под тихие звуки цыганских мелодий Антонина Дворжака.

Какое-то время я еще лежала в тревожной полудреме. Как часто бывает, когда хранишь чужие секреты, тайное знание оказывало сильное влияние на мое мировосприятие.

У меня перед глазами стояло вчерашнее послеобеденное веселье Ирен. Как всегда, она расцветала на публике. А Годфри, как всегда, был очень вежлив и внимателен к нам обеим. И из-за этого я чувствовала себя предателем. После обеда в гостиной Ирен комично изображала наш визит к великому Ворту, и Годфри постоянно спрашивал о моих впечатлениях.

– Как ты думаешь, во что же этот парижский модист оденет Ирен, если павлиньи перья для нее недостаточно роскошны? – поддразнивал он супругу.

– Во что-нибудь еще более смелое, без сомнения! – поддержала я шутку. Годфри всегда подстрекал меня на легкий бунт против Ирен. – Возможно, в мешковину… – продолжила я, несмотря на возмущение моей подруги, – отделанную бриллиантами!

– Золушка в бриллиантах! – Годфри посмеялся над нарисованной мной картиной. – Вот бы увидеть и услышать, как Ирен исполняет эту роль, одетая в ту перевязь от Тиффани, Бриллиантовый пояс!

Ирен откинулась в кресле, отбросив на время свою театральность:

– Вы уже видели заметку в газете со мной в этой роли и в этих бриллиантах.

– Заметки недостаточно, – возразил Годфри. – В жизни ты всегда впечатляешь куда больше, – добавил он с лукавым огоньком во взгляде.

– Как и бриллианты, – парировала Ирен. – Интересно, где же теперь этот шедевр Тиффани? – задумчиво спросила она. – Ты же не видела его, Нелл?

– Конечно нет. Я не была в Ла Скала на том спектакле. Тебе, наверное, было тяжело носить такую впечатляющую гирлянду от плеча до самого бедра?

– Ничуть. Не тяжелее, чем связку безе. Какой изумительный дизайн – как кружевной пояс, с которым любой наряд становится красивее! Мне говорили, что он сиял на сцене, будто комета.

– Нонсенс! – Годфри зажег длинную сигару и протянул ноги в домашних туфлях к огню: ночи были уже не такими теплыми, и мы разожгли камин. – Кометой сияла ты, дорогая, бриллианты лишь отражали твое великолепие.

– Вот видишь, – смеясь, обратилась ко мне Ирен. – Годфри – мой самый преданный поклонник. Стоит только вспомнить о моем выступлении, и он покорен!

Мы с Годфри промолчали: каждый из нас вдруг понял, что Ирен сможет петь лишь изредка и только для частной аудитории. Ей пришлось оставить сцену, когда король Богемии своевольно прервал ее карьеру в Праге, а затем рискованное знакомство с Шерлоком Холмсом обеспечило ей преждевременную отставку.

Лежа в кровати той ночью, я думала о таланте Ирен, который так внезапно и случайно умолк. Она никогда не говорила о своей потере, а я не осмеливалась напоминать ей. Наверняка разлука с музыкой мучила ее, хотя она никогда бы этого не показала. Поэтому я не была удивлена, когда услышала звуки фортепиано в те бессонные часы. Конечно, события, которые произошли накануне днем, перенесли Ирен назад в Богемию, туда, где перед ней еще лежало блистательное будущее, в котором не было ни меня, ни Годфри.

Но Ирен не стала королевой сцены или дворца в Праге, она стала женой английского адвоката в Париже. И, без сомнения, тот пояс, в котором Ирен выступала в Милане, теперь надевала другая женщина. Другая женщина носила корону из богемских бриллиантов, которую король Вилли собственноручно водрузил на голову Ирен, чтобы сфотографироваться. Годфри не видел той злосчастной фотографии. Ирен сказала ему, что их с королем отношения уже в прошлом, и снимок лишь причинит ему страдания. Сейчас я стала задумываться, не боялась ли она, что еще б́ольшие страдания ему причинит вид бриллиантов, от которых Ирен отказалась.

Музыка Дворжака продолжала разворачиваться, будто мелодия из музыкальной шкатулки. Я села на кровати, надела домашние туфли и набросила на плечи шаль.

Через секунду я на ощупь спускалась в темноте вниз по лестнице. Мне не хотелось зажигать свечу, чтобы не разбудить Годфри. На половине пути на ступеньках появилась моя собственная тень – благодаря свету лампы, которую Ирен зажгла в гостиной. Лучи проникали в проход, окружая меня расплывчатым сиянием.

Снова послышались звуки фортепиано. Они то струились отдельными нотами, которые соединялись в общий водопад мелодии, то сплетались в напряженные аккорды. Ирен играла тихо, и некоторые ноты были еле слышны. Она не хотела нас будить, но музыка Дворжака, невыразимо печальная и протяжная, неумолимым потоком просочилась в наши сны.

Я села на кожаный пуф. Люцифер запрыгнул ко мне на колени, потоптался, едва не расцарапав меня когтями, и уютно свернулся калачиком.

– Прости, что разбудила тебя, – сказала Ирен, не поворачивая головы и продолжая играть.

Ее слова прозвучали в такт музыке, как речитатив. Я хотела прокрасться в комнату незаметно, и расстроилась, что подруга меня увидела.

– Ты меня не разбудила, – поспешно заверила я Ирен. – Я еще не ложилась спать.

Ирен доиграла песню до конца и взяла последний аккорд, не отрывая пальцев от клавиш, пока звук не угас. Было что-то роковое в том, как она заставила инструмент замолчать. Она повернула ко мне лицо. В свете лампы оно было бледным, как камея.

– Не волнуйся, Нелл! Признание королевы – это всего лишь небольшая загадка. Да, не стану скрывать, я заинтригована, но не настолько, чтобы нырнуть в ее проблемы с головой.

– Хотела бы я не волноваться, – проворчала я, как будто собиралась обвинить Ирен в своих тревогах.

– Понимаю тебя. Я умираю от любопытства, но я не в том положении и не могу даже пальцем пошевелить, чтобы помочь Клотильде. Да и устала я всем помогать. Я не могу поехать в Прагу.

– Ну разумеется, не можешь! – обрадовалась я мудрому решению подруги. – Когда ты шпионила за Шерлоком Холмсом в Лондоне прошлым летом, Годфри был в смятении. Только представь, что он подумал бы, займись ты своими глупыми расследованиями рядом с королем Богемии!

– Я говорю не о Годфри, – сказала Ирен. – К тому же, он одобрил мою поездку в Лондон, когда я убедила его, что о моем визите никто не узнает. И сейчас я могла бы поехать в Прагу инкогнито.

– Вопрос не в том, что ты можешь, а в том, что должна делать.

– Хорошо. И что же я должна делать, милая Нелл?

– Ничего! Ничего такого, что может разжечь старые раны, которые ты получила – и нанесла сама – в Праге.

– Ты спутала метафоры, моя дорогая! – усмехнулась Ирен. – Разжечь можно только любовь, но не раны.

– Ты понимаешь, что я имею в виду! Ты сама признаешь, что короля не так-то легко забыть. Когда он предложил тебе быть его любовницей, ты сбежала. А потом ты ускользнула от тех, кого он нанял, чтобы найти тебя в Европе, да еще перехитрила Шерлока Холмса, которого Вили попросил вернуть фотографию. После всего этого король наверняка считает тебя своим заклятым врагом. А визит расстроенной молодой супруги – возможно, лишь способ заманить тебя в Богемию, в его когти.

– Какая жалкая уловка! И как Вилли мог подумать, будто я сразу же помчусь в Богемию, услышав, что он не исполняет супружеский долг? С какой стати?

– Из любопытства, – ответила я. – Это твой главный грех.

– Конечно, я любопытна, но не безумна. Я не поеду в Богемию. И не стану копаться в интимных делах несчастной Клотильды. Но я могу сколько угодно размышлять об этой загадке здесь, дома, в безопасности. Я считаю, так будет правильно.

– Но ты ведь замужем! – решилась я на отчаянный аргумент.

– Да, но при чем здесь мое семейное положение?

– Ты не должна думать о других мужчинах ни при каких обстоятельствах.

– Ох, Нелл! – Моя подруга взмахнула руками, как будто собиралась взять оглушительный аккорд на фортепиано, и уронила их на колени. – Мне не положено думать, потому что я замужем? Боюсь, даже Годфри не согласился бы с этим.

– Однако ты не хочешь ставить его в известность, что королева попросила тебя помочь ей.

– Я не хочу ставить его в известность и о болтовне в гардеробной. И то, и другое – сплетни, праздные пересуды. От них не может быть ничего хорошего.

– От того, что ты станешь разгадывать головоломки, связанные с королем, тоже не может быть ничего хорошего.

Ирен примирительно улыбнулась:

– Я ничего не разгадываю. Я просто размышляю. И развлекаюсь. – Она повернулась и закрыла крышку рояля. – Можешь не беспокоиться: никакие силы не заставят меня вернуться в Богемию. А теперь пора спать.

Ирен встала, взяла лампу, взяла меня под руку, и мы пошли вверх по лестнице. Когда мы поднялись, она коснулась моего локтя:

– Не тревожься, Нелл! Сегодняшние события – это лишь мелкие песчинки в океане жизни. Что меня волнует по-настоящему, так это платье, которое задумал сшить для меня месье Ворт.

– Да, – согласилась я. – Вот об этом действительно стоит волноваться.

Среда наступила неожиданно и быстро. Во всяком случае, так показалось мне. Кучер Андре забрал нас из нашего пригородного жилища и отвез к модному дому Ворта в центр Парижа. Выглядел наш возница очень сердитым.

Улица уже была уставлена каретами гораздо наряднее нашей. Наверное, поэтому Андре и было не по себе: французы не любят выглядеть хуже других, и лакеи здесь не исключение.

Паж и управляющая салоном поприветствовали нас, как старых знакомых. Ирен смело прошла в парадную залу, но там никого не было. К ее разочарованию, женщин, которые обсуждали ее в понедельник, мы не встретили.

Я вздохнула с облегчением. Мы вошли в гардеробную комнату. На светлом фоне дальней стены зловеще блестело черное платье из тафты и тюля.

Даже Ирен была поражена тем, как величественно и строго оно выглядело. Она с удивлением повернулась к проводившей нас манекенщице. Девушка подошла к дьявольскому наряду, прошелестев своим светло-фиолетовым платьем.

– Его нужно надевать очень аккуратно, мадам, – предупредила она. – Если вы позволите мне помочь…

Благодаря театральному прошлому Ирен сама была хозяйкой своей внешности. Она презирала горничных и парикмахеров, предпочитая все делать самостоятельно. Даже очень разбогатев, она, думаю, не стала бы смирно терпеть, пока ее одевают и причесывают. Но платье устрашающе надвигалось на нее со стены черной лавиной, и Ирен покорно согласилась.

Я помогла ей раздеться и обнаружила, что в этот раз она надела весь положенный комплект нижнего белья: бледно-желтая сорочка, шелковая комбинация, панталоны в оборках, короткая розовая шелковая нижняя юбка, розовый парчовый корсет, шелковый жилет и белый лиф, покрытый кружевом.

Вскоре все это убранство исчезло под черным шуршащим потоком ткани. Мне казалось, что на мою несчастную подругу опустилась целая стая ворон, и я была очень рада, когда наконец ее каштановые волосы показались из выреза платья.

Манекенщица затянула корсет и, когда Ирен полностью облачилась в свой новый наряд, отошла в сторону.

Темное платье так переливалось и блестело, что напоминало панцирь какого-то невиданного жука-скарабея.

– Вот это да! – выдохнула Ирен, разглядывая себя в зеркало.

Лиф с глубоким декольте был целиком расшит петушиными перьями. Они складывались в блестящий черный узор с изумрудными, бирюзовыми и бордовыми всполохами, как на перьях павлина.

На пышных рукавах из воздушного черного тюля кое-где мерцали крохотные иссиня-черные перышки и темные опалы. Черным тюлем была отделана и юбка.

Манекенщица достала пару длинных бархатных перчаток изумрудного цвета, украшенных бисером. Глядя на них, я вспомнила браслеты Божественной Сары в виде змей.

– Грандиозно! – произнесла Ирен, поворачиваясь в шуршащем платье и натягивая перчатки.

– Месье Ворт захочет на вас посмотреть, – сказала манекенщица, направляясь к двери. – Но сначала он желает, чтобы вы взглянули на платье в правильном освещении, под газовыми лампами.

Пройдя через главный зал, мы повернули налево в анфиладу покоев, декорированных роскошными тканями разных цветов. Мне сразу вспомнился ряд комнат в «Маске Красной смерти» Эдгара По. Неверный свет ламп окутывал дорогую редкую материю.

Последняя, пятая комната снова вызывала в памяти рассказ По: вечная ночь, подсвеченная газовыми канделябрами и люстрой. В этом искусственном свете платье Ирен мерцало, словно богато украшенная кожа чудовищного змея – возможно, того самого, который лишил Адама и Еву рая.

– Чудесно! – воскликнула Ирен, кружась перед зеркалами, чтобы лучше разглядеть, как переливается черной радугой платье. – Это гораздо лучше, чем обычные павлиньи перья. Более утонченно и изысканно.

– Месье Ворт превзошел самого себя, – согласилась манекенщица. – Теперь он должен увидеть свой шедевр.

И снова мы поднимались по парадной лестнице в салон на втором этаже. Шлейф платья тянулся за Ирен, как наполовину расправленный павлиний хвост.

В этот раз нас встретил один месье Ворт. Он был одет в красновато-бурый халат, под которым виднелись рубашка и свободно повязанный галстук. С дивана спрыгнул спаниель, вперевалку подошел к Ирен и понюхал подол ее платья.

– En promenade![5] – властно скомандовал месье Ворт по-французски. Этот язык лучше подходит для приказаний. Не удивительно, что Наполеон родился именно во Франции.

Ирен подчинилась с несвойственной ей покорностью. Я даже начинала к этому привыкать. Очевидно, ей казалось, что она получила в дар всю вселенную. И конечно, именно властительницей вселенной она и выглядела в своем экстравагантном платье.

Моя подруга на минуту остановилась, экспрессивно обмахивая лицо руками в зеленых перчатках:

– Какие аксессуары мне следует надеть, месье? А украшения? Может быть, простое бриллиантовое ожерелье?

– Только то, что сделал Ворт, – горделиво ответил кутюрье и кивнул своей помощнице. – До последней булавки.

Девушка склонилась над большой плоской коробкой. Когда она повернулась, мы увидели, что она бережно, словно живое существо, держит в руках великолепное ожерелье из бисера. Она надела его на Ирен. Теперь украшение высоким воротником обнимало ее шею и спускалось в декольте мягким водопадом черных бусинок. Оно переливалось, как фейерверк. На фоне роскошного пышного платья бриллианты были бы явно неуместны.

Ирен потрогала ожерелье, не снимая перчаток. В следующий момент манекенщица поднесла ей на вытянутых руках, словно божественный дар, ридикюль, расшитый таким же черным бисером.

– У меня нет слов, месье Ворт! – Ирен явно была поражена. – Платье, да и весь ансамбль просто восхитительны!

– Ничего не говорите, просто носите их, – ответил он. – На женщину в таком наряде нужно смотреть, а слушать ее вовсе не обязательно.

– Боюсь, это слишком серьезное требование, – улыбнулась Ирен. – Так или иначе, я просто обязана возносить вам хвалу, когда появлюсь на публике в таком туалете.

Кутюрье слегка наклонил голову, и на его усталом лице появилась типичная для французов гримаса притворного смущения. Не успел он ответить, как где-то в глубине здания хлопнула дверь.

Ворт нахмурился. Вероятно, он не любил суеты в доме. Он прижал руку ко лбу и пробормотал:

– О, ради бога! Моя мигрень…

В комнату стремительно вошла его жена, мадам Мари, – единственный человек, которого не коснулся бы его гнев.

– Шарль! – вскричала она, мягко произнося его имя на французский манер.

– Что случилось, дорогая? – спросил он ее по-французски. Его голос звучал обеспокоенно.

К счастью, мне удавалось понять короткие фразы на этом неприятном языке, хотя никто во всем мире не говорит быстрее французов. Телеграфисты и те стучат медленнее.

– Произошло нечто ужасное! – Мадам Ворт нащупала рукой диван, тяжело опустилась на него и только тогда заметила нас с Ирен. – Magnifique[6], мадам Нортон, – пробормотала она и снова обратилась к мужу: – Прости, что я вот так врываюсь, но… одна из плетельщиц украшений умерла. – Она рассеянно смотрела на Ирен. – Та самая девушка, которая вчера сделала ожерелье для мадам Нортон. Она так хорошо работала!

– Печальные известия, моя дорогая, – ответил Ворт. – Но вряд ли это так важно, что не может подождать.

– Может, и нет. Вот только… – Мадам Ворт беспомощно всплеснула пухлыми руками: – Она не просто умерла, мой дорогой, ее убили.

– Убили? – переспросил он, опешив.

– Убили? – В тоне Ирен послышались нотки любопытства.

Ворт и его жена уставились друг на друга, словно их вдруг озарила одна и та же мысль.

Мадам Мари умоляюще сжала руки:

– О, мадам Нортон! Вы же много знаете о таких делах. Не могли бы вы помочь нам разобраться?

Месье Ворт энергично кивнул, так что кончики его усов задрожали:

– Придется звать жандармов, если, конечно, окажется, что девушка действительно умерла не своей смертью. Или, может быть, мадам Нортон поможет нам все выяснить?

– Я буду рада оказать любое содействие. – Ирен постаралась не показать своего удовольствия и произнесла эти слова приглушенным обеспокоенным тоном.

Однако даже я, да поможет мне Бог, почувствовала воодушевление. Эта мрачная история развлекла бы Ирен, и не было бы больше разговоров о Богемии и о том, что король Вилли плохо справляется с супружеским долгом.

Месье Ворт рухнул на диван и принялся шарить вокруг рукой, пытаясь нащупать то ли спаниеля, то ли компресс для головы. Мадам Мари ловко подсунула ему пузырек с нюхательной солью и встала:

– Идемте за мной, мадам. – Она быстро кивнула мне: – И вы, мадемуазель.

Мы поспешили вниз по черной лестнице вслед за величественной госпожой дома Ворта.

Мы пробирались через мастерские, битком набитые швеями. Это были худенькие девочки-беспризорницы с печальными и кроткими, как у ланей, глазами. Когда стемнеет, часто можно видеть, как они торопятся на ночлег, отработав двенадцать часов в магазинах или на фабриках. Глядя на роскошный фасад здания модного дома, выходивший на рю де-ля-Пэ, трудно было предположить, что за ним скрываются нищета и тяжкий труд.

Обычно эти работящие создания щебечут без умолку с тем особым возбуждением, которое свойственно французскому народу. Но сейчас они с молчаливой серьезностью наблюдали, как мы проходим мимо них. Никто даже не заметил неземного наряда Ирен.

Наконец мастерские, столы для кройки и белошвейки остались позади, и мы оказались перед пустой комнатой. У входа толпились девушки, бледные, как привидения.

В комнате на столе лежала, будто заснув, молодая женщина. Вся поверхность стола была усыпана бисером и драгоценными камнями, сияя, как хвост кометы. Рядом с поникшей головой плетельщицы стояла маленькая, в половину роста ребенка, нарядно одетая кукла. Казалось, будто девушка безмолвно склонилась перед ней, как перед своим идолом.

– Сначала надзиратель ничего не заподозрил. – Мадам Ворт говорила приглушенным голосом, словно чувствуя присутствие смерти. – Очень многие из них засыпают прямо на рабочем месте.

Ирен подошла к неподвижному телу. Я последовала за ней. В кармане моей юбки лежали маленькая записная книжка в перламутровой обложке и карандаш, который подарила мне Ирен, когда мы только переехали в Париж. Я шепнула Ирен, что доставать их в такой ужасной ситуации неуместно и что когда мы выйдем отсюда, я кратко набросаю то, что успею запомнить.

– Au contraire![7] – возразила она по-французски. – Все, что связано со смертью, больше всего требует формальностей. Вспомни, как проходят похороны!

Но я не хотела думать о таких мрачных церемониях и вместо этого принялась рассматривать тело плетельщицы украшений. Деталей оказалось немного: лиф и юбка из дешевой шерсти; кончики пальцев все еще красные от работы с тонкой иглой; пепельно-каштановые волосы убраны в узел, кожа бледная.

У всех девушек в мастерской был очень тусклый цвет лица, даже у самых молодых. У француженок есть к этому склонность от природы, хотя, вероятно, я сужу слишком пристрастно.

– Может быть, она просто упала в обморок? – предположила я.

Вместо ответа Ирен отошла в сторону. Передо мной словно разверзлись темные, богато украшенные занавеси, скрывавшие живую картину – «tableau vivant», как называют ее французы. Но на этой картине была изображена смерть.

Вот оно, орудие убийства! Сзади из коричневой шерстяной ткани лифа торчали круглые ручки ножниц, а вокруг них расплылось темное влажное пятно.

– Вечный обморок, – пробормотала Ирен, наклоняясь, чтобы лучше разглядеть матовые и прозрачные бусины, которые выпали из распростертой руки девушки, словно она хотела покормить птиц. Кукла на столе, этот маленький идол, смотрела широко распахнутыми глазами на лежащую перед ней человеческую жертву.

Ирен кивком показала на юбку куклы, щедро расшитую драгоценными камнями:

– Похоже, она как раз работала над этим манекеном, когда ее убили.

– Манекеном? – Я удивленно уставилась на маленькую фигурку, которая сначала показалась мне какой-нибудь злой волшебницей, руководящей сценой смерти.

– Манекеном, – нетерпеливо повторила Ирен. – Лучшие французские кутюрье посылают образцы своих последних моделей первым дамам разных стран: в Санкт-Петербург и Сент-Джеймс, в Вену, Мадрид и Рим.

Я вгляделась в бледное фарфоровое личико со слегка розоватыми щеками и острым подбородком, стеклянными темными глазами и нарисованными бровями и ресницами. Зловещая кукла продолжала безжалостно улыбаться, будто радуясь, что охраняет бездыханное тело девушки. Тонкая желтоватая рука работницы тянулась в сторону роскошного синего сатинового платья, в которое был наряжен манекен. Истерзанные иглой пальцы девушки все еще алели, хотя кисть уже окоченела.

Крохотные пальчики куклы были цвета слоновой кости, и на каждом виднелся аккуратно вырезанный ноготок. На одном из пальчиков даже красовалось золотое колечко с топазом.

– На ней нет кольца, – произнесла Ирен, бесстрастно составляя описание тела, как будто речь шла о кукле. – Она не обручена, но это вовсе не значит, что среди подруг по мастерской у нее не было врагов. Такие раны обычно наносят в приступе ярости. Кроме того, злодею подвернулась отличная возможность: орудие убийства находилось под рукой. – Она посмотрела на мадам Мари: – Конечно, есть свидетели?

Та пожала плечами:

– У них очень напряженная работа, вряд ли у кого-то найдется время поднять голову от шитья. Когда я пришла, девушки рассказали мне, что услышали тяжелый вздох, как будто кто-то задыхался. Они подошли посмотреть, что случилось, и увидели, как Берта тяжело упала на стол. Как и вы, они сначала подумали, что бедняжка заснула. Одна из них даже потрясла Берту за плечо, и только тогда заметила ножницы у нее в спине.

– Я хочу поговорить с той девушкой, – сказала Ирен.

Мадам Ворт оглянулась на дверь, за которой виднелись тревожные лица:

– У нас работает полторы тысячи таких девушек. Я не знаю их имен…

– Полторы тысячи? – Ирен с трудом справилась с удивлением. – Позовите ту, которая первой подошла к жертве.

Сначала девушки только опускали глаза и топтались на месте. Затем в стороне послышался шепот. Несколько девушек застыли поодаль и следили за нами взглядами, словно греческий хор.

Наконец одна из них выступила вперед. Она хромала, и тело ее было обезображено горбом. Было ясно, почему она целыми днями корпит за столом, нанизывая на нить драгоценные камни: другую работу ей вряд ли удалось бы найти. Она неохотно подошла к нам и еще более неохотно назвала свое имя мадам Ворт.

– Женевьева Паскаль, – повторила мадам Ворт, поворачиваясь к Ирен.

Но моя подруга уже услышала имя.

– Мадемуазель Паскаль, – учтиво начала она, – прежде всего, расскажите мне, кем была убитая.

Женевьева подняла на Ирен тусклые карие глаза, задержавшись взглядом на ее платье. Эти бедные портнихи редко видят результат своего труда, а уж тем более женщин, которые их носят, подумала я.

– Берта Браскаса, – прошептала Женевьева.

– Есть ли у нее семья? Кого нужно оповестить?

Девушка пожала плечами. Одно было выше другого.

– Кто знает, – буркнула она. – Берта приходила каждый день с восходом солнца и бралась за иголку, а уходила на закате вместе со всеми.

Ирен провела рукой по ожерелью:

– Насколько мне известно, это замечательное украшение сделала она?

– Только центральную часть. Подвески выполнены другими девушками.

– А эта кукла? Она работала над ее платьем?

– Берте доверяли самую сложную работу. У нее было превосходное зрение, и никто, кроме нее, не умел так управляться с иглой. Она могла закрепить бусину одним стежком.

Мадам Ворт тяжело кивнула:

– Наша лучшая работница по бисеру. Я заметила, что ей поручали работу, которая требует самого высокого мастерства.

Ирен взглянула на манекен:

– Это фарфоровое лицо мне почему-то знакомо.

Мадам Мари печально улыбнулась:

– Модель платья предназначалась Марии Федоровне, русской императрице.

– Кукла – это двойник! – выпалила я, хотя совсем недавно клялась, что никогда не болтаю лишнего. – Кукла-двойник!

– Именно так, мисс Хаксли, – подтвердила мадам Мари. – У нас много таких.

– Берта работала с другими манекенами? – спросила Ирен.

– Ну конечно. Она была лучшей в своей работе. Она расшила бисером множество нарядов для кукол и сотни ярдов юбок самих клиенток. Как, например, на вашем платье.

– Моем? – с горькой иронией повторила Ирен, положив руки в перчатках на сложный узор юбки. – Скорее уж это ее платье, – кивнула она на хрупкую фигуру, которая безмолвно покоилась среди рассыпанных драгоценных камней. Думаю, Ирен только сейчас осознала, что столь милая ее сердцу роскошь появляется на свет в результате каторжного труда, который лишает работниц зрения и сил. – Как жаль! – прошептала она.

– Да, ее смерть – это страшная потеря для модного дома, – призналась мадам Ворт.

Я понимала, что Ирен говорит не о смерти бедной девушки, а о ее жизни, в которой не было ничего, кроме тяжелой работы. Казалось, Ирен вот-вот скажет об этом мадам Мари, но моя подруга опустила глаза и прикусила язык.

– Нужно позвать жандармов, – произнесла она. – Вы должны посмотреть записи или спросить других портних, чтобы разузнать о родственниках Берты и оповестить их. А я… мне пора переодеться, – резко заявила она, повернулась и направилась, шурша юбками, к двери, за которой все еще толпились девушки.

Они расступились, освобождая проход, будто Красное море перед Моисеем. А я, как доверчивый израильтянин, покорно пошла за подругой.

Когда мы вернулись в гардеробную, Ирен не проронила ни слова. Она позволила помощнице переодеть себя, после чего мы сели в карету, загромоздив сиденье напротив коробкой с платьем, и с грохотом отправились домой в деревенскую глушь. Только тогда Ирен наконец заговорила.

– Полторы тысячи, Нелл, – произнесла она с содроганием. – Полторы тысячи молодых женщин работают без передышки, пока из пальцев не потечет кровь, а глаза не перестанут видеть. Это безнадежно. Убийца мог пройти между ними с алым знаменем в руках, и они бы его не заметили.

– Возможно, причина убийства – зависть? – предположила я.

– Ты имеешь в виду, что эта бедняжка лучше всех вышивала?

– Работниц так много, а получают они так мало. Малейшего превосходства достаточно, чтобы вселить зависть.

Ирен устало кивнула. Она откинулась назад, на черную кожаную спинку сиденья. Перья на ее шляпке дрожали в такт металлическому стуку колес о булыжники городских мостовых и камни деревенской дороги.

– Полторы тысячи. Интересно, хорошо ли им платят? Вряд ли, – ответила Ирен сама себе. – И все же… – Она выпрямилась. – Когда расследуешь убийство, нельзя ограничиваться лишь определенным кругом подозреваемых. И нужно обращать внимание на то, что само бросается в глаза.

– Ты станешь заниматься убийством девушки?

– Очевидно, это все, чем я сейчас могу заниматься. К тому же я обязана бедняжке, ведь всего несколько часов назад она работала над моим новым платьем. – Ирен почти что с ненавистью посмотрела на огромную коробку, которая лежала напротив нас.

– Как ты думаешь, месье Ворт заплатит тебе за расследование?

– Посмотрим, – ответила Ирен рассеянно. – Сейчас мне необходимо как следует занять себя, – добавила она с ожесточением.

Я понимала, что на самом деле Ирен не хочется заниматься ни убийством в модном доме Ворта, ни откровениями королевы. Эти события только напомнили ей о том, что жизнь в любой момент может показать свое уродливое лицо любому, кто не готов к испытаниям, и что многие из нас совершенно беспомощны перед лицом судьбы и случая.

А моей подруге, Ирен Адлер Нортон, вовсе не нравилось чувствовать себя беспомощной.

Глава шестая

Странное предложение

Мы вернулись домой на закате. Клетка с попугаем Казановой была накрыта платком, кот играл в саду с мангустом Мессалиной. Горничная Софи ушла в церковь – эти католики предпочитают вечерние службы, видимо, чтобы сжечь как можно больше воска.

Годфри сидел в глубоком кресле возле камина с бокалом бренди в руке. На его задумчивом лице застыло напряженное выражение. Не будь он настолько хорош собой, я бы подумала, что он похож на мистера Рочестера из романа «Джейн Эйр».

– Однажды меня не окажется рядом с вами, – сказала я, едва переступив порог, – и все развалится. Чем, скажите на милость, мы будем ужинать?

– Софи оставила холодный киш[8], – ответил Годфри.

– Киш и сам по себе отвратителен, а уж холодный… – Никаких слов не хватало, чтобы выразить мое возмущение. – Тут даже француз взбунтуется.

Я подошла к клетке с Казановой. Хоть меня и раздражали его разглагольствования, но я никогда не заставляла его замолчать раньше десяти часов вечера.

Годфри вяло поднял руку:

– Оставь клетку накрытой. Птичий бред мешает мне думать.

Я была потрясена. Значит, это Годфри накрыл клетку? До сих пор я сохраняла за собой право следить за птицей и ревностно оберегала его.

– Люцифер дерется во дворе с Месси, – сухо заметила я, – нужно их разнять, пока они не поранили друг друга.

Как правило, Годфри всегда сам занимался домашними делами во дворе. По правде говоря, раньше он грудью бросался на нашу защиту, если на улице что-нибудь шло не так. Но в этот раз он даже не пошевелился:

– Кот хотел примоститься у меня на коленях, но я решил, что ему лучше подойдет более подвижная добыча.

Я взглянула на Ирен. Она сняла шляпку и тихо, как кошка, подошла к Годфри. Я услышала, как Андре поставил коробку с платьем на пол в холле. Но Ирен забыла о шедевре Ворта.

Она присела рядом с Годфри и положила руку на круглую спинку его кресла:

– Что случилось, дорогой?

Он взглянул на нее, как бы возвращаясь к реальности:

– Сегодня мне сделали одно совершенно неприличное предложение. И будь я проклят, если представляю, что с этим делать.

– Вот как? Предложение связано с танцовщицами канкана из «Мулен Руж»?

– Ах, если бы! – с чувством ответил Годфри. Он поднял взгляд и увидел, что я собираюсь выйти из комнаты. – Останься, Нелл. Это дело касается и тебя.

– Меня? Уверена, что не имею к нему никакого отношения.

Мой ответ, как обычно, позабавил его.

– Ты всегда так уверена во всем, – улыбнулся он. – И чаще всего именно в тех случаях, когда почти ничего не знаешь о ситуации. Как ты можешь что-либо утверждать, если даже не представляешь себе, о чем идет речь?

– Потому что все и так ясно. Ты сам не свой. Даже Ирен ошеломлена. А я не хочу, чтобы меня втягивали в какую бы то ни было путаницу, которая, очевидно, относится лично к тебе, точнее, к вам двоим.

Он снова улыбнулся:

– Ошеломлена? Это ты про Ирен? Ну-ка, милая женушка, подойди ближе к свету, чтобы я смог разглядеть столь невиданное явление, – попросил он ее.

Моя подруга обрадовалась, что муж обратил на нее внимание. Она подошла к камину и даже кокетливо покрутилась, словно хотела лучше продемонстрировать свои эмоции.

Я была готова топать ногами от возмущения:

– Ох, вы оба отлично знаете, что я имею в виду! Что-то произошло, и, боюсь, меня это не касается!

– Касается, Нелл. – Годфри встал и жестом попросил меня сесть. Затем он повернулся к Ирен: – Хорошо ли прошел твой визит к портному?

Она засмеялась:

– Только представь лицо месье Ворта, Нелл, если бы он услышал, что Годфри назвал его портным! Нет, дорогой, визит к портному прошел плохо. Для меня сшили божественно красивое платье, за которое, мне, возможно, даже не придется платить. А потом мы занимались расследованием убийства швеи, одной из полутора тысяч, которые работают на модный дом Ворта.

Теперь ошеломленным выглядел Годфри:

– Ты, конечно, шутишь?

Ирен печально покачала головой:

– К сожалению, нет. После этого я уже не могла радоваться платью. Но что же приключилось с тобой? Явно стряслось что-то неладное.

– Откуда ты знаешь, что у меня проблемы?

– Годфри, ты один из самых уравновешенных людей во всем мире. И вот ты выгоняешь кота на улицу, накрываешь клетку с попугаем, чтобы он замолчал, отпускаешь горничную, хотя на кухне остался только холодный пирог, и пьешь бренди – значит, у тебя серьезные трудности. Я бы предположила, что тебя шантажирует какая-то нахалка, но я все-таки твоя жена и не могу быть объективна в таких делах.

Хотя она говорила несерьезно, Годфри нахмурился.

– Я был очень невнимателен к тебе, – признал он.

Я выпрямилась, испугавшись, что стану свидетелем маленького домашнего скандала. Однако ничего подобного не произошло. Годфри подошел к хрустальному графину.

– Бренди? – спросил он Ирен. – Новые платья и убийство – должно быть, это все очень утомительно. Нелл, налить тебе бокал?

– Это то самое бренди, которое ты купил, когда закончился суд по делу о Бриллиантовом поясе королевы Марии-Антуанетты?

Он кивнул.

– Слишком французское, – сказала я, понюхав бренди. – Спасибо, не надо.

Годфри вернулся в свое кресло и снова погрузился в мысли, рассматривая янтарную жидкость в бокале. Ирен уселась на ручку кресла и убрала со лба мужа очаровательный темный локон, который все время отбивался от остальных.

Некоторые вещи должны происходить без свидетелей, и я решила, что мне пора удалиться. Меня остановил голос Годфри. Он произнес, глядя на огонь в камине, словно вспоминая далекое прошлое:

– Мне сделали очень странное предложение.

– Это связано с твоей работой? – спросила я.

Годфри быстро взглянул на меня.

– Да, – вздохнул он. – Как вы знаете, я брался за любые дела, в основном связанные со знанием английского закона. Оплачивается такая работа скромно, и к тому же она чертовски скучна.

Ирен сочувственно кивнула. Мне не нравилось, когда Годфри ругается, но я вынуждена была признать, что с тех пор, как мы уехали из Англии, наша нестабильная жизнь действительно оставляла желать лучшего. Порой нам было совершенно нечем заняться и мы проводили дни в безделье, а иногда ввязывались в сомнительные рискованные дела, связанные с преступлениями и их последствиями. А доход от дела о бриллиантах Марии-Антуанетты между тем неумолимо таял.

Мой покойный отец был викарием. С самого раннего детства я привыкла помогать ему по дому и в церковном приходе. Мне нравилось заниматься спокойными бытовыми хлопотами. Но Годфри и Ирен были куда более светскими и публичными людьми. Они стремились к новым открытиям, они хотели блистать в суде и на сцене. Однако судьба лишила их обоих той жизни, которой они заслуживали. Здесь, в Париже, они чувствовали себя будто в ссылке, как Квентин Стенхоуп в Афганистане. Я подумала о Квентине и о том, что он, возможно, жив, и сжала руки от волнения. Годфри заметил мой жест, но неправильно истолковал причину моей тревоги:

– Пожалуйста, не беспокойся, Нелл. Многие решили бы, что у меня здесь открываются отличные возможности и что мне неожиданно подвернулся сногсшибательный счастливый случай, но я просто растерялся и не знаю, что делать.

– Так, значит, вести хорошие?! – воскликнула Ирен. – Годфри, у тебя был такой опечаленный вид, и я уже подумала, что…

Годфри поднял руку, останавливая ее:

– Дело кажется многообещающим. И даже слишком. Но есть и другая сторона медали.

Ирен всплеснула руками:

– Ох, ради бога, Годфри! Мы же не можем гадать вечно! В чем, наконец, дело? – воскликнула она.

Прежде чем ответить, Годфри медленно отхлебнул бренди из бокала. Иногда мне кажется, что все, чем занимаются в мужских клубах, – это тренируются держать друг друга в неведении.

– Вы что-нибудь знаете о Ферьере? – спросил он.

Отвечать вопросом на вопрос – как это похоже на адвоката! Сейчас я уже была готова сорвать платок с клетки Казановы и накинуть его Годфри прямо на лицо.

– Ферьер? – переспросила Ирен. Она гордилась тем, что знала всех высокопоставленных людей в Париже. – Никогда не слышала о таком, – удрученно призналась она.

– Ферьер – это не человек, мой дорогой оракул. Это место.

– Случайно, не тюрьма? – вмешалась я в разговор.

– Не совсем. – На лице Годфри промелькнуло разочарование. – Так называется загородное имение Ротшильдов. И меня, то есть нас, пригласили туда на встречу.

Ирен чуть не упала с подлокотника кресла. Ей повезло, что Годфри обнимал ее за талию.

– Ротшильдов?! Тебя, то есть нас, пригласили в имение Ротшильдов? – В ее голосе послышалось сомнение: – Осень в Париже только наступила. Сезон охоты начинается в ноябре. С какой стати Ротшильды принимают гостей в загородном доме в это время года?

– С такой, что эти гости являются потенциальными деловыми партнерами, и хозяева хотели бы, чтобы их сотрудничество было тайным.

– Деловыми партнерами? – Ирен нахмурилась, но потом захлопала в ладоши. Интуиция и дедуктивные способности всегда были ее сильной стороной. – Ротшильды хотят, чтобы ты занимался их делами? Это просто превосходно! Они же одни из самых состоятельных банкиров в Европе. Судьба многих королевских домов и стран давно находится в их руках, и, думаю, такое положение дел сохранится и дальше. У них есть банки в Лондоне, Вене, Мадриде… Дорогой, они сами как целая страна, к тому же богаты, как царь Крез. Они наверняка будут очень щедры, и работать с ними уж точно будет не скучно.

Ирен говорила с таким воодушевлением, что настроение Годфри явно улучшилось. Он улыбался и кивал; в какой-то момент мне даже показалось, что он начнет аплодировать.

– Так в чем же тогда дело? – спросила моя подруга.

Годфри вздохнул и отпил из бокала. Потом снова вздохнул и сделал еще глоток. Мужчины так неторопливы!

– Посланник барона Альфонса особенно настаивал на некоторых моментах.

Мы с Ирен, как ищейки, почуяли, что Годфри наконец дошел до сути проблемы.

– На каких моментах? – спросили мы хором.

– Вам тоже нужно присутствовать на этой встрече, так что сами все узнаете, – пояснил Годфри.

Его слова успокоили меня.

– Само собой разумеется, что твоя жена должна присутствовать во время обсуждения столь важных дел, – согласилась я. – Барон выказывает тебе большое уважение, приглашая на встречу Ирен.

Годфри самодовольно посмотрел на меня:

– Барон был очень мил и настоял на том, чтобы присутствовала и ты тоже.

– Я? – вырвалось у меня. – Разумеется, я не пойду. Да и с какой стати барону Альфонсу де Ротшильду вообще знать о моем существовании?

– Ты говоришь так, словно тебя оскорбили, Нелл, – сказала Ирен с улыбкой. – Думаю, барон осведомлен о тебе, потому что его семья руководит самой лучшей организацией шпионов в Европе.

– Шпионов?

– Ну да, тех, кто собирает информацию, и тех, кто ее потом распространяет, – уточнила Ирен. – Любые успешные дельцы зависят от таких помощников, и банкиры в первую очередь.

– Мне не нравится, что какой-то «шпион» знает о моем существовании, – заявила я.

– По крайней мере, мы можем быть уверены, что помощники Ротшильдов работают основательно. – Ирен повернулась к Годфри: – А Казанова, Люцифер и Мессалина тоже включены в список гостей?

– Нет… но Ротшильд и о них осведомлен.

Ирен была под впечатлением:

– Так в чем же причины твоих сомнений?

– Ты сама назвала их. Ротшильды богаты и влиятельны. У таких людей много завистников и врагов. К тому же они иудейской веры. А евреи всегда в центре полемики, тем более в наше время. Сотрудничество с ними может оказаться опасным.

– Но это же прекрасно! – воскликнула Ирен, погрузившись в мечты. – Ты же сам сказал, что дела, которыми ты занимаешься в Париже, неинтересны и скучны.

– Меня беспокоит и то, что они настаивают на вашем с Нелл присутствии на встрече. Не знаю, что у них на уме.

– Конечно не знаешь, – сказала Ирен. – Это и делает жизнь интересной. Не будь таким занудой, Годфри. Ротшильды просто разузнали о том, что ты первоклассный адвокат. Это очевидно. И если они обратили внимание на твою свиту – нас, скромных женщин, – то пусть так и будет. Мы проявим вежливость и отправимся туда вместе с тобой, а там уж и выясним, что они замышляют.

– Любопытство, – изрекла я таким тоном, словно выносила подруге приговор.

– Что? – спросила она.

– В тебе говорит извечное любопытство, – пояснила я. – Только подумай, сколько неприятностей оно принесло тебе в прошлом.

– Верно! – с радостью согласилась Ирен.

Она, пританцовывая, подбежала к клетке с Казановой и сдернула с нее ситцевый платок.

– Аррх! – закричал попугай.

После унижения, которое ему пришлось пережить, он явно был в негодовании. Он прошелся по жердочке, горделиво задрав свою яркую головку, и впервые в жизни согласился со мной.

– Любопытство! – крикнул он, вытянув голову так далеко вперед, что перья на шее стали топорщиться. – Любопытство убило канарейку!

– Ты все неправильно понял! – возразила Ирен, близко наклонившись к нему.

Казанова раскрыл желтый клюв, но моя подруга успела отдернуть голову, прежде чем он клюнул ее в нос.

– Разве неправильно? – поинтересовалась я.

Я взглянула на Годфри. Он с обожанием и пониманием смотрел на Ирен.

Меня терзали смутные подозрения, что Ротшильды расправятся с нами, как ястребы с канарейками. Но я не сказала больше ни слова.

Глава седьмая

В охотничьем логове

Как получилось, что огромные загородные дома во Франции настолько не похожи на английские особняки? Возможно, причина в том, что французы всегда и во всем стараются пустить пыль в глаза. Конечно, явный тому пример Наполеон. Он любил красоваться даже больше своих подданных, хотя его предками были корсиканцы, а не французы.

Надо сказать, у меня не было ни малейшей причины любить Средиземноморье и все, что с ним связано: остров Крит сыграл злую роль в одном из приключений Ирен прошлой весной.

Поместье Ротшильдов Ферьер напомнило мне здание Королевского суда, которое недавно построили на Флит-стрит. Это был замок из белого камня с башенками, увенчанными шпилями.

У нас было достаточно времени рассмотреть массивный фасад, пока две украшенные плюмажем лошади неторопливо следовали по дорожке, ведущей к парадному подъезду. До этого мы долго ехали на поезде из Парижа в крохотное местечко Озуар-ла-Ферьер, а потом тряслись в экипаже, который прислали за нами на станцию Ротшильды. Я так устала от поездки, что в том, какое впечатление произвело на меня поместье, не было ничего удивительного.

Наконец мы втроем стояли на твердой земле и разглядывали дом Ротшильдов. Он походил на гигантский комод, опрокинутый вверх ногами.

Годфри искоса глянул в сторону лестницы. К нам очень величественно спускался какой-то джентльмен. Ирен еще раз окинула взглядом фасад здания, словно видела его впервые, и с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть.

Джентльмен поприветствовал нас и провел внутрь. Даже по сравнению с помпезным внешним видом поместья его интерьер был просто пугающе роскошен. Парадный зал был декорирован в стиле Наполеона III. К несчастью, сей воинственный господин не только перекроил территорию Европы, но и повлиял на моду. И еще долгие десятилетия после долгожданного поражения тирана многие дома и сады Европы оформляли в его вкусе.

Вокруг было столько признаков богатства, что если бы я попробовала составить список всего, что вижу, мой скромный английский карандаш не выдержал бы и сломался. Массивные колонны, картины, позолота и бронза, резная мебель с бархатной обивкой ярко-розового и зеленого цветов, – зал напоминал музей.

В центре стояла мраморная колонна, снизу ее огибал изогнутый диван. А на самом верху колонну украшали часы с крупной мужской фигурой. Я решила, что это Атлас, несущий весь мир на усталых плечах. Хотя, возможно, скульптура изображала несчастного архитектора усадьбы в тот момент, когда он узнал, что ему предстоит соорудить такое чудовище.

Джентльмен подвел нас к скромно одетой женщине, и мы пошли вслед за ней вверх по массивной лестнице. Мне хотелось обернуться и посмотреть еще раз на парадный зал, но я боялась, что свалюсь со ступеней или превращусь в соляной столп, как жена Лота. Мое внимание привлекли картины, в полный рост изображавшие античных богов и богинь, преследующих животных и полуголых людей.

– Поразительно! – пробормотала я.

– Это Рубенс, – сказала Ирен благоговейным шепотом. – А вот Снайдерс и Депорт.

Годфри молча смотрел по сторонам.

Нас проводили в отведенные нам гостевые спальни.

Моя комната оказалась очень просторной, но там была кровать с балдахином. Я не люблю балдахины: на них всегда собираются пыль и насекомые. Стены были обтянуты яркой тканью с попугаями на жердочках. Неужели от этих крикливых птиц никуда не спрятаться?

Дама, которая нас провожала, незаметно удалилась. Мы мигом распахнули двери в коридор, и принялись по очереди исследовать и критиковать комнаты.

– Настоящий сказочный дворец! – воскликнула Ирен, входя в свои покои. Она провела нас с Годфри через спальню и туалетную комнату в ванную, где горел камин. – Кажется, что повсюду снуют невидимые слуги. Смотрите! Огонь в камине уже зажгли, и все наши вещи уже здесь!

– Месье барон очень тепло принимает нас, – похвалила я. Мне хотелось, чтобы наш вынужденный визит в эти хоромы прошел как можно лучше.

Ирен рассмеялась моей наивности:

– Это же не барон, глупышка! Всем занимается дворецкий. Управляющий сказал, что в девять будет ужин. Вот там нас и примет барон.

– Не стоит так далеко загадывать, – сказал Годфри. Он сел на край ванны, открыл и закрыл кран. – Возможно, мы и вовсе не увидим барона. Ко мне приходил не он сам, а его доверенные лица.

– Я уверена, что нас заставили проделать весь этот путь сюда – причем еще до начала сезона охоты – не ради встречи с помощниками Ротшильда, – возразила Ирен.

– Как ловко здесь все устроено. – Годфри продолжал изучать водопровод. – Особенно если учесть, что этот замок построили больше тридцати лет назад.

– Да уж, – согласилась я, – работает почти так же хорошо, как в Англии. Во всяком случае, здесь я смогу принять ванну как следует. – В Нёйи у нас была крохотная ванная комната, в которой с трудом удавалось развернуться.

Здесь, во дворце, Ирен предпочитала не замечать намеков по поводу неудобств ее любимого домика в Нёйи. Она продолжала щебетать:

– Тут в каждой комнате корзины с фруктами, на случай, если мы проголодаемся! – Она повернулась ко мне: – Дорогая Нелл, сбылась мечта любой приличной англичанки за границей: горячая вода без ограничения. А у меня на ужин будет живой Ротшильд. Или я подниму такой шум, что у них весь Рубенс со стен попадает.

– Звучит весьма кровожадно… – начала было я, но тихий стук в дверь не дал мне договорить.

Ирен открыла дверь, за которой обнаружилась горничная в белом чепчике. Оказалось, что у покоев нас ожидают слуги, чтобы помочь нам распаковать вещи.

Я услышала даже, что упоминались отдельные люди, которые помогут нам принять ванну и одеться к ужину, но решила, что неправильно поняла, ведь разговор велся по-французски.

Не стану описывать все испытания, через которые мне пришлось пройти в поместье Ферьер. Горничная так и не сообразила, почему я не хочу раздеваться при ней, и настояла на том, чтобы наполнить мне ванну.

Признаюсь, что поддалась соблазну. Я погрузилась в теплую ароматную ванну и растворилась в удовольствии, наблюдая, как отблески огня в камине играют на позолоченных трубах. Я провела в ванной столько времени, что, выйдя оттуда, едва успела одеться – сама, разумеется, – и съесть яблоко, как в дверь постучали и пригласили меня спускаться вниз.

Годфри выбрал белый галстук и фрак. В таком облачении он всегда казался выше и еще красивее. Ирен не стала надевать свой новый наряд от Ворта; на ней было темно-синее бархатное платье с отделкой из жемчуга, расшитое серебряными нитями. Я решила всех удивить и вместо привычного черного платья с розовыми отворотами на юбке надела творение Либерти. Под переливающимся шелком цвета слоновой кости просвечивала бледно-розовая тафта, и платье напоминало морскую раковину.

– Нелл, ты вся светишься, – галантно сказал Годфри, предлагая мне взять его под руку.

– Она одна из немногих счастливиц, кто может носить розовый и не выглядеть при этом глупо, – заметила Ирен. – Когда я надеваю розовый, то превращаюсь в малышку Бо Пип из детского стишка – ту, что растеряла всех своих овечек.

– Зато в темно-синем ты похожа на пастыря, за которым любой пойдет на край света, – пошутил Годфри, нескромно заглядывая в глубокое декольте жены.

– Надеюсь, я правильно оделась для встречи с Ротшильдом. Меня не проведешь парой льстивых фраз, – ответила она серьезно.

– Ирен, держи свое любопытство в узде, – предостерегла я подругу.

– Пойдемте, пора начаться этому загадочному ужину! – Ирен не обратила на мои слова никакого внимания.

Мы спустились вниз по длинной широкой лестнице, как три мушкетера, готовые к поединку с д’Артаньяном, и очутились в парадном зале. Там нас встретил дворецкий и проводил в белую гостиную. Ирен быстро и уверенно вошла внутрь. На бледном фоне комнаты она напоминала вдовствующую королеву. Я не осмеливалась даже присесть, боясь что-нибудь испачкать или помять подушки дивана.

Дворецкий, налив нам шерри в бокалы из тончайшего стекла, удалился.

Ирен села в белое парчовое кресло-бержер и стала похожа на черно-синюю птицу на снегу. Она бережно держала в руках бокал с ароматной жидкостью.

– Ну что ж, пока нам и втроем неплохо, – заметила моя подруга.

– Подождем, – кивнул Годфри, откинув фалды фрака и усаживаясь на стул.

Я стояла возле дверей, надеясь услышать звук шагов.

– Все это зашло уже слишком далеко, – сказала наконец Ирен, решительно поднимаясь. Она беззвучно прошла по светлому обюссонскому ковру к закрытой двери и распахнула ее.

За ней стояли двое бледных мужчин во фраках.

Годфри вскочил:

– Дюрфо, Марбо!

– Это те джентльмены, что приезжали к тебе? – поинтересовалась Ирен с наигранной наивностью в голосе.

Годфри медленно кивнул.

– А теперь они подслушивают нас, – громко продолжила Ирен. – Кажется, ты познакомился с настоящими прохвостами, Годфри.

Один из мужчин поспешно вошел в гостиную:

– Вы ошибаетесь, мадам. Мы как раз собирались объявить о том, что барон Альфонс только что прибыл из Парижа.

Ирен наклонила голову и недоверчиво подняла брови:

– Мы никого не видели у парадного входа. Неужели барон подъехал к задней двери?

– Барон прибыл сюда тайно, – ответил ей второй мужчина.

– В собственный дом?

– Иногда, мадам, приходится соблюдать крайнюю осторожность.

Послышался стук каблуков по мраморному полу и вскоре затих. Ирен отошла от двери и встала рядом со мной и с Годфри. Мы и вправду походили на трех мушкетеров, только на этот раз нас ждала встреча с самим кардиналом Ришелье финансового мира.

В гостиную вошел мужчина невысокого роста, но очень элегантный и привлекательный. У него были заостренный нос и подбородок, проницательный насмешливый взгляд и выразительные брови. Позже я рассмотрела портреты, которые висели во дворце, и поняла, что фамильные черты он унаследовал от покойного отца – барона Джеймса. Все Ротшильды были похожи внешне, по крайней мере те, что принадлежали к французской ветви семьи. Лоб мужчины разрезали глубокие складки. Видимо, он часто поднимал брови от любопытства или удивления. Морщинки в углах глаз говорили о веселом нраве. Плотное телосложение выдавало в нем любителя вкусно поесть и выпить. Барон Альфонс выглядел невероятно уверенным в себе человеком, и он явно хотел быть уверенным в других.

– Надеюсь, вы простите мне всю эту таинственность, – начал он. – Боюсь, дело, которое мне нужно обсудить с вами троими, слишком личного характера.

Со всеми троими! Мое сердце учащенно забилось, хоть я и давала себе обещание оставаться спокойной перед столь высокопоставленным господином.

– Наверное, лучше начать с дела, а к обеду перейти позже? – произнес Ротшильд, выходя из белой гостиной и предлагая нам следовать за ним. Двое его помощников шли позади нас. Может быть, они следили за тем, чтобы мы не сбежали?

Миновав парадный зал, барон свернул в часть здания, интерьеры которой не отличались ни пышностью, ни величием. Только представьте себе мое удивление, когда, пройдя по коридору, а потом по узкой лестнице, мы в конце концов очутились в подвале.

Барон подошел к лестнице и остановился:

– Заранее прошу прощения у дам. Хоть в подвале и есть несколько приличных комнат, большинство помещений выглядит довольно непрезентабельно. Но для меня очень важно, чтобы наш разговор прошел в полной безопасности.

Закончив объяснения, он начал спускаться вниз. Годфри пошел вслед за ним, потом осторожно стали нащупывать ступени мы с Ирен. Позади нас шли двое… кто были эти люди? Доверенные лица? Шпионы? Охранники?

Подвальные помещения особняка Ротшильдов оказались полной противоположностью той роскоши, что мы видели наверху, словно дворец представлял собой не что иное, как шкатулку с секретом. Мы прошли через целую паутину коридоров. Повсюду на стенах виднелись трубы водопровода и неприметные двери. Я старалась представить, что находится за ними: кладовые, каморки слуг, кухни, винные погреба, а может быть, склепы, тюремные камеры или комнаты пыток?

В темноте мы с трудом понимали, куда идти, хотя кое-где на стенах висели газовые фонари, смутно освещая нам дорогу. Барон шел, не сбавляя темп, и наконец остановился перед темной дубовой дверью.

– Обычно женщины сюда не допускаются: здесь отдыхают мужчины, возвращаясь с охоты. Но сегодня комната нужна мне для дела. Я прошу прощения за запах табака.

– Не стоит извиняться, барон, – махнула рукой Ирен. – Мы даже можем внести свежую ноту в ваш старый табачный букет.

– Вы курите, мадам?

– Случается, я даже хожу на охоту, барон.

Казалось, Ротшильд был в тупике и не знал, что ответить. Он кивнул своим людям, и они распахнули перед нами двойные двери.

Мы вошли в огромную комнату. Газовые лампы мерцали, словно свечи в католической церкви во время службы; по периметру стояли обитые кожей диваны. Повсюду на стенах висели головы зверей – медведей, оленей, кабанов. Свет отражался в их коричневых стеклянных глазах.

Здесь присутствовало несколько поколений безвинно погибших несчастных животных. Они тяжело падали на землю, сраженные пулей охотника, а потом возрождались в виде страшных украшений для стен этого кабинета.

Это место мне совершенно не понравилось. Ирен и Годфри не проронили ни слова – верный знак того, что они тоже не в восторге.

– Ферьер – настоящий рай для охотников, – сказал барон, приняв наше молчание за немое восхищение. – Мы выезжаем только по воскресеньям, но зато как! Сотни куропаток, фазанов и зайцев, и все это за один-единственный день.

– В воскресенье Господь отдыхал! – выпалила я. – Может быть, созданные им существа тоже заслуживают отдыха в этот день?

Барон посмотрел на меня:

– Как я понимаю, вы верующая, мисс Хаксли, истинная христианка. Мы, евреи, не соблюдаем воскресенье.

– Сотворение мира описано в Ветхом Завете, – парировала я.

Барон широко улыбнулся:

– Вы совершенно правы. А еще там сказано, что человеку дано владычество над всякими тварями земными.

– Владычество, но не право убивать в таком количестве!

– Люди тоже умирают. Множество народу погибает в забытых Богом уголках земли, иногда совсем недалеко от нас.

– И среди них женщины и дети, – вставила Ирен.

Барон кивнул:

– Вы затронули тему, которая связана с вашим визитом ко мне.

– Смерть? – быстро спросил Годфри.

– Возможная смерть. Вероятная смерть. Пожалуйста, присядьте.

Мы огляделись: в этом бестиарии было трудно выбрать себе место. Годфри пожал плечами и опустился на стул из оленьих рогов, обтянутый красным бархатом. Он очень странно смотрелся здесь в своем строгом черно-белом костюме. Ирен устроилась в кресле, покрытом шкурой монгольского козла с длинным светлым ворсом. Бледный фон прекрасно оттенял ее темное платье. Я села на кожаный пуфик, решив не рассматривать его детально.

Барон подошел к массивному письменному столу из сучковатой древесины какого-то экзотического дерева.

– Я привык вести дела с мужчинами, – сказал он, обращаясь к Годфри.

– Как и все остальные, – саркастически заметила Ирен. – Потому-то мужчины и владеют миром.

Барон примирительно поднял руку. Его жест был настолько изящным, что я бы не удивилась, если бы из рукава показался кружевной манжет.

– Я знаю, что мадам испытывает отвращение к подобным традициям, – продолжил он, – и в вашем случае я это только приветствую. Однако американцы, вероятно, не понимают порядков Старого Света. Дом Ротшильдов основал один мужчина и пятеро его сыновей. И я горжусь тем, что Амшель Майер был моим дедом.

– У них с женой были дочери? – поинтересовалась Ирен.

Барон кивнул:

– Пятеро.

– Столько же, сколько и сыновей? А что произошло с дочерьми, когда пятеро сыновей стали управлять делами финансовой империи Ротшильдов?

– Они вышли замуж и родили детей.

– И только?

– Они хранили домашний очаг и растили сыновей. А те основали предприятия в Англии и во Франции, далеко за пределами того гетто во Франкфурте, где все началось. Они растили дочерей, чтобы те вышли замуж за сыновей Ротшильдов.

– Но ведь это слишком близкое родство для брака! – ляпнула я, не подумав.

– Двоюродные братья женились на двоюродных сестрах, – согласился барон. – Но потом в наш род влилась и другая кровь. Так или иначе, все Ротшильды доказали, что они отменные дельцы.

С этим я поспорить не могла. Ротшильды были королями европейского финансового мира. С ними могли тягаться лишь американские финансисты вроде Джея Гулда, слухи о котором достигали и Европы.

– Полагаю, вы пригласили нас сюда не для того, чтобы обсуждать родословную Ротшильдов, – заметил Годфри.

Лицо барона повеселело, и он громко рассмеялся:

– Нашу семью во всем мире считают могущественной и даже довольно страшной. Но, признаюсь, разговаривая с вами, я чувствую себя простаком. С американским пылом мадам Нортон, с английской прямотой и честностью мисс Хаксли и с вашим хладнокровием, месье, вы легко можете посрамить меня.

– Я адвокат, не банкир. Мне приходится быть хладнокровным, – ответил Годфри.

– Возможно, мы могли бы придать нашему разговору более веселый тон, – предложил барон, подмигнув. Он кивнул в сторону двери, и к нам подошел мужчина. Он выглядел так изысканно, что я и подумать не могла, будто перед нами простой лакей. В руках у него был серебряный поднос с тремя коробками различных табачных изделий. Он предложил их сначала Годфри, потом Ирен.

Годфри зажал между пальцами длинную тонкую сигару и решительно откинулся на спинку стула с довольным лицом. Лакей наклонился, чтобы зажечь сигару, а затем повернулся к Ирен, открыв серебряную шкатулку, украшенную эмалью. Ирен выбрала маленькую темную сигарету и достала из ридикюля свой перламутровый мундштук.

Лакей поднес к сигарете огонь, моя подруга затянулась и мастерски выпустила в воздух тонкую струйку дыма. Ротшильд недоверчиво поднял брови.

Слуга удалился, и я было забыла о нем, но он тут же появился снова все с тем же серебряным подносом, только в этот раз на нем стояла хрустальная ваза с конфетами.

Никогда раньше меня не обслуживали столь изящно и с такой заботой. Я взяла одну конфету в золотой обертке с розовым рисунком, развернула ее и с наслаждением положила в рот. И только тогда поняла, что теперь мне придется молчать. Конфету, в отличие от сигары, нельзя вынуть изо рта и вальяжно держать в руке во время беседы.

У начинки был медово-клубничный вкус.

Барон устроился в кресле с сигарой. Она была такой же длины, как сигара Годфри, но в два раза толще. Лакей поднес нам бокалы – как я предположила, с шампанским. Но когда я пригубила из своего бокала, то поняла, что в нем минеральная вода.

Осведомленность барона была поразительной. Казалось, что за учтивостью и внимательностью скрывается сам дьявол. И мне на секунду почудилось, что, когда он с улыбкой затягивается сигарой, дым клубами поднимается у него прямо из ушей.

– Что ж, вы отлично подготовились, барон, – сказала Ирен. Она рассматривала золотую змейку на мундштуке, а струйка дыма от ее сигареты, извиваясь, поднималась вверх, словно продолжение змеиного хвоста. – Вы многое узнали о нас, даже изучили наши привычки.

– Почему бы и нет? У Ротшильдов лучшие шпионы в Европе.

– Тут не поспоришь, – согласился Годфри. – И у ваших осведомителей явно есть дела поважнее, чем выяснять, что мисс Хаксли не курит и не пьет.

Барон поднялся, прошелся немного по комнате и сел на край письменного стола, положив ногу на ногу. В такой позе даже сам Оскар Уайльд казался бы Шалтаем-Болтаем. Однако барон явно чувствовал себя вполне комфортно.

– Сначала я собирался говорить только с вами, месье Нортон. Но потом из разных источников я узнал, что мадам Нортон не простит, если о ней забудут. – Барон поклонился Ирен. – И по правде говоря, она подходит для наших целей даже больше, чем вы, месье. Затем меня убедили в том, что необходимо и участие мадемуазель Хаксли. Хоть вы и не член семьи, но неотъемлемая часть всей троицы. И я пришел к выводу, что втроем вы гораздо сильнее, чем кто-либо из вас по отдельности.

– И в чем же наша сила? – язвительно спросила я, проглотив наконец остатки конфеты. – В том, чтобы шпионить за кем-то?

Барон поднял палец:

– Совершенно верно, мадемуазель Хаксли. Такими проницательными могут быть только англичане! Потому-то мой дядя Натан из Лондона преуспел лучше всех нас. Понимаете, мы разъехались кто куда, и в каждой из ветвей семьи Ротшильдов сформировались свои черты, свой характер. Мне, как французским деликатесам, свойственны мягкость и утонченность. Но вы сразу добрались до сути дела. Нас бы очень устроило, если бы вы втроем стали нашими глазами и ушами. Вы вращаетесь в определенных социальных кругах и превосходно подходите для этой роли. Месье Нортон в курсе юридических международных дел, мадам Нортон обладает особым талантом очаровывать аристократов и творческих личностей, а ваш, мадемуазель Хаксли, дар проникать всюду незамеченной просто невозможно недооценить. С такими качествами вы представляете собой поистине уникальный союз. Вы можете добывать крайне важную информацию не только для Ротшильдов, но для многих людей в Европе.

– Что, в общем-то, одно и то же, – с негодованием сказала я, чувствуя, как последний кусочек конфеты медленно двигается вниз по пищеводу. Я икнула и судорожно отпила воды из бокала, едва не поперхнувшись.

– Но почему вы выбрали для этой миссии именно нас? – резко спросила Ирен.

Барон задумчиво смотрел на сигару.

– На меня произвело впечатление ваше участие в делах Алисы Гейне, герцогини Ришелье. Благодаря вашим стараниям она стала будущей княгиней Монако.

– Понятно. – Ирен откинулась на спинку кресла и затянулась сигаретой. Серебряные нити на ее темном платье были похожи на кольца дыма. – Алиса – родственница ваших конкурентов, семьи банкиров Гейне.

– Основателем их дела был Соломон Гейне из Гамбурга, – добавил Годфри.

– Начав с шестнадцати монет, Соломон Гейне стал одним из самых богатых банкиров Германии. Майер Амшель Ротшильд не имел и того, но ему повезло, у него было больше потомков, которые продолжили его дело, – пояснил барон.

– Но почему вы решили, что мы станем следить за кем-то? – поинтересовалась я, когда смогла наконец свободно дышать. Я постаралась сформулировать вопрос так, чтобы барон понял, что сама идея шпионить для кого бы то ни было кажется мне безнравственной.

– Ну, хотя бы потому, что мы вас попросили об этом. Я понимаю, что для вас этой причины недостаточно, мадемуазель Хаксли. Тогда я расскажу вам о том, что наши так называемые шпионы не раз помогали европейским столицам выстоять среди беспорядков и неразберихи. Ротшильды частенько открывали свои сундуки с золотом, чтобы спасти честь короны или помочь парламенту. Деньги любят мирное время. Однако после самоуправства Наполеона Европа переживала трудные времена.

– Политика европейских государств действительно была долгое время в печальном состоянии. Только вряд ли это может служить причиной того, чтобы нанимать нас на работу, – с сомнением сказал Годфри.

– Нет, причиной стали определенные государственные сложности, неловкая ситуация в одной королевской семье, и даже хуже того… здесь замешаны личные проблемы, такие, о которых я не осмелился бы рассказать почти никому. Возможно, даже вам.

– О чем вы? – живо спросила Ирен. Барон ловко закинул наживку, и она тут же клюнула на нее.

Барон развел руки в стороны, и в воздухе повисла струйка сигарного дыма.

– Вы знаете, откуда мы родом. Из Франкфуртского гетто. Двенадцать футов площади служили нам домом, убежищем, тюрьмой. Но там было достаточно места, чтобы появиться на свет и умереть – или быть убитым. Вы ведь слышали о кровавых жертвах?

Мы молчали.

– Вы знаете о еврейских погромах?

Ирен и Годфри кивнули.

– Я не знаю, – сказала я.

Барон начал рассказывать, пристально глядя мне в глаза, и я почувствовала беспокойство и неловкость. Он говорил коротко и резко. И то, о чем он поведал, было поистине чудовищно.

– Я упомянул лишь массовые погромы, – добавил он под конец. – Гонения меньшего масштаба, так или иначе, коснулись всех евреев. Нас оскорбляли, сгоняли в стада, вынуждали покинуть те места, где мы обитали. Можно сказать, что в гетто мы находились даже в большей безопасности. Однако в дни христианских праздников разъяренные толпы нападали и на гетто, принося в жертву многих евреев. И мы умирали. Мужчины, женщины, дети… Христиане удовлетворяли свою жажду крови до следующего раза.

– И ваша семья смогла преодолеть такое! – воскликнула я. Кажется, я впервые осознала, как тяжело жилось предкам хозяина замка.

– На том и стоим. Чтобы получить титул баронов во Франции и лордов в Англии, нам сначала нужно было стать богатыми и влиятельными людьми. Возможно, тридцать сребреников – это цена измены. Но тридцати миллионов хватит, чтобы купить уважение, титулы, известность.

– Вы точно как мистер Ворт! – изумилась я.

Барон посмотрел на меня с недоумением.

– Люди вас уважают за ваш талант, но с трудом мирятся с вашим происхождением, – пояснила я.

Он улыбнулся:

– Думаю, с Ротшильдами давно смирились, во всяком случае во Франции и в Англии. Австрия – это другой разговор. Даже когда мы открыли в Вене банк, нам не удалось стать гражданами Австрии или купить там дом, поскольку мы евреи.

Ирен пошевелилась, словно очнувшись от тяжелых дум:

– История, которую вы рассказали, ничего не меняет. Если уж сами Ротшильды не смогли защитить евреев в гетто, то что же можем сделать мы?

– Мы стараемся заботиться о наших братьях, – произнес барон с горечью, – хотя в последнее время уже привыкли к собственной безопасности, стали слишком самодовольными и небрежно относимся к своей вере. Только мой брат Эдмон вкладывает деньги в безумную и обреченную на провал мечту возродить на территории Палестины нашу родину: он намерен отобрать у палестинцев кусок земли и назвать его Израилем. Нет, в целом мы, Ротшильды, не стремимся менять мир, чтобы оградить его от распада. Мы не в силах оказать сопротивление еврейским погромам в России, но мы помогаем тем, кому удалось спастись. Мы не можем уничтожить все гетто, но мы сумели оттуда выбраться и теперь помогаем другим жить за их пределами. На многое мы не в силах повлиять. Мы лишь смотрим и удивляемся. К примеру, слышали ли вы о Големе?

Голем, Голем…

– Я ведь что-то слышала! – Я озадаченно посмотрела на Ирен: – Это какое-то чудовище, верно?

Она пожала плечами:

– Для кого-то он чудовище, а для кого-то мессия. – Ее голос звучал мягко и завораживающе, как у сказочника. – Голема сделали из глины. В Средние века раввин по имени Лёв с помощью каббалы вдохнул жизнь в огромную статую. Говорят, Голем был немым, но обладал огромной силой. Он защищал жителей гетто от ярости христиан. У этого глиняного гиганта была душа. Он полюбил дочь раввина, и его уничтожили. Некоторые считают, что Мэри Шелли написала своего «Франкенштейна» под влиянием этой легенды. В мифе о Големе поднимаются вопросы творения и ответственности, там показано, насколько тонка грань, отделяющая любовь от ненависти. Из этой легенды получилась бы прекрасная опера с трагическим сюжетом. Помню, я говорила об этом Антонину Дворжаку. Интересно, кому досталась бы главная роль?

– Но сегодня, разумеется, в эту историю никто не верит, – сказала я.

Барон молчал. Его сигара догорала в хрустальной пепельнице.

Я вдруг поняла, что в комнате стало совсем тихо.

– Мне известно из достоверных источников, – промолвил наконец барон, – что за последние три месяца Голема дважды видели на малолюдных улицах в гетто. Ростом он выше цокольного этажа здания. Лицо его не похоже на человеческое. Он почти слепой и издает лишь грубые бессмысленные звуки. Однако он двигается, он снова живой, восстал из мертвых.

– И где же видели это чудовище? – спросила я, по-прежнему сомневаясь, как Фома неверующий, но тут же вспомнила рассказ Ирен и резко повернулась к ней. Подруга торжествующе смотрела на меня.

– В Праге, – ответил мне барон. – Разумеется, в Праге. В этом городе всегда существовало множество легенд о Големе. Пришло в упадок королевство… и его политика, и его люди. И вот впервые за три сотни лет снова появился Голем. Я бы хотел, чтобы вы втроем отправились в Прагу и выяснили, что там происходит.

– В Прагу? – прошептала я с тревогой.

Глава восьмая

Ротшильды в замешательстве

– Вы меня не убедили, – прервал воцарившуюся тишину Годфри. – У моей жены есть причины беспокоиться за свою личную безопасность в этом городе. Смутные слухи о политических и общественных волнениях и еще менее надежная информация об этом таинственном существе не оправдывают подобного риска.

Годфри говорил очень вежливо, но в его голосе слышалось полное безразличие. Он пристально смотрел на пепел на конце сигары, как будто вопрос, когда же он упадет в пепельницу, волновал его куда больше, чем странная просьба барона.

Глаза Ротшильда возбужденно заблестели. Такой же блеск я замечала во взгляде Ирен, когда она расследовала очередное таинственное дело.

– Как я понимаю, вы хотели бы все подробно обсудить. Но время не на нашей стороне, поэтому я вынужден изъясняться прямо. Вы, конечно, намекали сейчас на притязания короля Богемии по отношению к вашей жене?

Годфри, не моргая, смотрел на сигару, храня молчание. Но я не удержалась и воскликнула:

– Вам известно об этом?

– Ну конечно, мадемуазель Хаксли. Две дамочки пытаются сбежать из Праги, и король Богемии посылает секретных агентов преследовать их – поверьте, подобное происшествие не может пройти незамеченным. Сейчас в Праге творится нечто странное. Вы можете полностью доверять моей информации. В Европе только-только воцарился покой, и не хотелось бы, чтобы всякие таинственные события нарушили его.

– В Европе не знают покоя со времен Бонапарта, – возразила Ирен.

– Тем важнее следить за каждым колебанием земли и за каждым движением ее обитателей, будь то во Франции или в Богемии. Нации и их правительства связаны друг с другом. И мы, Ротшильды, знаем это, как никто другой, ведь мы пустили корни в разных частях континента. Даже волос не упадет ни с чьей головы, чтобы мы об этом не узнали. И если по Праге снова расхаживает Голем, для нас это свидетельство политических проблем, а не просто мистический знак свыше.

– Посылать мою жену в Прагу, зная о том, что король питает к ней враждебные чувства, – это верх самонадеянности, – заявил Годфри. – А без Ирен мы с мисс Хаксли потеряемся в богемском лесу, как маленькие беспомощные дети.

– Не стоит недооценивать себя и свою помощницу, – упрекнул Годфри барон. – К счастью, я не согласен с вами. – Он улыбнулся и повернулся к Ирен: – И я уверен, что мадам Нортон сможет найти подходящий способ вернуться в этот город, инкогнито или открыто. Разве я не прав? – поклонился он моей подруге.

– Конечно правы, барон, – согласилась Ирен. – Но и мой муж тоже прав. Я не знаю, как король отреагирует, если я появлюсь в Праге. Может быть, он захочет убить меня или похитить. Вероятность такого развития событий нужно учитывать.

– Да-да, я осознаю, что вы подвергаетесь риску, мадам. Однако недавно вы ездили на родину куда более грозного противника, чем Вильгельм фон Ормштейн, и никакой риск вас не остановил.

Ирен уставилась на барона с недоумением. Но я заметила, что она напряженно сжала пальцами рукоятку мундштука.

– Вы имеете в виду, барон…

– Вашу поездку в Лондон. В этом городе вам находиться гораздо опаснее, чем в Праге. К тому же там вы имели дело с полковником Мораном. Я не встречал человека страшнее. И, думаю, он все еще держит на вас зло.

– Так, значит, он жив? – спросила Ирен.

– Больше я ничего не могу вам сказать.

– А Квентин Стенхоуп? – дрожащим голосом произнесла я.

Барон загадочно улыбнулся:

– Об этом я тоже не могу говорить, мадемуазель Хаксли. Полагаю, вы достаточно проницательны, раз уже перестали носить траур по нему.

– Вы так много знаете о наших делах, – покачал головой Годфри. – Ваши шпионы явно опытнее нас. Зачем же вам нужны мы?

– Наши шпионы просто делают свою работу, однако в Богемии требуется особый подход. У меня есть доверенные люди среди слуг, но найти тех, с кем высшие слои общества держатся на равных, очень сложно.

– Вы и вправду напоминаете месье Ворта! – с восхищением воскликнула Ирен и понимающе посмотрела на меня.

Я боялась, что барон с презрением отнесется к такому сравнению. Но он, похоже, просто не понимал, в чем дело.

– Месье Ворт, – принялась объяснять Ирен, – хотел, чтобы я выходила в свет в самых изысканных его нарядах и заманивала к нему таким образом богатых клиентов. Они видели бы мои платья и хотели бы купить такие же.

Барон хлопнул в ладоши от удовольствия:

– Великолепно! У вас дар, мадам. Вам помогают если и не настоящие короли, как Вильгельм фон Ормштейн, то короли торговли вроде Ворта или Тиффани. Ваша новая роль в мире моды идеально подходит для осуществления моих планов.

– Но вы имеете дело не с обычными своими агентами, барон, – возразил Годфри. – Шпионы беспрекословно исполняют все ваши приказы, однако не могу обещать, что мы будем так же послушны.

– Это верно, – озорным тоном подхватила Ирен. – Мы готовы выполнять ваши просьбы, только если будем уверены, что действуем ради благого дела.

– И что же такое благо, мадам? Насколько я понимаю, вы предупреждаете меня, что у нас с вами могут возникнуть противоречия.

– Мы предупреждаем вас, что главное здесь – вопросы чести. Ей мы служим в первую очередь. Все остальное для нас второстепенно.

Барон снова поднял вверх палец:

– А как же ваши собственные интересы?

– Интересы? – Годфри посмотрел на нас с Ирен, словно советуясь. – Если обстоятельства того требуют, мы готовы пожертвовать своими интересами.

– Превосходно! Агенты со столь высокими нравственными принципами – именно это мне и нужно. Как я уже говорил, цель нашей семьи – обеспечить мир в Европе, где многие страны так часто враждуют. Войны уносят жизни людей, разрушают землю, дома, экономику. Ротшильды всегда боролись с разорением и упадком. Мы слишком хорошо помним, что это такое.

– Как бы то ни было, вы и о себе никогда не забывали, – заметила Ирен.

– Ни о себе, ни о тех, кто нам служит, – сказал барон, слегка поклонившись нам. – В связи с этим я хотел бы вручить вам небольшие подарки как символ нашего тайного союза. Разумеется, мы заплатим вам, хорошо заплатим, если ваша миссия увенчается успехом. Но сначала… – Он повернулся к двум мужчинам, которые в течение всего разговора молча и неподвижно находились возле двери, как сторожевые псы. – Будьте любезны принести то, о чем я вам говорил, из подвала.

При слове «подвал» Ирен подняла брови, словно предвкушая что-то приятное. Годфри насторожился, а у меня перед глазами встали влажные каменные своды и огромные крысы с красными глазами. Мы и так уже сидели в подвальном помещении, и хотя французы считают, что в их роскошных дворцах грызуны водиться не могут, у них, как в любой стране, возникает много проблем с ними.

Ирен получила подарок первой. Один из мужчин молча остановился перед ней, держа в руках шкатулку из черного дерева с инкрустацией. Шкатулка была такой большой, что подошла бы для домашнего серебра.

Ирен выпрямилась и вытянула шею, как ребенок, который пытается подсмотреть, что за кушанье стоит на плите. Лицо ее было безмятежным, но я понимала, что она с трудом сдерживает нетерпение.

Бедный барон! Ему не поздоровится, если содержимое не оправдает ожиданий Ирен!

Барон кивнул мужчине, и тот резко откинул крышку шкатулки, как створку морской раковины. Внутри на черном бархате что-то ослепительно сверкало, будто Млечный Путь в ночном небе.

Ирен заглянула в шкатулку, и ее лицо осветилось таинственным, холодным бело-голубым блеском. Мы с Годфри залюбовались ею.

– Должен добавить, что ваш старый знакомый мистер Тиффани был бы благодарен за информацию и об остальных пропавших королевских драгоценностях, – сказал барон. – Подарить вам эту безделушку в качестве прелюдии было его идеей. И конечно, он с радостью сделает любое украшение по вашему заказу, если вы пожелаете.

К нашему с Годфри удивлению, Ирен молчала.

Наконец она прижала руки к груди, как всегда делала на сцене перед особенно эффектной и прекрасной арией.

– Бриллиантовый пояс, который был на мне, когда я пела на премьере «Золушки» в миланском Ла Скала! Как это мило со стороны мистера Тиффани и с вашей, барон! – просто сказала она, как будто не осознавая всей ценности подобного подарка. – Насколько я понимаю, эта безделушка моя, если, конечно, мы согласимся выполнить ваше поручение в Праге?

Ротшильд поклонился:

– И другие задания, если они появятся.

– Весьма умный ход! – похвалила Ирен. – С вашим подарком я стану вхожа в высшие круги аристократии. Меня будут принимать в любых домах, мне будут завидовать.

– А я буду беспокоиться, – вставил Годфри. – Подумай о том, что драгоценности могут украсть.

– Ты совершенно прав. – Глаза Ирен сверкали, как два бриллианта. – Было бы занятно найти способ перехитрить будущих грабителей. – Она посмотрела на барона: – Можно? Они никогда еще не видели…

– Моя дорогая, пояс ваш!

Она вынула с черного дна шкатулки сверкающие, как огонь, бриллианты. Они выглядели горячими, словно раскаленные добела угли, и мне казалось, что она обожжется.

Ирен приложила украшение к себе, закрепив его на плече и на бедре застежками в виде красивых мерцающих розочек. Третья розочка поместилась в ложбинке ее груди. Прозрачное кружево перевязи было все расшито бриллиантами.

– Видите? Его можно носить и как обычное ожерелье, хоть оно и слегка великовато. Даже месье Ворт одобрил бы. К тому же оно асимметричное. Великолепно! – проворковала она сама себе. – Просто великолепно!

О чем она говорила? О щедро усыпанном бриллиантами украшении мистера Тиффани, или об асимметричных платьях мистера Ворта, или, может быть, о соблазнительном подарке барона, или о собственной красоте? Сказать трудно.

– Слишком крупное, – бросил Годфри сухим тоном адвоката.

Барон заметил сдержанность в голосе Годфри. Он кивнул второму помощнику, и тот удалился.

Ирен вздохнула и аккуратно положила бриллианты обратно на их мягкое бархатное ложе:

– К ним нужно правильно подбирать наряд. Такую красоту необходимо подчеркнуть.

– А носить как можно аккуратнее, – добавила я.

Ирен улыбнулась. Не успела она ничего ответить, как в дверях показался мужчина с другой коробкой в руках.

– О боже! – засмеялась она, когда лакей остановился перед Годфри. – Мы похожи на Порцию[9] с тремя шкатулками. Что же достанется марокканскому принцу?

Она села, откинувшись на спинку кресла, и принялась наблюдать за происходящим, словно в театре.

Ящичек, который поднесли Годфри, был почти такого же размера, как шкатулка с бриллиантами. Он был покрыт искусно выделанной марокканской кожей со вставками из серебра. Интересно, что придумает барон, чтобы заманить на свою сторону скептичного юриста? Я надеялась, что он оценит Годфри по достоинству.

И снова по велению барона крышка шкатулки откинулась, и мы опять увидели бархатную обивку, на этот раз красную, как кровь.

Годфри растерянно рассматривал содержимое шкатулки. Блеснули полированное дерево и металл, и он достал нечто длинное и элегантное.

– Дуэльные пистолеты, – протянул Годфри тоном, в котором слышались разочарование и удивление. Затем он рассмеялся: – Весьма кстати, барон Альфонс! После того подарка, что вы преподнесли моей жене, они мне несомненно понадобятся.

– Французская работа середины века. Мне сказали, что они очень точно стреляют.

– Какая удача! – сказал Годфри, нацеливая один из длинных блестящих стволов на голову оленя на стене. – Ведь я стреляю плохо. – Он взглянул на барона. – Меня воспитывали не как джентльмена.

– Годфри имеет в виду, что его не обучали драться на дуэли, – быстро пояснила Ирен. – Как джентльмену ему нет равных!

– Мой дорогой Нортон, – добродушно сказал барон, – наверняка ваших предков воспитывали не менее сурово, чем моих. – Он подошел к Годфри и взял из шкатулки второй пистолет. – Это оружие в нашей семье уже сорок лет. И вы окажете мне большую честь, если примете его и если согласитесь встретиться с моим личным наставником по боевому мастерству. Он обучил меня этому опасному, но все же необходимому искусству. Говорят, он лучший дуэлянт в Париже.

– И кто же это? – спросила Ирен.

– Кокар, – невозмутимо ответил барон.

– А! Он мастер драться и на шпагах, и на пистолетах, – удовлетворенно произнесла Ирен. – Хорошо. Значит, мы с Годфри сможем вместе поупражняться в фехтовании. Боюсь, я теряю сноровку.

– Насколько я понимаю, мне просто необходимо овладеть этим навыком, – усмехнулся Годфри. – Вспоминаю, как ты говорила о какой-то дуэли в Монте-Карло. – Он прищурил серые глаза, словно нацеливаясь на Ирен: – У мужчины должен быть способ улаживать ссоры с женой.

– Но мы никогда не ссоримся, – беспечно сказала Ирен.

– В каждом из правил есть печальные исключения. – Годфри аккуратно, почти с благоговением положил пистолет обратно в бархатную шкатулку.

Я заметила, что оружие манит его своей опасностью столь же сильно, как Ирен привлекают бриллианты или расследования тайн. В пистолетах он видел особую силу, как будто они открывали ему невиданные возможности. Этот умный барон умудрился расположить к себе Годфри. Что же он подготовил для меня?

Скоро мое терпение было вознаграждено. Первый помощник поставил на стол шкатулку с бриллиантовой перевязью и вышел за подарком для меня. В комнате витали запахи дыма и бренди, и отовсюду на меня таращились стеклянные глаза животных.

Я сидела выпрямившись. Меня не соблазнишь бриллиантами или возможностью лишить кого-то жизни. Скорее уж подойдет что-нибудь красивое и оформленное со вкусом – возможно, сапфиры, такие темные и сдержанные. Или часы, которые будут уместны на официальных приемах. Или позолоченные ножницы, достаточно практичные в рукоделии, но острые, как раз для будущего шпиона.

Барон смотрел на меня с плохо скрываемым волнением. Он напоминал маленького мальчика, который собирается вручить своей гувернантке нечто такое, что кажется ему идеальным подарком: жабу, от вида которой я бы завизжала, или игрушечный кораблик, с которым можно плескаться в ванной, – в общем, что-нибудь совершенно не подходящее. Мне даже было жаль его. Я бы не хотела разочаровать нашего нанимателя. Моих друзей оказалось легко поразить, и я опасалась испортить впечатление. Ага, мне тоже поднесли массивную коробку. Она была выполнена из красного дерева с бронзовой отделкой по краям и большими петлями на задней стенке.

Я вытянула шею и постаралась сдержать возбуждение. И снова крышка шкатулки распахнулась. Внутренняя часть была обита темно-золотым бархатом. Ткань выглядела очень старой, цвет ее был неровным, где-то темнее, где-то светлее. В шкатулке находилась… книга. Большой толстый фолиант в гобеленовом переплете, с золотым корешком и позолоченным обрезом. Библия!

Я онемела от изумления и вскочила с места.

– Шестнадцатый век, – произнес барон. – Я осмелился вложить в книгу пергамент с вашей родословной вплоть до нынешнего времени.

– Моими предками? С шестнадцатого века?

– Именно так. Вы происходите из знатного английского рода, мадемуазель Хаксли. – Он перевернул тяжелую обложку, и я увидела документ, на котором витиеватым почерком были написаны имена моих покойных отца и матери, а за ними множество других имен, с датами рождения и смерти.

– Я подумал, что будет благоразумным не упоминать вора, которого повесили в Тайберне[10], – мягко добавил барон. Он говорил тихо, и слышать его могла только я. – Но все прочие родственники здесь есть. И разумеется, это ранняя протестантская Библия.

– Ну конечно, – пробормотала я. – Тайберн.

– Тайберн? – живо переспросила Ирен.

– Очевидно, это девичья фамилия кого-то из моих родственников, – быстро ответила я и заметила, как барон подмигнул мне. Он закрыл книгу, и под обложкой скрылась моя ничем не примечательная родословная. Теперь я понимала, что это только к лучшему.

Глава девятая

Домашние неурядицы

Как в сказке про Золушку, ровно в полночь мы преобразились. Мы пообедали с королевской роскошью в замке Ферьер, а затем вернулись в свои комнаты и переоделись в дорожные платья. Экипаж барона отвез нас на крохотную железнодорожную станцию, а оттуда мы отправились поездом в Париж. Там нас ждал кучер. И наша повозка, хоть и не была похожа на тыкву, все же выглядела куда скромнее кареты Ротшильдов.

Когда мы устроились в тихой и уютной гостиной нашего домика в Нёйи, часы пробили три ночи.

Мы расселись вокруг стола, как дети, которых оставили без присмотра на утро после Рождества, а перед нами лежали наши трофеи, точнее, взятки, которыми барон надеялся склонить нас на свою сторону. Клетку с Казановой мы не накрыли, и он бормотал что-то свое. Но мы не обращали на него никакого внимания.

– Какой умный ход, – сказала Ирен, радостно изучая новенький несессер, куда переложили сокровище. Он был замаскирован под походную косметичку: розовая муаровая обивка, прикрепленная заклепками слоновой кости, хрустальные и серебряные бутылочки с косметикой и духами и прочая мишура. Все это богатство производило сильное впечатление и без бриллиантов, которые прятались под двойной крышкой.

– Вы считаете, что мистер Тиффани так и не нашел богача, который купил бы перевязь? – внезапно спросила Ирен. – Дареному коню в зубы не смотрят, но ведь ювелир мог что-то и заработать.

Годфри сидел с открытым ящичком на коленях, изучая элегантное оружие.

– Здесь на стволе есть отметка мастера, который создал эти пистолеты, – сказал он с уважением. – Интересно, жив ли он еще.

– Скорее ты повстречаешь нашего собственного Создателя, – заметила я, – если вдруг решишь использовать эти игрушки. Они красивы, но смертельно опасны.

– А ты, Нелл, конечно, встретишь своих создателей в этой Библии, – вставила Ирен. – Как это внимательно со стороны барона изучить твое прошлое! Индивидуальный подход.

– Даже слишком внимательно, – холодно сказала я. – Лучше бы он сосредоточился на твоем прошлом.

– Вряд ли оно настолько интересно, – отмахнулась Ирен. – Уверена, что родословная Годфри оказалась бы самой занимательной. Вот бы барон Альфонс подарил нам всем по Библии и по фамильному древу!

– Моя генеалогия ничем не примечательна, а Годфри своей не интересуется, ведь он отрекся от отца-тирана еще в раннем возрасте. Из нас всех любопытно лишь твое происхождение.

– Что может быть скучнее, чем интересоваться своими корнями, – возразила Ирен. – Личная история – это уже достаточная ноша. Она тянется за человеком, как шлейф от платья, куда бы он ни пошел. Мне не нужны подробности жизни людей, которых я никогда не знала и которые никогда не узнают меня.

Попугай непристойно засвистел, пародируя наши слова.

– Когда же эта птица наконец замолчит? – Мое настроение начинало портиться. – Мне и так пришлось давиться всеми этими французскими кулинарными излишествами, а потом еще и трястись в карете два часа до дома.

Годфри уже положил пистолеты на стол и поднялся, чтобы набросить на попугая платок. Ворчание внутри клетки медленно стихло.

Годфри решил не возвращаться в кресло и к своему подарку, а начал медленно прохаживаться по комнате.

– Я говорил совершенно серьезно, Ирен, – наконец произнес он. – Эти бриллианты – не просто дар, это большая ответственность.

– Зачем нужны редкие и красивые вещи, если носить их слишком опасно? И смотрите-ка, в выемку для бутылочки одеколона вполне поместится маленький, отделанный перламутром пистолет.

– Маленький пистолет не сможет остановить безрассудного вора, Ирен, – нахмурился Годфри. – А дуэльные пистолеты барона предназначены для более формальных случаев.

Я сдержала дрожь:

– Надеюсь, тебе не выпадет случай ими воспользоваться, Годфри.

– О, они менее опасны, чем драгоценный пояс Тиффани, Нелл, – ответил он с улыбкой.

– Но подумай только, как великолепны бриллианты! – воскликнула Ирен. – Я так рада, что они достались не крепким американским домохозяйкам или капризным богачкам. Они сразу же идеально мне подошли, даже мистер Тиффани признал, что они будто созданы специально для меня.

Она отстегнула скрытую в крышке пружинку, и блеск пояса ослепил нас, как столкновение льда и пламени, как молния.

– Большая ответственность, – повторил Годфри. – И не меньшее безрассудство, чем возвращение в Прагу.

– Я съездила в Лондон без каких-либо неприятных последствий, – возразила Ирен. – Очевидно, шпионы барона не так уж хороши, раз они не смогли разоблачить участия Шерлока Холмса в деле полковника Морана. Или, возможно, мистер Холмс просто нарочно держит свет своих знаний под спудом. – Она бросила на меня лукавый взгляд: – Мне кажется, что в твоей Священной Книге есть какая-то проповедь, где это обличается. И, кстати, у тебя имеется привычка поступать точно так же.

– Ты говоришь про отрывок из Нового Завета. Евангелие от Матфея, – сказала я. – «Зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме». Но у меня с мистером Шерлоком Холмсом нет ничего общего.

– Не будь так уверена, – сказала моя подруга тоном, не терпящим возражений.

Годфри остановился напротив Ирен. Она оторвала взгляд от бриллиантов, которые сияли в открытой шкатулке у нее на коленях, и заметила стальной блеск мужниных глаз.

– Ирен, ты не слушаешь меня, – строго сказал Годфри. – Твои планы вернуться в Прагу для меня неприемлемы.

– Неприемлемы? – Ирен неизменно удивляло, когда кто-нибудь из близких не желал бросаться с головой в ее авантюры. Интересно, возражал ли ей Годфри прежде? При мне уж точно такого не случалось. – Но ведь это прекрасная возможность для всех нас. Она откроет новые перспективы… для путешествий, для знакомств, знаний. Это принесет нам деньги…

– И добавит нашей жизни опасности из-за старых врагов. Неужели ты думаешь, что барон посылает нас в Богемию для развлечения, чтобы ты могла развеяться и подзаработать? Если он говорит, что сейчас в этой стране шаткая политическая ситуация, значит, она гораздо хуже, чем была раньше, когда убили старого короля. А ты должна хорошо помнить, что тогда случилось, ведь именно ты помогла раскрыть то убийство. Разве ты забыла, как две женщины, совершенно одни, посреди ночи, ускользнули из замка в Праге? Тебе даже пришлось переодеться в мужчину. И как на железнодорожных станциях в Дрездене, Нюрнберге, Франкфурте, Кёльне, Брюсселе вы убегали от агентов короля Вильгельма, которые вас преследовали. Даже в лондонском Сент-Джеймс-Вуде вы не были в безопасности. Почему же ты думаешь, что можешь рискнуть появиться на улицах Праги теперь, ведь прошло всего немногим больше года с тех пор, как ты сбежала оттуда?

– Я знаю этот город. Я сумею остаться там незамеченной, если захочу. Я разбираюсь в политической ситуации. Своенравные чехи находятся под пятой у Австрии. – Она сделала паузу и сразу же продолжила убеждать Годфри: – К тому же я знаю короля. У меня отлично получится разобраться, что за беспорядки затеваются в стране.

– А у него отлично получится схватить тебя, как он всегда мечтал.

– Годфри, ты что… ревнуешь?

– Нет, я лишь беспокоюсь, и не понимаю, почему не беспокоишься ты. Но… может быть, мне стоит ревновать, Ирен? Такое беспечное желание вернуться в Богемию! Это не похоже на тебя.

Моя подруга положила тяжелую шкатулку на диван рядом с собой и встала:

– Мое желание имеет смысл, Годфри. Тебе только нужно прислушаться к своей безупречной логике, а не к туманным предчувствиям. Здесь, во Франции, мы все остались без дела, которое было бы нам по душе. Нам тут не место. Пока еще есть деньги от продажи бриллиантов Марии-Антуанетты, голод нам не грозит. Но ведь у нас нет работы. Ты говорил, что приближаться к Лондону рискованно для меня из-за Шерлока Холмса. Теперь ты утверждаешь, что мне нельзя ехать в Прагу из-за короля Богемии. Я не могу выступать, я не могу путешествовать. Так что же мне разрешено? Ходить в церковь? Как же мне удастся заработать денег, если мы все прикованы к Парижу? Это очень красивый и изысканный город, но никаких волнений здесь не происходит.

– Я думала, тебе хватило волнений в Лондоне, когда пропал Стенхоуп, – скептически возразила я.

Ирен побледнела. Помню, как я сама содрогнулась, когда Годфри рассказал о том, какая ужасная судьба постигла Квентина. Но ведь сегодня вечером барон намекнул… а прошлым летом мне пришла эта странная коробка с медалью Квентина.

