Михаил Бобров

Записки военного альпиниста. От ленинградских шпилей до вершин Кавказа. 1941—1945

Человек-победитель

Жизнь Михаила Михайловича Боброва достойна экранизации в приключенческом жанре. Ленинградский мальчишка, спортсмен начал свой ратный подвиг в неполные восемнадцать лет и сумел сделать больше, чем иные военачальники. В первой части книги идет рассказ о верхолазах, как их сейчас называют – высотниках, которые в тяжелые блокадные годы маскировали золотые архитектурные доминанты прекрасного Санкт-Петербурга. Все эти золотые вершины служили для фашистских артиллеристов и летчиков привязками и ориентирами для прицельной стрельбы и бомбометания по военным объектам, школам, госпиталям, скоплениям людей.

В бригаде верхолазов-маскировщиков работал тогда и автор этой книги М.М. Бобров. Именно они – блокадные маскировщики – спасали красоту города и жизни многих ленинградцев. Повествование о работе этих смелых людей продолжено до настоящего времени, где промышленные альпинисты совместно с вертолетчиками помогают в реставрационных работах по ремонту высотных объектов.

Из блокадного города девятнадцатилетний лейтенант Михаил Бобров был направлен на Кавказ, где в качестве старшего инструктора 5-го отдельного горнострелкового отряда воевал со знаменитыми немецкими горными егерями.

Поражают мужество и самоотверженность немногочисленных советских горнострелковых отрядов и партизан-горцев в противостоянии специальным горным подразделениям, не знавшим до той поры поражений. Знания, опыт, личный пример, крепкие руки и боевой дух спортсменов-альпинистов, в числе которых был и Михаил Михайлович, спасли немало солдатских жизней.

От результатов войны на высотах свыше 4000 метров, так же как и от хода Сталинградской битвы, напрямую зависела судьба всей Второй мировой войны на Евразийском континенте. Если бы немцам удалось до зимы 1942/43 года пройти через перевалы Главного Кавказского хребта в тыл обороняющихся войск, для Советского Союза последствия были бы катастрофическими. Слишком значительные ресурсы оказались бы потеряны, и в первую очередь – нефтяные месторождения в Чечено-Ингушской и Азербайджанской ССР, к которым рвался Гитлер. В случае успеха немцев в войну на их стороне наверняка выступила бы Турция. Фашисты тогда высвобождали значительные силы для захвата Сталинграда и Астрахани с последующим выходом на Ближний Восток и Среднюю Азию. И хотя, как говорится, история не терпит сослагательного наклонения, учитывая эти обстоятельства, можно утверждать, что будущая мировая история в то время в значительной мере зависела от успеха гитлеровцев на Кавказе.

Современному человеку, не осознающему тяжести тотальной войны на полное уничтожение, тяжело представить себе, какие лишения выпали на долю тех, кто защищал тогда нашу страну. И война в горах здесь стоит особняком. А в части второй данной книги «Фронт над облаками» речь идет о самой высокогорной войне в истории. Ко всем опасностям, которые готовит опытный противник, здесь добавляется борьба с суровой горной природой – лавинами, камнепадами, морозами ниже —30°, ветрами и нехваткой кислорода. Не за счет превосходства в вооружении, а только благодаря своему патриотизму, своим исключительным моральным качествам, превозмогая зачастую инстинкт самосохранения, нашим горным стрелкам удалось удержать перевалы и не пропустить в Закавказье прекрасно подготовленных и экипированных немецких егерей.

Несомненно, что молодые поколения в целях нормального патриотического воспитания должны иметь перед глазами примеры доблести и славы своего великого народа. Тем не менее современные дети растут на западных кинофильмах. А ведь история нашей страны, как ничья другая, изобилует и подвигами мирного времени, и непревзойденными примерами личного мужества и героизма воинов, пред которыми бледнеют голливудские герои.

Такие книги, как эта, дают возможность из нашего времени господства материальных ценностей и утверждающего себя общества потребления заглянуть в героическое прошлое наших народов, ощутить величие их подвига, свет души, невыразимую внутреннюю силу и достоинство людей прошлых лет.

А.А. Михайлов, доктор исторических наук, профессор

От автора

Моя книга посвящена спортсменам-альпинистам, которые в годы Великой Отечественной войны применили свои навыки для защиты Отечества. В тот период наша страна в полной мере осознала необходимость в такой уникальной специализации, как военный альпинизм.

Горы – естественный защитный барьер, но его важно грамотно использовать при обороне своей территории. Горы – особое пространство, оно принимает только «своих». Тех, кто умеет жить и работать в прямом смысле на высоте.

Быстро научить этому нельзя. Умение ориентироваться в горах, читать рельеф, совершать восхождения, ходить по леднику, лазить по скалам, спускаться на лыжах по неподготовленным склонам дается годами упорных тренировок с детского возраста. Это техника, это база, без которой любые действия в горах, в том числе военные, не будут эффективны.

Не могли быть эффективными и высотные работы по маскировке золотых шпилей Санкт-Петербурга, если бы в блокадном городе не нашли ребят, занимавшихся до войны альпинизмом и скалолазанием. Ленинград находился под артиллерийским обстрелом, и сияющие шпили очень помогали врагу вести прицельный огонь. Маскировка высотных доминант стала задачей стратегической важности…

В этой связи важно помнить, что юные спортсмены – не только достойная смена в борьбе за олимпийские медали. Это стратегический ресурс страны.

Мой жизненный опыт свидетельствует, что мы победили во Второй мировой войне и смогли потом восстановить страну во многом благодаря развитию и поддержке массового спорта. Я подчеркиваю это не только как военный, как ветеран войны, но как спортсмен и педагог.

В спортивных секциях дети проходят достойную школу жизни. В них крепнет командный дух и достоинство, гордость за свой город, который они представляют на соревнованиях. Ребята учатся уважать своих наставников, работать над собой, сражаться и побеждать, а также по-настоящему дружить и стоять друг за друга. Они осознают идеалы и ценности. Все эти качества необходимы не только для достижения спортивных высот. Это неотъемлемые качества личности настоящего патриота и защитника своей Родины. Спорт лишь помогает их сформировать.

Но так будет только при одном условии: если детский спорт снова станет массовым, а спортивные школы – доступными для всех, то есть бесплатными.

В платной секции между ребенком, его родителями и тренером складываются совсем другие отношения, не предполагающие работу над личностью. В лучшем случае ребенку дается специализация, и то вполовину сил, в развлекательном режиме. Нет стимула выкладываться, нет динамики, нет преемственности.

Платный тренер работает с тем, кто заплатил сегодня. Он лишен возможности выбирать лучших и удерживать их в команде. Дети из бедных или неполных семей, где матери не в состоянии оплачивать занятия, а также форму, снаряжение и соревнования, остаются неохваченными. Они идут своими путями, часто не самыми верными. Помните, раньше тренеры ходили по школам? Как часто они отбирали самых отъявленных хулиганов. Очень многие неординарные, выдающиеся ребята, не окажись они в нужный момент в спортивной школе, осели бы в криминальной среде.

Полагаю, что сегодня необходима отдельная государственная программа по возрождению бесплатных детских спортивных школ, цель которой – не столько взращивание чемпионов, сколько повышение общего уровня физической культуры и укрепление моральных качеств подрастающего поколения.

Когда государство дает большие возможности – крепнет желание любить и защищать свою Родину. В моем случае вышло именно так.

Пусть сегодня у детей будет счастливое спортивное детство. Пусть они занимаются спортом и соревнуются с удовольствием. Пусть знают себе цену. Свою силу и мощь, чтобы достойно реализоваться в профессии и постоять за близких. Сильный сплоченный народ – лучшая гарантия мира, стабильности и благополучия.

Первый шаг к тому – Указ Президента Российской Федерации о возрождении системы ГТО. Полностью поддерживаю. Но важно, чтобы в стране была создана не только система тестирования, но и система подготовки детей по требуемым стандартам. Лучше всех с этой задачей справились бы бесплатные детско-юношеские спортивные школы.

И мне бы очень хотелось, чтобы в перечне обязательных дисциплин этих спортивных школ были альпинизм, горный туризм, скалолазание, горные лыжи.

Занимайтесь спортом под мирным небом!

Будьте здоровы и счастливы.

Ваш Михаил Бобров

Часть первая

Блокадный альпинист

Моим друзьям альпинистам-маскировщикам блокадного Ленинграда посвящаю

О блокадном Ленинграде написано много книг, в том числе и об альпинистах-маскировщиках, прятавших от фашистских артиллеристов и летчиков золотые доминанты города, которые позволяли врагам прицельно уничтожать архитектурные памятники, военные объекты, заводы и его жителей.

В сентябре 1941 года, почти 75 лет назад, с началом блокады Ленинграда, началась и маскировка золотых куполов, шпилей, луковок, маковок и крестов, выдававших врагу наш город своими бликами, сияющими в солнечные дни и лунные ночи.

Мне, как участнику бригады верхолазов-альпинистов, маскировавших золотые доминанты, хотелось бы вновь вернуться к воспоминаниям тех дней с позиций очевидца и действующего лица этих событий и раскрыть образы людей, которые спасали красоту Северной Пальмиры и жизни многих его жителей от прицельного артиллерийского огня и бомбежки.

Из нашей бригады я остался один, тем более мне необходимо еще раз вспомнить о моих боевых товарищах в год юбилея Великой Победы. У них было много общего. И порой кажутся странными, неправдоподобными их искренний патриотизм, оптимизм, бескорыстие, чистота помыслов, способность к самопожертвованию, к подвигу во имя Победы. Все они были романтиками. Наверное, поэтому и стали альпинистами. Будь на их месте другие, они пожалели бы себя гораздо раньше, не переходя последней черты физического истощения. И возможно, спаслись, уехали бы из блокадного города, но это были бы уже другие люди. Мои близкие друзья не могли поступить иначе. Они страстно любили свой город, работали и сражались за него, пока держались на ногах.

Когда сейчас, в мирное время, я смотрю на сияющие золотом соборы, всегда вспоминаю моих прекрасных друзей, с кем работал в одной фронтовой альпинистской связке, спасшей эту красоту.

Мне довелось побывать почти на всех золотых вершинах Санкт-Петербурга. Много раз я видел с высоты птичьего полета наш сказочный город и в годы войны, и в мирные дни. Поверьте, нет ничего краше панорамы нашего чудо-города. Он хорош в любую погоду, особенно в белые ночи, которые придают неповторимый колорит Северной столице.

Уместно поблагодарить дирекции Исаакиевского и Петропавловского соборов, хорошо организовавшие обзорные экскурсии на этих доминантах. Они необычны тем, что Нева с гладью реки и зеркалом воды взморья, стрелка Васильевского острова, Дворцовая набережная, Троицкий и Дворцовый мосты предстают перед нами во всей своей непревзойденной красоте. Тем более обидно, когда эту «небесную линию» нарушают отдельные высотные здания из бетона и стекла, как их назвал академик Д.С. Лихачев, «торчки».

Великий русский архитектор В.И. Баженов при выборе мест расположения доминант говорил: «Польза и красота нераздельны должны быть». А что касается выбора оптимальных размеров и формы доминанты, то здесь лучше всего соблюдать старое правило, которого придерживались плотники Древней Руси: «Рубите высотою, как мера и красота скажут».

Любите свой Великий город.

Глава 1

Начало

Это имя как гром и как град:

Петербург, Петроград, Ленинград!

Н. Асеев

Война стремительно ворвалась в наши дома. Конечно, ее приближение ощущалось, и мы знали, что когда-нибудь этот час придет. К войне готовилась вся страна, весь народ. Даже мы, мальчишки, окончившие школу в 1940 году, рванули на военные заводы, чтобы помогать старшим во всеоружии встретить врага. Каждый из нас стремился сдать все нормативы на очень почетные в довоенное время значки: «Готов к труду и обороне», «Готов к санитарной обороне», «Ворошиловский стрелок», «Готов к химзащите», которые с достоинством носили на груди. Активно занимались спортом, в технических кружках. Многие были донорами.

На заводе «Прогресс» у Финляндского вокзала, где я работал, выпускали военную оптическую продукцию, и там особое внимание уделялось допризывной подготовке молодых рабочих. Пропустить такие занятия без уважительной причины было смерти подобно – наказание следовало неотвратимо. Каждый рабочий считал за честь заниматься в спортивной секции. Я серьезно увлекался горнолыжным спортом, альпинизмом, бегом на средние дистанции. Спортивный инвентарь, залы, бассейны предоставлялись бесплатно, путевки в альпинистский лагерь на Кавказ и проезд по железной дороге оплачивали профсоюзы.

Мы радовались жизни, работали, любили свою Родину и беззаветно были ей преданы.

22 июня 1941 года объявление о войне застало меня на городском массовом профсоюзно-комсомольском легкоатлетическом кроссе в Удельном парке, где я выступал на пятикилометровой дистанции. Каждый переживал услышанное по-своему. Участники соревнований под впечатлением от сообщения по радио долго не расходились, стояли группками, переговаривались вполголоса.

Мы решили на следующий день собраться на заводской митинг и добровольцами уйти на фронт. На митинг пришел весь завод. Но все оказалось не так просто. Каждый работник завода стоял на строгом учете, имел военную бронь, и директор пригрозил нам казарменным положением, если мы обратимся в военкомат с заявлениями записаться добровольцами.

У военных комиссариатов города толпились люди – выпускники школ, студенты и преподаватели вузов, рабочие заводов и фабрик, некоторые приходили семьями.

Через неделю после начала войны в Ленинграде были созданы штаб и политотдел добровольцев. Через десять дней в народном ополчении насчитывалось более ста тысяч воинов в возрасте от восемнадцати до пятидесяти лет.

На заводах, фабриках, в организациях и учреждениях установился образцовый порядок. Чувствовались удивительная самодисциплина и трудовой подъем. Ни у кого ни на секунду не возникала мысль о том, что фронт может приблизиться к городу и тем более что нашим городом могут овладеть фашисты. Все считали, что вот-вот произойдет перелом и бои будут идти на территории противника.

Настроение было бодрое. Полки магазинов ломились от продовольственных товаров. Люди по-прежнему ходили в гости. Городские парки и пляжи, особенно у Петропавловской крепости, оккупировала отдыхающая и загорающая публика. Когда началась эвакуация, никто не хотел уезжать.

ИЗ ДНЕВНИКА: 1 июля 1941 года

«Мне здорово повезло. Я и мои заводские друзья-спортсмены приглашены в городской комитет комсомола на собеседование. Встречу с нами, кроме горкомовских работников, проводили четверо солидных мужчин, двое из них были в военной форме. Уточняли наши биографии, расспрашивали о родных, знакомых, о занятиях спортом, интересовались увлечениями. Наши производственные и комсомольские характеристики у них уже на руках. Со мной и еще с тремя ребятами получилась заминка – нам всем было по семнадцать лет, а брали с восемнадцати. Меня выручило знание немецкого языка и приближающееся восемнадцатилетие в августе. Ну и, конечно, за меня попросили старшие друзья. Я оставлен в списках прошедших собеседование. Ответ дадут завтра в Красногвардейском райкоме комсомола».

На следующий день часов в двенадцать в цех пришел секретарь заводского комитета комсомола и сообщил, что нас к 16.00 вызывают в военный комиссариат с вещами, откуда мы будем отправлены в Новочеркасские казармы на Охте. Там происходило формирование спецподразделений для заброски в тыл противника.

Сборы были спешными. Мать – в слезах, отец переживал, но тщательно скрывал это и гордился, что на войну я уходил добровольцем. В тот же вечер нас в казармах распределили по группам, специализациям и направлениям.

С утра 3 июля начались спешные напряженные занятия по десять – двенадцать часов в день. Краткий курс включал рукопашный бой, стрельбу из всех видов оружия, подрывное дело, ориентировку и передвижение на местности, метание гранат, бой с собаками, уход от преследования, топографию, наблюдение, радиодело и многое другое. Ребята мы были крепкие и выносливые, но к концу дня валились с ног. Спали как убитые, подъем был для нас испытанием, но хорошая утренняя пробежка снимала сонливость, а зарядка давала бодрость на весь день.

Четыре безумных дня, насыщенные до предела, пролетели как один час. Вечером 6 июля разрешили встречу с родными. А в ночь на 7 июля вооруженные, как говорится, до зубов, обеспеченные всем, чтобы месяц и более отработать в тылу врага, мы погрузились в грузовые машины и двинулись по Киевскому шоссе на юг, навстречу фашистам. Я никогда не забуду картину той белой ночи, когда вереница машин, везущих нас к фронту, поднималась по шоссе на Пулковские высоты.

Многие из нас последний раз смотрели на панораму удаляющегося города и висящие в тревожном небе темные аэростаты воздушного заграждения. И я уверен, что каждый гадал в ту ночь, вернется ли он домой. Мне выдали трофейный финский автомат «^уоми» и немецкий «Парабеллум», а также командировочное удостоверение, которое я должен был в экстренном случае уничтожить. Там значилось: «Предъявитель сего Бобров Михаил Михайлович состоит красноармейцем партизанского отряда № 2/99 и направляется в район Загоски-Теребушино для выполнения специального задания штаба Северного фронта. Начальник отдела штаба Северного фронта Атрощенко». В левом верхнем углу – штамп штаба Северного фронта с датой начала командировки – 6 июля 1941 года. Удивительно, что этот документ, залитый болотной водой, сохранился у меня по сей день.

В 1994 году мне потребовалось подтверждение моей деятельности в тылу врага в первые дни войны. Я послал запрос в соответствующие органы, долго ждал ответа. Казалось, просьба моя не будет удовлетворена. Но произошло чудо: почти одновременно из нескольких организаций пришли документы.

Из пяти приведу только два:

Архивная справка

09.09.94. № 1121

«По документам архивного фонда Ленинградского штаба партизанского движения установлено, что в списке лиц, отобранных в Красногвардейском райвоенкомате для использования по линии разведотдела Северного фронта, значится Бобров Михаил Михайлович, 1923 года рождения, место работы: завод № 357, проживающий по адресу: М. Пушкарская, д. 22, кв. 5.

В графе «Примечание» записано: «Наземник».

Список находится в деле списков партизан г. Ленинграда за июль 1941 – май 1942 г.

Директор архива И.П. Бабурин

Зав. отделом Т.Н. Снегова».

Архивная справка

Министерство обороны. Войсковая часть 61379

11 октября 1994 г. 103160, Москва, К-160

«Бобров Михаил Михайлович, 1923 г. рождения, уроженец г. Ленинграда, с 23 июля по 4 августа 1941 года в составе разведывательной группы под командованием Лебедева В.Д. выполнял особое задание командования разведотдела штаба Ленинградского фронта в тылу немецко-фашистских войск. Группа успешно выполнила задание.

Справка выдана на основании архивных документов войсковой части 61379.

Заместитель командира войсковой части 61379

А. Сивец».

Таких забросов в тыл противника было пять, один тяжелее другого. Гибло много смелых и способных разведчиков, особенно в первые дни войны. Так, например, мой отряд, заброшенный в тыл к немцам в ночь на 7 июля, был разбит полностью. Мы понесли большие потери. Вернулись домой единицы. В их числе и я – мне повезло.

Боевой опыт и умение приобретались кровью и тяжелым ратным трудом. В дальнейшем была налажена четкая работа по развертыванию широкой деятельности разведывательных и диверсионных групп, а также партизанских отрядов в тылу фашистов.

За годы войны в Ленинградской области партизаны уничтожили более 100 тысяч вражеских солдат и офицеров, спасли свыше 400 тысяч советских людей от рабства и истребления. Уничтожали военную технику, взрывали мосты, дороги, военные эшелоны, отвлекая на себя часть немецкой армии, чем оказали неоценимую помощь бойцам и командирам Ленинградского фронта, а также жителям блокадного города.

На нескольких страницах не уместить подробное описание короткого промежутка времени моего участия в боевых действиях в тылу врага. Все это требует особого осмысления, дополнительного сбора материала, подробного освещения работы всех наших боевых групп и описания каждого действующего лица в отдельности. Они заслуживают этого – верные и надежные товарищи, которые и в беде никогда не оставят, и сами первыми прикроют друга. О моих друзьях-разведчиках надо писать книгу, а не две-три странички. Это мой долг.

Совершенно согласен с теми, кто, характеризуя таких людей, их мужество, надежность, честность в сочетании с высокими нравственными качествами, говорит коротко: «Я бы с ним пошел в разведку…» Эти люди научили меня собранности, умению отвечать за свои действия и поступки, быть внимательным к себе и к окружающим, уметь держать слово и всегда помогать в беде своим товарищам.

С оставшимися в живых мы ежегодно встречаемся на общих ветеранских собраниях партизан или 5 ноября, в День российской военной разведки, в здании Разведывательного управления на Английской набережной, которое, кстати, имеет свою интересную историю. В 1764 году оно было приобретено у наследников князя Куракина специально для размещения в нем Ведомства военной разведки и контрразведки, так называемой Коллегии иностранных дел. Интересным является и тот факт, что 9 июня 1817 года воспитанник Царскосельского лицея Александр Пушкин вместе с шестью однокашниками получил назначение в Коллегию иностранных дел на должность переводчика. Все они начали службу с подписки о неразглашении государственных тайн. Двумя днями раньше этот документ подписал Александр Грибоедов.

Моя военная служба началась с разведки, которая в сочетании с активными занятиями спортом дала мне хорошую физическую и психологическую закалку на всю жизнь и особенно пригодилась в Вооруженных силах, где я прослужил 32 года. Но в этой книге основной разговор пойдет о маскировщиках куполов и шпилей – людях, влюбленных в свой город, спасших его красоту в тяжелое блокадное время.

Глава 2

Взгляд на город

Наберу высоту – и мгновенно

Из простора, где звезды горят,

Разгляжу я столицу Вселенной:

Петербург – Петроград – Ленинград.

В. Шефнер

В любое время года прекрасен наш город. Его мосты, величественные на Неве, ажурные и изящные на каналах и малых реках, его золотые вершины, бликующие и отражающиеся в зеркале вод, придают неповторимость ленинградскому – петербургскому пейзажу. Особенно красиво смотрятся шпили и купола в разных ракурсах с акватории Невы и залива. Днем они словно горят на солнце в голубоватой и дымчато-серой северной палитре красок, ночью сверкают в темноте, подсвеченные луной или прожекторами. Ими любуются все. Они вдохновляют художников и поэтов.

В Государственном музее истории Санкт-Петербурга хранятся хромолитография Ж. Бернардацци «Панорама Петербурга» первой половины XIX века и гравюра А. Апперта «Общий вид Петербурга» второй половины XIX века. На них хорошо просматриваются более ста доминант – высотных сооружений, в основном культового значения.

Именно эти вертикали, устремленные ввысь, диктовали гармонию и контрастность, ритм, разнообразие и особую выразительность общему силуэту города. Положительное значение ярких архитектурных доминант для облика приморского города, расположенного на ровной местности, было хорошо известно еще первым строителям Петербурга. В те времена выразительным силуэтом обладали многие ганзейские, в том числе прибалтийские города, природные условия которых близки к нашим. Башни соборов и ратуш в Таллине, Риге, Гданьске, Стокгольме, Копенгагене, Гамбурге и в других городах увенчаны изящными многоярусными фонариками или шпилями. Такие сооружения, как маяки, издали читаются с морских просторов, а вблизи поражают своей устремленностью ввысь, эффектно контрастируя с водным пространством и низкими берегами.

Оригинальная форма и живописная трактовка «светлой иглы» характерна и для невских берегов. Пример этому – различные композиции в расстановке шпилей и куполов.

Все высотные сооружения старого Петербурга размещались вблизи набережных и на примыкающих к ним прибрежных площадях, но на значительном удалении от берегов. Их шпили и купола были видны издали не только со стороны моря, но и с прилегающей пригородной местности, выполняя роль пространственных архитектурных доминант. Так, например, шпиль Петропавловского собора (122,5 метра) определил направление старой Царскосельской «першпективы». В сторону этого шпиля был направлен и целый веер улиц и переулков Городского острова (Петроградская сторона), где крайними являлись Большая Дворянская (ул. Куйбышева) и Александровский проспект (проспект Добролюбова). Интересно отметить, что шпиль Петропавловского собора находится в створе Пулковского меридиана.

Второй центр Ленинграда – шпиль Адмиралтейства (72 м). На него ориентированы Невский, Измайловский проспекты, Гороховая, Миллионная и Галерная улицы. Позднее на главные шпили города направлялись прямые трассы трех первых железных дорог: Николаевской (Московской) и Царскосельской (Витебской) – на шпиль Петропавловского собора, а Варшавской – на Адмиралтейскую иглу. Не их ли имел в виду Н.В. Гоголь, когда в статье «Об архитектуре нынешнего времени» писал: «Башни огромные, колоссальные необходимы в городе… Кроме того, что они составляют ему вид и украшения, они нужны для сообщения городу резких примет, чтобы служить маяком, указывавшим бы путь всякому, не допуская сбиться с пути».

В настоящее время в нашем городе осталось около сорока доминант. Разрушены прекрасные творения русской культовой архитектуры: Сергиевский собор, Вознесенская, Знаменская, Покровская, Благовещенская, Матвеевская, Мирониевская, Воскресенская, Успенская, Борисоглебская, Введенская и многие другие церкви. Некоторые из них были построены на народные деньги, собранные в честь победы русского оружия над шведами, французами, турками.

Как известно, враг никогда не ступал на улицы нашего города, но следы войны остаются надолго. Многие ленинградцы помнят дни, когда перестал сверкать могучий шлем Исаакиевского собора, померкли шпили Адмиралтейства, Инженерного замка, погасло сияние шпилей Петропавловского и Никольского соборов, Крестовоздвиженской и других церквей. Это была война.

ИЗ ДНЕВНИКА: 7 сентября 1941 года

«Вот и замкнулось кольцо блокады вокруг города. У Финского залива немцы в Стрельне, у Ладожского озера в Шлиссельбурге. 2 сентября Исполком Ленсовета снизил нормы снабжения продовольствием. Рабочие получают 600 граммов хлеба в день, служащие – 400 граммов, иждивенцы – 300 граммов.

Сегодня, в понедельник вечером, после массированной бомбежки загорелись деревянные Бадаевские продовольственные склады.

Что теперь нас ждет?

Полыхает огнем и моя родная Петроградская сторона, где я родился и вырос, здесь мой дом. Горят в саду Госнардома «американские горы», самый любимый аттракцион ленинградцев. Сухие деревянные конструкции вспыхнули от зажигательных бомб в секунду. Пламя гигантского костра освещало весь город, отражаясь в Неве, полыхало на шпилях, куполах, в окнах зданий. В эту бомбежку на Петроградской стороне появились первые разрушенные дома. В зоологическом саду погибла всеми любимая слониха Бетси…»

ИЗ ДНЕВНИКА: 14 сентября 1941 года

«Фашисты методично бомбят и обстреливают город из тяжелых орудий. Это изуверская тактика террора. Немцы бьют по школам, госпиталям, трамвайным остановкам, проходным фабрик и заводов, по любым скоплениям людей и военным объектам.

Я еще нахожусь в госпитале. Возвращаясь из тыла противника, при переходе линии фронта я был контужен. Дело идет на поправку. Плохо слышу, и побаливает голова, но хожу уже без палочки, головокружения прекратились, чувствую себя уверенно.

В госпитале меня навестил Алоиз Земба, мой друг-альпинист. Он в финскую войну был тяжело ранен, сражаясь в составе лыжного батальона. С ним вместе до войны мы ходили в одной альпинистской связке в горах. От службы в армии он после ранения освобожден подчистую.

Алоиз сообщил, что ищут альпинистов для маскировочных работ, и пригласил участвовать в этом интересном деле».

25 июля 1941 года была создана специальная служба технической маскировки города, штабом которой стало Архитектурно-планировочное управление Исполкома Ленгорсовета под руководством главного архитектора города Н.В. Баранова. По решению штаба маскировочными сетками был укрыт Смольный, в котором, кроме руководящих партийных органов, располагался Военный совет фронта – сердце и мозг обороны города. Осенью это была сетка с нашитыми на нее искусственными желтыми листьями. Зимой она менялась на белую – под цвет снега. Благодаря камуфляжу Смольный сливался с окружающим его парком, был совершенно неразличим с воздуха. Камуфляж применялся и в других местах города.

Под маскировочные сети были спрятаны военные корабли, стоявшие на Неве, батареи зенитных орудий и некоторые трамвайные пути. Огромные футляры из мешков с песком укрыли многие памятники: Медный всадник,

В.И. Ленину у Финляндского вокзала, С.М. Кирову у здания Кировского райсовета и др. Сняли с постаментов скульптуры коней с Аничкова моста и памятник Петру I у Инженерного замка… Неукрытыми оставались только монументы великим русским полководцам: Суворову, Кутузову и Барклаю-де-Толли, которые вдохновляли на подвиг защитников города-воина.

Немцы продолжали ежедневно систематически прицельно обстреливать город. Люди прятались в укрытиях. Входы в учреждения и магазины обкладывали мешками с песком. Чтобы сократить число человеческих потерь, меняли начало рабочих смен, переносили трамвайные остановки, переводили госпитали и школы в другие помещения. На стенах домов появились надписи: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». Было очень много жертв. Конечно, вражеская разведка сообщала о перемещении наших объектов. Но как немецкие артиллеристы могли так прицельно бить по новым целям?

Наши разведчики проникли на вражеские артиллерийские позиции в район железнодорожной станции Дудергоф (ныне ст. Можайское), на Воронью и Кирхгофскую горы и на Гостилицкие высоты за Петергофом и, захватив двух «языков», доставили их в город. У немецких артиллеристов в планшетах нашли круглые пеналы, в которых лежали свернутые в рулоны фотографии панорамы города, сделанные мощными фотообъективами. Упомянутые высоты, откуда били немцы, находились на юге и юго-западе. Слева на фотографии были видны высокие портальные краны в морском порту. Красные стрелки указывали, сколько километров до кранов, а синие – сколько метров до объектов (Балтийского завода, Адмиралтейской верфи или стоящих у заводских стен кораблей). Видим купол Исаакиевского собора, и вновь красная стрелка, указывающая километраж, и синие – метраж до различных объектов. И так до всех бликующих доминант: Адмиралтейства, Петропавловки, Инженерного замка, вплоть до Александро-Невской лавры, с указанием количества километров и метража. Особенно четко были отмечены все бликующие доминанты: шпили, купола, кресты, луковки, маковки. Это были своего рода артиллерийские привязки, ориентиры, благодаря которым фашисты вели точный прицельный огонь по объектам. Весь город на фотографии был разбит на квадраты, а все подлежащие обстрелу объекты – помечены номерами: Эрмитаж – № 9, Дворец пионеров – № 192, и так все театры, музеи, школы, заводы, госпитали. Эту фотографию я видел несколько раз и хорошо ее помню. С Вороньей горы и сейчас невооруженным глазом хорошо просматриваются яркие, ослепительно блестящие на солнце золотые шпили и купола.

Стало ясно, что все бликующие точки города необходимо спрятать от врага, замаскировать. Но как это сделать? Здесь наличие резких примет города, упомянутых Н.В. Гоголем, приобретает обратное, негативное значение.

Командование Ленинградского фронта и Исполком Ленгорсовета поручили разрешить эту сложную задачу Управлению культуры. Начальник управления Б.И. Загурский собрал экстренное совещание в Государственной инспекции охраны памятников, которая помещалась тогда на Фонтанке, в здании Большого драматического театра.

Долго советовались, спорили. Нужно было срочно решить, чем замаскировать доминанты города и как это осуществить в кратчайшие сроки. Предложения были различные, доходящие до абсурда. Один из крупных «специалистов» предложил разобрать все золотые купола и шпили. Против этой идеи буквально восстали и разнесли ее в пух и прах главный архитектор города Н.В. Баранов и начальник Государственной инспекции охраны памятников Н.Н. Белехов. Другое предложение заинтересовало: построить леса и с их помощью закрыть бликующие вершины города. Но где взять столько материалов, когда все шло на строительство оборонительных сооружений? Любая зажигательная бомба, попавшая на леса, сожжет их.

Один военный предложил использовать для маскировочных работ аэростаты воздушного заграждения. Попробовали. Аэростат сносило осенним балтийским ветром, подвешенного на стропах человека раскачивало, как на гигантских качелях. К объекту подступиться было невозможно. Прошло предложение молодого архитектора Василеостровского района Н.М. Уствольской. Наталья Михайловна, сама альпинистка, предложила использовать для этих работ находящихся в городе альпинистов. Она убедила присутствующих, что, используя альпинистскую технику восхождения, спортсмены справятся с этой сложной задачей. Так родилось решение пригласить для маскировки спортсменов-альпинистов.

Кстати, такой опыт был еще в Первую мировую войну, когда немцы бомбили Париж с воздуха. Они делали это с цеппелинов. Огромные серебристые «сигары» дирижаблей бесшумно появлялись в ночном небе, ориентируясь на цели по бликующим и ярко выраженным силуэтам доминант, наводя страх на парижан. Город в ту пору оставался беззащитным. Выручили французские альпинисты, замаскировавшие золотые пятна столицы и укрывшие их сетями.

Но где найти в Ленинграде альпинистов, когда большинство спортсменов уже давно на фронте? За поиски взялась Уствольская. Первой она отыскала свою подругу Ольгу Фирсову, которая начала поиски товарищей по альпинистской секции добровольного спортивного общества «Искусство». Фирсова отыскала Алю Пригожеву, а та – Алоиза Зембу. Алоиз, в свою очередь, нашел в госпитале меня. Вот так и сформировалась бригада маскировщиков-верхолазов.

ИЗ ДНЕВНИКА: 16 сентября 1941 года

«Нашу четверку – Олю, Алю, Алоиза и меня – вызвали на совещание в Управление культуры Ленгорисполкома к его начальнику Б.И. Загурскому. На совещании присутствовало много военных и гражданских лиц. Здесь были представители штаба Ленфронта, МПВО, Архитектурно-планировочного управления и Инспекции охраны памятников.

После нескольких вступительных слов главный архитектор города Н.В. Баранов сообщил, что нам хотят поручить выполнение особо важного задания – приступить к маскировке высотных объектов, позолота которых выдавала врагу наш любимый город.

Беседа с нами продолжалась около часа. Мы приняли предложение о маскировке и составили перечень материалов, инвентаря, необходимых для производства работ.

Нашу бригаду верхолазов подчинили начальнику Инспекции по охране памятников Н.Н. Белехову, обаятельному человеку, сразу располагающему к себе. На него возложили всю ответственность за выполнение этого сложного задания. Высокий военный с двумя ромбами в петлицах сообщил, что завтра будет готов приказ командования фронта о начале маскировочных работ…»

На следующий день в кабинете Н.Н. Белехова продолжался деловой спор по поводу окраски шпилей и куполов. Архитекторы О. Шилина, С. Давыдов, Н. Уствольская, инженер Л. Жуковский уточняли детали и методику маскировки.

Шпиль Петропавловского собора решили покрыть шаровой масляной краской, которой красят военные корабли, ею уже были покрыты купол и звонницы Исаакиевского собора. Эта краска хорошо сливается с осенним мглистым ленинградским небом и плохо просматривается с артиллерийских позиций фашистов. Позолота на этих соборах производилась с помощью гальванопластики, через огонь и держится прочно, поэтому серый камуфляж в дальнейшем можно спокойно снять химикатами, не повредив позолоты. Все остальные шпили и купола предложили закрывать чехлами, так как они покрыты тончайшими листами сусального золота, посаженными на клей, и если маскировочную серую краску с этих шпилей смывать химикатами, то снимется и тончайшая позолота.

Гладкие, с вертикальным взлетом шпили, колеблющиеся на ветру, – это совсем не горы. Так, например, при сильном ветре амплитуда раскачивания шпиля Петропавловского собора доходит до 1,8 метра. Технику альпинизма надо было приспособить к совершенно непривычным условиям. Каждый объект маскировки имел свою неповторимую форму и конструкцию, требовал особого подхода. Но никто из будущих маскировщиков не мог похвастаться опытом подобной работы, за исключением, пожалуй, Алоиза Зембы, который обучал технике альпинистской страховки рабочих-ремонтников при маскировочной работе купола и звонниц Исаакиевского собора. По его методике и с его помощью рабочие покрасили золотой купол серой краской за неделю. Красили несколько человек сразу со всех сторон, спускаясь сверху по куполу на веревках, закрепленных за перила у верхнего фонарика. Купол Исаакиевского собора окончательно покрасили 11 июля 1941 года.

Прежде чем начать рассказывать о штурме вершин блокадного Ленинграда и трудной, изнурительной работе, следует более подробно рассказать о каждом верхолазе нашей дружной бригады, выполнявшей эти сложные маскировочные работы.

Глава 3

Основные участники маскировочной бригады

Хормейстер, тренер, альпинист,

Великой силы оптимист,

Надежный друг и просветитель,

В войну златых вершин хранитель.

Прошли вы через все невзгоды,

Но не состарили вас годы.

Ваш дух был молод и силен…

Примите низкий наш поклон.

М. Бобров

Ольга Афанасьевна Фирсова (1911–2005)

Родилась в 1911 году в Швейцарии. Первые годы своей жизни провела в небольшом швейцарском городке Винтертуре, где в те годы жили ее родители, здесь она впервые увидела горы. Ольга Афанасьевна хранила любопытный документ величиной с газетный лист. Это диплом ее отца – Афанасия Осиповича, свидетельствующий об окончании им в 1910 году Высшего технического училища в Германии. Афанасий Осипович был среди специалистов, которые с первых же дней приняли советскую власть. Ольга Афанасьевна показывала мне фотографию своего дома в Винтертуре, где она родилась и жила. Фотографию сделала Оля, дочь Ольги Афанасьевны, побывавшая в командировке в Швейцарии и посетившая этот дом. На цветной фотографии виден четырехэтажный дом, прекрасно сохранившийся, удивительно аккуратный.

Семья Фирсовых проживала в квартире на третьем этаже. Афанасий Осипович воспитал у дочери любовь к спорту. Еще совсем маленькая Ольга часто мчалась с отцом по головокружительным ледяным склонам на санях и отлично каталась с гор на лыжах.

В 1914 году семья решила вернуться в Россию. Фирсов, инженер по дизелям, заранее списался с Коломенским паровозостроительным заводом, куда и устроился на работу. Революция застала Фирсовых в Нижнем Новгороде. Теперь отец трудился на эвакуированном из Риги заводе «Фельзер и Ко». Оля Фирсова на крутых приволжских склонах Нижнего Новгорода успешно осваивала катание на горных лыжах, удивляя своим мастерством нижегородцев.

В 1929 году семья Фирсовых переехала в Ленинград, где отец начал работать на заводе «Русский дизель». В 1930 году Афанасия Осиповича арестовали. Он был осужден на пять лет лишения свободы. Однако личность арестованного талантливого инженера А.О. Фирсова, находившегося в то время в Москве, на Лубянке, привлекла внимание наркома тяжелого машиностроения С. Орджоникидзе, не желавшего терять ценных специалистов, в которых остро нуждалась бурно развивающаяся промышленность страны. Афанасия Осиповича расконвоировали и назначили начальником конструкторского бюро Т-2. Это было специальное КБ по разработке конструкции быстроходного танка. Фирсовым и его сотрудниками были разработаны танки, которые успешно выдержали испытания и хорошо зарекомендовали себя в боях в Испании и под Халхин-Голом. На одном из военных парадов на Красной площади Афанасий Осипович Фирсов собственноручно провел новый танк на большой скорости впереди колонны бронетанковых частей.

14 марта 1937 года в Харькове он был снова арестован. 10 декабря 1937 года А.О. Фирсова приговорили к расстрелу, и в тот же день приговор был приведен в исполнение. Только 12 июля 1957 года Военная коллегия Верховного суда СССР полностью реабилитировала Афанасия Осиповича Фирсова за отсутствием состава преступления.

«Влияние отца на нас, детей, было очень сильным, – вспоминала Ольга Афанасьевна. – Мы ощущали его, даже когда отца не было… его слова, его голос. Он был большим патриотом и очень требовательным. Все, о чем он просил, мы выполняли беспрекословно. Авторитет его в семье был непререкаем».

С Олей отец очень дружил. Ее смелость ему импонировала. Афанасий Осипович поддерживал в детях рискованные начинания. Мать никогда не возражала.

Порядочность, чувство долга и ответственность были само собой разумеющимися понятиями в этой удивительной семье. Оля росла очень общительной. Делала все в жизни добросовестно и сноровисто, должно быть, это было заложено в генах. Однажды отец спросил Олю, не хочет ли она научиться играть на рояле. Девочка сказала, что хочет. После этого в доме появился огромный рояль. Оле шел тогда одиннадцатый год. И Афанасий Осипович не мог предполагать тогда, что сам предопределил будущую профессию дочери. Оля начала заниматься музыкой с учительницей. Поначалу музыкой увлекался и брат Игорь. Но скоро бросил это занятие, охладел. Оля не бросила.

Поступила учиться в музыкальное училище Василеостровского района Ленинграда. Одновременно преподавала музыкальное воспитание в 105-й школе для трудновоспитуемых детей. Отсюда с 1929 года и начался отсчет ее трудового стажа. В это же время она экстерном сдала вступительные экзамены в московский вуз по специальности «Электромашиностроение». Через год от инженерной карьеры отказалась окончательно, решила учиться в консерватории.

Для того чтобы заработать на жизнь, она не гнушалась никаким трудом: убирала туалеты, чистила железнодорожные пути, работала грузчиком, официанткой, гардеробщицей, сборщицей радиодеталей…

Жила Ольга в то время на улице Максима Горького в доме № 27. Ниже этажом жил известный дирижер Карл Ильич Элиасберг.

Ее альпинистская тропа началась с того, что отец, впервые в жизни получив отпуск, отправился с шестнадцатилетней Олей в Крым, где путь от Севастополя до Алушты они прошли по горному маршруту. Этот поход оставил у нее на всю жизнь неизгладимое впечатление – она влюбилась в горы.

В консерватории сложилась хорошая студенческая спортивная компания. Всем дружным коллективом в выходные дни выезжали в Кавголово кататься на горных лыжах. Там ее и увидел студент Михаил Шестаков. В консерватории он занимался по классу виолончели, а Оля – по классу хорового дирижирования.

С Мишей Шестаковым Олю объединяла не только музыка, но и спорт. Горами ее окончательно увлек Шестаков. Он был отличным горнолыжником и альпинистом.

В 1935 году Оля совершила свое первое восхождение на Казбек. Покорение этой вершины ей далось легко. Она унаследовала от отца хорошее здоровье. Была крепкой и в то же время пластичной, подвижной. Сила, соединенная с ловкостью, дала хорошие результаты в освоении горнолыжной техники.

Вместе с Мишей они работали в Кавголове тренерами по горным лыжам с группами школьников в секции добровольного спортивного общества «Искусство», где тогда активно занимался со своими одноклассниками и я. Это был очень дружный спортивный коллектив. Наши инструкторы Михаил Иванович и Ольга Афанасьевна (мы тогда называли их только по имени и отчеству) не только демонстрировали сами высочайшую технику спусков с гор, но и благодаря своему педагогическому мастерству быстро передавали нам азы виртуозной езды на лыжах. Но простыми практическими уроками дело не ограничивалось. Мы слушали рассказы о музыке, горах, выдающихся альпинистах. Тренеры, в свою очередь, интересовались нашими успехами в школе. Вместе мы встречали Новый год в кавголовском лесу и катались там на лыжах на северных склонах до самых майских праздников.

Ольга Афанасьевна умела находить ключик к сердцам девчонок и мальчишек.

Она их привораживала к себе постоянной интереснейшей и увлекательной информацией на различные темы, была для нас в полном смысле этого слова наставником. Мы часто заходили в гости к Шестаковым.

В их доме на улице Блохина в одной из комнат стоял большой рояль. Мы рассаживались вокруг и, притихнув, слушали домашний концерт. А потом обязательно пили чай – и вновь рассказы о горах, просмотр фотографий…

В довоенные годы Ольга Афанасьевна серьезно увлекалась альпинизмом. Вместе с Мишей они совершили ряд интересных восхождений на различные вершины Кавказа, в том числе на Эльбрус. Эта несложная по технике вершина тяжело досталась Фирсовой. Спортсмены попали в непогоду – снежный буран. Оля тогда сильно обморозила ноги, даже вставал вопрос об их ампутации.

Летом 1938 года Оля и Миша поженились. Они снова уехали на Кавказ, работали инструкторами в альпинистском лагере «Буревестник» на Домбае. В том же году Шестаков и Фирсова закончили обучение в консерватории и получили назначение в Киргизию, во Фрунзе, где Оля стала работать хормейстером в Оперном театре и художественным руководителем местной филармонии.

В 1940 году Оля и Миша возвратились в Ленинград. Олю назначили руководителем дошкольного клуба музыкально одаренных детей Дворца культуры имени С.М. Кирова.

А потом была война, блокада… Наташа Уствольская нашла Олю Фирсову и пригласила ее принять участие в маскировке Ленинграда, когда та работала в порту на погрузке ящиков с минами.

Александра Ивановна Пригожева (1920–1942)

Какой погиб цветок!

Какая красота увяла!

Опал твой каждый лепесток —

Все у тебя война отняла.

М. Бобров

Об Александре Пригожевой у меня было очень мало достоверных сведений. Мы с Алей (как ее все звали в нашем окружении) вместе до войны занимались в горнолыжной секции в Кавголове, встречались на тренировках и выезжали на Кавказ, в Баксанское ущелье, в альплагерь «Рот Фронт».

Я знал, что у нее есть две сестры. Но как их разыскать? Неожиданно мне повезло: 26 января 1988 года после окончания моей лекции о блокадных маскировщиках в Центральном лектории Всесоюзного общества «Знание» на Литейном проспекте ко мне подошла женщина и представилась родной сестрой Али Пригожевой. Это была Нина Ивановна Казачек (Пригожева). Мы назначили с ней встречу, и именно она поведала мне о нелегком детстве своей сестры.

«Аля родилась в 1920 году, – рассказала она. – Я похожа на маму, а Аля и наша сестра Катя – на папу. У отца были каштановые волосы, красивые белые зубы. Из деревни мы приехали в город с узлами. В них старая одежда и ничего больше. У детей из всей одежды – толстовка и пальтишко. Вот и весь наряд. И у мамы то же самое. Нужда – не передать! Отец поступил на завод «Вулкан» в литейный цех обрубщиком, мама – уборщицей на завод имени Козицкого.

Первые два года скитались по углам. Потом наконец переехали на Васильевский остров, 4-я линия, дом 47. Училась Аля в школе № 27 (потом она стала школой № 4). И я в ту же школу пошла. Отец был передовиком. Помню, носил знамя на демонстрации. Мы его встречали у Тучкова моста и кричали, радуясь: «Папа, папа флаг несет!»

Аля росла очень общительной, занималась спортом и меня к этому делу тянула. Она в игрушки не играла. Любила книги читать, неплохо умела шить, посещала кружок пения и драматический. Аля всегда ходила на физкультурные парады. В то время что надевали? Трусики и футболки полосатые – и уходили так на Дворцовую площадь. Возвращалась домой радостная, вся светилась. А в доме есть нечего. Она очень стеснялась нашей бедности, поэтому к себе никого из друзей не приглашала. У Али были добрые отношения со всеми.

Мы ее очень любили. Она хорошо училась, ее хвалили учителя, а она ими восторгалась. Однажды отец сказал: «Доченьки, пробивайте дорогу сами, я уже не могу, мне очень тяжело». Пришлось Але уйти из девятого класса. Маме она тогда сказала: «Я буду жить самостоятельно». Работала Аля в типографии: сначала на ручном наборе, потом разбирала гранки. На ее исполнительность и прилежность обратили внимание и пригласили работать секретарем в добровольное спортивное общество «Искусство», которое находилось на Невском проспекте в бывшем Юсуповском дворце.

Аля приходила с работы в восторге, видела великих артистов – Корчагину, Александровскую, Бабочкина. Ходила на концерты. Но в то же время много тренировалась. Особенно серьезно увлеклась волейболом, греблей, лыжами и альпинизмом.

Аля всегда была аккуратненькая, красиво одета. Сама прекрасно шила, хорошенькие кофточки, платьица облегали складную, стройную фигуру, вызывали у всех восхищение. Многие мужчины, видные артисты, пытались за ней ухаживать, но без взаимности».

Здесь я прерву рассказ Нины Ивановны Казачек. Когда я четырнадцатилетним подростком в 1938 году пришел записываться в горнолыжную секцию ДСО «Искусство», в приемной председателя я увидел очаровательную улыбающуюся женщину с каштановыми волосами, смоляными бровями, жемчужными белыми зубами, огромными выразительными черными глазами, окаймленными густыми пушистыми ресницами. Особенно поразила меня светлая красивая кожа с легким румянцем – будто эта женщина только сошла с киноэкрана.

– Что вы хотите, юноша?

– Хочу записаться в горнолыжную секцию.

– А кто вы такой? Какое отношение имеете к ДСО «Искусство»?

– Я Миша Бобров, ученик восьмого класса девятой средней школы Петроградского района. У нашей школы шефы – кинофабрика «Ленфильм», и они рекомендовали мне обратиться к вам, – бодро отрапортовал я.

– Ах, так! Очень приятно. Пожалуйста, садитесь. Вот вам бланк заявления – заполняйте.

Это была Александра Пригожева. Она излучала обаяние и теплоту. Я почувствовал, что пришел в добрый дом. В этом доме впоследствии спортсмены общества «Искусство» часто проводили свои веселые вечера встреч. По волейболу Аля имела первый разряд и выступала за команду на первенстве города. В праздники проводили показательные игры и чемпионаты на Елагином острове. На игры, где выступала Аля, всегда приходил народный артист СССР Борис Бабочкин. Он смотрел на нее восторженными глазами. Ребята шутили: «Чапаев пришел за Анкой». Бабочкин смеялся и кивал. Много рассказал мне об Але тренер волейбольной команды «Искусство» актер Сергей Александрович Голубев: «Как-то мы с товарищем пришли в школу номер четыре посмотреть волейбольную команду. Игра девочек нам понравилась. Особенно выделялась Аля Пригожева. Очень скромная, отзывчивая, всегда помогала подругам: что ни поручишь, выполнит прилежно и аккуратно. Был у нее характер. Цементировала команду…»

В спортивном коллективе «Искусство» особенно дружили горнолыжники и альпинисты. Собирались компанией у кого-нибудь из ребят. Бывали здесь известные альпинисты Слава Иванов, супруги Кабановы – Володя и Фаина, Вера Передырей. Приходил артист О. Жаков с женой (тоже альпинисткой), Алоиз Земба, Аля Пригожева, Вера Кулешова. Играли в фанты, «цветки», очень любили петь, пекли блины. В песнях и приготовлении блинов особенно отличалась Аля.

В 1940 году я вместе с Алей был на Кавказе в альпинистском лагере «Рот Фронт». Когда она возвращалась с восхождения, то была заводилой всех вечеров. Собирались у огромного костра, слушали веселые рассказы и байки, много смеялись, пели альпинистские песни, шутили. Поющими у костра, как правило, руководил композитор Л. Книппер, автор песни «Полюшко-поле», которая нам всем очень нравилась. Запевали всегда Аля и известный скрипач, народный артист СССР Игорь Солодуев. В первых рядах у костра в шезлонгах сидели выдающиеся горовосходители страны, известные мастера спорта: Е. Белецкий, А. Сидоренко, Ю. Одноблюдов. Это было чудесное предвоенное время…

Аля прилично стреляла, хотя систематически этим спортом не занималась. Но если уж стреляла, то била в десятку. На лацкане ее пиджака я всегда видел значок «Ворошиловский стрелок».

22 июня 1941 года объявление о нападении Германии застало Алю на спортивной базе Дома театральных работников на Крестовском острове (сейчас там вход в Приморский парк Победы со стороны Морского проспекта). Там же находятся и теннисные корты Дворца пионеров. Именно здесь когда-то молодой князь Белосельский-Белозерский, вернувшись из Лондона, построил первые теннисные корты рядом со своим летним дворцом (сгоревшим в блокаду), где и начал демонстрировать петербуржцам лаун-теннис.

22 июня вся волейбольная команда девушек решила добровольно идти на фронт. Но в военкомате девушкам отказали. Больше всех возмущалась Аля. Особенно оттого, что ее лучшую подругу Милу Поворинскую взяли в разведку, а ей отказали. Видела Аля в этом какую-то несправедливость, поэтому и переживала. А где-то через месяц получила Аля письмо с фронта. Вскрыла конверт, прочитала и зарыдала. Дважды повторила фразу: «Милу прострочили пули финского автомата…» А в скором времени к Але пришла повестка: «Явиться в Государственную инспекцию охраны памятников для выполнения особо ответственного задания», где она и встретилась с нашей бригадой маскировщиков. Аля до конца дней своих оставалась мужественным человеком. Уже умирая от голода, она пишет письмо своему другу, известному архитектору Николаю Фукину. Адресовано оно в госпиталь № 1014, размещавшийся на Мойке в помещении Педагогического университета имени А.И. Герцена.

ЛЕНИНГРАД, 22 марта 1942 года

«Дорогой Коля! Принималась тебе писать три раза и три раза не могла закончить – нет сил.

Ничего не вижу, чувствую себя скверно. Совершенно серьезно – настроение на Смоленское кладбище. Я похоронила отца, мать. Теперь сестренка и я. Если бы я была одна, я бы здесь не осталась, уехала куда-нибудь. Я нахожусь в этом же доме, кв. 10. Спроси Левину, а затем и меня, конечно, если поправишься после госпиталя и будешь свободен. Вход с улицы, последний этаж направо. Заходи, дорогой, и посмотри на меня, на кого я стала похожа.

Целую, Аля».

Последние строки письма, написанные слабеющей рукой, едва разборчивы. Коля лежал тогда в тяжелейшем состоянии. Я его дважды навещал в госпитале. Раненного осколком снаряда Николая Фукина переехал немецкий танк. У него был поврежден таз, переломаны кости ног, травмированы внутренние органы. И конечно, он не смог в марте сорок второго навестить Алю. Страдая, он держался мужественно и на удивление врачей жил и всем смертям назло выжил.

Письмо это пролежало в планшете Фукина до 1969 года. Незадолго до смерти он переслал его Наталье Михайловне Уствольской. А Наташа уже передала его мне.

Я разглядываю хранящиеся у меня дома пожелтевшие любительские фотографии, сделанные в альпинистском лагере: мальчики протягивают Але цветы, сорванные здесь же, под ногами, на альпийском лугу. А она, подтянув колени к подбородку, сидит на камне в широкополой абхазской шляпе и улыбается щедрым дарам, как юная принцесса…

И знаю ведь, что Аля погибла, что нет ее на земле и никогда мы не встретимся. Но вдруг ловлю себя на мысли: «Хорошо бы успеть спасти эту золотую девочку, этого солнечного зайчика». Ну неужели ни один из этих милых мальчиков, дарящих ей цветы, не догадывается о близкой беде? Пусть увезет ее на Урал, в Сибирь, куда угодно, но только увезет и спасет, сохранит от блокады, от голодной и холодной смерти… А они, наивные, несмышленые, улыбаются, преподносят цветы к ее ногам и ни о чем не ведают… И я не могу их предупредить… Аля должна жить!

