Мэтью Эллиотт, Джеймс Тейлор

Шерлок Холмс пускается в погоню (сборник)

J. A. Taylor

The Element of Surprise: The Wormwood Scrubs Enigma

M. J. Elliott

Sherlock Holmes in Pursuit

Перевели с английского

Д. Хаевский («Элемент неожиданности. Загадка Уормвуд-Скрабса»)

и М. Стогова («Шерлок Холмс пускается в погоню»)

Издательство выражает благодарность MX Publishing Limited за содействие в приобретении прав

© Matthew Elliott, 2013

© James Taylor, 2012

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ЗАО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2013

* * *

Предисловие

Оба автора, чьи произведения вошли в эту книгу, – Дж. Э. Тейлор и М. Дж. Эллиотт – отдают дань вере в мистику, в таинственное и сверхъестественное, которая отнюдь не характерна для Канона, но типична для той эпохи, в которую жили Шерлок Холмс и его создатель.

Начало XX века стало временем теософии, антропософии и множества прочих «софий», эпохой Зигмунда Фрейда, веры в гипноз и месмеризм и многое другое. И вся эта замысловатая смесь наложилась на сознание Викторианской эры, где господствовали рационализм, логика, вера в постижимость и упорядоченность бытия (о чем мы уже говорили). Артур Конан Дойл – по большому счету – не позволял всем этим «новым веяниям» проникать в Канон. Когда они стали прочно утверждаться в умах, Шерлок Холмс «счел себя старомодным» и удалился в Суссекс разводить пчел. Впрочем, сказать, что он совсем не верил в высшие силы, тоже нельзя.

«До сих пор моя сыскная деятельность протекала в пределах этого мира… Я борюсь со злом по мере своих скромных сил и возможностей, но восставать против самого прародителя зла будет, пожалуй, чересчур самонадеянно с моей стороны», – насмешливо говорит сыщик в «Собаке Баскервилей», когда сталкивается с загадкой, у которой, на первый взгляд, нет иного объяснения, кроме потустороннего. Он решает загадку и выясняет, что мистическое, казалось бы, зло имеет совершенно реальное воплощение в лице изобретательного злодея Стэплтона.

В рассказе М. Дж. Эллиотта Шерлок Холмс произносит: «Признаюсь, я начинал терять веру в то, что Вселенной правит высшая сила, а не только чистый случай. Но теперь у меня нет таких сомнений». Это явственный отклик на его же слова из рассказа Конан Дойла «Картонная коробка», где в момент подавленности и уныния он говорит: «Каков смысл этого круга несчастий, насилия и ужаса? Должен же быть какой-то смысл, иначе получается, что нашим миром управляет случай, а это немыслимо». И это тоже очень викторианская фраза. Допустить, что мир устроен бессистемно, викторианский интеллигент, человек науки, может с большим трудом; при этом существование неведомой «высшей силы», которая отвечает за правильное устройство мира, представляется ему совершенно логичным. Холмс готов поверить в потустороннее, если потустороннее устроено по четким законам логики.

Впрочем, Шерлок Холмс и прочие интеллектуалы могли думать все что угодно, а вот простые англичане и, разумеется, дети, вне зависимости от их социального положения, верили и в волшебство, и в фей, и в злых духов. Маленькая героиня повести Дж. Э. Тейлора ничуть не сомневается в том, что слышала ночью пение фей. Да и взрослым в ее окружении такая версия отнюдь не кажется неправдоподобной. Но самое интересное, что ниточку, за которую дергает в этом повествовании автор, можно сказать, дал ему в руки сам Артур Конан Дойл.

История эта началась в 1917 году. Две девочки, двоюродные сестры, шестнадцатилетняя Элси Райт и девятилетняя Фрэнсис Гриффитс из деревушки Коттингли на севере Англии, обнародовали фотографии, на которых они были запечатлены в компании «маленького народца», крохотных танцующих фей. Современному человеку, знакомому с возможностями фотошопа и компьютерной графики, и в голову не пришло бы воспринимать все это всерьез, но тогда снимки произвели настоящий фурор и положили начало очередной бурной схватке между теми, кто верил в существование потустороннего мира, и теми, кто его отрицал. В подлоге барышни, жившие долго и счастливо, сознались только в начале 1970-х годов.

Одной из причин, почему история получила широчайшую огласку и не сходила со страниц газет и журналов до середины 1920-х годов, послужило то, что девочек поддержал своим авторитетом сэр Артур Конан Дойл.

Дойл, со свойственной ему дотошностью, предпринял ряд «проверок». Он посылал отпечатки ведущим экспертам, требовал, чтобы новые фотографии делались на «меченых» пластинах, даже привлек в качестве консультанта знаменитого иллюзиониста Гарри Гудини, который никогда не скрывал, что все его «чудеса» не более чем ловкие трюки, и очень любил разоблачать других. Однако юные мистификаторши оказались на высоте. Вывести их на чистую воду не удалось. Впрочем, возможно, именно потому, что очень хотелось им верить.

Для Артура Конан Дойла фотографии из Коттингли стали лишь очередным доказательством существования параллельного «загробного» мира, куда души переселяются после смерти. К 1917 году он уже был ярым поклонником и проповедником спиритизма. Второй (после Шерлока Холмса) самый популярный герой его произведений, профессор Челленджер, был «поставлен на службу» делу спиритизма в романе «Страна туманов». Конан Дойл посвятил несколько книг очерков своим опытам спирита. Впрочем, все это никак не коснулось Шерлока Холмса. Скорее всего, потому, что Конан Дойл был внутренне убежден: великому сыщику положено оставаться в Викторианской эпохе с ее совсем иными представлениями и убеждениями.

В этой книге вы встретитесь и с феями, и с гипнотизерами. Но в итоге в ней не будет ничего потустороннего. И это совершенно правильно.

Александра Глебовская

Джеймс Эндрю Тейлор

Элемент неожиданности. Загадка Уормвуд-Скрабса

Посвящается моей жене и детям

Спасибо старшему брату Стюарту, который стал моим Майкрофтом в этом рискованном начинании.

Особая благодарность моей племяннице Алие за то, что первой прочитала и полюбила эту книгу.

Ниже публикуется рукопись доктора Джона Хэмиша (Джеймса) Уотсона, найденная среди документов, завещанных его правнучатому племяннику, Джеймсу С. Уотсону.

Глава первая

Занятый домашними делами и частной практикой, я почти не видел своего друга и бывшего соседа по квартире Шерлока Холмса с тех пор, как месяц назад мы раскрыли дело о Союзе рыжих. Редкость наших встреч я списывал на свои постоянные заботы. Однако впоследствии Холмс поведал, что тогда его вряд ли удалось бы застать на Бейкер-стрит, даже найди я время и повод для визита, ибо появлялся он там нечасто.

Будучи другом и коллегой Шерлока Холмса около девяти лет, я привык, что его исчезновения столь же непредсказуемы, сколь загадочны их причины. Объяснений всегда приходилось ждать. Повод для встречи представился лишь второго ноября 1890 года. Тем утром меня спешно вызвал пациент, живший недалеко от Бейкер-стрит. Недомогание его оказалось легким, и уже к середине утра я оказался неподалеку от дома 221-b. Спокойное утро, свободное от медицинской практики, и внезапное желание навестить друга заставили меня немного изменить маршрут и заглянуть туда, где я жил еще недавно.

Стоило мне потянуться к звонку, как дверь распахнулась и некто опрометью выскочил из нее, толкнув меня и чуть не сбив с ног.

– Эй! Это еще что такое? – крикнул я.

Из-под взъерошенных волос на меня пристыженно и удивленно глядели знакомые глаза.

– Простите великодушно, доктор. Я не ожидал… – виновато произнес инспектор Лестрейд, потирая ушибленное плечо.

Любопытство возобладало во мне над досадой. Вернув себе самообладание, я выдал некое подобие улыбки и кивнул в знак прощения:

– А уж я и того меньше, инспектор. Вот, пришел повидать Холмса. Полагаю, он у себя?

– Как бы не так, черт его дери! – Лестрейд чуть не кричал, глядя вверх на окно гостиной. – Пропадает где-то уже недели две. Миссис Хадсон либо и вправду ничего не знает, либо покрывает его. В любом случае я понятия не имею, когда он объявится. – И, недоверчиво уставившись мне прямо в глаза, Лестрейд спросил: – А вы, случаем, не знаете, где он?

– Инспектор, – ответил я, подавляя разочарование, – я стою здесь и интересуюсь местонахождением Холмса. Очевидно, что мне известно не больше вашего.

К своему крайнему удивлению, я увидел, как он, что называется, сдулся. Инспектор тяжело вздохнул и застыл, потирая подбородок, заросший двухдневной щетиной, что для него было вовсе не характерно.

– Еще раз простите, доктор. Никак не могу взять себя в руки – не спал уже несколько суток.

– Прописать вам какое-нибудь успокоительное?

– Нет. Спасибо, конечно, но я не могу позволить еще и опиатам затуманить мой ум.

– Понимаю, но вам, несомненно, пойдет на пользу глоток-другой бренди из запасов Холмса. Уверен, он не станет возражать.

Лестрейд был готов отказаться, но я жестом остановил его:

– Считайте это врачебным предписанием.

Улыбаясь, он протянул руку к звонку. Миссис Хадсон отворила дверь и, не видя меня, произнесла:

– Я уже сказала, инспектор… О! Здравствуйте, доктор. Не знала, что он с вами.

– Все в порядке, миссис Хадсон. Я зашел навестить Холмса и столкнулся с инспектором в дверях.

Лестрейд оценил шутку и усмехнулся себе под нос.

– Как я уже сказала ему, мистера Холмса здесь нет. Последний раз тот появлялся за две недели до Дня всех святых.

– Ну конечно. Миссис Хадсон, я здорово набегался сегодня, и старая рана дает о себе знать. – Тут я для пущего эффекта похлопал себя по ноге. – Как думаете, Холмс не станет возражать, если бывший сосед переведет дух в его гостиной?

На ее круглом лице появилась хитрая усмешка истинной шотландки:

– Ну что вы, доктор! Мы с вами прекрасно знаем, что мистер Холмс все еще считает эти комнаты настолько же вашими, насколько и своими. – Она распахнула дверь и отступила. – Думаю, куда идти, вы знаете. Разводите огонь, а я принесу чаю.

Она удалилась, напевая под нос, словно была рада позаботиться хоть о ком-то, раз уж не могла обихаживать Холмса.

Я сразу приступил к делу. Чтобы достать и бросить в камин несколько кусков угля, мне прежде пришлось переложить из ящика лежавшие там манильские сигары[1] Холмса. Я зажег огонь и вдруг снова очутился перед гостеприимным очагом в такой знакомой мне гостиной.

Миссис Хадсон вошла и накрыла стол к чаю. Мы благонравно пили его, пока я не заметил, что Лестрейд озирается в поисках более крепких напитков. Набив табаком из персидской туфли трубку и раскурив ее в тишине, я отправился за горячительным.

– Бренди, инспектор?

– «Вспышку молнии»[2], если найдется, – нетерпеливо ответил он.

Я налил себе бренди, а инспектору джина и возвратился к огню.

Подавая ему стакан, я произнес:

– Вот, сделайте хороший глоток и расскажите, наконец, чт́о стряслось. Отчего вы так отчаянно нуждаетесь в Холмсе?

– Не поймите меня неправильно, доктор, – начал он, понемногу принимая свой обычный, самоуверенный вид. – Я недавно наткнулся на дело, которое мистер Холмс, будучи любителем, мог бы счесть полезным для совершенствования в нашем ремесле.

Тут я поперхнулся, едва не рассмеявшись. Мне удалось списать кашель на залежавшийся табак Холмса.

– Мистер Холмс, – продолжил он, метнув в меня подозрительный взгляд, – преуспел в своем увлечении и может принести пользу полиции. Особенно сейчас.

Он сосредоточился на бокале, осушив его одним глотком.

– Что значит «особенно сейчас»?

– Как вы помните, доктор, – он поднялся и с простительной бесцеремонностью налил себе еще джина, – силы городской полиции насчитывают более тринадцати тысяч человек, и нас переселяют из Уайтхолл-плейс в новое здание неподалеку от часовой башни Вестминстерского дворца.

– Да, точно. А я и забыл.

– Вы-то, может, и забыли, доктор, но уверяю вас, об этом помнит каждый хулиган, каждый карманник на Флит-стрит, каждый воришка в Большом Лондоне. И все они стремятся воспользоваться хаосом, неизбежно воцарившимся в Скотленд-Ярде. А пересаживаться на новый насест мы будем до конца месяца.

Лестрейд опять разволновался, глотнул джина и глянул на дверь:

– Да где же он? Нужно объявить его в розыск, чтобы агенты облазили все вокруг и притащили сюда этого прохвоста.

Я усмехнулся и приподнял бокал с бренди примирительным жестом:

– Полагаю, если Холмс задумает залечь на дно, ни Скотленд-Ярд, ни я не разыщем его. – Сказать по правде, в полной мере оценить справедливость этих своих слов я смог лишь четыре года спустя.

Лестрейд признал ошибку и уступил:

– Несомненно, вы правы, доктор. Я просто рад, что ваш друг на нашей стороне.

– А с вами – весь Лондон и б́ольшая часть Европы, инспектор, – добавил я.

Несмотря на интерес к новому делу, я остерегся обсуждать его в отсутствие Холмса и, усмирив кое-как любопытство, свел разговор к более приземленным вещам.

Так мы проговорили около получаса, затем распрощались и разошлись каждый по своим делам. Я – домой, а Лестрейд, осмелюсь предположить, – назад в Уайтхолл.

Выйдя на Бейкер-стрит, я поднял взгляд к не освещенному теперь окну и поинтересовался вслух:

– Куда же вы подевались, Холмс?

Глава вторая

Позднее тем же вечером, когда мы с Мэри возвращались с представления «Кармен наших дней» Луца и Симса в театре «Гэити»[3], я окликнул экипаж, чтобы добраться из Олдуича до нашего дома в Кенсингтоне. К дверям театра тянулась длинная очередь извозчиков, не желающих упустить хорошего клиента. Ради этого кэбмены готовы тузить друг друга, и мы предпочли подождать, пока восстановится некое подобие порядка. Наконец подъехала наша карета, и я усадил в нее Мэри. Но прежде чем я успел распорядиться, куда править, возница рванул вниз по Олдуич-роуд. Я повис на дверце, чудом ухватившись за нее и наружный фонарь, Мэри же просто повалилась между сиденьями.

Напрасно я кричал на извозчика, требуя остановиться, – тот лишь настегивал лошадей. Обезумевшие животные галопом неслись по оживленной улице, делая, по моим прикидкам, никак не меньше десяти миль в час. Это уже было не лихачество, а настоящий разбой! Опасаясь за нашу безопасность, я вспомнил об армейском револьвере и, вытащив его, приготовился проломить негодяю череп рукояткой или стрелять, появись такая необходимость.

– Остановите кэб немедленно! – заорал я, но не получил ответа и тогда вскинул револьвер, целясь в возницу. – Тормози, или клянусь…

– Вы ведь не станете стрелять в своего друга и спасителя, Уотсон?

Проморгавшись от удивления и хлеставшего мне в лицо ветра, я вгляделся в физиономию возчика. Она показалась мне смутно знакомой.

– Холмс?! – воскликнул я. – Что это еще за шуточки, скажите на милость?

Остановив лошадей у обочины переулка за Стрэндом, Холмс соскочил на землю и сорвал одну из своих самых убедительных масок.

И вновь мне пришлось поинтересоваться, что стало причиной столь возмутительной и опасной выходки.

Он воздел вверх палец и всмотрелся в темноту переулка, откуда мы только что прибыли.

– Докторский чемоданчик, я смотрю, при вас. Садитесь на козлы и правьте домой. Позаботьтесь о миссис Уотсон. Я прибуду в ближайшее время и тогда уж объяснюсь, мой старый друг. – Он заглянул в карету и сухо добавил: – Полагаю, она без чувств.

Четверть часа спустя мы с горничной хлопотали над потрясенной Мэри, полулежавшей на кушетке в нашей маленькой гостиной. Холмс прибыл через десять минут, но пока устроился поодаль, в кресле у двери. Не то чтобы он совсем не нравился Мэри. Напротив, она им восхищалась. И все же, когда Холмсу требовалось мое участие в деле, в их отношениях появлялась некая натянутость. Несмотря на кроткий нрав, подобное злоупотребление моей готовностью помочь выводило ее из себя.

После того как легкое успокоительное и бокал портвейна возымели свое действие, Мэри отпустила горничную и приподнялась, подперев голову рукой.

– Мистер Холмс?! – бросила она через плечо, не удосужившись взглянуть на него. – Надеюсь, вы, к чести своей, явились с подобающим объяснением вашей выходки этим вечером и обойдетесь без велеречий моего Джона, или, как вы любите выражаться, «приукрашивания».

Он тут же очутился перед ней, чумазый, с взъерошенными волосами, терзающий извозчичью фуражку, точно провинившийся школьник в ожидании выволочки от директора. Для нас это было чем-то необычным, и Мэри хихикнула. Только представьте себе: величайший детектив-консультант стоял перед нами, смиренный и безмолвный. Холмс, оценив весь комизм ситуации, разразился добродушным хохотом. Напавшая на нас безудержная веселость помогла нам с Мэри хотя бы избавиться от напряжения.

Как только смех умолк, к Холмсу вернулась его обычная невозмутимость. С разрешения Мэри он закурил и принялся рассказывать о событиях, приведших к безумной ночной гонке.

– Миссис Уотсон, – начал он, – вы знаете, я бы ни за что не причинил вреда вам или нашему дорогому доктору. Сегодня вечером, когда я как раз заканчивал очередное расследование, мне доставили тревожное известие. Один из сорванцов, которых мы зовем «уличной армией с Бейкер-стрит», предупредил, что доселе неизвестный враг, не сумев разыскать меня, замыслил похитить вас и вашего мужа, дабы я сам вышел из укрытия.

Тут он пыхнул трубкой, и огромное облако дыма устремилось к потолку, как бы подытоживая сказанное.

– Сколько раз, Джон, – повернулся ко мне Холмс, – я говорил вам, что нельзя садиться в первый подъехавший кэб. Перехватив вас до того, как вы совершите эту ошибку, я спутал планы похитителей.

Мэри ахнула, да и меня самого взяла оторопь оттого, что Холмс обратился ко мне по имени[4]. Я счел это доказательством серьезности угрозы.

Мэри наконец посмотрела на Холмса и улыбнулась. Встав, она приняла царственную позу:

– Довольно, мистер Холмс! Я знаю, что Джону потребуются куда более подробные объяснения, а что до меня – позвольте откланяться. Доброй ночи, Шерлок, и постарайтесь не задерживать Джона слишком уж долго.

Она поцеловала меня и направилась к лестнице.

Холмс поднялся и поклонился:

– Как вам будет угодно, миссис Уотсон. Добрых снов.

Некоторое время мы провели в тишине, смотря на огонь. Я заметил, что Холмс вновь погружен в раздумья и водит вокруг тяжелым взглядом.

– Я должен просить прощения, Уотсон, что не ввел вас в курс дела раньше. Я никоим образом не предполагал, что вы или ваша жена можете быть вовлечены во все это.

– Забудьте уже об этом, Холмс.

– Я бы непременно вам все рассказал, но дело тут в некотором роде личное.

– В каком смысле?

Холмс помолчал, а затем посмотрел на меня:

– Чарльз Бейтс.

– Что, простите? – переспросил я.

– Чарльз Бейтс был старым другом моего отца. Сейчас, в свои шестьдесят с небольшим лет, он крупный землевладелец: обширные угодья в Нортгемптоншире, тихая замкнутая жизнь. Месяц назад я получил от него письмо, в котором говорилось о пропаже его внука Уильяма.

– Похищение?

– Ничего подобного. После крупной семейной ссоры молодой Уильям в приступе гнева покинул дом. Юноши в пору взросления имеют склонность так поступать.

– Ясно.

– Похоже, что Уильям в конце концов связался с бандой карманников из лондонского Ист-Энда, сродни той, в которой под руководством некоего Феджина[5] полвека назад состоял молодой Чарльз Бейтс, известный тогда лондонский бродяга. После небольшого расследования мне удалось – при некотором содействии «уличной армии с Бейкер-стрит» – разыскать и вернуть блудного внука домой. При этом я перешел дорогу некоему Эджеру Катлеру, главарю той банды. Катлер оказался намного свирепей Феджина и немедленно попытался меня убить. Отсюда и мои двухнедельные «каникулы». А сегодня после нашей… хм… нашей сегодняшней поездки один из моих «солдат» сообщил, что вся банда, включая Эджера Катлера, была арестована, пока дожидалась вас в засаде на Олдуич-роуд.

– И слава Богу!

– Теперь все в порядке, друг мой, – сказал Холмс. Некоторое время он вглядывался в пламя, затем усмехнулся себе под нос: – Это дело не без доли иронии, Уотсон.

– В каком смысле, Холмс?

– Как я уже говорил, «уличная армия с Бейкер-стрит» сыграла значительную роль в розыске внука Бейтса.

– Точно.

– Так вот, уличная армия – его детище.

– Как это?

– Много лет назад, когда я еще учился в университете, Бейтс, тогда уже почтенный сквайр, навестил меня и заронил в мою голову идею создания «неофициальных сил полиции». Чтобы «приставить лондонских уличных бродяг к благому делу», как он выразился.

– Это от стыда за свое бурное прошлое бродяги-карманника?

– Полагаю, что так, – согласился Холмс.

– Что ж, – сменил я тему, – ваше возвращение домой порадует миссис Хадсон.

– Несомненно.

– Да и бедного Лестрейда, который из-за вашей пропажи рискует угодить в Хэнуэллскую лечебницу для душевнобольных.

– Ха! – засмеялся Холмс, хлопнув ладонью по камину. – Уж поверьте, такой удачи я не ожидал.

– Серьезно, Холмс! – усмехнулся я. – Вы порой прескверно себя ведете с этим беднягой.

– Пф-ф! – он пренебрежительно махнул рукой. – Завтра приглашу его позавтракать на Бейкер-стрит.

Холмс бросил взгляд на каминные часы и повернулся к двери. Водрузив смятую извозчичью кепку обратно на голову и засунув под мышку стек, он сказал:

– А что делаете завтра утром вы, Уотсон? Полагаю, новая загадка Лестрейда будет интересна нам обоим.

– Откуда вам знать, Холмс?

– Да оттуда, друг мой, – улыбнулся он, – что они почти всегда интересны, не так ли?

Я пожелал сыщику доброй ночи, и он исчез в морозной лондонской ночи.

Глава третья

Поздним утром следующего дня я прибыл на Бейкер-стрит и обнаружил, что Лестрейда еще нет. Холмс, не переодевший домашнего халата, сидел на кушетке среди кипы скомканных утренних газет, будто птица, взгромоздившаяся на бумажное гнездо.

– Доброе утро, Холмс.

– Уотсон! – воскликнул он, вставая с кушетки. – Воплощенная пунктуальность, как и всегда. Без сомнения, военное прошлое дает о себе знать.

– Так точно.

Холмс выглянул в окно.

– Наш общий друг Лестрейд скоро прибудет. Уже доставили телеграмму. Ответ на мое приглашение. Ага, вот и он!

Будто по сигналу, зазвонил дверной звонок, и мы услышали, как миссис Хадсон впускает в дом инспектора.

Немногим позже он сам вошел в гостиную и в расстройстве кое-как пристроил шляпу с пальто на вешалку.

– Мистер Холмс! – вскрикнул он, будто под пыткой. – Вы коварный и жестокий шельмец. Что вам стоило предупредить меня или доктора Уотсона? Почему бы вам не поступать так каждый раз, как захочется исчезнуть?

Холмс изобразил сожаление и ехидно улыбнулся:

– Право, инспектор, я раскаиваюсь. Однако не поверю, будто единственная цель вашего визита – напомнить мне, что в старом добром Лондоне у преступников не бывает выходных. Чем могу быть полезен?

Лестрейд сел и сделал глубокий вдох.

– Вам должно быть известно, мистер Холмс, что Скотленд-Ярд недавно переехал в Вестминстер.

– Конечно.

– Так вот, в общем и целом мы справляемся с ожидаемым ростом мелких беспорядков и преступлений.

– Я в этом не сомневался.

– И все же попадаются дела настолько запутанные и причудливые, что даже наши лучшие умы не в состоянии их раскрыть.

Холмс забрался с ногами на кресло, подтянул колени к груди и расположил голову на сцепленных пальцах. Не поднимая взгляда, он сказал приглушенным голосом:

– Прошу, инспектор, расскажите, чт́о вам известно.

Лестрейд принялся расхаживать перед камином.

– Мистер Холмс, – выдохнул он, – я знаю, вы всегда мечтали расследовать идеальное «преступление в закрытой комнате»[6] и были к этому чертовски близки в восемьдесят третьем, когда распутывали дело мисс Элен Стоунер о пестрой ленте – индийской болотной гадюке. А ранее – подозрительный случай с субъектом, который настолько боялся за свою жизнь, что держал при себе личного врача. Как бишь его?

– Блессингтон, – сказал я.

– О да, спасибо, доктор Уотсон. Блессингтон[7].

Холмс кивнул и жестом попросил продолжать.

– Мистер Холмс, я сдаюсь. Ваше идеальное «преступление в закрытой комнате» свершилось посреди чистого поля и припорошено нетронутым, свежевыпавшим снегом.

Тут Холмс резко выпрямился и, как мне показалось, жадно сглотнул слюну. (Следует признать, что, несмотря на серьезность разговора, я еле сдержал смешок.)

Раздался стук в дверь, и вошла миссис Хадсон с большим подносом, а мы с Лестрейдом освободили для него место на столе.

– Пожалуйста, инспектор, продолжайте, – взмолился Холмс.

– Вам известно о тюрьме ее величества Уормвуд-Скрабс в Хаммерсмите, недалеко от Шепердс-Буша?

– Да, – ответил Холмс. – Хотя я там ни разу не бывал. Она выстроена силами арестантов в соответствии с проектом сэра Эдмунда Дю Кейна. Строительство должно быть закончено в следующем году, однако там уже содержатся сотни заключенных.

– Да, мистер Холмс, та самая. – Лестрейда как будто изумила осведомленность моего друга.

Здесь следует пояснить читателю, что сам я бывал в тюрьме Уормвуд-Скрабс дважды, когда заключенным требовались услуги врача. Поведав об этом, я попросил Лестрейда продолжать.

– Так вот, доктор, раз вы бывали там, то должны помнить, что здание тюрьмы окружено лесом и пустырями, протянувшимися на значительное расстояние.

Я кивнул.

– Это произошло четыре ночи назад, накануне Хеллоуина. Если быть точным, ближе к утру. Лесоруб и его шестилетняя дочь, живущие к юго-западу от тюрьмы, нашли обезглавленное тело, одетое в форму тюремного охранника. Оно лежало посреди чистого поля, ограниченного густым лесом с запада, проездом Вуд-лейн с востока и фермами Уормхолт и Олд-Оук с юга. Не меньше пятидесяти метров открытого пространства в любую сторону, куда ни посмотри. Следы покойника свидетельствовали, что пришел он из тюрьмы. По утверждениям местных констеблей, вблизи от тела обнаружены только три цепочки следов. Одна оставлена мертвецом, две другие – лесорубом, который первым подошел к месту преступления, чтобы получше рассмотреть находку, и его санями.

Тут Холмс улучил момент и спросил:

– Как звали лесоруба, инспектор?

– Мистер Уильям Холлис. Этот самый Холлис показал, что, когда он приблизился к месту происшествия, у трупа из обрубка шеи еще шел пар.

Холмс выпрямился, закурил старую глиняную трубку и бросил спичку в ящик для угля.

– Его, конечно, уже арестовали?

– Нет.

Холмс был потрясен ответом Лестрейда.

– Жертва с отрубленной головой, а рядом – человек, умеющий обращаться с топором, – оснований больше чем достаточно, чтобы, как минимум, задержать лесоруба.

Лестрейд подался вперед в кресле и сказал, глядя Холмсу прямо в глаза:

– А вот тут начинается самое интересное. Согласно отчету местного констебля, следы лесоруба и его саней не приближаются к телу более чем на десять метров, а это слишком уж далеко, чтобы обезглавить кого-то взмахом топора. К тому же у лесоруба железное алиби по второму эпизоду.

– Еще одно убийство? – одновременно спросили мы с Холмсом.

– Да, – выдохнул Лестрейд. – Это произошло в первые часы того самого дня, когда мы с вами встретились на Бейкер-стрит, доктор.

– И второе убийство в точности повторяет первое? – поинтересовался Холмс.

– До самых мелочей, мистер Холмс. Второй жертвой также стал тюремный охранник. Он шел на юг от Уормвуд-Скрабса, когда его обезглавили. На этот раз тело обнаружил констебль, и он клянется, что на четверть мили вокруг не было ничего, кроме следов самого бедняги. И вот еще что объединяет оба убийства: головы жертв исчезли бесследно.

– Невероятно! – воскликнул я.

Холмс жадно потер руки:

– Благодарю, инспектор. Это все, что мне пока необходимо знать. Скажите только, шел ли снег в Хаммерсмите с тех пор, как случилось первое убийство?

Лестрейд на секунду задумался.

– Нет, снега не было.

Холмс вскочил со стула и направился прямо в спальню, на ходу развязывая пояс халата.

– Тогда нельзя терять ни минуты. Мать-природа может преподнести нам сюрприз, скрыв все важнейшие доказательства и эти ваши следы заодно. Уотсон! – крикнул он из комнаты. – У нас тут намечается охота. Не хотите ли присоединиться? Каково ваше расписание на сегодня?

– Конечно хочу! – взволнованно ответил я. – Нужно будет только телеграфировать Джексону, чтоб совершил за меня обход.

– Старый добрый Джексон! И что бы я без него делал?

Минутой позже Холмс появился, полностью одетый и готовый к путешествию.

– Заедем ненадолго к вам. Хорошая возможность предупредить миссис Уотсон и собрать вещи в дорогу.

На пути к двери Холмс остановился напротив меня и прошептал:

– Могу я рассчитывать на ваш армейский револьвер, доктор?

– Конечно, – уверил его я.

Глава четвертая

Без пяти одиннадцать мы втроем стояли на вокзале Хай-стрит в Кенсингтоне в ожидании одиннадцатичасового поезда. Все это здание, изобилующее разнообразными арками, с большой стеклянной люстрой под потолком, было увешано полотнищами и вымпелами цветов Юнион Джека[8]. Я молча рассматривал пестрое убранство вокзала, заполненного людским гомоном, который гулким эхом разносился под высокими сводами. Порождаемые сотнями пассажиров и десятками работающих механизмов звуки водоворотом врывались в мои уши.

– А не подняться ли нам в паб на летнюю платформу? Позволим себе немножко расслабиться, господа, – предложил Холмс сквозь шум и развернулся к лестнице.

– Но, Холмс, мы ведь пропустим свой поезд, – возразил я.

– Ничего подобного, Уотсон. Вероятнее всего, он прибудет с некоторым опозданием.

– Вздор! Можете прохлаждаться в пабе, если вам угодно, мистер Холмс, но у меня в Хаммерсмите служебные дела, и я никуда отсюда не уйду до одиннадцати часов, – возразил Лестрейд и уселся на скамейку посреди платформы.

Я же, привыкший верить Холмсу, поднялся вместе с ним в заведение, незатейливо именуемое «Чайник и котелок», и выпил пинту пива, все время беспокойно поглядывая на платформу, где Лестрейд уже расхаживал взад и вперед. Вскоре Холмс посмотрел на часы и встал. Оставив на столе несколько монет, он неторопливо двинулся в сторону платформы. Я сверился со своим хронометром и отметил, что уже без малого четверть двенадцатого.

Мы вернулись к Лестрейду и стояли молча почти до одиннадцати двадцати пяти, когда наконец терпение инспектора лопнуло.

– Да где же этот чертов поезд?! – сорвался он. – И откуда, черт побери, вам было заранее известно, что он задержится?

– Элементарно, дорогой инспектор, – прогулочной тростью Холмс указал на флаги и вымпелы, развешанные по всей станции. – Эти полотнища напомнили мне о заметке, что я прочел в утренней газете. Сегодня открывается первая электрифицированная железная дорога, соединяющая Сити с Южным Лондоном. Торжественная церемония по этому поводу, на которой присутствовал сам принц Уэльский, проходила на станции Стокуэлл с десяти тридцати до одиннадцати часов. Она, как я и предполагал, замедлила движение поездов по меньшей мере минут на двадцать. Эти безвкусные украшения, несомненно, развесили в честь празднества.

Лестрейд, кажется, что-то такое припомнил:

– И вы бросили меня тут одного изнемогать от ожидания, да?

– Я был уверен, что столь опытный сыщик, как вы, предусмотрел задержку и остался на платформе лишь потому, что не испытывал желания промочить горло.

Слова Холмса сочились сарказмом. Я вновь закашлялся, скрывая смех.

– Да-да. Конечно, – промямлил Лестрейд и поднял глаза на флаги. – Возмутительная безответственность.

– Совершенно верно, инспектор, – согласился Холмс. – Уверенная поступь промышленного прогресса то помогает сыску, то мешает ему. Станем ли мы благодарить прогресс за первое и бранить за второе? – Холмс указал концом трости на ближайшее железнодорожное полотно: – А! Вот и наш запоздалый поезд, если я не ошибаюсь.

Секундой позже пыхтящий состав вполз на станцию. Пассажирские вагоны также были украшены растяжками и вымпелами, которые отрывисто хлопали на ветру и будто рукоплескали Холмсу, дразня инспектора.

– Возмутительная безответственность, – повторил Лестрейд, пока мы усаживались в вагон первого класса.

Я снова «прокашлялся».

Как только мы заняли места и поезд набрал скорость, Холмс принялся рассуждать вслух:

– А где был наш лесоруб во время второго убийства, инспектор? Что там у него за алиби?

– Трактир «Крюк и ножницы» в Шепердс-Буше расположен в миле на юг от места преступления. Его хозяин готов подтвердить под присягой, что Холлис провел там весь вечер и был слишком пьян даже для того, чтобы добраться до двери, не говоря уже о двухмильной прогулке с целью снять трезвому охраннику голову с плеч.

– И кто может подтвердить историю трактирщика?

– Двое. Во-первых, дочь лесоруба, которая, как обычно, была с ним в трактире той ночью.

Я выразил недоверие, громко хмыкнув:

– Он что, среди ночи в метель потащил свою маленькую дочку в трактир?

– Мать бедняжки скончалась родами, и Холлис вынужден повсюду таскать девчушку за собой, – объяснил Лестрейд. – Констебль узнал от нее, что в ночь второго убийства они с отцом оставались в трактире до рассвета.

– А во-вторых? – поинтересовался я.

– Жена трактирщика из жалости обычно забирает малютку в комнаты над трактиром, чтобы та поиграла с ее ребятишками. А тем временем папаша внизу накачивается элем и засыпает до утра. Трактирщица готова поклясться, что в девять уложила девочку вместе со своими детьми. После она по доброте душевной – три часа до и два часа после убийства – каждые десять минут проверяла, не намерен ли Холлис покинуть трактир. Так вот, он даже с места не сдвинулся.

– Значит, преступление было совершено около полуночи. Верно, инспектор? – предположил Холмс.

– Ближе к двенадцати.

– А первое, как вы упоминали, случилось ближе к утру?

– Да. По утверждению тюремного доктора, взявшего на себя роль патологоанатома, смерть первой жертвы наступила между часом тридцатью и двумя тридцатью ночи.

– Очень хорошо. Спасибо, инспектор.

Холмс откинулся на спинку, после чего замолчал и задумчиво уставился в окно. Мы с Лестрейдом до конца поездки развлекали друг друга разговорами о Новом Скотленд-Ярде и других вещах, не имеющих никакого отношения к убийствам.

Как только мы сошли на станции в Шепердс-Буше, к Лестрейду подошел констебль, отдал честь и представился как сержант Куин.

Лестрейд отсалютовал в ответ и указал на нас:

– Это мистер Шерлок Холмс и его компаньон доктор Уотсон. Они должны иметь доступ ко всем материалам дела наравне со мной. А теперь, будьте добры, Куин, отведите нас к местам преступлений.

– Как скажете, сэр, – кивнул тот с улыбкой и пригласил к ожидавшему экипажу.

– Что насчет нашего багажа? – осведомился я.

Сержант вытянулся по стойке смирно:

– Я распоряжусь, чтобы его доставили… Где вы собираетесь остановиться, господа?

– Было бы замечательно, если бы славный констебль распорядился доставить наши вещи в трактир «Крюк и ножницы». Спасибо, – проговорил Холмс.

– «Крюк и ножницы», сэр? Человек вашего положения, определенно, предпочел бы разместиться в более приличном месте. – Куин поднял руку и указал на внушительное здание на северо-восточном углу перекрестка: – Может, вам больше подойдет «Герб Бомонов», тут, через дорогу?

Я уже собирался принять его соблазнительное предложение, когда вмешался Холмс.

– «Крюк и ножницы» будет в самый раз, благодарю вас, сержант, – ответил он, поставив точку в разговоре.

– Отлично, сэр.

Куин подошел к телеге с сеном, в которой лениво развалился местный фермер, пока его лошади пили из корыта, и попросил доставить наш багаж в трактир.

Глава пятая

Сержант Куин приехал за нами на станцию в открытой повозке. И по пути обоняние мое неожиданно уловило запах цветов – приятный сюрприз в студеную пору. Источник аромата я обнаружил, заметив указатель «Фритвильские сады» и множество оранжерей. Мы повернули на запад к Аксбридж-роуд и продолжили путь по ней, пока не свернули на север к Блумфонтейн-роуд.

Дорога увлекала нас все дальше на север от Шепердс-Буша. Я, признаться, был поражен, как быстро лондонский пригород уступил место лесам и обширным сельскохозяйственным угодьям. Мы продолжали двигаться на север по Блумфонтейн-роуд, и вскоре Куин указал на фермы Уормхолт и Олд-Оук, мимо которых мы как раз проезжали. Они были аванпостом цивилизации в этом глухом уголке Англии. Окружая фермы, от самого Шепердс-Буша до мрачных стен тюрьмы Уормвуд-Скрабс тянулись поля, луга и леса.

Мы покрыли около десятой части мили, когда Куин свистом остановил лошадь у низкой каменной изгороди. Поставив повозку у правой обочины, мы преодолели изгородь и направились на восток через спавшие под снегом пастбища и фермерские земли. Ранний снегопад покрыл местность кипенно-белым искрящимся одеялом в фут толщиной, и вид был настолько прекрасным и безмятежным, что почти заставил меня забыть о причине нашего визита.

Через сотню ярдов мою мечтательность затмил ужас: большое пятно багровело на снегу, точно небрежный великан пролил пиршественную чашу на девственно-белый афганский ковер. Рядом с пятном на снегу все еще можно было разглядеть отпечаток человеческого тела. Две параллельные полосы отделяли нас от места убийства, следы внутри колеи указывали на юго-восток. Холмс подбежал к отпечатку тела, взмахом руки остановив нас на обозримом расстоянии.

Он прокричал Куину:

– Полагаю, эти следы оставлены санями мистера Холлиса?

– Да, мистер Холмс.

– И могу предположить, – продолжил Холмс, – что мистер Холлис, человек весьма крупный, носит одежду из меха. При нем был большой послушный пес.

Куин выглядел пораженным:

– В точности так, мистер Холмс! Точнее Священного Писания! Но как вам удалось узнать все это по…

Холмс отмахнулся от вопроса Куина и продолжил осматривать пятно.

Не будь я знаком с обыкновениями моего друга, когда он бывал поглощен делом, дальнейшие его действия, пожалуй, меня озадачили бы и даже вызвали немалую тревогу. Сначала Холмс покружил вокруг отпечатка, затем опустился на колени, чтобы изучить пропитанный кровью снег, а после улегся и уставился в небо, в точности повторив позу мертвеца. Со стороны могло показаться, что он на загородной прогулке и всего-навсего отдыхает.

Наконец он быстро встал и пошел по большому кругу, центром которого было место убийства. Не успев завершить круг, Холмс резко упал на одно колено, извлек из нагрудного кармана лупу и начал внимательно рассматривать непримечательный на первый взгляд пятачок. Затем, опять вскочив на ноги, рванул в северо-восточном направлении. Он призвал нас следовать за ним, но взмахом руки дал понять, чтобы мы держались подальше от места преступления.

Через несколько сотен ярдов Холмс вновь припал на одно колено и примерно с полминуты изучал снег. Потом он поднялся и вернулся к нам.

Обращаясь к Куину, Холмс сказал:

– Возьмусь предположить, что прочие следы, а также отпечаток колес повозки оставлены людьми, забравшими тело жертвы, и появились после того, как вы осмотрели здесь все.

– Да, мистер Холмс, – ответил Куин.

Холмс весело потер руки:

– А теперь, сержант, проводите нас к месту второго убийства, пожалуйста.

Куин вопросительно посмотрел на Лестрейда. Тот кивнул. Тогда констебль достал блокнот, осмотрелся и указал в северо-западном направлении:

– Туда, господа.

Мы пробирались вслед за уверенно шагающим сержантом почти три десятых мили. Я уже начал было ощущать первые приступы боли в ноге, когда заметил неподалеку место происшествия, весьма похожее на первое. Снова большое багровое пятно, а рядом с ним четкий отпечаток человеческого тела.

Подход Холмса к изучению места убийства был все тем же: нас он оставил в стороне, а сам, как и в предыдущий раз, лег в отпечаток, оставшийся от тела незадачливого охранника, и устремил взгляд к небу. Затем Холмс поднялся и продолжил разгуливать вокруг да около, после чего достал свое увеличительное стекло, чтобы исследовать снег.

И снова он сорвался и побежал на северо-восток, пока не опустился на колени с лупой в руке, всматриваясь во что-то невидимое.

– Ага! – крикнул Холмс, вскакивая на ноги. – Они абсолютно одинаковые!

После чего положил увеличительное стекло обратно в карман и вернулся к нам.

– Куда теперь, мистер Холмс? – спросил Куин.

– Не скажу за других, а с меня на сегодня достаточно свежего воздуха. Боюсь, мне привычней густой лондонский смог. Предлагаю переместиться в трактир и наполнить животы мясом и элем, а легкие – табачным дымом.

– Как пожелаете, сэр.

Через полчаса мы уже вытирали ноги у порога трактира «Крюк и ножницы». Обеденная зала, закопченная комната с темными деревянными балками вдоль низкого потолка и дубовыми панелями на стенах, украшенная охотничьими трофеями и пастушьей утварью, не только отвечала названию местности[9], но и знакомила со старинными ремесленными поделками. Казалось, это скорее охотничий домик, нежели загородная таверна. Повсюду стояли игровые столы, занятые в основном местными жителями.

Мы прошли к бару, где нас встретил хозяин, мистер Пинкертон, грузный лысый мужчина с широкими бакенбардами.

– Добро пожаловать, господа! Ваш багаж уже прибыл, и я отправил мальчишку отнести его наверх. Сейчас там моя жена прибирается к вашему приходу. – Он на секунду пришел в недоумение, а затем спросил: – Вы останетесь втроем? Там только две сумки.

– Нет, – ответил Лестрейд. – Мне нужно будет вернуться в Лондон к своим делам. Я просто сопровождал сюда мистера Холмса.

– А вы довольно проницательны, мистер Пинкертон, – произнес Холмс, расписываясь в регистрационном журнале.

– Только когда дело касается моего ремесла, мистер Холмс. Я держу эту таверну слишком долго, чтобы упустить из виду что-то подобное.

– Но когда он сядет за карты, не услышит и того, как королевская гвардия промаршировала посреди комнаты, – донесся женский голос откуда-то из кухни.

Круглый живот мистера Пинкертона заколыхался от смеха.

– Верней и не скажешь, дорогая. Господа, моя супруга, миссис Пинкертон.

– Ваши комнаты готовы, господа, – объявила трактирщица, крепкая женщина с круглым румяным лицом, светлыми глазами и доброй улыбкой, чья несколько неряшливая одежда и грязный фартук свидетельствовали, что бесконечные дела не дают ей заняться собой. – Могу подать пастуший пирог[10] и эль. Будете обедать тут или у себя?

– Можно и здесь, спасибо. – Холмс будто прочитал мои мысли.

Мистер Пинкертон, разогнав парочку нетрезвых работников с ферм и стряхнув со стола сор, усадил нас в уютном местечке у очага.

А миссис Пинкертон подала обещанный ужин и осведомилась, не нужно ли нам чего-нибудь еще.

– Еда выглядит великолепно, спасибо. А так… Не укажете ли вы нам мистера Холлиса? – попросил Холмс, оглядывая толпу.

– Холлиса еще не было сегодня, мистер Холмс, – ответил Пинкертон, качая головой. – Хотя, думаю, он появится в течение часа.

– Отлично, – оживился мой друг. – Будьте так любезны, познакомьте нас, пожалуйста, как только он придет.

Трактирщик кивнул, беспокойно улыбнулся и уже было собрался уйти, но вдруг остановился и робко произнес:

– Думаю, лучше позволить ему спокойно выпить пару пинт, прежде чем задавать вопросы. Иначе он может и нагрубить.

– Что ж, тогда запишите его выпивку на мой счет.

Пастуший пирог был так же хорош на вкус, как и на вид, а вот эль местного производства я нашел чуточку слабоватым. После ужина мы с Холмсом заняли пару удобных кресел у огня и закурили в тишине, ожидая прихода Холлиса. Должен признаться, я время от времени задремывал и чуть не подскочил от неожиданности, когда Холмс ткнул меня под ребра.

– Что такое?

Холмс кивнул на дверь:

– Думаю, это наш лесоруб.

Я кое-как разлепил веки и, взглянув на вход, увидел массивную темную фигуру, полностью загородившую дверной проем. Мне пришлось дважды моргнуть, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Холлис был настоящим великаном: около семи футов ростом, руки толщиной со ствол дерева, грудные мышцы выпирают, словно нос корабля. А его угольно-черным кудрям и бороде позавидовал бы сам Эдвард Тич[11].

Из-под его мощной руки показалась крошечная девчушка с золотистыми кудрями и пронзительно голубыми глазками, составлявшая со своим косматым родителем почти комический контраст. Великан помог малышке раздеться, и та вопросительно взглянула на него. Своей огромной лапищей отец ласково потрепал ее по голове. Получив одобрительный кивок, девочка улыбнулась и вприпрыжку взбежала по лестнице, как я полагаю, в комнаты Пинкертонов, к своим юным друзьям и их заботливой матери.

Холлис повесил одежду, свою и дочери, возле нашей. Рядом он пристроил громаднейший из всех когда-либо виденных мной топоров. Рассматривая орудие его труда, я невольно представил, как оно отсекает головы двух ничего не подозревающих тюремных охранников.

– Ну-ну, Уотсон! – покачал головой Холмс. – Нельзя видеть в человеке убийцу, не имея на руках фактов.

– В общем, да, но оцените размеры этого… Господи, Холмс! Вы снова прочитали мои мысли!

– Всего лишь оттого, что и сам об этом подумал, друг мой. И тем не менее мы должны помнить: способность или возможность еще не означают вины. Это типичная ошибка сыщика-новичка. И, боюсь, ей особенно подвержены представители сил правопорядка.

– Такие грубые промахи совершают и наши репортеры. Они готовы навесить обвинения в уайтчепелской бойне на всякого, кто имеет несчастье быть хирургом по имени Джек[12].

Холмс глубоко затянулся и выпустил в сторону очага несколько колец дыма.

– К сожалению, вы правы, Уотсон. И, сдается мне, ничего не изменится еще как минимум сотню лет.

Я усмехнулся и заказал себе бренди. Мистер Пинкертон в это время как раз подносил лесорубу его первую пинту и, судя по жестам, уведомил Холлиса, кто взялся оплатить его счет. Тот недоверчиво глянул в нашу сторону, но сдержанно улыбнулся и приподнял стакан. Мы ответили тем же и позволили лесорубу в одиночестве согреваться выпивкой, прогоняя промозглую стужу из костей. Когда был выпит третий стакан от щедрот Холмса, мой друг подал знак мистеру Пинкертону представить нас Холлису. Пинкертон перемолвился с лесорубом парой слов, а затем махнул нам рукой.

– Билл, – сказал он Холлису, – это мистер Шерлок Холмс. Он и его помощник здесь по просьбе Скотленд-Ярда – расследуют дело об убийстве тюремных охранников.

Холлис попытался приподнять свою тушу со скамьи. Удалось ему это только наполовину, после чего он с тяжелым глухим стуком опустился обратно.

– Прошу меня извинить, джентльмены. Ваша щедрость, похоже, сыграла со мной злую шутку. Я немного перебрал.

– Не стоит беспокоиться, мистер Холлис, – заверил Холмс. – У нас к вам всего несколько вопросов, если не возражаете.

– Ну что ж, присаживайтесь. Попробую удовлетворить ваше любопытство. Хотя я уже выложил все констеблю про то дело.

– Расскажите, пожалуйста, еще раз о том, что вам известно, – настоял я.

Холлис сделал большой глоток эля и поднял глаза к потолку, будто восстанавливая события в голове.

– Так это на Хеллоуин случилось. Мы с малюткой Агнес шли полем в трактир: я – чтобы выпить, а она, значит, играть да учить буквы у миссис Пинкертон.

– Учить буквы? Так вот зачем вы повели ее сюда в ночь? – спросил я.

– За тем самым. Ее мать, святая женщина, померла, дав ей жизнь. Не оставлю же я малютку в хижине совсем одну, ведь так? Кроме того, денег на нормальную школу у меня нет, а миссис Пинкертон учит своих детей буквам да цифрам. Вот я и решил испросить позволения для Агнес бывать на ее уроках. Миссис Пинкертон сказала, что была бы рада. Я и беру дочку сюда каждый раз, как продам то, что нарубил за день.

Холмс понимающе кивнул:

– Расскажите о той ночи, мистер Холлис.

– Как я уже сказал, мы с Агнес шли через поле. Я тянул сани с дровами для Пинкертонов, а Агни и Кромвель, укрытые шкурами, сидели поверх дров.

– Простите, а кто такой Кромвель? – перебил Холмс.

– Мой мастиф, мистер Холмс. Взял его еще щенком, нынче мой оплот и подмога. Отгоняет волков, пока я рублю лес. По правде сказать, он теперь скорее конь, нежели пес.

– Благодарю, продолжайте, – поторопил Холмс.

Холлис сделал еще один порядочный глоток эля и утер пену с бороды.

– Я вдруг заметил что-то темное в снегу севернее фермы Уормхолт. Мне показалось, что-то тут не так, поэтому я оставил Агнес с Кромвелем, а сам пошел взглянуть. Не успев приблизиться, я понял, что на снегу лежит человек, и был он мертвее мертвого. А еще я увидел, что головы у него нет, а от шеи поднимается пар. Был Самайн[13], и я поначалу подумал, это душа вылетает из тела, чтобы погнаться за нами, так что решил держаться подальше. Кромвель залаял, и я побежал назад к Агнес. Глупое животное лаяло на пустое место. Я усмирил его и направился в трактир.

– Ясно, – сказал Холмс. – Вы узнали погибшего?

– Ну, тогда-то у него не было головы, так что не признал, нет. Потом только сказали, что это был Дженкинс.

– Вы были знакомы с Дженкинсом лично?

– Конечно, он захаживал в трактир почти каждую ночь.

– Так охранники обычно проходят весь этот путь сюда по ночам?

– Еще бы. Здешний эль стоит того, чтобы обойти весь Скрабс. И игральные столы тут лучше, чем в любой другой местной пивной.

– А вы играете, мистер Холлис? – спросил Холмс.

– И не подумаю! Мои денежки слишком мне дороги. И нужно заботиться о малютке Агни, так что, полагаю, одного порока с меня достаточно, да? – Холлис поднял кружку, намекая на слабость к спиртному.

– А больше ничего подозрительного не видели? Может, фермера или других охранников?

– Точно не скажу, мистер Холмс. Мы прямо сюда пришли, и Пинкертон послал своего мальчишку за сержантом Куином.

– Еще кое-что, мистер Холлис, – сказал Холмс с нажимом. – Можно задать пару вопросов вашей дочери о том, что она могла видеть той ночью?

Эта просьба не слишком понравилась Холлису.

– Не понимаю, как это поможет.

– Всегда лучше услышать как можно больше точек зрения, независимо от возраста людей, вовлеченных в дело, – пояснил Холмс.

Холлис пожал плечами:

– Я все же не уверен. Она такая крохотулечка, не хочу расстраивать ее еще больше этим делом.

Холмс кивнул в мою сторону:

– Мой друг – врач. Он прекрасно умеет обращаться с больными, а еще лучше – с детьми. Можете присутствовать во время его разговора с юной леди, если хотите.

Холлис смерил меня взглядом темных глаз и, поразмыслив, согласился:

– Хорошо. Думаю, это сильно не навредит.

Мы втроем поднялись наверх. Холмс остался у дверного проема, а я прошел за Холлисом в небольшую гостиную. Девочка сидела на полу и играла разноцветными кубиками с буквами. Когда она увидела отца, ее ангельское личико осветилось радостью.

– Агни, это доктор Уотсон, – мягко сказал Холлис. – Он и его друг мистер Холмс приехали сюда, чтобы помочь полиции. Они хотят расспросить тебя о том, что мы видели той ночью.

Улыбка с ее лица пропала так же быстро, как и появилась. Теперь девочка выглядела обеспокоенной.

Я шагнул вперед и сел на пол рядом с ней.

– Здравствуй, Агнес. Что за чудесные кубики! А какой твой любимый цвет?

– Синий, – ответила девочка.

– Мой тоже.

Я поддерживал непринужденную беседу на протяжении минуты-двух. Затем, с согласия мистера Холлиса, который одобрительно мне кивнул, начал задавать вопросы иного рода:

– Агнес, ты можешь рассказать нам о той ночи в поле? Ты видела что-нибудь, что бы нам помогло? Кто поступил плохо с тем человеком?

– Было очень темно, и папа не позволил мне подойти поближе к тому человеку. Так что я ничего не видела. – Она посмотрела на каждого из нас и затем выпалила: – Но я знаю, кто его поранил.

Я повернулся к Холмсу, который выглядел изумленным. Он подошел ближе и опустился рядом на колено:

– Что же случилось с беднягой, Агнес?

Совершенно игнорируя Холмса, она подняла на меня глазки и объявила:

– Это сделали злые феи, доктор Уотсон!

– Ты имеешь в виду кого-то вроде пука, злых духов?

– Да, доктор, – пылко согласилась девочка.

Стараясь сохранять скептицизм, я продолжил:

– Почему ты так считаешь? Ты что-то слышала той ночью, Агнес?

– Я поняла, что это феи, когда они пролетели прямо над нашими санями. Навряд ли папа мог их слышать. Но Кромвель-то услышал, он все лаял и лаял и прогнал их.

– Откуда ты знаешь, что это были именно феи?

– Я слышала, как хлопают их крылья, как они смеются и разговаривают писклявыми голосами, доктор, – ответила она и как ни в чем не бывало стала изображать голоса.

Она вскочила и принялась «летать» по комнате, вытянув руки в стороны и подражая шуму, который производили крохотные феи. Я понял, что подвижный детский ум потерял интерес к нашему разговору.

Тут Холмс повернулся и тихо покинул комнату.

Я уже поднимался, чтобы последовать за ним, когда меня остановил Холлис:

– Не хочу показаться навязчивым, доктор Уотсон, но мы с Агнес живем довольно бедно, и ей нечасто случается бывать у врача. Вот я и подумал…

– О, с удовольствием, мистер Холлис, – уверил я его.

– Я вам, конечно же, заплачу.

– Давайте просто считать достойной оплатой вашу помощь в расследовании.

– О, очень вам обязан, сэр.

– Даже и не думайте об этом, – ответил я.

Он подозвал девочку и, подняв ее как пушинку, усадил на столик. Я нашел Агнес здоровой, выслушал еще раз слова благодарности от ее отца и поблагодарил его за время, потраченное на разговоры с нами, после чего присоединился к Холмсу у очага.

– Ну, Уотсон, что думаете о рассказе девочки? – спросил Холмс, как только я сел в кресло.

– Детские фантазии.

– Или же по-детски наивное толкование фактов.

– Так или иначе, ни она, ни ее отец не могут прояснить дело.

– Похоже на то, – согласился Холмс, снова закурил и, вытянув длинные ноги к камину, сложил руки на груди. – Похоже на то.

Вскоре он настолько замкнулся в молчании, что я, докурив трубку, оставил его перед огнем и отправился спать в отведенную мне комнату.

Глава шестая

На следующее утро, после обильного деревенского завтрака, мы встретились с сержантом Куином, который повез нас на север по Вуд-лейн прямо к тюрьме Уормвуд-Скрабс. Хотя, как уже было сказано, мне доводилось бывать в ее стенах раньше, завидев впереди зловещие здания, я вновь ужаснулся великолепию и мраку, которые соединились в них.

Тюрьма выглядела сразу и красивой, и жуткой, какой, должно быть, видится моряку собирающаяся на горизонте буря, чье грозное великолепие вызывает в душе темный восторг, преклонение перед красотой и в то же время страх перед разрушительной мощью стихии. Вот так и я исполнился страхом и трепетом, когда впереди показалось величественное строение.