Ирен упрямо сжала кулаки.

– Ты не видишь тех возможностей в предложении барона, которые вижу я, – произнесла она тихим низким голосом.

– О, нет, я их вижу. И я не меньше тебя хочу заполучить выгодную и интересную работу. Но почему именно в Праге, Ирен?

– Потому что эта работа там! Потому что именно туда попросил нас поехать барон. Немногие хотя бы слышали про легенду о Големе. А я знаю о нем массу интересного. Я даже предлагала Дворжаку написать на этот сюжет оперу. К тому же… у меня есть в Праге незаконченные дела.

– Этого я и боялся, – мрачно сказал Годфри.

Ирен подняла голову. Ее глаза взволнованно блестели.

– Эти дела не касаются короля! – горячо воскликнула моя подруга. – Они связаны с другими вещами! Этот город стал мне родным. Я узнала и полюбила Прагу и ее жителей.

– Когда-то ты думала, что станешь там королевой, – тихо произнес Годфри. – И положение обязывает вас спасти страну, ваше королевское величество?

Его злой тон напомнил мне о тех унижениях, через которые пришлось пройти Ирен в последние дни в Праге. Ее раздавленная гордость и гнев, который она так долго сдерживала внутри, вырвались наружу. Только сейчас перед ней стоял Годфри, а не Вильгельм фон Ормштейн.

– Нет, – сказала она решительно, и на ее щеках проступил румянец. – Но когда я бежала из Праги, я полагала, что спасаюсь и от мужчины, который лишает меня свободы. – Теперь ее лицо пылало. – И я никогда не думала, что другой мужчина поступит со мной точно так же.

Она повернулась, зашелестев платьем, и бросилась прочь из комнаты, как темно-синее грозовое облако. Годфри поспешил за ней.

– Ирен! Свобода тут совершенно ни при чем! – кричал он вслед ее затихающим шагам. Где-то наверху хлопнула дверь, словно поставив точку в этом разговоре.

Было слышно, как Годфри начал подниматься по лестнице и почти сразу остановился. Воцарилась полная тишина. Потом снова раздались его шаги. Он спускался обратно. Заскрипели половицы в гостиной. Я увидела, как его темная фигура промелькнула в плохо освещенном холле, и услышала, как хлопнула входная дверь.

Я сидела тихо, как Казанова в накрытой клетке. Пальцы помимо воли вцепились в Библию. Видимо, мне инстинктивно хотелось найти что-то стабильное и надежное, потому что в доме вдруг воцарились хаос и отчуждение. Часы пробили половину четвертого. Я все еще сидела в гостиной.

Спустя какое-то время я услышала, как открылась и закрылась входная дверь, и виновато вскочила с дивана, как будто что-то натворила. Передо мной появился Годфри. Он стоял с опущенной головой, сунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня исподлобья.

– Боюсь, мы поставили тебя в неловкое положение, Нелл, – сказал он.

Я сама не понимала, расстраиваться мне или радоваться тому, что он наконец вспомнил обо мне.

– Я видела эмоциональные всплески Ирен и раньше, – поспешила я успокоить его.

– Но ты не видела моих. – Он медленно вошел в гостиную. – Она была когда-либо до этого так импульсивна?

– Случалось. Но на моей памяти она раньше не была такой несдержанной. Думаю, всему виной сцена: это в театре она приучилась временами переигрывать. Уверена, Ирен вовсе не так расстроена, как кажется.

Он подошел к лестнице и посмотрел наверх. Я видела его тонкий профиль. Хоть свет был тусклый, я заметила по лицу Годфри, что он очень напряжен.

Он быстро поднялся вверх по лестнице, и его шаги стучали, как сердце загнанной лошади. У меня тоже сердце колотилось в груди. Внезапно шаги Годфри смолкли, и я осталась в полнейшей тишине. Кроме шума в ушах, до меня не доносилось ни звука.

«Не будь такой трусихой! – попыталась я мысленно успокоить себя. – Это обычная размолвка». Однако никогда раньше я не видела, чтобы Ирен и Годфри серьезно ссорились. И мысль об этом смущала и пугала меня.

Не в силах больше выносить полную тишину, я прокралась в холл. Годфри сидел на деревянных ступенях, положив руки на колени. Лампа отбрасывала на его лицо дьявольские тени. Я подошла к лестнице, и он посмотрел на меня.

– Почему ты здесь сидишь? – спросила я. – Тут неудобно, и ступеньки ночью становятся очень холодными.

– Если я поднимусь наверх, то обязательно узнаю, заперла ли она дверь в спальню.

– Ну и пусть. И что с того, если заперла?

Он сжал губы:

– Лучше мне этого не видеть. Так что я пока побуду здесь немного. – Несмотря на скудное освещение, я заметила, что черты его лица смягчились. – Иди спать, Нелл. Уже поздно. И не стоит переживать из-за наших глупостей.

– Но я переживаю! Возможно, я не должна, ведь меня это не касается, но…

– Я никак не могу понять, почему Ирен так настаивает на возвращении в Прагу. Ведь там она получила столько душевных ран, лишилась главной роли в разгар репетиций и даже была вынуждена бежать оттуда!

Я поднялась на ступеньку выше:

– Иногда Ирен совсем как ребенок, которого лишили праздника. Ей хочется чего-то невозможного, опасного, и только потому, что ей это запрещают. – Я замолчала. Как я могла рассказать Годфри о признании королевы Клотильды? Как я могла объяснить, что неутолимое любопытство Ирен распалила история о человеке, в котором она ошиблась, который заставил ее наступить на собственную гордость? – История с Вильгельмом, – произнесла я наконец, – произошла еще до вашего знакомства. – Мне казалось, эти слова должны утешить Годфри.

– Вот именно! – Он набросился на мои жалкие доводы, как адвокат на подзащитного. – Но что же такого случилось в Богемии, о чем я не должен знать? И с кем?

– Ничего ни с кем не случилось, – пробормотала я, поднимаясь еще на одну ступеньку выше.

– Ты в этом уверена? – спросил он тихо.

– Если бы Ирен опозорила тебя, то и себя тоже, а своей честью она дорожит, – попыталась я успокоить Годфри.

– Значит, у нее нет от меня никаких тайн?

Я молчала. Ирен уже не раз «избавляла» нас с Годфри от мелких деталей своих приключений. Моя подруга владела даром умело расправляться с жизненными ситуациями. Как хороший режиссер, она распределяла роли и тонко руководила ходом событий. И всегда любила приберечь самое интересное под конец. И конечно, она не говорила Годфри о просьбе королевы Клотильды. А я не могла даже заикнуться о той встрече, ведь Ирен запретила мне. Что оставалось делать богобоязненной женщине? Наверное, Годфри заметил мои мучения. Он похлопал ладонью по ступеньке, на которой сидел:

– Присядь, Нелл, а не то упадешь в обморок. Все не так плохо, как кажется. Пусть я едва не вышел из себя, как самый обычный мужлан, а Ирен, как ты утверждаешь, свойственны столь бурные реакции, ведь она артистка, – но тебе нечего бояться. Поверь, я не кусаюсь. Садись и составь мне компанию, иначе мне будет совсем грустно. Мне говорили, что у моего покойного отца был суровый нрав, но я не стану уподобляться ему.

Я приняла его приглашение и устроилась рядом, натянув юбку на колени. Мы сидели на лестнице, как двое нашкодивших детей, которых отправили в темный угол: притихшие, встревоженные, но благодарные и тому, что принимают наказание не в одиночку.

– Мы с Ирен слишком неуравновешенная пара. Ты раньше времени угодишь в могилу, если будешь так серьезно воспринимать наши неприятности. – Годфри явно старался загладить недавнее происшествие.

Мне показалось, что забота обо мне отвлекает его от тяжелых мыслей. И он уже не злился на Ирен, не пытался ничего понять. Может быть, мне и не хватает богатого воображения или эффектности, но иногда и я могу быть полезной.

– Черт возьми, Ирен все-таки права, – признал Годфри. – Работа на Ротшильдов улучшит наше положение. И мне сотрудничество с ними принесет больше всех выгоды, ведь если я буду заниматься их юридическими и дипломатическими делами, я смогу много заработать. Ирен действительно пора заняться чем-нибудь интересным. С этим не поспоришь. Да и ты, Нелл, давно тоскуешь, сидя без дела. Бриллианты Марии-Антуанетты были большой удачей. Но мы слишком долго живем за их счет. – Он хлопнул себя по коленям. – Но почему же все-таки Богемия? Я согласен поехать куда угодно, кроме Праги.

– И кроме Лондона, в особенности окрестностей Бейкер-стрит, – съязвила я.

– Да, ни Лондон, ни Бейкер-стрит мне не нужны, – кивнул он.

– И Монте-Карло тоже. Ведь там Ирен дралась на шпагах с этим ужасным виконтом.

– Да уж, я был не в восторге от ее проделок, – покачал головой Годфри.

– А Париж? Здесь мы встретились с полковником Мораном. Он жил тут под глупым вымышленным именем. Жаль, что тогда мы не знали, кто он такой.

– О, Нелл, ты слишком хитра для простого юриста, тем более, когда его сознание затуманено эмоциями. – Он улыбнулся и взял меня за руку: – Все те события, что ты сейчас упомянула, лишь подчеркнули одну простую истину: враги прячутся повсюду в поисках слабых духом людей. Я доверяю Ирен. Я восхищаюсь ей. Я люблю ее. Но иногда… – Он вздохнул и выпустил мою ладонь.

– Я очень испугалась, когда вы так сильно повздорили, – призналась вдруг я.

Годфри помолчал немного.

– Понимаю. Меня тоже встревожила наша горячность. Раньше нам удавалось держать себя в руках. Однако я не могу уступить Ирен лишь потому, что она уверена в своей правоте. Если я буду во всем с ней соглашаться, она потеряет ко мне уважение.

– Значит, ты считаешь, что ссора даже полезна? – удивилась я.

– Помогает разрядить атмосферу, дорогая Нелл.

Я вздохнула:

– Отношения между мужчиной и женщиной – это очень запутанное дело.

– Это непросто, только и всего.

– Годфри, вот ты мужчина… – нерешительно начала я.

– Надеюсь, что так.

– Я имею в виду, что раз ты мужчина, то понимаешь, что может думать или чувствовать другой мужчина?

– Это зависит от того, похожи ли мы с ним.

– Я говорю о Квентине Стенхоупе.

– Ага!

Я насупилась:

– Так всегда говорит Ирен, когда уверена, что знает суть дела лучше других.

– Я просто сказал «ага». Не нужно как-то трактовать мое восклицание. Когда пытаешься придумать верный ответ, это очень удобный способ потянуть время и не выглядеть при этом глупо. Все адвокаты так делают.

– Ага! – невольно вырвалось у меня.

– Вот видишь, ты сделала точно так же и ничего при этом не имела в виду, – засмеялся Годфри.

– Да, наверное, – признала я.

– Так что ты хотела узнать про Квентина?

– Возможно ли, чтобы мужчина… чтобы джентльмен такого прекрасного воспитания, которого постигло невообразимое несчастье в чужой стране… возможно ли, чтобы его заинтересовала женщина, столь недостойная его, как, скажем, я… и почему подобное могло бы произойти?

– Во-первых, ты достойна любого человека. И Квентин Стенхоуп знает это лучше, чем кто-либо.

– Я в этом мире никто, – понуро возразила я.

Годфри недовольно фыркнул:

– И я никто в этом мире. И Шерлок Холмс никто. И Ротшильды до недавнего времени были никем. То же самое можно сказать о Чарльзе Тиффани и о Чарльзе Фредерике Ворте, и об Алисе Гейне, и о Саре Бернар. И даже Ирен никто, причем она же первая подтвердит это.

– Но ведь мы ничего не знаем о ее прошлом, не правда ли? Возможно, у нее знатные предки. Может быть, она королевских кровей и даже не подозревает об этом. И Вилли напрасно отверг ее. Вот была бы насмешка судьбы!

– Не напоминай мне о нем, Нелл! Я моментально начинаю сердиться. Тебе нужно отвлечь меня от мыслей о Богемии, а не наоборот, помнишь? – пожурил меня Годфри с напускной серьезностью.

Я улыбнулась:

– Я всего лишь хочу сказать, что ты не прав в отношении Ирен. Она никогда не согласилась бы оставаться никем. Скорее уж она сказала бы, что все мы являемся кем-то.

– Не вижу разницы, только звучит более самоуверенно. Что касается Стенхоупа, Нелл, то ты должна понимать: он отверг общество, где ты его впервые встретила. Последнее время он жил как изгнанник, в диких краях, среди чужих людей. Он вынес такое, что нам с тобой и не представить.

– Женщины, – осуждающе заметила я. – Экзотические женщины. Я слышала о них. Но зачем такому человеку делать вид, будто я ему понравилась? Ведь я скучная домоседка. Или он хотел посмеяться надо мной?

– Нет-нет! Он наверняка не хотел обидеть тебя, Нелл. Если бы он узнал, что ты подозреваешь его в желании посмеяться, он пришел бы в ужас. Но это вовсе не значит, что он не мог обидеть тебя случайно, против воли. – Годфри задумался.

– Но зачем он вообще обратил на меня внимание?! – воскликнула я. – Зачем было давать мне повод думать, что я имею право обижаться на него? Я не понимаю этого. Так же, как ты не понимаешь, зачем Ирен нужно вступать в поединок со своим прошлым. Не может быть, чтобы я действительно нравилась Квентину Стенхоупу.

– Но ты ему нравишься, Нелл! Ты нравишься всем нам. Неужели ты сомневаешься в этом?

– В вас с Ирен – нет. Но если бы я могла позволить себе думать, что Квентин любит меня, как мужчина может любить женщину, то… Нет, такого не может быть.

Годфри снова улыбнулся:

– Ты не в силах заставить мужчину полюбить тебя. Но если уж кто-то в тебя влюбится, с этим ничего не поделаешь.

– И ты думаешь, что Квентин… влюбился?

– Я не знаю, Нелл. Мы виделись лишь несколько раз. А о том, что произошло между вами, знаешь только ты. Но я отвечу на твой первый вопрос. Да, Нелл, человек, ведущий такую странную, чуждую условностей жизнь, вполне может восхищаться женщиной, которая олицетворяет надежность и стабильность, ведь именно их он лишен.

– Ты имеешь в виду невежественную и глупую девицу? Но почему, Годфри, почему?

Он приподнял мой подбородок и проникновенно посмотрел мне в глаза:

– Потому что в ней есть то, чего он не сможет найти нигде в этом мире. И он знает об этом.

Его ответ смутил меня. Но не успела я задать очередной вопрос, как услышала, что дверь наверху скрипнула.

Мы оба вздрогнули и повернулись на звук.

В темном дверном проеме фигура Ирен светилась, будто призрак. На ней был светлый шелковый пеньюар с кружевом. Темные спутанные локоны рассыпались по плечам.

– Вот ты где! – сказала она, как ни в чем не бывало. – Мне нужно помочь причесаться на ночь.

Несмотря на подчеркнуто беззаботный тон, в ее голосе сквозила неуверенность.

Мы с Годфри переглянулись, как бы спрашивая друг друга: «К кому из нас она обращается?»

Он встал и прислонился к стене:

– Мне кажется, у нас есть заботы и поважнее.

– Да, – ответила она недовольно. – Но раньше ты любил расчесывать мне волосы.

Годфри застыл в нерешительности. А Ирен ждала. Я сидела сгорбившись, как мойщица посуды, стараясь стать как можно более незаметной.

– Ступени холодные, – поежилась Ирен. – Идем спать, дорогой.

Годфри стал подниматься наверх. Я была уверена, что он последует совету жены. Прежде чем дверь в их спальню закрылась, я услышала голос Ирен:

– Нелл, и ты не задерживайся, не то совсем закоченеешь.

Я со вздохом встала и сняла лампу со стойки перил, после чего отправилась в свою комнату. Там меня ждал нагретый кирпич, который принесла заботливая Софи, и я смогла отогреть продрогшие ноги.

Глава десятая

Пустячные условия

На следующее утро я непростительно долго не могла проснуться. Накануне я поздно легла спать, и события прошлой ночи вывели меня из равновесия. Ноги снова были холодными как лед.

Я оделась и поспешила спуститься вниз, по дороге наткнувшись на Софи, которая прибирала в холле. Я вошла в столовую. Ирен толстым слоем намазывала паштет из гусиной печени на кусок хрустящего багета и делала это с таким размахом, будто дирижировала невидимым оркестром.

Я полюбовалась энергичными движениями ее кружевных рукавов и перевела взгляд на лицо. Кроме слегка припухших глаз, последствий вчерашней сцены я не заметила.

Я решила действовать напрямик.

– Где Годфри? – поинтересовалась я, усаживаясь и расправляя льняную салфетку.

– Там, где он всегда бывает в это время, – ответила Ирен, зевнув. – Он уехал.

– Уехал? Куда?

– В город, разумеется.

– Ну разумеется.

– Ему нужно уладить какие-то дела.

– Естественно, – сказала я. – А что за дела?

– Дела… Просто дела.

В центре стола стояли блюдо с багетом и рогаликами, масло и разные джемы. Я принялась завтракать.

Ирен снова зевнула. Благодаря оперному прошлому у нее это очень мелодично получалось.

– Барон Ротшильд, – заметила я, – не слишком внимателен к гостям, которые живут далеко.

– Если бы в Ферьер уже начался сезон охоты, мы бы остались там на ночь, – ответила Ирен. – К тому же нас очень щедро наградили за то, что пришлось вернуться домой так поздно. – Она вспомнила о поясе Тиффани, и ее карие глаза заблестели, словно бриллианты, когда они отражаются в бронзовом зеркале.

– Какая досада, что нам придется вернуть все эти прекрасные вещи, – сухо заметила я. Молоко и чай смешивались в моей большой чашке причудливыми узорами.

– Ничего подобного мы делать не будем.

– Но как мы можем оставить подарки, – я чуть было не сказала «взятки», – если не едем в Богемию?

Ирен взяла свою чашку и вдохнула аромат кофе. Она улыбнулась:

– Потому что мы едем туда, Нелл. Если что-нибудь и надо вернуть, так это нас самих в ту прекрасную страну.

– Мы едем? В Богемию?! – Я опустила чашку так резко, что мутновато-желтая жидкость выплеснулась на стол. – Но как же так? Годфри этого не допустит.

– Что ж, может быть, для тебя его запрет и помеха, но для меня – нет. Я никогда никому не подчинялась и не привыкла соблюдать запреты.

– Я не стану принимать участие ни в каких планах, которые идут вразрез с пожеланиями и указаниями твоего мужа, – твердо заявила я.

– Только с пожеланиями, Нелл. Указания могут раздавать лишь проповедники или правители. Ни тех, ни других я не признаю.

– Совершенно очевидно, что твоему мужу здесь было нечего добавить.

– О, у него нашлось что сказать. Как, впрочем, и у меня.

– И?

Ирен самодовольно – иначе не скажешь – ухмыльнулась:

– Мы едем в Богемию.

– Мы? Все втроем?

Она беспечно скосила глаза в сторону:

– Годфри поставил несколько условий.

– Ага!

– Совершенно пустячных.

– Так всегда поначалу кажется, когда разговариваешь с адвокатом.

– Посмотрим, как все получится в итоге, – ответила моя подруга с довольной улыбкой. – Годфри сейчас в Париже, совершает необходимые приготовления.

– Как быстро тебе удалось обратить его в свою веру!

– Мое влияние на Годфри гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. И не сводится только к изменению его точки зрения. Но ты вряд ли поймешь тонкости таких разговоров. Скажем, я убедила его, что выгода от поездки перевесит все отрицательные стороны.

– Сомневаюсь, что ты была честна и открыла ему всю правду, – скептически заметила я.

– А вот и ошибаешься! К тому же Годфри сам признал, что сотрудничество с Ротшильдами имеет массу преимуществ. Он говорил тебе об этом, – напомнила Ирен.

– И все же я думаю, что ты не была полностью откровенна. Вряд ли ты рассказала ему о несчастье королевы Клотильды и о ее просьбе.

– И ты еще жалуешься на отсутствие дедуктивных способностей, Нелл! – шутливо упрекнула меня Ирен. – Мы обе поклялись, что сохраним трудности королевы в тайне, моя дорогая. Неужели ты нарушила бы обещание? Ведь королева доверилась нам.

– Но Годфри твой муж…

– И ему вовсе не обязательно знать обо всем, – подхватила моя подруга. – Подожди, когда сама выйдешь замуж, тогда и будешь судить об откровенности.

Я почувствовала, что краснею.

– Мне уже нечего ждать, – огрызнулась я. – А раз ты не признаешь ничьей власти, то почему же ты ставишь интересы королевы выше желаний собственного мужа?

– Нелл! – всплеснула руками Ирен. – Клянусь, всему виной отвратительная смесь чая с молоком, которую ты пьешь. Она такая мутная, что затуманила твое сознание! Когда ты больше узнаешь о мире, ты лучше станешь понимать такие вещи. Люди должны оставаться верными своим идеалам. Все то, что произошло в Богемии, касается только нас с тобой. В то время мы с Годфри были еле знакомы, и я не ожидала, что увижу его снова, и уж тем более не предполагала, что выйду за него замуж. Да, я решила разгадать абсолютно все тайны Богемии, будь то отказ от исполнения супружеского долга или расхаживающий по улицам двухметровый глиняный человек. И если бы Годфри знал все причины, по которым я хочу поехать в Прагу, он бы меня понял.

– Так расскажи ему о них!

– Я сказала, что он бы понял, но это не означает, что он был бы рад.

– Я теперь как между двух огней. И все из-за тебя! – обвинила я подругу.

Она спокойно посмотрела на меня:

– Я тут ни при чем, ты сама поставила себя в такое положение. Должно быть, тебе нелегко сейчас. Но страдания делают человека сильнее. Уверена, что где-то читала об этом.

– Я дала обещание не рассказывать Годфри о просьбе королевы. Значит, у меня связаны руки, – пожаловалась я.

– Да, ты дала обещание. И не пожалеешь об этом, дорогая Нелл. Но если мы упустим такую возможность поправить наши финансы, не поедем в Прагу и не разгадаем тайны, с которыми прежде не доводилось иметь дело, вот об этом стоит переживать.

– Наверняка я пожалею, и о многом, – предрекла я, отпивая остывший чай. – Какие условия поставил бедный, наивный, обманутый Годфри?

– Бедный, наивный, обманутый Годфри решил, что я должна изменить свою внешность и появиться в Праге инкогнито.

– Это очень мудрая мысль. В конце концов, тебя в Богемии слишком хорошо знают.

– Судя по всему, меня слишком хорошо знают везде. По правде говоря, Годфри объявил, что поручение барона будет осуществлять главным образом он сам. Еще он придумал хороший предлог появиться в Праге. Сейчас он находится в конторе барона в Париже, чтобы обговорить все детали и привести план в действие. Годфри открыто поедет в Богемию представлять некие юридические интересы Ротшильдов, а позже я отправлюсь вслед за ним… в своем новом образе.

Я сдержала улыбку:

– Таким образом, Годфри играет ведущую роль, а ты его сопровождаешь. Умнее не придумать. Он не потерял здравого смысла. Мне очень нравится такая стратегия.

Ирен снова зевнула:

– Замечательно, что она тебе по нраву, потому что ты будешь сопровождать его в качестве секретаря. – В ее глазах вспыхнули лукавые огоньки. – Как же я завидую тебе, Нелл! Хоть у тебя и скромная роль, не стоит ее недооценивать. Ты первой увидишь новую Богемию. Ты будешь подсматривать – вместе с Годфри, разумеется, – за махинациями при дворе и в городе. Ты снова поглядишь на его королевское величество, Вильгельма Готтсрейха Сигизмунда фон Ормштейна. У тебя, конечно, будет возможность обсудить с Клотильдой ее деликатную проблему. Уверена, что она сразу же узнает тебя и примет за моего посланника, разглядит в тебе свою тайную конфидентку. Ах, как же я тебе завидую! – Шутливые нотки в ее голосе исчезли, и она заговорила более серьезно: – Но о нашей предыдущей встрече с ее величеством тебе придется держать рот на замке, даже если Годфри начнет что-то подозревать и спросит тебя напрямую.

– Да, – уныло согласилась я, понимая, что наша с Годфри веселая поездка не только не избавит меня от нравственных терзаний, но и усугубит их. – Сделаю все, что в моих силах.

Ирен улыбнулась и развернула парижскую газету, а потом не без сочувствия глянула на меня поверх страницы:

– Ты всегда делаешь все, что в твоих силах. Раньше этого вполне хватало, и уверена, так будет и теперь.

Ирен готова была броситься в Богемию, едва услышав о загадочной проблеме в королевской семье. Но Годфри готовился к нашей миссии медленно и обстоятельно.

Моя подруга вся кипела от нетерпения, однако не осмеливалась поторопить мужа.

Годфри теперь дни напролет проводил в Париже. Обсуждает он детали поездки с бароном или проводит тайные свидания – точно сказать было нельзя. Его переполняла новая энергия, но вечерами в разговорах он был очень уклончив. Могло показаться, что Годфри намеренно скрывает, где он пропадает и чем занят целыми днями, но мне хватало ума так не думать. Он утверждал, что старается быть осторожным и что ему необходимо как следует изучить политическую и юридическую ситуацию, с которой придется столкнуться в Праге.

Ирен в отместку почти каждый день сбегала в модный дом Ворта на примерки. Меня она с собой не брала, посылая вместо этого в библиотеку читать сложные для понимания тексты о Големе, и каждый вечер требовала новых подробностей нелепой сказки о глиняном чудовище.

Возможно, сказка – не совсем верное слово, но эта легенда весьма напоминала страшные истории, которые сочиняли какие-нибудь братья Гримм и которые не предназначались для детей.

Признаюсь, что иностранный фольклор меня не особенно привлекает: я не люблю французов, ирландцы мне тоже не симпатичны, не нравится мне и Восток – ни тамошний народ, ни его обычаи и легенды. Что касается евреев, то меня с детства приучили считать их темными, невежественными людьми, настолько глупыми, что, когда пришел их Спаситель, они не узнали его. Такую точку зрения привил мне отец, и я больше не задумывалась о евреях до тех пор, пока не проштудировала один за другим тяжелые тома в Парижской библиотеке.

Я позволила себе также покопаться в истории семьи Ротшильдов и всех ее ветвей. Любые аристократы по природе своей люди ненадежные, а тем, кто возвысился только благодаря своим деньгам, в особенности не стоит доверять.

Когда я вышла из библиотеки, в глазах стоял туман, а на переносице горела красная полоса от пенсне. Прочитанное так взволновало меня, что всю дорогу домой меня мучили сомнения. Я вспомнила, как мы с Ирен ходили в Йозефов квартал в Праге, чтобы найти гадалку (конечно, мне эта идея не нравилась).

Я обнаружила – хотя никому бы не осмелилась признаться в этом, чтобы меня не посчитали сумасшедшей, – что упоминаний о Големе действительно великое множество. И что если Господь существует и если Он справедлив – а в это я верила безоговорочно, – то Голем вполне может расхаживать по окрестностям Праги как знак того, что в Богемии и во всем мире слишком долго царила несправедливость. Впервые я подумала, что король Вильгельм фон Ормштейн, бывший ухажер Ирен Адлер, не единственное чудовище в Праге. И что главным демоном этого города служит совсем другое существо.

– Нелл, тебе не кажется, что Годфри от меня что-то скрывает? – спросила меня Ирен однажды вечером. Мы с ней сидели в гостиной: она за роялем, я за вышиванием.

Она редко говорила таким жалобным тоном. Слова подруги удивили меня. Даже наш гадкий попугай украдкой переместился по своей жердочке к краю клетки и прижал головку к прутьям, как будто хотел лучше слышать. Правда, по моему мнению, слух у него и так был слишком хороший.

Годфри, как обычно, не было дома. Он обедал в Париже с нашим новоявленным «патроном». Во всяком случае, так он сам объяснил.

– Но с какой стати Годфри от тебя что-то скрывать, – рассудительно возразила я.

– Он слишком самодоволен в последнее время! – Моя подруга извлекла из несчастных клавиш сокрушительный аккорд. Ее тонкие руки были на удивление сильными.

Казанова пронзительно закричал, забормотал что-то бессмысленное и взлетел над жердочкой, хлопая крыльями.

– Когда ты сталкиваешься с неприятностями, то ведешь себя точно так же, – заметила я.

– Именно поэтому я сейчас так волнуюсь! – парировала она. Она взяла еще один аккорд, не такой резкий, и заиграла плавное арпеджио, забегав пальцами по клавиатуре. – Напускать таинственность – совсем не в духе Годфри, – добавила она задумчиво.

– Ботинок, – сказала я.

Подруга посмотрела на меня непонимающим взглядом.

– Ботинок жмет.

Раздался еще один сердитый аккорд. Казанова испуганно закудахтал.

– Я надела его не на ту ногу, – пояснила я, развязывая шнурки.

– Раз уж ты несешь чепуху, ты хотя бы могла произнести сразу всю фразу, без пауз.

Ирен повернулась на бархатной банкетке, безнадежно перекрутив юбки. Обычно при свете свечей она выглядела особенно красивой, но сейчас стало заметно, что ее лоб прорезали тревожные морщины.

– Не меньше служит тот высокой воле, кто лишь стоит и ждет[11], – покорно сказала я.

Ирен сжала зубы, но, несмотря на это – а может, и благодаря этому, – продолжала говорить с безупречной дикцией: сказывалась актерская выучка.

– Давай, Нелл, жди дальше, – процедила она. – Мы обе подождем. Так и будем сидеть здесь вечер за вечером в полном неведении. Ротшильды наверняка не хотели, чтобы мы… бездельничали в Париже целыми днями, пока Богемия горит огнем!

– Я уверена, что Годфри просто заблаговременно приводит дела в порядок. В суде он всегда был очень рациональным. Образец организованности.

– Политики не станут дожидаться, пока мы закончим бессмысленную бумажную волокиту! – негодовала Ирен. – И монстры вроде Голема тоже.

Камин ярко горел. Возле него спал Люцифер. Кот проснулся и зевнул, открыв розовую пасть с острыми, как шипы, белыми зубами, и тихо заворчал.

Ирен сжала кулаки и снова набросилась на клавиши рояля:

– Я нетерпелива, это правда. Однако я вынуждена подчиняться Годфри, ведь именно он общается с Ротшильдами, а не я.

– Быть шпионом – мужская работа, – спокойно заметила я.

– Ты плохо читала Библию, – парировала Ирен, показывая на пухлый том, который целиком занимал мой столик. – Юдифь в лагере Олоферна думала иначе.

Я сморщила нос:

– Это была бойня, а не шпионство. Не всем библейским сюжетам стоит подражать. Мы часто забываем, сколь чудовищной была жизнь в те времена.

– Сейчас она не менее чудовищна. – Ирен повернулась к роялю, расправив юбку. – А я чудовищно устала от безделья. Прежде чем Годфри закончит свою образцовую, но слишком уж медленную подготовку к поездке, в чем бы она ни заключалась, нам придется что-то придумать.

– Нам?

– Ты, как обычно, примешь на себя главный удар.

Я уставилась на подругу поверх пенсне, пытаясь воспроизвести самый строгий взгляд из своего гувернантского арсенала:

– Что от меня потребуется на сей раз?

– Только то, что ты и так искусно делаешь каждый день, – откликнулась Ирен беззаботным голосом, словно стараясь задобрить меня. Ее пальцы блуждали по клавишам.

– И что же это?

– Вышивать, – пояснила моя подруга, взглянув на меня украдкой через плечо.

От удивления я воткнула иголку в палец.

Глава одиннадцатая

Вышивание

И вот на четвертом десятке лет меня переименовали в Агату (вряд ли Ирен могла придумать более отвратительное имя), а потом привели в переполненные мастерские модного дома Ворта, где я должна была заменить покойную и, очевидно, уже забытую Берту.

Мой французский был далеко не идеальным. И чтобы как-то оправдать мой акцент, Ирен представила меня англичанкой, дальней родней семьи Вортов. Роль бедной родственницы была для меня не в новинку, но вот умелой плетельщицей украшений я притворялась впервые.

– Не думаю, что задание окажется опасным, Нелл, – небрежно рассуждала Ирен накануне моего первого дня в доме Ворта. Мне было непонятно, как близкий друг может быть настолько равнодушным. – Разумеется, мы ничего не выясним об обстоятельствах смерти бедной девушки, если не разузнаем побольше о ее жизни и работе.

– Я думала, что ты и так регулярно бываешь у Ворта в последнее время.

– Мастерские – это особый мир, – возразила Ирен. – И что там происходит на самом деле, не увидим ни я, ни Ворты. Этот маскарад всего на несколько дней, – поспешила она утешить меня.

– Не сомневаюсь, что Годфри в самом скором времени закончит свои сложные приготовления к поездке! – горячо заверила я подругу.

– Будем надеяться, – откликнулась Ирен даже с б́ольшим жаром. – В последнее время он совсем меня не замечает, превратился в настоящего зануду. А ведь не зря говорят: мешай работу с бездельем, проживешь век с весельем.

С тем, что Ирен нынче невесело, я поспорить не могла. Но Годфри никогда не казался мне занудой. И даже когда он погружался в свои мысли, его рассеянность казалась мне очаровательной. Но я привыкла работать с ним, а с Ирен его связывали отношения иного характера. Так что, наверное, мне было просто не понять ее жалоб.

Что сказать о мастерских модного дома? Представьте себе целую стайку болтающих без умолку попугаев, с невероятной быстротой выстреливающих пулеметные очереди слов на самых разных диалектах французского. После этого Вавилонская башня и та покажется глотком свежего воздуха.

У парадного входа на рю де-ля-Пэ теснились кареты, в гостиных лениво бродили прекрасные дамы, а в дальних комнатах мы, белошвейки, трудились за длинными столами, и друг от друга нас отделяли лишь ткань и звон ножниц. Наши дни начинались с восходом солнца и заканчивались поздним вечером, когда за окном уже было темно. Изредка нам разрешалось выходить «по нужде». Девушкам полагался лишь ничтожный часовой перерыв на обед, а в действительности он длился и того меньше. К счастью, у меня за плечами уже был опыт работы за прилавком лондонского универмага Уитли. Однако мне лишь с изрядным трудом удалось приспособиться к многочасовой работе после недавних дней, полных безделья.

Все помещения мастерских насквозь пропитались запахом острого сыра; от работниц воняло чесноком и луком. Овощной душок, с силой выталкиваемый из глоток вместе с неуклюжими гортанными французскими словечками, висел в воздухе, как туман.

Некоторые напевали или мычали что-то себе под нос. Ирен с ее тонким слухом такие звуки принесли бы невыносимое страдание. По правде говоря, весь первый день в мастерских я провела в размышлениях о том, что Ирен ни за что не выдержала бы такого испытания. Хотя, возможно, я была к ней несправедлива. Так или иначе, единственный мотив, который звучал в ушах у меня самой, – это ритмичные строчки «Песни о рубашке» мистера Гуда[12].

Мне досталось место бедняжки Берты. Вот уж чего я не хотела! Никогда не забуду, как увидела ее неподвижную коричневую спину, пронзенную блестящими стальными ножницами, и небольшое темно-красное пятно крови, которое напоминало розу, расцветшую рядом с серебряным шипом. Мне дали и ее работу: шить одежду для манекенов.

Раньше мне не приходилось видеть таких красивых кукол. Сначала я боялась даже прикоснуться к этим изящным полуметровым фигуркам. Когда я выразила свое восхищение ими, надменная дама, возглавлявшая мастерскую, пояснила, что это куклы Бебе Жюмо, знаменитые своими головками тонкой работы из бисквитного фарфора.

Как описать эти бледные, изысканные круглые личики с поразительно живыми серо-голубыми стеклянными глазами, тщательно прорисованными бровями и ресницами? Мне сказали, что эти неземные глаза сделаны из особой эмали. Даже ручки кукол были отлиты из фарфора. В крохотных фарфоровых ушках мерцали длинные серьги из полудрагоценных камней. Части тел соединялись вставками из кожи козленка, и поэтому куклы легко двигались и могли принимать любые позы.

Однако, несмотря на блестящие светлые или темные локоны (у некоторых были парики из настоящих волос, но они были тусклыми и выглядели мрачно) и элегантные наряды, эти куклы казались мне зловещими. Наверное, меня пугали их холодные детские личики с прозрачными стеклянными глазами и губками, похожими на бутоны роз, между которыми блестели крохотные белоснежные зубы… или нечеловеческое изящество, с каким изгибались их шейки и запястья.

Свою первую смену в мастерской я решила начать с работы над нижним бельем, с того, что не видно снаружи, а к верхней одежде перейти позже, когда стану более уверенной в своих силах. Я вышивала кружевную белую муслиновую сорочку и обнаружила, что тельце куклы сделано в точности как в жизни. Такое вопиющее сходство показалось мне богохульством. Я вспомнила легенды о Големе и о гомункулах, которых создавали колдуны, и о запрещенных средневековых экспериментах и павших идолах, и даже о примитивной магии. Возможно, Берту убили из-за того, что ее работа слишком напоминала идолопоклонничество? Или ножницы, которыми ее закололи, послужили аналогом иглы, пронзающей магические фигурки в дикарских ритуалах?

Мастерская оказалась не лучшим местом для размышлений. Тут трудились по двенадцать часов в день, не поднимая головы, пока от усталости не начинали втыкать иголку в собственные пальцы.

Шьет – шьет – шьет,

В грязи, в нищете, голодна,

И жалобно горькую песню поет –

Поет о рубашке она.

Однако работать мне приходилось вовсе не с суровым рубашечным полотном. Грубые руки фабричных швей не справились бы с шелком, атласом и бархатом, которые легко скользили в моих пальцах. Хоть у меня болели спина и шея, моя песенка звучала бы куда веселее, чем у труженицы из поэмы Гуда: в мастерских было чисто, а от меня требовалось гораздо большее, чем просто ровный шов.

Мадам Галлатен, надзирательница, о которой я уже говорила, принесла мне крохотную одежду и эскизы вышивки. Другие девушки выкроили и сметали миниатюрные юбки и лифы, а я должна была выполнить на них узоры бисером.

Я надела пенсне, чтобы как следует изучить сложные рисунки.

– Сначала надо приколоть бумагу с рисунком к ткани, мадемуазель Аксли, – пояснила начальница.

Я сразу вспомнила Божественную Сару – та тоже вечно пропускала начальную «Х» в моей фамилии. Мадам Галлатен заметила, что я тревожно съежилась, но приняла мою реакцию за страх перед работой.

– Это не так сложно, – продолжила она более суровым тоном. – У родственницы месье Ворта, конечно, быстрые пальцы, не говоря уж о сообразительности.

Она побарабанила пальцами по столу. У нее были острые черты лица; черные как смоль волосы она безжалостно стянула в тугой узел, который красовался у нее на макушке, словно злобный вопросительный знак.

Мадам поставила передо мной несколько стеклянных банок:

– Вы должны пришивать эти бусины, как показано на рисунке. Не отклоняйтесь от схемы, и все будет хорошо.

Вместо ответа я кивнула, чтобы избавить ее от своего ужасного французского, и принялась за работу.

Передо мной стояла полуодетая кукла, для которой я должна была вышить наряд. Ее бледное безмятежное личико было высоко поднято, а на толстых раскрашенных щечках и в изгибе рта застыло выражение дерзкого ожидания, смешанного со спокойствием посмертной восковой маски.

Крохотные пальчики были сложены в кулачок, как у ребенка, и могли держать все что угодно – веер, зеркальце, театральный бинокль, перчатки, зонтик, ридикюль. Но я никак не могла себе представить, чтобы эта хрупкая фарфоровая ручка сжимала что-нибудь тяжелое и опасное, вроде маленького пистолета Ирен.

Кукле предназначалось шелковое платье цвета слоновой кости. Рисунок на юбке и лифе нужно было богато расшить бусинами синей гаммы, от светло-голубых до темных, как небо в полночь.

Я приметала первый эскиз, продела в тонкую иглу шелковую синюю нить и пронзила тяжелый шелк юбки вместе с бумагой. Через секунду мне удалось закрепить первую бусину, и я почувствовала трепет и волнение, смешанное с удовольствием.

– Этот манекен готовят для царицы всея Руси, – прозвучал у меня над головой утробный голос мадам Галлатен. – Будьте аккуратны, – предостерегающе добавила она почти зловещим тоном.

Я вздрогнула и посмотрела на куклу, которая неподвижно таращилась на меня. В глубоких карих глазах застыл усталый, пустой взгляд, но теперь я узнала темные волосы и стройную фигурку: кукла была в точности похожа на императрицу Марию Федоровну, которую я видела в Париже считанные недели назад.

Может быть, она появилась тогда в салоне у Сары Бернар прямо после визита в модный дом Ворта? А теперь я работаю над ее куклой! Могла ли я подумать в то время, что всего несколько недель спустя буду пришивать драгоценные камни на крохотное платье, которое потом отправится в Петербург, за тысячи миль отсюда? Могла ли я предположить, что убитая девушка окажется звеном, связавшим меня с императрицей? До этого единственным человеком, которого мы обе знали, был покойный полковник Моран, выдававший себя за капитана Моргана!

Жизнь становилась все более странной.

Работай! работай! работай,

Едва петухи прокричат!

Работай! работай! работай,

Хоть звезды сквозь кровлю глядят!

Ах, лучше бы мне пропадать

В неволе у злых басурман!

Там нечего женщине душу спасать,

Как надо у нас, христиан.

Когда вечером за ужином Ирен спросила меня, как прошел день, я ответила этими горькими строчками из Гуда. Моя горячность мало впечатлила подругу.

– Сомневаюсь, что тебе пришлось бы больше по нраву работать на злых басурман, Нелл. Но давай отложим в сторону вышивание и риторику. Что тебе удалось узнать? – спросила она.

– Как закреплять драгоценные бусины.

– Что ж… – протянула она. – Возможно, в конечном счете такое умение окажется полезным для моего гардероба, но все-таки: что ты узнала о мертвой девушке? О ее друзьях, врагах, предметах страсти, трудностях?

– У меня не было времени на разговоры.

– Ну так найди его! – приказала Ирен таким властным тоном, будто это говорила не она, а мадам Галлатен. – Шпион не должен жертвовать секретной миссией ради нужд конспирации.

– Если меня выгонят за нерадивость, от меня точно не будет никакого толку.

Годфри опустил лондонскую «Таймс», которую по обыкновению читал после ужина:

– Даже если Нелл выгонят, это уже не важно. Через два дня мы едем в Богемию.

– А как же мое расследование убийства в модном доме? – возмутилась Ирен, хотя я не очень-то понимала, почему она называет расследование «своим», ведь это мои пальцы горели от работы с иглой.

– Какая же ты неблагодарная, моя дорогая Ирен, – спокойно произнес Годфри. – Ты так хотела еще раз вмешаться в дела Богемии, и я приложил все усилия, чтобы смириться с твоим желанием. А теперь, когда я закончил подготовку к поездке, потрудись хотя бы отложить до лучших времен убийство в модном доме и позволь Нелл оставить мучительную иглу и взяться за привычные перо или карандаш.

– Так, значит, это правда! – Ирен отбросила в сторону книгу, которую читала («Евгению Гранде» Бальзака, хоть и сложно вообразить мою подругу, увлекшуюся историей о скряге), и подбежала к Годфри: – Мы наконец все-таки едем в Богемию!

– Мы с Нелл отправляемся в четверг в полдень. Ты присоединишься к нам позже и под вымышленным именем. Я все подготовил. – Он взглянул на меня: – Ты не расстроишься, если придется так скоро бросить шитье, Нелл?

Я посмотрела на салфетку, которая лежала у меня на коленях:

– Свое вышивание я возьму с собой. А расстаться со службой в мастерской я буду только счастлива, как когда-то без сожаления оставила место машинистки. Наша поездка будет носить официальный характер? Мы будем работать вместе, как прежде?

Годфри кивнул:

– Судя по всему, да. Но на сей раз мы будем заниматься более серьезными делами, чем те, что обычно попадаются в суде. По крайней мере, моя жена и барон Ротшильд так утверждают.

– Хорошо, – ответила я. Мысль о том, что я законно буду сопровождать Годфри, пусть даже далеко от дома и подвергаясь опасности, радовала меня. Возможно, мне не хватало работы секретарем.

Пока мы обсуждали дела, Ирен села на стул рядом с Годфри и принялась дразнить Люцифера остатками моего спутанного клубка пряжи. Она держала клубок за нитку, чтобы кот не поранил ее.

– Когда же смогу выехать я? – спросила она.

Годфри улыбнулся и достал сигарету из малахитовой шкатулки, которая стояла рядом с ним на столике:

– Как только прибудет твоя компаньонка.

Ирен подскочила, как ужаленная:

– Компаньонка?! Мне не требуется компаньонка!

– Мы с бароном просим тебя об этом. Роль дамы, которая путешествует сама по себе, будет более правдоподобной, если тебя будет сопровождать достойная спутница. – Он зажег сигарету.

Ирен заколотила кулаками по подлокотнику его кресла, как будто тот был живым:

– Годфри Нортон, в последнее время ты ведешь себя слишком своевольно и многое держишь в тайне. И мне это совсем не нравится! Ты постоянно отмалчивался и пропадал в Париже, но я ни слова тебе не сказала, хотя дело выглядело так, будто ты завел любовницу! Я по глупости с пониманием и уважением отнеслась к твоим условиям. А ты теперь гонишь меня непонятно куда и непонятно с кем, вообще со мной не посоветовавшись. Я проявляла мягкость и кротость, молчала и терпела, но хорошенького понемножку! Я требую: никаких компаньонок! – Она взобралась повыше на стул, встав на колени, и смотрела Годфри прямо в глаза.

Он отвернулся, чтобы выпустить дым от сигареты.

– Это просто смешно! – продолжала набрасываться на него Ирен. – Я в состоянии позаботиться о себе сама. А что касается сплетен, то когда это меня останавливало?

– К сожалению, нечасто, – согласился Годфри, поворачиваясь к жене.

– Я буду вооружена. И разве найдется компаньонка, которая сможет защитить меня лучше меня самой? Я поеду одна!

– Сначала я хотел предложить, чтобы тебя сопровождала Сара Бернар.

– Что? – спросила Ирен заинтригованно.

Ее голос моментально превратился в мягкий и сдержанный. Она села и взяла сигарету. Годфри поднес жене спичку. Моя подруга вытянула шею, чтобы дотянуться до огонька, и стала похожа на кота, который просит, чтобы его погладили.

– Сара вряд ли мне помешает, – уступила она наконец. – Я могла бы всем сказать, что она моя служанка. – Ирен почти мурлыкала от удовольствия.

Мысль, что Сару Бернар можно принять за чью-то служанку, показалась мне невероятно глупой. Какое безрассудство даже думать о том, чтобы отвести ей второстепенную роль!

– Но Сара актриса, она должна придерживаться расписания театра, – заметил Годфри.

Ирен ощетинилась и свирепо выдохнула струю дыма, даже не отвернувшись из вежливости.

– Но кто же тогда? – Моя подруга стала похожа на злобного филина и выпускала одно облако дыма за другим, как паровоз.

Годфри улыбнулся:

– Случилось так, что мне подвернулось идеальное решение.

– Что?

– Когда Аллегра приедет, ты сама поймешь, что идея замечательная.

– Аллегра? Ты о чем? Мне придется путешествовать с музыкантами? – Ирен снова шлепнула ладонью по подлокотнику кресла, в котором сидел Годфри.

Я же выпрямилась и весело защебетала:

– Аллегра, Годфри? Неужели правда?

Ирен резко повернулась ко мне:

– Это имя тебе знакомо, Нелл? Неужели мои так называемые друзья строят совместные козни за моей спиной?

Я одарила подругу тем самым взглядом, которым она испепеляла меня всякий раз, когда я оказывалась слишком недогадливой:

– Аллегра, Ирен. Милая, очаровательная Аллегра, племянница Квентина. Она уже давно мечтает навестить меня во Франции. Годфри, это действительно идеальное решение!

– Спасибо, – ответил он мне и с улыбкой повернулся к Ирен. Это было не менее опасно, чем идти навстречу Медузе горгоне с одним карманным зеркальцем в руках. – Аллегра – чудная девушка.

– Девушка? Моя поездка связана с серьезными делами, а ты приставляешь ко мне незрелую барышню? Знать не желаю никакой Аллегры.

– Она идеально впишется в твои планы, – продолжал Годфри. – Ты сможешь говорить всем, что она твоя служанка или племянница.

– Я слишком молода, чтобы иметь племянницу, – свирепо возразила Ирен.

Я всем сердцем поддерживала Годфри и решила прийти ему на помощь:

– Будь у тебя сестра значительно старше тебя, ты вполне могла бы обзавестись и взрослой племянницей. Нет ли у тебя старшей сестры?

– Нет, и друзей у меня тоже нет, – многозначительно отрезала Ирен, с ненавистью посмотрев на меня. – Судя по всему, у бедняжки Аллегры Тёрнпенни тоже никого нет, иначе ее не отпустили бы в рискованное путешествие в мрачную Богемию.

– Но ее будет сопровождать самая опасная женщина в Европе, – парировал Годфри с ловкостью адвоката. Люцифер прыгнул и схватил клубок. – Вряд ли найдется место, где бедняжка Аллегра будет в большей безопасности, разве что в собственной спальне на Беркли-сквер.

Ирен задумалась.

– Это верно, – нехотя согласилась она, сделав последнюю затяжку и протянув Годфри сигарету, чтобы тот затушил ее. – Я могла бы представить ее младшей сестрой, своей юной протеже. Конечно, ее присутствие доставит мне неудобства, – она со значением посмотрела на мужа, – но я справлюсь.

Он засмеялся:

– Уверен, что у тебя все получится. Откровенно говоря, Аллегра сама неожиданно решила приехать. Вчера я получил от нее письмо. Она будет здесь в среду. Нелл напишет ее семье и убедит их, что Аллегра в надежных руках. Я подумал, что нам ничего не остается, кроме как взять ее с собой.

Ирен окончательно успокоилась и кивнула:

– Я не в восторге от мысли, что мне придется целых пять дней тащиться через всю Европу с незнакомкой. Но, по крайней мере, найдется с кем поговорить, пока я буду гадать, чем вы с Нелл занимаетесь в Богемии.

– И пока ты будешь гадать, чем занимаются в Богемии все остальные, не говоря уже о восставшем из мертвых Големе, – добавила я, следуя за ниткой в надежде отыскать свой клубок и налетев в итоге на злобный комок черной шерсти.

– Точно, – одновременно согласились Ирен и Годфри.

Она примостилась на подлокотнике его кресла, а он обнимал ее за талию: полная семейная гармония. Мне вспомнилась другая идиллическая картинка – на фотографии, которую так хотел заполучить король Богемии и которую Ирен теперь хранила в сейфе в одном из парижских банков. Как жаль, что моменты нежности не длятся вечно.

Глава двенадцатая

Уволиться или умереть

Боюсь, на следующий день я работала в доме Ворта совсем неохотно. И хотя Ирен пообещала, что займется сбором моих вещей, если я буду трудиться до самого отъезда, я не могла найти себе места.

Перед моими глазами на тонкой ткани мелькала игла, а в памяти неуклонно всплывали обрывки воспоминаний. Аллегра. Моя давняя, хоть и короткая, привязанность. Беркли-сквер. Ее дядя Квентин. Давным-давно я видела его молодым и беспечным. Когда я встретила Квентина снова, совсем недавно, он был изнуренным искателем приключений, только вернувшимся из мрачного Афганистана.

Аллегра, этот милый ребенок, превратилась в молодую женщину, своей несдержанностью и шармом напоминавшую мне Ирен. А наш дорогой Годфри, будто мудрый царь Соломон в современном облачении, придумал, как сдержать дикий неуправляемый нрав своей жены, возложив на нее ответственность за Аллегру. Девочка оградит Ирен от ее прошлого и от нее самой, а Ирен защитит Аллегру и ее будущее, пусть обеим и придется подвергнуться риску. Если все, что барон Ротшильд говорил о Богемии, правда, то там никто не сможет чувствовать себя в безопасности, в особенности такая заблудшая овечка, как Аллегра Тёрнпенни.

Я перебирала драгоценные бусины дрожащими пальцами, чувствуя себя Спящей красавицей, которую прокляли сразу несколько злых фей-крестных. Ирен отправится в путь с Аллегрой, которая неизбежно наводит меня на мысли о Квентине. Мы с Годфри будем в чужой стране гоняться за призраками несчастной любви Ирен и короля Богемии. Да еще и Клотильда – как получилось, что эта бедная женщина стала действующим лицом нашей пьесы? И каким боком – да простит меня Господь – туда попал Голем?

– Мадемуазель Аксли! – Голос надо мной прогремел, будто гнев Господень, – впрочем, сомневаюсь, чтобы Господь снизошел до французского.

– Да?

– Вы отклонились от схемы! У вас что, совсем мозгов нет? Поглядите!

Я разгладила крохотную юбку, которую вышивала:

– Мне показалось, что если продолжить эту петлю влево, получится красивее.

Надзирательница потрясла у меня перед носом смятым эскизом:

– Схема! Нужно следовать за схемой! Не отклоняйтесь от нее! У нас здесь запрещено мечтать! Вот! Может быть, с новым эскизом у вас получится лучше!

Манекен Марии Федоровны исчез с моего стола. На его место со стуком водрузили другую маленькую изящную фигурку.

Я уставилась на корону темных волос с медным отливом, на стеклянные карие глаза, цветом напоминавшие лакричную тянучку, на безупречную горделивую осанку…

Тяжело дыша, я вскочила.

Передо мной была Ирен. Кукла Ирен.

– Последняя модель месье Ворта, – объявила мадам Галлатен. – Возможно, она вдохновит вас постараться.

Нет.

– Нет, – произнесла я. – Я не могу!

Я не могла тыкать иголкой в миниатюрную копию Ирен, сидя на жестком деревянном стуле, еще не остывшем после мертвой девушки. Просто не могла…

– Вы не можете? Или вы не хотите? Я не потерплю капризов работницы, даже если она приходится родственником Вортам. Мисс Аксли, куда вы направляетесь? Нельзя вот так взять и уйти!

Но я взяла и ушла. Навсегда. И мне сразу стало легче дышать.

***

Увидев меня дома в разгар дня, Ирен удивилась:

– Дорогая Нелл, почему ты вернулась? Ты такая бледная, да и вспотела вся. Вот, садись скорее. Ты дрожишь? У тебя лихорадка?

– Нет, вовсе нет. И совсем я не вспотела, – сказала я возмущенно. – Я бросила работу. Опять. – Точно так же я ушла из универмага Уитли несколько лет назад. Тогда мы впервые встретились с Ирен на улицах Лондона.

– О-о! Не беспокойся, – принялась утешать меня подруга. – Об этой глупой работе в доме Ворта не стоит жалеть.

– Разве? Но ведь ты сама настаивала на том, чтобы я пошла туда и разведала кое-что.

– Да, но это было до того, как Годфри закончил готовиться к поездке. Теперь нас ждет добыча покрупнее. Похоже, ты действительно разволновалась. Но беспокоиться не о чем, поверь. Я даже стерплю эту Аллегру Тёрнпенни, которую мне навязали. Но что же все-таки случилось у Ворта, раз ты так расстроена? Если они тебя обижали, я поговорю с ними.

Я села в кресло Годфри, а подруга все суетилась вокруг меня. Должна признаться, это было очень приятно.

– Вряд ли ты захочешь поставить под удар свои отношения с месье Вортом, – проворчала я.

– Помощь другу для меня дороже любых отношений. Так в чем дело?

– В этой несносной мадам Галлатен, которая руководит в мастерской. Она не признает никакой фантазии в работе. Я самую малость изменила рисунок, даже сама не заметила. Но ведь у меня есть вкус, ты же знаешь, и я сама придумываю рисунки для вышивания, а она буквально вышла из себя, когда увидела мое нововведение.

– Вышла из себя? – возмутилась Ирен. – Чем она, по ее мнению, руководит? Пекарней, где все куски хлеба должны быть одинаковыми? Тебе нельзя выбрать более красивый узор? А мне нельзя спеть более интересную арию? Дорогая Нелл, не понимаю, о чем я думала, когда посылала тебя туда, к этим закостенелым людям. Месье Ворт непременно об этом узнает.

– Нет! – Я едва успела схватить подругу за руку, пока она не отправила кутюрье гневное письмо или не бросилась в город, чтобы поговорить с ним лично, а то и прихватив с собой хлыст, как ее кумир Сара Бернар. – Я не гожусь для таких мастерских, – призналась я. – К тому же я все время отвлекалась.

– Из-за чего?

Я не решалась ответить. И внезапно Ирен успокоилась и опустилась на подлокотник кресла, точно так же, как сидела рядом с Годфри прошлым вечером.

– Я думала… – Я старалась говорить спокойно, но голос дрожал. – О дорогой Аллегре.

Ирен сочувственно кивнула:

– О дорогой Аллегре и ее пропавшем дяде. А еще о том, как упрямо я настояла на поездке в Богемию, о короле, королеве и Годфри. Ох, Нелл, ты слишком волнуешься за нас. А ведь все мы не достойны такого преданного отношения.

– А еще… мне принесли новый манекен, Ирен. И это была ты!

– Я?

Я кивнула.

– Так, значит, месье Ворт все-таки выбрал меня моделью для городских показов? Я буду устанавливать стандарты красоты. Это прекрасные новости! – просияла Ирен.

– Нет! Вовсе нет. Я просто не могла поверить своим глазам: твоя фарфоровая копия, раскрашенная и наряженная, служит другим людям. И я вспомнила о Ротшильдах, а потом подумала о Големе: его создали против его желания, заставили ходить и выполнять приказы, после чего обрекли на вечный сон, чтобы он не подчинялся кому-нибудь другому. Неудивительно, что он теперь не знает покоя и злится на весь мир.

– Нелл, дорогая Нелл! Это только легенда. В реальной жизни среди чужих людей и внутри самих себя мы сталкиваемся с гораздо б́ольшими опасностями. Почему я на самом деле должна вернуться в Богемию, знаешь только ты одна. А если и не знаешь, то догадываешься. Не стоит принимать все так близко к сердцу. – Она взяла мои ледяные пальцы своей теплой рукой. – Я знаю, как тебе тяжело оттого, что Годфри не знает всей правды. Мой дорогой Годфри, он думает, что я не понимаю, насколько вся эта история с Богемией ему неприятна. Она невыносима для него, и все же он поедет туда ради меня, пусть даже я не скажу ему – не могу сказать, – почему мне так необходимо вернуться в Прагу. Забудь о глупостях, которые произошли в доме Ворта. Годфри прекрасно позаботится о тебе в Богемии, а ты должна будешь позаботиться о нем.

– Я? Позаботиться о Годфри?

– Ну конечно ты, глупышка, кто же еще! – Ирен сжала мне руку. – Я рассчитываю на тебя. Годфри там будет чувствовать себя потерянным, как ребенок в игрушечном городе, а ты хотя бы уже знаешь, что к чему и как в Праге обстоят дела. Мы будем направлять и защищать их: ты – Годфри, а я – Аллегру. Конечно, мы с тобой гораздо лучше справились бы вдвоем. Разве в наш предыдущий приезд в Богемию мы не обошли все хитроумные уловки короля? Разве мы не готовы еще к одной схватке? Я думаю, вполне.

– Ты правда так думаешь? – с надеждой спросила я.

– Конечно! – Ирен отпустила мою руку и хлопнула в ладоши, как бы подводя итог нашему разговору: – Что ж. Как ты любишь говорить, придется как следует постараться.

– Но если ты действительно стала новой «моделью для городских показов», как ты любишь говорить, не навредит ли тебе отъезд из Парижа?

– Ерунда! А даже если и так, мне все равно. Кроме того, от разлуки любовь горячей. Но ты должна пообещать мне, Нелл, держать нос по ветру, чтобы Годфри не наделал глупостей. Я полагаюсь на тебя.

– Я буду следить за ним, словно от этого зависит моя жизнь! – поклялась я.

– Превосходно! – Ирен снова устроилась на своем месте с таким блаженством на лице, что напомнила мне Люцифера.

Вечером из Парижа вернулся Годфри. Он настолько изменился, что мы еле смогли его узнать. Мы мигом забыли все неприятности, которые произошли в доме Ворта, – и смерть девушки, и мое увольнение.

Ирен сидела в комнате для занятий музыкой. Она играла гаммы Казанове, а он следил за ней с большим интересом и повторял их грубым фальцетом, умудряясь при этом не фальшивить, что меня изрядно раздражало. У меня-то слуха не было вовсе.

Я погрузилась в свое вышивание. Зная, что Годфри вернется с минуты на минуту, я и глаз не подняла, когда на пороге показалась темная фигура. Однако даже боковым зрением я уловила нечто новое и тут же взглянула на Ирен – так моряки смотрят на флюгер, почувствовав, что ветер изменился.

Ирен беспечно глянула через плечо, улыбаясь и напевая какую-то мелодию без слов. И вдруг замерла с открытым ртом и поднятыми над клавиатурой руками.

Годфри всегда казался мне очень представительным. Но сейчас я словно увидела его через только что вымытое окно. Каждая деталь в его облике была четкой, яркой, неуловимо свежей.

Ирен резко уронила руки на клавиши. Прозвучавший диссонансный аккорд вызвал пронзительный вопль Казановы.

– Годфри! Что ты с собой сделал? – воскликнула Ирен.

– Ничего такого. Разве что работал особенно много последние две недели, – невинно ответил он.

Ирен повернулась ко мне, словно в поисках поддержки:

– Разве он не выглядит красивее, чем обычно, Нелл?

Прежде чем я успела ответить, в коридоре послышался страшный грохот. В комнату, будто шар для крокета, с завываниями влетел Люцифер. Нечто вроде мертвого тела тяжело свалилось на пол в холле. Послышались французские ругательства, а за ними еще один глухой звук удара. Мы с Ирен вскочили.

– Не о чем беспокоиться. – Годфри выглянул в коридор, крикнул «merci» и отпустил нашего верного помощника Андре, после чего повернулся и одарил нас радостной улыбкой: – Просто я кое-что привез для поездки в Прагу.

– Ага, так это чемоданы? – просияла Ирен и поспешила к двери. – И судя по звуку, их немало. Что ты мне купил?

– Ничего, – ответил Годфри. – Это все для меня.

– Для тебя?

– Нельзя же отправиться в Прагу в качестве представителя Ротшильдов, будучи одетым как простой судебный секретарь.

– Понятно. – Ирен осмотрела мужа с ног до головы, пощупала лацкан его костюма и вынесла вердикт: – Прекрасный кашемировый сюртук темно-серого цвета. С шелковой подкладкой и – боже правый! – с наружной отстрочкой по швам, чтобы ткань не морщила на талии. Жилет из атласной парчи, да еще – ты только представь, Нелл, – с перламутровыми пуговицами! – Она провела пальцами по борту жилета, словно представляя доказательства присяжным. – Шерстяные брюки в тонкую черную и белую полоску и ботинки с острыми носами. Бог ты мой, да ты просто денди. Можно даже сказать, вылитый донжуан!

– Годфри не донжуан! – горячо вступилась я за него. Молодым городским хлыщам, которых так называли, далеко было до манер настоящих денди вроде Оскара Уайльда, они оставались обычными сердцеедами, пристававшими к молоденьким девушкам. – Он выглядит как дипломат, – с гордостью добавила я.

Но с Ирен было сложно спорить.

– Как самый модный и самый привлекательный дипломат на свете!

Она ходила вокруг Годфри, исследуя каждую деталь его одежды. Но это его совершенно не трогало.

– Да будет тебе, Ирен, – произнесла я. – В том, как Годфри одет, я не вижу ничего необычного. Я даже отмечала в своем дневнике, что мужские костюмы все одинаковые. Хотя Годфри, конечно, всегда казался мне особенным.

– Ах, Нелл, – вздохнула Ирен. – Ты так же хорошо разбираешься в мужских нарядах, как наш мангуст Мессалина в зонтиках от солнца. В костюме моего дорогого супруга произошли поразительные перемены. И в крое, и в стиле, и в цене.

Годфри засмеялся:

– Признаюсь, что в цене перемены действительно есть. Но мне их навязали.

– И кто же? – поинтересовалась Ирен.

– Барон Ротшильд.

– А кто сшил твою новую прекрасную одежду? Портной барона Ротшильда?

Годфри пожал плечами:

– Не стану скрывать, что так и есть.

– Между прочим, Ирен, – заметила я, – раз уж ты пользуешься расположением лучших кутюрье мира, не вижу причин, по которым Годфри не может прибегнуть к услугам портного барона.

– Вот именно, Нелл! – воскликнул Годфри, исчезая в дверном проеме. – Я привез кое-что и для тебя, – послышалось из коридора.

– Для Нелл? – крикнула ему вслед Ирен.

Годфри вернулся в комнату и помахал коробкой, обернутой в блестящую бумагу.

– Для Нелл, – подтвердил он и направился в мою сторону.

Я подошла к столику, где лежали мои ножницы. Годфри остановился передо мной, с тревогой ожидая моей реакции, будто принес мне гостинец на Рождество.

– Ну зачем это, я не ждала никаких подарков, – пробормотала я, разрезав прелестную золотую ленту и разворачивая розовую бумагу.

– Чепуха! – возразила Ирен. – Ты же так редко их получаешь!

Я открыла коробку и развернула упаковку. Блеснуло что-то серебряное.

– Связка ключей! – Я вспомнила, как несколько месяцев назад мы нашли такую же в сундучке отца Годфри.

– А вот и нет! – Ирен подошла к нам, чтобы посмотреть: – Это цепочка на пояс для украшений и всяких полезных мелочей, шатлен.

– Шатлен? Он, наверное, стоит, как половина Гайд-парка! – пробормотала я в ужасе.

Годфри опустился на одно колено, чтобы продемонстрировать нам вещицу во всей красе:

– Это совершенно уникальный экземпляр, Нелл. Каждую деталь сделали специально для тебя. Видишь, здесь есть маленькие ножнички, и ты всегда сможешь разрезать любые узлы, будь то нитки для вышивки или сложные головоломки, которые встретятся нам в наших авантюрах. А вот крохотный автоматический карандаш: грифель выдвигается поворотом корпуса. А рядом ключ от несессера Ирен, в котором спрятан пояс Тиффани. Я посчитал, что будет разумным сделать запасной ключ, и у тебя он будет в надежных руках.

– А это что?

– Увеличительное стекло, чтобы распутывать нитки и шифры.

– А здесь… наперсток! Как замечательно придумано, слов нет! И футляр для иголок. И нюхательные соли. И крохотный пузырек для духов – в чужих странах всегда так странно пахнет, духи там пригодятся, Годфри! А это… маленький нож? Он ведь здесь не для тех же целей, для которых Ирен носит с собой пистолет?

– Это перочинный нож, Нелл. Им можно точить карандаши, чтобы твои записи всегда были аккуратными. Ты ведь будешь очень много писать, и точить карандаши придется постоянно.

– О, как восхитительно! Спасибо, Годфри. А для чего нужна эта прекрасная серебряная цепочка?

– Ее можно носить на шее или обернуть вокруг талии, если на платье не будет пояса, к которому ее можно прикрепить. Очень ловко придумано, – объяснила Ирен.

Каждый раз, когда моя подруга видела редкую и красивую вещь, ей мало было просто любоваться, ей хотелось заполучить такую же. Но ее желание было невинным, как у ребенка, который тянется к яркой погремушке, и поэтому эту ее черту нельзя было назвать недостатком.

Годфри улыбнулся, глядя на жену:

– Если ты будешь хорошо себя вести в Богемии, когда мы вернемся, я закажу шатлен специально для тебя.

– Я всегда хорошо себя веду, – возмутилась Ирен, – и не нужно предлагать мне взяток.

– Но, насколько мне известно, раньше ты их брала, – поддел Годфри, показывая на ключик от ее шкатулки.

– Только от незнакомцев, – пробормотала Ирен.

Он засмеялся, вскочил на ноги и поднял жену. Они стояли почти в обнимку.

Моя подруга заговорила с нежным лукавством:

– Придется изучить содержимое твоего чемодана и удостовериться, что ты тайком не принес в наше скромное жилище других экзотических вещиц.

– Изучай все, что захочешь. Не одежда красит человека, – ответил Годфри.

– Возможно, но некоторых, на мою беду, она все-таки красит.

Я подумала, что обсуждать новый наряд Годфри слишком скучно и пошло. При этом никого почему-то не волновало, произведет ли мой гардероб впечатление на богемских придворных или на их сообщников по пути в Прагу.

Пока я размышляла о том, что в здравом уме и благоразумии есть свои преимущества, Ирен и Годфри медленно поднялись вверх по лестнице, воркуя и держась за руки. Я надеялась, что они спустятся к ужину, и какое-то время ждала их. Но Софи все равно не торопилась подавать к столу кулинарные экзерсисы своей тетушки, ведь французы могут употреблять еду совершенно холодной.

Я вздохнула и оставила мысль об ужине. Но прежде чем взять в руки вязальный крючок и нитки, я примерила блестящую серебряную цепочку, экипированную загадочными звенящими предметами, и попробовала, хорошо ли режет серебряный перочинный нож. Он оказался очень острым.

Глава тринадцатая

На пути в Богемию

Поезд с вокзала Гар-дю-Нор был готов к отправке. В одном из купе первого класса разместилась весьма диковинная парочка авантюристов. Это были мы с Годфри. У меня под дорожным плащом прятался шатлен, Годфри держал в руке новую шикарную ротанговую трость с янтарной рукояткой в виде головы дракона.

Рядом со мной стоял несессер Ирен с потайным отделением. Годфри настоял на том, чтобы бриллианты ехали с нами, а не с Ирен и Аллегрой. Услышав о его решении, моя подруга закатила глаза, но ничего не сказала. Мысль о том, что украшения будут храниться у мужчины, пусть даже ее собственного мужа, не придавала ей уверенности. Подозреваю, что гораздо больше она доверяла своему револьверу. Однако Годфри обладал здравым смыслом, и она относилась к этому с уважением. К тому же, хоть никто и не говорил об этом вслух, меня вряд ли можно было принять за женщину, которая прячет в своем багаже бриллианты. По правде говоря, не была я похожа и на тех дам, кто носит с собой целый арсенал косметических принадлежностей, хотя даже такие серые мышки, как я, пользуются духами и пудрой для лица.

Через окно мы видели, как Ирен машет нам на прощание перчаткой. Из-за клубящегося пара ее силуэт казался нечетким и таинственным.

Позади нее смутно вырисовывалась сердитое лицо Андре, лицо настоящего француза – длинное и непривлекательное. Он должен был отвезти Ирен домой, где в последний раз перед своим долгим путешествием на восток она сможет оставаться в безопасности.

– Все это очень напоминает мне нашу недавнюю поездку в Англию, – сказала я своему попутчику.

Он неотрывно смотрел в окно, провожая глазами жену, хотя поезд уже тронулся и Ирен скрылась за пеленой пара. Несмотря на ультрамодный наряд Годфри, рядом с ним я чувствовала себя по-домашнему уютно, как с родным братом. Мы с Годфри так долго работали вместе, что никакие внешние перемены не могли помешать нашей дружбе.

– Думаю, нынешняя миссия закончится не так трагично, – сказал он, намекая на последнюю схватку Квентина Стенхоупа с полковником Себастьяном Мораном, единственным свидетелем которой я стала.

Мне вспомнилась та ужасная ночь, когда мы неслись в карете очертя голову. Погоня закончилась на мосту, и мужчины дрались насмерть, несмотря на мои мольбы, а потом оба упали в стремительные ледяные воды Темзы. Однако у нас были основания полагать, что один из них не погиб, и я от души надеялась, что выжил тот, кому я отдала свое сердце.

– К тому же нам не придется плыть, – заверил меня Годфри. – Разве что пересечем какую-нибудь реку.

– Ох, только не напоминай мне о Ла-Манше! И кто только придумал называть его Английским каналом – ни от чего английского меня бы не тошнило.

– Мне обещали, что это путешествие будет спокойным, но утомительным.

– Если не сказать хуже. Я проделала его дважды: в Богемию, а потом обратно, – напомнила я и улыбнулась: – Но теперь меня сопровождает отважный спутник и за мной никто не гонится.

– Беспокоиться не стоит в любом случае, – многозначительно заявил Годфри, а потом повернул янтарную ручку трости, и из нее показалось стальное лезвие.

– Твоя трость – это кинжал?

– В некотором роде.

– Прости меня, Годфри, но разве ты разбираешься в кинжалах? – с сомнением спросила я.

– Теперь лучше, чем две недели назад.

Ответ Годфри поставил меня в тупик. Поезд грузно пробирался через окрестности Парижа. Над нами нависало небо, такое же серое, как глаза моего спутника.

– Ты воспользовался услугами кого-то из друзей барона? – осенило меня.

– Как же ты проницательна, Нелл! Проще говоря, oui[13]!

– О, перестань говорить на этом отвратительном языке! По крайней мере, со мной. Когда мы наедине, нам совершенно не обязательно мучиться с этими скользкими звуками, от которых язык заплетается в такой узел, что даже мои новые ножницы не помогут. Поверь мне, в Богемии мы услышим слова гораздо более непонятные и труднопроизносимые.

Годфри лихо покрутил трость между ладоней, и лезвие исчезло, как будто красноватая голова дракона резко втянула струю дыма.

– Мне уже просто не терпится наконец увидеть это маленькое старинное королевство, Нелл, – признался он. – В конце концов, оно сыграло важную роль в жизни Ирен. Сначала я боялся ехать в Прагу из-за привидений, что ее населяют, и тех призраков, что преследуют Ирен. Но теперь я жду не дождусь встречи с ними. Тебе не кажется странным мое стремление?

– Нет, Годфри. Ты совершенно прав. Мужчина должен знать, чем его жена жила в прошлом и как она проводит время сейчас. В Богемии Ирен похоронила оперную карьеру и глупые мечты о том, чтобы стать королевой. А ведь Вилли, этот самовлюбленный, надоедливый, испорченный наглец, действительно боготворил ее.

– Я знаю. – Годфри свирепо повернул рукоятку трости. – И в отличие от меня он видел, как Ирен исполняет главные роли на сцене. Наверное, она была прекрасной оперной дивой. А королева из нее получилась бы еще лучше.

– Сейчас она гораздо счастливее, – заверила его я. – Может быть, Ирен не признает этого, но ей никогда не нравилось быть чьим-то капризом, чьей-то прихотью. Дирижер в театре или наследный принц при дворе – не важно.

– Ты так считаешь, Нелл? Мне показалось, что последние несколько недель Ирен особенно стремится вернуться в Богемию. Она бы наверняка нашла повод, даже не подвернись такой удобный предлог, как задание барона Ротшильда. Не знаю, в чем причина. Впрочем, если дело касается моей жены, можно строить догадки до тошноты, и все равно не узнаешь правды.

– Ты боишься короля Богемии даже больше, чем Шерлока Холмса! – озарило меня.

Годфри печально улыбнулся:

– Шерлок Холмс просто эксцентрик, оригинал. Не будь таким, не стал бы самым знаменитым детективом в истории. Думаю, у нас с ним похожее воспитание, мы оба выходцы из среднего класса. Но, несмотря на его выдающиеся способности и на то, что он покорил Ирен, ты упоминала, что личные качества Холмса не особенно впечатляют. А тебе я верю, как самому себе. Но король… Даже ты лепечешь с благоговением о его высоком росте, его золотых волосах, его проклятой горделивой осанке! Он представляется мне героем вагнеровской оперы, завоевавшим сердце красавицы. – Годфри уставился под ноги и с силой воткнул свою трость в доски пола. – Боюсь, что я похож на Давида, который борется с Голиафом.

– Значит, ты не до конца понимаешь, как сильно Ирен разочаровалась в короле, когда показалось его настоящее лицо. Не припомню, чтобы видела ее такой потрясенной. Она была словно в оцепенении, и только злость вывела ее из этого страшного состояния. Лишь благодаря тому, что Ирен как следует разозлилась, мы сумели сбежать из Богемии целыми и невредимыми.

– Обратная сторона злости – страсть, – возразил Годфри.

– Откуда же мне знать, – протянула я.

– У страсти всегда есть изнанка, она обманчива и недолговечна, – размышлял Годфри. – Если она взаимна, это лучшая вещь на свете. Но нет ничего страшнее неудовлетворенной страсти, будь то любовь или ненависть.

– Откуда же мне знать, – повторила я, в глубине души почувствовав, что мне неприятно признаваться в своем неведении.

Годфри рассеянно смотрел в окно, задумавшись о Богемии. Его лицо казалось спокойным, но я чувствовала, насколько он напряжен. Мне пришло в голову, что вооруженный тростью английский адвокат, полный решимости выступить против деспотичных аристократов Богемии, действительно похож на Давида, который нападает на размахивающего палицей великана Голиафа с галстучной булавкой в руках.

***

Я уже писала о том, как много прелестных видов открывается взору, когда едешь поездом через Бельгию и Австрию. Любитель подобного чтения может обратиться к путеводителям, их нынче не счесть.

Сейчас я с удовольствием показывала Годфри пейзажи в окне и в особенности похвально отзывалась о ровно, будто по струнке, выстроившихся вдоль железной дороги телеграфных столбах (во Франции они так кренились в разные стороны, что напоминали подвыпившие зубочистки). Но у нас обоих на сердце лежала тяжесть, поэтому не получалось расслабиться и просто наслаждаться этой длинной экскурсией.

Иногда нам приходилось останавливаться на ночь в привокзальном отеле. И я была очень рада, что меня сопровождает Годфри: он бегло говорил по-французски, и это выручало нас там, где не знали английского.

В прошлый раз, во время спасения Ирен, я была слишком расстроена и измотана долгим переездом, так что почти не обратила внимания, в каких условиях ночевала по дороге. Теперь же я подмечала все детали. Матрасы на здешних допотопных кроватях громоздились так высоко, что не помешала бы лестница, чтобы взобраться на них. И пусть я не собиралась становиться принцессой, но не могла отделаться от ощущения, что матрасы буквально набиты горошинами. Или лучше сказать – блохами? Так или иначе, я была очень благодарна своему целомудренному ночному одеянию: платью, которое закрывало меня от подбородка до кончиков пальцев, и плотному чепцу.

Ванные комнаты были общими, из-за чего между мужчинами и женщинами, да и просто между незнакомыми людьми часто возникали неловкие ситуации. Лишенная возможности как следует помыться, уже на второй день нашего путешествия я стала задумываться, с какой стати мы с Годфри должны мчаться в такую даль. Неужели только ради того, чтобы разрешить сомнения какого-то банкира и утолить ненасытное любопытство Ирен, которая безжалостно встряхивает нас, будто мы игральные кости в деревянной коробке?

Еда в отелях тоже оставляла желать лучшего – разве что вам по вкусу суп с комками и неизвестным содержимым, жесткая телятина, облепленная сальными хлебными крошками, и неизменное ванильное мороженое, украшенное вафелькой, которая по вкусу больше напоминает картон. Очевидно, немцы и французы решили посоревноваться, чья стряпня хуже.

Этого странного джентльмена я заметила во время очередного скучного ужина в одном из отелей. Кажется, дело происходило в Кёльне, или, может быть, во Франкфурте, или даже в Нюрнберге – из окон поезда все города на одно лицо.

– Годфри, тот джентльмен за столиком у окна весь вечер на нас смотрит, – прошипела я своему спутнику.

Он как бы случайно уронил салфетку и незаметно обернулся, чтобы посмотреть на того, о ком я говорила. Маневр был так ловко проделан, что Ирен наверняка принялась бы аплодировать от восторга (увы, у меня такой возможности не было).

– Самый обычный человек, – заверил меня Годфри, придвигая обратно стул и с аппетитом набрасываясь на шницель. Только мужчины могут получать удовольствие от столь посредственной еды.

– А почему у него очки с синими стеклами?

– Проблемы со зрением? – предположил он и принялся раскапывать груду картофеля, украшенного отвратительным желтоватым соусом.

Я отодвинула вилкой горку картофеля на краешек тарелки:

– Помнится, я видела его и на предыдущих станциях.

– Может быть, он путешествует в одном направлении с нами.

– И это не кажется тебе подозрительным?

Годфри неохотно отложил вилку, чтобы обстоятельно развеять мою тревогу:

– Не у нас одних дела в Праге, Нелл. А если он смотрит на нас, так, наверное, ему, как и тебе, просто нечем заняться в этой поездке. Ведь именно от скуки ты обратила на него внимание.

– У него столько волос на лице, – поежилась я.

За разговором Годфри умудрился еще раз украдкой взглянуть на мужчину:

– Типично для немецких профессоров, Нелл. Думаю, это именно тот случай. Посмотри, какая толстая книга лежит у него рядом с тарелкой.

– Тогда почему же он не читает ее, а пялится на нас?

– Просто мы гораздо интереснее, – бросил Годфри раздраженным тоном. В бытность свою гувернанткой я тоже проявляла нетерпение, когда дети засыпали меня вопросами. – Может быть, он высматривает свободных женщин, – добавил Годфри, внезапно оживившись. – Единственный способ отбить у него охоту смотреть на нас – это не обращать на него внимания.

Я вздохнула. Если уж следить за подозрительными незнакомцами нельзя, то единственное, что мне остается, – это бранить наш неказистый ужин. Я взяла вилку и мрачно уставилась в тарелку. Посреди ярко-красной лужи соуса лежала свекла. Я положила в рот кусочек и обнаружила, что она совершенно холодная. Но деваться было некуда – пришлось прожевать и проглотить ее. Холодная свекла на ужин, ну это же надо! «Поездка в Прагу была большой ошибкой», – подумала я.

Хотя Годфри вроде бы не обратил особого внимания на мои опасения, бдительность ему не изменила. Едва мы встали из-за стола, он обвел взглядом опустевшую столовую.

– Твой подозрительный субъект забыл книгу, – сообщил он.

Когда мы проходили мимо столика незнакомца, Годфри остановился, взял книгу и пролистал страницы:

– Обычный трактат об истории Праги. Завтра утром я верну его нашему джентльмену. – Я открыла было рот, чтобы возразить, но Годфри опередил меня: – Возможно, его книга расскажет нам о нем.

Он проводил меня до двери в мою комнату и удалился с книгой под мышкой. Мне очень хотелось взглянуть на нее – не так часто сталкиваешься с забытыми кем-то вещами, – но я не осмелилась об этом сказать.

Следующим утром Годфри постучался в мою дверь раньше, чем мы договаривались. В одной руке он держал трость, в другой – книгу.

– Что скажешь? – поинтересовалась я.

– Самый обычный путеводитель. Оставлю его у консьержки.

Консьержка оказалась настоящим кладезем разнообразной информации, но нам помочь она не смогла. По ее заверениям, никто похожий на загадочного джентльмена в отеле не останавливался даже на одну ночь.

Пришлось взять книгу с собой. Впрочем, Годфри не придал происшествию никакого значения.

– Если снова увидим этого человека, отдадим ему книгу, – беспечно заявил он.

– Если мы снова его увидим, значит, он наверняка за нами следит!

– Но кто мог его нанять?

– Те люди в Праге, которых боится Ротшильд, или даже…

– Да, Нелл?

– Король, – тихо сказала я.

– Как у любого современного монарха, у него повсюду есть шпионы, – согласился Годфри. – Только сомневаюсь, что он стал бы тратить время и силы своих осведомителей на нас. С тех пор, как мы с Ирен уехали из Лондона, а прошло уже полгода, Вилли не проявлял к нам никакого интереса.

– Это верно. Разве только… – Я снова вспомнила неожиданную встречу с королевой Клотильдой. Была ли она простым совпадением? Или все-таки ничего не подозревающую королеву отправили в модный дом Ворта специально, чтобы она встретилась с Ирен и заманила ее в Прагу? Такую возможность нельзя было исключать, хоть моя подруга и не хотела принимать ее в расчет. Тут я со стыдом обнаружила, что Годфри смотрит на меня, тревожно сдвинув брови.

– Разве только – что, Нелл? – требовательно произнес он. – Есть нечто такое, о чем я не знаю? Король выяснил, где мы живем?

Теперь придется предъявить какое-то правдоподобное объяснение своим неосторожным словам! Мне ужасно не хотелось обманывать Годфри, тем более прямо здесь, в фойе отеля, среди чужих людей.

– Ох, просто не знаю, о чем я думала, Годфри! Разумеется, король нас не нашел! – Вдохновение настигло меня так внезапно, что я бросилась рассказывать выдуманную историю, не успев даже понять, насколько она безумна: – Разве что тот случай, когда к нам в Нёйи пришла таинственная коробка с медалью Квентина. Ты тогда обмолвился, что, скорее всего, ее прислал не сам Квентин, а тот жестокий убийца, полковник Моран. А это чудовище работало шпионом для русских. И вот я и подумала: раз он прислал нам медаль, то, следовательно, знает, где мы живем. Сейчас он вполне может работать и на короля Богемии. Или на его врагов. – Я уже сама начинала верить в то, что рассказывала.

– Нелл, Нелл, Нелл! – Годфри взял меня за руку. – У Ирен слишком богатое воображение, и ты, очевидно, заразилась от нее. Гораздо разумнее предположить, что Квентин выжил и послал нам свою медаль сам. А то, что он знает, где мы живем, совершенно не опасно. Во-первых, он гостил у нас однажды. А во-вторых, он желает нам только добра. Не стоит за каждым углом и темными очками видеть привидения и шпионов. Я начинаю опасаться, что эта поездка в Прагу может навредить не только Ирен, но и тебе.

Итак, несмотря на все мои попытки сплести причудливый узор из правды и пустых домыслов, моя история только расстроила Годфри. Я почувствовала досаду и виновато кивнула. Он принял мой жест за знак покорного согласия и сжал мою руку, пытаясь приободрить меня. Мы вышли на оживленную улицу. Там пахло свежей ваксой и лежалой капустой. Вскоре мы уже сидели, уютно устроившись, в карете и спустя несколько минут очутились на вокзале, чтобы совершить последний переезд в Прагу.

Возможно, Годфри и был прав, когда говорил, что я во всем вижу опасность и каждое пенсне или бакенбарды кажутся мне уловками маскировки. Однако странный джентльмен бесследно исчез, как будто наш с Годфри разговор спугнул его. От Ирен я узнала все хитрые способы, с помощью которых можно изменить внешность. Однако, сколько я ни всматривалась в толпу на вокзале в Праге, темные очки мне так и не встретились. Путеводитель по Праге по-прежнему оставался у нас.

Глава четырнадцатая

Колосс на глиняных ногах

Прага расположилась на крутом изгибе реки Влтавы. Девять мостов веером раскинулись между Старым и Новым городом на восточном берегу и крепостью Градчаны и Малой Страной на западном.

Прага – очень милое место. Она стоит не высоко и не слишком низко, и известна как город ста башен, хотя сейчас их, конечно, гораздо больше. Прагу часто сравнивают с Венецией из-за скопления островков около Национального театра и с Веной из-за пышной барочной архитектуры с излишествами вроде барельефов и позолоты.

Если бы не печальные воспоминания, наверное, я бы испытала чувство ностальгии, когда снова попала в этот город.

Годфри забронировал нам комнаты в отеле «Европа» в Новом городе. Это было замечательное здание, весьма современное, хотя черты барокко присутствовали и в его архитектурном убранстве. Наши апартаменты отличались вопиющей роскошью. Вечером с балкона можно было увидеть заходящее солнце. Оно мерцало на водной глади реки и окрашивало красные черепичные крыши Малой Страны в цвет бычьей крови. Мы с Годфри встретились на общем балконе, разделенном перегородкой, и любовались городом. Прага простиралась перед нами, как прокрывало для пикника на мягкой зеленой траве.

Годфри, прищурившись в тусклом свете, просматривал путеводитель, который мы невольно присвоили себе, и гадал:

– Где же гуляет этот Голем?

Я показала на северо-восток позади нас:

– Квартал Иосифа отсюда не видно, но он рядом.

– Просто какое-то нагромождение крыш и башен, – пожаловался Годфри, кивнув в сторону города. – Некоторые из улочек кажутся настолько узкими, что там и Мальчик-с-пальчик не протиснется, не то что огромный двухметровый монстр.

– А квартал Иосифа самый тесный из всех, – подтвердила я, вспомнив нашу с Ирен безрассудную прогулку по тем местам. – Там множество темных переулков и надписей на непонятных языках. Не хотела бы я там оказаться.

Годфри рассеянно кивнул, листая увесистый путеводитель, затем поднял глаза и взглянул на горизонт:

– А это что? Явно больше, чем просто церковь. – Он показал на длинную высокую громадину на западе города, за которой, как пламя свечи, пылало заходящее солнце.

Я уже забыла об этом огромном, похожем на скалу, здании, которое горделиво возвышалось над городом. В его узких окнах отражался свет, и оно напоминало сундук с сокровищами, покрытый стальными шипами.

– Это шпиль собора Святого Вита. Католическая святыня, – объяснила я, утаив самое главное.

– Так, значит, вот он – собор Святого Вита, в самом сердце крепости Градчаны.

Три остроконечные готические башни нависали, как копья, над длинным невысоким зданием. Глядя на них, я почувствовала сильную тревогу.

– Градчаны, – растерянно повторил Годфри. – Не там ли находится Пражский замок? Нелл?

– Да, Годфри?

– Ведь именно здесь вы с Ирен гостили у короля?

– Да, Годфри.

– Почему ты не сказала об этом раньше?

– Я… забыла. Правда. Мне непривычно видеть замок со стороны, ведь я, наоборот, всегда смотрела из его окон на город. Он производит сильное впечатление.

– Это правда, – с осуждением признал Годфри. – Но для такого гиганта он слишком незатейлив.

Я не могла избавиться от мысли, что на самом деле Годфри говорит не о замке, а о его владельце.

– Внешние стены были возведены в восемнадцатом столетии, – начала рассказывать я. – А внутри очень интересно. Насколько я знаю, там частично сохранилось строение, восходящее к девятому веку. Некоторые части здания выполнены в романском стиле, другие – в готическом. Особенно любопытна Золотая улочка. Это целый ряд миниатюрных средневековых домиков, встроенных в крепостную стену. В них раньше жили караульные, а потом, говорят, алхимики. Как ты думаешь, алхимики имели отношение к Голему?

– Не нужно потчевать меня ненужными деталями, Нелл. В путеводителе достаточно информации. – Голос Годфри звучал раздраженно. – А когда появился этот Голем?

– В Средние века.

– А предки короля? Любопытно, далеко ли уходит в туманное прошлое его родословная?

– Понятия не имею. Среди первых правителей Богемии были Рудольф Второй и властитель Римской империи Карл Четвертый, хотя не могу поручиться, что король Вильгельм является прямым потомком одного из этих выдающихся джентльменов. Прага и Богемия не раз переходили из рук в руки восходящих и закатывающихся империй. Так что фамильное древо короля, разумеется, не раз обрезали и пересаживали.

– Не сомневаюсь. Конечно, по поводу собственной родословной я никаких иллюзий не питаю. Мне вполне достаточно знать своего отца, чтобы не интересоваться предками. Но только подумай, сколько прохвостов сидит на ветвях родового древа короля!

– Я прекрасно представляю себе изъяны Вильгельма фон Ормштейна, Годфри.

– Ну ладно. Солнце уже совсем село, невозможно читать книгу в такой темноте. Предлагаю отправиться ужинать и заодно спланировать дальнейшие действия. Встретимся через полчаса?

Его голос – прекрасный, живой, спокойный и совершенно английский – доносился ко мне из почти полного мрака.

– Хорошо, – ответила я, и по скрипу ботинок поняла, что Годфри повернулся и зашел в свою комнату.

Я осталась в темноте. Подо мной лежал город, с которым я была так недолго и так печально знакома. Как обычно, начали звонить колокола на ста башнях, всякий на свой манер. Ирен со своим безупречным слухом смогла бы назвать каждую ноту. Я же слушала колокола, не различая мелодии, но их вибрация будила во мне воспоминания, и я жалела, что вернулась сюда.

Подняла ли сейчас королева Клотильда голову, чтобы тоже послушать колокольный звон? Прервал ли король свои царственные дела, вспомнив о нем? Когда он теперь ходит в Национальный театр, звучит ли у него в ушах незабываемый богатый голос Ирен? А воскресший Голем, блуждающий в темных узких переулках, – останавливается ли он, услышав эти звуки, святые для меня и проклятые для него? Ведь звон христианских колоколов предвещает набеги на евреев Праги, и для них он – сигнал тревоги, а для христиан – начало священной войны.

Кто в этом городе величественной музыки и древней ненависти, красоты и уродства замечает колокольный звон? И кто заметит, что мы вернулись сюда?

Столовая отеля оказалась весьма приличной, и мои первобытные страхи отступили. На стенах мягко поблескивали деревянные панели. Между ними стояли круглые столики, покрытые скатертями персикового цвета. В спокойном свете свечей сияли позолоченные статуэтки, украшенные живыми цветами, и витражи.

К сожалению, еда не шла ни в какое сравнение с этим изысканным интерьером. До нынешнего момента я считала, что есть только две страны, где отвратительно готовят, но теперь к двум кулинарным профанам добавился третий – настоящая нечестивая троица. Жареная свинина была скверной; то, что здесь называлось клецками, оказалось скользкими комками размером с крикетный мяч и примерно такого же вкуса; белесые нити капусты, похожие на шнурки для ботинок, зачем-то полили подогретым уксусом. У еды не было не только вкуса, но и цвета. Воистину, да здравствует Богемия!

Годфри посмотрел на нетронутую еду в моей тарелке:

– Тебе не нравится, Нелл? А что ты ела во дворце?

– Почти ничего. Я так беспокоилась за Ирен, что мне было не до еды. А когда она выяснила, что старого короля отравили, аппетит пропал окончательно.

– Ей собственные теории тоже подпортили пищеварение?

– Вряд ли! Она так же плохо разбирается в кулинарии, как я в музыке. Ирен с радостью съест что угодно, лишь бы побольше. Не понимаю, как ей удается оставаться такой стройной.

– В этом и заключается несправедливость, Нелл. – Годфри осторожно резал клецку, стараясь, чтобы она не выскользнула с тарелки. – Ирен – воплощение жестокой несправедливости, она эталон, до которого никто не дотягивает.

– Поэтому ты навязал ей в попутчицы Аллегру? – решилась я задать давно мучивший меня вопрос.

Годфри кротко улыбнулся:

– Даже нашу идеальную Ирен нужно воспитывать, так что ей не помешают дополнительные трудности. Не пойми меня неправильно, Аллегра очаровательная девушка. Однако ее присутствие усмирит безрассудные порывы Ирен, ведь моей отчаянной женушке придется заботиться об этом невинном ребенке. Кроме того, девочка очень хотела повидать нас, и ее желание исполнится.

– Наверное, Аллегре было нелегко получить разрешение семьи на эту поездку, – предположила я.

– Ха! – Годфри ухмыльнулся без всякого почтения. – Сомневаюсь, что она вообще спрашивала у кого-нибудь разрешения.

– И ты позвал ее с нами в Прагу? Но ведь этим ты дополнительно усложнил ситуацию!

– Но мы только здесь сможем присмотреть за ней. Что оставалось делать? Разве что отправить ее обратно домой с позором.

– Аллегра хорошо воспитанная девушка. – Я была в смятении. – Как она могла так безрассудно отправиться в другую страну под вымышленным именем?

– Я с самого начала говорил, что она очень напоминает мне Ирен. – Годфри улыбнулся и с довольным видом отложил салфетку в сторону. – Посмотрим, как моя дорогая женушка отнесется к тому, что ей придется общаться со своей копией, только юной и еще более импульсивной.

– Твой хитроумный план может выйти боком тебе самому, Годфри.

– Почему?

– С хитроумными планами такое случается. Даже у Ирен.

Годфри поднял бокал с бледным вином, которое подали к ужину:

– Ну, раз так, давай надеяться, что планы тех, на кого мы будем здесь охотиться, окажутся слабее наших.

– Аминь! – провозгласила я, подняв бокал с водой – единственным, что посчитала съедобным.

После десерта, состоявшего из приторного торта, к которому я едва прикоснулась, мы поднялись в гостиную Годфри – пользуясь положением представителя Ротшильдов, он не постеснялся занять самые роскошные апартаменты из нескольких комнат.

Как только мы расположились, Годфри протянул мне путеводитель:

– Ты не первый раз в Праге и изучила легенды о Големе, Нелл. Скажи мне, есть ли в этой книге что-нибудь важное, на что мне следует обратить внимание.

Я надела пенсне и просмотрела том, задерживаясь взглядом на гравюрах с изображением местных достопримечательностей. Путеводитель, как я с одобрением заметила, был напечатан в Лондоне и посвящался «Профессору Мориарти, члену-корреспонденту Королевского научного общества Богемии, который не жалел сил на то, чтобы в Англии узнали об этой стране».