Умерла Аля 1 мая 1942 года. По радио передавали праздничные марши. Похоронили Алю в братской могиле на Смоленском кладбище.

Алоиз Августинович Земба (1913–1942)

…Ты не умер в Кабонах,

Тебя Ангел унес

В громовых перезвонах

На высокий утес.

Ты красив и по-прежнему молод.

Смотришь сверху на город Петра,

Вспоминаешь и голод, и холод,

И колючие злые ветра.

Здесь мы все постарели,

Многих нет среди нас.

Мы такую страну просмотрели!

Но огонь внутри нас не погас…

Доминанты, что мы укрывали,

Так же золотом в небе горят.

О тебе здесь всегда вспоминали

И по-доброму благодарят…

М. Бобров

Родился Алоиз в 1913 году в Петербурге в семье рабочих. Впервые я встретился с Алоизом на лыжных соревнованиях в Парголове в 1937 году, где мальчиком выступал за команду наших шефов кинофабрики «Ленфильм» на дистанции 5 километров. Рядом со мной бежал какой-то высокий дядя и подгонял меня: «Давай! Давай! Вперед!» Так он довел меня до самого финиша… Это был Алоиз. Оказывается, успех всей нашей команды «Ленфильм» зависел от результатов мальчишек и девчонок. Мы вносили весомый вклад в общую копилку командного зачета по своей возрастной категории и… выиграли. Радости было много, особенно у Алоиза, который сам успешно пробежал десятку и нас гонял, как зайцев.

Обратно в город мы ехали с Алоизом в одном вагоне. Он рассказывал нам много интересных историй, приводя нас, пацанов, в восторг. Так сложилась наша дружба, невзирая на десятилетнюю разницу в возрасте.

Мы все его звали Люсей. Он к этому привык. Был очень веселым, общительным. Любил джазовую музыку. Неплохо играл на гитаре и пел. Исполнял весь репертуар Леонида Утесова. Но самой любимой его песней была незатейливая «Мы едем, едем, едем в далекие края…», которую пели тогда все альпинисты. В спорт его вовлек оператор студии, инструктор Владимир Иванович Кабанов. Алоиз полюбил горы. Он увлекался кинотехникой, работая на «Ленфильме», вникал во все мелочи. Быстро освоил сложную специальность светоустановщика.

Люся совершенно не умел злиться. Всегда был самим собой, ни под кого не подстраивался. И хотя не был упрямым человеком, но в своих убеждениях оставался твердым. Был очень чутким и отзывчивым, помогал слабым и попавшим в беду. Он из тех, кто может отдать последний рубль, последнюю рубашку. Особенно любил детей и животных.

А как он умел дружить! У него дома часто собирались друзья – лыжники и альпинисты. Шутили, пели песни. Его родители хорошо к нам относились. Отец, Августин Павлович, по национальности поляк, работал истопником и плотником. Люсина мама, Розалия Мартыновна, эстонка, – в детском садике прачкой и кастеляншей.

Я был самым юным другом Люси. И когда я к нему приходил, Розалия Мартыновна хлопотала около меня, угощая пирожками, печеньем с чаем и черничным или клубничным вареньем, приговаривая с сильным эстонским акцентом: «Кусайте, посалуста, вам нато бить больсим и крэпким». Я стеснялся, благодарил ее, а она меня пичкала: «Нато, нато, Мися, – кусат, это осень васно и кусно». Августин Павлович тоже плохо говорил по-русски. Это были добрейшие родители моего добрейшего старшего друга Люси. У них дома все было очень просто, чисто, уютно.

Августин Павлович – человек высокого роста и крепкого телосложения. Люся пошел в него. А Розалия Мартыновна, наоборот, маленькая, худенькая, очаровательная женщина. Люся у родителей был поздний ребенок, маму боготворил, во всем помогал. Все Люсины друзья были влюблены в его родителей и считали за счастье быть гостями в этом бедном, но дружном доме.

В 1939 году, когда началась война с Финляндией, Люся вместе с молодыми лыжниками – комсомольцами киностудии «Ленфильм» (сам он не был комсомольцем) ушел добровольцем в лыжный батальон. Вскоре на фронте его ранили. Я его навещал в госпитале у Смольного. В первый раз привела туда нас, человек пять горнолыжников и альпинистов, его большой друг и коллега Зоя Васильевна Никитина. У Алоиза был прострелен коленный сустав. Лежал он в постели с высоко поднятой загипсованной ногой и забинтованными обмороженными на руках пальцами.

У меня сохранилось письмо оператора киностудии «Ленфильм», мастера спорта по альпинизму Владимира Ивановича Кабанова своему другу Александру Игнатьевичу Сидоренко, известному в стране горовосходителю, заслуженному мастеру спорта. Оба они работали в одном альпинистском лагере «Рот Фронт». С первым до войны я ходил на вершины Кавказа, у второго стажировался после окончания школы инструкторов альпинизма. А в 1942 году вместе с Александром Игнатьевичем мы сражались на центральных перевалах Главного Кавказского хребта против известной немецкой горнострелковой дивизии «Эдельвейс» и итальянской горной дивизии «Белая лилия», среди личного состава которых были известные альпинисты и горнолыжники Европы.

Письмо большое, поэтому привожу его с сокращениями. Оно выдержано в духе того времени, в нем дается оценка личности Зембы его альпинистским учителем, товарищем по оружию в финской войне.

15 апреля 1963 года

«Дорогой Александр Игнатьевич!.. По твоей просьбе сообщаю подробнее о Зембе. Альпинизмом он начал заниматься с 1937 года. Крестным отцом в альпинизме для него, как и для остальных ленфильмовцев, был я. Ты сам помнишь, каким дружным коллективом мы приезжали в лагерь «Рот Фронт». В нашу сплоченную товарищескую семью входили: Юра Тылес, Яша Парушкин, Вера Кулешова, Вера Передырей, Мила Поворинская, Аля Пригожева. Люся Земба был для меня особенно близок и дорог. Он был частым гостем в нашем доме. По работе мы общались с ним почти ежедневно.

В 1939 году, когда шла война с Финляндией, нас с Люсей пригласили в комитет ВЛКСМ и предложили пойти добровольцами в лыжный батальон. И мы дали согласие, как патриоты. А у меня родилась в 1938 году дочь Нина, и мне было трудно оставлять свою семью. А Люся был практически кормильцем старых отца и матери. Нас, как заводил-активистов по спорту, зачислили в 100-й отдельный лыжный батальон, где были сильнейшие спортсмены города. Формировался батальон в Инженерном замке.

В скором времени мы погрузились в эшелон и отправились на финский фронт. На подходах к фронту мы, как минометчики, вели с Люсей учебные стрельбы. Я целился, он вкладывал в ствол мины. Происходил выстрел, и мы с удовольствием отмечали, что мы не лыком шиты, потому что нас командир роты хвалил за точность попадания. Вспоминать об этом немного весело. Мы получаем с ходу приказ – выйти в сторону островов для первого боя с финнами. Выход с плацдарма начался уже в сумерках. Продвигаясь по льду, рота разошлась повзводно, и, когда мы были на самой середине озера, финны начали мощный обстрел из автоматов и минометов. Когда мы добрались с боем до островов и определили урон нашей роты, то картина была не из приятных. Мы потеряли много бойцов, трех командиров взводов и двух политруков.

Наступила темнота, мы окопались в снегу и ждали рассвета. Вдруг видим, как к противнику прямо по озеру с другого берега несется лошадь, запряженная в розвальни, и на них – два человека. Раздается команда: «Пресечь путь и захватить живыми финнов!» Человек восемь бойцов на лыжах стремительно побежали наперерез упряжке. Вот тут, Саша, я и хочу рассказать о Люсе Зембе. Он оказался в числе тех восьми, что вышли на перехват. Команда, которую дали, была неопределенной – люди не назначены, поэтому Люся считал, что к нему это тоже относилось. Когда бойцы пробежали метров сто, с опушки противника начался такой обстрел из пулемета, что продвигаться по открытому озеру было невозможно. И наши бойцы-лыжники залегли, повернули обратно и ползком начали отступление. Вот тут я и увидел, что три человека остались лежать на льду, а еще спустя какое-то время я понял, что и Люся остался среди них. Командир роты дал команду убитых и раненых бойцов подобрать и транспортировать к подразделению. Я спросил разрешения у командира и в числе шести человек, сняв лыжи, ползком стал добираться до лежащих без движения бойцов. Люсю я сразу же узнал и подполз к нему.

Люся был ранен. Открыв глаза, прошептал: «Володя! Я, кажется, отвоевался». Я взвалил его себе на спину. Он обхватил меня за шею, и я пополз обратно. Ты представляешь, что я больше ни о чем не думал: скорей, скорей дотащить до берега в лес. Он был высокого роста, ноги его волочились по снегу. Я выбивался из сил, много отдыхал. Представь картину: идет перестрелка, стреляют финны и наши. Только пули свистят. Дополз с Люсей до берега, здесь неровности, кусты. Мы настолько устали, что ни сказать, ни спросить ничего не могли друг у друга. Люся и я лежали как убитые. Определил, куда он ранен, под правой ногой увидел кровь на снегу. В это время притащили волокушу. Мы с товарищами привязали Люсю к волокуше, хотели его втроем транспортировать в медсанбат. Но командир роты остановил нас, разъяснив, что сейчас нам нельзя его отправлять в тыл, так как светло и надо ждать темноты.

Снова его развязали, наломав веток елей, положили его на лапник. Он все время бредил, стонал. Стрельба не прекращалась. Наконец, дождавшись вечера, мы двинулись в путь. Шли часа четыре. В полевом госпитале сдали Люсю врачам и вновь вернулись в часть.

Наша рота понесла большие потери. Нам дали два дня на отдых – и опять в бой. Меня назначили командиром взвода. Из двух разбитых взводов укомплектовали один.

Мы возвратились к месту боя, где получил ранение Люся. Финнов там уже не было. Они отошли. Я со своим взводом должен был наступать по указанному азимуту в направлении Выборга.

Дальнейшее случилось в течение того же дня. Как только мы подошли к хутору, нас обстреляли. Я был ранен в грудь и своим ходом, на лыжах, в сопровождении бойца прибыл в полевой госпиталь, откуда санитарным поездом выехал в Ленинград, затем в Воронеж – на длительное лечение.

Все это я написал, Саша, потому что считаю своим долгом рассказать о людях, которые всегда были достойными сынами нашей Родины. Будь то спорт, работа или обязанность во время тяжелых испытаний».

В этом бесхитростном письме Алоиз представлен таким, каким видел его непосредственный участник событий и друг Владимир Кабанов. Нельзя не обратить внимания на некоторые обстоятельства, характеризующие Зембу и Кабанова как патриотов, добровольцев. Они были не из тех людей, которые произносят красивые, пламенные речи, не из тех, кто старается выглядеть красивым со стороны. Они были людьми поступка. А ведь только поступок дает истинное представление о человеке. Оба они вызвались идти на фронт, хотя у обоих семейные обстоятельства были трудными. Оба добились того, чтобы участвовать в первом бою. Отчаянные ребята, они не думали беречь себя, рвались в бой, потому что Родина позвала их, попросила о помощи. Характерен эпизод с тем самым «неконкретным» приказом захватить языка. Неизвестно, к кому был обращен этот приказ броситься под пули на перехват белофиннов.

И не случайно в числе перехватчиков оказался Алоиз Земба, который понял, что приказ этот относится и к нему. В нем была готовность к подвигу. И он бросился на лед. И получил свою пулю.

Увидев, что друг сражен, Владимир Кабанов устремился под пули на выручку товарищу. И в этот момент он уже не думал о себе, заглушив присущий каждому человеку инстинкт самосохранения. А через день он нашел свою пулю. Думаю, что не последнюю роль в формировании характеров этих людей сыграли горы, занятия альпинизмом, где не только недопустим эгоизм, но каждый готов пожертвовать собой ради спасения товарища.

Когда фашистская Германия без объявления войны напала на Советский Союз, Люся без промедления явился в военкомат. Но тяжелое ранение не позволило ему встать в ряды защитников, врачи его не пропустили. Он продолжал трудиться на киностудии «Ленфильм», провожая многих своих товарищей на фронт.

Однажды в начале сентября в госпиталь в Инженерном замке, где я лежал, пришел Алоиз. Он вошел в нашу огромную палату (это был Тронный зал императора Павла I), сразу обратив на себя внимание больных. Я лежал к нему спиной и увидел, что раненые показывали в мою сторону пальцами. Оказывается, войдя в палату, он громогласно спросил: «А где здесь мой друг Мишенька Бобров?» Я плохо слышал после контузии и повернул голову в его сторону после указывающих жестов соседей по палате.

Надо ли говорить о том, какая это была теплая встреча. Здесь он мне и поведал о поиске альпинистов для формирования бригады верхолазов по маскировке высотных объектов города. На следующий день Люся привез письмо из Ленгорисполкома на имя начальника госпиталя № 1025 с просьбой об откомандировании меня в распоряжение Государственной инспекции охраны памятников. Таким образом я вновь встретился со своими друзьями-альпинистами в бригаде верхолазов-маскировщиков.

Михаил Михайлович Бобров (родился в 1923 г.)

Мне повезло – мой путь прекрасен

И окружают верные друзья.

Порою он тернист, опасен,

Но отступать уже нельзя.

М. Бобров

Родился я в Петрограде в 1923 году. Отец Бобров Михаил Михайлович – рабочий фабрики «Смена», мать Александра Яковлевна – домохозяйка. Мы жили на Малой Пушкарской, дом 22, квартира 5. Учился я в 9-й средней школе на Большом проспекте Петроградской стороны (бывшая гимназия Петра Великого). В этой школе учились писатели Александр Блок и Николай Анциферов, кинорежиссеры братья Васильевы, народный артист СССР, Герой Социалистического Труда Игорь Горбачев, многие известные деятели науки и культуры. В 1940 году помещение передали профтехобразованию. В послевоенные годы будущий космонавт Юрий Гагарин проходил в этом училище производственную практику. До войны в школе работали выдающиеся преподаватели. Сильный педагогический коллектив сумел сплотить учащихся в одну дружную семью. Преподаватели школы были для нас родными людьми: они участвовали с нами в туристических походах по всем районам Ленинградской области, устраивали интереснейшие экскурсии по городу и его музеям.

Пожалуй, с преподавателями школы мы делились своими радостями и горестями больше, чем с родителями. Мы верили им, были в них влюблены, а они доверяли нам и не делили нас на любимчиков и отвергнутых. Это был наш общий добрый дом. В школе учились русские, татары, немцы, евреи, финны, поляки, эстонцы, украинцы, позднее приехали учиться дети республиканской Испании. Мы не делили никого по национальности и не разделяли на «беленьких» и «красненьких». Все мы были детьми одного большого многонационального города – Ленинграда, которым мы гордились.

Школа славилась достижениями в учебе, в спорте, победами на различных школьных олимпиадах, работой хореографического, драматического, технического и других самодеятельных кружков. Выпускников школы, особенно моего возраста, осталось мало. Изредка, встречаясь с однокашниками, мы с грустью и теплотой вспоминаем нашу школьную колыбель и добрых наставников, которых мы помним по фамилии, имени и отчеству до сих пор. Хорошо оборудованный спортивный зал и два наших обаятельных педагога Екатерина Степановна Ткаченко и Георгий Романович Ветренко влекли к себе всех детей, и «хиленьких», и «сильненьких», и делали из них нормальных и здоровых ребят.

Мой первый тренер и спортивный наставник – отец. Я был поздним ребенком. Отец делал все для того, чтобы я рос сильным и здоровым. Езда на велосипеде, лыжный и конькобежный спорт, бег по утрам в любую погоду были любимыми нашими занятиями. Отец учил меня терпеть боль, переносить нагрузки. Именно он научил меня понимать природу, слушать пение птиц, ориентироваться в лесу, наслаждаться его тишиной, бесшумно в нем передвигаться. Все это мне потом пригодилось в разведке. Сколько я себя помню, вероятно с пяти-шести лет, отец начал со мной прогулки по городу. Он хорошо знал его историю со дня основания и пытался передать эти знания мне. Так – через знакомство с городом – начиналась моя любовь к Родине.

С отцом мы были большими друзьями. Мама Александра Яковлевна всячески это поощряла и поддерживала. Сама отличная спортсменка, она сопровождала нас во всех велосипедных прогулках по пригородам Ленинграда. Мама научила меня стирать, штопать, вышивать крестиком и гладью. Мои работы в школе и районе часто занимали призовые места.

Когда я в 1937 году выиграл первенство города среди мальчиков по слалому, отец купил мне настоящие горные лыжи ЦЛСИ (Центральная лаборатория спортивного инвентаря) со стальными кантами и креплениями «кандахар». Мой тренер по горнолыжному спорту Михаил Иванович Шестаков долго разглядывал эти лыжи, восхищенно цокал языком: «Надо же, как наши умеют делать!» С этими лыжами осенью 1942 года я уехал на Кавказ – воевать с фашистской горнострелковой дивизией «Эдельвейс».

Михаил Шестаков отбирал в свою группу мальчишек посильнее, постарше. Младших отдавал в группу своей жены – Ольги Фирсовой. Здесь был очень дружный коллектив ребят, мы все привязались друг к другу. И конечно, все восхищались Шестаковым: обаятельный мужчина, умный, к тому же призер первенства СССР по горным лыжам, хорошо владел техникой прохождения фигур слалома. Он нравился всем – высокий, статный. Женщины его просто обожали. Мы все хотели быть похожими на него.

А через два года я стал чемпионом Ленинграда среди юношей. Меня премировали путевкой на Кавказ, в альпинистский лагерь «Рот Фронт», где было много моих старших друзей. Шестнадцатилетним мальчишкой я впервые попал в горы и навсегда оставил там свое сердце. Успешно освоив программу обучения начинающих альпинистов, я сдал все нормативы на значок «Альпинист СССР». Как мне кажется, я понравился и пришелся по душе тренерам – известным альпинистам Г. Одноблюдову, А. Сидоренко, которые оставили меня в лагере и стали брать с собой на вершины. В компании с Г. Одноблюдовым, А. Зембой, В. Станкевичем, В. Кабановым я поднимался на ряд сложных в техническом отношении вершин.

Тренеры рекомендовали меня в школу инструкторов альпинизма к знаменитому Евгению Андриановичу Белецкому. Пройдя курс обучения у Белецкого, я вернулся инструктором-стажером в «Рот Фронт». Позднее судьба свела меня с Евгением Андриановичем в боевых действиях на центральных перевалах Главного Кавказского хребта, где мы держали оборону против фашистов. Он был моим фронтовым наставником и тренером. Выдающийся горовосходитель, педагог и журналист, Е.А. Белецкий впоследствии стал заслуженным мастером спорта и заслуженным тренером СССР, почетным членом Королевского альпинистского клуба Великобритании. Умер он в 1978 году.

После окончания средней школы, а было это в 1940 году, я поступил на завод «Прогресс» – сначала учеником, а потом стал оптиком-механиком. Работая на заводе, одновременно готовился к вступительным экзаменам в Ленинградский институт точной механики и оптики. Но моим планам помешала война. Я был самым младшим из всех участников бригады верхолазов. Мне только что исполнилось восемнадцать лет. И ничем особенным моя биография не отличалась, за исключением, может быть, того, что я уже понюхал пороху и хорошо знал, что такое война. Из беззаботного юношества я сразу шагнул во взрослую боевую жизнь, где каждый неосторожный шаг мог быть последним.

Михаил Иванович Шестаков (1912–1979)

Мой первый тренер-педагог

Учил нас горнолыжным спускам,

И мы учились, кто как мог,

Отважному искусству.

Он делал из ребят мужчин —

Защитников страны.

На фронт ушли мы как один —

Мы были ей нужны.

М. Бобров

Михаил Иванович Шестаков родился в 1912 году в Клайпеде. Крестил его судовой батюшка. Отец новорожденного морской офицер Иван Ильич Шестаков происходил из петербургской дворянской семьи. Романтична история матери Михаила Ивановича – Марии Васильевны, которая была незаконнорожденной дочерью придворного врача императора Александра III В.Ф. Краузе. Последний являлся основоположником гомеопатии в России. Он же вылечил от менингита Николая II. Краузе влюбился в одну из придворных дам, которая ответила ему взаимностью. Рожденную от этой любви девочку назвали Марией. Естественно, она получила блестящее воспитание: знала несколько европейских языков, увлекалась литературой, искусством. Впоследствии у нее появилась еще одна страсть – теннис. Через некоторое время Мария стала одной из сильнейших теннисисток Европы.

Сам Иван Ильич по призванию был художником и до конца дней своих не оставлял занятия живописью. Но отец настоял на его службе во флоте. Настроенный демократически Иван Ильич революцию принял, поступил на службу в РККА. Однако в самом начале революции едва не погиб от рук анархистов, которые жаждали расправиться со всеми офицерами без разбора. Спасли матросы. Иван Ильич стал преподавателем Военно-морского училища. Внезапно он заболел, и вся семья вынуждена была уехать в деревню Копачево Тверской губернии.

С пяти лет Мише пришлось заготавливать дрова, разыскивать съедобные коренья (мать поделилась с ним знаниями, полученными от отца). Подростком он занялся пчеловодством. Жизнь не баловала его. Трудиться мальчик начал с раннего детства. В школе он не учился. Мать преподавала в деревне иностранные языки, лечила крестьян гомеопатическими средствами. Так добывались продукты. Когда возвратились в Ленинград, Мишу отдали в школу на Васильевском острове. Здесь он казался переростком – самым старшим и самым крупным. Но по характеру был человек добродушный, и, поняв это, сверстники начали обижать его. Изредка Миша терял терпение – вот тогда обидчикам приходилось плохо.

После окончания школы Михаил решил поступать в Ленинградскую консерваторию. Однако его не приняли из-за социального положения: тогда детей дворян в консерваторию не принимали. Ему пришлось устроиться чертежником в одну из контор. Однако свою мечту о музыке он не оставил. Отец получил справку о том, что был командиром РККА. В 1932 году Михаил во второй раз подал заявление в консерваторию, и на этот раз его приняли. Еще учась в школе, Шестаков увидел в Юкках соревнования слаломистов. С тех пор он увлекся горнолыжным спортом. В 1934 году Михаил Шестаков впервые участвовал в городских соревнованиях по прыжкам с трамплина, слалому и двоеборью. А летом этого же года выехал на Кавказ в альпинистский лагерь. Уже на третьем курсе Шестаков возглавлял консерваторскую секцию альпинизма и туризма. В 1937 году его избрали председателем секции альпинизма ДСО «Искусство». Тогда же он создал в Кавголове горнолыжную школу для детей.

Летом 1941 года Шестаков не поехал в горы с альпинистами. Он готовился поступать в аспирантуру Ленинградской консерватории. Но, как и у многих, война нарушила все планы. Михаил подал заявление в Василеостровский военкомат, и его зачислили в армию. Всего неделю обучались новобранцы на острове Голодай. На большее времени не было – враг уже стоял под Ленинградом. Шестакова зачислили в сформировавшийся 880-й полк 189-й дивизии 42-й армии народного ополчения. Полк Шестакова принимал участие в боях за Пулковские высоты. Он придет для участия в маскировочных работах уже во вторую бригаду верхолазов летом 1942 года.

Глава 4

Начинаем с Адмиралтейства

В кабинете начальника Государственной инспекции охраны памятников продолжился деловой спор по поводу окраски шпилей и куполов и о том, с какой доминанты начинать. Учитывая центральное расположение сверкающего шпиля Адмиралтейства и находящихся рядом важных командных объектов – штабов Ленинградского фронта, воздушной армии, Балтийского флота, Управления ленинградской милиции, Высшего военно-морского инженерного училища имени Ф.Э. Дзержинского, Эрмитажа, решили начинать с Адмиралтейской иглы. Золотой шпиль Адмиралтейства, увенчанный трехмачтовым фрегатом, давно уже стал общеизвестной эмблемой города на Неве. Адмиралтейская игла, которая, по меткому выражению одного из современных поэтов, «тома истории прошила», доминирует в пейзаже Петербурга и вполне закономерно стала архитектурным центром города.

Адмиралтейство неотделимо от Ленинграда – Петербурга, как Кремль от Москвы, Нотр-Дам от Парижа, Колизей от Рима. Однако значимость Адмиралтейства, его ценность для нас не исчерпываются архитектурным центром – это частица истории русского мореходства, судостроения, кузница кадров флота российского.

5 ноября 1704 года состоялась закладка петербургской судостроительной верфи, о чем Петр I в своем дневнике сделал запись: «Заложили Адмиралтейский дом и были в остерии и веселились, длина 200 сажен, ширина 100 сажен».

Весной 1719 года Петр I привлекает к участию в достройке Адмиралтейского шпиля голландца, «шпицных и кровельных дел мастера» Германа ван Болеса, который незадолго перед тем соорудил шпиль собора в Петропавловской крепости. Ван Болес получил приказ: «Шпиц адмиралтейский достроить всякою столярною и плотничною работою и укрепить своими мастеровыми людьми и на оном шпице поставить яблоко и корабль и поверху его корону, доделать же внутри и с лица того шпица окошки, двери, балясы и лестницы со всем в отделку самым добрым и чистым мастерством».

К концу первой трети XVIII века городской центр переместился с Петроградской стороны на Адмиралтейский остров. Надо было уделять внимание внешнему виду Адмиралтейства. В 1731 году последовал указ императрицы Анны Иоанновны: «…Адмиралтейскую башню, на которой шпиц (понеже оная со второго апартамента мазанковая и весьма пошатилась), за ветхостью ныне немедленно разобрать и для прочности сделать вновь всю каменную и шпиц поставить…»

Подготовка соответствующего проекта и все руководство перестройкой было поручено Ивану Кузьмичу Коробову – талантливому русскому зодчему. Одобряя его проект, императрица повелевала «тот шпиц построить против того, какой оной прежде был, и оббить оной шпиц и купол медью и вызолотить добрым мастерством».

Созданная Коробовым башня отличалась стройностью и изяществом очертаний. Это было первоклассное произведение русского зодчества, ставшее украшением Петербурга и вошедшее в историю русской архитектуры как один из первых монументальных памятников города.

В центре башни был устроен арочный проезд с двумя окнами. Завершал башню восьмигранный купол своеобразного очертания с круглыми циферблатами часов по четырем сторонам. А от него взлетал вверх восемью суживающимися гранями шпиль, увенчанный, как и предыдущий, яблоком, короной и корабликом, олицетворяющим славные свершения Петровской эпохи и прежде всего – превращение России в великую морскую державу. На позолоту купола и шпиля пошло 5080 золотых червонцев (больше пуда), что по тогдашнему курсу составило 11 076 рублей 38 копеек.

С перестройкой Адмиралтейства Коробовым завершился второй этап в истории создания этого шедевра русской архитектуры. Через сто лет после основания Адмиралтейства решено было начать работы по его реконструкции. Подготовить проект и претворить его в жизнь Александр I, вступивший на престол после Павла, поручил Андреяну Дмитриевичу Захарову. Задача, поставленная перед Захаровым, была чрезвычайно сложна. Ему предстояло не только переделать фасады, но и произвести перепланировку сотен помещений. Сама верфь нуждалась в коренной реконструкции. Кроме того, требовались новые обширные помещения для вновь учрежденного Министерства морских сил, в состав которого вошел вновь созданный Адмиралтейский департамент.

Адмиралтейство по-прежнему оставалось не только резиденцией морского ведомства «с его библиотекою, музеумом и прочими к нему принадлежностями», но и производственным предприятием. Захаров установил очередность предстоящих работ, разбив их на несколько этапов. Первый – сооружение корпуса перед Зимним дворцом, второй – сооружение главного крыла до башни, третий – сама башня. Но затем зодчий сохранил ее и оставил равной коробовской, как бы заключив в футляр. Внутри Адмиралтейской башни и сегодня можно видеть старую деревянную конструкцию, выполненную Коробовым.

Захаров создавал Адмиралтейство в духе лучших традиций классицизма, не копировал слепо произведения архитектуры, давно ушедшие в прошлое, а творчески обогащал его русскими национальными традициями.

Длина главного фасада Адмиралтейства составляет (по прямой) 415 метров, а каждого из боковых – 172 метра. Простор поистине русский. Его венчает устремленный в небесную высоту золотой шпиль – знаменитая Адмиралтейская игла. Сохранившийся с петровских времен и лишь еще более удлиненный Захаровым (до 72 метров), этот острый шпиль является характерным атрибутом западноевропейской готики, покорившей Петра во время его первой заграничной поездки.

Адмиралтейство, созданное Захаровым, стало символом морской славы России, невской твердыни, а также несокрушимой воли, мужества и стойкости города-героя. И в то же время – символом русского национального зодчества, поэмой из камня, драгоценным украшением города на Неве.

Писательнице Ольге Дмитриевне Форш принадлежат такие слова: «Игла Адмиралтейская… сколь стремительно пронзает она голубую высь!.. Она – как сверкающий на солнце обнаженный меч, самим Петром подъятый на защиту города, так бы воспеть ее поэту…»

Мы внимательно изучили материалы истории строительства Адмиралтейства и все, что было связано с его реконструкцией и позолотой шпиля в разные периоды. В этом помогали нам районный архитектор Ольга Николаевна Шилина и начальник ГИОП Николай Николаевич Белехов. Но как мы ни старались изыскать способы и варианты восхождения предыдущих реставраторов и ремонтников на шпиль, кроме уже известного стандартного строительства лесов, ничего не нашли.

Проникнуть внутрь шпиля к «шарику», чтобы подвесить блоки, практически невозможно. Каркас из лиственницы сконструирован таким образом, что не только тело, но местами и руки не протиснуть. И вся эта прекрасная деревянная основа обшита медными листами и позолочена. В такую архитектурную святыню рука не поднимется вбивать скальные крючья.

Мы долго думали с Алоизом над тем, как проникнуть наверх, не повредив поверхности шпиля. Попробовали осуществить способ подъема без лесов Петра Телушкина, который в 1830 году на одних веревках поднялся к вершине шпиля Петропавловского собора, чтобы исправить после ураганного ветра ангела на кресте. Но увы! Алоиз после ранения не смог это сделать. Я поднялся на высоту около шести метров, и на этом силы мои после госпиталя были исчерпаны. Дело остановилось. Как повесить блоки, чтобы одеть в гигантский маскировочный халат шпиль Адмиралтейства? Его уже сшили из мешковины буквально за одну ночь, получилась махина весом в полтонны.

Расстроенные, мы с Алоизом стояли у верхнего фонарика на балконе под основанием шпиля, обсуждая свои технические проблемы. Как вдруг неожиданно услышали голос Оли Фирсовой, призывающей посмотреть вниз, в Александровский сад.

Там под кронами деревьев стояли большие аэростаты воздушного заграждения, которые на ночь поднимались в ленинградское небо для защиты города от вражеских самолетов. Перед подъемом их осматривали воздухоплаватели с маленького шарика-прыгунка (диаметром пять метров), чтобы расправить на аэростате складки, поставить заплаты и исправить другие технические неполадки. Ольга с озорным блеском в глазах посмотрела на нас и сделала дерзкое предложение: использовать этот самый шарик-прыгунок для подъема наверх.

Мы ухватились за эту идею. Н.Н. Белехов от имени Инспекции охраны памятников обратился с письмом за содействием в МПВО. Там очень внимательно отнеслись к этой просьбе. Командующий артиллерией фронта генерал Одинцов поручил это задание опытному летчику, наблюдателю-воздухоплавателю старшему лейтенанту Владимиру Григорьевичу Судакову. Мы поставили перед ним основную задачу: повесить на штоке под основанием кораблика-флюгера веревку, по которой мы могли бы подняться наверх с помощью альпинистской техники – схватывающих узлов-«прусиков».

Однако это оказалось делом сложным. Шквалистые ветры мешали подняться Владимиру Судакову, не давали возможности легкому одноместному шару приблизиться к шпилю. Каждую минуту грозила опасность: стоило шару лишь слегка задеть за острую пластину кораблика – и катастрофа неминуема.

Мы назначили дежурство в ожидании безветренной, штилевой погоды, подключив к этому и дежурного офицера Высшего военно-морского инженерного училища имени Ф.Э. Дзержинского, находящегося в здании Адмиралтейства. А сами в это время занимались обшивкой чехлом купола курантов под основанием шпиля. Только на пятнадцатый день поступило сообщение: полный штиль, ветра нет.

В один из последних сентябрьских дней в пять часов утра с земли мы начали вместе с бойцами подавать вверх на репшнуре шар-прыгунок с В. Судаковым.

Как просто в нынешнее время с помощью вертолетов выполнять все эти сложнейшие высотные операции! Но увы, их тогда не было. В момент подъема шара я находился на балконе у фонарика. Когда шар поднялся до моего уровня, я подтянул его к балкону. Веревкой зацепил вкруговую шпиль, чтобы шар не сносило и он пошел с воздухоплавателем к кораблику наверх. Судаков ловко набросил сверху на кораблик веревку в виде большой петли-«аркана» и затянул ее на штоке.

Все это было сделано в считаные минуты – мастерски. Затем летчик дал команду натянуть снизу нашу веревку и «пошел» по ней вниз, перебирая руками, подтаскиваемый за стропы солдатами. Уже на середине шпиля налетел ветерок и стал сносить шар в сторону. Посадку его решили делать на крышу Адмиралтейства.

Все обошлось благополучно. Повиснув вчетвером на подвешенной Судаковым веревке, мы убедились в ее надежности. Дальше все было делом техники. Надев грудную обвязку и беседку для сидения на веревке, я пошел наверх, передвигая по веревке два страховочных узла-«прусика». Отдыхал через каждые 5–6 метров. Чем выше поднимался, тем шире открывалась панорама города. Видны были разрывы снарядов. Два из них – неподалеку от Адмиралтейства: один снаряд упал в Неву, подняв мощный столб воды (вероятно, стреляли по Дворцовому мосту), второй попал в здание университета, и там начался пожар.

Прохожие останавливались, задирали головы и подолгу смотрели, как человек карабкается на шпиль. Но вот и конец 32-метрового подъема. Яблоко рядом. Теперь можно спустить вниз конец репшнура, к которому мои товарищи подцепят трос и сумку с инструментом. Стали сильно затекать ноги. Выполнил кое-какие упражнения и растирания. Стало полегче. Сделал петлю из троса для подвески блока, потом опустил конец репшнура. К нему привязали блок, предназначенный для подвески человека. Закрепить блок на тросовой петле было делом несложным. Труднее снова вытянуть на репшнуре трос, продеть через блок и опустить вниз, к лебедке. Снова затекли ноги, сильно сдавливало грудь обвязкой. Силы были на исходе, а впереди еще спуск вниз по веревке…

Наконец достиг балкона. Здесь меня буквально на руки приняли Оля, Алоиз и Аля. Итак, есть первый успех! Трос намотан на барабан лебедки. И теперь к подъему стал готовиться Алоиз. Его задача – подвесить на вторую петлю грузовой блок для подъема маскировочного чехла. Я долго лежал на ватнике, смотря в небо, на подвешенный мною блок и натянутый как струна трос, на котором уже трое красноармейцев лебедкой подтягивали Алоиза к яблоку. Алоиз спокойно и деловито приступил к подвеске блока. Хороший мастеровой, он прилично знал слесарное и такелажное дело. Поэтому он не торопился, удобно уселся в парашютной подвеске и уверенно делал свое дело. Мы терпеливо ждали.

Из-за ветреной погоды не удалось сразу поднять чехол. Ветер мог надуть его, как распущенный парус, и повредить корону, на которой был подвешен блок. Пришлось ждать, пока стихнет ветер. Паузу решили использовать для маскировки кораблика, короны и штока. Девочки нарезали из брезента длинные полосы и скатали их как бинты для того, чтобы обинтовать шток и корону. В швальне был сшит чехол с завязками, чтобы укрыть флюгер-кораблик.

Теперь моя очередь идти наверх. Я занял место в парашютной подвеске, прихватив с собой сумку от противогаза, набитую брезентовыми бинтами, индивидуальную страховку с карабинами, суровые нитки с иглой, надев, как солдатскую скатку, через плечо свернутый чехол для кораблика, и только после этого поднялся на пассажирском блоке (так мы стали называть блок, на котором поднимались) к яблоку. Там, отстегнувшись от парашютных лямок, перешел на самостраховку, поднявшись на корону, и по конусу штока вышел на кораблик. Приступил к его маскировке.

Нынешний кораблик – третий по счету: первый (с короной и яблоком) украсил Адмиралтейский шпиль при его достройке в 1719–1720 годах. При перестройке башни Коробовым в 1736–1738 годах украшения были сохранены, но стали более нарядными и вызолоченными. При очередном ремонте и золочении шпиля в 1846 году кораблик вновь восстановили (второй по счету), а при капитальном ремонте шпиля в 1886 году заменили новым, который мы видим и поныне. И парит он над городом более ста лет. Старый хранится в фондах Центрального военно-морского музея в Петербурге. Он во всем соответствует нынешнему. Я видел его в музее. Изготовленный из латуни, кораблик несет на парусах знаки и надписи. Каждый интересующийся может их прочитать. Вот одна из них: «Возобновленъ в 1846 году октября 1 дня архитекторомъ Ридлеромъ, смотритель – капитан Iранга Теглевъ, помощникъ – штабсъ-капитанъ Степанъ Кирсановъ».

Кроме того, на клотике латинскими буквами нацарапано имя позолотчика – Асван Лейтикс Вильгельм, нанесены дата – 3 октября 1846 года – и якорь – клеймо Ижорского завода.

Позолоченный кораблик поднят на высоту более 70 метров и с земли кажется небольшим, а в действительности он имеет длину 192 сантиметра, высоту 158 сантиметров и вес 65 килограммов 200 граммов. Трехмачтовый, с надутыми парусами, высокой кормой и гордо поднятым носом, плывет он в нашем небе, вращаясь, как флюгер, под напором свежего ветра Балтики.

На мачтах и корме развеваются золоченые флаги, от бортов к вершинам мачт натянуты ванты, а над ватерлинией два ряда сквозных отверстий-бойниц. Плоский, вырезанный из латуни кораблик укреплен на металлической раме и надет на шток в вершине шпиля. Шток, служа осью вращения, сдвинут примерно на одну треть длины к корме, которая для уравновешивания утяжелена. Кораблик-флюгер податлив всем ветрам. Диаметр яблока под корабликом чуть больше 0,5 метра.

Чехол на кораблик был сшит с запасом и легко наделся на флюгер. Я его закрепил тесьмами-завязками, а в трех местах обмотал бинтами и для прочности прошил их суровой ниткой, после чего плотно обмотал шток и корону брезентовыми полосами.

Наконец в относительно тихую погоду матросы вынесли на крышу Адмиралтейства громадный чехол, собранный с помощью бечевок наподобие занавески-маркизы, чтобы он не парусил. На грузовой лебедке начали поднимать огромный маскировочный чехол наверх. Одновременно на втором пассажирском блоке поднимали меня. Я прочно закрепил чехол наверху. Теперь вверх пошла Ольга Фирсова. Она отказалась от парашютных лямок и села на скамью-дощечку, которую называла «душегубкой». Оля ножом понемногу подрезала стягивающие бечевки, и гигантский чехол постепенно распускался на необходимую длину.

Задача женской связки Оли и Али состояла в том, чтобы, спускаясь от кораблика вниз, стягивать облегающий шпиль чехол с двух сторон руками к себе и сшивать его бечевкой, продетой в ушко специальной длинной иглы. Ею шьют паруса. В народе такую иглу называют почему-то цыганской. Это была изнурительная работа. Приходилось часами висеть над обстреливаемым городом и класть стежок за стежком, прочно сшивая чехол по вертикали. Ольга уже прошила от яблока вниз метров пять, когда со стороны Дворцовой площади из-за облаков на бреющем полете выскочил фашистский истребитель и с ходу дал пулеметную очередь по шпилю Адмиралтейства. Пули пробили обшивку совсем рядом с Ольгой.

Олю пули не задели. Мы быстро спустили ее вниз. В ее широко открытых глазах читалось удивление, она только промолвила: «Ребята, я видела лицо летчика». Испуг к ней пришел лишь поздно вечером.

ИЗ ДНЕВНИКА: 2 октября 1941 года

«К концу подходит работа на Адмиралтействе. Уже шестнадцатый день мы здесь – измотались и устали страшно. Трудности начались с первого дня работы. Они постепенно решались, но времени мы теряли очень много. Руководители работ, архитекторы С. Давыдов, И. Уствольская, О. Шилина помогают нам решить многие проблемы. Нас торопят командование фронта и руководство города. Мы делаем все возможное и невозможное, чтобы спрятать от врага золотую иглу Адмиралтейства. Оля и Аля буквально творят чудеса, зашивая и ошпаговывая репшнуром массивный чехол, чтобы его не парусило ветром.

Сегодня во время нашей работы немцы бомбили Адмиралтейство. Все ходило ходуном – пламя, дым, строительная пыль, осколки, грохот, вой. Спустились без паники в помещение курантов. Только там и стало страшно. Шпиль и купол закрыты чехлом и зашиты полностью. Осталась мелочовка – дня на два. После чего мы с Алоизом перейдем на новый (второй) объект – шпиль над дворцовой церковью Инженерного замка».

В архиве ГИОПа мне удалось обнаружить любопытный документ, датированный 3 октября 1941 года. Это акт комиссии, принявшей выполненные верхолазами работы по маскировке шпиля здания Главного Адмиралтейства.

Комиссия установила следующее:

«I. Все позолоченные части шпиля и купола под ним обтянуты мешковиной, доставленной для этой цели КЭО ЛВПорта, сшитой по форме замаскированных частей с плотной зашивкой на месте и обвязкой веревками.

II. На флюгер – корабль надет, с привязкой веревками, специально сшитый из парусины чехол.

III. Золоченые козырьки над часами покрыты специальными чехлами (циферблаты часов оставлены открытыми). Все работы по маскировке считаются выполненными, законченными и приняты полностью комиссией».

Вот и слился воедино с ленинградским небом шпиль Адмиралтейства, и сразу же сократился прицельный обстрел в этом районе. Немцы потеряли еще один ориентир. Инспекция охраны памятников меня и Алоиза перевела на производство маскировочных работ на шпиле Инженерного замка, где мы должны были так же, как и на игле Адмиралтейства, повесить блоки, поднять наверх чехол и подготовить все, чтобы Оля и Аля приступили к обшивке шпиля чехлом. Освободившихся от работ в Адмиралтействе Олю и Алю инспекция временно направила на обмеры зданий, ценных в историческом и архитектурном отношении, чтобы в случае разрушений их можно было восстановить в прежнем виде. На обмерах работали тогда многие архитекторы из ГИОПа. Конечно, необходимая документация инспекции существовала, но, вероятно, существовали какие-то расхождения между проектами и результатами строительства того или иного здания. На обмерах люди работали подвешенными в люльках.

Костел Святой Екатерины запомнился Оле адским холодом: пробитый купол, груда книг (там хранились книги из Публичной библиотеки) – все это засыпано щебнем, стеклом, снегом. Пожалуй, легче было подниматься на шпиль на улице, чем работать в таком помещении. Там, на шпиле, хотя бы движешься. Здесь приходилось стоять и ждать. Ноги и руки промерзали до костей. Одна из девушек работала в люльке, другая страховала. Потом наоборот. Наши инструменты – рулетка, линейка, угольник. Сверху диктовали размер. Внизу записывали Аля или архитектор. В другом помещении архитекторы сразу же наносили эти размеры на чертеж. Работа отнимала много сил и энергии, но без альпинистов было не обойтись.

И все же, прежде чем начать рассказ о маскировке шпиля Инженерного замка, хочу забежать вперед и продолжить повествование об Адмиралтействе. Позднее, в 1942–1943 годах, Ольга Афанасьевна Фирсова неоднократно покоряла шпиль Адмиралтейства с целью реставрации обветшалой мешковины, покрывавшей иглу.

Ставила заплаты на мешковине, вновь ошпаговывала репшнуром чехол, делала перетяжки. Маскировочный халат из мешковины из-за сильных ветров, дождей, снега быстро приходил в негодность. Его секло осколками бомб и снарядов, и он требовал своевременного ремонта.

Незабываема весна сорок пятого года! Предчувствие близкой победы поднимало настроение, вливало новые силы. Уже вернулись на Аничков мост кони П. Клодта, освободился от укрытия Медный всадник, восстанавливались дома, улицы, площади, набережные. И только скрытые чехлами и краской золотые шпили и купола еще не излучали света, не радовали глаз. И вот пришел последний, тридцатый день апреля 1945 года, когда специальная маскировочная бригада получила приказ начальника МПВО Ленинграда генерала Е.С. Лагуткина демаскировать золотые вершины города. Адмиралтейство – символ морской славы города, всеми любимый памятник. С него и решено было начать.

И вновь в своей видавшей виды брезентовой штормовке Оля висит под облаками – сюда едва доносится щебетание птиц, людской гомон, автомобильные гудки. Кругом – необъятная ширь, одетые в кумач улицы и проспекты. Город готовится к встрече 1 Мая. Как Оля ждала этого дня!

Ольга сбрасывает чехол, и вдруг, словно вынырнув откуда-то, ослепительным золотом засиял кораблик – символ нашего города. Фирсова услышала сильный гул. Что там внизу? Это матросы на Дворцовой площади бросали вверх бескозырки и кричали «Ура!». Они готовились к первомайскому параду и приветствовали смелого человека, который на головокружительной высоте высвободил из плена кораблик.

Но впереди самое трудное – распороть сверху вниз гигантский чехол, облегавший шпиль. И обязательно с подветренной стороны. Тогда коварный ветер станет союзником и прижмет мешковину к шпилю. Начни вспарывать мешковину не там, где следует, произойдет непоправимое – ветер начнет трепать и рвать чехол, который превратится в гигантский парус и может повредить верхнюю часть иглы, где находятся кораблик, корона и яблоко…

Ко всему Оля нечаянно полоснула ножом руку – хлынула кровь на мешковину, на штормовку. Она собирает все силы, надрезает веревку, опоясывающую чехол, и гигантская одежда, плотно прижимаемая ветром к шпилю, медленно сползает к балкону у фонарика.

Те, кто смотрел телевизионный фильм «Летопись полувека», запомнили уникальные кадры кинохроники, посвященные демаскировке шпиля Адмиралтейства, где Ольга Фирсова, вспарывающая ножом чехол, снята крупным планом оператором Глебом Трофимовым. И на солнце ярко вспыхивает золотая восьмигранная игла, воспетая А.С. Пушкиным:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла…

Тончайший слой золота (при реставрации в 1977 году его потребовалось всего-то два килограмма – 700 сусальных книжечек на 300 квадратных метров всей иглы Адмиралтейства вместо прежних 18 килограммов) должен выдерживать наши балтийские ветра, дожди, снега и, главное, городской смог около семидесяти лет. В ту пору город подойдет к своему 350-летию. Не берусь угадывать подробности и обстоятельства будущей жизни, но наши потомки при очередной реставрации шпиля узнают исторические новости, прочтут страницы истории, которые традиционно закладываются в его яблоко предыдущим поколением. Так было при ремонтных работах в октябре 1886 года, в апреле 1929 года и в июле 1977 года.

Случайно выхваченные три дня из трех эпох очень схожи между собой. В 1886 году в яблоко был заложен металлический ящик, в котором находилась медная позолоченная доска с надписью «Перекрытие шпица Главного Адмиралтейства новыми золочеными листами произведено в 1886 году…». Там же находился конверт с фотографиями Александра III, его жены и наследника, три газеты за 25 октября: «Новости», «Биржевая газета» и «Петербургская газета». В 1929 году в ящик-шкатулку добавили номера ленинградских газет того времени. А в 1977 году в ту же шкатулку руководитель бригады позолотчиков А.М. Иванова положила газеты «Ленинградская правда», «Смена», «Вечерний Ленинград».

19 июля 1977 года вертолет посадил на острие шпиля третий, сверкающий новой позолотой кораблик…

Три мгновения истории хранит золоченый шпиль. Однако 7 сентября 1997 года кораблик вновь покинул шпиль. В мае того же года специалисты ГИОПа пришли к окончательному решению: кораблик, корону, яблоко и обшивку конуса демонтировать. Влага по штоку попадала в конус шпиля. Работу эту проводили высотники «Компакт СПб» – фирмы, известной по реставрации ангела на шпиле Петропавловского собора. 24 августа 1999 года ремонт верхней части шпиля был завершен и кораблик-флюгер вновь установлен вертолетчиком Вадимом Базыкиным. Губернатор Петербурга Владимир Яковлев, поднявшись на шпиль Адмиралтейства, вложил письмо в металлическую шкатулку, которая отныне будет храниться в золоченом шаре, венчающем вместе с короной и корабликом одно из старейших зданий нашего города. Завершается послание словами: «Мы передаем вам эстафету заботы о нашем великом, нашем прекрасном городе». В шкатулку легли отчеты реставраторов Романа Юринова и Павла Ходакова, номера петербургских газет, памятная медаль, отлитая по этому случаю специалистами фирмы «Компакт СПб», проводившими работы.

Никто не может сказать, о чем будет написано в газетах, скажем, 2050 года. Но есть все основания полагать, что в них окажутся такие же, как и приведенные выше, самые обычные, рядовые новости из жизни нашего города.

Нас часто спрашивают: «Почему вы, маскировщики-верхолазы блокадного времени, не оставили на вершинах золотых доминант никаких памятных записок, как это делают альпинисты при восхождении?» Может быть, и надо было что-то написать. О чем? О голоде, холоде, обстрелах и смерти? Голова была занята другим – выстоять, выжить, спасти себя, спасти архитектурные и исторические памятники и жителей героического города. После реставрации 24 августа 1999 года мне удалось подняться к кораблику и поцеловать его.

Глава 5

Переходим на Инженерный (Михайловский) замок

В старинном замке Павла дух.

И кажется порою: вдруг

Придет к нам император сам,

Чтоб посмотреть на шпиль и храм,

На все дворцовые покои,

Чтоб душу с сердцем успокоить.

Но в замке госпиталь сейчас

И ждем бомбежки каждый час.

Как будто вымер град Петра,

Кругом военная пора —

Разруха, холод, голод, стон

И колокольный перезвон.

М. Бобров

Шпиль Инженерного замка не так высок, всего 67 метров, но он служил хорошим ориентиром в этом районе для прицельной артиллерийской стрельбы фашистов. В самом замке располагался военный госпиталь, рядом – Русский музей, военная комендатура города, военно-инженерное училище, Ленэнерго. В Летнем и Михайловском садах под кронами деревьев были расположены склады боеприпасов. Соляной городок тоже заняли под военные склады и т. п.

Сам замок и прилегающая территория представляют исторический интерес. Едва взойдя на престол, Павел I распорядился о сооружении монументального замка-крепости на месте Большого Летнего дворца. Он хотел иметь своей резиденцией не дворец, а средневековую рыцарскую цитадель, которая защитила бы его от заговора, подобного тому, жертвой которого стал его отец Петр III. Павел требовал, чтобы эта обширная территория застраивалась и благоустраивалась по единому архитектурному плану. Проект ансамбля разработал выдающийся русский зодчий В.И. Баженов, но строительные работы продолжил итальянский архитектор В. Бренна, внеся некоторые изменения в первоначальный замысел.

26 февраля 1797 года Павел осуществил закладку замка под звуки канонады с Петропавловской крепости, а 8 ноября 1800 года уже состоялось освящение замка под благовест всех церквей Петербурга. Царская семья немедленно переехала сюда из Зимнего дворца.

Все четыре фасада замка разные. Мы работали на шпиле, который находится на западном фасаде и обращен в сторону Михайловского сада, начинавшегося на противоположном берегу Церковного канала. Обширное крыльцо из серого гранита вело в церковь Архистратига Михаила (отсюда первоначальное название замка), которого Павел считал своим покровителем.

Над церковным алтарем вознесся золоченый шпиль, одна из основных доминант города.

Самый парадный южный фасад – главный. В Воскресенские ворота в замок могли въезжать лишь члены императорской семьи и иностранные посланники. Фасад обращен в сторону площади Коннетабля, где проходили любимые Павлом парады. В центре плац-парада был установлен бронзовый памятник Петру I работы Бартоломео Карло Растрелли с лаконичной надписью «Прадеду правнук».

Подходы к шпилю несложные, но проблема осталась та же, что и на Адмиралтействе: как поднять и подвесить блоки на крест шпиля для чехла, не повредив его? На этот раз веревку закрепили наверху без помощи аэростата. Поднявшись выше колокольни к «факелам», положили между ними и шпилем доски, на них поставили легкую выдвижную лестницу-стремянку. Сократив значительное расстояние по высоте и подойдя ближе к кресту со стремянки, мы забросили гирьку, привязанную к репшнуру на крестовину. Протравив гирьку вниз, привязали к концу репшнура основную альпинистскую веревку диаметром 10 миллиметров, протащили ее через крестовину и, поднявшись по ней на вершину шпиля с помощью схватывающих узлов-«прусиков», закрепили наверху блоки.

Через блоки на шпиль Инженерного замка подняли такой же маскировочный чехол, что и на Адмиралтействе. Его сшили девушки-матросы в той же швальне Адмиралтейства. Особых проблем с подъемом чехла не было. Погода стояла тихая, безветренная. Мы с Алоизом его тогда полностью распустили до самого низа и до прихода Оли и Али прихватили в некоторых местах репшнуром, чтобы не парусил. Сшивали его наши отважные девушки.

ИЗ ДНЕВНИКА: 17 октября 1941 года

«Сегодня выпал первый снег и накрыл Ленинград плотным белым покрывалом, температура опустилась ниже нуля. К концу подходит работа на Инженерном замке. Все идет хорошо. Над городом мы висим уже больше месяца. Поражают нас не бомбежки и обстрелы, а строгая мужественная красота города. Сверху можно часами любоваться его планировкой и стройными рядами зданий (правда, кое-где уже разрушенными), прямыми улицами, каналами, парками. Войну выдают часовые в Летнем саду, охраняющие склады боеприпасов, покрытые брезентом. На Марсовом поле взметнулись в небо стволы зениток. А там, далее, где Ленэнерго, разрушена часть здания бывших казарм лейб-гвардии Павловского полка, сооруженного архитектором В.П. Стасовым. Почему-то в голову приходят майские парады на Царицыном лугу, в которых участвовали полки кавалергардов, конной гвардии, кирасир и донских казаков… И публику восхищала тогда отмеченная Пушкиным «пехотных ратей и коней однообразная красивость». А внизу, прямо под нами, зияющая пустота от авиабомбы, начисто снесшей Парадную столовую замка и похоронившей многих тяжелораненых, не успевших уйти в укрытия подвального помещения.