По мере нашего приближения к тюрьме все очевиднее становились величина и размах этого места. Постепенно выраставшие из земли стены заслоняли собой все поле зрения. Они возносились вверх на высоту восемнадцати футов и окружали все постройки. Над ними возвышались башни, дымоходы и гигантские тюремные корпуса. Куин вез нас на запад по Дю-Кейн-роуд, пока мы не достигли главных ворот. По бокам к ним примыкали две большие привратные башни, украшенные медальонами с рельефными профилями всеми уважаемых тюремных реформаторов Джона Говарда и Элизабет Фрай. Барельефы располагались на полпути между основанием башни и ее пирамидальной крышей.

Как только мы подъехали ко входу, из врезанной в ворота массивной двери вышли двое мужчин. Первого Куин представил как полковника Джеймса Кэлхуна, начальника тюрьмы. Куин мог и не упоминать его звания. И без того было понятно, что перед нами боевой офицер. Во всей его позе, манере разговаривать и носить мундир чувствовалась военная выправка, а его усы выглядели не менее холеными, чем мои собственные. Вторым человеком оказался мистер Стивенс, помощник.

Полковник Кэлхун был очень любезен, и все же я заметил, что наше общество его смущает. Вскоре причина смущения стала ясной. Ко входу подъехал фургон с надписью «Молл-хаусская лечебница для душевнобольных» на борту. Ворота тюрьмы открылись, и показались четверо охранников, волочивших бурно сопротивлявшегося полураздетого мужчину.

Трудно было разобрать речь безумца, почти все слова тонули в бессвязных выкриках и стенаниях. Но когда охранники тащили его мимо нас, я смог кое-что расслышать:

– Вы не понимаете! Я не он! Это все он сделал со мной!

Вопли помешанного произвели на нас с Холмсом самое неприятное впечатление. Заметив это, начальник извинился, сказав, что последние события ввергли тюрьму в пучину волнений и беспорядков.

– Дела недавних дней пошатнули твердость духа у всех, кто здесь работает. Надеюсь, мистер Холмс, вы поймете, в каком затруднительном положении я оказался.

– Безусловно, полковник. И все же такого рода состояния не слишком далеки от нормы, не правда ли? – предположил Холмс, указывая на удаляющийся фургон.

Кэлхун потер подбородок, глядя вслед больничной карете.

– Здесь, в Уормвуд-Скрабсе, заключенные пользуются условиями, которые превосходят все, что могут предложить другие исправительные учреждения Англии. И все же время от времени отдельные арестанты заявляют, что заточение ощутимо пошатнуло их душевное здоровье. Однако, как ни странно, обычно мы наблюдаем, что, если человек и склонен сломаться, это, как правило, происходит с ним в первые месяцы пребывания здесь.

Холмс указал на фургон, удалявшийся по Дю-Кейн-роуд:

– Как я понял из ваших слов, такого не скажешь об этом бедняге.

– Этот преступник, Алфей Скиннер, один из известнейших взломщиков сейфов в Англии. Его посадили в Уормвуд-Скрабс почти три года назад. А пару дней тому назад он ни с того, ни с сего стал вести себя как помешанный, что повлекло за собой необходимость отправить его в Молл-хаус для психиатрической экспертизы.

Холмс смерил начальника тюрьмы подозрительным взглядом:

– Три года, говорите? Вы в этом уверены, полковник?

Кэлхуна, похоже, оскорбил этот вопрос. Он выпятил грудь и вызывающе посмотрел на Холмса:

– Я прекрасно осведомлен, мистер Холмс, что вы не слишком высокого мнения о Скотленд-Ярде, но могу вас уверить: мои методы управления тюрьмой не заслуживают нареканий, и если я сказал, что заключенный Скиннер пробыл здесь три года, значит, так оно и есть!

– Прошу прощения, полковник, – ответил Холмс. – Я не желал никого обидеть или поставить под сомнение ваши профессиональные навыки.

– Хотелось бы надеяться, мистер Холмс, – фыркнул полковник.

Целебный бальзам из лести и раскаяния слегка успокоил уязвленное самолюбие тюремщика.

– Стивенс сопроводит вас к надзирателю, который дежурил в ночи убийств. Удачного дня.

Начальник тюрьмы повернулся и, не дожидаясь ответа, скрылся за дверью, оставив нас в неловком молчании.

К счастью, Стивенс заговорил первым:

– Ну что ж, мистер Холмс, начнем, пожалуй.

Мы проследовали за помощником Кэлхуна через огромные двери к сердцу тюрьмы.

Миновав караульное помещение при входе, мы попали в великолепный сад, разбитый во внутреннем дворике между четырех длинных четырехэтажных тюремных корпусов. Между воротами и двором стояла почти законченная часовня в романском стиле. Предвидя мой вопрос, Стивенс указал на постройку:

– Давненько вы тут не были, а, доктор?

– И в самом деле. Кажется, она уже совсем готова.

Он махнул рукой, обращая наше внимание на заднюю сторону сооружения:

– На самом деле нам остается достроить с боков переходы, чтобы заключенные могли посещать воскресные богослужения, не сталкиваясь с местными жителями.

Стивенс стал объяснять, что жители местного прихода взялись финансировать строительство взамен на отказ от исполнения смертных приговоров в Уормвуд-Скрабсе.

– Впечатляет, – равнодушно произнес Холмс.

– И, я уверен, это послужит еще одним шагом к исправлению заблудших душ, – добавил я, желая сгладить впечатление от его сухости.

Через небольшой садик мы попали в то, что было, очевидно, своего рода казармами тюремщиков. Нас сопроводили в приемную, перегороженную по всей длине высокой стойкой. Сидевший за ней крупный охранник вытянулся по струнке, завидев Стивенса.

– Вольно, Бёрт, – проговорил тот и, указав на нас с Холмсом, добавил: – Эти господа, мистер Холмс и доктор Уотсон, прибыли из Лондона, чтобы расследовать убийство Дженкинса и Болдуина. Господа, это наш новый надзиратель, Джон Бёрт.

Мы кивнули в знак приветствия, и Стивенс повернулся обратно к стойке.

– Что, Тиг уже здесь, Бёрт? – спросил он.

– Да, сэр. Ожидает в кабинете, как вы и просили, – отрапортовал Бёрт, отпирая решетку слева от стойки. – Но он сейчас не в самом приятном расположении духа.

– Хорошо, Бёрт. Продолжайте нести службу, – распорядился Стивенс и повел нас через проход в короткий коридор.

Мы вступили в комнату в конце коридора. Посередине за небольшим столиком сидел надзиратель. Он подскочил, как только мы вошли.

– Вольно, – приказал Стивенс, представил меня и Холмса этому высокому хорошо сложенному мужчине, после чего, извинившись, покинул комнату и закрыл за собой дверь.

Холмс сел напротив тюремщика:

– Заранее благодарю за помощь, сэр. Я постараюсь не отнять у вас слишком много времени.

Тиг отклонился в кресле:

– Поздновато вы, не так ли?

Холмс и бровью не повел, обратив все свое внимание на надзирателя.

– Мистер Тиг, как давно вы были знакомы с вашим коллегой Дженкинсом?

– Я скажу вам то, что уже говорил Бёрту. У меня нет ничего общего с этим делом! – Он почти кричал.

– Насколько мне известно, никто вас ни в чем не обвиняет. Если вы просто ответите на пару вопросов, уверен, все будет в порядке, – сказал Холмс своим самым умиротворяющим тоном. – Так как долго вы знали охранника Дженкинса?

– Я был знаком с ним достаточно давно, – ответил Тиг с некоторым озлоблением.

– Достаточно для чего, мистер Тиг?

– Достаточно, чтобы знать, что он был шулер, изрядно напивался и имел привычку избивать здешних арестантов.

– Говорите, он был профессиональным карточным мошенником?

– Верно, мистер Холмс, Дженкинс был обычным каталой. Из тех, кто вечно торчит во всяких забегаловках и пабах, обувая деревенщину на их дневной заработок.

– И велики ли были его успехи на этом поприще?

– Поначалу ему везло. То и дело он махал у нас перед носом своими выигрышами. Но когда пошел слух, что он играет нечестно, за карточный стол с ним уже никто не садился. Вскоре его обчистили, и он все потерял. Стал все время мешаться под ногами, выпрашивал у меня и других надзирателей по паре пенсов. Я даже занимал ему несколько раз, вот так.

– Не знаете, многим ли Дженкинс задолжал?

– Мне известно о пятерых, мистер Холмс, но не поймите меня неправильно, он вскоре уладил все дела.

– Так он расплатился со всеми долгами? – поинтересовался я.

– Да, доктор. Неделю назад пришел и расплатился по всем счетам. Сказал, ему недавно повезло по-крупному.

– А что насчет мистера Болдуина? – спросил Холмс. – Как вы можете его охарактеризовать?

– Он был славным малым. – Лицо Тига приняло задумчивый вид. – Ходил в церковь каждое воскресенье, имел жену и целую ораву ребятишек, о которых нужно было заботиться.

– Значит, у Болдуина было много детей?

– Четверо парней и четыре девчушки остались без отца, – вздохнул Тиг и покачал головой. – Многовато, на мой взгляд, да и не по моему кошельку.

– Я так понимаю, что, находясь в равных званиях с Болдуином, вы получали одинаковое жалованье?

– Верно.

– Выходит, Болдуину тоже частенько не хватало денег?

– Я полагаю, Болдуин был слишком горд для того, чтобы занимать по шесть пенсов у других надзирателей, как это делал Дженкинс.

Холмс откинулся на спинку стула, глубоко задумавшись. Наконец он осведомился:

– А вы, случайно, не знаете, не возросли ли доходы Болдуина в последнее время?

Тиг поразмыслил.

– Раз уж вы заговорили об этом, мистер Холмс… Тут такое дело. Пару воскресений назад я стоял, созывая заключенных в церковь. Тут заходит Болдуин с Фрэнсис и детьми, и все до единого щеголяют в новехонькой одежке и обувке.

– Не знаете, откуда такая удача? – спросил я.

– Точно не скажу, – ответил Тиг. – Ходили сплетни, что он брал взятки.

– И с кого, позвольте поинтересоваться? – подгонял Холмс.

– Это так и осталось тайной – спустя пару дней он лишился головы. – Тиг понурился. – Жаль Фрэнсис и детей. Им придется несладко теперь, когда Болдуина не стало.

– Как думаете, Дженкинс и Болдуин могли поступиться совестью и пойти на взяточничество или вымогательство?

– Должен признаться, мистер Холмс, в свете недавних событий мне это представляется весьма вероятным, – заявил Тиг.

– И последний вопрос, если позволите, – сказал Холмс. – Вы дежурили на Хеллоуин и на следующую ночь?

– Да.

– Видели или слышали что-нибудь необычное?

Тиг задумался на мгновение, нервно глянул на дверь и робко произнес:

– Да, но я не уверен, что хотел бы заявлять об этом публично.

– Уверяю вас, мистер Тиг, никто здесь, в тюрьме, не будет посвящен в то, что вы сообщите нам. Можете довериться мне и доктору Уотсону. Вашей репутации ничего не угрожает.

Тиг с минуту рассматривал нас, прикидывая, стоит ли верить Холмсу. Наконец он опустил плечи и, похоже, расслабился в своем кресле.

– Ну, в ночь на Хеллоуин я дежурил у южной стены. Смена уже заканчивалась, а мой сменщик запаздывал.

– Кто должен был заменить вас? – прервал Холмс.

– Болдуин, если уж на то пошло.

– Хорошо. Но что же вы слышали или видели той ночью?

– Как уже говорил, я дежурил у южной стены и только-только закурил трубку. Внезапно над моей головой непонятно откуда раздался отдаленный звук, который я поначалу принял за музыку. Но наверху ничего видно не было.

– И что напоминали эти звуки?

Снова на лице Тига появилось робкое выражение, и он попытался уклониться от ответа. Потом вздохнул и пожал плечами.

– Ну, то, что я слышал, не могло быть ни чем иным, как вопль банши[14]. У меня волосы на голове зашевелились. Думал, настал мой час и она пришла за мной. А на следующий день я узнал, что на самом деле она забрала Дженкинса, – сказал Тиг, указав пальцем наверх.

– Опишите, пожалуйста, звук, – настаивал Холмс.

– Длинный пронзительный вопль. Не то чтобы сильно похожий на женский. Но, если это убило Дженкинса, оно же не могло быть ничем другим, так ведь?

Холмс поднялся и открыл дверь:

– Спасибо за ваши откровенные ответы, мистер Тиг. Можете вернуться к своим обязанностям.

Как только Тиг ушел, в комнате снова появился Стивенс:

– Что ж, мистер Холмс, если вы закончили здесь, куда прикажете отправиться дальше?

– В морг, с вашего позволения, – ответил Холмс.

Мы проследовали в лазарет. Там я встретил доктора Финеаса Брамса, с которым познакомился в один из моих предыдущих визитов. Он был в сюртуке, с повязанным поверх фартуком, седеющие волосы беспорядочно торчали во все стороны.

– Ну и ну! Сам Джон Уотсон! – воскликнул Брамс, энергично пожимая мне руку.

– Рад снова видеть вас, доктор, – сказал я. – Это Шерлок Холмс. Безусловно, вам известно, что Скотленд-Ярд попросил его расследовать убийства ваших надзирателей.

– Готов оказать любую помощь. По мере своих сил, конечно, – уверил нас доктор Брамс.

– Можно увидеть тела убитых, доктор? – спросил Холмс.

– Разумеется. Сюда, пожалуйста, – пригласил доктор, ведя нас к моргу в подвале здания.

Прежде чем зайти в прозекторскую, мы помазали под носом эвкалиптовым маслом, чтобы меньше ощущать зловоние разлагающейся плоти. Доктор вошел первым и зажег лампы. Это была большая прямоугольная комната, по углам которой стояли четыре стола, разделенных обширным пространством.

На самых дальних от двери столах лежали тела несчастных, накрытые широкими белыми простынями. Доктор Брамс подвел нас к ближайшему телу и раскрыл его.

– Это первая жертва, Дженкинс, – сказал он. – Другой – Болдуин.

Мы приблизились к первому столу. Обнаженное тело мужчины покоилось на спине со скрещенными на груди руками.

Холмс посмотрел на меня, призывая обследовать труп. Сам же он принялся разглядывать комнату в поисках чего-то. Я произвел беглый осмотр и не обнаружил следов вскрытия, так как причина смерти была видна невооруженным глазом. Как и говорилось в отчете, головы мужчин были отделены от тел чем-то очень острым, очень ровно рассекшим кожу, мышечные ткани и кости. Мне подумалось, что даже скальпель искуснейшего хирурга не смог бы сделать более чистого разреза, разве что нож гильотины.

– А где их одежда? – спросил Холмс.

– Здесь, в ящике, – ответил доктор, указывая на металлический шкаф напротив двери.

Холмс испустил разочарованный вздох, вытащив кипу скомканной форменной одежды из полотняного мешка.

Доктор, понимая его недовольство, быстро проговорил:

– Полагаю, мне следовало разложить их по отдельности, но я так торопился осмотреть тела, что упустил из виду эту деталь.

– Думаю, мы могли бы измерить их и определить, какая форма кому принадлежит, а, Холмс? – предложил я.

– Спасибо, Уотсон, но в этом нет необходимости. Форму можно различить по чину. Доктор, вы помните, кто из них был старше по званию?

Брамс на секунду задумался и ответил:

– Дженкинс.

– Значит, – Холмс взял форменное пальто и положил его на стол рядом с Дженкинсом, – форма с б́ольшим количеством шевронов принадлежала ему. И, так как китель Болдуина регулярно утюжили и крахмалили, осмелюсь сделать вывод, что эти хорошо отпаренные брюки тоже его.

Холмс обернулся к шкафу и извлек оттуда две пары ботинок.

– Теперь разберемся с обувью, – объявил он.

Я осмотрел ступни обоих трупов и после пары измерений повернулся к Холмсу:

– У них одинаковый размер.

Вместо ответа он принялся изучать ладони трупов. Покончив с этим, поглядел на меня:

– Обычно, Уотсон, ведущая нога находится на той же стороне тела, что и ведущая рука. Судя по этим мозолям на указательном и большом пальцах, можно заключить, что Дженкинс был правшой.

Холмс повернулся к другому столу и после осмотра ладоней второго мужчины, произнес:

– Однако у Болдуина, определенно, ведущей была левая рука.

Затем Холмс повернулся к ботинкам и составил их в пары, после чего перевернул и принялся рассматривать подошвы.

– Вот здесь, Уотсон. Видите? Следы износа и потертости на подошве свидетельствуют о том, что у владельца этой пары ведущей была левая нога. – Он положил ботинки на стол напротив второго трупа. – Следовательно, они принадлежали Болдуину, тогда как эти носил правша Дженкинс.

Холмс достал из нагрудного кармана увеличительное стекло и с впечатляющей целеустремленностью осмотрел форму охранников, начав с той, что принадлежала Болдуину. Я знал, что лучше его не отвлекать, и потому снова занялся осмотром трупов. Минут через десять Холмс вновь перевернул ботинки Дженкинса и принялся изучать их под лупой. Тут из одного ботинка выпал небольшой листок бумаги и спланировал под ноги Холмсу.

– Ха! Что это тут у нас? – воскликнул он, наклонившись, чтобы поднять листок.

Записка была согнута пополам и немного смята. Развернув ее, Холмс изучил листок.

– Написано мужским почерком на обычной писчей бумаге. Похоже, второпях. Видите, вот тут? Бумага испачкана: ее сложили, не дав чернилам просохнуть. Давайте посмотрим, что же здесь такого важного, что Дженкинс решил спрятать ее в ботинок.

Холмс передал мне записку, предлагая прочесть ее вслух. Она гласила:

Локьер был прав.

Рэмзи, Университетский колледж, Лондон.

Он отлично справится с задачей.

Кобер не доставит проблем. Убеди его.

А. С.

– Невероятная удача, джентльмены! – воскликнул Холмс с блеском в глазах. – Кажется, Дженкинс заговорил с нами с того света, в некотором роде.

– Что за люди упомянуты в записке, Холмс? Вы их знаете? – поинтересовался я.

Он еще раз изучил текст и, кивнув, убрал листок в карман.

– Локьер и Кобер мне не знакомы. Иное дело – Рэмзи. Автор записки был так любезен, что указал, где его искать, – в Университетском колледже, в Лондоне. И, будучи химиком-любителем, я смею предположить, что это не кто иной, как Уильям Рэмзи, выдающийся авторитет в области химии. Не могу только сказать, с какой именно задачей, как утверждает автор послания, «отлично справится» Рэмзи. Думаю, мы должны нанести визит в университет в Блумсбери, Уотсон.

Глава седьмая

Куин отвез нас на станцию Уормвуд. Когда мы стояли на платформе, он осведомился у моего друга:

– Могу ли я предпринять что-то в ваше отсутствие, мистер Холмс?

– В сущности, остается открытым вопрос об источнике внезапного богатства Болдуина. В конце концов, ввиду отсутствия доказательств противного, для этого могла быть вполне обыденная причина. Неплохо бы потолковать с миссис Болдуин.

– Как пожелаете, сэр. О результатах я извещу вас телеграммой. Куда ее послать?

– Мы будем в Университетском колледже б́ольшую часть дня, – ответил Холмс, усаживаясь в поезд.

В вагоне мы молчали. Мой друг, казалось, разглядывал пейзажи за окном, а я дремал. Немногим позже мы сошли на Юстонском вокзале, неподалеку от Монтегю-стрит, где Холмс когда-то снимал квартиру. Оттуда было рукой подать до Гоуэр-стрит и почтенного учебного заведения, чье величественное здание нельзя созерцать без восторга.

Мы пересекли двор, поднялись по ступенькам и вошли в колледж через исполинских размеров греческий портик. Студенты, у которых мы осведомились о расположении ректората, указали на помещение в противоположной части увенчанного куполом круглого зала-ротонды. Оттуда нас проводили на факультет неорганической химии, который, как сообщил Холмс, последние три года возглавлял профессор Рэмзи.

Пока мы ожидали его с лекции, я заглянул в лабораторию, оборудованную по последнему слову техники: масса пробирок, мензурок, змеевиков и газовых горелок. Никакого сравнения с домашней лабораторией Холмса. Я взглянул на своего друга и был необычайно удивлен тем, что он, обычно тщательно скрывающий свои эмоции, с откровенной жадностью взирает на все это.

Долго ждать нам не пришлось. Рэмзи зашел в кабинет, и, пока он разговаривал с секретарем, я отметил, что этот человек гораздо выше и стройней большинства профессоров, преподававших мне в медицинской школе. В свои тридцать с небольшим он был как минимум таким же высоким, как Холмс, и носил козлиную бородку, резко обрывавшуюся на линии подбородка. Создавалось впечатление, что перед нами личность неординарная и обладающая неоспоримым авторитетом. Он подошел и с большим воодушевлением поприветствовал нас.

– Мистер Шерлок Холмс, я полагаю, – сказал он с ярко выраженным шотландским акцентом, энергично тряся руку моего друга. – Что за приятный сюрприз!

– Рад слышать, – ответил Холмс и указал на меня: – Это мой друг и коллега доктор Уотсон.

– Приятно познакомиться с вами обоими, разумеется. – Рэмзи пристально разглядывал детектива-консультанта, словно пытаясь определить, насколько тот соответствует своей репутации. – Мистер Холмс, должен признаться, что страстно желал познакомиться с вами с тех самых пор, как прочел ваше «Практическое руководство по анализу окисей в криминалистике», а также узнал о ваших подвигах из журнала «Стрэнд».

– Вы заставляете меня краснеть, профессор, – сказал Холмс. – Та работа была всего лишь скромным исследованием ржавчины. Не стоит относиться к ней слишком серьезно.

– Напротив, мистер Холмс. Видите ли, я сам недавно опубликовал несколько исследований оксидов. И все же мои изыскания по большей части носят теоретический характер. Проблема в том, что здесь, в университете, мы, ученые, имеем дело в основном с умозрительной стороной наших открытий. А вот вы, приняв на вооружение наши теории и разработав свои собственные, нашли им практическое применение вне стен лаборатории, чему я, признаться, завидую. – Он со вздохом оглядел лабораторию. – О, если бы я только мог вырваться из этой золотой клетки и заняться чем-то вроде вашего ремесла.

– Я смущен, профессор. Однако у вас все же есть возможность поучаствовать в этом, хотя бы и косвенно.

Улыбка пробежала по лицу ученого, глаза его загорелись.

– Охотно соглашусь.

Рэмзи повел нас в комнату рядом с лабораторией и предложил занять два кресла напротив кушетки, на которую уселся сам.

Холмс кратко описал все приключившиеся в Шепердс-Буше необычные события вплоть до сегодняшнего дня и под конец достал бумажку, найденную в ботинке Дженкинса.

– Небольшая сноска[15], так сказать, – усмехнулся профессор.

Должен признаться, я рассмеялся над его каламбуром, а вот мой друг едва улыбнулся.

– Прошу прощения, мистер Холмс, – покаянно произнес Рэмзи. – Продолжайте, пожалуйста.

Холмс прочел записку вслух и передал ее профессору.

– Эти имена вам о чем-нибудь говорят? – спросил он.

Рэмзи в замешательстве уставился на листок:

– Единственный Локьер, которого я знаю, это сэр Джозеф Норман Локьер. Но он всего лишь безобидный астроном. Они не могли иметь в виду его.

– А насчет Кобера?

– Никогда не слышал этого имени, мистер Холмс.

Он вернул записку Холмсу, а тот обратил внимание профессора на упоминание его имени и утверждение, будто Рэмзи «отлично справится с задачей».

– Как думаете, что подразумевал автор записки, профессор?

Рэмзи снова пришел в замешательство:

– Не имею ни малейшего представления, мистер Холмс. Никто не обращался ко мне за консультацией, хотя погодите… Кое-что, пожалуй, все-таки было.

Профессор вскочил с кушетки и исчез в маленьком кабинете, смежном с комнатой, где мы сидели. Вернулся он с конвертом.

– Я получил это со вчерашней почтой.

Он открыл конверт и передал Холмсу письмо.

Мой друг нетерпеливо пробежал послание взглядом.

– Говоря вкратце, – объяснил Рэмзи, – это запрос из недавно созданной небольшой инженерной фирмы. «Индастриал энд инжиниринг траст лимитед» – так, кажется, она называется. Меня просят дать профессиональное заключение относительно разработанной ими технологии, которая будто бы позволяет извлекать золото из обычной морской воды.

– Вы верите в то, что такое возможно?

Профессор пожал плечами:

– Как я сказал, письмо только что пришло. На подробное изучение всего процесса могут уйти месяцы, а то и годы. Я не вправе рисковать профессиональной репутацией, давая поспешное заключение.

– Мне кажется, профессор, это вполне может быть та «задача», о которой говорится в записке, – подытожил Холмс.

– Вы действительно так считаете?

– Вероятно, кто-то задумал украсть технологию, к которой вы можете получить доступ, учитывая сферу деятельности фирмы, – допустил Холмс.

– Полагаю, такое нельзя исключить, – согласился Рэмзи.

– Если так, вашей жизни, возможно, угрожает смертельная опасность, профессор.

– Что же, по-вашему, мне теперь делать? – Рэмзи явно был испуган.

Задумавшись на минуту, Холмс встал и вернул ему письмо.

– Прежде всего, нужно это спрятать в безопасном месте. Затем я телеграфирую в Скотленд-Ярд, чтобы сюда прислали пару констеблей в штатском. Они обеспечат вам защиту до тех пор, пока все не разрешится.

– Вы уверены, что этого будет достаточно? – спросил Рэмзи.

– Несомненно. Если вас что-либо насторожит, можете связаться с инспектором Лестрейдом в любое время дня и ночи от моего имени.

– Благодарю вас, джентльмены. – Рэмзи встал, чтобы пожать нам руки. – Хоть я и мечтал о каком-нибудь приключении, это не совсем то, на что я рассчитывал.

Мы покинули Рэмзи, заверив его, что беспокоиться не стоит. Уже на выходе, когда мы спускались по лестнице, нас нагнал служитель с телеграммой от Куина.

Холмс зачитал ее вслух:

Болдуин не сказал жене, откуда взял деньги. Их источник по-прежнему загадка.

– Что скажете, Холмс? – спросил я.

– Скажу, мой дорогой Уотсон, что Дженкинс и Болдуин заключили сделку с дьяволом. И теперь наша задача изгнать его.

Холмс повернулся к служителю и, дав ему соверен, велел отправить телеграмму в Скотленд-Ярд, чтобы в колледж прислали полицейских для охраны профессора Рэмзи. У подножия лестницы Холмс обратил мое внимание на Гоуэр-стрит, указав рукой в южном направлении.

– Уотсон, по воле Провидения мы оказались в нескольких кварталах от «Альфа инн». Как насчет первоклассного обеда перед возвращением в Шепердс-Буш?

– Отличная мысль, Холмс! – ответил я с излишней живостью. – Показывайте дорогу!

Превосходно отобедав, мы вернулись в маленький трактир на краю хаммерсмитских лесов, к призрачному охотнику за головами, затаившемуся где-то поблизости.

Глава восьмая

Пятого числа, когда уже близилась полночь, Холмс постучал в дверь моей комнаты. В руках он держал мое пальто, докторский саквояж и трость.

– Не желаете ли совершить вечернюю прогулку, Уотсон?

– В такой час, Холмс?!

– Принимая во внимание, что убийства произошли ночью, нам стоит взглянуть на местность сейчас. Она уж точно выглядит иначе, чем при ярком солнечном свете. Да и звуки в ночи могут казаться совсем иными.

– Вне всяких сомнений, – вяло отозвался я.

– Я намереваюсь осмотреть места происшествий при тех же условиях, какие сопутствовали совершению убийств.

– Пожалуй, это разумно, – признал я, покривив душой, покорно оделся и, прихватив саквояж и трость, уныло поплелся к выходу.

Четверть часа спустя мы оказались к северу от трактира и огибали ферму Олд-Оук с востока. Ночь выдалась безлунной, и тьма почти осязаемой завесой встала перед моими глазами. Мы с Холмсом несли фонари, позаимствованные перед выходом у миссис Пинкертон. На подходах к полю перед Скрабсом я заметил необычную туманную дымку, стелющуюся невысоко над землей. От слабого ветра она перекатывалась волнами, то спускаясь, то поднимаясь, словно живое существо. Дымная мгла струилась между голыми деревьями далеко на запад, покрывая поле и шевелясь у наших ног.

Моей первой мыслью было, что где-то неподалеку от нас полыхает лесной пожар. Как только мы вошли в дымку, до ушей моих стал доноситься странный звук. Он быстро пронесся в воздухе и эхом отразился в лесу на востоке. Я поначалу решил, что это попросту игра воображения, но, к ужасу своему, начал узнавать в этом звуке повторяющиеся детские напевы.

Еще удивительнее было то, что отдаленные голоса, казалось, прилетали с разных сторон: сперва из окрестных лесов, а затем со стороны ферм и тюрьмы. Эта бесплотная мантра становилась все более отчетливой, и я смог разобрать несколько слов: «Помнят… задумал… заговор».

Детские голоса слышались все явственней и громче, отчего у меня по спине пробежал холодок, а кожа вся покрылась мурашками. На ум тут же пришли слова Агни о том, что в окрестностях Скрабса обитают злые феи, а заодно и история Тига про банши. Наконец, не в силах больше этого выносить, я остановился и попробовал определить источник шума. Застыв на месте, я заметил, как со всех сторон появились маленькие светящиеся точки, словно множество блуждающих огоньков мерцало в темноте. Если Холмс и наблюдал то же самое, то не подал виду. Это добавило мне опасений, что я один внимал песнопениям призрачного хора.

– Слышите? – наконец решился спросить я.

– Детское пение? Конечно.

Я облегченно вздохнул:

– Ну, знаете, можно было и сказать что-нибудь! Я уж вообразил, что спятил.

Холмс усмехнулся.

– И что вы обо всем этом думаете? – поинтересовался я.

– Пятое ноября, Уотсон. Ночь костров.

Тут я должен объяснить кое-что читателям, живущим за пределами Британии. Пятого ноября мы празднуем ночь костров, или ночь Гая Фокса, отмечая провал так называемого Порохового заговора в целях покушения на короля Якова I в 1605 году. Гай Фокс был арестован, когда пытался поджечь спрятанные в подвале Вестминстерского дворца бочки с порохом. Каждый год в эту ночь детишки в Британии жгут костры, едят сладости и поют всем известную песенку:

Помнят не зря пятый день ноября:

Заговор, было над чем горевать.

И нет причин позабыть, как в ночи

Гай Фокс задумал Парламент взорвать,

Три бочки пороха спрятал внизу.

Но старая Англия сдержит слезу –

Поймали в подвале со спичкой в руке,

Болтался недолго мерзавец в петле.

Хэй-хэй, пусть колокола звонят!

Хэй-хэй, Боже, храни короля!

Гип-гип-ура!

– Ну конечно! А я и забыл! Слишком уж зловещие звуки для ночи, да еще и в таком месте.

– Полагаю, вы правы.

Мы продолжили прогулку, пока наконец не дошли до места первого убийства. На сей раз Холмса, похоже, больше интересовала сама здешняя атмосфера, нежели какие-то криминалистические аспекты. Впрочем, он снова улегся в отпечаток мертвого тела и смотрел на небеса. Сыщик выключил свой фонарь и подал мне знак сделать то же самое. Я подчинился, а он лежал на снегу минут пять, присматриваясь и прислушиваясь невесть к чему.

– Простите мое любопытство, Холмс, – не выдержал я, – но что, скажите на милость, вы надеетесь обнаружить?

Он встал и отряхнулся от снега.

– Фей, Уотсон, фей, – ответил мой друг и направился на юго-восток.

Чувствуя, что уже в который раз пал жертвой его своеобразного юмора, я заявил:

– Фей? Вы это серьезно, Холмс? Вы же не станете утверждать, будто поверили истории маленькой девочки?

– Поверил, – неожиданно ответил он.

– Да вы издеваетесь надо мной, – обиделся я.

– Я верю фактам, но не тому, как их истолковал ребенок, – сказал он примирительным тоном. – Определенно, той ночью Холлис и его дочь по пути в трактир столкнулись здесь с чем-то таким, чему невинный детский ум не смог найти объяснения, а потому приписал проискам злых фей.

– Это могли быть фантазии, вызванные явной отцовской тревогой, – возразил я.

– Не совсем, Уотсон. Было что-то реальное, ощутимое, о чем свидетельствует реакция пса Кромвеля. Собаки не лают на детские фантазии, – многозначительно произнес Холмс. – Нет, той ночью здесь точно был кто-то… или что-то. И если нам удастся выяснить, что это было, мы на шаг приблизимся к тому, чтобы привлечь виновных к ответу.

Мы устало продолжили свой путь и снова наткнулись на две параллельные линии в снегу, тянувшиеся с северо-запада на юг. По всей видимости, то были следы саней Холлиса, ведущие от его хижины в лесу до трактира и оставленные в ту ночь.

– Видите эти большие отпечатки мужских ботинок между бороздами, Уотсон? Похоже, Холлис действительно вез девочку и пса на санях. Следы полозьев идут непрерывно, а затем в ближайшей от места убийства точке мужские отпечатки, отделившись, направляются в ту сторону.

– Что ж, это подтверждает показания Холлиса, – заметил я.

– Точно, – согласился Холмс, пройдя еще пару ярдов вдоль колеи. – Здесь, – он указал тростью, – мы видим, что крупные собачьи следы наложились на человеческие. Значит, животное последовало за своим хозяином, а затем внезапно развернулось, направившись назад к саням, где следы спутались в неразборчивый рисунок. Ага! – воскликнул Холмс. – И что это у нас тут?

Еще одна вереница звериных следов уходила в северо-восточном направлении.

– Видите, Уотсон, следы уже не такие глубокие и к тому же смазаны.

Я согласно кивнул.

– Это говорит о том, что животное бежало, возможно преследуя что-то.

– К примеру, белку или ежа? – предположил я.

– Разве что летающую белку, о которых ходят разговоры. Только вот я никогда не слышал о ежах с крыльями. За чем бы наш пес ни гнался, это не оставило на снегу никаких отпечатков.

– Значит, птица?

– Если верить Холлису, Кромвель слишком хорошо натаскан, чтобы подвергнуть опасности маленькую Агнес, пустившись в погоню за совой.

Через пару ярдов собачьи следы развернулись к саням.

Все это отвечало рассказам Холлиса и малютки Агнес о том, что лесоруб оставил собаку у саней и отошел, а затем что-то привлекло внимание Кромвеля. Опять же следы его лап на снегу показывали, что в конечном счете пес решил остаться у саней и охранять девочку.

Глава девятая

Проснувшись на следующее утро вымотанным после ночной прогулки, я оделся и подошел к двери Холмса. На стук никто не ответил, и я спустился по лестнице в надежде застать его за завтраком, однако и внизу моего друга не было. Мистер Пинкертон, стоявший за стойкой, сообщил, что Холмс встал очень рано и ушел, не поев. Он протянул мне записку от сыщика, в которой говорилось:

Уотсон, ушел в Молл-хаус, вернусь после полудня. Юный отпрыск Пинкертонов нездоров. Вам стоит его осмотреть.

Ш. Х.

Я поблагодарил Пинкертона и поинтересовался состоянием его сына.

Трактирщик огорченно покачал головой и взмахом руки указал на лестницу:

– Мальчишка проснулся этим утром с жалобами на колики и все держался за живот. Поначалу я подумал, что он просто отлынивает от домашних дел, но за утро его успело не один раз вырвать.

– Давайте я осмотрю его.

Я сочувствовал мальчику и рад был чем-то занять себя до возвращения Холмса. Колин Пинкертон, белоголовый паренек одиннадцати лет, лежал в кровати, бледный и потный. Краткого осмотра хватило, чтобы понять, что причина недуга (в чем признался сам этот негодник после небольшого нажима с моей стороны) кроется в набеге на отцовские запасы эля, который Колин совершил накануне ночью вместе с другими деревенскими ребятами.

– Чтоб мне сдохнуть! – воскликнул трактирщик, узнав правду. – Значит, парни упились моим элем? Я высеку этого негодника! Он у меня неделю сесть не сможет!

Имея за плечами бурную молодость, я посочувствовал сыну Пинкертона.

– Как медик, могу предложить куда более действенный рецепт.

– Какой же, доктор?

– Ничто не отрезвляет человека лучше и быстрее, чем полный день физического труда. Ваша жена была столь добра, что взялась за обучение дочери Холлиса. Уверен, он будет рад обучить вашего мальчишку своему ремеслу. К полудню тот будет трезвее святого отца.

Досада на лице мистера Пинкертона сменилась хитрой улыбкой.

– А знаете, доктор, вы злодейски коварны, – рассмеялся трактирщик. – Но я не уверен, что смогу уговорить свою миссис.

– Скажите ей, что это врачебное предписание, – ответил я, рассмеявшись в ответ.

Я перекусил ветчиной, яйцами, сыром и небольшим куском хлеба. Чета Пинкертон удалилась наверх, по-видимому обсудить неприглядные ночные забавы сына и мое предложение заодно. Вскоре я обнаружил, что мой совет принят: юный Пинкертон с коробкой для ланча в руке покинул трактир и направился на север, должно быть к хижине Холлиса. Я усмехнулся про себя, припомнив молодого Джона Уотсона, которому преподали подобный урок.

Оставшуюся часть утра я провел, лениво слоняясь по улицам Шепердс-Буша и заходя в разные лавки. Меня поразило, как чудеса индустриального века переплелись здесь с традиционным сельскохозяйственным прошлым этих мест. Далеко на юг от города до самого Хаммерсмита располагались большие склады, мастерские и фабрики. С северной стороны тем не менее упорно придерживались сельского уклада. Весь день я бродил по городу, а затем вернулся в трактир как раз перед обедом.

Ближе к заходу солнца из поездки в сумасшедший дом возвратился Холмс. По прибытии он прошел в свою комнату и переоделся в вечерний костюм.

– День выдался продуктивным, Уотсон, – радостно провозгласил он за блюдом с холодным фазаном.

– Вы нашли что-нибудь, что помогло бы нашему делу? – спросил я.

– Должен признаться, да, нашел.

– Тогда не томите меня, Холмс.

– Если помните, Уотсон, вчера, прибыв в тюрьму, мы стали свидетелями того, как впавшего в буйство заключенного отправили в Молл-хаус.

– Еще бы, – согласился я.

– Также вы должны помнить замечание полковника Кэлхуна, начальника тюрьмы, что такая судьба нередко постигает новичков.

Я кивнул.

– К тому же, если припоминаете, Кэлхун назвал имя того человека. Алфей Скиннер, известный в лондонских криминальных кругах Лондона медвежатник. Кэлхун тогда еще удивился, что умом помешался заключенный, находящийся за решеткой уже более двух лет. Пока надзиратели тащили беднягу в больничный фургон, я успел заметить, что его грудь и руки покрыты темным загаром. Это совершенно не сходилось с тем фактом, что он провел последние три года в мрачных стенах лондонской тюрьмы. Я также заметил у помешавшегося две наколки, по одной на каждом запястье, в виде якоря и русалки, и озвучил свои сомнения, чем оскорбил полковника Кэлхуна. Оставив вас утром в трактире и отправившись навестить Скиннера в Молл-хаусе, чтобы задать ему несколько вопросов, я рисковал напрасно потратить время. Однако в деле с убитыми надзирателями я зашел в тупик. Когда я добился свидания с заключенным, тот чуть не расплакался – так благодарен он был за то, что хоть кто-то поверил его словам. Во время беседы в комнате для посетителей он предстал передо мной совершенно другим человеком, выглядел спокойным – ничего общего с тем буйным помешанным, которого мы видели. Чисто вымытый и подстриженный, вполне вменяемый. Я спросил, зовут ли его Алфей Скиннер, и тогда он выкрикнул те же слова, что и за день до того: «Я не он».

«Я верю вам, сэр, – сказал я ему. – Как же тогда ваше имя?»

Он был удивлен тем, что я принял его заявление за истину, и ответил: «Меня зовут Данфорт Скиннер. Алфей – проклятый демон, с которым мне пришлось делить утробу матери. Он мой близнец. Я больше не стану называть его братом».

Картина начала понемногу проясняться у меня в голове, и я спросил, как он оказался в тюрьме Уормвуд-Скрабс вместо Алфея. Он рассказал, что, покинув дом, стал моряком. Я кивнул, припомнив его татуировки. Последний раз он нанялся на торговое судно «Мальборо», которое, если помните, исчезло в январе этого года. Скиннер признался, что в Литтлтоне, в Новой Зеландии, перед самым отплытием покинул злополучный корабль, когда тот отправлялся в Лондон. Решение, о котором он ничуть не жалеет. Спустя пару недель, когда было объявлено об исчезновении судна, Данфорт с ужасом обнаружил свое имя в списке «пропавших в море». Всеми правдами и неправдами он пытался вернуться в Лондон, а о том, что остался жив, опасаясь преследования за самовольную отлучку, сообщил только брату, отбывавшему наказание в Уормвуд-Скрабсе.

По-видимому, банда Алфея, испытывая потребность в его особом «таланте», ухватилась за эту возможность и разработала план по вызволению взломщика из тюрьмы и замене его «покойным» братом-близнецом Данфортом.

«Что вы помните о той ночи, когда вас похитили?» – спросил его я.

«Прибыв в Лондон, я прозябал в комнатушке над опиумным притоном в лондонских доках, надеясь, что ром или порок вскоре положат конец моим страданиям. В ночь на Хеллоуин я изрядно выпил и шатался по темным улицам. Помню, набережная опустела, и я был совершенно один. Внезапно улица стала даже чернее, чем была, тени сгустились и мрак сделался вполне осязаемым. Мне показалось, что кто-то следит за мной. Поскольку все происходило на Хеллоуин, неизвестный доселе ужас пронзил мой напитанный ромом ум, и я бросился к своему жилищу. Вдруг я почувствовал резкий удар по голове, в глазах потемнело, и я не помню уже ничего до того, как проснулся в камере на тюремной койке. Я решил, что меня арестовали за побег с корабля, пока не осознал, что охранники называют меня Алфеем. Вот тогда-то я и понял, чт́о сделал этот мерзавец, с которым мы похожи как две капли воды».

– Вот, Уотсон, собственно, и все, что поведал мне мистер Данфорт Скиннер. – Холмс подытожил сказанное взмахом руки.

– Уму непостижимо! – воскликнул я. – Если вам удастся найти доказательства и выследить Алфея, вы спасете человеку жизнь.

– Я послал Лестрейду описание преступного брата, и охота уже началась. – Холмс улыбнулся, разделался с птицей и сменил тему разговора: – Как прошел день, Уотсон? Я полагаю, ваше мастерство облегчило хворь мальчугана?

Мой рассказ Холмс нашел необычным и занимательным.

– Ох уж эти проделки юнцов! – сказал сыщик. – Они бывают забавны, пока сорвиголовы не вырастают из детских шалостей, как из штанишек. Такие вот шалопаи, повзрослевшие и преступившие закон, обеспечивают меня хлебом с маслом.

– Если Холлис поступит с мистером Пинкертоном по чести, паренек должен уже быть на полпути к избавлению от дурных привычек.

– Сдается мне, мы вот-вот убедимся, так ли это, – заметил Холмс, указывая на открывающуюся дверь.

Я проследил за направлением его взгляда и увидел Холлиса, Агнес и молодого Пинкертона, как раз входящих в трактир. Каждое движение мальчишки свидетельствовало о том, что Холлис отлично справился со своей задачей. Одежда паренька была в грязи, он весь поник, бинты на руках намекали на скрывающиеся под ними волдыри. С раскаянием на лице провинившийся стоял перед великаном и смотрел себе под ноги. Холлис легким шлепком отправил Агнес наверх.

– А мне уже можно идти, сэр? – робко спросил мальчишка.

– Валяй. Марш отсюда, парень! Надеюсь, ты выучил свой урок и в ближайшее время у меня не покажешься.

– Не покажусь, сэр.

– И запомни, – произнес Холлис спокойным тоном, передавая мальчику его коробку для ланча, – о человеке судят не только по его собственным поступкам, но и по делам его окружения.

– Да, сэр, – ответил мальчик.

Волоча ноги, он пересек комнату и поднялся по лестнице.

Как только мальчуган пропал из виду, Холлис громко и от души рассмеялся, повесил свой топор и направился к стойке. Разбойничья улыбка так и сверкала из-под его огромной бороды, когда он неторопливо проходил мимо нас.

Вскоре спустился мистер Пинкертон, давясь от смеха. Увидев Холлиса, он налил четыре пинты эля и жестом подозвал нас с Холмсом.

– Сегодня за счет заведения, господа. Благодарю за помощь с сыном, – сказал он Холлису и мне.

– Не стоит благодарности, – ответил я.

– И я рад, что смог немного подсобить, – добавил Холлис.

– Если на то пошло, не так уж и немного, Билл, – возразил Пинкертон. – Уверен, парень так вымотался, что хоть сейчас готов примкнуть к «Сынам трезвости»[16] и начать пропаганду завтра с утра.

Мы все рассмеялись. Холлис поднял свою кружку и предложил тост:

– За уроки юности!

– За уроки юности! – хором отозвались мы и громко сдвинули кружки.

Мы выпивали, курили и вспоминали истории из своей молодости, навеянные этим случаем, пока огонь гудел в очаге.

– Любопытно, – размышлял я, – было ли наказание справедливым? Ведь украли всего несколько пинт эля.

Холлис мотнул своей большой головой:

– Ну не скажите, доктор. Там было гораздо больше пары пинт. И, я уверен, это уже не первый раз.

– Что заставляет вас так думать, мистер Холлис? – поинтересовался я.

– Когда мы шли сюда, мальчишка сообщил по секрету, что в ночь на Хеллоуин они с приятелями нагулялись до летающих слоников.

Все засмеялись, и только Холмс дернулся, подавшись вперед.

– Не могли бы вы повторить, мистер Холлис?

– Парень сказал, мол, в ту ночь мы так напились, что видели слона, парящего над Скрабсом.

– Вот оно, Уотсон! – крикнул Холмс, хлопнув кулаком по столу и вскочил на ноги. – И как я мог быть таким слепым? Мистер Пинкертон, мне сейчас же нужно поговорить с вашим сыном.

– Но, мистер Холмс, – запротестовал Пинкертон, – он, наверное, уже спит без задних ног.

– Я действительно должен настоять. Это дело невероятной важности. Оно не терпит отлагательств.

Пинкертон покачал головой и направился к лестнице.

– Кстати, если у вас есть карта местности, не могли бы вы ее нам одолжить?

Пинкертон указал за стойку.

– В ящике под столешницей, – сказал он и пошел звать сына.

Холмс беспокойно ходил взад и вперед перед очагом. Я нашел карту и принес ее к столу. Чуть позже мальчик спустился вслед за отцом и встал у подножия лестницы, потирая спросонья глаза.

– Приношу извинения, мастер Пинкертон, но у меня есть несколько вопросов, на которые можете ответить только вы, – объявил Холмс, жестом подозвав мальчика и предложив ему стакан воды. – Вот, выпей. Это не займет много времени, обещаю. – Холмс развернул карту. – Итак, Колин, можешь ты показать мне, где вы с дружками были в ночь на Хеллоуин?

Мальчик с минуту изучал карту и затем ткнул пальцем в здания, располагавшиеся севернее таверны.

– Здесь. Мы сидели на обрыве за фермой Олд-Оук.

– А где именно вы видели «летающего слона»?

Паренек указал на место первого убийства.

– Великолепно! – воскликнул Холмс. – А теперь, Колин, мне нужно, чтобы ты как следует подумал над следующим вопросом.

Парнишка кивнул.

– Хорошо. Можешь показать, в каком направлении летел «слон»?

Взглянув снова на карту, Колин указал пальцем на то же место, а затем повел им в северо-восточном направлении.

– Превосходно! – хлопнул Холмс парня по спине. – В точности как я подозревал! И еще один последний вопрос, если не возражаешь. Этот «слон» светился? Он издавал какие-то звуки?

Колин озадаченно посмотрел на Холмса.

– Эта штука светилась наподобие фонаря? – поторопил Холмс.

– Нет, сэр. Она была черной, как ночь, и беззвучной, точно призрак.

Холмс пришел в замешательство, поскольку явно ожидал услышать другой ответ:

– Ни единого луча света? Ни единого звука? Ты уверен в этом, Колин?

– Да, сэр. Мы бы его не увидели, но он закрывал собой звезды, пока летел.

Холмс встал и хлопнул паренька по спине:

– Спасибо, Колин, ты был в высшей степени полезен. А теперь – в кровать. И пусть остаток ночи тебя ничто не беспокоит.

Мальчик взглянул на отца. В ответ тот также похлопал его по спине и кивнул:

– Доброй ночи, сын. Крепких снов.

Колин повернулся и поднялся по лестнице.

Холмс снова склонился над картой. Поизучав ее немного, он провел пальцем по траектории, указанной Колином. Палец Холмса, двигаясь в северо-восточном направлении, остановился на небольшой группе зданий в верхнем левом квадранте карты.

– Мистер Пинкертон, что вы можете сказать мне об этих строениях? – спросил Холмс.

Пинкертон на секунду скосил взгляд на карту.

– Там находится ферма Рэд-хаус, мистер Холмс.

– Кто там живет?

– Никто, – заявил Пинкертон. – Там разрешили сеять, с тех пор как десять лет назад старый Райли помер.

Холмс достал лупу и всмотрелся в этот участок карты.

– Я тут вижу два строения. Полагаю, большее из них – дом?

– Наоборот, мистер Холмс. Амбар там больше, чем дом.

– И насколько больше?

Пинкертон подумал над вопросом и наконец ответил:

– Как минимум вдвое по длине и высоте.

– И зачем же на ферме такой большой амбар? – удивился Холмс.

– В этих краях принято держать много овец. Приличной ферме нужно место для хранения корма и шерсти перед продажей. А пастухи время от времени проводят там торги.

– Так сейчас здание пустует?

– Некоторое время назад местная команда регбистов использовала ферму для тренировок, но они вскоре перебрались южнее, в Стрелковый павильон, а затем куда-то еще, подальше. Место, насколько я знаю, совершенно заброшено.

Холмс встал, сложил карту и сунул ее себе в карман.

– Значит, Уотсон, пришло время посетить ферму. Мистер Пинкертон, нам понадобится лошадь с повозкой.

– Возьмите, но я не стану снова будить мальчишку, чтобы запрячь лошадь.

– Об этом не может быть и речи, – заверил его Холмс. – Мы в состоянии справиться сами. Да, Уотсон?

– Конечно. Ребенку обязательно надо выспаться, – согласился я.

Глава десятая

Мы споро запрягли лошадь в повозку и через пятнадцать минут тряслись в ней, направляясь на север по Вуд-лейн к ферме Рэд-хаус. Луны не было видно, и непроглядность ночи вынудила нас зажечь фонари, чтобы хоть как-то ориентироваться. Дорога была накатанной.

Когда мы добрались до Стрелкового павильона, Холмс направил повозку за ферму таким маршрутом, чтобы амбар все время находился между нами и домом. Оттуда мы пошли пешком, из осторожности прихватив с собой один фонарь.

Поравнявшись с низкой каменной стеной, окружавшей ферму, Холмс прикрыл фонарь заслонкой и подал мне знак следовать за ним, ступая как можно тише. Сначала мы перебрались через стену и приблизились к дому, дабы убедиться, что он действительно заброшен.

Дом был выкрашен в темно-малиновый цвет, как будто под стать названию фермы[17], хотя местами краска выгорела и облупилась, ее довольно давно не обновляли.

Мы заглянули внутрь через большое эркерное окно фасада. Не увидев ни одного огня, Холмс отважился чуть-чуть приоткрыть заслонку на фонаре и посветил им в комнату. Пинкертон был прав. Мы продолжили осматривать комнату и обнаружили, что она абсолютно лишена мебели и каких-либо признаков того, что здесь живут.

Холмс закрыл фонарь и знаком велел мне двигаться к амбару. Как и говорил Пинкертон, это строение оказалось минимум вдвое выше и длиннее дома. Оно было выкрашено той же темно-малиновой краской, а вдоль его длинных стен под самой крышей тянулся ряд маленьких окошек. С торцов амбар имел огромные раздвижные ворота со створками высотой футов двадцать, от земли и почти до самой крыши.

На этот раз Холмс обогнул амбар, прежде чем приблизиться к нему. Я следовал за ним. В итоге мы оказались с северной стороны строения. Неожиданно Холмс потерял равновесие и чуть не упал. Я посмотрел вперед и заметил, что он споткнулся обо что-то принятое мной поначалу за невысокий забор. Приглядевшись, я увидел несколько труб, тянувшихся из стены амбара в северном направлении. Мы перебрались через них и продолжили путь к задней части амбара.

Примерно в пятидесяти ярдах от его восточной стены мы заметили небольшую рощицу и решили спрятаться в ее сени. Используя удобную точку для наблюдения, я осмотрел здание и не обнаружил никаких признаков его обитаемости.

Холмс наклонился ко мне и прошептал:

– Когда мы обходили здание спереди, я заметил несколько следов на снегу у входной двери. Во всяком случае, амбар не выглядит таким же пустым, как дом, Уотсон.

– Думаете те, кто оставил следы, все еще внутри?

– Чтобы узнать наверняка, остается только ждать здесь и наблюдать. Прислушайтесь повнимательнее, Уотсон, вдруг удастся уловить какие-нибудь звуки или голоса.

Через десять минут, так и не дождавшись ничего, кроме редкого блеянья овец, мы с Холмсом направились к темному зданию. Дойдя до амбара, мы притаились, вжавшись в стену, и какое-то время прислушивались в надежде уловить хоть что-то указывающее на присутствие людей. Однако ничто не нарушало привычных ночных звуков, и мы осмелились зайти через южные ворота. У входа я достал револьвер.

Оказавшись внутри, Холмс зажег лампу. Конечно, просторное помещение было нежилым, но и не пустовало. Как только глаза привыкли к темноте, мне удалось разглядеть в углу пять коек, стол с колодой карт и импровизированную кухню. Любопытно, что на полках вдоль западной стены стояло не меньше пятидесяти молочных канистр, а у противоположной – множество лотков, почти до потолка заваленных чем-то вроде связанных вместе кожаных лоскутов размером с каминный коврик. При более внимательном осмотре я благодаря знанию анатомии распознал в них овечьи желудки, плоские и растянутые.

Вне всяких сомнений, самая чудовищная находка поджидала меня в углу рядом с карточным столом. Я вздрогнул, когда обнаружил на одной из полок пару объемистых банок с человеческими головами, помещенными в какую-то прозрачную жидкость. Очевидно, они были выставлены преступниками на обозрение в качестве мрачных трофеев.

– Похоже, мы нашли Дженкинса и Болдуина, – предположил я.

Поставив банки обратно, я продолжил осматривать амбар. В другом его конце, почти полностью загородив собой огромные двери, высилось нечто, поначалу принятое мной за груду мусора. Своим видом оно напоминало аппарат, который, как я читал, использовали жители Аппалачских гор для производства кукурузного самогона. Конструкция состояла из нагромождения медных труб, пузырей, большого ящика для угля и двух металлических резервуаров. Глядя на все это, я вспомнил о химическом оборудовании в лабораториях Холмса и профессора Рэмзи.

– Видите это, Уотсон? – Холмс был впечатлен. – Хоть мои познания в разведении овец и оставляют желать лучшего, размах тут куда больше, чем я предполагал.

– Что это, по-вашему, такое?

Холмс некоторое время изучал хитроумное изобретение. Его взгляд в конечном счете остановился на полках с канистрами.

– Если я не ошибаюсь, ответ кроется в этих емкостях, которые, скорее всего, использовали для хранения и перевозки…

– Чего именно, как думаете?

– Я может, мало что понимаю в овцеводстве, но думаю, рынок овечьего молока не столь велик, чтобы понадобилось такое количество тары.

Холмс вытащил первую попавшуюся канистру. При тусклом свете фонаря выяснилось, что все они несколько модифицированы, на каждой крышке установлено что-то вроде крана. Холмс наклонился и повернул ручку. Из вентиля вырвался шипящий звук, напугавший нас обоих.

– Боже мой, Холмс! – воскликнул я. – Кто мог придумать такое? Превратить молочные канистры в… – Голос подвел меня. – И для чего, Холмс?

– Здесь поработал настоящий гений, Уотсон, – сказал Холмс. Он принюхался и поразмыслил с минуту. – Помните трубы на улице, которые нам пришлось перелезть?

– Да, моя раненая нога хорошо запомнила их, – ответил я.

Холмс достал карту и развернул ее под светом лампы, указав на группу округлых построек на северо-западе от фермы:

– Взгляните, Уотсон! Газовый завод, ей-богу! Те трубы ведут к газовому заводу, или я зря ем свой хлеб! Это не просто какие-то головорезы или карманники, это самая настоящая мафия. Но зачем им подключаться к Лондонскому газовому заводу?

– Чтобы сделать бомбу? – предложил я.

– Возможно, – согласился Холмс с тенью сомнения в голосе и снова принюхался. – Уотсон, вы чувствуете запах газа в помещении?

– Совершенно не чувствую, – ответил я, втянув носом воздух.

– Вот именно! Здесь должно отчетливо пахнуть аммиаком или серой.