По правде говоря, дело профессора вряд ли можно было счесть завершенным: Прага по-прежнему остается одним из самых загадочных городов Европы, в особенности для жителей Англии. Даже слово «богема», произошедшее от названия страны и обозначающее легкомысленных нищебродов с артистическими наклонностями (сочетание качеств весьма распространенное, если не сказать обязательное) пропитано французскими ассоциациями, которые бросают тень на Богемию. По моим наблюдениям, французы мало в чем преуспели, но вот в богемности им нет равных: тут они превзошли саму Богемию.

Я пролистала типичные маленькие офорты: часовня собора Святого Вита, Восточные ворота Пражского замка, Пороховая башня при входе в квартал Иосифа, великолепный Страговский монастырь.

– В алфавитном указателе Голема нет, – наконец произнесла я. – Но я нашла интригующую запись о рабби Ливе Бецалеле. Кажется, это тот самый раввин Лёв из легенды.

Годфри склонился надо мной, чтобы изучить текст, но шрифт был таким мелким, что он попросил меня прочитать статью вслух. Больше всего на свете я люблю поучительное чтение, даже если это просто перечисление фактов, поэтому с радостью выполнила просьбу Годфри:

– «Евреи начали селиться в здешних местах еще в дохристианские времена. Считается, что это защищало пражских евреев от ярости христиан по поводу их возможного участия в распятии Христа». Это не совсем верно, – перебила я себя и серьезно посмотрела на Годфри поверх золотого пенсне: – В книге также сообщается, что во время погрома тысяча триста восемьдесят девятого года пражских евреев истребили почти полностью. Раввин Лёв Бецалель пользовался благосклонностью Рудольфа Второго, правителя Венгрии и Богемии. Император поощрял многих алхимиков, включая Джона Ди, и высоко ценил рабби за его занятия каббалой. Так что вряд ли тот стал бы создавать Голема для защиты евреев, если бы им не грозила опасность.

– С тобой не поспоришь, Нелл, – признал Годфри с улыбкой. – Ты обнаружила серьезное противоречие. Однако мы имеем дело с историей, а она на них и зиждется. Когда я пролистывал эту книгу, меня поразила противоречивость самой Праги. Здесь нашли свой дом люди трех разных национальностей и вероисповеданий: чешские католики, немецкие протестанты и евреи. В одно время жителей принуждали поголовно стать католиками, в другое время – протестантами. В атмосфере таких политических и религиозных волнений вполне могло появиться мифическое существо вроде Голема. Люди охотнее верили в чужих демонов, чем в своих богов.

– Ты хочешь сказать, что Голема – если он, конечно, действительно существовал, – возможно, создали не евреи, а кто-нибудь другой?

– Я хочу сказать, что кто-нибудь другой мог воспользоваться легендой о Големе, чтобы привести народ в смятение ради собственных политических целей, – пояснил Годфри. – Я юрист и не особенно жалую мистику, но не исключаю и еще одной возможности: что застывшего Голема нашли и оживили.

– Но как? Ведь для оживления требуется знание древней каббалы. Я доверяю этому учению куда больше, чем нынешнему спиритуализму. По крайней мере, каббала берет начало в Библии с ее чудесами, а не в фокусах светских салонов.

Годфри нахмурился:

– Все восточноевропейские страны попали под перекрестный огонь религий и жестоких завоевательных войн. На это накладывается, разумеется, их отчаянная жажда независимости. Здесь Восток встретился с Западом, но не так, как мечтал Киплинг, и задолго до того, как старая добрая Англия направила взор на Индию. Гунны и турки оставили тут свой след. И их влияние не исчезло даже после того, как эти земли покорили католики и протестанты.

– Ты намекаешь на то, что здесь уцелели древние верования? – догадалась я.

Он пожал плечами, как современный здравомыслящий человек, но его мысли продолжали течь в мистическом направлении:

– По всей Польше, Трансильвании, Моравии и Богемии вдоль дорог стоят храмы христианских святых. Однако люди по-прежнему полны суеверий и приносят дары языческим богам и демонам. И хотя несколько столетий подряд религиозные и территориальные войны, словно пиявки, высасывали из народа жизненные соки и лишали его свободы и покоя, здесь каждому все еще чудятся вампиры за дверью и оборотни среди деревьев. Даже Русская православная церковь не чурается восточного мистицизма, а в Сибири крестьянами правят колдуны и шаманы. История этих земель наполнена страданием. И я думаю, что раздираемые противоречиями местные жители вполне способны разбудить демонов.

– Неужели кто-то еще, кроме евреев, кроме даже самих подданных Богемии, решил воспользоваться Прагой и Големом в своих интересах? Какой ужас!

– Это только предположения, Нелл. Всего лишь фантазии. – Годфри улыбнулся и помотал головой, как будто желая вытряхнуть из нее дурные мысли. – На этой древней земле даже английский юрист может пасть жертвой наваждений. Обычные политические махинации опасны и сами по себе, даже без мистического подтекста.

– Не могу себе представить, чтобы немцы участвовали в таком абсурдном деле, – заметила я. – А ведь они претендуют на Богемию больше всех.

– Ты, как всегда, права. Конечно, выходцы из Германии управляют этой нацией вот уже несколько веков. Подумай, ведь у короля целая вереница немецких имен – Вильгельм Готтсрейх Сигизмунд фон Ормштейн. Судя по тому, что написано в путеводителе, король Сигизмунд правил в пятнадцатом веке, но не в Богемии, а в Венгрии. А это доказывает, что богемской крови в венах Вилли разве что самая капелька.

С этим я не могла не согласиться.

– Ирен правильно сделала, что отказалась от союза с ним, – продолжал Годфри. – Кстати, ты не заметила в книге ничего странного?

– Разве только то, – я быстро пролистала путеводитель, – что у некоторых страниц загнуты уголки. Такое скорее увидишь в справочнике.

– Да, но обратила ли ты внимание, что одна из страниц загнута дважды?

– Какая? – удивилась я.

Годфри взял у меня книгу и быстро открыл страницу, о которой шла речь.

– Действительно, уголок загнули сначала в одну, а потом в другую сторону, – констатировала я. – Весьма разрушительно для книги, но многие люди так беспечны.

– О, это только так кажется. Возможно, путеводитель оставили в кёльнской гостинице тоже не из беспечности.

– Человек в темных очках! – вырвалось у меня. – Я же тебе говорила…

– Это только мои догадки, Нелл, но ведь агенты Ротшильда в Богемии должны были найти способ незаметно связаться с нами. Только о чем эта страница нам говорит, я ума не приложу.

Я внимательно изучила мелкие буквы:

– Здесь идет речь только о том, что жители Богемии любят выпить. В этом параграфе рассказывается о пивоварении – очевидно, единственном занятии, в котором преуспело местное население! Хм, питейные заведения располагаются в подвале, а пивоварни находятся в том же здании… Тут упоминается одна старая пражская таверна, которая вот уже более века принадлежит одной семье. Называется «У Флеку». Второе слово – очевидно, имя хозяина. Надо полагать, в тысяча четыреста девяносто девятом году ее купили пращуры Флека. В книге утверждается, что таверна служила рассадником политических интриг и местом сходок революционных организаций. Похоже, Годфри, заведение «У Флеку» довольно мрачное: темный подвал с длинными столами, за которыми легко уместится девятьсот человек. Неужели в Праге столько развращенных умом людей, которые готовы день-деньской просиживать там за распитием пива?

– Несомненно! И раз уж таверна «У Флеку» все еще существует и столь активно функционирует, что страницу про нее пометили дважды, то, полагаю, мы должны отправиться туда и все разузнать.

– Мы? Годфри, но ведь это заурядный кабак.

– А мы приехали сюда по совсем незаурядным делам. Не нужно бояться, Нелл, я вооружен и смогу защитить тебя. – Годфри помахал своей тростью.

Меня его жест не впечатлил.

– Ты не понимаешь, Годфри: я не столько боюсь идти в «У Флеку», сколько стесняюсь.

– Вот как! – Годфри замер на секунду, с досадой поглядев на меня: – Со смущением я бороться не умею, Нелл. Придется тебе просто потерпеть.

Я поднялась, надела плащ, шляпку и перчатки, после чего решительно произнесла:

– Что ж, мне не привыкать.

Пока мы шли в таверну, я несла в руках путеводитель. Годфри настаивал, что я выгляжу более почтенно, когда похожа на ученую даму. Подозреваю, что ему просто хотелось освободить руки на тот случай, если придется воспользоваться тростью. По правде говоря, я думаю, что в глубине души он почти мечтал, чтобы такой случай представился. Новые игрушки одинаково действуют на мальчиков любого возраста.

По мощеным улицам Праги двигались пестрые толпы людей. Крепкие двойные деревянные двери домов напоминали церковные ворота. Они то и дело распахивались, выплевывая на улицу нетрезвых гуляк и спертый дух несвежей еды и пива, а затем, заглотив новых жертв, захлопывались за ними, как капкан.

Каждая вторая вывеска гласила: «У Такого-то», приглашая в очередную таверну.

Дорога повела нас через мост. Под нами вспыхивали огоньки – это в черных водах Влтавы отражался свет факелов. Мимо нас медленно проезжали кареты.

Меня необычайно утешало, что Годфри находится рядом. Я чувствовала его силу и поддержку. Пусть трость-кинжал и казалась мне весьма сомнительным средством самозащиты, но дело было не в оружии. Чтобы чувствовать себя уверенно, порядочной женщине достаточно даже того, что мужчина просто идет рядом. Я семенила по неровной мостовой, крепко держась за своего спутника и неловко прижимая другой рукой книгу. За мостом мы свернули с широкой дороги в узкий переулок и наконец достигли цели нашего путешествия.

Над входом в таверну висели старинные часы. Вместо цифр на циферблате красовались уже знакомые буквы: «У Флеку». Справа я увидела дверь. Она была такой огромной, что вполне могла бы сойти за ворота церкви Всех Святых в Виттенберге, на которых Мартин Лютер вывесил свои тезисы. Дверь задрожала, заскрипела и открылась. Мне в лицо ударила волна горячего и несвежего, словно дыхание пьяницы, воздуха.

– Ну вот. – Годфри остановился и посмотрел наверх на причудливую старинную деревянную вывеску. На ней тоже было написано «У Флеку». Бедняга покачивалась, будто опьянела заодно с посетителями таверны.

Из открытой двери до нас доносились разгульные голоса. Мы вошли внутрь, спустились по широким каменным ступеням в темные недра, словно в ад, и очутились в слабо освещенном помещении. Там царила атмосфера средневековья, в которой можно при желании найти свое очарование. Над нами смыкались покатые своды потолка в разводах копоти, напоминающие Сикстинскую капеллу в царстве Аида. В огромном зале быстро двигались темные фигуры. Будто вырвавшиеся на свободу демоны, они плясали, поднимали пивные кружки, пели и жонглировали пустыми бутылками.

Я едва заметила, как Годфри подвел меня к скамье перед длинным обшарпанным деревянным столом. Кое-как мне все-таки удалось сесть, хотя комната словно крутилась колесом вокруг меня в неистовом веселье, оглушая своим шумным многолюдьем.

Постепенно мои глаза стали различать в этом хаосе теплый свет, идущий от ламп. Официанты скользили между столами, подняв над головой подносы с посудой. Кружки глухо ударялись о старую древесину, обдавая ее пивным дождем.

Годфри наклонился и прокричал мне на ухо:

– Положи книгу на стол, Нелл!

Его слова напомнили мне нелепую фразу из учебника по французскому: «Положи тетину ручку на диван». Я выполнила его просьбу, радуясь, что моей тете (если бы она у меня была) не доведется увидеть столь безобразное заведение.

К нам подбежал официант. Я отпрянула в испуге, но Годфри крикнул ему что-то, и тот исчез в толпе. Только я успела возблагодарить Всевышнего, как оказалось, что радоваться было рано. Пару минут спустя официант снова атаковал нас, на сей раз с подносом в руках, и с размаху поставил кружку перед Годфри… и передо мной!

– Ты должна выглядеть, как самый обычный посетитель!

Годфри кричал что есть мочи, но здесь его вряд ли кто-нибудь услышал бы: даже мне с трудом удавалось разобрать слова. Отодвинув подальше от кружки книгу, чтобы не облить ее пивом, я стала с интересом наблюдать за Годфри. Он откинул крышку и отпил из толстостенной глиняной посудины, но подавился первым же глотком, и я услужливо шлепнула его по спине – возможно, гораздо сильнее, чем он ожидал.

– Темный лагер! – пролепетал он, когда наконец перестал кашлять и смог говорить – точнее, кричать. – Густой, крепкий и черный, как чернила.

– Мое тоже можешь пить, – предложила я, срываясь от напряжения на визг.

– Что ты говоришь? Тебя начало тошнить? – Он озабоченно посмотрел на меня.

Я покачала головой. В таком бедламе общаться было невозможно. Тайная встреча с неизвестным шпионом представлялась крайне маловероятной, но у меня не было никакого желания объяснять это Годфри. Пусть хотя бы один из нас сохранит голос на тот случай, если мы все-таки встретимся с посланником барона Ротшильда.

Мы оба замолчали. Я рассматривала огромное мрачное помещение. Эта темница в подземелье напомнила мне логово охотников в поместье барона. Однако здесь среди посетителей встречались приличные дамы в шляпках и даже целые семьи, включая пожилых тетушек и дядюшек. Очевидно, подобный кутеж считался в Богемии обычным делом, хотя я сомневалась, что среди этих заядлых любителей пива мы заметим кого-то из фон Ормштейнов.

К нам, шатаясь, направилась женщина в уродливом национальном наряде. И ладно бы, что она была пьяна, но ее широкое сборчатое платье с несколькими нижними юбками даже не прикрывало щиколотки. И теперь этот колокол, медленно и грузно покачиваясь, двигался в нашу сторону. Я подвинула к ней поближе свою полную кружку, надеясь, что женщина возьмет ее и оставит нас в покое, но она откинула назад юбки и, глупо улыбаясь, плюхнулась рядом со мной на скамью. Вместе мы являли собой странную пару – нечто вроде напуганной маленькой мисс Маффет и разодетого паука чудовищных размеров[14].

Моя новая соседка потрогала своей пухлой ручкой путеводитель.

– Весьма увлекательное чтение, – произнесла она на чистом английском.

Я внимательно посмотрела на женщину. Румяные щеки; темные волосы заплетены в косу, уложенную на затылке; из крестьянской блузы с жеманными рукавами с буфами виднеются крепкие руки. Она улыбнулась и сделала огромный глоток из моей кружки.

Годфри с уважением посмотрел на женщину. Темное пиво таверны «У Флеку» явно было ей по вкусу. Она снова улыбнулась, вытерла губы тыльной стороной руки и постучала пальцем по книге:

– Недавно я потеряла в точности такую же.

– Вы?! – выпалила я. – Но ведь вас не было в том поезде, который шел из Кёльна в Прагу!

– Не было, – спокойно согласилась она. – Там был мой брат. – Она сложила пальцы обеих рук в колечки и приложила к своим голубым глазам. – Человек в темных очках.

Я молча кивнула, онемев от удивления. Годфри наклонился в ее сторону, бесцеремонно потеснив меня, и крикнул как можно громче:

– А где сейчас ваш брат?

– На улице, – ответила она. – Следуйте за мной.

Вряд ли найдется на свете место, которое я покидала с такой радостью. Ориентируясь по пышным юбкам нашей проводницы, мы легко нашли выход из подземного царства.

Я рысью неслась за ней, как испуганная лань. Годфри не отставал от меня. И хоть я не видела его в кромешной темноте, но чувствовала, что он крепко держит меня за руку.

О, как прекрасна прохладная, безмолвная ночь! Многие считают, что городской воздух грязен и вреден для здоровья, но сейчас, стоя на пустынной улице, я им наслаждалась. Пусть-ка те, кто ругает городскую атмосферу, попробовали для начала выдержать хотя бы полчаса в душной утробе пражского пивного погреба.

Женщина встала рядом со мной. Она сделала такой глубокий вдох, что ее и без того пышный бюст вздулся и затрепетал, будто перышки на грудке воркующего голубя.

– Ах! В такую тихую ночь, наверное, гуляет Голем, – мечтательно произнесла она.

– Вы видели этого монстра? – быстро спросил Годфри.

– Нет, но я слышала, что другие его встречали. Пойдемте же. Мой брат нас ждет.

– Скажите, а он и вправду?.. – начала я, еле поспевая за ее быстрым шагом.

– Мой брат? Не будьте так наивны!

– Легче сказать, чем сделать, – пробормотала я.

Мы нырнули в узкую темную улочку, а затем свернули в проход между двумя высокими домами. Годфри стукнулся головой о слишком низко висящую вывеску и пробубнил нечто неразборчивое – как я надеюсь, достаточно джентльменское выражение протеста.

Наша проводница захихикала. Ее пышные юбки развевались перед нами, словно алый стяг здравого смысла.

Наконец мы очутились в маленьком пустынном дворе. Женщина сразу удалилась, даже не попрощавшись с нами. В дверном проеме показалась темная фигура: это был человек из отеля в Кёльне. На нем и сейчас были темные очки, несмотря на ночь!

Годфри мужественно шагнул вперед навстречу незнакомцу, случайно наступив при этом мне на ногу, так что я чуть было не вскрикнула.

Здесь, в мрачном дворе, голоса звучали приглушенно. Издалека доносился шум веселой пирушки.

– Книга у вас с собой? – спросил мужчина.

Годфри кивнул мне (в темноте я еле разобрала его жест), и я передала путеводитель нашему… тайному другу. Он посмотрел на нее и пробежался пальцами по страницам, как будто был слепым.

– Да, это она. Значит, вы действительно те, за кого себя выдаете. Завтра в Банке Богемии вы встретитесь с Вернером. Он представит вас правильным людям. А что касается неправильных… – В хриплом голосе мужчины появились саркастические нотки: – Я должен проводить вас в ту часть Старого города, где видели Голема.

– Ох! – вырвался у меня вопль. То есть почти неслышный вздох.

Мужчина быстро, как змея, повернулся ко мне:

– Вы верите в потусторонние силы, мисс?

– Только в… ангелов.

– Голем не ангел. Он создан из глины, чтобы вершить правосудие и проливать кровь.

– Вы видели его?

– Нет. Но кое-кто из квартала Иосифа, кому не свойственны суеверия или стремление приврать, утверждает, что видел. Следуйте за мной. Я проведу вас туда, а потом покажу вам дорогу до вашего отеля у реки.

Я повернулась к Годфри, но в темноте увидела только его темный силуэт с тростью. Он взял меня под руку, и мы снова зашагали по скользким булыжникам окраин города в поисках того места, где совсем недавно ходило легендарное чудовище.

Хотя идти было недалеко, район был очень старым, и улочки здесь причудливо извивались. Целых девять раз мы сбивались с пути. В полной тишине раздавался лишь звук наших шагов.

Я вспомнила, как мы с Ирен ездили сюда к гадалке. В моей памяти всплывали лампа в виде черепа, таинственные линии на ладонях, сияющий золотистый порошок, и сама цыганка, которая пугающе точно предсказала, что случится в будущем: Ирен выйдет замуж за человека, чье имя начинается с буквы «Г». Тогда моя подруга еще была ослеплена мечтами о Вилли и своем будущем в роли королевы. И она подумала о втором имени Вильгельма – Готтсрейх. Я уже была знакома с Годфри, однако и представить не могла, что он и окажется той самой заветной буквой в судьбе Ирен. И хоть суеверия мне чужды, я точно знала, что этот квартал – настоящая сокровищница таинственных оккультных знаний. Так почему в здешних захудалых улочках не может тайно блуждать пережиток Средневековья, огромный глиняный манекен?

– Выше нос, Нелл! – раздался голос Годфри у меня за спиной. – Не стоит ожидать, что в первую же ночь в Праге нам повезет увидеть здешнего демона.

Конечно, он был прав. Милый Годфри, он так рассудителен и так внимателен к людям! Не удивительно, что он стал для Ирен идеальным мужем. Ведь сама она так часто проявляет несознательность – или лучше сказать бессознательность? Пусть читатели моих записок сами решат.

Слова Годфри привели меня в чувство. И когда наш проводник остановился и показал нам тот закоулок, где видели Голема, я уже вполне спокойно огляделась по сторонам.

– Это всего лишь тесный проход между домами, – разочарованно заметил Годфри. – Здесь даже человек обычного роста покажется очень высоким.

Он повернул туда, будто хотел наглядно продемонстрировать свою мысль. Я еле удержалась, чтобы не окрикнуть его, и затаила дыхание. Изображать Голема показалось мне кощунственным.

Однако Годфри оказался прав. Его рост составлял чуть больше метра восьмидесяти. Но на фоне узкой улочки, в кромешной темноте, он выглядел угрожающе высоким и крупным.

Наконец Годфри вернулся на улицу, слабо освещенную горевшей вдали лампадой, и я вздохнула с облегчением. В Праге еще не установили газовые фонари, которые рассеяли бы ночные тени. А переулки были слишком узкими, и естественный свет в них проникнуть не мог. Жители этого древнего города видели лишь несколько отдельных звездочек на небе, которые поблескивали, словно искры в грязной луже.

Наш новый друг продолжал идти вперед, и мы все глубже погружались во тьму бедного квартала. Из-за закрытых дверей и ставень на улицу просачивался скудный свет. Крепкие запахи трактиров сюда уже не долетали. Что за люди живут здесь, что они едят на ужин, – оставалось для меня загадкой.

Мне почудился отдаленный звон хрустальных подвесок лампы-черепа и звяканье монет в кошельке цыганки. Вот сзади подкрадываются шаги… Ах да, это же Годфри. А вот кто-то бормочет странные слова на неизвестном языке, и на глиняный язык ложится бумажный свиток, будто облатка в рот католика…

Ох, мое воображение чересчур разыгралось! И зачем только здесь, рядом с Годфри, нахожусь я? По этим жутким мостовым должна идти Ирен с ее холодной головой и стальным револьвером. Она смогла бы защитить и себя, и Годфри. И меня заодно!

Ирен просто посмеялась бы над моими фантазиями. И Годфри тоже, и тот джентльмен, который ведет нас сюда. Я и сама посмеюсь, когда окажусь дома, в безопасности и уюте, когда Люцифер свернется у меня на коленях, Мессалина будет охранять наш дворик, а Казанова топтаться по жердочке в гостиной, бормоча Бодлера…

Но тут я действительно услышала шаги.

Раз-два-три-четыре-пять,

Дух британки здесь опять.

Ты боишься или нет,

Съем тебя я на обед[15].

Что это? Воображение? Фантазия? Ночной кошмар?

Но шаги приближались. Даже наш провожатый замер на месте, жестом призывая нас остановиться.

Мы втроем притаились возле двери какого-то дома. Годфри так сильно сжал мою руку, что мне казалось, он никогда ее не отпустит. Он поднял трость. На тускло освещенной мостовой я увидела неясный силуэт.

И снова послышались шаги. Медленные, тяжелые. Раз. Два. Три. Четыре. Пять… Один за другим, все громче и громче. На темно-серый холст улицы упала черная как смоль тень.

Она доходила до четвертого этажа, эта тень, но того, кто ее отбрасывал, видно не было. Я услышала грохот цепей, хотя понимала, что это не призрак Марли из «Рождественской песни» Диккенса. Призрак, который приближался к нам, не знал Рождества. Шесть. Семь. Восемь шагов. Все громче и громче. Прозвучал стон. Полный ужаса, страдания и разочарования стон существа, которое томилось в заточении слишком долго – недели, месяцы, годы, целую вечность. Девять. Десять. Мое сердце билось в такт шагам, так медленно, что еще немного, и оно остановилось бы. Тогда, к своей радости, я никогда не увидела бы это чудовище.

Одиннадцать. Двенадцать. Столько было апостолов. Тринадцать. Это к несчастью.

Хозяин тени повернул в наш переулок. Я посмотрела наверх. Вместо лица я увидела пустой гладкий овал, как у кукольной болванки. Не было ни носа, ни рта, только грубые очертания, которые ничего не выражали. Но был звук. Низкий, приглушенный стон, полный злобы и безнадежности. У чудовища были огромные ноги, которыми он неловко переступал, как марионетка. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Он шел прямо на нас. Кошмарный сон стал явью и вот-вот смоет нас ледяной волной с лица земли. Голем. Я видела его, слышала и верила в то, что он действительно существует. В тот момент вера пришла даже прежде страха. И тут я услышала скрежет металла: это был кинжал Годфри. На огромный, механически двигающийся силуэт упала тоненькая черная тень от лезвия.

Но Годфри замешкался. И Голем, сотрясая землю, прошел мимо нас. Он превратился в воспоминание, в сомнения, попытки рационально объяснить случившееся, в дрожь и рыдания от пережитого.

– Все в порядке, Нелл, – снова и снова повторял Годфри, словно пытаясь убедить в этом себя самого. – Все в порядке.

Глава пятнадцатая

Французская родня

Лондон, сентябрь 1888 года

Мой друг Шерлок Холмс просматривал объявления о розыске пропавших людей.

– Ба! У преступников сегодня выходной, – сказал он и бросил «Дейли телеграф» на скамейку для ног. – В Лондоне не осталось ни одного злодея. И с каждым часом моя жизнь становится все более унылой. Это опасно для меня!

– А как насчет свирепых убийств в Уайтчепеле? – спокойно спросил я. Теперь я был женат, жил в собственном доме, и приступы отчаяния, которые случались у Холмса, уже не выбивали меня из колеи, ведь в любой момент я мог вернуться в мирное гнездышко в Паддингтоне, к своей дорогой жене Мэри.

Холмс быстро подошел к окну и мрачно посмотрел на улицу. Он напоминал мне мальчишку, которого не пускают гулять, и он мается от безделья, не зная, чем себя занять.

– Вы же знаете, что я думаю об этих печальных событиях, Уотсон. Потрошитель из Уайтчепела – скорее всего, просто разочарованный неудачник, который пытался привлечь к себе внимание.

– Ему это, несомненно, удалось. – Я равнодушно разглядывал последние нашумевшие отчеты в «Иллюстрированных полицейских новостях». У врачей откровенные изображения анатомических подробностей трепета не вызывают. – Полиция не выяснила метод убийства, и вас это, конечно, заинтриговало. Тут вполне подойдет слово «резня». В Афганистане я такого навидался достаточно, Господь тому свидетель. Однако этот Потрошитель, очевидно, владеет основными навыками хирурга. Кем он мог быть, дайте-ка подумать… Учеником хирурга, или, может быть, цирюльником…

– Ну, так вы до Суинни Тодда доберетесь, Уотсон, – усмехнулся Холмс, услышав мои неуклюжие предположения. Но я заметил, что в его пепельно-серых глазах загорелся огонек.

Мой друг вздохнул и опустил занавеску обратно. Значит, за окном не было ничего обнадеживающего и никто не спешил по Бейкер-стрит, чтобы молить его о помощи.

– Меня недавно попросили поразмыслить над одним незначительным вопросом, – добавил он, продолжая смотреть в окно на туманный город. – Проблема настолько ничтожна, что если бы мне не требовалось хоть как-то развлечь себя, я не стал бы тратить на нее время.

– Прекрасно! – сказал я, раскуривая трубку. Я размеренно выпускал струйки дыма, словно почтовый поезд. Такая монотонность приводила Холмса с его порывистым нравом к внезапным открытиям. Он терпеть не мог, когда дни проходили ровно и спокойно, но если в мерном течении жизни неожиданно появлялись сбои, он словно расцветал. Его ум был похож на капли воды, с шипением падающие на горячую сковороду. Он постоянно разражался новыми, смелыми идеями.

– Придется поехать за границу, – небрежно заметил Холмс.

– Что? – Хотя мой друг время от времени бывал за границей, он никогда не приглашал меня поехать с ним. А сейчас шансов у меня было и того меньше, ведь я женился, причем совсем недавно.

Холмс оценивающе посмотрел на меня исподлобья:

– Дельце это небольшое, но довольно запутанное. Вы же читаете газеты, Уотсон. Вы не замечали ничего странного на континенте в последнее время?

– Что ж… – Я расправил газету и глубоко затянулся. Может быть, моя неторопливость научит Холмса терпению. – Мне показалось любопытным разоблачение кубинских фальшивомонетчиков.

Великий сыщик презрительно махнул своей длинной костлявой рукой.

– Ближе к дому, Уотсон, – бросил он, даже не повернувшись ко мне.

Я встряхнул газету, и она зашуршала, как нижние юбки моей жены. Я прочесывал взглядом колонки в поисках заграничного происшествия, которое могло бы зацепить Холмса. Его редко интересовали дела, связанные с политикой, или обычные преступления. Нет, его колоссальный ум могла увлечь только яркая, необычная деталь. И подобно тому, как мельчайшая улика приводила его к разгадке, самая непримечательная статья в газете могла оказаться спусковым крючком в его голове. И он бросался на дело, словно свора собак на след по звуку охотничьего горна.

Меня заинтересовала одна странная новость.

– Вот еще любопытное сообщение. По Праге бродит средневековое чудовище, еврейский демон Голем. За последние месяцы несколько человек клялись, что видели его. На прошлой неделе его видел некий британский адвокат. Здесь не указывается его имя, но если англичанин утверждает, что видел Голема…

Холмс хмыкнул:

– Вы знаете, как я отношусь ко всему, что кажется сверхъестественным, Уотсон. Корм для дураков. Они везде увидят то, чего не существует. Размышлять об этом выдуманном Големе – все равно что пытаться сосчитать ангелов, танцующих мазурку на кончике иглы. Неужели среди множества новостей со всего мира ни одна не обратила на себя вашего внимания, старина? Неужели весь мир заразился этим лондонским недугом и люди смогут теперь ходить по улицам, как в раю, не боясь преступников? Что ж, тогда мне, наверное, все же придется гоняться за архангелами и духами.

– Видите ли, Холмс, я не могу представить, что за происшествие подойдет под ваши чрезмерные требования.

Он посмотрел на меня с улыбкой:

– Если ищете какую-нибудь диковинку, она обязательно найдется во Франции.

Я пробежался глазами по страницам газеты в поисках французских новостей и наткнулся на один инцидент, который недавно случился в Париже.

– Хм… Убийство. И вслед за ним еще одно. Это может заинтересовать вас куда скорее, чем скучные единичные случаи душегубства. Две молодые швеи погибли от удара ножницами в модном доме Ворта прямо посреди переполненной мастерской. Это то, о чем вы говорили?

Вместо ответа Холмс с довольным видом подошел к письменному столу. Он взял несколько страниц, кинул их мне на колени и вернулся на свое прежнее место у окна.

На бумаге голубого цвета было написанное по-английски письмо. Холмс терпеть не мог, когда я нарушал последовательность действий, упуская что-то важное. Тем не менее первым делом я посмотрел на подпись в конце послания:

– Чарльз Фредерик Ворт! Холмс, этот человек сам по себе событие! Он ведь тот самый портной, по которому сходят с ума все женщины? О нем говорит даже Мэри, хотя одевается она сдержанно.

Холмс хлопнул в ладоши с облегчением:

– Наконец-то я нашел настоящего знатока моды!

– Вряд ли, Холмс. Как любой женатый мужчина, я слышал имена нескольких кутюрье, только и всего.

– К своей радости, я совершенно не разбираюсь в женской одежде. По сравнению со мной вы настоящий эксперт. – Холмс отвернулся от окна. – След убийцы давно простыл, Уотсон. Первую женщину убили две недели назад, вторую – за пять дней до этого. Вряд ли тут можно что-то сделать, и все же… что ж, прочитайте письмо, Уотсон. Возможно, вы увидите там то же, что увидел я.

– Сомневаюсь, Холмс. Я всегда обо всем догадываюсь последним.

Мой друг снова улыбнулся. У Холмса была мимолетная и саркастическая, но все же обаятельная улыбка, хотя появлялась она редко. Многие даже молятся чаще.

– Зато вы первым обо всем рассказываете. Как поживают ваши истории?

– Неплохо. – Я терпеть не мог, когда детектив вспоминал о моих попытках запечатлеть его расследования на бумаге. А он ненавидел, когда я погружался в темы вроде моды, которые были ему неинтересны. Я принялся расшифровывать вычурный размашистый почерк мистера Ворта: – Он говорит здесь о том, что вы с ним…

– Да-да. Его жена, Мари, урожденная Верне, приходится мне дальней родственницей. Часть моей семьи живет во Франции. Я почти не общаюсь со своей родней, и вдруг в Париже объявляется седьмая вода на киселе и просит меня о помощи. Это весьма странно, Уотсон. Хотя еще более странным мне кажется, что эта дама еще и замужем за известным англичанином. Читайте дальше.

Я углубился в текст письма. Судя по всему, мистер Ворт и его супруга были очень огорчены убийством двух молоденьких швей, хотя работало у них несколько сотен девушек. Эти люди близко к сердцу принимали судьбу своих работников, и мне захотелось помочь им. Затем в письме шли неприятные детали смерти: обе девушки погибли от удара ножницами в спину. Несмотря на разгар рабочего дня, свидетелей кровавых преступлений не нашлось.

Я дошел до третьей страницы, и кое-что привлекло мое внимание. Я оторвал взгляд от письма. Холмс, улыбаясь, смотрел на меня:

– Что ж, Уотсон, вы сделали те же выводы, что и я?

– Вы говорите вот об этой строчке: «Клиентка из Америки, женщина, которая умело решает самые деликатные проблемы»? Очевидно, означенная дама частный детектив, и Ворты попросили ее расследовать первое убийство.

– Ее порекомендовала Вортам Алиса Гейне, герцогиня Ришелье, знатная дама и большая любительница оперы. Это ни о ком вам не напоминает, Уотсон?

– Естественно, на ум приходит лишь одна женщина. Только она осмелилась бы выдать себя за человека, который занимается подобными делами. Это та женщина, с которой вас свело дело о фотографии короля Богемии. Но ведь Ирен Адлер умерла, Холмс.

– Считается, что она умерла, – возразил мой друг. – Но между тем, что считается, и тем, что есть на самом деле, существует огромная разница. Вы знаете мое мнение об этом.

– Холмс, в каждой девице, которая имеет дерзость расследовать преступления, вам видится Ирен Адлер. Пора бы прекратить это.

– Разве? А что, если я скажу вам, что Ирен Адлер не только жива-здорова, но и с завидным постоянством вмешивается в разные таинственные дела? И что я встречался с ней лицом к лицу уже после того, как стало известно, что они с мужем мертвы?

– Неужели?

– Что, если мне придется сказать, что она стояла здесь, в этой самой комнате, прямо перед вами, замаскированная до неузнаваемости?

– Холмс! – Я не знал, что ответить. Глаза сыщика горели от возбуждения. – В таком случае мне, как другу и как врачу, придется сказать вам много неприятных вещей. В том числе, что вы слишком сильно увлекались семипроцентным раствором кокаина в последнее время. Мне придется сказать, что вы идете по опасной дороге, которая приведет к мании и зависимости.

– Серьезно, Уотсон? – Блеск в глазах детектива потух. Холмс устало улыбался, словно начал терять терпение. – Не бойтесь. Я не стану говорить таких глупостей. Мы с вами слишком трезво мыслим, чтобы поверить в такой вздор. И чтобы утверждать, будто Голем танцует вальс для императора на улицах Праги, а китайцы вместо чая пьют яблочный сидр. О нет, у нас планеты вращаются по своим орбитам, а звезды не сходят со своих мест в созвездиях. Но боюсь, что в отношении Ирен Адлер наши мнения расходятся, и я предпочитаю думать, что она жива. Вы считаете это манией, Уотсон?

– Манией это будет в том случае, если вы начнете ее преследовать.

– Жива или мертва, она замужем. А преследую я только правду. Сойдемся на том, что у нас разные точки зрения на ее судьбу. Точно так же, как на те раны, что вы получили в битве при Майванде. Подобные различия придают дружбе пикантность. И напоследок спрошу: заинтересовало ли вас письмо мистера Ворта настолько, чтобы впервые покинуть свое насиженное местечко и окунуться в мрачные воды неизвестности? Готовы ли вы пересечь Канал и отправиться со мной в Париж?

– Так вот к чему вы ведете, Холмс! Вся эта болтовня про Ирен Адлер была просто уловкой, чтобы разжечь мое любопытство и заручиться моей поддержкой? Не стоило так себя утруждать. Я могу освободиться от работы на неделю. Мэри не будет против поездки: я пообещаю ей привезти какую-нибудь вещицу работы Ворта, если, конечно, найду что-то по карману.

– О, если мы вычислим убийцу, многое станет нам по карману. Благодарю вас, Уотсон. Я редко бываю в замешательстве, но эта французская фабрика женской одежды – как раз такой случай. Думаю, мне очень будет нужен совет человека, который разбирается в женщинах и в моде.

– Тогда я в вашем распоряжении, – сказал я. – Постараюсь помочь вам, насколько может помочь в таких делах мужчина… и при условии, что Мэри позволит мне уехать.

Холмс недовольно всплеснул руками, но от комментариев воздержался. Затем он направился к комоду, где лежал семипроцентный раствор. А я, разумеется, уже не мог ничего возразить.

Глава шестнадцатая

Встреча во дворце

В каком бы городе вы ни очутились, прогулка по даже самым неприглядным районам покажется гораздо увлекательнее, чем посещение безукоризненных по чистоте казенных учреждений.

Именно поэтому в моем дневнике запись о нашем с Годфри визите в Банк Богемии оказалась гораздо короче, чем описание ужасного питейного заведения «У Флеку», где мы провели вчерашний вечер. Одно название этого кабака приводит меня в дрожь. Хотя, возможно, я просто очень устала оттого, что слишком долго и подробно рассказывала об этой пещере и ее обитателях, не говоря уже о нашей с Годфри встрече с мнимым Големом.

– Вчера ты, Нелл, была бела как мел, – начал Годфри, когда на другой день утром мы вышли из отеля. Он выговаривал слова четко и размеренно, словно скороговорку на занятиях по сценической речи. – Нелл, ты была как мел. Что ж, настал новый день, и теперь мы в целости и сохранности. Самое время послушать, что ты скажешь о вчерашнем столкновении с Големом.

– Я скажу вот что: если обратиться к здравому смыслу и отбросить суеверия, то мы поймем, что существо, которое мы вчера видели, – обычный разбушевавшийся пьяница, наверняка завсегдатай «У Флеку» или похожего местечка.

Годфри не стал спорить:

– Пусть так, но тебе не кажется странным, что нам вдруг посчастливилось встретить такое явление в первую же ночь в Праге?

– Сейчас я живу в городе, а не во дворце, и успела заметить, что пивные здесь на каждом шагу. Так что должна сказать, что наши шансы наткнуться на разнузданного пьяницу, который едва может передвигаться, очень высоки. Причем в любое время и в любом квартале города.

Годфри снова кивнул и больше не сказал ни слова.

Я решила наслаждаться прекрасным солнечным днем. В Лондоне они бывают слишком редко, а в Париже подобных дней так много, что перестаешь их ценить. В ярком солнечном свете резкие контуры барочных зданий отбрасывали тени и превращались в причудливые кружевные каменные узоры.

Годфри вычитал в путеводителе, куда еще можно сходить, кроме злосчастного «У Флеку». Он принялся рассуждать о Праге – о том, что она прослыла мистическим многоликим городом, что разные поэты сравнивали ее с Афинами, Венецией, Флоренцией, Римом и даже с Иерусалимом. Но, несмотря на все метафоры, желания осматривать достопримечательности у меня не появилось.

Мы подошли к величественному каменному фасаду Банка Богемии и открыли входную дверь. Внутри банк ничем не отличался от аналогичных учреждений в любом другом цивилизованном городе. Мы бесшумно скользили по гладкому, как лед, мраморному полу, а перед нашими глазами проносились зеленые мраморные колонны и бронзовые решетки. Вскоре нас провели в кабинет какого-то высокопоставленного чиновника по имени Вернер – огромное помещение, стены которого были обиты панелями из вишневого дерева. Мы уютно устроились в красных кожаных креслах. Годфри предложили сигару, меня же, судя по всему, даже не заметили.

Мистер Вернер оказался упитанным мужчиной средних лет. Сквозь редкие черные волосы, зачесанные через лысину, его голова блестела, как полированный мраморный шар.

Он сказал нам на безупречном английском, что барон Альфонс открыл в Банке Богемии счет «для наших нужд» и что в пятницу, то есть уже через два дня, нас приглашают на торжественный прием во дворец. Все время, пока он говорил, он смотрел исключительно на Годфри. Если нам что-нибудь понадобится, Годфри может обратиться за помощью к мистеру Вернеру.

Мой спутник поблагодарил его и пообещал, что наши запросы будут достаточно скромными. Весьма оптимистичное заявление, ведь скоро приедет Ирен, а ее запросы скромными не назовешь при всем желании. Я забеспокоилась о том, что мне надеть на прием. Интересно, будет ли уместным в Богемии мое шелковое платье из «Либерти»? Впрочем, я настолько незаметна, что никто даже не обратит внимания на мой наряд, так что можно не бояться опозорить нашу маленькую компанию.

Банкир поднялся и передал Годфри документы, которые позволяли ему снимать деньги со счета Ротшильда. Затем мистер Вернер протянул ему толстый пергаментный конверт. Я взглянула на письмо и заметила на его обороте витиеватую печать фон Ормштейна. В груди неприятно екнуло, и я подумала о том, что опять вторгаюсь во владения короля и снова подвергаю себя опасности. Только на этот раз на кону стоит гораздо больше, чем романтическое увлечение моей подруги.

По дороге в отель Годфри заметил мое подавленное состояние.

– Что ж, Нелл, белая как мел, – начал он, – ты уже сыта Богемией по горло?

Я начинала уставать от этой злосчастной рифмы. Хорошо хоть, с моим полным именем – Пенелопа – такие шутки не пройдут. Разве что Оскар Уайльд, с его остроумием и Оксфордом за плечами, вдруг решит приложить немного усилий.

– Что ж, Годфри, – в тон своему спутнику ответила я, – мне уже посчастливилось увидеть так называемого Голема, и могу с уверенностью доложить, что это подделка. Если мы сможем так же быстро узнать, что за глупости влияют на королевскую политику, то вернемся домой так скоро, что Казанова не успеет без нас соскучиться.

Годфри улыбнулся:

– Боюсь, решить политические проблемы не так легко и просто, как встретить знаменитое чудовище. Не стоит забывать, что во дворце мы должны быть очень осмотрительны. Нам предстоит разобраться, как обстоят дела при дворе, а я впервые увижу короля Богемии… Думаю, это будет весьма интригующий вечер, – добавил он, сжимая в руке трость.

Неожиданно я поняла, что, скорее всего, встречу во дворце и королеву Богемии. Возможно, она вспомнит меня и обмолвится, что мы знакомы.

– Аминь! – произнесла я взволнованно.

Годфри с удивлением посмотрел на меня, но не сказал ни слова.

У нас обоих были в Праге личные дела. И они не имели ничего общего с Ротшильдами, политическими интригами или разгуливающими по городу чудовищами. Тут речь шла об обычных человеческих страстях.

***

Наступил вечер пятницы. В лучах заходящего солнца чернели строгие контуры Пражского замка. Ярко горели окна, как звезды на небосклоне, бросая свет на темный город.

Мы наняли экипаж, и он повез нас вверх по улице. На Годфри был новый фрак, который сшил портной Ротшильда. Мой спутник выглядел в нем просто великолепно. Мужской вечерний костюм в ту скучную эпоху напоминал строгую форменную одежду: белый галстук, рубашка, жилет; черный пиджак с длинными фалдами и черные брюки. Я так плохо разбираюсь в мужской моде, что не смогу отличить обычный костюм от того, который сшил хороший мастер, однако в тот вечер Годфри выглядел не хуже короля Богемии, а может быть, даже не хуже царя всея Руси или принца Уэльского.

Мне ничего не оставалось, кроме как надеть голубое платье «Либерти», которое тайком купила мне Ирен. Вот уж кто был неизменно готов что к шикарным светским раутам, что к внезапной опасности. Меня же и то и другое всегда заставало врасплох, и приходилось довольствоваться тем, что было под рукой. По крайней мере, я надела длинные белые замшевые перчатки и изысканные атласные туфли цвета слоновой кости – Ирен уговорила меня купить их, чтобы носить на званые вечера.

Наш экипаж долго плелся вслед за вереницей карет и наконец взобрался на вершину холма и остановился в круге света факелов. Ночь опустилась на город, словно по сигналу. Лакей в напудренном парике и панталонах помог нам выйти из кареты. Нас подхватила толпа и тихо понесла через громадный вестибюль и величественный коридор в приемную.

Я ни разу не проходила в Пражский замок через парадный подъезд. И когда Годфри бросил на меня пытливый взгляд, я лишь покачала головой. Пользы от меня не было. Я чувствовала себя здесь не в своей тарелке и терзалась тяжелыми воспоминаниями. Я глубоко сожалела о том, что Ротшильду удалось соблазнить нас на эту поездку и что желание Ирен разгадать тайну королевы взяло верх над моим трезвым умом.

Годфри вел себя во дворце так свободно, словно родился здесь. Впрочем, все адвокаты прирожденные актеры, тогда как удел машинистки – всю жизнь оставаться статистом.

Наша процессия столпилась возле высоких двойных дверей. Все ждали, когда их пригласят.

Годфри протянул лакею бежевую карточку, а тот передал ее высокому крупному мужчине в коричневом атласном наряде и напудренном парике. Этот субъект так громко прокричал наши имена, что я с трудом смогла узнать их. Слова разнеслись по высокому залу и запрыгали эхом между ослепительных стеклянных канделябров.

Меня обеспокоило, что прозвучали наши настоящие фамилии. Я вцепилась Годфри в плечо, как тигрица:

– Он не должен был называть мое имя! Король и члены его семьи знают меня.

Годфри взял меня за руку, стараясь успокоить:

– Распорядитель произнес твою фамилию как «Фоксли». Не волнуйся, Нелл. Вряд ли нас заметят в этой толпе.

Я надеялась, что он прав. Мы вошли в просторную комнату, и я вспомнила, что видела ее прежде. Ирен узнала бы здесь каждую крошечную деталь, но я даже один дворец от другого отличаю с трудом. Хотя мы путешествовали по Монако и не раз бывали в покоях богатых и именитых особ, все эти интерьеры казались мне похожими, словно свадебные торты. Все дворцы выглядели огромными и вычурными, а от избытка деталей хотелось поморщиться, как от приторного чая. Запомнить их было невозможно.

У стены стояло кресло с позолоченными ножками и подлокотниками. Годфри подвел меня к нему, а сам отправился за прохладительными напитками. Я сидела, обмахиваясь веером и стараясь не привлекать к себе внимания. К своему огорчению, я обнаружила, что здесь, в зале, голос распорядителя звучит ясно и четко.

Удивительно, что Годфри так спокойно воспринял оглашение наших имен. Разумеется, перед тем как Ирен сбежала, Шерлок Холмс сообщил королю, за кого она вышла замуж. Или Годфри хотел поставить короля в известность о своем присутствии? Может быть, я не понимаю до конца тех причин, по которым он отправился в это злополучное путешествие? Возможно, не одна Ирен сгорала от любопытства. Моя подруга мечтала выяснить, почему ее бывший поклонник пренебрегает своей супругой, хотя ради нее он пожертвовал Ирен и своими чувствами. Так, может быть, и Годфри интересно взглянуть на прежнего воздыхателя своей жены?

У меня начинала болеть голова. Виной тому была комбинация из цветов и драгоценных камней, которую я приколола над правым виском. Ирен когда-то сказала, что такое украшение прекрасно подходит к платью «Либерти». Руки в перчатках стали влажными. Ожидание казалось просто невыносимым. Скорее я рискнула бы снова встретиться с бессловесным шатающимся существом из темного переулка, чем с коронованными особами, которые сегодня появятся здесь.

– Свежая минеральная вода! – объявил Годфри, возвращаясь с двумя наполненными до краев бокалами. В его фужере шипело бледно-желтое шампанское. – Пройдемся по комнате? – предложил он.

Я неохотно встала, с опаской поглядывая по сторонам, словно боясь увидеть знакомые лица или ожидая, что кто-то повернется и узнает меня. Но в такой толпе особенно не повертишься, и через несколько минут я почувствовала себя спокойнее. В конце концов, кто обратит внимание на неизвестного британского адвоката или его секретаря среди всех этих изысканных щеголей?

– Мистер Нортон! Мисс… э-э-э… Маффли? – Перед нами стоял банкир Вернер. Если бы не жидкие пряди черных волос, делящие череп пополам, я бы не узнала его. – Никуда не уходите, король и королева появятся с минуты на минуту. Его величество очень хочет познакомиться с вами.

Я вцепилась в шерстяной рукав Годфри, и он вздрогнул от неожиданности, а потом свысока взглянул на меня. В сложных обстоятельствах он, как и Ирен, умудрялся сохранять невозмутимость.

– Не беспокойся, Нелл, ведь этого момента мы и ждали. – Годфри старался придать мне уверенности.

– Но ведь я встречалась с королем раньше! Мы с ним сидели за одним столом, отдыхали вместе в гостиной, читали в библиотеке. Наверняка он узнает меня.

– Глупости! Ты сильно изменилась с тех пор, неужели не замечаешь? Прежняя мисс Хаксли никогда не надела бы платье «Либерти».

– Пожалуй. – Я разгладила голубой шелк. Он и вправду был как с чужого плеча.

– А это превосходное украшение в волосах! – подбадривал меня Годфри с улыбкой.

– Ты и правда так считаешь? – изумленно спросила я.

Я очень удивилась тому, что джентльмен похвалил столь нелепую деталь моего гардероба, и едва заметила, что к нам снова подбежал банкир. Перед нами остановилась пара, и мистер Вернер торжественно представил нас друг другу.

Боже мой! Годфри элегантно поклонился, а я так разволновалась, что вместо реверанса лишь неуклюже кивнула.

Передо мной стоял сам король. Он и впрямь был монархом с головы до ног, никаких сомнений не оставалось. В свете свечей его русые волосы так блестели, словно макушку, брови и усы покрывала позолота. Вильгельм фон Ормштейн был очень высоким, с царственной осанкой. За его спиной мерцали канделябры, и мне казалось, что над его львиной головой сияет нимб. Однако я не окончательно потеряла рассудок и понимала, что святость королю Вилли не грозит. На его груди красовались синие нашивки, витиеватые золотые медали и ордена.

На фоне властителя Богемии Годфри выглядел как-то проще и ниже ростом, почти карликом.

Подле короля стояла королева. Рядом с ним она казалась совсем невзрачной: похожая на болонку грустная женщина с шелковистыми волосами, огромными влажными глазами и тяжеловатым подбородком. На ней был наряд из желтого шелка, расшитый серебром, я сразу узнала в нем работу Ворта. Платье словно светилось ясным солнечным светом, оживляя черты Клотильды. На голове у нее блестела бриллиантовая тиара, но королева была так печальна, что, казалось, ей больше подошел бы терновый венец.

– Вернер, – сказал король властным тоном, и банкир задергался, как марионетка, – я уверен, что вы сделаете для мистера Нортона все, что в ваших силах. Мы крайне рады, что семья Ротшильдов заинтересована в ведении дел с Богемией. И к их представителю мы должны отнестись со всем уважением.

– Разумеется, ваше величество. – Банкир низко поклонился, выставив напоказ свою нелепую прическу.

Когда с официальными приветствиями было покончено, король сдержанно обменялся с нами необходимыми светскими любезностями, насколько ему позволяло его высокое положение. Он опустил взгляд вниз и посмотрел на меня. Веер замер у меня в руках. В глазах Вилли читалось полное безразличие.

– А это ваша молодая супруга, мистер Нортон?

Я затаила дыхание. Интересно, как восприняла бы эту ошибку настоящая молодая супруга мистера Нортона.

– Увы, нет, ваше величество. – В голосе Годфри звучало искреннее сожаление. – Эта леди всего лишь мой секретарь. Но она образец совершенства и просто идеальный помощник. На ее безупречную память всегда можно положиться.

На лысой голове мистера Вернера заблестели крупные капли пота. Он быстро поднес к глазам нашу карточку, очевидно решив, что напрасно вчера не обращал на меня внимания.

– Мисс Хаксли, – представил он меня торжественным тоном. На этот раз банкир произнес мое имя без ошибки.

Король посмотрел на меня. Я вся сжалась от страха, но взгляда не отвела, ведь смотреть ни на кого не возбраняется. Я заметила, что Годфри буквально сверлит глазами королеву. К его счастью, Вильгельм не обратил на это внимания: он рассматривал меня. А это было очень-очень плохо. Королева не выдержала пристального взгляда Годфри, она пошевелилась и повернулась ко мне. В ее грустных глазах промелькнул огонек.

– Вы очаровательны, мисс Хаксли! – сказал король. Он не узнал меня.

Вильгельм пошел дальше по залу, увлекая Клотильду за собой. Но она обернулась и посмотрела на меня через плечо. В ее взгляде светилась надежда.

– Она Ирен и в подметки не годится, – с негодованием прошептал Годфри мне на ухо. – Вилли, наверное, выжил из ума, раз думал, что сможет жениться на этой курице и сохранить Ирен в качестве любовницы.

– У королевы, должно быть, доброе сердце…

Годфри недовольно фыркнул:

– Не лучшее качество для брачного ложа. Кстати, король не узнал ни тебя, ни твоего имени!

– Наверное, я не до конца осознаю собственную незаметность. Король никогда не обращал внимания на слуг. Возможно, он принимал меня за одну из них. Что ты думаешь о Вилли?

Годфри быстро собрался с мыслями. Он посмотрел на свои руки в белых перчатках, словно жалел, что не взял с собой трость.

– Он и вправду настоящий исполин! – произнес он так мрачно, словно собрался воздать должное самому дьяволу. – Цветущий, по-своему красивый, богатый, благородного происхождения. Прямо какой-то сказочный принц. Я надеялся на меньшее.

Я глубоко вздохнула, и проходивший мимо джентльмен задержался взглядом на моем декольте. Такое обращение было для меня в новинку. Не успела я как следует обдумать его, как за моей спиной раздался трубный глас: распорядитель объявлял выход очередного гостя.

– Сара Уайльд Кентская, леди Шерлок, – провозгласил он.

Мы с Годфри замерли, не глядя друг на друга, словно фигурки на свадебном торте. В двойные двери позади нас входила новая гостья. Она немного припозднилась, пусть и не нарушив этикета, и теперь все внимание в зале было направлено на нее.

– Что ж, полагаю, сейчас на долю королевской памяти выпадет более суровое испытание, – сказал Годфри с уверенностью.

– Нам придется не легче, – кивнула я.

– И, – гремел распорядитель, – ее сестра, достопочтенная Аллегра Тёрнпенни.

– А вот и Ирен с Аллегрой, – тихо произнесла я.

Глава семнадцатая

Чудеса маскировки

Мы с Годфри внезапно оказались один на один с морем лиц, повернувшихся в нашу сторону. Похоже, мы были единственными людьми, не обратившими внимания на новых гостей. Мы перекинулись взглядом, собрались духом и одновременно оглянулись.

То, что предстало перед нашим взором, вполне могло сойти за сцену из душераздирающей драмы или грандиозной оперной постановки.

Ирен стояла в самом центре, одна, обрамленная проемом дверей, выполненных в уместном для подобных декораций стиле рококо. Появление Ирен вообще никогда не отличалось обыденностью, его даже появлением назвать сложно – это было воистину явление. И присутствие Ирен всегда производило гипнотический эффект. Но на этот раз аудиторию заворожила не сама Ирен: перед нами стояла совсем другая женщина. Леди Шерлок (ну что за отвратительное имя!) казалась выше и даже как будто стройнее. В ее идеально уложенных, черных как смоль волосах капельками росы поблескивали бриллианты. Я в жизни не видела, чтобы волосы красили в такой насыщенный оттенок черного, и начала было сомневаться, Ирен ли это. Но потом я заметила, что леди Шерлок одета в платье из черных петушиных перьев, которое месье Ворт сшил для моей подруги. Оно струилось иссиня-черными изгибами, в которых таились ночь и темнота – бездонная, загадочная, всепоглощающая. А завершала образ роскошная бриллиантовая перевязь Тиффани. Она сверкала на черном фоне платья диагональной полосой, словно взмах ослепительно-белого меча.

Лишь спустя какое-то время я заметила изящную темноволосую девушку в атласном платье цвета слоновой кости. Она скромно стояла позади Ирен и с любопытством разглядывала толпу людей.

Гости молча смотрели на мою подругу, пытаясь осмыслить ее эксцентричное появление. Тишина затянулась. Наконец Ирен насладилась восхищенными, растерянными и ревнивыми взглядами и ловким движением раскрыла веер из страусовых перьев. Звонкий щелчок облетел весь зал.

И снова праздничной канонадой оглушительно застрекотали голоса. Зазвенели бокалы, словно хрустальные подвески люстры на сквозняке. Тысяча гостей вздохнула с облегчением и задвигалась по залу – так по взмаху дирижерской палочки начинает играть оркестр.

– Чертовски жаль, что я не видел ее на сцене, – пробормотал Годфри. Казалось, он даже не заметил, что позволил себе ругательство в моем присутствии. Хотя, возможно, он просто совершенно забыл обо мне, как, впрочем, и все остальные. Ирен отлично удавались эффектные жесты, тут не поспоришь. Однако я боялась, что однажды этот талант сослужит ей плохую службу, ведь он выдавал ее с головой. Король Богемии не раз видел мою подругу на сцене и вряд ли мог спутать ее с кем-нибудь другим.

Меня мучил вопрос, подойдет ли король к своей таинственной гостье или она представится ему первой.

Я видела, как золотистая голова Вилли покачивается над всеми остальными, возвышаясь даже над дамскими шляпками с перьями. Он кружил по залу, постепенно приближаясь к леди в черном. А она двигалась среди пестрого многоцветия нарядов словно черный лебедь, который величаво и горделиво плывет, раздвигая белые лилии на своем пути.

– Мы не должны подходить ближе, чтобы нас не раскусили, – с опаской сказала я.

Годфри пробормотал что-то, кивнув мне, но все равно сделал шаг в сторону своей жены. Пусть оперные выступления Ирен он не застал, но уж точно не пропустит ее встречу с королем Богемии.

И все же мы старались держаться подальше от центра зала, предоставляя Ирен свободу действий.

Ее не приглашали на прием, но, несмотря на это, она явилась сюда по собственной воле. Как по собственной же воле вернулась в Богемию.

Аллегра все это время следовала за Ирен, как послушная дочь или сестра, или даже служанка. Внезапно она заметила нас, и ее лицо просияло. Она быстро скрыла свою радость под маской безразличия. Мы могли заговорить друг с другом, только оставшись наедине, но все-таки, увидев нас, Аллегра как будто воспряла духом. Она не знала Ирен раньше и не привыкла к ее шальным выходкам. Должно быть, путешествие в Прагу и все наши хитрые махинации стали для бедной девочки большим потрясением.

Я так и не поняла, кто представился первым. Знаю лишь, что в конце концов королевская чета и моя подруга Ирен Адлер оказались лицом к лицу. Толпа расступилась, и они стояли, будто партнеры по танцу или дуэлянты. Аллегра за спиной у Ирен могла сойти за робкого секунданта.

И король, и королева лично знали Ирен. Причем Клотильда познакомилась с ней совсем недавно. Конечно, Ирен обладала прекрасным актерским талантом, да и мастерством маскировки владела в совершенстве, обучая ему чуть ли не королевских особ. Но сможет ли она провести тех, кто с нею знаком?

Ирен сделала глубокий размашистый реверанс. Он был бы уместен перед Виндзором или его вдовой[16], но для иностранных монархов вовсе не обязательно было так стараться. Моя подруга хранила молчание, лицо не выдавало ни единой эмоции. И все же в ее жесте я уловила иронию. Ирен никогда не умела изображать покорность.

Она так быстро выпрямилась, что мне показалось, будто реверанс нам просто померещился. На фоне такого подобострастного приветствия король и королева выглядели недостаточно учтивыми.

– Леди Шерлок, – неторопливо произнес король, словно пробуя чужеродные слова на вкус. Впрочем, такие ли уж чужеродные? В конце концов, не так давно Вилли просил о помощи Шерлока Холмса. Ах, Ирен, неужели обязательно каждый раз играть в столь рискованные игры? – Мне кажется, мы с вами не знакомы… – начал было король.

– Полагаю, что нет, ваше величество. – Ирен говорила нараспев, подражая верхушке общества. Ее произношению позавидовала бы сама британская королева. – До недавних пор я редко покидала Англию. Видите ли, я только что овдовела. – Она широко развела руками и взглянула на свой прекрасный наряд, словно показывая, что носит траур.

– Вы тоже вдова, как и ваша королева Виктория. Сожалею, мадам. – Король медленно кивал, как будто ему снился сон – тут скорее уместно говорить о ночном кошмаре.

– Благодарю вас, ваше величество, – скромно ответила Ирен. Она перевела взгляд на королеву Клотильду и улыбнулась: – Я очарована встречей с вашим величеством и вашим прелестным городом.

– Благодарю вас, – повторила за ней королева, даже не подозревая, с кем разговаривает. Она тоже произносила свои реплики очень медленно. Присутствие Ирен оказывало влияние на всех в этом зале, словно моя подруга разбросала повсюду тяжелые черные сети, из которых трудно выпутаться. – Леди Шерлок, Прага приветствует вас и вашу… сестру?

Аллегра выступила вперед, как хорошо воспитанный ребенок, каким я ее и помнила. Я и сама приложила руку к тому, чтобы привить девочке вежливость. Она послушно сделала реверанс. Если Ирен была похожа на Красную Королеву, на сей раз облаченную в черное платье, то Аллегра напоминала прелестную Алису в Стране чудес.

– Да, ваше величество. Меня зовут Аллегра Тёрнпенни.

– Как это мило с вашей стороны, дитя мое, что вы разделяете со старшей сестрой ее горе, и как ей повезло, что у нее есть столь юная, веселая и добрая спутница. – Королева говорила величественно, но в голосе ее звучала печаль.

Ирен и Аллегра приветливо посмотрели друг на друга.

– Да, ваше величество, – серьезным тоном повторила Аллегра.

Не дожидаясь, пока королевская чета попрощается с ней, Ирен склонила голову, словно показывая этим жестом, что они могут идти дальше.

Король и королева продолжили обход гостей, а Ирен с достоинством направилась к столу с прохладительными напитками. Мы с Годфри стояли и задумчиво смотрели на нее.

– Вы ведь англичане, верно? – прозвучал сзади властный голос.

Мы повернулись и увидели высокую рыжеволосую женщину в темно-синем платье, расшитом золотыми и серебряными нитями.

В любой другой день я решила бы, что она одета слишком вычурно. Но Ирен затмила сегодня всех женщин во дворце, и эта дама, конечно, прекрасно понимала свое поражение: досада искажала ее, в общем-то, красивые черты.

– Действительно англичане, – сказал Годфри, элегантно поклонившись. Нет ничего хуже, чем пытаться убедить мужчину в том, что он должен быть вежливым, но с Годфри по части этикета могли равняться разве что актеры лондонских театров, а прекрасные манеры ставили его выше многих даже в высшем обществе. – Я Годфри Нортон, адвокат, представитель Ротшильдов. А это мой секретарь и коллега, мисс Пенелопа Хаксли.

– Мисс Хаксли, мистер Нортон, – пробормотала незнакомка, тревожно оглянувшись в глубь зала. – Меня зовут Татьяна, – объявила она так горделиво, будто одного имени должно было быть достаточно. – Вы знаете эту даму, леди Уайльд?

Мы с Годфри пришли в замешательство, забыв, что Ирен использует вымышленное имя.

– Вы говорите о леди Шерлок, – вовремя спохватилась я.

– Да, – подтвердила Татьяна. – Судя по всему, она привлекла всеобщее внимание. Вы знаете о ней что-нибудь?

– Ничего, – быстро выпалила я.

– Совсем немного, – вальяжно добавил Годфри. – Я только слышал, что покойный муж оставил ей большое состояние.

– Богата, и к тому же вдова. Мощное сочетание. – Татьяна выглядела недовольной. – Она явно произвела на короля большое впечатление.

– Возможно, она просто очень старалась это сделать, – вставила я.

Дама взглянула на меня с неприязнью, словно вонзила в меня глазами острые кинжалы.

– Все монархи с этим сталкиваются. Каждый пытается произвести на них впечатление, и это им на руку, вот и все. Она, часом, не авантюристка, эта леди Шерлок?

Рыжеволосая дама нападала на мою подругу, словно знала ее характер. От удивления я потеряла дар речи. Но Годфри продолжил диалог:

– Все красивые женщины авантюристки, не так ли, мадам Татьяна?

На мгновение ее беспокойные карие глаза оторвались от слежки за передвижениями короля с королевой – или, возможно, Ирен – и остановились на Годфри. Она вперила в него невидящий взгляд:

– Возможно. Я русская, – заявила она неожиданно. – Я рискую всегда, чем бы ни занималась. Если вы позволите… – Она резко повернулась, взметнув блестящую юбку, и пошла прочь.

Годфри печально улыбнулся:

– Ирен удалось достичь желаемого: она обратила на себя внимание. Но совсем не тех, кого стоило бы. Не удивлюсь, если сюда ворвется сам Голем и пригласит ее на вальс.

– Ох, Годфри, что за мысли! Если Ирен закружится в танце с Големом, клянусь тебе, тогда я… я… – Мне никак не удавалось придумать что-нибудь по-настоящему ужасное.

– Нелл, пожалуйста, не делай глупостей, – сказал Годфри, взяв меня под руку. – Пусть этим занимается Ирен.

Он повел меня к столу с закусками и принялся угощать чем-то неаппетитным. Но, несмотря на все его попытки меня отвлечь, я продолжала следить за еле заметным светским танцем. Вот покачиваются в толпе светловолосые головы короля и королевы; черная дерзкая прическа Ирен то приближается к ним ближе, то отходит назад; ритмично двигается по залу копна рыжих волос той русской женщины. Я видела только их; остальные гости слились для меня в одну бесцветную массу.

А как же мы с Годфри? Неужели мы лишь безликие пешки в этой шахматной игре? Или мы замаскированные под мелкие фигуры ферзи и просто ждем нужного момента, чтобы перемахнуть через все поле и оставить свой след в истории?

Тот вечер был малоприятным – вот и все, что я могу сказать. Единственным лучом света в темном царстве стала для меня юная цветущая Аллегра. Она одна веселилась на этом тоскливом сборище, будто Алиса, случайно попавшая на безумное чаепитие.

Мы с Годфри возвращались в отель молча, пытаясь осмыслить все то, что произошло на приеме.

Я размышляла о том, что нас с Ирен легко могли разоблачить на приеме у короля, но мы невероятным образом вышли сухими из воды. Неужели я и правда так сильно изменилась, как говорит Годфри? Если да, то благодаря обманчивой внешности я тоже превратилась в авантюристку. Удалось ли Ирен ввести в заблуждение и короля, и королеву? Могут ли они быть столь невнимательными? Кажется, так и есть, ведь мы им не ровня, вот они и проявили небрежность. Неужели все августейшие особы настолько близоруки? Наверное, поэтому их так легко одурачить.

Когда мы пришли в отель, Годфри заказал большую бутылку шампанского и уговорил меня подняться к нему в гостиную.

Войдя к нему в номер, я увидела завернутый в полотенце массивный сосуд, который покоился в ведерке со льдом, словно запеленатый ребенок в колыбели.

– Я не пью алкоголь, Годфри, – напомнила я.

– Да, – усмехнулся он, – но Ирен хочет отпраздновать свое выступление, да и Аллегра наверняка не откажется от пары глотков шипучки, ведь она вдали от дома.

– Они должны прийти в отель?

– Думаю, да, но хвалиться своими победами они будут на первом этаже. Я заказал для них номер, но не на настоящее имя Ирен… – Он запнулся и взглянул на меня, подняв брови: – Я хотел сказать, не на ее вымышленное имя. Я только что исправил свою оплошность. Уверен, что ты хотела бы убедиться, что после долгого путешествия с нашей авантюристкой мисс Аллегра осталась цела и невредима.

– Да! Бедная овечка… Похоже, сегодняшний прием ослепил ее своим блеском, – посетовала я.

– Поверь мне, Нелл, совсем скоро она сама начнет всех ослеплять. Ну да ладно! Что ты скажешь о короле и королеве?

– То же, что и всегда. Я не так легко меняю свое мнение. Он… напыщенный, невыносимо самовлюбленный, и с годами наверняка располнеет. А она… печальное создание. Ее высокомерный супруг ей в тягость. И конечно, Клотильда не идет ни в какое сравнение с Ирен. Вялая голубая кровь не может тягаться с…

– Отвагой, – закончил за меня Годфри. – Ты права, Нелл. Ирен так дерзко смотрела им прямо в глаза, а они ни о чем не догадались. Или догадались? Удалось ли леди Шерлок обвести их вокруг пальца? Она так уверена в своей маскировке. Но гордыня до добра не доведет, а Ирен ее не занимать.

– Но она заслужила право гордиться собой, – сказала я решительно. – И все же мне совсем не нравится, что она вернулась на эту проклятую землю. Если бы Ротшильд не был столь щедр…

– А Ирен столь любопытна…

– Почему ты так говоришь? – Я метнула подозрительный взгляд на Годфри.

– Потому что это очевидно, Нелл. – Он откинул фалды фрака и сел на стул. – Ирен нет дела до задания Ротшильда. Она, конечно, очень дорожит своим поясом Тиффани, но готова от него отказаться. Что в действительности не дает ей покоя – так это Вилли и его молодая супруга. Даже ты это видишь, да и любой ребенок заметил бы.

– Годфри, меня обижает, что ты сравниваешь меня с ребенком.

Годфри грустно улыбнулся:

– Порой ты и есть ребенок, и ты это отлично знаешь. Я страшно не люблю разрушать твои иллюзии, но, похоже – нет, наверняка, – Ирен появилась в Богемии, чтобы разобраться в своем прошлом, а вовсе не из-за дел Ротшильда.

– Годфри! Ты меня пугаешь! – воскликнула я.

– Прости, я не хотел этого. Но тебе пора стать реалисткой. Ты мало знаешь о жизни, Нелл, и в наивности твое очарование. Зачем, по-твоему, я приехал сюда, в этот забытый Богом уголок, в одолженном у Ротшильда костюме и с этой дикой тростью-кинжалом? Ты думаешь, я здесь по милости барона? Я должен либо играть в эту игру, либо про меня забудут. Когда решается моя судьба, я не собираюсь сидеть сложа руки.

– Годфри! Как ты можешь говорить такое! Ирен никогда не оставила бы тебя! Или меня. У нее свои, особые отношения с моралью, но я ни разу не видела, чтобы она причинила боль кому-то, кто этого не заслуживает.

– А кто заслуживает? – последовал риторический вопрос. – Ее прямота и честность погубят нас всех, попомни мое слово. Я понимаю, что она не заставит нас страдать намеренно, но ее ничто не остановит в поисках правды. А своим авантюризмом она может причинить нам боль, сама того не желая.

В дверь тихо постучали, и разговор прервался.

Я открыла, и в комнату вошла Ирен. Она выглядела еще более эффектно, чем на приеме у короля. На ней был черный вечерний плащ из дамасского бархата, по подолу и воротнику которого шли темные страусовые перья. Волосы цвета вороного крыла прикрывал черный шарф, усыпанный самоцветами, бриллиантами и крошечными перышками. Позади нее, словно бледный мотылек, порхала Аллегра в белой мохеровой накидке.

Ирен быстро влетела в комнату, так что сотни перьев на ее одежде затрепетали.

– Браво! – с пафосом произнес Годфри, протягивая жене бокал, до краев наполненный шампанским. – Даже я с трудом смог узнать тебя.

– Правда? – восторженно воскликнула она. – Это была настоящая проверка!

Я не смогла услышать продолжение, потому что ко мне стремительно бросилась Аллегра. Я не ожидала такого детского порыва.

– О, дорогая мисс Хаксли! Как же замечательно, что не надо больше делать вид, будто я не знаю вас! Поездка из Парижа в Прагу получилась такой веселой. Очень увлекательное путешествие. Это действительно шелк «Либерти»? Вы выглядите так современно и прогрессивно в этом платье. Я так хотела поговорить с вами и с… – Она восторженно оглянулась на Годфри.

Я тоже посмотрела в его сторону.

Они с Ирен взяли бокалы и переплели руки, чтобы напоить шампанским друг друга. Оба безотрывно глядели друг другу в глаза, и мы с Аллегрой почувствовали себя лишними.

Моя бывшая воспитанница продолжала взволнованно болтать, однако ей хватило чуткости понизить голос:

– Мистер Нортон выглядит просто божественно! Разумеется, он всегда таким и был. Как и мой дорогой дядя Квентин. Но, кажется, только долгая разлука делает людей более… интересными. Почему так происходит, мисс Хаксли?

– Думаю, меняются не люди, меняемся мы.

– Не всегда! Вспомните дядю Квентина! Иностранный шпион, только вообразите! Или, точнее, шпион в чужих землях, где-то далеко-далеко. Но ведь мы тоже шпионы! Ирен была со мной откровенна. Ах, что за обворожительная особа ваша подруга! – Аллегра с обожанием взглянула на моих друзей. А они, забыв обо всем вокруг, пили шампанское и предавались другим удовольствиям, в которые было лучше не вникать. – Я-то думала, что буду завидовать ей, но ведь это ни к чему, правда?

– Конечно! – искренне ответила я. Я никогда не позволяла себе даже думать о том, чтобы поставить себя вровень с подругой.

– По крайней мере, – продолжала Аллегра, – я могу многому у нее научиться.

– Я бы не стала делать из нее модель для подражания, мисс Аллегра.

– Но отчего же? По части ума, смелости и моды она образец совершенства. Я жду не дождусь, когда повзрослею и смогу, как она, носить черное и усыпать себя драгоценностями. И обо мне будут мечтать джентльмены, и даже короли! Вы видели эти бриллианты?

– Тебе больше подходят бледные цвета, моя дорогая. А поклонники очень быстро становятся жалкими или скучными. Что касается бриллиантов, я не только видела их, но и сама привезла в Прагу.

Ирен с Годфри, кажется, собирались глазеть друг на друга и пить шампанское бесконечно. И я предложила Аллегре сесть.

– Вы привезли их! – вернулась девушка к прерванной беседе. – Так, значит, это вы охраняли бриллианты?

– Разумеется. Хотя, конечно, рядом был Годфри на тот случай, если вдруг что-нибудь стрясется. Кстати говоря, каким образом Ирен забрала пояс?

– Когда мы приехали в отель, вы с Годфри уже отправились на прием во дворец. Ирен прошмыгнула в вашу комнату и достала его.

– Но как она умудрилась попасть в мою комнату? Ведь дверь была заперта.

– Она сделала отмычку.

– Отмычку? Это что-то новенькое. И из чего же она ее сделала?

– Из шляпной булавки, – восторженно пояснила Аллегра. – Ирен говорит, что добротная, крепкая шляпная булавка – настоящая находка для женщины. С ее помощью можно сделать кучу разных вещей и даже заколоть мужчину, если он грубо пристает в толпе.

– Боже милостивый! – ахнула я. – Ирен не следует рассказывать тебе о таких ужасах. К хорошо воспитанной молодой женщине никогда не пристанут на улице, потому что она никогда не окажется одна там, где может столкнуться с опасными типами. И ты не должна называть ее Ирен: для тебя она миссис Нортон.

– Но почему? Она сама разрешила звать ее по имени.

– И все-таки не нужно. Она замужняя дама, намного старше тебя. Ты должны обращаться к ней почтительно.

Аллегра покорно выслушала замечание и виновато склонила голову. Но уже через мгновение она снова подняла на меня взгляд. В ее глазах блестел озорной огонек.

– Тогда, раз вы не замужем, я могу называть вас Нелл?

– Семейное положение не имеет ничего общего с уважением к старшим, дитя мое. Ты можешь называть меня мисс Хаксли.

– Никакое я не дитя, мне уже двадцать! – вспыхнула Аллегра. Она недовольно положила руки на колени. Я была рада, что она все еще помнила о том, что приличные девушки должны сидеть именно так. – И я так устала следовать всем этим правилам приличия и маяться от безделья. Мама боялась, что я совсем зачахну, и только поэтому разрешила мне поехать в Париж. Меня сопровождал троюродный брат Бродерик. – Аллегра поморщилась. – Но он доставил меня, – ее лицо просияло, – прямо к двери дома миссис Нортон. И с того момента все пошло просто замечательно.

– Уверена, что не так уж замечательно, Аллегра. Ты должна понимать, что мы не знали о твоем приезде в Нёйи, и этот визит оказался очень некстати. Да и твое появление здесь, в Праге, совершенно неразумно. Но мы не хотели отправлять тебя домой ни с чем. Так что придется тебе сделать так, чтобы никто не узнал о твоем путешествии. И постарайся не ввязываться в опасные ситуации.

– Конечно, мисс Хаксли, – тихо сказала Аллегра. – Но вы должны помнить, что мы не в классе и я больше не ваша воспитанница, а вы не моя гувернантка. Поэтому зовите меня мисс Тёрнпенни.

Кровь бросилась мне в лицо.

– А как же я тебя называла?

– Мисс Аллегра, словно мне тринадцать лет и я ношу распущенные волосы.

– Ох, а я и не замечала. Дело в том, что я просто так привыкла…

– Что ж, мисс Хаксли, – чопорно отозвалась девушка, – а я привыкла, чтобы меня называли мисс Тёрнпенни. И вы так и будете ко мне обращаться, если только я не позволю вам называть меня Аллегрой. Но тогда и я стану говорить вам «Нелл».

Я всплеснула руками в растерянности. Неужели я проделала весь этот путь до Богемии для того, чтобы спорить о том, как мне называть свою бывшую воспитанницу? Вот уж нет!

– Раз уж мы обе не замужем, – сказала я со значением, – то мы будем друг для друга мисс.

Девушка посмотрела на моих друзей:

– Я бы хотела выйти замуж, если, конечно, была бы уверена, что мне достанется такой же красивый и внимательный муж, как мистер Нортон.

– Всему свое время. Ты обязательно выйдешь замуж, – заверила ее я. – И выйдешь за человека, который будет казаться тебе таким же красивым, каким сейчас кажется мистер Нортон.

– Вы так думаете? – спросила она. В ее голосе звучали трогательные нотки сомнения. Хоть Аллегра очень важничала и хотела казаться взрослой, она была еще совсем ребенком.

– Я это знаю! Но ты никогда не станешь «миссис Такой-то», если будешь совать свой любопытный мамин носик куда не следует.

– Вот как! – обиделась она. – Неужели мой нос действительно похож на мамин?

– Да, – с удовольствием подтвердила я. – Он очень симпатичный, только слишком любопытный. И у Квентина такой же.

– Вы говорите о мистере Стенхоупе?

– Я говорю о твоем дяде Квентине, – пояснила я сурово. – Раз уж мы все здесь взрослые, и к тому же старые знакомые, то мы договорились называть друг друга по имени.

– А почему вы не сказали «был»?

– Прошу прощения?

– Я имею в виду… – Аллегра опустила свои искренние карие глаза (точь-в-точь такие же были и у другого члена семьи Стенхоупов). – Вы говорите о нем в настоящем времени. Но мой дядя, мой дорогой дядя Квентин Стенхоуп… погиб. Как бы ни было приятно говорить о нем с кем-то, кто знал его, мы не должны забывать об этом.

Я готова была задушить себя. Никто, кроме, меня, Ирен и Годфри, не знал о слабой вероятности того, что Квентин все-таки выжил, выбрался из смертельной ловушки, которую расставил для него полковник Себастьян Моран. В глубине души я тайно тешила себя мыслью об этом. Но, увидев вновь это прелестное дитя, тотчас забыла, что надежда совсем слабая и я не должна рассказывать о ней родным Квентина, пока не появятся более серьезные доказательства.

– Да, – пробормотала я сокрушенно. – Нельзя забывать, что он погиб.

Мы замолчали. Меня одолевали сомнения. Я обманываю Аллегру, хотя могла бы поделиться с ней надеждой, которую так лелеяла в своем сердце. Аллегра же молчала, потому что подозревала, что ее взрослые друзья никак не могут смириться с реальностью.

Нашу неловкую паузу прервали Ирен и Годфри. Вернувшись из мира грез на землю, они подошли к нам с бокалами шампанского в руках.

Я взглянула на бокал, который Ирен вручила Аллегре, и запротестовала:

– Мисс Тёрнпенни слишком юна. – Бывшая воспитанница все еще казалась мне ребенком.

– Тогда мисс Хаксли слишком стара? – Вопрос Ирен прозвучал так насмешливо, что я молча взяла бокал, который протянул мне Годфри.

В конце концов, мне не помешает расслабиться. Встреча с Аллегрой взволновала меня. Я оказалась между двух полюсов. С одной стороны лежала моя прошлая жизнь, в которой я была ее гувернанткой, а ее дядя почти не обращал на меня внимания. С другой стороны простиралась новая реальность, и здесь ее пропавший без вести дядя и она сама были мне друзьями. Нас разделяли годы и социальное положение, но теперь эта пропасть начала быстро сужаться. Ах, если бы я могла сказать Аллегре, что Квентин выжил!

Ирен, по обыкновению, догадалась о причине моего беспокойства. Я поймала на себе ее пристальный взгляд. Ее глаза были неестественно темного цвета: похоже, она в очередной раз использовала для маскировки препараты, расширяющие зрачки.

– Мы сегодня проделали длинный путь, – заметила Ирен. Она близоруко прищурилась и перевела взгляд на Аллегру, у которой раскраснелись от шампанского щеки. – Только один бокал, моя дорогая, и затем – спать!

– Вы тоже уходите? – спросила Аллегра. Ее вопрос был таким бесхитростным и наивным.

– Я уже ушла, – прервала неловкое молчание Ирен. – Со сцены, из оперы. Один бокал, и Годфри проводит тебя в твою комнату.

– Мистер Нортон проводит меня? – Девочка просияла и быстрыми глотками через силу допила шампанское, словно это был рыбий жир.

Глава восемнадцатая

Создание чудовища

Ирен вздохнула, расстегнула плащ и сбросила его на стул. Алмазная перевязь Тиффани полыхала на ее груди огнем.

– Ты можешь подойти и помочь мне снять эти бриллиантовые оковы, дорогая Нелл? Я весь день на ногах, и очень устала.

Я быстро встала, чтобы пойти вместе с ней в спальню. Мне хватило ума понять, что за этой просьбой кроется нечто большее.

Как только мы оказались наедине, моя подруга закрыла за нами дверь и криво улыбнулась:

– Вот уже пять дней и ночей кряду я слушаю щебетание Аллегры. И хоть она очаровательная девушка, нервы мои на пределе. Молю Бога, что, когда Годфри проводит ее до комнаты, она погрузится в блаженный, спокойный и долгий сон. А мы с ним останемся в спальне вдвоем.

– Девочка увлеклась им, – заметила я осторожно.

– Она без ума от него! Но разве она виновата? Девушки в столь чувствительном возрасте часто влюбляются в мужчин постарше, они могут плениться даже двоюродным братом или дядей. – Подруга вопросительно посмотрела на меня.

– К счастью, я уже немолода и не склонна к неподобающим увлечениям, – сухо произнесла я.

Ирен улыбнулась и сменила тему:

– Ты видела короля? Что ты о нем думаешь?

– Видела. Он выглядел… превосходно.

– Да неужели! Столько чопорности и помпезности! Как же я могла… ах, не важно. Клотильда, кажется, еще больше растеряна, чем тогда в Париже. Я должна назначить ей рандеву.

– Ты здесь по делам Ротшильда! – напомнила я серьезно, расстегнув наконец украшение. Несмотря на кажущуюся хрупкость, оно было очень тяжелым.

– Если я подберусь поближе к трону, дела барона только выиграют. Ты бы предпочла, чтобы я тайком встретилась с Вилли?

– Нет!

– Значит, я встречусь с Клотильдой. Вам с Годфри удалось узнать что-нибудь интересное?

У меня на коленях, словно яркая змейка, лежали бриллианты Тиффани. Я сидела и смотрела на Ирен. Она обмахивалась веером, и ее черные кудри развевались в стороны. Бездействие для нее было подобно смерти. И если она так беспокойно двигается, значит, ее ум занят напряженной работой.

– Мы познакомились с двумя агентами Ротшильда, – наконец сказала я.

– Вы провели в Праге целых два дня, и это все, что вам удалось сделать? – Вопрос моей подруги прозвучал насмешливо.

– И… – запнулась я, – мы посетили один пивной погреб.

– Ну надо же! Какой смелый поступок! – Ирен забрала у меня украшение и спрятала его на место в крышку несессера. – Я под впечатлением. И с какой же целью?

Она подняла меня со стула и повела за собой обратно в гостиную, где ждали Аллегра и Годфри. Я сразу же заметила, что бокал Аллегры снова наполнен до краев. Даже самые лучшие мужчины не могут устоять перед капризами молоденьких красоток. А наша юная кокетка явно была очень довольна, что герой ее сердца оказывает ей внимание. Увидев нас, она притихла как мышка, стараясь, чтобы Ирен не заметила, что она пьет уже второй бокал.

– С какой целью вы туда ходили? – повторила Ирен, протягивая Годфри пустой бокал, чтобы он наполнил его.

– Чтобы встретиться с первым агентом Ротшильда, – пояснила я. – Но то, что произошло после этого, было гораздо более… неожиданным.

– Нелл, шпион и должен ожидать неожиданного. Так что же случилось потом?

– Мы видели Голема, – встрял Годфри, оборвав мой рассказ на полуслове.

– В пивном подвале? – В голосе Ирен звучало сомнение.

Годфри подошел к креслу, в котором сидела жена, и забрал ее бокал:

– На улице.

– Голема тоже может мучить жажда, – заметила она, пока Годфри наливал ей очередной бокал.

Годфри торжественно передал жене шампанское и взглянул на мой пустой бокал:

– Может быть, поэтому тот малый так кричал, Нелл. Ему хотелось шампанского, а не пива.

– Он кричал? – спросила Ирен.

Я постаралась внести немного ясности:

– По-моему, он пытался говорить, Ирен, но что-то ему мешало. Считается, что Голем немой, но это… существо изо всех сил старалось что-то сказать, хотя у него не получалось. Зрелище было совершенно душераздирающее, словно перед нами какое-то животное.

– А что мог бы сказать этот недочеловек, созданный, чтобы выполнять приказы? Он слуга, а не собеседник. Хотя все слуги в конце концов начинают болтать с хозяевами. И это совершенно неуместно, – рассудила Ирен.

– Но это не был тот самый Голем! – Я начинала раздражаться. – Сплошной обман и вымысел…

Ирен посмотрела на мужа. В эту минуту Годфри выглядел как настоящий адвокат.

– Он высокий, – отметил он, будто давал показания в суде, – наверное, больше двух метров. Я почувствовал себя на его фоне маленьким. Нет, не то слово – почти карликом. Огромная фигура. Он шел, выбрасывая вперед руки и ноги, как слепой, и бормотал что-то нечленораздельное сдавленным голосом. Такая бешеная энергия, сила, боль… Никогда раньше такого не видел. Будь это дикий зверь, я застрелил бы его, чтобы избавить от страданий. Невыносимое зрелище.

Ирен внимательно слушала волнующий и неожиданно яркий рассказ Годфри.

– Эта фигура действительно была такой большой и… страшной? – спросила она.

Он кивнул и отпил шампанское из узкого бокала.

– Я надеюсь, что никогда больше не увижу такого страдания. Я – то есть мы – смотрели на него молча, но скорее не от испуга, а потому что онемели от трагизма зрелища. Голем не то существо, которое станешь рассматривать, чтобы запомнить детали. Его можно только почувствовать, а потом, если хватит духу, рассказать о нем.

Ирен повернулась ко мне:

– Нелл?

Рассказ Годфри поразил меня. До сих пор я заставляла себя думать, что увиденное было просто иллюзией или ошибкой. Но теперь я почувствовала бедное чудовище душой, ощутила, что внутри этого слепого существа что-то бьется. Человеческое это сердце или нет, но оно болело. И я почувствовала его боль. Мне были знакомы его безмолвные страх и ярость. Я узнала в них слабый отголосок чувств человека, который недавно, на мосту недалеко от Лондона, вступил в безнадежное сражение. И я не осмеливалась вспоминать об этом.

– Нелл? – повторила Ирен.

Она хотела, чтобы я высказала свои соображения. Сейчас я была для нее не просто свидетелем событий, моя точка зрения была ей нужна, чтобы лучше разобраться в ситуации. Ирен, с ее острым умом, талантом, интуицией и тщеславием редко полагалась на мое мнение. Но когда подобное случалось, я чувствовала себя не такой глупой и бесполезной. А теперь я должна, отбросив суеверия, рассказать о том, что я видела, максимально точно, чтобы моя подруга смогла оценить тайну, которую ей предстоит разгадать. Я говорила мягко, медленно, чувствуя, что впечатлительная Аллегра не сводит с меня своих огромных глаз.

– Ты же знаешь меня, Ирен, – начала я свой рассказ. – Я слишком религиозный человек, чтобы так легко поверить в сверхъестественное. Но Голем, хоть и сделан из глины, является плодом Творения, как и мы все. Что же я видела той ночью? – Я вдохнула поглубже и принялась описывать свои впечатления, стараясь не упустить ни одной детали: – Я видела некое существо. Мужского пола. Большое; по правде сказать, просто огромное. Казалось, ему тесно, словно он скован цепями. Его лицо похоже на маску: такое же пустое, незаконченное. Он шел, шатаясь, как будто вслепую, и напоминал только что освобожденного Геркулеса. Он не видел нас. Казалось, он провел в заточении сотни лет, да и улица, на которой мы его встретили, сама по себе старше многих городов. То, что мы наблюдали, – явление не рядовое. Это нечто сверхъестественное. Какой он, Голем? Я не могу ответить на этот вопрос. Но могу сказать, что это необычное существо, неестественное.

Ирен потерла переносицу, словно ей натерло кожу пенсне, потом закрыла глаза, будто прислушиваясь к внутреннему голосу. Затем она кивнула:

– Сомнений быть не может. Вы с Годфри видели что-то мистическое. Я и не думала, что за всеми этими слухами о том, что Голем восстал из мертвых, стоит реальное существо. Это меня беспокоит.

– Кто такой Голем? – взволнованно спросила Аллегра, не в силах сдерживаться из-за шампанского. – Мятежник вроде Гая Фокса[17]?

И малое дитя будет водить их[18]. Я посмотрела на Аллегру и улыбнулась. Она была самой наивной из всех нас, простаков за границей.

– Голем, моя дорогая девочка, как великан из сказки, только сложнее. Он и живой, и мертвый, мудрый и глупый, страдалец и мститель. Он и защитник, и жертвенный агнец.

Из всех нас только я внимательно читала старые легенды. Я одна знала, что Голем делал в древней Праге. И я одна могла предсказать, чем он занят сейчас. В бытность свою гувернанткой я больше всего любила рассказывать истории, особенно те, у которых был поучительный сюжет или которые мне удавалось сделать поучительными.

– Ты слышала что-нибудь о Ротшильдах, дитя мое?

Аллегра кивнула, широко раскрыв глаза:

– Они самые богатые и могущественные банкиры в Европе.

– Царевна-лягушка в мире финансов. Они выпрыгнули из маленького, угрюмого пруда, из еврейского квартала во Франкфурте. Ты же знаешь, что иудеи отвергли Господа, когда Он наконец спустился на землю. Лишь несколько человек признали Спасителя и поклялись Ему в верности даже у подножия креста. Ты знаешь, что христианство, гонимое и преследуемое, завоевало половину мира – цивилизованную половину, разумеется. Ты знаешь, что христианами стали греки, римляне и даже дикие гунны. Но не евреи. И со временем христиане возненавидели евреев за то, что те не признают Спасителя. Евреям пришлось скитаться по свету. И им, как потомкам Иуды, отвели ростовщичество. Они одалживали людям деньги и могли процветать благодаря такому вот обмену.

– Как Шейлок! – догадалась девушка.

Ирен вздрогнула:

– Мне было показалось, что ты назвала мое вымышленное имя.

– Как Шейлок из «Венецианского купца», – уточнила я. – Сначала мы презирали евреев за то, что они не верят в то, во что верим мы. Потом мы стали презирать их за то, что они занимаются промыслом, который считается низкопробным. Несмотря на ростовщичество, многие евреи оставались очень бедными. Но даже богатые представители многострадального народа жили на тех же многолюдных, грязных улочках еврейских кварталов. Затем их начали подозревать в оккультизме, в совершении ритуальных убийств наших детей. Разве не приказал Ирод истребить невинных младенцев? И вот во время главных церковных праздников, особенно на Пасху, когда воскрес Господь, гнев христиан вскипал. Люди штурмовали ворота гетто, устраивали беспорядки и бесчинства. И евреи платили кровью за кровь, которую они пролили в библейские времена, а может быть, проливают до сих пор.

– Но разве они виноваты? – расстроилась Аллегра. – Разве евреи действительно убивали младенцев, как тот злой мясник, который засолил детей в легенде о Святом Николае? Да и в любом случае, все это было так давно, мисс Хаксли! А древние евреи даже не знали, кто такой Христос. Кроме того, разве народ Израиля не должен был отречься от Него, чтобы спасти всех остальных? И разве справедливо винить потомков за глупости, что совершили их предки?

Я улыбнулась ее простодушной мудрости:

– Возможно. Решать не нам с тобой. Даже христиане до сих пор страдают из-за глупости Адама и Евы.

– Не поэтому ли временами жизнь так тяжела? – перебила меня Ирен. – Придется мне потолковать как следует с Адамом и Евой после смерти.

Аллегра открыла было рот, чтобы что-то ответить, но передумала. Я продолжила свой рассказ. Он был полон драматизма и накала, как героическая опера, и мне не нравилось, что меня постоянно перебивают. Ирен была права: легенда о Големе могла бы стать прекрасным сюжетом для оперной постановки, если, конечно, нашелся бы достойный баритон на роль Голема.

– Чтобы понять суть легенды о Големе, нужно знать значение слова «хибру» на иврите, – принялась объяснять я. – Оно означает «зародыш», и еще «бесформенный» и «бессмысленный».

– Чистый лист, – вставил Годфри. Он сидел, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки. – Идеальный инструмент.

– Есть много вариантов легенды о Големе, и трудно сказать, какой из них верный, – продолжала я, бросив на Годфри свирепый взгляд. – Некоторые элементы сюжета остаются неизменными: раввин по имени Лёв бен-Бецалель использовал каббалу, мистическое оккультное знание евреев, чтобы вдохнуть жизнь в огромную глиняную фигуру. Он положил Голему в рот бумажку, на которой были написаны заклинания и слово «шем» – тайное имя Бога. И Голем ожил. Но он не должен был осквернять своим присутствием Святую субботу, и каждую пятницу раввин вечером вынимал священную бумажку у него изо рта. Но однажды рабби Лёв забыл это сделать.

– Как Золушка! – воскликнула Аллегра. Она начинала меня раздражать.

– Голем не имеет ничего общего с Золушкой, – сурово отрезала я. – Хотя бы потому, что ему потребовалась бы очень большая туфелька.

– Как у Клементины[19], – таинственно сказала Ирен. – Огромные башмаки.

– Ну, на бумажке был написан не размер ботинок, а заклинание. Так что, по-вашему, случилось, когда Голем не впал в забытье в Субботу?

Аллегра выглядела усталой и часто моргала. Видимо, было уже слишком поздно для старинных легенд, в которых не всегда удается различить смысл.

– Он превратился в тыкву? – предположила Ирен.

– Нет, он рассвирепел. Он в бешенстве вырывал с корнем деревья и крушил все вокруг.

– Как то существо, которое вы видели! – воскликнула Аллегра.

– Совершенно верно. Как то существо, которое видели мы с Годфри. В легенде говорится, что раввин страшно испугался, догнал Голема и вытащил бумажку с заклинаниями у него изо рта. Глиняная фигура упала на землю и разбилась. Говорят, что ее кусочки до сих пор лежат на чердаке Старо-Новой синагоги.

– Волнующая история! – сказал Годфри. Он выпустил колечко дыма и передал сигарету Ирен. Как негигиенично! Хотя у женатых людей есть куда более негигиеничные занятия.

– И это только одна из версий, – добавила я, откидываясь на спинку кресла. На лицах моих внимательных слушателей появилось удивленное выражение.

– Так существует несколько легенд? – спросила Ирен. – Вот досада!

– Вторая версия связана с политикой.

– Политикой? – Годфри выпрямился и приготовился внимательно слушать.