Наши девочки, Оля и Аля, Инспекцией по охране памятников вновь временно направлены на обмер зданий. Продовольственное положение в городе стало катастрофическим. Паек сокращался уже несколько раз. Стремительно приближается голод. Все мы заметно сдали и похудели. Если бы не госпитальная прибавка в Инженерном замке, где нас подкармливал главврач, вряд ли мы справились бы с такой работой. Обычно днем к замку подходят Оля и Аля, и мы вместе идем обедать.

Однажды вдруг «заговорили» зенитки на Марсовом поле, бастионах Петропавловской крепости и кораблях. Буквально рядом с нашими головами на Соляной городок и Летний сад посыпались бомбы. Столбы огня и дыма закрыли все. Такой сильной бомбежки близко я еще никогда не видел. Вдвоем с Алоизом мы стояли на колокольне шпиля, оглушенные свистом и разрывами бомб, их горячее дыхание доходило до нас. Несколько бомб разорвалось на улице Пестеля, попав в угловой жилой дом на Моховой улице. Бомбы разрушили землянки зенитчиков на Марсовом поле. Две упали во двор замка, выбив рамы и стекла, не причинив разрушений. Алоиз горько пошутил: «Это, Мишуня, салют в нашу честь по случаю окончания работы на Инженерном замке».

Тяжело было девушкам на шпиле Инженерного замка в конце октября и в ноябре на ледяном ветру. Промерзали они до костей. Каждое утро бойцы во главе с лейтенантом помогали маскировщикам добраться с крыши на шпиль. Вручную на лебедке поднимали они девушек и, закрепив веревки, договаривались, когда спускать альпинисток. Работа шла успешно. Маскировочный чехол уже был почти зашит. Оставалось еще обшить мешковиной блестящие «факелы», высота которых 1,7 метра.

В самый последний рабочий день произошло непредвиденное. Как всегда, бойцы подняли девушек наверх и привязали веревку. Договорились, что спустят в четыре часа дня. Днем была сильная бомбежка. В госпитале начался пожар. И про них забыли. Солдаты так и не пришли.

В двенадцатом часу ночи ходячие больные госпиталя увидели девушек и помогли им спуститься. Днем шел мокрый снег, они промокли и страшно озябли, провисев на шпиле 16 часов. Оля добралась домой ночью, чуть живая. Ее мать Людмила Харитоновна, отпаивая ее кипятком, рассказывала: «Ходила я сегодня отовариваться по карточкам в Елисеевский магазин, вижу, люди куда-то вверх смотрят. Глянула я – два человека висят на шпиле Инженерного замка, чехол обшивают. Подумать только! На такой высоте! В такой холод!» Ей и в голову не приходило, что Оля работает на высотной маскировке. Дочь не рассказывала матери ничего, чтобы уберечь от переживаний, излишних страхов.

Эпизод на шпиле для Али не прошел даром. Она серьезно простудила почки. И уже не оправилась от этого заболевания. С каждым днем ей становилось все хуже. Но она не поддавалась слабости, заставляла себя вставать и идти на работу.

ИЗ ДНЕВНИКА: 1 ноября 1941 года

«Мы с Алоизом теперь не верхолазы. Нас срочно перевели на другие работы: снимаем люстры в Петропавловском соборе. Крепость сильно бомбят и обстреливают. Люстры от сотрясения здания собора могут сорваться с потолочных креплений и разбиться. Торопимся выполнить эту работу, чтобы поскорее приступить к маскировке самого высокого шпиля города. Холодно, но морозов еще нет, а на морозе краска на шпиль будет ложиться плохо. Девочек встречаем редко, но мы в курсе дел друг друга. Дополнительное питание в госпитале Инженерного замка кончилось. С тех пор как ушли в Петропавловку, обходимся только продовольственными карточками служащих. Дома у меня и Алоиза начинают болеть родные, помогать трудно, да и нечем. Сторож собора, его зовут Максимыч, обещает нас иногда потчевать голубями, которых можно поймать на колокольне, чердаке или под куполом над алтарем».

ИЗ ДНЕВНИКА: 7 ноября 1941 года

«Слушал по радио праздничную трансляцию из Москвы. Все участники военного парада прямо с Красной площади отправляются на фронт защищать нашу столицу. В Ленинграде оставлены открытыми памятники Суворову, Кутузову, Барклаю-де-Толли, мимо которых часто строем проходят отряды военных, отправляясь на фронт. Образы этих полководцев воодушевляют бойцов и укрепляют их веру в нашу победу.

Вчера в Петропавловском соборе мы с Алоизом наблюдали интересную церемонию: из дверей со стороны Великокняжеской усыпальницы в колонну по три, со снятыми головными уборами четко проходил строй военных мимо могилы Петра Первого и выходил через южные ворота на площадь. Перед ними на площади выступил политрук. Он сказал, что сейчас отдавались воинские почести не императору Петру, а полководцу Петру, который выиграл много сражений. Это он построил наш город, в который никогда не ступала нога вражеского солдата. «Клянемся отстоять наш родной Ленинград от фашистов!» Строй дружно ответил: «Клянемся!»

Николай Николаевич Белехов пригласил нас сегодня в Государственную инспекцию охраны памятников. Он поздравил всех присутствующих с праздником и наградил подарками особо отличившихся сотрудников ГИОПа, в том числе и нас четверых. Это действительно сказочный подарок: продовольственная посылка, в которой были пакетики кураги и изюма, кусочек вяленой дыни и бутылка портвейна. Все эти вкусные изделия привезла к празднику в осажденный Ленинград делегация Узбекистана. Радости было много, все долго аплодировали и благодарили узбеков. Делегация уже побывала на Ленинградском фронте, где сражались узбекские воины, защищавшие наш город. Великое дело дружба народов!

А в конце октября в город приезжала делегация Казахской ССР. Н.Н. Белехов вручил пригласительные билеты на сегодняшний вечер сотрудникам и гостям. Часть билетов – в Театр комедии, который сейчас выступает на Фонтанке в помещении Драмтеатра имени Горького, там идет спектакль «Питомцы славы», и часть – в Театр музыкальной комедии, который выступает в Александринке. Мы все четверо с удовольствием смотрели в Александринке «Сильву», забыв о наших невзгодах. Город в праздник бомбили и обстреливали остервенело.

Театр содрогался от разрывов. Но спектакль шел своим ходом. Рядом со мной сидел художник, известный в городе карикатурист Гальба. Он рисовал веселые шаржи на артистов и зрителей. Делая зарисовки, он тихонько хихикал. В театре встретил много знакомых, некоторые пришли прямо с фронта. Среди них был офицер в морской форме, известный футболист и баскетболист Виктор Набутов. Он рассказал о судьбе многих наших общих знакомых.

Спектакль прошел с огромным успехом. Все долго стоя аплодировали прекрасным артистам: Колесниковой, Михайлову, Кедрову, Орлову, Богдановой-Чесноковой, Янету, Пельцер, Королькевич и другим».

Глава 6

Самая высокая архитектурная доминанта города

В грязи, во мраке, в голоде, в печали,

Где смерть как тень тащилась по пятам,

Такими мы счастливыми бывали,

Такой свободой бурною дышали,

Что внуки позавидовали б нам.

О. Берггольц

И тридцать лет, и сорок лет пройдет,

А нам от той зимы не отогреться.

Нас от нее ничто не оторвет,

Мы с нею слиты памятью и сердцем…

Ю. Воронов

Вот мы и добрались до шпиля Петропавловского собора. К этой встрече с ним мы готовились долго и серьезно. Уже приобрели кое-какой опыт и навыки – появились уверенность и профессионализм.

В соборе мы с Алоизом сняли все пять люстр. Они сделаны в конце XVIII века из хрусталя, позолоченной бронзы и цветного стекла. Закрыли мешковиной иконостас, поражающий своим великолепием. Это уникальный памятник резьбы по дереву. Иконостас выполнен как триумфальная арка, как памятник победы России в Северной войне. Он сделан по рисунку архитектора Ивана Зарудного. Над ним трудились более сорока резчиков, столяров, позолотчиков, художников в течение пяти лет.

ИЗ ДНЕВНИКА: 14 ноября 1941 года

«Хоронили отца Люси Августина Павловича. Горько было смотреть на Люсю и его маму, Розалию Мартыновну. Она плакала навзрыд, прижавшись к сыну. А он обнял мать огромной рукой».

ИЗ ДНЕВНИКА: 20 ноября 1941 года

«Сегодня в пятый раз сокращаются продовольственные нормы. Военный совет фронта принял решение рабочим выдавать 250 граммов хлеба в день, а служащим, иждивенцам и детям – 125 граммов. Это уже точно голод, чувствуем на себе.

Пошла неделя, как мы работаем на шпиле. Тянем наверх лебедку и тросы, готовим блоки для подвески. Подвозим шаровую (корабельного цвета) краску. Морозы начинают крепчать, а силы сдавать. Все труднее и труднее подниматься по колокольне к фонарику: ноги дрожат, сердце из груди выскакивает. А главный штурм и выход наружу по трапу к ангелу еще впереди. Сторож Максимыч старается для нас: ловит голубей и ворон. Мясо голубей нежное и вкусное, вороны пожестче. Два сына Максимыча погибли на фронте. Жалко старика, но с его помощью ноги пока носят.

Оборудовали себе жилище под лестничными маршами, ведущими на колокольню. Здесь никакие бомбы и снаряды не достанут. Расположились на могилах, прямо на надгробных плитах сына Петра Первого царевича Алексея, его жены принцессы Шарлотты и родной сестры Петра Марии. Обили вход в закуток досками и войлоком, хорошо утеплились, сделали внизу лаз, как в собачьей будке, чтобы меньше тепло уходило. Поставили печурку-буржуйку, а трубу от печи вывели на улицу через главный вход. Надгробные плиты застелили досками. Из разрушенного рядом жилого дома принесли широкий матрац, а из своего дома – спальные мешки. Теперь не будем попусту тратить силы на переходы домой и обратно – ночуем в крепости».

1 декабря я, Алоиз Земба и 60-летний инженер Леонид Александрович Жуковский, руководивший нашими работами, впервые вместе поднимаемся к выходному окошку-лазу с целью разведки и планирования дальнейших работ.

Особенно тяжело Жуковскому. За весь долгий подъем он не проронил ни единого слова, стараясь дышать равномерно, не сбивать дыхания. Внутри колокольни висят на тросах тяжелые противовесы-гири часового механизма курантов. Оконные стекла выбиты, на ступенях лежит снег, принесенный ветром. Он похрустывает под ногами, пугая голубей, перелетающих с балки на балку все выше и выше.

Алоизу тоже тяжело, у него цинга, щеки запали, в глазах нездоровый блеск. На первой открытой колокольне от сильного порыва ветра он надолго закашлялся. Мороз под сорок градусов. Ветер обжигает лица, затрудняет дыхание. Большой колокол и еще несколько колоколов поменьше – клавиатура курантов – издают странные гудящие звуки.

Жуковский выбился из сил. На правах старшего он командует: «Отдых. Так можно вознестись к самому ангелу. А нам еще предстоит спуск на землю».

Где-то рядом оглушительно рвутся снаряды. Миновав открытую колокольню, мы по железному трапу поднимаемся к часовому механизму. Здесь темно. Алоиз зажигает «летучую мышь». Словно открыли крышку гигантского сказочного брегета – барабаны, шестеренки, маховики. Но все это в запустении: не смазано, не отлажено и часы не отсчитывают время. Кажется, что оно остановилось навечно.

Усевшись на длинную скамью напротив металлической рамы курантов, на которой выбита надпись «1858 год, братья Бутеноп», мы отдыхаем. Выдохлись прилично, а самый сложный участок подъема еще впереди. Надо определить, где установить грузовую лебедку, продумать страховку, подвеску блоков.

Алоиз усиленно массирует раненое колено. Жуковский восстанавливает дыхание. «Эти часики мне хорошо знакомы, – сообщает он. – До войны мне не раз приходилось бывать здесь. Я настраивал эти колокола».

Вот что рассказал Л.А. Жуковский.

В 1715 году правительство Петра I заказало у амстердамских часовщиков куранты. Стоили они 23 тысячи рублей золотом. Но проработали недолго. В течение длительного времени не могли найти искусного механика. Потом наконец пригласили полковника голландской службы Эрдмана. Он соединил колокольный бой с часовым механизмом, и органные часы были пущены в ход.

Но в ночь на 30 апреля 1750 года разразилась гроза. От удара молнии сгорели шпиль, вершина колокольни, стропила крыши, купол. Погибли часы, прослужившие тридцать шесть лет. Только в 1776 году при императрице Екатерине II были изготовлены в Голландии мастером Оортом Крассом и установлены новые часы-куранты, которые отбивали четверть часа, полчаса и час, а в полдень играли мелодию Генделя, столетие со дня рождения которого тогда отмечалось. В 1825 году композитор Бортнянский написал музыку на псалом «Коль славен наш Господь в Сионе». Куранты исполняли ее четвертным перезвоном. Но императору Николаю I показалось недостаточно, что главные часы империи исполняют лишь религиозную мелодию. В 1833 году он дал задание придворному композитору А.Ф. Львову сочинить государственный гимн, что было исполнено. Через год поэт В.А. Жуковский написал к нему текст «Боже, царя храни». Куранты играли эти мелодии вплоть до Октябрьской революции.

После Октября потребовалось заменить ее новой. Вся сложность тут не в механике курантов, а в настройке колоколов. Старинные мастера знали секрет, но унесли его с собой. Нашлись умельцы, которым удалось сделать новый бой, тоже состоявший из двух мелодий. Теперь с колокольни слышались мелодии «Интернационала» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой». В 1952 году с колокольни стал звучать гимн Советского Союза…

Вскоре мы добрались до верхней открытой колокольни и вошли в металлический шпиль. Он промерз и был покрыт изнутри инеем. Я со свечой в руке шел впереди, за мною, прихрамывая, поднимался Алоиз. Л.А. Жуковский остался в помещении курантов. От многочисленных поворотов винтовой лестницы голова у меня начала кружиться.

Вот наконец и вертикальная лестница-стремянка, ведущая к последней площадке у лаза, выводящего наружу.

«Миша, осторожно! – предупреждает Алоиз. – Ступени здесь далеко одна от другой. Ногу задирай повыше. Если оступишься, то костей на этой лесенке наломаешь больше, чем сорвавшись со шпиля».

Поднявшись к лазу, я помог Алоизу выбраться на последнюю площадку. Обнявшись, мы почувствовали, как под напором ветра уходит в сторону шпиль.

«А что же на шарике делается! – воскликнул Алоиз. – Наверное, как на качелях!»

Выбравшись наружу через форточку лаза, выходящего в сторону Петроградской стороны, я огляделся. На бастионах крепости и на стрелке Васильевского острова расположились зенитные орудия. На замерзшей Неве стояли корабли. У Зимнего дворца – эсминцы «Страшный», «Сильный», «Свирепый». За Дворцовым мостом – лидер «Ленинград», за мостом Лейтенанта Шмидта, у Горного института, – крейсер «Киров». У Балтийского завода – линкор «Октябрьская революция».

А дальше на линии фронта виднелись всполохи огня.

Сейчас мы находились на отметке 103 метра – выше креста Исаакиевского собора на 1,5 метра. Но высота здесь чувствовалась гораздо острее, чем на шпилях Адмиралтейства и Инженерного замка. Голова слегка кружилась, почему-то подташнивало. Завтра предстоял подъем к ангелу – еще 19,5 метра хода по вертикали снаружи на ледяном ветру. Алоиз, глядя на город сверху, тяжело вздохнул: «Ну что ж, Миша, полюбовались, и будет. А теперь займемся делом».

Внутри шпиля, над входным лазом, в пяти метрах ниже шарика просверлили дрелью дыру. Через нее пропустили наружу трехмиллиметровый стальной трос для страховки идущего первым.

И вот на следующий день – первая попытка подъема. На мне штормовой костюм, надетый поверх ватной куртки и ватных брюк. На груди – обвязка. Алоиз страховал с внутренней площадки.

Дул пронизывающий ледяной ветер. В последний раз Алоиз проверяет мою обвязку, крепление троса. Поправив на моем плече бухту репшнура и сумку с инструментом, под напутствие напарника «Вознесись, Мишуня, до ангела!», я протиснулся через узкий лаз наружу и, ухватившись за наружные скобы, начал подтягиваться вверх. Выход и вход в это маленькое окошко – очень неприятная процедура. Стоя на нижней скобе, я глянул вниз и вдруг почувствовал себя парящим в воздухе. Голова закружилась. Ноги стали слабеть. Почувствовав недоброе, Алоиз моментально обхватил мои ноги левой рукой, не выпуская из правой страховочный трос. Твердым голосом дважды повторил: «Миша, спокойно! Не смотри вниз! Не смотри вниз! Гляди вперед, на тот берег Невы!»

Успокоившись, почувствовав, что слабость прошла и появилась уверенность, твердость в руках, я размеренно, соблюдая правила техники скалолазания, двинулся вверх, в сумрачное ленинградское небо.

Поднимался не спеша, сберегая силы для выхода на шарик. Там отрицательный уклон. Чем выше поднимался, тем явственнее ощущал ось раскачивания шпиля. Ощущение было такое, словно взбирался на высокую мачту яхты, дрейфующей на штормовых волнах. Мне было известно, что конструкция шпиля замечательного инженера Д.И. Журавского рассчитана на скорость ураганного ветра до 47 метров в секунду. Таких ветров за всю историю города не наблюдалось. Запас прочности конструкции, таким образом, был велик. Но сведения эти мало утешали, когда надо было преодолевать раскачивающуюся поверхность шара; единственная связь с Алоизом – через страховочный трос.

Я знал: что бы ни случилось – моя жизнь в руках верного товарища. С каждым шагом чувствовал себя уверенней. Поглядывая вниз, я видел сосредоточенное лицо Алоиза, внимательно наблюдавшего из окошка за каждым моим движением. Страховал Алоиз виртуозно, не мешая тросом при движении, не тянул вверх, не позволял тросу провисать, а легко, ненавязчиво и технично вел напарника к шарику. И все-таки одолеть его в тот день мне не удалось. Не удалось и в последующие пять дней. Не было чувства страха. Было чувство бессилия: не подтянуться к следующей скобе, не подтащить себя под отрицательный угол к шарику. Всему виной был голод. Алоиз помогал как мог: подбадривал, наставлял. И это шло на пользу. Он все чувствовал так, как будто лез сам: «Если не уверен, спустись отдохни, попробуй еще раз».

Спустившись до лаза, я отогревал руки, восстанавливал дыхание и силы. Шпиль содрогался от рвущихся рядом снарядов. И снова попытка. Стрельба идет вовсю. На шпиле я как на ладони, открыт для всех ветров и снарядов. Но мысли заняты другим – одолеть слабость.

Я уже привык к шпилю, к высоте. Как на тренировке, появились уверенность и выносливость. Уже знаю, что не кистью руки надо браться за скобу, а пропускать ее под локоть. Так легче висеть на руках. Не стоять ногой на скобе, а пропускать скобу под колено. Теперь, выбившись из сил, я могу отдыхать, сцепив две руки, обняв скобу. Теперь никакая сила не разлучит меня со шпилем. Можно решаться на штурм нависающего шарика. Но мудрый, осторожный Алоиз, как старший брат, наставлял: «Не торопись, ты уже молодец. Сегодня поднялся на двадцать сантиметров выше, чем вчера. Все будет хорошо. Отложим штурм до завтра».

И вот решающий день штурма, седьмой по счету. Мороз за тридцать пять. Вот он, такой близкий и такой далекий шарик. Остановился, почти упираясь в него головой. Руки, уставшие от напряжения, слегка дрожат. Пальцы в армейских снайперских рукавицах с отдельным указательным пальцем закоченели. Их надо согреть. Продев ноги между шпилем и скобой, я заклинился, отдыхая, держась за скобу то правой, то левой рукой. Вращаю освободившейся рукой в плечевом суставе и чувствую, как кровь начинает приливать к онемевшим пальцам. Все идет нормально. Алоиз машет рукой из окна и что-то кричит. Из-за сильного ветра трудно разобрать слова. Но два слова все-таки уловил: «Молодец! Отдохни!» Счастье иметь такого напарника.

Самое трудное – преодолеть нависание. Страховочный трос, который до сих пор уходил вверх, теперь остался под ногами. Теперь уже Алоиз будет не выбирать, а выдавать мне трос, и в случае срыва придется пролететь солидный кусок, прежде чем напарник успеет выбрать трос и самортизировать мое падение. Я не сомневаюсь в надежности друга, в его интуиции. И это сильно помогает.

Вновь завыли сирены, оповещая воздушную тревогу, и вскоре с южной части Финского залива показались немецкие бомбардировщики. Они несли Ленинграду очередную порцию смерти. Плотный зенитный огонь преградил им путь к городу. В помощь зенитчикам включилась корабельная артиллерия. И все же отдельные бомбардировщики, прорвавшись сквозь заслон, начали беспорядочную бомбежку, пытаясь побыстрей уйти от огня. И тут с северного побережья залива вынырнули советские истребители. Фашисты, не принимая боя, стали разворачиваться и уходить на юг. Затаив дыхание, мы наблюдали за воздушным боем с высоты. Но вот Алоиз постучал по шпилю, подавая сигнал к штурму шара.

Верхушка шпиля ходила ходуном от ветра. Парусность создавал не только шар, но и ангел с распростертыми крыльями (его площадь около 17 квадратных метров) и крест. Освободив ногу, я подал сигнал Алоизу, двумя руками взялся за скобы повыше, начал подтягиваться вверх-назад, уже нависая спиной к земле, чувствуя, что отклоняюсь, ухожу от шпиля все больше. Еще несколько усилий… и мое тело вновь принимает вертикальное положение. Дальше уже нормально продвигаюсь вверх по ступеням шара. Экватор остался позади.

В самый трудный момент мне казалось, что Алоиз, как тень, поднимается рядом – настолько умело он вел меня к вершине шара. Теперь вверх уходил только крест, на котором вращался ангел. И тут я услышал: «Ура!» Это Алоиз праздновал мою победу.

Я организовал надежную самостраховку у основания креста и отстегнулся от троса. Достав инструмент, закрепил на крестовинах четыре петли для подвески блоков и спустил вниз конец репшнура, к которому Алоиз привязал блоки. Вытянув их наверх, закрепил: два малых блока – для подъема ведер с краской и два основных – для нас с Алоизом.

На следующий день мы продели через блоки тросы и протянули их на лебедку, установленную выше курантов. Теперь можно было приступать к покраске шпиля, работая вдвоем одновременно, независимо друг от друга. Ведра с шаровой корабельной краской подавали наверх два бойца, специально выделенные нам в помощь.

Довольные и счастливые, в эту ночь мы ушли с Алоизом ночевать ко мне домой на Малую Пушкарскую улицу. Однако начало малярных работ снова сорвалось. Ночью, ближе к рассвету, сторожа собора Сергея Максимовича Ярошевича разбудил странный гул. Содрогаясь, гудел шпиль. Глянув наверх, старик догадался, в чем дело: флюгер заклинило наброшенными тросами, и он перестал вращаться. Дело могло кончиться бедой. В морозную ночь встревоженный сторож прибежал на Малую Пушкарскую и поднял нас с постелей. Еще издали услышали мы зловещий лязг и гул. При свете выглянувшей из-за туч луны с ужасом увидели, что ангел на шпиле, как нам показалось, кренится под порывами ветра, словно кто-то пытается сбросить его вниз. Поднявшись наверх, мы обнаружили, что ангел своими крыльями закрутил тросы и лебедку подняло к потолку звонницы. Пришлось обрубить тросы. Мы с Алоизом после этого решили закрепить петли для подвески блоков не на крестовине, как это мы делали, а у основания креста. Теперь они легли на экватор шара, и блоки уже не мешали вращению ангела, вновь обретшего свободу.

Невозможно представить облик города на Неве без золоченого шпиля Петропавловского собора. Заячий остров, небольшой клочок земли, – место, откуда «город пошел». Нам часто приходится слышать о несомненной прозорливости царя Петра при основании новой столицы государства Российского, но им двигал еще и практический расчет. Он прорубил, по выражению Пушкина, «окно в Европу» и место для «окна» выбрал на удивление точное.

Уже во времена возведения земляной крепости, 29 июня 1703 года, на месте ныне существующего собора была заложена маленькая деревянная церковь во имя апостолов Петра и Павла. В 1712 году Петербург стал столицей России. На месте деревянной церкви по проекту Доменико Трезини началось сооружение главного кафедрального собора – Петропавловского, который строился 21 год (1712–1733). По замыслу Трезини и Петра I колокольня со шпилем должна была стать одним из главных символов новой России. Страна провозглашена империей, а Петр – ее первым императором. В честь этого решили увенчать шпиль шаром-яблоком и фигурой ангела (архангела) с крестом. Архангел Михаил – давний покровитель князей, царей, императоров.

В 1724 году ангел с крестом был установлен на 112-метровом золоченом шпиле. Первый ангел был выполнен по эскизу Трезини, взявшего за образец ангела на башне ратуши в голландском городе Маастрихт. Крепился ангел так, что казалось, будто он летит параллельно земле, неся в вытянутых руках крест. Ангел символизировал сошествие на землю Святого Духа – не следует забывать, что город основан в Духов день. Однако деревянный каркас шпиля не имел громоотвода, он дважды горел от ударов молнии, но пожар успевали сразу же гасить. Последовавший после ужасной грозы 30 апреля 1756 года пожар уничтожил все, что могло гореть, погиб и ангел с крестом. Внутреннее убранство собора восстановили за два месяца, а на воссоздание колокольни и шпиля ушло 20 лет. Екатерина II повелевала: «Делать оную точно так, какова прежняя была, понеже прочие планы не так красивы».

Второй ангел, к радости жителей города созданный по образцу первого, увы, простоял недолго – обрушившимся на город ураганом 10 сентября 1777 года был сломан, когда еще не были завершены работы по воссозданию шпиля.

Чтобы уберечь третьего ангела от шалостей ветра, решили уменьшить его рост, убавить вес и отцентрировать по штевню креста. Проект нового ангела дополнил А. Ринальди. Осенью 1778 года позолоченный флюгер вновь засиял на выправленном и починенном шпиле. Это уже был ангел эпохи екатерининского классицизма – более рациональный и приземленный. Второй и третий ангелы «взлетали» на вновь восстановленные колокольни на пять метров выше, чем первый. Сорок лет безмятежно парил ангел над городом, пока буря, разразившаяся в 1829 году, не накренила крест и не повредила фигуру.

Чтобы спасти флюгер, нужно было возвести на шпиле дорогостоящие леса. Выход нашел 24-летний кровельный мастер, крестьянин Ярославской губернии Петр Телушкин. Октябрьским днем 1830 года Телушкин сумел с помощью веревок, обвивая шпиль, добраться до вершины и завершить ремонт креста и ангела. За свой подвиг Телушкин получил медаль на аннинской ленте, вознаграждение в 5000 рублей и право бесплатно пить во всех казенках.

В 1834 году крест вновь накренился – стал подгнивать деревянный каркас шпиля. Вершина креста отклонилась по вертикали на 71 сантиметр. Вопрос о новом ремонте шпиля рассматривался в 1852 году Николаем I. Был назначен конкурс, в котором победил инженер-подполковник Дмитрий Журавский. Оригинальная металлическая конструкция, предложенная им, отличалась легкостью, простотой изготовления и сборки, дешевизной и имела четырехкратный запас прочности. Кроме того, талантливый инженер несколько увеличил высоту сооружения (122,5 метра), что прибавило общему профилю колокольни стройности и изящества.

Таким образом, второй деревянный шпиль Петропавловского собора простоял 83 года, а третий ангел – 79 лет.

Сборку и отделку третьего шпиля Журавский завершил летом 1858 года и увенчал его четвертым по счету ангелом, вдохновенно устремленным в небеса, словно призывая все земное последовать за ним.

Татьяна Николаевна Ознобишина – архитектор-реставратор, руководитель группы института «Ленпроектреставрация» – в статье «К вопросу о сооружении шпиля» в «Краеведческих записках» 1994 года пишет: «К сожалению, в изученных нами документах нет сведений о том, кому поручили разработку эскизов и исполнение модели самой фигуры ангела. Не удалось обнаружить и подтверждений предполагавшегося ранее авторства скульптора академика Р.К. Залемана. В анкете Академии художеств, заполненной самим скульптором 1 июля 1868 года, в перечне созданных им произведений эскизы или модель фигуры ангела не упоминаются».

В шпиле поражает все: совершенство и долговечность, рациональность применения металлических кованых полос, которые собраны по принципу детского конструктора и соединены между собой горизонтальными и наклонными связками на болтах. Удивительно просто и прочно шпиль принайтовлен своим основанием к каменной кладке колокольни посредством мощных металлических анкеров. Наружная поверхность шпиля облицована медными трехмиллиметровыми листами длиной 3 метра. Внутри шпиля винтовая железная лестница ведет к выходному люку на высоте 103 метра от земли. Выше люка на наружной поверхности шпиля установлены латунные скобы для доступа к яблоку и кресту с фигурой ангела. Последний вращается на трех поворотных подшипниках, расположенных внутри. Облицовка ангела выколочена из листовой трехмиллиметровой меди. Шпиль, как спиннинг, податлив напору ветра. Его максимальная амплитуда отклонения при сильных ветрах до 1,8 метра. Он возвращается в исходное положение, как только ангел-флюгер провернется, изменив свое положение по ветру. 140 лет без ремонта – это не шутка!

В архиве Государственного музея истории Санкт-Петербурга я ознакомился с документами, переданными 22 ноября 1983 года в дар музею дочерью инженера Леонида Александровича Жуковского гражданкой Финляндии Татьяной Жуковской-Сикконен.

Среди этих документов оказалась техническая смета на защитно-маскировочные работы колокольни и шпиля Петропавловского собора, составленная 27 октября 1941 года инженером В. Егоровым и утвержденная Л. Жуковским (ГМИЛКП 319938).

Согласно этой смете для подготовки под окраску и окраски всей поверхности шпиля и куполов под ним (800 квадратных метров) необходима работа в течение 70 дней бригады из шести человек (два маляра-верхолаза 6-го и 7-го разрядов, два такелажника-верхолаза 4-го разряда, сигнальщик-верхолаз 4-го разряда и телефонист 4-го разряда). На деле же работали всего два маляра-верхолаза – М. Бобров и А. Земба, – которым помогали на лебедке два больных солдата. Если учесть, что окраска шпиля производилась в морозы за тридцать градусов, в условиях артобстрелов и воздушных налетов, то становится ясно, насколько проектные условия работы отличались от реальных.

Однако вернемся к маскировочным работам. Наконец-то на шпиле установили полевой телефон. Теперь мы могли переговариваться с подсобниками, доставляющими краску наверх, и инженером Жуковским, находящимся внизу.

Вооружившись кистями и ведрами с краской, подвешенные в парашютных лямках, мы принялись закрашивать золотой шпиль с крестом и ангела в цвет мглистого неба. В сильные морозы краска ложилась плохо, отваливалась слоями. Пытались прогревать поверхность шпиля паяльной лампой. Не помогало. Вновь и вновь приходилось наносить краску на одно и то же место. Работа наша казалась бесполезной.

Самое большое впечатление осталось от работы на ангеле. Сидя на крыле ангела, окрашивая крест и самого ангела, мы легко проворачивали его в штиль вокруг креста. Ощущение незабываемое – паришь вместе с ангелом над городом. Он податлив и послушен. Высота креста 6,5 метра, ангела – 3,6 метра, размах крыльев – 3,8 метра, диаметр яблока – 1,7 метра, вес ангела – 0,5 тонны. Благодаря вращению Земли, как и все высотные сооружения, верхняя часть шпиля с фигурой ангела получает некоторую раскачку и даже в безветрие колеблется с амплитудой до 75 сантиметров.

В статье «К вопросу о сооружении шпиля» архитектор-реставратор Н. Ознобишина отмечает: «Рапорт Журавского интересен тем, что у него впервые упоминается об установке на кресте образов. При визуальном обследовании демонтированного в 1991 году креста в центре с обеих сторон было обнаружено по четыре отверстия, служивших, видимо, для закрепления икон. Нами был предпринят поиск дополнительных сведений по этому вопросу. Известно, что на вершине шпиля неоднократно проводились профилактические ремонтные работы. Выяснилось также, что начальник ГИОПа (1930–1950) Н.Н. Белехов знал о наличии ранее образов на кресте, о чем он рассказывал в годы Великой Отечественной войны М.М. Боброву, альпинисту, выполнявшему маскировку шпиля. Однако в документах архива ГИОП (акты и переписка 1918–1944 гг.) каких-либо сведений о местонахождении образов и обстоятельствах их утраты обнаружить не удалось».

Действительно, перед моим подъемом на шпиль Петропавловского собора в 1941 году Николай Николаевич Белехов давал мне такую информацию и задание постараться по возможности обнаружить эти образа. Он даже сам пришел в собор в день моего первого восхождения, чтобы лично получить сведения об иконах.

Но при внимательном осмотре креста образов ни я в тот день, ни Алоиз в последующих работах, к большому сожалению, не обнаружили.

Морозы замучили нас. Они не только проморозили шпиль, и он заиндевел изнутри, но и мы были с Алоизом проморожены насквозь. Постоянное промерзание и голод усугубляли друг друга.

Отогревались мы в своем закутке. Буржуйка служила надежно. С ее помощью не только отогревались, но и сушили одежду, кипятили воду, готовили пищу. За этим следил сторож Максимыч. Миниатюрное жилище оказалось очень уютным и теплым. На стенах висели тросы, веревки, репшнуры, обвязки, карабины, куртки, ватники. На полках, сооруженных Алоизом, расставили его книги – Джека Лондона, Вальтера Скотта, книги по альпинизму. Алоиз увлекался приключенческой литературой и вообще был романтиком. Поначалу мы питались по карточкам в столовой военного трибунала, размещавшейся в Петропавловской крепости, куда нас прикрепили. Алоизу там очень нравилась одна девочка-официантка: очень красивая была. Она тоже симпатизировала ему. Приходят обедать военные, а она кричит: «В первую очередь обслуживаем верхолазов!» Быстренько берет наши талончики, несет еду. Вместе с нами питался и Жуковский. Но однажды в столовую попала бомба. Когда разгребали развалины, вытаскивая погибших, нашли руку этой официантки. Алоиз прижал эту руку к груди, обхватив ее двумя руками, как грудного младенца, и долго ходил с ней. Потом подошел к телам погибших и бережно положил там ее руку. «Больше я сюда никогда не приду», – сказал Алоиз.

С тех пор мы стали готовить сами, на буржуйке. Отоваривали карточки в булочной на улице Куйбышева. Кастрюли и котелки имелись. Алоиз готовил отлично. На стене подвесили гильзу от 45-миллиметрового противотанкового снаряда, из которой соорудили коптилку с фитилем. Она вполне оправдывала свое название: коптила нещадно, но света хватало, потому что горела еще и свеча. Свечи выдавали в ГИОПе. Без свечей нам пришлось бы плохо: в каморке было темно круглые сутки.

Работать приходилось в основном по ночам. Фашисты не хотели лишаться последнего крупного ориентира. Когда красили шпиль днем, немцы били по маскировщикам шрапнельными снарядами, пытались обстреливать с самолетов на бреющем полете – они старались убрать нас. В темноте мы чувствовали себя наверху спокойней, хотя обстрелы продолжались и ночью, а отсветы пожаров отражались позолотой шпиля. Поэтому мы с Алоизом решили днем отсыпаться в своей келье, а на ночь выползали на шпиль работать.

Я стал замечать, что мой надежный старший друг (большой, спокойный, уверенный в себе и очень сильный парень) начал заметно сдавать, таять на глазах. Я не был так силен, как Алоиз. Меня поражала его сила. В начале ноября, когда мы только начали работу на объекте и снимали большие люстры, висевшие в соборе, вдруг соскочил трос с блока. Алоиз поднял трос с тяжелым грузом и спокойно поставил на блок. А ведь на тросе висела тяжеленная люстра. Вот это была силища!

А сейчас он начал сдавать. Чувствовалось, что Алоизу приходится заставлять себя. Раньше расправлялся с тяжестями небрежно, а тут ведро с краской поднять не может: «Мишенька, помоги». И все-таки Земба не терял чувства юмора, пытался шутить. Правда, шутки были уже не слишком веселые. Однажды ночью, когда мы висели рядышком, закрашивая шпиль, и находились над маленьким кладбищем комендантов крепости, глянув вниз, Алоиз сказал: «Мишуня, а ведь правда, неплохое местечко? Давай поклянемся друг другу, что если кого-то из нас убьют, то другой похоронит его здесь, с комендантами. Представляешь, когда-нибудь начнут научные работники разбираться с этим кладбищем, а тут еще какой-то комендант – неучтенный». Мы расхохотались, но поклялись так и поступить.

Как отец ухаживал за верхолазами смотритель собора Сергей Максимович, старый солдат, участник трех войн: Русско-японской, Первой мировой и Гражданской. Он рассказывал о царях, захороненных в соборе. К возвращению маскировщиков со шпиля Максимыч растапливал буржуйку, кипятил воду. Часто, расставив силки, он ловил голубей, подкармливал нас.

ИЗ ДНЕВНИКА: 12 декабря 1941 года

«Сегодня днем произошла интересная встреча. В 12 часов, когда мы вылезли наверх проверить подвеску блоков, к собору подъехал грузовик с красноармейцами. Они подняли в ящиках и установили на верхней колокольне приборы дальнего видения. Еще через час к собору подъехали четыре легковые машины. Из них вышли военные и штатские люди. Через какое-то время раздались шаги и голоса на верхней колокольне. Один из военных стал докладывать о расположении фашистских позиций, хорошо просматриваемых в оптические приборы. Присутствующие пожелали познакомиться с верхолазами. О нашей работе коротко рассказывал военный, которого мы иногда встречали в ГИОПе у Н.Н. Белехова. Другой – высокий, худощавый и подтянутый мужчина в серой каракулевой шапке и теплом военном пальто цвета хаки – с доброй улыбкой спросил нас:

– Ну и как, меньше снарядов падает?

– В районе Исаакия, Адмиралтейства, Инженерного замка действительно меньше прицельной стрельбы, – ответили мы и добавили: – Скоро будет меньше и в районе Петропавловской крепости.

– По нашим сведениям, тоже, – кивнул высокий и подошел к окулярам. Он что-то внимательно рассматривал на горизонте, откуда били орудия фашистов. Потом оторвался от окуляров и спросил: – Это правда, что вы карточки служащих получаете?

– Правда.

Он поглядел на стоящего рядом товарища. Тот поспешно достал из планшетки блокнот и что-то записал. Только после того, как нежданные гости покинули крепость, мы узнали, что приезжали секретарь горкома КПСС А.А. Кузнецов, председатель горисполкома П.С. Попков, еще какие-то люди. Разговаривал с нами, как оказалось, Кузнецов. Сегодня для нас счастливый день – мы все четверо получили рабочие карточки. Ура!»

Морозы становятся невыносимыми. Холод заставляет думать о еде, особенно о горячей. Чем больше думаем, тем больше есть хочется. Двигаемся как сонные мухи. Быстро устаем. Особенно быстро сдает Алоиз.

31 декабря мы работали на шпиле днем, так как собирались встречать Новый год всей бригадой на квартире у Леонида Александровича Жуковского. Он жил в начале Кировского проспекта, неподалеку от мечети. Оля Фирсова с Алей Пригожевой должны были подойти к нам после работы на шпиле Инженерного замка. Договорились встретиться у собора, и поэтому мы то и дело поглядывали вниз: не появились ли девушки. За месяц мы покрасили крест, ангела, шар, шпиль и малый купол над верхней звонницей.

Неожиданно начался воздушный налет. Заговорили зенитки с бастионов крепости, с площади Революции, стрелки Васильевского острова, Марсова поля, площади Декабристов. Зенитчиков поддержали артиллеристы кораблей, стоявших на Неве. Фашистским самолетам удалось прорваться в небо над городом. Начали рваться бомбы, рушиться здания, возникли пожары.

Мы видели, как загорелись и потянули за собой дымный шлейф подбитые самолеты. Резко усилился огонь зенитных батарей с бастионов Петропавловки. Бомбы начали падать в Кронверкскую протоку. Слышался нарастающий свист с неба. Мы чувствовали себя беззащитными на восьмидесятиметровой высоте. Выходной лаз на двадцать метров выше. До него быстро не доберешься.

Три бомбы разорвались за моей спиной неподалеку от собора. Обдало жаром, во рту появилась горечь. И вслед за тем оглушило мощным взрывом. Это взорвалась бомба рядом с усыпальницей под шпилем. Горячая воздушная волна потащила меня вверх-назад от шпиля. Ослепленный пламенем взрыва, я ощутил себя в свободном полете. Взрывной волной меня болтануло маятником метров на шесть. Волна ослабла, и я стал падать вниз-вперед, рывок, как при раскрытии парашюта, трос натянулся, и я стремительно начал приближаться к шпилю. По ту сторону шпиля я увидел встревоженные глаза Алоиза. Но он ничем не мог помочь в это мгновение. Удар был неизбежен. Пытаясь самортизировать, я инстинктивно выставил вперед руки и ноги. Тем не менее встречный удар был сильным. В глазах потемнело, и, теряя сознание, я стал проваливаться в бездонный темный колодец.

Когда пришел в себя, ощутил руки Алоиза, вытиравшего кровь с моего лба. Нас медленно спускали на тросах к верхней колокольне. У лебедки приняли двое солдат-помощников. Голова гудела, в ушах стоял звон, тело отяжелело. Хотелось тишины, покоя. Хотелось вечно висеть без движения в парашютных лямках. Алоиз сделал мне перевязку…

Новый год неожиданно встретили на крейсере «Киров». Нас пригласили в гости моряки, подвозившие снаряды зенитчикам Нарышкиного бастиона. Жуковский представил командиру корабля всю нашу бригаду, рассказал о высотных маскировочных работах, об архитектурных памятниках города.

Больше всего нам, голодным и промерзшим, запомнился торжественный ужин: серые макароны по-флотски, квашеная капуста, репчатый лук. Из НЗ выделили гостям по 100 граммов водки, а девушкам – по плитке шоколада. Помню, как Жуковский разговаривал с командиром корабля, а тот расспрашивал его о нашей работе. Помню доброе братское отношение и внимание к нам старшин и офицеров. Должно быть, что-то еще происходило вокруг, но все остальное вытеснила из моей памяти каша – обыкновенная пшенная, рассыпчатая, крупинка к крупинке, мягкая. Такую можно приготовить только в русской печи. С маслом! Это было счастье! Большая глубокая миска счастья! Все вокруг для меня перестало существовать – я ел кашу. Никогда до этого и никогда после я не испытывал ничего подобного. Можно ли было запомнить что-либо еще, кроме такой еды?

Командир крейсера провозгласил тост: «За героических защитников Ленинграда, за нашу Победу! За то, чтобы сорок второй год стал годом разгрома фашистов у стен Ленинграда!»

С нашими нагрузками нам, конечно, не хватало еды. Одолевала цинга: я видел, как доходит Алоиз, ему становилось все хуже и хуже. Не знаю, почему один слабеет раньше, другой – позже, видимо, сыграла роль рана, полученная Алоизом на финской войне. Я понимал, что он уже не вытянет.

3 января в собор приезжал представитель митрополита Ленинградского и Ладожского Алексия. Он спросил нас, можем ли мы принять митрополита, когда ему удобно приехать, чтобы не отрывать нас от работы. Все это выглядело неправдоподобно, но он успокоил нас и заверил, что митрополит интересуется нашей работой и хочет с нами встретиться. Такой честью, оказанной нам, мы были, признаюсь, удивлены. Договорились на 5 января.

Наш сторож Сергей Максимович Ярошевич накануне встречи с митрополитом весь день провел на галерее под куполом собора, где поставил силки на голубей. В городе давно переловили всех птиц. В Петропавловке же они еще попадались в силки сторожа. В такие дни мы просыпались от аромата голубиной похлебки. Если бы не этот приварок Максимыча, вряд ли у нас хватило бы сил подниматься на шпиль. Максимыч, человек глубоко верующий, собирался достойно встретить владыку.

Мы ожидали Алексия в указанное время на паперти. Из подошедшей к входу в собор автомобиля эмочки вышел высокий стройный человек с монаршей осанкой. Это был митрополит. Мы поздоровались с гостем за руку и, не зная о чем говорить, неловко замялись. Максимыч быстро припал к руке владыки, встал за его спиной и замер, поедая его глазами.

– Пойдемте к нам, – предложил Алоиз, – чего тут на ветру мерзнуть.

Максимыч всплеснул руками и бросился вперед открывать дверку в нашу каморку. Протиснувшись в нее, все сели на топчан. Митрополит оглядел наше сумрачное жилище.

– Тепло тут у вас, хорошо. – Заметил спальные мешки в углу. – И спите здесь? – Он огладил волнистую бороду, посмотрел на наши развешанные по стенам веревки, тросы, обвязки и инструменты. – Благое дело творите, благое – Божию красоту и память нашу от погибели спасаете.

Он вновь провел ладонью по бороде, а когда убрал руку, то из-под открывшегося мехом подбитого борта шубы ярко блеснул массивный крест. И рядом с ним, точно слабый отблеск, – орден Трудового Красного Знамени.

Мы с Алоизом, должно быть, рты открыли, так ошеломил нас вид ордена на груди митрополита.

– Из Смольного еду, – сказал Алексий, перехватив наши взгляды. – Удостоен чести высокой награды. Не мне одному, но в моем лице всей епархии орден сей. За посильную помощь Красной армии в ее тяжелой борьбе с врагом.

Он помолчал и, видимо удостоверившись в нашей полной обескураженности, пояснил:

– Ленинградские священнослужители во всех проповедях, во всех беседах с паствой укрепляют в людях молитвой и божиим словом веру в победу. Укрепляют стойкость духа, помогают пережить лихолетье. Ну и, кроме того, мы внесли свою скромную лепту – собрали деньги на строительство танковой колонны.

Максимыч, извиняясь, предложил владыке откушать вареной голубятины, пока она горячая.

– Голубь – божия тварь, святая и мирная птица, ее трогать не положено, – ответил митрополит. – Позвольте, я лучше угощу вас вкусной селедочкой, – и преподнес нам небольшой сверток.

– Может быть, хотите взглянуть на город сверху? – спросил Алоиз совсем иным, чем прежде, преисполненным уважения голосом.

– Непременно. Да, я готов, – ответил митрополит и распахнул шубу. Ниже креста на кожаном ремешке висел большой морской бинокль.

Подобрав свисавшую из-под шубы до пят мантию, Алексий стал подниматься на колокольню. Он часто останавливался, восстанавливая дыхание. Поднялись к главной звоннице. Огромные, в несколько обхватов, колокола давно онемели. Массивные молотки, отбивавшие на их литых боках басовые партии, занесло снегом. Мы сделали остановку. Возле арочных проемов стояли ручные корабельные лебедки. Митрополит вопросительно посмотрел на нас.

– Это лебедки, – стали пояснять мы, – ночью на них работаем. Они поднимают нас на шпиль, а утром спускают. – Алоиз показал на тросы, тянувшиеся от лебедок через проемы наверх.

– Как же тросы попали на шпиль? – спросил митрополит.

Алоиз кивнул на меня. И я стал пространно рассказывать. Алексий интересовался всем, он задавал много вопросов; загорался, как юноша, в глазах был мальчишеский задор.

Узнав, что в фонарик наверх недавно поднимались руководители города, он неожиданно спросил:

– А мне в фонарик можно?

– Вам будет трудно. – Алоиз выразительно посмотрел на длинную мантию. – Выше очень узкие и крутые ступени железной лестницы.

– Это ничего, – поспешно сказал митрополит, – это мы подберем повыше. – И шагнул на круто идущую лестницу в часовой механизм.

Мы зажгли свечи. Он долго с восторгом осматривал куранты, приговаривая:

– Ну и молодцы, ай да молодцы, как здорово делали!

В фонарик вела почти отвесная винтовая лестница. Митрополит одолел ее всю.

В небольшом восьмигранном помещении, расположенном на уровне кораблика Адмиралтейства, стоял отчаянный холод. Под нами в морозной дымке лежал Ленинград. Ни единого звука не доносилось с обезлюдевших улиц. Замерли впаянные в невский лед корабли. На давно не разводившихся мостах – сугробы снега. Внимание привлек Кировский мост, который митрополит долго разглядывал в бинокль, и как бы про себя произнес:

– Удивительно, как Чкалов мог на самолете пролететь под этим пролетом?

– Вон там – Пулковские высоты, – показывал Алоиз, – там – Красное Село. – Он перешел к другому окну. – А здесь – Кронштадт.

Митрополит ходил за ним, не отнимая от глаз бинокля. В Нарвском районе и на территории Балтийского завода разорвалось несколько снарядов. Взметнулись белые столбы дыма и пыли. Митрополит медленно опустил бинокль.

На обратном пути разговаривали мало. На крутых спусках мы помогали владыке, а он каждый раз нас благодарил. Уже прощаясь возле машины, Алексий спросил:

– Когда же к Никольскому собору приступите? Наши купола уж так блестят. Постоянные обстрелы не позволяют прихожанам безопасно посещать церковь… Знаете что, приходите завтра, перед обедней… – Он осекся. – В это же время. Обсудим неспешно. Придете? Вот и хорошо. – Он поднял руку в крестном знамении и перекрестил нас.

Но, к сожалению, в последующие дни мы встретиться с владыкой Алексием не смогли. У нас пошла полоса неудач. Здоровье Люси резко ухуцшилocь. Передвигался он с трудом. Мама его, такая хрупкая на вид, держалась бодрее. А он стал хуже старика. Если стоит, то не может сесть, а если уж сел – не может встать. Такому огромному парню, конечно, не хватало блокадного пайка. После ежедневной маскировки шпиля голодный, промерзший на верхотуре до костей под пронизывающим ветром, качаясь, поддерживаемый мною, он спускался вниз, ложился на топчан бездыханным и просил кипятку. Его руки и ноги пошли цинготными пятнами. Он говорил: «Миша, все! Я больше не могу. Не встану. Пойми меня правильно. У меня к тебе большая просьба – найди Зою Васильевну Никитину, пусть она мне поможет выхлопотать через “Ленфильм” документы на эвакуацию».

Нашел Зою Васильевну. Она встречалась с Люсей несколько раз. Доставала ему различные документы. На «Ленфильме» взяла на него расчет и трудовую книжку, оформляла справку о болезни. Несколько раз Никитина ходила в Смольный с его документами и заявлением. Сама дистрофик, кожа да кости, Зоя Васильевна сделала для Люси все, что смогла. Алоиз крепился, собирая всю свою волю в кулак, и мы с ним продолжали работать на шпиле. Он понимал: если перестанет работать и двигаться – умрет.

ИЗ ДНЕВНИКА: 25 января 1942 года

«На Алоиза страшно смотреть: глаза ввалились, ужасно похудел. Ослаб он совсем. Очень боюсь, если так все будет продолжаться, до лета Люся не дотянет. Работать на маскировке шпиля все труднее. Шпиль покрасили, остался купол над звонницей, где куранты. А сил уже мало. Голод косит всех подряд, умирают дома, на работе, на улице. В один из дней середины января, страшно замерзнув и в надежде быстрей обогреться, мы с Алоизом спустились вниз. Максимыча нигде не было. Печь не топлена. Возможно, он пошел ловить голубей. Алоиз остался растапливать буржуйку. Я пошел искать сторожа. Поднялся на чердак, его след на запорошенном снегу уходил в сторону галереи под куполом. Окликнул тихо: «Максимыч». И на галерее пусто. Глянул вниз, в гулкий кратер собора, и обмер: на каменном полу лицом вниз, в крови, недвижно лежал наш добрый старший друг Максимыч. В его неестественно скрюченной руке виднелся веревочный силок. Похоронили Сергея Максимовича Ярошевича на Серафимовском кладбище в братской могиле, вместе с зенитчиками Государева бастиона.

Часто стал болеть Леонид Александрович Жуковский, на работе его давно не видно, заходили к нему домой, очень плохо себя чувствует, лежит. Дома у него адский холод, топить печь нечем. Оторвали несколько досок от шахты колокольни, где висят на тросах в бездействии грузы курантов, напилили их и отвезли ему домой. Растопили печь, убрали квартиру, принесли с Невы воды, отоварили его продовольственные карточки. Старик стал оживать.

Появляется в крепости архитектор Давыдов Сергей Николаевич, видимо, будет замещать Л.А. Жуковского».

ИЗ ДНЕВНИКА: 12 февраля 1942 года

«Умерла моя мама Александра Яковлевна Боброва. Зенитчики с крепости помогли с машиной и выкопали могилу на Серафимовском кладбище, работа с мерзлым грунтом была очень трудной. Из досок, валявшихся на чердаке собора и от грузовой шахты колокольни, сколотили гроб. Когда мы опускали гроб, какая-то женщина упала перед нами на колени и умоляла подхоронить ее десятилетнего сына в маминой могиле.

На кладбище стоял грохот, поначалу я думал, рвутся снаряды. Оказалось, что подрывники рвали мерзлую землю под братские могилы и штабелями укладывали трупы во рвы. Грузовые машины беспрестанно подвозили умерших. И цепочкой, друг за другом, сгорбившись, еле переставляя ноги, люди тащили на саночках завернутые в одеяла и простыни трупы своих родных и близких. Казалось, этому потоку мертвецов не будет конца. Вечная память моей дорогой маме и погибшим ленинградцам!»

Наша бригада альпинистов-верхолазов начала разваливаться. Алоиз и Аля тяжело больны. Мы с Олей тоже с трудом таскаем ноги. Руководство ГИОПа решило маскировочные работы отложить до теплых времен: на весну и лето.

Вот что рассказала Зоя Васильевна Никитина (Сумбатова):

«Когда я принесла разрешение Люсе на выезд, он был просто счастлив. Ожил. 28 марта 1942 года я проводила Люсю и его маму на Финляндский вокзал. Он говорил, что чувствует себя отлично, полон сил, только не может сгибаться и разгибаться. На Финляндском вокзале я получила им паек на несколько дней. Для голодающих ленинградцев это было настоящее богатство. Люся протянул мне буханку хлеба. Я отказалась ее взять. Но он настаивал, говорил, что через день они будут на Большой земле: «Вам с мамой и дочкой эта буханка нужней». Уговорил меня. Взяла ту буханку черного хлеба. И до сих пор упрекаю себя в этом. Из «Ленфильма» много уезжало сотрудников. Я была вся в хлопотах: как бы и Люсю, и маму его устроить получше. Дождалась эшелона, усадила их. Было уже поздно. Я и так задержалась. Дома волнуются мама с дочерью.