Я указал на емкости для молока:

– Быть может, это всего лишь сжатый воздух?

Холмс потушил лампу, приблизил лицо к крану и сделал глубокий вдох. Почувствовав опасность, я потянулся, чтобы помешать ему, но был остановлен взмахом руки. Опять вдохнув, он выпрямился.

– Не беспокойтесь, Уотс… – Он замолчал на полуслове, поскольку голос его прозвучал на непривычно высокой ноте.

– Что за чертовщина, Холмс? – спросил я. Несмотря на беспокойство за его самочувствие, я прыснул от смеха над диковинным голосом.

– Еще не знаю, Уотсон, – ответил он странным фальцетом, – и вправду диво какое-то.

Тут его голос постепенно обрел глубину и стал обычным тенором, а лицо приняло возмущенный вид, по мере того как он вернул себе самообладание.

– Не время для шуток, Уотсон. Будьте добры себя контролировать. Эти люди опасны, и еще до утра нам может потребоваться помощь Скотленд-Ярда. Давайте поскорей уберемся из этого места, покуда преступники не вернулись, и отыщем сержанта Куина.

Это моментально меня отрезвило, и мы направились к дверям, через которые вошли. Мы вышли в темноту, не зажигая фонаря, на случай возвращения бандитов в свое логово. Впотьмах будет трудно отыскать обратную дорогу к повозке, понял я, когда мы выскользнули в ночную мглу. Припомнив армейскую подготовку, я решил сориентироваться на местности по созвездиям и взглянул в небо. Узрев одну черноту, я удивился и растерялся – еще минуту назад на небе было полно звезд. Мне потребовалось некоторое время, чтобы сообразить: звезды никуда не делись – они заслонены чем-то массивным и бесшумным, повисшим футах в тридцати над нашими головами.

– Уотсон! – прокричал Холмс. – Осторо…

Его голос внезапно оборвался, и я увидел, как Холмс взмыл вверх и стал удаляться в южном направлении, молотя по воздуху ногами. Я вскинул револьвер и стал стрелять в черное чудовище, трос которого затянулся на шее Холмса. Я начал различать форму колосса – что-то вроде гигантской сигары с большой корзиной под ней. Я услышал мужские голоса, осыпающие меня проклятиями, по мере того как я разряжал револьвер в это нечто. Я попал, и один из мужчин полетел из корзины в снег, но на «сигару» мои пули не оказывали никакого действия. Он продолжал удаляться на юг, и я почти отчаялся спасти жизнь своего друга.

Паника охватила меня, и я слепо погнался за удаляющейся фигурой Холмса.

– Холмс! – тщетно кричал я. – Господи правый! Холмс!

Сквозь страх, затуманивший мой разум, я слышал только топот где-то позади надо мной. Посмотрев в сторону амбара, я увидел, как еще один темный силуэт быстро скользит вдоль крыши. Пока я стоял в замешательстве, лесоруб-гигант Холлис, словно персонаж какой-то скандинавской сказки с ревом пролетел по воздуху около десяти футов и запустил свой массивный топор в летающую громадину, точно выстрелив из катапульты. Убийственный снаряд врезался в обшивку «сигары», проделав в ней дыру, способную вместить человека. Холлис тем временем ухватился за край корзины, подтянулся и оказался среди бандитов.

Полные ужаса крики преступников не могли быть истошнее, даже если бы к ним забрался призрак Черной Бороды собственной персоной. Двое в панике покинули воздушный корабль, спрыгнув с двадцатифутовой высоты. Я слышал, как треснули кости их ног, ударившись о землю. Другой бандит стоял, угрожая Холлису каким-то непонятным холодным оружием. Холлис уклонился от удара, проворно схватил злодея за шею и швырнул за борт к товарищам.

Дирижабль – а это был именно он – продолжал лететь на юг, быстро спускаясь и визгливо шипя, словно раненый зверь. Я бросился в погоню. Воздушное судно уже достаточно снизилось, чтобы мне удалось схватить Холмса за ноги и, приподняв его тело, ослабить натяжение веревки. Как только он коснулся земли, я уложил его и ухватился за петлю, но руки так дрожали, что мне никак не удавалось сбросить удавку с шеи друга. Все еще движущийся дирижабль тащил за собой безжизненное тело Холмса. В отчаянии оглядевшись по сторонам, в нескольких ярдах от себя я заметил большую косу, которую обронил бандит, когда Холлис выбрасывал его из корзины. Я ринулся к смертельному оружию, подхватил его и точным ударом рассек веревку, идущую к шару. Затем вернулся к Холмсу и с осторожностью хирурга перерезал петлю. Когда последнее волокно распалось, я с радостью услышал глубокий вдох.

Холмс закашлялся, краска начала понемногу возвращаться на его побледневшее лицо.

– Слава Богу! – выдохнул я и попытался удержать Холмса от излишних движений – на случай, если имелись повреждения шейных позвонков.

Оглянувшись на дирижабль, я увидел Холлиса, целого и невредимого. Он выпрыгнул из гондолы и с грохотом врезался в мерзлую землю. Когда вызванный этим прыжком снежный шквал улегся, за спиной у меня послышался шум. Снова взяв в руки косу, я развернулся и встал, готовый встретить любую опасность, но, узнав сержанта Куина, опустил оружие. С ним было три констебля, которые уже окружали раненых преступников.

– Он в порядке, доктор? – спросил Куин, указывая на моего друга.

– Да, но его нужно доставить в больницу. Наша повозка стоит позади Стрелкового павильона.

Куин послал за ней одного из своих людей и помог мне уложить Холмса на носилки, после чего я увидел лесоруба, шагающего к нам. Великан волочил за собой, словно сучья деревьев, еще двоих бандитов, потерявших сознание.

– Повыдергал, как папоротник, констебль, – со смехом сказал Холлис, положив злоумышленников к ногам Куина.

Когда мы уже ехали вниз по Вуд-лейн, я еще раз оглянулся на место крушения. Махина была там же, где и приземлилась. Сдувшаяся, искромсанная, со спутанными канатами, она лежала у конюшен к востоку от тюрьмы на небольшой боковой дороге, по сей день называемой местными не иначе как «Убежище лесника», в честь отважного лесоруба.

Глава одиннадцатая

Следующие два дня я провел в больнице, ухаживая за Холмсом. Благодаря его способности быстро восстанавливать силы, мы уже на третий день вернулись на Бейкер-стрит, где миссис Хадсон тут же взяла на себя роль сиделки. Холмс и мечтать не мог о лучшем присмотре и к концу дня вернулся к своему обычному состоянию. Когда он удобно расположился на кушетке, а я уселся в кресло напротив, раздался неистовый стук в дверь. Подскочив, я подошел к двери и открыл ее. Инспектор Лестрейд ввалился в комнату, пытаясь уклониться от материнского гнева миссис Хадсон и зонта, что она подобрала у подножия лестницы.

– Я сказала ему, что мистер Холмс не в состоянии принимать посетителей, доктор Уотсон! – воскликнула она.

Холмс поднялся и хриплым сухим голосом произнес:

– Все в порядке, миссис Хадсон. Я уже давно хотел поговорить с инспектором.

Миссис Хадсон в последний раз вытянула Лестрейда зонтом по спине, развернулась и в крайнем раздражении покинула комнату. Как только дверь закрылась за ней, Лестрейд попытался восстановить чувство собственного достоинства.

– Я всего лишь выполню свой долг, если подам на нее в суд за нанесение побоев офицеру полиции ее величества! – вскричал он, указывая на дверь.

– Боюсь, вы проиграете это дело, инспектор. Я буду самым ярым ее защитником, – прохрипел Холмс и тут же схватился за больное горло.

Я помог ему сесть. Лестрейд опустился в кресло у камина, бормоча что-то о долге, справедливости и уважении.

Вспомнив о деле, инспектор вытащил записную книжку и карандаш из жилетного кармана.

– Начнем, мистер Холмс, если вы готовы дать официальные показания по делу Уормвуд-Скрабса.

Холмс взбил подушку и подложил ее под голову.

– Конечно, инспектор, но я должен настоять на том, что буду излагать факты в том порядке, который сочту уместным. И прошу меня не перебивать и не переспрашивать.

– Как пожелаете, – согласился Лестрейд, нетерпеливо взмахнув рукой.

Холмс прочистил горло и произнес хриплым голосом:

– Я начну с того дня, когда мы прибыли на место первого преступления. Как вы помните, тело Дженкинса лежало в открытом заснеженном поле, и вокруг не было никаких следов, кроме его собственных. Это несоответствие поначалу и заинтересовало меня. Обследуя местность, я попытался установить, с какой стороны произошло нападение. Я взял за основу свой главный принцип: отбросьте всё невозможное, и оставшееся, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет истиной.

Исключив возможность нападения с севера, юга, востока или запада, я принялся рассматривать два оставшихся направления. Верх и низ. Низ можно было сразу отбросить, поэтому оставался один вариант: нападение сверху. Вы помните, что я лег в след, оставленный телом в снегу. Пока лежал, я подумал о воздушном шаре. Отложив на время эту догадку, я обошел все место преступления и обнаружил крошечные капли крови, которые удалялись в северо-восточном направлении. И там, где встретил свою смерть Болдуин, я нашел похожие капли, опять-таки цепочкой уходящие на северо-восток. К сожалению, в обоих случаях на некотором отдалении следы исчезали.

В трактире тем же вечером я вернулся в своих размышлениях к возможности нападения с шара, наполненного горячим воздухом. Имея в виду, что такие шары производят достаточно много шума и к тому же светятся, я поинтересовался у Холлиса и малышки Агнес, не наблюдали ли они чего-то необычного той ночью. Получив отрицательный ответ – не считая сказочных голосов малышки Агнес, – я вынужден был исключить версию воздушного шара. И все же упоминание Агнес о духах, пролетевших над ее головой, и погоня Кромвеля за «ночной птицей» не позволяли мне окончательно скинуть со счетов возможность нападения с воздуха.

А когда я посетил сумасшедший дом, стало понятно, что те два убийства являются не основными, а всего лишь побочными преступлениями.

– Не основными? Что же это было тогда? – усомнился Лестрейд.

– Расплата, инспектор. Заметание следов, если угодно, – парировал Холмс.

– Каково же тогда «основное» преступление? – спросил Лестрейд.

– Побег из тюрьмы, инспектор, – кратко ответил Холмс.

На этом месте рассказа мой друг поднялся, подошел к камину и набил трубку табаком из персидской туфли. Закурив ее и выпустив несколько колец дыма, он начал расхаживать взад и вперед перед очагом.

– Мне стало понятно, – продолжил он, – что Данфорт Скиннер каким-то образом очутился внутри тюремных стен. Однако как подобный трюк удалось провернуть под носом у охранников, для меня оставалось загадкой. Тут явно не обошлось без пособничества надзирателей. Тогда я вспомнил о двух мертвых тюремщиках, Дженкинсе и Болдуине. Согласно показаниям мистера Тига, оба отчаянно нуждались в деньгах, которые неожиданно получили, не потрудившись придумать убедительное объяснение своему внезапному богатству. По моему мнению, будучи людьми беспринципными, они согласились помочь Алфею Скиннеру бежать. Окончательно склонить надзирателей к предательству, несомненно, помогли заверения Алфея, что камера его не останется пустой, поскольку узнику найдется замена. Нет пустующей камеры – не было побега. Довольные Дженкинс и Болдуин приняли взятку и сполна заплатили за попрание долга, потому что либо стали бесполезными для преступного синдиката, либо задолжали ему.

Таинственное появление Данфорта Скиннера в тюрьме и обезглавливание двух охранников имело между собой одну общую черту. Мистер Тиг слышал в ночь на Хеллоуин в небе над собой то, что посчитал «воплем банши». Малютке Агнес послышались «голоса фей» и «хлопанье крыльев», а пес Кромвель погнался за невидимой «птицей». К тому же оглушенного Данфорта Скиннера никак нельзя было незаметно пронести через главные ворота тюрьмы или перетащить через стену, равно как и Алфей не мог незаметно ускользнуть из Скрабса. Все эти детали приковывали мое внимание к небу и позволили сделать предположение, что убийства и побег из тюрьмы каким-то образом связаны.

Итак, нам известно следующее: убийства произошли в Скрабсе. Возможность нападения с севера, юга, востока, запада и снизу я сразу отверг и остановился на небе. А вместе с тем заключил, что Алфей Скиннер не иначе как «вознесся в небеса», а его брата спустили оттуда. Когда же я услышал, что молодому Пинкертону и его приятелям, упившимся элем, в ночь на Хеллоуин в небе над Скрабсом привиделся «слон», я уверился в причастности к обоим случаям некоего аэростата, обретавшего, однако, подъемную силу не от горячего воздуха.

– Не может быть! Как преступникам удалось подняться в небо на шаре, не используя горячий воздух? – заспорил Лестрейд.

Холмс терпеливо продолжил:

– В день нашего визита в тюрьму мы осмотрели трупы жертв и по счастливой случайности обнаружили записку в ботинке Дженкинса. Она стала первой весомой уликой в деле. Там упоминался Рэмзи из Университетского колледжа, которого мы навестили следующим же утром.

Делая заметки в своем блокноте, Лестрейд сказал:

– В таком случае я вынужден буду допросить этого Рэмзи.

– Не стоит, инспектор. Рэмзи ни в чем не виноват. Он вообще не причастен к делу, – уверил его Холмс.

Лестрейд протестующе поднял палец:

– Но если профессор Рэмзи не был в сговоре с преступниками, почему в записке сказано, что он «отлично справится с задачей»?

– Увы! – воскликнул Холмс с ноткой самобичевания. – Вот здесь-то я и промахнулся.

В ответ на такое признание Лестрейд довольно захихикал.

Холмс проигнорировал это, вытряхнул пепел из трубки и продолжил:

– Упоминание Рэмзи относилось не к авантюре с «извлечением золота из морской воды», как он предположил, а к его текущему исследованию инертных газов, которое, собственно, и прославило профессора.

– Не вижу связи, – возразил Лестрейд, покачав головой.

– Боюсь, и я теряюсь в догадках, – признался я.

– Литеры «He»[18] в записке относились вовсе не к Рэмзи, а к одному из его недавних открытий. Этими буквами в периодической таблице Менделеева обозначается элемент гелий. Таким образом, в послании говорилось: «Гелий отлично справится с задачей», а именно: поможет поднять шар в небо, не испуская ни звуков, ни света, в отличие от горячего воздуха. И сделано это было, вне всякого сомнения, «отлично», обеспечив бандитам преимущество в виде скрытности передвижений. Вчера, пока вас не было, Уотсон, в больницу заходил профессор Рэмзи и снабдил меня парой недостающих в головоломке деталей. Первым делом он сообщил, что гелий, будучи намного легче воздуха, и в самом деле мог «справиться с задачей» подъема летательного аппарата с Алфеем на борту и переправкой его через стену тюрьмы. У этого газа к тому же есть необычный эффект: помните, Уотсон, как меняется тембр голоса при вдыхании? Вот вам и объяснение сказочным голосам малютки Агнес.

Я усмехнулся своим воспоминаниям.

– Но каким образом мог гелий воздействовать на людей в корзине аэростата? – удивился я.

– Перелетая через стену тюрьмы, они оказались в пределах слышимости охранника Тига, если помните. Нечеловеческий вопль, который он принял за стенания банши, должно быть, свидетельствовал о небольшой утечке гелия. Это и послужило причиной высоких и писклявых, как у фей, голосов, которые позже слышали Агнес с Кромвелем. Профессор также раскрыл мне секрет двух других имен из записки.

– Кто же они? – поинтересовался Лестрейд.

– Рэмзи только вчера утром вспомнил, что в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году сэр Норман Локьер, наряду с французским астрономом Пьером Жансеном, обнаружил желтую линию в спектре солнечной короны, а несколько позднее открыл новый элемент, которому было дано имя гелий в честь греческого бога солнца Гелиоса. До наших дней считалось, что гелий существует только в космосе. Тогда Рэмзи понял причину, по которой его имя было указано в записке. Совсем недавно он обнаружил, что гелий может быть получен и в земных условиях. Открытие настолько свежее, что он даже не успел опубликовать результаты исследований[19]. Организатор преступления каким-то образом прознал о его работах и о возможности получения гелия путем очистки обычного бытового газа. Хитроумное изобретение в амбаре фермы Рэд-хаус было разработано для выделения гелия из газа, который они откачивали из труб Лондонского газового завода, расположенного севернее фермы.

– А затем закачивали в емкости для молока, чтобы позже заправлять аэростат? – перебил я.

– Совершенно верно, Уотсон, – согласился Холмс.

– Но что насчет имени Кобер? – спросил Лестрейд.

– Ах да! Тут Рэмзи выказал навыки детектива. Проведя небольшое расследование, он обнаружил, что Теодор Кобер – подающий надежды инженер немецкой фабрики аэростатов[20]. Это одну из его разработок выкрал преступный синдикат, чтобы соорудить свой корабль. У них не было шелка, который обычно используется в такого рода конструкциях, так что пришлось сшивать овечьи желудки, которые мы видели в амбаре.

– Что ж, – Лестрейд поднялся и взял шляпу и пальто. – Вы, безусловно, проделали большую работу. Это позволит мне арестовать Алфея Скиннера и написать более-менее связный отчет для Скотленд-Ярда.

– Уверен, инспектор, оба эти дела вы завершите наилучшим образом и в кратчайшие сроки, – подбодрил Холмс.

Лестрейд ушел, а мы с Холмсом вновь уселись у камина в доме 221-b по Бейкер-стрит, чтобы выкурить в молчании трубку, перед тем как я вернусь к своему очагу и Мэри. Когда я уже собрался уходить, вошла миссис Хадсон и передала Холмсу телеграмму, которую он прочитал и протянул мне.

– Похоже, мой брат Майкрофт, использовав свои связи в правительстве, обеспечил нашего лесоруба-спасителя Холлиса королевской наградой в виде земельного надела и годового жалованья в сто двадцать фунтов стерлингов, возложив на него обязанности лесничего, надзирающего за порядком в лесах ее величества в Верхнем Хаммерсмите.

– Ура! Очень хорошо для него. Теперь они не будут нуждаться, – воскликнул я.

– Вот-вот! – согласился Холмс. – А еще Майкрофт предложил Адмиралтейству строить такие вот воздушные суда и, приняв во внимание особенные атмосферные условия, обнаруженные преступниками в Уормвуд-Скрабсе, испытывать их там.

– Действительно, это будет идеальный полигон. К тому же восторжествует своего рода идеальная справедливость, – добавил я.

Повернувшись и открыв дверь, чтобы уйти, я услышал смешок за спиной.

– Вы что-то сказали, Холмс? – спросил я.

Он стоял у каминной полки, задумчиво глядя на огонь.

– Я просто размышлял.

– О чем же? – нетерпеливо спросил я.

– Мне только что пришло на ум, что это дело было элементарным, мой дорогой Уотсон, просто элементарным!

Мэтью Джеймс Эллиотт

Шерлок Холмс пускается в погоню

Терпеливый враг

Прошло много лет с тех пор, как я опубликовал мой отчет о драматическом возвращении Шерлока Холмса в Лондон, который назвал «Пустой дом», и подробности его теперь хорошо известны публике. Но даже после ареста полковника Себастьяна Морана, второго из опаснейших людей в Лондоне, я сам с трудом верил, что это потрясающее дело не было каким-то причудливым сном. Спасибо газетчикам, писавшим о происшествии: их репортажи служили мне подтверждением, что я все это не выдумал и что мой добрый друг жив и здоров.

Спустя некоторое время после того, как Холмс снова поселился в нашей старой холостяцкой квартире на Бейкер-стрит, я вернулся к медицинской практике в Кенсингтоне, хотя и постоянно надеялся на новые приключения, профессиональные же обязанности занимали меня все меньше.

Надежды мои сбылись в апреле 1894 года, когда я получил письмо от Энгуса Моулсворта, с которым мы вместе учились в Эдинбургском университете. Насколько я помнил, между нами никогда не было того, что называется близким знакомством, поскольку Моулсворт унаследовал надменные манеры и военную суровость своего отца. Забавно, что я, а не он в итоге надел армейскую форму и отбыл в чужие края, чтобы оказаться под вражеским огнем. Больше десяти лет я не имел от него вестей, и для меня стало полной неожиданностью его письмо следующего содержания:

Эберфелди, Винчестер

Мой дорогой Уотсон,

пожалуйста, простите, что я осмелился писать Вам после стольких лет и что мое послание будет кратким. Я предпочитаю не диктовать мои письма, а сам теперь едва ли способен написать больше одной страницы, так это меня утомляет.

Я с изумлением прочел, что Ваш друг мистер Холмс не только не погиб, как писали газеты, но даже вернулся к профессии детектива-консультанта. Не будете ли Вы так любезны, если полагаете это возможным, привезти ко мне мистера Холмса? Я хотел бы встретиться с ним, чтобы услышать его мнение по поводу одного неотложного дела. Я обращаюсь к Вам, дорогой Уотсон, в надежде, что наше прежнее знакомство позволит ускорить встречу с Вашим другом, чье время весьма востребованно. Пожалуйста, убедите его, что дело не терпит отлагательств, поскольку речь идет об убийстве. Я объясню больше, когда встречусь с Вами обоими.

Ваш бывший однокашник

Энгус Моулсворт

Что-то тронуло меня в этом письме. Прежде преисполненный гордыни и сознания собственной значимости человек вынужден был теперь, как я заметил, умолять о помощи давнего знакомца, отнюдь не из числа близких приятелей. Он упоминал о том, что быстро утомляется, и почерк его был неровным, что заставило меня заподозрить какой-то серьезный недуг. Я решил, не теряя ни минуты, изложить просьбу Моулсворта старому другу и коллеге и уже через час снова оказался в нашей прежней квартире на Бейкер-стрит.

– Уотсон, вы пришли вовремя, – приветствовал меня Шерлок Холмс, закуривая сигарету.

– Ага, – оживился я. – Значит, вы взялись за новое дело?

– Напротив, мне не подвернулось ничего любопытного с тех самых пор, как я вернулся в Англию. Полагаю, лондонцы, народ недоверчивый и даже циничный, уверены, что репортажи о моем воскрешении всего лишь хитрая уловка, призванная увеличить тиражи журнала «Стрэнд», который печатает ваши увлекательные отчеты о наших делах. В результате я – признаю это с сожалением – оказался не у дел. Случись такое прежде, я, пожалуй, прибег бы к инъекции кокаина, которая приносила мне желанное облегчение.

Я сдержался и не стал уточнять, насколько весомо было это его «пожалуй».

– Однако, – осторожно заметил я, – вы же избавились от шприца для подкожных впрыскиваний, когда ваша вражда с профессором Мориарти разгорелась всерьез.

При упоминании о заклятом враге он задумчиво улыбнулся:

– В те дни, Уотсон, я не ощущал потребности в стимуляции умственной деятельности. Профессор был достойным противником. Вряд ли мы еще увидим кого-то равного ему.

– И слава Богу, – отмахнулся я.

– Что ж, мой друг, угощайтесь сигаретой и расскажите мне о своем знакомом, который желает воспользоваться моими услугами.

– Это уже слишком! – воскликнул я. – Вы оставили работу детектива, чтобы читать чужие мысли?

– Мои глаза – единственный инструмент, который требуется мне, чтобы проникнуть в мысли другого человека. Я вижу, я наблюдаю. Например, сейчас для меня совершенно очевидна ваша нескрываемая досада по поводу того, что я, возможно, уже приступил к расследованию. Как это похоже на прежнего Уотсона! Во-первых, я заметил уголок письма, торчащего из вашего кармана, куда вы засунули его в спешке. Во-вторых, я вижу, что оно написано мужской рукой. Не думаю, что сильно рисковал, сказав, что это послание от знакомого, который прибег к вашей помощи, чтобы поручить мне расследование какой-то загадочной истории. Надеюсь, конверт у вас с собой?

– Конечно. Когда вы объясняете, все кажется таким простым.

– Каждая загадка выглядит тривиальной, после того как вам все разжуют, – поморщился он, немного уязвленный, и некоторое время молча изучал письмо. – Интересный почерк, – наконец заключил Холмс. – У вашего корреспондента слабое здоровье.

– Похоже, так оно и есть, – согласился я. – Однако, насколько мне помнится, в молодости Энгус Моулсворт был крепким и бодрым малым.

– Tempus edax rerum[21], Уотсон. Автор письма явно нездоров, однако настаивает на том, чтобы самому писать письма. Это указывает на силу характера – или же на недоверие к тем, кто рядом ним. Тем не менее в доме есть человек, которому он доверяет несколько больше, чем другим.

– Откуда такая уверенность?

– Конверт, Уотсон. Он надписан другой рукой. Очевидно, автор письма доверил другому лицу написать адрес и, вероятно, даже отправить его cri du cœur[22].

Я был рад, что письмо явно возбудило ненасытное любопытство Холмса, потому что мне не терпелось отправиться в дорогу. На самом деле я так сильно спешил, что совсем забыл занести пациенту, страдающему конъюнктивитом, пипетку для глазных капель.

Справочник «Брэдшо», верный помощник Холмса, проинформировал нас, что ближайший поезд до Винчестера отправится в десять тридцать, так что мы едва успели отослать Моулсворту телеграмму, извещающую о нашем прибытии, прежде чем отправились на вокзал. Уже через два часа мы сходили с поезда в древнем городе, бывшем некогда столицей Англии.

Экипаж доставил нас к дверям Эберфелди, величественного особняка, окруженного обширной усадьбой. В сопровождении открывшей дверь служанки мы проследовали в просторный кабинет, где ожидал круглолицый молодой блондин, представившийся Мэтью Кранмером, секретарем. Очевидно, частная практика Моулсворта приносила больше доходов, чем я себе представлял. Однако меня несколько удивило, что нас встречает не сам хозяин особняка.

– В последние месяцы доктор Моулсворт был прикован к постели, – объяснил Кранмер.

– И чем же он болен? – спросил я.

Секретарь нахмурился:

– Скоро здесь будет доктор Синотт. Полагаю, вам лучше дождаться его приезда. Уверен, он с удовольствием ответит на любой вопрос, касающийся состояния доктора Моулсворта.

– Разве Моулсворт сам не доктор медицины? – удивился Холмс.

– Врач не способен поставить себе диагноз, – огрызнулся Кранмер. – Сомневаюсь, что у него даже хватит сил поговорить с вами, мистер Холмс. Однако он ждал вашего приезда с тех самых пор, как написал доктору Уотсону. Следуйте за мной, джентльмены. Я провожу вас в комнату доктора Моулсворта.

Меня озадачило явное нежелание Кранмера помогать нам. Что это – попытка ставить препоны расследованию или стремление защитить патрона от чужого любопытства? Правда, молодой человек не прятал глаз, взгляд его был прямым и открытым, не бегал по сторонам, но само по себе это вряд ли могло служить убедительным доказательством его честности.

Когда мы оказались в спальне, посреди которой сидел на кровати обложенный подушками хозяин усадьбы Аберфелди, я испытал потрясение. Людям свойственно заблуждаться, полагая, что уж их-то никак не коснулось быстротечное время, и только встреча с теми, кого не видел давно, рассеивает эту утешительную иллюзию. При виде обращенного ко мне исхудавшего, опустошенного лица сердце мое похолодело, ибо при нашей последней встрече оно излучало здоровье полнокровной молодости.

Поначалу Энгус Моулсворт безучастно встретил наше появление, но затем в глазах его мелькнул проблеск узнавания.

– Уотсон, старый дружище! – выдохнул он. – Прошу, позвольте мне сохранить остатки достоинства и избавьте от уверений, будто я хорошо выгляжу. Уж мне-то известно, что выгляжу я полной развалиной.

– Годы не щадят никого, Моулсворт, – уклончиво ответил я. – Как видите, я порядком раздался. А Каспер Холланд, с которым мне довелось столкнуться в прошлом месяце, лишился всех своих волос.

– Каспер лысый? Боже правый!

Однако ради блага Моулсворта я не желал тратить время на пустую болтовню.

– Энгус, – сказал я, впервые обращаясь к нему по имени, – это мистер Шерлок Холмс.

– Конечно, – прохрипел Моулсворт, протягивая сыщику костлявую руку. – Кто же еще это может быть? Надеюсь, мистер Холмс, Уотсон не преувеличил ваши дарования в своих историях. Он всегда был склонен присочинять.

– У нашего славного доктора есть ужасная привычка идеализировать мои скромные логические упражнения, но основные факты неизменно точны.

Моулсворт слабо улыбнулся:

– Пожалуйста, садитесь. – Он повернулся к секретарю: – Мэтью, может, вы спуститесь вниз и подождете доктора Синотта?

Молодой человек сказал, что предпочел бы остаться, но Моулсворт ясно дал ему понять, что желает говорить с нами наедине.

– Он хороший мальчик, – произнес больной, после того как Кранмер нехотя удалился, – и страшно старается меня защитить.

– Это он надписывал конверт? – осведомился Холмс.

– Да. Я предпочел бы написать адрес сам, но был слишком утомлен, когда закончил письмо. Отец Мэтью, Роберт Кранмер, с детства был моим лучшим другом. Когда он умер, я принял на себя заботы о его единственном сыне. Впрочем, возможно, я действовал из чисто эгоистических побуждений, ведь у меня нет своей семьи.

– Доктор Моулсворт, вы писали, что желаете, чтобы я расследовал дело об убийстве. Кто же был убит?

– Я, мистер Холмс.

На выразительном лице моего спутника отразилось сочувствие, к которому, боюсь, примешивался азарт от предвкушения нового сложного расследования.

– Как видите, я умираю, – продолжил Моулсворт.

Я попытался возразить, но он поднял руку, призывая меня к молчанию:

– Пожалуйста, Уотсон. У меня нет сил спорить. Некто желающий моей смерти позаботился о том, чтобы я закончил свою жизнь самым мучительным образом. Мистер Холмс, на туалетном столике лежит письмо. Пожалуйста, прочтите его.

Холмс взял тонкий лист бумаги и впился в него глазами. Стоя рядом с ним, я мог без труда прочитать послание, хоть оно и было написано рукой куда более неверной, чем у адресата.

Моулсворт, возмездие наконец тебя настигло. К седьмому октября ты будешь мертв.

И никакой подписи, что неудивительно.

– Почерк изменен, – заметил Холмс.

– Должно быть, это писали левой рукой, – предположил я.

– Нет. Тут прибегли к простой, но действенной уловке: бумагу прижимали к стволу дерева. Неровности коры достаточно сильно искажают почерк. Если у вас еще остались сомнения, взгляните сюда. – Он перевернул листок и указал на несколько светло-зеленых пятен. – Это лишайник. Мы можем с уверенностью заключить, что письмо написано на северной стороне ствола, хотя это мало что нам дает. К несчастью, я не способен точно определить породу дерева. Жаль, но мои познания в практическом садоводстве довольно ограниченны. У вас не сохранился конверт?

– К сожалению, Мэтью его выбросил. Тогда мы не придали важности письму. Почерк на конверте был таким же, в этом я уверен. И там не было марки.

– Эта дата – седьмое октября – говорит вам о чем-то? Имеет ли она какое-то особое значение для вас? – спросил Холмс.

– Да, в этот день в тысяча восемьсот шестидесятом году английские и французские войска штурмовали Запретный город в Китае[23]. Дьявол не позволит мне этого забыть.

– Дьявол? – удивился я.

– Профессор Чэнь Та-кай, известный химик. Вам знакомо это имя, мистер Холмс?

– Да, – кивнул мой друг. – Я немало путешествовал в последние три года и слышал, как его имя упоминали в связи со многими таинственными происшествиями по всему миру. Полагаю, сам он не принимает активного участия в преступлениях, но там, где есть человек, чье затянувшееся существование преграждает кому-то путь к огромному наследству, нередко дает о себе знать профессор Чэнь Та-кай. Он снабжает нетерпеливых наследников средствами, которые помогают избавиться от зажившегося на этом свете человека. Обширные знания ядов делают профессора идеальным помощником в преступлении. У меня было предчувствие, что наши пути однажды пересекутся. И мне крайне любопытно узнать, как вы, доктор Моулсворт, оказались в его власти.

– Это случилось пять лет назад, когда я приехал на медицинскую конференцию в Кёльн. Чэня пригласили рассказать о некоторых восточных методах лечения, абсолютно неизвестных на Западе. Помнится, он написал статью для «Ланцета»[24]. На мой взгляд, нечто абсолютно невразумительное.

Когда он появился перед почтенной аудиторией, вид у него был довольно странный: длинное, до полу, одеяние ярких цветов, усы свешиваются до самой груди. Лицо большое и круглое. А главное – его глаза… Я никогда их не забуду. Не голубые и не карие. Мне показалось, что они абсолютно черные. Я никогда раньше не видел ничего подобного, и уже одно это меня нервировало.

Впрочем, немецким он владел превосходно, гораздо лучше меня. Примерно через полчаса внимание мое стало ослабевать. И тогда я с удивлением понял, что угрожающий взгляд его черных глаз прикован ко мне. Он пристально смотрел на меня до конца своей лекции, чем поверг в сильнейшее беспокойство. Завершив свое выступление, профессор подошел ко мне.

«Заранее прошу простить мое плохое знание английского языка. Он куда хуже, чем мой немецкий, – сказал этот человек. – Не сын ли вы полковника Джорджа Моулсворта?»

«Вы встречали моего отца?» – спросил я с некоторым удивлением.

«Лишь однажды. Вы очень на него похожи. Я бы хотел поговорить с ним. Ваш отец еще жив?»

«Нет, – ответил я. – Он умер несколько лет назад от рака поджелудочной железы».

Тут китаец наконец опустил свой взгляд.

«Значит, он избежал возмездия».

«Простите?» – растерялся я.

«Возможно, он вам рассказывал, как убил моего отца, который служил во дворце Юаньминъюань, Садах совершенной ясности?»[25]

Это обвинение застало меня врасплох. Я был взбешен, но не хотел устраивать сцену. Разумеется, мне было известно, что много лет назад мой старик сыграл свою роль в захвате Запретного города, но и только.

«Отец мало что рассказывал о времени, проведенном в Пекине, – сухо сообщил я ему, – поэтому мне нечего ответить на ваше заявление. Могу только напомнить, что все войны чреваты трагедиями. В любом случае я вам сочувствую».

«Я видел, как умирал мой отец», – произнес он бесстрастно.

Я заглянул в его глаза, ожидая увидеть холодную, жестокую угрозу, но разглядел лишь двойное отражение моего, надо признаться довольно испуганного, лица.

«Его застрелили, когда он пытался защитить черный нефрит императорской наложницы Ехэнары. Полковник Моулсворт выстрелил в отца и украл черный нефрит».

«Если когда-либо мой старик и владел такой вещью, как черный нефрит, то могу уверить, я в глаза ее не видел. Так что, если вы надеетесь вернуть нефрит, боюсь, вам не повезло», – холодно произнес я и тут с замешательством вспомнил, что одно время отец встречался с коллекционерами, собирающими предметы искусства, но тогда мне по молодости лет не приходило в голову интересоваться его делами.

«Нефрит никогда не был моим, чтобы требовать его назад, – продолжал профессор. – Вы не можете дать мне того, что я желаю. Однако могу заверить: вы умрете в тот самый день, когда мой отец был убит человеком, чья кровь течет в ваших венах. Всего вам доброго, доктор Моулсворт. Желаю приятно провести оставшееся время в Кёльне».

С этими словами он повернулся ко мне спиной и вышел из комнаты.

Сначала я замер, потрясенный дерзостью китайца, а когда пришел в себя, кинулся за ним вдогонку, искал повсюду. К моему изумлению, его нигде не было видно. Он исчез без следа, как будто его и не было, и с тех пор я его больше не встречал.

– И все-таки вы полагаете, что он вас отравил? – уточнил Холмс.

– Не полагаю, мистер Холмс, знаю наверняка. Конечно, в первое время я думал, что это пустая угроза, а затем начал размышлять, не пример ли это своеобразного китайского юмора. Но вот в прошлом месяце пришло письмо, и почти сразу же я заболел и слег. С тех пор у меня не было сил, чтобы покинуть эту комнату.

– А причина?

– Естественно, яд. Но я не имею понятия, как он меня травит. Одно я знаю точно, мистер Холмс: еще шесть месяцев он будет поддерживать во мне едва тлеющий огонь жизни в наказание за смерть его отца. А седьмого октября, как и было обещано им, я испущу последний вздох.

– Вы передавали кому-нибудь еще ваш разговор с Чэнем?

– Мэтью, конечно. Но позже, ведь его не было со мной в то время… – Моулсворт быстро уставал, и его голос начинал слабеть.

Холмс это понял и поторопился задать следующий вопрос:

– Кому еще, кроме мистера Кранмера?

– Думаю, доктору Синотту… Не могу вспомнить. Помогите мне, мистер Холмс. Помогите, пока не стало слишком… – Очевидно, разговор исчерпал все его силы, и он впал в забытье, прежде чем смог закончить.

Мы встали, чтобы уйти, но в дверях столкнулись с Кранмером, который сообщил, что доктор Синотт ждет нас в кабинете.

Доктор оказался умным остролицым мужчиной тридцати с чем-то лет. Он приветствовал нас с удивившим меня энтузиазмом.

– Я давно мечтал встретиться с вами обоими, джентльмены, – сказал он, энергично тряся наши руки, – но, прочитав отчет доктора Уотсона о вашей гибели, мистер Холмс, уже не верил, что этот день настанет. Я надеюсь, сэр, что вы сможете добиться успеха там, где медицина потерпела неудачу. Говоря откровенно, мистер Холмс, вы единственная надежда доктора Моулсворта.

– Ваш пациент считает, что его отравили, – проговорил Холмс.

– Должен признать, я с ним согласен, но не могу найти тому конкретных подтверждений. Я проделал все мыслимые анализы, консультировался со всеми известными мне специалистами, но так и не смог определить, какое вещество было применено.

– А симптомы? – спросил я.

– Чрезвычайная слабость, мышечные боли, потеря аппетита. Ему не становится хуже, но его состояние никогда не улучшается. Уже месяц он прикован к кровати. Сначала я подумал, что яд добавляют в его еду.

– Какие шаги вы предприняли, чтобы проверить это подозрение?

– Да никаких. В этом не было необходимости. Доктор Моулсворт в тот же день велел мистеру Кранмеру немедленно уволить повара и нанять нового.

– Весьма решительные меры, как мне кажется, – заметил я.

– Конечно, это не снискало ему любви уволенного повара, но, по крайней мере, исключило возможность того, что яд добавляют в еду.

– С остальной прислугой обошлись столь же жестко? – поинтересовался Холмс.

– Слуги работают у него уже несколько лет. Их преданность не подлежит сомнению.

– А как насчет преданности мистера Кранмера?

Доктор Синотт, казалось, был обескуражен этим вопросом.

– По мнению доктора Моулсворта, он вне подозрений.

– Вы с этим согласны?

– У меня нет причин считать по-другому. Вероятно, вы решите, что это нелепо, мистер Холмс, но я даже намеревался написать профессору Чэню и спросить его мнения. Я имею в виду: на тот случай, если доктор Моулсворт ошибается и китаец абсолютно невиновен. Коль скоро он такой сведущий, каким его считают, было бы преступлением не воспользоваться его знаниями.

– Ответ из Пекина, возможно, придет не скоро и не успеет спасти вашего пациента, – предположил я.

– Не из Китая, доктор, из Камберуэлла. Насколько я знаю, именно там сейчас живет профессор. Я узнал это от коллеги.

– Этот коллега дал вам адрес в Камберуэлле? – напрягся Холмс.

Синотт покачал головой:

– Боюсь, вам придется самому его узнать, мистер Холмс.

Пообещав вернуться утром, чтобы взглянуть на своего пациента, Синотт откланялся – его ждали другие больные, а мы решили прогуляться по саду и подытожить все, что выяснили к тому моменту.

– Кажется, Моулсворт говорил нам, что у него нет родных, – размышлял Холмс. – Если он умрет, Мэтью Кранмер, полагаю, будет единственным наследником?

– Разве Энгус настолько богат, чтобы это послужило мотивом для убийства, Холмс? – возразил я.

– На моей памяти бывало такое, что человека убивали из-за нескольких монет.

– Мне кажется, самое лучшее, что мы можем сделать, – это найти пресловутого Чэнь Та-кая.

– Именно это я и намереваюсь предпринять, Уотсон. А вы пока должны оставаться здесь.

– Оставаться здесь? – возмутился я.

– Состояние Моулсворта было стабильным в течение последнего месяца. Он не шел на поправку, но и хуже ему не становилось. Думаю, можно принять за рабочую гипотезу, что его травят регулярно, каждый раз используя одну и ту же дозу. Если вы сумеете установить способ, каким ему дают яд, мы положим этому конец. Вы будете моими глазами, пока меня нет, Уотсон.

Должен признаться, доверие Холмса мне чрезвычайно польстило, потому что меня часто уязвляло его безразличие к моим попыткам помочь ему в расследованиях.

Воодушевленный, я вернулся в дом и набросал записку соседу с просьбой позаботиться о моих пациентах. Несколько раз я оказывал ему такую же любезность, так что он всегда был готов отработать долг.

– Совсем забыл, – сказал я, отдавая записку Холмсу, – надо было завезти пациенту пипетку для глазных капель, но из-за всех переживаний это вылетело у меня из головы. Если вы намереваетесь переночевать в Лондоне, не будете ли столь добры, чтобы отвезти ему пипетку?

– Что ж, мое возвращение к работе детектива-консультанта оказалось менее продуктивным, чем я ожидал. Возможно, мне следует поискать другую работу? Например, поступить в посыльные.

– Желаю удачи в Камберуэлле, – сказал я. – Не могу удержаться от вопроса: зачем этому китайскому профессору потребовалось ждать пять лет, прежде чем выполнить свою угрозу?

– Яд – оружие терпеливого человека, Уотсон. Помните, в письме с угрозой говорилось, что Моулсворта наконец настигло возмездие? Меня не прельщает перспектива иметь в клиентах мертвеца. Будем надеяться, что разговор с Чэнь Та-каем прольет некоторый свет на это дело, прежде чем наша помощь станет бесполезной для доктора Моулсворта.

После отъезда Холмса я обыскал комнату все еще не пришедшего в себя Моулсворта, надеясь найти какое-либо указание на то, как к нему попадал яд. Вентиляционное отверстие не заключало в себе ничего подозрительного, а когда я дернул за шнур звонка, чтобы выяснить, не служит ли он другим целям, тут же примчались перепуганный Кранмер и повергнутая в панику служанка. Убедив их обоих, что ничего чрезвычайного не произошло, я возобновил свои поиски, но без всякого результата. К концу обыска я без сил рухнул на стул.

Около полуночи Моулсворт очнулся, и мы проговорили несколько часов о тех годах, когда были студентами-медиками. Разговор этот произвел на нас довольно удручающее действие, потому что мы делились счастливыми воспоминаниями о времени, которое провели в обществе друг друга. «Если бы я мог прожить жизнь заново, Уотсон, – признался Моулсворт, прежде чем провалиться в глубокий сон, – я бы все сделал по-другому. Понимаете? Все…»

В семь часов утра явилась горничная, она несла кувшин с водой и чашу для утреннего омовения. Мне было тяжело смотреть, как давний приятель, мужчина моих лет, с трудом справляется с таким простым делом, как умывание, но Моулсворт не хотел даже слышать о помощи, и я понял, что принять ее значило бы признать поражение и смириться с тем, что он на самом деле умирает.

Через час вошел Мэтью Кранмер с завтраком на подносе. Я попробовал каждое блюдо и объявил, что их можно есть без опаски, но у Моулсворта почти не было аппетита, и дальше пары кусочков яичницы-болтуньи дело не пошло. Несколько часов я читал ему вслух. Не могу сказать, сколько из прочитанного он воспринял. Признаюсь, сейчас я и сам не смогу припомнить ни книгу, ни ее автора.

За четверть часа до обеда, как и обещал, заехал доктор Синотт, и его провели в спальню. Я пристально следил за тем, как он осматривает больного, надеясь, что в отсутствие моего друга и впрямь способен быть его глазами. Но сколько ни старался, я не смог усмотреть чего-либо странного в назначенном больному лечении. Сомневаюсь, что мог бы сделать для Моулсворта больше. В конце концов Синотт уехал, не совершив чуда, но, насколько я мог судить, и не сделав ничего такого, что ухудшило бы состояние пациента.

Моулсворт едва дотронулся до маленького сэндвича, который подали ему на обед, а я не получил особого удовольствия от съеденных мною кушаний.

Время тянулось столь же изматывающе медленно, как в полевом армейском госпитале в Афганистане. Правда, тогда я был пациентом, а теперь сделался наблюдателем. Но если те мои раны врачевал медик, который в этом преуспел до некоторой степени, то ныне бороться за жизнь Энгуса Моулсворта приходилось сыщику. И я знал, что Холмс узрит истину там, где остальные видят только хаос. Если кто и способен найти разгадку ужасного недуга, так это Шерлок Холмс.

Размышляя об этом, я, должно быть, закрыл глаза, поскольку следующее, что я помню: меня трясут за плечо, чтобы разбудить. Рука моя невольно потянулась к армейскому револьверу, сохранившемуся со времен военной службы, прежде чем я понял, кто меня разбудил.

– Холмс! Когда вы приехали?

– Уже довольно давно. У нашего клиента достаточно обширная медицинская библиотека. Я погрузился в ее изучение, но особого успеха не достиг. Даже статья Чэня в «Ланцете» не дала мне ключа к разгадке.

– Вы нашли Чэня?

– Да. В Камберуэлле, в домике, окруженном маленьким садом, где растут одни рододендроны. Во многом он оказался таким, как его описал Моулсворт: вежливый, но вызывающе-дерзкий, облаченный в балахон столь яркий, что я устыдился моего одеяния мышиного цвета. Однако наш клиент упустил одну значительную деталь.

– Какую же?

– Чэнь полон злобы, мой друг. Этот человек буквально источает зло, как запах. Оно окружает его. В его присутствии быстро начинаешь задыхаться.

– Довольно странно слышать подобное из ваших уст, Холмс, – заметил я.

– Конечно, это описание не совсем научно, но если зло нельзя зафиксировать и измерить, это не значит, что его нет. В дверях меня встретил слуга-индиец, чудовищно высокий, с отвратительным шрамом, который тянется ото лба к скуле ниже левого глаза. После этого визита я заглянул к Лестрейду, и он сообщил мне, что под это описание подходит некий Рам Сингх, прежде состоявший в банде Спенсера Джона и очень ловко орудующий ножом. Профессор водит знакомство с милыми людьми! Без сомнения, они являют собой довольно странное дополнение к его соседям, ведущим вполне обыденную тихую жизнь. Чэнь принял меня в гостиной, которая выглядела столь же неуместной в Камберуэлле, как драгоценный камень в оправе из латуни. Он сделал максимум возможного, чтобы ни одна мелочь не напоминала ему о европейской жизни. На полу, устланном дорогим персидским ковром, разбросаны разноцветные подушки, шелковые экраны скрывают стены, а традиционный светильник заменен бумажным фонарем.

Мои ноздри сразу же наполнил резкий, противный запах, исходивший, как я определил, из маленькой чашки на низком столе рядом с хозяином.

«Сам я предпочитаю сидеть на подушках, когда пью чай, – любезно объяснил он, – но знаю, что вы можете счесть такое положение недостойным. Позвольте предложить вам чашку?»

«Нет, спасибо, – поблагодарил я. – Мне так и не удалось свыкнуться со вкусом зеленого чая за время путешествия в Тибет. Вы, без сомнения, знаете, что употребление его в больших количествах вызывает галлюцинации?»

«Естественно. Простите меня, но вы ведь не для того явились в мой скромный дом, чтобы предупредить меня об опасностях потребления чая?»

«Я желаю поговорить с вами об Энгусе Моулсворте, – объявил я. – Он при смерти».

«Я слышал об этом», – ответил он невозмутимо.

«Правда? И от кого же, позвольте спросить?»

«Британские врачи падки до сплетен не меньше деревенских старушек. Сомневаюсь, что хоть один медик на юге Англии не знает о его недуге».

«Он убежден, что вы его отравили».

«В самом деле? Забавно. И вполне объяснимо. В конце концов, я же угрожал ему смертью».

«Значит, вы признаете свою вину?»

«Я ничего не признаю».

Неподвижные, как маска, восточные черты на миг дрогнули, и я вообразил, что смог вызвать отблеск удовольствия в его глазах, но не поручусь за это. Как и говорил наш клиент, глаза китайца черны как чернила и в них невозможно что-то прочесть. Любопытно, не является ли он последователем Франца Месмера?[26] Это объяснило бы впечатление, которое он произвел на Моулсворта в Кёльне.

«Если он умирает, – продолжал Чэнь, – значит, так тому и быть. Попробуйте отыскать доказательства моей вины. Вы детектив. Я много читал о ваших триумфах. Вы мыслите почти как китаец».

«Лестный комплимент».

«Простите за это недостойное проявление гордыни, но, прочитав о вашем чудесном возвращении к жизни, я стал надеяться, что доктор Моулсворт попросит вас о помощи».

«Почему же, позвольте узнать?» – спросил я.

«Вы знамениты в этой стране благодаря своей наблюдательности. Вы умеете использовать глаза по назначению. Глаза важны для вас».

«Вы правы. И мне нередко удавалось отправлять виновных на виселицу».

«Значит, вы надеетесь увидеть меня болтающимся на виселице? Должно быть, вы придерживаетесь мнения, растиражированного вашей дешевой беллетристикой, что китайцы – хитрая раса, состоящая из одних воров, убийц и курильщиков опиума?»

«Конечно нет, профессор. Будь у нас время, я поведал бы вам детали одного из моих ранних расследований, в ходе которого мне удалось опровергнуть подобное предубеждение. Но, боюсь, каждый час, который я провожу вдали от доктора Моулсворта, его жизнь подвергается опасности».

«Вы видите, где я живу. Неужели вы думаете, что в такой глуши что-то ускользает от взгляда соседей? Мне достаточно выйти в сад, чтобы вызвать пересуды».

«Справедливое возражение, – признал я. – Но человек, отравивший моего клиента, явно обладает блестящим умом, способным обойти любые препятствия».

Чэнь слегка поклонился: «Высокая похвала… для отравителя, кем бы он ни был. Возможно, мои собственные познания могут оказаться хотя бы отчасти полезными вам в этом деле. Известно ли вам, какой сильный яд можно получить путем вываривания листьев рододендрона?»

«Если и так, он, должно быть, не выявляется путем химического анализа. Кажется, он неизвестен науке».

«Западной науке. Множество известных в Китае ядов никому не знакомы в вашей стране. Западная медицина не способна обнаружить в организме такие яды. Возможно, одно из подобных веществ использовали, чтобы приблизить вполне заслуженную смерть доктора Моулсворта».

«Осторожно, профессор! – предупредил я его. – Для некоторых ушей это может прозвучать как признание».

«Я ни в чем не признавался. Как я сказал, попробуйте разыскать доказательства моей вины, тогда и поговорим. Знаете ли вы, мистер Холмс, что не существует двух одинаковых отпечатков пальцев?»

«Конечно. Это известное открытие месье Бертильона».

«А вот китайцы знают об этом уже много веков. Если вы найдете пузырек с ядом, которым отравили вашего клиента, и обнаружите на нем отпечатки пальцев такого гнусного типа, как я, вы будете вправе потребовать моего ареста. Но, полагаю, не ранее».

Поднявшись на ноги, он поставил мне на ладонь изящную чашку, на дне которой плавали темные листья.

«Я много раз держал в руках этот предмет, – сказал он. – Вы найдете на нем то, что вам требуется. Примите это в дар от скромного поклонника вашего таланта».

Засим я его оставил, уверившись, что он не скажет ничего, что бы его изобличило. Но если Чэнь воображал, будто я оставлю чашку, то был разочарован.

Я провел вечер на Бейкер-стрит, перебирая мои записи и надеясь найти похожее преступление. Одна из моих давних аксиом состоит в том, что в этом мире нет ничего нового. Но кажется, этот случай абсолютно оригинален.

– Вы поверили, что яд получен из рододендрона, как намекал Чэнь? – спросил я.

– Ни на одно мгновение. Яд, полученный из листьев рододендрона, должен иметь высокую кислотность. Он меня дразнил, Уотсон, почти насмехался. Нет, скорее, Чэнь давал понять, что использовал некое снадобье, привезенное из Китая.

– Значит, вы вполне уверены в его вине?

– Все мои инстинкты кричат о том, что он виновен, но факты не подкрепляют этой уверенности. Я убежден в том, что ответ лежит на поверхности, но все еще не способен его увидеть.

Несколько минут прошли в тишине. Я знал, что в такое время лучше не прерывать течение его мыслей. Наконец, выбрав подходящий момент, я осведомился:

– Кстати, удалось ли вам выполнить мою просьбу?

– Простите, Уотсон, но я не мог думать о других делах. Надеюсь, ваш пациент не слишком пострадает, если ему придется подождать до завтра.

– Без сомнения, так же как и Моулсворт, – ответил я строго и принялся описывать события минувшего дня: кто приходил, кто уходил, что еще я наблюдал и чего не заметил.

– Вы отлично справились, Уотсон, – похвалил Холмс. – Сильно сомневаюсь, что я сам проделал бы это лучше. Уверен, вы мечтаете хорошенько выспаться. Да и пациенты, должно быть, нуждаются в вас. Почему бы вам не сесть на следующий лондонский поезд? А я пока останусь здесь. Вы первый узнаете, если случится что-то важное.

Прошло четыре дня, в течение которых я не имел вестей ни от Шерлока Холмса, ни от обитателей Аберфелди. Между тем профессиональные обязанности занимали меня настолько, что я не находил ни времени, ни сил, чтобы отправить телеграмму моему другу. На пятый день я получил короткую, уклончивую записку от Энгуса Моулсворта, который благодарил меня за то, что я убедил Холмса заняться его делом, но не сообщал никаких сведений ни о состоянии своего здоровья, ни о том, как разворачивались события в мое отсутствие. Я уже дочитывал записку, когда прибыл Шерлок Холмс. Озорной блеск в его глазах свидетельствовал: ему есть что сообщить.

– Вижу, почерк доктора Моулсворта не стал лучше, – хмыкнул он, садясь в кресло-качалку. – По крайней мере, он не хуже, чем у любого медика.

– Холмс, – взмолился я, – не держите меня в напряжении так долго! Что происходит?

– Это был восхитительный опыт. Возможно, вам будет небезынтересно отправиться со мной в Камберуэлл, чтобы присутствовать при финальном акте этой небольшой драмы. Конечно, если вас по-прежнему занимают маленькие головоломки. Мы встретимся там с Лестрейдом.

Не нуждаясь в дальнейших уговорах, я схватил шляпу и трость и был на лестнице раньше, чем Холмс поднялся с кресла.

Открывший нам дверь слуга-индиец, отмеченный безобразным шрамом, испугался при виде Лестрейда. Он явно узнал инспектора полиции. Индиец провел нас в гостиную, и мне показалось, что я слышал, как открылась, а потом захлопнулась входная дверь, когда он выбегал из дома. Конечно, этот предусмотрительный головорез не присутствовал при нашем финальном разговоре.

Чэнь не поднялся, чтобы приветствовать нас, и не выразил никакого удивления, когда Холмс представил одного из своих спутников как инспектора Скотленд-Ярда.

– Я пришел сообщить, профессор, – сказал Холмс, – что нам не потребуется ваша помощь в деле Моулсворта. Инспектор Лестрейд уже произвел арест.

Профессор насмешливо приподнял бровь.

– Неужели? – произнес он ироничным тоном. – Приятно слышать. И кого же арестовал сей достойный джентльмен?

– Служанку доктора Моулсворта, – объяснил Лестрейд. – Я сразу ее узнал. Кэтрин Эллис из Хаунсдича. Мы искали ее с тех пор, как она убила своего мужа четыре года назад.

– У нас не было времени выяснить, как пересеклись ваши пути, профессор. Мне бы доставило истинное удовольствие услышать эту историю из ваших собственных уст.

– Не понимаю, о чем вы толкуете, мистер Холмс.

– Прекрасно понимаете, профессор. Кэтрин Эллис давно служила вам.

– Я только могу ответить, что не знаю такой.

При этих его словах меня буквально передернуло от отвращения к невозмутимому негодяю, как и Холмса во время его предыдущего визита.

– Она говорит другое, – возразил мой спутник. – Утверждает, что это вы убедили ее поступить на место служанки в дом Моулсворта три года назад.

– Ложь.

– По ее словам, месяц назад вы передали ей пузырек с ядом и велели добавлять понемногу в еду хозяину. Недостаточно, чтобы его убить, но вполне довольно, чтобы он слег.

– Ложь.

– Позже она должна была добавлять по нескольку капель в воду, которой он умывался каждый день. Яд не поглощался вместе с пищей, как все полагали, он впитывался через конъюнктивные мембраны. Один из пациентов доктора Уотсона страдает конъюнктивитом. Доктор рекомендовал ему закапывать в глаза капли, чтобы устранить проблему. Когда я вспомнил это, моя собственная проблема начала разрешаться. Я был уверен, что при нашей первой встрече вы дразнили меня, подсказывая ответ. И вот я вспомнил ваши слова: «Глаза важны для вас».

– Мой английский оставляет желать лучшего.