– Да, так и есть, – ответила я и поспешила продолжить свой рассказ, пока меня никто не перебил: – Ходят слухи, что Голема уничтожили после встречи раввина с императором Рудольфом Вторым. Король так увлекался мистикой, что его даже называли Безумным. Он перенес имперскую резиденцию в Прагу и приглашал сюда алхимиков и сумасшедших астрономов. В тысяча пятьсот девяносто втором году рабби бен Бецалеля тайно привезли в покои императора. Чем закончилась их беседа, нам неизвестно. Говорят, король пообещал раввину, что если тот обездвижит Голема, нападения на гетто прекратятся. Еще говорят, что, вернувшись из Пражского замка, рабби Лёв велел Голему отныне спать на чердаке Старо-Новой синагоги, где его и создали. На тридцать третий день после еврейской Пасхи раввин с двумя помощниками поднялся на чердак и семь раз обошел вокруг спящей фигуры, произнося магические заклинания. И к концу седьмого круга жизнь окончательно покинула Голема. С тех пор его никто не видел, но некоторые люди верят, что он по-прежнему лежит там, ожидая своего часа.

Теперь все слушали меня очень внимательно.

Я повернулась к Аллегре:

– А что касается Золушки, я должна добавить, что, по одной из версий легенды о Големе, глиняный человек влюбился в юную дочь раввина. Бен Бецалель испугался и вытащил изо рта чудовища бумажку с волшебными словами, и с тех пор Голем спит и видит сны о прекрасной девушке.

– Как это печально! Неудивительно, что бедное создание бродит по улицам, – вздохнула Аллегра. В ее юном сердце было столько сострадания!

Ирен сказала с улыбкой:

– Похоже на творение самого Франкенштейна.

Годфри нахмурился и добавил:

– Разве Гюго в «Соборе Парижской Богоматери» не изобразил еще одно чудовище – отвратительного горбуна Квазимодо? В некоторых вариантах романа его создал колдун Фролло. Этот горбун возжелал прекрасную Эсмеральду, красавицу цыганку.

Ирен кивнула:

– В каждом произведении искусства прячется старая легенда. Как жаль, что вы не сорвали маску с этого Голема, когда увидели его. Интересно, что или кого вы нашли бы под ней?

Аллегра вздрогнула:

– Не хотела бы я знать! Слава богу, что я была в поезде с миссис Нортон, а не блуждала по улицам Праги с мистером Нортоном, мисс Хаксли и этим… существом.

– Ты слишком молода, Аллегра, – сказала Ирен строже, чем обычно. – Для тебя существует только черное и белое. Лучше пожалеть это несчастное создание, чем бояться его. Под личиной знаменитого чудовища, – добавила она зловещим тоном, – часто скрывается мученик.

Глава девятнадцатая

Королевский гамбит

Следующим утром Годфри приказали явиться в Банк Богемии и предоставить отчет о своих достижениях. В записке, которую прислал мистер Вернер, обо мне не было ни слова.

Немного расстроенная, я осталась со своей предприимчивой подругой. А она, когда была предоставлена самой себе, всегда замышляла что-нибудь рискованное.

– Пусть мужчины ведут свои мужские разговоры! – сказала она, когда я заглянула к ней в апартаменты. – У нас есть дела получше.

– Какие, например?

Ирен взглянула на Аллегру, которая сидела у окна, и наклонилась ко мне:

– Мы должны организовать аудиенцию у ее величества королевы Богемии.

– Мы?

– Ты была вместе со мной, когда королева просила меня о помощи. Она встретится с нами и увидит, что я… совсем другая, и твое присутствие внушит ей доверие.

– Да, я как нельзя лучше для этого подхожу. А что мы будем делать с Аллегрой?

Я надеялась, что Ирен все же проявит здравый смысл, но она безапелляционно заявила:

– Аллегра пойдет с нами. Три женщины, одна из которых еще совсем девочка, – такой состав идеально подойдет для столь незначительного светского визита и не вызовет подозрений.

– Но ведь она действительно совсем дитя. Как же ты можешь втягивать ее в свои скандальные интриги?

Ирен пожала плечами:

– Если девушка узнает о таких интригах в раннем возрасте, это защитит ее от них в будущем.

– Королеве Богемии подобное знание не особенно помогло.

– Ах! Но ведь она совершенно не в курсе интриг, иначе не стала бы просить нас о помощи. – Я хотела было возразить, что меня королева о помощи не просила, но Ирен ловко поменяла тему разговора: – Что ты думаешь о короле?

– Ничего нового. Внешне Вилли производит большое впечатление, но он невнимателен и небрежен к другим людям, а чуткость – одно из главных качеств джентльмена.

– Мне он теперь кажется особенно напыщенным и самодовольным!

– Ирен, ты, как всегда, читаешь мои мысли! Вильгельм фон Ормштейн, конечно, могущественная личность, тут он не изменился. Но теперь я знаю, что за человек скрывается под монаршим обличьем. Он обращался подло не только с тобой…

– Правда? – Мои слова воодушевили Ирен.

– Он безразлично относится и к бедняжке королеве, – продолжала я, – а она настолько лишена воображения, что не понимает, почему он пренебрегает ею…

– Вот именно, Нелл! – кивнула Ирен.

– Меня он вообще никогда не замечал, словно я предмет мебели, и вчера вечером было точно так же. Он совершенно не изменился.

– Ты так считаешь?

– А ты разве нет?

– Да, я согласна. Однако он не узнал меня – вот что странно.

– Ирен! Но как же он мог тебя узнать? Ведь ты пустила в ход все свои театральные уловки, специально чтобы он ни о чем не догадался. И тебе удалось его обмануть. Так почему же ты теперь расстроена?

– Я не расстроена, Нелл, – возразила мне подруга. – Я заинтригована. Не важно, как я изменила свою внешность и во что была одета; Вильгельм фон Ормштейн должен был узнать меня, если, конечно, в нем еще осталось хоть что-то человеческое.

– Дорогая Ирен! Я не сомневаюсь ни в твоем умении маскироваться, ни в том, что ты произвела впечатление на короля Богемии и, по правде говоря, на всех мужчин на приеме. Тебе отлично удается и то и другое. Но с чего бы королю тебя помнить спустя почти два года, ведь теперь он женат. К тому же ты разоделась, как испанская танцовщица.

– Испанская танцовщица? Нелл, ты обижаешь меня.

– Прости, Ирен, временами ты можешь быть неуловимой и незаметной, но волосы цвета вороного крыла слишком бросаются в глаза.

Моя подруга шутливо надула губки и горделиво погладила свои блестящие локоны:

– По крайней мере, Годфри новый облик очень даже нравится.

Я вздохнула:

– Может быть, Годфри и образец совершенства, но, думаю, он все же типичный представитель своего пола. Когда он увидел тебя в совершенно другом образе, его тяга к разнообразию была удовлетворена без угрозы для брака.

– Какое глубокое наблюдение, Нелл, – ухмыльнулась Ирен. – Ты отлично разбираешься в житейских проблемах. Как хорошо, что я утащила тебя из гадкого Парижа в этот старый скучный город!

– Он старый, но не такой уж скучный, на мой вкус.

– Вы говорите о короле? – спросила Аллегра, подсаживаясь к нам на диван. – Мне он как раз показался совершенно, невыносимо скучным, хотя раньше я не встречала королей. И конечно, как вы правильно заметили, мисс Хаксли, он уже старый. Наверное, я слишком многого ожидала от встречи с августейшей особой.

Мы с Ирен уставились на Аллегру. Старый? Но ведь ему всего тридцать один год! Они с моей подругой ровесники! Судя по следующей реплике Ирен, она подумала о том же самом:

– Моя дорогая «сестренка», с годами ты поймешь, что возраст – понятие относительное. Король Богемии сейчас в самом расцвете сил.

– Возможно, – упрямо насупилась девушка. – Но он выглядит точно как старый, туго набитый диван.

– А какое впечатление на тебя произвела королева? – поинтересовалась я.

Аллегра скорчила гримасу:

– Она такая обычная! Я очень разочарована. Она показалась мне довольно милой, но совершенной размазней. А вот Ирен… в смысле миссис Нортон… была единственной царственной особой во дворце. А из мистера Нортона вышел бы настоящий король. Как жаль, что наше будущее зависит от того, кем были наши родители.

– Что за прелестное дитя! – воскликнула Ирен, расцеловав Аллегру на французский манер в обе щеки. Эта традиция всегда казалась мне неестественной. – У тебя безупречный вкус!

Ее веселье было таким заразительным, что мы расхохотались до слез.

– Но ты должна понимать, – продолжила Ирен, успокоившись и взяв Аллегру за руки, – что, вероятно, королева выглядит такой бледной и чопорной, потому что у нее серьезные неприятности. По правде говоря, это тайная причина, по которой мы приехали в Богемию. Так что не стоит судить о людях, не зная о них всей правды. Не забывай, что здесь королева наша госпожа, и мы не должны выносить ей слишком поспешный приговор.

– О, я прошу прощения! – сказала Аллегра виноватым тоном. Ее глаза наполнились слезами. – Как легко смеяться над тем, кто кажется более счастливым! Я и подумать не могла, что у королевы тайная скорбь на сердце. А мистер Нортон знает о ваших намерениях относительно королевы?

Ирен отрицательно покачала головой и приложила палец к губам:

– В некоторые тайны не стоит посвящать даже самых лучших мужчин. О беде Клотильды знаем только мы, и даже нам рассказывать было рискованно.

– О, как это печально! – воскликнула Аллегра, ломая руки. – Я не могла себе представить, что среди бриллиантов и яркого света может поселиться горе! Клянусь, я никому ничего не скажу, даже мистеру Нортону!

Ирен кивнула. Она была довольна. Аллегра узнала ровно столько, сколько было нужно, и ни словом больше, но и этого оказалось достаточно, чтобы произвести на нее впечатление. Несмотря на девичью импульсивность, она не станет делать преждевременные выводы или болтать лишнее. Бедный Годфри! Теперь его держат в неведении уже три женщины. Но это ради его же блага.

Ирен, как обычно, придумала дьявольски умный и простой способ добиться приема у королевы. Тем утром первым делом она написала записку, в которой попросила аудиенции.

– Но королева не знает, кто мы такие, – заметила я.

– Не знает, – согласилась Ирен, – однако у меня есть дар убеждения. Ты же помнишь, какое мастерское послание я оставила для короля и мистера Холмса в пустом сейфе в Сент-Джонс-Вуде?

– До единого слова, – призналась я, вспомнив высокий, скрипучий, но очень выразительный голос мистера Холмса. Каждое слово Ирен было проникнуто едким сарказмом, и когда сыщик зачитывал ее записку, казалось, будто он поливает короля кислотой. Я уверена, что Холмсу, как и мне, Вилли не нравился. Ума не приложу, каким образом столь разборчивая женщина, как Ирен, влюбилась в этого монарха. – Но все-таки я не понимаю, почему ты считаешь, что королева не откажет навязчивым незнакомцам.

– Я хорошо знаю Пражский замок, Нелл, – напомнила мне Ирен с печальной улыбкой. – Он огромный и старый; королева там совсем одна, и ей одиноко. В таком положении она будет рада любому вниманию.

– Бедняжка! – иронически заметила я.

Ответ пришел после обеда. Он был написан на плотной бумаге – очевидно, у королей так было принято. Нас всех приглашали завтра на чаепитие в Пражский замок.

– Но почему всех? – опешила я. – Ведь наша троица должна казаться очень разношерстной.

– Как раз наоборот! – Ирен ликовала. Она прошлась по комнате, держа в руках записку, как свидетельство своей победы, и обмахиваясь ею вместо веера. – Ты англичанка, я тоже англичанка – во всяком случае, в моей нынешней роли, – и Аллегра тоже англичанка. А соотечественники, оказавшись за границей, всегда держатся вместе.

– Но Аллегра из знатного рода, ты у нас леди Шерлок, а я простой секретарь!

– Ты секретарь представителя Ротшильдов. Это само по себе стоит… целого состояния. Половина королевских домов Европы до сих пор существует благодаря поддержке Ротшильдов, думаю, даже Саксен-Менинген.

– Ты хочешь сказать, Ирен, что жалкая роль секретаря делает меня значимой персоной?

– Боюсь, что да, – удрученно сказала она.

– Просто не верится!

– Дражайшая мисс Хаксли, – подошла ко мне Аллегра, – вы всегда значимы, какую бы роль ни играли. Я отлично помню это еще с тех пор, когда вы были моей гувернанткой.

На мою беду, слово «дражайшая» напомнило мне о дяде Аллегры Квентине Стенхоупе. Я почувствовала, что вот-вот разрыдаюсь, и больше никаких возражений против тщеславного плана Ирен не высказывала.

Тем вечером мы поужинали вместе с Годфри. Он рассказал нам обо всех нюансах политической ситуации в стране, в том числе об амбициозных притязаниях русских. Они не ограничивались желанием отвоевать у Англии часть ее владений в Индии, им хотелось добраться и до восточных пределов Европы.

– Польша, Богемия, Трансильвания, – увлеченно рассказывал Годфри за десертом, – даже Австрия. Видите, какая дьявольски простая последовательность? У Наполеона появились подражатели. – Он непривычным жестом потер руки. – Теперь вы понимаете, что в этом идиллическом уголке назревают великие события? Боюсь, в Англии ни о чем не подозревают. С тех пор, как я начал жить на континенте и увидел тайные маневры коронованных особ и банкиров, я стал понимать, что весь наш мир и жизни каждого из нас впутаны в грандиозную битву без правил. В Великобритании и представить себе не могли, что она зайдет так далеко. Сейчас мы с вами на передовой, и, возможно, нам придется сразиться с громадным жадным русским медведем.

Мы, женщины, не разбирались в таких серьезных проблемах и потому молчали. Я вдруг подумала, что Годфри чем-то похож на Квентина. И это одновременно опечалило и обрадовало меня. Интересно, в какие дела нас втянул Ротшильд и чем это все закончится. Внезапно я почувствовала, что мне очень жаль несчастного Голема. Он повиновался любому приказу своего господина. В него вдохнули жизнь, а потом так же легко отняли ее. Что за слепая сила шествует по Европе и где она остановится, если остановится вообще? Чай с королевой Богемии начал казаться мне меньшим из зол.

Глава двадцатая

Пойманы с поличным

Не знаю, как для Ирен, но для меня возвращение в Пражский замок было самым трудным паломничеством в жизни.

Подойдя к входу для посетителей, я тотчас вспомнила дни, проведенные в этом дворце.

Слава богу, с нами была Аллегра! Невинная девочка заинтересовалась огромным старинным зданием и отвлекала нас с Ирен от тяжелых воспоминаний.

Неужели это случилось всего полтора года назад? Ирен была так ослеплена и так простодушно мечтала стать королевой Богемии, женой влюбленного в нее монарха! А я приехала сюда одна и стала свидетелем того, как все иллюзии моей подруги рухнули, словно карточный домик.

Тогда я еще не дружила с Годфри. Теперь же я вспомнила, что мы держим его в неведении, и почувствовала предательский укол совести. И хоть он и знает о том, куда мы отправились сегодня, он даже не подозревает об истинной цели нашего визита во дворец.

– Держи ухо востро, любая пикантная сплетня может пролить свет на политическую ситуацию, – наставлял он меня, когда мы выходили из отеля. – Возможно, тебе даже удастся разузнать что-нибудь о Големе, хотя я, конечно, сомневаюсь, что подобные слухи проникают во дворец.

Действительно, за надменными непроницаемыми стенами первобытные страхи казались далекими и нереальными. Ирен, по обыкновению, держала эмоции под контролем. Она с увлечением играла роль вымышленной леди Шерлок. Я отлично понимала, почему она выбрала себе такое имя: Ирен знала, что Шерлок Холмс презирает Вилли и осуждает его поведение по отношению к ней. И вот она снова явилась сюда, захватив с собой частицу этого язвительного человека – его имя, – и, пока не поздно, исследует, наблюдает, делает выводы. На этот раз Ирен казалась воплощением здравого смысла и разума, хотя, наоборот, могла бы расчувствоваться.

Нас проводили в личные покои королевы. И Клотильда затянула нескончаемый рассказ о том, что раньше эти комнаты принадлежали ее невестке, герцогине Гортензии:

– Как только мы поженились, король решил, что наши родственники не должны жить вместе с нами. Он отправил своих братьев и даже свою прекрасную мать в дальние замки. Они были не особенно рады покинуть столицу, но Вильгельм монарх, и они не могли пойти против его воли. Не понимаю, как такой решительный жених вдруг оказался столь… робким мужем.

– Короли очень капризны, – сказала Ирен со знанием дела. – Так, значит, августейшим родственникам велели уехать. Интересно. У короля просто дар избавляться от людей, которые создают неудобства.

– Возможно, я следующая, – вздохнула королева.

Клотильда была в точности такой, какой я ее запомнила: бледной и невероятно застенчивой. Казалось, ей доставляет удовольствие общение с нами. Она подвела нас к паре диванов восемнадцатого века. Отчего же больше всего в ней меня раздражало то, что было свойственно мне самой?

– Я слышала, что чай жизненно важен для англичан, – пробормотала она торопливо, очевидно испугавшись затянувшейся паузы. – Я заказала венские сласти, но, боюсь, не хватает самого важного. – Она посмотрела на меня, как на третейского судью: – Как это называется, мисс Хаксли? Сэндвичи из огурца?

– Сэндвичи с огурцом совершенно не нужны, – заверила Ирен. – Их сильно переоценивают. Лично я обожаю венские сласти.

– Как это мило с вашей стороны, леди Шерлок. – Голос королевы звучал так, словно она не верит собственным словам. – Я недавно в Праге и пока не свыклась с ней. С зарубежными гостями я чувствую себя легко и свободно. Возможно, потому, что им здесь так же непривычно, как и мне.

Я поежилась. В Пражском замке королева выглядела еще более жалко, чем в Париже. Как Ирен может так спокойно сидеть в этом дворце, ведь когда-то она надеялась, что он станет ее домом! И ее совершенно не смущает, с каким трудом это создание, так мало похожее на настоящую королеву, выполняет обычные ежедневные действия!

Аллегра, помня о том, что в присутствии старших нужно молчать, не проронила ни слова. Но по ее открытому и искреннему лицу было видно, что ее удивила и заинтересовала эта женщина, которая не чувствовала себя хозяйкой в собственном доме.

Разгадать, о чем думает Ирен, я не сумела. Она полностью контролировала себя и выглядела спокойной и сдержанной. Диаметральная противоположность королеве. Даже ее крашеные иссиня-черные кудри казались более естественными, чем натуральные светлые волосы королевы. И чем больше смущалась Клотильда, тем величественнее выглядела Ирен. Почему же она не отхлещет свою соперницу злостью и презрением, как тех глупых женщин в модном доме Ворта?

– Я редко принимаю гостей, – продолжала щебетать королева. – Больше всего я очарована английскими дамами. Они эксцентричны, но, в отличие от американок, совершенно не грубы. Я должна заметить, леди Шерлок, что я была восхищена вашим платьем от Ворта на приеме. Только англичанка может смотреться так грациозно в столь экстравагантном туалете.

Американка Ирен улыбнулась плотно сжатыми губами и отпила из чашки с ярким узором:

– Ваше величество очень любезны. Если вы поняли, кто сшил мое платье, то, должно быть, и сами являетесь клиенткой месье Ворта.

– Да, так и есть, – призналась королева. Ей явно хотелось иметь что-то общее с ее гостями. – Король настаивает на том, чтобы я была одета по последней моде. Он и отправил меня в Париж в модный дом Ворта, хотя я не переношу долгую дорогу и плохо говорю по-французски.

– Вы изъясняетесь на французском так же превосходно, как и на английском, – учтиво заявила Ирен. – Но, разумеется, вас не могли не околдовать чудеса Ворта?

– У нас в Скандинавии при дворе все гораздо консервативнее, и я была… частью своей семьи. – Голос королевы дрогнул. – Здесь же я должна задавать стандарты. Эта роль непривычна для меня. По правде говоря, я предпочитаю, чтобы мне присылали уменьшенные копии платьев. Я выбираю что-нибудь из предложенных моделей и заказываю наряд. Как раз только что пришла посылка от Ворта.

– Новинки из модного дома? – Леди Шерлок пришла в восторг. – Мы обязательно должны их увидеть, ваше величество! Если вы, конечно, позволите.

– Разумеется. – Казалось, королева Клотильда в замешательстве. Ее щеки порозовели. – Может быть, если вы не против, дадите мне совет по поводу выбора платья? Кажется, вы прекрасно разбираетесь в моде, – печально добавила она. – Король хочет, чтобы я красиво одевалась. Хотя он редко замечает мои наряды. Наверное, он полагает, что королева должна быть визитной карточкой своего мужа. – Она нервно засмеялась. – В Скандинавии на это не обращают внимания. Все равно на коленях постоянно лежат собаки.

– Собаки? – весело переспросила Ирен. – Прелестно! Ты слышала, Нелл? А что за собаки? Мисс Хаксли рассказывала, что она питает слабость к кошкам и попугаям, и даже держит мангуста, но вот собаки у нее никогда не было.

– Мангуст, мисс Хаксли? – Королева Клотильда уставилась на меня, как на своего личного героя. – Я знала, что англичане очень эксцентричны! – Она нахмурилась и добавила, запинаясь: – Простите мне мою прямоту, но мы с вами нигде раньше не встречались?

Клотильда сильно выросла в моих глазах. Она оказалась внимательным человеком: наша прошлая встреча длилась каких-то полчаса, но она запомнила меня, тогда как ее уважаемый муж не смог узнать меня после долгих часов, проведенных вместе.

– Уверена, что нет! – Ирен поднялась с дивана. Она взяла королеву под руку и повела ее к двери. – У мисс Хаксли одно из тех лиц, которые всем кажутся знакомыми. Я думаю, это результат того, что она выросла в семье священника и всегда старалась выглядеть незаметной. Так что же, творения Ворта уже прибыли?

– Да, они в моих личных покоях. – Королева вытянула руку в сторону соседней комнаты, и через открытые двери мы увидели кровать под роскошным балдахином и бидермайеровский диван рядом с ней. На его сиденье вдоль спинки выстроились в ряд изысканно одетые куклы.

Как странно было лицезреть целую коллекцию манекенов Ворта. Каждая кукла была маленькой копией королевы, только одеты они были по-разному. Со своими изящными приподнятыми ручками и мертвенно-бледными личиками они напоминали целую армию крошечных големов. Я испугалась, что они могут в любой момент ожить и двинуться ровным бесцветным строем на ковер, а потом начнут карабкаться вверх по нашим ногам. Картинка вырисовывалась столь отвратительная, что я представила, как сбрасываю их с себя, словно крыс в пышных нарядах.

– Восхитительно! – Ирен, чуть ли не пританцовывая, подошла к дивану, взяла одну куклу и присела на освободившееся место. – Посмотрите, какое кружево! Прелесть! Если король хочет, чтобы у его жены были такие сокровища, никто не станет его осуждать!

Она восхищенно провела пальцем по сложному жемчужному узору на кукольной юбке. Глядя на свою подругу, я вспомнила Берту, которая лежала лицом вниз на столе в мастерской модного дома с торчащими из спины ножницами, словно подушечка для иголок, а перед ней безмолвно стояла кукла.

Аллегра тоже отважилась сесть на диван:

– Можно мне потрогать манекен, ваше величество? Никогда не видела таких красивых кукол.

Видя, как радуются ее гости, королева Клотильда разволновалась, и на ее бледном лице проступил румянец.

– Конечно, дорогое дитя! Это куклы Бебе Жюмо, но не бойтесь, они не такие уж хрупкие. Их сделали скорее для взрослых, вы согласны? Скажите мне, какие платья вам нравятся больше, и я закажу их.

– Они все так прекрасны! – Аллегра повернула крохотную фигурку, чтобы рассмотреть замысловатую застежку на спинке платья. – Почему не заказать все?

– Все? Нет, я не могу!

– Но почему? – настаивала Аллегра.

– Это было бы… слишком расточительно.

– Но ведь король сам хочет, чтобы вы хорошо одевались, – заметила Ирен.

– Это правда, – пробормотала королева. – По-видимому, это единственное, что ему от меня нужно…

– Ваше величество, – вдруг сказала Ирен своим естественным голосом, – вы не узнаете нас с мисс Хаксли?

Королева уставилась на нас, замерев от удивления. Ее лицо стало похоже на фарфоровое личико куклы Жюмо.

– Узнаю ли я вас? Но откуда? Ведь мы никогда раньше не встречались.

– Мы встречались не так давно, но в другом месте и по другому поводу.

Королева снова пристально посмотрела на Ирен и заморгала от изумления:

– Мадам… Нортон? – Она в ужасе повернулась ко мне: – А вы ее помощница? – Клотильда снова перевела взгляд на Ирен: – Я не понимаю. Вы писали мне из Парижа, что обстоятельства мешают вам заняться моей проблемой. – Она оглянулась на Аллегру: – Девочка ведь ничего не знает?

– Она знает, что вам нужна наша помощь, – тихо пояснила Ирен. – Ведь так и есть на самом деле. Простите нас за этот спектакль! У меня действительно были дела, но я смогла приехать в Прагу и решила, что будет лучше, если здесь я появлюсь под видом другого человека.

– Вы не оставили меня! – воскликнула королева и с облегчением опустилась на диван. Чтобы расположиться удобнее, она подхватила одну из кукол и посадила маленькую жутковатую фигурку к себе на колени. – Это поразительно. Вы так изобретательны, мадам: приехали сюда под вымышленным именем! Так, значит, вы сумеете мне помочь?

– Конечно, – пообещала Ирен. – Я даже совершенно безвозмездно помогу вам выбрать платья Ворта. Мисс Хаксли подтвердит, что больше всего на свете я люблю распоряжаться чужими деньгами.

Этот день оказался просто удивительным! Когда королева убедилась, что мы действительно поможем ей, она стала вести себя гораздо свободнее. Мы буквально почувствовали ее радость, словно она витала в воздухе, и это вскружило нам головы.

Сначала мы оживленно обсуждали, какой из нарядов следует заказать королеве. Аллегра, разумеется, никак не могла определиться. Она показывала самые яркие платья и убеждала Клотильду выбрать именно их. И делала она это почти так же мастерски, как Ирен.

Клотильду словно подменили: она оживилась, много смеялась и почти не краснела от неловкости. Я чувствовала себя гувернанткой среди веселых воспитанниц, играющих в куклы. То и дело слышался их искренний смех.

Спустя несколько минут Ирен спокойным, рассудительным тоном подвела итоги:

– Значит, решено. Из всех этих туалетов вы возьмете по крайней мере шесть.

– Святые Небеса! – ахнула Клотильда. – Это опустошит королевскую казну.

– Вряд ли несколько жалких французских нарядов разорят целую страну или семью фон Ормштейн. – Королева напряженно молчала, и Ирен решила направить разговор в другое русло: – Вы ведь сами сказали, мадам, что король хотел, чтобы вы одевались у лучших модельеров мира. Можно найти наряды гораздо лучше, чем платья Ворта.

– Я знаю, мадам. – Клотильда перебирала пальцами крохотные оборки на подоле кукольного платья. – Но модели месье Ворта будто специально придуманы для меня, они прячут мои недостатки и подчеркивают достоинства.

– Да, он просто гений моды, – согласилась Ирен.

Сама же Ирен была гением коварства. Я вдруг поняла, что она уже играет ту роль, о которой ее просил месье Ворт, и делает это превосходно. Благодаря ей королева Богемии станет одной из самых щедрых клиенток дома Ворта, а королю придется раскошелиться.

Должна признать, что между той королевой Клотильдой, которая прощалась с нами, и унылым созданием, которое здоровалось с нами с утра, была огромная разница. Она не хотела расставаться с нашей компанией и даже проводила нас до выхода, как простая хозяйка самого обычного лондонского дома. У королевы и Аллегры оказался похожий цвет волос, и они весело болтали о преимуществах пастельных оттенков – розовато-лилового, кораллового, сиреневого или желтого.

В их беседу вклинилась Ирен. Она остановилась у дверей, ведущих в длинный коридор.

– Во дворце есть портретная галерея? – спросила она загадочным тоном, отлично зная ответ.

– Как странно, что вы заговорили о ней именно здесь, – ответила королева. – Как раз этот коридор ведет туда. Хотите взглянуть на портреты?

– О, да, – сказала Ирен и уверенно повернула туда, куда и хотела попасть.

Королева принялась рассказывать ей про людей на портретах, а мы с Аллегрой чуть отстали.

– Должно быть, это так ужасно, когда все стены завешаны портретами предков и они смотрят на тебя с картин, куда ни повернись, – шепнула мне Аллегра.

– Думаю, это зависит от того, какими были предки.

– Королева оказалась очень милой и искренней, когда мы лучше ее узнали, разве не так?

– Возможно. Только сомневаюсь, что мы «узнали» ее.

Очутившись в галерее, я вспомнила, как когда-то мы с Ирен точно так же прогуливались среди этих портретов. По мне, здесь было слишком много надменных лиц.

По какой же причине Ирен предложила повернуть сюда? Уверена, это не просто каприз. Так или иначе, мы оказались в жилых королевских покоях.

Аллегра внимательно разглядывала все вокруг, как школьница на экскурсии. Во время официального приема ей удалось увидеть лишь крошечный кусочек дворца, а теперь она могла рассматривать в свое удовольствие украшенные лепниной своды и нескончаемые позолоченные архитектурные детали.

Я начала узнавать залы, через которые мы проходили, и с каждым шагом все сильнее погружалась в зыбучие пески прошлого. Мы шли по коридору, а с его нескончаемых стен на нас с неодобрением смотрели лица, которые однажды уже чуть не стали свидетелями нашей гибели. Я вспоминала, как мы сбежали из дворца, когда Ирен узнала, что король собирается жениться на той самой женщине, которая сейчас ведет нас по галерее. Передо мной встали все те мрачные события, что случились раньше: как убили отца короля, и как Ирен раскрыла это преступление.

Лишь только благодаря своей спешной женитьбе Вильгельм фон Ормштейн взошел на престол. И мы знаем, какую цену ему пришлось заплатить за корону.

Пражский замок, Прага и вся Богемия уже полтора года полнились интригами. Так что же за ядовитое варево бурлит здесь сейчас, да еще так явно, что беспокоиться начали даже Ротшильды?

И хотя Ирен с Годфри отругали бы меня за излишне живое воображение, я была уверена, что даже легендарный глиняный идол, разгуливающий по старым улицам города, не так опасен, как обитатели королевского дворца, которые управляют целой страной.

Пока я размышляла об этом, мы поравнялись с очень темным портретом. На нем был изображен мужчина в старинном костюме: желтоватое лицо со впалыми щеками, черные усы.

– Это ведь не предок короля? – воскликнула я, вздрогнув от испуга, как будто увидела преступника в темном переулке.

Королева подошла поближе к картине, чтобы рассмотреть ее:

– Действительно очень суровый господин, но мой муж не является его прямым потомком. Думаю, это портрет какого-то кузена из Трансильвании. У короля есть кузены во всех соседних странах: в Германии, Австрии, Польше, Моравии и даже в России.

– Они совершенно не похожи, – заметила Аллегра, наклоняясь к картине, чтобы изучить неприятное лицо.

Королева вспыхнула:

– Не все родственники Вильгельма… как бы сказать помягче?

Ирен всегда старалась сохранять деликатность и изменяла этой привычке только в том случае, когда этого требовала ситуация. Она подошла к портрету, словно хотела посмотреть мужчине в глаза.

– Совершенно другой тип внешности, – объявила она с важным видом, словно обращалась и к кузену на портрете тоже. – Дамы, любезная хозяйка пытается избавить нас с вами от неприятного факта, что не все королевские родственники были законнорожденными. – Ирен с интересом рассматривала беспутное лицо: – В роду короля Вильгельма были семена, которые отнесло ветром далеко от древа. Вот почему они так различаются. Хотя часто как раз во внешности таких случайных отпрысков можно заметить типичные черты королевского рода.

Я крепко схватила Аллегру за руку и потащила ее прочь от этого выродка. В своем стремлении защитить девочку от постыдных тайн королевской жизни я так увлеклась, что даже не остановилась, чтобы подождать королеву и Ирен. Быстро проведя Аллегру дальше по галерее, я повернула за угол.

Вдруг послышался низкий женский смех, будто кто-то веселился над моим беспокойством об Аллегре. Я остановилась и повернулась назад, удивившись, что Ирен прилюдно высмеивает мою чрезмерную чувствительность. Но это была не она.

Смех продолжался. Не успели мы оправиться от удивления, как увидели, что в зал с противоположной стороны входит пара. Они шли, взяв друг друга под руку, а в свободных руках держали бокалы с вином. Заметив нас, дуэт повернулся в нашу сторону.

Мы пересеклись с ним взглядом и замерли, словно газели, увидевшие на другом берегу реки хищников.

Король, который поначалу склонился к своей спутнице, теперь выпрямился во весь рост. На его лице застыло надменное выражение. Его дама высоко подняла голову, словно учуяла добычу. Свет из окон под потолком падал на ее ярко-рыжие волосы.

Я обернулась. На лице королевы застыла фальшивая приветливость, смешанная с неприязнью. Глаза Ирен сузились; она не ожидала встретить своего бывшего ухажера. А мне хотелось завязать глаза Аллегре! Ведь даже наивная девочка поняла бы, что свидание короля с этой рыжеволосой женщиной было чем угодно, но не невинной прогулкой.

– Я вижу, у тебя гости, – бросил король с укором.

Клотильда ответила так тихо, словно это он застал ее в неуместной компании:

– Британские дамы. Я надеялась, что смогу попрактиковаться в английском.

– Зачем? – весело спросил он. – Ведь ты его все равно не знаешь. – Его бледно-голубые глаза блуждали, словно не замечая нас. Но потом его взгляд остановился на мне. Он нахмурил брови: – Ага! Это ведь английская секретарша представителя Ротшильда, мистера Нортона, разве нет?

– Да, это мисс Хаксли, – тревожно ответила королева.

– Я ужинаю с ним сегодня вечером. – Голос короля зазвучал мягче.

Мы с Ирен обменялись взглядами. Очевидно, Годфри тоже не сидел без дела.

Король оценивающе посмотрел на Ирен. Вот теперь это случится: он узнает ее, они начнут друг друга обвинять, разразится скандал… Король поднял палец и покачал им перед Ирен, будто начинал наконец понимать, кто она.

– Теперь я узнал вас! – Мы замерли, затаив дыхание. – Вы та английская дама, которая пришла на прием в роскошном платье. Прошу прощения, я забыл ваше имя, – добавил он, хотя в его голосе не слышалось раскаяния.

– Леди Шерлок, – ответила Ирен. Она держалась величественно и надменно, под стать ему. – В девичестве Сара Уайльд.

– Что за диковинные имена у англичан, – заметил король.

Их перебила Клотильда, которая, похоже, вообще не слушала разговор.

– А кто твоя гостья? – спросила она у мужа.

Женщина представила себя сама, эффектно тряхнув рыжей гривой:

– Татьяна.

Королева вежливо ждала продолжения – не в первый раз она вела себя слишком робко. Ирен должна ей объяснить, что только смелость берет города. Моя подруга решила заполнить паузу.

– Прелестное имя, – сказала она женщине. – Но я полагаю, ее величество интересует также и ваша фамилия.

– У меня нет ни фамилии, ни титула, – бросила Татьяна ледяным голосом. – Я… никто.

Всех присутствующих в зале поразил такой ответ, причем сама Татьяна, казалось, удивилась не меньше нас. Ирен задумчиво улыбнулась. Больше всего она любила тайны, и загадка Татьяны показалась ей очень заманчивой.

– Я не могла видеть вас в Аскоте? – поинтересовалась Ирен. – На вас еще была прекрасная шляпка из черного тюля, украшенная лилиями.

– Боюсь, что нет. Я не была в Аскоте. Я не была в Лондоне. И никогда не надела бы такую пошлую шляпку.

– Значит, я видела вас в Париже!

– Я не бывала там в последнее время.

– Я тоже, – невинно соврала Ирен. Она умела лгать так непринужденно, что это изрядно нарушало покой тех, кого с детства приучали говорить только правду. – Должно быть, я обозналась, – признала она. – Что ж, мы с моей юной сестрой должны попрощаться с этим чудесным дворцом. Благодарим вас за гостеприимство, ваше величество. – Она поклонилась королеве и повернулась к королю и его странной гостье: – Ваше величество. Уверена, что моя история о встрече с королем и мадам Никто в Пражском замке будет пользоваться большой популярностью в Лондоне. Au revoir[20], мадам Никто.

Моя подруга кивнула Татьяне и вышла из комнаты, а мы с Аллегрой поспешили за ней. Тут я заметила, что у подола юбки моей подруги крутится энергичный комок серой шерсти. Он громко тявкнул, пытаясь привлечь к себе внимание.

Ирен застыла на месте, как вор, которого застали с поличным, и обернулась. В дверном проеме виднелись король, королева и таинственная дама, бесцеремонно вмешавшаяся в дела этой семьи. Они стояли и смотрели, как мы уходим.

Ирен порывисто наклонилась и подхватила надоедливое животное.

– Какая крошка! – воскликнула она, держа собаку на вытянутых руках, как будто любуясь. Зверушка извивалась и лаяла. – Необычный пес. Ты когда-нибудь видела таких, Аллегра? – Ирен сунула непослушную собаку в руки девушки.

– Нет, – удивленно ответила та.

– Моя сестра обожает собак, – объяснила Ирен королевской чете. – А они чувствуют это мгновенно. Прошу прощения, если ее увлечение нарушило ваше спокойствие.

– Вовсе нет, – озадаченно произнес король.

– Может быть, вы позволите Аллегре нести это очаровательное создание до выхода из дворца? – спросила Ирен.

– Как пожелаете, леди Шерлок. – Вилли пожал плечами.

– Благодарю, ваше величество, вы очень добры. Пойдем, Аллегра. Ах, что за прелесть!

Мы направились к выходу. Собака продолжала извиваться, пытаясь вырваться из рук Аллегры. Но пока мы шли через портретную галерею, Ирен тихонько увещевала животное воркующим голоском. К счастью, моя подруга знала дворец как свои пять пальцев. Она сворачивала то налево, то направо, пока мы не оказались у главного входа. Перед ним стоял лакей.

Ирен забрала у Аллегры собаку и отдала ее бедному слуге:

– Вот, возьмите. Хоть мы и рады были бы оставить у себя это прелестное существо, вы должны позаботиться о том, чтобы она не побежала за нами.

Собака открыла пасть, обнажив ровный ряд зубов. Ирен осторожно погладила песика по голове, стараясь, чтобы он не укусил ее, и вывела нас из путаного старинного замка в солнечный внутренний дворик.

Лакей, с трудом удерживая собаку под мышкой, закрыл за нами тяжелые двери, и Ирен вздохнула с облегчением:

– По крайней мере, бедный пес вспомнил меня, хотя лучше бы он этого не делал. Ты же узнала Шпецля, Нелл?

– Вот теперь узнала, – мрачно сказала я. – Собака так же плохо воспитана, как и ее хозяин.

– Вам не понравился король? – невинно спросила Аллегра.

Ирен предостерегающе взглянула на меня, хотя это было необязательно.

– Я не в восторге от правящих семей, – коротко сообщила я Аллегре.

– Вот за это я и люблю вас, мисс Хаксли! На вас трудно произвести впечатление. Признаюсь, я не столь искушена. Мне до сих пор не верится, что я провела день с королевой и видела короля в его личных покоях, пусть он и не заметил моего присутствия. – Она вприпрыжку убежала вперед.

– Король Вильгельм обладает талантом не признавать старых знакомых, – заявила Ирен, загадочно посмотрев на меня.

– Хотя ты сделала все возможное, чтобы он тебя заметил, – пробормотала я. – Вот уж и правда чудеса маскировки!

– Тем удивительнее, что он не признал меня, – ответила моя подруга с самодовольной улыбкой.

– Лишний повод убедиться, что королевские особы не замечают простых людей, – сказала я. – Даже королева с трудом нас вспомнила, хотя мы виделись всего несколько недель назад. Так или иначе, тебе повезло, что король не понял, кто ты. Но везение не может длиться вечно, – добавила я.

Аллегра вернулась обратно и снова присоединилась к нам. Ирен ускорила шаг. Мы пересекли внутренние дворы и вышли на дорогу, где ждала наша карета.

Я снова подумала о трех мушкетерах, хоть мы и мало напоминали бравых кавалеров из Старой Франции со шпагами наперевес. И все же мы чувствовали настоящий дух товарищества, обмениваясь впечатлениями об этом странном дне. А такое бывало не часто.

– Вы совершенно правы, миссис Нортон, – начала Аллегра. – При близком общении королева выглядит совсем другой. Она так искренне веселилась, когда мы обсуждали платья, и в то же время так трогательно смущалась. Как хорошо, что вы уговорили ее остановиться на более спокойных цветах и фасонах! У нее совершенно нет чувства стиля. Бедняжка!

– Не всем же быть молодыми, красивыми и уверенными в себе, моя дорогая Аллегра, – возразила Ирен озорным тоном.

– Это верно, – ответила несмышленая девочка. – То, что даже королева может быть неуклюжей, как будто утешает. – Она подбежала к карете и забралась в нее сама, без помощи кучера. Ирен пожала плечами. Мы с ней, как солидные дамы, решили не отступать от старых традиций.

Итак, мы вернулись назад в отель «Европа». Всю дорогу Аллегра болтала о встрече с королевой, а Ирен была на удивление притихшей и задумчивой.

Только когда мы оказались в холле отеля, она наконец заговорила и первым делом предложила Аллегре подняться в свою комнату.

– Я хочу как следует расспросить мисс Хаксли о том, какое впечатление на нее произвел сегодняшний день, – пояснила она. – А потом я проверю, не вернулся ли уже Годфри со своей… прогулки.

Аллегра молча удалилась, а я последовала в свою комнату.

Ирен поспешила за мной и заперла за нами дверь.

– Слава богу! – воскликнула она, опускаясь в кресло и пытаясь нащупать что-то в сумочке.

Наконец моя подруга достала перламутровый портсигар. Вещица была искусно сделана, и сама по себе выглядела прелестно, но вслед за ней всегда появлялась отвратительная, дурно пахнущая сигарета.

– Что ж, Нелл, – начала Ирен. – Мы обе осознаем, что стали свидетелями крайне бесстыдной сцены во дворце.

– А… да, конечно, но я не хотела говорить об этом при Аллегре.

– Весьма благоразумно. Расскажи первая о своих наблюдениях.

Она повертела в руках портсигар. Щелкнула пружинка, и в корпусе открылось маленькое отделение. Я увидела, что там лежат спички – такие крохотные, что подошли бы для кукол-манекенов.

– Так что же? – спросила Ирен.

– Как я могу рассказывать, если все твое внимание приковано к этому отвратительному ритуалу? Сначала ты достанешь сигарету, потом примешься искать мундштук. Затем ты вставишь в него сигарету, вынешь из коробки пару крохотных спичек и станешь спешно прикуривать сигарету, чтобы не обжечь пальцы. Потом ты затушишь спички в пепельнице, выпустишь струю ядовитого дыма, будто дракон. Все это отвлекает тебя.

– Верно! – улыбнулась Ирен, совершая одно за другим действия, которые я только что перечислила. Наконец она откинулась на спинку кресла: – Ты забыла последнее и самое главное, – она глубоко затянулась сигаретой, – хотя процесс описала в точности. Теперь я вся во внимании. Выкладывай свои подозрения и умозаключения – их должно быть немало!

Однако сказать мне было почти нечего. Я вспомнила, что сама Ирен часто блефует в таких ситуациях, и решила воспользоваться ее уловкой:

– Меня поразило, что тебя никто не узнал, да и меня тоже, коли на то пошло.

– И кто из них показался тебе самым бестолковым? Королева, король или его любовница?

– Так она любовница! – воскликнула я.

– Конечно. Думаю, даже ты заподозрила неладное.

– Я считаю, что им не стоило так себя вести при Аллегре. – Меня жгло возмущение.

– А как тебе то, что они крутят шашни прямо во дворце, у королевы под носом?! Меня он хотя бы намеревался отправить подальше от столицы. И было это совсем недавно. А теперь Вилли потерял всякий стыд. Как ты думаешь, почему он так осмелел?

– Вероятно, потому, что королева совершенно не может постоять за себя.

Ирен изящным жестом отвела в сторону руку с сигаретой и выдохнула дым:

– И это та женщина, которую он так боялся скомпрометировать! Боялся настолько, что его ищейки гнались за мной по всей Европе, что Вилли сам приехал в Лондон, намереваясь натравить на мой след Шерлока Холмса. И все ради простой фотографии, которая могла, как он считал, подвергнуть опасности его и его будущую невесту. Я слышала, что брак меняет мужчин. Однако Вилли превратился в настоящее чудовище. Он откровенно потворствует своим желаниям, не заботясь о чувствах других.

Перебирая складки юбки на коленях, я проворчала:

– Я же тебе говорила, что короли не похожи на обычных людей. Но тогда ты только приехала из Америки и слишком плохо знала европейские порядки, чтобы понять это.

– Когда вернемся домой, ты обязательно должна научить Казанову фразе «я же тебе говорила!». Тогда тебе самой не придется постоянно ее повторять, – съязвила она.

– Ирен, я нечасто напоминаю тебе о твоих прошлых ошибках.

– Это правда. Я совершила столько новых, что на рассуждения о старых просто не остается времени. Что ж, теперь у меня нет иллюзий насчет достоинств его величества. И все же я спрошу еще раз: почему нас никто не узнал?

Я задумалась и вздохнула:

– С королевой мы виделись совсем недавно. Ты изменила имя, внешность и даже голос, но ведь я выгляжу так же, как и прежде. Она должна была вспомнить нас. Впрочем, меня частенько просто не замечают.

– К тому же, – добавила Ирен, – в тот день в модном доме Ворта Клотильда была очень расстроена. Когда она рассказывала о своей интимной проблеме, она еле смотрела на нас от смущения. Неудивительно, что она нас не запомнила! А потом она получила мое письмо с отказом и наверняка подумала, что ей уже никто не поможет, и совсем отчаялась. Человек, заблудившийся в лабиринте своих проблем, не замечает, что происходит вокруг него.

– Но когда ты раскрыла свою личность, она сразу же вспомнила нас обеих.

Ирен кивнула:

– Похоже, она не совсем безнадежна и беспомощна. Но что же случилось с королем? Несмотря на черные волосы и акцент, Вилли должен был понять, что это я! В конце концов, он планировал на мне жениться! Тогда он был, конечно, одурманен любовью. Но мне не верится, что он мог забыть меня. Не так уж сильно я замаскировалась.

– Если бы ты постаралась получше спрятать свою красоту, тогда узнать тебя было бы труднее, – назидательно заметила я.

– Я не хотела возвращаться в Богемию синим чулком.

– Разумеется. Но ведь ты намеревалась обмануть короля, и в то же время, оказывается, жаждала, чтобы он снова воспылал к тебе страстью, не важно, узнал он тебя или нет. Тщеславие тебя погубит.

– Возможно. Но зато благодаря ему я уйду со сцены достойно! – Ирен грациозно взмахнула элегантным мундштуком. – И ты забыла сказать о том, что мужчина, который когда-то любил женщину, обязательно узнает ее, несмотря на другой цвет волос и акцент. Если, конечно, он действительно любил ее. Мой нынешний образ никогда не сбил бы с толку Годфри.

– Но ведь с тех пор, как Вильгельм видел тебя в последний раз, прошло много времени. За это время он стал таким бессердечным, что пренебрегает королевой, хотя женат на ней совсем недолго. К тому же ты утверждаешь, что он путается с другими женщинами. Мне никогда не нравился Вилли, но сейчас он погрузился в такие пучины порока, каких не могла себе представить даже я.

Ирен кивнула и озабоченно посмотрела на меня:

– Да, Вилли сам на себя не похож. Впрочем, если уж приходится встречаться с бывшим ухажером, то лучше видеть, что он погрузился в пучины порока. Однако остается еще и третий человек, который не узнал нас.

– Третий? Но ведь больше никто не видел нас раньше… даже слуги во дворце теперь новые.

– Был кое-кто еще. Весьма впечатляющей наружности.

– На кого ты намекаешь, Ирен? Еще немного, и я подумаю, что ты говоришь о куклах мистера Ворта, которые должны были ожить и узнать нас.

– Что за глупости! – возмутилась моя подруга. – Нет, куклы тут ни при чем. Я имею в виду эту грозную Татьяну. Может быть, она и не узнала нас, в чем я сомневаюсь. Но ты-то, Нелл, должна помнить ее.

– Конечно! Она подходила к нам с Годфри во время приема во дворце.

Ирен резко выпрямилась, выкручивая тлеющую сигарету из мундштука:

– Она к вам подходила?! И вы даже не обмолвились о ней. Когда это произошло?

– Когда вы с Аллегрой торжественно шествовали по залу, точнее, шествовала ты, а она просто шла за тобой. Эта Татьяна не сводила с тебя глаз, особенно когда ты любезничала с королевской четой.

– И ты хочешь сказать, что так и не поняла, кто она? – продолжала допытываться Ирен.

– Ты про то, что Татьяна любовница короля? Помилуй, откуда мне знать! Кроме того, это только твои догадки.

– Значит, я гораздо догадливее тебя, – с довольным видом ухмыльнулась моя подруга. – Ты и правда не можешь вспомнить, где мы ее видели раньше?

– Мы? Ты и я?

Ирен кивнула:

– И Годфри.

Я мучительно ломала голову, но никак не могла вспомнить, когда мы втроем могли видеть эту неприятную женщину.

Ирен постучала себя пальцем по лбу:

– Другие женщины тоже могут перекрасить волосы, Нелл. Не позволяй этой земляничной блондинке одурачить себя!

– Земляничной блондинке?

– Так в Америке называют рыжеватые волосы. Представь Татьяну без волос.

Я замотала головой. Сколько ни рисуй в уме лысую Татьяну, от этого все равно никакого толку. Хотя, конечно, забавно вообразить, что у короля такая любовница.

– Так где же? – спросила я.

– В Париже.

– В Париже? Может быть, в каком-то конкретном месте?

– Я видела ее дважды. Один раз на светском приеме, а еще я как-то заметила ее мельком на улице. Но ты знаешь только о первой встрече.

Я терпеть не могла, когда Ирен знала больше меня, но старалась не показывать этого.

– На светском приеме, – размышляла я вслух. – Мы выходили в свет в Париже всего несколько раз, если, конечно, не считать салонов этой гнусной Бернар.

– Блестяще, Нелл! – подбодрила меня Ирен, вынимая из портсигара еще одну сигарету.

Пока она возилась с курительными принадлежностями, я пытала свой мозг со свирепостью испанской инквизиции. Но все было тщетно.

Ирен устроилась в кресле, пуская клубы дыма, и самодовольно посмотрела на меня:

– Помнишь ту высокую светловолосую русскую, которая была у Бернар, когда я пела для русской императрицы?

Я нахмурилась:

– Но ведь она… Ирен, тем вечером она была с мужчиной, который выдавал себя за известного охотника, капитана Моргана. Ты хочешь сказать, что эта женщина была помощницей негодяя и убийцы полковника Себастьяна Морана? Того самого, который на моих глазах упал в Темзу вместе с Квентином Стенхоупом? Ведь это случилось всего несколько месяцев назад!

– Ты видела ее и до того вечера у Сары Бернар, – продолжала Ирен безжалостным тоном адвоката. Очевидно, она научилась этому у Годфри. – Когда Квентин рухнул перед нами, отравленный ядом, думаю, в тот момент Татьяна все еще стояла перед собором Парижской Богоматери.

– О, нет! Ирен…

– Также я полагаю, что Татьяна – русская шпионка, о которой Квентин узнал еще девять лет назад в Афганистане, незадолго до битвы при Майванде. У Квентина тогда было прозвище Кобра, а у полковника Морана – Тигр. Помнишь, Стенхоуп рассказывал о некоем таинственном агенте по кличке Соболь?

– Нет, Ирен, ничего такого я не помню. И ты хочешь сказать, что эта женщина любовница короля? Кажется, ты готова на что угодно, чтобы сохранить свою гордость, и придумываешь самые невероятные истории, лишь бы доказать свою точку зрения. Но это невозможно! Я не могу представить, чтобы женщина, которая десять лет назад работала с полковником Мораном, появилась на вечере у Сары Бернар. А утверждать, что она отправилась в Богемию и стала любовницей Вильгельма, еще абсурднее. Зачем ей так поступать? Только чтобы досадить тебе? У тебя слишком завышенное мнение о себе и своей роли в мировой истории, как и о своем влиянии на монархов и прочих глупых людишек, а еще ты явно переоцениваешь возможности собственной памяти.

– Допустим, – произнесла Ирен подозрительно смиренным тоном. – Я действительно не могу обойтись без твоих подсказок. Ты всегда очень точно подмечаешь детали, Нелл, даже если не до конца понимаешь, что происходит. Я знаю, ты привезла с собой сюда свои записные книжки. Просмотри их, пожалуйста, и скоро мы поймем, ошибаюсь ли я по поводу этой женщины. – Она выпустила мне в лицо тонкую струйку дыма.

Глава двадцать первая

Кто придет на ужин

И снова нам пришлось сохранять маскировку. Мы с Годфри разошлись по своим номерам, а Ирен в роли леди Шерлок и ее «сестра» Аллегра остались в своих апартаментах.

Годфри провел весь день на совещании банкиров и финансистов Праги и, вернувшись в гостиницу, отдыхал перед следующей встречей. Ирен удалось поймать его в этом промежутке. Он действительно должен был посетить короля в Пражском замке, как Вилли и говорил, по личному приглашению его величества.

Когда Ирен и Аллегра зашли за мной, чтобы отправиться ужинать, моя подруга рассказала мне об этом мероприятии.

– Оказывается, тех, кто сует нос в чужие дела, – то есть женщин – туда не пускают. Исключения не делают даже для королевы. – Ирен разочарованно вздохнула, и лиф натянулся, подчеркнув ее грудь. – Я бы так хотела посмотреть, как Годфри и Вилли будут сидеть за одним столом!

– Не сомневаюсь, – испуганно ответила я. Это была последняя сцена, которую хотела бы наблюдать я сама. На предпоследнем месте стояла новая встреча Ирен с королем.

– За ужином мы спланируем свои приключения, – добавила Ирен, когда мы спускались по лестнице. Она взяла нас за руки и ускорила шаг.

Меня мучили сомнения по поводу всего нашего рискованного богемского предприятия. Но за ужином, хоть он был совершенно несъедобным, я немного расслабилась. Когда мы поднялись наверх, Ирен снова попросила Аллегру оставить нас вдвоем и проскользнула в мою комнату. У нее был запасной ключ от номера Годфри, и она хотела остаться там на ночь.

– Полагаю, ты будешь беспощадно допрашивать его, – заметила я, включая свет.

– Это зависит от того, когда он придет. Должна сказать, что мой муж явно получает удовольствие от всего этого маскарада. По правде сказать, он в восторге от предстоящей встречи с королем.

– Мужчине редко представляется возможность изучить своего прошлого соперника. Кроме того, Годфри серьезно относится к поручению Ротшильдов. Он не допустит, чтобы личные вопросы стали помехой делам.

– Ты так считаешь? – Ирен негодовала.

– Что ты запланировала для нас на завтра? – спросила я вместо ответа.

– Ничего важного. Судя по всему, у банкиров, королей и адвокатов так много общего, что нам, бедным женщинам, придется позаботиться о себе самим. Наш удел – заниматься пустяками. Я намерена прогуляться в окрестностях Старого города, чтобы найти этого вашего Голема. Тем более задача, кажется, не такая уж сложная.

– Что ты хочешь сказать? Что нас с Годфри обвели вокруг пальца и мы видели лишь представление, подстроенное агентом Ротшильда? По-твоему, чудовище фальшивка?

Моя подруга пожала плечами:

– Голем, таинственный персонаж готического романа, придает обычной подлой политической интриге особый колорит. Уверена, что барон Альфонс отлично осведомлен о моей любви к экзотике. Так что нет, я не думаю, что мы действительно выследим Голема. Но мне хочется, чтобы Аллегра повидала в Праге не только Градчаны и деспотичных правителей. Здесь отовсюду звучит музыка, и улочки такие живописные – я соскучилась по ним.

– Эти улицы опасны для нас! – воскликнула я. – Мы будем там втроем, одни, без мужчин.

– Нет, вчетвером, – возразила Ирен.

– Вчетвером?

– Вчера мне удалось тайком переговорить с королевой, и она согласилась присоединиться к нам. Разумеется, она оденется так, чтобы ее никто не узнал.

– Королева! Но она совершенно не годится для таких прогулок!

– Ты тоже не годишься, Нелл, – подмигнула мне подруга, – но ведь ты идешь.

– Что ты задумала, Ирен?

– Разве ты забыла, с какой целью я приехала в Прагу? Я должна помочь Клотильде. Я хочу показать ей ее Богемию, настоящую Богемию, которой по иронии судьбы она правит.

– Но ведь ее проблема в том, что король равнодушен к ней. Чем Клотильде поможет такая прогулка?

– Я не знаю. Но она способна решить другую важную проблему: и король, и королева чересчур равнодушны к своей стране.

– Ты действительно считаешь, что Клотильде есть дело до столь серьезных вопросов? – Я воззрилась на Ирен в удивлении.

– Я считаю, что Клотильду они волнуют гораздо больше, чем королева может себе представить, – твердо ответила мне подруга.

– Ирен, должна признаться, у меня просто нет слов. Я понятия не имею, что ты, по-твоему, делаешь, но подобные идеи вряд ли окажутся полезными или разумными.

– Пусть так. Но может быть, мои действия принесут какие-то плоды, – произнесла Ирен. В ее голосе было столько искренности, что я просто не могла больше спорить с ней.

Следующим утром в мою дверь робко постучали.

Я удивилась: ни Ирен, ни Годфри не имели привычки стучаться так тихо, а для горничной было слишком рано. Я открыла дверь.

Передо мной стояла Аллегра Тёрнпенни. Она теребила кружево на манжете рукава. На ней был зеленый кашемировый редингот в клетку с пышными рукавами, широким поясом и кружевным воротником, и она напоминала очаровательную пастушку.

– Значит, мы готовы завтракать? – поинтересовалась я. Мне не терпелось узнать, как прошел вчерашний ужин Годфри.

Аллегра кашлянула и потупила взгляд:

– Подозреваю, что нам с вами придется завтракать вдвоем.

– Неужели? – Девочка редко бывала такой притихшей, и это показалось мне тревожным знаком. Я отошла от двери, чтобы впустить Аллегру в комнату и поговорить с ней с глазу на глаз. – А что случилось с Ирен и Годфри?

– Миссис Нортон не вернулась в наш номер прошлой ночью, – выпалила Аллегра.

– Ирен пропала?! Святые Небеса, дитя мое, почему ты сразу же не сказала об этом?! – Я схватила плащ, ридикюль, шляпку и перчатки. Возможно, понадобится расспрашивать тех, кто мог встречаться с Ирен. Для этого нам придется выйти из отеля. Я попыталась вспомнить, где видела Ирен в последний раз: – Мы говорили с ней после ужина. Она собиралась дождаться мужа в его комнате и выяснить, что ему удалось разузнать во дворце. Надо спросить Годфри, когда он вернулся в отель… и таким образом установить, в какое время Ирен исчезла. Ты ведь первым делом сообщила о ее пропаже Годфри?

Я торопливо вывела Аллегру из комнаты, чуть не забыв про ключ, и бросилась к лестнице. Аллегра еле переставляла ноги, и я начала раздражаться:

– Поторопись, дорогая! Нам нельзя терять ни минуты! Ирен, конечно, могла уйти по каким-то тайным делам, но ее могли и похитить агенты короля, или… Аллегра, идешь ты или нет?

Я обернулась. Девушка стояла и теребила кружева на одежде. Я была готова встряхнуть ее хорошенько, но решила, что слов будет достаточно:

– Аллегра!

– Я еще не… беспокоила Годфри, – созналась она.

– Значит, мы должны известить его немедленно. Боже милостивый! Мы даже не знаем, у себя ли Годфри, и вернулся ли он сам в отель вчера ночью. Святые Небеса! Наверняка король давно догадался, что леди Шерлок – это Ирен. Может быть, Ирен заснула, пока ждала Годфри, а король тем временем схватил его и теперь держит в темнице в Пражском замке…

– Мисс Хаксли, – перебила меня Аллегра, – вряд ли Годфри сейчас чахнет в тюремной камере, я уверена, что у него все в полном порядке… и, по правде сказать, я думаю, что вам не стоит стучаться в его дверь.

– Не стоит? Я никогда в жизни не боялась постучать в чью бы то ни было дверь. Особых подвигов за мной не водится, но что касается дверей, тут я храбрая, как лев. Если кто-то стучится вежливо, он не причинит вреда.

– Я думала сделать это сама, – призналась девушка. – Но…

– Но – что? Ты словно школьница! Смелее! Может быть, мы узнаем что-то плохое, но, по крайней мере, это лучше, чем полное неведение.

Я подтолкнула Аллегру к двери, хотя она упиралась. Что бы ни случилось с нашими друзьями, мы должны были это выяснить.

– Они или внутри, или их там нет, – сказала я и занесла кулак над дверью.

Аллегра Тёрнпенни схватила меня за руку, буквально повиснув на ней.

– Пожалуйста, мисс Хаксли, – шепотом умоляла она. – Я думаю, вы не понимаете…

– Глупости! Это ты боишься узнать правду!

– Мисс Хаксли, я не боюсь, что мистера и миссис Нортон нет в комнате; я боюсь, что они окажутся там!

Ее слова показались мне настолько абсурдными, что я так и замерла на месте с поднятой рукой. Аллегра прошептала мне на ухо:

– Раньше миссис Нортон всегда возвращалась в наш номер ночью. Но может быть, такая внезапная перемена связана не с чем-то ужасным, как вы думаете, а попросту с делами… семейными.

– О! – Я уронила руку.

Во время путешествий такой вопрос, как ночлег, я воспринимала сугубо с практической точки зрения. Когда кто-то из нас выбирал комнату, там он и оставался на ночь, как это происходило бы дома. Я и подумать не могла, что… впрочем, это меня не касалось.

Аллегра отвела меня подальше от комнаты, и я спросила ее:

– Что ты предлагаешь делать?

– Возможно, нам лучше позавтракать вдвоем, а позже выяснить, что все-таки произошло. Миссис Нортон планировала дождаться мистера Нортона в его номере. Если предположить, что никакого несчастья не случилось, то сейчас все-таки слишком рано мешать им. Нужно подождать более подходящего момента. Но если вы действительно правы, тогда мы будем ругать себя за бездействие. Вот поэтому я и пришла к вам. Я не могла принять решение одна.

Я задумалась. Аллегра права. Гораздо приятнее думать, что мы стали свидетелями семейной импровизации, как бы нелепо и неловко это ни было, а не нападения преступников.

– У меня не будет аппетита, пока я не узнаю, что все в порядке, – пожаловалась я.

Теперь уже Аллегра держала меня под руку и вела к лестнице:

– Лучше немного подождать, дорогая мисс Хаксли, и тогда мы увидим, что у всей этой ситуации есть простое, бытовое объяснение.

– Ирен нарушает привычный распорядок жизни. Это плохой пример для тебя.

Аллегра улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки:

– Как раз наоборот! Я совершенно ни в чем не виню ее. Правильно она поступает или нет, в конце концов, не нам судить, ведь они женаты!

– Однако они заставили тебя волноваться всю ночь! Ирен следовало предупредить тебя!

– Но что бы она мне сказала? – Аллегра посмотрела на меня ясными, как ключевая вода, глазами.

И правда, что тут скажешь…

Мы спустились в столовую. Там подавали стандартный скучный завтрак: пряные сосиски, яйца, картофель и богемский национальный деликатес – серые липкие клецки.

Мы пережили большое потрясение и, чтобы хоть как-то успокоиться, наложили себе в тарелки целую гору свежих ягод с мороженым. Боковым зрением я заметила какое-то движение при входе в столовую.

Там стояли в нерешительности Ирен и Годфри. Они выглядели такими счастливыми, что напоминали фигурки на свадебном торте. Увидев нас, они беспечно помахали рукой и подошли к нашему столику.

Я взглянула на Ирен и все поняла: на ней было то же платье, в котором она вчера ходила во дворец. Я надеялась, что Аллегра так переволновалась, что не заметит этого. Ирен подавала девушке исключительно плохой пример. Очевидно, у нее даже не было возможности надеть свежее нижнее белье!

Однако это, кажется, совершенно не портило настроения ни моей подруге, ни ее супругу. Они оба выглядели совершенно довольными.

– Я так проголодалась, что, кажется, могу съесть быка! – воскликнула Ирен, опускаясь на стул.

– Никто не знает, чем здесь кормят, может быть, как раз этим, – пробурчала я в ответ.

Супруги попросили принести им завтрак. А я почти жалела, что рядом нет вечного критика Казановы. Я всем своим видом демонстрировала неодобрение, но этого никто не замечал. По правде говоря, мои спутники вели себя даже невежливо.

Аллегра, по своей молодости, сразу же забыла, в каком смятении и смущении мы были с утра.

– О, мистер Нортон, нам не терпится поскорее узнать, что вам удалось обнаружить в замке! Мы находимся в мучительной неизвестности. Расскажите же нам, пожалуйста!

– «Обнаружить» – очень верное слово, – заметил Годфри с заговорщической улыбкой. Он огляделся. Мы пришли на завтрак поздно, и столовая была почти пуста. И Годфри произнес таинственную фразу: – Барон Ротшильд был прав. Король Богемии вообразил, что вскоре захватит власть в этом старом уголке Европы. Он ищет финансирования. Деньги пойдут не только на шпионскую сеть, но и на возможные военные действия.

– Богемия развязывает войну? – Мне просто не верилось.

– Тс-с-с, – зашипел на меня Годфри. – Эта идея кажется королю плодотворной. Кстати, за ужином мы были не одни.

Ирен наклонилась над столом, чтобы присоединиться к разговору:

– Годфри уверяет, что к ним неожиданно присоединилась гостья, о появлении которой не было объявлено заранее. – В ее интригующем тоне слышались ледяные нотки.

Годфри выпрямился:

– Это… помощница короля. Насколько я понимаю, вы видели ее в замке чуть раньше. А мы с Нелл перекинулись с этой особой парой слов на приеме. Она называет себя Татьяной.

Я с негодованием посмотрела на Ирен. Она заметила мой взгляд и улыбнулась:

– Странно, не так ли? Королева Богемии не может составить компанию своему мужу во время ужина с представителем Ротшильдов, а эта дама может. Будь я на месте Клотильды, я не потерпела бы такого оскорбительного отношения.

– Это не странно, это просто возмутительно! – воскликнула я. – И очень скверно! Даже не верится, что Вилли пал так низко…

Ирен взглядом попросила меня умерить пыл, но было поздно: Годфри уже вцепился в мои слова, словно хищник в свою жертву:

– То есть, Нелл, тебя удивляет, что король ведет себя предосудительно? Признаюсь, я не вижу в нем ничего замечательного. Он высокомерный, совершенно бестолковый и, хоть и крепкий малый, но далеко не так хорош собой, как я ожидал.

Ирен молчала, но тихо постукивала ногой под столом. Этот звук слышала только я, и только я понимала, что он значит. Мы с Аллегрой были не единственными, кого терзали догадки тем утром. Ирен спокойно отнеслась к тому, что ее муж не считает для себя угрозой ее бывшего ухажера. Но в то же время ей не хотелось, чтобы он терял к нему всякий интерес. Встреча двух мужчин завершилась в точности так, как хотела Ирен. Но ей пришлось заплатить за это собственным тщеславием – слишком высокая цена для людей с таким гордым характером.

Годфри встряхнул свою салфетку, как будто хотел вместе с крошками избавиться и от короля.

– Его величество Вильгельма фон Ормштейна сильно переоценивают. И Ротшильды, и все остальные, включая тебя, Нелл. Я крайне разочарован. Вот уж не думал, что ты, в твоем-то возрасте, окажешься столь впечатлительной.

– В моем возрасте? – проскрипела я.

Ирен притихла и затаилась. Я даже подумала было, что она прячет под столом сигарету. Но дыма было не видно.

Годфри с довольной улыбкой посмотрел на Аллегру:

– Может быть, неопытную девушку легко покорят королевские бравада и притворство. Но, поверьте мне, Европе и Ротшильдам нечего бояться. Эти земли не представляют никакой опасности, если ими управляет Вильгельм фон Ормштейн.

– А как насчет нее? – произнесла Ирен низким голосом.

– Насчет кого? – переспросил Годфри. Он прекрасно понимал, что задел гордость жены. Подозреваю, он так осмелел лишь потому, что вышел со встречи с королем целым и невредимым.

– Насчет нее, – повторила Ирен. – Я спрашиваю про ту единственную женщину, которой позволили присутствовать на том ужине. Про Татьяну. – Она произнесла это непривычное английскому уху имя отчетливо и нараспев, словно исполняя арию из русской оперы.

– Она всего лишь игрушка короля, – ответил ей Годфри. – Вильгельм очень тщеславный человек.

– Все короли такие, – возразила Ирен. – А иногда и адвокаты тоже. Раз ты считаешь короля столь слабым оппонентом, значит, ты не видишь самую главную фигуру на шахматной доске.

Годфри откинулся на спинку стула:

– Королеву?

– Королеву, которая фактически ею не является, – кивнула Ирен. – У Вилли появились честолюбивые цели, которых не было полтора года назад. Это правда. Что изменилось с тех пор? Женитьба? Но Клотильда не имеет ничего общего с леди Макбет. Если ты хочешь быть действительно полезным Ротшильдам, обрати внимание на того человека, который стоит за королем Богемии, на Татьяну.

– Ты думаешь, что эта женщина – серый кардинал? – спросил Годфри. В его голосе звучало столько сомнения, что Ирен снова принялась стучать ногой под столом. Этот стук не предвещал ничего хорошего. Ирен напомнила мне ворона мистера Эдгара По, предвестника беды.

– Сделай мне одно одолжение, – сказала Ирен бархатным голосом. – Назначь этой даме встречу тет-а-тет, чтобы проверить мою теорию, причем как можно скорее. Может быть, сегодня? Отнесись к ней как к равному противнику: не стоит воспринимать ее просто как женщину, с которой забавляется король. И возьми с собой Нелл в качестве секретаря, она сможет трезво оценить Татьяну.

– Меня? – пропищала я. – Но я должна отправиться на прогулку по Старому городу с тобой, Аллегрой и… – Ирен послала мне взгляд Медузы горгоны, и я проглотила имя, которое чуть не сорвалось у меня с языка. – И с теми жителями Праги, которые видели Голема.

– Вы, леди, пойдете искать Голема, – сказал Годфри, – а мы с Нелл – охотиться на всяких нахалок? Что ж, все честно. На сей раз я внимательно изучу эту женщину. Если я не обратил на нее внимания вчера, то лишь из-за того, что мои мысли слишком заняты другими дамами, гораздо более красивыми. – Он улыбнулся и посмотрел на меня и на Аллегру, а потом остановил взгляд на жене. Комплимент был добродушным и слегка чрезмерным. Ирен молча улыбнулась, но было видно, что она довольна.

После завтрака я сослалась на то, что мне нужна помощь с выбором одежды, и увела Ирен в свою комнату.

– Почему я должна идти с Годфри? – набросилась я на нее.

– Прогулка по Старому городу вызывала у тебя сомнения. И уверяю тебя, встреча с Татьяной будет менее опасной, чем попытки выследить Голема.

– Но я буду беспокоиться за Аллегру и за королеву. И за тебя тоже.

– Беспокойся лучше за Татьяну, – сказала моя подруга с тревогой.

– Ирен, ты действительно… боишься ее?

– Скорее я боюсь чересчур оптимистичного настроя Годфри. – Она подошла к окну и принялась рассматривать яркие крыши Праги. – Он как тот смелый портняжка, который убил семь мух и возомнил себя героем. К его удивлению, король оказался не таким грозным врагом, как он боялся. И поэтому Годфри почувствовал себя слишком уверенно. Он даже высмеивает мои прошлые привязанности. Разве его самонадеянное и дерзкое поведение не говорит о его прошлой глубокой тревоге? – Она повернулась и посмотрела на меня: – Я не заставляю тебя идти вместе с Годфри, Нелл. Я прошу тебя защитить его. Ты уж точно будешь начеку с этой дамочкой. Помни, что, в отличие от меня, она не просто очередная игрушка в руках короля. Твой взгляд не затуманен ревностью, поэтому ты сможешь правильно оценить нашу соперницу и не позволишь тщеславию ослепить Годфри.

– Тщеславие – страшный грех, – заметила я.

– Но вполне понятный, – печально ответила Ирен. – Особенно легко мы оправдываем его в самих себе. Будь внимательна сегодня, Нелл. Я подозреваю, что ты многое сможешь заметить. Годфри адвокат, и хоть сейчас он не способен к тонким наблюдениям, он очень умен. Я надеюсь, что его встреча с таинственной Татьяной окажется весьма плодотворной.

– Но получится ли у вашей компании выйти на след Голема?

– Королева – самая сильная фигура на шахматной доске, а может быть, и в жизни тоже. – Ирен сделала вид, что не слышит меня. – Я думаю, что в этом деле она в конечном счете окажется достойной носить свой титул.

– Клотильда? Я тебя умоляю, Ирен! Ты слишком многого ждешь от нее.

Моя подруга кивнула.

– И Ротшильды тоже, – сказала она мрачно.

Глава двадцать вторая

Интервью с вампиршей

Таинственная Татьяна обитала за пределами замка, в отеле «Белград». Если бы она поселилась в массивном королевском дворце на Градчанском холме, это показалось бы мне менее зловещим.

Нет, я не забыла, как полтора года назад имела серьезный разговор с Ирен на предмет ее пребывания в замке, но тогда король еще не состоял в браке и даже не был обручен.

Меня поразило, с какой готовностью эта женщина ответила на утреннюю записку Годфри. Ответ доставили после обеда, когда Ирен и Аллегра собирались на прогулку в Старый город.

Годфри немедленно вызвал меня, и мы отправились в номер Ирен и Аллегры. Расположиться решили в гостиной, где мы вчетвером могли разместиться свободно, без необходимости сидеть на кроватях.

Ирен тут же завладела посланием, ощупала поверхность конверта и даже поднесла его к носу, прежде чем открыть. Аллегра наблюдала за происходящим, широко раскрыв глаза от изумления.

– Ирен время от времени превращается в ищейку, – сообщила я юной Аллегре.

Ирен молча выслушала мою ремарку, затем поместила еще не открытый конверт перед собой и стала внимательно разглядывать, как хиромант – ладонь.

– Плотный венский пергамент. Аромат… ирисов и увядших роз, – объявила она торжественно. – Два листа, потому что мадам Татьяна пишет жирно и размашисто, не экономя бумагу и чернила. Без печати, поскольку наша соперница не может похвастаться родословной и, кроме того, не привыкла тратить время на лишние ритуалы, особенно если может пострадать ее маникюр. Вместо подписи внутри приложена к письму необычная вещица личного характера.

Ирен вручила конверт мужу, как секундант передает участнику поединка дуэльный пистолет.

– Очень любезно с твоей стороны предоставить мне право первого прочтения, – заметил Годфри.

Он вскрыл конверт ножом для фруктов и бегло осмотрел содержимое.

– Я права? – осведомилась Ирен.

Годфри с улыбкой повернул первую страницу лицом к нам, чтобы все могли ее видеть. Она была исписана черными чернилами от края до края. Листов было, разумеется, два, и из-под них что-то выскользнуло на ковер.

Аллегра быстро наклонилась, чтобы поднять упавший предмет:

– Тюлевая розочка, как будто украшение от корсажа. Какая миленькая!

– Раз тебе нравится, можешь взять ее себе, – заявила Ирен, довольная, что ее предсказание сбылось. – Уверена, Годфри не нужны вещи посторонней дамы. Смотрите-ка, у грозной Татьяны есть и другая сторона характера: она сентиментальна. Забавная смесь.

– Конечно не нужны, – поспешно подтвердил Годфри, – как и само письмо. Это просто приглашение «на поздний чай в пять часов». Что ты обо всем этом думаешь, Ирен? Я, видимо, упускаю какие-то тонкости.

Моя подруга исследовала страницы одну за другой, пристально вглядываясь в особенности почерка: так доктор осматривает пациента.

– Она перечеркивает букву «т» с каким-то… дьявольским напором. Прямо-таки убийственным. – Ирен нахмурилась. – Что до смысла письма, она, очевидно, уже договорилась с кем-то на чаепитие, но сразу после этого готова встретиться. Интересно, чем же она будет вас угощать? Непростая задача для гостеприимной хозяйки, но я уверена, что Татьяна решит ее до пяти часов. Догадывается ли она об истинной роли Нелл? Нет. Подозревает ли она вообще о чем-либо? Возможно. Сам текст вполне достоин любовницы короля, желающей поближе познакомиться с тем, кто может оказаться полезным ее патрону, а может быть, и ей самой. Ступайте же, дети мои, и узнайте о ней побольше. А мы с Аллегрой тем временем прогуляемся по Праге и наверняка будем изнывать от скуки.

– Может быть, вы вернетесь до того, как мы с Нелл уйдем? – предположил Годфри.

– Сомневаюсь, – с некоторой досадой в голосе ответила Ирен.

Я догадалась, что ей придется помочь королеве незаметно покинуть замок и вернуться, – дело нелегкое даже для такой волшебницы, как Ирен.

– Будь осторожен с этой особой, – строго сказала она Годфри, прощаясь, и обернулась, чтобы красноречивым взглядом донести ту же мысль и до меня.

Когда Ирен увела с собой Аллегру, я отправилась в свой номер, чтобы привести в порядок дневники, а Годфри пустился в утомительный поход по банкам на поиски информации о финансах короля. Впрочем, не такой уж утомительный: рекомендации Ротшильдов открывали перед ним все двери, в том числе и двери труднодоступных сокровищниц, и было заметно, что ему это нравится, даже чересчур.

Что скрывать, я провела остаток дня за дневниками в печали. Мне недоставало веселой компании в лице Аллегры, и, кроме того, я считала, что Ирен досталась лучшая доля – отправиться с Аллегрой и Клотильдой в «королевские каникулы» в Старом городе. А вдруг они узнают что-нибудь о Големе? Мне не терпелось понять, что же видели мы с Годфри. Было ли это на самом деле магическое явление, как бы оно там ни называлось? Немногим в нашем мире дозволена встреча со сверхъестественным, и я не настолько лишена воображения, чтобы не попытаться узнать, случилось ли это со мной.

Наконец, мне было неприятно, что именно я должна вместе с Годфри добывать новые сведения о загадочной Татьяне. Я ее невзлюбила с самого начала. Зачем нам связываться с такой вульгарной персоной? Король и так встретился с Годфри, причем говорил с ним весьма любезно. Да и зачем мне сопровождать Годфри в логово этой волчицы? Он сможет сам за себя постоять. Смешно даже делать вид, что я могу хоть как-то его защитить.

Как ни крути, Ирен ведет себя столь же таинственно, как и ее более удачливая соперница за королевскую любовь или, как минимум, внимание.

На встречу я решила надеть свой самый строгий и простой костюм. Пусть эта змея Татьяна увидит, что имеет дело с англичанкой!

Мы с Годфри отправились в путь в четыре тридцать, пешком, потому что отель «Белград» находился неподалеку. Передвигались мы быстрым шагом; Годфри энергично размахивал тростью, а я мечтала поскорее разделаться с неприятной обязанностью и вернуться к Ирен и Аллегре, чтобы выслушать их историю. Разумеется. Годфри не должен был узнать ни о приключениях с королевой, ни о тайном задании Ирен.

– Я надеюсь, – сказал он между прочим, – что твой наряд не выдает твоих ожиданий от предстоящей встречи, а то уж слишком он смахивает на траурный.

– Мужчины постоянно ходят в черном, и никто не приписывает им похоронных настроений, – заметила я.

– Мужчины скучны, – парировал Годфри, – неудивительно, что они носят черное.

– Ты правда так считаешь? Признаюсь, подобные мысли приходили мне в голову.

– Так и есть. В мужчинах это поощряется. Есть, конечно, исключения. Скажем, Квентин Стенхоуп – он-то не носит черное.

– Ну да. – Я покраснела и сбилась с шага. – Думаю, и Шерлок Холмс не зануда, хоть и предпочитает черный цвет.

– Вот уж о ком я никогда не беспокоился, – сердито буркнул Годфри. – Хотя, должен сказать, раз уж ты завела этот разговор: я понял, в чем недостаток короля Богемии, несмотря на его цветистые наряды.

– И в чем же?

– Он безмерно скучен.

– Именно! Годфри, тут ты абсолютно прав. Я всегда считала, что он не чета Ирен.

Он помолчал.

– Значит, в этом мы сходимся – ты, я и Шерлок Холмс. Вилли был и остался недостоин ее.

– Само собой. Это далеко не новость.

– Да-да, – кивнул Годфри, – но я только что понял это сам для себя. Даже Шерлок Холмс оказался догадливее.

– И что же, теперь ты чувствуешь себя спокойнее?

– Да.

– То есть для тебя поездка в Богемию явно имела смысл: хотя бы одно сомнение разъяснилось.

– А тебе, я знаю, не хотелось сюда ехать?

– Нет.

– И наш заказчик тоже тебе не по нраву?

– …Нет.

– И тебе даже не хочется идти со мной в отель «Белград», чтобы разговорить красавицу Татьяну?

– Нет и еще раз нет! И никакая она не красавица. Ничего особенного. Одно лишь позерство и бесстыдство, – отрезала я.

– То есть ты хочешь сказать, что она не ровня Ирен? – хитро прищурился Годфри.

– Абсолютно!

– Но иногда, признайся, тебе все же кажется полезным, чтобы у Ирен появилась достойная соперница?

– Просто временами Ирен становится слишком… самодовольной.

– Но ей это очень идет, не так ли? – Его лукавая усмешка уступила место легкой печали. – Боюсь, я слишком часто пенял ей на короля. И как мне было не беспокоиться, зная его положение и репутацию! Но Вилли оказался совсем не таким, каким я его представлял.

– Когда-то и она представляла его другим… и, должна заметить, он не стал лучше с тех пор, как мы покинули Богемию. Напротив, в те времена он не позволял себе показаться с любовницей, если будущая жена могла об этом узнать. Теперь же Клотильда стала королевой, но Вилли нисколько не стесняется принимать эту противную Татьяну в ее присутствии.

– Клотильда беспомощна, да и дело уже сделано.

– Какое дело?

– Брак заключен. Королю досталось приданое Клотильды, альянс с ее влиятельной семьей и путь к трону империи, на который сможет претендовать его наследник. Все тридцать три удовольствия. Участь королевы не так уж отличается от тяжкой доли простых женщин.

Я промолчала. Все так, Годфри говорил разумно и совершенно верно. Оставалось лишь одно «но»: мы с Ирен – как и несчастная, униженная Клотильда – знали, что король совершает необъяснимую ошибку: абсолютно не заботится о том, чтобы у него появился наследник. Почему?

Однако думать об этом было некогда – впереди уже замаячил барочный фасад отеля «Белград».

Служители в ливреях распахнули перед нами сверкающие стеклянные двери. Консьерж, к которому Годфри обратился с вопросом, указал на парадную лестницу, покрытую ковром столь пестрым, что несложно было потерять равновесие и оступиться при подъеме.

Через два пролета головокружительного восхождения – мое пенсне только усиливало эффект – Годфри направил меня в боковой холл. Это был не узкий длинный туннель, как в большинстве гостиниц, а широкая, как река, почти дворцовая зала, с картинами и креслами у стен.

Годфри остановился у резной белой двери с позолоченной цифрой «7» и постучал. Открыла горничная в строгом черном платье, белом кисейном переднике и чепце. Вдалеке за ее спиной промелькнул угрюмого вида человек в грубой, испачканной едой рубахе. Взгляд его голубых глаз пронзил нас, как ледяной кинжал.

Мы вошли в номер, роскошные покои которого можно было бы запросто перенести в Градчаны. Горничная приняла трость, перчатки и шляпу Годфри; правда, трость она оставила в стойке для зонтиков в холле. Естественно, все мои аксессуары остались при мне: они были не столь опасны.

Нас проводили в салон, освещенный хрустальными люстрами и парафиновыми лампами. Парчовая обивка винно-красного цвета покрывала диван и многочисленные пуфики, которые разбрелись по всему помещению, как овечки. То немногое, что не было красным в этой комнате, отливало золотом или изумрудно-зеленым цветом.

Все горизонтальные поверхности в комнате были завалены безделушками, одеждой и вещами. Там и сям поблескивали экзотические редкости; на изразцовой каминной полке покоились эмалированные яйца; на полу, поблескивая, высились стопки книг с золочеными обрезами. Платки и шарфы с причудливыми узорами свисали, как змеиная кожа, со столов и спинок стульев; на сиденьях кресел громоздились горы мехов. Вазы, наподобие вулканов, извергались лилиями всех сортов – тигровыми, алыми, рыжими, белыми – и занимали все свободные уголки. Заметного запаха цветы не давали, но усиливали общее ощущение перегретого котла.

На стенах висели картины маслом, отягощенные массивными золочеными рамами. Большинство полотен изображало балетные сцены. Некоторые принадлежали кисти Дега, чьи аляповатые наброски я видела в Париже.

Над камином, уставленным пряничного вида безделушками, висела самая большая и самая интригующая картина: сочный портрет какой-то невообразимой варварской принцессы. Она была полуодета, да и то немногое на ней, что можно назвать одеждой, состояло из бус и вуалей. Кого она призвана изобразить, я и представить не могла. Саломею? Мессалину? Еще какую-то легендарную искусительницу? Хотя из-под декадентской паутины золотых нитей проглядывали темные волосы, я сразу узнала жесткие и надменные черты так называемой Татьяны.

Та, с кого был написан портрет, вскоре и сама ворвалась в покои из другой комнаты, волнами источая ароматы корицы, роз и деликатных ирисов. Мы в ошеломлении уставились на нее.

Сдерживаемые только бисерной лентой на висках, ее волосы ниспадали на плечи и спину мощной тяжелой волной. Она была одета в свободное парчовое платье огненного цвета, отделанное по краям узкой полосой мягкого черно-бурого меха, колыхавшегося при каждом шаге и обрамлявшего широкие, в средневековом стиле, рукава и дерзкий вырез, который почти полностью обнажал плечи. Огромный топаз цвета персикового бренди покачивался на ее груди, причудливо выделяясь на фоне неестественно бледной кожи.

Подобное одеяние было бы более всего уместно в будуаре, а не в гостиной, и уж точно не в присутствии мужчин. В этом, вероятно, со мной согласились бы не все, в их числе Сара Бернар и даже Ирен, но, как минимум, наряд был не предназначен для глаз посторонней особы противоположного пола.

Годфри обладал достаточным профессиональным опытом, чтобы не выдать свое потрясение при виде столь умопомрачительного зрелища. Я же привычно сохраняла выражение полного безразличия, которое кое-кто (например, Ирен, а теперь и Аллегра) именует моим «неодобрительным взглядом».

В экзотическом окружении Татьяна цвела, как самая буйная из тигровых лилий.

– Как любезно с вашей стороны прийти в такой неудобный час, мистер Нортон, – сказала она с явным акцентом, – слишком поздно для английского чая и слишком рано для декадентского венского ужина. Будем пить русский чай, – добавила она, кивнув в сторону огромного медного самовара, рядом с которым вытянулась горничная, слишком чинная по сравнению с намечавшимся событием.

Я взглянула вверх, ожидая увидеть над собой складки гигантского шатра, но обнаружила только лепной потолок.

– А это ваша секретарша, – протянула Татьяна, разглядывая меня, пока мы маневрировали среди пуфиков по направлению к круглому столу, ломящемуся от яств неизвестного происхождения. – Мне известно, что многие… деловые мужчины путешествуют с секретарями, но я ни разу не встречала в этом качестве женщин. Это не принято среди англичан, разве не так? – Оглядев меня от макушки до пят, она добавила: – Однако кто же посмеет усомниться в добропорядочности мисс… Раксли[21], я не ошиблась?

Должна сказать, я в состоянии распознать оскорбление, даже если оно скрывается за фразой, со смыслом которой я согласна. Мысленно я готова была аплодировать Татьяне.

– Никто из присутствующих во мне не сомневается, – подтвердила я вслух и вопросительно поглядела на пузатый самовар, чья медная округлость напоминала пресловутые купола-луковицы, которыми славен Санкт-Петербург. Русские, в большинстве своем, стремятся к вульгарному эффекту, лишенному какого бы то ни было изящества. Но сами они, естественно, ни за что в этом не признаются.

Татьяна кивнула горничной, и та подала оловянные кружки, над которыми поднимался пар.

– Русский чай, – насмешливо объявила Татьяна. – Prosit[22]. Она отпила, поглядывая на нас поверх края кружки, как будто мы были миссионерами на празднике каннибалов, а она хлебала кровь. Даже если бы она пролила немного, следы на ее алом одеянии остались бы незаметными.

– Да здравствует королева! – отозвался Годфри.

– Sant́e[23], – присоединилась я. Моему французскому произношению можно было доверять не более, чем искренности моего тоста.

Я попробовала напиток одновременно с Годфри. Жидкость была горячей! Вроде глинтвейна, только без вина… с пряностями, сладкая, пронизанная сильным и резким вкусом чего-то, напомнившего мне медицинский спирт. Я подавила желание закашляться, а Годфри поднял брови и едва не причмокнул губами.

Я поставила кружку на столик, так как более не собиралась из нее пить.

– Видите, почему я могу себе позволить нарушать традиции, – засмеялся Годфри. – Мисс Хаксли абсолютно надежна. И мне все равно, кто и что может сказать или подумать.

Татьяна смотрела на него с уважением, нараставшим по мере того, как он поглощал содержимое кружки.

– Но вы же женатый человек. – В ответ на его удивленный взгляд она покосилась на его левую руку. – Вы носите кольцо. – По ее презрительной интонации можно было подумать, будто она говорит о кольце в носу у быка.

Годфри это не смутило.

– Совершенно верно, – ответил он.

– Разве ваша жена, которая осталась в…

– Во французской провинции.

– …во Франции, – разве ее не тревожит мысль о том, что вы путешествуете с незамужней женщиной?

Теперь, когда преподобная Татьяна обрисовала мое положение, я мысленно покраснела. А может быть, так подействовал глоток «русского чая»?

– Моя жена – уверенная в себе женщина, – отвечал Годфри, – кроме того, я часто бываю в отъезде. Возможно, мисс Хаксли кажется ей идеальной сопровождающей.

– Наверняка так и есть.

Татьяна порыскала по столу и выудила ломтик булки, на котором высилась гора маленьких черных бусинок.

Еще среди угощений я распознала тонко нарезанное розовое мясо, явно ледяное, как и все прочие закуски, видимо, для контраста с горячим напитком. Но для себя, помимо нескольких веточек петрушки, я вообще не нашла ничего привлекательного: сплошь неаппетитная, сырая и скользкая, холодная пища из неизвестных источников.

– Простите, я не особенно сведуща в западных манерах, – сказала Татьяна. – Там, где я прожила большую часть жизни, женщины – или всё, или ничто. То есть они или задают мужчине самые границы его существования, занимают весь его разум, сердце и душу, или являются просто прислужницами. Редко встречаются такие, кто не становится ни страстью, ни вещью.

– Мисс Хаксли всегда казалась мне исключительной женщиной, – ответил Годфри. – Кроме того, я считаю, что женщины способны на большее, чем две крайности. Тем они интереснее.

Татьяна снова взглянула на него, не мельком, как читают выражение лица, но глубоким изучающим взглядом, чтобы охватить всю его персону, от поверхности до сокровенных глубин. Ни одна полоска на брюках не осталась незамеченной, ни одной щетинке на его гладко выбритом подбородке не было позволено ускользнуть.

Это встревожило меня, тем более что я не могла сразу понять причину своего внезапного беспокойства. Мне подумалось, что, наверное, так охотник издалека приглядывается к будущей добыче.

– Как вам удалось так возвыситься? – спросила она, с хрустом откусывая булку с икрой. Этот звук напомнил мне известную сказку о великане, грызущем кости англичан.

– В Ротшильдах мало высокого, разве что их нынешнее положение в обществе и финансовый успех, – произнес Годфри тоном, который показался мне довольно задиристым. – Сам же я не более чем адвокат с некоторым опытом в международном праве. Таковы факты.

– Я с вами не согласна. – Татьяна на глазах распалялась, явно получая удовольствие от словесного поединка. – Финансовый успех и международное право – ингредиенты бурных драм, несметного богатства и захватывающих приключений, как для отдельных людей, так и для целых стран.

– Адвокаты далеки от приключений, – пожал плечами Годфри, высматривая среди каннибальских закусок что-нибудь съедобное.

Татьяна наблюдала за тем, как он ест, с таким вниманием, будто собиралась съесть его самого в следующий момент. Обо мне забыли, как об одной из женщин-вещей из категории «ничто».

Если меня и задело подобное отношение, то оно же оказалось очень кстати. Ирен ожидала, что я буду наблюдать и запоминать, – не самая постыдная роль. И теперь мне стало очень легко слушать и смотреть, не обращая на себя внимания. Я превратилась в часть интерьера, незаметную, но чуткую. Разумеется, я не стала доставать блокнот и карандаш, – сцена требовала более деликатного внимания. Одна надежда, что мне удастся увидеть и запомнить самое существенное. Я как можно тише проскользнула к ближайшему креслу и слилась с мебелью, с которой меня так удобно ассоциировали.

– А что же близко адвокатам? – спросила Татьяна, не уступая дорогу Годфри, двигавшемуся вокруг стола, и тем втягивая его в свою орбиту. Даже на солидном расстоянии я чувствовала одуряющий запах ее духов.

Годфри улыбнулся:

– Бесконечные процессы. Выжившие из ума судьи. Парики из конского волоса. Задержки исполнения правосудия и еще большие задержки со стороны клиентов, когда дело касается оплаты. Несправедливость закона. Редкие триумфы и частые поражения. Удовольствие ожидания возможной победы. Трудно назвать это приключениями, как вы, вероятно, со мной согласитесь.

– Возможно. – Она взяла у него кружку, собственноручно наполнила ее из самовара, отпила немного, а затем сунула кружку обратно ему в руки, накрыв его ладони своими поверх металла, как бы желая согреть их.

Глаза Годфри сузились, и это выражение только усилило ясность черт его лица.

– Вы темноваты для англичанина, – заметила она, – но глаза все же светлые, как олово.

– Типичное сочетание для английского адвоката, – сказал он в ответ.

– Но необычное для России, где почти нет адвокатов, только судьи, военные и аристократы.

– А кем себя считаете вы? – вдруг спросил он.

Татьяна, как видно, не ожидала этого вопроса.

– Вы всё или ничто?

– Ответ вам известен, – сказала она. Ее странные янтарно-карие глаза приобрели красноватый оттенок зловещего напитка. – Я была… балериной.

Годфри взглянул на огромную картину над камином:

– Эту партию вы тоже танцевали?

– Я танцевала много партий. И каждая была – всё.

– Как и сам балет когда-то…

Русская кивнула, медленно взяла кружку Годфри в руки и сделала глубокий глоток собственного яда.

– Теперь вы больше не танцуете? – спросил Годфри, и, несмотря на всю его осторожность, в голосе прозвучала симпатия.

– Не на сцене, – подтвердила она, вернула ему кружку и скользнула в направлении картины.

Годфри поставил оскверненную посуду на стол:

– Травма?

– Да. И нет. Травма, но не только физическая.

– Бывают ли вообще только физические травмы?

– Нет. – Татьяна обернулась. – Когда вы об этом узнали?

– Не раньше, чем стал адвокатом.

– Какой закон вы преступили? Что с вами случилось? Почему вы больше не можете практиковать в Лондоне? – Внезапно и страстно она стала задавать вопрос за вопросом. – Почему вы живете во Франции? Почему ваша жена не держит вас на коротком поводке? Чего вы ищете для Ротшильдов? Зачем вы здесь в Богемии?

– Дорогая моя, – запротестовал он, – никогда не следует спешить с допросами.

С каждым вопросом она приближалась к нему, но теперь отпрянула, точно кобра:

– Спешить?

– Да, торопиться.

– Я русская, – ответила она с полуулыбкой, – и потому спешу. Но я никогда не вторгаюсь в чужие дела без спроса.

– Хотел бы поспорить. Россия частенько подавляет более слабые народы. Взять хотя бы Афганистан.

– Что вы об этом знаете?

– Только то, о чем пишут в газетах. Или вот недавний морской договор, который Англия предложила Италии. Разве Россия не заблокировала его?[24]

Теперь уже ее глаза сузились, но выражение лица получилось далеко не столь привлекательным, как у Годфри.

– Откуда простой адвокат, живущий за границей, знает о таких вещах?