Была ночь, светила луна, когда я в последний раз, поцеловав Люсю и Розалию Мартыновну, зашагала по льду через Неву домой на улицу Чайковского, неся драгоценную ношу на груди под шубкой. Я очень боялась, что у меня могут отнять этот дар. Только тот, кто пережил Ленинградскую блокаду, может представить цену этого подарка.

На следующий день на «Ленфильме» я узнала, что эшелон еще почему-то не отправили. 29 марта он все еще стоял на Финляндском вокзале, но к ночи его обещали отправить. В тот день я не смогла пойти, чтобы еще раз повидать Люсю. Больше я ничего не знаю о нем. Он написал бы мне, если бы остался жив. Он не мог не написать. Они как в воду канули…»

З.В. Никитина-Сумбатова умерла в 1995 году.

Уже значительно позднее, несколько лет спустя, ленфильмовские ребята, которые эвакуировались с Люсей, сообщили мне подробности о его смерти: Люся не выдержал и на Большой земле переел, как только выдали продукты. Тут же свалился с коликами. Мама его, Розалия Мартыновна, еще была жива. Но, увидев, что Люся умирает, легла рядом, обняла его и уже не встала. Такая маленькая, хотела как-то защитить своего ребенка, закрыть собой.

Нельзя было наедаться досыта. Никто за дистрофиками не смотрел. И многие так умирали в Кабонах, что на восточном берегу Ладожского озера. Алоиз умер 30 марта 1942 года. На мемориальной доске киностудии «Ленфильм» среди погибших в Великой Отечественной войне значится фамилия Алоизия Августиновича Зембы.

Оля вся покрылась цинготными нарывами, сильно страдала. Их промывали в поликлинике, а когда не было сил ходить туда, промывала и бинтовала нарывы сама. Шла уже вторая половина марта. Оля заходила к Але домой на Васильевский остров. Стучалась в двери, но никто не открывал. Але стало плохо с того самого дня, когда их долго продержали подвешенными на шпиле Инженерного замка и она очень сильно простудилась.

Так уходили из жизни наши верные друзья, патриоты Великого города: Люся – Алоиз – Алоизий Августинович Земба, – 30 марта 1942 года. Аля – Александра Ивановна Пригожева, – 1 мая 1942 года…

Меня вновь отозвали на военное оптическое производство на завод «Прогресс», где я снова попал в родную заводскую семью. Многие рабочие и сотрудники погибли. Часть завода эвакуировалась в Омск и Красногорск под Москвой. Вскоре завод командировал меня в Москву, где я случайно встретил своего первого тренера и наставника по альпинизму Евгения Андриановича Белецкого. Его вызвали в столицу из Челябинска, куда он был эвакуирован с Кировским заводом.

Немцы подходили к Кавказу. Закавказскому фронту срочно требовались альпинисты. Приказ Главнокомандующего Вооруженными силами Советского Союза И.В. Сталина требовал срочного отзыва со всех фронтов альпинистов для защиты Кавказа. Такие группы инструкторов собирали в 1-й отдельной мотострелковой бригаде особого назначения НКВД СССР под Москвой, на станции Лосиноостровская (командир бригады полковник Гриднев). Там, кстати, формировали особые подразделения разведчиков и диверсантов из лучших спортсменов страны для заброски их в тыл противника. В этой бригаде был создан из спортсменов известный диверсионно-разведывательный отряд Героя Советского Союза Медведева, особо отличившийся в боях с фашистами на Украине.

С первой группой известных альпинистов я выехал в Тбилиси, в штаб Закавказского фронта, где был назначен старшим инструктором военного альпинизма 105-го отдельного горнострелкового отряда. Нам предстояло принять участие в боях с немецко-фашистскими захватчиками на Главном Кавказском хребте в высокогорной Сванетии. Рассказ о горных стрелках – советских военных альпинистах, смелых и отчаянных людях, сражавшихся с отборными горными егерями, преградивших им путь в Закавказье, – предмет второй части настоящей книги. Однако считаю нужным закончить историю маскировки ленинградских шпилей, в которой я уже не принимал участия.

Глава 7

Вторая бригада маскировщиков

Снова шпили красят и латают,

В небе над домами мессеры летают,

В верхолазов сверху бьют и бьют,

А они, трудяги, штопают и шьют,

Ремонтируют чехлы,

Обшивая все углы Куполов и шпилей…

Старые чехлы все давно уж сгнили.

М. Бобров

Ольга Фирсова до лета 1942 года работала на электростанции на Обводном канале, на расчистке трамвайных путей хлебозавода на 21-й линии Васильевского острова. Держалась она как могла. Однажды Оля встретила художницу Татьяну Визель, дочь знатока западной живописи и художника, хранителя Музея Академии художеств Эмиля Оскаровича Визеля. Таня занималась альпинизмом, парусным спортом, а жила на 4-й линии в здании Академии художеств. Оля предложила ей заняться высотной маскировкой, и Таня согласилась. Одновременно Оля сообщила в ГИОП, что в районе Пулковских высот служит ее муж, инструктор альпинизма Михаил Шестаков.

Моему тренеру по горнолыжному спорту Михаилу Ивановичу Шестакову приходилось иногда бывать в Ленинграде по служебным делам. Как-то Шестакову сказали, что его хочет видеть начальник Управления по делам искусств при Ленгорисполкоме Б.И. Загурский. В недавнем прошлом директор Ленинградской государственной консерватории, он помнил студента Шестакова как энергичного спортивного организатора и тренера и сейчас хотел привлечь Михаила Шестакова к работе по маскировке шпилей и куполов.

Шестаков сообщил Загурскому, что согласен заняться этими работами при условии, если его откомандируют из полка приказом командования. В штаб Ленинградского фронта было направлено соответствующее письмо.

Пока он занимался подготовкой лыжников-разведчиков для предстоящих операций. Занятия проводились под Пулковской горой, в зоне, не простреливаемой противником. А после занятий, отдыхая в землянке, Михаил ломал голову над проблемой первого подъема на высокий гладкий шпиль. Он уже знал, как с помощью аэростата нам удалось подвесить блок и закрепить веревку на шпиле Адмиралтейства. Но Шестаков считал, что летчик Судаков проделал слишком рискованный трюк, который не годится для постоянной длительной работы, и, думая о своих друзьях, попытался изобрести свой способ подъема на шпили.

К середине января 1942 года он теоретически разработал метод наружного подъема на высотные сооружения и производства работ без применения лесов и приспособлений. Вскоре рядового Шестакова откомандировали в Ленинград на офицерские курсы. Но из-за цинги он оказался в госпитале. Здесь его и нашло распоряжение об откомандировании из полка на маскировочные работы.

К этому времени из первой бригады маскировщиков в Ленинграде осталась только одна Ольга Фирсова, да и та больная, истощенная.

Прибыв в Ленинград, Шестаков, опираясь на палку и сильно хромая, с трудом добрался до Инспекции по охране памятников к Н.Н. Белехову. Здесь встретился с Фирсовой. На учет Шестакова поставили в штабе МПВО у полковника Трегубова. Белехов сказал, что начинать надо с маскировки шпиля колокольни церкви Иоанна Предтечи – объекта, наиболее близкого к линии фронта и потому хорошо просматриваемого врагом с Пулковских высот. С точки зрения верхолазов, этот объект был очень неудобный. Там шпиль с небольшим карнизом, потом идет башенка. Страхующие, находящиеся на башенке, не видят верхолаза и работают вслепую. Связь – голосовая. Фирсова еще не оправилась от болезни, и поэтому в помощь Шестакову были даны две физически крепкие незнакомые женщины, с которыми пришлось расстаться через два дня ввиду их полной непригодности к высотным работам. Из-за них у Оли случился срыв: она ударилась спиной о кровлю карниза шпиля, ширина которого составляла всего сорок сантиметров. И все же сумела на нем удержаться, иначе улетела бы вниз: эти подсобницы бросили страхующую веревку.

Позднее у Оли было еще падение на куполе собора Николы Морского. Но она терпела боль и продолжала работать. О переломах грудных и крестцовых позвонков Оля узнала лишь после войны. Зашивала чехлы Оля, которой Таня подавала с балкона все необходимое. Таню Визель Оля с Шестаковым жалели, потому что сердечко у нее еще до войны было не в порядке. Таня только страховала, наверх не лазила. Но подсобницей оказалась прекрасной. Хорошо знала все приемы. Оля с ней могла даже не переговариваться, хотя обычно их разделяло расстояние метров в тридцать. Уличные шумы мешали, и Оля с Таней все переговоры осуществляли веревками. Со страховкой Тани Оля чувствовала себя на высоте спокойно. И в обстрелы, и в бомбежку ничего ей не нужно было говорить, никаких давать указаний.

Затем бригада маскировала купола собора Николы Морского, восстанавливала маскировку Инженерного замка. Шестакова отвлекали несколько раз на репетиции Седьмой симфонии Д.Д. Шостаковича, а 9 августа 1942 года он в составе оркестра играл на знаменитом концерте в филармонии. Расскажу об этом несколько подробнее.

27 декабря 1941 года композитор Дмитрий Дмитриевич Шостакович закончил работу над Седьмой симфонией. Как удавалось творить в условиях блокады? На этот вопрос ответил поэт Николай Тихонов: «Сам город стал явлением, обнажающим свою непобедимую природу борца. Все его революционные легенды оделись плотью. Почти симфонический гром канонады, визг летящих бомб и зарево, освещавшее мертвое пространство ночей, – все окружение было так величественно, что добавлять лишнее казалось кощунственным…» Впервые симфонию исполнили 5 марта 1942 года в городе Куйбышеве, а в мае самолет доставил партитуру в Ленинград. Оставшиеся в живых музыканты Ленинградского радиокомитета во главе с дирижером Карлом Ильичом Элиасбергом начали готовиться к первому исполнению Седьмой симфонии.

Стали искать оркестрантов. Элиасберг знал, кто на каком фронте находился. Двадцать бойцов Ленинградского фронта были отозваны из своих частей. Каждому из военных музыкантов выдали удостоверение, текст которого гласил: «Прикомандирован к Ленинградскому радиокомитету, в симфонический оркестр Карла Ильича Элиасберга для исполнения Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича».

По подсказке Элиасберга отозвали из части виолончелиста Михаила Шестакова. Его включили в состав оркестра, а в дневное время отпускали на маскировочные работы на соборе Николы Морского. Объем работ здесь оказался огромным. Необходимо было полностью снять обветшавшую, рваную маскировку и произвести новую. Шестаков предложил поработать подсобником виолончелисту симфонического оркестра Андрею Сафонову. Тот был еще крепким мужчиной, хотя и пережил дистрофию. Сафонов никогда не занимался альпинизмом, он помогал верхолазам чисто по-товарищески, на подстраховке. Теперь их бригада состояла из четырех человек. Наверху в основном работали вдвоем Шестаков и Фирсова, а внизу подсобниками – Таня Визель и Андрей Сафонов.

9 августа 1942 года в Большом зале филармонии впервые в блокадном городе прозвучала симфония, сразу же ставшая образцом стойкости и мужества ленинградцев. Все присутствующие испытывали необычайное воодушевление от исполнения в осажденном городе этого изумительного по своей силе и красоте произведения. Ольга и Татьяна также находились на концерте, а трансляция по радио шла не только на Ленинград и Москву, ее слушали жители Стокгольма и Лондона.

У меня дома хранится программка того памятного блокадного концерта, подаренная мне Михаилом Шестаковым. Там значатся фамилии Сафонова и Шестакова – как исполнителей. Я горжусь своими друзьями, которые приняли участие в этом историческом концерте. На программке блокадного концерта есть слова Дмитрия Дмитриевича Шостаковича: «Нашей борьбе с фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному городу посвящаю я Седьмую симфонию».

Михаил и Андрей рассказывали: «Маскируя купол Никольского собора под бомбежкой и обстрелом, мы смотрели на раскинувшийся внизу героический город – борющийся, дышащий отвагой Ленинград, и нам казалось, что Седьмая симфония продолжает звучать…»

Собор сильно бомбили и обстреливали. Была разрушена его южная часть, повалены деревья. Гибли прихожане. Но в соборе продолжал жить и работать митрополит Алексий, любимый жителями города.

Маскировщиков часто отвлекали на различные работы: на раскопки разрушенных домов, поиски людей в завалах. Однако чаще всего их привлекали по-прежнему на обмеры зданий Таврического дворца, Александрийского театра, особняков Демидова и Кочубея, Алексан-дро-Невской лавры, дворца в Гатчине и других.

Вот случай, о котором рассказала мне Ольга Афанасьевна Фирсова.

«Помню, нам предстояло снять человека с пятого этажа разбомбленного дома на улице Белинского. Дом был разрушен бомбой накануне. Вперемешку – кирпичи, окна, двери, промежуточные стены. Подошла пожарная машина с автоматической короткой лесенкой. Меня подсадили на третий этаж оставшейся стены, торчавшей как скала. Сказали: «Там человек сидит наверху». Забралась я наверх. Увидела: сохранился угол пола комнаты, в углу стул, на котором сидит человек. А дальше – обрыв. В любой момент этот стул с полом могли рухнуть вниз. В таком положении человек провел всю ночь и день. По противоположной стене, верхом, сбрасывая по пути разрушенные кирпичи, я двинулась на вторую стену, в конце которой сидел этот мужчина.

Добравшись до того угла, я решила выяснить, жив ли он. Спустила сверху карабин на репшнуре, дотронулась им до человека. Никакой реакции. Чтобы обвязать его, мне нужна была страховка. Я не знала, выдержит ли меня угол сохранившегося пола, где стоял стул. Поэтому Таня перешла на наружную сторону этой стены и страховала меня. Как только спустили того человека, его сразу же увезли на машине. Сказали, что находился в глубоком шоке…»

После смерти мамы Ольга не могла оставаться одна в трехкомнатной квартире и решила вернуться к занятиям музыкой… Откуда брались силы, чтобы, придя после работы домой и проглотив что-то горячее (кипяток или подкрашенный чай), переодеться не в рабочее, а, как все работники искусств, в выходное платье и идти пешком на Фонтанку, 90, в военно-пересыльный пункт, в котором формировались воинские части после госпиталя? Какое надо было иметь желание! В ВПП Ленинградского фронта направляли всех, кого вылечили в госпиталях. Оля готовила с персоналом концертную программу для уходящих на фронт бойцов. Два-три раза в неделю она ходила на Фонтанку после маскировочных работ, чтобы заниматься музыкой. Ольга Афанасьевна вспоминала:

«Помещение было теплое. Я набиралась сил, как бы стараясь взять тепла про запас. Но руки, застывшие на работе в этих брезентовых рукавицах. Я думала даже, что не смогу уже играть на рояле. Но я играла, и, вероятно, играла прилично. Как это получалось?! Возвращаясь к прошлому, понимаю, что фактически в моей музыкальной профессиональной работе перерыв был очень недолгим. Уже с ноября сорок второго я продолжала музыкальную работу в Доме культуры промкооперации (впоследствии – Дворец культуры имени Ленсовета). Параллельно я занималась в военном госпитале на улице Скороходова.

Вот так у меня получилось: Дом культуры промкооперации, госпиталь и военно-пересыльный пункт. Сейчас я не могу понять – откуда черпались силы, или это был старый запас сил или молодость? Откуда что бралось? Без какого-то дополнительного людского влияния на тебя было не прожить. Я четко сознавала, что я кандидат, «довольно скорый, туда, откуда не возвращаются». Все мы сами определяли свое состояние. Свидетельство тому – судьба Али. Ведь она была гораздо моложе меня. Я не думала, что проживу так долго. Но в блокаду мы выжили потому, что надо было идти на работу. Это было сильнее всего.

Я бы наверняка не дожила до конца блокады, если б не работала. Если бы сама себя не мобилизовывала и ежедневно не ходила бы на Неву черпать воду для питья, вырубать маленьким домашним топориком бревна из траншей-укрытий в парке Ленина, чтобы истопить печь. Все это, вместе взятое, сохранило мне жизнь…»

Глава 8

После Победы

Улицы, ограды, парапеты,

Толпы, толпы… Шпиль над головой.

Северным сиянием Победы

Озарилось небо над Невой.

Гром орудий, но не грохот боя.

Лица… Лица… Выраженье глаз.

Счастье… Радость… Пережить такое

Сердце в состоянье только раз.

Слава всем, которые в сраженьях

Отстояли берега Невы.

Ленинград, не знавший пораженья,

Новым светом озарили вы.

Слава и тебе, Великий город,

Сливший воедино фронт и тыл,

В небывалых трудностях который

Выстоял. Сражался. Победил.

В. Инбер

Ленинградцы возвращались к мирной жизни. Восстанавливалось разрушенное войной народное хозяйство. Уже были заложены Московский и Приморский парки Победы. Возвращались из эвакуации фабрики, заводы, институты. Город хорошел на глазах. В первые же послевоенные дни Шестаков, Фирсова и Визель демаскировали шпили Инженерного замка, Предтеченской церкви, купола Никольского собора и несколько ранее – шпиль Адмиралтейства. Прошло более десяти лет, прежде чем шпиль Петропавловского собора, изрядно потускневший после маскировки, покрылся свежей позолотой.

До декабря 1946 года Ольга Фирсова работала в ГИОП, занималась обмерными и аварийными работами. Не забывала и о спорте. Вместе с Шестаковым выезжала для горных восхождений на Кавказ. По своей основной профессии Ольга Афанасьевна руководила хоровыми коллективами в клубе ЛГУ имени Жданова и во Дворце культуры имени Ленсовета. В 1979 году О.А. Фирсова стала заниматься музыкальным воспитанием детей.

Скромная должность работника детского учреждения приносила Фирсовой душевное удовлетворение. Только в 68 лет она вышла на пенсию. Ей было уже около семидесяти, когда за консультацией к ней обратились сотрудники «Гипроречтранса», которым понадобилось зимой монтировать высокие краны в военном порту. Эти работы недопустимы без тщательной страховки. Ольга Афанасьевна прочитала несколько лекций матросам и курсантам, а затем провела с ними практические занятия по страховке. Она вела активный образ жизни, часто встречалась с молодежью. Трудно перечислить все отечественные газеты и журналы, которые публиковали о ней различные материалы.

В последние годы Ольга Афанасьевна жила с дочерью в Германии и умерла там 10 декабря 2005 года в возрасте девяноста четырех лет. Ее прах перевезли в Санкт-Петербург и захоронили на Северном кладбище.

А теперь о других друзьях моей молодости.

В послевоенное время Михаил Иванович Шестаков полностью переключился на высотные работы. К виолончели уже не притрагивался. Вот как объяснял это Олег Афанасьевич Фирсов (брат Ольги Фирсовой): «Шестаков был человеком незаурядным, многое было дано ему от природы. Но в то же время он казался человеком, обиженным на судьбу, на обстоятельства, которые не давали ему развернуться. Как виолончелист он играл не хуже других. Но виолончель ничего не сулила ему в будущем. Он не хотел быть рядовым, одним из оркестрантов. Будучи человеком творческим, он искал другое применение своим силам, способностям. И нашел себя в высотных работах, сколотил бригаду верхолазов».

Шестаков работал на высотных объектах строящихся электростанций. Перекрытия цехов, заводские трубы стали его рабочей площадкой. Он изобрел легкий и безопасный способ подъема с помощью альпснаряжения по вертикальной плоскости: по фасадам небоскребов, стенам плотин, опорам электропередачи, трубам, шпилям, скалам. На это изобретение Шестаков получил авторское свидетельство. Новый метод прошел проверку при сооружении Братской, Тактагульской, Красноярской и других гидроэлектростанций.

Этот волевой, энергичный человек не умел быть гибким. Мешали прямолинейность, резкость. Словом, Шестаков не был удобным в повседневных делах. А вот с помощью промышленного альпинизма он сумел решить сложнейшие технические задачи. Организовав бригаду, Шестаков сам брал подряды, договаривался об оплате. Его метод был гораздо дешевле, чем работа с помощью строительных лесов, и потому хозяйственники охотно заключали с ним соглашения. Зарабатывала бригада Шестакова хорошо, вызывая раздражение коллег. В 1962 году Шестакову было предъявлено обвинение в хищении государственных средств. Его осудили на семь лет лишения свободы. Через четыре года освободили. Люди, знавшие Шестакова, утверждают, что он поспешил, опередил свое время, слишком рано перешел на хозрасчет.

Надлом, душевная травма навсегда оставили след в его душе. Одиночество, непонятость, невозможность реализовать свои идеи – все это угнетало. Но по-прежнему Шестаков работал на высотных объектах, а зимой не расставался с горными лыжами. В январе 1979 года на горнолыжной базе в Можайском (близ Вороньей горы) он упал и сломал ногу, а 2 февраля 1979 года Михаил Иванович Шестаков умер.

Нет уже в живых и художницы Татьяны Эмильевны Визель, виолончелиста Андрея Николаевича Сафонова и воздухоплавателя Владимира Григорьевича Судакова, которые помогали блокадным высотникам. Когда в ясный летний день или в пасмурную осеннюю пору золотые вершины Санкт-Петербурга, его шпили и купола радуют ваш взор, вспоминайте об этих людях.

Гуляя по городу, я очень часто вспоминаю о них. Особенно об Але Пригожевой и Алоизе Зембе. Эти удивительные люди оставили глубокий след в моем сердце.

Мне часто приходится бывать на экономическом факультете Государственного университета. Проходя по улице Чайковского, я обязательно захожу во двор дома номер 24, сворачиваю налево. Вот они, два крайних окна в бельэтаже. Все остальные светятся, а эти – темные. Словно комната ожидает своих прежних хозяев. Здесь прошла почти вся жизнь Алоиза Зембы, которому уже никогда не исполнится тридцать. Здесь я бывал мальчишкой, здесь Розалия Мартыновна угощала меня вкуснейшими блинами. Попрощавшись с окнами, выхожу на улицу. Разглядываю снаружи подворотню, которая, несмотря на блокаду, сохранила свои лепные украшения, над подворотней балкончик – старинный дом со своим неповторимым лицом, со своим характером, где и сейчас доживают свой век многие блокадники.

Я возвращаюсь домой, на Петроградскую сторону, по Кутузовской набережной, через Троицкий мост, мимо Петропавловской крепости – маршрутом, которым в сорок первом и сорок втором ходил на свою нелегкую работу высокий, русоволосый, чуть сутулящийся, как все высокие люди, парень с ясными серыми глазами – Алоиз Земба. Ходил, пока хватало сил подняться с постели.

О работе блокадных маскировщиков шпилей и куполов Ленинграда написано очень много и очень часто неточно. Главный архитектор блокадного города Николай Варфоломеевич Баранов в своей книге «Силуэты блокады» (Лениздат, 1982) писал: «Я бывал на всех маскируемых объектах, наблюдал за работой этих смелых людей… Зимой в сильные морозы 1941–1942 годов они повторили легендарное восхождение Телушкина. Дерзкий по своей вызывающей смелости, получивший мировую известность, ремонт поврежденного ангела, венчающего шпиль Петропавловского собора, произведенный в 1830 году в спокойной мирной обстановке русским кровельщиком Петром Телушкиным, побледнел перед маскировочными работами, произведенными под постоянным артиллерийским обстрелом полуголодными альпинистами осажденного Ленинграда».

Руководителями наших работ на различных объектах были начальник ГИОП Н.Н. Белехов, архитекторы О.Н. Шилина, С.Н. Давыдов, инженер Л.А. Жуковский. Это авторитетные и уважаемые люди, профессионалы высокого класса. Такими они и остались в моей памяти: требовательными, умными наставниками и добрыми друзьями.

Все мы работали во имя спасения нашего прекрасного города, во имя спасения его красоты, архитектурных и исторических памятников и его жителей. Архитектура города, его дворцы, музеи, парки, воспетые многими поэтами, поднимали дух и стойкость защитников и жителей Ленинграда.

Интересно высказывание командующего Ленинградским фронтом маршала Леонида Александровича Говорова, приведенное в книге Н.В. Баранова «Силуэты блокады»: «Я пришел к убеждению, что на вооружении наших войск, наряду с артиллерией, танками и авиацией, была архитектура Ленинграда.

Бойцы, независимо от того, откуда они были родом, не могли допустить и мысли, что фашисты могут прорваться на наши чудесные проспекты и площади…»

Счастье общей Победы выражалось в поступках ленинградцев, когда радостный порыв захлестнул всех, и незнакомые люди на улицах города бросались друг другу в объятия и, не стесняясь слез, плакали.

Газета «Нью-Йорк таймс» справедливо писала в те дни: «Их победа будет внесена в анналы истории как своего рода героический миф… Ленинград воплощает в себе дух народов России».

Представляется весьма полезным и необходимым напомнить сегодня эти слова о величии подвига защитников и освободителей Ленинграда. Сделать это надо потому, что, как ни чудовищно, ни дико это звучит, и сейчас, много лет спустя после Победы, находятся люди, готовые все разом перечеркнуть. С этим смириться никак нельзя!

Защитники Невской твердыни и жители города понимали, что такое для советского народа Ленинград, каково его значение для страны, для истории.

События ленинградского января 1944 года потрясли весь мир.

Давайте вспомним грамоту Президента США Франклина Д. Рузвельта. Ее текст состоит из одной фразы и читается на одном дыхании: «От имени народа Соединенных Штатов Америки я вручаю эту грамоту героическому городу Ленинграду в память о его доблестных воинах и его верных мужчинах, женщинах и детях, которые, будучи изолированы захватчиком от остальной части своего народа и несмотря на постоянные бомбардировки, обстрелы и несказанные страдания от холода, голода и болезней, успешно защищали свой любимый город в течение критического периода от 8 сентября 1941 года до 18 января 1943 года и символизировали этим неустрашимый дух народов Союза Советских Социалистических Республик и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии».

В 1985 году мы с О.А. Фирсовой были награждены Почетными грамотами исполкома Ленсовета «За мужество и отвагу, проявленные при сохранении памятников архитектуры Ленинграда в годы Великой Отечественной войны». А через сорок четыре года после Победы, в ноябре 1989 года, нас с Олей наградили орденами Дружбы народов с формулировкой «За мужество и героизм, проявленные в годы блокады, и спасение архитектурных и исторических памятников города Ленинграда и его жителей от артиллерийских обстрелов».

В январе 1994 года, в год пятидесятилетия снятия блокады Ленинграда, мне было присвоено звание Почетный гражданин города Санкт-Петербурга. Вместе со мной одновременно это почетное звание присвоено летчику, Герою Советского Союза В. Харитонову, сбившему в ленинградском небе двадцать восемь самолетов противника, и посмертно – блокадной писательнице О. Берггольц.

Принимая диплом Почетного гражданина Санкт-Петербурга из рук мэра города Анатолия Александровича

Собчака, я выразил благодарность Законодательному собранию и руководству города за высокую оценку труда всех блокадных верхолазов-маскировщиков.

11 апреля 2004 года Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II во внимание к трудам и празднику Святой Пасхи награждает меня и О.А. Фирсову орденами Русской православной церкви Святого благоверного князя Даниила Московского III степени.

В 1950 году я окончил Краснознаменный Военный институт физической культуры и спорта имени В.И. Ленина, остался там же работать преподавателем. Позднее работал начальником кафедры физической подготовки Ленинградской военно-воздушной инженерной академии имени А.Ф. Можайского. В 1973 году, в пятьдесят лет, демобилизовался из рядов вооруженных сил и в этом же году возглавил одну из сильнейших кафедр вузов города по физическому воспитанию – кафедру Ленинградского государственного университета.

В 1977 году уехал в длительную зарубежную командировку в Исландию, где готовил национальную сборную команду легкоатлетов этой страны к участию в Олимпийских играх 1980 года, которые проводились в Москве. Я полюбил эту страну трудолюбивых, честных людей. В 1982 году меня пригласили работать в качестве главного консультанта и руководителя киностудии «Ленфильм» по трюковым съемкам, где был создан мобильный, профессионально подготовленный коллектив каскадеров из бывших спортсменов, который украсил неповторимыми трюками картины многих киностудий страны и мира. Это был лучший отряд каскадеров, представителей киноискусства.

И наконец – интересная работа в Гуманитарном университете профсоюзов, в котором я возглавляю кафедру физического воспитания. Благодаря стараниям ректора СПбГУП академика Александра Сергеевича Запесоцкого (кстати, сам он – великолепный спортсмен, мастер спорта по плаванию, отличный горнолыжник и теннисист) в университете сложился высокопрофессиональный коллектив единомышленников. За свою долгую педагогическую жизнь я видел многое, но Гуманитарный университет профсоюзов – это действующая модель вуза XXI века. У нас читают лекции выдающиеся люди России, чьи имена являются символом самых крупных достижений отечественной культуры, искусства, науки.

Особо хочу сказать о Дмитрии Сергеевиче Лихачеве – первом Почетном гражданине Санкт-Петербурга и первом Почетном докторе СПбГУП. Именно в стенах нашего университета Дмитрий Сергеевич выступил с инициативой разработки и принятия важнейшего международного документа – Декларации прав культуры. Мне, одному из защитников Ленинграда в годы Великой Отечественной войны, этот документ особенно близок.

С большой теплотой вспоминаю Николая Николаевича Белехова, который сумел во время войны превратить ГИОП в своеобразный штаб, сплотив большой, необыкновенно дружный и преданный коллектив архитекторов, скульпторов, художников, реставраторов, инженеров, искусствоведов. Они не щадили себя, спасали всемирно знаменитые памятники любимого сражающегося города, занимались обмерами зданий, ценных в архитектурном отношении, на случай их разрушения от бомб и снарядов. Более сорока сотрудников инспекции погибли от артобстрелов, бомбежек и голода. Но в 1944 году, когда еще не закончилась война, после снятия блокады города, разрушенные здания уже начали восстанавливать.

Созданная почти за три столетия талантом и трудом многих российских и иностранных мастеров красота моего родного города – это ярчайшая частичка достижений общемировой культуры. Город над вольной Невой, рожденный гением Петра Великого, воплотил в себе черты самых разных архитектурных стилей: западноевропейских, северных стран, Московской Руси. И здесь они «заговорили», вступили в диалог и между собой, и с нами. Это привело к рождению особой петербургской культуры – живой, диалогичной по своей сути.

Мой Город говорит с каждым, кто выходит на его улицы. Он и мудрый педагог-наставник, и добрый друг, который всегда поддержит в трудную минуту, даст необходимый совет. Эту особенность Города я ощущал не раз и не два. Порой даже я, человек, прошедший войну, а значит, повидавший рядом смерть и утраты, вдруг чувствовал усталость, бессилие что-либо изменить. Заряд энергии, оптимизма, веры в торжество добра над злом мне всегда давал мой Город. Низкий тебе за это поклон, Петроград – Ленинград – Петербург!

И еще – мой совет тем, кому тяжело, кому надо принять для себя важное решение: идите на встречу с Городом, не спеша пройдитесь по его центральным улицам, набережным, мостам… Прислушайтесь к голосу Города, сердцем его почувствуйте – и решение, единственно верное, я уверен, придет. Эта необыкновенная особенность Города не всем была по душе. Не раз грозил ему враг разрушением. И хотя нога его так и не ступила победным шагом на улицы и площади (только плененным проходил враг маршрутом позора), сколько ран было нанесено Городу, сколько он испытал потерь! Нет, нельзя, чтобы Город, известный всему миру как Северная Пальмира, и дальше зависел от чьей-то дурной воли. Петербург – памятник общемировой культуры – должен быть защищен от посягательств на него международным документом, обязательным для всех – и политиков, и строителей, и просто вандалов, которых, к сожалению, все больше становится в наши дни.

Декларация прав культуры, предложенная Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, тщательно разработанная по инициативе Гуманитарного университета профсоюзов, – как раз этот документ!

И еще несколько слов об университете, в котором я работаю. Сейчас здесь готовят специалистов самых разных профессий – юристы и артисты, режиссеры и экономисты, менеджеры туризма, шоу-бизнеса, социальные работники, журналисты и другие. Для каждой специальности разработана своя обширная учебная программа, но есть во всех них и одно общее, на мой взгляд, самое главное: в университете разработана единая и обязательная для всех комплексная программа подготовки будущего поколения российской интеллигенции, то есть тех, кому в XXI веке вести за собой людей, сохранять достижения мировой культуры, кому создавать новое… У истоков этой программы стоит Александр Сергеевич Запесоцкий, первый в нашей стране доктор культурологических наук. Именно ему и его ближайшим сподвижникам – профессорам В.Е. Триодину, Л.А. Санкину и другим – пришла благородная идея: обогатить современный педагогический процесс лучшим из того, что уже было до нас. Мне безмерно повезло, что я причастен к этой работе, вношу в нее свой посильный вклад.

Глава 9

Эстафета продолжается

Весь мир на ладони – ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем —

Другим – у которых вершина еще впереди.

В. Высоцкий

В 1955 году при участии архитекторов И.Н. Бенуа, А.М. Ефимова, З.В. Петровой, Т.С. Шихиной и З.М. Ивановой были обмерены шпиль Петропавловского собора, его северный фасад и интерьер. На основании этих обмеров были сделаны 155 чертежей. Весной следующего года в здании собора начались комплексные ремонтно-реставрационные работы, которые намечалось закончить к 250-летию Санкт-Петербурга в 1957 году. Пусть эта дата празднования не удивляет читателя. Конечно, Петербург ведет свою историю с 1703 года, но в 1953-м умер Иосиф Сталин, и все празднества были отменены. А через четыре года в конце июня решили все-таки отметить юбилей. Председателем оргкомитета по организации и проведению праздника был назначен председатель исполкома Ленгорсовета Н.И. Смирнов. Самыми трудными в 1957 году оказались работы, связанные с золочением шпиля колокольни.

Позолота шпиля, креста и ангела, сделанная огневым методом, сильно пострадала в годы Великой Отечественной войны. Кроме осколочных и пулевых пробоин на состоянии облицовки и позолоты сказались последствия маскировочной окраски шпиля. Позолота местами стерлась, на ней появились царапины, возникли отслоения. После обследований, произведенных архитектором-альпинистом Ю.П. Спегальским и известным реставратором высотником-альпинистом О.П. Тихоновым, стало ясно, что реставраторам работа предстоит значительная: необходимо было заделать пробоины в шпиле и полностью его перезолотить. А сроки отпускались крайне жесткие – только летние месяцы. Для выполнения этого задания инженер реставрационных мастерских В.Л. Климов разработал оригинальную конструкцию специальных вантовых лесов, которые подвешивались на шпиле без опоры снизу. Верхолазы сняли второй сверху ряд облицовки шпиля и оголили его металлическую конструкцию-каркас, на который надели металлический хомут с консольными выпусками. В нижней части шпиля верхолазы частично использовали металлические балки, оставшиеся после наших маскировочных работ, с помощью которых мы с Алоизом Зембой делали оттяжки для облегчения подъема ведер с краской. Между верхними консолями и нижней конструкцией натянули на каждой стороне ребра шпиля восемь тросов, к которым специальными зажимами прикрепили шестнадцать ярусов площадок из металлических трубчатых щитов, а между ними установили легкие дюралевые стремянки. И всю эту конструкцию обтянули сеткой.

Прежде чем приступить к новой позолоте шпиля, старую, облезлую позолоту удалили с помощью шкурок на матерчатой основе, смоченных водой. Все соскобленное золото вместе со шкурками складывалось в бидоны и отправлялось в пробирную палату. Очищенная и обезжиренная поверхность была дважды покрыта суриком, а затем слоем лака СБ-1С. Четвертое покрытие производилось янтарным лаком ЯК-1. Подготовительные работы были начаты 29 мая 1957 года. Для позолоты использовали накладное сусальное золото в книжках, каждая из которых, весом 2,5 грамма, состояла из шестидесяти листов золота размером 91,5 на 91,5 мм. Расход золота на один квадратный метр составил 5,22 грамма (то есть 2,12 книжки). Общая площадь позолоты шпиля, на которую было затрачено 603 книжки, то есть 1484,6 грамма золота, равнялась 284,6 квадратного метра. Невызолоченными остались яблоко с крестом и восемь медных листов облицовки верхней части шпиля. Эту работу реставраторы завершили в 1959 году. Облицовка тыльной стороны ангела и креста частично демонтировалась и спускалась для золочения на землю.

Технология, разработанная сотрудниками Специальных научно-реставрационных производственных мастерских, давала гарантию сохранности позолоты на шпиле в течение 30 лет.

Бригада Олега Павловича Тихонова провела частичную реставрацию ангела и поворотного устройства. Верхолазы укрепили листы обшивки шпиля и следили за состоянием подвесных вантовых лесов. В их обязанности входили монтаж и демонтаж вантовой подвески. Однако на реставрацию шпиля было отведено мало времени, в результате чего качество работ оказалось невысоким. Интересна записка этой бригады, оставленная внутри флюгера и найденная верхолазами А.А. Беловым и А^. Кушназаровым в 1991 году.

Июнь 1957 года

«Мы, верхолазы-альпинисты: бригадир Тихонов Олег Павлович, Спегальский Юрий Павлович, Буданов Петр Петрович, Ильинский Геннадий Яковлевич, Клецко Константин Борисович, Льготный Юрий Семенович работали по реставрации шпиля Петропавловской крепости. Работа сделана плохо, так как начальство не заботилось о нас. Платили мало. Сроки были сжатые: к 23 июня, в честь 250-летия Ленинграда. Остается 5 дней до сдачи объекта, а конца работы не видать. Спешим уехать на Кавказ. Нас ждут великие дела в горах, мы все альпинисты. Привет следующим восходителям».

(Рукописно-документальный фонд ГМИ СПб., КП-378624)

По свидетельству альпиниста К.Б. Клецко, письмо было составлено и написано им под диктовку всей бригады прямо на шпиле Петропавловского собора в конце десятых чисел июня. Рядом с текстом рукой архитектора Ю.П. Спегальского нарисована колокольня собора.

Как бы представители этой бригады верхолазов ни жаловались на плохое качество выполненной ими работы, но ангел все же простоял тридцать пять лет!

Правда, позднее, в 1976–1979 годах, высотники вновь работали на шпиле, укрепляя его конструкции.

Во второй половине восьмидесятых годов директор Государственного музея истории Ленинграда Наталия Леонидовна Дементьева пригласила к себе в рабочий кабинет меня и тренера сборной команды города по альпинизму Константина Клецко, работавшего на шпиле в 1957 году, для встречи и беседы с двумя молодыми людьми, изъявившими желание заниматься реставрационными высотными работами в Петропавловской крепости, в том числе и на шпиле колокольни. Это были начинающие верхолазы-альпинисты Александр Белов и Андрей Кушназаров. Беседа-экзамен, а точнее собеседование, показала хорошие знания ребят, они уже имели начальный опыт работы верхолазами на различных доминантах города и оставили о себе самое благоприятное впечатление. Мы им дали добро на работу. Последующие дела этих ребят показали, что мы тогда не ошиблись.

Через тридцать лет после реставрации 1957 года Ленгорисполкомом было отдано распоряжение «О проведении ремонтно-реставрационных работ в Петропавловском соборе», которые предполагалось осуществить в течение 1987–1988 годов. Их выполнение поручили третьей мастерской Специального научно-производственного объединения «Реставратор» при авторском надзоре архитекторов И.Н. Бенуа и Т.Н. Ознобишиной.

Особо я хочу сказать об Ирине Николаевне Бенуа, которая десятки лет руководила реставрационными работами в Петропавловской крепости. Старейший и авторитетнейший архитектор-реставратор, обаятельная, красивая и умная женщина, несмотря на свой уже солидный возраст, она всегда была полна идей. Главная ее забота состояла в сохранении архитектурно-исторических памятников города. Недаром называли ее ангелом-хранителем петербургской старины.

Ирина Николаевна – автор многих проектов реставрации памятников архитектуры Санкт-Петербурга: Петропавловской крепости, корпуса Бенуа Государственного Русского музея, Кикиных палат, Пантелеймоновской церкви, Каменноостровского театра, Фрейлиновского корпуса и дворца Коттедж в Петергофе и других. Народный архитектор России, почетный член Российской академии архитектуры и строительных наук, член Союза архитекторов России, с 1945 года она работала в институте «Ленпроектреставрация». Много лет я знал Ирину Николаевну, и общение с ней доставляло истинное удовольствие. Несколько раз приходилось совместно обсуждать вопросы реставрации шпиля Петропавловского собора и, в частности, ангела-флюгера.

На одном из служебных совещаний у директора Музея истории Ленинграда Н.Л. Дементьевой, где присутствовали представители АПУ, ГИОП, «Ленпроектреставрации», музея и других организаций, шел разговор о ремонте флюгера. Я предложил, опираясь на опыт многих стран, снять ангел-флюгер, отреставрировать его и поместить на длительное хранение в музей для всеобщего обозрения, а вместо него установить дубликат – флюгарку, выполненную из легких сплавов и повинующуюся малейшему дуновению ветерка. Такие легкие флюгарки в виде львов, ангелов, флагов, знаменосцев установлены на шпилях ратушей и соборов в городах многих стран.

Наш ангел весом в полтонны при хороших ветрах дает значительную нагрузку на металлическую конструкцию шпиля и поворотный механизм. Мнения разделились. Однако Ирина Николаевна в убедительной мягкой манере аргументированно доказала всем присутствующим необходимость возвращения отреставрированного ангела на место в его первозданном виде.

Ирина Николаевна Бенуа умерла в 2005 году.

В 1987 году альпинисты А.А. Белов и А.Х. Кушназаров приступили к регулярным обследованиям технического состояния шпиля колокольни и венчающей его фигуры ангела. К апрелю 1990 года выяснилось, в частности, что утрата позолоты на облицовке шпиля достигает 60 процентов. Все реставрационные работы на шпиле решили проводить методом промышленного альпинизма, то есть без установки дорогостоящих строительных лесов. В сентябре того же года начался профилактический ремонт поворотного узла фигуры ангела. Сотрудники «БМП Компакт» разработали проект демонтажа ангела в связи с его первым капитальным ремонтом. Укрепив предварительно на шпиле страховочную сетку, осенью 1991 года они сняли по частям фигуру ангела для металлографической экспертизы в лабораторных условиях, то есть для определения степени усталости металла.

Экспертиза каркаса ангела, произведенная на Кировском заводе, показала, что он находится в неудовлетворительном состоянии. Специалисты института «Ленпроектреставрация» определили, что потеря несущих способностей каркаса составляет 70 процентов, поэтому было решено изготовить новый каркас и поворотные подшипники. На основании отчетов об этой операции, представленных в виде фото– и видеоматериалов, было решено провести также комплексное обследование конструкций шпиля. Во время работ Белов и Кушназаров обнаружили две записки: одна была составлена в 1858 году, а другая – в 1957-м (содержание второй записки читатель уже знает).

Первый документ был заключен в металлическую ржавую капсулу, найденную Беловым 30 октября 1991 года в полости яблока над шпилем. Белый плотный мелованный лист бумаги (35,0 на 43,0) с обеих сторон покрыт рукописным текстом, нанесенным черной тушью и, что характерно для середины XIX века, почерком профессионального писца. Левый край документа пострадал от сырости и ржавчины, однако текст прочитывается. Документ не датирован. Дата его составления определяется содержанием. После сооружения нового шпиля освящение креста (до установки на место) было совершено 5 сентября 1858 года, из чего следует, что документ не мог быть составлен до этой даты.

В том же году, 27 ноября, руководитель строительства инженер Д.И. Журавский «по случаю успешного завершения работ» был произведен в полковники, тогда как в документе он назван подполковником. Таким образом, устанавливается дата составления документа: не ранее 5 сентября и не позднее 27 ноября 1858 года по старому стилю.

«Деревянный собор во имя святых апостолов Петра и Павла был заложен 30 мая 1703 года. В 1714 году Петр Великий положил основание собору каменному, внешнее строение которого, произведенное архитектором Трезини под ведением самого императора, было окончено в 1722 году. Собор, оконченный отделкою внутри, был освящен в 1733 году в царствование Анны Иоанновны. Сгоревшая от молнии колокольня отстроена вновь в 1770 году архитектором Дьяконовым, учеником знаменитого Растрелли, под наблюдением сперва фон Баллеса, а после его смерти – Брауера, по рисункам которого деревянный остов шпица был срублен плотником Антоном Еремеевым и поднят наверх плотниками Михаилом Воиновым и Гавриилом Петровым. В 1829 году Телушкин с помощью веревки влез на вершину шпица и сделал исправления в кресте. Вся высота колокольни с крестом была 386 футов. В 1857 году, в светлое царствование Александра II, Корпуса инженеров путей сообщения подполковником Дмитрием Журавским, поручиком Александром Рехневским, архитектором Василием Куроедовым и Максимилианом Арнольдом и поручиком Алексеем Пасхиным под главным ведением Главноуправляющего путями сообщения и публичными зданиями генерал-адъютанта Чевкина был разобран деревянный шпиц, подгнивший внизу и вверху, и на месте его устроен новый железный, с заменою кирпичной и доломитовой кладкой части прежней деревянной надстройки над каменною колокольней.

Освящение креста было совершено 5 сентября 1858 года преосвященным Агафангелом. Железные стропила шпица приготовлены и установлены казенным Воткинским заводом под управлением горного инженер-полковника Иоссы. Каменная надстройка из кирпича и кирновского доломита была исполнена подрядчиком Богомольцем. Медная позолоченная обшивка колоколов и шпица и стропила куполов сделаны подрядчиком Василием Коротковым; позолота производилась на гальванопластическом заведении Морана, Генке и Плеске под руководством химика Генриха Струве. Часы, поставленные при императрице Елизавете Петровне голландским мастером Оортом Крассом, были переделаны вновь и установлены братьями Бутеноп. Вся высота колокольни с крестом от земли 400 футов (122,5 м). В одно время с построением шпица были произведены следующие исправления в соборе: фонарик над куполом собора со стропилами для маковки сделаны вновь, обшивка маковки и позолоченные украшения на куполе собора выправлены и перезолочены, и плоская кровля собора покрыта новым белым железом по исправленным стропилам, в которых число железных ферм увеличено: вставлены металлические рамы вместо деревянных в куполе и барабане церкви и в двух этажах колокольни; отделана заново штукатурка, поставлены над окнами новые фигуры ангелов из портлендского цемента, устроены новые громоотводы и подновлена вся церковь внутри».

(Рукописно-документальный фонд ГМИ СПб., КП-378623)

Второй документ был обнаружен 18 сентября 1991 года Кушназаровым в полости одной из деталей обшивки ангела. Лист белой бумаги (28,4 на 21,5) находился в бутылке из-под лимонада, запечатанной сургучом. С одной стороны хорошо сохранившегося листа синими чернилами нанесен рукописный текст. Документ датирован июнем 1957 года.

Найденные документы демонстрировались на выставке «Встреча с ангелом», которая была открыта в Петропавловской крепости с 21 ноября 1991 года по 31 марта 1992. Впервые они были опубликованы во втором выпуске «Краеведческих записок» в 1994 году.

После «сошествия ангела с небес» в 1991 году руководство «БМП Компакт» и его реставраторы вместе с рабочими Кировского завода практически заново изготовили каркас и поворотный механизм флюгера. Никаких чертежей прошлого века не сохранилось – все делали самостоятельно. Ангел с почетным эскортом был доставлен в сварочный цех для примерки к нему крепежного устройства – той иглы, которая его удерживает над городом всем ветрам назло. Всего таких примерок было шесть.

С каким трепетным чувством смотрели собравшиеся вокруг кировцы на то, как лежал на разметочной плите ангел, а вокруг него совершалось действо: собиралось из отдельных деталей, сделанных умелыми руками современных мастеров, крепежное устройство!

Всю кузнечную работу выполнила бригада В. Колыханова, саму иглу изготовили под руководством В. Киселева в опытном цехе у турбинистов, токарные работы выполнил О. Ларченко, механические сделаны В. Серовым, а сварные и гибочные – Н. Винокуровым и А. Исаевым. Кировцы, воочию увидевшие лик ангела и прикоснувшиеся к нему, думали: «А вдруг пойдут теперь дела у АО “Кировский завод” в гору, все наладится, и наступят лучшие времена». Все мы стали в последнее время суеверными, разуверившись в земных реалиях, все чаще обращаемся к Богу.

В конце мая 1994 года ангела впервые продемонстрировали публике на празднике Кировского завода. Зрелище было впечатляющее: слева – современный танк Т-80, БТР, могучий трактор К-701М, новейшая колесная дорожно-строительная техника, а справа – медный ангел с крестом.

От этого, если так можно сказать, «потрясения» даже неверующие осеняли себя крестным знамением и кланялись низко ангелу, видя в нем ангела-хранителя нашего города.

В сентябре 1994 года отреставрированного ангела перевезли в Петропавловскую крепость. И здесь продолжали подгонку деталей каркаса (45 штук) и обшивки (еще 27) друг к другу. Из нескольких сотен отверстий не сошлось всего шесть. Все углы крепления зафиксировали с помощью специальных шаблонов, чтобы можно было разобрать конструкцию и вновь собрать на высоте. Там, наверху, думать некогда – надо винты вставлять да гайки крутить. Все крепежные винты, сделанные из специальной бронзы, промаркированы: каждый должен стоять только на своем месте.

Больше четырех лет Петербург жил без ангела. Город словно обезглавили, и все это время горожане тоскливо взирали на шпиль без привычного символа. И вот 21 января 1995 года бригада высотников промышленного альпинизма малого предприятия «БМП Компакт» вместе с экипажем вертолета компании «Балтийские авиалинии» водрузила ангела на шпиль. Для облегчения этой работы и четкой доставки деталей на верхней части шпиля были сооружены легкие портативные леса.

В день подъема и монтажа на шпиле собора в роли «играющего тренера» был Александр Белов. Отец и сын Герасимовы принимали детали каркаса и обшивки ангела и монтировали их на шпице. На самой верхней площадке лесов три богатыря – Роман Юринов, Павел Ходаков и Алексей Сиротинин. Они ловили веревки с грузов, подтягивали огромные ящики с деталями медной обшивки ангела, которые бережно доставлял им вертолет. Я находился в этом вертолете и наблюдал за слаженной работой экипажа и верхолазов. Входная дверь и иллюминаторы вертолета настежь открыты. У иллюминаторов – прильнувшие к ним фото– и тележурналисты, запечатлевающие этот эпохальный момент, у дверей – бортмеханик Олег Гранкин, корректирующий подачу грузов. На земле и в вертолете – третья бригада, руководимая О. Бритовым: В. Макаров, А. Иванов, И. Моисеев, В. Филиппов.

Первый ящик был самым трудным. Отбойная воздушная струя от лесов раскрутила его на тросе. Пока поймали, пока установили, пока приняли, перевернули… Потрудиться пришлось немало. Зато ошибку тут же учли и исправили. Второй ящик с вертолета подавали уже с боковой оттяжкой, чтобы не крутился…

Не случайно основным руководителем работ на шпиле был назначен Роман Юринов, заместитель директора предприятия. Роман с Вадимом Базыкиным, шеф-пилотом вертолета, работают в паре давно и чувствуют друг друга очень хорошо. Вертолетный монтаж ведется вслепую, по командам бортинженера пилот держит машину, разворачивает ее, поднимает, спускает, сдвигает влево-вправо. Юринов и Базыкин – пионеры вертолетного монтажа в реставрации, и у них свой, ни на кого не похожий стиль работы. За рубежом подобные работы ведутся с помощью специального прозрачного стакана монтажной кабины, укрепленной под днищем вертолета. Оттуда пилот видит монтажников и детали. Когда иностранные специалисты впервые увидели работу Вадима Базыкина, ахнули: «Этого не может быть!»

Чтобы понять, насколько это сложно, попробуйте, к примеру, вдевать нитку в иголку… с закрытыми глазами. А ваш зрячий приятель пусть управляет вашими движениями… В салоне вертолета дикий холод, гуляет ветер, температура воздуха минус 15 градусов, да еще через открытые иллюминаторы и двери лопасти винта нагоняют бурные потоки внешней стужи. Верхолазы работают с грузом и деталями голыми руками, сноровисто и быстро. Их четкая работа вызывает восхищение. Каждый знает свое место и занят своим делом.

Мне на память приходит блокадное время и наша работа с Алоизом на этом же шпиле, когда морозы были под 40 градусов. Было очень трудно. Но когда спустя пятьдесят пять лет видишь, как работают верхолазы нового поколения, это поражает воображение. Все эмоции выражаются словами: «Браво! Молодцы!»

Вертолет сделал четырнадцать рейсов с грузом. Верхолазы 6 часов работали наверху при ветре 8—10 метров в секунду. Потом, когда ангел парил над городом, послушный каждому дуновению ветерка, работа верхолазов-монтажников продолжалась. Они постепенно, по миллиметру буквально, корректировали положение каждой детали. Тут нужно слегка сдвинуть, здесь – чуть-чуть развернуть, там – подтянуть или ослабить крепление, подложить шайбочку.

«А зачем поднимали ангела на шпиль? Да еще при таком морозе? – спросит дотошный читатель. – Ведь он же еще не позолочен».

Вот именно потому, что еще не позолочен. Потом будет поздно: когда детали обшивки вернутся от позолотчиков, ничего исправить уже нельзя.

Когда закончили эту сложную работу и все было выверено, вновь разобрали ангела и сняли по частям, чтобы отправить специалистам-позолотчикам.

И вот, наконец, в октябре 1995 года свежевызолоченный ангел снова занял свое законное место и воспарил над городом. Толщина золотого покрытия ангела не превышает полмикрона, и, если позолоту не повредить, сиять ему над городом семьдесят лет. Может быть, после этого нам станет легче жить?

А «взлетел» ангел опять же с помощью Вадима Базыкина, Олега Бритова, Романа Юринова, Александра Белова и других хранителей ангела.

В ноябре 1706 года в Северной столице праздновали победу над шведами у польского города Калита. В честь этого по указанию Петра I на фасадах домов близ Петербургской крепости, на Березовом острове (Петроградской стороне), впервые были вывешены уличные фонари. Впоследствии они зажигались по всем большим праздникам, положив начало уличному освещению Петербурга. До середины XIX века по торжественным дням крепостные стены освещались масляными плошками с горящими фитилями. Им на смену пришли керосиновые фонари, а с 1897 года – электрическое освещение.

В числе двадцати двух памятников Петропавловская крепость вошла в программу ночной подсветки города, теперь обязательства по подсветке фасадов крепости взял на себя банк «Менатеп Санкт-Петербург», заключивший по этой работе в ноябре 2000 года соглашение с Музеем истории города. Работы велись поэтапно: сначала был освещен невский фасад крепости – от Невских ворот к Нарышкину бастиону, затем Иоанновский равелин и Иоанновские ворота. И вот теперь круг замкнулся. Крепостные стены по периметру освещают специальные люминесцентные лампы, а наиболее выразительные архитектурные фрагменты невского фасада крепости и Иоанновских ворот снабжены дополнительной системой прожекторов, позволяющих очертить контуры сооружений.