– Простите, но я так не думаю. Вы точно рассчитали, профессор, как добиться того, чтобы Моулсворт хворал до назначенной вами даты и в конце концов умер в день смерти вашего отца, получив смертельную дозу яда. Вам хотелось, чтобы, умирая, он точно знал, кто был его палачом, но понимал, что доказать вину убийцы не удастся. Когда я предложил миссис Эллис выпить за здоровье хозяина немного той воды, которую она принесла в его комнату для утреннего омовения, она стала очень сговорчивой и тут же сдала вас, профессор. Призналась, что вы платили ей пятьдесят соверенов в год за то, чтобы она играла роль служанки Моулсворта и завоевывала его доверие, пока не придет время привести в исполнение задуманный вами чудовищный план.

Чэнь устало усмехнулся:

– Снова ложь.

– Я видел деньги.

– Она получила их не от меня.

– Я раздобыл снадобье, которым травили моего клиента. Как только пузырек попал в мои руки, я, не теряя времени, отвез его известному химику, сэру Кармайклу Пертви, который подверг жидкость анализу и установил, что это легендарное снадобье ядовитой птицы чжэнь, которое получают, вымачивая в рисовом вине перья хохлатого орла-змееяда. Загадочное зелье, по правде говоря. Однако вынужден вас огорчить: доктор Энгус Моулсворт теперь неплохо себя чувствует.

Китаец стойко перенес поражение. Ни один мускул не дрогнул на его застывшем, ничего не выражающем лице. Не знай я всей подоплеки дела, мог бы поклясться, что он невиновен в приписываемых ему злодеяниях.

– Вы нашли пузырек с ядом? – спросил он.

– Нашел.

– И отыскали на нем отпечатки моих пальцев?

– Нет.

Казалось, Чэнь обдумывает эту информацию.

– Тогда, уж извините, у вас нет доказательств, которые можно предъявить досточтимому британскому суду. Только слова убийцы, личности лживой и не заслуживающей доверия.

– Вы слишком торопитесь, профессор. Да, меня постигла неудача, когда я искал ваши отпечатки на флаконе с ядом, однако я обнаружил их на золотом соверене, который изъят у вашей сообщницы.

Челюсть Чэнь Та-кая отвисла. Он собирался ответить, но шок не лучшим образом сказался на его голосовых связках.

– Полагаете, профессор, что досточтимый британский суд сможет найти другое объяснение вашим отпечаткам на тех монетах?

Наконец китаец заговорил, но голос его был не громче шепота:

– Полагаю… сделать это будет трудно.

* * *

Однако финал оказался не столь гладким, как предполагал Шерлок Холмс. Когда карета, в которую Лестрейд усадил Чэня, смирного как ягненок, прибыла в Скотленд-Ярд, внутри нее обнаружили только пару разомкнутых наручников и обмякшее тело инспектора полиции, пребывавшего без сознания. Лестрейд смог припомнить лишь, как Чэнь достал из широкого рукава своего одеяния маленький пузырек, и ничего более до тех самых пор, как спустя час очнулся от наркотического сна.

Холмс придерживался мнения, что преступник вернулся в Китай, но тем не менее Энгус Моулсворт поспешил укрыться в надежном месте, как только получил известие о побеге врага, и я ничего не слышал о своем давнем знакомце в последующие годы. К сожалению, далеко не так дело обстояло с Чэнь Та-каем, который снова напомнил нам о себе в ходе расследования случая, который я назвал делом благородного взломщика.

– Надо отдать должное чрезвычайному терпению профессора, – заметил Холмс, услышав о неудаче Лестрейда. – По опыту знаю, что преступления из мести редко откладываются надолго. Но если бы доктор Моулсворт заболел сразу после того, как Кэтрин Эллис поступила к нему на службу, ее бы сразу заподозрили. Вот почему Чэнь выжидал несколько лет, прежде чем приступить к исполнению своего плана.

– Его план, несомненно, увенчался бы успехом, если бы не ваше чрезвычайное умение наблюдать и делать выводы, Холмс, – добавил я.

– Нет, Уотсон, я не могу засчитать себе эту маленькую победу. Не сомневаюсь, что вы, сами того не сознавая, догадывались, каким путем яд поступает в организм. Это и заставило вас вспомнить о глазных каплях, которые вы прописали своему пациенту. Только благодаря упоминанию о них я смог связать воедино все звенья причудливой цепочки событий.

Я улыбнулся про себя. Несколько недель я размышлял, что мне делать с моей медицинской практикой, и наконец принял решение. Кажется, я падок на лесть, как записная красавица.

– Спасибо, Холмс, – сказал я. – Не думаю, что смог бы справиться без вашей помощи.

Мнимый охотник

С наступлением нового века я все реже и реже видел своего друга Шерлока Холмса. Мой второй брак отдалил нас друг от друга, мы мало общались, и любимым средством общения Холмса оставались телеграммы. Установка телефона в нашей старой квартире на Бейкер-стрит стала скорее испытанием и не способствовала укреплению уз дружбы. Нередко случалось, что, разбуженный звонком посреди ночи, после утомительного рабочего дня, я снимал трубку и слышал, как Холмс произносит: «Уотсон, срочно приезжайте. Вы мне нужны» – и тут же обрывает разговор. Подобные эпизоды наводили меня на мысль, что детектив-консультант, несмотря на уходящие годы все еще страдающий амбициями, а не одним только ревматизмом, нуждается во мне, чтобы собрать все составляющие, без которых жизнь кажется ему неполной.

И вот однажды, когда очарование не по сезону приятной погоды каким-то образом совпало с периодом хорошего здоровья у моих пациентов, я с удивлением обнаружил, что против ожидания располагаю свободным временем, и решил навестить Холмса.

– Вы прибыли кстати, Уотсон. Через час я жду клиента, – известил он. – Боюсь, с ланчем, который вы попросили приготовить миссис Хадсон, придется подождать.

– Я старею, и слух мой слабеет, Холмс, а ваш, похоже, только улучшается. Вы слышали мой разговор с миссис Хадсон на кухне?

– Ничуть не бывало.

– Тогда как же, Бога ради?..

– Нынешняя миссис Уотсон явно держит вас в ежовых рукавицах, в том числе по части питания. Судя по вашей одежде, в настоящий момент вы не испытываете финансовых трудностей, так что дело не в экономии каждого пенни. Ваша жена явно желает, чтобы вы сбросили лишний вес. Вы потеряли семь фунтов с тех пор, как я видел вас в последний раз.

– Семь с половиной.

– Немного просчитался, я полагаю. У вас появилось свободное время, но вы предпочли провести его не дома, а на Бейкер-стрит, где миссис Хадсон позаботится о том, чтобы утолить терзающий вас голод своими более чем обильными порциями.

– На самом деле я пришел повидать вас, Холмс, – робко возразил я, а потом добавил виновато: – Хотя, честно говоря, я бы сейчас немного перекусил.

Холмс разразился громким хохотом:

– Старый добрый Уотсон! Как мне вас не хватало эти последние несколько месяцев. Разве ваша жена и врачебная практика не могут день-два обойтись без вас? Судя по письму, мой клиент приезжает из Митеринга, в Беркшире.

– Ну, я обещал отвезти Кэт на новую пьесу в «Трафальгар» в эту пятницу.

– Время не стоит на месте, мой дорогой Уотсон, и вы рискуете отстать от него. «Трафальгар» теперь уже называется Театром герцога Йоркского.

– Для меня он всегда останется «Трафальгаром», Холмс. Впрочем, если ваше дело не займет больше одного-двух дней, думаю, моя отлучка не сильно повредит пациентам…

Мистер Олдос Кэдволладер соединял в себе все то, что я привык ненавидеть в провинциальном адвокате. Очки в золотой оправе идеально круглые, костюм аккуратно отутюжен, седая бородка недавно подстрижена. Я прилагал все силы, чтобы не обращать слишком большого внимания на его нервный тик – единственную трещину в броне несокрушимого самодовольства. Он разговаривал с Шерлоком Холмсом в чрезмерно вежливой манере человека, который не испытывает никакого уважения к собеседнику.

– Какое у вас ко мне дело, мистер Кэдволладер? – спросил Холмс.

– У меня – никакого, мистер Холмс, – ответил адвокат, высокомерно вздернув подбородок.

– Никакого?

– Это мой клиент, мистер Эмброуз Скаллион, желает воспользоваться вашими услугами. И хочу сразу заявить, что он принял это решение вопреки моим настойчивым советам. Тем не менее как его адвокат я обязан ознакомить вас с делом, но я пойму, если вы не захотите взяться за расследование.

– Ну почему же? – отозвался Холмс с откровенным злорадством. – Очень может быть, что я возьмусь за него. Но объясните, пожалуйста, какие затруднения возникли у вашего клиента.

Адвокат заворчал, дернул шеей и нервно откашлялся.

– Мистер Скаллион желает, чтобы вы расследовали убийство его внука Гидеона.

– А вы этого не хотите?

– Расследование подобного дела было бы пустой тратой времени и денег. Убийца, который называет себя Охотником, выполнил задуманное и, без сомнения, бежал из тех мест.

– Задуманное? Значит ли это, что он прислал письмо с разъяснением своих намерений?

– Хм! Я бы назвал это элементарной наблюдательностью, не так ли? Письмо было получено на следующий день после убийства Гидеона. Его обнаружил на пороге дома камердинер Сибёри.

Адвокат достал из кармана мятый листок бумаги. Холмс взял записку, изучил ее под лупой и недовольно фыркнул.

– Письмо явно прошло через множество рук, – сказал он с горечью. – Без сомнения, все заслуживающие внимания следы стерты. Я не могу сделать никаких выводов, кроме того очевидного заключения, что оно написано мужчиной, изменившим свой почерк.

Кэдволладер позволил себе самодовольную усмешку:

– Я предупреждал мистера Скаллиона, чтобы он не ждал от вас слишком многого, мистер Холмс. Лондонские газеты придают чрезмерную важность вашим громким заявлениям.

– Прошу, прочтите это вслух, Уотсон, – обратился ко мне Холмс, оставляя без внимания дурные манеры гостя.

Я взял записку и прочитал:

Мой дарагой мистер Скаллион, пришло время тебе страдать так, как я страддал от тваих рук. Не ажидай снисхождения. Помни Норборо.

Охотник

– Он не может справиться с написанием слова «дорогой», – заметил детектив, – но не испытывает трудностей со словом «снисхождение». А еще написавший не решил, нужно ли делать ошибку в слове «страдать». Образованный человек притворяется необразованным.

– Сержант Мерримен из нашей полиции сделал такие же выводы несколько дней назад, мистер Холмс. Должен признаться, я надеялся услышать что-нибудь получше.

– Вы так и брызжете энтузиазмом, мистер Кэдволладер, – ядовито заметил мой друг. – Похоже, вы вообще ни на что не надеялись. Кто этот Норборо?

Кэдволладер разразился фальшивым смехом и вытер несуществующую слезу.

– Вот тебе и на! Не кто, а что, мистер Холмс. Полагаю, вы никогда не слышали о катастрофе, случившейся на шахте в Норборо в тысяча восемьсот семьдесят шестом году?

– Что-то припоминаю, но смутно. Какое отношение имеет мистер Скаллион к этому происшествию?

– Он владел шахтой, на которой произошел обвал, только и всего. Около пятидесяти горняков остались под завалами, и еще двадцать погибли во время попыток их спасти. В числе погибших был сын моего клиента. После этого… печального инцидента мистер Скаллион потерял интерес к предпринимательской деятельности. Он продал свои горнодобывающие предприятия, как здесь, так и в Австралии, и переехал в Митеринг, потому что шумные нападки неблагодарного меньшинства жителей Норборо сделали его жизнь там невыносимой. Того, что он нажил и унаследовал, хватало на безбедную жизнь ему и Гидеону, которого он взял с собой и вырастил.

– А что стало с матерью мальчика? – вмешался я.

– Она покончила с жизнью меньше чем через шесть месяцев после смерти мужа. Слабохарактерная женщина, я всегда так считал.

Холмс постучал трубкой по подлокотнику кресла:

– Пожалуйста, изложите подробности убийства Гидеона Скаллиона.

– В прошлую среду он отправился на прогулку по дедовскому имению Орландо-парк и не вернулся, а позже Сибёри нашел его мертвым с пулей в спине.

– Не слишком обстоятельный рассказ, – поморщился Холмс. – Можете добавить что-нибудь еще?

– Я не детектив, мистер Холмс. Это ваше дело – выяснять подробности.

– И вы считаете, что Гидеона Скаллиона убили из мести за ту давнюю трагедию? – спросил я.

– Повторяю, сэр: я не детектив и не собираюсь думать за вас. Однако мне кажется вполне очевидным, что какой-то невменяемый отнял жизнь у внука Эмброуза Скаллиона в наказание за то ужасное происшествие, хотя вины шахтовладельца в нем не было. Поезд в Норборо отходит через час с четвертью. Предлагаю отправиться прямо сейчас. Вы сможете начать свое расследование еще до конца дня и побыстрее его завершить. Уверен, вы поймете, что я должен вас сопровождать. Хочу убедиться, что деньги моего клиента будут потрачены не зря.

– А не разумнее ли начать расследование в Митеринге? – предположил я. – Ничто в письме не указывает на опасность, угрожающую самому Эмброузу Скаллиону.

Нервные подергивания Кэдволладера стали заметнее:

– Убийца попусту потратил бы пули, доктор. Эмброуз Скаллион безнадежно больной человек. Гидеон был последним, кто у него остался из всей семьи. Теперь он живет только надеждой, что убийцу найдут и покарают. Мистер Холмс, поезд на Норборо… – Он достал золотые карманные часы и нетерпеливо помахал ими.

– Сожалею, мистер Кэдволладер, – холодно отозвался мой друг, – но я не могу ехать прямо сейчас. У меня остались одно-два незавершенных дела, связанных с выстрелами в поместье Ройстон. Однако я предлагаю вам немедленно отправиться в Норборо и снять для нас комнаты в гостинице или пансионе. Уверен, что смогу присоединиться к вам в начале вечера.

Кэдволладер снова проворчал что-то себе под нос, но сказал, что едет немедленно, – нужно, значит, нужно. Холмс проследил из окна за тем, как адвокат останавливает экипаж и садится в него, а потом обернулся ко мне:

– Уотсон, живо пишите записку жене! Сообщите, что откладываете все дела и едете со мной. Мы отправляемся в Митеринг тотчас же.

Когда мы устроились в купе, я заметил Холмсу, что Кэдволладер, без сомнения, будет раздражен, обнаружив, что мы не присоединимся к нему в Норборо.

– Что-то в манере мистера Кэдволладера, – невозмутимо отозвался мой друг, – заставляет меня выбрать дорогу, противоположную той, на которой он настаивает. Конечно, он может быть тем, кем кажется, – напыщенным болваном, завидующим любому, кто способен отнять у него хотя бы частицу того ничтожного влияния, которым он обладает. Но я руководствовался и другой причиной, возбудившей во мне интерес к этому делу.

– Какой же?

– Помните, Уотсон, похожее происшествие, которым мы занимались в Пензансе в тысяча девятьсот девяносто пятом году, и многочисленные покушения на жизнь майора Десмонда? В обоих случаях наше расследование вскрыло гораздо больше того, что представлялось очевидным на первый взгляд. Хотя, возможно, мной движут исключительно сентиментальность или упрямство. Тогда, боюсь, эмоции возобладали во мне над разумом и логикой и мой уход на покой не за горами.

Покидая Бейкер-стрит, я успел схватить пару сэндвичей, приготовленных миссис Хадсон, и пачку недавних газет, которые листал теперь в надежде найти детальный отчет об убийстве Гидеона Скаллиона. Мои поиски были вознаграждены, когда я обнаружил сообщение в «Стандард», которое зачитал вслух:

Молодой мистер Скаллион недавно вернулся из Норборо, своего родного города, где навещал семью Тротонов, своих друзей детства. Вернувшись в поместье деда Орландо-парк, в Митеринге, он выразил желание немного размять ноги и сказал, что возьмет с собой Финбарра, русского волкодава, принадлежащего его деду, чтобы понатаскать пса где-нибудь на землях поместья, которое имеет довольно обширные размеры. Когда через три часа молодой человек не вернулся с прогулки, в усадьбе забеспокоились, не случилось ли с ним несчастье. Беспокойство усилилось, когда у задней двери послышался вой волкодава, вернувшегося без хозяйского внука. С понятной поспешностью в поместье были организованы поиски, и меньше чем через час слуга обнаружил тело Гидеона Скаллиона, убитого выстрелом в спину.

Когда я сложил газету, Холмс громко поинтересовался:

– Мистер Кэдволладер утверждает, что это преступление уходит своими корнями в Норборо. Тогда почему Охотник не воспользовался шансом, когда Гидеон Скаллион был на его территории?

– Возможно, он не знал об этом, – предположил я.

– Вы считаете, что в небольшом городке мог пройти незамеченным приезд члена самой известной семьи? Так не бывает, Уотсон. Вы не хуже меня знаете, с какой скоростью распространяются новости в подобных местах.

– Ну, возможно, Охотник уже отправился в Митеринг.

– В таком случае нам стоит выяснить, не остался ли он там, а если так – где живет.

Казалось, мы оставили хорошую погоду в Лондоне, а может, климат в Митеринге более суров, сообразно нравам и обычаям местных жителей. Даже возница, доставивший нас в гостиницу «Скачущий пони», с нескрываемым подозрением поглядывал на двух чужаков, которые сели в его экипаж. Вызвать кучера на откровенность не удалось. Он отказывался отвечать на самые обычные вопросы Холмса, пытавшегося выяснить, что за люди появились недавно в здешних местах.

Мой спутник, чувствительный к окружению, как любой великий художник, остро ощутил враждебную атмосферу.

– Такого негостеприимного города мне не доводилось видеть со студенческих времен, Уотсон, – заметил он, когда мы остановились у дверей гостиницы.

Введенный в заблуждение игривым названием «Скачущий пони», я ожидал, что заведение, где мы смогли без проблем получить комнаты, окажется оживленным и уютным. Однако в каждом уголке его словно бы притаилось гнетущее уныние, и хозяева, мистер и миссис Смоллвуд, не делали ничего, чтобы его оттуда изгнать. Оба высокие, жилистые, с длинными изможденными лицами, они казались излишне суровыми для владельцев сельской гостиницы.

– Мы закрываем таверну после заката, джентльмены, – угрюмо сообщила нам хозяйка. – Разве ж кто зайдет пропустить стаканчик, когда этот сумасшедший на свободе?

После заверений Кэдволладера, что Гидеон Скаллион пал жертвой мести, направленной против его семьи, я был поражен тем паническим ужасом, который буквально парализовал весь Митеринг.

Когда хозяева не могли нас слышать, Холмс заметил ехидно:

– По опыту знаю, что домашние животные часто перенимают черты своих владельцев. А сейчас мне кажется, что с течением времени то же происходит с семейными парами. Об этом можно написать монографию. Послушайте, хозяин!

– Да, мистер Холмс? – ответил Смоллвуд, который приблизился к нашему столу, еле волоча ноги.

– В Митеринге есть другие гостиницы?

– Наша единственная, сэр, – отозвался хозяин осторожно. – Но вы, конечно, можете поискать пристанища в соседних городах. А что, вам комнаты не понравились?

– Отчего же. Они вполне приличные, – быстро ответил Холмс. – Я просто хочу побольше разузнать о здешней местности.

– Боюсь, не смогу вам помочь, мистер Холмс. Поговорите с нашими постояльцами, и вы услышите, что мы с женой недавно сюда приехали и надолго не останемся.

– Неужели?

– Без сомнения. Вы слышали об Охотнике?

– На его совести убийство внука старого Эмброуза Скаллиона, верно? – спросил я как можно более небрежно.

Смоллвуд бросил на меня сердитый взгляд, и на короткое мгновение мне даже показалось, что он собирается меня ударить.

– Меня не удивляет, – сказал он, – что газеты посчитали нужным написать только о смерти состоятельного молодого человека, но Охотник забрал еще одну жизнь два дня назад. Моего собственного брата Джеймса, который приехал к нам в гости из Ли.

– Из Кента?

– Из Ланкашира, сэр. Мы недавно обосновались в этой местности, а Джимми решил навестить нас и взглянуть, как мы поживаем. На следующее утро спозаранок он пошел прогуляться в лес и не вернулся. Я обратился к местному полицейскому Бобу Мерримену. Мы нашли тело Джимми на рассвете следующего дня… Он был моим единственным родственником, как и молодой Гидеон у мистера Скаллиона, но, по-моему, никому нет до этого дела.

– Выражаю вам искреннее соболезнование в связи с вашей потерей, мистер Смоллвуд. Простите, но ваш брат был недавно убит, а вы продолжаете управлять заведением?

Смоллвуд наклонил голову. Его черты были неразличимы в темноте.

– Мы с женой новые люди в здешних краях, доктор, и не знаем никого, кто бы мог этим заниматься, пока мы скорбим. Мистер и миссис Бриландер, у которых мы купили гостиницу, удалились на покой в Котсволдс. А закрывать заведение никак нельзя. Дела наши пошли скверно, с тех пор как начались эти убийства.

Я оглядел комнату и обнаружил, что мы здесь едва ли не единственные посетители. Всего один пожилой мужчина цедил пинту эля в пыльном углу.

Меня охватило глубокое смущение. Выходит, напрасно я посчитал наших хозяев угрюмыми и недоброжелательными. У них был веский повод оставаться в подавленном настроении.

Когда Смоллвуд вернулся за барную стойку, я поделился с другом своим удивлением: почему адвокат Кэдволладер не посчитал нужным ознакомить нас с истинным положением дел?

– Думаю, это даже к лучшему, – отозвался Холмс, – что мы увидим нашего клиента, прежде чем его поверенный раскусит подвох и вернется в Норборо.

* * *

Хотя Орландо-парк лишь недавно лишился молодого хозяина, сад был запущен и пришел в ужасное состояние. Пока мы шли по аллее, нам пришлось перебираться через давно сваленный да так и брошенный ствол бука. В подобных дебрях Охотнику не составляло труда выбрать подходящее место для засады и убежища.

Камердинер Сибёри, обнаруживший тело молодого хозяина и все еще этим глубоко удрученный, проводил нас к Эмброузу Скаллиону. Снаружи было светло и не слишком прохладно, но мы обнаружили старого короля горнорудной промышленности в кресле у ярко горящего огня. У его ног лежал, свернувшись, большой волкодав, как я понял, тот самый преданный Финбарр. Чрезвычайная изможденность нашего клиента и землистый цвет его дряблой кожи свидетельствовали об огромной боли, которой обернулась для него потеря всех родных. Казалось, он не заметил, что Сибёри объявил о нашем приходе, и на мгновение мы неловко застыли, прежде чем он наконец заговорил:

– Я посещаю воскресную службу уж и не помню сколько лет, но я неверующий человек. Я не могу принять за истину утверждение, будто все мы – как это говорит Гертруда? – «проходим сквозь природу в вечность»[27]. Я боюсь смерти, джентльмены, боюсь, как в детстве. Но теперь я и жду ее. Я устал от жизни, которая украла у меня всех членов моей семьи и оставила в одиночестве, как будто в забвении.

– Всех, мистер Скаллион? – спросил я недоверчиво.

– Отец Гидеона, мой сын, погиб во время катастрофы на шахте в Норборо в тысяча восемьсот семьдесят шестом. Гидеон тогда был еще ребенком. Он потерял свою мать – славное, хрупкое создание – через несколько коротких месяцев. Мой брат Эвелин умер от сердечного приступа вскоре после того, как они с женой переехали в Америку. У Эвелина всегда был несколько эксцентричный склад ума, он воображал, что будущее за Соединенными Штатами, что со временем они станут центром цивилизованного мира. Я знаю, уже там у него родились близнецы – Эвелин, названный в честь отца, и Джон, получивший имя деда.

Но мне не довелось их увидеть: они погибли вместе с матерью при крушении поезда в Алабаме через несколько лет после кончины моего брата. Не знаю, кого я больше жалею: бедную женщину и ее мальчиков, которые умерли такими молодыми, или себя, оставшегося в живых, чтобы нести бремя скорби. Я неверующий человек, как уже говорил, но я не пропускаю ни дня, чтобы не помолиться об этих мальчиках. Даже в моем возрасте горько сознавать, что слишком часто наши молитвы остаются без ответа…

Какое-то время Эмброуз Скаллион продолжал в том же духе, описывая злоключения, постигшие различные ветви его фамильного древа, пока нам обоим не стало ясно, что он говорит сам с собой, забыв о нашем присутствии.

И до чего же прискорбно видеть некогда сильного и властного человека, которого страдания духа и плоти превратили в развалину, поглощенную лишь своими сбивчивыми мыслями! Увы, как врач, я наблюдаю такое чаще, чем желал бы.

* * *

Побывав за годы общения с Шерлоком Холмсом во многих провинциальных полицейских участках, я не слишком удивился, обнаружив, что в Митеринге он чуть больше обычного коттеджа, который превратили в официальное здание, устроив камеру в задней комнате. Местный сержант, однако, превзошел мои ожидания. Молодой и худощавый Боб Мерримен всей своей наружностью и повадками походил на сыщиков столичного Скотленд-Ярда. Он выглядел на удивление ухоженным во всем, начиная с одежды и заканчивая аккуратно подстриженными рыжеватыми усами. Я почувствовал, что его стальной взгляд приводит меня в некоторое замешательство.

– Мистер Холмс, доктор Уотсон, – приветствовал он нас и опустился на шаткий стул за обшарпанным столом. – Мистер Кэдволладер сообщил мне, что Эмброуз Скаллион попросил вас заняться этим делом. Я удивлен, что не вижу с вами Олдоса.

– Я и не мечтал, что смогу отвлечь этого джентльмена от его обычных дел, которые остаются, без сомнения, весьма неотложными, – решительно ответил Холмс.

– Без сомнения, – медленно повторил Мерримен. – Я окажу вам любезность и буду откровенен, мистер Холмс. Я чрезвычайно амбициозный человек. До конца года я намереваюсь стать инспектором. Поимка Охотника будет пером на моей шляпе, и я планирую схватить его, прежде чем объявятся деятели из Скотленд-Ярда и присвоят себе все лавры, а это наверняка произойдет через день или около того. Я приму вашу помощь, джентльмены, пока буду считать, что это в моих интересах. Однако, если я почувствую, что вы становитесь мне помехой… – Он оставил фразу незаконченной.

В былые времена Холмса могла бы рассердить подобная дерзость. Я видел, как он осаживал офицеров, которые были гораздо старше и выше по званию. Теперь же он только загадочно улыбнулся:

– Вы необычайно прямолинейны, мистер Мерримен. Надеюсь, мы с доктором Уотсоном оправдаем ваши ожидания. Так что там с делом Охотника?

– Люди в окр́уге напуганы, мистер Холмс. Это может быть личная месть, вендетта – так, кажется, говорят за границей? – но жертвой сумасшедшего пал и брат Тома Смоллвуда, и если не принять какие-то меры, кто-то из горожан может стать следующим.

– Какие же меры вы посчитали необходимыми? – спросил я.

– Я предполагаю устроить охоту на Охотника. Все здоровые мужчины соберутся в лесу в шесть часов, и мы выследим и загоним этого зверя. Вы, джентльмены, можете присоединиться к нам. Полагаю, Охотник использует винтовку марки «Ли Энфилд». С длинным магазином, не нового типа.

– Откуда такая уверенность, сержант? – спросил Холмс.

Мерримен смущенно заерзал:

– Я сам такую использую, мистер Холмс. Охота – моя страсть. Отец, упокой Бог его душу, научил меня стрелять, когда я был мальчишкой.

Я заметил карту местности, которая висела на стене за спиной у Мерримена.

– Где вы планируете начать поиски, сержант? Ведь этот парень может скрываться где угодно.

– А вот и нет, доктор. Он прячется в лесу. Именно там мы нашли его логово, недалеко от тела Джеймса Смоллвуда. Грубая работа, замаскировано обычной простыней и прикрыто листьями и землей. Похоже, Смоллвуд натолкнулся на берлогу Охотника и заплатил за это жизнью.

– Меня поражает, что Охотник так усложнил свою задачу. Он мог бы просто изменить внешность, снять жилье поблизости и исчезнуть, когда его задача была выполнена.

– Мистер Холмс того же мнения? – спросил Мерримен с хитрой усмешкой.

Я покраснел:

– Это мои собственные умозаключения.

– Мы с Уотсоном придерживаемся одного взгляда на это дело. Вы нашли другие зацепки?

– На запястье и лице Смоллвуда были ожоги, как будто оставленные зажженной сигарой. Очевидно, Охотник его пытал.

– Интересно, с какой целью, – пробормотал мой друг.

– Может, и без всякой цели, Холмс, – вмешался я.

За время недолгой военной службы мне неоднократно доводилось видеть, сколь низко способны пасть люди под давлением обстоятельств.

Мерримен достал из ящика стола лист бумаги.

– В кармане пальто Смоллвуда я нашел вот это, – сказал он.

Холмс взял листок и изучил его.

– Что ж. Могу с уверенностью сказать, что это и предыдущее письмо написаны одной рукой.

Я скопировал записку для моих заметок. Вот что в ней говорилось:

Мистер Скаллеон, вас есть за что винить. Еще одна нивиная жертва на вашей совести. Полиция никогда меня не поймает, но пускай папробуют.

Охотник

– Наш корреспондент опять переигрывает, – заметил Холмс. – В первом письме фамилия Скаллиона написана правильно. Какие у вас мысли, Уотсон?

– Правописание ужасное, – отметил я, – но смысл ясен. Он насмехается над нами.

– Ему будет не до веселья, когда я запру его здесь, в камере, нынешней ночью, – заявил Мерримен с необоснованной, как я посчитал, уверенностью.

Мы оставили его погруженным в мечтания о чинах и славе.

– Уотсон, а вам не показалось странным, – спросил Холмс, когда мы шли по пустынным улицам, – что угрожающее письмо появилось после убийства Гидеона Скаллиона? Обычно такие послания призваны нагнать страху на получателя. Но здесь событие уже свершилось.

– Если только Охотник не наметил своей второй жертвой старого Скаллиона.

– Конечно, такая вероятность существует. Как вы полагаете, если убийца мстит за трагедию в Норборо, в соответствии с версией Кэдволладера, почему он ждал более четверти века, чтобы нанести удар?

– Я думал об этом, – ответил я, – и считаю, что Охотник не выживший во время несчастья горняк, а сын одного из шахтеров, погибшего при обвале. Став взрослым, он решил покарать человека, которого считает ответственным за смерть отца.

– Звучит разумно, Уотсон.

И тут меня осенило:

– Тогда Кэдволладер может оказаться прав и Охотник вернулся в Норборо!

– Rem acu tetigisti[28], Уотсон. В таком случае он явно напрашивается, чтобы его арестовали. День-другой роли не играют. Но если он остается в Митеринге, то может представлять значительную опасность.

Отведав в «Скачущем пони» еду самого удручающего свойства, какую-то недожаренную, непонятного происхождения рыбу, поданную молчаливой миссис Смоллвуд, мы пешком отправились в лес.

Как оказалось, мы прибыли к месту сбора последними. Там уже гомонила огромная толпа. Без сомнения, тут были все молодые мужчины Митеринга. Некоторые прихватили с собой факелы, другие – огнестрельное оружие. Я не удивился, когда увидел владельца «Скачущего пони» с пистолетом в руке, наверняка он надеялся отомстить за смерть брата.

На карте, что висела на стене у Мерримена, лес не казался большим – не то что в реальности.

– Такое впечатление, что между деревьями вот-вот появится Красная Шапочка, – заметил я.

– Вы знаете, как я отношусь к той истории, Уотсон.

Сержант Мерримен с винтовкой наготове вышел вперед, чтобы приветствовать нас:

– Рад, что вы смогли к нам присоединиться, джентльмены. Уверен, поиски надо начинать отсюда, потому что тело брата мистера Смоллвуда было найдено здесь.

– А логово Охотника? – спросил Холмс.

– Немного дальше вон в том направлении. Но уверяю вас, там вы ничего не обнаружите. Я обыскал все очень тщательно.

Он повернулся к собравшимся и принялся готовить их к охоте.

Несмотря на попытки Мерримена отговорить нас от поисков, мы с Холмсом направились в указанную сержантом сторону. Минут двадцать мой друг, опустившись на колени, внимательно осматривал временное убежище убийцы, пока я ходил взад-вперед, стараясь согреться и браня себя за то, что не оставил про запас один из сэндвичей миссис Хадсон. Сейчас он пришелся бы кстати.

– Вы представляете собой идеальную добычу, Уотсон, – сказал Холмс, поднимаясь на ноги. – Охотник за несколько ярдов услышит, как урчит у вас в животе. Вам не понравилась рыба?

– Буду снисходительным и спишу неудобоваримость стряпни миссис Смоллвуд на скорбь из-за утраты шурина. Вы обнаружили что-нибудь важное?

– Здесь чего-то не хватает, Уотсон. Я не нашел ни золы от костра, ни объедков – короче, никаких следов того, что в этой глуши какое-то время жил человек, выслеживающий свою жертву. Он должен был оставить если не грязный пристяжной воротничок, так хотя бы хлебные крошки.

Мы без труда обнаружили поисковую партию, что вселяло мало надежды на успех облавы: Охотник – если он и впрямь скрывался в лесу – наверняка видел факелы и слышал крики. Поскольку мой спутник не желал, чтобы его отвлекали разговорами, я от нечего делать наблюдал за тем, как ведутся поиски убийцы.

Холмс считает, что я неисправимый любитель собак, и это чистая правда, поэтому мое внимание привлек лай большого волкодава, в котором я без труда узнал Финбарра, любимца старого Скаллиона. А вот мужчину, который пытался удержать поводок, узнал не сразу. Впрочем, спустя мгновение я рассмеялся, удивляясь сам себе.

– Никогда не считал себя снобом, – сказал я Холмсу, – но, как ни странно, я не узнал Сибёри без его ливреи.

– Сибёри? – удивился мой друг.

– О да, мистер Холмс. – Мерримен сумел беззвучно подобраться к нам. Почему-то при звуках его голоса мной овладело нестерпимое желание поскорее избавиться от его общества. – Вся мужская прислуга мистера Скаллиона здесь. Он очень на этом настаивал.

Мы отступили назад, пропуская сержанта, и я узрел на лице Холмса то напряженное, отсутствующее выражение, которое связывал с его внезапными озарениями.

– Может, я старею, Уотсон? – спросил он. – Или Бог забрал мозги, которыми однажды посчитал нужным меня одарить? Что это за адские звуки?

Я заслонил глаза от приближающегося света, но, даже не видя ничего, по урчанию мотора узнал о приближении автомобиля. Хотя это казалось невозможным, но кто-то, упорно преодолевая немалые препятствия, штурмовал на самодвижущемся экипаже рытвины и ухабы Митерингского леса. Машина затряслась и резко остановилась, из нее вылез невысокий бородач и осуждающе воззрился на нас.

– Мистер Кэдволладер! – весело воскликнул Холмс. – Что за приятный сюрприз: мы снова видим вас, и так скоро!

– Не слишком приятный, уверяю вас, – проворчал адвокат. Его нервные подергивания заметно участились. – Вы ведь и не намеревались ехать вслед за мной в Норборо, верно, мистер Холмс?

Холмс повернулся ко мне:

– Уотсон, вы что, забыли послать телеграмму?

– Хватит валять дурака, джентльмены! Ответьте мне: продвинулись вы или нет в поисках убийцы Гидеона Скаллиона?

– Мистер Мерримен надеется скоро представить вас ему, – ответил Холмс, указывая на смущенного сержанта движением трости.

– Не так скоро, Олдос, – сказал Мерримен. – Боюсь, нам придется прекратить поиски. Факелы почти догорели. Джентльмены, минуту внимания, пожалуйста!

В этот самый момент где-то в глубине леса прозвучал выстрел. Крики ликования объединили горожан, и все как один они бросились вперед, в азарте погони увлекая с собой адвоката и полицейского.

Я почувствовал, как сильная рука тяжело опустилась мне на плечо.

– Мы должны немедленно уйти отсюда, Уотсон, – сказал Холмс. – Боюсь, я совершил ужасную ошибку.

– Я поражен вашими познаниями об автомобилях, дружище.

Наслаждаясь комплиментом, я все-таки почувствовал себя обязанным сообщить Холмсу, что мой пасынок Элиас является совладельцем автомобильной мастерской. Он преподнес мне машину по случаю моей женитьбы на его матери. Весьма полезный подарок для врача с обширной практикой, вынужденного посещать пациентов на дому. Мое знакомство с автомобилями пришлось весьма кстати сейчас, когда мы мчались в авто Кэдволладера к Орландо-парку.

– Этот аппарат может двигаться быстрее? Нам нельзя терять ни минуты!

– Холмс, почему мы так торопимся? – не удержался я от вопроса.

– Неужели вы не видите? Пока идут поиски Охотника, Эмброуз Скаллион остается без защиты!

– Боже мой! – воскликнул я. – Так вот для чего соорудили логово в лесу.

– Это не единственная причина, Уотсон, но сейчас довольно и ее.

Когда мы прибыли в Орландо-парк, большой дом был полностью погружен в темноту. Я испугался, что мы опоздали. Дверь открылась сразу, стоило Холмсу легонько толкнуть ее, и мне стало ясно, что им владеют те же опасения.

– Обыщите первый этаж. А я посмотрю наверху, – прошептал он. – Будьте осторожны, Уотсон.

Глядя вслед своему другу, я ругал себя за то, что отправился на вылазку в лес без оружия – впервые после дела, которое мы расследовали в Филд-хаусе в 1894 году. Я рискнул пройти немного по главному коридору, когда уловил шум, доносящийся из-за двери в самом конце прохода. Он заставил меня напрячься, но тут дверь распахнулась и показался Эмброуз Скаллион, в ночной рубашке и колпаке. В руке он держал тарелку, на которой лежал большой кусок сыра.

– Кто здесь, отвечайте! Кто это? – прохрипел он.

Я обернулся, тяжело дыша и понимая, что Скаллион обращает свой вопрос к кому-то за моей спиной. В скудном свете луны, проникавшем сквозь открытую дверь, я смог разглядеть высокую мускулистую фигуру, сжимавшую в руках предмет, который не мог быть ничем иным, кроме как охотничьей винтовкой. У меня была всего доля секунды, чтобы принять решение, и, поняв, что Скаллион стоит ко мне ближе, чем Охотник, я бросился на ошарашенного старика. К счастью, я не утратил навыки регбиста, усвоенные во время игры за «Блэкхит»[29], и сбил хозяина дома с ног раньше, чем у нас над головой прогремел выстрел, опрокинувший с полки чучело совы.

– Уотсон! – Это выкрикнул Шерлок Холмс, в большой спешке спускавшийся по лестнице. – Ради Бога, Уотсон, скажите, что вы не ранены!

– Со мной все в порядке, Холмс, – успокоил я, стряхивая с пальцев песок, просыпавшийся из чучела. – Только немного бросает в дрожь, как и мистера Скаллиона. Но что Охотник? Он сбежал?

На несколько минут Холмс исчез в дверях, а потом вернулся к нам, бледный и встревоженный.

– Черт возьми! – пробормотал он, пока мы помогали потрясенному Скаллиону подняться на ноги. – Мне нужно сделать кое-что этой же ночью. Уотсон, предлагаю вам остаться здесь с мистером Скаллионом. Не сомневаюсь, сержант Мерримен и Олдос Кэдволладер скоро прибудут сюда по следам угнанного нами автомобиля. Я с ними разберусь и отправлюсь в гостиницу, чтобы поспать в оставшиеся ночные часы. Уверен, завтра будет важный день.

* * *

Я прибыл в гостиницу следующим утром, как раз когда Холмс заканчивал свой завтрак. Мистер Смоллвуд, убиравший его тарелку, подозрительно посмотрел на меня, когда я вошел.

– Уотсон, где вы были? – накинулся на меня Холмс. – Сегодня у нас уйма дел. Но сначала я собираюсь еще раз переговорить с мистером Скаллионом. Остался один или два вопроса.

– Вы не сможете этого сделать, – произнес я горько. – Эмброуз Скаллион умер этой ночью.

И Холмс, и Смоллвуд, казалось, были потрясены новостью.

– Умер?! – повторил мой друг хрипло. – Как?

– В конце концов его слабый организм не выдержал гнета всех этих ужасных событий.

Холмс опустил голову:

– Значит, я потерпел неудачу. Охотник добил свою последнюю жертву, хотя и без помощи ружья. Надо думать, негодяй уже покинул здешние места. Идемте, Уотсон. Нам больше нечего тут делать. Остается только упаковать вещи и вернуться в Лондон. Я не желаю оставаться в Митеринге ни мгновения дольше, чем это необходимо. Мистер Смоллвуд, будьте любезны, приготовьте счет. Поспешите с этим, пожалуйста. Я тороплюсь уехать.

Собраться в дорогу для нас было делом нескольких минут. Когда мы спустились, Смоллвуд вручил Холмсу счет. Мой друг внимательно его изучил.

– Очень интересно, – усмехнулся он. – Даже изменив почерк, вы себя выдали. Налицо несколько признаков сходства между образцом, который вы любезно нам предоставили, и письмами Охотника. Думаю, я смогу выступить в суде как свидетель, заслуживающий доверия, если меня вызовут дать показания по делу.

Владелец гостиницы побледнел:

– Не знаю, чт́о вы имеете в виду, мистер Холмс.

– Пожалуйста, мистер Скаллион, не стоит продолжать эту шараду. Утомительно слишком, да и невыгодно.

Я решил, что ослышался:

– Холмс, как вы сказали – «мистер Скаллион»?

– Боюсь, у меня не было времени ознакомить вас со всеми деталями дела, Уотсон. Наш любезный хозяин не кто иной, как племянник нашего клиента, Джон Скаллион, который выжил во время крушения поезда в Алабаме.

– Мистер Холмс прав, доктор, – признал Смоллвуд, снова обретя самообладание.

Он спокойно вышел из-за барной стойки и сел за соседний столик.

– Вы единственный выживший наследник? – выдохнул я.

– Не единственный, Уотсон, – поправил Холмс и, повысив голос, произнес: – Довольно прятаться, миссис Смоллвуд. Вы же не собираетесь оставаться за кулисами до конца представления? Или вы предпочитаете, чтобы вас называли именем, данным вам при рождении, – мисс Эвелин Скаллион?

Женщина, которая подавала нам еду накануне вечером, появилась из задней комнаты, потрясая ружьем.

– А вы и впрямь такой пронырливый, как описывает в своих очерках доктор Уотсон, – сказала она.

– Знаю, ваш покойный отец обладал несколько эксцентричным нравом. Без сомнения, он посчитал забавным передать свое имя дочери, а не сыну.

– Верно, мистер Холмс, – холодно согласилась она. – Меня крестили Эвелин Скаллион.

Холмс обернулся ко мне:

– Я читал, что разнополые близнецы не бывают слишком уж похожи, но родовые черты все же проступают. Я прошелся насчет вашего сходства, когда мы прибыли, не понимая, чт́о за ним скрывается. Ни о чем не догадывался, пока не увидел Эмброуза Скаллиона. Лишь тогда передо мной забрезжила истина.

Я застонал:

– Подумать только, а я-то вообразил, будто он исхудал, когда утратил всякое желание жить!

– Трудно винить старого Эмброуза за то, что он посчитал обоих близнецов – Джона и Эвелин – мальчиками. Он никогда не встречал племянников и мало что знал о них до их предполагаемой смерти.

– Вам известно значение слова Doppelgänger, джентльмены? – спросила Эвелин.

– Оно переводится с немецкого как «двойник», верно? – ответил я, тщетно пытаясь поймать взгляд Холмса.

– Не только, доктор, – ответила она, и ее губы сложились в жестокую улыбку. – Так называют дух еще живущего человека, его темную суть[30]. Разве не смешно, как вы считаете? Мы были мертвы для него, почему бы ему не стать мертвым для нас?

– Прошу, мадам, не старайтесь убедить нас, что за вашими преступлениями скрывается нечто большее, нежели вульгарное желание завладеть состоянием дяди.

– Нас вырастила на Лонг-Айленде добрая, но глупая супружеская чета Кейв, – вступил в разговор Джон Скаллион. – Но мы никогда не забывали, кем являлись. На самом деле мы смогли собрать достаточно доказательств нашего происхождения.

– Затем вы приехали в Англию и узнали, что только два человека стоят между вами и кругленькой суммой денег, – добавил Холмс. – Вам стало известно, что в Митеринге вот-вот появятся супруги Смоллвуд, приезжие, которых тут никто не знает. Вы перехватили их по дороге и убили, чтобы занять место своих жертв.

– Кто бы заметил разницу? – презрительно скривилась Эвелин.

– Я, например. Для хозяйки гостиницы вам не хватает кулинарных навыков.

– Брат Тома Смоллвуда тоже бы все понял, – предположил я. – Его приезд стал для вас неприятным сюрпризом, и он был убит.

– А перед этим вы пытали его, стараясь выяснить, угрожает ли что-нибудь вашему плану. Его убийство давало вам идеальный предлог для поспешного отъезда из этих мест. Ведь вы так и так собирались скрыться после смерти Эмброуза. Теперь мы знаем, почему вы не подбросили письмо на порог его дома до убийства юного Гидеона. Слуга мог запросто, без всякой задней мысли, куда-нибудь засунуть его или отложить. Но после гибели молодого Скаллиона послание вряд ли проигнорировали бы. И так возник миф об Охотнике, который создавал впечатление, будто мотивом преступления послужила месть, а не желание завладеть наследством. Убийство молодого Гидеона помогло еще больше замутить воду. Если бы Эмброуз Скаллион умер естественной смертью, как вы рассчитывали, все могло бы пойти по вашему плану. Мне любопытно знать, как он развивался бы в случае успеха?

– Мы бы вернулись в Штаты и предъявили права на наследство дяди через адвоката, – снизошла до объяснений Эвелин. – Или вы здесь называете его стряпчим? И мы добьемся успеха. Не сомневайтесь, мистер Холмс. Только вы двое знаете правду, а это недоразумение легко исправить.

Она подняла ружье, намереваясь выстрелить.

– Советую не совершать необдуманных поступков, мисс Скаллион. Если вы повернетесь налево, то заметите, что сержант Мерримен целит вам прямо в голову из такого же оружия. Не сомневаюсь, что, обыскав номера, он обнаружит кровать, с которой сдернули простыню, чтобы оборудовать мнимое логово мнимого Охотника.

Мисс Скаллион растерянно заморгала и уже не так твердо держала ружье в ослабевших руках.

– Мне прежде казалось, – продолжал мой друг, – что наш милый доктор совсем не умеет притворяться и это похвально. Но теперь я должен поздравить его с отличной игрой сегодня утром. Вам будет интересно узнать, что Эмброуз Скаллион, хотя он и тяжко болен, все еще жив и, без сомнения, будет присутствовать при вашем повешении.

Те немногие детали, которые еще оставались неясными для меня, Шерлок Холмс растолковал, когда мы тем же вечером возвращались обратно в Лондон.

– Меня озадачило то обстоятельство, что тело Смоллвуда нашли так близко от логова Охотника. И я задался вопросом, почему убийца не перенес труп в другую часть леса, чтобы не обнаруживать своего укрытия? Я давно придерживаюсь убеждения, что, если какой-то один факт выбивается из длинной череды рассуждений, логическая цепь выстроена неверно и требуется поискать другое объяснение. Отсутствие в берлоге любых следов человеческого присутствия подсказало мне, что ее подсовывают нам как ложный след. Близнецы извлекли немалую пользу из необходимости убить нежданного гостя, способного разоблачить притворщиков. Устройство логова Охотника послужило сразу трем целям: создать впечатление, будто Джеймс Смоллвуд случайно натолкнулся на Охотника; внушить мысль, что Охотник скрывается где-то в лесу, и, наконец, спровоцировать облаву, идею которой, я уверен, подсказал нашему амбициозному сержанту Джон Скаллион. Все ринулись в лес, и близнецам представилась удобная возможность напасть на Эмброуза.

– Джон участвовал в охоте, – проговорил я с нарастающим ужасом. – Значит, на жизнь дяди покушалась его сестра Эвелин!

– Верно. После того как ее братец выстрелил в лесу, вызвав переполох. Помните, Мерримен был готов остановить охоту?

– Но зачем было ждать допоздна, чтобы напасть на старого Эмброуза?

– Личины, под которыми скрывались Скаллионы в Митеринге, во многих случаях служили им хорошую службу, но порой доставляли и большие неудобства. Ведь им приходилось, хочешь не хочешь, вести дела в «Скачущем пони». Джон не мог не присоединиться к погоне за убийцей «брата». Это вызвало бы подозрения. Поэтому его сестре пришлось обслужить немногих постояльцев гостиницы, прежде чем взяться за смертельную миссию.

– Что ж, Эмброуз Скаллион выбрал подходящую цитату из «Гамлета». В скором времени все члены его семьи «пройдут сквозь природу в Вечность».

– Признаться, я не слишком ценю эту сенсационную литературу[31], Уотсон. Мне больше по вкусу пьесы мистера Мэссинджера[32].

Больше он на эту тему не заговаривал, но спустя несколько часов пробормотал: «Призраки! Призраки!» Что он имел в виду, я так никогда и не узнал.

Забывчивый убийца

Перелистывая мои отчеты о расследованиях Шерлока Холмса, я нахожу подробности не менее сорока семи дел, с которыми, несмотря на прошедшие годы, не стоит, мне кажется, когда-либо знакомить читателей. Нескольких случаев, включая курьезное происшествие с полковником Джеймсом Мориарти и скандальную историю с политиком, маяком и дрессированным бакланом, мне запрещено касаться из-за ограничений, налагаемых законом. Остальные носят слишком деликатный характер, чтобы их обнародовать, ведь они могут сильно смутить кое-кого из участников или их наследников. К примеру, только после недавней кончины мисс Сьюзан Кушинг я освободился от обещания не публиковать рассказ о ее нелепом и волнующем приключении.

Но есть одно дело, которое я изъял из рассмотрения, желая пощадить собственные чувства. Однако меня заставляют к нему обратиться недавние замечания одного из тех, кто почитает себя поклонником моих произведений. Я имею в виду энтузиастов, которые в своем увлечении тем, что, по-моему, считают игрой, культивируют миф, будто опубликованные факты биографии Шерлока Холмса не более чем затейливые выдумки, состряпанные моим литературным агентом. В прошлом я позволял измышлениям этих юнцов выходить беспрепятственно, но я был вынужден принять меры после публикации статьи, в которой утверждается, будто упоминание моего хорошего друга Чарльза Тэрстона в одном из ранних воспоминаний являет собой скрытую рекламу фирмы – производителя бильярдных столов. Я не желаю видеть его память незаслуженно запятнанной, а потому наконец берусь поведать о его кончине, хотя в том деле было много такого, о чем у меня есть причины сожалеть. Особенно удручает меня моя бурная ссора с Холмсом из-за настойчивости, с которой он вел расследование. Но факты всегда предпочтительнее праздных и чрезвычайно вольных домыслов.

Кто-то может посчитать, что после многих лет, проведенных рядом с Холмсом, я должен был бы привыкнуть к неожиданным вторжениям в нашу повседневную жизнь трагического и драматического. Тем не менее я знаю, что не могу описывать упомянутые события февраля 1901 года без того, что более чувствительная натура назвала бы страхом.

Однажды вечером, почувствовав, что не разделяю тяги моего друга и компаньона к сосуществованию в тишине, я отправился в клуб, где после нескольких порций бренди – вероятно, их было больше, чем рекомендуют, – разгонял скуку в компании старых знакомых. Среди них были Джулиан Эмери, Гидеон Мейкпис и Чарльз Тэрстон. Мы так приятно провели время, что я пригласил Тэрстона вернуться со мной на Бейкер-стрит, где я мог попотчевать его еще несколькими рассказами о наших с Холмсом многочисленных триумфах.

Пожав Тэрстону руку, Холмс перестал обращать на нас внимание, перекладывая какие-то предметы на своем столике для химических опытов. Однако игнорировать личность его склада, даже когда она занята своим делом, весьма непросто. Подозреваю, что Тэрстон все больше испытывал неудобство от такого соседства, потому что во второй раз попросил меня объяснить разгадку дела об отравлении в Камберуэлле.

– Когда Холмс узнал, что жертва легла спать через два часа после того, как завела свои часы, – повторил я, – дело стало прозрачнее стекла. Даже ребенок смог бы его раскрыть.

– Только не ваш ребенок, Уотсон! – расхохотался он.

Я присоединился к его веселью, потому что давно знал Тэрстона с его добродушной манерой подшучивать.

Сыщик громко прочистил горло.

– Помните дело об отравлении в Камберуэлле, Холмс? Ведь я прав?

Делая вид, будто только теперь осознал наше присутствие, детектив поднял голову:

– Хм? Простите, Уотсон, что вы говорили?

Я был уверен, что он не упустил ни слова из нашего разговора, но тем не менее объяснил, что развлекал Тэрстона историей о нашем успешнейшем деле.

– Не самая сложная проблема, верно?

– Я предпочитаю думать об этом как о наглядном упражнении в логической дедукции.

Ясно почувствовав холодность в ответе Холмса, Тэрстон поднялся с кресла и начал надевать шляпу и пальто.

– Так или иначе, это был потрясающий рассказ! А теперь, боюсь, мне пора удалиться. Меня ждет Харли-стрит![33] Мистер Холмс. – Он сделал прощальный жест рукой, а в ответ удостоился кивка.

Когда мы спускались по лестнице, я спросил Тэрстона, чт́о он имел в виду, когда упоминал Харли-стрит.

– Ничего серьезного, надеюсь?

– Напротив, очень серьезное, Уоттерс, старина. Деньги! Половина тамошних врачей своими золотыми запонками обязана моим советам. Наверное, вам вряд ли удастся уговорить Холмса вложить небольшой капитал в добычу олова в Сан-Педро?

Я рассмеялся, открывая ему дверь:

– Очень в этом сомневаюсь. Полагаю, он скажет, что средств у него достаточно для его нужд.

– Забавно, – заметил Тэрстон. – А вот моим девизом всегда было «Больше!». Ну, всего доброго!

Возвращаясь в гостиную, я сомневался, стоит ли мне воздержаться от комментариев по поводу явной грубости Холмса, но, обнаружив, что он развалился в кресле, которое недавно освободил Тэрстон, посчитал нужным заговорить.

– Разве я требую слишком многого, когда прошу проявлять элементарную вежливость, Холмс? – произнес я. – Это мое жилище, а не только ваше рабочее место.

Лицо Холмса выражало невинное недоумение.

– Вы вполне можете выступать в роли хозяина, когда только пожелаете… мой дорогой Уоттерс.

Если подшучивание Тэрстона я принимал с юмором, то теперь сильно разозлился. Я уже открыл рот, чтобы разразиться гневной отповедью, теперь уже и не припомню какой, ибо она так и не прозвучала. С улицы до нас донесся жуткий крик, страшнее которого мне слышать не приходилось. Как врач и компаньон Холмса я нередко внимал воплям агонии – гораздо чаще, чем хотелось бы. Но этот особенно поразил меня, потому что я узнал голос Чарльза Тэрстона.

Мы кубарем скатились вниз по лестнице, я распахнул дверь и наткнулся на толпу зевак. Расталкивая любопытных, я протиснулся вперед, но опоздал. Тэрстон уже не нуждался в моей помощи. Он лежал мертвый у наших ступеней, и кровь текла из глубокой раны у него на груди. Я услышал за спиной усиливающийся ропот и понял, что брешь в толпе зевак сомкнулась за мной и теперь Холмсу приходится заново расчищать себе путь. Я огляделся в слабой надежде поймать взглядом тех, кто совершил жуткое нападение. К моему удивлению, надежда эта оправдалась. Я заметил, как высокий и худощавый молодой человек, одетый в длинный плащ, повернулся к нам спиной и удаляется. По тому, как неестественно он прижимал к телу правую руку, было ясно, что этот малый старается скрыть что-то важное. В одно мгновение я вскочил на ноги и ринулся следом. Сначала преследуемый как будто удивился, но, поняв, что я уже наступаю ему на пятки, бросился бежать. Длинные ноги, пожалуй, мигом донесли бы его до середины Бландфорд-стрит, если бы ему не приходилось держать орудие убийства. Что же до моих собственных ног, то ярость заставляла их двигаться быстрее, даже когда казалось, что боль старой раны вот-вот вынудит меня остановиться. Я повалил неизвестного на землю, сильно надавив на его руку, чтобы заставить выронить оружие. Это был нож с длинным тонким лезвием, который выглядел странно знакомым. Но в тот момент мой гнев был слишком неистов, чтобы отчетливо воспринимать все детали. Во время борьбы с моего противника слетел котелок. Схватив негодяя за рыжеватые волосы, я вдавил его лицо в уличную грязь. Страшно подумать, до чего могла бы довести меня ярость, не появись в тот момент Холмс.

– Уотсон! – крикнул он. – Уотсон, вы в порядке?

При звуке его голоса гнев остыл, и я сразу почувствовал, что растратил все силы, стараясь схватить убийцу Тэрстона.

– Со мной все в порядке, Холмс, – выдохнул я, хотя, по правде, чувствовал себя нехорошо.