– Я читаю «Дейли телеграф» и работаю на Ротшильдов.

– Сколько же они вам платят за работу?

– Вы бы удивились, если бы узнали.

– Меня ничем не удивить, – пробормотала Татьяна, придвинулась к Годфри и схватила его за лацканы сюртука.

Я едва подавила возглас изумления, понимая, что нельзя прерывать такую выразительную сцену, хотя все мое существо протестовало.

Годфри замер, как ведет себя человек в присутствии ядовитой змеи. Она еще ближе придвинулась к нему:

– Это я удивлю вас, господин адвокат. Я обещаю. И я могу предложить вам больше, чем Ротшильды. Я русская!

– Верю, – ответил он с горячностью в голосе. Имел ли он в виду ее претензию на более высокую ставку или ее национальность, я так и не смогла разгадать.

Без сомнения, у меня на глазах происходило нечто очень странное. Руки прямо-таки чесались достать блокнот и сделать пару ключевых заметок. Ирен наверняка потребует все подробности, когда я расскажу ей о встрече. Не хотелось упустить ни одного нюанса. Так или иначе, я не сомневалась: Татьяна считает себя настолько могущественной в текущем политическом противостоянии, что запросто может предложить Годфри перейти на ее сторону. Возможно, из нее вышел бы сильный союзник, но не такой, которому можно доверять.

– Я правильно понимаю, что ваша сфера влияния распространяется на короля? – уточнил Годфри, желая, разумеется, указать на ее неподобающую связь.

– Король? – выдохнула она. – Он – ничто.

– Как и я, – напомнил Годфри.

– Это уж мне решать.

Ее пальцы впились в лацканы, погружаясь в шелковую ткань отделки, как будто она хотела подчинить его своим желаниям, вплестись в самое его существо. Вот она медленно подняла свое лицо к лицу Годфри, слегка покачиваясь; мех колыхался на ее обнаженных плечах, полуприкрытые глаза туманились. Так Сара Бернар изображала сцены смерти… и некоторые другие.

Годфри сжал запястья женщины. Как ни странно, я заметила, что костяшки его пальцев побелели, как будто он прикладывал гораздо б́ольшую силу, чем казалось со стороны.

– Я здесь, чтобы узнать, имеете ли вы намерения поддержать интересы Ротшильдов, – напомнил он.

Татьяна заговорила медленнее, и голос ее сделался низким и густым, как «русский чай» из крана самовара:

– Я поддержу тех, кого пожелаю. Если вы служите интересам Ротшильдов и хотите, чтобы Богемия тоже служила им, сперва послужите мне.

– И такая мелочь заставит вас согласиться?

– Вы не поняли меня. Я не опускаюсь до… мелочей. Я могу быть бесценной союзницей и безжалостным врагом.

– Вы угрожаете мне? – нахмурился Годфри.

– Ни в коем случае. Вам – никогда.

– Действительно ли так сильно ваше влияние на короля?

– Больше, чем на короля! На царя.

– То есть вы признаете, что Россия имеет интересы в делах Богемии и ее монарха?

– Да!

– Но почему?

– Нет смысла обсуждать причины, вы ведь и так их знаете. Вы же не глупый человек, и я предпочла бы, чтобы вы не притворялись глупцом.

– А король глуп?

– Безмерно!

– Но вы тем не менее…

– Деловые интересы – это одно, а вот что касается…

– Чего?..

Татьяна лениво рассмеялась в ответ – над ним, над собой, возможно, над любым, кому привелось бы услышать этот причудливый диалог.

– А вот чего… – Ее голос сделался таким тихим, что Годфри невольно наклонился к ней, да и я тоже едва ли не вытянула шею в их сторону, чтобы услышать каждое слово, каждое откровение. Не за этим ли мы сюда пришли?

Внезапно русская прильнула губами к уху Годфри и что-то быстро и горячо зашептала, сияя триумфальной улыбкой.

Годфри отпрянул было, как от огня, но она всем своим весом повисла у него на лацканах, и тяжелая парча в меховой оторочке только помогала ей в этом.

В следующий момент между ними вновь образовалось свободное пространство. Я моргнула, еще не веря своим глазам, но почувствовала, что стальной капкан разжался.

– Я сказала вам все, что могла, – проговорила Татьяна мягким и сладким голосом, после чего устремилась к камину и приникла лбом к холодной мраморной плите. Над ее головой варварская принцесса с картины неприветливо озирала комнату.

Мех соскользнул, открыв бледную спину Татьяны, и стало видно, что она не носит корсет. Ее острые лопатки напоминали акульи плавники. Меня шокировало, что женщина позволяет себе так обнажиться перед посторонним мужчиной – да пусть даже перед посторонней женщиной! – но Годфри, похоже, был потрясен еще больше. Он быстро подошел ко мне, взял меня под локоть и увлек к выходу, где элегантная горничная с реверансом выпустила нас наружу. Зловещего голубоглазого слугу мы уже не встретили.

Когда мы оказались на улице, к нашему удивлению, уже начало темнеть. После часа, проведенного в потусторонней атмосфере апартаментов Татьяны, даже такое естественное явление, как смена дня и ночи, казалось странным.

– Вероятно, надо взять экипаж, – предложил Годфри, а затем повернулся ко мне, все еще возбужденный случившимся: – А не согласишься ли ты пройтись пешком, Нелл? Мне необходим глоток… воздуха.

– Небось она вообще никогда не открывает окна, – проворчала я. – У нее в номере так темно и душно, да еще столько вещей. Хуже, чем в салоне Сары Бернар.

Годфри слабо засмеялся:

– Да, ты права. Гораздо хуже, чем у Сары. Ты не станешь возражать, Нелл, если по дороге я где-нибудь выпью кружку эля?

– Могу тебя понять, после того что пришлось отведать во время визита, – согласилась я. – Я не возражаю, но при условии, что мы не сильно задержимся и ты не будешь курить.

– Нет-нет, не задержимся, – ответил он, – но мы должны решить, что сказать Ирен.

– Что же тут решать? Эта Татьяна признала незаконную связь с королем и то, что на самом деле она служит интересам России. Ты мастерски выудил у нее эту информацию, хотя и пришлось терпеть варварское гостеприимство, которое я не желаю ни описывать, ни даже вспоминать, ради здоровья собственного желудка. Прости, что я не делала заметок, Годфри, но именно так я могу суммировать происшедшее.

– Ах, Нелл! – Он сжал мое плечо, будто я была молоденькой и глупой, как Аллегра. – К чему мне чистый воздух, если ты рядом и освежаешь голову не хуже морского бриза! Именно это мы и расскажем Ирен, но сперва все же позволь мне немного восстановиться после самовара. Чего только не вытерпишь ради несложных шпионских миссий!

– Пища была столь же ужасна, сколь и напиток, – добавила я. – Не представляю, на что русские могут надеяться в мировом масштабе, если они готовят так же ужасно, как чехи, немцы или французы.

– Ты права, Нелл, английская кухня покорит весь мир. Гляди-ка, вон на ветру качается вывеска «У Калича». Так может называться только пивная. Давай сюда и завернем.

«Я счастлива служить своей стране, не меньше чем эта ужасная Татьяна, – решительно сказала я себе, когда стал различим пьяный гул голосов, доносившийся из глубины пивной, – пусть даже и таким малоприятным способом».

Глава двадцать третья

Королевский фулхаус[25]

Мое погружение в дымные глубины «У Калича» ради того, чтобы Годфри принял на борт некоторое количество богемской смелости, оказалось делом бесполезным. Когда мы уже затемно вернулись в отель «Европа», Ирен и Аллегра, полные впечатлений от дневной прогулки, спокойно сидели в своем номере.

– Смотрите! – воскликнула Аллегра, вскочив с места, чтобы поприветствовать нас. Она подняла руку и продемонстрировала запястье, украшенное гранатовым браслетом. – Мы купили у торговца на улице, представляете?

– Красиво, – сказал Годфри отсутствующим тоном, не сводя глаз с Ирен.

Я рассмотрела украшение повнимательнее:

– Скорее всего, это стекло или низкосортные гранаты. На улице никогда не купишь ничего стоящего. Запомни на будущее, милая Аллегра.

– А еще цыганка предсказала мне будущее! Миссис Нортон знает такие странные места. Это, с цыганкой, было просто потрясающее! Внутри темно, несмотря на дневное время, только светит лампа в форме черепа. Можете себе представить, мисс Хаксли?

– Ну еще бы. Удалось ли вам также повстречаться с Големом?

– Нет. – Лицо Аллегры приняло глубоко разочарованное выражение. – Зато мы ходили на еврейское кладбище! Такое страшное место! Нагромождения надгробных камней, все покосившиеся, как будто из-под них вот-вот восстанут древние обитатели могил. Конечно, в последние два столетия там никого не хоронили, но там покоится сам раввин Лёв, создатель Голема. У него грандиозный памятник, почти такой же огромный, как лондонский Монумент[26]. Люди все еще оставляют ему записочки с просьбами о защите. Только подумайте!

Пока Аллегра делилась со мной рассказом о пражской уличной жизни, Годфри избавился от шляпы, трости и перчаток, после чего переместился поближе к Ирен, которая сидела (или, точнее, полулежала, в манере Сары Бернар) на диване.

Аллегра желала, чтобы все ее слушали, и подбежала к нему, прежде чем он успел сесть.

– Угадайте, мистер Нортон, что пообещала мне предсказательница? Она сказала, что я выйду замуж трижды! У меня будет четырнадцать детей, и я отправлюсь путешествовать в Китай. Как вы считаете, это возможно?

– Все возможно. А что она предсказала Ирен? – спросил он, поворачиваясь к жене.

– О, ничего удивительного, по сравнению с моим жребием, – торопливо ответила за нее Аллегра. – Гадалка сказала, что у Ирен появится татуировка.

– Татуировка? – пробормотала я.

– И где именно? – поинтересовался Годфри, с облегчением присаживаясь рядом с супругой.

– В Тибете, – пояснила Аллегра.

Он улыбнулся:

– Я имел в виду часть тела, на которой у Ирен будет татуировка, а не часть света, где она ее получит.

Ирен пошевелилась. Мне показалось, что она необычно утомлена или же задумчива.

– Некоторые вещи даже предсказатели не могут предвидеть, – сказала она, – поэтому их следует оставить во власти воображения.

– В Тибете? – переспросила я. – Ни в коем случае туда не поеду. Там, наверное, еще ужаснее, чем в Афганистане.

Аллегра вновь начала извергать потоки словесной лавы, с энтузиазмом сжимая мне руку:

– А еще, мисс Хаксли, я спросила, смогу ли я снова увидеть моего дядю Квентина, и она мгновенно ответила, очень уверенным голосом, что это случится в течение двух недель. Все это прозвучало странным образом правдоподобно.

Я даже не заметила, как кровь отлила от моего лица, и едва не упала в обморок. Но Аллегра поддержала меня за плечо, и усадила в ближайшее кресло.

– Дорогая моя, – начала я, когда перевела дух, – ты не должна придавать такое значение словам незнакомой цыганки. Только безответственная особа могла тебе такое сказать. Разве ты не видишь, что в ее предсказание можно вложить противоположный, зловещий смысл?

– Ой, – вымолвила Аллегра и села на подлокотник моего кресла. – То есть она могла иметь в виду, что я увижу дядю Квентина, потому что сама скоро отправлюсь на тот свет?

– Чушь! – перебила Ирен уверенным голосом. – Мы бережем Аллегру как зеницу ока, и с нами она в полной безопасности. Цыганских прорицательниц забавно послушать, но вряд ли их можно считать источником правдивой информации. Кстати, о безопасности, – тут она поглядела на Годфри, – как прошла ваша встреча с досточтимой Татьяной?

– Отвратительная женщина! – выпалила я против собственного желания. – Сара Бернар по сравнению с ней – образчик любезности и благочестия. Я полагаю, она глубоко несчастна, но, похоже, ее аморальная связь с королем имеет политическую подоплеку, и я считаю такое положение вещей гораздо более мерзким, чем если бы ею руководила подлинная страсть. Она дала понять, что готова в любой момент предать короля, если сундуки Ротшильдов откроются пошире.

Ирен повернулась к мужу, который выглядел так же отрешенно, как она сама чуть раньше:

– А что думаешь о ней ты, друг мой?

– Грозная и коварная соперница, как мы и подозревали. Она представляет ту силу, что стоит за Вильгельмом. Вероятно, он нуждается в сильной женщине, которая бы им руководила.

Ирен сложила ладони домиком, оттопырив большие пальцы и мизинцы, и стала мрачно разглядывать их, как две зеркальные противоположности.

– Король, каким я его знала, – наконец произнесла она, – чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы не бояться сильной женщины, но и не нуждаться в ней. Возможно, с тех пор… тщеславие изменило его. – Она кинула быстрый взгляд на Годфри и лукаво усмехнулась: – Может быть, я повлияла бы на него в лучшую сторону. С другой стороны, я не привыкла экономить. Вероятно, я опустошила бы королевскую казну, и рано или поздно Вилли все равно загнали бы в угол банкиры, шантажисты и политические интриганы.

Годфри ответил взвешенно и не спеша:

– Король и прежде проявлял хладнокровие в вопросах брака, но раньше он хотя бы скрывал свои сторонние интересы. Удивительно, что он пошел на открытый альянс с Татьяной, тогда как Ирен он в свое время стремился спрятать в Южной Богемии.

– Если Татьяна именно та, кем я ее представляю, – сказала Ирен, – то она не просто любовница, а сообщница, соратница. А может быть, она даже не любовница вовсе, это только маска для отвода глаз. В любом случае эта русская не испытывает к нему никаких чувств. Что скажешь, Нелл? Ты ведь наблюдала за разговором?

– Во все глаза!

Годфри забеспокоился:

– Нелл, о чем вы с Ирен говорите? Вы знаете нечто такое, о чем я не подозревал во время встречи?

– Должна тебя огорчить, Годфри, но я выполняла тайное задание. Ирен убеждена – должна добавить, почти бездоказательно, – что Татьяна и есть та самая русская, которую мы мельком видели в салоне Сары Бернар в компании полковника Себастьяна Морана.

– Но та женщина была блондинкой! – без задержки возразил Годфри. – К тому же не такого высокого роста.

Ирен торжествующе хихикнула:

– Именно! Мужчин так легко сбить с толку крайностями. Готова поспорить, тебе и в голову не пришло, что ты провел почти час в компании той же самой персоны.

Он нахмурился, пытаясь сопоставить мысленные образы обеих дам.

– А вот Нелл, будучи женщиной, лишена этого недостатка, – продолжала Ирен. – Хотя, должна признаться, она такой же Фома неверующий, как и ты. Итак, Нелл, каков твой вердикт?

– Она вполне могла бы оказаться той дерзкой особой, – подтвердила я, – только теперь ее волосы выкрашены в рыжий цвет. Рост легко изменить с помощью каблуков. Но разве она не узнала бы сразу вас с Годфри, а может быть, даже и меня?

– А откуда известно, что она не узнала? – парировала Ирен. – Нам Татьяна все равно правды не скажет. Если она именно та шпионка, о которой я думаю, она слишком хитра, чтобы выдать себя.

– Мех был очень подозрительный, – добавила я.

– Мех? – переспросила Ирен.

– Ее сегодняшнее платье – кстати, шокирующе… свободное, но не об этом речь, – обрамлял мягкий бурый мех, как у Мессалины, но намного темнее и более пушистый.

Ирен посмотрела на своего молчаливого супруга, который с каждым мгновением выглядел все более ошеломленным.

– Не сомневаюсь, что Годфри упустил подробности наряда, даже столь интересного и… свободного. Нашлось ли у тебя время свериться с дневниками? Кажется, возле собора Парижской Богоматери, когда мы нашли там Квентина, была какая-то светловолосая женщина?

– Была, – с неудовольствием пробормотала я.

Не могу сказать, почему меня так задело, что именно Ирен вспомнила такую мелочь. Разве только потому, что я-то как раз веду подробные дневники, а она обычно не удосуживается ничего записать.

– На самом деле, – добавила я, – перечитав свои записи, я задумалась, не она ли сделала ядовитый укол, который свалил бедного Квентина в тот несчастливый день. Блондинка находилась совсем рядом с ним, и на ней тоже было платье с меховой отделкой, несмотря на теплую погоду.

– Ага! – Глаза Ирен заблестели охотничьим азартом. – Я догадывалась, что Татьяна могла быть в этом замешана. Мех, похоже, ее фирменная особенность. Эта русская любит пускать пыль в глаза. Нелл, ты сможешь опознать соболя, если увидишь?

– Боюсь, что нет, но если у него темный, нежный и роскошный мех, то это как раз то, что носит Татьяна. Кроме того, в дневниках я нашла подтверждение еще одного факта, который ты упоминала, – что русский шпион под кодовым именем Соболь находился в окрестностях Афганистана, когда Квентин под кличкой Кобра противостоял предателю Тигру, которого мы теперь знаем как полковника Себастьяна Морана.

– Прекрасно! – воскликнула Ирен и жизнерадостно запрыгала по комнате, как любила делать Аллегра. Моя подруга даже схватила на ходу девушку за обе руки, и они вместе поскакали по ковру, будто в диком танце, пока не рухнули, смеясь, на диван.

– Наконец-то мы нашли мангуста, укусившего кобру, и он оказался соболем! – хихикнула Ирен.

– Ох, миссис Нортон, с вами так весело! – воскликнула Аллегра, переводя дыхание. – Но я не понимаю ни слова из того, о чем вы говорите.

– Добро пожаловать в круг друзей Ирен, – мрачновато пошутил Годфри, и тут же потребовал ответа от жены: – Почему ты не сказала мне о своих подозрениях?

– Потому что я хотела объективных наблюдений, а мужчины – прости уж меня – далеко не всегда объективны в том, что касается роковых дам. Но я буду рада выслушать твое личное мнение о Татьяне, ее мотивах и целях, рыжих волосах и колышущихся мехах.

– Нелл слишком много значения придает мехам, – сказал он, – но, думаю, ты права: Татьяна не любит короля. Сомневаюсь, что она вообще способна полюбить кого-либо, так она поглощена собой и своими интригами. Конечно, можно презирать мужчин, но все равно их использовать. Даже необходимо. Но если она на самом деле русская шпионка со стажем, то любые ее связи служат в первую очередь ее стране и, возможно, тому человеку, который вовлек ее в шпионскую работу.

– Полковнику Морану? – предположила я.

– Сомневаюсь, – покачала головой Ирен, – хотя они могут быть давними партнерами.

Меня смущал во всей этой истории еще один момент.

– Если мы разгадали Татьяну, то отчего бы и ей не разгадать нас?

– Вполне возможно, что она уже это сделала. Но она немногого добьется, если прилюдно раскроет нас, разве что я перестану называться леди Шерлок и превращусь в обычную Ирен Адлер Нортон.

– В вас нет ни капельки обычного! – воскликнула Аллегра с безграничным обожанием.

– Спасибо, моя милая, – скромно сказала Ирен, – но мы не должны расслабляться. Особенно теперь, когда мы знаем, на что способен наш противник. Очевидно, что король – слабое звено во всей конструкции, и на нем мы должны сосредоточить наше внимание. Мы знаем, что он не терпит соперничества. Может быть, стоит поиграть у него на нервах? Например, Годфри мог бы попробовать выказать свое расположение Татьяне.

Годфри подскочил как ужаленный:

– Думаю, это исключено. Она не из тех, с кем стоит связываться, Ирен.

– О, милый, я не имела в виду настоящую интрижку, просто один-два знака внимания, новости о которых дойдут до дворца. Скажем, можно послать ей цветы в благодарность за теплый прием. Разумеется, Нелл будет всюду сопровождать тебя.

Ирен приблизилась к мужу и взялась за его лацканы почти так же, как презренная Татьяна, только более легким, шутливым движением, как будто она разгадала коварство русской до самых тонкостей.

– Я знаю, что могу тебе безраздельно доверять, дорогой Годфри, – нежно произнесла она, – с какой бы искусительницей тебе ни пришлось иметь дело.

– Мне легко иметь дело с порядочной искусительницей, я к этому привык. Но как быть с непорядочной? – пробормотал он.

– Искусительницы порядочны ровно настолько, насколько порядочны их жертвы, – заявила Ирен, – и я верю в тебя. – Она обернулась к нам: – А также в Нелл и Аллегру.

Моя подруга одарила нас солнечной улыбкой, но я заметила на лице Аллегры выражение неловкости.

***

После обеда не без помощи коварства, которое я до сих пор приписывала только Татьяне, мне удалось оторвать Аллегру от наших друзей под безобидным предлогом, что мне нужно с ней посоветоваться. Я не сказала, о чем именно, и этим ужасно заинтриговала Ирен, но прилюдно она не могла меня допрашивать.

Так Аллегра оказалась у меня в номере для предполагаемой консультации, а Ирен и Годфри смогли наконец остаться наедине.

– Как это мило и любезно с вашей стороны! – защебетала Аллегра, как только за нами закрылась дверь.

– Что ты имеешь в виду, милая?

– Ну… как вы помогли Ирен и Годфри – то есть, в смысле, чете Нортонов – избежать нашего утомительного присутствия и побыть немного вдвоем. Они явно нуждались в том, чтобы уединиться.

– Может быть, это явно для тебя, но вовсе не для меня, – обескураженно заметила я. – Мое… предложение касалось только нас с тобой.

– Но вы, конечно же, согласны, что наше расселение в гостинице создает немалые неудобства для супружеской пары?

– Ты считаешь? Признаться, это не приходило мне в голову, и, за исключением инцидента с исчезновением Ирен, я не заметила никаких неудобств.

– У вас отдельный номер, – пояснила Аллегра.

– Вот и прекрасно. Я живу одна и держусь подальше от того, что меня не касается.

– Я тоже не замужем, но я не слепая! – возразила Аллегра, надув губки.

– И я не слепая, – парировала я, желая поскорее перейти к делу, – поэтому хочу побольше узнать от тебя о кое-каких вещах, которые никоим образом не относятся к гостиничным номерам моих друзей, замужних или незамужних.

Я села в кресло, по праву старшей, а Аллегра, вместо того чтобы выбрать стул (как поступил бы, например, Годфри), приземлилась на мою кровать, смяв покрывало.

– Какова же тайная причина нашего совещания, мисс Хаксли? – лукаво спросила она. – И нет ли у вас чего-нибудь поесть? Я уже проголодалась.

Я немало удивилась, поскольку видела, что девочка вдоволь наелась тяжелой богемской пищи за обедом.

– На столе есть фрукты в корзинке, посмотри там.

– Фрукты! Годится.

Она отлучилась к столу, прихватила с собой немного винограда, вернулась на кровать и начала на ней раскачиваться. Я уже забыла, как непоседлива молодежь, и возблагодарила судьбу за то, что больше не служу гувернанткой.

– Чем вы так обеспокоены? – спросила Аллегра, варварски расковыривая виноградину, и, вдоволь надругавшись над ней, объявила: – Кошачий глаз!

Глядя на нее, я попыталась убедить себя, что и молодая девушка может послужить ценной свидетельницей, если ее правильно расспрашивать.

– Аллегра, милая, я боюсь, что я так и не услышу подробный рассказ о вашей с Ирен экскурсии в Прагу. В частности, ни слова не было сказано о том, какую роль в ней играла королева.

– Ах, королева? Она ужасно мила! Такая застенчивая. Прямо-таки не по-королевски. Ирен говорит, что судьба сыграла с ней злую шутку, и что когда мир пытается превратить королеву в пешку, именно мы, женщины, должны исправить положение.

– Мы, женщины? – Я уставилась на Аллегру, которая уже разлеглась на моей кровати и забрасывала в рот одну ягоду за другой.

Девушка слегка приподнялась, шлепнув кулачком по перине:

– Да! Я думаю, это очень благородно – простить прежнюю соперницу и встать на ее сторону. Король недостоин их обеих, хотя, между нами, из Ирен получилась бы в десять раз лучшая королева, чем из бедной Клотильды!

– Ирен рассказала тебе о своих прежних… отношениях с королем? Я не знала…

– О чем, как вы думаете, мы говорили, пока четыре нескончаемых дня ехали на поезде через Европу? О короле. О мужчинах вообще и в частности. О моде. О мужчинах вообще и в частности. О моем будущем. О мужчинах вообще и в частности. О прошлом Ирен. О мужчинах в частности и вообще.

Я не ожидала, что зависть, которую я ощутила при этих словах, окажется такой сильной. То, что Аллегра знала об Ирен уже сейчас, я еще лет десять не решилась бы с ней обсуждать.

– А о каких мужчинах… в частности… вы беседовали?

– Ну, сначала о короле, разумеется. Он – наша главная тема в этой поездке. Потом немножко о Годфри. Ирен с пониманием относится к моему восхищению им, но она говорит, что это со временем пройдет. И о Квентине, – добавила она, прикусив губу.

У меня замерло сердце, а в ясных глазах девочки неожиданно заблестели слезы.

– Он был рядом в лучшие моменты моего детства, дорогая мисс Хаксли, – и вы тоже. Он оказался первым из тех, к кому я была привязана и кто теперь считается умершим. Признаюсь, я питала к нему… нежные чувства, хотя мы и состоим в родстве, но Ирен сказала, что это естественно. И еще она сказала, что мне повезло с девичьими привязанностями.

Я тоже была молода в те дни, о которых говорила Аллегра. Поэтому я молча сжала кулаки, потом надела пенсне и взяла свежий блокнот:

– Аллегра, меня более всего интересует ваш с Ирен визит к предсказательнице. Королева тоже ходила с вами?

– О, да. Она ходила с нами везде. Она оделась в платье одной из своих служанок, и ей очень нравилось быть никем. По-настоящему! На улице с ней настолько приятнее и легче общаться, чем в замке. Почти как с обычной дамой. Вы не представляете, как нужна была ей эта прогулка! Она чуть не расплакалась, когда было пора возвращаться.

– Что именно обещала цыганка? Мне показалось, ты упомянула только часть ее пророчеств.

– Вы заметили? – Аллегра мутузила перину, как расшалившийся ребенок. – А мне казалось, я очень деликатно обошла все острые углы.

– Аллегра, я когда-то была твоей гувернанткой. Конечно, тогда я была моложе, но тоже кое-что замечала.

– О, мисс Хаксли, вы всегда видите гораздо больше, чем нам показываете. И я должна вам признаться: в моей части предсказания совершенно отчетливо говорилось про дядю Квентина. Я непременно увижу его снова, я уверена! Только… – В какое-то мгновение ее душевный подъем схлынул, уступив место детскому испугу. – Мисс Хаксли! Эта женщина говорила такие странные вещи. Меня поразили отнюдь не всякие мелочи вроде кучи замужеств и кучи детей – такую чепуху заранее ожидаешь услышать от ясновидящих цыганок, как и другие нелепости наподобие того, что Ирен сделают татуировку в Тибете. Как жаль, что вас там не было! Может быть, вам удалось бы как-то найти зерно истины. Она предсказала нам нечто ужасное, всем троим, и я не могу выбросить ее слова из головы.

Я решила начать с того, что меня волновало менее всего:

– Что она пообещала королеве?

– О, кое-что очень странное. Она сказала, что Клотильде суждено подняться выше, чем сейчас.

– Разумеется, с ней это уже случилось. Могла ли цыганка узнать королеву?

– В Старом городе? Вряд ли, но это не исключено. А потом она сказала, что видит перед собой шахматную доску…

– Это любимая метафора Ирен!

– Именно! Причем доску с тремя королевами и двумя королями.

– В обычных шахматах две королевы и два короля.

– Да, я знаю. Она будто передавала зашифрованное сообщение от одного из анонимных информаторов дяди Квентина! Клотильду эти слова совсем сбили с толку, но Ирен приняла их всерьез, наклонилась поближе и слушала очень внимательно.

Что я могла сказать бедной девочке? Ведь полутора годами ранее я присутствовала в той же самой завешенной коврами комнате и своими ушами слышала, что имя мужчины, чья судьба переплетена с судьбой Ирен, начинается на букву «Г». Второе имя короля Богемии было Готтсрейх, и Ирен сразу подумала о нем, а не о Годфри, моем тогдашнем работодателе, который в те дни относился к Ирен скорее враждебно, а не с нежной любовью. Насколько я могла судить по прошествии времени, сбылось многое из предсказанного цыганкой, но Аллегра этого не знала – и не узнает, пока я не вытяну из нее все до мелочей.

– А что эта женщина… – начала я и перебила саму себя: – Кстати, она была старая?

– Разве не все они старые?

– Боюсь, что все. Что еще она сказала о Клотильде?

– Что она еще не нашла свою настоящую любовь, но непременно найдет.

– Это, конечно, говорилось для красного словца.

– Вероятно так, но королева сразу приободрилась.

– Упоминалась ли дата, когда случится такое чудо?

– Нет. – Аллегра моргнула и снова прикусила губу. – Дорогая мисс Хаксли! Можно я все-таки буду называть вас Нелл? Мне кажется, предсказательница сблизила нас всех в общей надежде… и общем несчастье.

Ну разве могла я настаивать на соблюдении формальностей, когда вокруг нас творилось бог знает что?

– Называй меня как угодно, – поторопила я ее, – но расскажи мне все, что знаешь.

– Дорогая Нелл… Я должна сказать, что хотя цыганка обещала мне встречу с дядей Квентином, она обещала и большую опасность – скоро. А для Ирен…

– Что она предсказала Ирен?

– Она заявила, что сейчас в Праге правят три королевы. Одна добьется успеха, одна сбежит, и одна столкнется со смертельной опасностью.

– Ирен всегда добивается успеха.

– И… в Праге? Всегда?

– И в Праге тоже. Действительно, один раз мы бежали из этого города, но это была победа. Все дело в том, как посмотреть на результат.

– Но старуха сказала, что Ирен в смертельной опасности.

– Она так и сказала, этими словами?

– Да. И… я тоже.

– Ты! Тебе-то кто может желать зла?

– Не могу представить. Ирен очень обеспокоилась, я заметила, хотя она и посмеялась над предсказаниями после того, как мы вышли оттуда. По-моему, она и правда пожалела, что привела нас к цыганке.

– Не сомневаюсь. У Ирен неодолимая слабость к драме. Не забывай, что большинство предсказателей – талантливые артисты, а некоторые и в самом деле вышли со сцены.

– Да, Нелл. – Сказано это было весьма кротко, несмотря на фамильярность, которую я, увы, дозволила в момент слабости.

– Что еще говорилось про твоего дядю Квентина?

– Ох, как же я могла забыть, что вы тоже знали его давным-давно! – воскликнула Аллегра. – Ведь именно ваше повторное знакомство вернуло его в нашу семью, хоть и ненадолго.

Знакомство… Это слово, как мне подумалось, уже более не описывало моих отношений с Квентином, хотя я и не могла настолько открыться Аллегре, как бы она меня ни называла.

Девушка схватила меня за руки, как бы желая согреть свои: пальцы у нее были совсем ледяные.

– Цыганка сказала крайне странные вещи про Квентина – что он жив и одновременно нет. У меня даже мелькнула мысль, что она перепутала его с Големом! Она говорила про отверженного и заключенного в темницу человека, который – простите, Нелл, я понимаю, что вы принимаете эти слова всерьез, – который «восстанет из небытия». И еще гадалка что-то бормотала про темные заговоры и могильные плиты.

– Что за многозначительная бессмыслица! Ты бы и сама это поняла, Аллегра, если бы тебя обошла стороной «пражская лихорадка». Этот древний город с его средневековыми кварталами и каббалистической историей, а также нынешней политикой, скрывающей реальность под завесой интриг и заговоров, влияет на людей самым нездоровым образом. Напротив, мне сегодня довелось увидеть зрелище, подлинно леденящее кровь, и для этого не потребовалось ходить дальше отеля «Белград».

– Какое же?

– Ты еще молода и вряд ли поймешь.

– Мисс Хаксли, дорогая Нелл! Я рассказала вам все без утайки. Вам остается ответить мне тем же.

– Думаю, я и сама еще толком не поняла, что именно произошло.

– Тогда вы должны рассказать, как все было. – И Аллегра похлопала по перине, которая просела на шесть дюймов под ее ладонью.

Я с сомнением посмотрела на кровать. Сидеть на пуховой перине невозможно: сразу проваливаешься и выглядишь, как тонущий гусь.

– Садитесь поближе, – настаивала Аллегра, – вы же не хотите, чтобы нас подслушали.

– Здесь? В моей комнате?

Девушка многозначительно склонилась в мою сторону:

– У стен бывают уши.

– Сомневаюсь.

Однако я внимательно осмотрела обои с пестрым орнаментом в австрийском стиле: не спряталось ли среди многочисленных завитушек потайное отверстие?

– Прыгайте ко мне, – снова пригласила Аллегра.

– Я не «прыгаю».

– Тогда перелетайте сюда, как грациозная лань, дорогая Нелл, и расскажите мне обо всех ваших тайных тревогах. Клянусь, ни слова из того, что я от вас услышу, не покинет моих уст.

Я покорилась и тут же стала счастливой обладательницей очередной растерзанной виноградины, которую, несмотря на мои протесты, вручила мне Аллегра.

– Рассказывайте, – настаивала милая девочка, и, должна признать, искушение было сильным.

– Видишь ли, – начала я, – кажется, архизлодейка Татьяна воспылала неподобающим интересом к нашему другу Годфри.

– Но в таком интересе нет ничего неподобающего, – стала утешать меня Аллегра. – Я удивлена, что вы сами его избежали.

– Я работала машинисткой у Годфри в коллегии адвокатов, – сказала я. – Такой интерес с моей стороны был бы совершенно неуместен.

– Зато было бы что вспомнить, Нелл. Неужели вы ни разу в жизни не поддались неподобающему влечению?

– Один раз, – призналась я, принимая очередную скользкую виноградину и отправляя ее в рот.

– К кому? – с восторгом спросила она.

Я знала, чего она ждет, хитрая лиса, и была готова к такому вопросу.

– К сельскому священнику по имени Джаспер, – ответила я. И стала рассказывать, главу за главой, историю несчастного викария Хиггенботтома.

Вскоре Аллегру начало клонить в сон, и она попросилась в свой номер, не важно даже, была там Ирен или нет, а я осталась размышлять о ключевых подробностях, которые удалось вытянуть из девочки за два часа с помощью пары имен и нескольких виноградин. Казанова гордился бы таким успехом.

Глава двадцать четвертая

Менуэт в соль мажоре[27]

Следующий разговор состоялся у меня с самой Ирен. Аллегра попросила ее прийти в мой номер, потому что я сделала вид, будто воспоминания о злополучном Джаспере Хиггенботтоме привели меня в состояние душевного расстройства.

К тому моменту, как Ирен появилась у меня, я оправилась от воспоминаний, но решила представить дело так, будто причина моего беспокойства – рассказ Аллегры о Квентине Стенхоупе. Драматическая сторона Ирен всегда наилучшим образом раскрывалась в экстремальных случаях – будь то романтические бури или подлинно смертельные опасности.

– Нелл! Что случилось? – потребовала она ответа, едва появившись в дверях. – Аллегра сказала, что ты сама не своя.

– Так и есть. Я поражена, что ты привела невинную Аллегру и ничего не подозревающую королеву к этой ужасной цыганке, которую мы посещали во время нашего прошлого пребывания в Праге.

– А почему нет? Тебя-то я тоже туда водила.

– Это не объяснение. Мне больно слышать, что гадалка предсказала великую опасность для дорогих моему сердцу людей. Как безответственно с твоей стороны было отправиться туда без меня!

Ирен улыбнулась, подобрала платье и уселась на единственный в комнате стул. Если бы она извлекла сигарету, у меня наверняка вырвался бы вопль отчаяния, но, к счастью, она оставила курительные принадлежности у себя в номере.

– Похоже, тебе хочется поподробнее узнать, что говорилось в пророчестве о Квентине? – предположила она.

– Я была бы рада.

– Ты будешь не просто рада, ты будешь заинтригована.

– Ирен, я надеюсь, ты не веришь всерьез тому, что городит эта старуха со скрюченными пальцами посреди антуража из сушеных корней, магических порошков и лампы-черепа?

– Ну… в прошлый раз она замечательно угадала мое романтическое будущее. Кто бы подумал тогда о Годфри? Даже тебе такое не пришло бы в голову.

– Верно, но мало ли на свете имен, начинающихся на «Г»?

– Назови хотя бы три.

– Грегори. Годвин.

– Годвин может быть и фамилией.

– Грегори, Гэвин… Гэйбриел!

– Гэйбриел, конечно, ангельское имя, но редкое.

– И все же…

– Еще меньше имен начинается на «К».

– Согласна, – ответила я, и у меня в горле внезапно пересохло.

Когда я пытаюсь предсказать ходы Ирен, она обычно атакует с необычного угла, как слон ладью.

– Попробуй назвать хотя бы три, – предложила она.

– Сразу приходит в голову только одно, – признала я. – Квентин.

– Есть еще Куинн.

– Фамилия, – отозвалась я.

– И Куинси.

– Тоже фамилия.

– Ты, как всегда, права, Нелл. Вариантов практически не остается.

– А предсказательница упомянула, что «К» – это инициал имени?

– Ну да. Конечно, Аллегра не утерпела и выкрикнула, что это наверняка ее дядя Квентин, прежде чем я успела ее остановить. Дисциплина нам не помешала бы. Но никто не подумал о королеве Клотильде.

– Да, действительно! А что было сказано об этой персоне на «К»?

– Что она практически мертва, в смертельной опасности, но скоро восторжествует, возродится. Когда Аллегра начала настаивать на своем дяде, старуха ответила ей, что она его увидит, причем скоро, но что сама Аллегра тоже в опасности.

– Мне это не нравится, Ирен.

– И мне! Старая карга предположила, что все мы в смертельной опасности.

– И королева?

– Более всего королева, хотя ведьма ужасно темнила насчет того, кто на самом деле является королевой. Она могла иметь в виду Клотильду. Или меня. Или кого-то еще.

– Только не меня, – заметила я.

Ирен улыбнулась:

– Да, боюсь, что не тебя. Как прошла ваша встреча с Татьяной?

– Такая странная женщина. Я всегда считала тебя непредсказуемой, Ирен. Но, повидав Татьяну на близком расстоянии, должна сказать, что она еще менее предсказуема.

– Весьма утешительно, что на любую крайность найдется другая, еще более крайняя. – В лице Ирен не было ни тени сарказма.

– Ты правда уверена, что эта женщина – опытная шпионка? – спросила я. – И что она могла нас запомнить во время случайной встречи в салоне Сары Бернар?

– Готова поставить свою жизнь. А после предсказаний цыганки боюсь, что придется это сделать.

– Неужели эта пражская интрига так серьезна, Ирен? Пока что походы Годфри по банкам ничего не дали. Прага, за исключением нашей неожиданной встречи с Големом, такая же сонная, как и всегда, и королевские брачные неурядицы – не редкость. Даже у мужчин в коронах бывают любовницы.

– Когда ты стала такой черствой, Нелл? Неужели в тебе не вызывает сочувствия удручающее положение Клотильды? Бедняжка мучается в чужой стране, запертая в замке, отвергнутая мужем, но по закону и морально обязанная заботиться о…

– Совсем недавно, – напомнила я, – ты глумилась над ее портретом в «Дейли телеграф».

– Глумилась? Я никогда не глумлюсь. Во всяком случае, не больше, чем ты треплешь языком. – Ирен всегда выглядела особенно серьезной именно в те моменты, когда готова была расхохотаться.

Я и сама потихоньку начала хихикать:

– Должна тебя поздравить, ты проявила поистине королевское сочувствие к королеве.

– Я могу себе позволить сочувствие к Клотильде, дорогая Нелл. Ведь я нашла гораздо более весомую соперницу.

– Ты имеешь в виду пресловутую Татьяну? Меня тошнит от одной мысли о ней. Она ровным счетом ничего не делает, разве что вьется вокруг Вилли и, надо полагать, исполняет роль его любовницы. Изображать ее как демоническую силу, ответственную за все подряд, от злоключений Квентина в Париже до разлада между королем и королевой в Праге, – значит приписывать ей больше, чем под силу одной женщине! Тут уже пахнет одержимостью, если не манией.

– Ты так думаешь? – ответила Ирен с безмятежностью, которой на подобные вызовы способна отвечать только она.

– Я не только думаю, я уверена! Разгадка пражских проблем придет через встречи Годфри с банкирами и чиновниками, через Ротшильдов. Нелепые слухи о Големе и трудности Клотильды окажутся только дымовой завесой, за которой мы обнаружим обычные политические менуэты, как всегда раздражающе скучные, как бы ни были они важны для Министерства иностранных дел.

– Ты имеешь в виду историю с морским договором, в которой принимали участие и Шерлок Холмс, и Квентин Стенхоуп… – начала Ирен.

– Только потому, что волею судеб полковник Моран оказался связан и с тем, и с другим… – перебила я.

– Может быть, полковник еще жив…

– Как и Квентин, о чем мне сообщают авторитетные источники, от богемской цыганки до моей подруги Ирен Адлер, – желчно закончила я.

– Туше! – сказала моя подруга со вздохом. – Мы застряли, пока нам не попадется в руки хоть какая-нибудь ниточка в этом лабиринте.

– Каком лабиринте?

– Нелл, возможно ты и не видишь в такой ситуации ничего особенного, но меня ужасно тревожит, что одна королевская особа не предпринимает никаких усилий по продолжению рода с другой королевской особой, хотя именно для этой цели был заключен их брак. Мое беспокойство усугубляется тем, что самая могущественная семья европейских банкиров считает, будто политические маневры в маленькой Богемии изменят лицо всего континента. Еще хуже то, что люди, которым я доверяю больше всего на свете, видели призрак Голема на улицах Праги, какими бы причинами ни объяснялось это видение. А более всего меня беспокоит, что женщина, которая десять лет назад была шпионкой столь грозной страны, как Россия, теперь сосредоточилась на персоне малозначительного короля на восточной окраине Европы и, возможно, участвует в заговоре, подвергающем смертельной опасности тех, кем я дорожу, в том числе и нашего нового друга Квентина. Наконец, меня интересует, как наш прежний соперник Шерлок Холмс распутал бы эту загадку и не подозревает ли он сам о том, что и Квентин, и Себастьян Моран могут по-прежнему находиться среди живых и что международные интриги вот-вот потрясут Европу! В остальном я спокойна.

Я захлопала глазами:

– Что же я должна делать?

Ирен вздохнула, но не грустно или устало, а как человек, собирающийся с силами:

– Во-первых, я бы хотела, чтобы ты сопровождала меня завтра.

– А как же Годфри и Аллегра?

– Годфри будет продолжать ходить по инстанциям. Кроме того, было бы забавно, если бы он возбудил ревность короля. Прежде Вилли завидовал ему как человеку, за которого я вышла замуж, но они тогда так и не встретились.

– Ирен… – начала было я в тревоге: мысль о вездесущей Татьяне не давала мне покоя, но я не знала, как выразить ее словами.

– Аллегру мы для безопасности отправим к королеве в Пражский замок, – быстро продолжила Ирен, чтобы успокоить меня, – под предлогом дальнейшей консультации в вопросах одежды. Тебя может удивить, что я поручаю столь юной девушке такое деликатное задание. Дело в том, что должна прибыть новая партия манекенов от Ворта, но королева так слаба в вопросах моды, что любой сторонний совет окажется на вес золота. К тому же мы будем знать, что они обе в безопасности в замке.

– А куда отправимся мы?

– В Старый город. С моими сегодняшними спутниками было трудно сосредоточиться на деле.

Я испытала прилив восторга:

– Мы будем охотиться за Големом?

– Мы будем охотиться за тем, кто приводит в движение всю эту карусель событий. Что-то здесь, безусловно, не так, но мне не хватает важного фрагмента, чтобы составить картину. Я чувствую колебание многих нитей зловещей паутины, такой обширной, что ее легко не заметить. Я далека от политики, Нелл, а политика – основа происходящего вокруг. Я могу рассчитывать только на то, что меня и прежде не подводило: на свои инстинкты, на понимание характера этого города и всех участников готовящейся драмы.

– Скажи, Ирен, а упоминался ли инициал «Г» в сегодняшнем предсказании?

Моя подруга цинично ухмыльнулась:

– Еще как. Неужели ты думаешь, что старуха не узнала меня, пусть и в таком обличье? Она куда внимательнее, чем самовлюбленный король Богемии! Гадалке требуется в жизни гораздо б́ольшая острота ума. Можно не верить ее предсказаниям, но нельзя отказать ей в последовательности. Она увидела и опасность, окружающую персону на букву «Г».

– Может ли это означать… «Годфри»?

Она кивнула.

– И короля? – продолжала спрашивать я. – Его второе имя начинается на «Г».

– Да, конечно.

– А может быть, хотя это и безумная догадка, «Г» означает «Голем»?

Лицо Ирен застыло.

– То есть ты имеешь в виду, что опасность не грозит неизвестному «Г», но исходит от него? Все же не зря я полагаюсь на тебя, Нелл. Спасибо, что опять напомнила мне об этом!

Глава двадцать пятая

Куклы, несущие смерть

Шерлок Холмс набил трубку отвратительной махоркой, которую привез из Лондона.

Да, мы поселились в блестящих апартаментах парижского отеля, окруженные лучшим из того, что можно купить за деньги и на любой вкус, и среди этого великолепия Холмс отчаянно дымил дешевым табаком по два пенни за унцию.

– Итак, Уотсон, что вы думаете по поводу нашего сегодняшнего визита в дом Ворта?

– Думаю, что это грандиозное предприятие и что мадам Ворт когда-то была на редкость красивой женщиной. Честное слово, она по-прежнему оставляет самое глубокое впечатление.

– Уверен, вас также удивляет, что фамильные черты претерпели изрядные перемены к худшему, перекочевав с континента в Англию? – подмигнув, задал он следующий вопрос.

– Вовсе нет, Холмс, однако меня удивляет, что вы связаны с семьей таких известных художников родственными узами.

– Верне всегда были творческими натурами, Уотсон. Я нахожу интересным, что моя кузина Мари Верне вышла замуж за художника-модельера: ведь его искусство сродни скульпторскому. Похоже, он творит настоящие чудеса со всеми этими… драпировками.

– Вы говорите об одежде?

– Да, конечно, дорогой друг. Драпировки на окнах меня вообще не интересуют, если за ними не скрывается какая-нибудь тайна. Боюсь, в данном случае загадки далеки от конкретных материй и касаются переменчивого мира женской моды. Здесь я должен положиться на ваши более обширные наблюдения и кругозор.

– Я всего лишь женатый мужчина, Холмс, а вовсе не специалист в области женской одежды.

– Одно не исключает другого.

– Что до моего мнения, я полагаю, что сегодня мы встретились с настоящими сливками прекрасной половины человечества, Холмс.

– В самом деле? – искренне изумился сыщик.

– Салоны, где мы побывали, посещают многие дамы, причем дамы, я уверен, великие, хотя я не настолько парижанин, чтобы знать их имена. Но их сложение, их грация, их осанка… их je ne sais quoi[28] – нет, в самом деле, даже вы почувствовали, что мы находились в присутствии великих женщин!

Холмс пожал плечами и выпустил клуб дыма.

– Я? Почувствовал? Блажен, кто верует, Уотсон. И все же не могу сказать, чтобы я там кого-то заметил. Обычные манекены – вот что я сегодня видел, бродя по этой ярмарке дешевой мишуры. Нет, правда, мне они были столь же интересны, как фарфоровые куклы, или еще менее того.

– Холмс, сегодня мы видели цвет французского общества! Там были королевы сцены и женщины благородного происхождения, а также не очень благородного, но намного более прекрасные, и на всех были платья самого изысканного покроя и прекрасной выделки. Признаюсь, мне стало жаль, что Мэри, моя жена, осталась в Паддингтоне и не видит этого великолепия. Уверен, ей бы очень понравилось.

– На мой взгляд, существует только одна королева сцены, – перебил меня Холмс, – и ее здесь нет. – Лицо его стало суровым, но затем он смягчился и сказал: – Королева в духовном смысле слова, а не физически, не внешне. Цель нашей миссии – отнюдь не великие женщины. Что вы скажете о бедной Берте Браскаса?

– Трагический поворот событий, Холмс. Эти молодые жизнерадостные девушки за гроши работают от восхода до заката. Признаться, я уже не отнесусь к хорошо одетой леди с прежним восхищением, после того как увидел, какими трудами десятки швей создают эту расточительную роскошь.

– Однако для своей Мэри вы купили довольно легкомысленную шляпку, – насмешливо заметил мой друг.

– Странно было бы вернуться домой из Парижа, не привезя такой вот милый пустячок. Будь вы женаты, Холмс, вы бы это знали.

– Я холостяк, и все же мне понятны проблемы женатого человека. Вы осуждаете эксплуатацию швей, но не против того, чтобы ваша супруга извлекла пользу из их труда.

– Против я или за, Холмс, не имеет никакого значения. Если бы у вас была супруга, до вас бы это сразу дошло.

– Но я не женат, и вряд ли здесь что-то изменится. – Он выпустил густой клуб дыма. – И все же, Уотсон, при всем том, что я не разбираюсь ни в моде, ни в женщинах, и, быть может, холоден как рыба, должен признаться, что убийство Берты, молодой швеи, и ее напарницы – дела на редкость подлые даже на фоне тех, что мы с вами распутывали.

Я подался вперед:

– Орудие убийства, ножницы, поражает жестокостью.

– Вот именно. И, заметьте, жестокость эта ничем не оправдана.

– Вы хотите сказать, что догадываетесь, кто убийца?

– Убийца? Нет, и к делу это касательства не имеет. Какая разница, почему были убиты эти девушки? – махнул рукой Холмс.

– Вы здесь для того, чтобы установить обстоятельства гибели девушек. Почему же убийца не имеет к этому отношения? – возмутился я.

– Убийц я знаю, Уотсон. И нет большего удовлетворения, чем сорвать маску с того, кто позволил похоти, жадности и жестокости вести свою руку до предельного отказа от обычной человечности. Но здесь дело совсем иного рода. Берта и ее соотечественница были убиты исключительно из-за их положения.

– Положения? Но, Холмс, они были самыми обычными швеями, каких сотни.

– Именно поэтому убийцы столь отвратительны. Рука, заколовшая Берту, с той же легкостью заколола и ее товарку. То было убийство по чистой случайности, Уотсон.

– И все же, если, как вы утверждаете, Берта и молодая Натали занимали столь незначительное положение в обществе, то их убийца должен быть столь же незначителен.

– Вам не хватает логики в той же мере, как не хватает проницательности, – со вздохом промолвил Холмс. – Сама по себе смерть девушек была рядовым событием, но мотив, подоплека преступления имеет огромное значение. Разве вы не видите того, что бросалось в глаза – бросалось в глаза Берты или Натали даже в момент смерти?

– Я видел лишь огромную комнату, заставленную столами, согнувшись над которыми, десятки молодых женщин заняты шитьем. Результат их труда стоит невероятно дорого, но это, в сущности, всего лишь кусочки кружев, лент и стекляруса. А может, Холмс, там были настоящие драгоценности, спрятанные между сверкающими бусинками? То есть перед нами – схема кражи и укрывания драгоценностей?

– Драгоценности! – расхохотался Холмс. – Это в вас говорит романтик, хоть вы и человек науки. Но кто осудит вас? Стоит только взглянуть на молодых женщин, усердно работающих на расфуфыренных кукол, этих манекенов, поблескивающих крохотными бусинками – некоторые носят их даже в ушах… Какая маленькая девочка не продала бы свою невинную душу за такую игрушку? Стоит ли удивляться, что люди более зрелого возраста готовы отдать за подобные вещи не то что собственные души, но и кое-что подороже?

– Совсем вы меня запутали, Холмс! Сначала вы говорите, что совсем не важно, кем являются убийцы, затем утверждаете, что дело связано с проявлением великой жестокости и продажей чего-то такого, что дороже человеческой души.

– Но ведь мы расследуем преступление, Уотсон! Корни преступления сами по себе крайне противоречивы. Даже я могу назвать очень немногих, кто мог быть заинтересован в чудовищном злодействе. Разве вы не замечаете некоторой странности в этих модных куклах?

– Лишь то, что они выполнены с исключительным мастерством и одеты по высшему разряду.

– И вы никого… не узнали?

– Кого я там мог узнать? Вы меня обижаете, Холмс! Они всего лишь куклы, манекены, отлитые по готовым образцам. Они милы и фальшивы одновременно. Они могут нравиться разве что маленьким девочкам и, возможно, девочкам постарше, любящим поиграть в моду, как их младшие сестры играют в куклы, но ни одно из этих застывших фарфоровых лиц не дохнуло на меня откровением.

Холмс удовлетворенно кивнул:

– Нет сомнения, Уотсон, вы человек куда более земной, чем я, и это уберегает меня от многих печальных заблуждений. Нет сомнения и в том, что я не ошибся, обнаружив знакомые черты по крайней мере в двух куклах из того собрания, что предстало перед нами.

– Знакомые черты? Чьи?

– У одной из них столь известное лицо, что даже мне не составило труда его узнать: то была внучка нашей доброй королевы, которую, по слухам, прочат в жены будущему русскому царю.

– Принцесса Александра? Стало быть, она одна из клиенток, Холмс, – догадался я. – Ай да месье Ворт! Он специально заказывал манекены, похожие на его знаменитых заказчиц. Все ли куклы являются повторением ныне здравствующих персон?

Холмс пожал плечами:

– Не сказать, чтобы все. Второй манекен напомнил мне женщину, которой, как считается, уже нет в живых. – Он смущенно посмотрел на меня, но как-то в сторону, будто не смея взглянуть мне в глаза. – Большинство кукол, возможно, анонимы, за исключением немногих избранных. Но вы заметили, что одна из них – точь-в-точь наша королева в молодые годы?

– Быть не может! – воскликнул я. – Теперь, когда королева овдовела, месье Ворт должен изъять такую куклу из экспозиции, это вам любой скажет.

– Должен? Зачем? В этих привлекательных манекенах отражены родственные связи и долгая покупательская история его самых знаменитых заказчиц. Моя кузина с гордостью сообщила мне, что ее супруг месье Ворт одевает каждый европейский королевский дом, а также некоронованную аристократию американского денежного мешка. Интересно, что она сказала бы, если бы узнала, к каким последствиям это может привести!

– Ни к каким иным последствиям, кроме того, что она вышла замуж за богатого и уважаемого человека, ставшего мировой знаменитостью.

– А мировую знаменитость, мой дорогой Уотсон, можно использовать, как и его богатых клиентов.

– Не совсем понимаю, как именно, Холмс.

– Вот поэтому моя кузина и ее супруг обратились ко мне. Какое-то время я еще побуду в Париже – мне нужно подтвердить некоторые свои предположения. А затем, похоже, нам предстоит путешествие по железной дороге, и оно будет намного дольше того, которое привело нас в Париж.

– Мы отправляемся в путешествие? Куда?

– Боюсь, что в Прагу, Уотсон.

– В Богемию? Но почему?

– Потому, что королева Богемии вовлечена в дело, которое привело к убийству бедных девушек – Берты и Натали.

– Вот это да, черт побери! Интрига, убийство, августейшая особа… Ужас! Но мы, по крайней мере, знакомы с королем.

Холмс глубоко затянулся. На лице его появилось мечтательное выражение, какое у него всегда бывало в минуты самой глубокой задумчивости или в процессе кокаинового транса.

– Да, мы в самом деле знакомы с королем Богемии. Будет интересно повидаться с ним опять.

– Но вы недолюбливаете короля, – напомнил я.

– Я не сказал, что встреча будет приятной, Уотсон. Интересной – не более того.

Мой друг улыбнулся, но не мне, а про себя, и устремил долгий взгляд куда-то вдаль, поверх парижских крыш, чуть позолотевших в сумерках.

Глава двадцать шестая

Записки на могиле рабби

Мы с Ирен прогуливались по Карловой улице. Моя подруга была в наилучшем настроении, я – в наихудшем.

– Какой прекрасный день! – воскликнула она, остановившись, чтобы наполнить грудь живительным пражским воздухом. – Я чувствую, разгадка не за горами. Однако, хоть вчера пражские улицы и помогли королеве сохранить инкогнито, мне невероятно трудно работать в компании Клотильды и Аллегры. А вот с тобой вдвоем мы сможем двигаться гигантскими шагами, – заявила она, хватая меня за руку, и стала буквально воплощать свою метафору в жизнь, пока я, спотыкаясь, не запросила пощады:

– Ирен, помедленнее! Люди смотрят.

– Еще бы им не смотреть! Мы – заметная пара.

Она с неохотой отпустила меня и перешла на чинный шаг, более соответствовавший нашему аристократическому виду.

Ирен преувеличивала, когда торжествующим тоном заявила о том, что мы можем представлять ценность в качестве объекта интереса досужей публики, наблюдающей за нами со стороны.

На мне было шерстяное зеленое пальто в рубчик в стиле ампир и редингот «принцесса» с темно-каштановой отделкой с изнанки, на манжетах и по краям; зеленая фетровая шотландская шапочка завершала общий гарнитур. Никто из прохожих, мельком взглянув на мой скромный туалет, не удостоил бы меня повторным взглядом.

Ирен надела полонез в том же стиле «принцесса», но выглядела она намного привлекательнее меня в своем платье с корсажем из серебряного фая, стянутого черной тесьмой. Нити бус из блестящего черного янтаря спускались с ее груди и оттеняли ткань наряда, сопровождая шаги Ирен чуть слышным пощелкиванием.

В руках у нее была прогулочная тросточка черного дерева. Черную бархатную шляпку украшали серебряные и бледно-алые страусовые перья. Темно-красный пучок бархатных роз покачивался у ее левого виска.

– Я чувствую большое облегчение, Нелл, – продолжала моя подруга. – С той поры, как я покинула Париж, я должна была присматривать за Аллегрой. Теперь же Аллегра общается с королевой во дворце, а Годфри занимается какими-то скучными делами с банкирами. Я знаю, что все мои птенцы в безопасности, и теперь свободно могу проследить путь Голема до его норы.

– Сегодня? – в ужасе спросила я. – Со мной?

– Конечно с тобой! Разве это не чудесно – пройтись вместе по улицам Праги еще раз?

– Может быть, – нерешительно сказала я. – Но ты забываешь, что в предыдущий визит мы с тобой редко выходили без короля. Наши небольшие прогулки простирались лишь до резиденции королевских докторов и до цыганки, которой ты нанесла повторный визит вчера.

– Может, и так, – согласилась Ирен, – но теперь мы можем свободно ходить пешком куда хотим, и нам не помешают ни королевские эскорты, ни дворцовые кареты. Вот так-то!

Здесь она заставила меня остановиться у лавки зеленщика. Порывшись в дамской сумочке, она вынула мятый лист бумаги.

– Что это? – поинтересовалась я.

– Мои беглые заметки и грубая самодельная карта. Вчерашнее предприятие имело более серьезную цель, нежели только гадание по руке. Я нашла свидетельства перемещения Голема в двух других случаях, когда его видели.

– Значит, были еще случаи?

– Всего только два, если не считать того, когда вы с Годфри его повстречали.

– Значит, в целом три раза. Похоже, нечто огромное и страшное действительно вырвалось на свободу, заведя обыкновение гулять по Праге.

Ирен прижалась ко мне и понизила голос до шепота, то есть привлекла внимание всех и каждого в радиусе двадцати шагов от нас:

– Возможно, это чудовище Франкенштейна. Вот будет открытие, не правда ли, Нелл?

– Не будет никакого открытия, – возразила я. – Надеюсь, Голем окажется порождением тех же фантазий, что и безумный доктор.

– А я надеюсь, что все будет наоборот, – призналась Ирен. – Иначе все результаты моего расследования пойдут насмарку. Взгляни на эту карту: места, где он появлялся, я обозначила крестиком.

– В высшей степени оригинально!

– Вот трактир «У Флеку», – продолжила моя подруга. – Заметь, все крестики сосредоточены вокруг Старого города и квартала Иосифа.

– Это лишь вероятные места, где может являться глиняное чудовище.

– Пожалуйста, не употребляй это противное слово, Нелл, – нахмурилась Ирен.

– Какое слово?

– «Являться». Я убеждена: Голем – вполне материален, как ты и я.

– Тогда я рада паломничеству, которое мы с тобой совершим, чтобы обнаружить его при свете дня. Удивляюсь, как это ты не вытащила меня на поиски при свете луны.

Она косо взглянула на меня, и ее янтарные бусы звякнули от негодования.

– Раз уж мы установили, где обитает Голем, значит, экспедиция становится необходимой. Нужно самим посмотреть, что там и как.

– Блестящая перспектива, – скривилась я. – Хотя, сказать по правде, один раз я уже видела этого Голема и теперь сыта по горло всякими чудовищами!

– Боюсь, что нам все же придется туда сходить. Голем – ключ к решению всего дела.

– Он лишь персонаж средневековой легенды, Ирен, как и Фауст. Иногда ты слишком серьезно воспринимаешь всякие выдумки, созданные лишь для сцены.

– Как ты считаешь, кого вы с Годфри видели?

Я задумалась:

– Некое крупное существо, которое передвигается быстро, но неуклюже. Если бы на его лице не застыло выражение чего-то неземного… я бы с уверенностью сказала, что мы с Годфри повстречали невероятно грузного пьяницу.

– Что же неземное было в его лице? – продолжала настаивать подруга.

Мне не хотелось ворошить в памяти события той ночи, но Ирен была опытным собеседником, и вскоре подробности снова обрели очертания в моем мозгу.

– Лицо было бесформенным, недоразвитым. Вроде у него присутствовали и глаза, и нос, и рот, но ни одна из его черт будто не обрела окончательной формы. Я видела перед собой, если так можно выразиться… оплавленное лицо, Ирен.

Она закусила губу и подняла брови. Никого на свете не украсило бы такое выражение, но моей подруге оно шло, делая ее чертовски привлекательной.

– Боюсь, ты с замечательной точностью описываешь внешность, какая и должна быть у ожившего глиняного гиганта. Страшная картина, Нелл, но не стану тебе возражать, потому что полностью доверяю твоим наблюдениям. Даже я не смогла бы описать Голема лучше, доведись мне увидеть его собственными глазами.

– Значит, мы действительно напали на след Голема?

– Похоже на то. – Она затянула шнурки своей сумочки и помахала самодельной картой у меня перед носом: – Ротшильды не обрадуются, услышав, что слухи подтвердились. Но, что бы там ни было, мы пойдем по следу и доведем дело до логического завершения.

И мы отправились в путь.

Как бы ни были очаровательны улицы Праги в районе Старого города, я не могла не поглядывать с тревогой на каждую малопроезжую дорожку. Многие улицы казались такими тесными, что там едва ли могли бы разминуться несколько человек. Легко было представить себе неземное существо, крадущееся по этим темным, узким, извивающимся проходам, размеченным арками, которые тянулись от стены к стене.

Между тем жители Праги уже вышли на улицы, спеша кто куда по своим делам. В лавке булочника было подметено; половину прилавка занимали маковые булочки. Местное население очень любит черный мак, но я, глядя на эти булочки, отводила взгляд, потому что темные точки мака живо напоминали мне мышиный помет.

Крепкие полногрудые богемские поселянки в кружевах прошли мимо нас. Их обширные телеса, покрытые шалями, выпирали из платьев, перехваченных поясами, и фартуков, украшенных вышивкой.

Мы проследовали вперед, углубившись в самый центр Старой Богемии, а затем свернули в Йозефов квартал. Место назвали в честь австрийского императора Франца-Иосифа, который несколько десятилетий назад предоставил евреям гетто все гражданские права. Такое великодушие было необычным для Европы, и, возможно, именно по этой причине на этом маленьком пространстве процветало сразу несколько синагог, самая главная из которых, Старо-Новая синагога, стояла у излучины реки Влтавы.

Следуя по многолюдной узкой улочке, Ирен остановилась поблизости от лавки мясника и при свете, падавшем из окна, приступила к дальнейшему изучению своей самодельной карты.

Я уставилась на мясные изделия иностранного производства, на связки жирных колбас: некоторые были темными, как кровь, другие – бледно-розовыми. Неизвестные запахи витали в теплом воздухе лавки, но все перебивал чеснок, заявляя о своем присутствии, словно завиток французского фимиама.

Окружающая обстановка выглядела довольно отвратительной, но Ирен, нахмурившись, разглядывала свою карту, и ее невозможно было чем-то расстроить.

– Если и есть место, вокруг которого объект наших поисков обнаруживает свое присутствие, – пробормотала она, ткнув в бумагу указательным пальцем, затянутым в перчатку, – то это здесь. Иного решения нет и быть не может.

– Как далеко это «здесь»? – поинтересовалась я.

– Всего лишь в двух улицах отсюда.

– Тогда почему бы не сходить и не посмотреть, что там находится? – спросила я.

Ирен с изумлением взглянула на меня.

– Потому что я знаю, что там находится, – сказала она. – Точнее говоря, кто покоится. Ведь я толкую о старинном еврейском кладбище.

Дрожь пробежала по шнуркам моего корсета.

– Такое место мы видели во время нашей прошлой поездки в Прагу, – напомнила я. – Могилы, тысячи могил, громоздящихся одна на другой…

Ирен кивнула:

– Говорят, Голем был создан, а потом погружен в вечный сон на верхнем этаже старой синагоги. Если предположить, что он восстает, чтобы снова погулять по земле, то окрестности такого вот древнего кладбища – самое подходящее место для существ, подобных ему.

– Значит, мы говорим о призраке! – воскликнула я.

Ирен спрятала карту в сумочку.

– Боюсь, о призраке в высшей степени реальном, – мрачно сказала она.

И мы двинулись дальше, имея теперь перед собой одну-единственную цель.

Еврейское кладбище в Праге пользовалось широкой известностью задолго до того, как я впервые увидела его. Я могла бы сказать, что оно печально известно, потому что всякий, глядя на него, лишний раз убеждался в том, что человек приходит в мир и уходит из него, подобно траве. Было видно, что жителям гетто выделили слишком мало земли для погребения своих усопших. Многие десятилетия и века могилы сооружали одну над другой, и захоронения, уходя в землю все глубже и глубже, приняли в себя до дюжины постояльцев. Надгробия теснили друг друга, словно кривые зубы. В результате мертвые будто бы вырывались из предназначенных им пространств длиной шесть и шириной два фута, толкали и накреняли могильные камни, образуя целый город мертвых, где жители, пихая друг друга локтями, боролись за «жизненное» пространство, и повесть о том, как бесчеловечны люди не только на этом, но на том свете, была скорбной, бесконечной и причудливой.

Но среди всеобщего хаоса, среди жалких, но почитаемых и трогательных мемориалов особняком стоял один, твердый, прямой и равнодушный к толкотне, царящей вокруг него. То была могила рабби Лёва Бецалеля, которого считают создателем Голема.

Ирен указала мне на это впечатляющее каменное сооружение во время нашего предыдущего посещения старой Праги. Сейчас мы снова стояли перед ним, еще более объятые благоговением перед властью легенды о Големе. Я, во всяком случае, почти трепетала. Что до Ирен, то никогда нельзя сказать наверняка, о чем она думает, потому что актрисы прекрасно умеют скрывать свои чувства, если пожелают.

– Когда мы были здесь в последний раз, Нелл, я упомянула о том, что по сей день люди оставляют записки на могиле рабби Лёва, прося его о том или ином благодеянии. Тебе это ни о чем не говорит?

– Говорит: о том, что источники надежды вечны.

– Кроме того, что каждый из нас нуждается в доброте, не грех лишний раз обернуться назад и поразмыслить о том, что все мы смертны, – промолвила Ирен.

Я задумалась.

– Могила рабби – своего рода почтовый ящик между живыми и мертвыми, – наконец сказала я.

– Вот именно! И разве мы можем ограничивать общение между живыми и мертвыми? Или между живыми… и живыми!

Я обернулась, чтобы вглядеться в торжествующее лицо своей подруги.

– Здесь центр, куда стекаются все послания, ты это имеешь в виду? – спросила я.

Ирен медленно кивнула.

– Давай заглянем в какую-нибудь записку, оставленную недавно, – предложила она.

– Ирен… ведь это же кощунство – обращаться так легкомысленно с мертвыми и с надеждами живых! – воскликнула я. – И разве это не вторжение в частную жизнь?

Ирен твердо сжала губы:

– Иногда следует вторгаться в частную жизнь и не останавливаться перед кощунством, чтобы добраться до истины.

Мы вместе пошли к могиле. Камень оказался чуть выше нашего роста.

Приблизившись, мы увидели там и сям белые листочки бумаги, прижатые к земле увесистыми камнями.

– Эти просители верят, что рабби сам прочтет их послания, – заметила я. – Не будем разрушать их ожидания!

– А если под прикрытием имени рабби совершается зло? – немедленно ответила Ирен. – Разве не наша обязанность – обнаружить и пресечь его в корне?

– Так-то оно так, но ты ни в чем не можешь быть уверена до тех пор, пока не взломаешь склеп.

– Что ты сказала?

– Ты слышала, что я сказала.

– Да, но какое слово ты сейчас употребила? – настаивала Ирен.

– Ты про взлом?

– Звучит в высшей степени эффектно, Нелл, но я говорю про другое слово, мелодраматичное на диво.

Я наконец сообразила:

– Склеп?

– Оно самое! Склеп! Это слово напоминает о пирамидах и мумиях фараонов, говорящих в́оронах, зловещем тумане и божественно-декадентских мечтаниях мистера Эдгара Алана По. Склеп! И все же это не склеп, Нелл, это надгробный камень. Почему же ты назвала его именно так?

– Сама не знаю… Он похож… на склеп.

– А чем склеп отличается от надгробного камня?

– Не имею понятия! Полагаю… в склеп можно войти, а в надгробный камень нет.

– Ах! – восторженно воскликнула Ирен. – Как просто! И как ясно!

– Прошу прощения? – Я не имела понятия, чему так радуется моя подруга.

– Ты ни у кого не должна просить прощения, и меньше всего у рабби Лёва, чью могилу только что уберегла от подлого надругательства.

– Я?

– Именно ты. Я была готова вскрыть и прочесть каждое послание, оставленное на поверхности надгробия. Но сейчас вижу, что подобные действия ничем не оправданы.

– Хотелось бы надеяться, что это так.

– Да погоди ты, все намного проще. Мы должны вернуться сюда, как ты изволила выразиться, Нелл, при свете луны и вскрыть могилу!

Глава двадцать седьмая

Достойно королевы

Мы вернулись в отель «Европа», решив, что с планом Ирен по осквернению могилы рабби нужно подождать: в стане наших союзников назрела катастрофа.

Во-первых, дворецкий остановил нас в коридоре со срочным сообщением: нам следует немедленно отправиться в комнату Годфри. Такого рода новости не оставляли времени для нашего обычного неторопливого восхождения по лестницам.

– Не скажу, что меня удивляет подобное приглашение, – заметила Ирен, когда мы неслись наверх в новеньком и довольно устрашающем лифте, словно мышки, попавшие в мышеловку. – Странно, однако, что пригласили также и тебя.

И прежде чем она успела объяснить, что имела в виду, лифт остановился и слуга открыл позолоченную решетку. Мы торопливо пошли по длинному коридору, застеленному ковровой дорожкой.

На стук в дверь последовал немедленный ответ. Нашему взору предстал Годфри, здоровый, подтянутый и бодрый, как всегда. Сделав несколько шагов назад, он вежливо отошел от двери, но не пригласил нас войти в комнату. Заглянув к нему в номер, мы поняли почему.

Комната была заставлена пышными цветочными подношениями, громоздящимися в стойках, урнах и вазах, которых было достаточно, чтобы утешить самолюбие даже Сары Бернар. В громадных сосудах красовались коралловые гладиолусы, синие гортензии, пурпурные ирисы, астры медного и шафранового цветов. И все это – на фоне зелени, грозно, как копья, выставившей узкие листья.

Головокружительный запах сотен цветов витал в воздухе.

Ирен устремила на мужа красноречивый взгляд, в котором застыл немой вопрос. Годфри понял, о чем она хотела спросить его:

– Я поступил так, как ты предлагала, хоть мне и пришлось идти против своего желания. Татьяне, достойной всяческого уважения, я послал маленький букет в благодарность за ее вчерашнее гостеприимство.

– Маленький букет, – повторила Ирен. – Но явно весьма убедительный.

Годфри покачал головой и в смущении развел руками.

– Обычный букет, скромный и недорогой, – подтвердил он.

– И что же в нем было? – спросила я, потому что цветы – моя слабость.

Годфри устремил на меня измученный взгляд:

– Всего лишь то, что я послал бы любой леди в знак благодарности: чайные розы, турецкие гвоздики и пармские фиалки.

– Пармские фиалки? – с явной неприязнью переспросила Ирен. – Но это мои любимые цветы.

– Вот почему я вспомнил о них, – пояснил Годфри. – В том, что касается составления букетов, я человек неопытный.

– Зато у Татьяны этого опыта хоть отбавляй! – С этими словами Ирен вошла в комнату и втянула носом воздух, словно недоверчивая кошка.

– Здесь представлены не худшие из даров, – добавил Годфри.

– А что, есть еще? – спросила Ирен, поворачиваясь к нему.

Он молча указал на письменный стол, что едва виднелся между двух громадных букетов ирисов.

Рядом с кучей рваной декоративной оберточной бумаги стояла изысканная шкатулка, собранная из инкрустированного дерева такой экзотической расцветки, что поверхность казалась расписанной искусным живописцем.

Годфри перешел на другую сторону комнаты и, подняв над головой, показал нам самое ценное из присланных сокровищ, сверкавшее звездами вставленных бриллиантов.

Ирен сразу узнала дорогую вещь.

– Яйцо Фаберже! – воскликнула она. – Как же это расточительно с ее стороны! Придется мне уточнить у Нелл подробности вашей беседы, если после якобы невинной встречи ты получаешь такие подарки. Какая несравненная красота! Конечно, я имею в виду яйцо, а не ту, которая его прислала.

Ирен поместила яйцо на его золотую подставку, чтобы мы все смогли в полной мере оценить блестящую эмалевую поверхность, украшенную драгоценностями.

– Татьяна явно не скрывает своих связей с Россией, – заметила она. – Кстати, а где тут спрятано…

Ее пальчики несколько раз пробежались по золотому футляру яйца, а потом я услышала щелчок и полились плавные звуки очаровательной мелодии. Верхняя часть яйца откинулась, и мы увидели пару голубков, сделанных из жемчужных зерен причудливой формы. Птички вдруг ожили, приводимые в движение искусным механизмом.

Ирен смотрела на драгоценное яйцо с откровенным восхищением:

– Татьяна пользуется в Санкт-Петербурге самым серьезным влиянием. Эту игрушку привезли менее суток назад. Хотя… Вначале Татьяна хотела использовать ее с другой целью, но потом изменила решение. – С этими словами Ирен закрыла крохотные резные дверцы, и механизм прекратил свою работу. – Кто-нибудь из вас узнал мелодию?

Мы с Годфри озадаченно посмотрели друг на друга: никто из нас не мог похвалиться серьезными познаниями в музыке.

– «La Cenerentola»[29], главная ария. Ты, конечно, помнишь, Нелл, мой дебют в «Ла Скала», где я пела партию Золушки.

– Помню, но я никогда не слыхала музыку.

– Я бы исполнила для тебя всю оперу целиком, но что-то я не в настроении.

Ирен поставила драгоценное яйцо на стол Годфри с такой осторожностью, словно боялась уколоться.

– Я не могу объяснить… – начал Годфри.

– Зато я могу, – живо перебила его Ирен. – Могу, но не хочу. Прилагалось ли к этому неслыханному подарку сопроводительное письмо?

– Только открытка, где говорилось, что Татьяна надеется увидеть меня в замке на утреннем приеме.

– И ты с ней увидишься, – уверенно сказала Ирен.

– Ты рекомендуешь принять ее предложение? После таких авансов? – с сомнением спросил Годфри.

– Конечно. Нас приглашала только королева, а не король. А теперь любовница Вилли настаивает на встрече с тобой. Ты счастливчик, раз получил возможность, которая превосходит самые смелые ожидания. С чего бы тебе покидать игровое поле именно сейчас?

И снова, не сказав ни слова, мы с Годфри обменялись взглядами. Принимая во внимание темперамент Ирен, она выступила более чем великодушно.

Годфри откашлялся:

– Но Татьяна… Она такая экстравагантная… Может, у нее ко мне есть интерес?

– А почему бы и нет? Ты весьма импозантный мужчина. Конечно же, ты отправишься завтра в замок и повидаешься с ней. Но я думаю…

Мы ждали продолжения фразы, затаив дыхание.

– Я думаю, – беззаботно повторила Ирен, отрывая стебель у пышного пурпурного ириса и вставляя цветок себе в волосы, – что тебе следует сопроводить леди Шерлок по ее делу.

– Но… – начал было Годфри, пораженный донельзя. Вся интрига с фальшивым именем Ирен строилась на том, что Годфри и я были якобы совершенно не знакомы с Ирен и Аллегрой. – Как же я объясню связь между нами?

– Тебе ничего объяснять не придется, – твердо промолвила Ирен. – Я сама поведаю мадам Татьяне, что к чему. Конечно, с присущей мне утонченностью или, вернее сказать, с утонченностью, присущей леди Шерлок.

– О да, конечно-конечно, – пробормотал ее супруг неуверенно.

Не берусь предполагать, какой оборот принял бы разговор, потому что в тот момент раздался стук в дверь, разом положивший конец нашей дискуссии.

Служанка принесла нам записку из замка. То было второе послание за день – день, когда нас ожидали такие приключения, что я взамен с удовольствием вернулась бы на еврейское кладбище и занялась осквернением могилы рабби, усмотрев в этом занятие получше.

Ирен открыла тяжелую шкатулку кремового цвета – в ней передавали личные послания королевы – и громко, с замечательной дикцией прочла короткое письмо: «Приходите немедленно! Произошло событие с ужасным смыслом. Клотильда в отчаянии. Вы должны настоять на личном свидании с королевой. Мне надлежит остаться с ней и, сделав все возможное, позаботиться о ее психическом состоянии. Когда придете, постарайтесь держаться спокойно. Никто ни о чем не должен подозревать! Аллегра».

Мы решили, что сначала Годфри должен позаботиться о цветах и подарках Татьяны. Точнее говоря, так решила Ирен: после того как мы вернулись в живописное и проклятое королевство Богемия, властное поведение стало для нее обычным делом.

– Яйцо стоит почти столько, сколько мои бриллианты от Тиффани, – сказала она, обращаясь к Годфри. – Ты должен найти для него надежное, безопасное место. Я предлагаю банк или, если не удастся, хотя бы гостиничный сейф. Затем надо разумно распорядиться этими цветочными излишествами. А мы пока отправимся во дворец. Что бы ни случилось в замке, невинный визит двух леди не вызовет большого шума. Боюсь, Годфри, – прибавила она с шутливой серьезностью, – какой бы эффект ты ни произвел, Татьяна так или иначе сумеет подпортить твою роль в этой интриге.

– Но я ничего особенного не сделал! – запротестовал Годфри. – Только следовал твоим указаниям.

– Иногда, мой дорогой, нужно думать своей головой и ради самосохранения поступать так, как подсказывает собственное чутье!

На этой ноте Ирен повернулась и вышла из комнаты. Я последовала за ней. Никогда не забуду, с какой растерянностью Годфри взирал на обильные и нежеланные дары: он выглядел куда более встревоженно, чем то приличествует цивилизованному английскому джентльмену.

К тому времени, когда мы с Ирен, уютно устроившись в карете, прибыли на Градчаны, солнце уже садилось, вызолотив каждый уголок Праги. Таверны и лавки излучали розовый свет оживившейся в сумерках торговли, когда наша карета, следуя извилистым маршрутом, начала подниматься в верхнюю часть города.

Пражский замок, раскинувшийся на холме, темнел мрачным, жутковатым силуэтом на фоне опускавшейся темно-красной занавеси заката. Стуча копытами по мостовой, лошадки довезли нас до входа, предназначенного для частных посетителей и отстоявшего довольно далеко от громадных ворот, которыми пользовалась обычная публика.

Никто не оспорил нашего желания или права повидаться с Клотильдой. Даже слуг не интересовало, что угодно королеве, а что нет. Они предпочитали выслушать того, кто управлял ее желаниями, нежели выяснять, каковы собственные стремления Клотильды.

Всю дорогу Ирен была угрюмой, и когда мы, проходя через многочисленные залы, последовали за лакеем, одетым в штаны до колен, и добрались до апартаментов королевы, моя подруга не стала веселее.

Одна из двойных дверей отворилась, и на пороге показалась Аллегра. Она была бледна.

– Ну, слава богу! – воскликнула она, широко распахивая дверь для нас с Ирен.

– Где она? – входя, спросила Ирен.

– У себя в спальне, но она нуждается в разговоре с вами. Вот уже несколько часов она плачет, ожидая вас. Боюсь, Клотильда не очень доверяет девушке моего возраста.

– Однако ты догадалась нам написать – и довольно быстро, – с одобрением заметила моя подруга.

В прихожей Ирен остановилась, чтобы оставить перчатки. Мы помогли друг другу снять шляпки. Никто из слуг не появился, чтобы принять нашу верхнюю одежду, и Ирен бесцеремонно бросила ее на кресло.

– Что тут у вас за неприятность, о которой ты писала? – спросила Ирен Аллегру.

– Быть может, ничего особенного и не случилось, но слово «неприятность» не отражает итога этих событий. Взгляните вокруг. Вы видите, чего здесь не хватает?

Ирен огляделась с быстротой и проницательностью умудренной жизнью вороны:

– Манекенов Ворта, вот чего здесь не хватает. Что, Клотильде не понравились платья?

– Как раз наоборот! Сегодня после полудня мы рассматривали новые поступления и старые, и затем…

– Затем? Аллегра, ты, конечно же, не вызвала нас в замок по какому-нибудь пустячному делу, касающемуся манекенов Ворта? Мы оставили Годфри в отеле в чрезвычайно опасном положении.

Аллегра была очаровательной, хорошо воспитанной девушкой, но, по крайней мере на четверть, ей была присуща властность, какой обладала Ирен. Моя бывшая воспитанница гордо выпрямилась и жестко ответила:

– Не могу сказать, с какой опасностью встретился Годфри, но уверена, он ее преодолеет. Что касается дела королевы, тут уж судить вам.

С этими словами она постучала в дверь, обшитую звукопоглощающей панелью, что вела в королевскую спальню, которую мы ни разу не видели.

Приглушенное «войдите» не походило на ободряющее приглашение.

Аллегра повернула ручку, выполненную в стиле рококо, и мы вошли в комнату с сияющими мраморными полами, покрытыми обюссонскими коврами. Посредине возвышалась кровать с балдахином, высокая и величественная, как церковный алтарь. Странно было видеть самопровозглашенную королеву-девственницу в окружении такой роскоши. Быть может, ирония положения еще больше печалила Клотильду.

Нет, она не возлежала на королевском ложе. Словно брошенная забытая кукла, она съежилась в шезлонге, стоявшем около пары стульев в стиле Людовика Шестнадцатого рядом с высокими окнами.

Когда королева подняла глаза, чтобы посмотреть, кто там пришел, я была поражена ее видом. В расцвете своих лет Клотильда выглядела бледным увядшим цветком. Несколько часов изводила она себя истерическим плачем, и сейчас на нее просто жалко было смотреть.

Ее большие голубые глаза – самое привлекательное в ее лице – были наполнены слезами. Веки вокруг ресниц и раньше были обведены розовым, как у белого кролика, но теперь белки глаз откровенно покраснели. Бледная кожа покрылась красными пятнами, и даже длинные шелковистые светлые волосы, казалось, увяли от уныния, в котором королева так долго пребывала.

Ирен энергично двинулась к ней. От моей подруги веяло действенной заботой, характерной для опытных медицинских сестер.

– Сегодня у вашего величества был беспокойный день! – энергично произнесла она.

– Ах, пожалуйста, не обращайтесь ко мне «ваше величество»! – сказала Клотильда тоном хныкающего ребенка, больного и невыспавшегося. – Я владычица лишь собственной печальной участи! Жаль, что я не могу вернуться домой и стать просто Клотильдой. Пожалуйста, зовите меня по имени, и мне будет казаться, что я снова среди моих дорогих сестер! Век бы не слышать ни о Богемии, ни о ее короле!

На лице Ирен появилось странное выражение: в нем смешались и глубокая симпатия, и печальное сочувствие. Она бодро присела на уголок шезлонга, еще не орошенный слезами Клотильды:

– А теперь успокойтесь. Все не так плохо, как вам кажется. Мы пришли к вам на помощь.

– Мне ничем нельзя помочь! – с плачем воскликнула Клотильда, уткнувшись тем не менее своим бледным лицом в плечо Ирен, затянутое шелковым платьем. Я считаю необходимым воздать дань глубокого уважения самообладанию моей подруги: она даже не вздрогнула, когда потоки слез хлынули на крайне неустойчивый к воздействию влаги розовато-лиловый шелк ее платья. – Расскажите ей… – обратилась Клотильда к Аллегре скорее просящим, нежели приказным тоном.

– Это было ужасно, – начала девушка тем негодующим тоном, каким Ирен прекрасно владеет в самые мелодраматические моменты своей жизни. – Мы были в зале, обсуждали платья и… Ах, Ирен, видели бы вы последнюю партию нарядов! Они великолепны! Месье Ворт делает их все лучше и лучше… Как же я мечтаю о своем первом платье от Ворта! – воркующим голосом добавила она.

– У тебя будет достаточно времени помечтать, после того как закончишь давать показания! – живо отозвалась Ирен, похлопывая Клотильду по вздрагивающему плечу и наблюдая за тем, как соленая влага пятнами оседает на тончайшем нежном шелке ее собственного платья.

Аллегра начала нервно расхаживать по комнате:

– Слов нет, какое это было потрясение! А мы так веселились после полудня! Королева еще никогда не была в столь добром расположении духа, – добавила она не без некоторого самомнения. – Все было замечательно! А потом вошел король.

– Король? – озадаченно переспросила Ирен.

– Да, именно он. Причем не постучавшись – он просто ворвался в комнату, этот громадный мужчина с лохматыми усами и бакенбардами. И забрал кукол.

– Король забрал манекены Ворта? Самолично?

– Нет, конечно же нет. С ним были три лакея, которые и унесли кукол. Но сначала Вильгельм сердито шагал по комнате и страшно ругался.

– Ругался? Из-за чего? – спросила я. Внезапное и грозное появление высокорослого короля напомнило мне о том, в каком неприглядном виде гигантский Голем шатался по улицам Праги. Кто знает, быть может, у обоих великанов имелась для гнева какая-то общая причина.

– Из-за манекенов. Он обвинил Клотильду в том, что она сама не знает, чего хочет, в том, что она… – Здесь Аллегра бросила быстрый взгляд на королеву, склонившую голову, и запнулась.

– Ты должна пересказать мне все, что сказал король, – промолвила Ирен, подбадривая девушку мягким, спокойным тоном. – Точно, слово в слово, все, что сказал король, какие бы обидные вещи ни звучали.

– Он обвинял королеву в том, что у нее совершенно нет ума, что она забавляется куклами, как ребенок, и что так больше продолжаться не может. Потом он щелкнул пальцами, появились лакеи и унесли манекены прочь. Король был так рассержен, что, не стесняясь, в присутствии слуг сказал, что у королевы нет ни вкуса, ни собственного мнения, ни чувств. И что… что Татьяна пожелала выбрать кое-какие платья для себя, и хватит заставлять ее ждать.

Мы молчали, оторопев от наглости Вилли.

Аллегра приблизилась к нам на один шаг и понизила голос так, чтобы ее слышали только мы с Ирен:

– Он ругал королеву, а в соседней комнате – я заметила – та порочная женщина ожидала манекены Клотильды! Затем король удалился – с Татьяной, лакеями и всеми куклами. В жизни мне не приходилось присутствовать при столь вероломной и жестокой сцене! Не могу поверить, дорогая Ирен, что вы могли что-то найти в короле. Он – чудовище!

Лицо моей подруги стало похоже на античную маску, символизирующую тревогу: вспышка Аллегры напомнила Ирен о прежнем знакомстве с королем, но всхлипывавшая Клотильда была погружена в собственные переживания и не слышала – или не понимала – никаких намеков.

– Чудовище, – повторила Ирен глухим голосом. – Похоже, так и есть.

Она вздохнула и легко погладила мягкие локоны Клотильды.

– Самое время прекратить оплакивать то, что уже не изменить, – промолвила она. Голос ее служил чудесным успокаивающим средством, которое она использовала, привнося в него равные доли искренности и артистичности. – Мы должны решить, как поступить дальше.

Клотильда, преодолев себя, отреагировала на голос, завораживавший тысячи людей. Глаза ее покраснели еще больше, но одно-единственное слово из сказанной Ирен фразы приободрило ее.

– Мы?

Ирен кивнула:

– В том, что касается платьев, я уверена, вы с Аллегрой нашли прекрасное решение. Вам больше не нужны эти глупые куклы: выбор уже сделан. Теперь осталось только послать заказы.

– Но платья уже унесли… – Клотильда была готова снова удариться в слезы.

– Неужели вы думаете, что месье Ворт не сохранил чертеж каждого наряда, что отослал вам? – снисходительно улыбнулась Ирен. – Он простой смертный, но в своем деле подобен великому Создателю. Ни одна оборка, доставленная в Прагу, Вену или Лондон, не пройдет мимо его взора. А сейчас вы с Аллегрой должны сесть, пока мысли еще свежи, и составить список всего того, что собирались приобрести. Ворт выполнит заказ.

– Но… мадам Нортон… – Королева отвела влажные льняные волосы, закрывавшие ее расстроенное лицо. – Похоже, вы не понимаете. Король вошел ко мне прямо в спальню, чего не делал даже после нашей свадьбы, и прилюдно приказал, чтобы мои – мои! – манекены отдали той женщине! Я не хочу говорить очевидные вещи в присутствии таких деликатных дам, как ваша милая сестра и мисс Хаксли, но ясно одно: Татьяна является предметом личного интереса короля, женщиной, которая в глазах Вильгельма намного лучше меня, которая является его…

– Любовницей, – прямо, без обиняков закончила за нее Ирен. – Но такое поведение вполне в духе королей: для них это естественно, как корона на голове. Вот, например, наш принц Уэльский… Моя дорогая, да у него целый гарем!

– И как же принцесса Уэльская терпит все это?

– С достоинством и, как мне представляется, с определенным отвращением. Такова ее доля: быть верной и доброй супругой королю, испорченному человеку, не знающему удержу в своих прихотях. Но и у любовницы своя роль: баловать испорченного ребенка, что живет внутри каждого монарха, да и внутри каждого богатого мужчины. Подумайте, каково женщине мириться с этим. Она, бедная, вынуждена терпеть не только непостоянство короля, но и вечно ожидать его в своей спальне. Не всегда это тот исход, которого искренне желают, что бы там ни говорилось в сказках о королях и принцах.

Клотильда медленно кивнула:

– Вы советуете мне примириться со своей участью. Признаюсь, мне не требуется присутствие короля… постоянно. Я лишь хочу обеспечить наследников, и, думаю, дети утешат меня, когда я стану играть свою пустую роль.

– Вполне возможно, – с улыбкой сказала Ирен. – Поживем – увидим.

– Но как я могу иметь детей, если у короля нет ни малейшего желания посещать меня? К тому же теперь, когда он показал свою истинную природу, один его вид внушает мне отвращение!

Ирен пожала плечами – явно бессердечный жест в столь острый момент. Время от времени любовь к театральной драматизации мешала моей подруге сострадать людям с разбитым сердцем, если их трагедии представлялись ей слишком мелкими.

– Обстоятельства могут быть не столь безнадежными, как вы полагаете, – заметила она. – Честное слово, мир покажется вам куда светлее, если вы закажете несколько платьев месье Ворту. Я сама нахожу подобного рода покупки весьма, если так можно выразиться, духоподъемными в смысле их воздействия на моральное состояние. И хотя его величество всемилостивейше изволил присвоить ваши манекены, самым безболезненным решением этой проблемы для вас будет просто позвонить месье Ворту и сказать, что вы возьмете все, что он прислал.

– Но, мадам Нортон, это будет стоить целое состояние! – испуганно воскликнула Клотильда.

Ирен ангельски улыбнулась:

– Да, скорее всего, так оно и получится. Представляю, что почувствует король, когда увидит счет!

– Он придет в ярость, хотя он первый настоял на том, чтобы я посетила Ворта. Он снова явится в мои комнаты, огромный, величественный, преисполненный ярости…

– Ну и? – Ирен грозно подбоченилась. – Что дальше? Что он вам сделает?

Клотильда заморгала, вытирая свои детские голубые глаза, которые снова наполнились слезами.

– Да ничего он не сделает, – вдруг спокойно сказала она, – если я не испугаюсь его пустых угроз. Ему придется оплатить счет.

– Вот именно, – сказала Ирен с дьявольским блеском в глазах. – Ему придется оплатить и этот счет, и еще много-много будущих счетов. – Она улыбнулась Клотильде, наконец добившись от королевы ответной улыбки, бледной копии ее собственной. – И у вас будет великолепный гардероб. Теперь вы понимаете, что такое «заслуженная справедливость»?

– Понимаю, – кивнув, сказала королева. – Но это довольно печальный триумф.

– Подобным утешением вынуждено довольствоваться большинство женщин, особенно если они общаются с королями… Но что касается вас, моя дорогая… – Здесь голос Ирен стал невероятно похож на голос цыганки, которую мы впервые посетили полтора года назад, и моя подруга взяла королеву за руку, будто собираясь исследовать линии ее ладони. – Для вас я предвижу ослепительный нравственный триумф, а также покорность короля и множество поразительных открытий. Вы пребываете в центре сложной паутины, и хотя лично вы затронуты этой сетью лишь слегка, ваша дилемма образует сердце всех ее хитросплетений. Отдыхайте с легкой душой, надейтесь, и будущее окажется лучше, чем вы думаете. Обещаю вам, в результате вы получите от Ворта такой блистательный гардероб, что вам позавидует сама императрица!

Теперь засмеялась даже сама Клотильда:

– Я не столь уверена, как вы, мадам Ирен, во власти новой партии нарядов.

– А зря, – сказала Ирен с той замечательной невозмутимостью, какая присуща только цыганкам. – Уж я-то знаю и своих королей, и свою одежду!

Глава двадцать восьмая

Среди надгробий

Спасти любимого мужа из моря цветов и успокоить безутешную королеву Богемии – любая женщина решила бы, что для одного дня двух этих подвигов вполне достаточно. Увы, Ирен была не из тех, чью жажду деятельности так легко утолить, поэтому мы помчались обратно в отель.

В номере мы обнаружили, что все букеты цветов Годфри в благородном порыве пожертвовал Национальному театру и местному похоронному бюро. Правда, желания отдать кому-нибудь яйцо Фаберже у него не наблюдалось. Ирен после небольшой внутренней битвы между чувством ревности и врожденным здравомыслием была вынуждена с ним согласиться: предмет искусства всегда останется предметом искусства, а бесстыжие девицы, даже те, что пытаются приставать к ее мужу, приходят и уходят.

За ужином все молчали. Годфри был погружен в размышления о неожиданной поклоннице, Аллегра беспокоилась по поводу затруднительного положения, в котором оказалась королева, Ирен наверняка тоже думала о вероломной Татьяне, а я – о проблемах всех моих друзей. Мы отправили Аллегру спать, а сами остались совещаться в гостиной.

– То, что произошло сегодня, мне совершенно не понравилось, – начала Ирен. – События могут принять опасный поворот, и нам нужно подойти к проблеме с другой стороны.

– Поедем в Париж? – с надеждой спросила я.

Ирен взглянула на меня с презрением:

– Ты прекрасно знаешь дальнейший план, Нелл. Мы должны отправиться на могилу раввина.

– На какую могилу? – удивился Годфри.

– Могилу раввина, который создал Голема. Это очень известное место. И мне кажется, там находится ключ к разгадке многих тайн этого города.

– Ты же не собираешься откапывать Голема? – спросила я.

– Именно это я хочу сделать, главное – выбрать удачный момент.

– Неужели может быть «удачный» момент для разграбления могил или встречи с чудовищем?

– Дорогая Нелл, для всего есть удачный момент. И я думаю, что сегодня как раз самое время для ночных приключений.

– Что? – Я в панике посмотрела на Годфри. Но на его поддержку можно было не рассчитывать. Он хоть и выглядел заинтригованным, но был по-прежнему погружен в свои мысли. Судя по всему, сегодняшних испытаний ему хватило, и теперь была моя очередь преодолевать трудности.

– Я хочу предложить вот что, – сказала Ирен. – Мы с Годфри оденемся во что-нибудь темное и неброское и осмотрим могилу раввина. И по-моему, Нелл, тебе следует отправиться туда вместе с нами.

– Ну разумеется! Куда уж тут без меня, если вы решили развлечься осквернением могилы священнослужителя, пусть даже и другого вероисповедания.