В зимние месяцы 1996/97 года в залах Невской куртины Петропавловской крепости открылась выставка «Ангел смотрит на город», которая была приурочена к годовщине установления после реставрации символа города – парящего ангела с крестом на шпиле Петропавловского собора. Автор выставки Дарья Пиратинская – молодой специалист. На открытие выставки пришли сотни людей, ведь в реставрации ангела-флюгера принимали участие около трехсот человек из различных организаций. И прежде всего это бригада промышленного альпинизма «БМП Компакт», специалисты «Реставратора», ГИОП, Ижорского и Кировского заводов, института «Ленпроектреставрация», вертолетная компания «Балтийские авиалинии». Представители этих организаций увидели детали макета ангела в натуральную величину: голову, крыло, стопу – они закреплены на каркасе 1858 года изготовления, который был демонтирован в 1991 году и заменен на новый. Здесь же были представлены детали колокольни, рисунки различных частей собора, механизма курантов, подъема колокола на колокольню Петропавловского собора, современные фотографии демонтажных и монтажных работ и самих верхолазов, прекрасно выполненные фотокорреспондентами А. Дроздовым и С. Компанийченко.

На выставке я вновь встретился с моими блокадными друзьями-верхолазами. Фотографии молодых Ольги Фирсовой, Али Пригожевой, Алоиза Зембы и моя привлекали внимание присутствующих. Ко мне было много вопросов, связанных с блокадной маскировкой шпиля. Здесь же участники последних монтажных работ делились воспоминаниями о сложных и опасных моментах их труда на высоте, было много шуток и смеха и, конечно, фотографирование на память, объятия и поздравления по поводу наступающего Нового, 1997 года.

Современные молодые промышленные альпинисты не теряют связи со мной. Я часто с ними встречаюсь: приятные, хорошие и добрые ребята. А иначе нельзя: высота других не приемлет.

Эстафета продолжается… В 1990-х годах весь Заячий остров напоминал большую строительную площадку: укрыт лесами Петропавловский собор, шли реставрационные и ремонтные работы на Нарышкином бастионе, в Комендантском доме, на Екатерининской куртине, Иоанновском мосту. Весной 2002 года реставраторы, возводившие леса вокруг собора, заметили, что флюгер перестал вращаться должным образом. Конструкция нового поворотного механизма оказалась не столь долговечной, как предполагалось. И современный способ сусального золочения явно уступал старой технологии ртутного золочения «через огонь». Ангела вновь опустили на землю. Пока специалисты решали, что делать с поворотным механизмом, обнаружилась скрытая до сей поры болезнь скульптуры, которая сделана из выколотной меди. Отдельные ее части спаяны оловом со свинцом и сверху покрыты еще одним тонким слоем меди. Более глубокая расчистка показала, что под защитным слоем меди места спайки дали коррозию, сказалась усталость металла – верхний слой меди отслоился и обнажил дефекты.

Специалисты, проводившие экспертизу состояния одного из главных символов нашего города, сошлись на том, что конструкция поворотного механизма флюгера вернется к первоначальной, но уже несколько модернизированной, с использованием современных материалов. Реставраторы расчистили поверхность скульптуры, восстановили места спаек, покрыли металл новым защитным слоем методом распыления, вновь позолотили. За ходом выполнения реставрационных работ шпиля и ангела постоянно следил губернатор города Владимир Анатольевич Яковлев и лично поднимался наверх. И вновь «взлетел» ангел на свое место к 300-летнему юбилею города во всей своей красе.

В советское время в панораме невских берегов выросли новые шпили, например, на зданиях Финляндского вокзала (1957) и Морского вокзала (1983). В новый силуэт Петербурга все чаще включаются дымовые железобетонные трубы теплоэлектроцентралей и районных котельных. Они выше старых фабрично-заводских и в этом могут соперничать даже со шпилем Петропавловского собора. Стали появляться высотные здания. Только всегда ли это оправдано и необходимо ли такое соревнование в нашем городе? Как помочь сохранить прекрасное? Как спасти «золотые вершины» Северной Пальмиры?

Мне кажется, здесь может быть полезен зарубежный опыт, где исторические высотные сооружения, которые значительно старше по возрасту, чем наши, бережно используются как обзорные площадки для туристов за соответствующую плату. Особенно это характерно для Италии, Франции и других государств Европы. В Париже, например, панораму города можно увидеть не только с верхней площадки Эйфелевой башни, но и с собора Парижской Богоматери, Дома инвалидов и других доминант, что позволяет более подробно познакомиться с планировкой центральных районов прекрасной столицы Франции. Бывая на многих доминантах различных европейских городов (это своего рода мое хобби), я видел, как тщательно здесь поддерживается порядок, в основном за счет доходов от посещения туристов. Из этих же средств выплачивается заработная плата служащим. Часть денег идет в фонд музеев, церквей, муниципалитетов.

Такой опыт имеется и в городах России, в частности, в Ярославле, Вологде, Ростове Великом и других. Почему же жители нашего города и его гости должны смотреть на доминанты снизу вверх, а не наоборот? Думаю, уместно будет вспомнить, что Петр «пропускал» через старый деревянный шпиль Петропавловского собора весь дипломатический корпус, аккредитованный в молодой столице России, и сам неоднократно поднимался на шпиль, любуясь прекрасной панорамой и строительством Петербурга. Свой первый подъем на колокольню Петропавловского собора Петр I вместе со свитой совершил 1 сентября 1720 года.

При специальной подготовке кроме Исаакиевского и Петропавловского соборов, где постоянно проводятся экскурсии, можно использовать для обзора города Смольный собор, башню Городской думы на Невском, фонарики шпилей Адмиралтейства, Инженерного замка, Троицкого (Измайловского) собора, колокольни Никольского собора, Владимирской церкви, Ростральные колонны. Центром, несомненно, должен стать шпиль Петропавловского собора, его верхний фонарик. Точка его обзора находится на уровне кораблика шпиля Адмиралтейства.

Экскурсант, поднявшийся на шпиль, увидит сказочный часовой механизм курантов. Он познакомится с интереснейшей коллекцией колоколов и новым карильоном. О новом карильоне мне хотелось бы сказать несколько подробнее. 15 сентября 2001 года на колокольне Петропавловского собора был торжественно открыт карильон – подарок Петербургу от правительства Фландрии и спонсоров из многих стран мира. Карильон был освящен настоятелем собора отцом Александром. Он состоит из пятидесяти одного колокола и звучит в диапазоне четырех октав. На этом колокольном органе можно исполнять любые музыкальные произведения – от фуг Баха до современных джазовых импровизаций.

Карильон Петропавловского собора является единственным действующим инструментом такого рода на территории России.

В день открытия карильонная музыка прозвучала в исполнении Йо Хаазена и Марины Невской. Директор школы карильона из бельгийского города Мехелен Йо Хаазен – один из ведущих карильонеров мира, композитор и виртуоз, автор проекта возрождения карильона Петербурга, он же профессор Государственного университета. Марина Невская окончила аспирантуру Московской консерватории имени П.И. Чайковского по классу органа, она участник и лауреат международных конкурсов. Окончила с отличием Королевскую школу карильона в Мехелене и стала первым дипломированным карильонером в нашей стране. В программе концертов в Петропавловской крепости – произведения Глинки, Бородина, Чайковского, Глиэра, Жефа Денейна, Йо Хаазена. В перерывах между исполнением колокольных пьес слушатели знакомятся с уникальным музыкальным ансамблем «Русская роговая капелла», также единственным в России. Последний раз отечественный роговой оркестр играл на коронации Николая II в 1896 году. Теперь огромным залом под открытым небом стала Соборная площадь Петропавловской крепости.

Многие именитые граждане нашего города, иногородние и зарубежные гости, побывавшие на шпиле Петропавловского собора, долго не могли прийти в себя от красоты, поразившей их.

Исключителен облик Санкт-Петербурга, особенно его прибрежные панорамы с золочеными доминантами – куполами, шпилями. И воды здесь в окружении замечательных сооружений предстают как «Невы державное теченье». Эта пушкинская строка выражает величественность невских панорам, грандиозных произведений искусства, позволяющих относить Санкт-Петербург к числу красивейших городов мира.

Часть вторая

Фронт над облаками

Светлой памяти военных альпинистов, оборонявших центральные перевалы Главного Кавказского хребта в 1942–1943 годах, посвящается

Мне вспоминается один эпизод, который произошел несколько лет назад на склонах Чегета в Баксанском ущелье на Кавказе. Было мартовское солнечное утро. По склонам скользили сотни горнолыжников. Желающие позагорать расположились на скалах «Третьего Чегета» у домиков зимовщиков, где заканчивается канатно-кресельная дорога. После нескольких спусков я тоже отдыхал на скалах. Сюда поднялась большая группа горнолыжников-иностранцев. Одеты они были в яркие костюмы, вели себя шумно. Как потом выяснилось, это были туристы из Германии. Гид-инструктор, молодой человек, обратил внимание на панораму окружающих гор. Он четко называл отдельные вершины, их высоту над уровнем моря, в заключение указал на две «сахарных головы» Эльбруса. Гида о чем-то спрашивали, и он отвечал охотно и довольно подробно до тех пор, пока немцы не стали задавать вопросы, связанные с боевыми действиями в период Великой Отечественной войны именно здесь, в районе Приэльбрусья.

Молодой человек стушевался, заговорил неуверенно, чувствовалось, что он плохо знал о событиях, произошедших в то время на окрестных горах и перевалах, а также в ущелье, что было внизу, у наших ног. И тогда один из туристов, пожилой немец, стал рассказывать, как горные егеря взошли на Эльбрус и как здесь проходили бои. Туристы внимательно слушали его. Ясно, что этот человек сам участвовал в описываемых им событиях. Однако многое в своем повествовании он сфальсифицировал, или, попросту говоря, приврал.

Вежливо прервав бывшего горного егеря, я сказал по-немецки, что он, вероятно, кое-что запамятовал. Спросил, в составе каких частей и в качестве кого он здесь воевал? Он назвал 1-ю горнострелковую дивизию «Эдельвейс». Я попросил уточнить батальон и должность. Он, оказалось, был радистом в 5-м батальоне этой дивизии. Пришлось ему напомнить, что этот батальон располагался западнее Эльбруса в сторону Клухорского перевала, в нескольких десятках километров отсюда.

К нам стали подходить и прислушиваться отдыхающие горнолыжники. Когда немецкий турист спросил меня, откуда мне это известно, я сказал, что тоже здесь воевал, держал оборону. Именно на этом месте были позиции наших минометов и горных орудий 242-й горнострелковой дивизии, которые вели огонь по горным егерям 1-го батальона, находившимся внизу ущелья и на противоположных склонах. Немец стал извиняться за допущенную «неточность», а вся их группа быстро ретировалась, покатилась по склону вниз.

Я, с одной стороны, понимаю, что на каждом бывшем военном перекрестке не поставишь специалиста-экскур-совода или ветерана войны, но с другой – нельзя забывать о Великой Отечественной войне, какой бы далекой она ни казалась. Теперь, когда мы анализируем многие опубликованные материалы с описанием боевых действий на Кавказе, представляется более ясной общая картина тех тяжелейших боев, в исходе которых значительную роль сыграли отдельные горнострелковые отряды военных альпинистов, грудью ставшие на защиту центральных перевалов Главного Кавказского хребта. Отряды были сформированы с началом боевых действий в этом районе. Я тогда был старшим инструктором военного альпинизма 5-го отдельного горнострелкового отряда. Мне, непосредственному участнику тех событий, захотелось рассказать нашим внукам и правнукам о том героическом и судьбоносном времени. Наши потомки должны знать: в их жилах течет кровь победителей.

Мало кто сейчас помнит подробности того времени, и немногие понимают, что именно битва за Кавказ предопределила следующие, решающие в той войне победы.

Обыватель в лучшем случае слышал словосочетания «битва за Кавказ», «горные егеря» и что-то про дивизию с романтическим названием «Эдельвейс». Свое видение событий представил маршал СССР А.А. Гречко. Подробную информацию о немецких частях можно при желании найти в Интернете. Даже есть возможность за немалые деньги приобрести отдельные вещи из экипировки горных егерей. На фоне широко разрекламированных немецких частей их победители, 242-я горнострелковая дивизия и двенадцать отдельных горнострелковых отрядов, остаются незаслуженно забытыми. Не афишируется факт, что доблестный «Эдельвейс» все-таки не смог летом и осенью 1942 года взять слабо укрепленные перевалы; более того – оказался впоследствии неоднократно бит нашей 242-й горнострелковой дивизией.

Разумеется, противник у нас был весьма достойный. Это действительно были высококлассные специалисты горной войны, которые принесли нам немало горя. Горные части Германии участвовали в захвате Польши, Норвегии, Нидерландов, Франции, Югославии, Греции. Неприятель был весьма опытен и силен.

Но давайте вспомним следующее. На покорение Эльбруса и установку флагов со свастиками в августе шли самые подготовленные немецкие спортсмены, и при этом они потеряли четырех человек, в то время как наши бойцы в феврале 1943 года, также с великим трудом, но без потерь проделали операцию по снятию немецких и установке советских флагов. Эти факты также не сопоставляются в большинстве источников.

Не будучи военным историком, я в своем повествовании никоим образом не претендую на полномасштабное описание битвы за Кавказ. Однако на примере небольшого специального подразделения горных стрелков я постараюсь показать сложность, необычность и специфику ведения войны в горах, особенно в высокогорье, в зоне вечного льда и снега, где и проходил тогда «заоблачный» фронт.

Глава 1

Начало

И когда шел бой за перевал, —

чтобы не был ты врагом замечен, —

каждый камень грудью прикрывал,

скалы сами подставляли плечи.

Ложь, что умный в горы не пойдет!

Ты пошел – ты не поверил слухам!

И мягчал гранит, и таял лед,

и туман у ног стелился пухом…

В. Высоцкий

3ахвату Кавказа руководство Германии придавало особое значение: уголь, нефть, железная руда, развитые сельскохозяйственные районы и дорога на Восток. Цель этого вторжения была сформирована в директиве Гитлера от 5 апреля 1942 года, где говорилось, что «в первую очередь все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы Кавказа и перейти через Кавказский хребет».

Существовал и другой стратегический расчет: использовать Кавказ как ворота на Ближний и Средний Восток, в страны Малой Азии, а затем в Индию. Когда в ночь с 23 на 24 июля 1942 года фашистские войска вошли в Ростов-на-Дону, командующий 17-й общевойсковой армией генерал-полковник пехоты Р. Руофф пригласил к себе японского военного атташе на командный пункт и заявил: «Ворота Кавказа открыты. Близится час, когда германские войска и войска вашего императора Хирохито встретятся в Индии».

9 августа 1942 года пал Краснодар, по предгорьям прогрохотала 1-я танковая армия Эвальда фон Клейста. 10 августа был занят Майкоп.

Для понимания общей картины боев прежде всего необходимо представить, какие силы немецко-фашистских войск летом 1942 года двинулись на Кавказ и как происходило наступление.

По специально разработанному немецко-фашистским командованием плану, который носил кодовое наименование «Эдельвейс», овладеть Кавказом было предписано группе армий «А» (командующий – генерал-фельдмаршал В. Лист). А с ноября 1942 года командующим группой армий назначен Э. фон Клейст. Замысел противника состоял в том, чтобы окружить и уничтожить советские войска южнее и юго-восточнее Ростова-на-Дону, а затем обойти Большой Кавказ с запада, захватив Новороссийск и Туапсе, и с востока – овладев Грозным и Баку. Одновременно предполагалось преодолеть водораздельный хребет в его центральной части по перевалам и соединиться с армиями, развивавшими наступление вдоль Черноморского побережья. Цель – парализовать базы Черноморского флота и добиться полного господства на Черном море, а также удалось бы установить непосредственную связь с турецкой армией, двадцать шесть дивизий которой были развернуты на границе с СССР.

Группа армий «А» состояла из пяти армий: две танковые (1-я и 4-я) и две полевые армии (17-я и часть сил 11-й); часть сил 4-го воздушного флота; 3-я румынская и 8-я итальянская армии. С нашей стороны им противостояли войска Южного фронта и часть сил Северо-Кавказского в составе 51, 37, 12, 18, 56-й общевойсковых и 4-й воздушной армий. Показательно соотношение сил и средств наших войск и войск противника на 25 июля 1942 года, то есть к моменту прорыва фашистов в предгорьях Кавказа:

1-я танковая армия генерал-полковника Э. Клейста продолжала двигаться вдоль Главного Кавказского хребта. В то время как 17-я немецкая полевая армия продвигалась к портам Черного моря, а 1-я танковая рвалась к Грозному, Орджоникидзе, Махачкале и Баку, 49-й горнострелковый корпус под командованием генерала горных войск Р. Конрада шел на захват центральных перевалов главного хребта Большого Кавказа, с тем чтобы через высокие горы пробиться в Закавказье – к Сухуми.

Тысячекилометровый фронт от Новороссийска до Моздока стал ареной упорных кровопролитных боев. Кроме того, создавая оборону с севера, наше командование Закавказским фронтом было вынуждено все время оглядываться назад, на юг: Турция держала войска на границе с СССР и была готова напасть в подходящий момент.

Несмотря на то что к зиме 1941/42 года немцы уже понесли небывалые для себя потери – более 500 тысяч человек убитыми и около 50 % всех своих танков, к середине сентября 1942 года они располагали более чем двумястами дивизиями и не собирались ослаблять натиска. Решая вопрос о том, где нанести главный удар (Москва, Украина или Кавказ), Гитлер выбрал юг: Южная Украина, Новороссия и Кавказ должны были дать немецкой армии продовольствие и промышленно-энергетическое сырье. Кроме того, степные, открытые пространства этого района и его мягкий климат с длинным летом и сухой осенью облегчили бы действия немецких войск, страдавших в северной и центральной частях

России от бездорожья, дождей, которые затрудняли движение механизированных частей по лесисто-болотистой местности.

Несомненно, главной целью Гитлера в летнюю кампанию 1942 года был Кавказ. Сталинград – только вспомогательный, хотя и очень важный рубеж. С захватом города войска командующего 6-й армией Ф. Паулюса должны были взять Астрахань, выйти в Заволжье и отрезать Центральную Россию от важнейших сырьевых, продовольственных, людских и промышленных резервов Юга страны. До войны на долю Северного Кавказа и Закавказья приходилось 86,5 % общесоюзной добычи нефти, 65 % – природного газа, 57 % – марганцевой руды (а это танки и самолеты). Кроме того, весь Северный Кавказ – богатейший сельскохозяйственный край.

После краха блицкрига (молниеносной войны) эти ресурсы были нужны Гитлеру как воздух. Стратегическое значение Кавказа определял и внешнеторговый товарооборот: торговые пути, идущие через Персидский залив, Иран и Каспийское море, занимали для Советского Союза второе место после Северного морского пути в подвозе вооружения, стратегического сырья из США и стран Британской империи. В политическом плане выход на Ближний Восток давал Гитлеру надежды на новых союзников, прежде всего Турцию, и благоприятный исход всей войны. Поэтому на Кавказе было сосредоточено все лучшее, что имели на то время вермахт и люфтваффе. Почти десятикратное превосходство немцев в танках и особенно в самолетах решило успех летнего наступления вермахта. Тот, кто хоть раз был на Кубани и Ставрополье и видел эти просторы, поймет, как легко немецкие мотодивизии смогли меньше чем за месяц выйти к предгорьям Большого Кавказа.

25 июля противник ударил сразу по двум направлениям: 17-я армия генерала Руоффа – на Новороссийск и Туапсе; 1-я танковая армия генерал-полковника Э. Клейста – на Ворошиловск (Ставрополь), Минеральные Воды, Моздок. 49-й горнострелковый корпус со знаменитой дивизией «Эдельвейс» на танках дошел до Черкесска и устремился к перевалам Большого Кавказа. Из Крыма на Тамань через пролив рванулись части немецкой 11-й армии навстречу румынским кавалеристам, наступающим через кубанские плавни.

Через трое суток после этого вышел знаменитый приказ № 227 Верховного главнокомандующего И.В. Сталина. И в том наступлении врагу так и не удалось окружить сколько-нибудь значительную группировку войск Красной армии.

Н.К. Байбаков, в то время первый заместитель наркома нефтяной промышленности, рассказывал, как в июне 1942 года его вызвал Сталин и направил на Кавказ. На прощание Иосиф Виссарионович спокойно сказал, что без кавказской нефти Гитлер проиграет войну, поэтому если хоть капля нефти достанется немцам, то Байбаков будет расстрелян, но если будут уничтожены промыслы, а немец не придет и мы останемся без нефти, – тоже расстрелян.

Байбаков полетел и сделал, казалось бы, невозможное: оставил фашистов без нефти. Скважины заглушили так, что не только спецбригады немцев, но и мы сами после освобождения не смогли их восстановить, бурили новые. При этом оставшиеся скважины функционировали до последнего, буквально под огнем противника, но на нашей территории. Так было с грозненской нефтью, не говоря уже о каспийской. Приказ Сталина лишний раз доказывает судьбоносность битвы, развернувшейся на Кавказе.

17-я армия так и не смогла прорваться к Черноморскому побережью и его главной транспортной артерии Туапсе – Батуми. В этих боях гитлеровцы потеряли 54 тысячи человек, наши войска – в три раза больше, но врага остановили. 1-я немецкая танковая армия рвалась к Грозному. На левом фланге наступал специальный корпус «Ф», подготовленный и экипированный для войны на Ближнем Востоке. В его составе действовали специальные инженерные части для работ на нефтяных промыслах. Но и на этом направлении удача отвернулась от немцев. Растянутые коммуникации осложнили снабжение войск горючим, боеприпасами и пополнением свежими людскими ресурсами. Слишком уж огромными оказались захваченные ими территории – весь Северный Кавказ.

Противник не успел наладить тылы и потерял темп. Этого оказалось достаточно, чтобы разрозненные войска Красной армии остановились, привели себя в порядок, пополнились и закрепились на подготовленных естественных и рукотворных рубежах обороны. Наш Закавказский фронт буквально на глазах обретал управляемость, боевую устойчивость, быстро пополнялся резервами и боевой техникой. Сосредоточенные в районе Махачкалы 58-я и 44-я резервные армии уже в августе существенно подкрепили Северную группировку и сцементировали оборону.

Пытаясь завершить летний прорыв, 18 августа танки Клейста сбили передовые части Северной группы Закавказского фронта, 25 августа захватили Моздок и даже небольшой плацдарм на правом берегу Терека. Но далось им это ценой значительных потерь: за несколько дней они потеряли до трехсот танков, а моздокскую долину немцы назвали Долиной смерти.

17-я армия генерала Руоффа попыталась прорваться к морю, но удалось ей это только на Таманском полуострове, захватив Анапу и отрезав от основных сил части морской пехоты (да и те успели на кораблях Азовской флотилии проскочить через Керченский пролив в Черное море и уйти в Геленджик). Новороссийск стал для 17-й и части сил 11-й немецких армий непреодолимым рубежом.

25 сентября немцы предприняли отчаянную попытку прорыва в районе Туапсе, но только потеснили наши части и были втянуты в затяжные бои. Именно в эти осенние, по-южному еще теплые дни в немецком Генштабе впервые поняли: Кавказский мини-блицкриг потерпел неудачу. Еще быстрее военных это почувствовал Гитлер и для начала поменял все командование группы армий «А» и 1-й танковой армии, снял начальника Генштаба сухопутных войск генерал-полковника Х. Гальдера. Сталинград начинал серьезно беспокоить Гитлера, но остановку в двух шагах от вожделенной нефти он воспринял как личное оскорбление: было очевидно, что к Черноморскому побережью он не пробился, не дошел и до грозненской нефти, не говоря уж о бакинской. (В этом свете даже установку эдельвейсовцами флагов на высшей точке Европы – Эльбрусе нельзя было рассматривать иначе как пропагандистский шаг.)

Но Гитлер отчаянно продолжал атаковать в предгорьях и на перевалах Кавказа. Близость Черноморского побережья и грозненской нефти буквально бесила его, и для укрепления группы армий «А» сил не жалелось. Здесь Гитлер сосредоточил лучшие кадры истребительной авиации, горнострелковые части немцев и румын, знаменитую эсэсовскую дивизию «Викинг», танки «Тигр», впервые появившиеся именно на Кавказе.

К осени 1942 года основные сражения все более и более стали обозначаться в районе, где Дон близко подходил к Волге и где ключевым транспортным узлом, связывавшим центр России с югом и востоком, оставался Сталинград – единственная прямая дорога из Москвы на Каспий и Кавказ, после того как путь через Кубань и Черноморское побережье оказался потерянным и блокированным. Воодушевленные первоначальными успехами продвижения на Кавказ в начале августа, гитлеровские полководцы, считая главной целью захват майкопской и грозненской нефти, упустили из виду важность стратегического положения Сталинграда. Поэтому, форсировав в конце июля Дон в районе Цимлянской, они не повернули оттуда войска для охвата Сталинграда и вернулись к этому плану лишь в конце августа, после того как им удалось форсировать Дон около Калача. Однако время было уже упущено. За этот месяц восточнее Сталинграда советским командованием создавался резервный заслон. А у немцев оставался неиспользованным только один резерв: специальные горные части – егеря, опытные альпинисты, обученные выживанию и ведению жестокой войны в горах. С начала войны эти части не пускались в ход, Гитлер приберегал их для взятия Кавказа, не позволяя им участвовать в боевых действиях на равнинах Украины и России.

49-й горнострелковый корпус генерала Конрада специально готовился к военным действиям на Кавказе, в горах Греции, Чехословакии (Татры) и Украины (Карпаты); ему надлежало в определенный момент вступить в войну для обеспечения прохода немецких войск через горные массивы в тыл неприятелю, взятия под контроль горных селений и нейтрализации сопротивления местных жителей. Этот корпус состоял из лучших альпинистов и горнолыжников Германии, Австрии, Италии, Румынии. Он был хорошо вооружен и экипирован, оснащен специальным альпинистским и горнолыжным инвентарем, имел специальные, вьючные и инженерные подразделения, портативную сборно-разборную горную артиллерию и минометы облегченной конструкции, приспособленные для передвижения в горах на вьюках. Корпус имел значительный опыт ведения горной войны, полученный в боях за овладение Норвегией, Францией, Грецией, Югославией.

В корпус входили: 1-я горнострелковая дивизия «Эдельвейс» генерала Ланца (одно из лучших соединений немецкой армии); 4-я горнострелковая дивизия генерала Эгельзеера; 97-я и 101-я легкопехотные горные дивизии, укомплектованные румынами, и итальянская дивизия горных стрелков «Белая лилия».

О 1-й горнострелковой дивизии стоит сказать особо. Она была сформирована в апреле 1938 года и после аншлюса Австрии пополнила свои ряды отлично тренированными австрийскими горными стрелками. В 1939 году дивизия участвовала в Польской кампании, взятии Львова, затем, в 1940-м, – в захвате Франции и Нидерландов. 1-ю горнострелковую предполагалось использовать в операции «Морской лев» – вторжении в Англию.

Дивизия принимала участие и в Балканской кампании в апреле 1941 года, а летом была переброшена на западную границу СССР, где в составе группы армий «Юг» должна была участвовать в осуществлении плана «Барбаросса». Первые месяцы на Восточном фронте дивизия действовала на Украине: брала Умань, Сталино (нынешний Донецк), участвовала в боях за Киев и форсировала Днепр, Миус. Весной 1942 года, уже в составе 1-й танковой армии, участвовала в боях за Харьков и в августе достигла Кавказа.

Это были действительно элитные войска, части особого назначения. В Германии, Италии и Австрии мундир горного стрелка был весьма уважаем и почитаем, поэтому любой молодой человек в те годы, основательно увлекавшийся альпинизмом или горнолыжным спортом, считал за честь служить в горных войсках.

Именно им, по плану Гитлера, предстояло сыграть решающую роль в захвате Кавказа.

Глава 2

Егеря на Кавказе

Ты снова тут, ты собран весь.

Ты ждешь заветного сигнала.

И парень тот – он снова здесь,

среди стрелков из «Эдельвейс».

Их надо сбросить с перевала.

В. Высоцкий

В условиях горно-лесистой местности Кавказа резко изменилась тактика действий немецких войск. Вместо массированных ударов и наступления механизированными колоннами противник бросал в бой специальные альпийские отряды, которые по тропам проникали в глубь гор, захватывали выгодные высоты и, дождавшись подхода главных сил, продвигались дальше.

Не случайно в планах захвата центральных перевалов Главного Кавказского хребта в Приэльбрусье гитлеровское командование возлагало особые надежды на 1-ю горнострелковую дивизию «Эдельвейс», которая считалась одной из лучших «горноспортивных» дивизий вермахта. Об этом говорит и тот факт, что название операции по захвату Кавказа напрямую связано с одноименной горнострелковой дивизией, опознавательным знаком которой было изображение белого цветка эдельвейса. Еще до войны кое-кто из офицеров и унтер-офицеров этой дивизии побывали на Кавказе как альпинисты и туристы, поднимались на его вершины, проходили через перевалы и теперь, как разведчики, могли свободно ориентироваться на той местности, где предстояло вести бои, тем более что у них были прекрасные карты и описания горных перевалов.

В числе офицеров дивизии «Эдельвейс» были известные опытные альпинисты Германии: сам командир Ланц и его подчиненные – Гроот, Мауер, Шранц, Бауэр, Мюллер, Хиршфельд, Залминтер, Песситер и многие другие, ранее штурмовавшие вершины Гималаев, Анд, Кавказа, Альп, Кордильер, Пиренеев. Почетным солдатом «Эдельвейса» был Адольф Гитлер, нередко лично проводивший смотр частей дивизии.

Горнострелковые соединения были впервые сформированы в 1915 году на территории Баварии и отлично зарекомендовали себя в кровопролитных боях Первой мировой. В отряды принимали лишь опытных солдат, не моложе 24 лет, холостых, уроженцев земель Бавария и Вюртемберг. После войны личный состав горнострелковых частей кайзеровской армии составил костяк вооруженных сил Веймарской республики. Незадолго до Второй мировой вермахт пополнил свой личный состав хорошо обученными австрийскими горными стрелками, из которых были сформированы две новые горнострелковые дивизии.

Горные стрелки были, в сущности, легкой пехотой, подготовленной для ведения боевых действий в горах и на пересеченной местности, где ландшафт не позволял использовать тяжелое вооружение – крупнокалиберную артиллерию, танки и бронеавтомобили. Горнострелковые дивизии, как правило, располагали лишь специальными горными орудиями и минометами, которые можно было перевозить в разобранном виде на вьючных животных. Для вьючной же транспортировки было приспособлено все вооружение, боекомплект, провиант.

К физическому состоянию горных стрелков предъявлялись повышенные, даже жесткие требования. Дело в том, что им приходилось не только носить на себе все свои вещи (которые пехотинцы сдавали в обоз) и оружие, но при этом еще и передвигаться по пересеченной местности, преодолевать горные массивы и фактически заниматься альпинизмом. Действуя в своей стихии – среди горных вершин Норвегии, Балкан, Кавказа, Крымских и Карпатских гор, немецкие горные стрелки проявляли чудеса храбрости, мастерства и решительности. Они отличались высоким боевым духом и ревностно блюли честь мундира, обладали прекрасной выучкой ведения боевых действий выше снеговой линии. Они были обучены всему: скрытно передвигаться, преодолевая все формы горного рельефа, выбирать позицию для наблюдения, для огневых точек, для засады и нападения, для обороны. Экипировка и специальное снаряжение соответствовали лучшим образцам своего времени. Все виды стрелкового оружия были предельно облегчены, при сохранении стандартных калибров, и, что самое важное, их прицельные системы были рассчитаны с учетом угла возвышения вплоть до ведения огня вертикально вверх или вертикально вниз.

Офицерский состав был обеспечен хорошими картами местности всего театра военных действий и безупречной радиосвязью. В любую минуту командование обладало информацией о местонахождении, характере боевой обстановки каждого взвода отдельной артиллерийской или минометной батареи.

Как я уже сказал, немецкие горные стрелки были крепкие молодые ребята, прошедшие хорошую специальную альпинистскую и физическую подготовку. Быть зачисленным в горнострелковые войска считалось не менее почетным, чем воевать в люфтваффе или в кригсмарине. Большинство из них были уроженцами южных районов Германии и тренировались в альпинистских лагерях. Многие занимались в знаменитом Мюнхенском клубе. Насколько я знаю, на базе именно этого клуба шло формирование немецких горных войск. В дивизии «Эдельвейс», в частности, были очень хорошие спортсмены – в основном на уровне наших мастеров спорта, испытавшие на своей шкуре, что такое горы, отвесные скалы, морозы, ураганы, камнепады, ледники и лавины. И если дивизия военного времени, как правило, до 10 тысяч человек, то в «Эдельвейсе» было 22 тысячи человек, правда, среди них и вьючные части, и иные подразделения обеспечения. Однако с нашей стороны им противостояло всего около 5 тысяч человек, большей частью наспех подготовленных бойцов и военных альпинистов.

Немцы виртуозно отстреливались из самых неудобных положений, например вися на веревке. Мы тоже могли вести огонь, отталкиваясь от стены, набирая маятниковое движение из стороны в сторону, но они были натренированы лучше. Их чутье, реакция и сноровка были очень развиты. Они ухитрялись как-то поворачиваться спиной к стене и вести прицельный огонь. «Кошки» на ногах, предназначенные для того, чтобы не скользить по склону ледника, ограничивают движения, а немецкие стрелки на них быстро ходили, бегали вверх, вбок, вниз, перепрыгивали от укрытия к укрытию. Наши в этом отношении проигрывали.

Лыжная подготовка немцев также была блестящей. Они не просто спускались с гор, но и видели всю картинку боя – кто где, куда повернуть, как не помешать своим солдатам, и при этом еще обстреливали нас. А ведь спускаться на лыжах с рюкзаком на плечах, когда центр тяжести намного выше естественного уровня, – это надо уметь. Если упадешь в глубоком снегу – сразу превращаешься в мишень и будешь в один миг застрелен. А они не падали, и не успеешь взять их в прицел, как они уже отвечают очередью из своих автоматов и проскакивают мимо.

Нам, конечно, в который уже раз помогла зима. Немцы надеялись проскочить перевалы и выйти к Баку и Грозному до конца осени, но наши отряды, а также операция под Сталинградом в корне поломали их планы.

Немцы были сильным противником – пожалуй, самым достойным из всех, с кем нам приходилось когда-либо воевать. И их военнослужащие были настоящими патриотами своей страны, что не может не вызывать определенного уважения.

В дивизии были отдельные подразделения итальянцев и румын. Итальянцы были на втором плане, как инструкторы альпинизма и поддержка немцев, а румыны работали на снабжение, во вьючных подразделениях – обеспечивали переходы караванов. Но немцы на голову превосходили по всем показателям итальянцев и румын.

В качестве иллюстрации различий итальянцев и немцев приведу эпизод из боевой биографии моего хорошего друга Валентина Коргина. Это интереснейший человек, отличный боец, один из лучших разведчиков в армии Рокоссовского. Он брал Берлин и одним из первых тогда ворвался в гитлеровскую рейхсканцелярию, воевал в самом центре фашистской столицы, уцелел, и даже есть фотография, где он стоит с ППШ возле знаменитого большого глобуса Гитлера. И подпись на фотографии соответствующая: «Вооружен и очень опасен». Коргин тоже был альпинистом и воевал на Кавказе; он рассказал мне такой анекдотический случай.

Его группа пошла в разведку в районе Караугомского плато (южнее Алагира) – это тоже Центральный Кавказ. Там немцы применяли десантирование с воздуха прямо на плато, на ледник. Самолет приземлялся, немцы высаживались и вахтовым методом держали под прицелом всю округу. Под их контролем был и Мамисонский перевал, через который проходила Военно-Осетинская дорога из Грузии в Осетию. Снабжение таких отрядов шло по воздуху, на парашютах. А итальянские части для них были запасным прикрытием с тыла.

Наша группа, в которой находился Коргин, проникла на территорию, занимаемую немцами, и натолкнулась на вспомогательную группу итальянцев – человек семь-восемь, которые спали рядком под несколькими огромными елями, сделав широкий настил из лапника и накрывшись каким-то тряпьем. Ни охраны, ни наблюдателей. Ну не стрелять же их, таких безобидных. Наши забрали оружие, припасы, потом растормошили спящих. Те повскакивали, в себя приходят, глаза трут. Неизвестно, на каком языке они договаривались, но наши их построили, обыскали. А Коргин с мирных времен имел еще одно увлечение, он был прекрасным кинооператором и уже тогда снял множество интересных материалов. И вот достал он свою камеру, навел на итальянцев, начал снимать. А те попадали на землю, стали просить не убивать их. Видимо, приняли кинокамеру за какое-то оружие. Никого, конечно, убивать не стали, а просто увели в плен. Вот так выглядели итальянцы на войне. Немцы же, напротив, оказывали ожесточенное сопротивление и показали себя очень серьезным противником.

В одном из номеров фашистского журнала «Кораллы» так писалось об интенсивной подготовке немецких горных стрелков: «Перед войной наших егерей часто можно было увидеть на боевых учениях в Альпах. Правда, для того, чтобы их увидеть, нужно было очень внимательно всматриваться. Тысячи туристов тогда бродили в Альпах, не замечая войск, ибо оставаться незаметным – важнейшее правило альпийского стрелка. Только перейдя удобные дороги и взобравшись по горным тропам вверх, вы смогли бы натолкнуться на группу солдат, усердно занятых лазанием по скалам. Имея хороший бинокль, вы смогли бы с какой-нибудь вершины наблюдать за тактическими учениями: дерзкие маневры, захваты важных пунктов и высот, молниеносные обходы следовали один за другим. Егеря, как кошки, взбирались на неприступные вершины диких скал, прилипали к острым карнизам и бесследно исчезали где-то в темных расселинах…

В самые холодные зимние дни в засыпанных снегом горах можно было видеть белые фигуры горнолыжников с тяжелым грузом на спинах. Они неслись с отвесного склона, пускались в бешеное преследование невидимого противника; на глетчерах они преодолевали глубокие ледяные трещины, на вершинах гор сноровисто устанавливали орудия и минометы, искусно строили из льда и снега теплые убежища…»

Не правда ли, впечатляет?..

В экипировку егерей входили: удобная крепкая специальная горная обувь и верхняя одежда, палатки, пуховые спальные мешки, походные спиртовые кухни и примусы, темные очки, шерстяное белье. Снаряжение состояло из ледорубов, восьмизубых «кошек», веревок, скальных и ледовых крючьев, горных спасательных средств и горных лыж с металлической окантовкой. Горные части также обеспечивались высококалорийным питанием.

Я уточняю эти детали для того, чтобы подчеркнуть, насколько хорошо был подготовлен противник, заблаговременно имевший отработанный и проверенный механизм действий на Северном Кавказе. Когда в намеченное время 49-й горнострелковый корпус противника был введен в бой, его бойцы были полны сил и находились на пике своей спортивно-физической формы, а противостояли этим опытным военным альпинистам советские общевойсковые подразделения, не обученные ведению боевых действий в горах.

Положение дел в Красной армии оставляло желать лучшего. Задолго до войны Всесоюзная секция альпинизма (Федерации и ее президиума, обладавшего правом общения с правительством, тогда еще не существовало) неоднократно и настойчиво обращалась письменно в Наркомат обороны и лично к наркому с предложением по организации горнострелковых войск и участию альпинистов в этом мероприятии. Но все было тщетно. Поэтому к лету 1942 года Красная армия не имела специализированных горных подразделений.

Когда фронт вплотную подошел к Закавказью, военачальники наконец озаботились отсутствием квалифицированных альпинистов в составе горных войск. Правда, о создании подразделений, целиком состоящих из альпинистов, не могло быть и речи: все тысячи подготовленных бойцов, прошедших до войны через альпинистские лагеря, уже были рассеяны на бескрайних полях сражений. Надо было разыскать их и отправить в распоряжение Закавказского фронта для укомплектования частей, уже находящихся в огневом контакте с противником, для организации школы горной подготовки младших и средних командиров.

«К началу войны в СССР специального воинского учета альпинистов не было. Поэтому только случайно единицы их оказались к этому времени в горных соединениях Красной армии» – так позднее оценивал сложившуюся ситуацию Маршал Советского Союза А.А. Гречко. С нашей стороны врагу противостояли регулярные части Красной армии (в том числе конница), не имевшие опыта боев в горной местности. Не было подходящего (не говоря уже о специальном) снаряжения, специального оружия и пр. После приказа ГКО (20 августа 1942 г.) Закавказскому фронту об организации обороны Главного Кавказского хребта и основных перевалов выяснилось, что часть из них уже захвачены противником.

Военные мемуары А.М. Гусева – один из немногих источников информации о горной войне на Кавказе. Он, как и другие, оказался в армии, но не на передовой, а в тылу, в 9-й горнострелковой дивизии. Его воспринимали как инструктора физкультуры; впрочем, мнение скоро изменилось – после первых стрельб. Оказалось, что даже у лучших стрелков уже при угле возвышения более 45 градусов мишени пусты. Вдобавок к этому – неумение передвигаться по сложному профилю, в лавиноопасных местах и пр. Все то, что ожидало горнострелковую дивизию в боевых условиях в горах, оказалось, что называется, «китайской грамотой». Всему надо было обучаться с нуля – и это в тот момент, когда война неумолимо приближалась к Закавказью и очень скоро всем предстояло вступить в бой.

Нужно было готовить командный состав для боевых действий в горах, и эту задачу решали альпинисты, прибывающие с фронтов в Тбилиси. Необходимо было наладить производство альпинистского снаряжения.

Егеря генерала Конрада малочисленными группами в обгон наших войск с боями прорывались к центральным перевалам Кавказа. Они никого не могли брать в плен, сопровождать в тыл, поэтому противника просто уничтожали. Приказ по войскам был: вести огонь на поражение. Своих погибших хоронили в скальных выемках без каких-либо опознавательных знаков, но занося захоронения в свои подробнейшие топографические карты в надежде со временем перезахоронить их. Фронт действий горных стрелков был широк: на западе от перевала Белореченского, находящегося севернее города Сочи, на востоке – до перевала Мамисонского, находящегося южнее города Алагира.

Разделившись на четыре группы, 49-й горнострелковый корпус устремился по долине реки Большая Лаба в направлении перевала Санчарского, по долинам рек Марух и Большой Зеленчук – к перевалам Марухский и Наурский, а по долине реки Теберда – на перевалы Клухорский и Домбай-Ульген.

Дивизия генерал-майора Ланца в основном продвигалась по долине реки Кубань к перевалам Нахар, Гондарай, Морды, Чипер-Карачаевский и далее к перевалу Хотю-Тау. Этому направлению противник придавал особое значение. Путь через перевал Хотю-Тау вел к Эльбрусу и в тыл наших войск, отходивших с тяжелыми боями из Кабарды вверх в Балкарию по Баксанскому ущелью. Заняв Эльбрус, противник мог господствовать над Баксанским ущельем, а также получал возможность прорваться по ущелью реки Ненскрыры на Военно-Сухумскую дорогу в глубокий тыл наших войск, оборонявших перевалы с юга. В этом и заключалась ближайшая задача немцев – стремительно пройти через Главный Кавказский хребет в район города Сухуми, содействуя тем самым 17-й армии генерал-полковника Руоффа, его продвижению вдоль Черноморского побережья.

«Эдельвейс» успешно продвигался к перевалам. К моменту подхода горных егерей к Клухорскому перевалу его обороняли подразделения 1-го батальона 815-го полка 394-й стрелковой дивизии. Одна рота была на перевале, вторая – чуть ниже, третья – на южном склоне. 2-й батальон полка стоял в селении Ажары, 3-й – в Сухуми.

На перевал шли хорошо обученные тирольцы и баварцы, для которых горы были родным домом. Преодолев скалы, доступные только альпинистам, они обошли с флангов и неожиданно атаковали наши две роты, оборонявшие Клухор, сбросили их на южные склоны и захватили позиции.

Надо признать, что командование Закавказского фронта (командующий генерал армии И.В. Тюленев) и 46-й армии (командующий генерал В.Ф. Сергацков), на которую была возложена оборона Черноморского побережья и центральных перевалов Главного Кавказского

хребта, недооценивало опасность прорыва гитлеровцев в Закавказье через горы, поэтому горные проходы оборонялись небольшими по численности гарнизонами, а до некоторых перевалов специально выделенные подразделения прикрытия так и не дошли. В своей книге «Крах операции “Эдельвейс”» генерал армии И.В. Тюленев самокритично напишет, что в этом была немалая доля вины командования и штаба Закавказского фронта, опрометчиво решивших, что перевалы сами по себе недоступны для противника. «Некоторые из нас считали главной задачей войск фронта – оборону Черноморского побережья, где и были развернуты основные силы 46-й армии». Впоследствии Маршал Советского Союза А.А. Гречко также писал в книге «Битва за Кавказ», что большинство командного состава войск фронта не имело опыта боевых действий в горах и поэтому оборона и система ее огня организовывались, как правило, только непосредственно на перевале, вместо того чтобы огневые средства выносились на ближние и дальние подступы к нему. Ряд направлений, допускавших подход к перевалам не только отдельных групп, но и целых подразделений противника, не был обнаружен и никем не оборонялся. Это являлось следствием того, что детальная рекогносцировка районов, примыкающих к перевалам, не производилась. Более того, на позициях оставалось лишь наблюдение, а сами гарнизоны располагались на южных склонах хребта, в населенных пунктах и кочевьях, удаленных от перевалов.

Враг стремительно продвигался. Нельзя сказать, что делал он это беспрепятственно. По ущельям в сторону Главного Кавказского хребта отходили разрозненные части Красной армии, измотанные арьергардными боями в предгорьях и отрезанные от основных сил. Отступавшие части оказывали отчаянное сопротивление на любых пригодных для обороны участках. Большинство отходивших двигались без карт, гор не знали, и местное население и партизаны оказывали им помощь в выборе правильного пути. Отдельные группы по основным ущельям и дорогам достигали перевалов, встречали там наши части и благополучно добирались до побережья, где происходило переформирование. Однако многих отступавших постигла печальная участь. Преследуемые фашистами, они попадали в боковое ущелье, заканчивающееся отвесными скалами, крутыми снежными склонами и нагромождениями ледников. Здесь могли пройти только опытные альпинисты. Неподготовленные люди гибли от лавин, камнепадов и в бездонных трещинах ледников, а не только от пуль врага…

Много лет прошло с тех пор, но и сейчас еще находят в горах останки бойцов и командиров, погибших тогда на Кавказе. В сентябре 1986 года в Сванетии на встрече ветеранов отдельных горнострелковых отрядов 46-й армии мы участвовали в захоронении советских бойцов и немецких егерей, тела которых вынес на поверхность ледник. Среди них – трое наших и два немца. Их обнаружили местные комсомольцы, когда пасли скот. Останки принесли в селение Квемо-Ажара. Медальон и документы нашли только у сержанта Иванова, тело которого сохранилось на леднике лучше остальных. У всех погибших – почти истлевшее обмундирование. Иванов, как рассказывали ребята, наполовину вмерз в лед частью туловища и головой. Его вырубали ледорубами. Лицо хорошо сохранилось – на скулах щетина, на голове волосы, целы уши, губы, нос, как будто человек погиб совсем недавно. При останках были найдены личные вещи.

Прибывшие из Сухуми представители МВД, военного комиссариата и медицинской экспертизы составили акт о работе комиссии. По найденному документу Иванова стало известно, что он до войны жил в Сочи и призывался в армию оттуда. Члены комиссии решили позвонить в Сочинский военный комиссариат. И о чудо! Через два дня приезжают вдова Иванова и его дочь, которая впервые в жизни увидела отца, – она родилась, когда он уже участвовал в боях.

Трудно передать словами то, что происходило. Плакали и причитали женщины, у мужчин – слезы на глазах. Страшно и неестественно все это – человек погиб больше сорока лет назад, но сохранил свой облик.

В 2001 году я в десятый раз поднимался на Эльбрус и при спуске с вершины ниже седловины увидел группу спасателей. Они искали туриста – любителя катания вне трасс, который провалился в одну из многочисленных трещин ниже тропы, идущей траверсом к седловине. Это место называют «трупосборником». Действительно, это наиболее опасные склоны с трещинами на леднике, присыпанными снегом. Здесь исчезали туристы и горнолыжники, которые решили рискнуть и напрямую спуститься вниз. Сноубордиста искали вторые сутки. Я тоже принял участие в спасательных работах. Вместе со спасателями мы обследовали ближайшие трещины и в одной из них увидели картину не для слабонервных: на нас, как через витринное толстое стекло, смотрел вмерзший в глетчер немецкий егерь. Кто же полезет на тридцатиметровую глубину в ледник вырубать, а потом поднимать его? Несколько подобных случаев описаны в книге «Тайна Марухского ледника». И такие «находки» на леднике не единичны – долго еще глетчеры, как холодильники, будут «подбрасывать» нам сохраненные трагические свидетельства прошедшей высокогорной войны.

10 августа, заняв Майкоп, гитлеровцы достигли исходного рубежа операции «Эдельвейс» по линии Краснодар – Пятигорск – Майкоп. Дальше события разворачивались молниеносно: наступая с боями по всему фронту, альпийские стрелки уже 15 августа были в Теберде. В ночном бою немцы сбросили защитников с перевала и заняли весь южный склон, вступив в Кодорское ущелье. И командир дивизии «Эдельвейс» генерал-лейтенант Ланц, и командир сводного 49-го горнострелкового корпуса генерал-полковник Конрад лично наблюдали за боем. Дебютная часть операции была решена.

15 августа 1942 года передовые подразделения дивизии «Эдельвейс» захватили Клухорский перевал, что в 36 километрах западнее Эльбруса. И отряд 99-го альпийского полка этой же дивизии под командованием капитана Х. Гроота, пройдя ущельем реки Уллу-Кам, вышел к перевалу Хотю-Тау, расположенному на горной перемычке, соединяющей Эльбрус с Главным Кавказским хребтом. На Хотю-Тау нашего гарнизона не было, и горные егеря беспрепятственно поднялись на перевал, высота которого 3546 метров над уровнем моря. Гитлеровцы уже считали себя полновластными хозяевами Кавказа и поспешили переименовать Хотю-Тау в перевал имени генерала Конрада.

Связь между передовыми частями советских войск и штабом 46-й армии была организована плохо, поэтому о боях на перевалах там узнали только к вечеру 16 августа. Наши подкрепления подошли тогда, когда егеря уже заняли южные склоны Клухорского перевала по ущелью реки Клыч до водопада. Одновременно немецкие части вышли на перевал Марухский. Наступление свое фашисты сопровождали бомбардировкой, пытаясь уничтожить советские войска, двигавшиеся к перевалам.

С 17 августа по 8 сентября врагу удалось оседлать несколько перевалов на участке от Эльбруса до перевала Умпырский. А на Клухорском и Санчарском направлениях гитлеровцы вышли на южные склоны хребта и продвинулись на 10–25 километров в Грузию. Создалась реальная угроза проникновения противника в Закавказье.

16 августа капитан Хайнц Гроот, неоднократно бывавший до войны в Приэльбрусье в качестве туриста, повел отряд эдельвейсовцев по склонам Эльбруса к «Приюту одиннадцати», альпинистской гостинице, расположенной на высоте 4200 метров. Но прежде чем повести свой отряд, капитан проделал большую предварительную работу. Задолго до выхода на склоны Эльбруса Гроот был неожиданно вызван в штаб генерал-майором Ланцем, который находился в станице Кагальницкой, что в 450 километрах от вершины. Именно тогда Ланц приказал Грооту сформировать для выполнения специального задания отдельную высокогорную роту и возглавить ее. Перед гауптманом Хайнцем Гроотом была поставлена тактическая задача – занять перевалы, ведущие в район Эльбруса от истоков Кубани к истокам

Баксана и Терека на востоке и в район Ингури на юге, произвести разведку находившихся на этом направлении долин, прикрыть левый фланг дивизии и, главное, совершить восхождение на Эльбрус – водрузить флаг империи на высочайшей вершине Кавказа и Европы.

Тщательность, с которой готовилась эта операция, впечатляет: из личного состава 1-й горнострелковой дивизии (22 тысячи бойцов) Гроот отобрал около ста пятидесяти человек. Перед выходом совершил облет будущего района действий на «Юнкерсе-188», сделал аэрофотоснимки, осмотрел в полевой бинокль с воздуха перевалы и не обнаружил на них никаких признаков русского военного присутствия. Своими помощниками по восхождению Гроот назначил Рудольфа Шварцгрубера и Вольфганга Гертера, которые до войны неоднократно бывали на Эльбрусе.

И только тогда, после тщательной подготовки отряд Гроота отправился к «Приюту одиннадцати». Недалеко от этого приюта располагалась в деревянном домике метеорологическая станция. Здесь вахту обычно несли три человека: Алексей Ковалев, его жена Зоя и наблюдатель Яков Кучеренко. В тот день дверь их дома с грохотом распахнулась, и вместе с облаком пара ворвались какие-то фигуры с криком: «Руки вверх!» Автоматная очередь полоснула по бревнам над самой головой. Гроот признал в Ковалеве того рослого и добродушного зимовщика, помощью которого он воспользовался в 1939 году, когда в группе иностранных альпинистов участвовал в восхождении на Эльбрус и едва не замерз на леднике. После некоторого раздумья Гроот распорядился отпустить зимовщиков в Терскол, чтобы они передали нашим военным его совет – сложить оружие, и добавил: «У вас, Ковалев, прекрасная перспектива – нам понадобятся зимовщики-спасатели на этой горе».

Утром Ковалевы в Терсколе рассказали обо всем, что пережили, слышали и видели. Зоя и сейчас живет в Пятигорске.

21 августа Гроот поднялся с группой лучших альпинистов «Эдельвейса» на западную вершину Эльбруса (5642 метра) и установил там флаг фашистской Германии, военный флаг рейха, а чуть ниже воткнул штандарты дивизий «Эдельвейс» и 4-й горнострелковой и вымпелы лучших подразделений. То же было сделано Шварцгрубером и Гертером на восточной вершине Эльбруса (5621 метр).

Фашистские газеты писали, что на высшей точке Европы, вершине Эльбрус, развевается германский флаг, скоро он появится и на Казбеке и что покоренный Эльбрус венчает конец павшего Кавказа.