Я попытался поднять моего пленника, но он оставался лежать словно мертвый на мостовой. С помощью Холмса я перевернул его лицом вверх. Он был в полном сознании. Молодой человек лет двадцати пяти, узколицый, с прямыми рыжими волосами. Но в его голубых глазах я не увидел проблеска мысли.

Хотя миссис Хадсон настаивала, чтобы я остался на Бейкер-стрит и позволил ей позаботиться обо мне, я торопился выяснить все, что возможно, о безумце, который убил моего друга. Назначенный вести дело инспектор Лестрейд, конечно, был только рад нашей помощи. Поэтому через несколько часов мы трое оказались в камере участка при главном уголовном суде на Боу-стрит, когда арестованный начал выходить из своего странного сна-бодрствования.

Он по очереди осмотрел нас, а потом сосредоточился на окружающей обстановке.

– Что… что это за место? – пробормотал он. – Где я?

– Вы в камере на Боу-стрит, – ответил Лестрейд. – Итак, как ваше имя?

Молодой человек на мгновение задумался.

– Мое имя Александр Хайделл. Меня за что-то арестовали?

– «За что-то»?! За убийство, приятель!

Мне не положено было участвовать в допросе, но я не мог и дальше молчать.

– Почему вы убили Чарльза Тэрстона? – спросил я резко.

– Кто вы? – в ответ спросил Хайделл.

– Неважно, кто он, просто отвечайте на его вопрос, – приказал Лестрейд.

– Я никогда не слышал о Чарльзе Тэрстоне.

Инспектор поднял руки к небу, как будто прося даровать ему терпение:

– A, старая песня! Значит, вы ничего об этом не помните? Не помните, как ударили ножом в сердце мистера Чарльза Тэрстона, уважаемого члена лондонского делового сообщества, на ступенях дома номер двести двадцать один «бэ» по Бейкер-стрит?

Хотя в камере было темно, я заметил первые признаки понимания на лице молодого человека.

– Нет, я не убивал, то есть я помню убийство, но не уверен.

– Восхитительно, – пробормотал Холмс, и это было первое слово, которое он произнес, с тех пор как мы вошли в камеру.

– Нож, который мы у вас забрали, напоминает те, которыми пользуются врачи, – продолжал Лестрейд. – Но по-моему, на врача вы не похожи.

– Я не врач, я экспедитор, – возразил Хайделл. – Я же сказал вам: меня зовут Александр Хайделл, я живу на Болтон-стрит, и я никогда не слышал о человеке по фамилии Тэрстон!

– Меня не интересует ваша биография. Я хочу знать, где вы взяли нож!

– Я не помню, – последовал угрюмый ответ.

Хайделл лег спиной к нам и свернулся в клубок. Лестрейд только вздохнул. Я никогда не считал себя профессиональным детективом, но, полагаю, после двадцати лет, заполненных расследованиями, способен определить, когда человек что-то скрывает. Я увидел это тогда и посчитал очевидным признанием вины.

Когда стало понятно, что мы больше ничего не узнаем от убийцы, Холмс попросил разрешения изучить орудие убийства. Лестрейд провел нас в свой офис, крошечную комнату с огромной книгой на столе и телефоном, укрепленным на стене. Он осторожно достал нож из ящика стола и передал его Холмсу, не считая нужным напоминать моему другу о необходимости осторожного обращения с уликой.

Около минуты Холмс изучал оружие с длинным лезвием.

– Уотсон, думаю, это скорее по вашей части. – Заметив мой рассеянный вид, он добавил: – Конечно, если вы в состоянии продолжать.

– Со мной все в порядке, Холмс, – заверил я. – Это бистури. Хирургический нож. Его много лет не затачивали, – сообщил я, рассматривая инструмент, который, однако, оказался достаточно острым, чтобы убить Чарльза Тэрстона.

– Печально, когда вещь, предназначенную для спасения жизни, используют, чтобы ее забрать, – вздохнул Холмс. – Лезвие изготовлено из лучшей шеффилдской стали. Компанией «Томас Ферт и сыновья», если не ошибаюсь. Гравировка на ручке характерна для мастерской Фезерстоуна из Найтсбриджа. Значит, этот заказ был выполнен для состоятельного клиента – бывшего хирурга.

– А почему не практикующего? – усомнился Лестрейд.

Холмс покачал головой:

– Нет. Какой практикующий врач допустит, чтобы его инструменты пришли в негодность? Вам будет довольно просто определить владельца, Лестрейд.

Последняя фраза меня изрядно озадачила. Какая разница, кому принадлежал нож, если Хайделл арестован? Инспектор высказал то же возражение.

Однако Холмс был непреклонен:

– Все так, но разве вас не интересует, как бистури, принадлежавший отошедшему от дел состоятельному врачу, попал в руки простому экспедитору с Болтон-стрит? Как вы сказали, Лестрейд, убийца уже за решеткой. Так какой вред будет в том, чтобы удовлетворить мое любопытство?

Холмс был прав: управляющий мастерской Фезерстоуна, знающий, хоть и несколько надменный джентльмен по фамилии Дэвисон, без труда назвал владельца бистури.

– Ах да, – объявил он резким тоном. – Это был не совсем обычный заказ. Знаете, как правило, мы имеем дело с дорогими столовыми приборами. Может, кто-то из вас, джентльмены, ищет подходящий подарок на свадьбу или к юбилею? Тогда я могу вам предложить… Нет? Ладно, думаю, могу без ложной скромности заявить, что мы удовлетворяем любые запросы самых взыскательных клиентов. И доктор Сондерс остался весьма доволен своей покупкой.

Не успел я опомниться, как мы уже стояли в элегантной приемной доктора Феликса Сондерса на Харли-стрит, хотя происшествие, которое направило нас по столь причудливому пути, – убийство Чарльза Тэрстона – произошло всего несколько часов назад.

Лестрейд присвистнул, оценив шикарную обстановку.

– Должно быть, от пациентов у доктора нет отбоя. Он явно процветает, чем бы теперь ни занимался, – заметил инспектор.

– Теперь он именует себя психоаналитиком, – подсказал Холмс, показывая Лестрейду визитную карточку, которую взял с подноса.

Инспектор протянул руку, явно желая изучить визитку, но Холмс, очевидно не заметив его движения, положил карточку себе в нагрудный карман.

Проигнорировав такое явное пренебрежение, Лестрейд продолжил:

– Значит, этот тип – психиатр, как тот немецкий доктор?

Грянувший из дверей голос заставил нас всех повернуться в ту сторону:

– «Тот немецкий доктор» родом из Моравии, и его зовут Фрейд.

Доктор Феликс Сондерс оказался настоящим гигантом. Его бугристое, изборожденное глубокими морщинами лицо и свирепые глаза не могли не привлечь внимания. Огромная седая борода цветом напоминала пепел сигары, усыпавший его жилет.

Между тем Холмса, казалось, нисколько не смутило внезапное появление внушительного хозяина приемной.

– Скажите, доктор Сондерс, термин «психоаналитик» придуман вами или это изобретение Фрейда?

Доктор вопросительно поднял бровь.

– Вы необычно любознательны для полицейского, – пророкотал он. – Неужели требуется сразу трое агентов, чтобы вернуть пропавший инструмент?

Я не мог оставить без внимания столь важный вопрос.

– Хирургический инструмент? – уточнил я.

– Ну не музыкальный же, – скривился Сондерс, заставив меня почувствовать себя глупо. – Я заявил о пропаже несколько дней назад. Смею предположить, что вы наконец-то его нашли. Кстати, что случилось с сержантом Рэнсом?

Лестрейд вышел вперед и представился. На Сондерса, похоже, это не произвело впечатления, как будто муха попыталась потревожить олимпийское божество.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов об Александре Хайделле, – продолжил инспектор.

Мгновение прошло в тишине, словно бы Сондерс раздумывал, как лучше ответить.

– Что ж, инспектор, – прогудел он, – я могу уделить вам несколько минут перед тем, как явится мой следующий пациент. Надеюсь, вы не поймете меня превратно, если я не предложу вам сесть. А эти джентльмены тоже офицеры полиции? Они, кажется, немного староваты, чтобы быть вашими подчиненными.

Холмс улыбнулся:

– Мы стремимся по мере наших скромных возможностей помогать правосудию, сэр. Меня зовут Шерлок Холмс, а это мой коллега доктор Уотсон.

– Правда? А я всегда считал, что вы такая же выдумка, мистер Холмс, как Дед Мороз. Так что вы хотите знать о Хайделле? Нужно ли вам напоминать, что я буду ограничен в своих откровениях этическими правилами, принятыми для представителей моей профессии?

– Значит, Хайделл – ваш пациент? – сообразил я.

– Да. И что с ним?

– Сегодня, несколько часов назад, он убил человека по имени Чарльз Тэрстон с помощью пропавшего у вас бистури, – ответил я резко.

Если я ожидал ошеломить Сондерса, то просчитался.

– Вот, значит, как, – только и произнес он.

– Вы были знакомы с мистером Тэрстоном? – подключился Лестрейд.

Сондерс пожал массивными плечами:

– Сомневаюсь, что хоть один врач на Харли-стрит не имел с ним дела.

Тут я вспомнил прощальные слова приятеля: «Половина этих врачей своими золотыми запонками обязана моим советам». Я посмотрел на Холмса, гадая, какие выводы он сделал из разговора, но, к моему удивлению, его, казалось, интересовал не столько наш громогласный хозяин, сколько содержимое книжных полок.

– Когда вы заявили о краже ножа? – вел допрос инспектор.

– Я бы предпочел, чтобы вы называли инструмент правильно, мистер Лестрейд. Я заявил о краже бистури в прошлую пятницу.

– А вы видели мистера Хайделла в тот день?

– Видел в прошлую среду. Но кражу обнаружил абсолютно случайно. Шесть лет назад, поменяв медицинское поприще, я вычистил мои хирургические инструменты и убрал в чемоданчик, который поместил в тот кабинет. В последнее время я редко заглядываю туда. По чистой случайности я сделал это в пятницу. И, предупреждая ваш вопрос, сразу скажу, что кабинет я обычно не запираю. Без сомнения, это оплошность с моей стороны. Можете быть уверены, с тех пор я принял все меры предосторожности.

Меня поразило противоречие между высокомерными манерами Сондерса и выбранной им медицинской специальностью. Меня лично перспектива провести час в его обществе, тем более в качестве пациента, привела бы в содрогание.

Но вот Холмс свернул разговор на главную тему.

– После непродолжительного наблюдения за Александром Хайделлом, – заметил он, – я сделал вывод, что ему вряд ли по карману ваши услуги, доктор. Как же ему удалось стать вашим пациентом?

– Я не беру… не брал с Хайделла плату за лечение. Его направил ко мне коллега, доктор Реджинальд Уорд. Я не одержим современной тягой к праздности и на досуге лечу тех, кто не может оплатить мои довольно дорогие услуги.

Мое мнение о Сондерсе изменилось к лучшему. Возможно, подумалось мне, я не разглядел за внешней беспардонностью его лучшие качества.

– Итак, как психо… аналитик, – Лестрейд споткнулся на диковинном термине, – вы лечите свихнувшихся. Скажите, доктор Сондерс: насколько сильно свихнулся Хайделл?

– Я нахожу это замечание очень вульгарным и бесчеловечным, инспектор, – проворчал врач, – и предпочитаю не отвечать на вопросы, касающиеся моих пациентов.

– А на умерших ваша медицинская этика распространяется?

Сондерс задумался на мгновение.

– Это, конечно, совсем другое дело.

– Ну так очень скоро мистер Хайделл будет повешен за убийство.

– Вот тогда и приходите. Тогда и поговорим.

Бесчувственность Сондерса снова неприятно поразила меня. Или я переоценил его, заподозрив в нем альтруиста, или ему удавалось удивительно хорошо скрывать добрую сторону своей натуры.

– Право, джентльмены, я не понимаю, зачем вы попусту тратите время – свое и, что важнее, мое. Понятно, что Хайделл украл бистури, когда я вышел из кабинета, а потом использовал его, чтобы убить Тэрстона, руководствуясь какими-то только ему ведомыми мотивами.

Снова заговорил Холмс:

– Воспоминания Хайделла о происшествии чрезвычайно расплывчаты. Но в отличие от вас, доктор, он утверждает, что был незнаком с мистером Тэрстоном.

Сондерс и бровью не повел, скрестив взгляды с Холмсом. Некоторое время они пристально смотрели в глаза друг другу.

– Интересно, – продолжал Холмс, словно бы не замечая буквально разлитого в воздухе напряжения, – вы применяете гипноз на своих пациентах? Я заметил на ваших книжных полках несколько трудов о гипнотизме, включая книгу самого Франца Месмера. Завидная коллекция.

– Зависть лежит вначале истинного величия, мистер Холмс. Правильно ли я понял, что, по вашему мнению, мистер Хайделл мог убить Тэрстона, получив установку на убийство под гипнозом?

– А такое возможно?

– Только не на расстоянии, – ответил Сондерс презрительно. – Подобные нелепые представления существуют единственно в умах авторов желтой литературы.

– Тогда как вы объясните тот факт, что Александр Хайделл напал на незнакомого человека и убил его? Или вам не позволяет этого сделать медицинская этика?

Сондерс аккуратно вынул толстую сигару из коробки на хорошо отполированном столе.

– Кто-нибудь из вас знаком с состоянием, известным как пориомания? – осведомился он.

Хотя я никогда не лечил пациентов, страдающих этой болезнью, термин был мне знаком. Я объяснил коллегам, что пориомания – это когнитивное функциональное расстройство, при котором больной может действовать определенным образом и потом абсолютно не помнить о своих действиях. На Сондерса, казалось, не произвела никакого впечатления моя демонстрация медицинских знаний.

– И вы диагностировали у Александра Хайделла пориоманию? – спросил я.

– Я – нет, но рискну предположить, что это объяснило бы его поведение. Он убил Чарльза Тэрстона во время одного из таких отключений сознания. Естественно, что его воспоминания о событии должны быть смутными.

Я принял это во внимание. Подобный диагноз не только объяснял безумное поведение Хайделла, но и мог бы спасти его от петли, хотя, к стыду моему, признаюсь, что в тот момент я не желал, чтобы он избежал наказания за убийство Тэрстона.

Звук дверного звонка положил конец нашей дискуссии.

– Мой следующий пациент, джентльмены, – сообщил Сондерс. – Полагаю, у вас больше нет вопросов?

– Думаю, нет, – ответил Лестрейд. – Спасибо, что уделили нам время, доктор, и спасибо за подсказку насчет порио… э… Спасибо, доктор.

Я был даже доволен, что до конца дня нужно оставить дела, а Лестрейд высказал мнение, что мы можем считать нашу миссию законченной. Если Александр Хайделл действительно был подвержен состоянию, при котором не отдает себе отчета в собственных поступках, а потом не помнит, чт́о совершил, достаточно будет, чтобы доктор Сондерс посетил молодого человека в его камере и подтвердил диагноз. Холмс, однако, настаивал, чтобы мы поговорили с Хайделлом, и как можно скорее. Лестрейд сдался, но, не желая больше иметь какое-либо отношение к делу, удалился в свой тесный кабинет, предоставив нам вести допрос.

Мне было неуютно от мысли, что Холмс во время разговора может упомянуть о методах доктора Сондерса. Особо не сочувствуя Хайделлу, я полагал, что это вряд ли будет этичным. Меня особенно беспокоило предположение Холмса, что Хайделл мог убить Тэрстона под воздействием гипноза.

– Это непродуктивная версия, – заявил я ему, когда офицер в форме отпер нам дверь камеры. – Человека нельзя заставить совершить какое-либо действие, особенно убийство, против его воли или природы.

– Жаль, – вот и все, что Шерлок Холмс пожелал изречь, перед тем как войти в камеру.

Александр Хайделл раскачивался, сидя на своей койке, и выглядел еще более жалким, чем раньше. Он не поднял головы, чтобы встретиться со мной глазами. Меня встревожило то, что я заметил на полу камеры несколько клочьев рыжеватых волос, как будто он вырвал их в исступлении.

– Снова вы, – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к нам.

– Мистер Хайделл, – начал Холмс, делая попытку облегчить страдания этого человека, – ваш врач отправил вас на лечение к доктору Феликсу Сондерсу. Почему?

Александр Хайделл тяжело вздохнул и вытянулся на койке.

– Мне всегда было трудно сохранять работу, мистер Холмс, – признался он, – и спокойствие. В моей жизни была женщина. Лили. Мы собирались пожениться. Но она не смогла выносить мои помрачения. Я думал, что, если лечение поможет обуздать мой гнев, она вернется.

– И как же вас лечил доктор Сондерс?

– Его очень интересовали сны о моем дяде, – не сразу ответил Хайделл. – Дядя совместно с моим отцом, своим братом, владел процветающей стекольной фирмой в Манчестере. Когда я был совсем маленьким, дядя Морис выжил отца из бизнеса. Тот забрал меня с собой в Лондон, надеясь начать здесь новую жизнь.

– А что стало с вашей матерью? – спросил я, не в силах сдержать свое любопытство.

– Она умерла, когда я был ребенком. Мой отец так и не смог снова разбогатеть. Он умер озлобленным и сломленным человеком. Кажется, доктор считал, что все мои беды берут начало оттуда. Я, правда, не помню.

– И чтобы лечить это состояние, доктор Сондерс погружал вас в гипнотический транс? – поинтересовался Холмс.

Я громко откашлялся, но Холмс предпочел не обращать внимания на мое вмешательство.

– Он… говорил, что это поможет мне вылечить нервы. – К моему удивлению, черты молодого человека исказила неприятная, почти злобная усмешка.

– И что в этом такого забавного? – спросил я, не в состоянии скрыть свою неприязнь.

– Я просто подумал… это смешно. Во всех моих снах дядя всегда выглядит одинаково. Та же одежда, то же выражение лица. Я не виделся с ним с тех пор, как был мальчиком, и знаю его только по старой фотографии, которую держу в своей комнате. Смешно.

Лицо Холмса вспыхнуло и помрачнело. Его брови стали похожи на две жирные черные линии, а глаза сияли из-под них стальным блеском. Он положил руку на мое плечо, давая знать, что нам пора уходить. Другой рукой он постучал в дверь камеры. Я услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ.

– Уверен, мы еще поговорим, мистер Хайделл, – пообещал Холмс, когда мы выходили.

Арестованный ничего не ответил.

* * *

В кабинете Лестрейда, куда мы вернулись, царила тишина. Инспектор сидел, закинув ноги на стол, и читал «Загадку кэба»[34]. При нашем появлении он сделал неуклюжую попытку спрятать книгу, но потом расслабился, обнаружив, что это мы.

– Ну, джентльмены, – сказал он со вздохом, – вы получили то, зачем пришли?

Я сам не знал, как ответить на этот вопрос, потому что не представлял толком, зачем, собственно, мы пришли. А Холмс вместо прямого ответа огорошил Лестрейда встречным вопросом:

– Инспектор, если бы вы увидели, как один человек стреляет в другого, вы бы арестовали пулю?

Полицейский озадаченно покосился в мою сторону:

– Вы знаете, о чем он толкует, доктор?

Я покачал головой.

– Верно ли, – гнул свою линию Холмс, – что в некоторых случаях я оказывал вам помощь в расследованиях?

– Я бы сказал, что вы преуменьшаете свои заслуги, мистер Холмс, – ответил полицейский с обезоруживающей честностью.

– Обещаю: мы спишем со счета все мои одолжения, если вы кое-что сделаете для меня сейчас. Я понимаю, это не мелочь, но уверен, что дело того стоит. Уотсон, будьте любезны, поймайте для нас кэб. Я не задержусь тут дольше чем на несколько минут.

Я давно привык к тому, что Холмс склонен окружать тайной свои намерения. Он все более и более неохотно делился всеми деталями своих планов до их завершения. Однако сейчас я был уверен, что он нарочно отослал меня, дабы я не выдвинул возражений против просьбы, которую он собирался высказать. Остановив кэб, я почувствовал нарастающий гнев, но не позволил ему вырваться наружу. Дать волю столь бурным эмоциям значило бы вызвать ненужный разлад, и хотя нервы мои давно уже пришли в норму после афганской службы, я все еще питал отвращение к скандалам.

Всю дорогу до Бейкер-стрит я удерживался от соблазна расспросить сыщика о деле, но по возвращении понял, что больше не могу держать язык за зубами.

– Ну, Холмс, насколько я понимаю, ваше расследование еще не закончено? – спросил я.

– Способность к дедукции, должно быть, заразна, – заметил он, закуривая сигарету. – Вы правы, Уотсон. Доктор Феликс Сондерс знает гораздо больше, чем говорит.

Хотя я не пришел в восторг от высокомерных манер Сондерса, мне трудно было усмотреть какой-то умысел за его диагнозом.

Холмс рухнул в свое кресло:

– Хотел бы я разделять ваш доверчивый взгляд на это дело, старина. Однако, как да Винчи, я полагаюсь только на практический опыт. Может ли быть, чтобы Хайделла так надолго оставили одного в кабинете, что он успел найти, украсть и припрятать бистури?

– Холмс, вы сами говорили, что, если исключить невозможное, оставшееся, сколь бы невероятным оно ни казалось, должно быть правдой. Невероятно, что Хайделл оставался один достаточное время, но это вряд ли невозможно. Конечно, теория Сондерса о том, что Хайделл страдает пориоманией, объясняет ненормальное поведение молодого человека.

Мой друг с видом превосходства выпустил большое синее облако сигаретного дыма.

– Напротив, Уотсон, именно в этом месте его история разваливается. Как я уже указывал вам раньше, нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт. Кража бистури указывает на умысел. Мы должны искать последовательность. Там, где ее нет, нужно заподозрить обман.

– Значит, вы утверждаете, что Сондерс дал Хайделлу бистури. Но, конечно, в этом отсутствует логика. Он должен был знать, что принадлежность такого необычного оружия легко установить и оно приведет к нему. И зачем заявлять о краже в полицию?

– Хитрый ход. Он хотел, чтобы происхождение ножа установили. Это позволило ему скормить нам басню о том, что Хайделл совершил убийство во время помрачения рассудка. История, которую, должен добавить, с готовностью проглотили и вы, и инспектор. Стыдно, Уотсон.

Во мне вновь вскипел гнев, но на сей раз я не стал его сдерживать.

– Но всеведущего Шерлока Холмса он ни на мгновение не обманул! – вскричал я. – Вы просто думающая машина, верно? Полностью лишенная эмоций! Однако теперь мы имеем дело не с одним из ваших «упражнений в логической дедукции», Холмс! Речь идет о смерти моего друга! У Лестрейда сидит под замком убийца, и есть разгадка! Почему вы не видите, какую боль причиняете мне своим упрямством?

Одно мгновение казалось, что Холмс будет защищать свою позицию с прежней энергией, но потом его черты смягчились. Ясные суровые глаза затуманило смятение.

– Простите, Уотсон, но дайте мне еще один день, чтобы закончить расследование. Если и тогда я не смогу подтвердить мои подозрения, клянусь, брошу это дело раз и навсегда.

Я обдумал его предложение и манеру, в которой оно было высказано.

– Клянетесь?

– Слово джентльмена. И, надеюсь, вашего друга.

В тот вечер о деле больше не было сказано ни слова, хотя я и провел еще некоторое время в компании Холмса, прежде чем, усталый, удалился в свою комнату. Я не был удивлен, когда встал и обнаружил, что Холмс уже уехал. Я даже сомневался, что он вообще спал. Хотя напряжение, которое мы испытали накануне, должно было ввести в ступор любого нормального человека, Холмс, казалось, подзаряжался от него силой. Я нашел записку, приколотую складным ножом к каминной доске. В ней говорилось:

Уотсон, сейчас вместе мы слишком бросаемся в глаза. Нам нужно пойти разными путями.

Ш. Х.

Я позволил себе усомниться в этом его объяснении. После ссоры предыдущей ночью для меня было очевидно, что Холмс желает работать без помех и без возможной конфронтации. Сделав вывод, что ему совсем не нужно, чтобы я «шел другим путем» в нашем нынешнем расследовании, я провел б́ольшую часть утра за разборкой записей о недавних делах. Во время ланча миссис Хадсон объявила о прибытии инспектора Лестрейда. Румянец возбуждения на его лице подсказывал, что он собирается сообщить какую-то важную информацию. Когда же полицейский обнаружил, что Холмс еще не вернулся, физиономия его стала удрученной.

– Наш друг ужасно непунктуален, доктор, – заметил Лестрейд.

– Значит, он вас вызвал?

– Около часа назад я получил телеграмму. Однако там не говорится, чт́о у него на уме. Временами он бывает загадочным, как китаец. Клянусь, если бы он не добивался таких поразительных результатов…

В этот момент Лестрейда прервал вернувшийся Холмс. Он был воодушевлен и, очевидно, думать забыл о яростном споре прошлой ночью. Его глаза сияли, а щеки порозовели. Подобные сигналы к наступлению я наблюдал только в критические моменты.

– Добрый день, инспектор! Угощайтесь сигарой, прошу вас.

Лестрейд кивнул в знак согласия, а мой друг со вздохом облегчения опустился в свое любимое кресло.

– Ах, как же хорошо дать отдых ногам после такого хлопотливого дня!

– Вы готовы объяснить, чт́о разузнали? – спросил я.

– Это не секрет, Уотсон. Я был в деловом районе. А после нанес визит на Болтон-стрит, где квартирует заключенный в тюрьму мистер Хайделл. Несколько соверенов, врученных алчной домовладелице миссис Экклстоун, открыли передо мной дверь в его скромное жилище.

– И вы нашли то, что искали, мистер Холмс?

– Рад сообщить, что мои поиски были напрасны, Лестрейд.

Естественно, нечего было и надеяться, что он это как-то разъяснит. По обыкновению, разгадку своего завуалированного ответа он приберегал до той минуты, когда посчитает нужным посвятить нас во все подробности.

– А вот вас, инспектор, явно переполняют новости. Поделитесь ими.

– Мне жаль, но вынужден сообщить, мистер Холмс, что ваши планы оказались несостоятельными. – Нескрываемое удовлетворение в голосе Лестрейда выдавало, что на самом деле ему совсем не жаль.

– Ну-ну? – сделал стойку Холмс.

– Я позвонил в полицию Манчестера, как вы попросили. Они без труда отыскали Мориса Хайделла и убедили его приехать в Лондон. – Теперь я, по крайней мере, знал, о какой услуге Холмс просил нашего приятеля из Скотленд-Ярда. – Сначала арестованный как будто не узнал своего дядюшку, но когда тот назвал себя…

– Александр Хайделл напал на него, – закончил Холмс нравоучительным тоном.

Лестрейд был поражен, когда обнаружил, что Холмс давно предугадал такое развитие событий, но его было трудно смутить.

– Потребовалось три наших сотрудника, чтобы оторвать руки безумца от шеи старика. По-моему, это не оставляет сомнений в виновности арестованного.

Холмс слегка усмехнулся:

– Мой дорогой инспектор, я бы сказал, что это доказывает как раз обратное. А теперь, если у вас, джентльмены, в ближайший час нет срочных дел, возможно, вы пожелаете отправиться со мной на небольшую прогулку? И в конце ее я собираюсь представить вас человеку, ответственному за убийство Чарльза Тэрстона.

– Право, джентльмены! – раздраженно воскликнул доктор Сондерс. – Вы должны понимать, что мне нужно заниматься моей практикой. Вы просто не можете тратить все мое время таким непростительным образом.

Лестрейд принес извинения и больше ничего не сказал, потому что, как и я, не имел представления, чт́о привело нас снова в роскошную приемную психоаналитика с Харли-стрит.

– Боюсь, вашим пациентам теперь придется поискать себе другого врача, – небрежно произнес Холмс.

Доктор вынул сигару изо рта и сурово посмотрел на моего компаньона:

– Уж не потому ли, что вы собираетесь арестовать меня? Тогда готовьте факты, мистер Холмс. Важны только факты.

– Правда ли, доктор Сондерс, что, прежде чем вы начали сотрудничать с Чарльзом Тэрстоном, о ваших финансах пекся некий Фостер Баррингтон?

Это имя показалось мне смутно знакомым, и я решил, что, должно быть, видел его в картотеке Холмса под литерой «Ф».

– Я не делаю тайны из этого факта, – пожал плечами Сондерс. – Что из того?

– Фостер Баррингтон бежал из страны два года назад, когда выплыли наружу определенные нарушения закона, которые он допускал при ведении дел. Я считаю, доктор, что вы состояли в сговоре с Баррингтоном, а когда передали дела в руки Тэрстона, тот обнаружил злоупотребления и принялся вас шантажировать. Мне очень жаль, Уотсон, но у меня нет сомнений в том, что это чистая правда.

Я был потрясен его словами, но реакция Сондерса оказалась еще более драматичной. Свирепое лицо налилось кровью и побагровело, глаза засверкали, на лбу от возбуждения выступили узловатые вены.

– Абсурд! Тэрстон был богатым человеком, а я платил ему неплохие комиссионные. Зачем, Бога ради, ему понадобилось шантажировать меня?

– Да потому, что, как я недавно слышал, он выбрал своим девизом «Больше!».

– Очень проницательный и четкий диагноз, мистер Холмс.

Мой друг кивнул, принимая похвалу.

– За годы работы детективом-консультантом я научился угадывать подноготную человеческого поведения. Вы, например, поразили меня своей чрезвычайной методичностью и обстоятельностью.

Сондерс тоже кивнул.

– Почему же тогда, – продолжал Холмс, – осмотрев бистури, я обнаружил на нем не только отпечатки пальцев Хайделла, но и ваши? Разве вы не сказали нам в этой самой комнате, что чистили свои хирургические инструменты, прежде им их убрать?

Это неожиданное обвинение Холмса сделало реакцию психоаналитика более сдержанной:

– Простите, мистер Холмс, но вы не снимали у меня отпечатки пальцев, и я вынужден заявить, что вы лжете.

– Они были на вашей визитной карточке, доктор.

Я вспомнил, как осторожно Холмс обращался с визиткой, как не позволил Лестрейду прикоснуться к ней.

– Спрашиваю снова: как ваши отпечатки пальцев оказались на ноже?

Сондерс решительно пожал плечами, и большие хлопья пепла, упав с сигары, приземлились у его ног.

– Могу только предположить, Холмс, что вы переоценили мою методичность и обстоятельность.

– Простите, но я был бы признателен, если бы вы обращались ко мне по всей форме, доктор.

Сондерс ничего не сказал, и Холмс продолжал как ни в чем не бывало:

– Я предполагаю, что ваши пальчики отпечатались на ноже, когда вы передавали его Хайделлу, погруженному вами в глубокий гипнотический транс, чтобы он убил им Тэрстона.

Я хранил молчание, пока не почувствовал, что не могу позволить беседе продолжаться в том же ключе и должен высказать возражение:

– Холмс, извините, но это невозможно. Нельзя заставить человека убить, если этого нет в его натуре!

Детектив глубокомысленно кивнул:

– Вы правы, мой дорогой Уотсон! Но убийство как раз не чуждо натуре Хайделла. По крайней мере, он допускает насилие в отношении одной конкретной личности. Догадайтесь какой.

Ответ пришел мне на ум в тот же момент, что и вырвался у Лестрейда.

– Его дядя! – воскликнул инспектор.

– Их драматичная встреча в камере вполне это доказывает. Благодаря вашей «благотворительности», доктор, вы нашли идеального исполнителя в лице Хайделла и эксплуатировали его агрессию, чтобы превратить в живое оружие. Я подозреваю, что вам даже не пришлось давать приказ об убийстве. Вы просто заместили в его сознании лицо дяди лицом Тэрстона и подсказали, где он найдет свою жертву в определенный день. Ненависть к давно потерянному родственнику не давала ему покоя. Без сомнения, Хайделл следовал за Тэрстоном и доктором Уотсоном от их клуба, а потом ждал в засаде на Бейкер-стрит. Большая неудача для вас, доктор Сондерс, но вряд ли стоило ожидать, что молодой человек под гипнозом проявит больше сообразительности.

Щетина под носом у Сондерса задрожала от сдерживаемого смеха.

– Мистер Холмс, какой интересный пациент получился бы из вас! Вы такой фантазер. Жаль, что у вас нет доказательств! Только предположения и дикие догадки!

Одно мгновение казалось, будто Шерлок Холмс потерпел поражение, потому что у него на самом деле не находилось больше аргументов, подтверждающих его правоту. И вдруг он заметил:

– Аккуратный офис – показатель упорядоченного ума, доктор. Ваш кабинет чрезвычайно аккуратен. Каждый предмет на своем месте. Кроме той книги.

Мы все трое одновременно повернулись, чтобы изучить книжные полки Сондерса. Все тома были расставлены с большой тщательностью, кроме одного – месмеровского трактата по гипнотизму, который выступал из общего ряда. Было ясно, что владелец обращался к этой книге совсем недавно. Прежде чем доктор успел возразить, Холмс снял ее с полки.

– Можно полистать? – спросил Холмс.

– Нельзя, – отрубил Сондерс.

– Почему же?

– Я не позволяю.

– Вам придется подчиниться, мистер Холмс, – вмешался Лестрейд. – Ведь книга является собственностью доктора.

Вынужденно уступив, Холмс протянул том Сондерсу, но, когда тот подошел, чтобы взять книгу, выпустил ее из рук и позволил ей упасть. При падении из книги выскользнули две спрятанные между страниц фотографии. Холмс быстро их поднял. Сардоническая улыбка озарила его мрачное лицо.

– Что это у нас здесь? – спросил он. – Ага! Благодаря моей неловкости мы обнаружили очень важную улику. Я опознаю джентльмена на этой фотографии как покойного Чарльза Тэрстона, но другой мне не знаком. Любопытно… Лестрейд, вы можете опознать эту личность?

Инспектор взглянул на снимок, и физиономия его просветлела.

– Он теперь лысый и растолстел, но да, я видел его сегодня… Это дядя Александра Хайделла Морис.

Я начал смутно осознавать, на что намекал мой друг. Идея представлялась невероятной и ужасающей, но все же это было возможно!

– Мне не удалось найти фотографию в комнате Хайделла сегодня утром, – объяснил Холмс. – Скажите, доктор, вы приказали ему под гипнозом принести ее вам? Предпочитаете ничего не говорить? Неважно. Присяжным будет ясно, что вы использовали эти снимки, когда давали установку Хайделлу, чтобы, увидев Тэрстона, он принял его за ненавистного дядю. Конечно, это должна быть та самая фотография, которую ваш пациент хранил с детства. Он не узнал дядю в его нынешнем обличье, когда я устроил сегодня встречу родственников.

– Думаешь, ты самый умный, Холмс? – прорычал Сондерс.

– Да, доктор, – ответил мой друг, – именно так я и думаю.

Мне остается добавить еще совсем немного. Сондерс, при всем своем злобном высокомерии, оказался не готов к допросам, которым его с завидной настойчивостью снова и снова подвергали в Скотленд-Ярде, и очень скоро признался в преступном умысле, обрисованном Холмсом. Морис Хайделл вернулся в родной Манчестер, покрытый синяками и потрясенный, но серьезно не пострадавший. Его невменяемый племянник был переведен в психиатрическую лечебницу, и мне тяжело признать, что за все минувшие годы я не нашел в себе душевных сил справиться о его состоянии. Я знаю, что злобный и жестокий негодяй воспользовался его болезнью, знаю… Но мне не избыть из памяти образ высокого и худого молодого человека в длинном плаще, убегающего после убийства того, кого я считал своим другом.

Благородный взломщик

«Простите, Уотсон, я не могу этого позволить». Такими словами Шерлок Холмс запретил мне публиковать подробности нелепой трагедии в Хэм-Коммонне, пока живы ее участники. И это при том, что никогда еще за всю свою карьеру детектива он не вел игры со столь высокими ставками, хотя данное дело не стало самым блестящим доказательством его способностей. Но даже возможность поделиться с публикой подробностями матча-реванша против одного из смертельных врагов не сломила решимости детектива-консультанта, ибо Холмс не желал уронить репутацию человека, которого очень высоко ценил. Поэтому я отправил настоящий отчет в постепенно пополняемый ящик для не подлежащих обнародованию бумаг, надеясь втайне, что однажды эта история все же увидит свет.

Из-за небольших пробелов в моих записках того времени я не могу назвать точную дату, знаю только, что все началось во вторник в конце 1899 года.

– Я привык принимать клиентов здесь, у себя, – проворчал Холмс, изучая единственное письмо, доставленное в то утро. – Всего одно предложение. Хочу надеяться, что это не начало новой тенденции.

– Что там написано? – полюбопытствовал я.

– Неизвестный корреспондент желает встретиться с нами в парной бани «Олимпия». В прежнее время я бы отказал в столь необычной просьбе, но теперь криминальная жизнь в Лондоне стала такой скучной…

– От встречи в парной большого вреда не будет, – заметил я осторожно.

На самом деле идея посетить турецкую баню очень меня привлекала, потому что уже несколько дней я чувствовал себя законченным ревматиком и старой развалиной.

– Энтузиазм по поводу этой заморской роскоши не делает вам чести, Уотсон, – парировал Холмс с улыбкой. – Любопытно, что наш потенциальный клиент не спешит раскрывать свою личность.

– А что ему нужно, как вы думаете?

– Я не могу делать кирпичи в отсутствие глины, доктор. Мы этого не узнаем, пока не попадем в «Олимпию».

Если в профессиональных делах Холмс проявлял себя человеком последовательным, то его мнения по некоторым посторонним вопросам то и дело подвергались кардинальному пересмотру. Так было и с банями. Одну неделю он критиковал бесшабашных соотечественников, предпочитающих расслаблять ноющие мышцы в турецкой бане, а на следующей преспокойно отправлялся в эту самую парную, позабыв свои предубеждения.

Случалось мне видеть бани малолюдными, но абсолютно пустыми, как в то утро вторника, – еще никогда. И пар был гораздо гуще обычного, так что нам приходилось передвигаться с осторожностью. И хотя Холмс не высказывал опасений, я не сомневался, что он, подобно мне, беспокоится, не угодили ли мы в ловушку.

– Я уже начал думать, что вы не придете, – медленно произнес голос из белесой дымки. – Будет лучше, если вы останетесь там, где стоите. Так-так. Великий Шерлок Холмс и его преданный биограф, я полагаю?

Я всматривался в том направлении, откуда к нам обращались, но ничего не мог различить, кроме смутной тени, которую застилал пар.

– Мое имя Холмс, сэр, – произнес мой друг. – Эпитет к нему выбран вами. Полагаю, вам желательно сохранить инкогнито?

– Поразительная демонстрация логического мышления, мистер Холмс. Да, я бы предпочел избежать упоминания моего имени.

– Возможно, вам угрожает опасность? – предположил я, с некоторым трудом находя место, чтобы сесть.

– Не та, которую вы имеете в виду, доктор Уотсон. Но особенности моей профессии требуют, чтобы мое имя не упоминалось в связи с этим делом.

– Вы нам еще не объяснили, в чем оно состоит, – напомнил Холмс.

– Езжайте в коттедж «Лиственницы», принадлежащий Алистеру Себастиану, мистер Холмс, в Хэм-Коммон. Там в дымоходе спрятано кое-что… страшное. Труп.

– Откуда вы знаете? – спросил мой друг.

– Потому что я его видел, мистер Холмс.

– Правда? Судя по произношению, вы не трубочист и уж тем более не грабитель.

– В отношении второго вы ошибаетесь. Я именно что грабитель. Вообще говоря, я предпочитаю называться взломщиком. Теперь вам, должно быть, понятно мое стремление к анонимности. Дымоход этот довольно приличных размеров. Мне пришло в голову, что он годится для проникновения в жилище. Не самый тривиальный путь и наиболее подходящий, когда приближается Рождество.

– А тело, – не утерпел я, – чье оно было? Алистера Себастиана?

– Не могу сказать наверняка. Мрак, понимаете? И паника.

– Очень может быть, – согласился Холмс. – Ваш сообщник, должно быть, не настолько хорошо знает мистера Себастиана, как вы.

– А кто сказал, что у меня есть сообщник?

– Даже в самом широком дымоходе места достаточно только для человека субтильного. Пар мешает оценить вашу комплекцию, но сдается мне, вы… атлетического сложения.

– Да-да. Вижу, взгляд ваш так же остер, как ум. Ладно, это не я, а мой сообщник обнаружил тело. Первоначальный план заключался в том, что я спущу его в дымоход, он отопрет входную дверь и впустит меня в дом. Когда Ба… мой сообщник обнаружил тело, он потерял над собой контроль, и мне пришлось сразу вытащить его наверх.

– Зачем вы рассказываете нам всё это? – осведомился Холмс. – Ведь вы ничего не выигрываете.

Неизвестный ответил не сразу.

– Вы, как видно, пропустили ту часть, где я рассказывал, что обнаружил засунутое в дымоход мертвое тело. Этот человек не залез туда, подыскивая удобное место для ночлега. Ясно, что кто-то его туда определил. Случайно обнаружив его там, я почувствовал определенную ответственность за то, чтобы убийца был найден. И эту ответственность я хочу теперь переложить на вас, мистер Холмс. По крайней мере, стоит попытаться.

– Вы не учли важный момент. Мой гонорар.

Незнакомец вздохнул:

– Я предполагал, что труд сам по себе может считаться лучшей наградой, как в моем случае. Но каждый, конечно, должен на что-то жить. Хорошо, мистер Холмс, вы получите достойное вознаграждение за потраченное время и усилия.

– Вы пропустили еще один пункт. Я не желаю брать деньги, добытые незаконным путем.

– Когда-то у меня была законная работа, но шотландский полицейский инспектор по имени Маккензи принудил меня оставить ее. Трудно хорошо заработать в наши дни.

– Возможно, мы сумеем прийти к соглашению. При условии, конечно, что вы говорили правду. Как мне сообщить вам о результатах моего расследования?

– Сегодня вторник. Встретимся здесь в четверг в это же время.

– А если у меня не будет для вас новостей? – спросил Холмс, но не получил ответа.

Наш клиент испарился.

Итак, дело нам подвернулось более чем необычное, но, как всем хорошо известно, только необычное и представляло интерес для Шерлока Холмса. Правда, оставался открытым вопрос, правдива ли история, рассказанная нам в «Олимпии», или это розыгрыш.

При первом же взгляде на злополучный дом в Хэм-Коммоне у меня пропали всякие сомнения. Знакомая личность, одетая в дешевый плащ и поношенный черный котелок, изумленно взирала на нас, стоя в дверях.

– Мистер Холмс! – выдохнул инспектор Лестрейд. – Но как, Бога ради… я только что послал констебля на телеграф.

– У нас есть и другие источники информации, – спокойно ответил мой друг. – Можно войти?

Первым, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в столовую, было тело мужчины, лежащее в кресле между длинным полированным столиком и дверью. Человек этот был почти лыс, если не считать нескольких скудных прядей седых волос, а выражение ужаса на его лунообразном лице было мне знакомо. Я привык видеть такую ужасную гримасу при тяжелых сердечных приступах, но это было что-то другое. Чувствуя растущее беспокойство, я понял, что, вероятно, впервые смотрю в лицо человеку, чьи последние мгновения отравил неодолимый страх.

– Смотрите под ноги, джентльмены, здесь повсюду битое стекло, – предупредил Лестрейд. Тон инспектора был примирительным, хотя мы сильно ущемили его самолюбие несколько лет назад при расследовании дела подрядчика из Норвуда. – Позвольте представить вам покойного Алистера Себастиана, учителя, преподающего в школе Сент-Этельберт, и владельца этого дома. Бывшего владельца.

– Довольно большое жилище для школьного учителя, – заметил я. Даже на пике моей медицинской карьеры я бы не смог позволить себе дом таких размеров.

– Он не появился сегодня на занятиях, а вчера взял выходной на день, чтобы посетить врача. Коллега приехал выяснить, хорошо ли он себя чувствует. Гостю никто не открыл, а когда он посмотрел в окно, то увидел… это.

Холмс низко склонился к телу Алистера Себастиана, осторожно изучая складки его светлой одежды. На ней не осталось никаких следов копоти, которая неизбежно обнаружилась бы на теле, засунутом в дымоход. К тому же покойный был слишком крупным, чтобы с ним удалось проделать нечто подобное. Если Себастиана обнаружили в кресле, могло ли в дымоходе находиться другое тело? Я перевел взгляд на большой мраморный камин в противоположном конце комнаты.

– Должен признаться, джентльмены, я все еще не уверен, имеем ли мы дело с убийством. – Слова Лестрейда вернули меня к действительности из зловещих фантазий. – На теле нет следов насилия. Впрочем, это ничего не значит. Уверен, вы помните дело в Лористон-Гарденс[35]. На нем даже нет следа от укола. По крайней мере, нигде не заметно. Но прошлой ночью здесь был кто-то еще. Об этом свидетельствуют два винных бокала. Вы не думаете, что он мог быть отравлен, мистер Холмс?

– На этой стадии неразумно делать какие-либо выводы, – заметил Холмс. – Мистер Себастиан жил один?

– Да, если не считать двух слуг, семейной пары. Они отпросились, чтобы навестить больного родственника в Криклвуде. По словам соседа, покойного часто навещал брат Эдгар, кажется аудитор в парламенте. Есть и другой брат, Лютер, самый молодой из трех. Я не знаю рода его занятий, не уверен даже, есть ли у него какая-то профессия, но, очевидно, он живет где-то поблизости, в Хэм-Коммоне, хотя никогда сюда не приходит. Братья плохо ладили, как говорит сосед. Есть еще кое-что интересное. – Лестрейд шагнул к камину, который уже привлек мое внимание. – Вы заметили, сколько тут сажи? Думаете, это имеет отношение к делу?

– Боюсь, это значит, что в дымоходе труп, инспектор, – спокойно ответил Холмс.

Только с помощью невезучего констебля Вудса, вернувшегося с телеграфа, мы смогли вынуть тело, застрявшее в дымоходе.

После того как мы четверо как умели отряхнули с одежды угольную пыль, Холмс принялся отчищать лицо мертвеца влажным носовым платком. Семейное сходство между двумя умершими не уничтожила даже отвратительная маска смерти. Второй покойник был худее Алистера. И, насколько я мог судить, немного моложе, а также обладал более густой шевелюрой. Но чье тело покоилось перед нами: Эдгара или Лютера Себастиана?

Лестрейд в удивлении покачал головой:

– Вы не перестаете меня изумлять, мистер Холмс. Я бы никогда не заподозрил, что там спрятано еще одно тело.

– У меня свои методы, инспектор.

Но на втором трупе также отсутствовали явные признаки насилия, если не считать разорванной на локтях и коленях одежды, без сомнения пострадавшей, когда тело бог весть зачем запихивали в дымоход. Но кто или что сотворило весь этот ужас, нельзя было определить даже после того, как Холмс обследовал под лупой каждый дюйм комнаты. Его поиски завершились у тела застывшего в кресле Алистера Себастиана. Вытащив из кармана конверт, Холмс нагнулся и начал собирать с пола осколки стекла.

– Если не возражаете, инспектор, – сказал он, – я возьму эти фрагменты с собой на Бейкер-стрит и изучу их под микроскопом. Позже мы можем встретиться там и обсудить дальнейшие действия за ужином с затянутой паутиной бутылкой доброго старого вина.

Полицейский не стал возражать, хорошо зная, что оснащение лаборатории Холмса намного превосходит все то, чем владел Скотленд-Ярд.

День был длинный, но мы вернулись в наше холостяцкое жилье еще до наступления вечера. Холмс сел работать в мрачном молчании за столом для химических опытов, а я расположился в кресле с не прочитанным еще выпуском «Ланцета». Ясно было, что ближайшие несколько часов мой друг посвятит исследованию осколков. Зная, что мое присутствие не пойдет ему на пользу, я решил оставить его за работой и провести конец дня в клубе.

Когда я вернулся, Холмс уже был настроен обсуждать свои находки.

– Конечно, нужно подождать результатов вскрытия от доктора Лайтфута, но не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что обе жертвы скончались от удушья, вдохнув ядовитый газ, который содержался в плотно укупоренном сосуде.

– Но как, скажите на милость, тело одного из братьев оказалось в дымоходе? – спросил я.

– Этот газ легче воздуха. Себастиан не мог бежать от ядовитого вещества через дверь, потому что скончавшийся брат перекрыл ему выход. Окна находятся в дальнем конце комнаты – он не успел бы добраться до них, прежде чем подвергнуться действию газа. Дымоход оставался единственным путем к спасению.

– Но газ настиг его раньше, чем он успел выбраться наружу, – подсказал я.

– Или так, или его одежда настолько пропиталась отравой, что он потерял сознание, прежде чем ему удалось спастись.

– И вы сделали такие выводы после изучения осколков? Но почему вы не нашли пробку, которую используют для того, чтобы газ не улетучивался из сосуда? Вряд ли можно предположить, что убийца забрал ее с собой и каким-то иным образом сумел уберечься от собственного смертоносного оружия.

– Действительно, как он пронес сосуд в дом и как скрылся? – не стал спорить Холмс. – Эти вопросы остаются без ответа. А пробку мы не нашли, потому что ее и не было. – Он осторожно взял в руки один из самых больших кусков стекла, которые нашел на месте преступления. – Подозреваю, что это могла быть верхняя часть сосуда. Видите, он был запаян.

– Но почему?

– Должно быть, из сосуда частично откачали воздух, чтобы стекло разбилось мгновенно и газ тут же распространился по комнате, заполнив значительное пространство.

– Ужасно!

– Но как изобретательно. Мы имеем дело с острым умом, Уотсон. Боюсь, пока мы ковыряемся на поверхности этого дела.

Когда приехал Лестрейд, физиономия его победно сияла. Он явно торжествовал. Я не видел его таким уже давно.

– Ну что ж, многое еще остается неясным, – объявил он, устраиваясь в кресле и угощаясь ломтиком холодного ростбифа, – но, по крайней мере, у меня есть обвиняемый, который сидит под замком. Его зовут Лютер Себастиан.

– Третий брат, живущий в Хэм-Коммоне, – заключил я. – Значит, в дымоходе мы обнаружили Эдгара.

Лестрейд достал из кармана пальто фотографию в рамке и протянул ее Холмсу, который в свою очередь передал снимок мне. Групповой портрет запечатлел трех мужчин, двое стояли, а один сидел. В стоявшем слева я узнал Алистера Себастиана, которого мы обнаружили в кресле. Плечом к плечу с ним расположился, очевидно, Эдгар Себастиан. Когда я видел его в последний раз, он с головы до ног был перемазан сажей, но теперь я убедился, что при жизни волосы его были такими же черными, как и после смерти. Суровое выражение, застывшее на лицах обоих братьев, рождало вопрос, не относится ли их явное неодобрение к третьему человеку на снимке. Лютер Себастиан, который был лет на десять моложе, отличался худощавым сложением, носил тонкие усики и по самому складу лица, казалось, был не способен состроить серьезную мину даже перед фотографом.

– Полгода тому назад братья получили наследство, – сообщил нам Лестрейд. – Их дядя, разбогатевший на золотых приисках Австралии, скончался, оставив им все свое состояние. Я без особого труда выяснил, что Лютер уже потратил значительную часть своей доли.

– И решил, что проще пойти на убийство, чем проявлять бережливость. Это ваша версия, Лестрейд? – спросил Холмс.

– Если вы имеете в виду, что он убил своих братьев ради наследства, то да, мистер Холмс, я считаю, он это сделал.

– Конечно, мотив у него был, и очень веский, – вставил я. – Он рассказал, где находился во время убийства? Кстати, когда оно произошло?

Инспектор заглянул в свои записи:

– Мы еще ждем заключения от доктора Лайтфута, но наверняка позже половины пятого. После визита к врачу с Харли-стрит, доктору Мейкпису, Алистер сел на поезд и вернулся домой около четверти пятого, появившись за пятнадцать минут до Эдгара. За эти сведения мы тоже должны благодарить соседа, любопытного зануду.

Мне стало интересно, не Гидеон ли Мейкпис пользовал Алистера. Мы состояли в одном клубе, и я как раз видел его не далее как вечером в тот самый день. Я положил себе переговорить с ним о деле при следующей встрече. Даже если это не будет иметь большого значения.

– В шесть тем же вечером Лютера исключили из клуба «Багатель» за неуплату карточных долгов. Он говорит, что после этого слонялся из одной таверны в другую, но не способен в точности припомнить, в каких питейных заведениях побывал. По правде говоря, когда я его арестовал, от него разило как от пивной бочки, но я уже видел такие трюки.

Целую минуту Холмс хранил молчание, сложив домиком длинные тонкие пальцы, – обдумывал эти новые сведения. Мы с Лестрейдом помалкивали, не смея вторгаться в его сосредоточенное молчание.

– Вы, помнится, говорили, что Лютер и Алистер плохо ладили между собой? – произнес он наконец.

– Лютер ссорился с обоими своими братьями. Те считали, что он настоящий транжира.

– Тогда как он попал в дом? Немыслимо, чтобы у него был свой ключ. И маловероятно, что Алистер или Эдгар впустили его.

Мгновение Лестрейд выглядел озадаченным, но его тут же осенило:

– Я обыщу дом Лютера! Бьюсь об заклад, что найду там украденный ключ, дубликат или набор отмычек! Останется только выяснить, где и как он добыл ядовитый газ.

Я заметил, однако, что какие-то детали этого дела все еще не дают Холмсу покоя. Хотя он ни за что не признал бы, что скрывает свое беспокойство из самолюбия, я заметил, что поделиться сомнениями мой друг решился не раньше, чем нас покинул Лестрейд.

– Мне не хватает одного элемента, Уотсон. Моя научная осведомленность не распространяется на эту область.

– Что же нам делать?

– Одно секретное правительственное учреждение в Олдершоте[36] проводит эксперименты с такими газами. Думаю, самым разумным будет проконсультироваться с тамошними экспертами.

– Если оно такое секретное, откуда, позвольте спросить, вам известно об этом?

Холмс хитро улыбнулся:

– Не зря же я имею весьма осведомленного брата.

* * *

И в самом деле, мы без труда смогли попасть в олдершотскую лабораторию, невзрачное здание из красного кирпича, напоминающее детский кубик, стоило Холмсу упомянуть имя своего брата. Однажды сыщик поведал мне, что его брат работает на британское правительство, а иногда Майкрофт и есть само правительство. Легкость, с которой мы оказались в самом сердце закрытого учреждения, свидетельствовала, что это не пустое хвастовство. Нам сообщили, что о нашем приходе известят директора, и попросили подождать в его офисе. За время сотрудничества с Шерлоком Холмсом я видел много подобных казенных кабинетов, но в этом было нечто необычное. Сначала я не мог понять причины своего беспокойства, однако через несколько минут осознал, что меня раздражает едкий запах, наполнивший ноздри.

– Холмс, этот мерзкий запах… Кажется, он мне откуда-то знаком. Что это?

– Зеленый чай, – ответили сразу два голоса.

Я повернулся к вошедшему и, к изумлению своему, уперся взглядом в глаза цвета черного оникса. Это был последний, кого я ожидал увидеть, – профессор Чэнь Та-кай.

После драматичного побега китайского отравителя из-под полицейского ареста за два года до того Холмс придерживался мнения, будто Чэнь вернулся в родные края. И на тебе: он здесь, правда облаченный уже не в разноцветные одежды, а в цивильный костюм государственного служащего. И длинные, прежде свисавшие до груди усы подстрижены покороче. Китаец заметно похудел, и тем не менее его выпирающий живот протестовал против ограничений западного гардероба.

Я попытался заговорить, но почувствовал, что мои голосовые связки парализованы. Холмс однажды высказал мнение, будто Чэнь обладает животным магнетизмом, способностями к внушению. И действительно, было очень легко потеряться в эбеново-черных омутах этих глаз. Однако меня лишила дара речи не гипнотическая сила его личности, а, скорее, шок и неспособность поверить своему зрению. Холмс, похоже, не меньше меня был поражен неожиданным явлением поверженного противника.

– Пожалуйста, располагайтесь, джентльмены, – пригласил профессор, указывая на пару стульев и занимая место за столом. – За последние два года я привык к некоторым предпочтениям вашей расы, в том числе и к вашей склонности пользоваться стульями, а не подушками. И мой английский стал более чем сносным, вы не находите?

– Более чем, – холодно подтвердил Холмс.

Он даже не двинулся в сторону стульев, и я тоже.

– Извините мое замешательство, профессор. Я воображал, что вы благополучно вернулись в Китай.

– Меня туда не слишком тянуло, мистер Холмс. Вынужден признать с сожалением, что на родине мне стало… – Он поискал подходящее выражение. – Жарковато, скажем так. Вместо этого я занял почетный пост в этой стране. Стал, как видите, британским мандарином.

– А что скажет Скотленд-Ярд, если обнаружит вас здесь? – выпалил я.

Чэнь ответил мне по-детски простодушной усмешкой, такой странной для подобного субъекта.

– Думаю, ничего не скажет, доктор Уотсон. Видите ли, я занимаю очень высокое положение.

– Никакое положение не может поставить вас выше закона, – упрямо заявил я.

– Вы не правы. Я… как бы это сказать… прохожу между каплями дождя. Мне гарантировали полную защиту от преследований за старые грехи.

– А за новые? – осведомился Холмс.

Чэнь покачал головой, прикидываясь непонимающим. Он был так глубоко унижен Холмсом в их последнюю встречу, когда Лестрейд заковал профессора в наручники и повез в Скотленд-Ярд, что теперь откровенно наслаждался возможностью поиграть с нами, как кошка с мышью.