Ирен окинула меня пренебрежительным взглядом:

– Боюсь, нижняя юбка и кружева тебе сегодня не пригодятся. Я надену черный брючный костюм и тебе советую поступить так же.

– Одеться как мужчина? Вот уж нет, – отрезала я.

Ирен изобразила смирение, но ее глаза возбужденно блестели.

– Я так и знала, что ты станешь возражать, так что… – Она поднялась с дивана и вытащила из-под него большую картонную коробку. Через секунду она уже держала в руках ее содержимое. – Перед тобой самый модный велосипедный костюм для активных леди: черные брюки из шерсти и шелка, черная блуза в матросском стиле, черные чулки и ботинки, а также черные перчатки. Даже самая элегантная дама не стала бы возражать против такого костюма.

– Эти спортивные брюки – американское изобретение, которое давным-давно провалилось.

– Возможно, но ведь их по-прежнему носят. – Моя подруга размахивала несносными тряпками прямо у меня перед носом. – Они должны сесть идеально. Неужели ты предоставишь нам с Годфри самим разбираться с древней могилой или все-таки составишь нам компанию?

– Меня поражает, что ты весь день сегодня командуешь другими людьми да еще и указываешь, что им следует носить, – проворчала я.

– Это потому что я лучше знаю, – ответила она самоуверенным тоном.

Я взглянула на Годфри в надежде услышать хоть одну здравую мысль:

– Что скажешь?

Он пожал плечами и усмехнулся:

– Я думаю, Ирен права. Если ее подозрения насчет Голема окажутся правдой, без духовного наставника сегодня ночью нам не обойтись.

– А она рассказывала тебе о своих подозрениях? – спросила я.

– Нет, но догадаться не так сложно.

– Хорошо, Годфри. Если ты пообещаешь, что не потеряешь ко мне уважения, когда я надену этот идиотский костюм, то я готова.

– Дорогая Нелл, я никогда не потеряю уважения к тебе, что ты ни надень, – искренне сказал он.

Я собрала в охапку свой новый костюм:

– Если бы я не беспокоилась о ваших душах…

– Я знаю, знаю, Нелл! – перебила меня Ирен. Она отвела меня в свою спальню переодеться, попутно увещевая: – Вспомни, как бедный Квентин был вынужден носить в Афганистане и Индии длинный экзотический наряд – точь-в-точь как женское платье! Но ведь он был английским шпионом, да и ты, в конце концов, отправляешься на дело ради Англии!

– Не ради Англии, – напомнила я ей. – И Квентину вовсе не обязательно было носить халат и шаровары!

– Откуда же, дорогая Нелл, тебе известно про шаровары? – В голосе моей подруги прозвучали лукавые нотки, которыми, наверное, пользовался еще змей в Эдемском саду.

«Действительно, что же носил Квентин под своим арабским халатом?» – задумалась я, стараясь не покраснеть. Ирен тем временем занималась своим нарядом. Через несколько минут она уже была облачена мужской костюм. Я видела ее в нем раньше, но каждый раз приходила в недоумение. В свою очередь, я надела одежду, которую подруга приготовила для меня, а сверху прицепила шатлен, после чего взглянула в длинное зеркало на дверце шкафа. В своем черном камуфляже я выглядела как американская велосипедистка, подумывающая уйти в католический монастырь. Британия и англиканская церковь предали бы меня анафеме.

– Прелестно! – произнесла Ирен, натягивая огромный берет мне на волосы, уши и лоб. Хорошо, что я хотя бы могла видеть. – Квентин бы оценил!

Прага никогда не спит. Хотя бы потому, что приличным гражданам, невинно лежащим в своих кроватях, не дает спокойно заснуть шум из таверн и пивных погребов.

Годфри надел тот же темный морской костюм, который он использовал для других тайных миссий в Монако и Париже. Наша троица отправилась в безмолвный путь по извилистым улицам. Нас окружали огни таверн, вездесущий плач скрипки и доносящийся из зала хор захмелевших веселых голосов.

Мимо нас, громко смеясь и пошатываясь, проходили люди. Некоторые так плохо стояли на ногах, что чуть не падали прямо на нас. Обычно, когда мы шли куда-то втроем, Годфри размещался между нами, чтобы мы с Ирен могли взять его под руки. Это придавало нам устойчивости в наших иногда запутывающихся длинных платьях. Теперь же Годфри и Ирен подхватили меня с двух сторон, и я была им за это очень благодарна. Годфри держал в руке трость с клинком, а карман мужского пиджака Ирен топорщился от пистолета.

– Теперь я понимаю, – говорила моя подруга, пока мы двигались по узким улицам Старого города, – почему некоторые люди утверждают, что видели Голема. Здесь даже в самых дальних закоулках и посреди ночи не бывает тихо.

– Ты намекаешь на то, что Голема показывают, как театральное представление? – спросил Годфри.

– Может быть, – ответила она небрежным тоном. Ей явно не хотелось прямо отвечать на вопрос. – Также возможно, что еврейский квартал выставил на кладбище караул. Последние события могли спровоцировать вандализм на могиле человека, который создал Голема, – раввина бен Бецалеля. Нам необходимо вести себя тихо и осторожно.

К счастью, даже ночные гуляки не имеют обычая ошиваться на кладбище. Когда мы подошли к месту последнего приюта рабби, звуки и свет остались далеко позади. Караульных мы не встретили: ни обычных, ни – чего я опасалась – сверхъестественных.

Эта часть Праги напоминала темную угольную шахту. Только редкие уличные фонари слабо освещали дорогу сквозь мутные стекла.

Я страшно боялась споткнуться о какое-нибудь надгробие и рухнуть прямо за ограду чьей-нибудь могилы. К счастью, Ирен взяла с собой свою черную сумку, которая выручала нас в Париже. Когда она достала и зажгла фонарь, луч света заплясал перед нами, словно белая трость перед слепым нищим.

В большинстве своем надгробия были довольно скромными, около двух футов в высоту. Однако меня сбивало с толку, что они располагаются буквально друг на друге.

Могила раввина возвышалась вдали, как рубка корабля. Надгробие рабби Лёва сильно выделялось размером на фоне невысоких могильных плит.

Луч фонаря Ирен скользнул по старому камню, осветив его поверхность, испещренную надписями. Некоторые были уже стершимися от времени, другие выглядели новыми, как вывеска нашего отеля.

Ирен вручила Годфри черную сумку, а мне – фонарь и принялась изучать эти послания.

– Все на чешском, немецком или идише, – прокомментировала она, рассмотрев несколько надписей.

– А ты чего ожидала? – удивилась я.

– Чего-нибудь необычного. Я неплохо знаю эти языки, но у нас нет времени на чтение.

Пока она разбирала надписи, Годфри обошел вокруг монумента, похлопывая его рукой в перчатке. Он описал круг, вернувшись к нам, затем взял у меня фонарь и, нагнувшись, начал изучать каменное основание надгробия.

– Ты права, – сказал он Ирен, – конструкция очень любопытная. С виду просто огромный камень, лежащий на обычной могиле. Тем не менее в нем может скрываться вход куда-нибудь, например в подземную усыпальницу.

– Это предположила Нелл, а не я, – заметила Ирен. – Начиная с середины семнадцатого века здесь никого не хоронили. Могиле раввина – не надгробию – более двухсот с лишним лет. Мы стоим на чрезвычайно древней и священной земле.

– Вот именно! – сказала я с облегчением. – Так что лучше нам уйти.

– Да, но как? – спросила Ирен. Я поняла, что она улыбается, хотя не видела ее лица в темноте. – Годфри, посвети мне, я хочу обойти надгробие.

– Подождите! – вскрикнула я, когда две тени шагнули за угол вместе с единственным лучом света. – Не оставляйте меня одну!

– Мы быстро, Нелл, – прозвучал из мрака голос Ирен.

Даже мгновение в настолько неприятном месте может показаться вечностью. Как только супруги исчезли, я погрузилась в кромешную тьму. Глаза не сразу привыкли к темноте, и в эти страшные минуты я ощутила дух древнего кладбища и представила, как много одиноких душ веками пребывают здесь в заключении.

Не в силах оставаться на месте, я на ощупь двинулась за своими друзьями в надежде увидеть хоть проблеск света во мраке. Признаюсь, из нас троих только я всецело верила в божественное возмездие и в продолжение жизни после смерти. И только я могла себе представить, что Голем обрел способность двигаться благодаря древнему иудейскому заклятию. Какой же силой должен был обладать этот раввин! Конечно, он был значимой и влиятельной личностью своего времени, но для создания Голема этого мало…

Чем еще мог рабби Лёв заслужить такой грандиозный памятник и все эти послания спустя триста лет после смерти – если, конечно, он действительно умер! Допустим, Голем и правда бродит по улицам Праги – а мы с Годфри несомненно видели нечто нечеловеческое, гигантское и впечатляющее, – но вдруг вместе с ним ходит и его создатель?

Нет, мне решительно необходимо отойти от памятника на некоторое расстояние! Я шагнула назад, в объятия темноты, и то, чего я так боялась, все-таки произошло.

Я поскользнулась на какой-то гладкой поверхности – было это надгробие, бордюр или чей-то окаменевший скелет, я не знаю и не желаю знать.

Пошатнувшись и не успев даже подумать, я инстинктивно дернулась вперед.

К тому самому надгробию, которого так боялась!

Пальцы скользнули по твердому камню, покрытому росой, холодному и влажному, как… впрочем, не буду продолжать.

Из-за своих резких движений я окончательно потеряла равновесие и принялась хвататься руками за скользкие стены надгробия, за желобки древних скрижалей. Я была абсолютно уверена, что вот-вот рухну ничком прямиком на могильный камень.

Страх получить серьезные физические повреждения, а также принять небесную кару за вторжение в священное и заклятое место (ведь последние раввины практиковали каббалу!) превратился в ужас. От перспективы столкнуться лицом к лицу с моими самыми страшными опасениями у меня перехватило дыхание, и я даже не могла закричать.

Безмолвная, как Голем, с вытянутыми вперед руками, чтобы смягчить удар, я летела… летела вперед, на твердый камень, цепляясь пальцами за все, что возможно.

Однако случилось вовсе не то, чего я ожидала. Я чувствовала, как мое тело падает вперед, но… я не ударилась о надгробие.

На мгновение я повисла в темной пустоте и решила, что умудрилась, беспорядочно размахивая руками, буквально оттолкнуть памятник от себя, чтобы избежать неминуемого соприкосновения. Но это было невозможно!

И тут время и гравитация дали о себе знать, и я свалилась вниз. Земля подо мной была глинистой и пахла сыростью и гнилью. Я упала прямо на руки и почти почувствовала, как затрещали от удара кости. И только теперь я наконец закричала.

Еле понимая, что произошло, я оперлась на свои бедные руки, чтобы сесть. Слава богу, на мне были перчатки, иначе я точно содрала бы всю кожу на ладонях.

Меня по-прежнему окружала кромешная мгла без единого намека на свет фонаря. Как странно, что глазам нужно столько времени, чтобы привыкнуть к темноте… Решив, что в вертикальном положении я буду представлять для возможных врагов более достойного соперника, я постаралась встать и вытянула руки, чтобы сориентироваться в пространстве.

Передо мной было пусто. Я начала осторожно поворачиваться, боясь шагнуть в сторону, чтобы снова не споткнуться, и наткнулась на стену памятника. Она находилась за моей спиной!

Но такого не могло быть! Я все время стояла лицом к памятнику до своего последнего разворота. Могилы ведь не умеют двигаться?

В темноте что-то тряслось. Я замерла от ужаса, пока не поняла, что это… я сама.

Постаравшись успокоиться, я присела и стала ощупывать землю перед собой. Ага! Как я и боялась: прямо передо мной она обрывалась вниз.

Так, наверное, чувствовали себя древние столпники, стоя на вершине скалы и не имея возможности шагнуть ни влево, ни вправо, ни вперед, ни назад. Впрочем, даже мученики не были погружены в столь непроглядную тьму.

Во мраке раздался чей-то стон. Я прикусила кулак, чтобы не вскрикнуть, и попыталась определить источник звука.

Где же Ирен и Годфри?! Я ровным счетом ничего не слышала и не видела. Они могут быть в нескольких футах от меня, блуждая вокруг памятника в поисках неизвестно чего.

Зачем я вообще решила куда-то пойти! Это на меня совсем не похоже, ведь друзья велели мне стоять на месте.

Лишившись зрения, я боялась упасть обморок от терпких запахов земли, древности, насекомых, гнили, а также от леденящего ужаса, который все глубже пронизывал меня.

Вся дрожа от страха, я отчаянно старалась различить хоть какие-то звуки или ароматы, которые помогут мне выбраться. Ничего. Меня окружала жуткая могильная тишина.

Я попыталась медленно развернуться, вспоминая молитвы. Губы беззвучно повторяли заученные фразы. Я не испугаюсь этого мрачного плена. Я не сдамся окружающей меня темноте. Я не покажу ей своего отчаяния.

И вдруг, как будто в ответ на мои молитвы, в бесконечной темноте показался тонкий, как волосок, лучик света.

Я сорвала перчатку и, протянув к нему обнаженную ладонь, вдруг снова ощутила холодный, влажный камень. Он опять позади меня!

Свет… двигался. Вверх и вниз. Как фонарь в руке.

– Ирен! Годфри! – Собственный голос меня не слушался. – Годфри! Ирен!

Но никто не отзывался.

Свет погас, оставив призрачный след у меня в глазах.

Шатаясь, я попыталась встать на ноги и снова потеряла ориентацию в пространстве. Я была похожа на утопающего, чей спасательный круг вырвался из рук.

Луч света появился снова. Я почти могла до него дотянуться. На этот раз он падал горизонтально. Я попыталась схватить тонкий сияющий ручеек обнаженными руками, словно стремясь согреть холодные пальцы в этом слабом тепле. Ах, этот красный отблеск на моем теле! Свет был таким реальным, но вот он снова исчез. Лучик скользнул вниз, теперь вертикально, и ушел в землю.

Я замолотила по камню кулаками. Я кричала и вопила. Но меня не никто слышал.

Через несколько мгновений я зажала рот кулаком, чтобы прийти в себя и согреть заледеневшие пальцы. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара.

Я уже была готова зарыдать от отчаяния, когда услышала скребущее позвякивание.

Свет снова вспыхнул слева от меня и остановился на уровне талии. Послышались новые слабые скребущие звуки, словно мыши царапали камень коготками. Мыши никакие не паразиты, они очень нежные существа и даже довольно милые. Имей я такие же острые когти, как у Мессалины или Люцифера, которые могли бы проникнуть в почти невидимую щель… да взять даже лапы Казановы – будь у меня теперь его когти, сильные и изогнутые, возможно, я могла бы сдвинуть камни, отковырять скрепляющую их известь, сломать стену, прорваться сквозь мрак, сквозь тишину и затхлый запах… в ясную чистую ночь!

И тут я вспомнила, что у меня есть кое-что получше когтей. Нащупав цепочку на талии, я по очертаниям нашла в связке небольшой перочинный нож и просунула его в щель между камнями. В мои уже отвыкшие от шума уши ворвался скрипучий звук, равный по силе лязгу грузового поезда. Внезапно стена гробницы отодвинулась, и в узком луче ослепительного света я увидела пару смутных черных силуэтов. Но разве ангелы не должны быть светлыми? Или за мной явились темные ангелы? Но чем я заслужила такое наказание, ведь я всегда старалась вести себя хорошо!

Руки из темноты схватили меня и вытащили из тюрьмы прямо на свет с шумом, который казался чудовищно громким после безмолвной тишины могилы.

– Нелл! Пенелопа! Ну надо же! Иди сюда. Ах, моя дорогая…

Мое сбитое с толку сознание уловило два знакомых голоса… Свет еще слепил меня, и я качнулась вперед, поддерживаемая чьими-то руками, а потом кто-то крепко прижал меня к себе.

– О, дорогая Нелл! Тебе удалось! Я знала, что в этом надгробии прячется какая-то тайна! Как ты посмела исчезнуть и так напугать нас?!

Голос Ирен… Значит, она тоже умерла? Кого я напугала? О чем она говорит?

– Тише, Ирен, она еще не пришла в себя.

Кто-то большой стиснул меня в медвежьих объятиях. Я уже не помню, но, наверное, мой отец делал так же, когда я была еще совсем маленькой и пугалась чего-то. Ощущение безопасности опустилось на меня, словно покрывало на клетку Казановы. И как ни странно, почувствовав себя наконец-то спасенной, я задрожала всем телом. Годфри продолжал обнимать меня за плечи, и я видела, как его рука направила теплый свет фонаря в сторону кого-то другого, кто скрывался в темноте. Он поднял свою трость к свету и потом повернул ее. Янтарный набалдашник развалился в его руках, но его это нисколько не смутило. Он наклонил трость в мою сторону. В этот момент что-то ткнулось мне в зубы, и я почувствовала, как некая жидкость обожгла мне рот и горло. Отфыркиваясь и кашляя, я с возмущением вырывалась:

– Что это за мерзость! В довершении всего мне придется еще и захлебнуться?

Тепло жгло мне грудь, как компресс. Я поняла наконец, что могу дышать, не кашляя, и говорить без пауз.

– Ирен! Годфри! Где вы были? Что вы делаете? – завопила я.

Возможно, сказался эффект снадобья Годфри, но я снова пришла в себя и негодовала. Годфри, смеясь, вернул набалдашник трости на место:

– Бренди для героев, как сказал Бен Джонсон, и ты, конечно, заслужила свою порцию.

Руки Ирен обхватили мои плечи.

– Это невероятно, Нелл! Как же тебе удалось обнаружить механизм секретного входа? – воскликнула она. – Мы с Годфри столько ползали вокруг этого проклятого памятника, и все без толку.

– Я не назвала бы его проклятым, – сказала я, незаметно откашливаясь. У героев Бена Джонсона, должно быть, были стальные внутренности.

– Это просто выражение такое, – нетерпеливо прервала меня Ирен. – Что за чудесная трость у Годфри! Он воспользовался клинком, чтобы найти то место, где прерывается шов. Но как ты сумела открыть дверь без усилий? Боюсь, из-за суматохи Годфри забыл про вход, и он снова закрылся.

Я обернулась. Яркий свет фонаря освещал каждый камень в стене памятника. Я принялась рассматривать совершенно непроницаемую поверхность. К своему огорчению, должна признать, что никакого просвета я не увидела. Чтобы выиграть время, я снова натянула перчатки, да и ночная прохлада пробирала до костей. Снова и снова осматривая надгробие сверху вниз, я по-прежнему не замечала ни единой щелки.

И тут я вспомнила, как скользила руками по камням монумента. Я провела пальцами по декоративным панелям вниз, к основанию памятника, с усилием нажимая на поверхность. Гробницу украшал рельеф в виде узорчатых листьев. Когда я надавила на один из них, камни разошлись и с едва слышным звуком качнулись внутрь. Там было так темно, что я отпрянула. Холодный спертый дух склепа дохнул мне в лицо. Слава богу, теперь я стояла за его пределами и могла дышать свежим ночным воздухом! Ирен с восхищением заглянула в жуткий провал.

– У тебя было время, чтобы осмотреться там? – с жаром спросила она меня.

– Нет, – ответила я. – Вы слышали, что я… звала вас изнутри?

– Нет, дорогая Нелл, должно быть, камни отлично заглушают звук. Только подумай, хитроумный механизм построен несколько столетий назад и все еще не издает ни писка, несмотря на пожары, наводнения, влажность и время!

– Потрясающе, – откликнулась я без особенного восторга.

Годфри усмехнулся, и звук разнесся над нашими головами. Ирен наклонилась в темноту, затем осветила фонарем пространство внутри склепа. У меня перехватило дыхание. Неудивительно, что мне показалось, будто я стою на крошечном клочке тверди! Земляная лестница круто уходила во мрак. Стоило мне сделать единственный шаг вперед, и я покатилась бы кубарем в мрачную темную глотку.

– Мы должны там все изучить! – Ирен двинулась вперед, освещая себе путь.

Я колебалась, но рука Годфри на моем локте придала мне уверенности. Он пригнулся и шепнул мне на ухо:

– Худшее позади, Нелл. Это твоя находка, значит, и право исследовать ее принадлежит тебе.

Честно говоря, я была согласна на что угодно, только бы избавиться от подобной чести.

Мы спустились в склеп, не подозревая о том, что нас ждет в его темной глубине.

Глава двадцать девятая

Королевская рокировка

Одно из самых захватывающих развлечений для меня – наблюдать, как Ирен пытается скрыть в обществе, что зевает. Благодаря оперному прошлому, рот она могла открыть поразительно широко и дома зевала и чихала, словно пела, с удовольствием закидывая голову назад.

Однако если у нее возникала одна из этих вульгарных потребностей на людях, зрителю выпадало удовольствие наблюдать поистине королевскую битву между физиологической склонностью и самодисциплиной. На этот раз за завтраком Ирен вполне удачно подавила зевок, прикрывшись углом салфетки, и отпраздновала свою победу глотком крепкого черного кофе.

Сегодня утром мы вбежали в столовую в начале одиннадцатого, еле-еле проснувшись после трудной ночи на кладбище. Как все молодые люди, Аллегра воспринимала долгий и крепкий сон как нечто само собой разумеющееся и не сочла странным наше позднее пробуждение.

– Веселенькое приключение было у вас вчера вечером? – спросила она, попивая свой чай с молоком. Я не разрешала ей употреблять крепкий чай или кофе.

– Да, но это не придает ему благоразумия, – отметил Годфри, разламывая рогалик, наполненный дегтеобразным веществом. Он уверил меня, что это всего лишь чернослив…

– Аминь! – сказала я, хотя время для произнесения молитвы давно прошло. – И «веселенькое» – неподобающее выражение для молодой особы.

– Ох, ну ладно вам, мисс Хаксли! Я ведь просто спросила!

– У нас действительно было веселое приключение, – вставила Ирен. – А сегодня вечером будет еще веселее.

– Во дворце! – напомнила Аллегра себе и нам. – О, я просто мечтаю навестить бедную Клотильду!

– Ее следует называть королевой Клотильдой, и ты обязательно отправишься к ней, – пообещала Ирен.

– На прием? Но ведь меня не приглашали!

– И все-таки ты отправишься туда, но не на прием. У меня есть для тебя другое задание.

– Правда? Во дворце? И я увижу Клотильду?

– Оба раза угадала, – самодовольно подтвердила моя подруга, откусывая рулет с отвратительной маковой начинкой. – Но после шести вернешься в свою комнату в отеле. – Ирен посмотрела на меня с притворным смирением: – Как полагает мисс Хаксли, только таким образом и следует вести себя юной девушке без сопровождения в веселой старой Праге.

– Веселая старая Прага! – саркастически повторила я, едва не фыркнув. Признаюсь, я могу сболтнуть лишнего, когда волнуюсь, но никогда не позволю себе фыркнуть.

– Какой у нас план на вечер? – неохотно спросил Годфри.

– Мы пойдем все вместе, – сказала Ирен. – Я, как леди Шерлок, и вы с Нелл.

– А как мы объясним наш внезапный союз? – поинтересовался ее муж.

Ирен потупила взор, изображая невинность. Ее опущенные ресницы в дневном свете отливали красновато-коричневым.

– Мы все англичане, – чопорно произнесла она.

– Англичане, что верно, то верно, – вставила я. Мой завтрак состоял из простого хлеба с фруктами, которые я заказала в самых лучших лавках Праги.

– Я сойду за англичанку, разве нет? – спросила Ирен.

Ее тон не терпел возражений. Откровенно говоря, и Годфри, и я были слишком истощены нашим ночным приключением, чтобы спорить. Именно так Ирен всегда и поступала: брала противника измором.

– Так что же мы сегодня делаем? – благоразумно поинтересовался Годфри.

– Ничего. – Ирен казалась больше обычного довольной собой. – Меня ждут кое-какие… архивные исследования в городе. Аллегре я сама объясню, чем ей придется заниматься во дворце. Так что вы с Нелл можете отдыхать.

– Отдыхать? – возмущенно переспросила я.

– У тебя была изматывающая ночь, – гибкий голос моей подруги выдал арпеджио успокаивающих звуков, – у вас обоих, дорогие. Лучше подумайте о том, чтобы выглядеть сегодня вечером как следует, – леди Шерлок не связывается с неряхами. А я позабочусь обо всем остальном.

– Именно этого я и боялся, – мрачно сказал Годфри.

– А я не привыкла служить элементом декора, – добавила я.

– Пожалуйста, Нелл, не упрямься. – Ирен умоляюще смотрела на меня. – Это гораздо важнее, чем ты думаешь.

– Я тоже не элемент декора, – вставил Годфри.

– Дорогой супруг, – произнесла Ирен, – иногда все мы должны играть подобную роль, и сегодня вечером вам выпала такая возможность. – Она перевела взгляд с Годфри на меня с гордым видом кукловода, напутствующего своих самых многообещающих актеров. – Я рассчитываю, что сегодня нас ждет незабываемый вечер.

«Вот в этом-то и загвоздка, – думала я, в то время как их разговор перешел на другие темы. – Я и предыдущую ночь вряд ли забуду, а тут еще и Ирен не желает нам объяснить, как она намерена воспользоваться нашей находкой».

Я стала перебирать в памяти удивительные события прошлой ночи. Мы не нашли Голема под могилой раввина Лёва, но обнаружили обширную подземную сеть сырых туннелей, которые расползались в дюжину различных направлений под Старым городом. Наш фонарь был слишком маломощным, чтобы исследовать столь протяженный лабиринт. Разделиться мы не могли (что меня несказанно радовало), не могли и разбросать хлебные крошки – так как у нас просто не было с собой хлеба. Хотя мне кажется, что продукция чешских пекарен заслуживает именно такой участи.

– Интересно, – произнесла Ирен, когда мы выбрались из склепа и снова вдохнули благословенный воздух еврейского кладбища. Моя подруга любила подобные многозначительные замечания. – Что ты об этом думаешь, Нелл?

Я не сразу нашлась что ответить:

– В туннелях темно, сыро и грязно. Воздух одновременно и теплый и прохладный. Я бы даже земляного червяка в такое место не отправила бы!

Годфри рассмеялся, словно услышал самую смешную шутку на свете. Какой он все-таки милый! Неудивительно, что даже эта мерзкая Татьяна домогается его.

– Туннели, по всей видимости, очень старые, – принялся он размышлять. – Возможно, это оборонительные сооружения на случай атаки. Раз уж даже мне пришлось там сгорбиться, то Голем, если он там прячется, вынужден ходить согнувшись в три погибели. Негостеприимное местечко, – добавил он.

– Как ты думаешь, – спросила Ирен, – мы наткнулись на давно забытое подземелье или им еще пользуются?

Я вздрогнула и засунула руки в карманы ненавистных велосипедных штанов:

– Древнее подземелье. Зловещее. Лучше держаться отсюда подальше.

Годфри погасил фонарь, убрал его в сумку и сказал:

– Древнее, но полезное и в наши времена. Хотя невозможно точно сказать, когда по этим туннелям в последний раз ходили.

– Если бы у меня была карта этого места! – В темноте голос Ирен взрывался ярким фейерверком эмоций.

– Подобной карты существовать не должно, – возразил ей Годфри. – В этом основной смысл любых тайных ходов.

– Возможно, таков был их изначальный смысл, – поправила она, – но теперь возможность ориентироваться в них вполне могла появиться.

– Как и возможность подцепить простуду, – напомнила я. – Не пора ли нам вернуться в отель, в тепло?

– Конечно, – согласилась моя подруга с подозрительной готовностью.

Мы направились через темное, хаотичное нагромождение могильных камней назад, туда, откуда доносились еле слышные звуки пьяного веселья.

– Дела, которые ожидают нас завтра на Градчанском холме, друзья мои, – промолвила Ирен глухим загадочным голосом цыганки, – если можно так выразиться, будут куда более мрачными.

Лично я не могла себе представить, как визит в Пражский замок мог оказаться страшнее, чем вчерашняя ночная прогулка к загадочной могиле раввина.

Следуя указанию Ирен, я постаралась одеться как можно красивее.

– Это не просто предмет тщеславия, Нелл, – объясняла мне подруга в моей комнате вечером. – Когда встречаешься с богатыми и влиятельными людьми, надо выбирать самые что ни на есть лучшие наряды.

– Но я же просто секретарь Годфри, – возразила я. – Уверена, никто не обратит на меня ни малейшего внимания, как обычно и случается.

Ирен предостерегающе помахала пальцем перед моим носом:

– Нелл, ты должна слушать и подчиняться. Так же, как твои воспитанницы должны были подчиняться тебе в бытность твою гувернанткой. Можешь не сомневаться, сегодня вечером многие люди, как ты сама выразилась, обратят на тебя внимание уже из-за того, с кем ты пришла. Тебе необходимо надеть то вишневое бархатное платье, которое я нашла для тебя на уличной ярмарке в Париже. Сделано оно роскошно и никогда не выйдет из моды.

– Вряд ли мне подойдет вишневый бархат, Ирен.

– Сегодня подойдет! – безапелляционно заявила она. – Хоть я и рассчитываю перетянуть на себя львиную долю интереса, у тебя по-прежнему есть своя партия в этом спектакле.

– А как же Годфри?

– Ему я посоветовала одеться в классические белые и черные цвета, – шаловливо ответила Ирен.

– Мужчины всегда одеваются в белое и черное, – насупилась я. – Я спрашивала о том, какая партия предназначена ему.

– Вопреки всем сомнениям, он выбрал себе роль, которая мне не нравится.

– И что это за роль?

Моя подруга сделала оборот вокруг своей оси, взметнув вихрь из юбок, и нахмурилась:

– Мишень.

– Мишень? Чья? Не винтовки, надеюсь?

– Никогда нельзя быть уверенным на сто процентов, – мрачно ответила Ирен, пройдясь по комнате. – Но скорее он будет мишенью Татьяны. Невероятно утомительно, что приходится тратить свое время на эту неожиданную проблему, в то время как вокруг происходит столько важных событий!

– Каких, например?

Подруга доверительно приблизилась ко мне, шелестя юбками из тафты, – как оказалось, лишь для того, чтобы вместо ответа погладить меня по щеке:

– Увидишь, Нелл, увидишь. Если оденешься так, как следует. Будь хорошей девочкой… – сказала она напоследок тоном гувернантки и удалилась по своим загадочным делам.

Мне было совершенно не с кем посоветоваться. Аллегра навещала королеву в замке – и почему на эту миссию не назначили меня? Годфри отправился в город на поиски чертежей подземелья. Даже такое скучное поручение было бы гораздо полезнее для меня, чем разглядывание вишневого бархатного платья и размышления о том, что ждет нас сегодня вечером во дворце.

Бедный Годфри! Он стал яблоком раздора для двух весьма опасных женщин. Бедная Клотильда! Ее судьба оказалась безразлична всем, кроме Аллегры. Бедная Ирен! Она вынуждена защищать мужа, связанная по рукам и ногам своей выдуманной ролью. Бедная Пенелопа! Ей остается только гадать, что происходит вокруг, и совершенно ничего не понимать. И наконец… бедный Голем! За ним все охотятся, но никто к нему не относится с состраданием. Я, по крайней мере, проявляю к бедному созданию хоть каплю сочувствия.

Сначала я опасалась, что мое вишневое платье окажется слегка экстравагантным. Но потом я увидела, как по холлу отеля проплывает Ирен, держа под руку Годфри. На ней был наряд из панбархата такого яркого багрового цвета, что в сравнении с ним мой туалет сразу показался мне блекло-розовым.

Услышав в коридоре шелест грандиозных юбок, я не смогла спокойно усидеть в комнате и выглянула наружу.

У платья Ирен не было рукавов, не было даже плеч, его верх представлял собой открытый корсет, как у пресловутой мадам Икс на портрете мистера Сарджента. Полоса пурпурного тюля обвивала обнаженное плечо и падала складками на юбку. Стремительные узоры из красного и черного бисера, мерцавшие рубиновым цветом, украшали кайму и лиф платья. Перевязь от Тиффани блистала на этом кроваво-красном фоне торжеством бриллиантового великолепия, словно рой снежинок, сверкающих в свете пролетающей кометы.

Несмотря на свой нескромный наряд, Ирен не могла оторвать от меня взгляд.

– Отличная работа, Нелл! Но подожди, нужно кое-что подправить.

Я встала перед зеркалом и увидела, что локоны, над которыми я так долго трудилась, спереди получились длиннее, чем на макушке, а сзади почти не завиваются.

Но Ирен даже не притронулась к моим волосам; вместо этого она приспустила вырез моего платья, открыв плечи.

Я поежилась, чтобы вернуть декольте на место.

Моя подруга нахмурилась и дернула платье вниз, снова оголив плечи:

– Вот! Не трясись. Вряд ли на тебя кто-то вообще будет смотреть, когда там будем мы с Татьяной, но никогда не мешает выглядеть презентабельно. Как знать, когда и кто тебе встретится.

– Ирен! – Годфри, как всегда, терпеливо ждал супругу в холле. – Ты ведешь себя так, словно собираешься идти на дуэль с этой женщиной, а не распутывать политическую головоломку, как того хотел Родшильд.

– Ты прав, – отозвалась она, потом на секунду облокотилась на диван. Почти шепотом, так, чтобы Годфри нас не слышал, она пожаловалась: – Меня совсем сбили с толку фальшивые авансы русской. Как ты считаешь, ведь Татьяне на самом деле плевать на Годфри, правда?

Я облизнула губы. Для Ирен это послужило знаком открыть свою черную бархатную сумочку и достать оттуда помаду.

– Ирен, эта женщина… Она какая-то странная, – пробормотала я, пока она подкрашивала мне губы. – Мне кажется, она опасна.

– Ах, да знаю я, что она опасна… Как по-твоему, Годфри не слишком впечатлительный?

– Ты меня об этом спрашиваешь? – удивилась я. – Ты гораздо лучше меня разбираешься в подобных вещах.

Ирен грустно улыбнулась:

– Я разбираюсь теоретически, но не могу знать наверняка. Как обстоят дела в действительности, мы увидим сегодня ночью, Нелл. Многое прояснится, хотя многое по-прежнему останется загадкой. Продолжай наблюдать, как я тебя учила. Смотри внимательно, от этого зависит очень многое.

– Ты больше ничего не хочешь сказать? Никаких подробностей? – Мое удивление переросло в возмущение: – Ирен, ну зачем каждый раз строить из себя колдунью-предсказательницу!

Моя подруга покачала головой, блеснув черными крашеными локонами.

– Я больше ничего не знаю, Нелл, – призналась она, надевая белые бархатные перчатки. – Я всего лишь импресарио. Пусть я привела в действие этот оркестр, со всеми его многочисленными секциями и инструментами, но я не имею ни малейшего представления, какую музыку он будет играть. Я преуспеваю там, где нужен инстинкт, где нужен шарм, – в точности как твой презренный знакомый Оскар Уайльд. Я подбрасываю в небо яркие шары в надежде получить ответы на свои вопросы в зависимости от того, куда они приземлятся. Я не Шерлок Холмс, дорогая Нелл, я не столь холодна и расчетлива. Поэтому, когда обстоятельства складываются так, что мне угрожает опасность, я становлюсь весьма ненадежным компасом. И все-таки следи сегодня за мной. Обращай внимание на то, что покажется тебе странным. Смотри сквозь фасады и маски. Ищи что-нибудь необычное. И прежде всего, защищай Годфри.

– Я?! Ирен, ты не могла бы говорить более понятно?

– Нет времени, – возразила она, поднеся палец в белой бархатной перчатке к моим губам.

Я открыла было рот, чтобы напомнить подруге о помаде, которой она сама меня накрасила, но было уже слишком поздно: бледно-розовое пятнышко украсило кончик ее пальца.

Чем дольше я путешествовала с Ирен, тем меньше начинала узнавать себя. Образ, который я сегодня вечером видела в зеркале, был невообразимо далек от той робкой, застенчивой продавщицы из универмага, которую Ирен подобрала на улицах Лондона семь лет назад.

До сих пор, как бы я себя ни проявляла, Ирен неизменно летела впереди меня, как комета, которая всегда опережает свой хвост. Все мои скромные трансформации не шли ни в какое сравнение с тем, как мастерски Ирен манипулировала собственной внешностью.

Так или иначе, когда мы с Ирен и Годфри отправились в путь, я была вполне довольна своим новым образом. Он защитит меня от всего того, чего я боялась. Вряд ли теперь король Богемии уставится на меня и закричит: «Это она! Тихоня, сопровождавшая Ирен Адлер, когда та бежала из Праги, мисс… Как-там-ее?»

Что ж, по крайней мере, Аллегра сидит в отеле, в безопасности: Ирен осталась непреклонна к ее мольбам.

Мы молча ехали в экипаже на Градчанский холм. Годфри сидел в раздумьях в противоположном углу, хлопая белой перчаткой себя по руке. Я вполне могла понять одержимость русской женщины: в мрачном расположении духа Годфри был еще более привлекательным, чем когда он проявлял любезность. Я воспользовалась его рассеянностью, чтобы полюбоваться четкими линиями его прически и усов и даже его угольными ресницами над задумчивыми серо-стальными глазами, обычно такими проницательными и внимательными.

Ирен, прихорашивавшаяся до последнего момента, встряхнула гранатовые браслеты и полюбовалась их блеском в свете уличных фонарей. Но тут же снова, как и я, посмотрела на своего мужа со странной смесью нежности и страха. Люди всегда бросаются защищать свои драгоценности, когда узнают, что ими заинтересовался кто-то еще.

Мы все боялись грядущего столкновения с Татьяной, но деваться было некуда. В этом и заключалась наша миссия в Богемии: встретиться с фактами лицом к лицу, какими бы пугающими они ни оказались, будь то Голем или какое-нибудь более современное чудовище в красивом наряде.

Мне было ясно, что вечер ожидается очень важный. Я решила следить за происходящим как можно внимательнее, тем более что вряд ли мне придется отвлекаться на ведение длинного списка имен возможных ухажеров.

Мы снова прошли через ворота, над которыми возвышались застывшие в напряженной схватке бронзовые фигуры. Во дворце тоже вскоре завяжется борьба, не уступающая этой по накалу страстей, причем куда более опасная, несмотря на не столь очевидный конфликт. Зайдя внутрь и сняв плащи, мы стояли среди других гостей и ждали, когда нас пригласят.

– Вместе, – мягко сказала Ирен, словно репетируя с актерами общий выход на сцену. – Нас объявят всех вместе. Это должно удивить Татьяну.

– Ирен, – запротестовала я, – ты не можешь думать ни о чем, кроме этой женщины. Как насчет задания Ротшильда?

– Ротшильды приходят и уходят. А вот такого коварного и опасного противника, как Татьяна, встретишь не каждый день.

– Я не собираюсь ни секунды говорить с этой женщиной, – вставил Годфри, сурово посмотрев на Ирен. – Ты хотела, чтобы я слегка пофлиртовал с ней, чтобы заставить короля ревновать, но теперь только и делаешь, что натравливаешь эту ужасную русскую на меня.

– Не сомневаюсь, что сегодня ты будешь с ней груб как никогда, Годфри, – ответила она. – Однако такое поведение только распалит ее, уверяю тебя. Возможно, тебе следует направить сегодня свое внимание еще на кого-нибудь.

– На тебя? Это распалит ее еще больше.

Ирен посмотрела на мужа невинным скромным взглядом, под которым пряталось неотразимое лукавство:

– Я думала о более спокойной кандидатуре. Как насчет бедной Клотильды, которую публично оставили без внимания из-за другой женщины, не имеющей ни моральных, ни законных прав на чувства короля? Никого не оскорбит, если ты обратишь внимание на покинутую бедняжку.

– Браво! – воскликнула я. – Прекрасное предложение, Ирен. Татьяна не отважится крутиться вокруг Годфри, если он будет ухаживать за королевой и танцевать с ней.

– Кстати о танцах, – добавил Годфри. – Нельзя ли обойтись без них?

– Но ты ведь прекрасно танцуешь, – с удивлением ответила моя подруга.

– Но мне не нравится это занятие.

Ирен раскрыла темно-красный веер из перьев:

– Вот уж не знаю, как ты собираешься завладеть временем королевы, если не будешь с ней танцевать. Я, или, точнее, леди Шерлок, намерена танцевать со всеми, кто меня пригласит. Не сомневаюсь, что даже Нелл пройдется разок-другой через зал в степенном галопе, если ее ангажирует какой-нибудь респектабельный джентльмен. Мы все должны вести себя непринужденно, как гуляки на веселой вечеринке.

Годфри своим суровым видом напоминал скорее задумчивого Гамлета.

В этот момент лакей поклонился ему, чтобы узнать, как нас зовут. Спустя полминуты мы услышали, как наши имена – или то, что некоторые из нас за них выдавали, – прогремели в зале:

– Мистер Годфри Нортон, леди Шерлок, мисс Пенелопа Хаксли; из Парижа и Лондона.

Мы гордо вышли под свет ярких огней и гомон болтовни. Ирен предложила сначала подкрепиться у стола с закусками, поскольку у нее в животе воевала целая армия. Бог знает, как моя подруга предполагала есть в таком наряде, но могу подтвердить, что ее аппетит не уменьшался ни при каких обстоятельствах.

У меня от волнения совсем пропал интерес к еде, и я перекусила лишь крошечным кусочком пирога. Годфри решил, что ему придаст сил глоток пунша, этого мерзкого крепкого пойла ядовито-зеленого цвета.

Вокруг нас толпилась публика: мужчины в пингвиньих черно-белых нарядах, женщины во всем спектре возможных цветов и тканей. Каждый из нас бессознательно искал в этом многообразии оттенков и цветов светло-рыжие локоны женщины, которой мы все боялись, и каждый по своей причине.

– Ох!

– Что, Нелл? – Ирен быстро повернулась ко мне, оставив паштет из гусиной печени.

– Король, – сказала я.

Разве можно было с кем-то перепутать его позолоченную голову, сияющую в свете двадцати люстр и возвышающуюся над толпой, как альпийская горная вершина?

– Тьфу. – Ирен проглотила свое разочарование вместе с последним кусочком паштета. – Я думала, ты заметила кого-нибудь поинтереснее.

– Грозную Татьяну, например? – предположил Годфри.

Ирен дерзко улыбнулась:

– Например, королеву.

– Клотильда? Поинтереснее? – удивилась я. – Похоже, Ирен, тебя сильно заботит ее состояние, но вряд ли можно среди всей этой толпы найти человека более бесполезного, чем эта несчастная личность.

– Правда? – скептически вздернула бровь Ирен.

Она сделала шаг назад – очевидно, чтобы мы с Годфри могли беспрепятственно любоваться ее нарядом. Или чем-то другим?

Этим другим была Клотильда. После обязательного совместного выхода супруг покинул ее, и она двигалась в гордом одиночестве, окутанная облаком ослепительно белого шелкового бархата и тюля, будто невеста.

Я не могла не отдать должное умению и альтруизму моих друзей: Клотильда из гадкого утенка превратилась в прекрасного белого лебедя. Теперь ее бледный цвет лица и длинная слабая шея выглядели исполненными грации. Почти бесцветные волосы, убранные с узкого лица, казались золотистым обрамлением художественного шедевра, восхитительно подчеркивающим ее женственность.

От волнения щеки Клотильды горели, но мне удалось заметить, что дело не обошлось без пудреницы и заячьей лапки. Я видела работу Ирен в каждом шелковом локоне, в каждой мерцающей бусинке, во всей бело-золотой ауре, которую излучала королева.

– Черт возьми! – произнес ошеломленный Годфри. – Что с ней случилось?

– Аллегра, – радостно пояснила Ирен. – У этой девочки огромный потенциал. Я, конечно, ей кое-что подсказала, но результат впечатляет, как я и ожидала. – Она бросила проказливый взгляд на Годфри: – Теперь тебе не кажется таким большим наказанием избегать домогательств Татьяны, оказывая внимание королеве?

– Если задание подразумевает танцы, то кажется, – признался он. – Немногие женщины решатся переделывать свою соперницу в лучшую сторону, – добавил он дразнящим тоном.

– Клотильда никогда не была моей соперницей, – возразила ему жена. – Моя единственная к ней претензия – ее аристократическое происхождение.

– Ты зря думаешь, что на короля могут повлиять внешние изменения, – предупредил ее Годфри. – Судя по его прошлым и нынешним предпочтениям, ему требуется больший вызов, чем может предложить обычная женщина, и, похоже, что он знает, где его искать. Трансформации Клотильды вряд ли привлекут его внимание.

– Допустим. – Ирен опустила голову, как школьница, которую подловили за мечтанием. – Но по крайней мере, она будет чувствовать себя увереннее, а это уже половина дела, будь то семейная жизнь или королевские дела.

Годфри печально улыбнулся:

– Тебе этому никогда не нужно было учиться.

Ирен пожала плечами; этот жест творил чудеса с бриллиантами Тиффани, не говоря уже о ее декольте.

– Некоторые знают все, что нужно в жизни, с рождения, а кое-кому приходится учиться, даже королевам.

– Для меня будет удовольствием, – сказал Годфри, – помочь королеве по-новому взглянуть на себя. Прошу прощения, дамы. – Он поставил бокал на поднос, поклонился и направился в сторону Клотильды. Ее еще никто не удостаивал своим вниманием, и когда Годфри подошел к ней, ее глаза вспыхнули.

Ирен наблюдала за королевой, как любящая нянюшка:

– Она выглядит еще более роскошно, чем я могла себе представить. Совсем не просто, Нелл, создать персонаж, который так противоположен твоему собственному образу. Женщины тратят всю жизнь на то, чтобы выявить свои лучшие черты. Искать чужие куда проще. Слава богу, что я не блондинка, – добавила она с новыми жесткими нотками в голосе, и я поняла, что она заметила Татьяну.

Как и следовало ожидать, предмет наших страхов обратил внимание на Годфри, когда тот подошел к королеве. Эта женщина не скрывала своего алчного интереса. Она скользила взглядом по залу, как ястреб, стоя у двери и ожидая объявления своего выхода.

Мы с Ирен пристально изучали ее, но, полагаю, совершенно по-разному.

Сегодняшняя ночь предназначалась для ослепительного блеска, и я действительно была ослеплена. Да и кто устоял бы перед красотой трех этих женщин?

Клотильда в ее новом блистательном обличии излучала поистине королевское величие – первый раз в своей жизни. Ирен, в царственном красном, призвала на помощь все свои театральные уловки и природную женственность, сплавив их в единый сверкающий образ. Она полыхала, как огонь, готовый расплавить снег ледяного достоинства Клотильды.

И наконец, Татьяна. Я испытывала отвращение к этой женщине, но в тот вечер не могла отрицать ее притягательность. Она была одета в черное, как Ирен, когда дебютировала в роли леди Шерлок. Отвага, с которой Татьяна решилась выйти на ту сцену, где Ирен уже успела о себе заявить, больше говорила даже не о ее прекрасно развитом чувстве стиля, а скорее о внутренней силе и амбициях этой женщины.

И если черные петушиные перья на платье Ирен выглядели изящной защитной броней, платье Татьяны скорее напоминало сеть своим сплетением хитроумно украшенных бисером нитей. Оно обволакивало ее так же чувственно, как шелка «Либерти», и сверкало мелкими черными блестками, словно угольными снежинками. Мне вспомнился персонаж Ханса Кристиана Андерсена – опасная, но притягательная Снежная королева. Татьяна была Королевой Пепла, облаченной во тьму, с тлеющими угольками чувств, слишком черных, чтобы проливать на них свет дня.

Суждено ли Годфри стать бедным Каем, в чье сердце Королева Пепла швырнет осколок своего черного сердца? Готова ли Ирен превратиться в преданную Герду, которая сможет обойти весь мир, только чтобы спасти душу любимого от коварной соперницы, жаждущей ее?

И кто я сама в этой драме? Неужели Маленькая разбойница с острым ножом, которая поможет Герде? Вот уж вряд ли. В тот день, когда я возьму в руки любой нож, кроме столового прибора, Голем не просто проснется – он вежливо постучится в двери и усядется отобедать в Пражском замке!

Я изучала Татьяну, эту неумолимую, испорченную, умную и дьявольски опасную женщину. Возможно, именно она стала причиной болезни Квентина в Афганистане почти десять лет назад. Сердце у меня сжалось, как не сжималось даже при виде Голема. Тогда мы повстречали – если увиденное было правдой – всего лишь неразумное пугало. Теперь же передо мной в обличии женщины стояло чудовище куда более ужасное, чем любое порождение каббалы. Оно готово было добиваться своего, не задумываясь о том, кому это причиняет боль. Столкнувшись лицом к лицу с таким эгоизмом, будь он в ребенке или в главе государства, честный человек всегда находится в смертельной опасности.

Затем я вспомнила предсказание цыганки. Пусть я не верила в подобную чепуху, но и забыть ее тоже не могла. Три королевы, говорила она, схлестнутся в Праге не на жизнь, а на смерть.

Три королевы. Белая, красная и черная. Кто победит и какова будет награда? И какова цена?

Глава тридцатая

Опасная женщина

Как часто бывало, когда Ирен приводила в действие свои грандиозные планы, она забыла про довольно очевидную деталь: про меня.

Годфри сторонился Татьяны и ухаживал за королевой; Ирен внимательно следила за русской. Они оба были заняты делом. А я, по обыкновению, оказалась в стороне.

Зато я могла бродить по залу и наблюдать за всеми. Этим я и занялась.

Кое-что заинтересовало меня. Пока Ирен присматривала за Татьяной, посреди зала в восхитительном вальсе кружились Годфри с королевой. Клотильда выглядела просто восхитительно. Король не сводил с Годфри глаз. Неужели он приревновал свою королеву, на которую так долго не обращал внимания?

Татьяна, судя по всему, замечала пристальный взгляд леди Шерлок, но не обращала на него внимания. Она не выпускала из виду Годфри, даже не удосуживаясь скрыть это от Вилли. Внимание русской было полностью сосредоточено на моем дорогом друге, и я могла беспрепятственно рассматривать ее, как зоолог изучает неизвестного отвратительного жука.

Я оценила ее по достоинству. Эта женщина была по-своему неотразима и чем-то напоминала мне Ирен. Они обе явно привыкли играть только первые роли. И сейчас они ходили по кругу на безопасном расстоянии и, казалось, не замечали друг друга. Но в то же время каждая старалась занять выигрышную позицию в этом безмолвном поединке.

Но главными соперницами в тот вечер были Клотильда и Татьяна. Цвета их платьев словно нарочно подчеркивали их противоположность. Белая и Черная Королевы скользили по шахматной доске из края в край в борьбе за Короля. Однако цыганка упоминала трех королев и двух королей.

Трех королев я видела, и у той, которая действительно носила корону, шансов было меньше всех. Но кто же второй король из предсказания? Может быть, тот, что правит на родине Татьяны? Хоть русские и называют его царем, он такой же монарх, как и Вильгельм фон Ормштейн. Или же загадочные слова цыганки намекали на то, что Вилли вечно хочет усидеть на двух стульях? Однажды ему уже пришлось выбирать: тогда он знал, что должен жениться на Клотильде, но продолжал преследовать Ирен. Теперь же он прелюбодействовал с Татьяной, но явно беспокоился из-за того, что Годфри любезничает с Клотильдой. Неужели в нем загорелся огонек из-за тех изменений, что произошли с королевой в последнее время? Ирен хорошо поработала над ней.

Но все-таки, какой же он избалованный мальчишка! Даже смотреть на него было утомительно: хотя Вилли стоял далеко, мне все равно приходилось задирать голову, чтобы увидеть выражение его лица. И я решила перевести внимание обратно на Черную Королеву, Татьяну, у которой не было фамилии, зато было прозвище Соболь во время Афганской войны.

Поскольку Ирен обожала моду, я заразилась от нее интересом к тому, во что люди одеваются. Я оценивала новых знакомых начиная с внешности и лишь потом переходила к внутреннему миру, хоть и считала такой метод слишком поверхностным. Конечно, по одежке только встречают, а провожают по уму, однако о женщине очень многое можно сказать по тому, как она одета. И здесь Татьяна была загадкой.

Свободный крой ее платья напомнил мне новый богемный стиль, но нежные складки делали его скорее похожим на наряд балерины. Кружевная кайма и вышивка на юбке явно отдавали дань почтенным траурным туалетам, которые ввела в моду вдовствующая королева Виктория.

Ирен всегда старалась оставлять шею открытой; эта привычка сохранилась у нее еще с оперных времен. И теперь, глядя на Татьяну, я недоумевала, почему бывшая танцовщица закрыла плечи тонкой тканью, а ноги сковала тяжелой, громоздкой юбкой.

Узор, украшавший ее платье, показался мне знакомым. По правде сказать, я была даже уверена, что видела нечто подобное у… на одном светском вечере… мне никак не удавалось вспомнить точно где. Я старалась поймать образ, но он ускользал от меня. Тогда я попыталась проследить взглядом за Годфри и королевой. Но их силуэты то появлялись, то снова исчезали в толпе танцующих людей.

Я обернулась туда, где стояла Татьяна, однако ее там уже не было. Я принялась искать взглядом Ирен, но ее я тоже не смогла найти.

Встревожившись, я принялась напряженно всматриваться в толпу, пока наконец не заметила красное платье своей подруги. Оно ярким пятном выделялось на фоне пастельных нарядов других дам. Отыскав Ирен, я вздохнула с облегчением, словно няня, которая нашла своего обожаемого воспитанника.

Меня не покидала мысль, что сегодня вечером нас подстерегает опасность. С чем связан мой страх, я и сама не могла понять. Может быть, с предсказаниями цыганки?

– Вы англичанка, не так ли? – спросил меня кто-то сухим тоном.

Я вздрогнула и обернулась. Обращаться вот так к незнакомой женщине неприлично, но от неожиданности я как-то забыла об этом.

Рядом со мной стоял мужчина. Он не показался мне опасным. В черных с проседью волосах виднелись отдельные рыжие пряди. Аккуратно подстриженная бородка была такой замысловатой формы, что напоминала куст, над которым потрудился заботливый садовник. Она подчеркивала странные черты его лица. У незнакомца был такой крупный нос, что его обладатель вполне мог бы потягаться с Сирано де Бержераком. В одном глазу поблескивал монокль голубого цвета, к которому была привязана пурпурная лента. На тыльной стороне руки виднелась большая бородавка. Мужчина был одет в совершенно непримечательный костюм. Я решила, что он либо слишком богат и знаменит и не придает значения своей внешности, либо лишь недавно появился в светском обществе и не успел обзавестись приличной одеждой.

От всех этих умозаключений голова у меня пошла кругом. Оценить человека по внешности оказалось не таким уж легким делом. Я решила, что, если вступлю в диалог с незнакомцем, смогу лучше понять его.

– Да, я англичанка, – ответила я строгим тоном.

Он кивнул:

– Я тоже из Британии. А та очаровательная леди, которая пришла вместе с вами, тоже англичанка?

Хоть я и ненавижу лгать, ничего другого мне не оставалось.

– Да, но разве это вас касается?

– Прошу прощения. – Он поклонился и провел своей неприятной рукой по непослушным, как пружины, волосам. – Я не привык бывать на королевских приемах. Лазарус Хемпшир к вашим услугам, мадам. – Он улыбнулся, обнажив ряд желтых зубов.

– Я не замужем, – заявила я резко.

– Действительно! Теперь я вижу это, мисс…

– Хаксли, – ответила я, почувствовав себя на допросе.

– Что ж, мисс Хаксли. Я банкир. Я часто переезжаю с места на место и уже очень давно нахожусь за границей. Я так истосковался по английским лицам и английской речи, что решился заговорить с незнакомой дамой. Осмелюсь предположить, если вы позволите, что на приеме столь высокого уровня все гости, должно быть, весьма достойные люди.

– Я так не думаю, сэр. Иногда даже самые влиятельные люди ведут себя весьма непорядочно.

– Совершенно верно, мисс Хаксли. В вас чувствуется типично английская прямолинейность. Мне так не хватает этого за границей! Здесь все улыбаются, целуют руки, но никогда не скажут того, что думают на самом деле.

Я не удержалась и вздохнула, с пониманием взглянув на собеседника:

– Это точно, мистер Хемпшир. Что за дела привели вас в Прагу? Только, пожалуйста, не утруждайте себя деталями. Я ровным счетом ничего не смыслю в финансах.

– Вы честная женщина, – заметил он и неприятно хихикнул. – Один мой клиент из Лидса унаследовал от дальнего родственника дом в Праге. Вы знаете это место?

– Прагу?

– Нет, Лидс.

– К сожалению, нет. Я родилась в Шропшире.

– А где вы живете сейчас?

– Париж, – коротко ответила я. Возможно, кто-то другой гордился бы тем, что обитает в таком прославленном месте, но мне было досадно даже признаваться в этом.

– Париж, – повторил он деловым тоном.

«Казанова перенял свою отвратительную привычку повторять все, что слышит, именно от людей», – подумала я.

Между тем мой собеседник продолжал допрос:

– А та ваша приятельница из Англии, где живет она?

Я удивилась и посмотрела на Ирен. Она потягивала ядовито-зеленый пунш и разговаривала с каким-то высоким джентльменом в темных очках. У него была старомодная длинная седая борода, как у ветхозаветных пророков или поэтов начала века. Когда она успела познакомиться с этим подозрительным типом?

– Не знаю, – снова пришлось соврать мне. – Я познакомилась с леди Шерлок совсем недавно.

– Леди Шерлок, – повторил мужчина. Казалось, он очень доволен. – Никогда не слышал такой фамилии, хотя по долгу службы изучил генеалогический справочник английской аристократии вдоль и поперек.

Я растерялась. Когда не знаешь, что ответить, задавай вопрос – этой уловке меня научила Ирен.

– По долгу службы, сэр? – подхватила я.

Мужчина кивнул, изловчившись не выронить при этом монокль. Видимо, он уже давно носил его.

– Никто так не интересуется генеалогией, как банкиры. Вы не знаете, из какого графства родом эта леди?

– Откуда мне знать, сэр? Ведь я сказала вам, что встретила ее недавно.

На его глупом лице появилась смущенная улыбка.

– Я адвокат, мисс Хаксли. По правде говоря, я никогда не был женат, а сейчас уже стар для этого. Но должен признаться, что ваша прелестная знакомая привлекла мое внимание. Вы не знаете, свободно ли ее сердце?

– Разумеется, не знаю! А даже если бы знала, вряд ли стала бы рассказывать об этом всем, кто имеет дерзость спрашивать.

Он пристально посмотрел на меня:

– Мы ведь оба англичане, мисс Хаксли. И, оказавшись в чужой стране, должны заботиться друг о друге. В такой ситуации не обязательно соблюдать правила этикета.

– Правила этикета обязательны всегда и для каждого, кто хорошо воспитан. – Я постаралась произнести свою отповедь как можно более высокомерно.

Мистер Хемпшир сделал шаг назад и поклонился, сверкнув голубым моноклем:

– В таком случае примите мои извинения.

– С радостью, сэр, – ответила я возмущенным тоном.

Мой непрошенный собеседник удалился. Поскольку он был одет так же, как большинство мужчин на балу, – полосатые брюки и сюртук-визитка, – разглядеть его среди них мне не удалось. Он просто растворился в толпе.

У меня пылали щеки, и я раскрыла веер – глупую вещицу из белых перьев, украшенную бантиками розового и вишневого цветов.

Не прошло и минуты, как рядом со мной появился еще один мужчина. Это был Годфри. Он выглядел слегка разгоряченным после танца.

– Ирен злодейка, – взволнованно объявил он.

– Единственная злодейка здесь – Татьяна. Как дела у Клотильды?

– Как тебе сказать… Со дня свадьбы и коронации ее ни разу не приглашали танцевать. С тех прошло много долгих месяцев. Кажется, план Ирен работает. Стоило мне отойти от королевы, как ее осмелился пригласить на следующий вальс граф из Моравии. Если Вилли обладает хоть каким-то здравым смыслом, он будет уделять своей жене больше внимания.

– Ну, значит, она обречена всю жизнь оставаться без внимания, – саркастически заметила я. – Хотя, должна признать, пока ты с ней танцевал, король не спускал с вас глаз.

– Вот видишь! Ревность творит чудеса и идет на пользу самоуверенным супругам – например, Ирен. Кстати, где она?

– Разговаривает с каким-то не известным мне мужчиной возле обеденного стола.

– Вот дьявол!

– Так кто же тут у нас самоуверенный супруг?

Годфри засмеялся. Он явно был приятно удивлен.

– Ты становишься тонким критиком, Нелл. Тебе это идет.

– Да, критика идет мне больше, чем это вишневое платье, – проворчала я.

– Оно очень красивое, – возразил Годфри.

– Но слишком уж броское. Хороший шпион должен быть незаметным.

– Ирен никогда не мешали яркие наряды.

– Это правда, – признала я, окинув взглядом зал.

Тем вечером мне нужно было следить за многими людьми: Татьяной, королем, Ирен, Годфри, королевой, не говоря уже о менее важных фигурах вроде незнакомца, что говорил со мной, и того мужчины в темных очках, с которым беседовала Ирен, и доктора Уотсона возле чаши с пуншем, и… Возле чаши с пуншем стоит доктор Уотсон!

– Нелл, ты так сильно вцепилась мне в рукав, что вот-вот порвешь его, – предупредил меня Годфри, – а ведь этот пиджак сшил для меня портной барона Ротшильда. Он стоит целое состояние.

– Сейчас не время переживать по пустякам! – бросила я резким шепотом и разжала пальцы. – Я только что видела доктора Уотсона! Он стоял около чаши с пуншем!

– Чаши с пуншем? Доктор Уотсон? Какой доктор Уотсон? – Годфри повернулся и начал открыто озираться по сторонам, пытаясь увидеть того, о ком я говорила.

Мне пришлось снова ухватиться за его рукав и больно ущипнуть его за руку.

– Тот самый доктор Уотсон. Не смотри в ту сторону! Ты слишком откровенно глазеешь! Ирен всегда ругает меня за это.

Годфри потер помятый рукав или, скорее, руку под ним. Не зря я столько лет была гувернанткой – мне отлично удается усмирять своих воспитанников.

– Действительно, Нелл! Но у нас есть проблемы поважнее, чем доктор Уотсон, если это и правда он.

Этот несносный человек – я говорю о докторе Уотсоне, не о Годфри – медленно двигался по залу. Пока мы говорили, Годфри как бы случайно обошел вокруг меня и смог незаметно оглядеть весь зал.

Он замер на секунду, потом повернулся ко мне, встав спиной к доктору Уотсону, который как раз вглядывался в толпу, словно пытаясь кого-то найти.

– Это в самом деле он, Нелл. Он стоит сейчас возле музыкантов. Что ему тут нужно?

– Разве это важно? – прошипела я. – Как ты не понимаешь: если доктор здесь, значит, тот самый господин тоже где-то неподалеку!

– Необязательно. У доктора Уотсона может быть своя жизнь.

– Да, но Шерлок Холмс одержим тайнами, ему постоянно необходимо чем-то занимать свой ум. Поверь мне, Годфри, у таких людей не бывает личной жизни. А уж отправиться в другой конец Европы его может заставить только расследование какого-нибудь гнусного дела. И если доктор Уотсон снова обитает с Холмсом под одной крышей, как и прежде, то личной жизни нет и у него. Что же нам делать? Он видел нас раньше и, может быть, уже заметил нас сегодня.

Годфри кивнул и задумался. Ему очень шло отстраненное выражение лица. Никогда не видела, чтобы размышления делали мужчину таким красивым. Впрочем, я вообще не часто видела, чтобы мужчины размышляли.

– Когда мы говорили с ним в Лондоне, – промолвил наконец Годфри, – ты называла свое настоящее имя, а я – нет. Мы можем сказать доктору Уотсону, если он вдруг подойдет к нам, что приехали в Прагу по делам твоего жениха. Я занимаюсь ими как адвокат, а ты – как его верная спутница.

– Ох, Годфри, ради бога! Объяснить наше присутствие здесь доктору Уотсону – если, конечно, возникнет такая необходимость – это полбеды. Где Шерлок Холмс – вот в чем настоящий вопрос.

– Может быть, в Лондоне? – В голосе Годфри звучала тщетная надежда, но тут же он помотал головой: – Ты права. Он должен быть здесь. Но зачем?

– Адвокаты так любят задавать наводящие вопросы! Главный вопрос: кто он? Я внимательно рассмотрела всех, кто находится в этом зале, несколько раз. И, разумеется, если бы Шерлока Холмса можно было узнать, я бы его тотчас приметила. Но я не видела никого, кто был бы похож на него. Значит, он маскируется. И может оказаться кем угодно.

– У тебя превосходная логика, Нелл! Что нам теперь делать?

– Ничего. Мы совершенно беспомощны.

– Ирен всегда знала, как защитить себя от него.

– Но кто из этих людей Шерлок Холмс? – снова спросила я и сжала руки. От этого резкого движения сумочка и веер столкнулись друг с другом и переплелись шнурками. – У меня вызывают подозрение темные очки, но в таких же был агент Ротшильда, который передал тебе путеводитель, – вполголоса размышляла я. – Ко мне тоже подходил один грубиян. У него был монокль – явно элемент маскировки. К тому же его очень заинтересовало вымышленное имя Ирен.

К сожалению, Годфри слушал мои рассуждения невнимательно. Он с улыбкой распутывал мои аксессуары, чтобы я снова могла двигать руками.

Мы так увлеклись этим процессом, что не заметили, как рядом с нами остановилась Татьяна. Я не могла понять, как ей удавалось так тихо двигаться по мраморному полу.

Некоторое время она с любопытством наблюдала за действиями Годфри.

– Я подошла спросить, не потанцуете ли вы со мной, мистер Нортон. Но, вижу, вы заняты более сложными делами, – промурлыкала она.

Годфри сразу же узнал голос русской и поднял взгляд. Стиснув зубы, он быстро освободил мои руки.

– Мадам Татьяна, – кивнул он ей.

– Вы не ответили на мой вопрос, – заметила русская.

– Как правило, такие вещи предлагает мужчина.

– Я не имею обыкновения дожидаться предложений от мужчин. Так что же?

– Я не могу оставить мисс Хаксли одну.

– Конечно можете. Сегодня вечером вы уже так поступали. Я видела, как вы вальсировали с королевой, и поняла, что очень хочу потанцевать с вами.

Татьяна была полна спокойного величия. Она стояла, высоко подняв голову и сцепив на талии руки в черных кружевных перчатках.

– Насколько я знаю, вы профессиональная танцовщица, – вежливо сказал Годфри. – А я танцую лишь в случае крайней необходимости. Поскольку я в гостях у королевы, то должен был отдать ей дань уважения. Боюсь разочаровать вас, но танцор из меня посредственный. – Он снова поклонился, словно хотел поставить точку в разговоре.

– Тем более интересно, мистер Нортон. Вы никогда прежде не разочаровывали меня.

Мы с Годфри взглянули друг на друга. Неужели эта женщина не понимает слова «нет»?

Ответ был очевиден. Татьяна цинично подняла брови и посмотрела на меня:

– Возможно, мистер Нортон, танцем со мной вы опасаетесь разочаровать вашу знакомую?

– Кого же? – спросил он, не сообразив сразу, что речь идет обо мне. Бедный Годфри, конечно, решил, что Татьяна говорит об Ирен и намекает на то, что ей известно истинное положение дел.

Русская ехидно усмехнулась, продолжая смотреть мне в глаза:

– Скажем, вашу так называемую личную помощницу…

Годфри замер, а я открыла было рот, чтобы возразить интриганке, но она бесстыдно перевела взгляд на Годфри и добавила:

– Или, может быть, другую… леди?

Мы оба пытались осознать только что услышанные слова. Что скрывается за этой фразой? Неужели Татьяна знает, что леди Шерлок – это замаскированная Ирен?

– Вам не стоит бояться кого-нибудь разочаровать, мистер Нортон, – произнесла Татьяна нежным голосом. – Разве только меня.

– Если бы я кого-то боялся, – ответил Годфри, уловив в ее словах угрозу, – я был бы плохим партнером и в танце, и во всех остальных делах.

– Полагаю, мы боимся, как правило, не за себя, а за своих близких, – заметила русская. – Поэтому хочу успокоить вас: я никогда не путешествую без телохранителей. В Санкт-Петербурге такие меры предосторожности необходимы.

– Телохранители! – воскликнула я, не веря своим ушам.

Татьтяна грациозно подняла руку в кружевной перчатке и вытянула палец:

– Вон там. Широкоплечий мужчина в полосатом костюме. – Указанный ею человек стоял рядом с королевой Клотильдой. – И вот этот. – Человек около окна… прямо рядом с Ирен! – Вон тот. – Возле обеденного стола. – И еще этот. – Она ткнула пальцем позади нас.

Мы обернулись и увидели молодого человека в неприметной одежде. На его лице застыло бесстрастное выражение. Он смотрел на нас усталыми глазами, но в его взгляде сквозила жестокость.

– Это очень мудрая предосторожность, – продолжала Татьяна, – даже в таком спокойном городе, как Прага, и в особенности для человека, который находится так далеко от дома. Опасность подстерегает повсюду. – Она улыбнулась и провела пальцами по длинной нитке черного жемчуга, которая спускалась с ее шеи. – Поверьте мне, дорогие друзья. Я знала когда-то одного человека – и вот в Париже, прямо возле собора Парижской Богоматери, его укусила кобра.

Татьяна откровенно насмехалась над нами! Она фактически призналась в том, что пыталась тогда, в Париже, убить Квентина по приказу полковника Морана. И теперь видит в своем злодеянии лишь способ поиздеваться над нами. Как же горько было это осознавать! Ирен оказалась права. Эта женщина с самого начала поняла, кто мы такие, и все последнее время лишь притворялась. Но что за странную игру она затеяла с Годфри – этого я понять не могла.

– От одного танца беды не случится, мистер Нортон, – произнесла она таким тоном, словно пыталась соблазнить его. – Только не говорите, что не можете танцевать со мной, потому что женаты. Ведь семейное положение можно изменить. Есть разные средства.

Годфри стоял молча, не шевелясь, будто окаменел. Можно было по ошибке подумать, что он просто замер в нерешительности, пытаясь сделать правильный ход. Но я-то знала, что он еле сдерживает гнев. Татьяна с упоением забавлялась им и так увлеклась, что не заметила, с каким трудом Годфри держит себя в руках и как побелели у него от ярости губы.

Годфри быстро оглядел тех людей, на которых показала русская. Возможно, он хотел понять, не обманула ли она нас, или пытался оценить реальную их опасность.

Татьяна тем временем решила еще раз поддеть меня.

– Вам не следует волноваться, что мисс Хаксли останется в одиночестве, – заявила она Годфри. – Уверена, она уже смирилась с тем, что всегда будет для вас второй скрипкой.

У меня перехватило дыхание. Я уставилась в глаза интриганке. Она действительно верила в то, что говорила. Очевидно, все женщины казались ей соперницами, и она даже подумать не могла, что мужчина и женщина могут быть просто друзьями.

Внезапно Годфри подставил ей локоть, предлагая взять его под руку:

– Потанцуем?

Он быстро увел Татьяну прочь, понимая, что я готова прочитать нахалке целую лекцию. Правда, сама я вдруг обнаружила, что не смогла бы издать ни звука.

Всякий раз, когда мы с Ирен и Годфри путешествовали, я боялась произвести неправильное впечатление, ведь Годфри постоянно находился рядом со мной. Однако меня впервые упрекнули в нарушении приличий. И хотя я была чиста, как ангел, обвинение выглядело настолько серьезным, что я застыла на месте, сгорая от стыда. Мне казалось, что все люди в этом зале сплетничают обо мне.

С юности меня учили: приличной женщине мало безупречно себя вести, ей нужно и выглядеть безупречной, всегда и во всем.

И вот теперь меня обвиняют в том, что я подло, вероломно отношусь к своей дорогой подруге да еще и веду себя безнравственно. Оцепенев от ужаса, я никак не могла собраться с силами и заставить себя взглянуть, как Годфри танцует с этой отвратительной женщиной.

Как же такая гадость могла прийти ей в голову? С чего она решила, что Годфри и Ирен допустили бы подобное положение вещей? Как она могла? Но она смогла и решила, что у нас именно такие отношения.

Наконец усилием воли я отогнала от себя эти мысли и посмотрела в зал. Дамы в пастельных платьях кружились вокруг мужчин в строгих черно-белых нарядах.

Татьяну в ее траурном наряде легко было заметить среди них. Они с Годфри плавно скользили по блестящему мрамору под веселые звуки вальса. Я украдкой оглянулась: телохранители оставались на своих местах. Ирен тоже заметила, что Годфри танцует с Татьяной, и подошла поближе к площадке для танцев. Странный пожилой господин темных очках по-прежнему был рядом с ней. Ах, если бы этот сомнительный персонаж оказался нашим телохранителем! Нам так нужна помощь!

Я мучилась вопросом, почему Татьяна так настаивала на танце с Годфри. Чтобы задеть Ирен или меня? Чтобы получить над нами власть, посмеяться над нами? Или все гораздо проще? Я вспомнила слова, которые любил говорить мой покойный отец, когда у меня случались проблемы в школе: дети, объяснял он, часто обвиняют других в том, что натворили сами.

Разве отъявленная воровка Лиззи Чик, с которой мы когда-то работали вместе в универмаге, не пыталась подставить меня? Она обвинила меня в краже, хотя я была совершенно ни при чем. И если Татьяна намекает на то, что я домогаюсь… точнее, лелею порочные мечты о Годфри, то, может быть, она сама желает этого?

Теперь у меня появился вполне серьезный повод следить за их танцем. Я могла бы увидеть нечто такое, что подтвердило бы мою теорию. Взглянув на них, я вздохнула с облегчением: они держались друг от друга на положенной дистанции в тридцать сантиметров. Хотя Годфри не претендовал на звание талантливого танцора, вальсировал он превосходно. Однако сейчас я заметила, что он очень напряжен, и поняла, что ему приходится силой удерживать Татьяну от попыток придвинуться ближе. Это был скорее поединок, чем танец.

У Годфри были сильные руки, так что я верила, что он справится. Они кружились под быструю музыку, и вдруг во время очередного поворота Татьяна замешкалась. В результате этой хитрой уловки Годфри оказался на шаг впереди нее, и, чтобы продолжить танец, ему пришлось притянуть ее к себе.

Татьяна тесно прижалась к нему, и на ее лице появилась торжествующая улыбка. Сняв руку с плеча партнера, она скользнула пальцами по своему платью и, подцепив петлю длинных жемчужных бус, мигом обернула ее вокруг шеи Годфри, словно привязав его к себе.

От неожиданности Годфри начал путаться в движениях, но она мастерски обыграла в танце его ошибки. Годфри отчаянно закружил ее, словно пытаясь выпутаться из проклятых объятий, и русская бешено захохотала.

Мелодия звучала все громче и быстрее. Это была одна из последних модных вещиц, где в финале темп лихорадочно ускоряется.

Я посмотрела на дирижера. Он поглядывал через плечо на Татьяну, улыбаясь и кивая. Было очевидно, что именно она попросила его исполнить этот танец, а то и заплатила ему за услугу.

Годфри приходилось поспевать за музыкой и не отставать от своей безумной партнерши, но он ухитрялся еще и смотреть по сторонам в надежде найти благовидный предлог для бегства.

Однако со стороны их танец выглядел эффектной театральной постановкой. Другие пары заметили это и расступились, и Годфри с Татьяной оказались в центре зала.

Что за дьявольская женщина! Годфри вертелся в водовороте музыки и движений, словно механическая игрушка, – ни дать ни взять Голем в парадном облачении, которому приходится исполнять чужую волю.

Несмотря на быстрый темп музыки, Татьяна подняла руку и запустила ее в свою прическу. Когда она резким движением отбросила руку, что-то маленькое и блестящее покатилось по полу. Прядь рыжих волос упала ей на плечо, словно струйка темного меда. Еще движение, и еще один локон свободно опустился на спину. Она вытаскивала шпильки одну за другой, пока наконец все ее длинные волосы не рассыпались шелковой пеленой. Словно новоявленная Саломея, Татьяна сорвала со своих плеч прозрачную черную ткань, лихорадочно двигаясь в такт музыке.

Я никогда не забуду этого зрелища, этой страшной черно-белой симфонии: Татьяна в черном платье и ее белые обнаженные руки на черном фоне фрака Годфри: одна лежит на его плече, другая, как змея, обвила его шею. Они вращались в головокружительном, бешеном танце. Рыжие волосы Татьяны развевались в воздухе, мелькали их лица, и русская продолжала демонически хохотать, словно обезумев от восторга танца.

Она все крепче обвивала руку вокруг шеи Годфри, притягивая его к себе. Их лица были все ближе и ближе – она собирается его поцеловать! Прямо здесь, у всех на виду, на глазах у Ирен. Ах, сил нет смотреть… А вдруг она хочет не поцеловать его, а убить?!

И только я подумала, что вот-вот закричу от беспомощности и ужаса, как музыка оборвалась. Щеки Годфри пылали. Он снял с шеи нить жемчуга и отстранил от себя Татьяну. Даже теперь ему хватило присутствия духа не оттолкнуть ее – ни одна женщина не заслужила подобной грубости, – он просто взял ее под локти, приподнял и поставил чуть поодаль, словно манекен.

Мне хотелось аплодировать ему. Я уже не раз убеждалась в том, что Годфри очень силен. Внезапно мне вспомнилось, как однажды вечером я задержалась в их спальне допоздна и он отодвинул меня от стола, за которым я сидела, вместе со стулом, показав, что мне пора уходить. Тогда я сразу поняла этот дружеский намек, но в теперешнем жесте не было ничего дружеского: он открыто показывал презрительное отношение Годфри к Татьяне.

Гости затаили дыхание. Что же будет делать эта гордая женщина?

На распутном лице русской появился румянец, она оживилась. Невероятно, но выходка Годфри ей понравилась! И я понимала почему. Балерина в прошлом, она привыкла к тому, чтобы партнер по танцу носил ее на руках.

Татьяна запрокинула назад растрепанную голову и восторженно расхохоталась. Отойдя на пару шагов, она поднесла руку к груди. Будь это опера, она выхватила бы спрятанный в декольте кинжал и заколола бы себя или его. Но Татьяна была балериной, а не оперной дивой, и происходящее казалось ей всего лишь захватывающей игрой.

Размашистым движением она сорвала с себя жемчужную нить, которая соединяла их с Годфри во время танца.

Все гости, онемев, уставились на черный жемчуг, рассыпавшийся по полу. В зале воцарилась полная тишина и были слышны только звонкие щелчки бусин по мрамору.

Когда этот звук затих и последняя бусина остановилась, мужчины бросились поднимать их. Они были похожи на толкающихся пингвинов или на кур, клюющих зерна.

Годфри и Татьяна замерли посреди зала. Они так устали, что едва могли двигаться, хотя очень хотели закончить свой мучительный танец. Я стала искать глазами Ирен и обнаружила, что моя подруга впервые в жизни застыла, как и я, на месте от потрясения.

Я знала, что мы не скоро забудем все те унижения, что пережили в тот вечер. Годфри пришлось танцевать по приказу чужой женщины. Ирен наблюдала, как из-за ее безрассудства страдают самые близкие ей люди. А я столкнулась с тем, чего всегда боялась: вопреки моим действиям и моему характеру меня сочли порочной женщиной.

Глава тридцать первая

Пощечина

В ужасной, душераздирающей тишине раздались звуки шагов.

Каждый размеренный, неумолимый, тяжелый шаг по мрамору отдавался эхом. Их слышали все, но тем не менее никто не двинулся с места, не обернулся.

Картинка выглядела яркой и застывшей, словно все мы были манекенами Ворта, элегантно расставленными в витрине. А я вспомнила зловещую прогулку Голема по темным улицам Праги.

Приближающиеся шаги были ритмичными, как тиканье часов, как жуткая поступь рока в «Маске Красной смерти». Мне опять пришли на ум беспечные аристократы мистера По, которые веселились, когда повсюду вокруг них бедные, старые и больные люди падали под натиском чумы, бушующей за стенами замка, пока сама Смерть лично не присоединилась на балу к высокородной, но низкопробной компании.

Шаги приближались, они уже поравнялись со мной, и я невольно моргала в такт тяжелой поступи, ожидая увидеть высокую, бледную, как мертвец, фигуру с косой.

В одном я оказалась права: фигура, появившаяся на опустевшей бальной площадке, оказалась высокой, хоть и далекой от истощения. Но одета она была не в саван, а в красный военный мундир, сияющий орденами.

Я была так поглощена этим театром одного актера, что совсем забыла о четвертом человеке, чью гордость Татьяна недавно втоптала в грязь, будто рассыпая бисер перед свиньями, чтобы зрители судили ее и признали негодной.

Вильгельм фон Ормштейн, с пунцовым от ярости лицом, вышел в центр зала, где все еще стояли Годфри и Татьяна.

Он проигнорировал русскую (хотя можно было бы предположить, что ее растрепанные волосы и платье, наоборот, располагают к пристальному изучению) и остановился перед Годфри. Его шаги замерли – и время возобновило свой ход. Воздух наполнился шуршанием шелка, атласа и жестких накрахмаленных манишек. Я снова вижу эту сцену в натуральную величину. Мы стоим в Пражском замке, и его властитель собирается заговорить. Но его слова опять замедляют время, и новая тишина сковывает зрителей.

– Вы, сэр… банкир, – с кривой усмешкой обратился Вильгельм к Годфри, – преступили границы даже королевского гостеприимства. Обычно я не снизошел бы до общения с людьми, подобными вам, но оскорбление слишком велико, чтобы его игнорировать. Вы оскорбили мой дом; я призываю вас лично отдать этот долг чести.

– И каким же образом я обидел вас, ваше величество? – весьма рационально уточнил Годфри.

– Ваш… танец оскорбляет меня.

Годфри приподнял бровь:

– Разве для дуэли это не слишком пустячный повод?

– Не в данном случае. – Король стремительно повернулся лицом к своим гостям, слегка покачнувшись. – У меня полно свидетелей. Вы пренебрегли моим гостеприимством, слишком фамильярно оказывая внимание… – он развернулся обратно и глянул на Татьяну, но его ярость была направлена не на нее, а на человека рядом с нею, – …королеве.

По толпе прокатился вдох удивления – не из-за самого обвинения, а из-за его несуразности.

– В начале вечера я танцевал с ее величеством круг или два, – отметил Годфри. – Уверен, что не это так разозлило ваше величество.

– Именно это! Я нахожу вашу наглость беспрецедентной. Вы сверх меры превзошли границы моего терпения, и за это я с-с-спущу с вас шкуру.

После этого заявления король Вилли снова покачнулся – несчастная жертва двух ядовитых зелий, ревности и праздничного пунша.

Разумеется, вызов короля был прозрачен: его взбесило не безупречное поведение Годфри по отношению к Клотильде и даже Татьяне, а то, как бесстыдно и прилюдно его любовница соблазняла другого. Однако Татьяну вызвать на дуэль было бы довольно трудно, поэтому расплачиваться пришлось бедному Годфри.

– Нет! – раздался женский крик.

Даже не приходилось надеятся, что это Ирен, потому что тембр был совсем другой.

К трио подбежала королева Клотильда, стуча каблуками туфель по полированному полу.

– Нет, ваше величество! Уверяю вас, что намерения мистера Нортона были не только невинными, но и самыми добрыми. В них нет ничего дурного.

– Я король, – прорычал Вилли. – Я знаю, когда мою честь очерняют. Разве стал бы я пачкать свои руки такой ерундой, если случай не был бы столь серьезным?

Клотильду не испугал гнев супруга. Она расправила плечи и наконец-то приняла вполне королевский вид:

– Сир, это верно, но я – ваша королева. Если вы не верите моему суждению, вы пятнаете мою собственную честь.

Король замотал головой, словно отмахиваясь от мошкары.

– Ваша честь будет восстановлена, когда я отомщу за нее, и сделаю я это завтра. – Он снова повернулся к Годфри, весь воплощение праведного гнева, – король, который не умел обращаться с собственной женой. – Мои секунданты придут к вам на заре и сообщат место нашей встречи. Выбор оружия за вами.

– И я никак не смогу доказать вашему величеству, что не сделал ничего такого, что можно назвать оскорблением?

– Нет.

– И я не смогу убедить ваше величество, что величие вашего титула пострадает от дуэли с простолюдином?..

– Нет. Пусть так, но мне все равно, – отрезал Вилли. – Все, что вы можете сделать, – доказать собственную трусость, если покинете Прагу до завтрашнего рассвета.

Годфри, бледный и сдержанный, в отличие от пунцового и раздраженного короля, утвердительно кивнул:

– Ваши секунданты могут найти меня в «Европе».

– Назовите же оружие вашего поражения, – потребовал король с презрительной усмешкой, которая ему совсем не шла.

Годфри колебался. И его затруднение было мне понятно. В бою на шпагах король будет иметь преимущество благодаря своему более высокому росту и длинным конечностям, не говоря уж о том, что Вилли, скорее всего, изучал искусство фехтования с детства. С другой стороны, в подобном поединке Годфри выигрывает от более плотного телосложения короля и его тяжелой после сегодняшних возлияний головы.

Пока король не успел повторно обвинить Годфри в трусости, в перепалку вступил еще один голос, и его я узнала сразу же, несмотря на непривычный выговор.

– Мой дорогой соотечественник не привык сражаться на дуэлях, – мягко произнесла поддельная леди Шерлок, вступая на свободное место рядом с троицей. – Ему нужно дать время до утра, чтобы он мог выбрать оружие.

– Выбор здесь невелик, леди Шерлок. – Король почти не удостоил Ирен взглядом. (Уже одно это говорило о том, как печально он изменился к худшему со времени нашей последней встречи; ему, по крайней мере, следовало или уловить некоторую связь с собеседницей в прошлом, или быть пораженным ее красотой в настоящем.) – Пистолет или шпага. Уверяю вас, я искушен и в том, и в другом.

– Что ж, тогда… – Пожав плечами, Ирен обернулась к Годфри: – Выберите пистолет, мистер Нортон, и это скверное мероприятие закончится очень быстро.

Я ахнула, не заботясь о том, кто мог меня услышать. Даже дочь священника знает, что в таких встречах пистолеты гораздо более смертоносны. Верно, что в процессе схватки у шпаги множество шансов покалечить соперника, а пуля всего одна и может пролететь мимо, но если уж она попадет в цель, то, в отличие от пореза или укола, часто оказывается смертельной.

Годфри поколебался еще мгновение, без сомнения думая о том же самом. Выражение лица Ирен было мягким, спокойным, уверенным. Она сказала свое мнение.

– Пистолеты, – произнес Годфри, и от его выбора прежде молчавших зрителей всколыхнул ужас. Эта дуэль грозила смертью обоим участникам.

Клотильда с рыданиями убежала, но Татьяна по-прежнему стояла как вкопанная, наблюдая за двумя мужчинами голодными глазами кошки, следящей за ссорой мышей. Каков бы ни был исход, ее жажда либо крови, либо плоти будет удовлетворена.

– Кто-нибудь выступит за вас? – спросил король тоном, предполагающим, что Годфри признает полное отсутствие у себя друзей.

Я задержала дыхание, боясь, что Ирен предложит себя на это место, но она в кои-то веки сдержалась.

– Я, ваше величество, – сказал мужчина, который вышел вперед, – лично не знаком с мистером Нортоном, но я тоже англичанин. Меньшее, что я могу сделать для своего соотечественника, – выступить его секундантом.

Час от часу не легче! Это был тот подлый тип, который расспрашивал меня о леди Шерлок. Если у него был какой-то интерес к Ирен, можно ли доверить ему столь важную роль секунданта Годфри? Разумеется, он может и не подозревать об их связи – только если он не шпион и не агент короля.

Или не Шерлок Холмс!

– А я, ваше величество, – произнес еще один мужской голос, – и доктор, и англичанин. Я буду и секундантом мистера Нортона, и врачом, если кому-нибудь понадобятся медицинские услуги.

Разумеется, вторым секундантом был вездесущий доктор Уотсон! Полная неразбериха!

– У меня есть собственные врачи, – сказал король, кинув неприязненный взгляд на честное лицо доктора Уотсона. Он повернулся к Годфри: – А вам, сэр, я рекомендую до рассвета обратиться к врачевателю души.

Он повернулся на каблуках, снова покачнулся, но удержался на ногах и величаво отправился восвояси.

Годфри воспользовался уходом короля и подошел к вызвавшимся помощникам, оставив Татьяну без обоих кавалеров, которыми она так бессердечно играла.

Она ни капли не выглядела расстроенной, особенно когда роящиеся вокруг джентльмены, собравшие рассыпанные жемчужины, чуть не бегом бросились возвращать ей утерянное. Что ни случись с мужчинами, в настоящее время пользующимися благосклонностью Татьяны, всегда найдется свежий поток жертв.

Русская открыла свой усыпанный янтарем ридикюль, и рьяные джентльмены один за другим стали бросать туда, как в корзину, потерянные ею жемчужины. Мадам Дефарж[30] нашла бы в ней сестру по духу, живи Татьяна во времена Французской революции. Тем временем казалось, что Годфри с облегчением принял возможность сбежать от этой сирены и заняться делами пусть и опасными, но более привычными для добропорядочных мужчин.

– Спасибо, джентльмены, – сказал он своим новым друзьям, сердечно пожимая им руки.

Больше я ничего не услышала, так как люди вокруг меня начали обсуждать события вечера. Я поискала взглядом Ирен, но не смогла найти ее, что мне показалось странным. Через пару реплик неприятный незнакомец отошел от собеседников, а Годфри направился ко мне, ведя за собой доктора Уотсона.

– Разве не приятное совпадение, Нелл? – заговорил он, еще не дойдя до меня. – Врач-англичанин в Праге ровно в то время, когда нужно помочь мне отдать долг чести! Разреши представить тебе доктора Джона Уотсона из Паддингтона. Мой секретарь, мисс Хаксли.

– Встреча действительно приятная. Я счастлив помочь соотечественнику. Как же вы попали в такую передрягу, мой дорогой сэр? Ваши танцы с королевой были воплощением приличия, и вряд ли вас можно винить за действия этой дерзкой девицы в черном, хоть она и… – он глянул на Татьяну, принимающую подношения своих ловцов жемчуга, – довольно привлекательная женщина, без сомнения. В жизни я знавал всего лишь одну более привлекательную…

– Конечно, мистера Нортона невозможно упрекнуть! – Я прервала довольно утомительные воспоминания доктора, пока они не стали слишком личными, ибо я знала о тайном восхищении, которое доктор и его патрон испытывают к миссис Годфри Нортон.

Нортон – довольно распространенная фамилия, но у доктора Уотсона была причина запомнить Годфри Нортона, хоть он никогда целенаправленно с ним и не встречался. К счастью, вечерний наряд – это отличная маскировка. Разумеется, милый доктор не вспомнит наш странный разговор в своей приемной в Паддингтоне.

– Все встает на свои места, если знать, что Татьяна – любовница короля. Он не мог прилюдно наказать ее за непристойное поведение, вот и пришлось расплачиваться бедному Годфри.

– Вы столь лояльны, мисс Хаксли, – сказал доктор с улыбкой, – и наряд у вас такой очаровательный и женственный. Моя жена Мэри была бы в восторге. Я уверен, лично вас ни при каких обстоятельствах нельзя было бы упрекнуть в непристойном поведении. По-моему, вы с трудом даже говорите о подобном. Простите мне мою наглость, могу ли я спросить: мы с вами раньше не встречались? Вы с мистером Нортоном кажетесь мне смутно знакомыми, но, стыдно признаться, не могу понять почему.

– Все англичане кажутся друг другу знакомыми в иностранной среде, – беззаботно ответила я. – Я и сама подумала, что где-то вас видела. Несомненно, такой эффект производит вид приятного английского лица, особенно когда вокруг бушует буря.

Доктор Уотсон нахмурился:

– А кто та симпатичная леди, что посоветовала вам выбрать пистолеты, мистер Нортон? Еще одна из этих кровожадных роковых красоток? Внешность у нее скорее испанская и, на мой вкус, немного грубоватая, но вот интонация – истинной англичанки.

– О, это наша новая знакомая, – снова вставила я, стремясь управлять разговором, как Ирен. – Ее зовут Сара… – Это было безнадежно. Я не могла продолжать начатую Ирен шараду. – Леди… Шерлок.

– Шерлок?! Вы уверены? – вскричал доктор.

Мы с Годфри обменялись взглядами, которые должны были обозначать невинное удивление.

– Так она представилась, – подтвердил Годфри. – Вы с ней знакомы?

– Нет, но мне знакомо это имя. – Добрый доктор рассмеялся. – Однако я знаю его просто как имя, не как титул, и не подозревал о существовании сей благородной фамилии. Впрочем, я не силен в титулах. Мой бывший сосед находит в них много пищи для ума, хоть он и свободолюбивая личность, которая ни перед кем не склонит голову, даже перед королем. Надо мне спросить его.

– О, так он здесь с вами? – поинтересовалась я.

– Здесь его нет, – коротко ответил доктор Уотсон, странным образом недовольный моим банальным вопросом.

И я его не виню. Я сама ненавижу светские беседы, но под их личиной можно прекрасно организовать допрос.

– Мистер Нортон, – добавил доктор серьезно, – я мог бы посетовать вам уехать из Праги и забыть эту глупую авантюру, в которую вас так несправедливо втянули, но вы не похожи на человека, способного поступить подобным образом. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы завтрашний поединок был честным. Сейчас я должен покинуть вас и отдохнуть. Рекомендую вам сделать то же самое и, может быть, выпить перед сном глоточек бренди, но не больше. Вильгельм сегодня перебрал, и завтра он это почувствует. Не такое уж большое преимущество в дуэли с членом королевской семьи, который, скорее всего, за свою жизнь достаточно поднаторел в подобных мероприятиях, но хотя бы кое-что. Спокойной ночи, мой друг, и вам спокойной ночи, мисс Хаксли.

– Настоящий джентльмен до мозга костей, – прокомментировала я, когда он удалялся. – Жаль, что связь с мистером Шерлоком Холмсом сбила его с пути. Не доверяй ему, Годфри. Он наверняка знает, что его друг здесь и что он скрывается под другим именем. У меня серьезные подозрения относительно вашего первого секунданта.

– Моего первого секунданта? Какие же?

– Думаю, под его личиной скрывается Шерлок Холмс.

Годфри вытаращил глаза и заморгал.

– Тогда мне конец, – мелодраматично объявил он. – Очевидно, этот господин положил глаз на Ирен и постарается, чтобы утром я был мертв. Скажи мне правду, Нелл: тебе не кажется, что мы попали в удивительную переделку, напоминающую французский фарс?

– Да, мы попали в переделку, – сказала я строго, – но я не нахожу в ней абсолютно ничего смешного и – в данном случае, к сожалению, – ничего французского.

– Дуэль? – Аллегра прижала руки к оборчатому декольте своего пеньюара и смотрела на меня и моих друзей сияющим взглядом. Она, конечно, надеялась, что мы порадуем ее рассказами о вечере в замке, но точно не предполагала ничего столь захватывающего. – Это же совершенно восхитительно! Пусть от дяди Квентина я ожидала как минимум еженедельных дуэлей, но теперь оказывается, что и мистер Нортон… В скольких же поединках вы уже участвовали, мистер Нортон?

Годфри стоял у буфета комнаты Ирен и Аллегры и наливал себе предписанный доктором Уотсоном глоточек бренди – а за ним и еще немножко.

– Ни в одном, – признался он.

– Ни в одном? – Восторг Аллегры сменился озабоченностью. Она повернулась ко мне и Ирен: – Как вы ему позволили?

– Нас никто не спрашивал, – ответила Ирен немного резковато. Она сидела на софе в своем алом наряде и курила одну сигарету за другой, напоминая дымовую печку.

– А вы опытный стрелок, мистер Нортон? – осторожно спросила Аллегра.

Годфри сделал большой глоток напитка цвета засохшей крови:

– Более опытный, чем был две недели назад, но не столь профессиональный, как нам всем того бы хотелось. Тем не менее я не раскаиваюсь, – добавил он. – В конце концов, ни один адвокат в Темпле не может похвастаться тем, что его вызвал на дуэль монарх. Однако мне жаль, что я не привез с собой пистолеты, подаренные бароном Ротшильдом.

Внезапно заговорила Ирен:

– Меня беспокоит не твоя дуэль с королем.

– Неужели? – возмутилась я. – И о чем же следует беспокоиться хорошей жене, если не о жизни и благополучии своего мужа?

– Не говоря уж о его чести, – вставил Годфри.

Ирен зажгла еще одну спичку, затем потрясла ею, затушив огонек.

– Меня больше беспокоит наша совместная дуэль с Татьяной. – Она посмотрела на своего мужа: – И она приняла очень неприятный и очень неожиданный оборот.