Всех участников этой операции, поднявшихся на вершину, которую намеревались назвать именем фюрера, наградили Железными крестами и специальными жетонами с контурами горы и надписью «Пик Гитлера». В кинотеатрах рейха и оккупированных стран демонстрировалась военная кинохроника: последние новости – немцы на Эльбрусе. Чаще других мелькало на экране улыбающееся лицо руководителя восхождения гауптмана Хайнца Гроота…

Позже бывший гитлеровский генерал Курт Типпельскирх в своей книге «История Второй мировой войны» написал, что 21 августа немецкие горные стрелки подняли на Эльбрусе немецкий флаг, но это значительное достижение альпинизма не имело ни тактического, ни тем более стратегического значения.

Учитывая создавшуюся сложную фронтовую обстановку, Ставка Верховного главнокомандования пришла к выводу, что проблему обороны перевалов отдельными, частичными мерами, к которым прибегало командование фронтом, не решить. Поэтому 20 августа в особой директиве был намечен целый комплекс мероприятий, осуществление которых позволило бы создать действительно неприступную оборону.

В частности, в директиве Ставки говорилось: «Противник стремится вторгнуться в пределы Закавказья и для достижения этой цели не ограничится действиями крупных сил на основных операционных направлениях. Враг, имея специально подготовленные горные части, будет использовать для проникновения в Закавказье каждую дорогу, каждую тропу через Кавказский хребет, действуя как крупными силами, так и отдельными группами головорезов-диверсантов. Глубоко ошибаются те командиры, которые думают, что Кавказский хребет сам по себе является непроходимой преградой для противника. Надо крепко запомнить – непроходимым является только тот рубеж, который умело подготовлен и упорно защищается. Все остальные преграды, в том числе и перевалы Кавказского хребта, если их прочно не оборонять, легко проходимы, особенно в данное время года».

Надо отдать должное командованию фронтом, в дальнейшем оно проявило исключительную оперативность при реализации указаний Ставки и добилось того, что наступление противника на перевалах захлебнулось. К концу сентября устойчивая оборона на всем протяжении хребта от Эльбруса до перевала Белореченского была создана.

Подразделениям 63-й кавалерийской и 392-й стрелковой дивизий и 8-му моторизованному полку НКВД удалось не только отразить наступление противника, но и отбросить его с восточных склонов Эльбруса. Именно эти дивизии и части (позднее 392-ю стрелковую дивизию сменит 242-я горнострелковая дивизия) обороняли перевалы Эльбрусского направления. Клухорский и Марухский перевалы брала под защиту 394-я стрелковая дивизия. Перевал Санчарский – 51-я стрелковая бригада, перевалы Псеашха и Белореченский – 20-я горнострелковая бригада.

К Главному Кавказскому хребту спешно выдвигались основные силы нашей 46-й армии, которые штаб фронта сосредоточил на обороне Черноморского побережья. Бои здесь отличались особым упорством.

Следует сказать, что большой урон обороне Главного Кавказского хребта нанес лично Берия, который в августе 1942 года приехал на Закавказский фронт в качестве представителя Ставки Верховного главнокомандования. Две недели Берия бесправно расстреливал офицеров, дезорганизовывал работу штаба фронта, беспричинно смещал военачальников (так был снят командующий 46-й армией генерал В.Ф. Сергацков).

Несмотря на все сложности – природные и политические, наши солдаты, сержанты и офицеры проявили большую стойкость, находчивость, смекалку при отражении атак противника на Кавказе. В отличие от вражеских альпийских стрелков искусству горной войны они учились непосредственно в ходе ожесточенных боев. Опыт приобретался ценою жизни.

Глава 3

Создание отдельных горнострелковых отрядов Красной армии

Перевалы, перевалы…

Снежной бури вой.

Альпинист усталый

Продолжает бой.

Он один остался —

Держит высоту,

Друг его сорвался

В пропасть – пустоту.

Егеря совсем уж рядом,

Вышли на карниз.

Альпинист свинцовым градом

Сбросил немцев вниз.

В бою всегда опасно,

В горах же – в сотни раз.

И только горным асам

Подвластен наш Кавказ.

М. Бобров

До того как я попал на оборону центральных перевалов Главного Кавказского хребта, в моей биографии не было ничего особенного, за исключением того, что я уже понюхал пороха и хорошо знал, что такое война. Я участвовал в забросках специальных диверсионных групп в тыл врага. В одной из таких операций я был контужен и после госпиталя попал в бригаду альпинистов, маскировавших высотные доминанты города. Это была наша линия фронта. И у нас тоже были потери: весной от голода погибли наши друзья Александра Пригожева и Алоиз Земба. С этими ребятами мы еще до войны ходили в одной альпинистской связке в горах Кавказа. Обо всем этом подробно рассказано в первой части книги.

Так альпинисты-спортсмены оказались военными. И горными стрелками стали именно альпинисты – люди, безумно влюбленные в горы; в жестоких боях на самом высокогорном фронте в мире они проявляли чудеса самоотверженности. А началось все почти случайно – наверное, это судьба.

Конец лета – начало осени 1942 года. Я находился в Москве в служебной командировке и в метро неожиданно встретил своего первого тренера по альпинизму известного горовосходителя Евгения Андриановича Белецкого. Под его руководством в 1940 году я окончил школу инструкторов альпинизма в ущелье Адыл-Су на Кавказе и сделал свои первые шаги в освоении горной техники в альпинистском лагере «Рот Фронт» в Баксанском ущелье Приэльбрусья. Белецкий прибыл в Москву тоже в командировку из Челябинска, куда был эвакуирован Кировский завод из Ленинграда, где он работал.

Кроме кировцев, в Челябинск прибыли рабочие и инженеры Харьковского дизельного завода. Три завода – ленинградский Кировский, Харьковский дизельный и Челябинский тракторный – образовали крупнейший в стране танкостроительный завод, названный в народе Танкоградом. Фронт задыхался без танков. Люди жили одной мыслью: обогнать Германию по производству танков. С фронта в Челябинск летели письма – танкисты горячо благодарили кировцев за их машины.

Е.А. Белецкий был одним из лучших токарей Кировского завода, прекрасный альпинист, впоследствии стал заслуженным мастером спорта и заслуженным тренером СССР.

Наша встреча была радостной. Во-первых, встретился ученик со своим учителем; во-вторых, встреча была неожиданной после годового перерыва; и в-третьих – мы были живы и здоровы. Именно Белецкий сообщил мне, что по приказу Верховного главнокомандующего И.В. Сталина (от 20 августа 1942 года) со всех фронтов и различных организаций отзывают альпинистов на Кавказ для организации и формирования горнострелковых отрядов.

К этому времени часть перевалов Кавказа уже была захвачена противником. Поэтому была создана специальная комиссия по набору инструкторов альпинизма, которая работала в Москве в одном из зданий на Чкаловском проспекте, напротив Курского вокзала. Туда мы с Белецким на следующий день и направились.

После длительной беседы с комиссией и получения соответствующих документов мы должны были поступить в распоряжение полковника В.В. Гриднева, командира ОМСБОНа (отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД). Там, в ОМСБОНе, находившейся под Москвой в Лосиноостровской, было много выдающихся спортсменов страны, в том числе и альпинистов. Отсюда отряды воинов-спортсменов уходили через линию фронта в тыл врага для выполнения специальных заданий. Среди них: легкоатлеты братья Серафим и Георгий Знаменские, штангист Николай Шатов, боксеры Николай Королев и Сергей Щербаков, конькобежцы Константин Кудрявцев и Анатолий Капчинский, гребец Александр Долгушин, дискобол Леонид Митропольский и многие другие. Эти великие спортсмены, завоевавшие славу на спортивных аренах страны, добавили к ней славу боевую.

Когда мы прибыли с Белецким в бригаду, там уже находились многие наши друзья, известные альпинисты. Среди них были и наши австрийские друзья, шуцбундовцы – интернационалисты, прекрасные альпинисты и горнолыжники: Фердинан Кропф, Франц Бергер, Густав Деберлен, с которыми мы до войны ходили в горы и катались на лыжах. Они уже неоднократно забрасывались в тыл врага, а теперь готовились к отъезду на Кавказ, чтобы поступить в распоряжение штаба Закавказского фронта.

Мы выезжали поездом через пять дней второй группой в составе: Е. Белецкого, А. Кельзона, В. Сасорова, Е. Богданова и А. Калашникова. Наш маршрут на Кавказ проходил через Оренбург, Аральск, Ташкент, Красноводск, на пароходе через Каспийское море до Баку и далее поездом до Тбилиси – путь был длинный, но надежный и относительно безопасный.

В Тбилиси нас разместили на стадионе «Динамо». Инструкторы альпинизма продолжали прибывать со всей страны. Началось формирование горнострелковых отрядов. Прибывших инструкторов отдел кадров Закавказского фронта направлял в штаб 46-й армии.

К тому времени на южной стороне Главного Кавказского хребта были организованы узлы обороны перевалов, которые не позволяли егерям генерала Конрада спуститься с перевалов в долины и ударить в тыл нашим частям в направлении Владикавказа и Черноморского побережья (именно эта ситуация заставила ГКО отдать приказы о переброске альпинистов из равнинных частей в горные части на Кавказе). Вскоре на боевых участках Закавказского фронта действовали двенадцать специально вооруженных и экипированных отдельных горнострелковых отрядов (ОГСО). В каждом отряде были инструкторы альпинизма, отвечавшие за горную подготовку личного состава.

Представляет интерес список назначений и фамилий инструкторов военного альпинизма ОГСО 46-й армии Закавказского фронта в 1942–1943 годах и их дислокация (список составлен по данным оперативного учета альпинистского отделения оперативной группы штаба фронта по обороне Главного Кавказского хребта):

ОГСО № 1 – дислокация: Южная палатка Клухорского перевала;

старший инструктор – Глазков С.А. – лейтенант;

инструктор – Березнев И.Е. – лейтенант;

инструктор – Цыганков В.М. – лейтенант;

инструктор – Калашников А.И. – лейтенант;

инструктор – Табакин И.И. – лейтенант;

инструктор – Хатенов Г.И. – лейтенант.

ОГСО № 2 – дислокация: перевал Белореченский;

старший инструктор – Ануфриков М.И. – лейтенант;

инструктор – Писарев В.И. – лейтенант;

инструктор – Богданов Ю.М. – лейтенант;

инструктор – Сухарев Л.Д. – лейтенант;

инструктор – Малышев В.И. – лейтенант.

ОГСО № 3 – дислокация: селение Дур-Дур;

старший инструктор – Комиссаров А.Р. – мл. лейтенант;

инструктор – Никитин И.И. – без звания;

инструктор – Изабов Н.И. – без звания.

ОГСО № 4 – дислокация: селение Алагир;

старший инструктор – Марченко П.И. – ст. лейтенант;

инструктор – Эсман Р.В. – без звания.

ОГСО № 5 – дислокация: селение Местиа;

старший инструктор – Бобров М.М. – лейтенант;

инструктор – Одноблюдов Г.В. – мл. лейтенант;

инструктор – Сидоренко А.И. – мл. лейтенант;

инструктор – Бобылев П.Ф. – без звания;

инструктор – Грачев Б.В. – лейтенант;

инструктор – Кухтин В.П. – без звания;

инструктор – Бубонашвили В.Т. – лейтенант;

инструктор – Персиянинов Н.Б. – лейтенант;

инструктор – Теплов Н.К. – лейтенант;

инструктор – Сергеев И.А. – лейтенант;

инструктор – Коротаева Л.Г. – лейтенант;

инструктор – Грязнов А.И. – лейтенант.

ОГСО № 6 – дислокация: турбаза Накра, Ненскрыра, Басс, Чипер-Азау;

старший инструктор – Моренец Н.П. – лейтенант;

инструктор – Багров А.В. – лейтенант;

инструктор – Кацан В.Ф. – ст. сержант;

инструктор – Лукин А.Н. – лейтенант;

инструктор – Алексеев И.К. – лейтенант;

инструктор – Торопов Г.Н. – мл. лейтенант;

инструктор – Сулаквелидзе Г.К. – мл. лейтенант.

ОГСО № 7 – дислокация: перевал Белореченский;

старший инструктор – Элиава Л.З. – лейтенант;

инструктор – Цатуров Е.П. – мл. лейтенант;

инструктор – Марианашвили Д.Н. – лейтенант;

инструктор – Овсянников В.Е. – лейтенант.

ОГСО № 8 – дислокация: станция Лазаревская;

старший инструктор – Арутюнов И.Я. – ст. лейтенант;

инструктор – Мгедиашвили П.И. – лейтенант;

инструктор – Ахабадзе И.И. – лейтенант.

ОГСО № 9 – дислокация: перевал Псеашхо;

старший инструктор – Ониани К.Б. – лейтенант;

инструктор – Ревишвили М.Л. – лейтенант;

инструктор – Гладышев Р.Ф. – лейтенант.

ОГСО № 10 – дислокация: станция Лазаревская;

старший инструктор – Мансурадзе З.П. – мл. лейтенант;

инструктор – Петрузов Н.К. – лейтенант;

инструктор – Стервиков И.А. – мл. лейтенант;

инструктор – Дарбуашвили В.П. – мл. лейтенант;

инструктор – Демидов И.Я. – мл. лейтенант.

ОГСО № 11 – дислокация: Красная поляна;

старший инструктор – Асатиани Ш.Л. – лейтенант;

инструктор – Шахназаров А.И. – мл. лейтенант;

инструктор – Витичкин Н.К. – мл. лейтенант;

инструктор – Аркин Я.Г. – ст. лейтенант;

инструктор – Максимов В.А. – мл. лейтенант.

ОГСО № 12 – дислокация: перевал Марухский;

старший инструктор – Джапаридзе Д.В. – лейтенант;

инструктор – Кокошвили Н.К. – лейтенант;

инструктор – Капанидзе И.М. – мл. лейтенант;

инструктор – Ефимов Г.П. – без звания;

инструктор – Привалов В.В. – без звания;

инструктор – Дигмилашили З.В. – без звания.

Отдельные горнострелковые отряды положили начало зарождению в Красной армии первоклассных горнострелковых войск. При штабе Закавказского фронта была создана оперативная группа по руководству боевыми действиями на перевалах, состоявшая из видных горовосходителей. Во главе ее стоял военный инженер третьего ранга А. Гусев, ныне заслуженный мастер спорта, доктор физико-математических наук, профессор.

В конце сентября 1942 года был подписан приказ о создании Школы военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта. Местом дислокации школы выбрали вначале городок Манглиси, затем школу перевели в горный поселок Бакуриани. Первыми преподавателями были асы альпинизма: Евгений Абалаков, Иван Черепов, Яков Аркин, Павел Захаров; известные горнолыжники и прыгуны с трамплина: Дмитрий Ростовцев, Виктор Андреев, Петр Родионов, Иван Мокропуло. Позднее прибыли Геннадий Фомин, Иван Рожков, Евгений Колокольников, Борис Медведев, Игорь Стопани, Андрей и Алексей Малеиновы, Валентин Коломенский, Константин Крылов, Рая Александрова, Вера Смирнова, Анна Просветова и др.

Руководил школой Борис Михайлович Дьячков, человек душевный, хороший организатор и требовательный начальник. Заместителем по учебной работе у него был известный прыгун с трамплина Виктор Александрович Андреев, который стал душой преподавательского состава.

У меня сохранилась совсем пожелтевшая маленькая, карманного формата книжечка – «Памятка бойца-альпиниста», изданная преподавателями Школы военного альпинизма и горнолыжного дела в декабре 1942 года, которая была в полевой сумке у каждого солдата горнострелкового отряда.

Читаю: «Изучай горную местность. Различай места в горах, где бывают камнепады, лавины, обвалы. Умей ходить по горам. Страхуйся веревкой на крутых и опасных местах. Правильно преодолевай на лыжах снежные склоны. Для умелого бойца-альпиниста нет непреодолимых препятствий в горах. Умей сражаться в висе на веревке, стоя на лыжах и на “кошках”. Стреляй метко, маскируйся умело. Береги оружие и снаряжение. Находи пути в горах. Не оставляй раненого товарища».

Сегодня в такое руководство стоило бы добавить вопросы взаимодействия подразделений и использования новой техники, но главное – работает до сих пор, ведь горы остаются горами: высота, крутизна, ветер, снег, лавины, камнепады, мороз.

Курсанты школы не были новичками в военном деле. Однако в горах своя сложная специфика. Это предъявляло повышенные требования к будущим воинам-альпинистам. При стрельбе в горах цель либо внизу, либо наверху – другая баллистика, иное прицеливание. Топограф без привычки путается в расчетах: в условиях гор маршруты исчисляются не привычными километрами, а часами движения, путь намечается с учетом лавинной опасности, камнепадов и прочих сюрпризов природы. А саперное дело, взрывное?.. И с вьючными животными надо уметь обращаться. И все это с учетом огромной высоты, что вносит свои коррективы.

Будущий горный стрелок – это не только скалолаз, альпинист, горнолыжник, владеющий техникой передвижения в горах, но и командир, хорошо разбирающийся в тактике ведения горного боя. В школе были слушатели (офицерская рота) и курсанты (сержантский батальон). Постепенно, день за днем, школа приобретала тот штат и методы работы, которые были присущи настоящему военному училищу. Это учебное заведение осуществило несколько достойных выпусков специалистов горной войны: командиров, горных стрелков, проводников, подрывников, снайперов, связистов, которые, пополняя горнострелковые отряды, героически сражались на перевалах с егерями дивизии «Эдельвейс».

Неудачно сложился выпуск первого батальона бакурианской школы, который по тревоге был брошен прямо в бой на горячий участок под Туапсе. И сразу же ему пришлось вступить в схватку с врагом, которая для большинства парней оказалась первой и последней. После боя под Туапсе ряды батальона настолько поредели, что он как самостоятельная единица перестал существовать. Каждый из этих ребят сделал все, что мог.

В самой первой атаке, на первом шагу,

Молча рухнул на бруствер под ноги соседу.

Хоть бы пулю, и той не послал по врагу,

Шаг шагнул… Но на шаг к нам приблизил Победу.

П. Булушев

В этих строчках ленинградского поэта – горькая правда о павших в первой жестокой схватке с врагом. Однако, какими бы ни были тяжелыми бои на перевалах, это – опыт: война учит быстро. Созданные в короткие сроки отдельные горнострелковые отряды и Школа военного альпинизма и горнолыжного дела в критический момент обороны Главного Кавказского хребта помогли стабилизировать фронт, перехватить у фашистов инициативу в горной войне, научить солдат и офицеров стрелковых частей и соединений 46-й армии основам ведения высокогорного боя и, сбросив егерей с перевалов, перейти в наступление.

Путь следования всех инструкторов военного альпинизма, направляемых на перевалы в горнострелковые отряды, повторю, шел через штаб 46-й армии, находившийся в Кутаиси, а оттуда – в штаб 3-го стрелкового корпуса, дислоцировавшегося в Сухуми. Пройдя через штабы высоких военных организаций, я получил предписание убыть в распоряжение командира 242-й горнострелковой дивизии полковника Г.Г. Курашвили с назначением в 5-й отдельный горнострелковый отряд. Штаб находился в селении Бечо Верхней Сванетии (Земо-Сванетия).

Части и подразделения 242-й горнострелковой дивизии вначале держали оборону в Баксанском ущелье Кабардино-Балкарии против егерей горнострелковой дивизии «Эдельвейс» и румынских горных частей, а затем с наступлением холодов и снегопадов отошли на южные склоны в Грузию, оставив на перевалах заслоны – боевые охранения.

Мой путь в селение Бечо лежал в основном на перекладных. Попутная полуторка доставила до Зугдиди, далее – отметка у военного коменданта города, который дал мне сопровождающего сержанта до контрольно-пропускного пункта. А там у КПП на выезде из города сержант должен был посадить меня в любую машину, где есть свободное место, которая направлялась в Сванетию, к фронту.

Долго ждать не пришлось, и свой двухсоткилометровый путь я продолжил в кузове полуторки вместе с продуктовыми ящиками и веселым старшиной грузином Валико Барамидзе, всю дорогу певшим русские и грузинские песни. Пел очень хорошо, иногда прерывался для того, чтобы рассказать мне о достопримечательностях этих мест и о селениях, которые мы проезжали. Сам он был из Тбилиси и ушел в армию со второго курса консерватории.

Ехали мы днем, была хорошая солнечная погода. Я впервые увидел предгорья Главного Кавказского хребта с южной стороны, из Сванетии. (До войны я в основном лазал по горам с северной стороны, в Кабардино-Балкарии.) Мы проехали большое селение Джвари, миновали старинную сторожевую башню и въехали в ущелье реки Ингури. До села Хаиши добрались быстро. А далее здесь формировались автоколонны, которые передвигались до следующего диспетчерского пункта только в одну сторону. Встречная колонна машин ожидала у дальнего разъезда. Дорога была очень узкая и опасная. Часто видели упавшие в ущелья машины. Разъехаться было очень трудно. Здесь движение машин шло строго в колонну, в одном направлении, и контролировали этот процесс специальные регулировщики. На встречных машинах с перевалов везли раненых и обмороженных. В сторону фронта – продукты, боеприпасы, вооружение и бойцов.

Узость горной дороги объяснялась тем, что на ней вплотную к скале часто были пробиты колодцы, в которые в случае прорыва немцев через перевалы должны были заложить динамит и взорвать трассу на всем протяжении.

Поздно вечером наша полуторка добралась, наконец, до селения Бечо. Штаб 242-й горнострелковой дивизии находился в одном из домиков у дороги. Тепло распрощавшись со старшиной Валико и водителем, которые следовали дальше в Местиа, я направился в штаб. Дежурный проверил мои документы, сообщил, что полковник Г.Г. Курашвили в селении Мазери, расположенном выше по реке Долра, и будет рано утром в штабе, и предложил пройти для ночлега в землянку. Открыв дверь, я попал в душное прокуренное помещение, где уже отдыхало много людей. На потолке была подвешена керосиновая лампа, «летучая мышь», тускло освещавшая этот приют. Не найдя свободного места на нарах в землянке, я с разрешения дежурного по штабу лег на широком крыльце домика, где располагался штаб. Там уже спали двое военных, подложив под себя полушубок и накрывшись другим. Шел снег, морозило, стояла тишина. Я вытащил из своего большого рюкзака спальный мешок, залез в него, рюкзак под голову, и заснул мертвым сном.

Разбудил меня громкий разговор на грузинском языке. Дежурный докладывал прибывшему полковнику Курашвили. После доклада дежурный офицер подошел ко мне и сообщил, что командир дивизии приглашает меня в штаб.

Я быстро привел себя в надлежащий вид, постучал в дверь. В прихожей был дежурный, он проводил меня к командиру. Я четко доложил о прибытии для прохождения дальнейшей службы и вручил Курашвили документы. Он внимательно ознакомился с ними, посмотрел на меня добрыми усталыми глазами и пригласил присесть. Дежурному дал команду принести чай.

Узнав, что я прибыл из блокадного Ленинграда, полковник какое-то время молчал. Потом снял телефонную трубку и кому-то дал указания – он говорил на грузинском языке, иногда переходя на русский с характерным акцентом. Из того, что говорилось по-русски, я понял, что «этого мальчика надо хорошо кормить и кормить, иначе он в горах и не боец, и не жилец». Затем Курашвили сказал, что сам поедет в Местиа и повезет меня с собой после обеда. Он еще долго говорил по-грузински, отдавая указания дежурному. Положив трубку, присел рядом, пристально посмотрел мне в глаза и попросил рассказать о Ленинграде. Все, что мог, я рассказал о многострадальном городе и его защитниках.

Полковник по-отцовски отнесся ко мне, сообщил, что к обеду приедет начальник штаба и я получу назначение в 5-й отдельный горнострелковый отряд, который дислоцируется в Местиа. Рассказал о сложной боевой обстановке на перевалах и очень надеялся на вновь созданные двенадцать горнострелковых отрядов, два из которых – 5-й и 6-й – непосредственно подчинялись полковнику Курашвили. В конце встречи он добавил: «Сынок, генацвале, тут в дивизии в основном грузины, и находимся мы в Сванетии. Учи грузинский язык, без него тебе будет трудно». Потом в своей дальнейшей работе на Закавказском фронте я понял, насколько был прав Георгий Георгиевич.

После сытного обеда я отправился вместе с Курашвили в Местиа, где началась моя служба в должности старшего инструктора. Меня тепло приняло командование 5-го отдельного горнострелкового отряда в лице командира старшего лейтенанта Г.Е. Санакоева и начштаба лейтенанта А.М. Уварова, дружба с которым продолжается и по сей день – он проживает в Санкт-Петербурге, и мы часто встречаемся.

Селение Местиа являлось районным центром Верхней Сванетии, где находилось партийное и административное руководство района. Население около 3 тысяч человек. Местиа живописно расположено по склонам гор и в долине рек при слиянии Мульхры и Тюибри. Старинные крепостные башни и жилые дома создают особый колорит этому селению, где проживают сваны – смелые, с открытым и добрым сердцем, гостеприимные люди. Когда-то они жили общинным строем – в каждом доме по родовой общине – и как могли обороняли свои дома от набегов монгол, арабов, турок. Строгая архитектура домов очень помогала в этом: на головы врагов лился кипяток и расплавленная смола, в них летели камни, стрелы. Дело в том, что дома сванов построены в виде крепостных башен. Вход представляет собой всего лишь узкую щель, а внутри дом организован ярусами. В самом низу держат скот – коров, баранов, выше сидят птицы, еще выше лежит сено, здесь же очаг, на котором готовится пища. Люди спят на сеновале или на следующем ярусе. Тепло от очага и от животных согревает все помещение. В высокогорье рано наступает зима, выпадает снег – сванское жилище рассчитано на суровый климат. Сейчас там построены новые современные дома, но старые башни сохранились, соседствуют с ними.

Сваны великолепно знают местность, в горах ориентируются, как говорится, с закрытыми глазами. Пастухи и охотники, которые были в наших отрядах, чувствовали горы как самих себя, составляли с ними одно целое. Если надо было что-то передать в другой отряд, то лучшего посыльного было не найти – они своими тропами передвигались в горах вдвое быстрее любого альпиниста или солдата. Когда требовалось взять «языка», то старший – Годжи Зуребиани – собирал ребят в круг и давал им удивительно подробные указания, кто в какую точку отправляется, с учетом всех мельчайших складок, уступов и зарослей кустарников. Местные жители до мелочей знают рельеф местности, и никто лучше их не сделает засаду. И через два-три дня они возвращались с языком – задание выполнялось всегда.

Сваны прекрасно ориентируются в бою, видят его полную картину, мгновенно понимают обстановку боя, интуитивно, «нюхом». Они знают, откуда может ударить неприятель, и как его опередить, и куда потом уйти от преследования, чтобы спрятаться.

Эта народность – ответвление от грузинской нации, те, кто когда-то ушел в горы от набегов турок, персов и осел там. Они говорят на сванском и грузинском языках. Встречаются сваны-блондины с голубыми глазами. Это сплоченный, монолитный народ, смелые, отчаянные, надежные и верные.

Я бесконечно люблю и уважаю этих людей. На всех, кого я знал, можно было положиться без раздумий. В нашем 5-м ОГСО, кстати, был настоящий интернационал – грузины, азербайджанцы, греки, турки, осетины, армяне, русские и, конечно, сваны. Среди бойцов были и православные, и мусульмане, но все были как родные братья. Неоценимую помощь нам оказывали сванские семьи.

Штаб отряда располагался в центре поселка Местиа в двухэтажном здании местной туристской базы. Рядом с селением, в долине, находился аэродром, где садились кукурузники, доставлявшие грузы фронту и вывозившие раненых и обмороженных. Солдаты и сержанты жили в землянках недалеко от штаба на берегу Тюибри. Землянки были добротно построены, ухожены и служили для бойцов родным домом. Офицеры размещались в землянках или в домах местных жителей. Я жил в семье первого врача Сванетии Георгия Нижарадзе. Его жена Кимлят Джансуховна была для меня как родная мать.

Их дети – Георгий и Люба Нижарадзе – были моими сверстниками, и мы сдружились на всю жизнь. Георгий стал крупным инженером-автомобилистом, Люба работала главврачом Местийской больницы, пользовалась в родной Сванетии почетом и уважением жителей. За блестящую организацию здравоохранения в высокогорных селениях ей было присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда.

Сваны вообще очень талантливый народ. Среди них много образованных, интеллигентных людей – инженеры, строители, врачи. Известный подводник Герой Советского Союза Я.К. Иоселиани, как это ни неожиданно, тоже сван.

В доме Нижарадзе была великолепная библиотека, и, когда случалась возможность, я зачитывался книгами. Вахта на перевале длилась десять дней, потом десять дней отдыха. Возвращаешься с перевала смертельно усталый, грязный, обмороженный, но можешь быть уверен – тебя с радостью примут, накормят и обстирают. Ты – гость и воин. Приведешь себя в порядок, просишь постелить твой спальный мешок у стены на полу (оказывается, за это время хозяйка успела выстирать и высушить его), а тебя укладывают спать на свежее, накрахмаленное белье. Я на чистых простынях даже заснуть толком не мог – помучаюсь, поверчусь и ложусь в конце концов на полу, в свой мешок.

Перед выходом на перевал на смену боевого охранения бойцы горнострелкового отряда начинали тщательную подготовку за два-три дня. Готовилась и проверялась вся одежда и обувь, альпинистское и горнолыжное снаряжение, оружие, боеприпасы, гранаты, продукты, горючее, дрова или примус, медикаменты и многое-многое другое. Груз получался объемный – до 50–60 килограммов. Поднимать тяжелые рюкзаки по заснеженным лавиноопасным склонам – работа очень и очень трудная и изнуряющая. Приходилось терпеть. Все понимали, что тем бойцам, кто на перевале на большой высоте, под пронизывающим ветром, на морозе, да еще на линии огня, – во много раз труднее. На боевом охранении наши горные стрелки размещались в снежных или сложенных из шиферных черных плит хижинах, несколько ниже перевальных точек. Дозоры находились непосредственно на перевалах в снежных, скальных или ледяных укрытиях. Связь с боевыми охранениями была по полевому телефону или по радио.

У наших отрядов были трудности с топливом. Имелись трофейные маленькие примусы и спиртовки, но спасали они не всегда. Когда заканчивались дрова и не могли разогревать пищу, то питались сырым концентратом, перетертым со снегом. Помимо того что не было горячей пищи, не хватало еще многого, ведь снег – это дистиллированная вода без всяких минеральных солей, необходимых человеческому организму. Источники минеральной воды были большой редкостью и находились внизу, в долине. У нас болели желудки, распухали губы. В селение после вахты приходили в страшном виде.

(Немецкие горные егеря из дивизии «Эдельвейс» размещались на перевалах значительно комфортнее, чем мы. Когда наши войска остановили их на перевале, они успели до наступления зимы, до морозов и снегопадов, оборудовать себе под перевальными точками хорошие землянки, куда из альпинистских и туристских лагерей перетащили мебель: кровати, столы, стулья, печи-буржуйки и пр. В некоторых землянках мы находили даже пианино.)

К 20 сентября 1942 года 242-я горнострелковая дивизия полковника Г.Г. Курашвили выдвинулась на Эльбрусское направление, заняв линию обороны от реки Ненскрыра до перевала Верхний Цаннер, протяженностью 120 километров. Глубина обороны дивизии, включая берега реки Ингури и город Зугдиди, позволяла прочно закрыть для гитлеровцев путь в Закавказье на этом направлении.

Боевые действия в районе Эльбруса, в долине Ненскрыры, на перевалах Донгуз-Орун и Басса вел 897-й горнострелковый полк майора П.И. Сироткина. В составе полка насчитывалось 1300 бойцов. Сюда же был придан 6-й отдельный горнострелковый отряд, который возглавлял старший лейтенант И.Ф. Леошко, а старшим инструктором военного альпинизма здесь был мой друг Н.П. Моренец.

Перевалы Бечо, Ах-Су, Местийский, Твибер, Семи, Верхний и Нижний Цаннер оборонял 900-й горнострелковый полк с приданным ему 5-м отдельным горнострелковым отрядом.

Всего в двух отрядах (5-м и 6-м) было девятнадцать инструкторов военного альпинизма, которые были закреплены за подразделениями двух полков: 900-го и 897-го; они обучали бойцов и сержантов, участвовали с ними в боях. Это были специалисты высокого класса. Их помощь была неоценима.

Против частей и подразделений нашей 242-й горнострелковой дивизии действовали два усиленных батальона 99-го альпийского полка 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Горный батальон егерей состоял из пяти рот, в том числе одной пулеметной, и насчитывал в своем составе около 900 человек. На его вооружении находилось 10 станковых и 36 ручных пулеметов, девять 55-миллиметровых и шесть 81-миллиметровых минометов, два 75-миллиметровых горных орудия. В батальон входил саперный взвод.

5-й отдельный горнострелковый отряд состоял из двух рот автоматчиков, по 100 человек в каждой, одной пулеметно-минометной роты, саперного взвода, командования, штаба и различных служб (общая численность – до 350 человек).

Гитлеровцы строили оборону на перевалах и высотах в несколько ярусов. Вперед выдвигались стрелки, автоматчики, снайперы, выше через каждые 100–150 метров в скалах и камнях устанавливались ручные и станковые пулеметы, за ними располагались минометы и орудия. На «Старом кругозоре» и у «Приюта одиннадцати» стояло по одной горной пушке. Три орудия немцы установили на перевале Хотю-Тау. Ночью позиции егерей освещались ракетами, а днем пути к ним находились под постоянным наблюдением. Все подходы просматривались сверху с гор и были заранее пристреляны.

Особенно активными стали действия советских войск тогда, когда на перевалах появились специально сформированные, обученные, хорошо экипированные и вооруженные горнострелковые отряды. С их прибытием немецкие егеря утратили то преимущество, которое определяло характер и ход боевых действий в высокогорье. Это были, как уже упоминалось, первые двенадцать горнострелковых отрядов Красной армии – первоклассные подразделения военных альпинистов, ничем не уступавшие горнопехотным частям, имевшимся в армиях других государств, и в частности германской.

Всего в наших отрядах насчитывалось около 5 тысяч человек. Для боевых действий в горах это была внушительная сила. Формировались они на территории Грузии (на базе запасных частей) из курсантов военных училищ Тбилиси, Сухуми, Баку, а также из числа наиболее крепких и обученных бойцов, но главное – из спортсменов-альпинистов, отозванных из частей и соединений других фронтов. Допускались местные жители: не только альпинисты, но и охотники, пастухи, хорошо знающие горы.

Бойцы горнострелковых отрядов прошли ускоренную подготовку по альпинистской и горнолыжной технике. Программа обучения была очень насыщенной, занятия вели лучшие инструкторы военного альпинизма – заслуженные мастера спорта и мастера спорта СССР. Среди них были выдающиеся горовосходители Советского Союза: Е. Абалаков, А. Гусев, Н. Гусак, М. Ануфриков, A. Сидоренко, П. Захаров, Г. Одноблюдов, А. Малеинов, А. Грязнов, А. Багров, Я. Аркин, Ш. Асатиани, B. Коломенский, Г. Зуребиани и многие другие.

Личный состав отрядов носил особую форму: командиры – двубортный китель, лыжные брюки с манжетами, горные ботинки на шипах; солдаты и сержанты – лыжную куртку с поясом, брюки, горные ботинки. Летом носили пилотки, зимой – шапки-ушанки. Костюмы – спортивного типа, из темно-зеленого материала (диагональ), брюки заправлялись в гетры. Форма была очень удобная, универсальная и отвечала всем требованиям техники передвижения в горах. Внешне она смотрелась привлекательно и элегантно. Когда нам приходилось бывать в командировках в Тбилиси, Кутаиси, Сухуми, Батуми, люди подходили и интересовались нашей формой, думая иногда, что мы союзники – американцы или англичане.

Местные партийные и советские органы Грузии и Абхазии много сделали для формирования и снаряжения отрядов. На предприятиях было организовано производство противопехотных мин и взрывателей к ним, гранат и взрывчатых веществ, которые отряды широко использовали в бою. Было налажено производство веревок, лыж, снегоступов, противосолнечных очков-консервов и другого снаряжения. На Тбилисском артиллерийском арсенале изготовлялись ледорубы, альпенштоки, «кошки», «котята», крючья ледовые и скальные, альпинистские молотки, карабины, примуса и пр. Для подвоза на перевалы боеприпасов, продуктов, снаряжения формировались вьючные роты.

Бойцы горнострелковых отрядов выполняли самые сложные боевые задачи командования 46-й армии и 3-го стрелкового корпуса. На труднодоступных высокогорных участках фронта обычных бойцов полностью заменили стрелковые подразделения. Наши военные альпинисты незаметно проникали через Главный Кавказский хребет на его северные склоны в глубокий тыл противника, нарушая коммуникации, громя штабы и огневые точки, уничтожали боевую технику и живую силу горных егерей.

Так, например, 1-й ОГСО на Клухорском направлении совместно с 12-м ОГСО сменили подразделения 815-го стрелкового полка 394-й стрелковой дивизии. В октябре 1942 года новый командующий 46-й армией генерал-майор К.Н. Леселидзе лично поставил разведчикам 1-го отряда задачу: перейти незаметно через Главный Кавказский хребет на его северные склоны и проникнуть в глубокий тыл противника на дорогу, идущую из Теберды через «Северный приют» на Клухор. По этой единственной коммуникации шло снабжение фашистских войск, занимавших Клухорский перевал. При этом командующий заявил, что выполнение такой задачи стало возможным с прибытием в войска армии отдельных горнострелковых отрядов.

Появление наших разведчиков на этой дороге для фашистов было полной неожиданностью. Десять дней и ночей разведчики из засад громили фашистский транспорт, и ни один из них не прошел на перевал. Это способствовало успешному наступлению наших войск с юга на Клухорском направлении.

Тогда, в далеком 1943-м, битва за Кавказ, по сути, была выиграна именно воссозданными горнострелковыми отрядами, и прежде всего – благодаря военным альпинистам-инструкторам, которые совершили почти невозможное: в кратчайшие сроки, невзирая на все трудности военного положения, они создали «высокогорный щит» стране и сами встали во главе обучаемых подразделений. Это решило исход дела.

7 января 1943 года, когда стало ясно, что гитлеровцы из-за боязни попасть в котел покидают горы, два полка 242-й горнострелковой дивизии и части обеспечения начали перебазирование в район Туапсе. В Приэльбрусье остались: полк майора Сироткина, усиленный двумя горновьючными ротами, два наших горнострелковых отряда (5-й и 6-й) и подразделение 25-го полка внутренних войск.

Остальные горнострелковые отряды после окончания боев на центральных перевалах Главного Кавказского хребта расформировали. Позднее всех, в апреле 1943 года, были расформированы 5-й горнострелковый отряд (мой командир – капитан Г.Е. Санакоев погибнет осенью при штурме Голубой линии гитлеровцев в Прикубанье, будучи уже командиром батальона) и 6-й горнострелковый отряд. Личный состав этих отрядов пополнил горнострелковые дивизии и части, несшие охрану побережья Черного моря, а кто-то попал в морской десант.

Осенью 1943 года 242-я горнострелковая дивизия прославилась в боях по разгрому врага на Таманском полуострове. 9 октября приказом Верховного главнокомандующего дивизия была удостоена почетного наименования Таманской.

В тех боях ее воинам вновь довелось встретиться на поле боя с 49-м горнострелковым корпусом врага, но в его составе уже не было дивизии «Эдельвейс». После боев в горах Кавказа остатки эдельвейсовцев вывезли на пополнение в Югославию, а затем в Грецию. Позже эта дивизия была разгромлена советскими войсками на территории Югославии и Венгрии.

На чешской земле воины 242-й горнострелковой дивизии в третий раз встретились с 49-м горнострелковым корпусом генерала Конрада. В 1945 году этот горный корпус наголову был разбит нашими войсками.

Школа военного альпинизма и горнолыжного дела в Бакуриани продолжала работать на фронт и выпускала специалистов горной войны (инструкторов и горных проводников) для наших соединений и частей, которые действовали в Крыму, на Карпатах, в горах Югославии и Греции, в Татрах и Альпах.

Нас, инструкторов военного альпинизма, направили по частям. Я стал старшим преподавателем Школы военного альпинизма и горнолыжного дела, где работал до окончания 1943 года, а затем был назначен начальником горной подготовки 392-й стрелковой дивизии (командир – генерал-майор И.П. Бабалашвили), которая дислоцировалась в Батуми. В нашу задачу входило обучение личного состава соединения действиям войск в горах и постоянный контроль совместно с частями укрепрайона и пограничниками за всей турецко-советской горной границей до Ахалкалаки. А далее на востоке турецкую границу контролировала 406-я стрелковая дивизия (командир – генерал-майор Купарадзе), где начальником горной подготовки был мой фронтовой друг Анатолий Багров (впоследствии выдающийся альпинист, заслуженный мастер спорта).

В 392-й стрелковой дивизии мне активно помогали вести учебную работу с личным составом в частях и подразделениях начальники горной подготовки полков – офицеры Коте Астахишвили, Иван Таюрский и Гавриил Хуцишвили (известный впоследствии альпинист, мастер спорта, прошедший в качестве разведчика тяжелые бои на Северном Кавказе и после госпиталя вернувшийся вновь в эту дивизию. В настоящее время он проживает в Санкт-Петербурге, и мы часто встречаемся).

В 1970-х годах в средствах массовой информации пропагандировалась откровенная конъюнктурщина: будто основные трудности и успех в разгроме фашистов в битве за Кавказ легли на плечи воинов частей 18-й армии, где командующим был А.А. Гречко, а начальником политотдела – Л.И. Брежнев. Не отрицая заслуг этих соединений, нельзя все успехи в боях под Новороссийском, Майкопом, Туапсе и на Малой Земле приписывать только им. Ратные заслуги 46-й армии были ничуть не меньше.

Страшно подумать, что могло произойти, если бы 46-я армия не справилась с поставленной задачей и дрогнула бы на перевалах – тогда фашисты прорвались бы в Сухуми, к Черному морю! Мы, ветераны 46-й армии, гордимся тем, что не допустили этого. Но о наших боевых победах мало кто знает. Как горько пошутил на встрече ветеранов один из бывших горных стрелков, в 46-й армии, к сожалению, не служили ни Гречко, ни Брежнев, иначе разговоры с высоких трибун шли бы не о Малой Земле, а о перевалах Кавказа.

Горный стрелок, прошедший специальную подготовку и обученный ведению боевых действий в горных условиях, стоит минимум пяти солдат-пехотинцев – и по физической готовности, и по умению вести огонь, и по ориентированию в обстановке, которая на горных склонах меняется молниеносно, и по испытаниям на выживаемость.

(Интересно, что американцы при отборе в свои горнострелковые части обращаются и к «коэффициенту интеллектуальности» претендента. Примечательно их резюме о том, что каждый рядовой горный стрелок может рассматриваться как потенциальный офицер.)

Война на хребтах, перевалах и вершинах – это война мелких подразделений, обеспечивающих наступление крупным соединениям в долинах. Маршал Советского Союза И.С. Конев, основываясь на опыте Великой Отечественной войны, в частности боев за Кавказ, писал, что в горах хорошо обученный, организованный батальон со средствами усиления, во главе со смелыми, умными и решительными командирами и офицерами может выполнить задачу, поставленную полку, а то и дивизии.

С большим сожалением я должен констатировать, что опыт, наработанный в Великую Отечественную войну в боевых действиях в горах, полностью утрачен, как и сами расформированные горнострелковые отряды. Подтверждением тому являются наши потери в Афганистане и Чечне. А ведь мы, ветераны (и я лично как председатель Совета ветеранов горнострелковых отрядов), неоднократно письменно обращались в Министерство обороны и к президенту нашей страны. Мы предлагали свою помощь армии в подготовке специалистов для горного театра военных действий, особенно в условиях высокогорья. Но, как и в довоенные годы в аналогичной ситуации, ответа не последовало. А нас, военных альпинистов, остается все меньше и меньше, и бесценный опыт исчезнет вместе с нами…

Глава 4

«Белая смерть»

Здесь вам не равнина, здесь климат иной —

идут лавины одна за одной,

и здесь за камнепадом ревет камнепад.

И можно свернуть, обрыв обогнуть, —

но мы выбираем трудный путь,

опасный, как военная тропа.

В. Высоцкий

Настоящим бедствием для защитников перевалов стали снежные лавины – «белая смерть». Они оказались коварнее и страшнее врага. Противника можно подстеречь и уничтожить или перехитрить и уйти от преследования. От лавин спасения не было. Сотни тонн снега, срываясь со склонов гор и ледовых карнизов, вбирая в свой поток камни и обломки скал, скатывались вниз с громадной скоростью, сокрушая все на своем пути и издавая слышимый за многие километры грохот. Лавины обрушивались от возрастающей тяжести самого снега, от малейшего сотрясения воздуха, даже от выстрела или крика, а чаще всего от бомбежек, артиллерийских и минометных обстрелов. И гибель ждала тех, кто оказывался на пути «белой смерти».

Осень и зима 1942–1943 годов, как никогда, были очень снежными. Лавины грохотали повсюду. Мы, инструкторы военного альпинизма, обучали солдат и офицеров передвижению в горах зимой по снежным лавиноопасным склонам. Но все части и подразделения в боевой обстановке обучить очень сложно. Хорошо этому делу был обучен только личный состав отдельных горнострелковых отрядов, созданных в период боев на перевалах и прошедших суровую боевую школу. Наши горные стрелки умели преодолевать лавинные склоны, организовывать спасательные работы, оказывать помощь пострадавшим и, самое главное, могли эти лавины обрушивать на головы фашистов.

Для оценки лавинной опасности и характеристики воздействия сошедших лавин очень важна их классификация, принятая в альпинизме, в основе которой показатели состояния снега.

Сухие лавины опасны высокой скоростью схода и превращением на крутых склонах с отвесными ступенями в пылевые лавины, сопровождаемые воздушной волной большой разрушительной силы. При попадании в такую лавину человек должен предохранить дыхательные пути от попадания снежной пыли и укрыться от удара воздушной волны, которая распространяется на сотни метров от лавинного склона.

Скорость влажных лавин меньше, распыление отсутствует, при остановке образуется лавинный конус в виде вала, который очень быстро смерзается. При попадании в такую лавину надо с помощью «плавательных» движений стараться остаться на ее поверхности, а при остановке лавины, если человек попал под верхний слой снега, ему необходимо защитить руками грудную клетку от сдавливания, сохранить ее подвижность, а следовательно, возможность дышать, и попытаться утрамбовывать всеми частями тела снег, обеспечивая себе жизненное пространство.

Наиболее коварны «снежные доски», то есть снежные образования – гребни из наметенного ветром снега, непосредственно не связанные со снегопадом.

Попадание в любую из лавин грозит не только травмами, но и смертью. Однако в основном люди погибают в лавинах вследствие шока, вызванного страхом. Только воля и мужество, а также использование знания и навыков, полученных на специальных тренировках, помогут человеку бороться за жизнь, пытаясь остаться на поверхности лавины, и поддержат у засыпанного снегом надежду на помощь и быстрое спасение.

Очень много бойцов попадало в снежные обвалы и погибало. Часть людей удавалось находить живыми, но сильно искалеченными и обмороженными, другие навсегда остались под снегом, который потом превращался в лед. (Вечная им слава и память!)

Донесения периода боевых действий на перевалах свидетельствуют:

Начальник штаба 242-й горнострелковой дивизии в штаб 46-й армии: «01.12.1942 г. Подразделение 897-го горнострелкового полка в количестве 205 человек к 12.00 достигло подножия перевала Донгуз-Орун. Бойцы двигались вверх на расстоянии одного метра друг от друга. Продвижению мешала сильная метель, ограничившая видимость. В 12.30 с двух высот северо-западнее перевала сошла снежная лавина шириной 70–80 метров и протяжением свыше одного километра. Она шла навстречу с громадной скоростью и застигла всех идущих врасплох. Засыпано было 172 человека, из которых 49 были откопаны тут же, из них 5 тяжелораненых и 2 мертвых, остальные не найдены, видимо, они были снесены в трещины и засыпаны снегом».

Начальник штаба 242-й горнострелковой дивизии доносил в штаб 46-й армии: «20.11.1942 г. К перевалам Донгуз-Орун и Басса выдвинулся спасательный отряд – 150 бойцов. Эвакуированы 125 тяжело обмороженных бойцов и командиров. Откопаны из лавин 59 человек, из них 6 мертвых. 48 человек не нашли – остались в лавине».

В начале ноября 1942 года я получил приказ командира 242-й горнострелковой дивизии полковника Г.Г. Курашвили проверить со своими инструкторами организацию обороны перевалов Бечо, Ах-Су, Местийского, Твибер, Семи, Верхнего и Нижнего Цаннера, доставить туда технические и медицинские средства, чтобы уменьшить трагическую гибель людей от снежных лавин.

Мне самому трижды пришлось побывать в лавинах. В первом случае я сумел остаться на поверхности лавины: пролетев по склону около 200 метров, был немного присыпан снегом и смог самостоятельно выбраться. Во втором случае – на Местийском перевале, при смене боевого охранения, в лавину попала вся наша группа в количестве 11 человек. Засыпанный снегом, я пробыл под ним всего 15 минут. Меня быстро откопали трое моих горных стрелков, оставшихся на поверхности лавины, а затем мы откопали остальных. Все были спасены, и никто не пострадал, потому что, во-первых, мы не растерялись и, если так можно сказать, правильно вели себя при попадании в лавину и нахождении в ней.

А вот о третьем случае я хочу рассказать особо и подробнее.

В тот день, 2 декабря 1942 года, валил снег. Он падал большими хлопьями, неторопливо, точно на театральной сцене. И накануне, и третьего дня, и неделю назад. Снег накрыл перевалы Кавказа ровной слепящей белизной – такой красивой в редкие солнечные дни и такой страшной для тех, кто знал этой красоте цену.

Я вел роту 5-го отдельного горнострелкового отряда на перевалы Твибер и Семи. Мы спешили на смену боевых охранений. За десять дней отдыха ребята подлечили обмороженные руки и ноги, отоспались в землянках на нарах, подкормились. Впереди их ждали снежные хижины, режущий ветер, обеды всухомятку на снегу, новые обморожения и… смерть. Впереди был фронт, самый высокогорный в той войне.

Из Местиа, что в центре Сванетии, вышли ранним утром. До Жабеши поднималась накатанная санями дорога. Идти было легко, словно не давили на плечи лямки 50-килограммовых рюкзаков, автоматов, лыж. Несколько человек шли со снайперскими винтовками, четверо несли ручные пулеметы. Село Жабеши оказалось засыпанным снегом почти до самых крыш. Дома едва просвечивали сквозь снежную завесу. Это больше всего тревожило нас. За селением начинался самый трудный участок пути: надо было карабкаться к перевалу по очень крутому склону. Метеосводка подтверждала, что тревога не напрасна – горы были покрыты толстым слоем снега, в любой момент готовым сорваться лавиной.

Той зимой природа ополчилась на людей. От пуль и снарядов погибало меньше, чем от «белой смерти». Нашему отряду пока везло. Прошла снежная осень, и снега насыпало на высоту телеграфного столба, а в отряде еще ни один человек не погиб под лавиной. Казалось, судьба бережет нас. И все же каждый был настороже.

Ответственность за проводку людей и смену боевых охранений лежала на мне – девятнадцатилетнем старшем инструкторе военного альпинизма. Я верил в то, что лавины минуют нас. Уверенность эта удваивала силы и укрепляла надежду во мне и в тех, кто шел следом.

В этот раз мне предстоял сложный экзамен – провести без потерь людей по крутым склонам, скрытым под толщей снега. Я знал, что именно с таких склонов и срываются мощные лавины.

На привале перед подъемом отобрали десять человек для штурмовой группы. Десять самых опытных и выносливых горных стрелков. Оставили поклажу, с собой взяли только автоматы, гранаты да снежные лопатки. Пошли колонной по одному. Красные лавинные шнуры распущенными конскими хвостами гладили рыхлый снег.

Торить тропу начал я. Не торопясь, размеренным шагом, в полной тишине. Ни свистеть, ни кричать нельзя. Даже громкое слово может вызвать лавину. Команды подаются только вполголоса или знаками. Несмотря на снегоступы, я провалился в пушистый снег по пояс. Тропа медленно, но все же «росла» вверх.

Следом шел Годжи. Годжи Зуребиани, сван, рожденный, чтобы быть охотником и альпинистом. До войны он заработал значок заслуженного мастера спорта на самых трудных вершинах страны. Как знать, может, и не верил бы я так твердо в свою звезду, не будь все время рядом со мною Годжи.

Пройдя метров двести, я пропустил всех вперед и замкнул группу. Скоро и запыхавшийся Годжи поступил так же, снова встав за мной. Теперь, сменяя друг друга, торили тропу ребята из штурмовой десятки. Мы с Годжи показывали направление.

Через час подошли к самым опасным склонам. Снежная целина круто поднималась перед нами. Засыпанная тропа в этом месте серпантином уходила вверх. Ее еще нужно было «нащупать». Дальше подниматься всем вместе было нельзя – в любую секунду на нас могла пойти лавина. Она готова была сорваться даже от кашля, даже от скрипа снегоступа. Чтобы не попасть под нее на склоне, требовалось спустить лавину самим. Оставив штурмовую группу отдыхать, мы с Годжи пошли вдвоем.

Погода, похоже, сменила гнев на милость. Снегопад иссяк. Белесая пелена понемногу рассеивалась, открывая оставшиеся далеко внизу дома Жабеши и одинокую сторожевую сванскую башню на полпути к ним. С высоты древняя башня казалась игрушечной. Стала видна цепочка ротной колонны с замыкавшим ее горным спасателем Мумаладзе. Ираклий шел с тремя огромными кавказскими овчарками-волкодавами, которые отсюда казались тремя черными точками на белом снегу. Эти собаки, чем-то похожие на сенбернаров, были обучены поиску людей под снегом.

Наконец, поднявшись еще метров на двести, мы приглядели удобный участок с желобом, уходящим в сторону от людей. Я швырнул гранату, и мы с Годжи нырнули в глубокий снег. Взрывная волна с треском пролетела над головами, обдав снежной пылью. Лавина взвилась в воздух, а затем ринулась вниз по широкому желобу.

Когда мы поднялись на ноги, то увидели обесснежевший склон, извилистую тропу и огромную снежную арку, многотонной тушей нависавшую над нами. Одного взрыва оказалось недостаточно. Снова полезли вверх, обошли арку, снова метнули гранаты. Вторая лавина пошла широким фронтом, захватывая с собой весь свежевыпавший снег. Это был редкий случай, когда сдвигается весь снежный пласт. И на удивление удачный. Можно было подавать сигнал группе. Штурмовая десятка прошла через освободившийся от снега крутой серпантин, и тогда вверх тронулись остальные.