– Вы ведь заняты синтезом ядовитого газа, который быстро распространяется при контакте с воздухом? – скорее констатировал, чем уточнил Холмс.

– Возможно, – сдержанно признал профессор. Затем, вероятно поняв, что продлить наши мучения можно только одним способом – если подкинуть нам информации, он продолжил: – На основе синильной кислоты. Ваши английские ученые давно бились над этой проблемой. Их ставили в тупик его легкая воспламеняемость и то, что он конденсируется в холодной среде. Видите ли, в Германии бывает довольно холодно.

– Значит, вы предложили им свои знания химикатов, неизвестных европейской науке?

– Я сам ничего и никому не предлагал, мистер Холмс. Это мне сделали предложение. Во искупление грехов. Как вы знаете, за мной числится целая череда дурных поступков.

– Если позволите мне сказать, – заметил я, – непохоже, чтобы вы терзались раскаянием.

– Вы насмехаетесь надо мной, доктор Уотсон, но когда начнется война, на меня будут смотреть как на героя.

– Вы обычный убийца.

– Убийца, но уж никак не обычный.

– И вы продолжаете заниматься своим основным ремеслом, – прорычал Холмс. – Вы снабдили Лютера Себастиана ядовитым газом, который он использовал, чтобы избавиться от своих богатых братьев.

Обвинение было не безосновательно. Именно спрятанный в широком рукаве сосуд с другим газом позволил Чэню вывести из строя Лестрейда и бежать из-под ареста пару лет назад.

Китаец снова покачал головой. Я вспомнил давние слова Холмса: «Этот человек буквально источает зло, как запах. Оно окружает его. В его присутствии быстро начинаешь задыхаться».

– Я не знаю никакого Лютера Себастиана, – сказал Чэнь.

– Вы же не думаете, что я вам поверю? – поморщился мой друг. – Вы убийца по природе и по профессии. Эта наклонность приведет вас к гибели.

Чэнь сделал вид, будто поправляет какие-то бумаги на столе, а потом снова заговорил:

– У меня нет братьев, но мне кажется, что между ними нередко случаются нешуточные… «Раздоры» – подходящее слово? Например, вам представляется, что этот Лютер Себастиан виновен в смерти своих братьев. А вы, мистер Холмс, желаете видеть меня на виселице, а ведь именно вашего брата я должен благодарить за мое нынешнее положение.

Если Холмс не смог скрыть шок при неожиданном появлении Чэня, то теперь он очень удачно маскировал свое смущение. Тем не менее я заметил, как напряглись мускулы на его шее.

Не видя никакой возможности выйти с достоинством из этого столкновения, ибо было очевидно, что любые попытки сместить Чэня с его нынешнего поста не увенчаются успехом, Холмс ограничился несколькими грозными предупреждениями, которые явно не произвели впечатления на китайца, и направился к двери. Я последовал за ним, чувствуя себя посрамленным, расстроенным и бессильным.

Холмс не проронил ни слова в экипаже, пока мы ехали в Уайтхолл, и я благоразумно предпочел не приставать к нему с расспросами. Его нахмуренные брови и рассеянный вид были красноречивее любых слов.

Майкрофта Холмса я не видел несколько лет и поразился тому, как он прибавил в весе. Удивление мое было тем более велико, что уже в наши предыдущие встречи его чрезвычайная тучность бросалась в глаза. Однако подозрение, будто ему присуща леность, свойственная дородным людям, опровергалось остальными его чертами: властной линией бровей, сталью серых глубоко посаженных глаз. Взгляд их, похоже, неизменно оставался таким всеобъемлющим и проницательным, какой я замечал у Шерлока в минуты крайнего напряжения всех сил.

Офис Майкрофта нисколько не походил на кабинет крупного правительственного чиновника, не более просторный, чем у Чэня, с рядом шкафов, уставленных папками, вдоль одной стены и циклопических размеров глобусом – единственным, что отражало индивидуальность хозяина. Один из парных книжных шкафов, стоявших друг против друга, содержал труды по экономике, а другой – по международной политике. Совсем иного я ожидал от человека, обладавшего таким колоссальным влиянием.

– Надо же, два визита за один год, – весело сказал Майкрофт, разливая по бокалам вино. – Наша матушка была бы в восторге. Ну разве не смешно? Два брата, живущих в одном городе…

– В одном городе, но в разных мирах, – парировал младший Холмс.

Майкрофт между тем поднял бокал, чтобы предложить тост:

– Давайте отпразднуем нашу встречу, прикончив эту бутылку отличной мадеры урожая тысяча восемьсот четырнадцатого года. Он предшествовал Ватерлоо, припоминаете?

– Какая щедрость! – воскликнул Холмс. – Для тебя, одного из самых необщительных людей, должно быть, стало шоком известие о том, что наше гостеприимство распространилось до Китая.

Бокал в руке Майкрофта остановился в дюйме от губ.

– А… – выдохнул он. – Это. Ладно, что ты знаешь или думаешь, что знаешь?

– Я знаю, что британское правительство наняло убийцу для работы в лабораториях Олдершота.

Майкрофт поставил на стол свой бокал с вином.

– Британское правительство ничего такого не делало. Чэнь Та-кай, насколько я понимаю, обвинялся в попытке убийства.

– Удобная, но бессмысленная казуистика. Ты не хуже меня знаешь, что он причастен к десятку отравлений.

– Причастен, мой дорогой братец. Еще одно важное уточнение. Твои сомнения делают тебе честь, Шерлок, но человек, занимающий мою должность, не может себе позволить такой роскоши. Есть дела, которые не входят в сферу компетенции детектива-консультанта. Ими занимаются на другом уровне.

– И это касается разработки ядовитых газов в Олдершоте?

– Это строго охраняемый государственный секрет. Откуда ты узнал о них?

– От тебя.

– Я тебе точно не говорил ничего подобного! Насколько я помню, однажды ты меня спрашивал, существует ли это учреждение, но я отрицал сей факт.

– Верно, но я заметил, как бокал с бренди дрогнул в твоей руке.

Майкрофт пробормотал что-то неразборчивое, явно проклиная собственную неосторожность. Под стальным взглядом брата он только пожал плечами и сказал себе в оправдание:

– Inter arma enim silent leges[37].

Я чувствовал себя обязанным указать старшему Холмсу, что мы ни с кем не воюем.

– Но война неизбежна, доктор, – парировал он. – Наши эксперты – и я первый – убеждены в этом. Если мы хотим иметь преимущество, то должны исследовать возможности, предоставляемые химическим оружием. Иббетсон, наш человек в Фридрихсхафене, раздобыл документы, указывающие, что кайзер санкционировал такие же исследования.

– И поэтому ты привлек к сотрудничеству одного из самых опасных людей в мире, – бросил Холмс.

– А также одного из самых блестящих умов в мире. Работа профессора Чэня на несколько десятилетий опережает наше время. Ему удалось то, что не удавалось никому из британских ученых.

– Возможно, тебе будет интересно узнать, что «работа» Чэня привела к гибели двух человек.

Майкрофт остался невозмутим.

– Ну конечно же, – проговорил младший Холмс, пораженный внезапной догадкой. – Как это глупо с моей стороны! Ты все уже знаешь. Не сомневаюсь, если случается что-то важное в официальной сфере, ты узнаёшь все уже через несколько минут.

– Ну, не так быстро, Шерлок, но в целом ты прав. Нет сомнения, что смерть Эдгара и Алистера Себастианов имеет отношение к исследованиям Чэня, но я не вижу никакого повода связывать его с преступлением.

– Если не считать того факта, что эти исследования на несколько десятилетий опережают свое время и никто в этой стране не способен их повторить.

– Так мы считаем. Между прочим, этот твой инспектор Лестрейд, хорошо натасканная ищейка, сколотил крепкое дело против третьего брата, оставшегося в живых. Лютера Себастиана.

– Ты правда веришь, что молодой бездельник способен преуспеть там, где потерпели неудачу твои лучшие ученые? Возможность совпадения велика, но не настолько же? Профессор дурачит тебя, Майкрофт, просто потому, что это не составляет для него особого труда. Он не видит причины прекращать свою криминальную деятельность. На самом деле твое покровительство только помогает ему оставаться безнаказанным.

Впервые за время нашей беседы старший Холмс обнаружил признаки беспокойства, но тут же обратился ко мне с веселой улыбкой:

– Похоже, мой брат предубежден в отношении профессора. Вы так не считаете, доктор? Интересно, не следствие ли это его былой неприязни к нашему домашнему учителю математики? Ладно, Шерлок. Если ты сможешь представить мне подтверждения связи Чэня с Лютером Себастианом, у нас будет другой разговор. Мой совет: найди доказательства, если они существуют. – Он взглянул на часы: – Четверть шестого. Я уже на целых тридцать минут опаздываю в клуб «Диоген». Боюсь, я должен завершить нашу встречу, чтобы не посеять панику среди персонала. Всего доброго, Шерлок, доктор.

– Ты заключил сделку с дьяволом, брат, – почти прошептал Холмс. – Да поможет тебе Бог!

Майкрофт был невозмутим:

– Если Германия разработает это оружие раньше, чем Англия, да поможет Бог всем нам!

До конца дня Шерлок Холмс оставался в мрачном настроении. Я по-прежнему помалкивал, боясь усугубить и без того тяжелую ситуацию. Я знал, что он с особенной остротой ощущает предательство брата, поразившее его, будто клинок рапиры.

После нашего возвращения на Бейкер-стрит он воздвиг на полу небольшой холм из подушек и поместил рядом набор трубок. Было ясно, что мой друг намеревается провести вечер, погрузившись в себя. Выжав последнюю каплю информации из свежего выпуска «Ланцета», я решил, что мое дальнейшее присутствие не принесет никакой пользы. И хотя атмосфера в нашей квартире была отравлена куда менее, чем в доме Алистера Себастиана, меня не привлекала перспектива томиться там весь вечер.

Близилась полночь, когда я вернулся на Бейкер-стрит. Холмс уже выкурил последнюю унцию табака и, хотя не спал, не снизошел до ответа на мои расспросы касательно дела.

– О, кстати! – воскликнул я, используя последний аргумент. – Помните, я говорил, что знаю врача Алистера Себастиана, доктора Гидеона Мейкписа? Так вот, я столкнулся с ним в клубе сегодня вечером.

Холмс поднял бровь:

– Правда?

– Боюсь, я не выяснил ничего интересного. Пациент жаловался на онемение рук и пальцев. Мейкпис диагностировал у него ревматоидный артрит. Вероятно, наследственный недуг. Он погубил отца Себастиана.

Впервые с начала нашего частного расследования я заметил неожиданный блеск в его глазах, губы решительно сжались, подсказывая мне, что Холмс наконец-то увидел свет во тьме.

– Думаю, такая же участь постигла и самого Алистера, – изрек он в ответ.

К моему стыду, должен признать, что на следующее утро я не вспомнил о предстоящей нам встрече с таинственным клиентом. Пока кэб вез нас в «Олимпию», единственным вкладом Холмса в разговор оказалась просьба сопровождать его к брату: «Это действительно довольно смешно, но, похоже, я всегда пасую перед Майкрофтом. Буду благодарен, если вы отправитесь со мной, старина. Я теряюсь, когда мы с ним остаемся наедине».

* * *

Еще один сюрприз ждал нас в «Олимпии»: ни намека на присутствие благородного взломщика.

– Полагаю, за это время его могли арестовать, – рассудил я.

– Ну это вряд ли, – произнес знакомый голос.

Я завертел головой, ожидая увидеть смутную фигуру среди пара, но на сей раз ничего такого не узрел.

– Где вы? – растерялся я. – Что случилось с вашим голосом?

– Он говорит с нами через вентиляционное отверстие, – объяснил Холмс. – Но какой я болван! Ведь мог это предвидеть.

– У всех бывают плохие дни, мистер Холмс. У меня такой день выдался на борту парохода «Улан». Кстати, должен попросить вас не пытаться меня выслеживать. Я бы расценил это как самый постыдный обман доверия клиента.

– Уверяю вас, сэр, я даже не помышлял об этом, – ответил мой друг.

– Тогда я беру с вас слово. Итак, что вы можете мне сообщить?

– Дело раскрыто.

Ну и ну! А я и не подозревал. Кажется, я воззрился на Холмса с укоризной и удивлением, но вряд ли этот немой укор был видим сквозь пелену пара.

– Рад слышать, – отозвался взломщик. – Прошу, не тратьте попусту время и не утомляйте меня подробностями. Я узн́аю о них из криминальных репортажей. Похоже, наша сделка завершена.

– Не совсем, сэр. Остались некоторые важные проблемы, требующие разрешения. И одна из них – это мой гонорар.

Из вентиляционного отверстия донесся тяжелый вздох.

– А так как я не могу принять от вас деньги или иные ценности, то вынужден попросить другой платы.

Шерлок Холмс молча развернул пакет с бумагами на столе у брата. Старший Холмс изучал их несколько минут. Наконец он сказал:

– Очевидно, это меняет дело.

– Правда? – переспросил детектив. – Признаюсь, я слишком долго нащупывал связь, но я всегда полагал, что уступаю тебе интеллектом, брат. Без сомнения, ты уже сделал вывод, что Чэнь передал образец газа не Лютеру, а Эдгару Себастиану.

– Ты меня переоцениваешь, Шерлок.

– Очевидно, как правительственный аудитор Эдгар неплохо знал, чт́о делается в Олдершоте, и представлял себе роль печально знаменитого профессора Чэнь Та-кая.

Эти объяснения предназначались и мне.

– Именно Алистер и Эдгар искали способ избавиться от Лютера, а не наоборот.

Майкрофт кивнул.

– Боюсь, – продолжил его младший брат, – мой уход на покой не за горами, если я продолжу совершать такие явные ошибки. Я забыл об одной из своих собственных аксиом, а именно: нет ничего более обманчивого, чем очевидный факт. В течение полугода старшие братья наблюдали, как расточительный Лютер пускает на ветер свою треть семейного состояния. Конечно, было бы лучше, если бы вместо этого деньги оказались в их карманах. Они должны были его остановить, пока он не спустил все до последнего фартинга. Чэнь снабдил Эдгара отравляющим газом, и не безвозмездно, я полагаю. Эдгар передал сосуд с ядом Алистеру, считая, что тот применит его к Лютеру, живущему неподалеку, в Хэм-Коммоне. Мы можем только гадать, как намеревались использовать сосуд. Возможно, бросить в открытое окно, кинуть в дверную щель для писем… или в дымоход. В любом случае, их планы сорвала роковая случайность. Похоже, у Алистера была начальная стадия артрита. Когда Эдгар передал ему сосуд, его скрюченные пальцы не удержали емкость, и, к общему ужасу братьев, она упала на пол и разбилась, выпустив на волю смертельное содержимое. Алистер умер мгновенно, а Эдгар попытался спастись, но о том, что случилось с ним, ты узнал раньше меня. Я всегда буду задаваться вопросом, чт́о ты уже знал и когда ты это узнал. Если бы я не предоставил тебе доказательства встреч Эдгара и Чэня, думаю, ты бы позволил профессору и дальше работать в Олдершоте.

– Все люди во что-то верят, Шерлок. Я настолько же предан своим идеалам, насколько ты – своим, и ценю твои способности гораздо выше, чем ты предполагаешь. Я предвидел такой исход. Пока мы разговариваем, Чэнь уже находится в пути на свою родину. Я знаю, что китайские власти с нетерпением ждут его, чтобы выяснить обстоятельства нескольких убийств, послуживших главной причиной отъезда профессора на Запад. Думаю, тебя это порадует.

– Вряд ли. В Олдершоте остались плоды его труда.

Майкрофт вгляделся в лицо брата, потом в мое и снова сосредоточился на Шерлоке:

– Прошлой ночью кто-то проник в лабораторию. Записи Чэня похитили, а, как я уже заявлял, ни один британский ученый не способен повторить его работу. Полагаю, я должен благодарить за это тебя, Шерлок?

– Я, конечно, обладаю некоторыми навыками взломщика, но и мне не под силу миновать все кордоны, которые предполагает система безопасности секретного правительственного учреждения. Боюсь, тебе придется искать преступника в другом месте, хотя, без сомнения, он уничтожил результаты исследований профессора. Вся интрига теперь напрасна.

Затаив дыхание, я ожидал реакции Майкрофта, но его слова застали меня врасплох:

– Так тебя ждать в субботу на чай, Шерлок?

Тиран-Висельник

1. Письмо от клиента

Думаю, я могу сказать со всей честностью, что после нескольких лет, когда все, кроме двух человек, считали мистера Шерлока Холмса мертвым, его возвращение к публичной жизни нигде не вызвало большего удивления и недоверия, как в моем собственном доме. После смерти любимой жены я посвятил медицинской практике все мое время, исключая те немногие часы, которые проводил в клубе. Если допустить, будто человек, потерявший то, что составляло смысл его жизни, может быть счастливым, полагаю, допустимо утверждать, что я был счастлив. Или, по крайней мере, не был несчастен, что, несомненно, одно и то же.

Но какое же потрясение я испытал весной 1894 года, когда обнаружил, что мой друг Шерлок Холмс, живой и здоровый, стоит передо мной в кабинете моего кенсингтонского дома, избежав цепкой хватки заклятого врага, покойного профессора Мориарти.

И вот через несколько месяцев я стоял один в том же самом кабинете, разглядывая обои, которыми никогда особенно не интересовался, хотя и не высказал возражений, когда их выбирала моя любимая жена Мэри. «Яркие цвета порадуют твоих пациентов, Джеймс», – сказала она. На самом деле в комнате не осталось ничего другого, что можно было бы разглядывать, потому что все мое движимое имущество перекочевало в фургон для перевозки мебели, который ожидал у парадной двери.

Я уже точно не помню, как пришел к такому решению, но мне снова захотелось быть рядом с Холмсом, вернуться в квартиру на Бейкер-стрит, которая служила мне домом в годы холостой жизни.

Был ли я настолько безумен, что надеялся на новые увлекательные приключения, сопровождавшие мое существование на протяжении значительной части последнего десятилетия? Насколько я знал, за несколько недель до того Холмс уже отказал одной влиятельной персоне.

Нельзя сказать, чтобы я принимал переезд со спокойной душой. Скорее, я решился на него просто из желания хоть что-то переменить в своей жизни. С тем же успехом я мог бы сесть на корабль, идущий в Австралию, или вернуться в свой полк. Новое появление Холмса в моей судьбе не столько принесло мне облегчение, сколько повергло в полный сумбур. Моя жена умерла, а лучший друг, которого я считал погибшим, был жив. Это возбудило во мне множество противоречивых эмоций, которыми я не собирался докучать Холмсу и которые, мне приятно это признать, сегодня уже прочно позабыты.

Кто-то тихонько постучал по открытой двери у меня за спиной.

– Погодите еще немного, – сказал я через плечо. – Я уже почти готов ехать.

– Рад это слышать, – произнес хорошо знакомый голос. – Нельзя терять ни минуты, Уотсон. Нас ждут в Пэнгборне к полудню. Если поторопимся, успеем на следующий поезд с вокзала Паддингтон.

Я повернулся и обнаружил Шерлока Холмса, который ждал в дверях. Он был одет в свое длинное серое дорожное пальто, а лицо его освещалось тем, что я могу почти без колебаний назвать теплой улыбкой.

– Холмс! – воскликнул я и тотчас спохватился, осознав его последние фразы: – В Пэнгборн, сейчас? А как же моя мебель?

– Уверен, она дождется вашего возвращения на Бейкер-стрит. Одевайтесь, дружище, и не мешкайте!

Мы с трудом успели на поезд, идущий в Беркшир, и только устроились в вагоне, как я почувствовал приступ усталости. Минувшая ночь выдалась беспокойной. Я прикрыл глаза, собираясь вздремнуть немного, но надолго провалился в сон. Не могу сказать, сколько времени мы провели в дороге, когда меня неожиданно вернул к действительности резкий окрик Холмса:

– Уотсон! Я сказал, что, возможно, нам будет угрожать опасность. Полагаю, армейский револьвер у вас с собой?

– Простите, Холмс, – сказал я, стараясь прикрыть зевок ладонью. – Он сейчас переезжает на Бейкер-стрит с остальными моими вещами. Я не имел понятия, что мы займемся делом так быстро.

– А, ладно! Возможно, наша корреспондентка преувеличила угрозу ее жизни.

– Угрозу? Холмс, похоже, у вас появилась ужасная привычка начинать историю с середины. Вы забываете, что я пока ни о чем не имею понятия.

Ничего не отвечая, Холмс достал из кармана пиджака свернутый листок бумаги и протянул мне.

– Это от нее? От вашей… от нашей клиентки?

– Весьма загадочное письмо, Уотсон. Будьте добры, напомните мне его содержание.

На самом деле, обладая замечательной способностью удерживать в памяти мельчайшие детали, Холмс, хотя он и утверждал обратное, не нуждался в напоминаниях. Однако, казалось, мой друг получал какое-то удовлетворение, слушая, как читают вслух его корреспонденцию. Поэтому я с готовностью подчинился. Письмо было отправлено из Филд-хауса, в Пэнгборне, а говорилось в нем следующее:

Дорогой мистер Холмс,

недавно я пережила очень неприятные события и не уверена, к кому следует обратиться за советом и помощью. Газеты заполнены статьями о Вашем поразительном воскрешении. А благодаря рассказам Вашего хорошего друга доктора Уотсона я знаю, что Вы обладаете большим умом и великой мудростью.

– Я польщен, Уотсон! – прервал меня Холмс, а я продолжал читать:

Прошу простить мое нежелание доверять бумаге детали и приезжать к Вам в Лондон. Если мне угрожает опасность, я не желаю, чтобы ей вместо меня подвергались слуги.

Буду очень благодарна, если Вы наведаетесь ко мне завтра в полдень. Пожалуйста, попросите сопровождать Вас доктора Уотсона. Не могу гарантировать, что в случае его отсутствия Вам не будет отказано в приеме.

Искренне Ваша

миссис Фрэнсис Картнер

Я посчитал содержание письма весьма интригующим, в том числе потому, что мое присутствие, видимо, было важно для нашей корреспондентки. Возможно, она больна и нуждается в услугах врача? Я поделился этим соображением с Холмсом.

– Конечно, все очень загадочно, – заметил он, – но мы не узнаем, в чем тут дело, пока не поговорим с нашей клиенткой. Да, я решил взяться за ее дело, хотя тем самым нарушу правило, которое установил со всей решимостью только две недели назад. Однако случай слишком интригующий, а леди явно нуждается в моих – как там сказано? – большом уме и великой мудрости. А пока из этого письма мы можем сделать несколько выводов о ее обстоятельствах и личности. Она явно женщина с сильным характером и раньше была довольно богата, но ей пришлось резко изменить образ жизни, и произошло это, без сомнения, после смерти ее супруга. И до чего же печально быть бездетной вдовой!

– Только подумать, что совсем недавно вы были озабочены мнимой утратой ваших способностей! Из содержания письма я вижу, что у нее сильный характер, но что касается утраченного богатства… Признаюсь, я не прочел ничего, что указывало бы на это обстоятельство. Она пишет, что держит слуг.

– До недавних пор, Уотсон, у вас тоже была прислуга, и даже весьма добросовестная.

Я не представлял себе, откуда Холмс сделал такой вывод. На мой взгляд, наглостью и ленью наша Меган превосходила саму Мэри Джейн Келли[38]. Я с превеликой радостью дал ей расчет.

– Мои выводы основаны не на содержании письма. Я исхожу из другого. Бумага самого лучшего качества, но с левой стороны, как раз под сгибом, она разорвана. Ее порвали не после написания письма, так как леди явно постаралась обойти это место. Строка, которая начинается со слов «великая мудрость», специально искривлена. Итак, почему состоятельная дама не выбросила порванный лист и не взяла целый? Это только предположение, но заметьте, что чернила – также самого лучшего сорта – закончились раньше, чем последний параграф. И конец его написан дешевыми чернилами, какие держат в большинстве отелей. Помните, расследуя дело о шантаже фон Ламмерайн, я провел специальное исследование истории производства чернил? Я тогда не написал монографии по этому вопросу, но собираюсь заняться этим, когда позволит время. Указанные факты могут иметь только одно объяснение: наша корреспондентка использовала последний лист дорогой бумаги и последнюю бутылку дорогих чернил, чтобы призвать нас на помощь. Мы должны чувствовать себя польщенными.

– Звучит вполне убедительно, – признал я. – Но почему вы решили, что леди – вдова? Она ведь подписалась «миссис Картнер».

– А почему в минуту опасности она не обратилась за помощью к своему мужу, Уотсон? Зачем писать нам? Почему муж не отошлет ее в безопасное место? Что-то тут не сходится.

– Он может быть где угодно, например путешествовать по делам бизнеса.

– Резонное возражение, Уотсон. Приятно видеть, что вы не отстаете. Но что это за муж, которого деловые интересы способны удержать вдали от жены, когда ей грозит опасность? Я снова спрашиваю: где этот муж, если он не мертв?

– Положим, они разведены! – торжествующе объявил я. – Муж не хочет больше иметь с ней дело, поэтому она вынуждена одна противостоять своей беде, в чем бы та ни заключалась.

– Вы рисуете яркую картину, доктор. Я мог бы добавить в пользу вашего возражения, что и после развода леди вправе называться фамилией мужа. Поздравляю, старый друг! Похоже, сон стимулирует ваши умственные способности.

Услышав эти комплименты, я почувствовал острое удовольствие, которого не испытывал уже целый год.

– Значит, вы согласны с моим заключением, Холмс?

– Ни в коей мере. Вы полностью заблуждаетесь.

– О…

– Но вы, определенно, ухватили суть моего метода – рассмотреть все вероятные объяснения, чтобы выбрать единственно возможное. Однако вы по-прежнему слишком нерешительны в своих выводах. Если эта женщина разведена, как вы предполагаете, она наверняка озаботилась тем, чтобы добиться содержания от бывшего мужа. Тогда почему она вынуждена писать незнакомым людям на порванной бумаге скверными чернилами?

Я откинулся на спинку сиденья, побежденный. После почти пятнадцати лет тесного знакомства мне следовало больше доверять логике друга. Но полагаю, я бы никогда в полной мере не оценил чудо его дарования, если бы всегда принимал на веру, без возражений все его выводы. Однако его меткие наблюдения заставляли меня разочароваться в собственных способностях. Я желал блеснуть перед Холмсом демонстрацией дедуктивного метода, но не смог внести стоящий вклад в расследование. Когда я это обдумал, мне в голову пришла одна мысль.

– Подождите, Холмс! – сказал я. – Вы говорите, что эта женщина бездетна. Думаю, я понимаю ваши аргументы: будь у нее дети, она наверняка отослала бы их подальше, чтобы не подвергать риску, и как любящая мать страдала бы от разлуки с ними, о чем не преминула бы упомянуть.

Холмс только кивнул в ответ.

– Но разве автор письма не может быть пожилой дамой, чьи дети уже выросли и оставили дом? Я знаю, чт́о вы собираетесь возразить. Взрослые дети пожелали бы защитить свою мать, как муж – жену. Но что, если у нее только дочери и нет сыновей? Конечно, она бы не подвергла их опасности.

Холмс слегка застонал, как будто испытывая неудобство.

– Насколько понимаю, доктор, вы основательно потрудились, осваивая мой метод, пока меня не было в Лондоне, так?

– Да, но в основном развлечения ради и лишь в той мере, в какой позволяли мои скромные возможности, – ответил я.

– Тогда меня разочаровывает, что вы не изучили мои заметки о науке исследования доказательств. Вы помните загадку Рейгейта?

– Дело, в котором был замешан местный сквайр?

– Сквайры, Уотсон. Без сомнения, ваша неспособность запомнить такие существенные детали объясняет, почему вы не удосужились познакомиться с моими исследованиями почерка. Возраст женщины можно установить по нему столь же точно, как и мужчины. Эта женщина хотя и не первой молодости, но все же еще очень далека от инвалидного кресла. Есть страсть в ее «Д» и сила в ее «Т». В последние три года я расширил мои изыскания и включил в них множество разных языков и алфавитов. Поэтому я считаю, что моя монография по данному вопросу нуждается в некотором пересмотре. Возможно, я захочу, чтобы вы внесли в нее поправки, когда будет подходящее время, Уотсон.

Сказав это, он закрыл глаза и оставался без движения, пока мы не приехали. Я попробовал снова задремать, но обнаружил, что не способен расслабиться. Не позволит ли мне ожидающая нас тайна, спрашивал я себя, доказать Холмсу, что за последние три года мое умение выросло и я вправе претендовать на роль его равноправного партнера?

2. Странная история Бэзила Валентайна

Памятуя замечание Шерлока Холмса о пошатнувшемся финансовом состоянии миссис Картнер, я полагал, что она ныне обретается в скромном сельском коттедже, какой нередко рисовали в своем воображении мы с Мэри, обсуждая, где поселимся, когда я оставлю медицинскую практику и удалюсь на покой. Филд-хаус оказался, однако, довольно большим строением, которое в старые времена, без сомнения, посчитали бы огромным. Впрочем, высадившись из экипажа, мы обнаружили, что здание обветшало и давно требует ремонта. Какое-то вьющееся растение, полностью засохшее, покрывало б́ольшую часть фасада. Разглядывая его, я неожиданно приметил беспокойное движение за одним из окон.

– Вижу, Уотсон, – сказал Холмс, прежде чем я успел обратить на это его внимание. – Будьте настороже. Должен признаться, я начинаю испытывать опасения. Не стоило просить вас сопровождать меня сюда.

– А если бы меня тут не было, кто знает, что могло бы случиться с вами? – возразил я, пока мы медленно подходили к парадной двери, осторожно ступая по гальке, хрустевшей под нашими ботинками.

– Вы забываете, Уотсон, что я уже был мертв. Этот опыт наполняет ощущением свободы.

Холмс решительно постучал в дверь. Должен признать, я не разделял его решимости. Через мгновение дверь приоткрылась на несколько дюймов, достаточных, чтобы я разглядел фигуру мужчины, загораживающего нам вход. Я различил мало деталей, кроме тех, что он был коренастого телосложения и ростом на дюйм или два ниже меня.

– Кто вы, джентльмены, и какова цель вашего визита? – прорычал он.

– Не такого приема я ожидал, Уотсон, – заметил детектив, намеренно игнорируя угрозу, прозвучавшую в тоне мужчины.

Вспомнив непредсказуемый характер его недавнего визитера, я подумал, что ему следовало бы вести себя не столь бесцеремонно.

Между тем из глубины дома послышался ровный женский голос:

– Довольно, Питер. Вы Шерлок Холмс?

Холмс снял дорожную кепку:

– Да, мэм. А это мой друг, доктор Уотсон.

Не видя обращавшуюся к нам особу и ощущая некоторую неловкость, я по примеру Холмса снял шляпу. Нас обыскали, хотя я и не понял, с какой целью.

– А вы похожи на ваши снимки, мистер Холмс.

– Мне многие это говорят, миссис Картнер, Но справедливости ради надо отметить, что доктор похож больше меня.

– Вы носите усы, доктор?

Я был поставлен в тупик этим замечанием и, по-прежнему чувствуя себя несколько глупо, просто согласился с тем, что у меня и впрямь есть усы.

– Мне всегда было интересно, есть ли они у вас в действительности, – сказала она. У нее был низкий приятный голос, но в нем слышались какие-то странные ноты. Возможно, страх, предположил я. – На журнальных иллюстрациях к вашим рассказам вы везде с усами, но они ни словом не упоминаются в тексте.

– Э-э, полагаю, я мог упоминать о них в «Морском договоре», одном из последних моих сочинений.

– Уотсон редко останавливается на собственных блестящих качествах, – сообщил Холмс. – Миссис Картнер, я, конечно, был бы счастлив простоять здесь весь день, обсуждая рисунки мистера Уолтера Пейджета…

– Сидни, – поправил я.

– Сидни. Спасибо, Уотсон. Думаю, однако, что вы пригласили нас сюда с иной, более серьезной целью. Вы позволите нам войти, чтобы обсудить все спокойно?

Последовала короткая пауза, во время которой, полагаю, хозяйка дома втолковывала своему слуге, Питеру, что тот должен пропустить нас. Первое, что меня поразило, когда я вошел: тем погожим весенним утром в сумеречном коридоре словно бы царил ранний вечер. Моих ноздрей достиг затхлый запах, который ни с чем не спутаешь. Пока мой взгляд блуждал по стенам в поисках следов влаги на обоях, перед глазами появился преданный слуга Питер. Даже в лучшие времена его суровые черты и мускулистую фигуру вряд ли можно было назвать приятными для близкого созерцания, и становилось ясно, что никакие мои слова не сдвинут его с места, если он сам не пожелает сдвинуться. Я повертел головой, пытаясь разглядеть автора письма, нашу испуганную хозяйку, которая находилась за ним. Должно быть, выражение моего лица выдало, что я потрясен увиденным.

– Вам нехорошо, доктор Уотсон? – спросила леди.

Я встречал на разных континентах немало женщин, которых называли «красивыми», но уже не мог с этим согласиться, когда через много лет сравнивал их с миссис Фрэнсис Картнер. Ей было, как я решил, немногим меньше сорока. Почти одного роста со мной, темноволосая, она была одарена приятными глазу правильными чертами лица. Однако поистине неповторимой ее красоту делали пронизывающие голубые глаза. Должен признать, они заворожили меня настолько, что я не сразу отозвался, когда она заговорила со мной.

– Я… со мной все в порядке, миссис Картнер. В общем…

– Боюсь, Уотсон не слишком любит путешествовать, а наш довольно стремительный отъезд порядком расшатал его нервы, – вмешался Холмс.

Я согласился, что, возможно, в этом все и дело, и миссис Картнер настояла, чтобы я сел и пришел в себя. С явным недовольством взяв нашу верхнюю одежду, Питер провел нас в гостиную, которая выглядела на удивление жизнерадостно благодаря ярким лучам солнца, лившимся из большого живописного окна. Я заметил, что гостиная обставлена массивной дорогой мебелью, не соответствующей общему упадку и запустению. Нас пригласили сесть, а Питеру велели передать служанке, чтобы подала чай.

– Извините, а нельзя ли попросить кофе? – нерешительно произнес я. – Знаю, сейчас уже не время, но я не успел…

Еле заметные складки, залегшие в уголках маленького, но чувственного рта хозяйки дома, были единственным намеком на то, что я, сам того не желая, поставил ее в неловкое положение.

– Простите, вынуждена сказать, что у нас нет кофе, доктор, как и крепкого алкоголя. В последний год я должна была довольно резко сократить расходы.

– На самом деле это не имеет значения, – торопливо заверил я. – Это была пустая блажь.

– После смерти мужа, – продолжала она, явно не услышав моего последнего замечания, – я с ужасом выяснила, что его поверенный, мистер Рональд Сойер, регулярно нас обкрадывал, а когда это стало известно, скрылся от правосудия с большей частью наших денег. В свое время мой муж основал табачную компанию «Хейдок» и довольно быстро разбогател. Когда мы поженились, он уже продал свою долю в фирме и довольствовался тем, что до конца дней будет жить на отложенные и вырученные от продажи средства. Его жизнь оказалась слишком короткой, джентльмены, и в прошлом феврале он скончался от наследственной болезни. Вот тогда и стало ясно, что, хотя я не бедна, у меня украли б́ольшую часть капиталов, которые Фрэнсис зарабатывал тяжелым трудом и желал оставить мне. Не стоит говорить, что, если бы мне предложили выбирать между богатством и возвращением мужа, я предпочла бы, чтобы Фрэнсис всегда был со мной.

На одно ужасное мгновение я вспомнил ее письмо и испугался. Уж не считает ли миссис Картнер, будто Холмс на самом деле побывал в мире мертвых? Может, она собирается попросить, чтобы он вернул ее мужа из загробной жизни?

– Но я смирилась с тем, что не увижу его снова, как и с тем, что человек, укравший те деньги, никогда не будет привлечен к суду. Мне удалось узнать, что последний раз о мистере Сойере слышали на Цейлоне. Я реалистка, поэтому стараюсь жить сообразно средствам, чтобы платить по счетам. Я была вынуждена продать то ценное, с чем только могла расстаться. За картину Грёза дал очень хорошую цену знаток, который представился коллекционером.

Холмс вопросительно поднял брови.

– Окончательный упадок наступил в тот день, когда стало ясно, что я больше не могу содержать фамильный особняк и большой штат прислуги. Я рассчитала почти всех слуг и поручила продажу дома агенту, который заслуживал больше доверия, чем мистер Сойер. Остатки моего имущества – все, что вы видите вокруг, джентльмены, – я перевезла в один из меньших домов мужа. Он держал их только для того, чтобы сдавать внаем. Впрочем, теперь я знаю, что небольшая арендная плата, вносимая съемщиками, не поступала на его банковский счет.

Эта откровенная речь была произнесена хозяйкой дома без заметных эмоций. На меня произвели большое впечатление решительность и сила характера, которые она проявляла, столкнувшись со столь сокрушительными переменами в ее жизни.

– Надеюсь, вы простите поведение моего слуги Питера после вашего приезда. Он яростно защищает меня и, вероятно, останется мне служить, даже когда я буду не способна платить ему жалованье, а этот день, боюсь, рано или поздно наступит.

Холмс наклонился вперед на своем стуле:

– А у Питера есть серьезная причина вас защищать, мадам? В письме вы утверждали, что вам угрожает опасность. От кого?

– Я… я видела только одного из них, – ответила она, впервые проявив нерешительность. – Человека, который называет себя Бэзилом Валентайном.

– Вы сказали «Бэзил»? – переспросил Холмс. – Странно, но это имя мне знакомо. Но, пожалуйста, расскажите нам историю вашей встречи с этим мистером Валентайном.

Миссис Картнер сложила руки на коленях, и я подумал, что вся ее полная достоинства поза свидетельствует о самообладании.

– Он написал мне пятого числа. К сожалению, я не сохранила письмо. В нем просто сообщалось, что автор его намеревается посетить меня и поделиться некими сведениями, которые, по его мнению, будут мне полезны. Однако странное предчувствие заставило меня спрятать его визитную карточку в надежном месте. Она на столе перед вами.

– Образцовый клиент, Холмс, – одобрил я.

– Очень жаль, что вы выбросили письмо… Оно могло бы дать нам полезные зацепки, – немного ворчливо заметил Холмс и, не спросив разрешения, взял карточку.

Мне было любопытно, станет ли он изучать визитку под лупой. Но, похоже, он не нашел в этом кусочке плотной бумаги ничего особо интересного.

– Толку от нее мало. На карточке написано: «Бэзил Валентайн, профессор мистических древностей, Виттенбергский университет». Это учебное заведение известно своими неординарными питомцами[39]. Не думаю, что, если мы попробуем навести справки в университете, там вспомнят человека, претендующего на столь расплывчатое, непонятное звание. Любой негодяй, обладающий крупицей сообразительности, способен заказать подобные визитки, не рискуя разоблачением. Я сам так делал.

Я взял карточку из его рук и внимательно ее изучил, надеясь обнаружить какую-нибудь любопытную деталь, пропущенную моим другом.

– Взгляните, Холмс, здесь на обратной стороне есть след большого пальца, – сообщил я.

– Скорее всего, он оставлен печатником, – отмахнулся детектив-консультант, не потрудившись посмотреть на мою находку. – Я еще не расследовал дела, которое было бы раскрыто благодаря идентификации такого следа.

– Я немало читал об этом в последние годы и понял, что каждый отпечаток пальца уникален.

– Мне доводилось слышать об этом, но услышанное меня не убедило.

Чувствуя некоторое смущение из-за того, что меня поставили на место не самым деликатным образом, я вернул карточку на стол и улыбнулся, глядя в ясные голубые глаза нашей клиентки, чтобы выразить ей свою поддержку. К удовольствию моему, она ответила мне улыбкой.

Не обращая на это внимания, Холмс продолжил задавать вопросы:

– Вы разрешили мистеру Валентайну навестить вас?

– Собственно, он не спрашивал у меня разрешения, мистер Холмс. Просто поставил перед фактом, сообщив, что прибудет на следующий день. Наглость, без сомнения, но я вообразила – по глупости, как теперь понимаю, – что он знает способ исправить мое финансовое положение. Конечно, деньги не самое важное из того, чего я лишилась в последнее время. И не будь я в момент получения письма в таком плачевном состоянии, наверняка бы на порог его не пустила. Просто удивительно, насколько иначе развивались бы события, поступи я так.

Леди снова погрузилась в меланхолию. И кто бы ее осудил за это? Только не я. Не раз и не два в своей жизни я ощущал, что глубоко погрязаю в тоске без явной причины. Я узнал, что работа – лучшее лекарство от грусти, но миссис Картнер, конечно, не могла воспользоваться этим рецептом.

– Пожалуйста, расскажите подробно о визите мистера Валентайна, – резко произнес Холмс, вырывая нашу хозяйку из трясины уныния. – И постарайтесь припомнить как можно больше деталей, даже самых незначительных, на ваш взгляд. – Он откинулся на спинку и по привычке сложил домиком длинные пальцы, готовясь осмыслить услышанное, но взгляд его, в отличие от затуманенных и блуждающих взоров клиентки, оставался ясным и прямым.

– Должна сказать, что все подробности визита этого человека представляются мне незначительными. Когда он прибыл восемь дней назад, для меня сразу стало очевидным, что он вряд ли джентльмен, обладающий профессорским званием в какой бы то ни было области. Знаете, у него были очень большие усы. Ваши, доктор, в сравнении с ними следует назвать скромными. И я все гадала, зачем он их отпустил, чт́о они маскируют: его истинную наружность или возраст? Он явно был не старше двадцати пяти лет. К невозможной внешности добавлялся сомнительный вкус в одежде, больше подходящей для комика из мюзик-холла. Клетка на пиджаке была до вульгарности яркой.

Последнее замечание заставило меня вспомнить нашего старого знакомца, сэра Генри Баскервиля.

– А не был ли он канадцем или американцем? – предположил я. – У наших заморских друзей не такие строгие понятия по части выбора одежды.

Она мягко покачала головой, и это движение было чрезвычайно пленительным.

– Нет, доктор Уотсон. Я уверена, что он англичанин. Разве что судьба свела меня с чрезвычайно одаренным актером, однако преподнесенная им невероятная история заставляет в этом усомниться.

– И что это за история? – оживился Холмс.

– Он поведал мне ее в этой самой комнате. Я сидела в том же кресле, но мистер Валентайн присесть не пожелал. Он метался по комнате, вышагивая к окну и обратно. Я посчитала бы такое возбуждение странным, если бы к тому моменту не поняла, что в этом человеке странно все, что ни возьми.

«Я полагаю, имя Эдварда Келли вам не знакомо, дорогая леди?» – спросил он.

«Не думаю, что встречала кого-нибудь с таким именем», – ответила я.

Он расхохотался самым неприличным образом. Подобная развязность больше подходит для курительной комнаты, где джентльмены отдыхают после обильных обеденных возлияний.

«Действительно! – пролаял он. – Это было бы странно, ведь он жил и умер за несколько веков до вашего рождения! Келли, также известный под фамилией Толбот, был сыном бедного пекаря, но стал одним из величайших алхимиков Англии. Знаю, знаю, чт́о вы думаете об этом!»

На самом деле я очень сомневалась, что мистеру Валентайну известно мое мнение на сей счет.

«Разные невежды, моя дорогая леди, обычно считают, что алхимики пытались превратить свинец в золото, тогда как любой мало-мальски разумный человек скажет вам, что трансмутация невозможна. В действительности алхимики, как и предполагает само это слово, экспериментировали с самыми разными веществами, преследуя цели в большинстве своем гораздо более практичные, нежели стяжание звонкого металла. Думаю, не будет преувеличением, если я скажу, что современная фармакология была бы невозможна без открытий пионеров-алхимиков. Если бы не они, мы, должно быть, до сих пор обходились бы постановкой пиявок и кровопусканием».

Я начала опасаться, что мой гость – торговый агент, намеревающийся всучить мне какой-то сомнительный товар, и стала обдумывать, как бы поаккуратнее выпроводить его из Филд-хауса, прежде чем разговор примет неприятный оборот.

«Ровно двести двадцать один год назад Келли, как полагают, был в этой местности и приобрел здесь алхимический трактат под названием „Книга святого Дунстана“[40] и флакон с красным порошком, обладавшим замечательными свойствами. Конечно, в книгах и письмах того времени эти свойства именовались магическими или божественными, но в наш просвещенный век, чуждый невежеству былых времен, становится очевидно, что порошок этот – уникальный медицинский препарат. Келли закопал флакон в одному ему известном месте, и с тех пор порошок нигде не объявлялся. Однако если бы его удалось обнаружить и отдать на анализ кому-нибудь из наших выдающихся химиков, чтобы затем синтезировать, он мог бы стать ценным подспорьем при выхаживании пациентов, выздоравливающих после хирургических процедур. Мой собственный дорогой брат был тяжело ранен во время афганской кампании. Ему ампутировали ногу, и он умер от шока через три дня после операции. Если бы врачи имели доступ к красному порошку Келли… мой милый Джон мог бы все еще быть с нами».

Не стоит говорить, джентльмены, что я не поверила ни единому слову из этой нелепой болтовни, включая историю о несчастном брате, и решила, что называется, брать быка за рога.

«Очень занятная находка для собирателя старинных преданий, мистер Валентайн, – сказала я. – Но каким боком она касается меня?»

«Это не сказка, дорогая леди, уверяю вас. Не стану утомлять вас деталями моих исследований, но смею уверить, что красный порошок обладает подлинной ценностью для медицинской науки. Келли нашел очень мало этой загадочной субстанции, так что должно было остаться всего несколько гранул, когда он ее припрятал. Последние семь лет моей жизни были посвящены поискам места, где спрятан флакон. Некоторые подсказки, обнаруженные мною в книге „Алхимия и британская история“ Экермана, позволяют утверждать со значительной долей уверенности, что место это находится где-то поблизости от Филд-хауса. Я желал бы – разумеется, с вашего разрешения – провести археологические раскопки в имении с помощью моих ученых коллег. Надеюсь, все предприятие займет не более недели. Чтобы вы не испытывали каких-либо неудобств, я снял для вас на это время номер в отеле на Нортумберленд-авеню, в Лондоне. Думаю, слуг вы можете отпустить. Не вижу смысла оставлять их здесь в отсутствие хозяйки дома».

Я решила, что исполнила долг вежливости, позволив этому мистеру Валентайну произнести свою речь, и не обязана долее терпеть утомившее меня балаганное представление.

«Мистер Валентайн, – произнесла я вежливо, но твердо, – благодарю за время, потраченное на визит, и за ваше интересное предложение, но, к сожалению, вынуждена сообщить, что меня оно не привлекает. Я желаю, чтобы Филд-хаус и его окрестности оставались в их нынешнем виде».

К моему удивлению, отказ его как будто не разочаровал.

«Вижу, мадам, просить вас передумать бесполезно, – изрек он. – Но мне следовало бы проявить настойчивость ввиду того, что это дело имеет особую важность не только для широкой общественности, но и для вас лично».

«Но я здорова, мистер Валентайн», – ответила я.

«И я молюсь, чтобы вы оставались в добром здравии. Но ваш отказ очень меня огорчает. Действительно очень огорчает».

Уже начиная нервничать из-за его замечаний, я вызвала звонком Питера, который выпроводил гостя за пределы дома. Когда я услышала, что за Валентайном закрылась дверь, меня вдруг осенило: отнюдь не нервная ажитация заставляла его метаться по комнате, как я подумала. Вероятно, он выглядывал в окно, высматривая кого-то, должно быть сообщника, ждущего снаружи.

– Кого-то? А может, что-то? – предположил мой друг.

– Нет, мистер Холмс. Я успела разглядеть этих двоих под березой.

Холмс поднялся и направился к окну. Заинтригованный, я последовал за ним, но не приметил ничего любопытного, а только удостоверился, что миссис Картнер действительно могла наблюдать двух мужчин, разговаривающих под большой березой за воротами.

– К сожалению, второй субъект оставался в тени, и я не могла его хорошо разглядеть. Разобрала только, что он на голову ниже мистера Валентайна, который не слишком высок. Кажется, волосы у второго мужчины черные, но ручаться за это я не могу. Они разговаривали около двух минут. Мой посетитель то и дело указывал в сторону дома или оглядывался на него. Я стояла у окна, но полагаю, он не мог меня не видеть.

– В общем, случай необычный, – заметил Холмс, возвращаясь к своему стулу.

Я задержался у окна, надеясь, что в голове моей внезапно забрезжит разгадка, но, не дождавшись озарения, вернулся, разочарованный, на свое место.

– Миссис Картнер, вы не производите впечатление человека, которого может напугать подобное происшествие, – произнес Холмс. – Значит, случилось что-то еще?

– Мне льстит ваша уверенность в моем хладнокровии, мистер Холмс, но должна признать, что в силу определенных причин мысль связаться с вами посетила меня сразу после встречи с мистером Валентайном. Однако дело выглядело таким банальным, что я выбросила эту идею из головы.

На следующий день я навещала больную соседку. А в мое отсутствие в имение снова пожаловал посторонний человек, отрекомендовавшийся представителем лондонского аукциониста. Судя по описанию служанки, с которой он заговорил, подойдя к двери кухни, это мог быть только Бэзил Валентайн. Он утверждал, будто его вызвали оценить несколько предметов меблировки. Очевидно, мошенники знали о моих стесненных обстоятельствах. Выведать это было совсем нетрудно. Хотя служанка и не получала от меня никаких инструкций, она посчитала странным, что кто-то приходит в дом в отсутствие хозяйки и стучится в дверь для слуг. Теряя терпение из-за ее нерешительности, мистер Валентайн достал из кармана фунтовую купюру.

«Вот что, милочка, – сказал он, – эти деньги будут вашими, если вы позволите мне провести в доме полчаса и присмотрите за тем, чтобы мне никто не мешал. Уходя, я вручу вам вторую такую же купюру».

Испуганная служанка позвала лакея Питера, а Валентайн тем временем бросился наутек, перепрыгнул через изгородь и исчез. Больше он не появлялся, но время от времени я замечала чужаков, рыскающих в дальних уголках имения в разные часы дня. Однажды меня насторожил внезапный треск, и я обнаружила, что в саду повалены каменные солнечные часы, вероятно случайно. В тот момент я еще не была уверена, что обращусь к вам с этим делом, но происшествие, приключившееся с Питером, две ночи назад толкнуло меня на решительные действия. Возможно, вы предпочтете услышать обо всем из его собственных уст.

Прежде чем она успела вызвать звонком устрашающего слугу, служанка внесла в гостиную чай. Я почувствовал некоторое неудобство, вспомнив свой faux pas[41]. Миссис Картнер попросила девушку позвать Питера, и меньше чем через минуту он уже стоял перед нами с тем же пугающим видом, что и при нашем появлении. Мне было любопытно, чему он обязан своей военной выправкой – уж не армейской ли службе? Однако, обескураженный тем, как Холмс разнес в пух и прах мои дедуктивные способности в то утро, я решил об этом не заикаться.

– После всего, что приключилось в последние несколько дней, – начал Питер, – я не желал оставлять хозяйку дома одну.

– Однако я настаивала, чтобы он взял положенный выходной, – вмешалась миссис Картнер. – Несколько дней Питер охранял дом от посторонних, но я была непреклонна, считая, что он заслужил передышку. Однако убедить его оказалось непростой задачей. И когда он наконец сдался, то поставил непременным условием, что не отлучится из дому более чем на час. Прошу, продолжайте, Питер.

– Я провел этот час в местной таверне, на постоялом дворе «Голландские мастера». Я сидел один, когда этот проходимец подсел ко мне. Я должен был сразу же взять его за шкирку и доставить в полицейский участок, но негодяй очень скор на язык и появился прежде, чем я успел что-то сообразить.

«Вероятно, вы предпочли бы увидеть меня со сломанной шеей в реке, – сказал он. – И видит Бог, я не могу вас за это винить. Следовало бы половчее обставить все это дело. Клянусь, это была не моя идея. Мне не доставляет никакого удовольствия причинять беспокойство, – простите, мэм, – бездетным вдовам. Вот почему я готов положить этому конец здесь и сейчас. Но чтобы это сделать, мне нужна ваша помощь, приятель».

«Если дело обстоит таким образом, – ответил я, – тогда на кой черт, – простите, мэм, – вам сдалась моя помощь? И с чего вы решили, будто я стану вам помогать?»

«Я просто хочу уберечь от лишнего беспокойства вашу хозяйку, мистер… Тирни, верно? Мне всего-то и надо, чтобы вы завтра вручили ей прямо в руки записку с просьбой покинуть Филд-хаус на короткое время. Затем вы и остальные слуги можете славно перекусить в этом заведении. А когда вернетесь к своим обязанностям, все будет как раньше. Вы не заметите никакой разницы. И миссис Картнер никогда больше меня не увидит и не услышит обо мне. Как вам такое предложение, а?»

Ну, за свою жизнь я встречал много краснобаев и не доверяю этой породе. Я попытался схватить проходимца за пальто, но он оказался слишком шустрым для меня – вскочил со стула и шмыгнул в дверь, прежде чем я успел встать. Э-эх, лет десять или даже пять назад я бы его поймал.

– Питер не хотел меня расстраивать рассказом об этом происшествии, – добавила миссис Картнер. – Но я всегда вижу, когда его что-то беспокоит. И на сей раз очень скоро выспросила у него всю историю. Он обладает очаровательной неспособностью что-либо скрывать. Спасибо, Питер, вы можете идти. Когда он мне все рассказал, я наконец взяла ручку и бумагу, как давно собиралась. Простите, доктор Уотсон, если моя настойчивая просьба сопровождать мистера Холмса доставила вам неудобство…

Я решительно затряс головой.

– Но в тот момент я слишком сильно нервничала и подумала, что эти люди, кто бы они ни были, способны перехватить мое письмо. Существовал риск, что они это сделают и пришлют вместо вас подставных лиц. И я решила, что, если приглашу вас обоих, им будет значительно сложнее найти двух подходящих двойников за короткий срок. Поэтому я испытала облегчение, когда увидела, доктор, что вы такой, каким изображены в журнале «Стрэнд»: усы и все такое.

Вероятно, впервые за наше долгое знакомство Холмс как будто почувствовал неловкость.

– Придется признаться, мэм. Доктор Уотсон действительно позировал для рисунков, а я не пожелал в этом участвовать. И, как я понимаю, художник использовал в качестве модели своего брата, Сидни Пейджета…

– Уолтера, – поправил я.

– Уолтера. Спасибо, Уотсон. Говорят, мы довольно похожи. Но, возвращаясь к разговору о вашем странном преследователе, вы сообщили, что часто замечали непрошеных гостей в течение дня, миссис Картнер. А появлялись ли они ночью?

– Кажется, нет.

Глаза Холмса заблестели, и я узнал удовлетворенное выражение, которое появлялось на его лице, когда он брал след.

– Тогда, если позволите и если доктор Уотсон допил свой чай, мы осмотрим имение. Пожалуйста, начинайте без меня, Уотсон. Я хочу кратко переговорить с Питером.

3. Я рассуждаю

Несколько минут я был один в саду. День оставался ясным, и лучи послеполуденного солнца приятно щекотали мою шею. На мгновение я с легкостью забыл, что осматриваю подступы к осажденной крепости. Очаровательная миссис Фрэнсис Картнер рассчитывала на нас, и я не собирался ее разочаровывать. С такими мыслями я опустился на четвереньки и начал изучать каждую травинку.

– Уотсон, приняв такую невыигрышную позу, вы наверняка уничтожили здесь все возможные следы.

Я посмотрел вверх и увидел Холмса, в одной руке у него была трость, другую он протягивал мне.

– Давайте я вам помогу подняться. Я обсудил кое-что с Питером, и сейчас он по моей просьбе отправляет телеграммы. Мы с вами должны быть готовы вдвоем отразить любое вторжение, пока он не вернется. Его хозяйка очень извинялась за плачевное состояние своей недвижимости. Если вы удостоверились, что здесь больше нечего изучать, может, продолжим?

Пока мы огибали дом, я случайно заметил, что клиентка наблюдает за нами из окна.

– Думаю, у вас появилась поклонница, Уотсон. Очень привлекательная женщина, верно?

– Вы полагаете? – вяло проговорил я. – Не заметил.

– О, бросьте, Уотсон! Ваше безразличие меня удивляет. В конце концов, это вам я обязан тем, что теперь замечаю каждое хорошенькое личико.

– Приятно это слышать, Холмс.

– Да, признаю честно, что с моей стороны было глупо не учитывать всей важности физической привлекательности при совершении преступлений. В моей практике было несколько случаев, в основе которых лежала слабость мужчины к красивой женщине. Помните, Уотсон, дело о непудреном носике?

– Если я решусь написать о нем, выберу название получше, – огрызнулся я.

Мое раздражение возбуждали не только манеры Холмса, но и его явное равнодушие к решению проблемы. Сколько раз я видел, как он буквально рыл носом землю в поисках улик, а теперь, когда на нас возлагала все свои надежды эта милая леди, он лишь скучливо ковырял тростью неухоженный газон.

– Пока я насчитал трех человек, – наконец сказал он, – у которых левая нога на размер больше правой. Лакей Питер к их числу не относится. Разве вам не кажется странным, Уотсон, что кому-то вздумалось в разгар дня повалить тяжеленные солнечные часы?