– Раз уж мы заговорили о неприятных и неожиданных событиях, – добавила я, не желая упускать такую прекрасную возможность, – что вы скажете о присутствии доктора Уотсона? Вас не волнует то, что где-то рядом, возможно, прячется мистер Холмс?

Ирен засмеялась, и в первый раз за вечер в ее голосе послышалось облегчение:

– Это последняя вещь на земле – и в Праге, – которая меня волнует, Нелл. Вообще-то, я была бы даже рада, если бы он оказался поблизости.

– Вот как? – Годфри подошел к жене, пригубив бренди.

Она посмотрела на него с ясной улыбкой:

– Шерлоку Холмсу такие переделки не в новинку. Он англичанин. Если его наняла та или другая сторона, чтобы расследовать этот карнавал интриг, его интересы соприкасаются с нашими. И я – то есть мы с Годфри могли бы использовать его как опытного союзника.

– А как же мы? – возмутилась Аллегра, очень похожая сейчас на Ирен в ее лучшие моменты. – Разве мы ничего не стоим?

– Мои дорогие, вы стоите всего, и в этом главная трудность! – Моя подруга встала, взяла бокал Годфри и осушила одним махом. – Нелл сказала, что доктор Уотсон прописал только глоточек, а ты налил как минимум два с половиной. Дуэлянты должны иметь твердую руку и свежую голову. Я провожу тебя в твою комнату.

– Звучит как угроза, – откликнулся Годфри, но его возражение было настолько слабым, что не оставалось сомнений в его нежелании в этот момент оспаривать намерения жены.

– И как во всех угрозах, здесь кроется обещание, – улыбнулась Ирен, беря его под руку. – Доброй ночи, милые друзья! – воскликнула она, обращаясь ко мне и Аллегре в манере покидающей сцену шекспировской героини. – Пусть ангелы хранят ваш покой. Спите крепко и не волнуйтесь. У нас больше друзей, чем вы думаете, и среди них, возможно, сам мистер Шерлок Холмс.

Они вышли из комнаты – прелестная пара, которая, казалось, была создана, чтобы вечно украшать какой-нибудь свадебный торт в идеальной, непогрешимой гармонии.

Как только дверь за ними закрылась, Аллегра с тревогой повернулась ко мне:

– Ох, мисс Хаксли, вы же не думаете, что с мистером Нортоном может что-то случиться?

– Он будет сражаться на дуэли. Обычно ее участникам грозит ранение, а то и смерть.

– Да, но мистер Нортон… он же такой красивый, такой умный, такой веселый…

– Для дуэлянтов это не самые необходимые качества, дорогая.

– Но ведь он вроде бы говорил, что практиковался в стрельбе.

Я невольно закатила глаза – вульгарная привычка, которой, уверена, Ирен при случае пользовалась гораздо эффектнее, чем я.

– Подозреваю, что дуэльные пистолеты, которые недавно преподнесли ему в подарок, впервые познакомили его с благородным искусством поединка. А у короля в подобных так называемых дисциплинах вся жизнь прошла.

– Вы волнуетесь, – обеспокоенно заметила девушка.

– Я… в бешенстве, дорогая Аллегра. Ирен неожиданно так растерялась, что даже рада возможному вмешательству Холмса, – это настолько не похоже на нее! Я была вынуждена наблюдать, как Годфри усиленно обхаживает одна бесстыдная женщина, – я глянула в расширенные сияющие глаза Аллегры, – в своей прямолинейности не признающая никаких приличий или обязательств. Я вне себя, Аллегра, и ничего не могу поделать! Если бы что-нибудь зависело от меня… Я на все готова, я пошла бы на любой риск, столкнулась бы с любой угрозой, лишь бы обеспечить безопасность своих друзей. Но мне ничего не остается, как просто ждать и смотреть на разворачивающуюся драму. – Я вздохнула и уронила руки на свою вишневую бархатную юбку, прочертив на ней следы пальцами. – Прости, что я потеряла самообладание, Аллегра. Подобная ситуация совершенно мучительна для людей моего темперамента, которые полагают, что цель всех разумных людей – спокойный и организованный мир. Мне жаль, что я вообще познакомилась с бароном де Ротшильдом, что я снова поехала в Прагу. Когда мы… вернемся в Париж, – сказала я с комком в горле, так как мне пришло в голову, что мы можем и не вернуться, – я отошлю обратно эту Библию!

– Действительно, мисс Хаксли, дело очень серьезное. Чем я могу помочь?

– Только тем же, что и я. Не причинять беспокойства. Быть твердой. Молиться и надеяться на лучшее.

– О, обязательно, мисс Хаксли! – Милая девочка была готова разразиться слезами. – Ах, если бы дядя Квентин был жив! Он бы нам обязательно помог!

Вот тут и мои глаза оказались на грани довольно неосмотрительного увлажнения. Как бы я хотела посоветоваться с Квентином по поводу этих событий! Человек мира, он бы, по крайней мере, смог уверить меня в некоторых шансах Годфри на спасение. Однако… может, Квентин все-таки жив. И я буду цепляться за эту надежду, как и за веру в то, что Годфри тоже преодолеет испытание, уготовленное ему на завтра.

Мы с Аллегрой без слов пренебрегли нашей традицией довольно сдержанного общения и расцеловались на прощанье, деликатно не замечая слез друг друга.

Вернувшись в свою одинокую комнату, я первый раз в жизни пожалела, что у меня нет чего-нибудь вроде черного пистолетика Ирен. Тогда бы я, наплевав на все формальности дуэльного кодекса, застрелила бы некую дамочку, чье имя начинается на букву «Т».

Глава тридцать вторая

Подземные лабиринты

Не могу сказать за других – начиная с короля Богемии и заканчивая Аллегрой, – но я за эту ночь ни разу не сомкнула глаз.

Я лежала в полумраке, уставившись на слабый свет, пробивавшийся сквозь портьеры. Он падал тонкими узкими полосками, как рассыпанные иголки. О течении времени я судила по тому, как эти сияющие стрелы укорачивались и гасли в одном ритме с путешествием луны по небу.

Даже когда мы узнали, что Квентину угрожает полковник Моран, опасность не была столь внезапной и столь очевидной. И рассвет не ослабит это напряжение, он лишь приведет его в действие. Ирен не сказала, пойдет ли она на дуэль, но я не могла себе представить, что моя подруга пропустит поединок, как не могла представить и того, что туда пойду я.

В комнате стояла такая тишина, нарушаемая лишь тиканьем каминных часов, что, услышав у двери какой-то звук, я подумала, что все-таки заснула и вижу сон.

Звук раздался снова – тихое царапанье. Так в Нёйи Люцифер требовал впустить его в комнату. Неужели отель столь нагло позволяет себе злоупотреблять спокойствием гостей? Или это мыши… могут быть в «Европе» мыши? Или даже… крысы!

Я села в кровати и прислушалась.

Царапанье продолжилось регулярным и теперь уже довольно нетерпеливым пунктиром, и тогда я встала, нашарила домашние туфли, облачилась в халат и подошла к двери.

Поворот ключа остановил царапанье. Я приоткрыла дверь и посмотрела вниз, на ковер в проходе. Там ничего не было – ни маленькой крысы, ни крупной мыши.

Дверь распахнулась одним быстрым движением, почти сбив меня с ног.

– Нелл, ради бога! – зашипело знакомое контральто. – Я думала, ты никогда не откроешь.

– Я решила, что ты крыса… или мышь.

Повернувшись, Ирен захлопнула и заперла дверь за собой:

– Уверяю тебя, я ни то, ни другое. Скорее я Белый Кролик и ужасно опаздываю.

Я уставилась в темноте на подругу. Белыми у нее оставались только зубы, потому что вся она была облачена в черное облегающее мужское платье, которое надевала на прошлые ночные вылазки. Не забыла она и еще одну деталь, не слишком привлекательную, – усики и клиновидную бородку, которые всегда использовала, выступая в мужском обличии.

Ирен сунула мне в руки что-то плотное, но мягкое, как подушка:

– Вот. Надевай, да поживее!

– Что это такое?

– Твое выходное платье.

– Оно не мое, и я никуда не выхожу, – твердо ответила я.

– А вот и выходишь – конечно, если не хочешь приберечь черное для похорон Годфри, – прошипела моя подруга.

– Ох, Ирен!

– Просто одевайся.

– Мне нужен свет, – возразила я.

– Нельзя рисковать. Давай я тебе помогу.

– Попробуй. Ай! Ирен, это был мой глаз!

– Тогда не дергай головой. Так, готово, панталоны застегнуты. На улице прохладно, но для конспирации придется обойтись без плащей. Наше передвижение вызовет меньше вопросов, если мы будем выглядеть обычными мужчинами в брюках, без всяких дамских накидок.

К этому моменту я уже заразилась ее поспешностью:

– О каком передвижении ты говоришь?

Она вздохнула и застегнула мою матроску на спине. По тому, как тянула ткань, я поняла, что пуговицы застегнуты криво, но не решилась сказать об этом Ирен.

– Годфри в большой опасности, Нелл.

– Я знаю!

– Есть только одна возможность спасти его.

– И нам это удастся?

– Я… надеюсь, что нам это удастся, если моя теория верна.

– И чтобы проверить твою теорию, нужно?..

– …чтобы мы с тобой снова пробрались к могиле раввина и лежащим под ней катакомбам. Единственный, кто может сейчас спасти Годфри, это пражский Голем!

– Голем! Но его же не существует, и даже будь он реальным, как он может спасти Годфри?

– Придя на дуэль.

– Конечно, зрелище было бы шокирующее, но я не понимаю, чем Голем поможет Годфри в этом деле чести, у того и так уже два секунданта…

– Поверь мне, Голем – единственная надежда Годфри, да и всей Богемии, ибо готовится хитрый и коварный заговор, чтобы подчинить страну и весь ее народ подлой иностранной державе.

– России, – выдохнула я.

– Не время для политической проницательности, Нелл. Надо торопиться!

Несмотря на это указание, в дверях подруга внезапно остановила меня:

– Ты понесешь вот это. – Она вложила что-то длинное и твердое мне в руки.

– Что там такое?

– Кинжал Годфри.

Только годы железной дисциплины, выработанной во время работы гувернанткой, позволили мне не отшвырнуть оружие, которое я так хорошо запомнила.

– Это тот грубый, ужасный клинок, который он носил в Монако в обличье Черного Отто?

– Именно он.

– А почему ты сама не можешь его понести?

– У меня руки будут заняты фонарем и пистолетом.

– Ясно. А зачем нам тогда кинжал?

– Затем! И, пожалуйста, потише на выходе из отеля, а главное, не урони кинжал!

– А Годфри и Аллегра знают о нашем предприятии?

– Нет.

– И как тебе удалось сохранить его в тайне?

– Я сказала Годфри, что не хочу отвлекать его накануне дуэли и потому проведу ночь у Аллегры, а Аллегре сказала, что в такой трудный момент место жены – рядом с мужем. Оба спят как младенцы, полагая, что я в комнате другого.

– Сомневаюсь, что они спят.

– Я тоже; это было образное выражение, Нелл. Теперь давай-ка помолчим и выберемся из отеля, приложив чуть-чуть осторожности.

– Я сама осторожность, – удалось мне парировать до того, как она открыла дверь, и мы выскользнули в безлюдный холл.

Не знаю, сколько было времени, но точно за полночь. В такой час в отеле не шевелилась ни единая живая душа, даже мои придуманные крысы. И тем не менее мы осторожно добрались до черной лестницы в конце коридора и вздохнули спокойно только после того, как прошли сквозь неопределенного вида дверь и оказались на непривлекательном заднем крыльце отеля.

От мусорных контейнеров неподалеку несло тухлой капустой, а по аллее бежала прочь рыжая кошка.

Ирен с облегчением перевела дух, хотя для этого ей пришлось втянуть изрядную порцию аромата мерзкой капусты.

– Дальше все просто, – заверила она меня.

Для некоторых тайное передвижение по извилистым улицам незнакомого города посреди ночи – всего лишь детская игра. Но не для меня. Луна была полна на три четверти и светила достаточно ярко, чтобы освещать нам дорогу – и нервировать нас. Мы заметили нескольких местных жителей, но никто из них не был похож на огромного и жуткого Голема – и никто не обращал на нас внимания.

Тем не менее, к собственному удивлению, я даже испытала облегчение, увидев зубчатый силуэт кладбища, к которому столь умело вела нас Ирен. Лунные лучи золотили старые могильные камни; казалось, что они сияют изнутри теплым светом, а выгравированные на них буквы дрожат в ночной прохладе.

Только почерневшая от дыма могила раввина будто не поддавалась этому явлению. Бледные надписи на ней горели холодным огнем, как лишайник – или как черви.

Ирен пошла сразу к надгробию, удивительным образом уверенная, что там нет охраны. Она зажгла фонарь, направив луч вперед, и посветила на каменную глыбу:

– Нелл, ты должна найти механизм, который открывает дверь в крипту.

– А вдруг я не смогу сделать это еще раз?

– Придется, поскольку лишь тебе удалось открыть ее раньше. Иначе зачем, ты думаешь, я привела тебя сюда, вместо того чтобы дать тебе спокойно поспать в кровати?

– Я не спала! Я волновалась, как и все остальные.

– Да знаю я. А сейчас перестань волноваться и сосредоточься, чтобы найти место, куда ты раньше нажимала.

Пока я нервно размышляла о предполагаемой охране, которую Ирен проигнорировала, мои пальцы в перчатках ощупывали неподатливый камень. Любая неровность казалась значительной, но от нажатия на каждую из них ничего не происходило.

– Раньше ты утверждала, что здесь есть охрана, а сейчас будто забыла о ней. Раньше ты буквально заставила нас немедленно прекратить поиски, Ирен, – прошептала я. – Почему же ты сейчас так уверена, что мы найдем Голема в этих страшных туннелях?

– Потому что сейчас он мне нужен. Теперь я могу его использовать. – От ее ледяного тона кровь застыла у меня в жилах: он не предвещал для Голема ничего хорошего. – Я же тебе уже сказала, Нелл, самое главное в этом деле – правильно выбрать момент. Наше расписание немного сдвинулось из-за глупого вызова короля и еще более глупого согласия Годфри.

– Ты могла бы уговорить его отказаться.

– Я никогда никого не уговариваю, а Годфри никогда не отступает – ни в личной жизни, ни в общественной, ни где бы то ни было. И леди Шерлок тоже не пристало умолять.

– А может король… застрелить его?

– Он будет стараться изо всех сил, Нелл. Его страсть к этой Татьяне лежит за гранью разумного, ты точно подметила.

– А Татьяну это не беспокоит? Разве она не рискует потерять свою дорожку к влиянию на короля?

– Возможно, на дорожке появились какие-то выбоины, – сказала Ирен. – И сейчас у нее на примете другие, более привлекательные маршруты. Ну как, ты нашла что-нибудь? Нельзя же тут всю ночь торчать.

– Знаю, знаю! Только… я не помню, как отыскала в тот раз потайное место.

– То, что однажды удалось благодаря простой идиотской удаче, можно повторить снова. Давай!

Простая идиотская удача, вот уж точно. Неужели я окажусь настолько глупым существом, что не смогу еще раз наткнуться на тот же самый секретный рычаг? Я нажимала руками на холодный камень, леденея от его прикосновения. Наконец пальцы почувствовали знакомый изгиб. Я отметила примерное расстояние от земли и толкнула его что было мочи.

Темный камень перед нами почернел, а затем исчез. Едва удержавшись, чтобы не упасть в проем, мы прошли за каменной плитой в то же душное подземелье, которое приветствовало нас в первый раз.

Ирен проскользнула вперед меня, высоко держа фонарь и освещая ведущие вниз каменные ступени. Лунный свет, все еще заливающий мне спину, вскоре сжался до тоненькой полоски и совсем исчез, и меня объял холод, будто я лишилась последнего лучика солнца.

Призрачная атмосфера отнюдь не убавляла решимости Ирен. Моя подруга быстро спускалась по неровным ступеням в туннель, восстанавливая наш предыдущий путь. Я следовала за ней, сжимая кинжал Годфри и неожиданно радуясь его наличию.

Ирен затормозила у перехода в другой туннель.

– В прошлый раз мы остановились здесь, – прошептала она. – Вы с Годфри решили, что я предложила вернуться из-за какой-то собственной причуды, но у меня была на то причина. Видишь? – Она поднесла фонарь к стене нового туннеля.

На голом известняке аккуратно, как на кройке портного, была нанесена голубая меловая отметка.

Ирен стянула перчатку зубами – я никак не могу извинить подобное поведение, разве что она действительно держала в другой руке фонарь, – и голыми пальцами провела по отметке, после чего поднесла пальцы к свету:

– Голубая. Отметка свежая.

– Почему? Мы же решили, что этими туннелями пользовались задолго до того, как кладбище было закрыто, в семнадцатом веке. Кому понадобилось спускаться сюда сейчас?

– Тому, кто хотел отметить правильный путь.

– Голему? Не думаю, что существо, подобное ему, стало бы останавливаться, чтобы в ярости нацарапать какую-нибудь метку.

– Нет, но его охранник мог бы так поступить.

– Охранник? Не хочешь ли ты сказать, что кто-то – или что-то – сопровождает этого монстра?

– А с чего бы иначе я попросила тебя взять кинжал, Нелл? – язвительно спросила она.

– Если мой кинжал и твой пистолет помогут нам защититься от них, значит, ты предполагаешь встретить… кого-то из плоти и крови.

– А кого же еще?

– Ну, допустим, духов или даже, может быть, самого раввина.

Лицо моей подруги, эффектно подсвеченное фонарем, расплылось в легкой улыбке:

– Нелл, умей я вызывать духов, мне бы не нужен был Голем. По этим запущенным коридорам бродим только мы с тобой да какие-то пешки политических интриг. Они могут быть достаточно опасны – поэтому у нас с собой оружие, – но за свои души нам бояться нечего.

– Ты забываешь о Големе, – возразила я. – Я его видела и могу заявить, что он далеко не бестелесный дух. Что, однако, не означает, что это существо сверхъестественное.

– Конечно, не означает. Дальше мы пойдем очень осторожно – и физически, и духовно. Я буду уповать на то, что ты обеспечишь нам сопровождение наших ангелов-хранителей, но, умоляю, Нелл, не урони кинжал!

Ирен указывала путь фонарем, и я шла за ней. Наши шаги, сколь бы легкими они ни были, гулко отдавались в пустых коридорах. На следующем перекрестке Ирен молча ткнула в еще одну голубую меловую отметку. Мы пошли в боковой туннель, на который она указывала, и в конце концов оказались в грубо вырубленном каменном зале. Где-то вдали капала подземная вода. Эхом раздавалось какое-то царапанье вроде крысиного.

Ирен положила голую руку на камень – тускло поблескивающий и очень влажный – и знаками пояснила, что нам нужно обойти стену вокруг. Она положила мою правую руку себе на плечо и погасила свет.

Невозможно передать тот жуткий кромешный мрак, в котором мы оказались: наши привыкшие к свету глаза не замечали ничего, кроме воплощенной темноты.

Ирен начала двигаться вдоль стены, увлекая меня за собой. В левой руке я сжимала кинжал, чтобы при необходимости суметь им воспользоваться. Наши шаги тихо шелестели под сводами зала.

Что мы здесь делаем, когда Годфри находится в таком чудовищном положении? Играем в жмурки, как я когда-то играла на Беркли-сквер с мужчиной, чья жизнь потом тоже оказалась в смертельной опасности?

Возможно, вид несносной Татьяны, флиртующей с Годфри, и напряжение близящейся дуэли полностью дестабилизировали мою склонную к мелодраматизму подругу. Я стала опасаться за то, что прежде никогда не вызывало у меня вопросов, – за здравый смысл Ирен.

Глава тридцать третья

Пражский узник

Перед нами, бледный, как дымка, появился туманный свет.

В кои-то веки я ужасно боялась, что окажусь права, а моя подруга ошибается: призраки действительно бродят по этим древним туннелям, и теперь мы должны встретиться с одним из них.

В затхлом запахе разрушения до нас донесся сдавленный смех.

Я нервно стиснула плечо Ирен. В темноте я почувствовала, что она дернулась от моего прикосновения, и ее теплое дыхание защекотало мне ухо:

– Почти пришли. Держись.

Мы продолжили идти вперед, но наши тихие шаги потонули в звуке голоса, раздававшегося впереди.

Свет стал ярче, указывая на еще один вполне человеческий источник света – обычный фонарь, такой же, как у нас.

Звучал только один голос; по-видимому, его обладатель сам себя развлекал. Я узнала немецкий язык, даже разобрала несколько слов. «Ешь, – говорил он. – Пей. Время идет. Ты остаешься».

Интересно, подумала я, неужели Голем ест? Приходится ли кому-то носить ему еду и питье, как домашнему животному? Как такое существо может оставаться в живых, когда его создатели уже умерли? Или у него есть такой же бессмертный, как и он, сторож?

Мы подошли ко входу в очередной туннель. Именно оттуда доносились и свет, и странный односторонний разговор.

На самой границе темноты Ирен остановилась, из-за чего я врезалась ей в спину и выступающие части ее лица и тела – в том числе и пистолет в ее правой руке – попали в поле света. Моя подруга наклонилась, чтобы опустить на землю фонарь, и взвела курок.

Шум получился куда громче треска обломанной ветки в лесу, поскольку окружающие нас камни усиливали звук во много раз.

Я закрыла глаза, ожидая бог весть чего – во всяком случае, неминуемого нашего обнаружения.

Как я и боялась, немецкий голос замолчал. В неестественной тишине мы слышали, как в нашем направлении движутся тяжелые ботинки. Единственным утешением мне была мысль, что мы проживем еще совсем недолго и потому больше не придется волноваться о судьбе Годфри. А если, по счастливой случайности, Божья милость к нам сегодняшним изберет для нас с подругой одинаковое воплощение в следующей жизни, мы с ней встретимся где-то в лучшем мире. Однако особых надежд на это я не испытывала.

Раз-два-три-четыре-пять. Бом, бом, бом, бом, бом. Увесистые шаги, которые могли бы принадлежать бродячему монстру. А чем, в самом деле, питаются монстры – кроме крови и плоти? Наш триумф в области обнаружения логова выжившего Голема ждет тот же конец, что и любую плоть, – разрушение и смерть. Еще ближе. Он уже здесь! Мы обречены, подумала я, так сильно зажмурившись, что перед глазами побежали искры.

– Стоять! – сурово скомандовала Ирен по-немецки.

Я почувствовала, как напряглась ее спина, и представила, как рука моей подруги, держащая пистолет, вытянулась вперед к свету. Но что такое мелкие пули в сравнении с чудовищем такой высоты, силы и живучести?

Я с трепетом ожидала, что меня вот-вот подхватят, как листок течением, стиснут в кулаке и разобьют в лепешку о стены туннеля. Ирен между тем продолжала говорить. Мне был непонятен ее торопливый немецкий, но казалось, что она дает какие-то указания. Более того, в конце концов я услышала понурый мужской голос, лепечущий «jawohl»[31], как наискромнейший из официантов «У Флеку».

Я осмелилась чуть-чуть приоткрыть глаза и осторожно посмотреть сквозь ресницы.

Перед нами стоял… человек. Ростом он был чуть больше полутора метров, довольно пухлый и обескураживающее аккуратный в одежде и внешнем виде… но выглядел он вполне обычным деревенщиной. Вполне человеческого вида. Вполне смертным.

– Направь оружие на нашего пленника, Нелл, – приказала Ирен, внезапно всовывая пистолет мне в руку, – а я пока его свяжу.

Металл был все еще теплым от ее прикосновения. Только это позволило мне держать смертоносный инструмент ровно. Другой рукой я сжимала кинжал Годфри, и должна признаться, что наша жертва взирала на меня с настоящим испугом.

Ирен достала из бокового кармана своего мужского платья кусок веревки и быстро подошла к человеку, которого я держала на мушке, чтобы связать ему руки за спиной.

Я сомневалась, что она знает надежный способ нейтрализовать пленника, но не хотела уточнять это в его присутствии, пусть он и говорил только по-немецки. Я слышала, что в немецком и английском языках много похожего, хотя ни разу не замечала ничего подобного, когда при мне говорили по-немецки.

Как только человек был связан, Ирен подошла ко мне и забрала пистолет. Она задала пленнику несколько коротких вопросов по-немецки, на которые он ответил так же немногословно. Удовлетворенная его ответами, моя подруга взмахом дула пистолета велела мужчине следовать на свет.

Мы пошли за ним, быстро обнаружив, что исследуемый туннель переходит в большую залу. Свет шел от парафиновой лампы, стоящей на грубо сработанном столике, к которому прилагались такие же грубые стулья.

Ирен жестом указала мужчине на один из стульев, но тут же подняла руку, останавливая его. Поспешив к столу, она вытащила воткнутый в буханку хлеба жутковатый нож и только потом подпустила мужчину к столу.

Я также заметила на столе, рядом с несколькими газетами, стеклянный графин с водой – полный – и бутылку вина – почти пустую, естественно.

– Мы могли бы и не приносить свой кинжал, – сказала Ирен, размахивая кухонным ножом. – Возьми пистолет еще на минутку. Будет безопаснее крепко привязать пленника к стулу, чтобы не оставлять ему возможности свободно шататься вокруг.

– Хорошо, – слабо сказала я, снова берясь за невероятно теплую рукоятку.

– Шатания вокруг следует избежать любой ценой. – После этих слов Ирен вручила мне заодно и кухонный нож.

С ловкостью фокусника моя подруга извлекла из другого бокового кармана еще один моток веревки и встала на колени, чтобы привязать ноги мужчины к ножкам стула. Я наблюдала за этой операцией с большим беспокойством, так как злоумышленник мог легко пнуть ее в лицо.

Однако он, казалось, более всего был поглощен рассматриванием меня и моего ассортимента оружия, которое я старалась держать так, будто мне это совсем не впервой, изображая полнейшую суровость.

Как только несчастный малый оказался связанным перед своей скромной едой, до которой он не мог дотянуться, Ирен снова забрала пистолет и прихватила со стола лампу:

– А теперь пора найти нашего Голема. Он должен быть где-то поблизости.

– Должен быть?

– Я рада, что пришлось обезоружить только одного сторожа; по крайней мере, этот парень утверждает, что на настоящий момент он тут один. Быстрее! Сколько сейчас времени?

Слава богу, мне хватило предусмотрительности прикрепить свои нагрудные часы к воротнику матроски. Я подняла циферблат, хитроумно повернутый вверх ногами для удобства его владельца, и постаралась понять, куда указывают длинные, как лапки паука-долгоножки, стрелки.

– Почти три, Ирен!

Она встревоженно выдохнула:

– Мы просто обязаны поторопиться, Нелл, потому что у нас этой ночью еще куча важных дел.

– Важных? Помимо поиска Голема?

– Да-да, гораздо более важных, но сначала мы должны найти его и заручиться его помощью.

– Ты так уверена, что Голем нам поможет? С чего вдруг?

Улыбка Ирен заставила бы устыдиться Мону Лизу:

– У него будут на то причины.

Ирен подняла лампу высоко над плечом и осветила стены пещеры. Они были голыми, совсем без украшений – и тут я заметила бледный, сияющий свет. Луч лампы задержался на этом объекте… Всего лишь скромный фарфоровый ночной горшок! Сегодня Ирен и правда была Белым Кроликом, ведя меня по кроличьей норе ко все более и более увлекательным приключениям.

***

Ирен все глубже погружалась в темноту, неся перед собой свет, как американская статуя Свободы. Пусть она не освещала взволнованные толпы людей, жаждущие равенства… но что это у каменной стены – койка! И одеяло.

Мы ошеломленно стояли у недвусмысленного знака – не просто человеческого присутствия, ведь это подтвердил и стражник, но – настоящего жилища, причем, возможно, нечеловеческого.

– Обрати внимание на необычайную длину постели, Нелл, – тихо сказала моя подруга.

– Ирен, она, похоже… больше двух метров в длину. Что бы это могло значить?

– А вот что: кто бы ни готовил это тайное гнездышко, экипировали его именно для того, кого мы ищем.

– Для Голема! – сказала я, уже полностью убежденная на тот момент. – А справимся мы с ним с помощью пистолета и двух ножей?

Ирен засмеялась:

– Нет, но моей помощью – справимся.

– Ирен, ты переоцениваешь себя в критические моменты, – с сомнением напомнила я. – Давай вернемся и соберем подкрепление.

– Но у меня уже есть подкрепление – ты.

– Но мы всего лишь две женщины…

– Мы две решительные женщины, – возразила Ирен. – Поверь мне, Голем будет счастлив нас видеть.

– Не столько видеть, сколько сожрать, если не хуже.

– Глупости! Голем пленник. Он не представляет для нас угрозы.

– Ты хочешь сказать, что этот… человек и его сообщники нашли глиняное существо и заставили служить своим целям против его воли? – догадалась я.

– Да, и еще я хочу сказать, что оживили они его, как и раввин Лёв столетия назад, совершенно случайно.

– Как же возможно возродить такого монстра случайно?

– Дело в том, что у них был чудовищный план, для воплощения которого они не собирались ни перед чем останавливаться. Но мы их обманем, Нелл, и навсегда вернем Голему покой.

– Понятно. Но… мы ведь не станем его убивать? – робко поинтересовалась я.

– Теперь ты ему сочувствуешь? – усмехнулась моя подруга. – Я думала, ты его боишься.

– Он, может быть, и похож на дикого зверя, которого злые люди заставили служить своим коварным целям, но все-таки когда я его увидела, то почувствовала в нем скрытое страдание, несмотря на внушающее ужас обличье.

– Милосердие так тебе идет. – Лицо Ирен напряглось в теплом свете лампы. – Я же, однако, не столь расположена к добродетели. Признаюсь, я бы предпочла оставить чудовище прикованным цепями в пражских подземельях, где оно не сможет повторить все то зло, что натворило за эти годы.

– Тогда Голем будет опасен! – горячо возразила я.

Взгляд Ирен был суров:

– Только для тех глупцов, которые доверятся ему. Но ради Годфри я снова спущу монстра с поводка и натравлю на Прагу и на Богемию, и да поможет им Бог.

С этими словами она пошла вперед вдоль стены, за койку, шаря маленьким пятном света по каменной стене, каменному полу, каменной пустоте.

Когда наша тропа почти привела нас обратно к столу с его молчаливым пленником, в свете лампы блеснул холодный металл – у подножья стены свернулась кругами, будто кобра, длинная черная цепь. Один ее конец был прикреплен к большому металлическому кольцу, вбитому в каменную стену.

Столь грубое приспособление могло понадобиться только для такого крупного и легендарного чудовища, как Голем! Я почувствовала, как у меня сжалось горло:

– Ирен, посмеем ли мы отпустить существо, которое содержится на этой цепи?

Она посмотрела на меня неумолимо:

– От него зависит жизнь Годфри.

– Да, и я сделала бы ради него что угодно – я ведь здесь, так? Но существует и высшее благо, как и высшее зло – живое воплощение богохульства, шагающее по земле, с которым нужно бороться любой ценой.

– И существует, как я понимаю, Голем! – Лампа Ирен проследовала за цепью, на конце которой обнаружились кандалы.

Первым делом я увидела огромную ступню в грубом ботинке. Затем луч света в недрогнувшей руке Ирен выхватил длинную ногу в изорванных штанах, потом массивный торс в суровой рубашке и наконец лицо, которое даже в ночном кошмаре показалось бы невыносимым.

– Его ты видела шагающим по улицам Праги, Нелл? – спросила Ирен ехидным тоном судебного обвинителя.

Я отвернулась, хотя едва могла оторвать взгляд от чудовищного создания:

– Да, да! Это лицо – жуткое коричневое лицо, будто из потрескавшейся глины… Прежде я не видела его так отчетливо.

Чудовище, при всем своем размере, съежилось от яркого света и инстинктивно подняло руку к жалкому подобию лица. Его закованные в кандалы конечности зазвенели цепями. Даже призрак Марли не мог так напугать Скруджа, как это униженное, но такое величественное существо пугало меня.

Монстр попытался встать на ноги, для опоры опираясь на стену, но цепи и очевидное ослепление светом свели все его усилия к нулю.

Ирен опустила лампу на землю и снова протянула мне пистолет. Я схватилась за оружие так, будто… будто от этого зависела моя жизнь.

И тогда Ирен сделала совершенно удивительную вещь. Она сняла свою мужскую шляпу с мягкими полями и принялась вытаскивать из волос шпильки. Странным образом это представление напомнило мне поведение Татьяны в танцевальном зале, разве что в движениях Ирен не было ничего соблазнительного – лишь суровая, несгибаемая целеустремленность.

Разоблачение пола Ирен возымело на Голема удивительный эффект. Из его жесткого, похожего на провал рта раздались какие-то невнятные утробные звуки. Он снова нервно прижался к стене, будто стараясь спрятаться от мощного видения.

Ирен тряхнула волнами своих восхитительно сияющих волос, которые при ярком свете выглядели почти иссиня-черными. Может, Голем – нечто вроде Самсона[32] наоборот и не может устоять перед длинными женскими волосами?..

Существо лепетало так жалобно, что мой страх улетучился, особенно когда я увидела, как он вознес в мольбе скованные руки – крупные, красные и потрескавшиеся от холода. Без сомнения, вид бородатой (и усатой) леди необычайной красоты уничтожил последние остатки рассудка бедного чудища. Его немой мольбе мог отказать только человек с каменным сердцем. А сердце Ирен в данный момент было еще тверже камня и не реагировало ни на что, кроме несчастного положения Годфри.

– Настало время твоего кинжала, Нелл, – сказала она все еще до странности колючим голосом, словно разрываясь между триумфом и какими-то другими, менее привлекательными, но оттого еще более сильными эмоциями.

– Кинжала? – Голос у меня невольно сорвался на писк, который и мышь-то не укротил бы, не то что Голема. – Ты же не думаешь, конечно, что…

– Мне нужно держать его под прицелом. А ты должна подойти к чудовищу и убрать шипы, которые его терзают.

– Шипы? Ирен, ты говоришь какую-то ерунду.

– Разрежь его путы, – нетерпеливо приказала мне подруга.

– Но… оно же приковано, – пролепетала я. – А сталь не режет железо.

Ирен вздохнула, и я почувствовала некую перемену в ее настроении.

– Но кожу она режет, – устало сказала она.

Я сглотнула:

– Кожу? Ты хочешь сказать… человеческую кожу? Ирен, что за дичь ты выдумала, какое-то безбожное жертвоприношение…

– Подойди к пражскому Голему, Нелл. Он тебя не тронет, ибо знает, что такое пистолет. Более того, теперь он знает и кто я такая. Когда ты подойдешь поближе, ты увидишь, что надо делать.

Никогда еще не подвергала я себя и свою душу такой опасности, поверив кому-то на слово. Но не случалось прежде и такого, чтобы Ирен заставляла кого-то рисковать, сама тихонько отсиживаясь в стороне, поэтому, сжимая оба своих ножа, я медленно пошла в сторону несчастной, но устрашающе крупной фигуры.

С каждым шагом я все четче различала жуткую застывшую маску, которая служила чудовищу вместо лица. Только ради Годфри, уговаривала я себя. Только ради Ирен. Вместо человеческой плоти передо мной была обыкновенная красно-коричневая глина – из чего же еще делать глиняного человека? Глаза, рот, нос были отмечены простыми прорезями. Да и что еще, кроме незатейливых рудиментарных чувств, нужно монстру, которого создал человек? Неудивительно, что он, спотыкаясь, бродил по Праге, ничего не видя и ничего не говоря, – его вела только сила, только самые грубые чувства. Я подходила все ближе и наконец увидела швы, крест-накрест, будто шрамы, покрывающие это жуткое, созданное человеком лицо. В свете лампы я даже различала – Господи, помилуй! – стежки!

Стежки? Швы?

Голем держался спокойно, словно осознавая необходимость контролировать свои импульсы. Поскольку он стоял у стены, скорчившись, как Калибан[33], я смогла рассмотреть его огромную голову.

И тут я увидела, что на затылке его вроде бы лысой головы поблескивают шляпки металлических гвоздей. Нет, не гвоздей… а заклепок на ремнях!

Передо мной было не лицо чудовища, а чудовищная маска, которая в прямом смысле слова была прикручена прямо к человеческой голове!

Волна полнейшего негодования придала мне смелости, которой мне обычно не хватает. Я просунула острый и крепкий кинжал Годфри под один из ремней и принялась отчаянно пилить толстую кожу.

Жесткий материал сопротивлялся клинку, но к тому моменту я уже была полна решимости во что бы то ни стало освободить от маски призрак, преследовавший меня в кошмарах. Голем и правда был человеческим созданием; узником, призванным наводить ужас на непосвященных; пленником, которым так чудовищно пользовались.

Я дернула ремень посильнее, и он поддался. Я атаковала следующий. Голем вел себя на удивление тихо, смиренно склонив голову, пока я выполняла свою грубую и страстную операцию.

Еще один ремень готов! Я направила все силы на очередное препятствие с жаром миссионера. Трудно себе представить, чтобы даже с самой бешеной собакой обращались подобным образом – посадив на цепь и заковав в маску.

И вот наконец последняя застежка уступила под натиском острого сияющего лезвия моего кинжала. Я отошла назад, тяжело дыша.

Огромные руки Голема поднялись к ослабленным креплениям маски. Медленно, словно боясь боли, существо стянуло фальшивое лицо с головы.

Я отступила, ожидая увидеть нечто еще более страшное.

Кожа, которая находилась под глиняным пленом, была вся в пятнах и потертостях от давления маски. Грязные русые волосы и усы спутались, а черты лица так застыли, что, казалось, Голем был не в состоянии ни шевелить губами, ни видеть, ни слышать.

Я сама едва могла двигаться, видеть и слышать, но вдруг буквально в метре позади меня раздались слова, которые прозвучали как божественное озарение.

В отличие от меня, Ирен ничуть не потеряла присутствия духа. В полной тишине ее звонкий голос провозгласил:

– Однако, Вилли, какая у тебя оригинальная корона!

В ответ Голем обхватил закованными в кандалы руками лицо, растирая жесткую кожу, погружая пальцы в спутанные волосы.

– Ирен, – бормотал он скрипучим, как пила, голосом. – Ирен! Ирен? – Он продемонстрировал все возможные варианты интонации – удивление, стыд, неверие, сожаление, облегчение.

Эта мольба, обращенная к моей подруге, будто к единому святому, похоже, очень ей польстила. Ирен глянула на меня:

– Ключ от оков, скорее всего, у человека, который его охраняет. Я разберусь с этим, если ты снова подержишь пистолет. Его величество подавлен и может выкинуть что-нибудь непредсказуемое.

Я привычно взяла смертоносное оружие. Его величество, Вильгельм фон Ормштейн, казалось, был не в состоянии сделать или сказать что-либо членораздельное. Но я предпочла следить за ним, лишь бы избежать нелицеприятного зрелища обыска, которому Ирен подвергла стражника.

Она вернулась очень быстро с большим железным ключом в руках. Пару мгновений спустя оковы короля были сброшены.

Моя подруга также принесла с собой полупустую бутылку вина и молча протянула ее узнику.

Он пил, как крестьянин, запрокинув голову и закрыв глаза.

Когда его лицо снова повернулось к нам, он выглядел уже чуть более привычно. Бросив пустую бутылку на каменный пол, он спросил Ирен по-английски:

– Как ты узнала?

Она покачала головой:

– Сейчас это не имеет значения. Я пришла вернуть тебе королеву и королевство, но ты должен подчиняться мне некоторое время.

– Все что угодно, – сказал он твердо. – Что угодно. Но я… сам не свой.

Уголки ее губ искривились в легкой усмешке:

– Вот уж правда! Ты бы удивился, узнав, насколько ты сам не свой.

– Я хочу сказать, что пока даже не понимаю, в состоянии ли я идти. Я здесь так долго просидел на цепи.

– За исключением твоих трех побегов, – заметила моя подруга.

– Откуда ты знаешь?

– Горожане приняли тебя за Голема.

Черты лица, на которых я раньше видела только высокомерие, исказила боль:

– Ах, вот почему никто мне не помог! И я был вынужден слепо блуждать по городу, пока не появлялись мои захватчики и не уводили меня обратно в темницу! Люди… боялись меня?

– Когда-то, и не так уж давно, Вилли, ты наслаждался страхом своих подданных, сделав одну женщину узницей твоей страсти, твоих желаний, твоей королевской крови и обязательств.

Он поднял руки к лицу, покачал головой:

– Это время в прошлом. Поведай мне, что случилось, пока я… спал здесь, как принц из волшебной сказки. Скажи мне, что я должен сделать, – что ты хочешь, чтобы я сделал.

– Все очень просто. Вместо тебя правил твой двойник. – Я заметила, как гигантскую фигуру короля сотрясла дрожь. – Двойник заключил тайное соглашение с Россией, чтобы пресечь мечты Богемии об империи. Он же выставил напоказ перед твоей королевой любовницу-иностранку – э-э, в этом, Вилли, он не столь отличается от тебя, хотя ты согрешил только в мыслях, а он – на деле.

Развязанные руки короля поднялись, словно защищая его обнажившееся лицо от суровых фактов, от горькой правды.

– Двойник, – продолжала моя подруга, – через три часа будет стреляться с моим мужем на дуэли и убьет его.

– Твой… муж. Я припоминаю…

– Ты все правильно припоминаешь. Я верну тебе твою жизнь. Я верну тебе королеву и трон, но на следующие несколько часов ты должен полностью мне подчиниться. Ты будешь делать то, что я скажу. Ты станешь моим подданным.

Вилли помолчал несколько секунд, а потом поднял на нее свои покрасневшие глаза:

– Я всегда был твоим подданным, Ирен. Разве иначе я захотел бы сделать тебя своей? И не нужно возвращать мне королеву, – продолжал он с прежней горячностью, – она ничто по сравнению с тобой!

– Она – королева, – напомнила Ирен мягко, не поддаваясь лести, – и с ней чудовищно обращались – и ты, и твой дублер. Если тебе нужен трон, ты должен заново ее завоевать; все очень просто.

– А пока что мне придется плясать под твою дудку.

– Именно, – улыбнулась Ирен. – Как мило, что ты решил выразить свою мысль музыкальными терминами, Вилли.

– Мне всегда очень нравилась музыка.

– Моя музыка понравится тебе еще больше, – пообещала моя подруга и взглянула на меня: – Который час, Нелл?

– Четыре.

– Нельзя терять ни минуты. Быстро назад в отель «Европа»!

– В «Европу»? Зачем?

– Нам нужно отвести короля в безопасное место. – Подруга внимательно оглядела меня, задержавшись взглядом на руках, которые по-прежнему сжимали ножи: – А затем, моя Маленькая разбойница, мы поспешим в одно весьма небезопасное место и сотворим чудо дипломатии, устрашения, шантажа и финального спасения.

Глава тридцать четвертая

Черный русский соболь

Во время долгого возвращения в гостиницу я размышляла о странном обращении Ирен к той же самой сказке Ханса Кристиана Андерсена «Снежная королева», о которой я вспоминала чуть раньше. Я – Маленькая разбойница? Впрочем, ножи у меня были подходящие для этой роли. Ирен убедила нас, что сообщники стражника скоро найдут его, и потому мы не осмелились оставить ему даже кухонный нож, которым он мог бы разрезать свои путы.

Король, ослабленный неделями заточения, был едва способен нести себя самого, не говоря уж об острых предметах.

Должно быть, мы представляли собой то еще зрелище, шагая по скудно освещенным улицам Праги: король, пошатываясь, бредет посередине, положив нам руки на плечи; мы, несмотря на тяжелую ношу, нетвердой походкой двигаемся вперед, а Ирен самым глубоким басом, на который она только способна, похотливо напевает вульгарную кабацкую песню.

Для маскировки она велела подпевать и королю, и он скромно повиновался, то там, то тут присоединяясь к ее пению удивительным тенором. Я молчала, так как мое визгливое сопрано только заставило бы людей обратить на нас ненужное внимание – или закидать башмаками.

Это было идеальное прикрытие. Подвыпившее трио в четыре часа ночи не вызывает в Праге нареканий. Презрение к пьяницами непатриотично и к тому же может нанести ущерб делам пресловутого «У Флеку» и ему подобных, а такие заведения – национальные памятники известной любви Богемии к забродившему хмелю.

Как только мы дошли до отеля, мы с Ирен повели короля к черной лестнице. Процесс напоминал попытку затащить вверх по ступенькам мешок с картошкой. Дорога совсем измучила короля, и он был почти пьян от замешательства, воодушевления и атмосферы таинственности.

Вообразите, что за картину мы представляли собой, когда Ирен поскреблась в дверь Аллегры, а бедная девочка наконец услышала звук и подошла узнать, в чем дело.

Когда она со скрипом приоткрыла дверь, глаза у нее и так были круглые, как пуговицы: кто может стучаться в дверь в четыре часа ночи, кроме сумасшедших и злодеев? Увидев нашу троицу, она немедленно приняла нас за разбойников и, конечно, захлопнула бы дверь, не успей Ирен просунуть туда ногу.

– Piano[34], Аллегра, piano! – взмолилась она, сотрясаясь от упорных попыток Аллегры закрыть дверь. – Мы привели кое-кого, за кем нужно поухаживать.

Аллегра наконец узнала мою подругу и оглядела фигуру, висевшую у нас на плечах:

– Ох, это Годфри?! Но ведь дуэль должна состояться не раньше шести!

Ирен провела нас вперед и к софе, куда его величество рухнул, как живое свинцовое грузило, которое он так напоминал. Его голова откинулась на спинку софы и оказалась в круге света газовой лампы, зажженной Ирен.

Аллегра, не сильно впечатлившись, рассматривала короля:

– Слава богу, это не Годфри! А где вы нашли этого проходимца?

Ирен, похоже, реакция девушки и насмешила, и порадовала. Она села и достала из своего, по-видимому, бездонного бокового кармана портсигар.

– Мы подобрали его в непозволительной близости от кладбища, но он ничего особенного не замышлял, сам будучи прикованным, как привидение, которым он и должен был стать. Познакомься с Вильгельмом Сигизмундом фон Ормштейном, королем Богемии.

– Это король? – Аллегра подошла поближе, чтобы заглянуть в измученное лицо Вилли. – Еще один?

– Первый и единственный, – сказала Ирен, выдыхая голубое облачко дыма. – Тебе придется поухаживать за ним, Аллегра, пока мы с Нелл занимаемся другими делами. И Годфри ничего не должен знать о его присутствии, так что мы втроем спрячем короля в спальне.

– В спальне? – переспросила Аллегра. – В моей спальне или в вашей?

– Сомневаюсь, что тебе сегодня еще удастся заснуть, а держать короля в моей спальне нельзя ввиду некоторых политических причин, о которых ты, вероятно, полностью не догадываешься, да и не должна. – Ирен завершила круг по комнате, смяв сигарету в пепельнице. – Так что твоя спальня, моя милая, прекрасно подойдет.

Аллегра пожала плечами – грубый жест, который, я подозреваю, она подхватила от Ирен:

– Как скажете.

– Ирен, я протестую, – заявила я. – Аллегра – незамужняя молодая женщина, это вызовет скандал.

– Никто никогда не узнает, Нелл. Скандалов не бывает без информации. Кроме того, король не в том состоянии, чтобы начинать новый скандал в своей буколической Богемии.

– А мои лондонские друзья, – добавила Аллегра, – будут в восторге, когда услышат, что я прятала в своей спальне короля!

Как тут избежать скандала, когда жертва мечтает описать его в подробностях всевозможным друзьям и знакомым!

Тем не менее я была рада, когда Аллегра подставила королю свое молодое плечо и перетащила его в вышеупомянутую спальню, где тот в полусознательном состоянии свалился на кровать, как последний пьяница.

– И что же мне с ним делать? – спросила Аллегра скорее себя, чем нас.

– Присматривай за ним, – проинструктировала Ирен. – Следи, чтобы Годфри его не видел и чтобы сам король не видел никого – абсолютно никого, даже горничную. Если он проснется, можешь порекомендовать ему привести себя, насколько это возможно, в порядок и помочь ему в этом…

– Но только подобающим тебе образом и не нарушая приличий, – быстро добавила я.

Ирен кинула на меня косой взгляд и покачала головой:

– Аллегра, сейчас не время для приличий. Ты должна сделать все возможное и наилучшим образом. Перед рассветом мы вернемся и заберем короля под свою опеку…

Это было для меня новостью, причем довольно тревожной.

– …ибо завтра он должен сыграть главную роль в своей жизни, – продолжала Ирен. – Он должен восстать из мертвых – и так, чтобы никто не заметил.

– Да, миссис Нортон, – послушно ответила Аллегра. – Я буду заботиться о нем, будто это мой дядя Квентин.

– О, не нужно быть настолько любезной с ним, – возразила Ирен. – Короли лучше реагируют на деспотическое обращение. Они узнают в приказах себя самих. Что бы ты ни делала, не позволяй ему запугать себя. Ты за него в ответе, а он присягнул на верность мне. Напомни ему об этом, если он вдруг будет доставлять тебе беспокойство и настаивать на досрочном возвращении в Пражский замок.

– Хорошо, миссис Нортон, я буду королю таким же свирепым сторожем, каким мне была мисс Хаксли.

Ирен посмотрела на короля. Он лежал в своей простой, грубой одежде на тонких белых простынях Аллегры, как гигантский мотылек, разметав конечности, приоткрыв рот и тихонько похрапывая.

– Вот это другое дело, – одобрила моя подруга, дернув головой в сторону двери в качестве сигнала мне следовать за ней.

– А мне все еще нужны ножи? – задыхаясь, спросила я, рысью несясь за Ирен по коридору.

– Разумеется. Собственно говоря, если у тебя есть какая-нибудь острая пилочка для ногтей, надо и ее прихватить. Потому что сейчас мы отправляемся ловить самое опасное чудовище.

Назад на улицы. Назад в темноту и сырость. Назад в тревогу и таинственность. Я бежала рядом с Ирен, едва поспевая за ее неженственными длинными шагами, не имея возможности ничего сказать при такой скорости, выпуская изо рта клубы пара, напоминающие дымовые сигналы краснокожих.

Я не могла уследить за нашим извилистым маршрутом и не понимала, в какой стороне от нас река и Старый город. Однако Ирен точно знала, куда идет, – несомненно, это был результат ее вчерашней одиночной вылазки. Когда она остановилась перед старым, развалившимся сооружением, я поняла, что мы прибыли в пункт назначения.

Моя подруга сразу направилась к заднему входу. Пока я дрожала, опасаясь позорного разоблачения, она как-то отомкнула дверь для прислуги и проскользнула на лестницу с уверенностью бывалого взломщика.

Как только мы оказались на скрадывающем шаги ковре в коридоре наверху, я потянула ее за рукав:

– Ирен, откуда ты знаешь, куда идти?

– Я заранее изучила территорию. А теперь не двигайся. Я хочу застать нашего противника врасплох. Удивление – наше самое мощное оружие.

Сомневаюсь, что она принимала во внимание и мое удивление, но оно точно там присутствовало.

Она остановилась у какой-то двери. Почему из всех дверей в коридоре она выбрала именно эту, я не знаю. Ирен вытащила из кармана то же приспособление, которым открыла дверь для прислуги, и стала ковыряться им в замке. Такое тихое, но многозначительное лязганье! Я ожидала, что сейчас на нас нападет целая банда слуг. Однако никто не пришел. Через секунды дверь распахнулась на бесшумных петлях.

Ирен схватила меня за руку и потащила в открывшуюся тьму.

Мы немного постояли, прислушиваясь к собственному дыханию и привыкая глазами к темноте. Через какое-то время в тусклом пейзаже вокруг нас начали проявляться черные пятна мебели, и мы медленно стали пробираться сквозь эти препятствия.

Еще одна дверь была отперта. Ирен так осторожно повернула дверную ручку, что она не издала никакого звука. Мы быстро протиснулись через образовавшийся проем в очередную темную комнату.

– Стой здесь, – горячим шепотом скомандовала Ирен мне на ухо.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как она отходит. На секунду наступила полная тишина, затем послышался шелест, потом царапанье ногтей по ткани – и газовый рожок над нами вдруг резко загорелся. В этом ожесточенном сиянии будто ожила беспорядочно расставленная повсюду мебель спальни. Мне показалось, что я наблюдаю бутафорскую бурю на сцене или смотрю на фотографию, снятую в момент яркой, будто горящая сера, вспышки.

На резной кровати двигалась какая-то фигура, еще одна примостилась в изножье, как лепрекон…

– Ни на сантиметр, – приказал голос Ирен с края кровати. – Ни на миллиметр, мадам. Не двигайтесь – или мой пистолет заговорит без очереди, и уверяю вас, вам не понравится его речь.

– Кто вы? – спросила фигура на том же языке, на котором заговорила Ирен, – по-английски.

– А вы как думаете? – поинтересовалась Ирен.

Пауза.

– Я полагаю, леди Шерлок. Весьма причудливый псевдоним, хоть и довольно очевидный. Впрочем, с другой стороны, опера была вашей профессией.

– Псевдоним не хуже Соболя, – огрызнулась Ирен.

– Я была молодой и впечатлительной девицей.

– Да, я понимаю. Но теперь у вас нет этого оправдания.

– И дело происходило в другой стране.

– Очень жаль, что та девица тогда не умерла.

Я ничего не понимала из их разговора, кроме того, что женщина в кровати – это Татьяна и что первая дуэль сегодняшнего дня уже в полном разгаре.

– Вы посягаете на мой кусок пирога, мадам, – заметила Татьяна.

– Я уже бывала в Богемии, – небрежно бросила Ирен.

– Да, я в курсе.

– Вы в курсе?

– Конечно. Неужели вы думаете, что мы не изучили прошлое вашего занудного короля?

– Это возможно; однако, похоже, вы не слишком хорошо продумали свой план. И кто это «мы»?

Татьяна, после нашего молниеносного появления натянувшая себе на плечи покрывало, улыбнулась и отпустила ткань. Наша соперница была одета в крайне необычную ночную рубашку из темного кружева, отчего ее кожа казалась бледной, как воск, а золотисто-рыжие волосы сияли огнем.

– Мне не позволено об этом говорить.

– Полагаю, вы довольно часто делаете то, что вам не позволено.

– Постоянно. Но только не в этом случае.

– Меня не волнует ваш низкий заговор, – сказала Ирен. – Через несколько часов мой муж будет биться на дуэли с вашим королем. Годфри должен выжить.

– Я вас полностью поддерживаю.

– Он даже не должен быть ранен.

– Совершенно согласна, мадам. Вообще-то, я уже предприняла определенные шаги, чтобы обеспечить ровно такой исход событий. Вы можете похвастаться тем же?

– Я работаю над этим.

– Не беспокойтесь. – Татьяна собрала за спиной груду подушек в кружевных наволочках и откинулась на нее. – Как обычно, я вас опередила. Ваш эффектный визит – просто мелодрама. Годфри и без того в безопасности. Я бы не допустила, чтобы даже легкий ветерок, не то что пуля, тронул хотя бы один волосок на его голове – или в любом другом месте.

– И как бы вы этого добились?

– А почему вы посоветовали выбрать пистолеты, а не шпаги?

– Потому что пистолет можно подпортить, а шпагу – нет.

Татьяна пожала своими широкими плечами, отчего кружево начало с них сползать.

– Вы собирались зарядить пистолет короля холостым патроном? – Ирен все еще не была до конца убеждена. – Зачем же вам лишать себя столь мощного оружия в такой важной игре?

– Потому что игра почти окончена. Мне он больше не нужен и… и он начал меня утомлять. – Она хитро посмотрела на Ирен: – Полагаю, Годфри никогда вас не утомляет, не так ли?

– Об этом пусть лучше судит кто-нибудь другой, тот, кто будет более объективным, вот, например, мисс Хаксли.

– О, так это мисс Хаксли? Повезло вам и Годфри с ассистенткой. Я уже давно ищу кого-нибудь, кто столь же быстро растворялся бы в тумане и кому хоть иногда улыбалась бы удача. Но нет, мнение мисс Хаксли относительно утомительности Годфри меня совершенно не интересует. Она не эксперт. Мне нужно личное свидетельство, и обычно я предпочитаю… проверить все сама.

– Очень жаль. – В голосе Ирен совсем не слышалось сожаления. – Боюсь, что мы не настолько задержимся в Праге, чтобы у вас была возможность лично собрать улики. Однако мне мало вашего утверждения, что вы зарядили пистолет короля холостыми. Мне тоже необходимо проверить все самой.

– Ну, если вы хотите подвергнуть риску все мероприятие…

– Да, хочу. И я хочу еще кое-чего.

– Вы, конечно, можете сказать, чего вы хотите, но не могу обещать, что вы это получите.

– Еще я хочу, чтобы король тоже остался невредим.

– Король? А с чего вам беспокоиться о пешке, которая носит фальшивую корону?

– Я и не беспокоюсь, – сказала Ирен, – и подставную фигуру я оставляю на ваше и ваших сообщников глубочайшее милосердие. Но я хочу, чтобы настоящий король остался невредим – после того, как выстрелы будут сделаны.

– Чудесная мысль, но совершенно далекая от реальной картины. Не хватает короля.

– Да, и теперь короля не хватает там, где он был, когда его не хватало.

Татьяна выпрямилась на своих подушках:

– Он у вас? Где?

– Там, где вы его не найдете. Простой обмен королями устроит и меня, и, в конечном счете, вас. Если вы отказываетесь совершить такую сделку, я буду вынуждена выставить настоящего короля напоказ и разоблачить заговорщиков. Вот скандал-то будет! Шумиха поднимется и в Санкт-Петербурге, и в Вене, Париже и Лондоне. И мне кажется, это не устроит великого и прославленного медведя, вашего ледяного северного хозяина.

Красивое лицо Татьяны скривилось в злобной ярости. Ее пальцы вцепились в кружево подушек, и она, будто кошка, сжимала и разжимала в руках тонкую ткань. Черный персидский кот Люцифер обычно после такой демонстрации вздыбливал хвост и внезапно нападал на меня, впиваясь когтями в руку.

Татьяна могла ранить только словами, и она плевалась ими с крайней яростью:

– Вы и раньше вмешивались в мои дела и дела моих компаньонов, мадам, и вы помните, к какому фатальному результату привело подобное вмешательство на Хаммерсмитском мосту. Не принимайте мой… личный интерес к милейшему Годфри как знак слабости. Мои помощники, не задумываясь, убьют любого, кто встанет у нас на пути.

– Встреча на мосту для вас обернулась такой же катастрофой, что и для нас, – спокойно напомнила Ирен. – Что я вам сейчас предлагаю, так это перемирие. Подумайте, я же захватила короля. У вас нет выбора. Удалитесь с миром, сохранив внешние приличия, – и сможете жить дальше и бороться. Сопротивляйтесь – и будьте разоблачены заодно со своим поддельным королем.

– И ваша цена за мою возможность тихо удалиться – жизнь Годфри? Да вы и так ее получили, глупая женщина.

– Возможно, но теперь я буду уверена в результате.

– Настоящий король предал вас, – прорычала Татьяна. (Я не уверена, что стоит использовать столь вычурные описания, но эта женщина была настоящей дикой кошкой, иначе не назовешь. Я в жизни не встречала столь нецивилизованное существо, и не будет преувеличением сказать, что собой она оскорбляет весь женский пол. Даже Ирен, при всей ее богемности, по сравнению с животным собственничеством этой злобной женщины казалась всего лишь дилетанткой.) – Зачем вам спасать его? – требовательно спросила Татьяна. – Он не стоит ни одного из ваших друзей, даже грозной мисс Хаксли.

Это «даже» меня нисколько не привело в восторг.

Ирен задумалась над вопросом соперницы гораздо более серьезно, чем я ожидала.

– Он настоящий король, – наконец произнесла она. – Уже к одному его происхождению прикладывается определенное благородство. Даже Вилли, при всем своем неприятном характере, не повел бы себя так чудовищно, как ваша подмена, по отношению к королеве. Вот почему я сразу поняла, что место монарха занял какой-то обманщик: по его пренебрежению к супруге и по тому, как потрясающе безразличен он был ко мне – и даже к мисс Хаксли.

Еще одно «даже» прозвучало по отношению к моей скромной персоне, которая понемногу утрачивала скромность, а напротив, закипала гневом.

– Настоящий король узнал меня в первую же секунду, – продолжала Ирен без паузы. – Несмотря на мои черные волосы и встречу в довольно необычном месте. Несмотря на его собственные безмерные лишения в последние несколько недель. Похоже, что вы, сами о том не подозревая, своими ужасными пытками сделали из него лучшего человека, мадам Татьяна, и даже, вероятно, лучшего короля.

Женщина запрокинула голову и расхохоталась, а потом глубоко вздохнула.

– Невелико достижение, – усмехнулась она, – для короля Вилли-Всех-Победили. Он ниже нас обеих, несмотря на его положение и звание, несмотря на все духовные высоты, куда его могли вознести заключение и страдания. Сентиментальные люди всегда переоценивают подобное раскаяние. Ума не приложу, зачем вообще вы когда-то прельстились таким жалким трофеем.

Улыбка Ирен была столь же спокойной, сколь буйным был смех ее противницы.

– И все равно он лучше своего заместителя, который был так увлечен вами, что не смог развеять моих подозрений. По-видимому, вы за мной недосмотрели.

– Вовсе нет. Этому дураку сообщили информацию о прошлых связях короля. Он просто… забыл. И вы правы насчет причин: он фатально, бешено мною увлечен. К сожалению, меня это ничуть не волнует.

– Вы так испорчены, мадам, – сказала Ирен. – Я бы предпочла принять ваше обвинение в пустой сентиментальности. Но если моя природная доброта не объясняет желания спасти Вилли, вот вам еще один мотив, по которому я ввязалась в ваши политические интриги: во время предыдущей поездки я привязалась к людям Богемии. Возможно, они заслуживают лучшей доли, нежели король Вилли и австрийцы, но они точно не заслуживают тирании еще одной иностранной власти, притом столь бесчестной, как хозяин, которому вы служите. И, – закончила Ирен, поднимая пистолет и словно раздумывая, стоит ли его использовать, – вы забываете о том, что моей душе, возможно, было бы легче, если бы вас удалили с поля. Мне вы ценны только тем, что завтра сможете оградить от опасности Годфри и настоящего короля. Если хоть с одной из этих задач вы не справитесь, будьте уверены, что следующий рассвет вы встретите в совсем другом месте, нежели в этой земной юдоли слез и печали. – Ирен направила пистолет прямиком на Татьяну.

Женщина вскочила с кровати, как леопард, прыгающий за добычей. Я никогда не видела, чтобы человек двигался так быстро. Ирен мгновенно отступила, держа дистанцию, в то время как Татьяна скорчилась (только так могу я описать ее животную позу) на полу и следила за ней с яростью хищника.

– Я танцовщица, – сказала Татьяна, поднимая свою львиную голову. – А ты певица. Посмотрим, кто из нас выживет.

– Не сегодня, – ответила Ирен. – И не в Праге. Завтра мы мирно поставим точку в нашей игре. Мы ляжем рядом, как лев и ягненок, потому что это отвечает нашим целям. Что же касается дальнейшего…

– Ты не всегда будешь вооружена.

– Ты не всегда будешь окружена помощниками.

– А ты бы убила, если бы пришлось? – спросила Татьяна со свойственной ей издевкой. – Мне уже доводилось.

– Я к этому близка, – ответила Ирен так тихо, что у меня по руками побежали мурашки.

Я снова порадовалась, что ножи при мне.

– С нетерпением жду нашей завтрашней встречи, – сказала Татьяна с угрозой.

– И завтрашней, и всех последующих, – язвительно отозвалась Ирен, отступая к выходу из спальни, где стояла я.

Едва я открыла дверь, мы проскочили обратно, как воздух, мечтающий вырваться из душной комнаты. Только когда мы оказались в безопасности на улице, я решилась заговорить:

– Ей можно доверять?

– Нисколечко, но она все-таки лучше своих помощников.

– Почему?!

– Потому что у нее есть одна слабость.

– Годфри.

Ирен кивнула и остановила меня под тусклым светом фонаря:

– Нелл, который час? А точнее, сколько их у нас осталось?

– Сейчас пять. Всего лишь час.

– Так много незавершенных дел! А у меня есть только ты и Аллегра. Годфри должен отправиться на дуэль ни о чем не подозревая. Если он покажет свою осведомленность, свою непоколебимую верность нам, она растерзает его, как лев обычно и поступает с ягненком. Мы с тобой и Аллегрой ее настоящие противники. А Годфри – это трофей.

– А… король?

– Король… это цена. И довольно высокая за такое дело.

Глава тридцать пятая

Король и я

Измученные, мы спешили обратно в отель «Европа», мечтая обогнать рассвет. На фоне постепенно светлеющего на востоке неба уже проявлялись смутными силуэтами многочисленные шпили Праги.

Мы с Ирен насквозь промокли, так как наша непривычная мужская одежда защищала от влаги не лучше, чем самые тонкие дамские платья.

На улицах суетились слуги и владельцы магазинчиков. Когда мы подошли к заднему входу в «Европу», нам пришлось нырнуть в этот непритязательный проход как можно скорее, чтобы нас никто не увидел и не начал расспрашивать.

Ирен показывала путь, а я следовала за ней. Мы проскочили в дверь как раз между доставкой продуктов от зеленщика и разгрузкой угля. На узкой черной лестнице раздавались голоса из близлежащих комнат, где собралась обслуга гостиницы, обсуждая планы на грядущий день.

Благодаря сноровке и скорости – и фальшивой бородке Ирен – нам удалось добраться до ее комнаты, избежав вопросов и не возбудив никаких подозрений.

В этот раз Аллегра была настороже и ответила на первый же наш тихий стук. Она впустила нас ровно за мгновение до того, как по коридору по направлению к бельевой прошествовало трио горничных.

– Как король? – осведомилась Ирен, срывая кожаные перчатки и шляпу с широкими полями.

– Посмотрите сами. – Аллегра повела нас в его опочивальню.

Вилли полулежал на горе подушек и выглядел не просто вполне восстановившимся, но даже слегка недовольным.

– Чудесно! – воскликнула Ирен. – Как тебе удалось осуществить это чудо воскрешения, дитя мое?

– Благодаря графинчику бренди, – сказала Аллегра, жестом указав на означенный сосуд, жидкости в котором опасно убавилось с тех пор, как я видела его в последний раз.

– Восхитительная идея, учитывая наши обстоятельства, но нужно следить, чтобы король не слишком развеселился. Налей нам с Нелл по маленькому стаканчику, если король там хоть что-нибудь оставил.

– Я… – начала я.

Ирен строго посмотрела на меня:

– Каждой по маленькому стаканчику. У нас еще много работы, причем самого деликатного свойства. – Ирен бросила шляпу и перчатки на стоящий рядом столик. – Итак, Вилли, мы только что вернулись с переговоров с твоей любовницей.

– У меня нет любовницы!

– И ты не знаком с женщиной, которая называет себя Татьяной?

– Татьяна… Дама с таким именем была в составе группы русской знати, которая приезжала на свадьбу и коронацию. Ее фамилии я не слышал, а если и слышал, то забыл. Эти русские фамилии какие-то бесконечные.

– Несомненно, именно поэтому мадам Татьяна избавилась от своей, – пробормотала Ирен. – О, благодарю тебя, дорогая. – Она с одобрением глотнула из принесенного Аллегрой бокала: – Ты можешь и себе налить с наперсточек, но не больше. Во время дуэли мне понадобится ваша с Нелл помощь.

Король смотрел на нас умоляющими голубыми глазами, наблюдая, как я глотаю прописанный подругой напиток.

Ирен ответила на его невысказанную просьбу:

– Тебе, Вилли, учитывая обстоятельства, уже достаточно, потому что свежая голова пригодится для той трудной роли, которая предстоит тебе чуть позже.

– И это какой же? – спросил он.

Она улыбнулась:

– Себя самого. Но ты утверждаешь, что не водил с Татьяной… близкого знакомства?

– Вообще никакого! – поклялся король. В его глазах появилась нагловатая самодовольная усмешка: – Уж не ревнуешь ли ты, Ирен?

– Меня просто интересуют факты. Ты должен понимать, что королева, с которой ты сочетался браком, но так и не исполнил свой супружеский долг, слегка удивлена поведением твоего двойника.

– Я женился на ней, но у меня даже не было возможности выполнить супружеский долг! После церемонии мне что-то подмешали в вино, и я очнулся только в тот момент, когда вы меня нашли. А сколько прошло времени?

Ирен задумалась и принялась считать:

– Церемония состоялась…

– Четырнадцатого апреля.

– Тогда прошло примерно шесть месяцев.

– Октябрь? Уже октябрь?! – Вилли попытался сесть под ворохом одеял, но смог только завалиться на бок, как безногий цыпленок.

Ирен подошла и непочтительным толчком привела его в прежнее положение:

– Тебе необходимо сохранять свою силу. Когда мы сегодня осуществим обмен, ты должен выглядеть тем, кем всегда и был, – монархом, который неизменно оставался собой. Разумеется, ты сможешь воспользоваться своей раной как предлогом, который объяснит некоторую физическую слабость или внутреннее смятение и забывчивость…

– Какой раной? – удивился он.

– Той самой, которую тебе нанесет мой дорогой муж Годфри во время дуэли, естественно. А откуда еще взяться у тебя ране?

– Послушай, Ирен, я не для того сбежал из жуткого подземелья, чтобы… А какое выбрали оружие?

– Пистолеты.

– …чтобы быть застреленным. Боже милостивый, Ирен, не собираешься ли ты изувечить меня, чтобы преподать мне урок?

Моя подруга склонила свою черноволосую голову, обдумывая это новое замечание, затем с сожалением покачала ею:

– Боюсь, Вилли, это невозможно устроить. Самозванец должен принять участие в дуэли, и его должны ранить. А ты займешь его место с самым заботливым образом перевязанной мисс Хаксли и мисс Тёрнпенни… рукой. Да ладно, не изображай удивление. Да какой король мог бы похвастаться таким чудесным дуэтом Флоренс Найтингейл?[35]

Король посмотрел на нас с сомнением:

– Мне кажется, твоя… верная мисс Хаксли ненавидит меня. А что до этой юной амазонки, так она крайне унизительно заставила меня принять ванну, вовсю растерев меня щеткой, а потом затолкала в кровать и насильно напоила бренди, причем такими быстрыми темпами, что я и насладиться им не успел.

– Не в твоем положении сейчас наслаждаться, Вилли, – отрезала Ирен.

– Ты обращаешься со мной неподобающим образом, – пожаловался король.

– И буду продолжать в том же духе, пока мы не закончим все дела. Пока твой трон снова не вернется к тебе, ты – мой подданный, помнишь, Вилли?

– Расскажи мне свой план.

– Тебе нужно знать только вот что: самозванец и Годфри с пистолетами встречаются сегодня утром. Я буду сопровождать Годфри. Нелл и Аллегра приедут позже в отдельной карете вместе с тобой. Татьяна организует, чтобы самозванца ранили, хотя она, конечно, предпочла бы его убить.

– Я тоже! Нельзя оставлять этого человека в живых и давать ему возможность снова угрожать моему престолу.

– Заговорщики с ним покончили. В этом заговоре уже и так достаточно людей погибло, включая двух ни в чем не повинных девушек в Париже. Я не оставлю на своей совести еще один труп.

Король изобразил царственно недовольную гримасу, но ничего не сказал. Ему не хотелось снова нарываться на пояснения Ирен, кто в данной ситуации владеет преимуществом.

– Кстати говоря, – добавила Ирен, – а что стало с той запутавшейся девушкой, которую уговорили отравить твоего отца?

Король моргнул:

– Я не знаю.

– Не знаешь? Ее схватила и увела твоя стража!

– Тогда, если начальник стражи не приказал ее убить, она гниет где-нибудь в подземелье под Пражским замком.

– Ты не знаешь? – повторила Ирен с удивлением, которое очень плохо скрывало презрение.

Он пожал плечами:

– Семья не хотела устраивать публичную казнь. Скорее всего, девчонку так или иначе похоронили. Не знаю точно, каким конкретно способом. Она же все-таки убила моего отца.

– А я обнаружила, что это было именно убийство! – отрезала Ирен. – Если бы не я, всех членов семейства фон Ормштейн могли бы убрать друг за другом, как гнилые фрукты с дерева.

– Да, ты проявила смекалку, и тебе повезло, – признал король. – Я выразил тебе свою благодарность. Что еще тебе нужно?

Мне редко удается видеть, как Ирен теряет дар речи, но именно это произошло с ней в свете царственно-глухого безразличия к судьбам и благополучию других людей.

– Увидишь, Вилли, – наконец произнесла она так тихо, что ему пришлось наклониться вперед на своих подушках, чтобы расслышать. – Если хочешь вернуть свой трон, тебе придется делать то, что я скажу, – сейчас и в ближайшем будущем.

– Так ты останешься в Богемии и будешь через меня править страной? – спросил он горько и с чуть б́ольшим интересом.

Ирен в ответ рассмеялась так, как умеет только она, – полностью отдаваясь веселью. Я никогда не видела человека, для которого смех был бы таким же сильным и совершенно невинным эмоциональным выбросом. Ее смех звучал столь же чудесно, как нежное течение какой-нибудь арии, только абсолютно естественно и без всяких репетиций.

– О нет… нет, Вилли, у меня нет никакого желания править страной – ни через тебя, ни через твой труп. Разве ты не видишь, сколько проблем наделало стремление к власти даже в этой крохотной, величиной с носовой платок, стране? Подумай, сколько зла оно приносит во всем мире! Когда-то ты мечтал, чтобы я стала твоей любовницей и жила в далеком уединенном замке. Сейчас ты хочешь, чтобы я стала силой, с которой считались бы, и всегда находилась поблизости, как и полагается любой закулисной фигуре. Ни та, ни другая роль не стоит свеч. И твой трон тоже не стоит.

– Зачем ты тогда вмешиваешься в мои дела?

– Потому что они затрагивают и других – и гораздо более благородных, чем вы, ваше величество, – людей, начиная от девочки-простолюдинки, которая убила твоего отца, и до королевы.

– Клотильды? А она-то здесь при чем? Она всего лишь коронованная пешка, юная дурочка, ничего не повидавшая в этой жизни.

– Она целых полгода прожила во враждебно настроенном замке, Вилли, унижаемая двором, который с удовольствием наблюдал, как ее отставили в сторону, даже не возведя на брачное ложе. У нее нет причин любить фамилию фон Ормштейн или кого-либо, ее носящего. Если она решит сбежать к своему отцу, скандал потрясет всю Европу.

Король явно протрезвел, услышав от Ирен столь суровый и хирургически точный анализ ситуации.

– Я думаю, что у тебя есть шанс вернуть свою королеву, – добавила Ирен, – вместе с троном – но только если ты будешь слушаться меня.

Он нахмурил свои королевские брови:

– И ты говоришь, что она не… навлекла на себя позор с этим самозванцем? Что ее не испортили?

– Нет, Вилли, – сказала Ирен с завидным самоконтролем, – она все еще девственная невеста, на которой ты женился, и она мечтает исполнить свой долг и подарить тебе детей… наследников.

– Хм-м. Насколько я припоминаю, она вроде не совсем уродина… хотя я четко ее не помню. Не знаю почему. Вот тебя я помню очень даже хорошо.

– Возможно, Клотильда не раздражала тебя так, как я.

– Это верно. Она с самого начала была смиренной, послушной девочкой. – Он посмотрел на Ирен из-под своих широких светлых бровей: – Для своей роли она вполне подходит, но… это не та королева, о которой слагают поэмы.

– Она исполнит свой долг, – напомнила ему Ирен, – и это все, что тебе требуется, однако учти, что твой двойник обращался с ней чудовищно. У нее есть все причины ненавидеть и имя, и саму личность Вильгельма фон Ормштейна. Тебе придется добиваться ее, Вилли, – лукаво сказала она, – тебе придется ухаживать за собственной королевой, как за любовницей.

Он снова нахмурился:

– Может, лучше было остаться всеми забытым в том вонючем подземелье, нежели склонять голову перед причудами каждой женщины, которую я встречаю на своем пути? – Он злобно посмотрел на Ирен.

Она же рассмеялась своим музыкальным, как колокольчик, смехом:

– Может, и так, но уже слишком поздно, Вилли. Тебя спасли, и тебе придется извлечь выгоду из этой ситуации. Если повезет, может, ты даже обнаружишь, что тебе нравится твоя жизнь.

– А тебе твоя нравится? – внезапно спросил король.

Моя подруга на минутку задумалась. Я увидела, как утраченная сценическая карьера на секунду мелькнула перед ее бронзово-золотыми, как у тигра, глазами, и снова ушла на дно.

– Мне нравится, как я ее сейчас устроила, Вилли. И вот этот нынешний момент мне очень нравится.

Король склонил свою царственную голову и ничего не сказал. Он знал, что Ирен заслужила триумф, а сам он не достоин ни ее милосердия, ни помощи, ни спасения. Когда он снова поднял голову, на его губах играла легкая усмешка:

– Пусть у тебя сейчас черные волосы, Ирен, но я узнал бы тебя в любую секунду, перекрасься ты хоть в голубой.

– Сомневаюсь, Вилли, – с полуулыбкой ответила Ирен и посмотрела на меня тревожным взглядом.

– Пять пятнадцать, – пропела я.

Она кивнула:

– В одежду самозванца король переоденется в карете, но во всем остальном он должен быть готов. Ему надо побриться.

– У нас нет острой бритвы, – возразила Аллегра. – Может, одолжить у Годфри?

– Не получится, не вызвав у него подозрений, а ему сейчас лишние размышления ни к чему. – Ирен обежала взглядом комнату в поисках импровизированного решения и остановилась на мне.

– Нет! – заранее запротестовала я, даже не зная, какая идея пришла ей в голову.

– Твой нож, Нелл, прекрасно нам подойдет.

– Который? – заныла я.

– Кинжал Годфри. Он такой острый, что им акулу можно побрить.

– Меня всегда бреет мой личный парикмахер, – возразил король.

– Твой парикмахер сейчас бреет кое-кого другого. Тебе придется подставить свое горло ухищрениям либо мисс Хаксли, либо энергичной мисс Тёрнпенни.

Король посмотрел на нас обеих с большим недоверием. Потом сглотнул так, что его кадык заходил ходуном, как большой пузырь на воде:

– Справлюсь сам.

– Великолепно. – Ирен вышла из комнаты, а за ней и мы вдвоем. – Мне нужно быстро переодеться, а потом посоветоваться с Годфри. Запомните: если он спросит, вы обе слишком… мягкие и впечатлительные, чтобы идти на дуэль. Он в любом случае благородно запретит вам обеим присутствовать, хотя и не будет ждать, что вы его послушаете. И, разумеется, от меня он послушания не дождется. Как только мы уедем, вы должны укутать короля в какой-нибудь плащ и следовать за нами.

– И куда же нам ехать? – спросила Аллегра.

– Мы с Годфри зайдем в вашу комнату и сообщим, как только секунданты поддельного короля покинут его покои. А сейчас мне надо поторопиться… – Ирен бросилась в свою спальню, на ходу срывая фальшивую бороду.

Аллегра повернулась ко мне:

– А где тот нож, о котором говорила миссис Нортон, мисс Хаксли?

Я вытащила из правого кармана брюк один нож, а из левого – второй.

Глаза Аллегры снова превратились в блюдца, а потом она лукаво улыбнулась:

– Ни разу не видела, чтобы какой-нибудь король брился ножом. Собственно говоря, я ни разу и не видела ни одного короля так близко. Давайте притворимся, что собираемся попрактиковаться в обращении с ножом на его подбородке?

Мучить короля – это удовольствие, которое быстро приедается, хотя многие самые страшные злодеи в истории так и не обнаружили сего простого факта.

Через некоторое время Аллегра уже мирно держала свое ручное зеркальце из слоновой кости перед королем, который собственноручно соскребал остатки своей спутанной бороды. Я никогда раньше не видела, как мужчина совершает подобный ритуал, в особенности как кто-нибудь сбривает шестимесячную растительность, и зрелище не было ни приятным, ни безболезненным.

Мучения Вильгельма фон Ормштейна только начинались.

Когда наконец нижняя часть его лица превратилась в голую покрасневшую поверхность с порезами то тут, то там, Аллегра довершила его унижение и дискомфорт, опрокинув на кружевной платочек бутылку одеколона и заставив короля протереть свою измученную кожу едким зельем. Прежде мне не приходилось видеть, как пытают королей, но Вилли выдержал процедуру всего лишь с парой стонов.

В ближайшей к коридору комнате раздалось какое-то движение, и мы, строго приказав нашей жертве молчать и не высовываться, поспешили в приемную.

Несмотря на нервные ночные события, несмотря на наше опасное задание по сопровождению короля на дуэль и тайной подмене самозванца на настоящего монарха, одного только вида Годфри в то утро было достаточно, чтобы мы потеряли дар речи.

Разумеется, он выглядел как обычно, разве что немного серьезнее. Но тем не менее мы сразу же осознали опасность, с которой ему предстояло столкнуться: она витала над ним тенью страшного черного ворона.

Пока Ирен, Аллегра и мы с королем волновались о деталях нашего плана, Годфри, не повинный ни в каких манипуляциях, должен был выйти один на один к реальной угрозе, встретиться со смертью в виде дула пистолета, направленного прямо на него. Как бы ни дергала Ирен за нити своих марионеток, как бы отчаянно ни извивалась порочная Татьяна, желая спасти Годфри, он один открыто стоял под прицелом, если вдруг хоть какая-то частичка сценария даст сбой.

Казалось, что Ирен, как и мы, глубоко осознает его уязвимость и наше отчаяние. Она срежиссировала этот визит с той же тщательностью, с какой продумала все события последних двенадцати часов, прошедших с вызова поддельного короля. Она старалась, чтобы ее собственный страх не лег на Годфри, как еще одно крыло тени жуткого ворона. Ее глаза красноречиво приказывали нам придерживаться своей роли, хоть вслух она и поддержала наше решение переждать дуэль в гостинице.

– Я и не ожидал, что вы с такой готовностью уступите моему желанию, – сказал нам Годфри с некоторым изумлением. – Разумеется, я предполагал, что Ирен… – он посмотрел на жену с такой нежной уверенностью, что у меня сжалось сердце, – будет протестовать. От вас обеих я тоже ждал возражений и потому очень рад, что вы прислушаетесь к здравому смыслу и останетесь здесь. Эта дуэль – всего лишь формальность. Мы с Ирен еще успеем к завтраку.

Мы тихо, сквозь стоявшие в глазах слезы, кивнули и пожелали Годфри удачи, обещав молиться за него, после чего попрощались с ними, как совершенно смиренные леди.

– Нам и ехать недалеко, – беспечно сказала Ирен по пути к выходу. – Всего лишь в сады Верхлицкого рядом Театром Сметаны. Скоро увидимся, – сказала она многозначительно, на что мы с Аллегрой не могли отреагировать, а Годфри попросту не заметил. Без сомнения, его обычная чуткость пострадала от предстоящей дуэли со смертью. Впрочем, на его манерах это не отразилось.

Он надел цилиндр и перчатки, и супруги ушли, будто собравшись на ранние скачки.

Как только они вышли, мы с Аллегрой побежали в ее спальню, но встретили на пути крупное препятствие – короля.

– Почему вы шныряете здесь за дверью? – спросила Аллегра со всей учтивостью жены рыбака. Она становилась, как и Ирен, экспертом по усмирению королевских особ.

– Вы могли нам всю схему разрушить, – добавила я своим самым строгим гувернантским тоном, выражающим крайнее негодование.

– Прошу прощения, дамы, – сказал король, пожимая плечами. – Но я не мог устоять перед соблазном увидеть… его.

– Его? – спросила Аллегра.

Но я, однажды наблюдая горячее желание Ирен увидеть «ее», все поняла.

– По крайней мере, он не урод, – признал король.

– Урод?! – Аллегра была в возмущении. – Мистер Нортон? Ирен в жизни не вышла бы за некрасивого.

– Хоть какое-то утешение, – сказал Вилли, улыбаясь мне через ее голову.

Я с ужасом обнаружила, что улыбаюсь ему в ответ.

– Интересно, сможет ли этот английский адвокат по-настоящему защитить себя на дуэли, – размышлял король. – Есть только один способ это узнать, и мне по-настоящему не терпится. Вперед, дамы, мы должны найти мне подходящее прикрытие, а потом раздобыть карету. Я очень хорошо знаю сады Верхлицкого и уверен в том, куда они поедут.

Я посмотрела на Аллегру, а она – на меня. Вилли начал проявлять королевскую решительность. Хоть и говорят, что любопытство сгубило кошку, но любопытный король жаждал отправиться туда, куда вела его Ирен, – на поле чести, где он мог бы понаблюдать, как человек, выдающий себя за него самого, попытается застрелить его более удачливого противника в борьбе за сердце и руку Ирен.

Глава тридцать шестая

Обмен королей

В карете на пути к садам Верхлицкого я пыталась проинструктировать Аллегру насчет героев ожидающей нас драмы.

Его величество Вильгельм фон Ормштейн помогал мне в этом, подремывая и судорожно похрапывая во сне, завернувшись во взятый напрокат плащ с таким великим достоинством, что было почти невозможно поверить, что под этим плащом у него только нижнее белье. Я пыталась не думать ни о том, что надето на короле, – то есть о том, что не надето, – ни об отвратительной задаче, предстоящей нам с Аллегрой в случае успеха затеи Ирен. Поэтому я сосредоточилась на том, чтобы рассказать Аллегре, кто есть кто, хотя казалось, что она меня с трудом понимает.

Бедняжка вцепилась руками в ленты своего премиленького голубого шелкового чепца и перебила меня посреди фразы:

– Умоляю вас, мисс Хаксли! Я не спала всю ночь и не могу уследить за такими запутанными делами. Вы говорите, что секундантами Годфри вызвались быть доктор Уотсон, который связан с самым выдающимся частным детективом Англии Шерлоком Холмсом, а также отвратительный джентльмен, с которым вы познакомились на балу и который, возможно, является либо самим Шерлоком Холмсом, но под прикрытием, либо агентом Татьяны, либо вообще совершенно невинным человеком?

– Да, все верно, Аллегра. Также нет сомнения в том, что под различными масками там будут находиться несколько так называемых телохранителей Татьяны, которые были замешаны в организации подмены короля. Думаю, они ждут, что «короля» немедленно застрелят.

– И где же гарантия, что этого не случится и план Ирен по восстановлению настоящего короля на по праву принадлежащем ему престоле не рухнет?

– Гарантия – сама Ирен, – твердо сказала я.

– Но она должна также проследить за тем, чтобы не убили Годфри?

– Это правда.

– А какова тогда наша роль в переломный момент?

Я вздохнула:

– Мы должны затаиться где-нибудь поблизости, в своей карете, наблюдать и ждать.

– Вы хотите сказать, что мы будем бессильны что-либо сделать?

– Так всегда и происходит, Аллегра, в самые важные моменты в жизни. Вот только большинство людей даже не способно осознать собственное бессилие.

Король рядом со мной встрепенулся и заморгал своими голубыми, как голландские изразцы, глазами:

– Бессилие? Вы намекаете, что самозванец импотент? Да я убью его, если он испортил мне репутацию!

Я уставилась на него в ужасе от того, что он позволил себе так непристойно выражаться в присутствии дам, пусть он и находился в полусне, но живой молодой мозг Аллегры легко уловил королевскую мысль.

– Никто не импотент, ваше величество, – успокоила она Вилли, похлопывая его по королевскому колену. – Уж точно не вы, кому через несколько часов предстоит занять свой трон. А сейчас вам надо отдохнуть и поберечь силы для грядущих дел.

Он закивал, словно соглашаясь с ней, и продолжал кивать, пока его подбородок не упал на грудь и Вилли снова не заснул.

Аллегра откинулась на спинку и поплотнее укуталась в плащ, прячась от утреннего холода:

– Нам придется сильно похлопотать, чтобы заставить короля не высовываться, пока он не нужен.

– Это точно, но Ирен рассчитывает на нас.

Я сказала нашему кучеру, что мы едем на дуэль. Хотя после этого заявления его густые брови и подпрыгнули прямо к потрепанным полям цилиндра, он сбавил ход, въехав в парк, и блуждал по извилистым тропинкам, пока не нашел место, которое нам было нужно.

Я кивком скомандовала Аллегре опустить вуаль и стала глядеть в окно сквозь собственное черное кружевное прикрытие. Хоть я и не заражена врожденной склонностью Ирен к драматизму (а напротив, избегаю его), я не могла в то утро не почувствовать, что наблюдаю за масштабной и интригующей постановкой, где мы с Аллегрой – статисты на заднем плане, у которых есть тайная миссия: помочь одному-двум главным героям сыграть новую удивительную роль, совершить важнейшую трансформацию, так сказать.

Над парком, путаясь в кронах деревьев, стелился густой туман. Трава все еще была изумрудно-зеленой и блестела от росы, но на ней уже было рассыпано золото опавших листьев – верный признак увядания.

Я с облегчением заметила, что среди деревьев разместилось несколько карет, черных как сажа, и лошади выдувают плотные струи пара в осенний воздух.

Какая же это была адская сцена: жуткие кареты, застывшие на краю леса, и их неустанные вороные лошадки в клубах пара, похожих на зловонное дыхание самого Аида. Суровости обстановке добавляли и собравшиеся мужчины, чьи облаченные в брюки ноги казались длинными, как дымовые трубы, а высокие бархатные цилиндры блестели под пеленой росы. Все были одеты в черное, будто на похоронах, – кроме женщин.

Утром я не смогла оценить воодушевляющий эффект платья Ирен, которое она выбрала для дуэли. Ее длинное пальто цвета слоновой кости из верблюжьей шерсти было оторочено вышивкой вокруг запястий, у высокой стойки воротника и по кромке, а пелерина с серебристыми страусовыми перьями сияла в утренней дымке, как облачение ангела милосердия. Сияющая серебряная нить рисовала элегантные завитки на ткани пальто, и шляпка у нее была совершенно ангельская – серый фетр, украшенный серебристой лентой и сзади подчеркнутый серыми страусовыми перьями.

В группе из трех человек, стоящих вокруг нее, – один высокий, два пониже – я сразу различила Годфри и его самозваного секунданта доктора Уотсона. Ирен, вцепившись в руку мужа и сдвинув свою потрясающую шляпку, долго шептала ему что-то на ухо. Мне было интересно, были ли это слова нежности и ободрения – или предупреждение о грядущих событиях.

Другая присутствующая женщина была облачена в рубиновый бархат и парчу, тесно облегающие и подчеркивающие ее впечатляющую фигуру. Подол платья, запястья и ворот были оторочены собольим мехом, а шляпа из того же меха напоминала гигантскую корону.

Итак, теперь Ирен была Белой Королевой, а Татьяна – Красной. Белый, вспомнила я, это цвет надежды, а также цвет траура у французов, которые так любят делать все наоборот. А красный? Красный – цвет страсти и крови: того, что у Татьяны в избытке.

Я отлично предугадала состав участников. Фальшивого короля окружала маленькая когорта приближенных, а сам он был одет в парадную военную форму – алую, пошитую из тонкого сукна и шерсти и отороченную медными шнурами и пуговицами.

Никого из его лагеря я не узнала, но все они выглядели очень решительными и опасными.

Аллегра прижалась ко мне, тоже стараясь выглянуть и увидеть что-нибудь в просвет бархатной занавески кареты, – и не удивительно, ведь все мероприятие напоминало сценическую постановку.

Мы смотрели, как Годфри и король вместе со своими секундантами промаршировали к центру площадки. Люди короля достали коробку, которая выглядела так, будто в ней хранится фамильное серебро, но я уже знала, что там находится. Через секунду каждый дуэлянт поднял вверх сверкающий пистолет из отполированного дерева и металла. Секунданты отступили с линии огня.

Один из приближенных короля держал в руках карманные часы, которые в остатках тумана блестели, как маленькое солнце.

Годфри и король встали спина к спине – и какая же широкая спина была даже у поддельного короля! Слава богу, что Годфри не выбрал шпаги.

По команде, которую мы с Аллегрой не расслышали, они стали расходиться, высоко и прямо держа перед собой пистолеты. Странно было наблюдать за подобной сценой и не слышать ни звука. Мне казалось, что тишину можно разрушить простым хлопком в ладоши, но я не осмеливалась, чтобы не дай бог не отвлечь Годфри.

Зачем вообще мужчинам это нужно – из-за какого-то пустяка пытаться убить друг друга? На секунду я пожалела поддельного короля, которому скоро предстояло великое падение. Он сыграл свою роль не слишком мудро, но чересчур хорошо. Он верил, что Татьяна тоже вживется в амплуа его любовницы – что она будет любить его; что он сможет командовать ею или заслужить ее уважение уже тем, что притворяется королем. Как будто это давало ему право считать себя важной фигурой, а не инструментом в чужих руках!

Что же касается Годфри, то он оказался невольным участником великой игры между государствами-спорщиками и могущественными банкирами, между двумя сильными женщинами, и ни одна из сторон не желала уступить ни дюйма – ни друг другу, ни прочим игрокам.

Если Годфри погибнет, я… я…

Аллегра вцепилась мне в плечо. Судя по всему, дуэлянты уже разошлись на добрых семь-восемь шагов. Даже такой далекий от великосветского общества человек, как я, знает, что «десять» – это сигнал к тому, чтобы повернуться и стрелять, а после выяснять, кто пал, а кто выстоял.

Возможно, ни один не будет задет. Или оба могут быть смертельно ранены. Один может выжить, даже с ранением, а другой – погибнуть. Оба могут получить легкие царапины. Вариантов было до боли много.

Я не расслышала, как прозвучало роковое число «десять», но прочитала его по губам считающего.

За миг до того, как секундант произнес «десять», король развернулся и опустил свою длинную кроваво-красную руку, и его медали опасно сверкнули в неярком свете.

Годфри начал поворачиваться, словно танцуя с туманом какой-то безумный вальс, ровно на счет «десять». Годфри играл по-честному, а лже-король – нет. Он остановился раньше времени, и теперь широкая спина только начавшего разворот Годфри была прекрасной черной мишенью для его пистолета.

Из сияющего дула показался дымок. Тишину разорвал звук, будто лопнул грубо расписанный холст декораций заднего фона.

Я жалела, что не могу разорвать эту сцену надвое, как картину какого-нибудь художника, чтобы подлая пуля короля не достигла Годфри.

Я же могла только наблюдать, сжимая руки Аллегры под аккомпанемент тихого похрапывания настоящего короля в глубине кареты.

Дым вокруг пистолета короля развеялся. К собственному довольно очевидному удивлению, Годфри остался на ногах, целый и невредимый. Он стоял в классической позе дуэлянта, повернувшись к противнику боком, вытянув далеко вперед руку со смертельным оружием.

Ему осталось только нажать на курок.

Но он медлил.

Никто из нас даже не принимал во внимание, что Годфри может не захотеть стрелять.

Король опустил руку с пистолетом, дрожавшую, как осенний лист. Он был совсем беспомощен: всего лишь мишень. Он повернул голову к своей когорте, к Татьяне, ожидая от них помощи, но встретил только суровое молчание и никакого движения.

А Годфри все не стрелял.

– Огонь! – выкрикнул какой-то женский голос.

Я глянула на Ирен, но она стояла неподвижно, как статуя из серебристого льда, и только страусовые перья у нее на шляпке легко трепетали на ветру.

– Огонь! – снова закричала Татьяна из противоположного лагеря.

Голова Годфри дернулась от ее жуткого кровожадного крика. Он начал опускать пистолет, и вся сложная схема – подмена королей, возвращение счастья Клотильде, планы принцев и заговорщиков – все рушилось от его справедливого отвращения к своему противнику и его любовнице.

Я скорее увидела, нежели услышала, как губы Ирен зашевелились, и она произнесла всего одно слово.

Шум и ярость грянули из пистолета Годфри вместе с клубом дыма.

Поддельный король, выпрямившись, встретил выстрел, но не упал.

Затем он схватился за плечо и стал медленно оседать на землю, словно большая окровавленная кукла.

В близлежащих деревьях туман все еще танцевал свой беззвучный менуэт. Небольшое плотное пятно тумана растворялось в воздухе, как извиняющееся покашливание. Позади него пряталась какая-то фигура в красно-коричневом одеянии. Мне показалось, что я успела мельком заметить очертания пистолета, пока фигура не растворилась в утренней дымке, удобной и почти обязательной для дуэлей.

Мужчины с обеих сторон столпились вокруг короля и Годфри, и только Татьяна и Ирен оставались на своих местах по разным сторонам поля боя. Белое на зеленом; красное на зеленом. Они наблюдали друг за другом, а не за черным муравейником активности посреди поля. Они были вооружены не пистолетами, но кое-чем другим, и ни одна из них ни на секунду не забывала об этом.

– Я врач! – заявил чей-то голос по-английски. – Его нужно срочно унести с влажной травы!