Самый опасный участок остался позади. От сердца отлегло. Снова судьба пощадила. С каждой сотней метров склон становился все положе. Отпустив нас метров на триста, поднималась основная группа. Оставалось еще часа три месить вязкий и глубокий снег, чтобы добраться до позиций минометчиков на «Южном приюте». Наконец мы вышли на пологую террасу и остановились, поджидая главные силы. Дальше решили двигаться вместе. Показалась ротная колонна. Все были измучены долгим подъемом. Мы с Годжи забрали свой груз, скрутили лавинные шнуры и стояли, пропуская роту, чтобы пойти замыкающими. Колонну повел Габриэль Хергиани.

(Через два месяца Габриэль, его брат Бекну и еще восемнадцать военных альпинистов поднимутся на Эльбрус, чтобы сбросить оттуда фашистские флаги. А еще через три года, в мирном 1946-м, Габриэль погибнет в снежной лавине.)

За Габриэлем прошло уже человек двадцать, как вдруг у самых моих ног раздался характерный «кхрруп-п-п!» – столь знакомый всем нам звук. Звук шумно оседающего снега. Рота замерла. Я подал знак Габриэлю быстро вывести людей из опасной зоны. Я и Годжи остались вдвоем. Часть людей ушла за Габриэлем, основная колонна быстро отошла назад. Все напряженно смотрели на меня.

Нужно было обследовать пробитую в снегу тропу – нет ли трещины. Но стоило только сделать шаг, как вдруг часть тропы сдвинулась с места и уползающий снег потащил меня по склону. Увлекаемый снегом и тяжелым рюкзаком, я стал падать на спину вниз головой. Случилось это так неожиданно, что я не успел сбросить рюкзак. Последнее, что увидел, было лицо Годжи. Такое удивленное, точно он оставался на перроне, а меня уносил внезапно тронувшийся поезд. В следующий миг Годжи бросился следом за мной в лавину.

С трудом я скинул рюкзак. Снег залеплял рот, дышать становилось сложнее. Во что бы то ни стало я должен был удержаться на плаву лавины. Но с каждой секундой сделать это было все труднее. Лавина накрывала плечи и голову, ноги по-прежнему торчали наружу. Снег запечатал рот. Я непременно бы задохнулся, если б не догадался повернуть шерстяной подшлемник лицевым вырезом назад. Подшлемник плотно закрыл лицо. Стало легче. Еще раз попробовал «всплыть», но снег все сильнее наваливался на грудь. Меня затягивало вниз. «Все!» – решил я и в тот же миг почувствовал, как чья-то рука крепко схватила меня за ногу. Скорость лавины нарастала. Мое счастье, что я закрыл лицо подшлемником – теперь я мог дышать. Мое счастье, что Годжи успел вцепиться мне в ногу – я больше не проваливался в толщу лавины. Он как стабилизатор удерживал меня близко к поверхности лавины. Ощущение было такое, будто сотни рук тянут вниз и пытаются скрутить, скомкать, переломать. Но этого им не давал сделать Годжи. Мы летели вниз в полной темноте. Боли я не ощущал, но тряска была нещадной. Подступала тошнота. Все это тянулось невыносимо долго. Уже теряя сознание, я почувствовал, как снежный водопад сбавил скорость. Еще какая-то секунда – и лавина, резко спрессовавшись до плотной массы, остановилась.

Я сидел ошеломленный и весь измятый. Грудь буквально трещала от навалившегося снега. Тут же появилась мысль – надо срочно утрамбовать вокруг себя снег. Машинально заработали руки и ноги, расчищая хоть какое-то пространство для воздуха. Едва блеснула надежда выжить, как сознание прояснилось. Я уминал снег кулаками, пинал его, бил локтями, плечами, постоянно наталкиваясь на ноги Годжи. Мой спаситель тоже готовил пещеру. Это был единственный шанс спастись. Мы били снег до тех пор, пока не довели стенки пещеры до бетонной плотности. Только тогда я позволил себе перевести дух. Привалившись друг к другу спинами, мы с Годжи сидели не шевелясь: стоило только опустить руки, как силы тотчас оставили меня.

Первым заговорил Годжи:

– Переломы есть?

– Кажется, нет. Нам повезло. Мы живы, – ответил я, еще не зная, что вся спина и ноги у меня сине-черные от ударов. – Годжи, зачем ты прыгнул за мной? – спросил я и тут же понял, что вопрос лишний.

Годжи не ответил. Я повернулся к нему, обнял за плечи и поцеловал в щетину. Он прижал ручищами мою голову к своей широченной груди и сказал:

– Буду, сынок, на твоей свадьбе тамадой, – и добавил по-грузински: – Дзма дзмиствисао – шави дгиствисао (друг нужен прежде всего в беде).

Глаза понемногу привыкали к темноте. Сверху проникало едва ощутимое голубоватое свечение. Я начал замерзать. Особенно нога, с которой сорвало ботинок. Годжи отдал мне шерстяную рукавицу, и я натянул ее на ногу. Все, что могли, для собственного спасения мы сделали. Как потом выяснилось, над нами лежал двухметровый пласт снега, и если бы мы попытались выбраться наверх по сыпучему снегу, то вхолостую истратили бы силы и замерзли. Оставалось терпеливо ждать. Это оказалось самым сложным. Годжи предположил, что лавина пролетела метров триста. Конечно, спасательная группа уже пошла по нашему следу, и собаки Ираклия где-то рядом. Но успеют ли они?

У Годжи сильно болела голова. Его подташнивало. Пошла носом кровь. Я стал прикладывать ему к переносице снег. Неожиданно он остановил меня:

– Теперь, Мишико, слышишь?

Я абсолютно ничего не слышал.

– Как не слышишь? Собаки лают!

Я по-прежнему не слышал.

– А теперь голоса слышишь?

Мне стало страшно – у Годжи появились галлюцинации. И вдруг… какие-то звуки. Точно – голоса! Захотелось закричать. Но я знал, что это бесполезно – голоса с поверхности доходят лучше, чем из толщи снега.

Ждать было уже невыносимо. Время замерло вместе с нами. Каждая секунда вытягивалась длиной в час. Неожиданно над нашими головами, точно взрыв, раздался громкий лай. Я узнал голос самого крупного из псов Ираклия – Ингура. Мы были дружны с этой собакой. Сколько раз он согревал меня в снегу на ночевках, привалившись ко мне мощным телом. Скоро донеслись голоса Ираклия и Габриэля. Затем звон лопат, разгребавших снег. Этот звук сейчас казался нам самым мелодичным в мире. Годжи сказал:

– Теперь можно кричать.

Когда мы вылезли наверх, Годжи оглядел ребят и спросил:

– Садари базари? (Где тут базар?) Минда викидо пури тетри, цхврис, да сиропиан цхали! (Хочу купить белого хлеба, баранины и воды с сиропом!)

Раздался хохот. Возле нас вертелся и визжал от радости, как щенок, огромный Ингур. Габриэль заметил, что я беспрестанно тру ослепленные солнцем глаза, и, протянув свои темные очки-консервы, сказал нам с Годжи:

– Патис гцемт! (Уважаем вас!)

Высоко над нами у скального выступа собралась вся рота. Ребята махали нам. Именно с этого выступа и утащила нас лавина. Мы с Годжи по очереди расцеловали своих спасителей. Когда мы обнимали Ираклия, собаки с веселым лаем бросились на нас и всех троих завалили в снег. Животные радовались нашему спасению не меньше людей.

Через час мы поднялись к тропе. Солдаты встретили нас молчаливыми улыбками. Вопросов не задавали. Все и так понимали, откуда мы вернулись. Нужно было спешить – отряд опаздывал на три часа. Теперь колонна шла ходко. Я и Годжи замыкали ее, изо всех сил стараясь не отставать.

К «Южному приюту» подошли уже в сумерках. Бойцы быстро установили палатки и стали готовить ужин. Выдвигаться на боевые позиции решили в три часа ночи. Минометчики, стоявшие у «Южного приюта», встретили отряд особенно радушно: мы были первыми, кто поднялся сюда после череды снегопадов. Начальник этого маленького гарнизона капитан Седенький приказал затопить для нас с Годжи баньку. Ему рассказали про «нашу» лавину.

Банька стояла внизу, у горной речки, метрах в двухстах от командирской землянки. К ней вела утоптанная тропка. У входа двое солдат кололи дрова. Седенький быстро спускался к бане, чтобы лично проверить, как идут дела. На его плечах развевалась видавшая виды плащ-палатка. Неожиданно слой снега у тропинки сдвинулся и пополз вниз. Он моментально засыпал тащившуюся по целине полу плащ-палатки, захватил ее, потянул, опрокинул капитана навзничь. Снег прополз с десяток метров и остановился. На поверхности виднелось лицо Седенького. Когда мы подбежали, капитан был уже мертв. Его задушила тесьма накидки…

В три часа ночи отряд двинулся на боевые позиции. Надо было жить и воевать дальше. Так, на личном опыте, мы постигали, что горная война – это совершенно самостоятельное понятие в военном деле. Горы опасны и сами по себе, а уж воевать в них – особенное искусство, которое накапливается лишь необычайно тяжелым трудом или ценой огромных потерь.

Правда, нередко нам удавалось использовать снег в наших тактических интересах: мы спускали на врага снежные карнизы. Идет группа, а мы взрываем над ними снаряд, и всех их накрывает лавина. Немцы вовсе не были неопытны и не ходили опрометчиво под лавиноопасными участками (хотя и они могли иногда ошибаться). Просто это происходило в тех местах, где они меньше всего ожидали.

Глава 5

Горная война

Мерцал закат, как блеск клинка.

Свою добычу смерть считала.

Бой будет завтра, а пока —

взвод зарывался в облака

и уходил по перевалу.

Отставить разговоры!

Вперед и вверх, а там…

Ведь это наши горы,

они помогут нам.

В. Высоцкий

Бои шли на отметках 3000–4500 метров над уровнем моря – это был поистине «заоблачный фронт». Уже в мирные дни мертвых егерей находили и на седловине Эльбруса, где высота более 5500 метров. Так высоко война еще никогда не поднималась.

Непосвященному трудно даже представить себе, как это тогда было непросто для неподготовленных и плохо экипированных русских солдат. Разреженный воздух затруднял дыхание. Гипоксия (кислородное голодание) приводила к горной болезни. Она проявляется у каждого человека по-разному и на разных высотах, в зависимости от индивидуальных особенностей организма. Мы вели бои на центральных перевалах Кавказа на высоте 4300–4500 метров. Там гипоксия уже сильно ощущается. Характерный симптом – воздействие на психику: человек становится либо излишне возбужденным, либо, наоборот, сонным, утомленным. Бывают очень бурные проявления, когда человек становится неуправляемым. Тогда только один выход – надо его отправить вниз.

Многие из-за отсутствия темных очков страдали снежной слепотой, что мешало ведению прицельного огня по противнику. Болезнь глаз, снежная слепота – это фактически ожог роговицы глаза, результат воздействия ультрафиолетового излучения, достаточно интенсивного в высокогорье, и яркого света, отражаемого белым снежным покровом. Даже в туман можно было получить такой ожог. При снежной слепоте постоянно ощущается резь в глазах, наблюдается интенсивное слезотечение и прочие неприятные ощущения. Пострадавший ничего не видит вдаль, и прицеливаться из оружия становится невозможным. Человек, страдающий снежной слепотой, уже не боец. Иногда от сильной рези в глазах трудно уснуть. В качестве противодействия этому советские стрелки использовали специальные темные очки-консервы с вентиляционными отверстиями, снижающие интенсивность солнечного излучения. Но очков на всех не хватало, и тогда из подручных средств изготавливались заменители. От полы шинели отрезали узкую полоску и надевали ее на глаза, предварительно сделав в ней небольшие отверстия гвоздем для рассеивания яркого света. До тех пор, пока не случится возможность достать трофейные очки, бойцы воевали в горах в таких повязках. Такая вот русская смекалка.

Любое ранение приводило к значительной потере крови, так как в условиях высокогорья она плохо свертывается. Иногда люди гибли от обычной простуды или ангины. Каменистый грунт не позволял рыть окопы, оборудовать позиции для пулеметов, минометов или создавать другие укрытия. Малейшая оплошность бойцов при движении по склонам вызывала осыпи и камнепады, а в зимнее время – снежные лавины, которые уносили немало жизней. Камнепады случались и сами по себе – в основном на рассвете: ночью камни промерзают, поутру же, когда солнце выйдет и подтопит лед, они соскальзывают вниз. Маленький камешек сталкивает большой и т. д. Плотные туманы порой несколько дней укрывали все вокруг. Неожиданно возникали сильнейшие ветры, доходившие до ураганов. Уже в октябре выпали глубокие снега, местами до 5 метров. Любое перемещение, подвоз продовольствия и боеприпасов, эвакуация раненых и обмороженных были сопряжены с огромными трудностями.

Кроме того, здесь на боевом опыте постигалось, что автомат в горах – не оружие, а пулемет гораздо слабее снайперской винтовки, с помощью которой можно на значительном расстоянии попасть в любую цель. Правда, некоторые сваны из обычной трехлинейки били не хуже, чем снайперы. Они попадали в глаз тура за шестьсот метров! Очень многие фашисты нашли свою смерть в горах от меткого выстрела какого-нибудь безымянного рядового бойца сванского партизанского отряда.

Если бы снайперских винтовок было достаточно, легче было бы вести боевые действия в горах, но винтовок с оптическими прицелами не хватало, и приходилось вести бой с менее эффективным оружием – автоматами. Иногда пользовались пулеметами Дегтярева, но это было возможно только в засадах и на постоянных огневых точках на перевалах. Когда появились самозарядные винтовки Токарева (СВТ), мы пробовали пристраивать к ним прицелы, но получалось не очень хорошо. В конечном счете большая часть оружия была трофейной. Когда ребята обнаруживали немецкого снайпера, то охотились за ним ради его «скрипочки» – винтовки с оптическим прицелом.

Наш 5-й ОГСО, как я уже упоминал, отвечал за оборону перевалов Бечо, Ах-Су, Местийского, Твибер, Верхний и Нижний Цаннер и перевала Семи. Функции – разведка, захват языков, сопровождение грузов и колонн, боевое охранение перевалов, их захват и удержание, прикрытие, обучение бойцов, спасение людей и материальной части в лавинах. Мы, инструкторы, были приданы полкам для обеспечения всего этого с минимальными потерями. В нашем ОГСО была, пожалуй, самая сильная группа инструкторов-альпинистов.

Боевое охранение на перевале несли вахтовым способом, по семь – десять дней. Инструкторы приводили очередную группу и либо оставались с ней, либо эвакуировали раненых, обмороженных, уставших бойцов. В дозоре на перевале находилось минимальное количество людей, от отделения до взвода, остальные (от взвода до роты) в зависимости от проходимости находились значительно ниже перевальной точки в удобных для размещения складках местности на дежурстве. В случае опасности основная группа занимала оборону. При необходимости боевой поддержки из селения спешил наверх, к ледникам, большой отряд. На больших перевалах, таких как Клухорский, Санчарский и других, шли масштабные бои – от двух рот до батальона.

Бой в горах ведется в сложном трехмерном пространстве. Обычное представление о фронте, флангах, тыле только мешало. Важнее было знать, что происходит над и под тобой. У кого имелось преимущество в высоте, тот и диктовал условия боя. «Кто выше – тот сильней!» – вот главный закон войны в горах.

Нет линии обороны. Нет флангов, фронтов. Главное – забраться повыше, организовать круговую оборону, предусмотреть возможность нападения со всех сторон, отслеживать все направления.

Наши группы проникали в тыл к немцам, перерезали коммуникации, приводили языков. Брали местных людей, которых немцы привлекали для охраны мостов.

Запомнился один эпизод в Баксанском ущелье. Однажды в ноябре 1942 года, когда начались сильные снегопады, наша группа во избежание обнаружения шла не через перевал, а спускалась по скальному участку, заросшему внизу кустарником. Увидели немцев, заготавливавших дрова, и приняли решение брать двух языков. Нас было пять человек. Одного мы приложили хорошенько, не рассчитали удар. Второго немца стукнули уже не так сильно и потащили его вверх по кулуару. Внизу на осыпи он пытался сопротивляться, но потом, наверное, понял, что лучше идти самому, потому что еще немного – и мы просто сбросим его вниз. Мы втащили его наверх по очень крутому склону и ушли с ним на нашу сторону. Потом он снова стал оказывать сопротивление, но мы скрутили его и просто несли на себе. Не знаю, как другим участникам, а мне этот склон с подъемом немца очень хорошо запомнился. Пленный был самый настоящий немецкий егерь – плотный, крепкий, подготовленный солдат горной войны.

В книге незаурядного военного альпиниста А.М. Гусева рассказывается, что по табелю горнострелковые части всегда числились в Красной армии, но они почти не отличались от обычных стрелковых подразделений: полки делились на роты, автотранспорт дополнялся вьючным, в том числе и для горной артиллерии, бойцы носили вместо фуражек панамы. Какой-либо специальной горной подготовки в этих частях не проводилось. Из специального горного снаряжения не везде могли быть альпенштоки и веревки, обычным был и рацион питания. Бойцы и офицеры носили сапоги или ботинки с обмотками, брюки и шинели. Стрелковое вооружение было обычным, с прицелом, рассчитанным для стрельбы под небольшим углом к горизонту, что существенно снижало его эффективность, так как в горах приходится вести огонь вдоль крутых склонов и даже отвесно вверх или вниз. Не было специальной подготовки по ориентированию в горах, правилам обеспечения безопасности при движении по горному рельефу, противолавинным мерам, правилам организации биваков в зимних условиях, горнолыжной технике.

Все это неизбежно вело к огромным потерям при первых же боевых столкновениях в горной местности, а также к «небоевым потерям войск в горах». Это понятие относится к потерям личного состава не во время боевых операций, а спровоцированным субъективными причинами: незнанием бойцами особенностей горного рельефа, отсутствием спецподготовки, обмундирования, снаряжения, подробных карт местности и т. п.

Неподготовленные люди срывались в пропасти, попадали в лавины и под камнепады, замерзали, заблудившись в пурге среди незнакомой высокогорной местности, заболевали горной болезнью. Так, в октябре 1942 года на перевале Бечо, в ущелье Ненскрыра и под перевалом Чипер в результате сильного бурана, продолжавшегося четыре дня, бойцы 5-й роты 897-го горнострелкового полка были буквально засыпаны снегом. Помощь подоспела к ним только на шестые сутки. Но к этому времени 23 солдата погибли от переохлаждения, а 163 – имели серьезные обморожения.

Однако уже с осени 1942 года, благодаря работе опытных альпинистовинструкторов по обучению бойцов отдельных горнострелковых отрядов, ситуация на Кавказе кардинально изменилась.

Прошла пора, когда немцы диктовали свою волю русским. Уже первые пленные заявляли, что среди гитлеровцев поползли панические слухи о неких «зеленых призраках» (grune Gespenster) или «зеленых дьяволах» (grune Teufeln), появившихся в горах. Пленные говорили, что «зеленые черти» не давали немцам покоя ни днем, ни ночью, что они как дьяволы нападали и тут же исчезали.

Так называли немецкие егеря бойцов отдельных горнострелковых отрядов не только за цвет костюмов, но и за дерзкие и смелые действия в бою. В отрядах родилась «клятва молчания», где были слова: «Если со скалы сорвусь, в пропасть молча упаду, но отряд не подведу. Клянусь!» И перед выходом на боевые задания бойцы клялись, что если кто из них будет ранен или сорвется со скалы в пропасть, то упадет молча, чтобы ни единым звуком не выдать присутствие товарищей.

Бывший командующий Закавказским фронтом генерал армии И.В. Тюленев писал: «В заоблачных высотах Кавказа тысячи героев совершали выдающиеся подвиги, а многие из них отдали там свои жизни. Как не восхищаться подвигом молчания, который совершали защитники Наурского перевала. Сорвавшись темной ночью со скалы, они летели в бездну молча, не проронив ни слова, чтобы не выдать врагу своих боевых товарищей. Трудно даже представить себе это, как юноши, еще не достаточно закаленные войной и жизнью, нашли в себе силы не только преодолеть страх, но и стать выше человеческого инстинкта самозащиты».

Эта скала у Наурского перевала названа скалой Молчания. Оттуда сорвались в пропасть двое бойцов из горнострелкового отряда во время ночной разведки. Они погибли молча.

Благодаря воссозданным горнострелковым отрядам удалось на практике реализовать одну из важнейших формул горной войны – высота плюс внезапность действий. В основе их тактики был дерзкий внезапный маневр во фланг и тыл противника через труднодоступные участки гор, то есть с самых неожиданных для противника направлений.

В боях за перевалы Кавказа родилась песня о горнострелковых отрядах «Отряды отважных» (слова поэта В. Чернышева, музыка композитора В. Нашивочникова):

Стонут горы, терзает их враг,

Льет лавину огня с перевалов.

Чтоб повергнуть со свастикой флаг,

В бой Отчизна сынов посылала.

Где когда-то гнездились орлы,

Поднимались солдаты по склонам

И, сорвавшись, порой, со скалы,

Умирали герои без стона.

«Грюне-тойфель! – зеленые черти»

(Их враги так прозвали в бою)

С жаждой жизни, с презрением к смерти

Защищали Отчизну свою.

Словно слитки из сплава веков,

Крепче стали и тверже алмаза.

Где отряды шли горных стрелков,

Раздвигались ущелья Кавказа.

Пролетели незримо года,

В жизни Родины четко пульс бьется,

Над Эльбрусом теперь навсегда

Знамя Красное пламенем вьется.

«Грюне-тойфель! – зеленые черти»

В справедливом, жестоком бою

С жаждой жизни, с презрением к смерти

Отстояли Отчизну свою!

Маневренность и упорство наших войск резко повысились, когда снабженческие базы были созданы не только в дивизиях, полках, но и в отдельно действовавших отрядах и подразделениях. Большую роль в снабжении войск 46-й армии сыграли самолеты У-2, которые ежедневно доставляли на высокогорные базы до 60 тонн продовольственных и других грузов. Под огнем противника, подвергаясь атакам вражеских самолетов, с трудом преодолевая хребты, наши летчики мастерски сажали свои «воздушные вездеходы» на крохотные горные площадки. Обратными рейсами забирались раненые и обмороженные. Добрая слава ходила по фронту о летчиках 4-й эскадрильи специального назначения: И. Примове, И. Мариненко, К. Алдатове, Д. Гелашвили, А. Давтяне и др.

Боеприпасы в основном доставлялись на ишаках и мулах. Вьюковожатые абхазцы и сваны проходили многие десятки километров по горным тропкам, не зная ни сна, ни отдыха, чтобы побыстрее доставить ценный груз к перевалам, где шли жестокие бои.

Остановлюсь на небольшом временном периоде ведения боевых действий на перевалах.

15 августа 1942 года два полка противника на Клухорском направлении атаковали 1-й батальон 815-го стрелкового полка 394-й стрелковой дивизии, который под давлением численно превосходящих сил вынужден был с боем отходить на южные скаты перевалов. В этом неравном бою отличился взвод младшего лейтенанта П.Ф. Лагутина, который в течение семи часов сдерживал натиск двух фашистских рот и отступил только тогда, когда получил приказ старшего начальника.

18 августа 1-я немецкая горнострелковая дивизия на Эльбрусском направлении захватила перевалы Хотю-Тау и Чипер-Азау. В дальнейшем противник пытался спуститься в Баксанское ущелье, чтобы нанести удар во фланг и тыл войскам 37-й армии, которые вели тяжелые бои на рубеже рек Гунделен и Баксан, а также выйти к верховьям реки Ингури и развить наступление на юг. Однако обе попытки противника были сорваны. Подразделениям 63-й кавалерийской дивизии и 8-му моторизованному полку НКВД удалось не только отразить наступление противника, но и отбросить его с восточных склонов горы Эльбрус.

21 августа в самый разгар боя на Клухорском направлении противник вывел из строя два наших минометных расчета. Наводчик 815-го стрелкового полка красноармеец И.Т. Сванидзе, обладавший большой физической силой, пренебрегая опасностью, вынес с поля боя в собранном виде оба 82-миллиметровых миномета и, заняв новую огневую позицию, немедленно открыл смертоносный огонь по наступавшему врагу. Лишь на второй день, получив тяжелое ранение, бесстрашный наводчик попал в госпиталь.

На усиление Клухорской группы и для восстановления положения были направлены резервы 394-й стрелковой дивизии. Одновременно для руководства боевыми действиями на Клухорский перевал со своим штабом выехал командир 3-го стрелкового корпуса генерал-майор К.Н. Леселидзе. Большое удаление от перевала и труднодоступная горно-лесистая местность позволили подвести резервы к месту боев лишь 22 августа, когда перевал был уже в руках противника и его части продвинулись по южным склонам на 10–12 километров. Контратаки подразделений резерва с целью восстановить положение успеха не имели, но дальнейшее продвижение противника на юг было остановлено.

Попытки неприятеля вновь активизировать свои действия также провалились. Так, 27 августа две сотни немецких автоматчиков, используя складки местности, просочились в тыл наших наступавших частей в районе селений Гвандра и Клыч. Но подразделения 121-го горнострелкового полка, подошедшие к тому времени к району боевых действий, окружили их и в течение двух дней полностью истребили. В этом бою геройски погиб командир полка майор И.И. Аршава, который лично повел группу бойцов на ликвидацию вражеских автоматчиков. За проявленное мужество и отвагу он награжден посмертно орденом Ленина. Здесь же смертью храбрых пал снайпер 3-й роты М.И. Каладзе, уничтоживший в этом бою шестьдесят фашистов.

На Санчарском направлении, где наши части запоздали с выходом на перевальные гребни, наступление оказалось неожиданным. Переход двух пехотных батальонов противника в атаку застал врасплох оборонявшиеся здесь роту 808-го стрелкового полка и сводный отряд НКВД. 25 августа немцы заняли перевал Санчаро и вышли на его южные скаты. Для восстановления положения была создана Санчарская группа войск, которой ставилась задача, действуя с трех направлений, атаковать противника, разгромить его основные силы и овладеть группой Санчарских перевалов. Тем временем противник, развивая наступление, 28 августа овладел селением Псху, а 29 августа, усилив свою группировку авиадесантом, подошел к перевалам Доу и Ачавчар. Но подошедший сводный полк НКВД развернулся в боевой порядок, с ходу атаковал противника и отбросил его на правый берег реки Бзыбь.

Умело была организована оборона перевалов на Умпырском направлении. Располагаясь на тактически выгодных рубежах, две роты 174-го горнострелкового полка 20-й горнострелковой дивизии (командир – полковник А.П. Турчинский) 28 августа отразили все атаки превосходящих сил противника и нанесли ему большие потери. Упорное сопротивление двух наших рот в течение длительного времени, вплоть до наступления зимы, явилось следствием высоких морально-боевых качеств советских горных стрелков, умелого использования местности, непрерывной разведки, активных и смелых действий.

На Белореченском направлении активные действия развернулись в конце августа 1942 года, когда противнику сравнительно небольшими силами удалось занять горы Абадзеш и Туба. На помощь подразделениям 379-го горнострелкового полка 20-й горнострелковой дивизии были брошены 23-й и 33-й полки НКВД, которые, преодолев упорное сопротивление 207-го горнострелкового полка 97-й легкопехотной дивизии противника, отбросили его на север. Выбивая противника с гор и из ущелий, наши части вели наступательные бои до октября 1942 года, пока не была ликвидирована угроза выхода немцев к побережью Черного моря через перевал Белореченский.

В этих боях поучительными были действия воинов минометной роты 379-го горнострелкового полка. Получив приказ выбить фашистов с занимаемых позиций, они в ночь на 1 сентября под проливным дождем в течение пяти часов взбирались по отвесным скалам, таща на себе минометы и боеприпасы. Забравшись на высоту, бойцы в течение ночи отрыли в скалистом грунте окопы для минометов, a на рассвете наводчики, младшие сержанты Н.П. Гамтенадзе и В.В. Цапаев, обрушили на палаточный лагерь гитлеровцев шквальный огонь, который вверг фашистов в панику. Они стали разбегаться, бросая убитых и раненых, и только немногим удалось спастись.

После провала наступления на Эльбрусском и Клухорском направлениях противник начал активные действия на Марухском направлении. 2 сентября выдвигавшиеся вперед подразделения 810-го стрелкового полка, перейдя Марухский ледник, столкнулись с противником и в жарком бою отбили все его атаки. Попытка перейти в контратаку, чтобы добить врага, не удалась. Изнурительный переход по высокогорной местности, сильный холод, недоедание, вызванное отрывом от баз снабжения, истощили физические силы наших воинов. Но враг был остановлен.

3 сентября наши войска возобновили наступление и принудили противника отойти непосредственно на перевальную площадку. Успех был достигнут благодаря обходному маневру пешего отряда 220-го кавалерийского полка 63-й кавалерийской дивизии, в ходе которого была захвачена важная высота на левом фланге.

Беспримерный подвиг на подступах к перевалу Аишха совершили в те дни минометчики 174-го горнострелкового полка: командир расчета сержант В.Е. Шутков, наводчик Ш^. Васиков и подносчик мин красноармеец В.М. Семяков. Оказавшись оторванными от своего подразделения и не имея приказа на отход, они укрепились на выступе скалы и втроем в течение нескольких дней отражали одну за другой яростные атаки озверевших гитлеровцев. Все попытки противника прорваться вдоль важной горной тропы неизменно срывались. 3 сентября, когда немцы прорвались к огневой позиции и вести огонь из миномета было уже невозможно, Шутков, Васиков и Семяков использовали мины как гранаты. На подступах к скале были разбросаны десятки вражеских трупов, три разбитых пулемета и два миномета. Коммунисты Васиков, Шутков и комсомолец Семяков бились с врагом до последней возможности. Когда же закончились боеприпасы, последней миной они подорвали себя и пытавшихся взять их живыми гитлеровцев. Герои посмертно были награждены орденами Ленина.

С утра 5 сентября пехотный полк противника, поддерживаемый авиацией и сильным артиллерийско-минометным огнем, возобновил наступление на подразделения 808-го и 810-го стрелковых полков 394-й стрелковой дивизии. Главный удар пришелся по 2-му батальону 808-го стрелкового полка, которым командовал капитан В.Р. Татарашвили. 4-я рота этого батальона вся погибла, отражая яростные атаки врага. Затем удары гитлеровцев обрушились на 6-ю роту. На позициях этой роты в жестокой схватке с врагом погиб командир батальона. Командование батальоном принял на себя лейтенант М.Е. Заяц. Он организовал круговую оборону и приказал всем стоять насмерть. И наши воины стояли. Ни беспрерывные бомбовые удары, ни яростный артиллерийский и минометный огонь не смогли поколебать их стойкости. Ведя бой в окружении и истекая кровью, 6-я рота до последнего человека отражала атаки гитлеровцев.

6 сентября части Санчарской группы перешли в наступление и в ходе двухдневных ожесточенных боев ударом с юга овладели селением Псху. Но окружить и полностью уничтожить противника, как это предусматривалось замыслом боя, не удалось, так как отряд 1-го Тбилисского пехотного училища не сумел перерезать пути его отхода к перевалам.

8 сентября под угрозой окружения противник, спасая остатки своих сил, отступил. Действия отряда 220-го кавалерийского полка показали, что хорошо продуманный, смелый и решительный маневр в обход флангов противника, захват и удержание господствующих высот являются ключом к победе в горном бою.

Для восстановления положения и ликвидации противника в район Марухского перевала срочно были направлены по одному батальону 155-й и 107-й стрелковых бригад и 2-го Тбилисского пехотного училища, которые 9 сентября вместе с 810-м стрелковым полком перешли в наступление. В течение всего сентября шли упорные бои. Но ни одна из сторон не добилась решительного перелома в свою пользу. Бои, проходившие в исключительно трудных условиях высокогорной местности, изобиловали многочисленными примерами храбрости, самоотверженности и воинского умения.

В октябре наши войска предприняли еще одну попытку вернуть Марухский перевал. Преодолевая упорное сопротивление противника, закрепившегося на выгодных позициях, они вышли непосредственно к перевалу, но не захватили его. Пришла суровая зима, и активные боевые действия прекратились. Об ожесточенности борьбы, развернувшейся на Марухском перевале, свидетельствуют следы боев, обнаруженные здесь спустя двадцать лет, – останки советских воинов, оружие и различные предметы военного снаряжения.

Упорные и ожесточенные бои с небольшими перерывами на Санчарском направлении продолжались в течение месяца. Лишь 15 октября, осуществив перегруппировку и нанеся врагу большие потери в людях и боевой технике, нашим войскам удалось овладеть перевалом Санчаро, а к 20 октября – всей группой перевалов. Противник, понеся большие потери, отошел на северные склоны хребта.

В конце октября, с наступлением зимы, оборона в горах стабилизировалась. Однако ни бураны, ни снежные лавины, хоронившие под собой целые отряды, не сломили волю советских воинов к борьбе. И задачи, которые ставило немецкое командование перед войсками, наступавшими через Главный Кавказский хребет, решены не были. Ставка гитлеровцев на внезапность и стремительность действий своих стрелков-альпинистов провалилась. Они не смогли, несмотря на все старания, накопить по южную сторону хребта достаточные силы и развить тактический успех в оперативный. Советские войска вынудили немцев зимовать и замерзать на скалистых перевалах.

Таким образом, на всем протяжении обширного фронта от Эльбруса до перевала Белореченский более двух месяцев шли кровопролитные бои. На огромной высоте, достигавшей порой 3000 метров и более, по вечному снегу и ледникам, через неприступные скалы шли вперед советские солдаты. Идти вперед, особенно под губительным огнем врага, всегда нелегко. Но идти вперед и вверх, преодолевая ожесточенное сопротивление хорошо оснащенных и специально подготовленных горных стрелков противника, трудно втройне. Однако, преодолев первые трудности, привыкнув к условиям высокогорья, войска 46-й армии стали осваивать по-настоящему тактику горной войны. Первые, хотя и небольшие успехи придали уверенность нашим бойцам. Их моральные силы и боевая стойкость возросли. Они умирали от ран и замерзали на льду, срывались в пропасти и ледяные трещины, но не отступали, сознавая, что за их спиной находятся зеленые плантации Абхазии, цветущие сады и марганец Грузии, медь Армении и нефть Баку. Они понимали, что горы были последним рубежом, за которым – победа или смерть.

Уже в ноябре наши горные стрелки перехватили инициативу у противника. Они уже ничем не походили на неопытных и плохо экипированных бойцов августа 1942 года. Ни обликом, ни умением воевать: дерзкие вылазки в глубокий тыл противника, постоянная активность на перевалах. Невольно исполняешься гордостью за тех, кто выстоял в горниле войны. На Кавказе это были в первую очередь альпинисты. Именно их энтузиазм и беззаветная преданность долгу позволили добиться успеха.

Глава 6

Дружба народов

Как божество одно на свете,

Так и Отечество одно…

Эристави

Оборона Северного Кавказа протекала в чрезвычайно сложной для Красной армии обстановке. Немецко-фашистские захватчики, располагая значительным превосходством в силах, вынудили Красную армию оставить большую территорию: Ростовскую область, Калмыцкую АССР, Краснодарский и Орджоникидзевский края. Гитлеровцы вторглись в Кабардино-Балкарию, в северные районы Грузии, в Северную Осетию и Чечено-Ингушетию. В ходе обороны Кавказа соединения Красной армии неоднократно оказывались в исключительно трудном положении (во время боев на Дону, на Туапсинском, Сухумском, Грозненском направлениях). Но именно в оборонительных сражениях на Северном Кавказе советские войска измотали врага, нанесли ему большие потери и остановили его наступление.

В достижении победы на Кавказе с новой силой проявилась непоколебимая дружба народов Советского Союза. В лесах и ущельях предгорий Главного Кавказского хребта, в степях Кубани и Ставрополья кровью людей самых разных национальностей была скреплена вечная дружба советских людей, освобождавших родную землю от врага. Начиная войну против Советского Союза, руководство рейха одной из главных задач ставило перед собой разрушение многонационального государства и привлечение на свою сторону в борьбе с большевизмом и «московским империализмом» представителей национальных меньшинств нашей страны. На развалинах

СССР – геополитического наследника Российской империи – планировалось создание нескольких национально-государственных образований, которые стали бы проводниками германской политики и способствовали распространению ее влияния на Ближний и Средний Восток и далее – в Индию. Особая ставка при этом делалась на республики Кавказа и Средней Азии как окраины будущей германской колониальной империи на востоке Европы, в то время как Украина, Белоруссия и Прибалтийские республики должны были подвергнуться германизации.

Битва за Кавказ явилась великим испытанием прочности и нерушимости дружбы народов СССР, и многочисленные народы Кавказа вместе с русскими людьми грудью встали на защиту своей Родины. По земле Закавказских республик не проходила линия фронта, но линия подвига проходила через каждое село, город, через каждый дом, каждое сердце. На фронт добровольцами уходили целые семьи.

В так называемой «зеленой папке» главнокомандующего германских ВВС Германа Геринга, содержавшей директивы немецким оккупационным властям, указывалось, что на Кавказе использовать в наших интересах любые противоречия между туземцами – грузинами, армянами, азербайджанцами, татарами, особенно многочисленными народностями Северного Кавказа и русскими.

Однако гитлеровские стратеги просчитались и на этот раз. Противоречий, на которые они делали ставку, в действительности не оказалось. Перед лицом новых испытаний единство советских людей всех национальностей еще более укреплялось.

Советские национальные дивизии, созданные на Закавказском фронте, свалились на гитлеровцев буквально как снег на голову. Их ввод в бой существенно повлиял на весь ход битвы за Кавказ. План обороны Кавказа не был рассчитан на использование резервов извне, с других фронтов. Ставка Верховного главнокомандования учитывала, что в результате переброски части советских войск на Кавказ будет ослаблено центральное Московское направление, чего как раз и добивался Гитлер. Генерал армии И.В. Тюленев писал в книге «Через три войны», что Закавказскому фронту была поставлена задача малыми силами, в основном за счет местных формирований, приковать немецкие полчища к предгорьям Кавказа, измотать и обескровить их, а затем во взаимодействии с другими фронтами разгромить.

Войска Закавказского фронта непрерывно усиливались за счет ввода в бой новых национальных дивизий, сформированных в Закавказских республиках. Это дало возможность Ставке перебросить основные резервы из центральных районов страны не на Кавказское направление, а под Сталинград для подготовки основного удара. К марту 1942 года были сформированы: три грузинские (414, 392 и 406-я), три армянские (89, 408 и 409-я), три азербайджанские (223, 402 и 416-я) национальные стрелковые дивизии.

392-я и 406-я грузинские дивизии и 242-я горнострелковая дивизия, сформированная на 80 % из грузин, входили в состав 46-й армии, которая защищала Черноморское побережье и центральные перевалы Главного Кавказского хребта. Мне довелось проходить службу в двух дивизиях: 242-й (полковник Г.Г. Курашвили) и 392-й (генерал-майор И.П. Бабалашвили).

Вместе с грузинами, армянами, азербайджанцами исконными жителями Закавказья являлись абхазцы, осетины, курды, таты, талыши, авары, лезгины, бадби и другие (более двадцати народностей) – все они приняли активнейшее участие в битве с захватчиками.

В воспоминаниях медицинской сестры М.С. Филясовой есть очень характерное описание событий того времени и настроений, царивших среди защитников Кавказа: «Тогда, в 1942-м наша стрелковая дивизия оказалась в очень сложной ситуации. Пехоту привыкли называть “царицей полей”, а тут мы очутились в горах, таких непривычных для многих бойцов. Трудно было ориентироваться. А враг уже засел на вершинах гор Индюк, Два Брата, Каменистая и пробрался на Семашко – это всего в 35 километрах от Туапсе и Черного моря.

25 сентября была поставлена задача: изгнать немецких оккупантов с гор. Началось продвижение с Гойтхского перевала. Солдаты и офицеры 353-й стрелковой дивизии шаг за шагом, метр за метром упорно шли вперед, самоотверженно отвоевывая у врага каждую пядь родной земли. Доставка продуктов питания была почти невозможной в тех условиях. Питались тем, чем мог одарить лес, – кислицами, грушами, орехами, каштанами, желудями, если попадались – зверушками. Боеприпасы доставлялись по горным тропам на ишаках.

Очень трудно было окапываться, маскироваться, начались дожди, снег. И в этой обстановке наша дивизия, в которую входили представители 28 национальностей, вела героические бои. А в победе мы все были уверены».

Действительно, в горах Кавказа сражались воины трех поколений, в их числе были и ветераны Гражданской войны. Многонациональная семья народов еще больше сплотилась для защиты своей Отчизны, в то время как гитлеровские политики рассчитывали, что приближение немецко-фашистских войск к Кавказу вызовет раздоры и конфликты между населяющими его народностями.

Обретя советскую национальную государственность, жители Закавказья ликвидировали свою экономическую и культурную отсталость, приобщились к социалистическим формам хозяйства и культуры и, опираясь на взаимную братскую помощь русского народа, создали у себя современную промышленность, социалистическое хозяйство, научные национальные кадры. Поэтому ставка гитлеровского командования на то, что действия их войск на Главном Кавказском хребте вызовут восстание кавказских народов против советской власти, провалилась. Напротив, горцы объявили газават немецко-фашистским захватчикам. Силу их ненависти гитлеровцы чувствовали повсюду – и на фронте, и в тылу.

На оккупированных территориях гитлеровцы установили режим жесточайшего террора. Суть пресловутой «лояльной политики» немцев по отношению к народам Кавказа свелась к массовым убийствам и откровенному грабежу населения.

Так, по приказу начальника гестапо Отто Вебера в Карачаевске (тогда Микоян-Шахар) по подозрению в сотрудничестве с партизанами было уничтожено более трехсот человек. Зверски была замучена гестаповцами заведующая отделом обкома партии, ставшая пулеметчицей Зеленчукского партизанского отряда, З. Эркенова. После долгих пыток гестаповцы расстреляли активисток Н. Халилову (жена революционера и просветителя С. Халилова), Н. Третьяченко, партизана В. Акулова и многих других.

Не случайно именно на Кавказе, в Теберде, гитлеровцы впервые испытали машины-душегубки, в которых свыше шестидесяти детей, больных костным туберкулезом, были удушены. Сотни и сотни людей здесь были расстреляны «за противодействие новому порядку», многих фашисты закопали заживо на северной окраине Теберды.

Свирепствовали оккупанты в Преградной, на Урупе, в Курджинове. Здесь орудовал настоящий палач – эсэсовец по прозвищу Паук. Казни и убийства совершались каждый день, были замучены и казнены: Н. Осканов, А. Осканова, Н. Василенко, А. Голоколосова и многие другие патриоты.

Правда, не обошлось и без предателей – но где их нет?.. Фашисты были очень заинтересованы в разрушении Советского Союза изнутри – во время кровопролитной войны это равносильно самоубийству государства. И кое-что в этом направлении немцам безусловно удалось осуществить: факты – упрямая вещь.

Так, в ноябре – декабре 1941 года Гитлер отдал распоряжения о формировании четырех национальных легионов: Туркестанского, Грузинского, Армянского и Кавказско-Магометанского. Создание «восточных» легионов (Ostlegionen), которые должны были стать ядром армий будущих «независимых» государств, было одним из способов привлечения на сторону Германии представителей тюркских и кавказских народов. Гитлер, идя навстречу «национальным чаяниям» народов Кавказа и Средней Азии, и прежде всего мусульман, рассчитывал на поддержку со стороны Турции и исламского мира в дальнейшей борьбе против англичан.

Так или иначе, но в годы войны в рядах германской армии служили: казахи, узбеки, туркмены и представители других народностей Средней Азии – около 70 тысяч человек; азербайджанцы – до 40 тысяч; северокавказцы – до 30 тысяч; грузины – 25 тысяч; армяне – 20 тысяч; волжские татары – 12,5 тысячи; крымские татары – 10 тысяч; калмыки – 7 тысяч; казаки – 70 тысяч. Всего – около 280 тысяч человек. Это почти четверть от общего числа (1,2 млн) представителей народов СССР, служивших в вермахте, войсках СС и полиции, практически половина всех восточных войск.

Более того, в октябре 1941 года германская разведка начала работу по созданию из военнопленных двух батальонов специального назначения, которые должны были заниматься разведывательно-диверсионной деятельностью, борьбой с партизанами, а также вести пропагандистскую работу по привлечению на немецкую сторону перебежчиков и организовывать антисоветские восстания на территории национальных республик. В январе – феврале 1942 года на территории Польши германское командование создало штабы и учебные лагеря четырех восточных легионов: Туркестанского – в Легионове, Кавказско-Магометанского – в Едлине, Грузинского – в Крушне и Армянского – в Пулаве. И к концу 1942 года из Польши на фронт была отправлена «первая волна» полевых батальонов восточных легионов, в начале 1943 года – вторая, а во второй половине 1943 года – третья. Всего около 50 тысяч человек.

Однако, несмотря на все эти меры, гитлеровцам не удалось разобщить и противопоставить русскому народу население союзных республик и, в первую очередь, многонационального Кавказа. Здесь ненависть к захватчикам была беспредельной: все люди, способные держать в руках оружие, уходили в горы – в партизанские отряды. И земля буквально горела под ногами захватчиков.

Так, в августе 1942 года партизанский отряд «Мститель» навязал егерям из дивизии «Эдельвейс» жестокий бой на Гоначхирской поляне, в результате которого фашисты понесли большие потери. Взорвав мосты, партизанский отряд через перевал Али-Бек ушел к Марухскому перевалу, чтобы соединиться с частями 394-й дивизии.

История Великой Отечественной хранит много таких примеров народного героизма. Эрнст Юнгер – немецкий писатель, непосредственно побывавший в те годы на Кавказе, также не раз упоминал в своих дневниках о русских диверсионных группах и об упорстве местного сопротивления. Русские и кавказцы, небольшими группами по три – семь человек, взрывали мосты и железные дороги, нападали на отдельные группы немцев и старались не попасть в плен живыми. Для рационального немецкого ума это было непостижимым и пугающим…

Когда я бываю в Георгиевском зале Кремля, не могу без гордости и волнения читать высеченные золотыми буквами на стенах имена грузинских, армянских, азербайджанских воинов еще Первой Отечественной войны 1812 года, прославивших мужество своих народов и умноживших славу России и русского оружия. В Великую Отечественную войну 134 рядовым, офицерам и генералам из Грузии присвоено звание Героя Советского Союза. За боевые подвиги «Золотой Звезды» удостоены 114 воинов Азербайджана и 103 воина Армении.

Так что интернационализм наш – древнейший и исторический, а не вчерашний, как утверждают некоторые недоброжелатели Российского государства. И мне, как ветерану – участнику и свидетелю Великой Отечественной и подлинно народной, священной войны, сплотившей для отпора агрессору все нации нашей страны, до глубины души обидно, что в последние десятилетия недальновидная политика руководителей государства привела к развалу Великой России и национальному раздору в республиках Кавказа. А ведь люди многих национальностей, проживающих на Кавказе, отдавали свои жизни во имя Великой Победы над фашизмом, во имя Великой Родины – Советского Союза… Все произошедшее в последние годы на Кавказе печально и трагично – и, как мне думается, на долгие годы.

Глава 7

Красный флаг Родины над Эльбрусом

Эльбрус – это высшая точка Европы,

Эльбрус – это счастье спортивных побед.

И люди веками торили здесь тропы,

Смыкая ряды средь трагедий и бед.

М. Бобров

В начале 1943 года, после окружения и уничтожения немецких войск под Сталинградом, перед немецким командованием встал вопрос о необходимости срочно перегруппировать свои силы на всем южном направлении – от Ростова до Кавказа. Ведь если бы у Советской армии оказалось достаточное количество свежего резерва и с его помощью удалось бы развить волжский успех и нанести удар вдоль Дона на юг, то немецкие войска, занятые штурмом Кавказа, могли оказаться отрезанными от снабжения и окружены на равнинах Краснодарского и Ставропольского краев. Отрезанным войскам, зажатым между двумя морями, горами и армией противника, грозило оказаться в той же ловушке, что и сталинградской группировке.

После Нового года мы узнали, что войска Южного фронта уже начали такую наступательную операцию с целью разгрома оперативной группы немецких войск на Дону, освобождения Ростова и закрытия путей отхода Северо-Кавказской группировки противника (в том числе горным егерям) на север. В результате проведенных боев наши войска продвинулись на 350–400 километров и нанесли поражение группе немецких армий. Однако, как потом оказалось, именно из-за недостатка резервов, особенно подвижных соединений, авиации и боеприпасов, Ростов освободить не удалось. И задача отсечения путей отхода Северо-Кавказской группировки противника осталась нерешенной. Однако сам факт успешного проведения крупных наступательных операций, направленных на освобождение Кавказа, внушал бойцам уверенность в победе.

Среди европейских же союзников Германии началось отрезвление военнослужащих и мирного населения. Умножились случаи дезертирства, уклонения от военной службы. С 1943 года в плен Красной армии сдавались уже не только отдельные солдаты и офицеры, но и целые подразделения румынской, венгерской и итальянской армий. Обострились взаимоотношения между военнослужащими вермахта и союзных армий.

Новая линия фронта шла от Воронежа до впадения Северского Донца в Дон, то есть отодвинулась от Сталинграда на запад на 300 километров и более. В то же время немецкие войска группы «А» все еще стояли у Моздока и под Новороссийском. Адольф Гитлер, опасаясь нового окружения, скрепя сердце дал приказ Кавказской армии фельдмаршала Э. фон Клейста отойти за Дон. Немецкое командование, находясь под тяжестью поражения в Сталинграде, имело основания опасаться окружения и вероятности очередного попадания в котел. Немецкие войска, предназначенные для прохождения Кавказа и захвата Грузии, Армении и Азербайджана с дальнейшим выходом на Ближний Восток, теперь отступали. Это означало, что немцами были потеряны последние надежды на овладение кавказской нефтью; кроме того, отдав продвижению на юг много сил и средств, германская армия не добилась даже тактического успеха, так как не смогла сколько-нибудь заметно ослабить боевые возможности советских войск, противостоящих им в этом регионе.

Можно даже сказать, что немцы спешно отошли сначала с горных перевалов и из Моздока на северо-запад, а потом и с равнин Краснодара и Ставрополя. Бессмысленными стали теперь немецкие планы дальних южных и восточных походов для покорения новых и новых земель и народов.

1 февраля 1943 года на совещании высшего командного состава вермахта Гитлер сказал: «Возможность окончания войны на Востоке посредством наступления более не существует».

12 февраля наши войска освободили Краснодар.

В начале января 1943 года несколько наших разведчиков из 106-го и 101-го ОГСО были заброшены через перевалы в тыл противника. Доставленные «языки» говорили, и разведка донесла, что немцы собираются уходить. Понадобилось подтверждение. Группа из 105-го ОГСО под руководством Виктора Кухтина также пошла на разведку, она дошла до первого моста по реке Адыр-Су в Балкарии, на котором обнаружила только одного балкарца, охранявшего мост. Он сказал, что немцы ушли. В январе же был получен приказ штаба Закавказского фронта: группе альпинистов, участникам обороны Главного Кавказского хребта, поручено особое задание командующего 46-й армией генерала И.В. Тюленева – сбросить фашистские флаги с вершин Эльбруса и установить на них государственные флаги Советского Союза.

Нигде не упоминается, что было еще два отряда – в том числе мой – для обеспечения безопасности восхождения. Мы тогда вышли в район Терскола, побыли там и немцев нигде не обнаружили. Охранение, конечно, снимать не планировали, но было ясно, что немцы покинули горы. Мы, альпинисты, страстно желали сбросить штандарты фюрера, установленные гитлеровцами на Эльбрусе в августе 1942 года, когда им удалось совершить восхождение. И наконец наша мечта сбывалась.

Меня вызвал к себе командир 105-го отдельного горнострелкового отряда старший лейтенант Г.Е. Санакоев и дал мне прочитать под расписку приказ штаба фронта, адресованный майору П.И. Сироткину:

«Штаб опергруппы Закфронта по обороне Главного Кавказского хребта.

6 января 1943 г. № 17/9. г. Тбилиси командиру 897-го горнострелкового полка майору тов. Сироткину П.И.

Инструктор альпинистского отделения опергруппы штаба Закфронта – мастер спорта СССР по альпинизму младший лейтенант Н.А. Гусак в течение ближайших дней организует и проводит восхождение на обе вершины Эльбруса для ликвидации немецко-фашистских вымпелов и установления государственных флагов СССР.

Подготовка и организация группы возлагается на вас и младшего лейтенанта тов. Н.А. Гусака.

Начальником группы назначается младший лейтенант тов. Н.А. Гусак.

Ввиду политической значимости мероприятия, обеспечить младшему лейтенанту Н.А. Гусаку тщательную подготовку группы – 4–5 человек, им отобранных инструкторов альпинизма и партизан Верхней Сванетии.

Группу необходимо обеспечить лучшим спецснаряжением, обмундированием, альпинистским питанием, сухим спиртом, оружием и рацией.

Обеспечить охрану и сопровождение группы.

Заместитель командующего войсками Закфронта

по обороне Главного Кавказского хребта

генерал-майор И.А. Петров».

В левом верхнем углу приказа – резолюция командира отряда Г.Е. Санакоева начальнику штаба этого отряда лейтенанту А.М. Уварову:

«Товарищу Уварову

1. Выдайте все необходимое для выполнения задачи.

2. Одновременно сообщите Пияшеву о готовности[1].

3. Организацию и отправку возлагаю на тебя.

4. Старшим группы сопровождения и прикрытия назначаю старшего инструктора альпинизма лейтенанта тов. М.М. Боброва».

Политическое управление Закавказского фронта придавало большое значение выполнению этого задания. Восхождение на Эльбрус зимой – дело непростое, особенно в период боевых действий. Это километры отполированных ветром, порой очень крутых ледяных склонов, преодолеть которые можно только на острых стальных «кошках», в совершенстве владея альпинистской ледовой техникой восхождения. Эльбрус зимой – это маленькая Антарктида с морозами до минус 50 °C и ураганными ветрами.

Командованием было принято решение направить на Эльбрус три группы инструкторов военного альпинизма.

Первая группа – младшие лейтенанты Н.А. Гусак (старший), Г.В. Одноблюдов, А.И. Сидоренко, старший лейтенант Б.В. Грачев, рядовые В.П. Кухтин, братья Габриэль и Бекну Хергиани из сванского истребительного отряда. Маршрут следования – Местиа (Сванетия), перевал Бечо, Терскол (Кабардино-Балкария), «Приют одиннадцати» (Эльбрус).

Вторая группа – лейтенанты Н.П. Моренец (старший), А.И. Грязнов, А.В. Багров, Н.П. Персиянинов, Л.Г. Коротаева, Г.К. Сулаквелидзе, младший лейтенант А.А. Немчинов. Маршрут следования – Накра (Сванетия), перевал Донгуз-Орун, Терскол (Кабардино-Балкария), «Приют одиннадцати» (Эльбрус).