– Возможно, этот человек подумал, что его заметили, и просто запаниковал, – предположил я.

– Уотсон, ваше упорное нежелание исключить все невозможные варианты не перестает меня удивлять.

Я почувствовал, что его последняя насмешка переполнила чашу моего терпения, и призвал компаньона к ответу:

– Вот вы, Холмс, все утро мешали моим попыткам применить на практике ваши дедуктивные теории, но, должен отметить, за прошедшие годы я значительно расширил свое знакомство с этим предметом.

Холмс вопросительно приподнял бровь.

– Например, – продолжал я, – у меня сложилось собственное мнение относительно неприятных событий, приключившихся с нашей клиенткой. И рискну предположить, что моя версия соответствует всем известным нам фактам.

Холмс прислонился к ближайшему дереву.

– Прошу, просветите меня, доктор.

Мне было приятно, что в его тоне я не заметил даже тени издевки.

– Мне представляется очевидным, что история о красном порошке, спрятанном где-то в этих местах, не более чем малоубедительная басня, придуманная Валентайном, чтобы замаскировать какой-то зловещий план.

– Я безусловно соглашусь с вами в этом вопросе, Уотсон. Но история об Эдварде Келли, по крайней мере, имеет под собой историческое основание, хотя он жил значительно раньше, чем утверждает Валентайн[42]. Легендарному красному порошку приписывают многие качества. В том числе утверждается, что он наделял даром общения с ангелами. Кстати, местом его происхождения называют Уэльс, а не Беркшир. Мне не известна работа Экермана, в которой говорилось бы, что порошок может находиться в этой местности. Не думаю, чтобы Келли вообще хоть раз посещал здешние места.

– Я же говорю, то была обычная уловка, чтобы получить доступ в Филд-хаус. Это подтверждают последующие неудачные попытки. По чистой случайности, Холмс, я знаю, что Эдвард Келли – реальная историческая личность. Я даже уверен, что псевдоним нашего противника подсказан ему скудными познаниями в этом вопросе. Базилиусом Валентинусом звали бенедиктинца, который в шестнадцатом веке опубликовал трактат по алхимии. Потому-то, без сомнения, вам и показалось знакомым имя Бэзил. Не стоит так удивляться, Холмс. Не вы один имеете доступ к читальным залам Британского музея.

Сказать по правде, это был чистый экспромт, но меня весьма удовлетворил эффект, который он произвел на моего друга, после минутного замешательства разразившегося резким хохотом.

– Хорошо вы меня отбрили, Уотсон! Миловидность нашей клиентки, похоже, подхлестнула ваши детективные способности. Я даже позволю себе сказать, что вы положительно блистаете сегодня утром. Ладно, очень хорошо, как по-вашему, почему мистер Валентайн ошибся со временем, когда жил Келли?

– Ах это! Мерзавец просто перепутал. Я не придаю его ошибке особого значения.

Холмс улыбнулся плотно сжатыми губами:

– Понятно. Прошу, продолжайте, Уотсон. Как вы полагаете, во имя какой зловещей цели Валентайн и его сообщники желают получить доступ к дому миссис Картнер?

– Очевидно, в доме спрятано что-то очень важное для них, а миссис Картнер даже не подозревает, чем владеет.

– И что это может быть, интересно?

– Боюсь, тут я пас. Не люблю, знаете, строить догадки на пустом месте…

– Уотсон, вам не приходило в голову, что мы наблюдаем любопытную параллель? Визитер выступает с заведомо неприемлемым предложением, а получив отказ, прибегает к угрозам и предрекает катастрофические последствия…

Я нахмурился, пока Холмс описывал последовательность событий. В таком изложении они казались удивительно знакомыми.

– Пропавшие бумаги экс-президента Мурильо! – выдохнул я.

Холмс кивнул.

– Но какое отношение дело, с которым к вам обратились несколько недель назад, имеет к нынешнему расследованию? Конечно, это чистое совпадение!

– Призна́ю, некоторые моменты этого дела до сих пор остаются туманными для меня, но надеюсь, что к завтрашнему дню все прояснится. А поскольку вы, Уотсон, так хорошо справляетесь с расследованием, думаю, было бы несправедливо лишить вас чести заслуженного открытия. Поэтому с настоящего момента к вам переходит инициатива в поисках пропавших мемуаров, а сам я поступаю в ваше распоряжение и обязуюсь в точности выполнять все инструкции. Итак, где вы предлагаете начать поиски?

4. Важный гость

О деле Мурильо я впервые услышал две недели назад, когда еще жил в Кенсингтоне, где имел врачебную практику. Хотя я уже давно оставил привычку спать допоздна, что часто делал, будучи человеком холостым и во многом беззаботным, в то субботнее майское утро мне не удалось встать в обычное время. Надев халат, слишком толстый для этого времени года, я бродил по дому и заглянул в свой кабинет, где обнаружил Шерлока Холмса, сидящего за моим письменным столом и просматривающего черновик рассказа об участии профессора Мориарти в жестоких убийствах, известных публике как преступления Джека Потрошителя. Хотя мы никогда не узнаем всех фактов, некоторые читатели – и среди них инспектор Тобиас Грегсон – поймут, что именно мой друг, оставаясь за рамками официального расследования, помог тем не менее снять проклятие с Уайтчепела.

– Знаете, вам ведь никогда не позволят это напечатать, – сказал Холмс, откладывая прочитанную страницу и пробегая глазами другую. – Слишком много репутаций может пострадать, в том числе доброе имя невинной женщины.

Я подошел к столу, забрал листок из рук моего гостя и вернул его на прежнее место в стопке.

– Я уже пришел к такому же заключению, – произнес я, – после того как получил угрожающее письмо от брата профессора Мориарти.

– Какого брата?

– Джеймса.

– A. Простите, что побеспокоил в такое время, Уотсон. Я заново знакомился с грязными пятнами Кенсингтона и решил заскочить к вам. Я попросил вашу служанку не будить вас из-за меня.

После своего драматичного возвращения Холмс взял привычку появляться у меня без предупреждения. Конечно, такое нередко случалось и раньше, хотя я могу вспомнить только один случай – пришедшийся на расследование предполагаемого убийства полковника Баркли в 1888 году[43], – когда он остался на ночь под моей крышей. Но теперь по непонятной причине его визиты стали меня пугать. Конечно, я не смел ничего возразить Холмсу, а если он и сделал какие-то выводы из моих неосознанных действий, то ничего не сказал. Я только мог надеяться, что это неприятное ощущение пройдет, когда я снова окажусь на Бейкер-стрит.

– Нашелся покупатель на вашу практику? – наконец спросил Холмс.

Я опустился в кресло, предназначенное для пациентов, и впервые ощутил, какое оно неудобное.

– Да, как ни странно, – ответил я. – Доктор Вернер готов уплатить названную мною сумму, хотя, должен признаться, мне самому она кажется слишком высокой.

– Значит, вам следует ее поднять. Уверен, капитал врача настолько велик, насколько высока его репутация.

Я обдумывал этот курьезный совет, когда вошла служанка, неся на подносе кофе. Я поспешно поправил халат, пока она ставила поднос на стол рядом с Холмсом.

– Спасибо, Меган, – любезно произнес Холмс. Я никогда не замечал, чтобы он снисходил до общения с женщинами, и вот оказывается, что он может быть с ними мил, когда этого хочет. – Может, принесете чашечку и для доктора?

Служанка, присев в реверансе, покинула комнату, и все утро ее не было видно.

– Странная вещь, – заметил я, пока Холмс наливал себе кофе, и оглядел кабинет, – медицинская практика была всем, ради чего я жил последние пару лет, и вот через несколько недель я ее оставляю.

– Я очень этому рад, – сказал Холмс, делая глоток. – Я не для того восстал из мертвых, если можно так выразиться, чтобы вернуться к одинокому существованию.

Я не стал развивать эту тему, но замечание Холмса вернуло меня к тревожной мысли, которая в последнее время нередко крутилась в моей голове: почему вернувшись в Лондон, чтобы взять с поличным полковника Себастьяна Морана, Холмс решил остаться? Он неоднократно говорил мне, что посчитает свою карьеру завершенной после ареста и казни профессора Мориарти. Но так называемый Наполеон преступного мира был мертв уже три года, а Шерлок Холмс снова водворился в старой квартире на Бейкер-стрит и был намерен вернуться к карьере детектива-консультанта. Оглядываясь назад, я отдаю себе отчет в том, что мучился этим вопросом, боясь, как бы Холмс не исчез снова, оставив мою жизнь в состоянии еще большего хаоса. Вместо этого я спросил, взялся ли он уже за какие-нибудь дела.

– К сожалению, общество не проявляет особого интереса ко мне. Подозреваю, что врожденный цинизм лондонцев заставляет их верить, будто известия о моем возвращении к жизни сильно преувеличены. Однако у меня остается надежда, дружище. Только вчера я отказал представителю правительства Сан-Педро. Полагаю, вы помните Сан-Педро?

– Должен признаться, что помню, и у меня есть на это причины. Разве можно забыть жестокие преступления, совершенные Хендерсоном, или, вернее, экс-президентом Мурильо, прозванным Тигром из Сан-Педро, в Фиолетовой Сторожке? Слышал, страна хорошо справляется без него, поэтому я считаю, что мы внесли некоторый вклад в ее нынешнее благоденствие.

– Чем дальше, тем интереснее, Уотсон. Прошу продолжайте. Но прежде должен вам сообщить, что прозвище Тигр из Сан-Педро стало непопулярным на родине Мурильо. Теперь, насколько я знаю, бывшего тирана там именуют Висельником. Кстати, он совершал свои жестокие преступления в доме, носящем название Дозорной Башни, а не в Фиолетовой Сторожке. И, наверное, вы имели в виду Сиреневую Сторожку, так?

Я поморщился, но, решив не спорить по такому незначительному поводу, просто продолжил свои объяснения, задумчиво потирая большим пальцем об указательный, пока говорил:

– Один приятель в моем клубе уверял, что можно сделать неплохие деньги на оловянных рудниках Сан-Педро. Он убежден, что при достаточной поддержке государства, а также нескольких добросовестных инвесторов Сан-Педро может стать самым крупным экспортером олова в западном мире.

– Отлично, Уотсон. Я сделаю вас моим гидом по фондовым рынкам, если возникнет необходимость. Но разве денег, вырученных от продажи практики, будет недостаточно для удовлетворения умеренных потребностей?

– Нужно иметь деньги, чтобы делать деньги, Холмс, – сообщил я ему, возможно более резко, чем было необходимо. – Это первое правило коммерции.

– Считайте, что наставили меня на путь истинный. Но мистер Сантини – так зовут моего посетителя – явился ко мне по поводу вопроса более важного, чем производство и экспорт олова.

– Но вы же говорили, что отослали его?

– Я с самого начала почувствовал к нему недоверие. Кстати, старина, кофе отличный. – Он осушил свою чашку и поставил ее обратно на блюдце.

– Счастлив это слышать. Вас насторожило что-то в его наружности?

– В том-то все и дело, Уотсон, что впервые за свою карьеру я встретил человека, о котором не смог сделать вообще никаких выводов по внешнему облику. Его одежда, опрятная и дорогая, была лишена всякого отпечатка индивидуальности ее владельца. Этот Сантини – образец практической анонимности. Нет сомнений, однако, что он именно тот, кем себя называет, то есть представитель правительства Сан-Педро. Но с сожалением должен отметить, что я уверился в этом только после того, как связался с моим братом Майкрофтом в его офисе в Уайтхолле. Конечно, я надеюсь, что способность наблюдать и делать из наблюдений логические выводы не покинула меня во время моих путешествий. Но вдруг наступит такой день, когда мне придется обыскивать карманы клиента, чтобы составить о нем мнение?

– Такого не будет никогда, Холмс, – заверил я пылко.

– Вы говорите это по доброте душевной, Уотсон. Едва ли не всю нашу встречу Сантини колебался между заискивающей, невинной улыбкой и траурной важностью, что, должен отметить, выглядело почти комично. Именно с херувимской улыбочкой он пел мне дифирамбы.

«Мистер Холмс, – начал он, – позвольте выразить искреннее удовольствие оттого, что я жму руку человеку, который победил Тирана-Висельника, дона Хуана Мурильо».

«Мое участие в деле было весьма скромным, мистер Сантини, и не могу сказать, что полностью удовлетворен его исходом», – возразил я.

«Но все сложилось наилучшим образом. Действительно, я горд сообщить, что был в толпе, которая с энтузиазмом приветствовала тот славный день, когда коричнево-желтый флаг диктатуры был скинут с крыши президентского дворца и заменен зелено-белым флагом нового, демократического Сан-Педро. Восхитительный день, мистер Холмс! Как и многие другие, я верил, что после смерти Мурильо, без сомнения ставшей результатом конфликта диктатора с его кликой, моя родина навсегда освободилась от тирании».

«Но, по-видимому, что-то пошло не так?» – предположил я.

«Я получил из Сан-Педро тревожную информацию, которая угрожает подвергнуть опасности все, за что мы так упорно боролись и чего наконец добились».

Пока Сантини говорил, Уотсон, добродушие постепенно слиняло с его лица, и оно сделалось чрезвычайно мрачным – так он пытался донести до меня всю серьезность ситуации.

«Похоже, во время пребывания в вашей стране Висельник надиктовал мемуары своему секретарю Лопесу, известному вам как Лукас».

«Я его совсем не знал, мистер Сантини. Но очень сожалею, что как Лопес, так и его хозяин не только не попали мне в руки, но и избежали цепкой хватки очень способного инспектора Бэйнса».

Холмс отвлекся от воспоминаний и повернул лицо ко мне:

– Кстати, Уотсон, вы знаете что-нибудь о смерти Мурильо?

Я был несколько смущен этим неожиданным вопросом и почувствовал себя как провинившийся школьник, потому что за всей это суетой, сопровождавшей возвращение Холмса в Лондон, абсолютно забыл рассказать ему о том, что последовало за нашими приключениями. Даже ощущаемый мной физический дискомфорт усугубился, когда я стал объяснять виновато:

– Инспектор Бэйнс написал мне об этом. Все случилось в Мадриде примерно через шесть месяцев после того, как вы… спустя шесть месяцев. Мурильо и Лопес были обнаружены заколотыми в своих номерах в отеле «Эскуриал». Конечно, как говорит Бэйнс, это не было результатом ссоры. Зная вашу высокую оценку его способностей, уверен, что вы бы согласились с его заключением.

Некоторое время Холмс обдумывал эту новую информацию, а потом прокомментировал:

– Вряд ли такой финал понравится вашим читателям, Уотсон.

– Я могу внести поправки, если когда-либо решу написать об этом.

Он посмотрел на меня с неодобрением, какое иногда обнаруживал при обсуждении моих литературных опытов.

– Вы же сами говорили, что я не смогу рассказывать об этой истории в моей обычной манере.

– Правда? Хм. Не помню. Кстати, как там Бэйнс?

– К сожалению, его карьера складывается не так успешно, как вы предсказывали. Насколько я знаю, сейчас он служит в Шеффилде, но по-прежнему надеется, что однажды его переведут в Скотленд-Ярд.

Холмс печально покачал головой:

– Не переведут. Скотленд-Ярд боится воображения и ума. Они там такие. И я с грустью отмечаю, что они не изменились за минувшие три года. Но вернемся к моей истории. Я выудил из Сантини подробности, касающиеся мемуаров, о которых он говорил.

«Понятно, что в этом ценном документе, который еще нужно обнаружить, проклятый Мурильо назвал несколько членов нынешнего правительства, лояльных к его курсу».

«И вы желаете, чтобы я нашел для вас этот документ?» Говоря так, я начал шарить в кармане халата, искал свою черную глиняную трубку, потому что терял интерес к беседе. «Несколько лет я был далеко от цивилизованного общества, мистер Сантини, но мне кажется, что эти бумаги вряд ли так уж ценны…»

«Ценны, да еще как!» – выкрикнул он.

И, должен признаться, Уотсон, я был так поражен его яростным возражением, что уронил трубку, которая закатилась под мой стул.

«От этих бумаг зависит будущее Сан-Педро». Буря, возникнув неожиданно, так же неожиданно и улеглась. К нему вернулись манеры мягкого, обходительного человека, каким он представлялся несколько мгновений назад. Сантини смахнул воображаемую пылинку с безупречных брюк и продолжил уже спокойнее: «Если кто-то из этих людей решит последовать по пути диктатора, Сан-Педро может оказаться под пятой второго Мурильо. Обладая властью и влиянием, они являются угрозой для демократии. Им не место в нашем правительстве и в нашей стране, не только сейчас, но и потом. Надеюсь, мне удалось ясно выразить свою позицию, мистер Холмс?»

«Вполне, мистер Сантини», – ответил я, опасаясь, что выдал свое беспокойство. Я решил, что попытки достать из-под стула трубку будут выглядеть неприлично. «Но ведь у друзей демократии был свой человек в окружении Мурильо. Почему эта особа не подскажет вам, где искать бумаги?»

«К сожалению, сеньора Дурандо начала работать у мистера Хендерсона, как в то время называл себя Мурильо, когда бумаги уже были продиктованы. Она не рискнула выяснять их местонахождение, потому что ее положение гувернантки было не слишком прочно. Пришлось приложить много усилий, чтобы убедить мисс Стоппер из агентства по найму устроить в такую богатую семью гувернантку весьма скромных достоинств».

Конечно, я воздержался от возражений, но про себя решил, что женщина, которую мы знали как мисс Бёрнет, обладала весьма значительными достоинствами, правда в областях далеких от образования. Она не только была агентом в стане врага, но также спланировала два покушения, последнее из которых удалось, и участвовала в них. Думаю, зная то, что нам стало известно сейчас, мы вправе полностью возложить на нее ответственность за смерть Мурильо и Лопеса.

– Я даже уверен, что она была бы польщена, услышав от вас такое, – предположил я.

– Полагаю, лучше всего эту мысль выразил Федр[44], сказав: Saepe intereunt aliis meditantes necem[45].

– Кажется, у китайцев есть похожая пословица о рытье двух могил, – продолжил я, не желая отставать.

Холмс рассмеялся:

– Вижу, мы еще многому можем научить друг друга, Уотсон. И это очень хорошо. В общем, Сантини продолжил, желая разъяснить мне ситуацию: «Соратники мисс Бёрнет убедили меня, что бумаги не хранились в Дозорной Башне или где-нибудь поблизости. Они это проверили. Однако существуют границы, за которые нельзя переходить в чужой стране. И, несмотря на все рвение, им не хватало навыков опытного сыщика. Поэтому нам нужны вы, мистер Холмс, чтобы проследить передвижения Мурильо в Англии до того, как его опознали под именем Хендерсона, и выяснить местонахождение бумаг. Остальное я беру на себя. Мне бы также хотелось получить детальный отчет о ваших расходах».

«Вы слишком спешите, сэр, – прервал я его, подняв руку, чтобы остановить готовый хлынуть словесный поток. – Это дело для опытной ищейки, как любит выражаться мой коллега. Но я вряд ли гожусь на роль вашего агента. Меня не занимают дела, не требующие хотя бы отчасти применения логической дедукции».

Казалось, Сантини скорее поражен, чем разгневан отказом: «Но, мистер Холмс, я считал, что вы, как друг демократии…»

«Как друг демократии, сэр, я советую вам искать помощь в другом месте. Здесь, в Лондоне, много полицейских сыщиков и не меньше частных. Насколько мне известно, теперь я уже не единственный детектив-консультант. На самом деле вы не прогадаете, если обратитесь к молодому человеку по имени Фредерик Дарней, который довольно подробно изучал мой метод. Уверен, он лучше подойдет для этой задачи. Кто знает, возможно, он даже представит вам детальный отчет о своих расходах? Теперь прошу меня извинить, но я должен вернуться к разборке папок с делами, которой был занят перед вашим приходом. С сожалением должен отметить, что они пришли в полный беспорядок за время моего отсутствия. Хорошего вам дня, сэр».

Возможно, я поступил опрометчиво, Уотсон, но мы все должны чем-то жертвовать ради нашего искусства, и теперь моя очередь.

– Подумать только, такое многообещающее дело! – простонал я.

– Ба! Рутинная работа детектива. Где то необычное, что единственно и привлекает меня?

– Но разве вы сами не говорили, что некоторые из самых интересных ваших дел возникли из наблюдений за обыденными мелочами?

Должно быть, в моем тоне прорвалось нерациональное раздражение, вызванное высокомерием Холмса, потому что он ответил мне в той спокойной, выдержанной манере, которую приберегают для капризного ребенка:

– Я не нанимался в тайные агенты, чтобы решать политические проблемы чужой страны, Уотсон. Речь идет о международных интригах. И это дело настолько прозрачное, что даже лишенные воображения сыщики Скотленд-Ярда способны в нем разобраться. Я бы предложил вам кофе, Уотсон, но боюсь, кофейник уже остыл. Эта встреча заключала в себе только одну маленькую тайну: мистер Сантини осмелился мне солгать.

– Солгать?

– Я нахожу его историю с мемуарами поверженного тирана лживой в двух пунктах. Я далек от современной политической практики, но мне кажется странным, что обнаружение списка потенциальных предателей в Сан-Педро не привело бы естественным образом к их разоблачению.

Я задумался над вероятностью таких событий.

– Убийц Цезаря погубила речь Марка Антония, – заметил я.

– Смелая метафора, Уотсон! Есть еще одна причина, заставляющая предположить, что история Сантини сфабрикована. Когда он занервничал из-за моего безразличия – с сожалением должен сказать, что такую реакцию я часто вызываю у людей, – то едва не проговорился об истинной природе своей миссии. У меня есть строгое правило: я позволяю тайне присутствовать только в самом начале моих дел. Даже для премьер-министра я не отступлю от него и не вижу причин делать это сейчас.

Я устало пожал плечами и поднялся, чтобы составить посуду на поднос в надежде, что рано или поздно служанка его обнаружит и отнесет на кухню. Холмс посмотрел на меня и, должно быть, уловил сожаление, написанное на моем лице.

– Не отчаивайтесь, старина, – утешил он. – Я очень удивлюсь, если мы вскоре снова не услышим о нашем загадочном мистере Сантини.

– Что заставляет вас так думать, Холмс? – заинтересовался я.

– Его уход оставил во мне тревожное ощущение. После моего довольно резкого отказа он поднялся со стула очень медленно, как будто был инвалидом. Сантини дрожал, и это проявление преувеличенной слабости сменилось плохо скрываемым гневом. Он поднял свою трость, повернулся и двинулся на меня, держа ее перед собой, как оружие. Когда железный наконечник оказался в паре дюймов от моего носа, он произнес дрожащим от ярости голосом: «Сегодня вы совершили ужасную ошибку, мистер Холмс. Вы держали в своих руках множество жизней, но не пожелали их спасти».

Я не видел смысла отвечать: это только еще больше накалило бы страсти. Он вышел, не сказав больше ни слова, а я смог наконец достать из-под стула трубку. За мою долгую практику мне угрожали не раз, но, уверяю вас, Уотсон, только в туманных словах Сантини я почувствовал настоящую угрозу. Не думаю, что пройдет слишком много времени, прежде чем мы постигнем их значение.

5. Неожиданный поворот

За время долгого и плодотворного сотрудничества с мистером Шерлоком Холмсом я видел, как он находил многие ценные вещи, которые считались утерянными навсегда. Однако у меня сложилось впечатление, что отыскать пропавшие бумаги свергнутого президента Мурильо будет непросто. Хотя Филд-хаус не был огромным дворцом, он все же оставался масштабным зданием со множеством комнат. Тщательный обыск всех помещений мог продолжаться до следующего утра. Кроме того, я прекрасно знал, что Холмс выбрал этот момент, чтобы испытать мои способности. Я преисполнялся гордостью при мысли, что он считает меня способным найти тайник с документами, и не хотел его разочаровать, потерпев неудачу.

Свои поиски я начал с библиотеки, где стал придирчиво изучать надписи на корешках книг. После нескольких минут тишины я заметил, что стоящий в дверях Холмс теряет терпение.

– Можно осведомиться о цели ваших упражнений, Уотсон?

– Мы оба знаем, Холмс, что потайные двери и секретные коридоры – любимый ход романистов. Однако в свое время мы неоднократно находили тайные убежища. Думаю, не стоит вам напоминать о предполагаемом убийстве Джона Дугласа? Или об ужасе, пережитом мисс Грейс Фаррингтон? Или о страшном происшествии в замке Арнсворт…[46]

– Недурно аргументировано, Уотсон, – быстро отреагировал Холмс. – Но какое это имеет отношение к тому, что предпочитает читать наша клиентка?

– Ну, я надеялся найти здесь историю Филд-хауса и выяснить, не закладывались ли при его постройке какие-нибудь тайные помещения.

– Нашли?

– Нет.

– Конечно, в некоторых сочинениях книга на полке очень часто оказывается рычагом, который открывает дверь, спрятанную за фолиантами.

Я ненадолго задумался об этом. По-видимому, это было невероятно, но все же возможно. Но чтобы найти такую книгу, требовалось выбрать подходящее название. Само собой, не «Будущее Аргентины» или «Зеркало общества». Мои глаза пробежали по корешкам, забраковав опусы «Багряный ключ» и «Спорт в Скалистых горах», без сомнения купленные покойным мистером Картнером.

– Пожалуй, стоит добавить, – заметил Холмс, – что если бы за этими книжными полками скрывалась потайная дверь, она бы вела только в гостиную, которая находится за стеной.

Я вздохнул, потом расправил плечи и объявил решительно:

– Тогда предлагаю обыскивать комнату за комнатой. Мы начнем наверху и постепенно перейдем вниз.

Как я и боялся, выполнение этой задачи заняло много часов, поскольку Холмс не желал что-либо предложить или искать без моих инструкций. Благодарная миссис Картнер снабжала нас освежающими напитками, но я постепенно терял присутствие духа и был озабочен тем, как бы не истощить веру клиентки в наши способности.

Дневной свет стал тускнеть, а я стоял, прислонившись к стене, усталый и расстроенный, когда меня неожиданно осенила мысль.

– Холмс, – воскликнул я. – Мы были дураками.

– Правда? Продолжайте, Уотсон.

– Почему Валентайн и его сообщники ждали до нынешнего момента и только сейчас появились у миссис Картнер?

– Отличный вопрос, Уотсон. Он, без сомнения, бьет в самую точку.

– Я предполагаю, что леди, сама того не зная, привезла сюда то, что желают получить эти люди. Этого не было в доме до ее приезда, и, вероятнее всего, оно спрятано в дорогой меблировке гостиной. Без сомнения, именно потому Валентайн во время своего второго визита представился помощником аукциониста, явившимся осмотреть мебель.

Холмс не ответил, из чего я сделал вывод, что произвел на него впечатление своей демонстрацией логики.

– Нельзя терять ни минуты, Холмс! – выпалил я, чувствуя неожиданный прилив энтузиазма. – Игра продолжается!

Азарт охоты придал мне новые силы, и тогда я понял, чт́о для Холмса значило взять горячий след.

Но, увы, как выяснилось, я заблуждался. Тщательный осмотр всех предметов, проведенный под надзором бдительного Питера, который опасался, как бы мы не попортили хозяйское добро, ничего не дал. Я был просто безутешен и не мог определить, какое звено в цепи моих рассуждений оказалось ущербным. Как назло, миссис Картнер, настоявшая, чтобы я называл ее Вайолет, присутствовала при том, что, вопреки надеждам, не стало моим триумфом. Она умело скрывала разочарование, чем только усилила мой стыд. От Холмса было мало помощи. Он только предложил отправиться в ближайшую гостиницу и, переночевав там, обдумать все утром на свежую голову.

«Хотя доктору Уотсону нравятся романтические выдумки, загадки не всегда решаются так легко», – сообщил он нашей клиентке. Вайолет Картнер кивнула в ответ и пожелала нам обоим спокойной ночи.

Я был чрезвычайно рад, что Холмс не согласился остаться в Филд-хаусе. Не думаю, что я смог бы и дольше смотреть в глаза леди, ожидая, что вот-вот увижу в них глубокое разочарование.

Когда мы приступили к ужину в «Голландских мастерах», Холмс словно бы вдруг заметил, в каком мрачном расположении духа я пребываю. «Не стоит так расстраиваться, старина, – заметил он. – Уверен, события скоро получат удовлетворительное завершение и я даже поспею завтра на встречу в Бедфордшир. Теперь, когда мы в деле, Валентайн и его подручные не сунутся в Филд-хаус. У нас будет достаточно времени, чтобы прояснить это дело».

Ночь в гостиничном номере, определенно, оказалась еще хуже той, что я провел напоследок под крышей собственного дома в Кенсингтоне. Неужели это было только день назад? Так много всего произошло за это время. Я желал доказать Шерлоку Холмсу, что способен внести ценный вклад в наше партнерство, но вместо этого допустил какой-то изъян в цепочке рассуждений и, как ни пытался, не мог этот изъян отыскать. Рано утром я принял решение, что после такого позора не стану переезжать на Бейкер-стрит и безотлагательно сообщу об этом Холмсу. По крайней мере, было ясно, что мне нечего предложить для успеха нашего общего расследования и довольно скоро Холмс начнет тяготиться моим присутствием.

Не уверен, в какой момент этих горестных размышлений я наконец уснул, но было светло, когда меня разбудил настойчивый стук в дверь.

– Уотсон, просыпайтесь! Нас ждет экипаж, чтобы отвезти в Филд-хаус. Дело очень срочное!

– Холмс, это вы? – Я никак не мог сориентироваться, потому что ожидал проснуться в собственном доме или на Бейкер-стрит, а вместо этого оказался в незнакомой комнате. – Что случилось?

– Я допустил критический просчет, Уотсон. Ночью произошло убийство.

6. Странное собрание

– Какой же я дурак! Вбил себе в голову, что опасаться нечего, тем более ночью! Так что же случилось? – Эти слова Холмс говорил сам себе, явно игнорируя мое присутствие. И потом он почти не смотрел в мою сторону, вместо этого предпочитая глядеть вперед и больше обычного напоминая нахохленную хищную птицу, как будто высматривающую добычу где-то вдали.

– Холмс, объясните же, наконец, кто убит. Вайолет в безопасности?

– С миссис Картнер все в порядке, хотя подозреваю, она несколько расстроена. От нее-то я и получил сообщение. Зачем они вообще проникли в Филд-хаус? Какая в этом была необходимость?

– Значит, убит Питер. Он помешал тем, кто проник в дом, и поплатился за это жизнью. – Говоря так, я не слишком верил себе: мало какой противник мог совладать со звероподобным здоровяком лакеем.

– Нет, не Питер.

С чувством вины я подумал, что так и не удосужился спросить имя служанки миссис Картнер, а ведь, должно быть, это она простилась с жизнью. Бедное дитя, сколько ей было лет?

– Девятнадцать, – подсказал Холмс, прерывая мои размышления вслух. – Нет, это не служанка. По прибытии нам предстоит осмотреть тело мистера Бэзила Валентайна.

Когда мы выбрались из экипажа, нас встретил представитель местной полиции. Сержант Пэтчетта носил пышные усы а-ля Гордон Китайский[47], которые, впрочем, только подчеркивали одутловатость его лица. При виде нас он порозовел и усмехнулся, как будто его рассмешила собственная шутка.

– Боже милостивый! – воскликнул сержант с радостью, которую я нашел неуместной в скорбных обстоятельствах. – Когда миссис Картер сказала, что ожидает вас, я ей не поверил. Но это вы, как есть вы! Кто бы мог подумать? Шерлок Холмс! А я-то считал, что вы просто герой из книжки, и мертвый к тому же! Да, будет о чем порассказать в компании за обедом. Не на один год хватит рассказов. А вы, должно быть, доктор Уотсон. Очень приятно, сэр. Уму непостижимо, вы оба настоящие, а не выдумка какого-то писаки. Вот здорово!

Мы постарались поскорее свернуть процедуру обмена неуклюжими формальными приветствиями. Мне не терпелось приступить к осмотру тела и поддержать миссис Картнер, испытавшую, должно было, ужасное потрясение.

– Леди рассказывала мне кое-что о деле, мистер Холмс, – сообщил сержант, усмирив наконец свою неподобающую веселость. – Должен признаться, все это выглядит очень подозрительным, хотя я уверен, что вы мигом во всем разберетесь, только взглянув на шнурки ботинок дворецкого! Ха-ха!

– Однако я не смог предвидеть такого развития событий, сержант. Полагаю, мы никогда не узнаем, было ли искренним сожаление Валентайна, которым он делился с Питером. Валентайн, без сомнения, был мошенником, но вряд ли заслуживал постигшей его участи. Мне представляется маловероятным, что он намеревался причинить вред обитателям Филд-хауса. Можно нам войти?

В гостиной, куда мы прошли, нашу клиентку утешала незнакомая пожилая леди, которую я посчитал соседкой. На мгновение я заколебался, решая, стоит ли подойти к ним. В конце концов, мы прибыли сюда по просьбе леди, и если не искреннее сочувствие, то хотя бы простая учтивость требовала выразить ей сожаление о случившемся. Покойная Мэри наверняка не ожидала бы от меня ничего другого.

Однако я вовремя спохватился, вспомнив, как скверно окончились наши попытки помочь миссис Картнер. Мои ошибочные заключения и беспечность Холмса привели к трагической развязке: ей пришлось стать свидетельницей печальной кончины Бэзила Валентайна. Гораздо больше пользы я мог принести при осмотре места преступления. Властный окрик Холмса «Уотсон!» разрешил мои последние сомнения.

Сержант провел нас наверх, продолжая рассуждать о прошлых делах Холмса так, будто они были всего-навсего художественным вымыслом.

– Не терпится узнать, как вам удалось выбраться из той ужасной пропасти, – произнес он. – Хотя нет! Лучше не говорите. Пусть это будет сюрприз, когда я прочту о вашем чудесном спасении. Тело находится здесь, джентльмены.

Слабый луч солнечного света, падающий из окна в конце коридора, как раз остановился на темной фигуре, распростертой перед нами. С момента смерти, похоже, прошел не один час. И обнаружить убитого могли только случайно, натолкнувшись на бездыханное тело.

Хотя Валентайн лежал на животе, голова его была повернута в сторону. Питеру не потребовалось переворачивать тело, чтобы узнать человека, подсевшего к нему несколькими днями раньше в таверне гостиницы «Голландские мастера».

Убитый был молод, моложе тридцати лет. На лице его запечатлелось выражение, которое я слишком часто видел у тех, к кому смерть пришла нежданно: полное неверие в то, что жизнь выбрала именно этот момент, чтобы оборваться.

– Надеюсь, вы не примете это за обиду, мистер Холмс, – продолжал болтливый полицейский, – но, услышав странную историю из уст миссис Картер, я тут же приказал констеблю послать телеграмму в Скотленд-Ярд. Вероятно, этим делом займется инспектор Лестрайд.

– Инспектор Лестрард, – поддел его Холмс, – сейчас занят в другом месте.

– Уверен, мы и втроем сможем во всем разобраться, к удовольствию миссис Картнер, – добавил я с нажимом на последнем слове, чувствуя ненужное предубеждение в отношении полицейского.

– Уверен, так и будет, доктор, – согласился Пэтчетт, хотя и с некоторым сомнением. – Тело нашел лакей, малый по имени Питер Тирни. Думаю, его зовут именно так, но я могу ошибаться.

Я заметил на Валентайне темную одежду, какую предпочитают надевать идущие на дело грабители и взломщики. Уж я-то достаточно их перевидал за годы жизни на Бейкер-стрит. Одежда была не черной, но темно-синей. По уверениям Холмса, черный цвет хорошо различим даже в темноте.

Положение конечностей указывало, что агония сопровождалась сильными конвульсиями. Когда я наклонился, чтобы поближе разглядеть тело, стала понятна причина смерти.

– Нож вошел в шею сбоку, ниже основания черепа. Лезвие, вероятно, проникло в мозг. Да, действительно…

Я полез в карман за ручкой и использовал ее, чтобы прозондировать рану.

– Осторожно, доктор, – забеспокоился сержант.

– Все в порядке, – заверил я его. – Кусочек лезвия остался в ране, сломался о черепную кость. Вот, сержант. Найдите нож с обломанным кончиком, к которому подходит этот фрагмент, и вы отыщете убийцу.

– Отлично, Уотсон, – произнес Холмс бесстрастно. – Но этому бедолаге придется раскрыть нам еще одну тайну. Вы позволите повернуть тело, сержант?

Вспотевший от волнения Пэтчетт медленно кивнул. С помощью Холмса я перевернул мертвеца на спину.

– Боже мой! – воскликнул я, как следует разглядев лицо убитого.

– Вы тоже его узнаёте, Уотсон?

– Как я понял со слов лакея, этого парня звали Бэзил Валентайн, – сообщил сержант.

– Он известен нам с Уотсоном как Освальд Крошей, самый ловкий из потомственных воров. Мы столкнулись с ним в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, когда он орудовал под именем Хьюго Фитч. Ловкач был необыкновенный. Другого такого я не видал. Его дядя, у которого он, без сомнения, перенял свои замечательные навыки взломщика, подозревался в краже колье Мелроузов, но я, увы, так и не смог окончательно разрешить эту загадку. Крошей пал жертвой тех, кто стоит за этой интригой. Они использовали его, а потом безжалостно убили. Его убийство – последний, отчаянный гамбит, и партия складывается в их пользу. Сержант, позаботьтесь о теле. Пойдемте, Уотсон, здесь мы больше ничего не узнаем, а нас уже ожидают в другом месте.

Холмс вскочил и сбежал вниз по лестнице так проворно, что, когда я поднялся, собираясь его догнать, он уже исчез из виду. Остановившись у лестницы, я посмотрел вниз в сырой коридор и никого не увидел, но мне показалось, что голос моего друга раздается из гостиной. Без сомнения, он сообщал несчастной леди о том, как обстоят дела. Оставив несколько обескураженного сержанта, я спустился вниз и присоединился к коллеге.

– Миссис Картнер, – говорил Холмс, когда я вошел, – позвольте заверить, что эти страшные для вас события очень скоро закончатся. Вам ничто не угрожает, и к вечеру я намерен представить вам полное объяснение случившегося. Однако в данный момент весьма срочное дело призывает нас с доктором Уотсоном в Бедфордшир.

Казалось, она несколько удивлена этим заявлением:

– Бедфордшир? Но ведь это же там…

– Уверяю вас, мадам, я очень хорошо знаю, чт́о мы найдем в Бедфордшире. Я свяжусь с вами в ближайшее время.

Миссис Картнер отстранила руку утешающей ее соседки и поднялась из кресла. Должно быть, такое же суровое выражение было у нее на лице, когда она выгоняла покойного Крошея из своих владений.

– Мистер Холмс, в моем доме пал жертвой насилия человек, его убили. После всего, что произошло за последнюю неделю, я, уж поверьте, не собираюсь сидеть здесь и просто ждать письма с объяснениями.

Пожилая дама открыла рот, чтобы что-то сказать, но успела только вздохнуть, поскольку наша клиентка продолжила:

– Миссис Ломар была так добра, что навестила меня, едва оправившись после болезни. Даю вам слово, джентльмены, я не успокоюсь, пока не стану свидетельницей ареста того, кто повинен в убийстве.

Меня снова поразила глубина и целостность характера этой леди. Я не совсем уверен, но, похоже, мне удалось выдавить из себя еле слышное «Конечно, конечно». Затем, вспомнив о манерах, я кивнул миссис Ломар, которая, если память не подводит меня, сохраняла полное молчание на протяжении всего разговора.

Холмс кивнул, сдаваясь:

– Хорошо, миссис Картнер. Согласен, вы имеете право присутствовать при развязке этой драмы. И я прослежу, чтобы возмездие свершилось. Но должен сказать, что тогда вам придется тотчас покинуть общество любезной миссис Ломар, если мы хотим успеть на следующий поезд до Бедфордшира.

Взглянув на нас троих в вагоне поезда, посторонний наблюдатель мог решить, что, не будучи представлены друг другу, мы не смеем завязать дорожную беседу. По правде говоря, у каждого из нас имелась веская причина, чтобы сохранять молчание.

Холмс упорно мурлыкал незнакомую мелодию, сочиненную иностранным композитором по фамилии Лафосс, как он сообщил мне позже. Было ясно, что мой друг не желает откровенничать о том, что ожидало нас в конце пути. И, зная его достаточно хорошо, я даже не пытался о чем-то расспрашивать.

Миссис Картнер при упоминании Бедфордшира явно занервничала и также была не расположена к беседам. Очевидно, что-то глубоко личное связывало ее с этим графством. И хотя я представления не имел, что бы это могло быть, не оставалось никаких сомнений в важности связи.

Что касается меня, то я боялся заговорить, чтобы не опозориться еще больше. Я был виноват в том, что в непомерной гордыне своей вообразил, будто пришел к правильному решению. Теперь же, совершенно сбитый с толку последними событиями, я сомневался во всем, а особенно в том, что делишки покойного Освальда Крошея каким-то боком касаются пропавших мемуаров Тирана-Висельника, дона Хуана Мурильо из Сан-Педро.

В прошлом я уже переживал подобные поражения и был уверен, что мой нынешний позор особенно не скажется на отношениях с Холмсом. На самом деле я заподозрил, что он знал правду с самого начала и просто желал позабавиться на мой счет, поручая мне дело и следя за тем, как я плутаю вдали от истины.

Но Вайолет Картнер поверила в меня. И я не мог отделаться от ощущения, что эта вера погублена безвозвратно моей постыдной неудачей. Я чувствовал потребность оправдаться перед ней, но не мог подобрать подходящих слов.

Когда же после бесконечного молчания я наконец собрался с мыслями и нашел в себе смелость заговорить, то, повернувшись к ней, увидел, что она уснула, как видно не выдержав напряжения последних дней. Я не посмел ее будить, и недолгий остаток пути прошел в почти полном молчании, если не считать бесконечного мурлыканья Холмса.

Мы подъезжали к станции, когда миссис Картнер была внезапно разбужена моим другом, который вскочил на ноги и воскликнул: «А вот и он, ждет нас! Здравствуйте, мистер Сантини!»

7. Шерлок Холмс объясняет

– Должен признаться, я уже не рассчитывал получить от вас известия, мистер Шерлок Холмс.

Сказавший это Сантини был именно таким, каким его описывал Холмс: церемонный, безукоризненно одетый и внешне обходительный. Теперь, когда он сидел напротив меня в экипаже, направляющемся в городок Марсден-Лейси, на его лице с детскими чертами появилось настороженное выражение. Было ясно, что он не имеет понятия, чт́о приготовил для нас Шерлок Холмс. Я спрашивал себя, не та же ли настороженность написана и на моем лице.

– Прежде всего, мистер Сантини, позвольте выразить надежду, что, связавшись с вами подобным образом, я не вторгаюсь в охотничьи владения коллеги-сыщика.

Сантини помахал рукой в перчатке:

– Ни в коей мере, мистер Холмс. Мои соотечественники продолжили свои поиски, следуя вашим… рекомендациям, но, к сожалению, мы не приблизились к обнаружению рукописи.

– Не та ли это рукопись, о которой мне говорил доктор Уотсон? – вступила в беседу миссис Картнер, заговорившая впервые, с тех пор как нас представили внешне добродушному иностранцу.

Проявив несвойственную ему грубость, Холмс проигнорировал вопрос и продолжал:

– Должен добавить, что знаю истинную природу предмета – или, лучше сказать, предметов, – которые вы ищете.

В улыбке Сантини не было радости.

– Я знал, что выбрал нужного человека, когда обратился к вам, мистер Холмс. Очень хорошо, теперь вы в курсе. Вы также знаете, что это ничего не меняет. В действительности это делает охоту еще более важной. Я правильно понимаю, что мы собираемся обнаружить пропажу в этом городке… Марсден-Лейси?

– Возможно. А я правильно понимаю, что вы приняли предложенные мной меры предосторожности и на сей раз за вами не проследили?

Сантини кивнул:

– Я все еще не могу поверить, что был так глуп. Я оказался рабом своего высокомерия, и за это поплатился жизнью другой человек. Пусть косвенно, но ответственность за его гибель лежит на мне!

– Остается обговорить еще один вопрос. Я желаю, чтобы гонорар, который вы мне пообещали, был выплачен этой леди, за вычетом наших расходов. Они были невелики: мы потратились только на железнодорожные билеты, комнаты в гостинице с забавным названием, а также должны заплатить моему коллеге мистеру Дарнею за ночное дежурство, которое он нес по моей просьбе. Это приемлемые условия?

Наш спутник кивнул. Казалось, он несколько удивлен, но в то же время доволен незначительностью запрошенной суммы.

Я, однако, никакого удовлетворения не испытывал, ибо по-прежнему блуждал в темноте. Кто этот Дарней? Где я слышал его имя? И что еще за ночное дежурство?

– Холмс, – взмолился я, – должно быть, я прошу слишком многого, но не могли бы вы объясниться? Вам удалось понять, что за личность стоит за всеми этими запутанными событиями?

– Да. На самом деле эта личность сейчас находится рядом со мной в экипаже. Мистер Сантини, миссис Картнер, пожалуйста, не коситесь с подозрением друг на друга. Я имел в виду не вас, а моего доброго друга доктора Уотсона. Кстати, Уотсон, приношу извинения за все уничижительные замечания по поводу ваших отчетов о расследованиях. Если бы не они, это замечательное дело, возможно, никогда бы не возникло.

На мгновение я потерял дар речи. Но, сообразив, что предстал перед спутниками в самом невыгодном свете, каким-то закоренелым преступником, выпалил:

– Но при чем тут я?

– Если бы мои расследования не стали достоянием гласности благодаря вашей договоренности с издателями журнала «Стрэнд», то мистеру Крошею, он же Валентайн, было бы чрезвычайно трудно внушить миссис Картнер мысль обратиться к моим услугам.

– Это человек, который был убит, как вы сказали, мистер Холмс? – уточнил Сантини.

– Пожалуйста, мистер Сантини, не прерывайте леди. Миссис Картнер, вы хотели что-то сказать?

– Я хотела напомнить, мистер Холмс, что мистер Валентайн не внушал мне мысли связаться с вами. Он никогда даже не упоминал вашего имени. – Я узнал суровый тон, которым леди объяснялась с моим другом за несколько часов до того.

– Нет, мадам, напрямую он этого не делал. Но вы нам сказали, что собирались написать мне сразу же после его первого визита в ваш дом. Его нарочито неправдоподобная история, конечно, предназначалась для отвода глаз. Главным в ней были обращающие на себя внимание неточности и упоминание брата Джона, раненного в Афганистане, которое должно было вызвать ассоциации с моим другом и коллегой доктором Джоном Х. Уотсоном. И еще это голословное утверждение, будто отец Келли был пекарем – представителем той славной профессии, которой обязана своим названием улица, где я живу[48]. Таким образом он навел вас на мысль обратиться ко мне за советом, миссис Картнер.

– Разве это не обычное совпадение? – усомнился я.

– Помните, Уотсон, как я привлек ваше внимание к ошибке в дате, названной Валентайном? Сколько лет назад, по его словам, Келли достался чудодейственный красный порошок?

Я напряг память, смутно догадывась, на что он намекает.

– Двести двадцать один! – воскликнул я.

– Точно. Валентайн оставил гениально придуманный след, для того чтобы привести вас прямо к моей двери, миссис Картнер. Будь он жив, я бы похвалил его за искусный прием, воззвавший к той части вашего сознания, о существовании которой вы даже не подозревали.

– Думаю, – вырвалось у меня, – я читал что-то подобное в медицинском журнале. Немецкий врач писал о том, что называл бессознательным.

Холмс снисходительно улыбнулся.

– Мало что проходит мимо Уотсона, – сообщил он нашим попутчикам.

– Но ради всего святого, Холмс, зачем ему нужно было, чтобы к делу привлекли вас? – настаивал я.

– Мой дорогой, все становится несколько запутанным, верно? По-видимому, будет лучше, если я изложу события в правильном порядке. Две недели назад мистер Сантини попросил меня найти для него одну вещь. Однако он не подозревал, что его противники, желая знать, насколько он близок к цели, последовали за ним до моей квартиры на Бейкер-стрит. Видите ли, они стремились к той же цели, но с иными намерениями. Посчитав, будто мистер Сантини заручился помощью известного детектива-консультанта, они решили сделать все возможное, чтобы меня задержать. К тому времени им удалось уже довольно далеко продвинуться в своих поисках и установить, что искомое спрятано в доме покойного мистера Фрэнсиса Картнера, который ранее сдавался внаем, а после смерти владельца стоял пустым. Этот дом находится в городке Марсден-Лейси, в графстве Бедфордшир.

– Другой дом! – выдохнула миссис Картнер.

– Конечно, эти люди не могли знать, что на самом деле я не взялся за дело мистера Сантини. Они были уверены, что я действую по его поручению и рано или поздно окажусь в Бедфордшире. Желая сбить меня со следа, преступники придумали отчаянный план. Они прибегли к помощи талантливого преступника Освальда Крошея, который под личиной Бэзила Валентайна, профессора мистических древностей, явился к миссис Картнер с историей еще более невероятной, чем ваша собственная, мистер Сантини.

Дипломат нервно заерзал на своем месте.

– Сразу стало очевидно, что история эта должна убедить меня, будто негодяи рассчитывают найти спрятанную вещь в Филд-хаусе, а не во втором доме, который, как сообщил мне ваш слуга Питер, носит название Крофтлендс.

Но после первого визита вы, против ожидания, не стали обращаться ко мне. И пришлось подталкивать вас к этому шагу, всячески вам докучая, в частности разыграв пантомиму с перевернутыми солнечными часами. Все вторжения происходили днем, чтобы мы не ожидали их ночью, потому что именно ночью они готовились убить Валентайна. К сожалению, этого я не предусмотрел.

Видите ли, как только я прибыл в Филд-хаус, в Валентайне уже не нуждались. Между тем его убийство позволяло подольше задержать меня в Филд-хаусе, чтобы они имели больше времени обыскивать Крофтлендс. Это была еще одна умножающая путаницу помеха на моем пути.

Прошу простить меня за разыгранную вчера шараду, мадам, но было весьма вероятно, что за нами следят, что и подтвердилось в итоге. Мы должны были устроить спектакль и играть его по крайней мере один день. Доктор Уотсон, знавший, что это меня не слишком занимает, любезно взялся исполнить главную роль и проделал это с блеском.

Я мог бы поздравить Холмса с самой эффектной демонстрацией логической дедукции, какую когда-либо видел, если бы не был разозлен его обычным пренебрежением. Во мне кипела обида, и я не собирался ее скрывать.

– Поздравляю, доктор, – тепло произнесла Вайолет. – Вы меня провели.

Я глупо улыбнулся, сознавая, что миссис Картнер теперь смотрит на меня с чувством близким к восхищению.

– И все это время, – возбужденно выпалил Сантини, – Эктор Мирас и его сообщники могли беспрепятственно искать…

– Эктор Мирас? – прервал его Холмс. – Бывший посол Сан-Педро, ставленник дона Хуана Мурильо, пропавший после переворота, как утверждает мой брат. У меня было подозрение, что за всем этим, возможно, стоит именно Мирас. Не все так страшно, мистер Сантини. По моей просьбе слуга миссис Картнер дал телеграмму в Скотленд-Ярд, попросив инспектора Лестрейда и несколько местных констеблей прибыть в Крофтлендс к нашему приезду. Я также связался с Фредериком Дарнеем, многообещающим приверженцем моих методов. Все это время он наблюдал за Крофтлендсом и должен был известить меня, если произойдет нечто важное. Вы бы и правда не прогадали, если бы выбрали его, как я советовал. Но я вижу, что мы уже близки к месту назначения. Миссис Картнер, я должен настаивать… Но что это там происходит?

Холмс высунулся по пояс из окна экипажа, так что я испугался, как бы он не свалился под колеса. Я ничего не мог разглядеть из противоположного окна, а попыткам занять лучшее положение мешал Сантини, дергавший меня за полу пальто, чтобы занять мое место. Я попытался отпихнуть его свободной рукой. Воображаю, какого мнения была об этой стычке миссис Картнер. Впереди, определенно, происходила какая-то заварушка, но я не извлек никакого смысла из услышанных мной гневных криков.

К счастью, в этот момент экипаж остановился, и Холмс, не теряя времени, выскочил и помчался вперед. Я высвободился из рук Сантини, посоветовал ему и нашей милой клиентке ради собственной безопасности оставаться на месте и последовал за другом. Когда я вылез, меня чуть не переехала карета, катившая в противоположном направлении. Я прижался к нашему экипажу и, когда другая повозка проезжала мимо, услышал звуки глухих ударов и иностранные ругательства. Похоже, люди, сидевшие в карете, колотили по стенкам, не имеющим окон, и громко бранились. Только после того, как она отъехала на некоторое расстояние, я разглядел металлические прутья на двери и пару рук, которые изо всех сил пытались расшатать решетку.

Не стану вдаваться в описание Крофтлендса. Скажу только, что по своим размерам и виду он был чуть ли не зеркальным отражением Филд-хауса. Правда, тут плющ, увивший фасад, выглядел менее чахлым, и перед домом тянулся ряд больших неухоженных хвойных деревьев. Мое внимание сразу переключилось на горячий спор, который вели на подъездной дорожке Шерлок Холмс и крепкий полицейский офицер, которого я узнал без труда.

– Инспектор Брэдстрит![49] – воскликнул я. – Вы последний, кого я ожидал здесь увидеть.

Брэдстрит был явно разозлен реакцией моего друга на только что произведенный арест.

– Доктор Уотсон, – воззвал он ко мне, – ну уж вы-то, надеюсь, не станете оспаривать мои действия? За тридцать два года службы я ни разу не слышал, чтобы кражу со взломом оставляли безнаказанной.

К нам подошел щуплый молодой человек в очках и коричневом котелке, протягивая руку и прося прощения. Конечно, это был не кто иной, как протеже Холмса Фредерик Дарней.

– Я не мог его остановить, мистер Холмс, – покаялся он. – Я передал ваши инструкции, я всем им сказал…

– Хорошенькое дело. Какой-то молокосос думает, будто может приказывать инспектору Скотленд-Ярда! За тридцать два года службы я о таком не слышал, доктор, никогда за тридцать два года.

– Вам не в чем себя упрекнуть, Дарней. Вы сделали все, что от вас требовалось, – успокоил Холмс, не обращая внимания на возмущение Брэдстрита. – Теперь отправляйтесь домой и отдохните. Я специально просил Лестрейда помочь нам в этом деле. Он-то, по крайней мере, привык прислушиваться к моим советам. Ради всего святого, где же он?

– В Пэнгборне, – ответил Брэдстрит. – Его вызвали на место убийства рано утром. Он попросил меня заменить его здесь.

– Что за черт! – выругался Холмс.

Мне вдруг показался нелепым весь этот яростный спор. Место такое приятное, и солнышко пригревает, как накануне. Я в недоумении покачал головой и понял, что Сантини и миссис Картнер проигнорировали мои инструкции и теперь стоят по обе стороны от меня.

– Должен сказать, мистер Холмс, я сразу решил арестовать этих людей, как только увидел, чт́о они замышляют. Это же настоящая шайка! Я рад, что мы не теряли ни минуты. Один бросился на сержанта Крамли и глубоко рассек ему руку вот этим.

Брэдстрит достал из кармана окровавленный нож со сломанным кончиком. Я выхватил оружие у него из рук.

– Спасибо, инспектор, – поблагодарил я. – Один ваш коллега в Пэнгборне будет весьма рад заполучить его.

Брэдстрит пришел в замешательство, а Холмс воспользовался этим, чтобы снова напуститься на него:

– Мы бы не позволили этим дьяволам сбежать, инспектор, но сначала они должны были привести нас к объекту. Ваше нетерпение может стоить нам много дней тяжелой работы.

– Не знаю ничего ни о каком «объекте», мистер Холмс, – буркнул Брэдстрит. – Знаю только, что какой-то кровожадный иностранец – свинья этакая! – напал с ножом на моего сержанта, а значит, место им за решеткой.

– Мы зря теряем время! – заныл Сантини. – Нужно немедленно начинать поиски!

Брэдстрит только теперь заметил нашего спутника.

– А это еще кто? Выглядит как один из них, – прорычал он.

– Спокойно, инспектор, – урезонил я его. – Мистер Сантини наш клиент – в каком-то смысле. У него есть законный интерес к тому, что спрятано в этом доме. Я предлагаю сейчас направить все наше внимание на поиски. Так что? Холмс? Инспектор?

– Спасибо, что согласились присутствовать при наших поисках, Брэдстрит, – произнес Холмс, совладавший с досадой. – Будет лучше, если свидетелем их выступит официальное лицо, способное пресечь любые опрометчивые действия. – С этими словами он посмотрел на Сантини, который озабоченно озирался.

Коридор в Крофтлендсе был несколько больше, чем в Филд-хаусе, и я сделал вывод, что миссис Картнер не занималась его убранством, которое отличал ужасный вкус.

Даже с этого места, откуда мало чего удавалось разглядеть, было видно, что Эктор Мирас и его сообщники разгромили весь дом: сдернули картины со стен, порвали в клочки холсты и разбили рамы; разгромили всю мебель; даже перила отодрали и распилили.