Не успела я и рта раскрыть, как Аллегра выпрыгнула из кареты на землю:

– Сюда, сэр! Моя спутница раньше работала медсестрой!

Допустим, что уход за больными детьми можно в определенной степени рассматривать как работу медсестрой, иначе мне была бы ненавистна мысль о том, как быстро Аллегра сочинила откровенную ложь.

Через мгновение мужчины подхватили раненого короля и быстро понесли его в наше убежище. Они поднимали его снаружи, а я помогала изнутри, легко укрывая настоящего короля своим телом в объемной накидке.

– Нужно раздеть его, джентльмены, поэтому будьте любезны оставить нас, – потребовала Аллегра, вскакивая в карету следом за раненым самозванцем и решительно закрывая за собой дверь, пока я задергивала шторы.

Я слышала, как провожатые ворчат, но была слишком занята, чтобы переживать еще и по поводу их недовольства.

Раздеть в полутьме закрытой кареты одного мужчину без сознания и облачить другого в его одежду, и наоборот, – занятие, трудность которого сложно себе даже представить. Одно то, что двое мужчин и две женщины целиком заполняют собой карету, служило препятствием, но при чрезвычайно крупном телосложении обоих мужчин задача превращалась в невыполнимую.

Король, очнувшись, даже попытался снять со своего соперника сапоги, но это привело лишь к тому, что еще одни локти врезались в чужие ребра и заехали в глаза.

Должно быть, звук отчаянной борьбы, доносящийся из кареты, был поистине завораживающим: бедное транспортное средство раскачивалось на рессорах из стороны в сторону, пока мы наконец не исполнили свою миссию.

– Всего лишь поверхностная рана! – выкрикнула я для предполагаемой толпы снаружи и продолжила бороться с чередой блестящих пуговиц на несчастном мундире короля.

Ни один солдат так не страдал при выполнении своего долга. С моей персоны натурально струился пот, хотя, к счастью, в таких местах, где это было не слишком заметно.

Аллегра крякала не хуже матроса, а то, что бормотал поддельный король в своем полуобморочном состоянии, нельзя воспроизводить даже в столь непубличном месте, как личный дневник. В тот день мы с Аллегрой узнали о мужском платье гораздо больше, чем полагается незамужним дамам, но в конце концов нам удалось поменять наших королей местами в плане их облачения.

– Как там его величество? – спросил голос доктора.

Дуэт немецких голосов указывал на то, что доктора Штурм и Дранг тоже присутствовали на дуэли и страстно желают осмотреть своего царственного пациента.

– Э… с ним все в порядке, – ответила Аллегра, засовывая в рот несчастному раненому самозванцу импровизированный кляп из колючего чулка. – Если вы, доктор, желаете его осмотреть… – В полутьме кареты она кивнула Вилли.

Держась за левое плечо, тот начал потихоньку пробираться к двери сквозь груду тел.

Я крепко схватила его за ухо (как же давно я об этом мечтала!) и остановила его вой протеста, переложив его руку с правого плеча на левое, туда, где рана находилась на самом деле, на что весьма недвусмысленно указывало кровавое пятно на мундире.

В ужасе от своего возможного провала, король с благодарностью кивнул и, шатаясь, вышел из кареты.

– Обычная царапина, – услышала я, как он по-немецки отмахивается от врачей, тяжело упав на землю, как мешок с картошкой. – Не нужны мне врачи. Убирайтесь. Мне требуются покой и тишина, а не ваша глупая суета.

Как быстро он снова стал говорить по-королевски, подумала я.

Мы с Аллегрой высунулись на улицу.

Пока король ковылял к полю брани, толпа людей окружала его высокую фигуру. Как только основной персонаж драмы снова вышел на сцену, про нас сразу же забыли.

Король подошел к Годфри, который все еще стоял на своем месте, и оглядел его сверху донизу крайне высокомерным образом.

– Ты хорошо сражался, англичанин, – объявил он на нашем языке. – Я бы тоже на твоем месте выстрелил.

Потом его взгляд пал на Ирен. Он молча смотрел на нее некоторое время, затем повернулся на каблуках и зашагал прочь к черным каретам, увлекая за собой свою свиту и суетящихся немецких докторов.

Красная Королева не двигалась с места и неотрывно глядела на Годфри, который, словно в полусне, наблюдал за удаляющимся раненым королем. Я уверена, что он раньше никогда не стрелял в человека и даже не был уверен, что выстрелил теперь. Ирен подошла к мужу, взяла его под руку, и они молча двинулись к своей карете, не обращая на русскую никакого внимания, будто она была очередным пятном тумана.

Татьяна развернулась молнией красного бархата и исчезла в своем экипаже.

– Сработало! – обняла меня Аллегра в укрытии нашей кареты. – Дорогая Нелл, мы с вами сотворили тайное чудо, но нас никак за это не отметят, вот досада!

– Самые благородные дела совершаются незаметно, – строго сказала я, размыкая ее пылкие объятья.

– А что же мы будем делать… с ним? – спросила девушка чуть погодя, оглядывая бесформенную фигуру на полу в углу кареты. Пусть на руке у него была всего лишь царапина, но вот как король он был смертельно ранен, а Татьяна навсегда ушла из его жизни.

– То, что решит Ирен… – начала я, но была грубо прервана.

Дверь нашей кареты распахнулась. Из тумана высунулось некрасивое лицо отвратительного человека с бала.

– Вильгельм фон Ормштейн Второй, я полагаю, – сказал он на идеальном английском, оглядывая нашего пленника. – Мы избавим вас от него.

– Да кто?.. – возмущенно начала я.

– Что?.. – потребовала Аллегра.

Внутрь заглянул еще один человек, придя на помощь первому. Доктор Уотсон.

В секунду они вытащили нашего подопечного из кареты.

Первый мужчина посмотрел на нас сквозь монокль и кончиками пальцев коснулся шляпы.

– Премного обязан, дамы, – сказал он с легкой улыбкой, и оба они исчезли.

Мы с Аллегрой уставились друг на друга. Мы сидели в такой людной совсем недавно карете, и ничто не указывало ни на наши труды, ни на нашу победу – хотя… Я наклонилась и подобрала с полу одну-единственную медную пуговицу.

Глава тридцать седьмая

Шах и мат

Три дня спустя нас вызвали в Пражский замок на аудиенцию к королю.

Все это время ни я, ни Аллегра особенно не видели Ирен с Годфри. Можно было подумать, что они нарочно прячутся в его покоях, отказываясь выходить.

Нам с девочкой пришлось рассчитывать друг на друга, чтобы хоть как-то развлекаться, и это было совсем не трудно. Вдвоем мы осмотрели больше достопримечательностей Праги, чем нам с Ирен удалось за весь прошлый визит. Аллегра была под большим впечатлением от моих историй о тайной гробнице раввина Лёва, хотя, разумеется, я не осмелилась спуститься с ней вниз.

Мольбами и уговорами Аллегра в конце концов заставила меня снова сходить к гадалке, с которой я познакомилась в наше с Ирен предыдущее посещение.

Морщинистая старуха схватила меня за руку и предсказала, что впереди меня ждет «длинное путешествие». (Нетрудно угадать: мне вскоре предстояло вернуться в Париж.) Она также заявила, что я буду «следовать велению сердца». (Тоже не фокус, если у человека есть хотя бы минимальное воображение и очень мало желаний.)

Тем не менее я получила большое удовольствие от прогулок с Аллегрой и даже разрешила ей и дальше называть меня Нелл. Это преподаст урок Ирен: пусть впредь не заставляет нас томиться в ожидании, пока она вершит свои тайные дела.

Мы вчетвером вернулись в Пражский замок два дня спустя при всем параде. Годфри выглядел настоящим франтом из Гранд-опера в своем парадном костюме от портного Ротшильда, Ирен являла собой симфонию искрящегося цветочно-голубого, Аллегра пришла в нежном и скромном сиреневом наряде, а я, как образец современности, в клетчатом желто-коричневом.

На короле была его обычная кричаще парадная военная форма, и он встретил нас в тронном зале один.

– Этим довольно нарядным креслом я обязан тебе, – сказал он Ирен, указывая на позолоченное изделие в стиле рококо, возвышающееся на постаменте в одном углу залы с мраморным полом. – И прежде чем снова занять его, я скромно хотел бы попросить твоего совета.

Не знай я короля так хорошо, я могла бы заподозрить в его реплике чувство юмора или даже иронию.

Он подвел мою подругу к вышеозначенному креслу, быстро глянул на Годфри, а затем усадил Ирен на трон:

– Скажи мне, что я должен делать.

Ирен уложила свои руки в перчатках на позолоченные подлокотники и подняла голову на лебединой шее. Она выглядела самой настоящей королевой.

– Во-первых, – сказала она, – ты должен восстановить свой разрушенный союз с супругой. Клотильда была благородно верна твоему двойнику, несмотря на всяческие провокации. С ней тебе придется грести против течения, Вилли, но упорства тебе не занимать, а в Клотильде заключено твое будущее.

Он склонил голову в знак согласия.

– Во-вторых, – продолжала она, – ты должен признать, что в восстановлении твоего нынешнего статуса я сыграла весьма значительную роль.

Он вздохнул и кивнул, как верный слуга.

– Поэтому я полагаю, – произнесла Ирен, рассматривая свой гранатовый браслет, – что ты должен мне небольшую компенсацию.

– А именно?.. – Голос короля звучал уже не так смиренно, поскольку разговор перешел на обычные коммерческие вопросы.

– Мне тут весьма… приглянулись некоторые произведения искусства в твоей Длинной галерее – о нет, ничего такого, что касалось бы твоей семьи и предков. Так, всего лишь… незначительные картинки, которые мне кажутся очень миленькими. Боюсь, я стала сентиментальна. Я хотела бы получить сувенир на память о своем последнем визите в Богемию.

Когда Ирен вот так склоняет голову и глядит сквозь ресницы – жди беды, но король Вилли об этом не знал.

– Если это работы неизвестных мастеров, ты можешь взять их с моего полного позволения, – сказал он.

Да, эти работы можно назвать неизвестными, решила я, вспомнив, как Ирен вела меня по галерее и показывала полотна старых мастеров, притаившиеся среди фамильных портретов. Такой трофей заставил бы померкнуть даже бриллианты королевы Марии-Антуанетты.

– Еще одно, – сказала она. – Я желаю знать местонахождение той несчастной девушки, которую обвинили в смерти твоего отца.

– Я выяснил. Все эти восемнадцать месяцев ее держали в подземелье.

– Прощение – священное право королей, Вилли, – напомнила Ирен.

Он вздыбился:

– Она лишила жизни моего отца! Она была частью отвратительного заговора лже-патриотов Богемии, которые хотели изничтожить правление фон Ормштейнов.

– Которые лишь недавно сместили местных властителей Богемии, – подхватила Ирен. – Девушка служила всего лишь инструментом, как и твой недавний заместитель.

Король нахмурился:

– Кстати, что с ним стало?

– Ах, – беззаботно махнула Ирен рукой в перчатке, – его отправили в лучший мир. Так ты отпустишь девушку или нет?

– Она была просто пешкой, – согласился он ворчливо, – и впредь уже поостережется подобных поступков. Я ее освобожу.

Ирен кивнула.

– Это все? – спросил Вилли с нетерпением в голосе.

– Не совсем… – Ирен глянула на Годфри и на меня. – Во время пребывания в Праге я не могла не заметить, что Национальный театр ставит «Невесту призрака» Антонина Дворжака. Может быть, ты помнишь, Вилли, что я была вынуждена… внезапно отменить свое участие в предыдущей постановке этой чудесной оперы… из-за не зависящих от меня обстоятельств.

– Я помню, – прорычал он.

Ирен подняла голову, вся вытянувшись в струну, и повысила голос:

– Я желаю спеть эту партию, которую у меня отняли. Через неделю. И я желаю петь для очень узкой аудитории: мистера Нортона, мисс Хаксли и мисс Тёрнпенни.

В тишине, которая воцарилась после такого заявления, только я осмелилась заговорить:

– Ирен! Ты так давно не практиковалась! Даже ты не сможешь подготовить такую сложную партию всего лишь за неделю репетиций. Это сумасшествие. Забудь об этом.

– Ты сама все услышишь, не так ли, Нелл? – произнесла она, непреклонная, как Клеопатра, сидящая на троне со змеей в руке. – Я желаю устроить частное представление оперы целиком – и только для моих друзей.

– Разумеется, – ответил король. – Мистер Дворжак будет в восторге. А можно мне… присутствовать?

– Нет, – заявила Ирен вполне определенно. – Это не спектакль по велению короля, это спектакль по велению примадонны. Там будут только те, кого я захочу видеть, а ты не состоишь в числе моих любимых слушателей, равно как и твоя прелестная жена Клотильда.

Вилли склонил голову и просто спросил:

– Это все?

– Пока что да, – ответила моя подруга, поднимаясь с трона с грацией кошки, которая только что долго и сладко поспала.

Он встал перед ней и загородил ей дорогу, поставив одну ногу на постамент:

– Может ли смиренный король просить об одном благодеянии?

Глаза Ирен сияли, как драгоценные камни в ее браслете.

– Он может просить, но может не получить.

– Я прошу… лишь один последний вальс.

Наконец фарфорово-строгая осанка Ирен смягчилась.

– Это все? – Ее глаза заблестели, и она посмотрела на меня: – Моя дорогая Нелл действительно упоминала о том, что есть небольшая вероятность, что мне придется пройтись галопом по бальной зале с пражским Големом.

Затем она посмотрела на Годфри, стоящего рядом со мной, не столько спрашивая разрешения, сколько прося его последний раз проявить терпение, раз уж она окунулась в дела прошлого.

– Было бы забавно подтвердить догадку Нелл, – коротко ответил он.

Оглядев элегантную, но пустую залу, я не смогла сдержаться:

– Но у вас нет музыки.

– О, – сказал король ностальгическим тоном, что, должно быть, очень покоробило Годфри, – Ирен сама и есть музыка.

– Я буду счастлива, – сказала моя подруга королю, снова хитро блеснув глазами, – если ты попляшешь под мою дудку. – И она развела руки в танцевальную позицию.

– В очередной раз, – покорно заметил король, легко снял Ирен с постамента и закружил ее по отполированному мраморному полу, отражавшему каждое их движение.

Ирен начала напевать какую-то ритмичную мелодию, безупречно попадая и в ноты, и в танцевальные па, и они принялись вальсировать по залу – красивая пара, которой они когда-то были.

Когда я признала в мелодии «Императорский вальс», у меня захватило дух. Ирен подобрала музыку, подходящую не только для простого короля. Я посмотрела на Годфри, замершего рядом со мной. Он стоял так же недвижимо, как стояла Ирен, когда фальшивый король вызвал ее мужа на дуэль и когда столь же фальшивая Татьяна пригласила его на танец. В его лице или позе невозможно было прочесть ничего, кроме железного самоконтроля и концентрированной, но хорошо скрываемой бдительности.

Во всяком случае, улыбаясь Ирен, король держал ее на почтительном расстоянии. А моя подруга не то чтобы не замечала партнера, но вся была растворена в своей музыке, в своей роли, будто находилась на сцене.

А потом ее импровизированная мелодия закончилась. Они перестали кружиться и церемонно разошлись, после чего оба внезапно разразились громким смехом от нелепости ситуации. У Ирен даже смех был оперным – невероятное арпеджио, которое поднималось от диафрагмы, через грудную клетку к горлу. Она помахала пальцами у лица, словно стараясь сдержать порыв веселости, но безуспешно.

Король отступил от нее, хохоча от всего сердца, по-немецки, хлопая руками по бедрам, пока на его льдисто-голубые глаза не навернулись слезы.

В этот момент весь самообман, чрезмерная оскорбленная гордость, могущество и соперничество растворились под мягким бальзамом наконец-то достигнутого взаимного уважения.

Рядом со мной Годфри расслабленно выдохнул, почти неслышно шепнув:

– Все прошло.

– Все прошло уже давно, – возразила я, – а сейчас с ним покончено навсегда.

Ирен подошла и снова присоединилась к нам, простолюдинам, чему она была, судя по ее виду, рада. Но тут же она повернулась обратно к королю с только что пришедшей в голову идеей:

– Еще одно, последнее желание. Я хочу увидеться с твоей королевой. Ты уже говорил с ней после своего плена?

– Нет, – признался Вилли с внезапной серьезностью, стирая с лица последние следы веселья. – Она ведет себя… несколько взвинченно.

Он повернулся и приказал лакею пригласить королеву повидать «кое-каких старых друзей и его величество – нового».

Мы стояли в зале, благоухающем царственностью, и ждали женщину, которая имела над королем Богемии даже больше власти, чем Ирен. Мы ждали королеву.

Она появилась, вполне соответствуя своему титулу, – сильно изменившаяся женщина, втянутая судьбой в гораздо более трудные обстоятельства, чем те, для которых она была рождена. Клотильда бросила взгляд на человека в образе того, кто смертельно унизил ее, и ничего не сказала.

Вилли в свою очередь оглядел ее – и теперь там действительно было на что посмотреть.

Клотильда лишь смутно напоминала ту женщину, с которой мы с Ирен познакомились в Париже, и ни капли не походила на портрет, над которым мы так недостойно хихикали в Лондоне несколько месяцев назад. Она перенесла страдания и прошла обучение в школе Ирен Адлер. Это была совсем другая женщина, абсолютно иная королева – не та, которую знал и презирал поддельный Вилли. Ко всему прочему, косметическая магия Ирен превратила ее в действительно прелестную женщину.

– Моя дорогая королева, – сказал Вильгельм, подходя к ней. – Моя дорогая… жена. Я должен просить у вас прощения перед лицом этих дружественных свидетелей, – он оглянулся на нас. – Я был… одурманен. Я находился не в себе все эти месяцы, являясь мишенью для коварного заговора. Только сейчас я стал сам собой. Опасность, которой из-за хитросплетения интриг я подверг себя во время той безрассудной дуэли, заставила меня увидеть вещи в истинном свете. Если вы не против и дальше исполнять роль моей жены, если вы не против сделать наше супружество не просто игрой, но реальностью, я буду самым счастливым человеком на земле.

Он встал перед Клотильдой на одно колено – премиленькое зрелище.

Глядя на счастливую пару, Ирен сияла, будто довольная собой – пусть и слегка демоническая – дуэнья.

Клотильда посмотрела на кающегося короля. Она сжала руки в перчатках и подняла молочно-белое лицо, в котором внезапно отразилось куда больше решимости, чем когда-либо.

– Время покажет, ваше величество. Разумеется, я обязуюсь исполнять свой долг при любых обстоятельствах. Но если вам требуется что-то более… приятное, чем исполнение долга, придется заслужить мое доверие.

Король глянул на нее снизу вверх. Вероятно, он увидел, что теперь, освободившись от позора и угнетений, она действительно стала достаточно привлекательной. Его глаза прошествовали по лабиринту ее изысканного платья в стиле Ирен и оценили твердую уверенность Клотильды в себе, что опять-таки можно назвать заслугой моей подруги. Да, он был королем, но это не означало, что ему нужна рабыня; строго говоря, его прошлые предпочтения указывали как раз на обратное. Клотильда достаточно настрадалась и теперь стала настоящей женщиной, которая могла обеспечить ему радость преследования, позволяя Вилли чувствовать себя победителем.

Он улыбнулся ей, предчувствуя окончательную уступку.

Она в ответ улыбнулась ему, предчувствуя, что наконец получит мужа, давно полагавшегося ей по праву.

Гардероб от Ворта был уже в процессе изготовления. Вскоре у короля останется слишком мало лишних денег, чтобы тратить их на столь недешевые безделушки, как любовницы.

Это был брак, свершившийся на небесах – но также в аду, через который царственной чете не так давно пришлось пройти.

Ирен сияла, глядя на это истинное сочетание душ, не говоря уж о родословных, затем подошла к Годфри, взяла его под руку, и мы удалились.

– Надо же, как странно, – сказал Годфри, самолично откупоривая бутылку шампанского с щегольством заправского официанта с белым полотенцем на сгибе руки.

Мы вернулись в номер, который я теперь делила с Аллегрой. Ирен с супругом все так же занимали тесный одноместный номер Годфри, как в ночь спасения короля, и ничуть на это не жаловались, хотя все чемоданы Ирен и оставались в нашей комнате.

– Во время дуэли, – продолжал адвокат, наполняя доверху четыре бокала, – у меня было совершенно четкое предчувствие, что со мной ничего плохого не случится. Ни страха, ни тревоги – лишь воодушевляющая уверенность в собственной неуязвимости.

– Что ты и доказал, – отметила Ирен, глядя поверх ободка своего фужера с шампанским. – И чем ты объясняешь этот приступ уверенности в себе?

– Тем недолгим временем, что я провел с учителем фехтования Ротшильда, – твердо сказал Годфри, – и кое-какой тренировкой с оружием самого высокого класса. Мне нужно обязательно возобновить эти уроки по возвращении. Вы, дамы, даже не представляете, насколько это невероятное событие, – я, новичок, ранил соперника с первого выстрела, при том что он стрелял раньше и все равно не попал! Я и не подозревал, что у меня такой талант в делах чести.

– И тем не менее мы не горим желанием в ближайшее время снова подвергать твою жизнь опасности, – промурлыкала Ирен, потягивая шампанское с той же осторожностью, с какой Люцифер приступал к миске со сметаной.

– Опасности? Если человеку, обладающему столь малыми умениями, так феноменально везет, об опасности даже и не приходится говорить. – Годфри застыл, задумавшись о менее радостной картине. – Полагаю, я мог и убить его, однако, хоть для меня потеря была бы не велика, бедная Клотильда считала бы себя неудачницей.

– Сейчас она настоящая королева, – отметила Ирен, – Королева Сердец – вершина того, о чем могут мечтать почти все женщины. Если бы ты не… сохранил жизнь королю во время дуэли, ты не узнал бы, что он не представляет для тебя угрозы – и никогда не представлял.

– Нет, сам я этого не понял бы. – Годфри, подойдя к Ирен, продел руку под локтем жены, и они выпили из бокалов друг друга.

Я не знала, куда девать глаза. Просто невероятно, как два человека могут превратить столь безобидный обычай пить на брудершафт в зрелище, крайне стеснительное для безвинных наблюдателей, пускай они и женаты – я имею в виду этих двоих, а не наблюдателей.

Аллегра сжала мои пальцы и наклонилась поближе, шепча на ухо:

– О, дорогая Нелл, не смущайтесь! Такие моменты – лучшая награда, как, я думаю, вы и сами убедитесь в недалеком будущем.

– Ах ты, бесстыдница, что ты имеешь в виду? – шутливо возмутилась я.

В ответ она продемонстрировала мне лукавые ямочки на щеках – способ, который молодые девушки частенько используют, чтобы избежать вопросов, и который быстро перестает действовать даже на молодых людей.

Я мечтала хоть ненадолго остаться с Ирен наедине, так как у меня к ней была масса вопросов. Но теперь она полностью погрузилась в череду репетиций для частного представления «Невесты призрака». Если она не ворковала с Годфри, то выводила трели с мистером Дворжаком в Национальном театре. Надо сказать, этот джентльмен был по-настоящему счастлив снова ее видеть. От меня не ускользнуло, как увлажнились его глаза, когда ему сообщили, что Ирен все-таки планирует наконец спеть его кантату. Затем он посерьезнел и предсказал стремительную атаку репетиций.

Мистер Дворжак оказался таким строгим надзирателем, что мне пришлось буквально зажать Ирен в уголке ее гримерки два дня спустя, пока Годфри сопровождал Аллегру на многообещающей экскурсии по пражским пивным на открытом воздухе – оба даже не дали мне возразить против подобного отступления от правил приличия.

– Не смей ни подсматривать, ни подслушивать заранее, – предостерегла Ирен, обнаружив меня в гримерке, – иначе испортишь себе весь сюрприз.

– Ирен, я переживу, если не услышу ни единой ноты до начала представления. Но вот чего я точно не переживу, так это отсутствия сведений о том, что случилось с поддельным королем. В конце концов, мы с Аллегрой несли за него ответственность, и мне было бы так же невыносимо услышать о его смерти, как тебе – о смерти той девушки-служанки.

– Вот как! И это всё, Нелл? – Ирен обмахнула свои идеальные черты лица пуховкой и засияла в тумане взлетевшего в воздух облачка пудры, предусмотрительно закрыв глаза. – Все очень просто: поддельного короля похитили Шерлок Холмс и доктор Уотсон, чтобы отправить на допрос в британское Министерство иностранных дел, где очень интересуются амбициями России в Восточной Европе.

– Так этот несносный джентльмен все-таки был Шерлок Холмс?

– Точно не скажу, Нелл, – засмеялась Ирен. – Зависит от того, какого несносного джентльмена ты имеешь в виду.

– Я имею в виду мужчину с моноклем.

– По-моему, у агента Ротшильда были темные очки.

– Да, у него как раз были очки. Но там был еще один мужчина.

– Всегда найдется еще один мужчина… Что ж, кем бы он ни был, он уехал с поддельным королем, и тот до сих пор жив, если уж на то пошло.

– Ирен, разве тебя не волнует его судьба? – возмутилась я. – И почему ты так уверена, что в этом замешано британское Министерство иностранных дел?

– О, у меня есть связи… – Она снова начала пудрить лицо, вынуждая зажмуриться и меня, – слишком знакомая ситуация.

– Ты же не поддерживаешь тайную связь с Шерлоком Холмсом? – подозрительно спросила я, осмелившись приоткрыть глаза.

– Разумеется, нет! Хотя интуиция подсказывает мне, что сей джентльмен был счастлив поймать поддельного короля, я уверена, он и понятия не имеет о моей тайной роли в этом мероприятии.

Я не разделяла уверенности подруги, но не собиралась об этом говорить.

– А кто, кстати, выступил в роли поддельного короля? – спросила я вместо этого. – И почему – как такое вообще возможно? – он столь удивительно похож на Вилли?

Наконец-то мне удалось задать вопрос, заставивший Ирен опустить пудреницу.

– Правильно мыслишь, Нелл. – Подруга весело посмотрела на меня в зеркало. – Ты, вероятно, слышала, что русский царь Александр Третий – огромный мужчина почти под два метра ростом, как и король Богемии?

– Да, конечно; это муж той миниатюрной дамы, императрицы Марии Федоровны.

– А еще он отец – и не только царственных наследников и наследниц.

– Ты же знаешь, что я не понимаю твоих завуалированных намеков, Ирен, – разозлилась я. – Скажи прямо, что ты имеешь в виду.

– Ладно, сама напросилась. Поддельный король Богемии был вылитый Вилли, потому что связан с ним родством, как сам Вилли связан родством с русской царской фамилией. Он байстрюк царя Александра.

– Байстрюк? Какое необычное выражение.

– Не такое уж необычное, если мы говорим о королевских связях. – Ирен отложила пудреницу и прямо посмотрела на меня через зеркало. – Это один из немногих случаев, когда я могу говорить с полной уверенностью, Нелл: самозванец – ублюдок Александра Третьего. И ублюдок в полном смысле слова, – проговорила она с шокирующим удовольствием, будто титулуя настоящего короля Богемии этим грубым эпитетом. – Его зовут Рудольф, а дальше непроизносимая русская фамилия. Подумать только, Рудольф! Звучит так, словно он сбежал со страниц либретто какой-нибудь венской оперетты, не правда ли? Очаровательно! Эту проделку я считаю одной из самых захватывающих в своей жизни, но я рада, что мне удалось раскланяться до ее развязки. Политика – это так… утомительно. Не сомневаюсь, что мистер Холмс и его соратники из Министерства иностранных дел до сих пор вытягивают всякую скучную информацию об имперских амбициях царя из бедного, всеми преданного Рудольфа.

– Не понимаю, почему ты полагаешь, что настолько хорошо осведомлена о делах мистера Холмса.

Ирен помахала руками в бесшабашной манере, которую могут освоить только истинные служительницы сцены:

– Я артистка, Нелл. Я использую воображение. Кстати, очень рекомендую это упражнение, – многозначительно добавила она.

Я откинулась на спинку маленького металлического стула, предназначенного для гостей, которым не полагается задерживаться надолго:

– Все сложилось весьма выгодным для тебя образом.

– Да, это правда, – ответила моя подруга с предельным удовлетворением в голосе.

– Королева в восторге от своего нового обходительного короля.

– Так и должно быть. – По лицу Ирен пробежала тень сожаления. – Мне никогда не приходило в голову, что стоит запереть Вилли в подземелье на пару месяцев, и он станет совершенно податливым. Тут, надо отдать должное Татьяне, она меня обошла.

– Она упрятала короля в темницу не для того, чтобы поправить его характер! Она сохраняла ему жизнь, чтобы держать самозванца на поводке, и это было крайне необходимо, учитывая, насколько тот ревнив.

– Какая ты проницательная, Нелл! А я-то гадала, почему они сразу не убили Вилли. – Ирен отвернулась от зеркала в порыве энтузиазма. – Какая чудесная оперетта вышла бы из этой истории! В ней чего только нет – и два короля, и королева с разбитым сердцем, и ревнивая любовница, и дуэль, и сцена на кладбище, и иностранные заговоры, и известный детектив.

– Под последним ты имеешь в виду Шерлока Холмса или себя?

– Я еще не решила, – ухмыльнулась она. – Ему можно воздать должное за поимку самозванца, но это я воскресила истинного короля, что позволило мистеру Холмсу схватить поддельного.

– За свои заслуги ты получишь не больше общественного признания, чем в случае с раскрытием убийства отца Вилли, – предупредила я.

Примадонна позволила себе надуть губы – просто потому, что эта гримаса очень ей шла.

– Богемское королевство ужасно неблагодарное, Нелл, как и любые другие королевства. Впрочем, у нас вообще часто не отдают должное блестящим специалистам – в любых областях.

– Получить выкуп с короля в виде неизвестных работ старых мастеров – как-то не похоже на «не отдают должное», Ирен, – сварливо заметила я.

Моя подруга пожала плечами:

– Они томились бы там, всеми забытые, как и столетия до того. Кстати, я должна похвалить тебя за то, что ты не завопила об истинной ценности картин, которые я попросила. Похоже, ты делаешь гигантские шаги к практическому взгляду на вещи.

– К воровству, ты хочешь сказать! – воскликнула я, но тут же добавила: – По крайней мере, ты устроила так, чтобы ту несчастную девочку освободили, хоть она и была убийцей.

Ирен улыбнулась и нанесла на щеки румяна белой кроличьей лапкой:

– О да! Меня это очень радует. Даже убийцы заслуживают публичного слушанья. И Вилли, как и я, прекрасно знал, что она просто сделала то, что ей велели, не осознавая возможных последствий.

– Роль, которую при тебе обычно выполняю я. – Мне не удалось скрыть горечь. – Очень надеюсь, что на Небесах мне за это будет смягчено наказание.

– Уверена, что ты попадешь прямиком к вратам рая, Нелл, причем без всякой моей помощи. Я тебе буду махать рукой… снизу.

– Подозреваю, вскоре окажется, что райскому хору как раз не хватает одного контральто и тебя переведут по чисто техническим причинам. Тебе, Ирен, всегда удается избежать любой катастрофы, несмотря на твое горячее желание с ней встретиться.

– Не всегда. – Ее лицо омрачилось. – Годфри не знает, как опасна на самом деле была дуэль и с кем он в действительности стрелялся. С Татьяны станется ранить или похитить его, просто чтобы он принадлежал только ей. И она может пойти ради этого на все.

Я беспокойно заерзала на стуле:

– Не понимаю, Ирен. Вы с Годфри женаты. Более того, Годфри никогда не отвечал на ее заигрывания. Зачем ей упорствовать?

– А зачем король преследовал меня, хотя было очевидно, что я от него сбежала? Эти имперские личности ни в ком не признают суверенитета, даже в тех – и, наверное, особенно в тех, – кого они решили полюбить. Тот варварский образ Татьяны, что ты нарисовала, – знаешь, кого он напоминает? Саломею, которая так желала обладать объектом своей любви, что вместо этого уничтожила его[36]. Настоящая любовь, Нелл, – это не слепое обладание, это освобождение.

– Ирен, твоя мысль очень глубока – и крайне нравственна.

– Благодарю, – сказала моя подруга и легонько поклонилась.

– Но ты никогда не видела образ, который я нарисовала.

– Мне и не нужно; я знаю, где мадам Татьяна черпает свое вдохновение. Не сомневаюсь, что она, станцевав эту роль однажды, захочет повторить все снова.

– Ты не… Годфри имеешь в виду?

Ирен на мгновение замолчала, а потом сурово произнесла:

– Она не забудет. И я тоже.

– Как ужасно! Мне хотелось бы думать, что любовь облагораживает и освобождает, но столь немногие испытывают именно такую ее разновидность. И в этом случае я счастлива оставаться старой девой.

Ирен улыбалась себе в зеркало какой-то хитрой улыбкой и прятала от меня взгляд. Я встряхнула юбки, собираясь удалиться, но тут в дверь кто-то постучал.

– Да? – сказала Ирен, и даже одно это слово из ее уст звучало мелодичным приглашением.

– Подарок, госпожа Нортон, – донеслось из-за двери.

Ирен вскинула брови и пошла открывать.

В комнату вплыл огромный букет в вазе, которую нес человек, почти не видный за обилием шикарных цветов.

– Боже мой! Туда, на туалетный столик, – указала подруга, одним махом сдвигая свои баночки с косметикой, чтобы освободить место для цветущего бегемота. – Нелл, у тебя есть?..

Естественно, от меня ждали вознаграждения посланнику за его услуги. Я порылась в своем потертом кожаном кошельке и вытащила несколько крупных иностранных монет.

Посыльный разулыбался и коснулся рукой шляпы – похоже, я обеспечила ему деньги на пиво на месяц вперед. Ирен повернулась к двери спиной и принялась перебирать цветы, пытаясь найти карточку.

– О, госпожа Нортон, – спохватился посыльный уже у порога, – к вазе прикреплена коробочка.

Ирен опустила уже обнаруженный маленький белый конверт и стала добывать новый трофей.

Через пару секунд она вытащила маленькую, обернутую в фольгу продолговатую коробочку.

– Как изобретательно! Надо открыть.

– От кого это? – спросила я. – От мистера Дворжака? От Годфри?

Она неохотно оставила поблескивающую коробочку и открыла конверт, и лицо ее потемнело.

– Обычное уведомление из цветочного магазина. Тут написано: «От его величества короля Вильгельма».

– От короля! Он действительно тебе благодарен, раз посылает цветы к представлению, которое ты запретила ему смотреть, но попросила оплатить.

Она отбросила карточку:

– Допустим, это очень милый жест, но если Годфри спросит, скажи, что букет от мистера Дворжака.

– Не буду я такого говорить! Молись, чтобы Годфри меня не спросил.

– Надеюсь, что подарок Вилли более королевский, чем приложенная карточка. – Она взяла коробочку и начала срывать упаковку.

– Ирен! Ты же не собираешься принять от него этот подарок?

Она посмотрела на меня в полном изумлении:

– А почему нет, Нелл? Я шантажом заставила короля устроить это дорогостоящее преставление, не говоря уже о том, что выпросила картин из фамильной коллекции на целое состояние. Почему же нельзя принять еще один подарок в качестве компенсации за все то беспокойство, которое он причинил мне много месяцев назад? Надеюсь, он лучше разбирается в драгоценностях, чем тот, кто отвечает за украшение богемской короны!

– Ирен! Немедленно оставь эту отвратительную посылку! Я не буду молча сидеть и смотреть, как ты принимаешь такой подарок. Ты замужем, а теперь и он женат. Подобные презенты – верх неприличия, вне зависимости от размеров благодарности короля – или твоей жадности!

– Но я хочу знать, что в посылке, Нелл, даже если я не оставлю подарок себе, – но я, возможно, все-таки оставлю, если там что-то любопытное. А тебе не обязательно смотреть, можешь подождать в коридоре.

Я встала, злясь на Ирен, как… все последние месяцы:

– И подожду. И не утруждай себя, если захочешь мне потом показать, – мне не интересно.

– Прекрасно. Тогда уходи.

– И уйду.

Я в жутком возмущении протопала к двери, слыша, как за моей спиной рвется упаковка. Однако, едва я взялась за дверную ручку, она повернулась у меня в руках и дверь распахнулась.

Глава тридцать восьмая

Яд Фаберже

Передо мной стоял высокий худой джентльмен в свободном дорожном пальто и мягкой шляпе, с очень темными бровями и пронзительными серыми глазами.

У меня упала челюсть.

Гость пронесся мимо меня – нет, скорее, отпихнул меня в сторону самым грубым образом.

– Я не опоздал? – спросил он и тревожно вскрикнул, не дожидаясь ответа: – Мадам! – Обращался он не ко мне; честно говоря, меня он едва заметил.

Ирен повернулась от туалетного столика, как актриса, удивленная несвоевременным выходом партнера.

– Мистер Холмс… – выдохнула она тоном, который не поддается описанию.

Но я все равно попробую его охарактеризовать, потому что каждое мгновение этой встречи ярко отпечаталось у меня в голове: в голосе подруги слышались одновременно возмущение, удивление и восторг.

– Мистер Холмс, – повторила она с большей уверенностью. – Собственной персоной. В собственном обличье.

Этот человек не тратил времени на общепринятые приветствия.

– Что вы сделали с цветами? – требовательно спросил он.

– Посмотрела на них, – с удивлением ответила она.

Он последовал ее примеру, хоть и не в той манере, в какой обычно наслаждаются красотой природы. Нет, мистер Шерлок Холмс изучал вазу и цветы, будто они были какими-то инопланетными предметами, настойчиво и нервно, как собака, почуявшая след.

Потом сыщик разогнулся и острым взглядом уставился на коробочку в руках у Ирен:

– А это что?

– Это… подарок. От короля. Его доставили вместе с цветами.

– Неужели? Предполагаю, это какой-то намек, не так ли, мадам?

– Я считаю, это скорее… награда, – сказала она иронично, но все происходящее явно доставляло ей удовольствие.

– Положите ее. – Длинный повелительный палец указал на заставленный туалетный столик.

Ирен подчинилась с такой осторожностью, будто ей приказали убрать заряженный пистолет. Она аккуратно поставила нарядно завернутую коробочку на стол и отошла подальше.

С быстротой титулованного спортсмена Шерлок Холмс занял освобожденное ею место. Затем он встал на колени – говорю истинную правду, клянусь, – ухватился руками за края столика и оглядел несчастную коробочку со всех сторон.

– У вас есть крючок для застегивания пуговиц, мадам?

Ирен, ничуть не смущенная его лающим тоном, отвечала милейшим образом:

– Нет, но у меня есть маленький кинжал. Подойдет?

Он глянул на нее – первый раз за весь визит – и коротко усмехнулся:

– Прекрасно.

Кинжал – это была новость для меня. Я с изумлением наблюдала, как Ирен наклоняется, поднимает подол платья и нижние юбки – поднимает, хочу отметить, в непосредственной близости от мужчины, которому прекрасно все видно, – и достает из кожаного ботиночка нечто похожее на довольно острый нож для открывания писем.

Вынуждена отдать должное: мистер Холмс схватил оружие, даже не взглянув на его нетрадиционные ножны, и сунул руку в карман пальто, вытаскивая лупу.

Ирен тихо, почти беззвучно опустилась на стул, где раньше сидела я, и наблюдала за действиями сыщика.

Через лупу он внимательно обследовал туалетный столик, вазу, цветы и особенно посылку.

Затем, сфокусировавшись на частично разорванной упаковке, он осторожно снял ее с коробки. Ирен следила за этой процедурой сначала с удивлением, потом с любопытством и, наконец, с полной сосредоточенностью, опираясь локтями на туалетный столик и положив подбородок на руки.

Я оставалась у двери, наблюдая столь странное… препарирование обычной посылки. Ибо Шерлок Холмс подходил к этому простому делу так, будто он хирург, оперирующий чрезвычайно заразного пациента, и малейшее неточное движение может поставить под угрозу опасный и важный процесс.

Столь сконцентрированным было его внимание, столь четкими и осторожными – его жесты, что я обнаружила, что задерживаю дыхание и почти забываю выдыхать.

Наконец мятая бумага была снята.

Перед нами лежал коричневый футляр для драгоценностей из искусственной кожи, поблескивая в свете лампы позолоченными петлями.

Мистер Холмс запустил кончик кинжала Ирен в тонкий ободок позолоты, как человек, вскрывающий устрицу с жемчужиной.

– Не подходите, – предупредил он, через зеркало глядя на Ирен и даже на меня.

Сгорбившись над этим скромным предметом, как скупец, он занес руку над крышкой и взялся за ее края большим и средним пальцами. Его длинная тонкая кисть нависала над коробочкой, будто паучьи лапки.

– Господи Боже, – выдохнула я так тихо, что никто меня не услышал.

Ирен не шевелилась. Она больше напоминала застывший портрет, чем живого человека, и ее лицо теперь было совершенно серьезным.

Кончиками пальцев придерживая коробочку с боков, Холмс просунул кинжал в переднюю часть и продвинул его через левую сторону к задней стенке. Затем лезвие вернулось, как острый стальной язычок, пробующий золото на вкус.

Мне показалось, что в этих медленных, рассчитанных движениях есть что-то отталкивающе змеиное, но мистер Холмс и без того мне не нравился. И тем не менее я, как и Ирен, не могла отвести глаз от этого странного и беззвучного представления.

Когда кинжал продвигался по правой части коробочки, сыщик внезапно остановил его.

– Ага! Мадам, не могли бы вы подержать футляр… очень осторожно…

Ирен поднялась и подошла к нему с левой стороны. Мне не понравилось, что ей пришлось наклониться через его плечо, чтобы выполнить инструкции.

– Я потяну вверх… вот так, нажимая на кинжал, и… не двигайтесь, что бы ни случилось!

Несмотря на указания, я прижала руки к груди. Было очевидно, что сейчас в комнату выпустят нечто смертельно опасное. Я надеялась, что оно хотя бы не ядовитое.

Я услышала только легкий щелчок, как от взведенного курка пистолета Ирен. Крышка отскочила, и я вскрикнула. Даже Ирен отпрыгнула назад.

Мистер Холмс был смертельно спокоен. Наконец он встал и посмотрел вниз на вещь, теперь представшую нашим глазам.

На белом атласе ювелирного футляра лежал восхитительный синий эмалевый портсигар Фаберже с инициалом «И», выложенным крупными бриллиантами.

Ирен медленно отодвинулась от подарка, словно это и правда была змея.

– Яд? – спросила она.

– Штырь, спрятанный в той стороне крышки, куда вы положили бы пальцы левой руки, держа коробочку в правой. Яд попал бы в средний палец и далее прямо в сердце.

– Яд, – слабо повторила я.

– Я уже видела подобный метод, – сказала Ирен, – но не ожидала встретить его снова.

– Возможно, – заметил мистер Холмс, – в последнее время ваши мысли заняты другими вещами. Полагаю, вам известна личность отправителя?

Моя подруга медленно кивнула, затем посмотрела в лицо сыщика, в его настоящее лицо. В первый раз в жизни между ними не стояли никакие маски или грим.

– Как вы?.. – начала Ирен.

– Бедный Рудольф ужасно разочарован в своей бывшей любовнице, – прервал ее Холмс. – Его возмутила попытка его убить, но еще до этого его возмутил интерес Татьяны к другому. Вот почему он вызвал вашего мужа на дуэль. Он знал, что мадам Татьяна не шутит и у нее есть план вывести вас из игры.

– Вывести Ирен из игры? – пискнула я от двери.

Мистер Холмс едва на меня взглянул:

– Я заберу эту аккуратную ловушку с собой в Англию и изучу ее хорошенько, раз больше она не опасна…

Ирен невольно подняла руку:

– А вам нужно ее содержимое?

– Сомневаюсь, что сам портсигар отравлен. Вы хотите сказать, что и правда намерены оставить себе этот жуткий сувенир? – Он посмотрел на Ирен столь же пристально, как смотрел на опасный футляр.

Она слегка улыбнулась и пожала плечами в своей совершенно обезоруживающей манере:

– На нем же мой инициал, и я обожаю Фаберже.

Тонкие губы Холмса сжались – то ли в раздражении, то ли в изумлении, трудно сказать.

– Мне придется проверить его, прежде чем отдать вам.

Моя подруга отошла в сторону, жестом указав на туалетный столик, и принялась наблюдать, как сыщик обследует содержимое коробочки с не меньшей тщательностью, чем ее оболочку.

Мы покорно ждали, как горничные указаний хозяина, пока Холмс наконец не встал, держа чудесную вещицу – синюю, как ночное небо, усыпанное звездами, – и не вручил ее Ирен с поклоном.

– Полагаю, вы не разрешите отблагодарить вас чуть позже и более формальным образом? – сказала она.

– Я здесь инкогнито, милая мадам, как и вы, и немедленно возвращаюсь в Англию.

Холмс отодвинул полу пальто, достал карманные часы и посмотрел на время. Золотое солнце соверена, который Ирен подарила ему, сокрытому под чужим именем, на своей свадьбе, свисало с его цепочки для часов. Только я знала, что его напарник считает мою подругу единственной женщиной, завоевавшей уважение этого странного человека и, возможно, даже затронувшей его сердце.

Если это было правдой, сегодня ему выпало удовольствие спасти ту даму, которая так много для него значила. Я отлично понимала это благородное чувство, но не заметила и его следа на остром, аскетическом лице Холмса. Однако он не был похож и на человека, злоупотребляющего наркотиками, хотя я точно знала, что за ним водился такой грех.

– Как вы вообще оказались в Праге? – спросила Ирен.

Ничто не могло сдержать ее непрестанное любопытство – даже то, что этот человек несколько минут назад спас ей жизнь.

Мистер Холмс в ответ на ее вопрос улыбнулся, и его суровые черты стали более человечными и даже почти мягкими.

– Меня привело сюда дело, которое вы сочли бы незначительным по сравнению с собственными отчаянными приключениями: смерть двух швей в парижских мастерских Ворта.

– Двух? – Изумление Ирен было налицо. – Останься я в Париже, я могла бы предотвратить…

Он протестующе взмахнул рукой:

– Вы достаточно потрудились здесь, в Богемии, мадам. Я более чем уверен, что сыщику не следует считать себя оракулом или богом.

– Значит, узор на платьях манекенов Ворта представлял собой шифровки, которыми обменивались шпионы нескольких европейских стран? – живо откликнулась Ирен. – И убитые вышивальщицы догадались о его назначении?

Я отважно выступила из своего укрытия возле двери:

– Так вот почему эта жуткая мадам Галлатен так рассвирипела, когда я попыталась изменить схему рисунка…

Мистер Холмс воззрился на меня с немым вопросом, и я невольно пустилась в путаные объяснения:

– Просто я… Перед самым нашим отъездом в Прагу я два дня изображала вышивальщицу в мастерских Ворта, чтобы разузнать что-нибудь об убийстве Берты.

– Мадам Галлатен – главная шпионка в модном доме, – пояснил сыщик. – Если бы вы и дальше пытались вторгнуться в узор вышивки, вас ждало бы близкое знакомство с парой ножниц.

Ирен побледнела, будто сама только что не подвергалась смертельной опасности:

– Тогда Нелл оставила мастерские как раз вовремя. Впрочем, наша богемская авантюра оказалась не менее рискованной.

Холмс кивнул.

– У меня не хватило времени, чтобы провести расследование в доме Ворта, – призналась Ирен, – но использование первых дам европейских королевских дворов в качестве невольных переносчиков секретных сведений – дьявольски хитрый ход со стороны международной шпионской сети. Уверена, что никогда прежде Министерство иностранных дел не питало такого пристального интереса к женской моде!

– Как и я, мадам, как и я, – горячо подтвердил Холмс.

Ирен засмеялась:

– Я не удивлена, мистер Холмс, что вас иногда привлекают к делам Министерства иностранных дел, но как, во имя всего святого, вы ввязались в убийство несчастной Берты в Париже? Ведь обычно дела, влекущие вас за рубеж, касаются куда более значительных особ, чем простые вышивальщицы?

– Пусть это будет моим секретом, мадам Нортон, ведь и у вас есть свои, – загадочно сказал он. – Я не могу… раскрывать все свои зацепки своим соперникам.

Ирен вскинула брови. Она не забыла его слов о том, что частный детектив не должен испытывать вину за то, что притворяется богом; а теперь он дал понять, что считает ее своим соперником.

– Этот «соперник» обязан вам жизнью, – грудным голосом произнесла она.

Сыщик пожал плечами:

– А я обязан вам обнаружением поддельного короля. Должен признаться, тут вы меня опередили, но у вас были значительная фора и личное знакомство с вовлеченными в интригу лицами. Рудольф нам еще многое расскажет, причем с большим удовольствием. Ваш кинжал, мадам.

Ирен взяла свое тайное оружие и положила в прежнее место. В этот раз Холмс наблюдал за ней, и с восхищением. Не знаю, что конкретно вызвало его восхищение, – смелость моей подруги или возможность по-новому, так сказать, изнутри взглянуть на женскую моду.

– Если вы попытаетесь сделать из меня героя, – предупредил он, – мне придется все отрицать. Я поклялся доктору Уотсону соблюсти в этом деле строжайшую тайну. Теперь я хочу, чтобы и вы пообещали мне молчать. – Он задержался у двери, чтобы убедиться в согласии Ирен.

– О, мне бы и в голову не пришло впутывать вас, мистер Холмс, особенно учитывая, какой наивной дурочкой буду выглядеть я сама. В любом случае, кто поверил бы мертвой женщине?

– Как посмотреть, мадам, как посмотреть. – Он послал ей напоследок долгий пристальный взгляд, затем поклонился и прошел было мимо меня, но остановился и взглянул поверх своего длинного носа прямо мне в лицо: – Я вас уже видел раньше, в Лондоне.

Я сглотнула, подбирая слова.

– И, не сомневаюсь, увидите снова, – удалось мне ответить довольно решительно: так сторожевая собака предупреждает грабителя, чтобы больше не лез в соседские дома.

– Искренне надеюсь, что не увижу, – невежливо бросил сыщик, устремляясь в пустынный коридор.

Его шаги скоро смолкли, но тишина, воцарившаяся в комнате после его ухода, все никак не заканчивалась.

– Что ж. – Пальцы Ирен погладили сияющую эмаль портсигара с узором из выгравированных бесконечных волн. – Слава богу, что после моего сегодняшнего представления мы покидаем Прагу.

– Мы сегодня уезжаем? У меня вещи не собраны! – всполошилась я.

Ирен улыбнулась:

– Не сразу же после представления, но завтра утром первым делом.

– Я не знала.

– А я только что решила.

– Может, не стоит тебе петь…

– Ни за что не откажусь от представления, – решительно возразила подруга. – Теперь я тем более обязана спеть. Если меня не остановил король Богемии, меня уж точно не заставит замолчать какая-то посредственная русская балерина без чувства меры!

Глава тридцать девятая

Представление по королевскому указу

Мы сидели в царской ложе Национального театра и любовались архитектурой, напоминающей внутреннюю поверхность гигантского яйца Фаберже: сводчатый потолок, витиеватые панели белого дерева и гипсовая лепнина, красный бархат и повсюду гирлянды богатой позолоты.

Наша троица – Аллегра, Годфри и я – дружно смотрела вниз, поверх пустующей роскоши алых бархатных сидений партера, на скрывающий сцену занавес, сияющий бархатом и золотыми узорами.

В темной оркестровой яме под приглушенным светом софитов музыканты в вечерних нарядах напоминали черно-белую шахматную доску. Теплое деревянное и яркое медное сияние их намасленных и отполированных инструментов притягивало взгляд.

Кроме нас троих, члены оркестра были единственными видимыми глазу зрителями в подавляющем необъятностью зале. Не было даже ни короля, ни королевы Богемии, которые могли бы стать свидетелями волнующего события: Ирен поет партию, которую у нее обманом отобрали полтора года назад.

Если месть мог бы сшить какой-нибудь небесный портной, то ее фасон точно был бы королевского дизайна небесного Ворта.

И вот всемирно известный композитор, сам Антонин Дворжак, вышел на сцену, поклонился в ответ на наши столь немногочисленные, но искренние аплодисменты и занял место в оркестровой яме.

Увертюра началась с неожиданного выступления апокалипсических труб. Звук мощно пульсировал в пустом театре, не поглощаемый рядами тел и не приглушаемый модными нарядами.

Мы схватили свои новоприобретенные оперные бинокли и, как только свет потушили, а огромный занавес начал скручиваться кверху, будто диковинное засыпающее чудовище, подняли их к глазам, чтобы не пропустить ни одного момента.

Неудивительно, что Ирен осмелилась спеть эту роль даже при столь небольшой подготовке: «Невеста призрака» была кантатой для хора, баритона, тенора и сопрано. Хватило бы и самого простого антуража, хотя работники сцены исправно крутили всякие лебедки и дергали за тросы, чтобы поднимать и опускать различные части занавеса и декораций.

Однако на нас – малочисленную, но внимательную аудиторию – магический, тщательно выстроенный эффект производили не превращения на сцене, а музыка. А когда Ирен начала петь, обычная магия превратилась в великолепие настоящего волшебства.

Я слышала Ирен в оперной партии лишь однажды – в «Святой Людмиле», здесь же, в Богемии. А Годфри и Аллегра вообще никогда не видели ее на сцене в большой постановке. Так что все мы пребывали в полном восторге, наблюдая, как свет дрожит от трелей Ирен, целиком заполняющих пустой театр ее присутствием, ее силой, ее голосом.

Я не могу передать, какой потрясающий эффект оказывает серьезное произведение на тех, кто в своей жизни слышал только песенки в салонах. Я знала, что Ирен поет как самый настоящий ангел и что в ее голосе присутствует глубокое, темное подводное течение виолончели, со всей ее ясностью и сладостью. Я знала, что она прирожденная актриса и потому может вставить душераздирающее сдавленное рыдание в сверкающее глиссандо нот, но никогда раньше я по-настоящему не слышала ее – до этого вечера, до этого представления, до этой кантаты.

Годфри не шевелился и, казалось, не дышал. Сбоку от него Аллегра обратилась в застывшую статую, лишь белки глаз поблескивали в темноте. Все наши движения заключались только в муках выбора между оперными биноклями, чтобы как можно ближе видеть Ирен и малейшие движения ее лица, – и обычным зрением, когда солистка представала крохотной далекой фигуркой, которая тем не менее звучала как колокол, подчиняя и захлестывая все наши чувства.

Не имело никакого значения, что мы не понимали богемский диалект: музыка и движения говорят на универсальном языке. Сюжет был готическим, даже зловещим. Ирен играла роль молодой невесты, чей возлюбленный приходит за ней в ее скромный домик, чтобы унести в свою родовую обитель – могилу на близлежащем кладбище. Как созвучно нашим недавним приключениям в Богемии!

Только одна деталь показалась мне неподобающей: костюм Ирен, состоящий из полупрозрачной тонкой ночной рубашки, столь же открытой, как то платье, в котором Татьяна принимала Годфри – и меня, разумеется.

Пока мы смотрели, слушали, впитывали, время летело, будто стая призраков. Я особенно ждала эффектной оркестровки, которую упоминала Ирен, – на строчках «Psihoufem ve vsi zavyli», что она перевела как «Тихий, страшный хор завыл»[37].

Теперь, когда кантата достигла своей кульминации в сцене на кладбище и стал очевиден весь тон произведения, я поняла эту аллюзию. Хоть Ирен и пела «Невесту призрака» – что достаточно забавно, учитывая ее давнишнее желание стать невестой короля Богемии, – жутковатый сюжет был не очень важен для представления. Главное заключалось в звуке, эмоциях, артистизме. В триумфе Ирен.

Я кинула быстрый взгляд на Годфри – посмотреть, не прослезился ли он, как король Богемии, когда слушал пение Ирен. Нет, я увидела только естественный блеск глаз, хоть Годфри и сидел как каменная статуя. Как бы там ни было, он оставался настоящим английским адвокатом.

Что касается нас с Аллегрой – это совсем другая история. По обеим сторонам от восхищенного, но сдержанного Годфри мы комкали в руках платочки и пытались всхлипывать незаметно, во время реплик хора.

Честно говоря, лично меня порой так захлестывали эмоции, что приходилось отворачиваться от сцены, чтобы спутники не заметили искаженного выражения моего лица.

И вот во время одной из таких «сохраняющих лицо» интерлюдий я случайно глянула на боковую ложу и обнаружила там неподвижную темную фигуру, скрывающуюся за портьерой, ведущей в фойе.

Я набрала воздуха, собираясь пожаловаться на то, что условия Ирен нарушены. Уж королю-то следовало знать, как опасно перечить ей! Потом я пригляделась к этому мужчине – потому что фигура точно была мужская. Высокий, да… Но разве он такой же высокий, как король Богемии? И эта фигура казалась стройнее…

Я почти встала со своего места. Какое нахальство! Этот человек влез даже туда, куда не осмелился сунуться король. Представьте себе – Шерлок Холмс, тайком пробравшийся в Национальный театр, чтобы послушать пение Ирен! И он еще утверждал, что немедленно возвращается в Лондон!

Впрочем, чего ожидать от так называемого частного детектива, который с такой охотой унижал себя маскировкой, – только еще большего лицемерия!

Я действительно в возмущении привстала, но Годфри взял меня за запястье:

– Нелл, не стоит так увлекаться, – сказал он улыбаясь, – хотя все это очень волнительно.

Я подчинилась, не желая привлекать его внимание к очередному обожателю его жены: одного короля для Годфри более чем достаточно. Когда же я снова посмотрела в ту сторону, фигура уже исчезла, натолкнув меня на неприятную мысль, что ее появление было игрой моего воображения.

Кантата завершилась без происшествий, хотя в кульминационной сцене под потолком закачалась люстра – видимо, часть хитроумной сценографии, придуманной, чтобы взволновать аудиторию.

Ирен пела, забыв обо всем, кроме своей роли, – даже о своей скромной аудитории. Как любой хороший певец, она всегда пела для себя, и только для себя.

После представления, когда наши ладони уже начали гореть от бешеных аплодисментов, мы спустились вниз, чтобы на сцене пообщаться с музыкантами и певцами. Щедрость короля обеспечила нас лучшим французским шампанским, и все мы без конца поднимали бокалы, восхваляя друг друга.

Мистер Дворжак, вытирая выступивший на лбу пот и дорожки от слез на щеках, метался от группы к группе.

– Восхитительно, восхитительно, – бормотал он по-английски, пожимая нам руки и еще больше травмируя отбитые хлопками ладони.

Он нашел Ирен, расцеловал ее в обе щеки, как какой-нибудь француз, а затем заключил в неожиданные, но очень трогательные медвежьи объятия.

Получив признание маэстро, моя подруга повернулась к Годфри с невысказанным вопросом в глазах. Годфри подошел к жене и, не говоря ни слова, поднял ее и закружил в триумфальном объятии, отказываясь опускать на землю, несмотря на ее шутливые мольбы, пока кто-то не поднес им фужеры, до краев наполненные шампанским.

Аллегра ускользнула из-под моего бдительного взора и кружила головы хору, особенно юным джентльменам, которые изо всех сил старались найти с ней общий язык – впрочем, тщетно.

Я наблюдала за общим весельем и ходила туда-сюда, потерявшись в щебете незнакомого языка, уставшая, но счастливая и в какой-то степени удовлетворенная. Под конец меня заворожило зрелище колышущихся над нами различных частей задника, мерцающих в мягком свете массивной люстры, которая, как звезда, горела высоко под потолком.

Не знаю, сколько я простояла задрав голову, как вдруг мне на ухо кто-то сказал:

– Простите, мисс. Английский?

Я глянула на человека, одетого не в костюм, как все остальные, а в свитер и обычные брюки, и кивнула.

– Кра-си-вый декорация, – произнес он медленно и горделиво. – Я тяну. – Он указал вверх, а потом на себя.

– Ага. Вы… тянете задник вверх и вниз. Вверх и вниз. – Ненавижу языковые барьеры, из-за которых приходится показывать жестами, что я имею в виду, как в какой-нибудь пантомиме или игре в шарады.

Он разулыбался:

– Она петь… кра-си-вый.

Я кивнула и тоже улыбнулась, затем снова посмотрела вверх на тускло мерцающую люстру. Внезапно какое-то смутное беспокойство заставило меня нахмуриться. Когда я опять взглянула на своего собеседника, он тоже хмурился.

– Большой свет – вниз, – сказал он, нервно посматривая на Ирен, стоявшую в центре группы певцов. Он покачал головой.

– Вниз… слишком рано, слишком быстро? – спросила я.

Он опять покачал головой:

– Вниз… плохо. – Он поднял вверх указательный палец. – Человек идти наверх.

– Человек? Какой человек?

Он огляделся по сторонам, словно ища взглядом кого-то знакомого, затем покачал головой.

– Все ка-ра-шо, – объявил он и, кивнув последний раз, удалился.

Я осталась на месте, вспоминая дрожь люстры у Ирен над головой и высокого худого мужчину во тьме зала, впоследствии исчезнувшего. В голове у меня вертелись путаные объяснения рабочего сцены.

Возможно, у Шерлока Холмса – если это и правда был он – были другие причины так дерзко являться на сегодняшнее представление, помимо желания послушать Ирен. Возможно, он еще раз спас ей жизнь от неумолимой руки врага.

Я пошла к своим друзьям, поглядывая вверх.

– Да, Нелл, знаю, – виновато сказала Ирен, едва заметив меня, – не надо махать у меня перед лицом своими извечными нагрудными часами. Я понимаю, что бал окончен и пора возвращаться домой. Вот только сейчас я говорила Годфри, что хочу уехать самым ранним утром. Моя цель достигнута; жду не дождусь, когда мы покинем Прагу и отправимся домой.

При этом сообщении Годфри засиял, радуясь, что наконец-то получит жену в полное свое распоряжение, но меня-то не обманешь.

Ирен явно подозревала смертельную угрозу со стороны своего нового врага. Знала ли моя подруга, что была совершена еще одна попытка покушения, или нет, но она стремилась поскорее уехать отсюда на безопасное расстояние. И я от всего сердца, хоть и молча, в этом ее поддерживала.

Глава сороковая

Рот на замок

С самого рассвета мы в своих смежных номерах истерически укладывали вещи, и вдруг мою дверь сотряс настойчивый стук.

– Тебе помочь? – спросила Ирен без всяких предисловий, когда я ее впустила.

– Я собираюсь лучше, чем ты, – сказала я абсолютно откровенно, уставившись на подругу.

Если Ирен и ненавидит что-нибудь больше моей предполагаемой привычки «ляпнуть не подумав», так это мой немигающий взгляд.

– Не смотри на меня так, Нелл. Скоро мы будем дома.

– Четырехдневное путешествие по железной дороге через всю Европу – это у тебя считается «скоро»?

– Скоро – понятие относительное, как тебе прекрасно известно. – Она наклонилась, чтобы глянуть в зеркало и поправить свой черный бархатный чепец, а также расправить складки на черной плюшевой мантилье с рукавом в три четверти, щедро украшенной тесьмой и брызгами бисера. – Крайне важно выбрать правильное платье для поездки, – отметила она, поворачиваясь и рассматривая мой туалет. – Ты в чем поедешь?

– В черном шелковом репсовом пальто с оторочкой из овечьей шерсти. Я решила не надевать шубу, а то как бы не вспотеть в поезде.

– Очень правильно. Там может оказаться даже жарче, чем ты рассчитываешь, – ты же знаешь, на что похожи эти европейские поезда. Что же касается твоего платья, этот розовый корсаж ужасно… симпатичный, и я полностью одобряю, что ты выбрала к нему серую парчовую юбку и жакет. Какая жалость, что такую восхитительную ткань ты все равно будешь дырявить своими нагрудными часами…

– Благодарю, – сказала я, чтобы прекратить ее нескончаемый надзор за моим гардеробом и внешностью. – В любом случае, на меня некому будет смотреть, кроме тебя и Годфри.

– Нелл, у меня есть не очень приятные новости. – Ирен так глубоко нахмурилась, что я заволновалась за кожу ее лица.

– Что такое?

– Ты знаешь, что Аллегра должна встретиться со своей тетушкой в Вене?

– Разумеется.

– Но ты не знаешь, что нам с Годфри после всего пережитого отчаянно нужно отдохнуть. Я давно мечтала побывать в Вене, и Годфри настаивает на том, чтобы отвезти меня туда. Он совершенно… непреклонен, – добавила она довольным голосом. – И это единственное обещание, когда-то данное мне королем, которое Годфри теперь может с легкостью исполнить.

– Понятно. То есть сначала мы едем в Вену, а потом возвращаемся в Париж? Полагаю, я смогу смириться с тем, что мы сделаем такой крюк, хотя я крайне расстроена. Слишком надолго мы оставили Софи без присмотра, и кто знает, что эти животные натворили в наше отсутствие.

– На самом деле тебя волнует вовсе не состояние твоих зверушек, правда, Нелл? – хитро спросила Ирен.

– Конечно нет! Хотя я немного опасаюсь, что они там съели друг друга и по возвращении мы найдем лишь пару ярких перьев, выпавшие усы и печальную кучку меха.

Ирен улыбнулась:

– Тогда тебе сам бог велел сразу ехать домой и ухаживать за маленькими чудовищами. Нет, Нелл, никаких возражений. Мы с Годфри доставим Аллегру ее тетушке в целости и сохранности, а потом задержимся в Вене на небольшой… второй медовый месяц.

– Ясно, – сказала я, даже слишком хорошо все понимая.

И еще я понимала, что мне придется путешествовать одной через целый ряд чужих стран, полных чужих денег и чужих… чужаков.

У меня даже не было с собой ни шпаги Годфри, ни пистолета Ирен. Или хотя бы кинжала в ботинке. Мне придется находиться среди… инородцев и всяких странных мужчин. Я буду одна, без сопровождения. Однако я не осмелилась признаться Ирен, насколько меня пугает подобная перспектива.

– Когда мы приедем на вокзал, Годфри обо всем позаботится. И не переживай, Нелл, – мы тебя посадим в поезд и за всем проследим.

Она обняла меня за плечи – жест, который мне совершенно не нравится. Меня смущают эти неуклюжие попытки физического проявления привязанности, а в тот момент мне вообще не хотелось, чтобы меня кто-нибудь обнимал.

Разумеется, я ничего не сказала, а просто продолжила собирать вещи.

И вскоре настало время прощаться с отелем «Европа». Нас ждала карета, просевшая на рессорах из-за обилия багажа – в основном, запредельного количества чемоданов Ирен (я с ужасом представила себе, насколько вырастет их число после веселого вояжа в Вену), – чтобы отвести нас на железнодорожный вокзал.

Аллегра в нелепом восторге подпрыгивала на сиденье, как десятилетний ребенок.

– О, дорогая Нелл, так жаль, что вы не увидите с нами Вену! – Радостный тон девушки заставлял усомниться в искренности ее слов.

– А мне не жаль, – буркнула я. – Как я понимаю, еще один распущенный город.

– Правда? – просияла Аллегра, но тут же погрустнела. – Боюсь, там меня вернут под покровительство тетушки и не видать мне таких приключений, как в Праге.

– Очень на это надеюсь.

Аллегра критически осмотрела меня. С сожалением вынуждена признать, что в одежде она стала слишком ориентироваться на Ирен.

– Чепец у вас прелестный, но зачем такая плотная вуаль? Вы что, прячетесь от кого-то?

– Вовсе нет, но если женщина путешествует одна, – со значением заметила я, – ей следует изо всех сил избегать ненужного внимания. – Я посмотрела на Годфри и Ирен, сидящих напротив нас, но они были слишком поглощены своим тихим и, видимо, очень важным разговором и потому никак не отреагировали на мое наблюдение.

– Вас бы и лучший друг не узнал, – протянула Аллегра, очаровательно надув губки. – Позвольте мне хотя бы откинуть один слой вуали. Вот! Теперь вы выглядите достаточно таинственно: как шпионка, но не как монахиня.

– Вы слишком увлечены шпионами, юная леди, – строго произнесла я, но не опустила вуаль обратно. Ремарка Аллегры о монахине пробрала меня до моих англиканских костей, и, должна признаться, через один слой вуали мне было лучше видно.

Аллегра победительно улыбнулась:

– Ох, дорогая Нелл, знали бы вы, как я мечтала вернуться в Париж вместе с вами! Мы с Ирен – то есть с миссис Нортон – так славно провели время по пути сюда; уверена, путешествие с вами было бы столь же замечательным. Мы с миссис Нортон успели обсудить все вопросы, которые интересуют женщин.

– Не сомневаюсь. Однако, боюсь, я к такому общению не привыкла и из меня вышла бы довольно скучная компаньонка, хотя признаюсь, мисс Шалунья, что в этот раз я была бы чрезвычайно рада твоей компании.

– Бедная Нелл! – с трогательным сочувствием воскликнула Аллегра, хотя наши погруженные друг в друга друзья, к сожалению, ее не услышали. Милая девочка схватила мою руку, затянутую в перчатку, перевернула ее и принялась водить пальцем по невидимым линиям. – Вижу долгое путешествие и английскую леди, но не скучную. Вижу экзотических мужчин, любовные интриги, опасность… кинжалы. И неожиданное воссоединение. Будьте начеку…

– Аллегра! – против воли засмеялась я. – Щекотно! И как тебе в голову пришла такая чепуха? Предсказательница из тебя еще хуже, чем из Ирен, и ничего ты не «видишь», кроме собственного яркого воображения, Господь тебя благослови. Непременно приезжай к нам в Нёйи.

– При первой же возможности, – сказала девочка, хитровато мне подмигнув. – Я обожаю животных, а у вас их так много. Поцелуйте их от меня.

Не успела я ответить на эту странную просьбу, как наша карета, пошатываясь, остановилась, а затем задрожала, когда кучер стал передавать багаж носильщикам.

Даже Ирен с Годфри пришлось отвлечься от своего воркования, пока мы все протискивались сквозь толпу и неразбериху большого и оживленного вокзала Франца Иосифа. Не успела я оглянуться, как билеты были куплены, а меня доставили к отъезжающему на запад поезду.

Вокруг нас по платформе клубился пар, частично заменяя собой отсутствие дополнительной вуали, которую Аллегра убрала в карете. Внезапно на меня напало странное возбуждение, как тогда в ложе театра. Я изо всех сил старалась, чтобы друзья не заметили моего состояния.

– Вы опоздаете! – предупредила я их, пытаясь поскорее спровадить. – Со мной все будет в порядке.

– Точно будет, – сказал Годфри, – как только я усажу тебя в купе. – Он держал тяжелую дорожную сумку, которая должна была составить мне компанию в этом путешествии, и ждал меня у лестницы в вагон.

Меня заключило в объятия окутанное паром облако шелестящего шелка и фиалковых духов.

– Удачной поездки, Нелл, и не беспокойся! – прозвучал взволнованный голос Ирен.

– Я никогда не беспокоюсь понапрасну, – успела я ответить, пока еще одно окутанное паром создание не кинулось меня обнимать.

– Дорогая Нелл, я буду чудовищно по вам скучать, – призналась Аллегра со слезами в голосе. – Умоляю, забудьте мое глупое предсказание; желаю вам скучной, никем не прерываемой, самой обычной поездки.

– Благодарю, Аллегра, – с достоинством сказала я. – Не сомневаюсь, такой она и будет.

И затем Годфри, поддерживая под локоть, провел меня по узкому коридору в купе. Со знанием дела осмотрев его, он положил мой саквояж на одно из сидений напротив.

– Купе первого класса, как и указано на билете, – одобрительно отметил он. – По крайней мере, во время долгой поездки тебя никто не будет беспокоить. – Годфри снял шляпу, чтобы наклониться и тоже заключить меня в объятия – можно было подумать, что я отправляюсь по меньшей мере в калькуттскую «черную дыру»[38]. – Спасибо за твою неизменно ценную помощь в Праге, – мягко сказал он. – Нам повезло, что мы смогли вытащить Ирен из этой переделки. И спасибо тебе, что позволяешь нам с Ирен сбежать и немного развлечься в Вене.

Что я могла сказать? Очень немногое, так как внезапно у меня перехватило дыхание. Я просто отважно кивнула, и Годфри вроде был вполне удовлетворен, ибо улыбнулся мне и, по-товарищески похлопав по плечу, вышел из моего просторного купе.

Я немедленно села и устроилась у окна. Сквозь клубы пара я различила Аллегру и Ирен, которые стояли бок о бок, махали руками и совершали прочие идиотские движения, характерные для провожающих, когда они видят, но не слышат своих друзей. Я тоже попыталась что-то передать жестами. Скоро к ним присоединилась и высокая фигура Годфри. Они выглядели как настоящая счастливая семья: Годфри, Ирен и юная Аллегра, почти как отец, мать и дочь, – хотя моя подруга вряд ли одобрила такое сравнение.

Я же чувствовала себя – да и выглядела соответственно – уезжающей гувернанткой, которая тепло прощается с семьей своей воспитанницы и отправляется в собственное увлекательное путешествие.

Что за недостойные мысли! Впрочем, неудивительно, что я чувствовала некоторую жалость к себе: когда с первыми резкими толчками отъезжающего поезда мои друзья медленно поплыли назад, я будто безвозвратно перевернула страницу альбома с фотографиями. Мы уже никогда не будем такими, как сейчас – в этом месте, в это время, после всех наших приключений.

Я смотрела в окно, пока не остались только клубы пара снаружи и незнакомцы, толкущиеся за моей спиной в коридоре. Тогда я повернулась и оглядела купе: зеленые, обитые бархатом сиденья с сетками над каждым, чтобы можно было положить багаж. Я выглянула через отъезжающую дверь в узкий коридор. Никогда не привыкну к этим современным иностранным поездам, где в купе нет дверей, открывающихся прямо на платформу. Мне совсем не нравилось, что остальные пассажиры могут проходить по коридору и таращиться в мое купе.

Чтобы избежать чужих взглядов, я уставилась в окно. Несмотря на вуаль, вряд ли мое лицо сейчас представляло собой привлекательное зрелище. И я совершенно точно не хотела видеть никого из других пассажиров.

Прага, город ста башен, таяла вдали и уступала место мирной зеленой сельской местности. Наконец наши здешние приключения закончились раз и навсегда. Мы оставили после себя благодарных короля и королеву – кто бы мог такое подумать полтора года назад! Пусть Ирен и не удалось распутать смерть парижских вышивальщиц, но она хотя бы позаботилась о том, чтобы втянутая в убийство старого короля богемская горничная была освобождена. И еще Ирен дала в Праге свой последний концерт – на собственных условиях и в собственной неподражаемой манере. Нескоро забудут ее выступление мистер Дворжак, оркестранты и другие певцы, да и наша троица тоже.

Не забудет мою подругу и женщина по имени Татьяна, как не забудет она и Годфри.

Я потерла ладони, так как в пустом купе было прохладно. Нет. Не буду думать о грядущих страхах целых четыре дня. И не успела я принять это решение, как меня заставил повернуться какой-то звук у входа в купе.

Дверь уже закрывалась за наводящей ужас фигурой в одеянии, которое я могу описать только как казачий костюм: широкие штаны, высокие сапоги, куртка, расшитая золотым шнуром, и короткая накидка, отороченная каракулевым мехом. Над воротом маячило румяное лицо с кустистыми бровями, пышными усами и бакенбардами, а довершала картину шапка из того же каракулевого меха. Не хватало только кривого кинжала.

Эта опереточная фигура покачнулась от движения поезда, а затем прошагала к противоположному сиденью и уселась, снимая тяжелые кожаные перчатки с каракулевыми манжетами, словно собиралась остаться на чай.

– Сэр! – возмутилась я. – Это частное купе. Вам придется его покинуть.

Сердечная улыбка незваного гостя говорила о полном непонимании.

– Уходите! – рявкнула я, указывая на дверь, будто злодей в дешевой мелодраме. – Это мое купе! – Увы, в этот момент поезд дернулся, и рука заходила туда-сюда, как железнодорожный шлагбаум, что не добавило моему жесту авторитета.

Человек слегка наклонился ко мне, устраивая руки на коленях, и продолжал улыбаться и совершенно по-идиотски кивать. Кто знает, на каком варварском наречии он разговаривает, вполне возможно, даже по-русски, но я на этом языке знаю только слово «нет».

Ну вот, еще даже из Праги не уехала, а уже столкнулась с навязчивым попутчиком! Как поступила бы на моем месте Ирен? У меня не было ни кинжала, ни пистолета, а из саквояжа получится не очень действенное оружие.

Я решила опять положиться на свой командирский тон, собрав все силы в кулак, как сделала бы Ирен.

– Я требую, чтобы вы немедленно ушли. – В этот раз я сопроводила тот же жест свирепым взглядом.

Даже если мне удалось выдать нечто из репертуара Ирен, у меня, похоже, не было ее убедительности, ибо мужчина всего лишь покачал своей косматой головой.

– Да уж, не такого приема, – сказал он – по-английски! – я ожидал.

Пока я переваривала столь примечательное сообщение из такого неожиданного источника, он отклонился в своем качающемся сиденье, снял шапку и сунул туда перчатки, а затем принялся снимать… бакенбарды, брови…

Посмотрев в замечательные орехово-карие глаза, появившиеся из-под кустистой фальшивой растительности, я наконец узнала его.

Покачиваясь в унисон с поездом, я вскочила, даже не сообразив, что делаю:

– Кве-Квентин!

Ослепительный ятаган его улыбки блеснул из тени фальшивых усов, которые он тут же снял. Появившееся лицо было знакомым, живым, смеющимся.

Поезд нырнул в туннель. У меня перед глазами, как летучие мыши, кружились темные пятна. В мозгу стучал ужасный вибрирующий звук. Все сжалось в маленькую точку света в конце черного как ночь туннеля. Затем свет выплеснулся наружу.

Я очнулась словно ото сна: меня качали и баюкали, как ребенка в любящих руках. Я и была в руках – по крайней мере, в одной, обнимавшей меня за плечи.

Я снова сидела на своем месте – ну или почти, так как мне не очень удавалось сохранять равновесие.

Лицо Квентина плыло надо мной, лишенное грима и довольно… притягательное. На нем отражались нежная забота и весьма меня порадовавшее чувство вины.

– Дорогая Нелл, – говорил он, – с моей стороны было крайне непредусмотрительно устраивать тебе такой сюрприз после всего того, что тебе пришлось пережить. Но мне по-прежнему приходится скрываться. Мы с Нортонами решили, что это обеспечит нам наилучшее воссоединение. Ты в порядке?

Я медленно кивнула. И почти в тот же момент его лицо зеркально повторило мой жест. Оно было так близко, что я могла различить каждую мелкую морщинку, прорисованную пустыней вокруг его восхитительных карих глаз. Я видела каждую ресничку, каждую темно-ореховую песчинку в песочных часах этих глаз.

– Я позволил себе смелость поднять твою вуаль, – сказал Квентин. Не удивительно, что я видела его с такой четкостью. – Хочешь, я найду твое пенсне?

Пенсне. Да, кажется, в прошлой жизни у меня была вещь с таким названием.

– Знаешь, не надо. Я прекрасно вижу тебя… с такого расстояния, – пробормотала я с некоторым удивлением.

Он улыбнулся, и у меня на глазах его лицо приняло новое замечательное выражение. Я никогда не видела никого ни так близко, ни так четко.

– Тебе все еще дурно? – заботливо спросил он. – У меня есть немного бренди.

Бренди. Только опьяняющих напитков мне сейчас не хватало!

– Мне просто… немного трудно… дышать.

Он опустил взгляд, и его трепещущие ресницы почти лишили меня чувств.

– Я также позволил себе смелость слегка ослабить воротник твоей блузки. Западная одежда такая тесная, это вредно для здоровья.

Я кивнула, действительно чувствуя непривычную легкость в области горла. Когда Квентин говорил, по моей коже будто скользил легкий теплый ветерок. Ох! Его дыхание!

– Ты очень бледная, – заявил он, нахмурившись. – Всему виной эти жуткие корсеты, в которые вы, женщины, запихиваете свои внутренности! Не будь мы в купе общественного поезда, я бы избавил тебя от этих пут.

– О, – сказала я, удивительным образом взволнованная подобной идеей или, во всяком случае, тем уверенном тоном, которым она была озвучена. – Я привыкла к подобным ограничениям, но… у меня вообще-то есть шелковое платье от Либерти в восточном стиле, к которому корсет не требуется.

– Правда? – сказал Квентин, развеселившись. – И откуда, скажи на милость, оно у тебя?

– От Ирен.

Его глаза сузились.

– Боюсь, что она оказывает на вас очень плохое влияние, мисс Хаксли, – проворчал он.

– А я на нее – самое хорошее!

Квентин искренне рассмеялся, и я не могла не улыбнуться в ответ. Левой рукой он ласково погладил край моего расстегнутого высокого воротника.

– Как же я рад снова тебя видеть, Нелл, – сказал он мягко, но с таким пылом, что я моргнула. Он улыбнулся: – И мечтаю поглядеть на тебя в шелковом наряде «Либерти».

И в этот самый интересный момент поезд въехал в глубочайший туннель. Мы нырнули в темноту – так гаснет свеча, горящая слишком жарко, – и я была очень рада, что Квентин не мог видеть моего лица.

Десять дней спустя я сидела в гостиной в Нёйи, скручивая мотки пряжи, которые Люцифер превратил в перепутанную кучу-малу всех цветов радуги.

Звук подъезжающей кареты заставил меня поднять голову, но я подождала, пока Софи откроет дверь. Я услышала теплые голоса, радостные приветствия и приближение к порогу моей комнаты двух людей, чувствующих себя в коттедже как дома.

Передо мной стояли Ирен и Годфри, сияющие, как новенький пенни, излучающие здоровье, радость и мудрость, – два чрезвычайно красивых человека.

– Нелл, ты само очарование домашнего уюта! – воскликнула Ирен, спеша меня поцеловать. Ее щека была все еще холодной с улицы, но горела нежным рубиновым светом.

– По всей видимости, в Вене есть пара портных, – не могла не отметить я.

Ирен радостно покружилась, чтобы продемонстрировать свой последний наряд: дорожное платье из небесно-голубой шерсти с контрастным бархатным верхом и рукавами. Под темно-синей бархатной шляпкой, оттененной серебристыми страусовыми перьями, густые рыже-каштановые волосы Ирен были собраны в низкий узел на затылке – очень девичий стиль, который она любила не меньше, чем Казанова любил виноград.

– Месье Ворт не одобрит, но я же пока что не его эксклюзивная модель. Нужно заставить его придумать мне что-нибудь необыкновенное для свадьбы Алисы Гейне, когда я буду там петь. Я должна ей оказать эту услугу хотя бы за то, что она познакомила меня с маэстро модного дома Ворта.

Годфри вручил свою шляпу и трость Софи, а затем сел на стул рядом со мной и тоже принялся сматывать клубки.

– Как поживали твои подопечные, пока нас не было? – спросил он.

– Ужасно. Казанова линяет – повсюду перья.

– Надеюсь, ты их не выбросила? – встряла Ирен. – Они будут божественно смотреться на шляпке.

– Одобрит ли месье Ворт?

– Он, вполне возможно, даже захочет сделать из них платье.

– У меня как раз есть птица, которую можно целиком пустить на это дело, – проворчала я.

Обсуждаемая птица из стоящей рядом клетки тут же пропела несколько нот из вагнеровского хора пилигримов, и такой удачный выбор приветственного гимна для возвратившихся Ирен и Годфри заставил меня простить крапчатую голову Казановы.

– И Люцифер тоже линяет чудовищно.

– Ага! – сказал Годфри. – Из его шерсти можно связать шаль для Ирен.

Ирен добродушно погрозила мужу и уселась в кресло.

– А как твоя дикарка Мессалина?

Я на секунду прекратила свое механическое занятие.

– Мессалина принадлежит Квентину. Я всего лишь приемная мать. Она проказничает, как обычно, но хотя бы оставляет клоки шерсти только в саду.

Годфри посмотрел на Ирен:

– Хочешь и их присвоить?

– Нет, мех я оставляю иностранкам. Итак, Нелл, – подруга пристально посмотрела на меня, как Люцифер, когда он выслеживает Казанову, – как прошло твое возвращение домой?

Я вздохнула и положила пряжу на колени.

– Как ты и обещала. Долгое, но скучное, непримечательное путешествие.

– Непримечательное? – Ирен выпрямилась в своей самой по-королевски требовательной позе. – Ничего не произошло?

– Разумеется нет. Ровным счетом ничего.

Не часто мне доводилось видеть, как Ирен теряет дар речи от моего остроумия.

– Ничего? – повторила она, глядя на Годфри огромными глазами. – И ты никого?..

– Конечно, – добавила я скучным тоном, – меня крайне удивила и обрадовала новая встреча с Квентином Стенхоупом, и я очень оценила твою предусмотрительность, раз ты устроила мне такое сопровождение. Я вполне понимаю необходимость соблюдать осторожность, так как Квентин рассказал мне, что снова работает шпионом на Министерство иностранных дел. Он пояснил, что считаться погибшим – огромное преимущество в подобной работе.

– Но он… больше ни о чем с тобой не говорил?

– А о чем еще нам говорить, Ирен? Я была рада, когда узнала о его участии во всем этом деле. – Я повернулась к Годфри и пояснила: – Ведь именно Квентин был тем человеком в темных очках, который дал нам путеводитель, представляешь? – Я снова посмотрела на Ирен. – И я не очень разозлилась на тебя и Аллегру за то, что вы первыми увидели Квентина, а мне не только ничего не сказали, но даже не сообщили, что бедняга не умер.

Ирен потеряла дар речи. Годфри воспользовался столь редкой возможностью и, извинившись, вышел из комнаты.

– А как ваш с Годфри отпуск? – спросила я.

– Великолепно! Вена столь же восхитительна, как о ней говорят. Мы катались, гуляли, ели, болтали, танцевали, ходили в театр, жили в лучших отелях – все было великолепно. – Ее глаза с пониманием посмотрели на меня. – Верно говорят: больше всего мы ценим то, что можем – или боимся – потерять.

– Это правда: в опасности и в отдалении чувства горят ярче.

Ирен жадно подалась вперед в своем кресле:

– Ну?

– Что – ну?

– Как же ты пришла к осознанию истинности этого афоризма?

– Путем постоянных и пристальных наблюдений, Ирен. Ты же знаешь, что я веду дневник.

– Конечно знаю. И что за главы там появились со времени твоего возвращения из Праги?

– Ты меня смущаешь. Дневник – это личные записи, разве что я сама захочу поделиться ими с кем-нибудь.

– Но ты не хочешь поделиться со мной подробностями своих недавних… приключений? – разочарованно протянула Ирен.

Я улыбнулась и подмигнула:

– Равно как и ты не хочешь делиться с Годфри информацией о том, что связной Квентина в Министерстве иностранных дел – это мистер Майкрофт Холмс.

– Но я не знала этого! – воскликнула Ирен в крайнем негодовании.

– Я тоже не знала, пока Квентин мне не сказал. Но я уверена, что от Годфри ты эту информацию утаишь, как утаила и тот факт, что во время воплощения плана по возвращению короля Квентин поддерживал связь с Шерлоком Холмсом.

Ирен глубоко откинулась на спинку кресла:

– Я ничего не скажу мужу. У Годфри и так достаточно забот.

– Ты говоришь о Татьяне? – сообразила я. – Тебе тоже придется о ней позаботиться.

– Но как же Квентин? – спросила Ирен с ноткой обиды.

– А вот о Квентине позабочусь я.

Ирен рывком поднялась и метнула в меня яростный взгляд. Будь у нее хвост – встал бы дыбом.

– Пойду найду Софи и спрошу, что ее тетушка собирается готовить на ужин. Я ужасно проголодалась, и раз уж меня не кормят новостями, придется довольствоваться едой.

Я тайком улыбнулась, когда моя подруга вышла из комнаты, и все еще продолжала улыбаться, когда через пару минут заглянул Годфри.

– А где Ирен? – спросил он.

– Наверняка дуется в саду над грядками лука.

– Ты же не злишься на наш маленький обман, Нелл?

Я отложила работу и посмотрела на Годфри:

– Как могу я злиться на такое воссоединение, пусть даже меня немного… встревожила его внезапность.

– Но Стенхоуп с этим прекрасно справился, да? – спросил Годфри с лукавой искрой в глазах цвета олова.

– Ты ведь знаешь, Годфри, Квентин прекрасно справляется с любым делом, – скромно ответила я.

– И, похоже, наша дорогая мисс Хаксли тоже справляется прекрасно, – добавил он, глядя на меня так испытующе, что я покраснела.

Вернувшись к сматыванию клубков, я лишь загадочно заметила:

– А насчет нашей дорогой мисс Хаксли – узнаем в свое время.

Послесловие

Осведомленный и внимательный читатель уже, наверное, понял, что приведенные отрывки из дневников Пенелопы Хаксли примечательны отсутствием всякого подтверждения описанных событий в так называемом Каноне произведений о Шерлоке Холмсе.

За исключением того, что сам великий сыщик упоминал о своем родстве с французским семейством по фамилии Верне, ни одна крупица информации, приведенной мисс Хаксли, не имеет документальных доказательств.

Холмс уверял, что состоит в родственных отношениях с Эмилем Жаном Орасом Верне[39], художником-баталистом (военная тема во французской живописи весьма популярна), который умер в 1863 году. Если сестра Верне была бабушкой Холмса, Орас являлся его двоюродным дедом. В свою очередь сын Верне, Эмиль Шарль Ипполит (1821–1900), тоже был художником – он писал пейзажи. Однако Холмс, судя по запискам доктора Уотсона, ни разу не упоминал ни о каких контактах с французским творческим семейством. Мари Августина Верне (1825–1898), возможно, является дочерью Ораса или его племянницей, но страницы истории, посвященные хитросплетениям генеалогического древа обсуждаемой фамилии, увы, весьма размыты, особенно в тех областях, которые касаются членов семьи женского пола.

Местонахождение Холмса и даже доктора Уотсона во время описываемого мисс Хаксли приключения тоже неясно, ввиду чего не может ни доказать, ни опровергнуть приведенных сведений. Холмс занимался «случаем переводчика» около середины сентября того же года и, скорее всего, не был вовлечен в другие расследования до конца 1888 года.

Дело Потрошителя, краткое обсуждение которого Холмсом и Уотсоном упомянуто на страницах дневника Пенелопы, можно назвать преступлением не только всего девятнадцатого столетия, но и следующего, двадцатого. Оно считается официально нераскрытым и по сей день, уже третий век подряд порождая множество спекуляций. (Те, кого интересует поразительное неофициальное умозаключение относительно личности одного из самых печально известных серийных убийц в истории, могут обратиться к последующим томам дневников мисс Хаксли, которые выйдут под моей редакцией.) Канон не упоминает, что великий лондонский детектив когда-либо расследовал или даже комментировал зверства в Уайтчепеле, – упущение, которое кажется зловещим в свете событий, описываемых в настоящем издании.

Ни один профессиональный историк не возьмется доказать подмену в течение нескольких месяцев 1888 года истинного короля Богемии на другого человека (а суть инцидента, описанного в публикуемых главах записок Пенелопы Хаксли, как раз и состоит в последовательных действиях по восстановлению надлежащего порядка королевской власти). Однако вопросы, затрагиваемые в этом деле, напрямую касаются колониальных амбиций России на экзотическом Востоке и в Восточной Европе, широко известных и задокументированных в исторических трудах.

Что касается безнравственной интриганки, которая здесь упоминается только по имени – Татьяна (также она известна под псевдонимом Соболь), можно с уверенностью сказать, что ее личность останется исторической загадкой.

Однако и в этом вопросе существуют прецеденты в реальной жизни. Русские балерины XIX века часто становились любовницами богатых и благородных особ, вплоть до русских царей. Не в диковинку была для них и шпионская работа во время их многочисленных путешествий по всему миру с различными труппами.

Слава русских балерин и хореографов в 1890-x была в самом зените, а глобальная неразбериха в отношениях крупных игроков политической сцены потворствовала привлечению весьма необычных персон к борьбе за якобы патриотические цели. Несколько лет спустя некая танцовщица-шпионка получит достаточно широкую и скандальную известность, чтобы остаться в истории в обеих своих ипостасях, причем тоже под псевдонимом: Мата Хари.

Доктор философских наук

Фиона Уизерспун

5 ноября 1993 года

Сноски

1

Магазин одежды и текстиля, открытый в Лондоне Артуром Либерти в 1875 году. – Здесь и далее примеч. пер.

2

«Вперед! Вперед!» (ит.)

3

«Хватит!» (ит.)

4

Sturm und Drang (нем.) – «Буря и натиск» – литературное движение конца XVIII века в Германии.

5

Пройдитесь (фр.).

6

Великолепно (фр.).

7

Не согласна! (фр.)

8

Блюдо французской кухни, открытый пирог с сыром и беконом.

9

Персонаж пьесы У. Шекспира «Венецианский купец».

10

Деревня под Лондоном, до конца XVII века служившая официальным местом казней.

11

Строчка из стихотворения Дж. Мильтона «О своей слепоте».

12

Стихотворение английского поэта Томаса Гуда (1798–1845) о тяжкой доле швей; далее цитируется в пер. М. Михайлова.

13

Да (фр.).

14

Персонажи английской детской песенки.

15

Измененное стихотворение из английской народной сказки «Джек и волшебные бобы».

16

Имеются в виду принц Альберт и королева Виктория, прозванная Виндзорской Вдовой.

17

Английский дворянин, ключевой участник Порохового заговора против короля Якова I.

18

Ис. 11: 6.

19

Героиня старинной американской песни, носившая по бедности вместо туфель ящики из-под сельди, из-за чего в результате и утонула.

20

До свидания (фр.).

21

Игра слов: ruck по-английски означает серую массу, простонародье.

22

Традиционный тост за здоровье, особенно в Австрии и Германии.

23

Традиционный французский тост за здоровье.

24

Обыгрывается сюжет рассказа А. Конан Дойла «Морской договор».

25

Комбинация в покере, когда у игрока на руках три карты одного достоинства и две – другого.

26

Памятник в виде колонны в память о Великом лондонском пожаре 1666 года.

27

В буквенном обозначении тональностей соль мажору соответствует латинская «G».

28

Нечто неописуемое (фр.).

29

Опера Дж. Россини «Золушка, или Торжество добродетели».

30

Персонаж романа Ч. Диккенса «Повесть о двух городах».

31

Слушаюсь (нем.).

32

Ветхозаветный герой, чья сила заключалась в длинных волосах.

33

Уродливый дикарь, герой трагикомедии У. Шекспира «Буря».

34

Тихо (ит.).

35

Британская медсестра и общественный деятель, чье имя стало нарицательным.

36

Вольная трактовка библейского сюжета, представленная в пьесе О. Уайльда «Саломея».

37

Пер. В. Жуковского.

38

Камера в тюрьме Калькутты, где в 1756 году задохнулось более сотни узников-англичан.

39

Ссылка на это имеется в канонической истории под названием «Случай с переводчиком», датированной 1880-ми годами. «Артистичность, когда она в крови, закономерно принимает самые удивительные формы», – говорит Холмс доктору Уотсоту, упоминая свои французские корни. – Примеч. авт.

Content

Кэрол Дуглас
Новый скандал в Богемии

Глава первая Новые платья

Глава вторая Явление мадам Икс

Глава третья Скандал

Глава четвертая Признание королевы

Глава пятая Сияющая красота

Глава шестая Странное предложение

Глава седьмая В охотничьем логове

Глава восьмая Ротшильды в замешательстве

Глава девятая Домашние неурядицы

Глава десятая Пустячные условия

Глава одиннадцатая Вышивание

Глава двенадцатая Уволиться или умереть

Глава тринадцатая На пути в Богемию

Глава четырнадцатая Колосс на глиняных ногах

Глава пятнадцатая Французская родня

Глава шестнадцатая Встреча во дворце

Глава семнадцатая Чудеса маскировки

Глава восемнадцатая Создание чудовища

Глава девятнадцатая Королевский гамбит

Глава двадцатая Пойманы с поличным

Глава двадцать первая Кто придет на ужин

Глава двадцать вторая Интервью с вампиршей

Глава двадцать третья Королевский фулхаус

Глава двадцать четвертая Менуэт в соль мажоре

Глава двадцать пятая Куклы, несущие смерть

Глава двадцать шестая Записки на могиле рабби

Глава двадцать седьмая Достойно королевы

Глава двадцать восьмая Среди надгробий

Глава двадцать девятая Королевская рокировка

Глава тридцатая Опасная женщина

Глава тридцать первая Пощечина

Глава тридцать вторая Подземные лабиринты

Глава тридцать третья Пражский узник

Глава тридцать четвертая Черный русский соболь

Глава тридцать пятая Король и я

Глава тридцать шестая Обмен королей

Глава тридцать седьмая Шах и мат

Глава тридцать восьмая Яд Фаберже

Глава тридцать девятая Представление по королевскому указу

Глава сороковая Рот на замок

Послесловие

Сноски