Миссис Картнер открыла рот, но не смогла издать ни звука. Сдавленный крик ужаса, похоже, застрял у нее в горле. Я взял ее похолодевшую руку в свою, но даже если она заметила мой жест, то не подала виду.

Было ясно, что последние обитатели Крофтлендса имели большой запас времени, чтобы заниматься поисками, и вели их вполне методично. Не уверен, что Шерлок Холмс справился бы лучше.

– Ну, мистер Холмс, – произнес Брэдстрит, потирая большие руки, – мне понятно, что мы ищем нечто спрятанное в этом доме. Судя по всему, комнат здесь должно быть не меньше десяти.

– Пятнадцать, если мне не изменяет память, инспектор, – подсказала наша пришедшая в себя клиентка.

– Где предлагаете начать?

В глазах Холмса блеснул веселый азарт, просыпавшийся в минуты полной уверенности.

– Думаю, нам следует спросить об этом хозяйку Крофтлендса. Миссис Картнер, это здание немного больше, чем Филд-хаус, и, пока его не разнесли молодчики, орудующие ножами, оно, на мой взгляд, пребывало примерно в том же состоянии. Почему вы предпочли тот дом, а не этот?

Леди сдержанно ответила:

– Женский каприз, мистер Холмс. По правде сказать, мне были противны эти шелковые драпировки на стенах, а денег их поменять я не имела. Я ничего не имею против желтого цвета, но вот эти коричневые полоски нахожу…

– Отвратительными? – подсказал я.

– Верно, доктор.

Миссис Картнер одарила меня приятной улыбкой и высвободила свою руку из моей.

– Дом всегда имел такое убранство? – осведомился Холмс, вызвав протесты Сантини, возмущенного выбором такой странной темы для расспросов. Мой друг, однако, заставил его замолчать, подняв руку.

– Не могу сказать, мистер Холмс. Этим всегда занимался мистер Сойер.

Встав на корточки, Холмс начал водить пальцами по драпировкам. Мы трое молча смотрели на него. Спустя минуту сыщик снова заговорил.

– Скажите, мистер Сантини, – спросил он, – какие цвета имеет флаг Сан-Педро?

– Конечно, зеленый и белый. Любой школьник это знает.

– А каким он был до изгнания президента Мурильо?

– Как я вам и говорил, мистер Холмс, коричнево-желтым… – Сантини запнулся и охнул.

Мы все уставились на драпировки, взглянув на них новыми глазами. Затем иностранный дипломат поспешил присоединиться к Холмсу, который пытался аккуратно ухватить край драпировки.

– Пожалуйста, осторожнее, сэр, – спокойно попросил Холмс. – На карту поставлено вознаграждение моей клиентки.

Мой друг и Сантини поднялись, медленно отделяя драпировку от стены. И, когда отошедшее от стены шелковое полотнище упало перед нами, я увидел, что с обратной стороны к нему прикреплено несколько десятков кусочков бумаги.

С первого взгляда становилось ясно, что это деньги, крупные купюры, хоть они немного уступали размерами английским банкнотам и для печати использовалась темно-красная краска.

– Пропавшая казна Сан-Педро, – объяснил Шерлок Холмс. – Мурильо сбежал с ней, фактически обанкротив страну. Брэдстрит, будьте любезны, помогите мистеру Сантини собрать клад. Судя по тому, какая обширная площадь отделана этими отвратительными драпировками, здесь наберется приличная сумма.

– Боже мой! – воскликнул я. – Холмс, когда же вы поняли, что именно ищет мистер Сантини?

– Помните, Уотсон, я заподозрил, что он не был честен, когда пришел ко мне за консультацией. Но, должен признать, суть вопроса мне стала понятна лишь после того, как миссис Картнер пересказала нелепую историю Валентайна. В своей речи он намеренно использовал ключевые слова, призванные натолкнуть миссис Картнер на мысль обратиться ко мне за помощью.

Сантини же бессознательно проговаривался, используя слова, относящиеся к финансам, например слово ценный. Как ни старался, он не мог выбросить из головы мысли об украденном сокровище.

На самом деле, в какой-то момент он чуть не выдал себя, когда описывал объект своих поисков как бумаги. Ведь именно ценные бумаги Мурильо украл у своей страны и спрятал в этом доме, когда снимал его у вороватого поверенного покойного мистера Картнера. Сомневаюсь, что мистер Сантини или его соотечественники способны оценить юмор, заключенный в том, что одним из последних деяний Тирана-Висельника стало развешивание шелковых драпировок.

– Но что мешало нынешнему правительству Сан-Педро просто напечатать новые купюры?

– Валюта этой страны практически обесценилась бы, стоило кому-то обнаружить сокровища Мурильо. Банк Стокгольма вызвал финансовую катастрофу в Швеции семнадцатого века, выпустив слишком много банкнот. Такая же проблема возникла во Франции менее чем полвека спустя. Зачем так рисковать? Проще найти тайник Мурильо.

Конечно, припрятать сокровища таким способом – мысль куда более оригинальная, чем сложить их в сундук и закопать. Полагаю, нам бы следовало его с этим поздравить.

Сан-Педро отчаянно нуждается в деньгах. Помнится, кто-то говорил мне – со слов своего сведущего в финансах знакомого, – что этой стране сулит большие надежды добыча олова, которая будет развиваться при достаточной поддержке государства и нескольких добросовестных инвесторов.

– Нужно иметь деньги, чтобы делать деньги, – напомнил я ему.

– Все так говорят. А вот нашей клиентки это правило не касается. В настоящий момент у нее нет денег, однако при хорошем валютном курсе доллара Сан-Педро она, без сомнения, из бедной вдовы превратится в одну из самых богатых невест Англии.

Я смотрел на эту красивую женщину, которая молча наблюдала за Брэдстритом и Сантини, отдирающими драпировки от стен. Груда банкнот все росла. Если бы я заговорил с миссис Картнер в тот момент, думаю, она бы меня не услышала.

– Ладно, Уотсон, – шепнул мне Холмс. – Только не говорите, что собирались приударить за нашей клиенткой.

– Не говорите глупостей, – мрачно ответил я. – Второй миссис Уотсон не будет никогда.

– Вот и славно. Не для того я восстал из мертвых, если можно так выразиться, чтобы вернуться к своему одинокому существованию. А теперь нам пора возвращаться на Бейкер-стрит. Здесь никто не заметит нашего отъезда. Кажется, вам предстоит еще распаковать свои вещи, старина?

Необычный жилец

– Но, мистер Холмс, Кэти просто умирает от желания вас увидеть!

– Очень надеюсь, что до этого не дойдет, миссис Хадсон, – произнес Шерлок Холмс.

Мои записки могли создать у читателя ложное впечатление, будто мой друг никогда за всю карьеру детектива не применял свои великие дарования на благо нашей многострадальной домовладелицы. На самом деле по ее просьбе он раскрыл несколько дел: преследование кузины миссис Хадсон Матильды, убийство жениха ее племянницы Мэри и зловещий секрет школьных подруг, сестер Смаллет[50]. Но среди происшествий, на которые обращала наше внимание эта добрая женщина, самым поразительным оказалось, без сомнения, дело мистера Теодора Хартнелла и его необычного постояльца.

Миссис Хадсон встретила Кэти Уайтхолл на рождественском балу для местных жителей, куда отправилась в качестве компаньонки одной юной особы. Кэти оказалась весьма приятной молодой женщиной, и они разговорились. Услышав о странных делах, которые творятся в квартале Ланкастер-Гейт, в доме, где Кэти работала служанкой, миссис Хадсон решила не теряя ни минуты поведать о них своему знаменитому квартиранту.

Однако Шерлок Холмс, лишь недавно завершивший утомительное расследование премерзкого дела Тараканьего рынка, не желал браться за другой случай до Нового года. Ведя последнее дознание, мы заглянули в такую глубину порока, обрекавшего многих невинных людей на мучительную и долгую смерть, что Холмс усомнился в существовании Бога, раз Тот мог допустить подобную жестокость. Поэтому я не питал больших надежд на веселую встречу Рождества.

Итак, пока молодая служанка ждала в гостиной миссис Хадсон, эта решительная леди пыталась уломать Холмса.

– Я ей сказала, что, если она хочет во всем разобраться, то должна обратиться к моему жильцу, мистеру Шерлоку Холмсу. Ей нужна ваша помощь, сэр!

– Я ценю ваше лестное мнение обо мне, миссис Хадсон, но сейчас просто не имею для этого времени.

– Но, мистер Холмс, она ужасно беспокоится о мистере Хартнелле. А уж я точно знаю, что значит сильно переживать за человека.

Холмс наклонил голову, то ли задумавшись, то ли устыдившись своего безразличия:

– Да-да, уверен, что так и есть.

Мы все трое знали, чт́о имела в виду миссис Хадсон: поджог нашей квартиры во время противоборства ее жильца с печально известным профессором Мориарти, исчезновение Холмса и его возвращение после нескольких лет отсутствия, в течение которых она считала его убитым. Это был долг, который ему еще предстояло оплатить.

– Ну хорошо, приведите эту молодую леди, миссис Хадсон.

Наша домовладелица исчезла и тотчас вернулась, чтобы востребовать старый долг, хотя я подозревал, что она вряд ли способна предъявить к оплате крупный вексель.

Кэти Уайтхолл была бойкой молодой особой лет двадцати. Ее блестящие зеленые глаза составляли неожиданное сочетание с густыми каштановыми волосами. Приняв у нее пальто и предложив сесть, я увидел, что она одета в форму горничной.

Миссис Хадсон, стоя в дверях, заботливо наблюдала за всем происходящим. Я был несколько удивлен, когда, не предупредив ни словом, Холмс захлопнул дверь перед ее носом и упал в свое любимое кресло.

– Поведайте нам о своих затруднениях, мисс Уайтхолл, – сказал он, – только покороче.

Тем не менее я отметил, что, несмотря на откровенную резкость тона, он из уважения к посетительнице не раскурил свою старую черную глиняную трубку, которая осталась лежать на каминной полке.

– Насколько я понимаю, дело касается вашего работодателя, мистера Хартнелла? – уточнил я, также садясь.

– Верно, доктор, – ответила она. – Мистера Теодора Хартнелла из Ланкастер-Гейта. Он всегда был таким хорошим хозяином. Когда в прошлом году захворала моя матушка, отпустил меня ухаживать за ней. Сам настоял на этом. Я никогда такого не забуду. И вот теперь, сдается мне, мистер Фенстер сводит его с ума. И я, право, не знаю, чт́о делать, клянусь, не знаю!

– Не переживайте так, мисс Уайтхолл, – успокаивающе произнес я. – Сначала расскажите нам о мистере Фенстере.

– Он заявился в дом однажды вечером. Месяца два тому назад. Точнее не скажу, уж извините. По виду обычный клерк, с этими седыми волосами и елейной улыбкой. Как же я ее возненавидела! Но я сразу смекнула, что мистер Хартнелл, как только завидел этого плюгавого человечка, жутко испугался. «Я приехал на праздники, Тео, – сказал тот, – но, может статься, погощу подольше. Я еще не решил, но уверен, ты не будешь возражать и уступишь мне свою спальню, чтобы гостю было удобно».

– Где же тогда спал ваш хозяин? – удивился я.

– На раскладной кровати в своем кабинете. Он не знает, что я слышала их разговор, и сказал, будто это доктор ему присоветовал. Мол, с его больной спиной нельзя спать в нормальной постели. Кабинет – единственная комната в доме, куда никому не дозволено входить, даже мистеру Фенстеру.

– Вот как? – произнес Холмс, впервые явно заинтересовавшись беседой.

– Оно и понятно, мистер Холмс. У моего хозяина есть доля в нескольких компаниях, и дела он в основном ведет из своего кабинета. Я захожу туда, только когда приношу ему еду. На следующий день после приезда мистера Фенстера я слышала, как они с хозяином спорили об этом.

«Мне нужно некоторое уединение для работы, чтобы все шло как раньше!» – жаловался мистер Хартнелл.

«Хорошо, Тео, – самодовольно заявил мистер Фенстер. – Но только потому я дозволяю».

«Будь ты проклят, Рюбен Фенстер! Если бы я был мужчиной…»

«A, так ты не мужчина? Боже, этот разговор очень меня утомил. Пойду-ка я отдохну в свою комнату».

Мистеру Фенстеру очень нравится дразнить моего хозяина. Однажды он даже съехал по перилам…

– Ничего себе! Насколько я понимаю, несмотря на седые волосы, мистер Фенстер еще довольно бодр? – спросил Холмс.

– Должно быть, так. В основном он сидит в своей комнате, строчит письма. Никогда не встречала человека, который бы писал столько писем.

– И что это за письма?

Я с радостью отметил, что разговор снова заинтересовал Холмса.

– Я не знаю, кому пишет мистер Фенстер. Письма он отдает слуге, Блэтчеру, чтобы тот их отправлял. Прямо околдовал парня. Наобещал, что тот разбогатеет, ежели будет его слушаться.

Кэти стала кусать губы, и мне сделалось любопытно, уж нет ли чего между ней и этим малым. Похожая интрижка между нашим слугой и кухаркой миссис Тернер привела к ее увольнению.

– Мистер Холмс, я не знаю, что происходит в том доме, но там творится зло, точно вам говорю!

Я испугался, что молодая женщина может потерять самообладание и заплакать.

– Я рассказала все миссис Хадсон, потому как она была добра ко мне. Я знать не знала, что она домоправительница знаменитого сыщика… У меня нет денег, чтобы вам заплатить, но умоляю, помогите! Мистер Хартнелл – хороший человек. Он не заслуживает того, что с ним творят!

– Вы поступили мудро, когда позволили миссис Хадсон привести вас сюда, – сказал мой друг. – Но вы все мне сказали?

– Да, все.

– Неправда, мисс Уайтхолл. Вы что-то скрываете.

– Нет, о чем это вы?

Холмс медленно поднялся с кресла и взял трубку, но не зажег ее, а отправил в карман халата.

– Мистер Фенстер живет в Ланкастер-Гейте уже два месяца. Почему вы забеспокоились именно сейчас? Что такое случилось недавно, что заставило вас нарушить молчание?

Я наклонился к ней и взял за руку:

– Давайте, Кэти, расскажите все мистеру Холмсу.

Мой друг вернулся на свое место, но не смотрел в нашу сторону, делая вид, будто разглядывает мебель.

Зеленые глаза Кэти налились слезами. Она громко шмыгнула носом.

– Хорошо, сэр, – сдалась она. – Но я молчала об этом, потому как не знаю, чт́о это значит. Помните, я говорила про Блэтчера, слугу? Мистер Фенстер будто его околдовал. Так вот, несколько ночей назад я видела, как Блэтчер толковал о чем-то на улице с каким-то высоким человеком. Я не могла разглядеть его лица, потому что он был сильно закутан, но и мистер Хартнелл, и мистер Фенстер оставались в доме, так что это не мог быть один из них. Я потом приступилась к Блэтчеру с расспросами: с кем это, мол, ты толковал на улице, Рассел? Думала разозлится, а он ничего: не суй, говорит, свой нос в эти дела, тебе же лучше будет. Я, говорит, скоро много денег огребу и стану заниматься чем вздумается. А теперь, говорит, оставь меня одного, я должен подумать!

Холмс помолчал одно мгновение, а потом сказал:

– Если мы надумаем навестить вашего хозяина, найдем ли его дома?

Мордашка Кэти просияла:

– Да, он наверняка дома. Он никогда не выходит по вечерам. Но, мистер Холмс, умоляю вас, не говорите, что я вам тут наболтала.

– Обещаю, он не узнает о вашем визите сюда, – заверил я.

Холмс хранил молчание, погруженный в свои мысли.

– Спасибо вам, джентльмены! – воскликнула она, вставая. – Как будто груз какой с плеч свалился.

Я проводил нашу новую клиентку до выхода и заверил ее, что очень скоро все разрешится к общему удовольствию, уж мистер Холмс об этом позаботится.

Вернувшись в нашу квартиру, я обнаружил, что мой друг жадно курит только что зажженную трубку.

– Я был бы рад услышать ваши соображения относительно этого дела, Уотсон, – процедил он сквозь сжатые зубы. – Должно быть, у вас уже готова теория, объясняющая изложенные нам факты.

– Есть, но весьма расплывчатая, – сознался я.

– И какая же?

– Мне кажется очевидным, что Рюбен Фенстер – еще один Чарльз Огастес Милвертон, безжалостный шантажист, который прижал к стенке Теодора Хартнелла. А письма, передаваемые слуге, без сомнения, ультиматумы вымогателя.

– Десяток в день? Вероятно, у него огромная клиентура.

– Вы можете предложить другое объяснение?

– Не сейчас. Как и нашу славную Кэти, меня беспокоит уличная беседа слуги Блэтчера и этого закутанного высокого незнакомца. Она не подходит ни под одно возможное объяснение тех фактов, которые нам известны. Надеюсь, мы узнаем больше во время встречи с мистером Хартнеллом, но я еще не решил, возьмусь ли за это дело.

– Как вы можете сомневаться? Ведь девушка доверилась вам!

– Если Хартнелл находится во власти Фенстера, будет трудно – или даже невозможно – вызвать его на откровенность. Я не смогу ему помочь, если он надумает водить нас за нос. Но, как вы сказали, эта девушка… Ну, мой дорогой Уотсон, передаю окончательное решение в ваши руки. Мы беремся за дело?

Я улыбнулся, польщенный доверием. Одно мгновение я колебался, не решаясь сказать то, что считал нужным, но в действительности тут не могло быть двух мнений.

– Несем добро всем людям – лозунг нашей фирмы, Холмс, – ответил я.

Мой друг затрясся от молчаливого смеха.

– Хорошо, доктор, тогда надевайте ботинки и шляпу. Нельзя терять ни минуты!

Зимние ветры разгулялись не на шутку, угрожая опрокинуть двуколку, в которой мы ехали. Снаружи было совсем темно, и я испытал огромное облегчение, когда мы благополучно добрались до дома Теодора Хартнелла в Ланкастер-Гейте, мрачного строения с балконами.

– А ведь он может нас не принять, – заметил я, плотнее запахивая пальто.

– За долгую карьеру детектива я несколько раз выступал в роли исполнителя рождественских гимнов, так что, возможно, вечер не будет потерян зря.

Сначала казалось, что предсказание Холмса может оправдаться. На стук его нам открыл низкорослый узколицый парень, объявивший, что мистер Хартнелл посетителей не принимает и в ближайшем будущем принимать не будет. Мне стало интересно, дал ли ему такие инструкции хозяин или таинственный Рюбен Фенстер.

Однако с помощью нескольких монет Холмс убедил слугу передать Тео Хартнеллу его визитную карточку, на обороте которой он нацарапал одно лишь слово: «Шантаж». К моему удивлению, через минуту слуга вернулся и с явным неудовольствием предложил нам следовать за ним.

Коридор был отделан со вкусом, но выглядел безликим, что не редкость в большинстве домов этого квартала. Зато кабинет хозяина нас удивил.

С первого взгляда становилось ясно, что, как и говорила Кэти, вход сюда заказан всем, кроме самого Хартнелла, такой здесь царил чудовищный беспорядок.

Я заметил в дальнем конце комнаты раскладную кровать и попытался привлечь к ней внимание Холмса, но если он и услышал мой шепот, то не обратил на него внимания.

Однако главным, что приковывало к себе взгляд в кабинете Теодора Хартнелла, была, конечно, его коллекция драгоценностей. Она занимала собой все, не исключая даже книжных полок. И все камни, без исключения, были зелеными, одного пронзительного оттенка.

Особенно славное ожерелье из зеленых бусин лежало на маленькой подставке посреди пыльного стола, за которым сидел дрожащий от страха Теодор Хартнелл, худой мужчина лет сорока.

Насколько я мог судить, весь его вид говорил о давлении, которое оказывалось на него в последнее время. Галстук повязан криво, волосы и усы подстрижены плохо. Маленькие темно-карие глаза терялись в глубоких глазных впадинах. Во время нашего разговора он постоянно подергивался, заставляя заподозрить, что находится на грани сумасшествия или нервного истощения.

– Что это значит? – недовольно спросил он, бросая визитку на стол.

– Если вам знакомо мое имя, мистер Хартнелл, – спокойно ответил Холмс, – то вы знаете, что моя работа – знать то, о чем другие не догадываются.

– И что, как вам кажется, вы знаете обо мне?

– Вас шантажирует человек по имени Рюбен Фенстер, которого вы принуждены были два месяца назад поселить в своем доме и который превратил вашу жизнь в кошмар.

На лице Хартнелла промелькнуло озадаченное выражение.

– Что за черт? Это несусветная чушь! – воскликнул он. – Рюбен Фенстер, сэр, мой жилец. Он снимает у меня комнату последние три года. Ваше предположение, будто он занимается чем-то незаконным, обычная клевета!

– Тогда почему вы уступили мистеру Фенстеру вашу спальню, а сами спите в кабинете? – проговорил я, указав на раскладную кровать. – Будете это отрицать?

– Я ненавижу шпионов, сэр, просто ненавижу. Вы, полагаю, доктор Уотсон? Ну так вот, доктор, у меня есть причина спать в моем кабинете. И связана она с состоянием моего здоровья. Но распространяться о ней я не намерен.

– Возможно, вы боитесь незваных гостей, – небрежно обронил Холмс.

– Незваных гостей?

– Скажем проще: грабителей.

– Тогда зачем говорить про каких-то незваных гостей?

– Грабители ведь являются незваными, верно? Я подумал, что джентльмен, обладающий такой славной коллекцией…

Говоря это, Холмс с несвойственной ему наглостью потянулся к ожерелью на подставке, но Хартнелл оттолкнул его руку, как будто ставя на место непослушного школьника.

– Мистер Шерлок Холмс, – холодно произнес он, – вы явились в мой дом без предупреждения и без приглашения. Вы клевещете на моих друзей и вообще ведете себя не как джентльмен. Я больше ни минуты не стану терпеть эти глупости. Я должен попросить вас обоих немедленно удалиться.

Я последовал за Холмсом, который поднялся со своего стула.

– Если в ближайшие дни вы решите образумиться, мистер Хартнелл, – промолвил мой друг, – дайте знать. Адрес есть на визитной карточке. А пока позвольте пожелать вам приятного Рождества.

Хартнелл схватил карточку и прямо у нас на глазах порвал на мелкие кусочки. Затем вскочил со стула, бросился к двери и распахнул ее.

– Убирайтесь! – выкрикнул он. – Оба убирайтесь!

Я был рад покинуть разъяренного хозяина дома, с силой захлопнувшего за нами дверь кабинета.

Невыносимо самодовольный слуга Блэтчер открыл входную дверь, торопясь выставить нас вон, но нам преградил путь какой-то джентльмен, стоящий на верхней ступеньке. Он с удивлением осмотрел нас, ласково улыбнулся и зашел в дом, сняв цилиндр с седых кудрей.

– Мистер Рюбен Фенстер, я полагаю? – спросил Холмс.

– Так меня зовут, сэр, – ответил Фенстер мягким голосом. – Простите, если мы встречались в прошлом. Боюсь, я не припоминаю…

– Меня зовут Шерлок Холмс, а это мой коллега доктор Уотсон.

Фенстер кивнул:

– Приятного вам Рождества, джентльмены. Погодите! Как вы сказали? Шерлок Холмс?

– Верно, мистер Фенстер.

– Что-то пропало?

– А что, по вашему мнению, здесь могло пропасть, сэр? – дерзко спросил я.

– Представить себе не могу. Вероятно, вы друзья мистера Хартнелла?

– Знакомые, – сообщил Холмс. – Мы его навестили, чтобы пожелать веселого Рождества.

– Очаровательно! Просто, когда слышишь имя Шерлока Холмса, сразу думаешь, будто произошло какое-то страшное злодейство. Должно быть, это очень утомительно. Как жаль, что вы уже уходите, джентльмены! Я бы с удовольствием послушал некоторые ваши истории. Вероятно, они восхитительны. Боюсь, моя собственная жизнь в сравнении с ними очень скучна.

– Ну, я не сомневаюсь, что мы очень скоро снова встретимся. Доброго вечера, мистер Фенстер.

* * *

Когда мы вышли на улицу, пошел снег. Вместо того чтобы сразу взять кэб, Холмс предложил пройтись, заявив, что морозный воздух активизирует мыслительные процессы.

– Я хочу поразмыслить, потому что в этом деле для меня многое неясно. Могу сказать, что наша маленькая вылазка вопросов породила больше, чем дала ответов. Скажите, Уотсон, какое у вас сложилось впечатление о Рюбене Фенстере?

– Думаю, все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он, должно быть, очень искусный притворщик, с этой его обходительностью и мягким голосом.

– А я нахожу его очень интересным, особенно правый манжет. А что насчет Теодора Хартнелла?

– Ясно, что Фенстер запугал его до полусмерти. Уверен, ни одно слово правды не слетело с его губ за все время разговора. Жаль, что там не было Кэти, она бы выступила свидетелем.

– Да, это и впрямь было бы очень поучительно. Он может заслуженно гордиться своей коллекцией.

– Изумруды, верно?

– Нефрит, Уотсон, причем особенного, редкого сорта – фэй цуй. Подобные камни высоко котируются сами по себе, независимо от огранки. Ожерелье, конечно, главная ценность в его коллекции. Пятьдесят одна бусина, каждая примерно в шесть карат, насколько я могу судить.

– Интересно, почему холостяк держит на виду женское украшение? Боюсь, я так же мало знаю о нефрите, как и о китайском фарфоре.

– Мы однажды должны восполнить этот недостаток, Уотсон. Возможно, вам будет приятно услышать, что и на мой взгляд мы столкнулись с откровенным враньем. Сложность заключается в том, чтобы отделить существенную ложь от безобидных выдумок. Как по-вашему, спина Хартнелла действительно доставляет ему серьезные неприятности?

Я почувствовал себя неудобно оттого, что у меня спрашивают медицинское заключение, не дав возможности провести осмотр, но я знал, что Холмс уважает не только мое мнение, но и мою осторожность в этих вопросах.

– Я бы сказал, – ответил я, сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, – что искривление позвоночника не причиняет больших неудобств. И, судя по тому, как он двигается в нервозном состоянии, физическая боль его особо не терзает. Конечно, я не специалист.

– Но я специалист, Уотсон. Специалист по преступлениям. И думаю, что пройдет совсем немного времени, и моя специальность будет востребована в этом деле. Я ощущаю присутствие злой силы, но, к сожалению, пока не способен разгадать ее истинную природу. Я молюсь, чтобы прозрение не наступило слишком поздно…

Устав после долгой прогулки, я по возвращении на Бейкер-стрит желал только одного – поскорее лечь в постель. Холмс же объявил, что собирается провести ночь без сна, чтобы, по обыкновению своему, рассматривать проблему со всех возможных сторон, пока не найдется решение.

В данном случае я был просто потрясен его намерением. Я слышал то, что слышал он, и видел то, что видел он, но мне все же казалось, что мы имеем дело с обычным шантажом. Почему наша поездка так встревожила Холмса?

Я знал, впрочем, что бесполезно задавать ему вопросы, пока он не будет вполне уверен, что располагает всеми фактами и выстроил их в нужном порядке. Итак, я оставил его, а он, развалившись в своем любимом кресле и скуривая одну за другой ядовитые унции своего любимого дешевого табака, разглядывал снежинки, всё обильнее роящиеся за окном.

Еще не начало светать, когда я проснулся, потому что кто-то тряс меня за плечо. Я открыл сонные глаза и обнаружил у кровати Шерлока Холмса, так и не сменившего одежду, что была на нем накануне.

– Мы должны немедленно вернуться в Ланкастер-Гейт, – изрек он. – Манжеты.

Это была непростая задача – найти кэб в такой час да еще во время праздников, но судьба приняла нашу сторону, и скоро мы уже мчались по заснеженным улицам обратно к дому Теодора Хартнелла. Холмс мало говорил во время нашего путешествия, но было понятно, что сыщицкие инстинкты не позволили ему оставить дело в нынешнем состоянии.

Его худшие опасения оправдались, когда мы прибыли к зданию, которое покинули за несколько часов до того. Солнечный свет еще только коснулся крыш, а у знакомого дома начала скапливаться небольшая толпа мерзких зевак.

– Этого я и боялся, Уотсон, – пробормотал Холмс, когда мы пробирались сквозь толпу.

Прифрантившийся по случаю праздника полицейский инспектор, с важным видом стоящий в дверях, без труда нас узнал. Несмотря на прошедшие годы, мы тоже его узнали.

– Мистер Холмс и доктор Уотсон! – воскликнул инспектор Лэннер. – Давно не виделись. Дело семейства Эбернети в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, верно?[51] Вот уж не думал, что вы имеете отношение к нынешнему происшествию. Скверная история, сэр.

– Здесь произошло убийство? – спросил я.

– Верно, доктор. Мистер Рюбен Фенстер задушен в своей постели сегодня ночью.

– Прохожий возвращался после какого-то праздничного увеселения и увидел, что входная дверь открыта, – объяснил Лэннер. – Быстро подняли тревогу и обнаружили Фенстера мертвым в постели. Его убили голыми руками. Кем бы ни был убийца, у него, очевидно, имелся сообщник, впустивший злодея в дом, потому что дверь не повреждена. Не могут найти слугу, которого, как я понимаю, зовут Блэтчер. Служанка и кухарка ищут его.

Меня осенила идея:

– Холмс, закутанный человек на улице! Может, он одна из жертв Фенстера?

– Жертвы, доктор? – всполошился Лэннер. – Простите, я ничего не знаю о других жертвах.

– У нас есть причины полагать, инспектор, – объяснил я, – что Рюбен Фенстер был мастером шантажа, который держал в страхе хозяина этого дома, мистера Теодора Хартнелла.

– O, так это он хозяин дома? Очень странный субъект. Мы потратили кучу времени, чтобы привести его в чувство, но он просто никакой. Только что волосы на себе не рвет.

– Служанка мистера Хартнелла Кэти рассказала нам с мистером Холмсом, что видела, как слуга разговаривал с каким-то таинственным человеком около дома. Судя по всему, этот негодяй Блэтчер не только исполнял приказы Фенстера, но и взял деньги за то, чтобы ночью впустить в дом убийцу.

Лэннер хлопнул в ладоши:

– Значит, остается только найти парня, верно, мистер Холмс?

Мой друг совсем не участвовал в разговоре. Казалось, он даже не слушает нас, наклонившись над полом в коридоре и изучая маленькое темное пятно на ковре.

– Это кровь, Уотсон, – объявил он.

Я тоже наклонился и опустил пальцы в липкую лужицу.

– Без сомнения, кровь, – согласился я. – Но ведь Рюбена Фенстера задушили.

– Может, это кровь убийцы? – предположил Лэннер.

– А вы нашли пятна в спальне, где произошло убийство? – спросил Холмс.

Инспектор покачал головой.

– Или оружие? Невероятно, что убийца забрал его с собой.

– Возможно, пятна крови не имеют отношения к делу.

– Лэннер, вы же не Этелни Джонс[52]. Вы так не думаете. Кроме того, могу вас заверить, что пятна здесь не было, когда я раньше осматривал пол.

* * *

Холмс и Лэннер поднялись наверх, чтобы поискать в комнате Фенстера доказательства его преступной деятельности. Я мало чем мог помочь, потому что тело Фенстера увезли до нашего приезда. В любом случае, я больше волновался за нашу молодую клиентку и ее хозяина. Я нашел их обоих в кабинете. Кэти, одетая в толстый серый халат, пыталась успокоить Хартнелла, который рыдал как ребенок. Он, подобно Холмсу, не сменил вчерашнюю одежду, но его поведение казалось еще более диким, чем при нашей последней встрече.

– Возьмите себя в руки, мистер Хартнелл, – произнес я твердым голосом. – Такое поведение никуда не годится.

– Идите к черту, сэр! – крикнул он, поднимая голову. Его глаза были полны слез, зрачки сильно сузились.

– Мистер Хартнелл, сэр, послушайте доктора Уотсона, – уговаривала Кэти. – Они с мистером Холмсом распутывали много разных преступлений. Что бы здесь ни произошло, они во всем разберутся, уж будьте уверены.

Эта речь мало его воодушевила, а ответа мы не расслышали, потому что он начал всхлипывать. Это снова привело к слезам, и стало очевидно, что никто из нас не может сказать то, что выведет его из такого состояния. Я подал знак Кэти отойти в сторонку, подальше от расстроенного хозяина.

– Кэти, – прошептал я, – мне страшно оставлять вас в доме, где случилось такое.

– Спасибо за заботу, доктор, правда, но ведь опасность миновала, верно? Мистера Фенстера, должно быть, убил кто-то еще, кого он шантажировал, ведь так?

– Тогда почему Хартнелл переживает? – не поверил я. – Это ведь смерть Фенстера привела его в подобное состояние. Я уверен, он что-то скрывает и ему грозит опасность.

Кэти была настроена решительно.

– Коли так, доктор, – спокойно произнесла она, – я должна остаться с ним. Я пришла к вам за помощью, потому что боялась за мистера Хартнелла. Ежели он по-прежнему в опасности, я не могу его оставить.

Я похлопал ее по плечу:

– Вы смелая девушка, Кэти. Обязательно свяжитесь с нами, если что-то еще произойдет.

По-прежнему чувствуя беспокойство, я их оставил, потому что Холмс и Лэннер уже спускались по лестнице.

– Мы мало что можем здесь узнать, – вздохнул Холмс. – Давайте вернемся на Бейкер-стрит и немного поспим.

– Вынужден признать, что согласен с объяснением мистера Холмса насчет личной вражды между покойным мистером Фенстером и тем загадочным закутанным человеком, – добавил Лэннер. – Когда мы выследим Блэтчера, он, без сомнения, расскажет все, что нам нужно знать. Но у обитателей этого дома была очень беспокойная ночь. Думаю, будет правильно, если Скотленд-Ярд оставит их в покое.

Не дождавшись новых сенсаций после выноса тела Рюбена Фенстера, толпа рассеялась к тому времени, как мы вышли на улицу. Недавнее присутствие зевак было заметно не только для детектива; ботинки их превратили первозданно белый снег в мерзкое серое месиво.

Нам снова сопутствовала удача, и я смог почти сразу поймать кэб. Когда он остановился перед нами, я заметил следы других колес – без сомнения, экипажа, привезшего нас за несколько часов до того, кареты, в которой прибыл инспектор Лэннер, и какой-то еще. Холмс настоял, чтобы, прежде чем отправиться домой, мы дождались полицейского, прощавшегося с безутешным Хартнеллом.

– Нашли какие-нибудь бумаги, которые Фенстер использовал для шантажа? – спросил я.

Холмс отрицательно покачал головой:

– Вероятнее всего, убийца забрал их с собой. Инспектор полагает, что это была одна из жертв шантажа Фенстера.

Я пересказал Холмсу подробности моей неудачной попытки убедить Хартнелла довериться нам.

– Его враг мертв, а он рыдает, как будто… Без сомнения, я был очень настойчив, но у меня ничего не получилось.

– Вы помните, что сказал Ларошфуко[53], Уотсон? «Больше всего беспокойства причиняют те дураки, у которых есть немного ума». Грустно говорить, но, похоже, я именно такой дурак.

В этот момент появился Лэннер, который отчаянно потирал озябшие руки. Его очень модное пальто служило слабой защитой от зимней стужи.

– Пробил критический час, Лэннер, – сказал ему Холмс. – Вы должны точно следовать моим инструкциям, если мы желаем предотвратить третье убийство.

– «Третье»? Вы хотите сказать «второе».

– O да. Без сомнения, это я и имел в виду, – загадочно усмехнулся Холмс.

Только урвав еще несколько часов сна и насладившись сытным завтраком, который любезно приготовила миссис Хадсон, я понял, что настало двадцать четвертое декабря, сочельник. Мне вспомнилось, как накануне я опасался, что Рождество будет невеселым. После неожиданной смерти Рюбена Фенстера, хоть он и был негодяем, мрачные ожидания переросли в уверенность.

К моему удивлению, Холмс не упоминал о нашей утренней поездке и не обнаруживал намерения покинуть Бейкер-стрит. Остаток утра он провел за обновлением своей картотеки, покуривая трубку из вишневого дерева.

Внезапно внизу раздался грохот, заставивший меня вскочить на ноги.

– Что это было? – всполошился я.

– Не люблю гадать без особой необходимости, но предполагаю, что миссис Хадсон уронила завтрак, когда увидела из окна удручающее зрелище. А теперь она несется вверх по лестнице. Ее проворство для меня новость, Уотсон. Никогда не мог постичь пределы возможностей этой женщины.

Дверь в нашу комнату распахнулась, и на пороге появилась испуганная домовладелица с бесполезной вилкой в руке:

– Мистер Холмс! Там внизу этот франтоватый полицейский, мистер Лэннер, и с ним юная Кэти. Мистер Холмс, на ней наручники!

– Мудрая предосторожность. Миссис Хадсон, мне жаль это говорить, но вашей добротой воспользовалась бессовестная и абсолютно бессердечная преступница. Если вы окажете мне любезность и останетесь, я объясню, как мы все были обмануты этой хитрой молодой особой. Уотсон, кажется, я слышу, как Лэннер звонит в дверь. Будьте так добры, помогите миссис Хадсон и откройте дверь.

– Этот случай наделает много шуму, джентльмены, попомните мое слово, – возбужденно объявил Лэннер. – Не удивлюсь, если несколько самых больших финансовых институтов Лондона рухнет в результате ареста сэра Норриса.

– Сэра Норриса? – потрясенно переспросил я.

– Сэра Норриса Уайтхеда, – ответила Кэти, чьи манеры и выговор разительно переменились. – Моего отца.

Теперь она была одета по самой последней моде, перчатки и туфли одного оттенка подобраны в тон туалету, шляпка с небольшими полями игриво сдвинута набок. Если бы не блестящие зеленые глаза, вряд ли бы я узнал в ней женщину, которая днем раньше в этой комнате слезно просила нашей помощи.

– Мы схватили троих в Банке столицы и графств, – продолжал инспектор. – Эта молодая леди тогда от нас ускользнула, но вскоре я ее задержал. Никогда не догадаетесь, мистер Холмс, но на козлах кэба сидел сын сэра Норриса! Похоже, они заплатили какому-то возчику и взяли его колымагу на ночь. Все прочие голубчики сейчас в Скотленд-Ярде, но я подумал, вы захотите еще раз увидеть мнимую мисс Уайтхолл, принимая во внимание, сколько беспокойства она вам доставила. Я также решил, что вам будет интересно почитать вот это.

Он достал из кармана пачку бумаг и протянул их Холмсу, который стал изучать их с очевидным удовлетворением. Кэти глядела на него презрительно.

– Ну, сэр, вы довольны? – осведомился Лэннер.

– Более чем, – ответил Холмс. – Уотсон, позвольте вам представить мисс Кэтрин Уайтхед, дочь известного промышленника сэра Норриса Уайтхеда и, без сомнения, самую расчетливую злодейку из всех, какие в последнее время испытывали мою сообразительность. Уверен, вы простите, если я закурю, мисс Уайтхед. Предлагаю всем сесть. Думаю, стоит все объяснить Уотсону и миссис Хадсон.

– Признаюсь, многое в этом деле непонятно и мне, – вставил инспектор.

– А вы меня удивили, – пробормотала арестованная.

– Сюрпризы закончились, мисс.

– Пока мы искали в комнате Фенстера бумаги, изобличающие его как шантажиста, я объяснил Лэннеру, чт́о стало для меня очевидным к тому моменту. Вы были чрезвычайно умны, мисс Уайтхед, когда убедили нас не доверять ничьим словам, кроме ваших. Фенстер стал в наших глазах лицемерным злодеем, которому нельзя верить, Блэтчер – алчным простаком, околдованным его чарами и готовым солгать в интересах своего кумира, а Хартнелл – жертвой, отчаянно боящейся своего жильца и не имеющей мужества сказать правду. Очень хитро. Но я начал испытывать сомнения, когда мы неожиданно встретили Фенстера на пороге дома.

– Вы упоминали что-то о его правом манжете, – вспомнил я.

– Абсолютно верно, Уотсон. Для тренированного наблюдателя существует семь разных признаков, позволяющих сделать вывод, что человек проводит много часов за писанием писем. Самый очевидный – чернильные пятна на манжетах. Когда Фенстер снял цилиндр, я заметил, что он правша, но на правом манжете не было и следа чернил. Отсутствовали и другие шесть признаков. Мисс Уайтхед утверждала, что Фенстер целыми днями строчит письма, вероятно послания жертвам своего шантажа, но это было ложью. Стало быть, ложью было и утверждение, будто слуга Блэтчер отправляет по почте эти несуществующие письма. Если два пункта в ее рассказе оказались неправдой, то, возможно, вся история была сфабрикована? Однако тогда я промолчал, потому что меня беспокоили ее уверения, будто она видела, как Блэтчер увлеченно беседует на улице с каким-то подозрительным типом. Итак, она нагородила целую гору лжи вокруг событий, происходящих в доме, но что стояло за этим на самом деле?

– Будьте добры, не говорите обо мне так, как будто меня здесь нет, – заявила молодая женщина, которую я знал как Кэти.

– Спустя несколько часов, – продолжал Холмс, не обращая на нее внимания, – до меня дошло. Нам хотели внушить, будто у Фенстера есть некий неизвестный враг, который желает пробраться в дом, чтобы причинить ему вред. Я разгадал эту часть интриги, но прибыл в Ланкастер-Гейт слишком поздно, чтобы предотвратить убийство. Фенстера уже задушили.

– Так что необычного было в жильце? – спросил Лэннер.

– Совсем ничего, инспектор, если не считать его чрезвычайной ординарности. Именно поэтому Хартнелл выбрал его примерно три года назад, а не два месяца, как заверила нас леди.

– «Выбрал»? Но для какой цели, Холмс? – изумился я. – У меня голова идет кругом. Какую роль в преступлении играл слуга и где он сейчас? Почему Кэти… почему эта молодая особа обратилась к нам? Зачем хотела нас обмануть?

– Вполне уместные вопросы, доктор. Вы кратко подытожили мои затруднения в тот момент. Браво! Ответы на эти вопросы могло подсказать пятно крови, которое я обнаружил в коридоре после убийства. Это не могла быть кровь Фенстера, которого задушили. Тогда чья? Хартнелл проспал все события, потому что мисс Уайтхед подсыпала снотворного ему в еду.

– «Снотворного»? А ведь действительно. Меня еще смутили его зрачки, но я посчитал, что это следствие бурных рыданий. Кровь наверняка принадлежала слуге.

– Наша клиентка ударила его сзади тяжелым острым предметом.

– Злодейка! – гневно выпалила миссис Хадсон, которая до того безмолвствовала.

– Предполагаю, тело Блэтчера плавает в Темзе и, возможно, будет обнаружено, если река еще не совсем замерзла. Отец этой особы перенес труп в поджидающую его двуколку, а потом задушил Фенстера в постели. Я заметил, что вы изучали следы колес около дома, Уотсон. Без сомнения, вы разобрали, что они принадлежат трем разным экипажам: нашему собственному, карете инспектора и кэбу Уайтхеда. Предполагалось создать видимость того, что Блэтчер впустил в дом незнакомца, а потом сбежал. Мы с Уотсоном должны были подтвердить версию Кэти сыщикам Скотленд-Ярда. Похоже, я не пророк в своем отечестве.

– Но ее версия не выдержала бы серьезной проверки, – заметил я.

– Этого и не требовалось. Ей нужно было оставаться под крышей Хартнелла еще несколько часов, когда он уже поверил, что его жизнь в опасности и полагаться можно только на мнимую Кэти Уайтхолл, его преданную и надежную служанку.

– Но зачем? – спросили сразу три голоса.

– Вам еще не понятно, что именно Хартнелл, а не Фенстер был шантажистом из Ланкастер-Гейта? Вот только Хартнелл вымогал деньги у одной-единственной жертвы, сэра Норриса Уайтхеда, человека могущественного и опасного. Хартнелл обладал бумагами, которые доказывали, что в свое время Норрис Уайтхед был связан с преступной организацией, контролируемой профессором Мориарти. Уайтхед порвал все связи с Мориарти задолго до ареста банды в девяносто первом году, но не мог чувствовать себя в полной безопасности, пока у Хартнелла оставались эти вот письма. – Он показал нам пачку бумаг, которые ему передал инспектор Лэннер. – Хартнелл принял меры, чтобы замести следы…

– Деньги поступали на счет мистера A. Смити в Банке столицы и графств, – вставил полицейский.

– Но не составляло труда, выяснить его истинную личность и адрес. И что тогда? Сэр Норрис мог бы как-нибудь ночью проникнуть в дом и убить Хартнелла, но что, если бы он не обнаружил бумаги до приезда полиции? Внедрить в дом Кэти Уайтхолл было вашей идеей, мисс?

– Весь план был моим, мистер Холмс, – заявила она невозмутимо, похоже гордясь этим. – Оказалось, что проще простого сначала поступить на службу в дом к Хартнеллу, а потом выяснить, где могут быть спрятаны письма. В кабинете, где же еще?

– Да, но где именно? Никому не разрешалось входить в кабинет. Хартнелл практически его не покидал. Он даже спал там. Вы бывали в кабинете, только когда приносили ему еду.

– Разве вы не рисковали, когда сообщали об этом нам? – спросил я.

Кэти, точнее, Кэтрин Уайтхед отвечать не пожелала. За нее ответил Холмс:

– Вряд ли, Уотсон. Но многое стало ясно, когда мы увидели, в каком состоянии комната. Вы гениально и очень жестоко использовали присутствие в доме мистера Фенстера, молодая леди.

– Благодарю вас.

– Кто-нибудь мне объяснит роль Фенстера во всем этом деле? – взмолился я.

– Конечно, Уотсон. Со стороны Хартнелла было не менее бессердечно пустить в свой дом жильца, которого любой посторонний посчитал бы хозяином дома. Случись что-то с Фенстером, Хартнеллу хватило бы времени собрать бумаги, которые, полагаю, хранились в подставке под нефритовым ожерельем, и спастись бегством. Мисс Уайтхед решила просто обнаружить его обман. План не удался бы, если бы разум Хартнелла не был парализован страхом. Вы хорошо сыграли на этом, мадам, тонко напомнив ему, что я имею дело с преступниками. После нашего отъезда преданная Кэти постаралась окончательно расположить к себе хозяина, чтобы узнать его ближайшие планы: он собирался бежать с бумагами, предварительно сняв как можно больше денег со счета Смити. Когда он уехал, она известила отца и брата, где те могут перехватить беглеца.

– Вам не повезло, мадам, – пояснил инспектор. – Мистер Холмс дал мне инструкции следовать на расстоянии за Хартнеллом, и я арестовал всех троих!

– Если вас не затруднит, – вздохнула злоумышленница, – позвольте мне присоединиться к родным в Скотленд-Ярде. Лучше камера в полиции, чем это бесконечное кукареканье.

Казалось очень странным, что с начала расследования прошел всего день. Даже когда Лэннер увез арестованную, я не мог еще осмыслить всего до конца.

– Я встречал сэра Норриса! Мы сидели рядом на стадионе в Уимблдоне! Как я не разглядел фамильного сходства? Те же зеленые глаза!

– Да, они довольно заметные, верно? Не упрекайте себя, Уотсон. Нас обоих довольно ловко обманули. Мне следовало раньше увидеть правду. У этого преступления особый, тонкий и жестокий стиль. Скорее кошачий, чем собачий.

– Мориарти в женском обличии! – поразился я своей мысли и поежился.

– Вам холодно, Уотсон? Кажется, огонь горит слишком слабо. Кстати, я должен извиниться. До сих пор у меня не было ни времени, ни желания покупать вам подарки к Рождеству в магазине Гамеджа. Но в последние двадцать четыре часа мой взгляд на некоторые вещи в корне изменился.

– Как это, Холмс? – спросил я, устраиваясь в кресле поближе к огню.

– Кэти следовало ударить Блэтчера тупым предметом. Тогда не было бы крови, и капля не упала бы на пол, и я никогда не раскрыл бы дело, а трое убийц оставались бы на свободе и убивали бы снова. Единственная капля крови упала помимо логики, помимо всякого смысла! Не существовало никакой причины, чтобы это произошло. Признаюсь, я начинал терять веру в то, что Вселенной правит высшая сила, а не только чистый случай. Но теперь у меня нет таких сомнений. В конце концов, настала пора чудес. И теперь, мой дорогой Уотсон, у меня есть все основания, чтобы поздравить вас с Рождеством.

Сноски

1

Манильские сигары – сорт сигар с обрезанными концами. – Здесь и далее, кроме помеченных особо, примечания переводчиков.

2

«Вспышка молнии» – бокал джина (разг.).

3

«Кармен наших дней» – музыкальный бурлеск, пародия на оперу Бизе, музыку к которой написал Вильгельм Меир Луц (1829–1903), дирижер и музыкальный директор театра «Гэити». Жанр бурлеска, превращающего популярную классику в комическое музыкальное действо, порой не самого хорошего тона, попирающего все сценические и музыкальные каноны, был очень популярен в викторианской Англии. – Ред.

4

Формы обращения в Англии того времени были строго регламентированы. Обращение по фамилии являлось достаточно вольным, а назвать собеседника по имени могли лишь ближайшие родственники. Такое обращение свидетельствовало о крайней интимности разговора.

5

Феджин – персонаж романа Чарльза Диккенса «Приключения Оливера Твиста», главарь банды малолетних карманников.

6

Преступление в закрытой комнате – классическая схема детективного сюжета, когда преступление (обычно убийство, реже кража) совершается в изолированном помещении, куда не мог проникнуть никто со стороны и откуда преступник скрылся непостижимым образом.

7

См. рассказ Конан Дойла «Постоянный пациент». – Ред.

8

Юнион Джек – неофициальное название флага Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Учрежден в 1801 году. Сочетание цветов и расположение полос на нем отражают особенности существовавших в то время флагов Англии, Шотландии и Ирландии, символизируя их союз.

9

Название «Шепердс-Буш» буквально переводится как «Пастушьи Кущи».

10

Пастуший пирог – картофельная запеканка с мясом. Это традиционное блюдо английской кухни имело и другое название – «коттеджный пирог», поскольку картофель служил основной пищей небогатых людей, живущих в небольших домиках. Его нередко приготовляли из остатков зажаренного накануне мяса. – Ред.

11

Эдвард Тич (1680–1718) – английский пират, орудовавший в Карибском море. Имел прозвище Черная Борода.

12

Характер повреждений на теле жертв Джека Потрошителя, убивавшего проституток в Уайтчепеле и прилегающих районах Лондона во второй половине 1888 года, наводил на мысль, что они нанесены человеком, владеющим навыками хирурга или мясника.

13

Самайн – кельтский праздник окончания уборки урожая, знаменовавший начало нового сельскохозяйственного года. По преданию, в этот день духи строят людям козни и можно увидеть волшебных существ. Его нередко смешивают с Хеллоуином.

14

Банши – персонаж ирландского фольклора, призрачная плакальщица, которая появляется возле дома обреченного на смерть человека и своими стонами и рыданиями предвещает близость его кончины. – Ред.

15

Английское слово foot-note (сноска) можно дословно перевести как «записка на стопе».

16

«Сыны трезвости» – общество за умеренность и взаимную поддержку алкоголиков, основанное в 1840 году в США и распространившееся за пределы Америки.

17

Название «Ред-хаус» (Red House) переводится как «красный дом».

18

Он (англ.).

19

Сэр Уильям Рэмзи (Рамзай, 1852–1916), лауреат Нобелевской премии по химии 1904 года, получил гелий в 1895 году. А в 1905 году он имел несчастье связать свое уважаемое имя с фирмой, намеревавшейся извлекать золото из морской воды и скупавшей земли вдоль побережья. Компания эта бесславно лопнула. – Ред.

20

Теодор Кобер (1865–1930) участвовал в создании первого в мире дирижабля жесткого типа «Цеппелин LZ1». В 1912 году он основал компанию, производившую самолеты для германского флота. – Ред.

21

Время пожирает все (лат.).

22

Крик души (фр.).

23

Запретный город – дворцовый комплекс в центре Пекина, самый обширный в мире, откуда китайские императоры с XV по XX век правили Поднебесной империей.

24

«Ланцет» – один из самых известных, старых и авторитетных медицинских журналов, основанный в 1823 году английским хирургом и социальным реформатором Томасом Уокли (1795–1862).

25

Юаньминъюань – разрушенный при штурме Пекина в 1860 году садово-дворцовый комплекс, расположенный неподалеку от Запретного города. Основная резиденция императоров Цинской династии.

26

Франц Месмер (1734–1815) – австрийский врач, создатель учения о «животном магнетизме», излучаемой человеком энергии, способной воздействовать на живые и неживые объекты.

27

Шекспир В. Гамлет. Акт 1. Сцена 2. Перевод М. Лозинского.

28

В точку (лат.).

29

«Блэкхит» – открытый регбийный клуб, расположенный неподалеку от Лондона, в Блэкхите, один из старейших в мире. – Ред.

30

В литературе эпохи романтизма понятие «допельгангер» обозначало темную сторону личности, демонического двойника человека, не отбрасывающего тени и не отражающегося в зеркале. Появление его зачастую предвещало смерть героя. – Ред.

31

В викторианскую эпоху сенсационными называли литературные произведения (в частности, романы), построенные на запутанном сюжете, заключающемся в раскрытии тайны страшного преступления. К таковым причисляли, например, романы Уилки Коллинза. – Ред.

32

[Филипп] Мэссинджер (1583–1640) – английский драматург, весьма популярный в свое время. – Ред.

33

Харли-стрит – улица в Лондоне, где находятся кабинеты ведущих врачей.

34

«Загадка кэба» – детективный роман английского писателя Фергюса Хьюма (1859–1932), в 1886 году опубликованный в Австралии, а затем покоривший английскую и американскую публику. По продажам он обогнал напечатанный в 1887 году «Этюд в багровых тонах». – Ред.

35

См. «Этюд в багровых тонах». – Ред.

36

Олдершот известен своими связями с британской армией, которые позволили ему вырасти из крохотной деревушки в город. – Ред.

37

Среди оружия законы молчат (лат.).

38

Мэри Джейн Келли (1863–1888) – лондонская проститутка, промышлявшая в районе Уайтчепела. Считается последней, пятой, жертвой Джека Потрошителя.

39

В Виттенберге учился шекспировский Гамлет. Этот университет, где в начале XVI века преподавал Мартин Лютер, сыграл немалую роль в истории Реформации. – Ред.

40

Святой Дунстан (909–988) – английский святой, епископ Ворчестера (Вустера), а затем архиепископ Кентерберийский, приближенный ко двору и выступавший советником королей.

41

Промах, ложный шаг (фр.).

42

Английский медиум, мистик и алхимик Эдвард Келли родился в 1555 году, а умер в 1597 году в Богемии, заточенный в тюрьму императором Рудольфом II, когда так и не смог получить золото из свинца. – Ред.

43

См. рассказ Конан Дойла «Горбун». – Ред.

44

Федр (ок. 20 – ок. 60 н. э.) – римский баснописец, переводивший басни Эзопа и подражавший им.

45

Замышляющий убийство сам часто становится жертвой (лат.).

46

Джон Дуглас – герой повести Конан Дойла «Долина страха». Грейс Фаррингтон – персонаж рассказа «Призрачная комната» Гэри Алана Рьюза. «Замок Арнсворт» принадлежит перу Эдриана Конан Дойла. – Ред.

47

[Чарльз Джордж] Гордон (1833–1885) – один из самых знаменитых британских генералов, обязанный своим прозвищем успешной китайской кампании. Стал национальным героем, с честью приняв смерть от руки врага во время восстания махдистов в Судане. Его портрет висел в комнате доктора Уотсона на Бейкер-стрит, как упоминается в рассказе Конан Дойла «Картонная коробка». – Ред.

48

Название «Бейкер-стрит» можно перевести как «Пекарская улица». – Ред.

49

Этот персонаж появляется в рассказах Конан Дойла «Палец инженера», «Голубой карбункул» и «Человек с рассеченной губой». – Ред.

50

Упомянутые дела описаны в пастишах Дэвида Хэммера «Дело королевского сорта», Майкла Гилберта «Два пешехода» и Джона Тейлора «Паддингтонская ведьма». – Ред.

51

Этот персонаж появляется в рассказе Конан Дойла «Постоянный пациент». А дело Эбернети, походя упомянутое в рассказе «Шесть Наполеонов», дало толчок фантазии многих авторов. – Ред.

52

Этот недалекий полицейский инспектор выведен Конан Дойлом в «Знаке четырех». – Ред.

53

[Франсуа де] Ларошфуко (1613–1680) – носивший титул герцога французский писатель, философ-моралист, которому принадлежит множество известных афоризмов.

Content

Мэтью Эллиотт, Джеймс Тейлор
Шерлок Холмс пускается в погоню (сборник)

Предисловие

Джеймс Эндрю Тейлор Элемент неожиданности. Загадка Уормвуд-Скрабса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Мэтью Джеймс Эллиотт Шерлок Холмс пускается в погоню

Терпеливый враг

Мнимый охотник

Забывчивый убийца

Благородный взломщик

Тиран-Висельник

1. Письмо от клиента

2. Странная история Бэзила Валентайна

3. Я рассуждаю

4. Важный гость

5. Неожиданный поворот

6. Странное собрание

7. Шерлок Холмс объясняет

Необычный жилец

Сноски