Третья группа – капитан А.М. Гусев (старший), политрук Е.А. Белецкий, инженер-капитан Н.А. Петросов, старший лейтенант В.Д. Лубенец, лейтенанты Е.В. Смирнов, Л.П. Кельс. Маршрут следования – машиной от Тбилиси, Крестовый перевал (Военно-Грузинская дорога), Орджоникидзе (Владикавказ), Нальчик, Терскол, «Приют одиннадцати» (Эльбрус). На руках у руководителей группы были удостоверения и предписания.

«Штаб опергруппы Закфронта по обороне Главного

Кавказского хребта.

2 февраля 1943 г. № 210/ог. г. Тбилиси

Начальнику альпинистского отделения военинженеру

3-го ранга Гусеву А.М.

П р е д п и с а н и е

С группой командиров опергруппы в составе: политрука Белецкого, инструкторов альпинизма Гусака, Кельса,

Лубенца, Смирнова на машине ГАЗ № КА-7-07-44 (шофер Марченко) выехать по маршруту Тбилиси – Орджоникидзе – Нальчик – Терскол для выполнения специального задания в районе Эльбруса по обследованию баз укреплений противника, снятию фашистских вымпелов с вершин и установлению государственных флагов СССР.

Просьба к местным и партийным организациям оказывать необходимое содействие начальнику группы военинженеру 3-го ранга Гусеву.

Зам. командующего войсками Закфронта

генерал-майор И.А. Петров».

Н.А. Гусак, указанный в предписании А.М. Гусева, как уже было сказано выше, следовал самостоятельно в качестве старшего первой группы через перевал Бечо. У него было свое удостоверение, выданное командованием 5-го ОГСО, подписанное командиром Г.Е. Санакоевым и начальником штаба А.М. Уваровым:

«У д о с т о в е р е н и е

Настоящее выдано мл. лейтенанту мастеру спорта СССР по альпинизму тов. Гусаку Николаю Афанасьевичу в том, что он действительно является начальником группы Р.К.К.А., совершающей зимнее восхождение на обе вершины Эльбруса во исполнение приказа штаба Закфронта по ликвидации немецко-фашистских вымпелов и установке флагов СССР.

Разрешается ношение огнестрельного оружия.

№____ Подпись владельца

Командир 5-го ОГСО ст. лейтенант Санакоев.

Нач. штаба лейтенант Уваров».

Аналогичное удостоверение было на руках и у старшего второй группы Николая Моренца.

В Баксанском ущелье в это время регулярных вражеских войск уже не было. В боковых ущельях бродили оставшиеся при отступлении мелкие группы егерей. Они, видимо, не потеряли надежды прорваться к своим и действовали довольно активно. Объединяясь, егеря нападали на подразделения наших войск и терроризировали местных жителей, добывая себе пропитание.

Не исключалась и для нас встреча с егерями.

Поэтому перечисленным трем группам были приданы два взвода прикрытия: один под командой старшего лейтенанта А. Теттова, другой – под моей командой. В нашу задачу входило: разведка местности, сопровождение групп до поляны Азау и прикрытие огнем участников восхождения в случае столкновения с противником.

В Баксанское ущелье мой взвод прошел вместе с группой Н.А. Гусака, сопровождая его через перевал Бечо, где мы не встретили никакого сопротивления. А взвод старшего лейтенанта А.А. Теттова прикрывал группу Николая Моренца при переходе через перевал Донгуз-Орун и вместе с ней пришел в Терскол. Местные жители Балкарии предупреждали нас об осторожности и возможной встрече с мелкими группами егерей, но наиболее опасными были, пожалуй, тропы в районе поляны Азау и тропы, ведущие к базам на склонах Эльбруса, – все они были заминированы. Поэтому двигаться приходилось внимательно и осторожно, в обход, по скалам, лавинным склонам, по сложной эльбрусской целине, что очень затрудняло восхождение. На базе «Старый кругозор» было принято решение моему взводу на всякий случай спуститься назад в Азау и перекрыть возможный выход егерей на склоны Эльбруса, если они пойдут по следам наших альпинистов. При подъеме к «Старому кругозору» мы убедились в полном отсутствии противника на Эльбрусе.

В назначенное время все три группы встретились в «Приюте одиннадцати» (4200 метров над уровнем моря) и объединились в отряд, состоящий из двадцати человек: А.М. Гусев (старший), Е.А. Белецкий (замполит), Н.А. Петросов, В.Д. Лубенец, Б.В. Грачев, Н.А. Гусак, Н.П. Персиянинов, Л.Г. Коротаева, Е.В. Смирнов, А.В. Багров, Л.П. Кельс, Г.К. Сулаквелидзе, Н.П. Моренец, А.И. Грязнов, А.И. Сидоренко, Г.В. Одноблюдов, А.А. Немчинов, В.П. Кухтин, Г.В. Хергиани, Б.В. Хергиани.

Здание «Приюта одиннадцати» было повреждено бомбами, фасад весь изрешечен пулями, исковеркан осколками, крыша с дизельной станции снесена взрывом. Метеостанция разрушена. Входная дверь «Приюта» сорвана, в здании полно снега. Как на «Кругозоре», так и на «Приюте» в скалах валялись боеприпасы и исковерканное оружие. Повсюду были видны многочисленные разрушенные укрепления и огневые точки. Продуктовые склады были взорваны или залиты керосином.

Трехэтажное здание гостиницы «Приюта одиннадцати», обитое оцинкованным железом, своими обтекаемыми формами напоминало гондолу огромного дирижабля. Фашисты запакостили все помещения до предела. Военные альпинисты все же разместились в нескольких уцелевших комнатах. Надвигалась непогода. Ураганный ветер бушевал почти неделю. Подъем на Эльбрус в такую непогоду был крайне рискованным. Было решено, что наиболее сильная и подготовленная группа из шести воинов: Е. Белецкого, Г. Хергиани, Е. Смирнова, Б. Хергиани, А. Сидоренко под руководством Н. Гусака (среди них пять мастеров спорта) выходит первой и поднимается на труднодоступный Западный купол (5642 метра).

Представление о том, в каких условиях проходил штурм высоты, лучше всего можно составить, читая дневник одного из участников памятного восхождения А.И. Сидоренко. Слегка пожелтевшая тетрадь теперь – исторический документ. Скупые, но четкие и торопливые записи:

«13.02.1943 г. Погода окончательно испортилась. Сильный западный ветер, облачность, снегопад. В 2.30 вышли из “Приюта”. Ориентировка затруднена. Взяли левее. Габриэль и я, как ведущие, проваливались несколько раз в трещины. У Белецкого то и дело гнутся “зубья” на левой кошке… Нудный и длинный траверс от “Приюта

Пастухова” (4800 м) к седловине. Ветер в лицо. На щеках и носу то и дело образуются ледышки. В 10.20 подошли к домику на седловине (5300 м) – забит снегом. В тридцати метрах – могила с крестом и ледорубом. Оставили рюкзаки, начали крутой снежный подъем на вершину. Не видно ни зги»[2].

Действительно, условия восхождения были необычайно тяжелыми. Высота и лютый мороз при шквальном ветре делали свое черное дело, выматывали последние силы.

Бывая в Ленинграде, Александр Игнатьевич Сидоренко часто останавливался у меня дома. Мы с ним были знакомы еще до войны по альплагерю «Рот Фронт» и по совместным боевым действиям на перевалах Кавказа. В вечерних разговорах дома за чаем мы часто возвращались к нашей кавказской военной теме и, в частности, к Эльбрусу. Александр рассказывал, что после выхода на седловину какое-то время еще шли к вершине, но вся группа была на грани своих физических возможностей. Приказ командующего фронтом мог быть не выполнен. Старший группы Н.А. Гусак, учитывая сложность обстановки, принимает решение разрешить двум добровольцам, находившимся в лучшей спортивной форме, – Александру Сидоренко и бойцу сванского истребительного отряда Бекну Хергиани – идти вверх, а сам с оставшимися людьми стал спускаться назад к седловине и ожидать возвращения своих смельчаков. Александр и Бекну исчезли на рассвете в сером хаосе бурана. Захлебываясь разреженным морозным воздухом, преодолевая отполированные ветрами ледовые склоны, наперекор бешеным порывам снежной вьюги, они подошли, наконец, к триангуляционной вышке на самой вершине. Здесь развевались потрепанные ветрами два фашистских военных флага. Ребята срывают их, водружают родной флаг СССР и оставляют в туре записку. Она стала достоянием истории:

«13.02.1943 г. 14.00.

Сегодня сюда поднялась группа инструкторов альпинизма Р.К.К.А. с “Приюта одиннадцати” за 9 часов. Снегопад, туман, мороз. Восхождение посвящено освобождению Кавказа от гитлеровцев и 25-й годовщине нашей славной Красной армии. Группа по приказу командования Закавказского фронта сняла немецко-фашистский вымпел и установила наш Красный флаг СССР. Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша партия – ВКП(б) и героическая Красная армия! Да здравствует наш Эльбрус и вновь свободный Кавказ!»

На седловине у домика их с нетерпением ожидали друзья. Большое волнение вызывало у оставшихся в «Приюте одиннадцати» альпинистов длительное отсутствие своих товарищей. В нормальную погоду группа сильных альпинистов может дойти от «Приюта» до вершины за 8—10 часов. Но прошло уже более 15 часов, а ушедшие еще не возвращались.

Оставшиеся на базе решили идти на помощь, искать своих товарищей, как неожиданно из серой мглы в 17.40 один за другим появились Н. Гусак, Е. Белецкий, Габриель и Бекну Хергиани, Е. Смирнов, А. Сидоренко. Они еле шли, часто останавливались и шатались от усталости. Встречающие подхватили их на руки и внесли в здание. Здесь они бросили на пол обрывки фашистских флагов. В доме, заглушая шум снежной бури, загремело дружное «ура!». Их обнимали, целовали, поздравляли, но самым лучшим поздравлением было полученное по радио сообщение: «Наши взяли Ростов и Харьков». Половина дела была сделана. Теперь предстояло то же самое сделать на Восточной вершине.

Буран продолжался еще трое суток. А когда стало проясняться, то усилился мороз. На уровне «Приюта» он достигал минус 40 градусов, скорость ветра – 25–30 метров в секунду. А что же делается там, на вершине, – за минус 50 градусов, наверное? Все были одеты в полушубки – конечно, тяжеловато, но они надежно защищали от холода и ветра. Маски на шерстяных шлемах, надетых под армейские шапки-ушанки, предохранили лица от обморожения. На ногах у всех были валенки и «кошки».

17 февраля 1943 года А.М. Гусев в 2 часа ночи повел четырнадцать человек на Восточную вершину Эльбруса (5621 метр). Флаг, который предстояло установить, хранился в рюкзаке у замполита В.Д. Лубенца. Ориентировались на Полярную звезду – она стоит почти над самой вершиной. Ветер мел ледяную поземку. Начался рассвет. Мороз крепчал. Прошли «Скалы Пастухова», и наступил нудный крутой подъем и длинный траверс в седловину. Чтобы сократить путь, Гусев, не доходя до седловины, сворачивает вверх и ведет группу на западный гребень вершины. Каждый шаг дается с трудом. На вершине снежные вихри, но отличная видимость до самого Черного моря. У геодезического пункта выдернули обломки древка с обрывками фашистского вымпела и установили красный флаг Родины. Салют из пистолетов. Оператор Н. Петросов снимает этот торжественный момент: фашистские флаги сброшены, флаги СССР водружены.

В штабе Закавказского фронта в Тбилиси восходители на Эльбрус, инструкторы военного альпинизма были приняты командующим генералом армии И.В. Тюленевым. Руководитель капитан А.М. Гусев доложил о выполнении приказа. За успешное выполнение задания командующий всем вручил государственные награды.

Прошло много лет с той памятной даты. На момент написания книги из этой героической двадцатки никто не остался в живых. Восхождение военных альпинистов на Эльбрус в 1943 году для снятия фашистских вымпелов и водружения флагов Советского Союза можно смело назвать выдающимся зимним спортивным достижением.

После этого восхождения Николай Моренец в феврале 1943 года написал песню «Барбарисовый куст», ставшую любимой среди альпинистов и туристов. Осенью спелые ягоды барбариса напоминают капли крови.

Только что закончились бои на Кавказе, а уже осенью 1943 года начальник Генерального штаба маршал А.М. Василевский дал указания в честь побед Красной армии на фронтах совершить рекордное спортивное восхождение в горах Кавказа. Приказом по Закавказскому фронту трем офицерам бакурианской Школы военного альпинизма и горнолыжного дела – Михаилу Ануфрикову, Евгению Абалакову, Валентину Коломенскому – предписывалось «убыть на траверс пяти вершин Джугу-Турлючатской подковы». Начальником команды назначался Ануфриков. Это был впервые в мире блестяще пройденный траверс сложнейших вершин.

Все это было осуществлено в труднейшие военные годы. До окончания войны еще было далеко. Об этом выдающемся восхождении с удивлением и восторгом писали английские и американские газеты, утверждая, что русские офицеры совершили рекордный траверс и что это победа спортивного духа на Кавказе.

Кстати, это восхождение было осуществлено спустя три месяца после другого памятного события: летом 1943 года в Сталинграде состоялся футбольный матч. Почему же и сегодня так обжигает душу спортивная хроника военных лет? Может быть, потому, что напоминает: спорт помог выстоять в то суровое время.

По окончании оборонительной операции на Кавказе в 1943–1945 годах я продолжил подготовку инструкторов военного альпинизма в Школе военного альпинизма и горнолыжного дела (ШВАГЛД). Был неоднократно командирован в различные горные районы для выполнения специальных заданий разведывательно-исследовательского и топографического характера. Долго работал в Иране в зоне оккупации советских войск. После войны приступил к систематической тренерской работе, в том числе в системе Министерства обороны.

Глава 8

Встреча

Далекий Рим и наш Кавказ —

Две очень разных точки.

Об этом здесь пойдет рассказ

В короткой книжной строчке.

Столкнулись в этих точках двое

Из Гамбурга и Ленинграда.

Никто не мнил себя героем,

Но встрече были оба рады.

М. Бобров

Жарким августовским днем 1960 года в Риме на площади Святого Петра папа римский Иоанн XXIII благословлял XVII летние Олимпийские игры. В пестрой многоязычной толпе среди туристов и хозяев Вечного города стояли спортсмены – посланники 84 стран.

Невдалеке от нашей делегации я заметил небольшую группу спортсменов в ярких василькового цвета костюмах с трехполосными флажками на лацканах. Это были члены объединенной команды Германии, составленной из лучших спортсменов ГДР и ФРГ. Мое внимание привлек один из них – седовласый стройный высокий мужчина с хорошим загаром. Он пристально всматривался в меня, затем поднял руку в знак приветствия и улыбнулся. Я поклонился ему в ответ, напряженно вспоминая, где я мог его видеть. Он, видимо, хотел ко мне подойти, но в этот момент на балкон своей резиденции вышел папа, толпа стала теснить, и мы потеряли друг друга из вида.

Снова я увидел высокого немца через два дня, во время торжественной церемонии открытия Олимпийских игр на олимпийском стадионе. Команда Советского Союза, которую я представлял, проходила по беговой дорожке для построения на травяном поле. Там уже были построены команды многих стран, в том числе и

Германии. Проходя по дорожке мимо стоящей команды Германии, я вновь встретился глазами с этим симпатичным немцем. Поклонились друг другу и разошлись. И все-таки я не смог припомнить, где с ним встречался, хотя лицо его показалось мне знакомым. Чувствовалось, что он признал во мне старого приятеля.

Речь президента Международного олимпийского комитета американца Брендеджа, клятва в ведении честной спортивной борьбы известного итальянского дискобола Консолини, зажжение олимпийского огня – все это отвлекло мои мысли, и я перестал терзать свою память. Начались соревнования, борьба за секунды, очки, сантиметры, баллы, голы. Голова была занята командой, результатами моих спортсменов. Я уже стал забывать немца. Но судьба вновь столкнула меня с ним.

Произошло это через несколько дней, на футбольном матче между объединенной командой Германии и командой Италии. Мы с друзьями только заняли свои места на трибуне, как к нам подскочил разносчик мороженого и стал раздавать порции. Мы пробовали отказаться, но молодой человек сказал, что нас угощает господин, который сидит двумя рядами выше. Я обернулся и увидел знакомое лицо. Немец радостно кивал мне и улыбался, потом поднялся и направился к нам. Первое, о чем он спросил меня на хорошем русском языке, устроившись рядом на скамейке, откуда ему хорошо знакомо мое лицо. Я спросил, каким видом спорта он занимается. «Академической греблей», – последовал ответ. Здесь он находился как тренер сборной Германии по гребле. Я же был тренером сборной команды СССР по современному пятиборью. Точек соприкосновения не получилось. Я рассмеялся и сказал ему, что его лицо мне тоже знакомо, а заодно спросил, где он так хорошо выучил русский язык. Оказалось, в русском плену. И он начал рассказывать, как 16 декабря 1942 года руководил группой разведки из пятнадцати егерей: они шли через Местийский перевал из Кабардино-Балкарии в Сванетию… Стоило мне услышать эти названия, как я сразу вспомнил все. Это был Отто Бауэр.

В тот день, 16 декабря, я тоже со взводом альпинистов сопровождал разведгруппу через Местийский перевал в Балкарию. Я должен был провести наших разведчиков через ледник Лекзыр, а затем прикрыть при переходе через перевал. Нас тоже было пятнадцать. Старшим у разведчиков был лейтенант Ф. Лебедев, инструктором-про-водником – В. Кухтин.

Рано утром наш сводный отряд вышел из базы в Местиа и начал подъем к леднику. Миновав скалы горы Марианна, мы свернули за скальной грядой направо, где стояло наше боевое охранение. Уточнив у наблюдателей, что на перевале все спокойно, никаких передвижений противника не наблюдается, мы в белых маскировочных костюмах скрытно пересекли глубокую снежную целину на леднике Лекзыр и подошли к скалам Уллу-Тау-Чана.

Там через две подгорные трещины мы организовали для разведчиков переправы с ледника на скалы. Отсюда им предстояло идти одним, по краю подошвы Уллу-Тау-Чана, не выходя на снежный склон Местийского перевала, чтобы не выдать своего присутствия и не оставлять следы на снегу. Все происходило по плану. Было тихо. Шел мелкий снег, который прикрывал передвижение разведгруппы по скалам. Разведчики почти не выходили на снег. Наш радист поддерживал с Лебедевым и Кухтиным связь. Минуло около часа, как мы получили сообщение: с перевала в нашу сторону стремительно спускается на лыжах группа немецких егерей: судя по всему, тоже разведчики. Было принято решение – нашей разведгруппе залечь у скал и пропустить егерей, не открывая огня. Мы их встретим внизу, на леднике. Таким образом они будут взяты в тиски.

Очень быстро показались эдельвейсовцы. Они проскочили мимо наших разведчиков, не заметив их. Немцы спускались на лыжах в колонну по одному, след в след, закладывая крутые виражи. Владели лыжами уверенно, смотрелись красиво. Колонна их растянулась на 150–200 метров. Когда до нас оставалось метров пятьдесят, мы открыли огонь. Немцы залегли в снег. На предложение сдаться – открыли огонь. Как только прозвучали первые выстрелы, сверху на лыжах ринулась цепь наших разведчиков. Немцы защищались отчаянно. Бой длился минут пятнадцать. С нашей стороны потерь не было.

Среди убитых фашистов мы обнаружили двоих раненых. Один, унтер-офицер, поджав ноги к груди, лежал на боку – пули попали ему в живот. Другой сидел, крепко обхватив окровавленные ноги. Он оказался обер-лейтенантом, старшим группы егерей. Это был отменный альпинист и горнолыжник. Звали его Отто Бауэр. Бойцы соорудили из трофейных лыж сани-волокуши и уложили на них раненых пленных. Когда их привязывали репшнурами, чтобы не вывалились на спусках, Бауэр обернулся и молча посмотрел туда, откуда только что спустился… Языки сами пришли в наши руки. Не было смысла продолжать разведку, надо было срочно доставить в медсанбат истекавших кровью егерей, спасти их, и они сами все расскажут.

Около месяца Отто Бауэр пролежал в местийском госпитале. На допросах он ответил подробно на все вопросы, дав много ценных сведений, которые впоследствии нам очень помогли. Я частенько заходил к нему в госпиталь. Он занялся изучением русского языка, и мы подолгу беседовали. Мне трудно объяснить почему, но я не чувствовал к нему никакой вражды: на больничной койке лежал раненый альпинист, которого наши военные медики старательно возвращали к жизни. Наверное, это и есть главное чудо человеческой души – врожденная потребность любить другого человека.

Ни один нормальный человек, находящийся в здравом уме, не захочет добровольно начать войну, чтобы убивать и грабить братьев своих. Потому что это означает, что война войдет и в его жизнь: могут убить и его самого, и его жену и детей, могут разрушить и его дом… Война – это всегда тяжелое испытание и великое горе для обычных людей. И только параноидальное помутнение разума отдельных политических деятелей с их корыстолюбием, амбициями и жаждой власти может ввергнуть людей, доверивших им свои судьбы, в пропасть междоусобной бойни.

Едва ли приходится удивляться тем странным на первый взгляд, а на самом деле нормальным человеческим отношениям, которые складывались между мной, русским военным альпинистом, и пленным немецким егерем, и тому самоотверженному милосердию русских врачей, которые всех нас выхаживали.

После выздоровления обоих эдельвейсовцев отправили в лагерь для военнопленных под Тбилиси. Я хорошо помню, как перед отъездом Бауэр встал на колени и по-русски благодарил врачей за спасенную жизнь.

И вот спустя семнадцать лет мы сидели рядом на трибуне стадиона «Стадио Фламинио» в Риме и мирно беседовали, болея за немецкую команду. Оба мы были тренерами приехавших на Олимпиаду спортсменов, оба поседели, заметно постарели. Бауэр расспрашивал о моей послевоенной жизни, я – о его. И никто бы, глядя со стороны, не подумал, что было время, когда эти двое мирно беседующих людей лежали в снегу под Местийским перевалом, целясь друг в друга из автоматов.

После этой встречи мы с Бауэром стали переписываться, дважды встречались в Москве и Ленинграде, и наши отношения поддерживались до 1978 года. В тот год он умер после тяжелой болезни.

Глава 9

Ты их помнишь, Кавказ!

Если в вечный снег навеки ты

ляжешь – над тобою, как над близким,

наклонятся горные хребты

самым прочным в мире обелиском.

В. Высоцкий

Время неумолимо летит. Уходят из жизни верные и надежные боевые друзья, с которыми я прошел нелегкий фронтовой и спортивный путь. Среди них – мои товарищи, мои учителя, все они выдающиеся личности. В бою они были героями, в повседневной жизни – талантливыми педагогами, прекрасными рассказчиками, интересными людьми с неиссякаемым юмором, так как чувство локтя, постоянное внимание к товарищу, поддержка и помощь в нужный момент, рожденные в альпинистской связке, никогда не забываются.

Всю свою жизнь я учился у этих удивительных людей, рад был всегда встрече, верил в них преданно и бесповоротно. Невзирая на жизненные трудности, с такими людьми всегда было легко.

С грустью и нежностью называю фамилии своих друзей, которых уже нет сегодня, с кем я прошел через жестокие бои на центральных перевалах Главного Кавказского хребта:

Евгений Белецкий – заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР, инструктор альпинизма, токарь Кировского завода.

Михаил Ануфриков – заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР, инструктор альпинизма, ответственный секретарь Федерации альпинизма России.

Георгий (Юрий) Одноблюдов – мастер спорта, инструктор альпинизма, заслуженный тренер СССР, заслуженный работник культуры России, художник.

Николай Гусак – заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР, инструктор альпинизма, геофизик.

Иван Мокропуло – мастер спорта, заслуженный тренер СССР, кандидат педагогических наук, педагог, полковник.

Анатолий Кельзон – мастер спорта, инструктор альпинизма, доктор физико-математических наук, профессор.

Александр Сидоренко – заслуженный мастер спорта, инструктор альпинизма, заслуженный работник культуры России, кинооператор, фотограф.

Алексей Малеинов – заслуженный мастер спорта, инструктор альпинизма, инженер.

Годжи Зуребиани – заслуженный мастер спорта, член альпинистского клуба Грузии, инструктор альпинизма, партизан сванского истребительного отряда.

Коте Джавришвили – инструктор альпинизма, член альпинистского клуба Грузии.

Борис Грачев – инструктор альпинизма, полковник.

Виктор Кухтин – инструктор альпинизма, радист.

Андрей Грязнов – инструктор альпинизма, инженер, геолог.

Анатолий Багров – заслуженный мастер спорта, инструктор альпинизма, инженер, художник, фотограф.

Георгий Сулаквелидзе – инструктор альпинизма, лауреат Государственной премии, доктор географических наук, профессор.

Николай Моренец – мастер спорта, инструктор альпинизма, руководитель отдела народного образования г. Сумы.

Яков Аркин – заслуженный мастер спорта, инструктор альпинизма, инженер.

Евгений Абалаков – заслуженный мастер спорта, инструктор альпинизма, художник, скульптор.

Василий Максимов – инструктор альпинизма, переводчик немецкого языка, цветовод.

Габриэль Хергиани – мастер спорта, член альпинистского клуба Грузии, партизан сванского истребительного батальона.

Бекну Хергиани – заслуженный мастер спорта, член альпинистского клуба Грузии, партизан сванского истребительного батальона, начальник охотничьего хозяйства Сванетии.

Сандро Гвалия – мастер спорта, член альпинистского клуба Грузии, инструктор альпинизма.

Анвар Булатов – инструктор альпинизма, кандидат педагогических наук, преподаватель, полковник.

Леонид Кельс – мастер спорта, инструктор альпинизма, инженер.

Павел Захаров – мастер спорта, инструктор альпинизма, фотограф.

Их очень много, пусть простит меня читатель, всех назвать по именам трудно. Все они – великие патриоты нашей Родины, страстно любившие горы, друзей и жизнь. Именно они торили трудную тропу в интереснейшем, мужественном, увлекательном и романтичном виде спорта – альпинизме. Они участвовали в создании советской школы альпинизма, которая была признана лучшей в мире. Лучше их никто не знал горы. Вечная и добрая им память!

С каждым годом все дальше отодвигаются события фронтовых лет. Обелиски и мемориальные доски установлены на перевалах: Клухорском, Марухском, Наурском, Санчарском, Донгуз-Орун, Бечо, Мамисон и др. Во многих селениях Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Сванетии остались могилы и памятники защитников перевалов Кавказа.

Всегда очень хорошо и торжественно отмечает День Победы командование турбазы Министерства обороны в Терсколе (Приэльбрусье) вместе с отдыхающими туристами и общественностью, обязательно возлагаются цветы на могилы павших. Часто приезжают непосредственные участники боев, которые рассказывают о прошедшей войне в высокогорье.

В 1987 году я был в Приэльбрусье и на турбазе Министерства обороны «Терскол» читал лекции о защите перевалов Главного Кавказского хребта. В ответ юная горнолыжница 15-летняя москвичка Наташа Русакова написала большое стихотворение «Память Кавказа», которое меня невероятно тронуло. Привожу отрывок из него:

На штурм перевала отряд уходил.

А снайпер невидимый с точностью бил.

И кровь не задержишь. И слезы из глаз.

Как хочется жить!.. Ты их помнишь, Кавказ!

Ты помнишь их всех, имена и в лицо —

В боях за тебя пораженных свинцом,

И даже теперь на отцовских руках

Выносишь равнине ты их в ледниках,

Как будто живых, и желаешь сказать:

«Я их сохранил. Принимай, земля-мать».

На могилах павших героев – строгие и торжественные обелиски. Все это будет вечно напоминать нам о грозных годах войны, участниками которой являлись люди моего поколения. Мне довелось быть в их числе, и я горжусь этим. В целом ряде мест Приэльбрусья воздвигнуты памятники в честь павших здесь воинов Великой Отечественной.

В поселках Эльбрус и Терскол установлены памятники-обелиски. Могила Неизвестного солдата и памятник у «Северного приюта». Возле перевала Донгуз-Орун установлена противотанковая пушка, на гранитном постаменте которой высечены слова: «Вечная слава героям, павшим в боях за Кавказ 1942–1943 гг.». На самом перевале Донгуз-Орун – четыре памятника и памятные доски в честь его защитников. На перевале Чиперазау юные туристы Кабардино-Балкарии установили памятник защитникам Кавказа. В долине Ненскрыры стоит памятник бойцам-комсомольцам. На перевале Басса есть памятник защитникам перевала, установленный юными туристами г. Нальчика. Возле перевала Басса находится также памятник советскому солдату. На склонах Эльбруса, на высоте 3400 метров над уровнем моря, у подвесной дороги на станции «Мир» – музей боевой славы защитников Эльбруса и Кавказских перевалов в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

Глава 10

Бойцы «заоблачного фронта»

Ну вот исчезла дрожь в руках,

теперь – наверх!

Ну вот сорвался в пропасть страх

навек, навек.

Для остановки нет причин —

иду, скользя…

И в мире нет таких вершин,

Что взять нельзя!

Среди нехоженых путей

один путь – мой!

Среди невзятых рубежей

один – за мной!

А имена тех, кто здесь лег,

снега таят.

Среди непройденных дорог

одна – моя!

В. Высоцкий

О некоторых своих боевых товарищах хочу рассказать отдельно. Яркие героические страницы вписали советские альпинисты в историю Великой Отечественной войны, а сразу же после освобождения Северного Кавказа они взялись за восстановление разрушенных фашистами турбаз и альплагерей в районе Приэльбрусья. Уже в 1943–1944 годах были проведены первые сборы альпинистов. А летом 1945-го открылись три альпинистских лагеря. Спустя несколько месяцев сорок альпинистов совершили первое послевоенное восхождение на Эльбрус. Стали работать все туристские учреждения Приэльбрусья, открылись местные и всесоюзные маршруты через перевалы Большого Кавказа и многое другое. Началась также подготовка и переподготовка инструкторов альпинизма. И все это совершалось во многом усилиями военных альпинистов, вернувшихся с войны.

Сейчас на многих перевалах Приэльбрусья установлены памятники и обелиски в честь героических защитников Кавказа, разбивших в этих горах элитные горные войска вермахта – знаменитых фашистских эдельвейсовцев. Если вам доведется бывать в этих краях и пройти маршрутами боевой славы наших воинов, положите букетик полевых цветов на их братскую могилу и почтите минутой молчания память тех, кто ценой своей жизни отстоял эти прекрасные белоснежные вершины – для общей Родины, для нашего народа, для будущих поколений.

К сожалению, некоторые имена военных альпинистов, защищавших Кавказ, совершенно неизвестны сегодня, лишь отдельные биографии этих людей были опубликованы[3]. Поэтому мне особенно приятно рассказать о моих боевых друзьях.

Любовь Георгиевна Коротаева (1918–2000)

Отважная разведчица, кавалер орденов Дружбы народов, Великой Отечественной войны, Красной Звезды и двух медалей «За отвагу», доцент, кандидат педагогических наук, преподавала химию в Университете дружбы народов мира имени Патриса Лумумбы.

Еще до боев на центральных перевалах Большого Кавказа Люба окончила разведшколу и побывала за линией фронта. В сентябре 1942 года она уже воевала на Кавказе. Помню, когда атаковали гитлеровцев, засевших в Терсколе, Люба с автоматом шла впереди цепи бойцов, увлекая их в атаку. Бросок был стремительным. Немцев тогда выбили из поселка. Она всегда была готова прикрыть собой товарища от пули.

В январе 1943 года наши разведчики получили приказ добыть сведения о расположении на склонах Чегета огневых точек и позиций фашистских горных егерей. Для этого следовало забраться на высоту свыше 4000 метров.

Группа в составе одиннадцати воинов под командованием лейтенанта А.И. Николаева, двух инструкторов военного альпинизма – Любы Коротаевой и Андрея Грязнова – поднималась с юга по склонам Донгуз-Оруна. Было морозно. Ночь застала бойцов на скалах. Ночевали, подстелив под себя полушубки и накрывшись сверху другими. Утром Люба с Андреем полезли выше, а группа Николаева осталась для прикрытия. Они вышли на гребень между Малым Когутаем и Донгуз-Оруном и залегли, чтобы не выдать свое присутствие. Ниже, метрах в пятидесяти, находились немцы. Наши ребята пролежали весь день, наблюдая и уточняя расположения противника не только на склонах Чегета, но и у «Старого кругозора», в Баксанском ущелье. Внизу под ними четко были видны огневые позиции и темные фигурки часовых.

Подстраховывая друг друга, Люба и Андрей скрытно продвигались по гребню. Во время этой разведки по старой альпинистской традиции здесь же на гребне сложили из камней тур-пирамидку и оставили там гранату с запиской вместо взрывателя. Пройдут годы, думали они, и найдут эту записку альпинисты мирного времени.

(Так и случилось. Московский студент альпинист Симоник обнаружил в горах тур военных лет, в нем гранату, в которой лежала записка:

«В дни, когда враг побежал под ударами Красной армии, мы поднялись сюда без веревок и палаток, в шубах и валенках, по суровым стенам Донгуз-Оруна, чтобы указать путь наступающим войскам…

Коротаева, Грязнов – инструкторы альпинизма 03.01.1943 г.»)

Под впечатлением успешно выполненной разведки и благополучного возвращения на базу Люба и Андрей сложили песню, первый куплет которой начинался словами:

Помнишь, товарищ, белые снега,

Стройный лес Баксана, блиндажи врага?

Помнишь гранату и записку в ней

На скалистом гребне для грядущих дней?..

В последующие дни после ряда боевых действий и снятия фашистских флагов с Эльбруса начало песни было дополнено другими куплетами, которые помогали составить их друзья-альпинисты – Николай Моренец и Николай Персиянинов. Узнав об этом и впервые услышав песню, Юрий Визбор долго искал лейтенанта Любовь Коротаеву. Он сделал интересную передачу на радио, рассказал о создании этой песни и сам исполнил ее под аккомпанемент гитары.

Так коллективно родилась песня «Баксанская», которую в туристских и альпинистских лагерях поют по сегодняшний день:

Где снега тропинки заметают,

Где лавины грозные шумят,

Эту песнь сложил и распевает

Альпинистов боевой отряд.

Нам в боях родными стали горы,

Не страшны туманы и пурга.

Дан приказ – недолги были сборы

На разведку в логово врага.

Помнишь, товарищ, белые снега,

Стройный лес Баксана, блиндажи врага,

Помнишь гранату и записку в ней

На скалистом гребне для грядущих дней?..

На костре в дыму трещали ветки,

В котелке дымился крепкий чай,

Ты пришел усталый из разведки,

Много пил и столько же молчал.

Синими замерзшими руками

Протирал вспотевший автомат

И о чем-то думал временами,

Головой откинувшись назад.

Помнишь, товарищ, вой ночной пурги,

Помнишь, как бежали в панике враги,

Как загрохотал твой грозный автомат,

Помнишь, как вернулись мы с тобой в отряд?..

Там, где днем и ночью крутят шквалы,

Где вершины грозные в снегу,

Мы закрыли грудью перевалы

И ни пяди не дали врагу.

Евгений Михайлович Абалаков (1907–1948)

заслуженный мастер альпинизма с 1934 года, заслуженный мастер спорта с 1940 года

Родился в городе Енисейске в семье казака. Детство и юность провел в Красноярске. С 1927 года жил в Москве. Был талантливым скульптором. Многие из его работ посвящены альпинистской тематике. Его скульптурная группа «Альпинист и альпинистка» установлена на стадионе в Лужниках в Москве, его «Альпинистка» стоит в парке в Евпатории, ряд работ находится в Музее Советской армии.

С юности лазил по знаменитым Красноярским столбам, охотился, вместе с братом путешествовал по красноярской тайге, Алтаю и Саянам.

В 1931 году с братом Виталием и Валентиной Чередовой совершил траверс Дыхтау (северный гребень) – Миссестау. Это было первое советское восхождение на сложные кавказские вершины. В 1932 году – траверс Ляльвер – Джанги с братом Виталием и Алешей Гермогеновым.

Этого человека отличали высокие моральные качества, незаурядные физические данные, мужество и настойчивость. Он был первопроходцем многих сложных маршрутов на вершины Кавказа и Памира, но прежде всего он известен в нашей стране и за рубежом как первовосходитель на высшую точку Советского Союза – пик Сталина (Коммунизма) 7495 метров. Восхождение входило в план работы Таджико-Памирской экспедиции АН СССР (руководитель – академик, альпинист Н.П. Горбунов). Из состава альпинистской группы экспедиции вершины достиг лишь Е. Абалаков (3 сентября 1933 г.). Его спутник Н. Горбунов не дошел до вершины примерно 130 метров. Это было одно из первых в мире восхождений на семитысячники.

Все предвоенные восхождения Е. Абалакова на Тянь-Шане и Кавказе были, как правило, значительными событиями тех лет. В 1934 году ему, в числе первых четырех человек, было присвоено введенное тогда звание заслуженного мастера альпинизма.

В 1935 году работал в составе альпинистской группы экспедиции «Оловоразведка» в районе Туркестанского хребта на Памире; совершил там первовосхождения на вершины Мын-Теке, пик Гранитный, пик Оловянный и др.

Совершил восхождения: на Хан-Тенгри с ледника Южный Инылчек по западному гребню (1936); траверс Ушбы с севера на юг, первый советский траверс в этом направлении; Шхельда Главная (Восточная), по юго-восточному гребню (1937); траверс-первопрохождение семи вершин от Дыхтау до Коштантау в двойке с В. Миклашевским (1938); траверс четырех вершин Заилийского Алатау (1939); траверс-первопрохождение Цурунгал– Айлама-Нуам-Куан (1940).

В самом начале войны добровольцем ушел в армию. До лета 1942 года воевал под Москвой в составе Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН). С августа вместе с другими альпинистами принимал участие в обороне Кавказа. После изгнания фашистов с Кавказа преподавал в Школе военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта и совершал восхождения.

В 1944 году руководил восхождением воинских подразделений на Казбек, а затем с офицерами-альпинистами Михаилом Ануфриковым и Валентином Коломенским совершил сложное первопрохождение – траверс пяти вершин Джугу-Турлючата.

В 1945 году осуществил зимнее восхождение на седловину Ушбы, целью которого был поиск группы Алеши Джапаридзе, погибшей там в октябре того года; в 1946-м – руководил первовосхождением на шеститысячники ЮгоЗападного Памира: пик Патхор (6080 метров) по западному гребню и пик Маркса (6723 метра); в 1947-м – руководил первовосхождением на пик 30-летия Советского Государства (6447 метров) в Северо-Восточном Памире.

В течение ряда лет был членом президиума Всесоюзной секции (Федерации) альпинизма СССР, выступал с докладами и публикациями в печати. Являлся членом Географического общества СССР, входил в состав его президиума.

Погиб в Москве в результате нелепой случайности, в расцвете творческих и физических сил.

В 1963 году вышла книга «На высочайших вершинах Советского Союза» (М.: Изд-во АН СССР), в которой представлены дневники Е.М. Абалакова начиная с 1929 года.

Именем Абалакова названа вершина (6446 метров), расположенная между пиками Ленинград и Бородино (хребет Академии Наук).

Александр Михайлович Гусев (1912–1994)

заслуженный мастер спорта с 1943 года

Родился в Москве. Окончил Московский гидрометеорологический институт, заведовал кафедрой физики моря физического факультета МГУ. Доктор физико-математических наук, профессор, ученый-теоретик и ученый-практик, участник первой (1955) и четвертой (1958) советских антарктических экспедиций, автор около ста работ по специальности, награжден орденом Ленина и медалями «За трудовую доблесть», «За доблестный труд в ознаменование 100 лет со дня рождения В.И. Ленина», золотой медалью Академии наук СССР имени адмирала С.О. Макарова.

Воевал на Кавказе с осени 1941 года – начальник горной подготовки 9-й горнострелковой дивизии 46-й армии Закавказского фронта; в 1942-м – командир отряда альпинистов 194-й стрелковой дивизии 46-й армии на Клухорском направлении; в 1943-м – начальник отделения альпинистов Оперативной группы Закавказского фронта по обороне Главного Кавказского хребта. Командовал отрядом, сбросившим фашистские флаги с вершин Эльбруса в феврале 1943 года. В конце войны был отозван для работы по специальности в Государственном океанографическом институте Главного управления гидрометеорологической службы армии и в Беломорской военной морской флотилии.

Военные награды: два ордена Отечественной войны второй степени, орден Красной Звезды и четырнадцать медалей, в том числе «За оборону Кавказа», «За оборону Москвы», «За отвагу».

В горы начал ходить совсем молодым человеком. Вся его альпинистская жизнь связана с Кавказом. В 1928 году прошел Клухорский перевал, в 1932-м – перевалы Твиберский и Бечо, в 1933-м совершил восхождение на Восточную вершину Эльбруса. В 1933–1934 годах зимовал на Эльбрусе на метеорологической станции на высоте 4250 метров.

В январе 1934 года вместе с Виктором Корзуном поднялся на Эльбрус – это было первое зимнее восхождение на эту вершину. В течение 1935–1940 годов в качестве одного из руководителей участвовал в восьми летних и одном зимнем (1938) массовых восхождениях на Эльбрус. В 1937 году прошел на лыжах через три перевала.

Основные восхождения: Бжедух (1935); траверс Башкара – Гадыл (1936); Уллукара (1937); Донгузорун по северо-западному гребню, первопрохождение (1938, руководитель).

В 1935–1941 годах работал начальником учебной части альпинистских лагерей «Самолет» и «Адыл-Су» (в ущелье Баксан).

В 1942-м и в последующих годах неоднократно избирался членом президиума Федерации альпинизма СССР, в 1946–1947 годах был ее председателем. В первой советской экспедиции в Антарктиду (1955) использовались и его альпинистские знания: он был консультантом и инструктором по вопросам техники движения в горах. Автор книг: «Эльбрус» (М.: Географгиз, 1948); «От Эльбруса до Антарктиды» (М.: Советская Россия, 1972; 2-е изд., 1985; переведена на венгерский язык и издана в Венгрии); «Эльбрус в огне» (М.: Воениздат, 1980). Статьи опубликованы в сборнике «Покоренные вершины» (1948, 1963, 1966); около тридцати статей по альпинизму – в различных газетах и журналах. А.М. Гусев является автором разделов по метеорологии в ряде альпинистских пособий.

Евгений Андрианович Белецкий (1908–1979)

заслуженный мастер спорта с 1946 года

Родился в городе Седлец недалеко от Варшавы. До 1925 года жил на Украине, а потом всю жизнь, за исключением войн, работал на заводе имени Кирова в Ленинграде. Был высококвалифицированным токарем-лекальщиком, известен как автор ряда публикаций по токарному делу. За производственные успехи награжден орденом Трудового Красного Знамени.

В 1939 году вместе с другими альпинистами Ленинграда ушел добровольцем на советско-финляндскую войну, воевал в сформированном из альпинистов лыжном разведывательном отряде.

В 1942 году был зачислен в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) и с группой альпинистов направлен на Кавказ, где занимался подготовкой бойцов отдельных горнострелковых отрядов. Затем преподавал альпинизм в Школе военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта. В феврале 1943 года в качестве политрука участвовал в восхождении военных альпинистов на Эльбрус для снятия с его вершин фашистских флагов (поднялся на Западную вершину). Потом воевал в Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии. Закончил войну на Дальнем Востоке. Награжден орденом Красной Звезды и медалями.

Альпинизмом начал заниматься в 1932 году, приняв участие в первом походе Ленинградской горной секции ОПТЭ под руководством Б.Н. Делоне по Центральному Кавказу, в районе ледника Тютюн; в том же году поднялся на Эрцог (Домбайский район). В последующие годы стал организатором и руководителем альпиниад и экспедиций. Принадлежит к числу первых советских альпинистов-высотников.

Е.А. Белецкий, инструктор и тренер с 1934 года, был начальником Школы инструкторов ВЦСПС и руководителем ежегодных сборов ленинградских разрядников в Тукжсу около Алма-Аты, а также являлся начальником учебной части ряда альпинистских лагерей.

Основные восхождения: Эльбрус зимой, Ушба Северная (по северному склону) с В. Мартыновым, шли сразу же после двойки В. Кизель и Б. Алейников – открывателей этого первого на Северную Ушбу маршрута (1935); Памир: траверс-первопрохождение на пик Дзержинского (6717 метров), вторая по высоте вершина Алайского хребта – Раздельная (с И. Федоровым), 1936; пик Ленина, второе советское восхождение; пик Сталина (Коммунизма) по северо-восточному гребню, второе восхождение (с Н. Гусаком, В. Киркоровым, И. Федорковым), 1937.

Е.А. Белецкий – первый альпинист, поднявшийся на два памирских семитысячника. Второе из этих восхождений совершено при печальных обстоятельствах: на предвершинном куполе, на высоте около 7400 метров, сорвался и погиб руководитель группы О. Аристов.

В 1938 году – траверс Безингийской стены с востока на запад, в направлении, противоположном группе Ходакевича. Официально этот траверс группе Белецкого не был зачтен как спортивное достижение из-за стечения целого ряда неблагоприятных обстоятельств: несогласованность со спасательной службой, непогода, задержка группы на маршруте и, как следствие, тревога и срыв восхождения у других групп для поисковых и спасательных работ.

В 1939-м – траверс западной Чотчи. В 1940-м – траверс Ушбы с севера на юг; участвовали двенадцать человек, в основном ленинградцы. Двигались тремя группами. Белецкий возглавлял все восхождение и одну группу (А. Бердичевский, В. Красильников, Л. Рубинштейн). В 1946-м – руководитель экспедиции на Юго-Западный Памир, первовосхождения на пик Патхор (6080 метров) и пик Маркса (6723 метра).

В 1948-м избран действительным членом Географического общества СССР. В 1956-м – руководитель советско-китайской экспедиции в горы Кашгара в Западном Китае. Это был первый выезд советских альпинистов за пределы Союза и на вершины, превосходящие высотой отечественные. Первовосхождение на Мустаг-Ату (7546 метров) совершили девятнадцать советских и двенадцать китайских альпинистов. На Кунгур II (7595 метров – рекорд высоты) взошли восемь человек, руководитель Е. Иванов.

В 1958-м был в Тибете вместе с А. Ковырковым и Л. Филимоновым, где руководил разведкой подходов и путей восхождения на Эверест с севера. В 1959-м возглавлял экспедиции, активно готовил поход на Эверест. В 1960-м возглавлял штаб альпиниады, посвященной 40-летию Кабардино-Балкарии.

В 1961-м Белецкому было присвоено звание заслуженного тренера СССР. Много лет был председателем Федерации альпинизма Ленинграда и членом президиума Всесоюзной федерации. В 1967 году был начальником спасательной службы юбилейной международной альпиниады на пик Ленина.

Во время альпинистских экспедиций всегда занимался научными наблюдениями. В «Трудах Географического общества СССР» за 1958 год напечатана его статья «В горах Западного Китая». Автор нескольких книг и множества статей по альпинизму. Книги: «Лагерь в горах», в соавторстве с Г. Сажиным (Л.: Молодая гвардия, Ленингр. отд-ние, 1945); «Пик Сталина» (М.: Географгиз, 1951; переведена на японский язык и издана в Токио); «Пик Ленина» (2-е изд., доп. – М.: Мысль, 1970; 1-е изд., 1958). Статьи: «Восхождение на пик Дзержинского» в сборнике «К вершинам Советской земли» (М.: Географгиз, 1949); «В горах Кашгара», в соавторстве с К. Кузьминым (ПВ. 1954–1957); «7395 дней на Эльбрусе» (ПВ. 1958–1961).

Одному из притоков ледника Корженевского было присвоено имя Белецкого. В 1957 году его именем была названа вершина (6071 метр) на Заалайском хребте. В 1987 году вышла книга «Пик Белецкого» ленинградского автора Л.М. Замятнина о жизненном пути знаменитого альпиниста.

Николай Афанасьевич Гусак (1910–1978)

заслуженный мастер спорта с 1946 года

Родился в Москве в рабочей семье. В 18 лет побывал в горах Северного Урала, на следующий год – на Кавказе в Дигории, и с тех пор вся его жизнь навсегда оказалась связанной с горами.

В 1932–1933 годах работал в Кавказской экспедиции Ленинградского гляциологического института по изучению ледников Верхней Сванетии; в 1934-м – старшим инструктором курсов ОПТЭ, готовивших проводников из местных жителей (в Тегенекли в Баксанском ущелье), а затем зимовал на Эльбрусе. В 1938–1941 годах был старшим инструктором и начальником учебной части сборов, походов, альпиниад, школы инструкторов РККА.

В 1946–1947 годах преподавал альпинизм в школе тренеров Института физической культуры в Москве. С 1949 года – сотрудник организаций Гидрометеослужбы.

До 1959 года работал в Эльбрусской экспедиции Высокогорного геофизического института, затем до выхода на пенсию в 1970 году – в Институте прикладной геофизики в Москве. Во время работы в экспедиции несколько раз зимовал на «Приюте одиннадцати», обучал сотрудников экспедиции основам альпинистской и горнолыжной техники, исполнял обязанности начальника спасательной службы. После выхода на пенсию много времени и сил отдавал туристской молодежи.

С начала Великой Отечественной войны служил в войсках противовоздушной обороны под Москвой, затем был откомандирован на Закавказский фронт, участвовал в обороне перевалов Клухор и Нахар, работал в штабе Закавказского фронта. В феврале 1943 года вместе с другими альпинистами участвовал в снятии с вершин Эльбруса фашистских флагов; 14 февраля в группе под руководством Белецкого в плохую погоду поднялся на Западную вершину Эльбруса. С 1943 по 1946 год – преподаватель Школы военного альпинизма и горнолыжного дела в Бакуриани, в Грузии.

В 1944 году был одним из руководителей похода курсантов школы на Казбек: сто человек совершили траверс вершины с востока на запад. В том же году руководил семисоткилометровым походом по местам боев за Большой Кавказ.

Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За отвагу», «За оборону Кавказа» и другими наградами. В 1946 году вошел в команду ДСО «Спартак», руководимую Е. Абалаковым, и совершил в ее составе ряд сложных восхождений. В команде был незаменим, поскольку мог быть и неугомонным юмористом, и «тягловой силой», выручая друзей в тяжелейших ситуациях.

Основные восхождения: траверс Накра – Донгузорун (1935); памирская экспедиция ОПТЭ: пик Кирова, 6570 метров (вдвоем с А. Джапаридзе), попытка восхождения на пик Е. Корженевской (1936); пик Орджоникидзе (6365 метров), пик Сталина (Коммунизма), второе восхождение (1937); Ушба Северная, руководитель (1938); траверс Чотчи (1940); седловина Ушбы зимой (поиски группы А. Джапаридзе), 1945; Накра с севера, первопрохождение (1946); Шхельда, 2-я западная вершина по северной стене, первопрохождение (1947); траверс Безингийской стены с подъемом по северному ребру Шхары (1948); траверс Коштан-Тау – Дыхтау с подъемом на Коштан по северо-восточному гребню, первопрохождение, 1-е место в чемпионате СССР в классе траверсов (1949); пик МНР по северной стене, руководитель, 2-е место в классе технически сложных восхождений (1950); Уллутау по северной стене, первопрохождение, 1-е место в классе технически сложных восхождений (1951); пик Вольная Испания по северо-восточной стене, первопрохождение (1952); пик Победы по северному склону, 1-е место в высотном классе (1956); пик Ахмади

Дониша (пик Ворошилова) по восточной стене, с ледника Бивачный, первовосхождение, 1-е место в высотном классе; траверс Раздельная – пик Дзержинского – пик Ленина – пик XIX Партсъезда, 2-е место в классе траверсов (1959).

Тренировался в составе команды несостоявшейся гималайской экспедиции на Эверест (1959). Неоднократно избирался членом президиума Федерации альпинизма СССР, работал в маршрутной комиссии Федерации.

Печатался во фронтовых газетах «За Родину», «Боец РККА»; автор ряда пособий: «Памятка бойцу и командиру о лавинах и борьба с лавиноопасностью», «Командиру о перевалах Кавказа» и других работ. Автор справочников по организации и проведению зимних восхождений и летних маршрутов туристов и альпинистов РККА.

Алексей Александрович Малеинов (1912–1991)

мастер спорта с 1938 года, заслуженный мастер спорта с 1946 года

Родился в Москве. С 1931 года вся трудовая деятельность Алексея Малеинова связана с горами – с альпинизмом и горнолыжным спортом; он был одним из первых инструкторов альпинизма. Преподавал на альпинистских семинарах в Алма-Ате (1935) и Душанбе (1936), в первой школе инструкторов альпинизма ВЦСПС (1936).

В 1938–1941 годах был начальником учебной части альпинистского лагеря «Азот» (Адырсу), в 1946–1952 годах – начальником учебной части «Локомотива» (Адыл-су). С 1953 года работал в секторе альпинизма отдела физкультуры ВЦСПС, одновременно в течение шести лет был начальником Школы младших инструкторов ВЦСПС. В 1961 году активно включился в организацию и строительство базы отдыха, туризма и альпинизма в районе Эльбруса – дело, которое в значительной степени было начато по его инициативе. Являлся директором строительства канатной дороги, заместителем директора по строительству, потом ее начальником и главным инженером. За создание базы в 1979 году удостоен премии Совета министров СССР.

В августе 1942 года группа альпинистов (Георгий Одноблюдов – руководитель, А. Малеинов, А. Сидоренко, Н. Моренец, В. Кухтин, Г. Двалишвили) организовала и успешно осуществила перевод полутора тысяч жителей города Тырныауза через перевал Бечо на юг, спасая их от немецкого плена. В 25-ю годовщину этой операции был занесен в Книгу почета города Тырныауза (как и его товарищи Сидоренко, Одноблюдов и позже Моренец). С сентября был проводником-разведчиком в 63-й кавалерийской дивизии Закавказского фронта и старшим инструктором штаба 242-й горнострелковой дивизии. С февраля 1943 года – преподаватель Школы военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта.

Награжден орденом Отечественной войны первой степени, медалями «За боевые заслуги», «За оборону Кавказа».

Альпинизмом начал заниматься в 1931 году. Зимой 1932-го участвовал в одном из лыжных походов через перевал Цаннер. В последующие годы совершил большое количество первовосхождений. Известен как один из ведущих альпинистов предвоенных и первых послевоенных лет; в числе первых был награжден значком «Альпинист СССР» второй ступени (значок № 5). В 1934 году участвовал в первой Таджикско-Памирской экспедиции по поиску залежей оловянистой руды в Туркестанском хребте.

Наиболее значительные достижения: Коштан по северному ребру, первопрохождение (1933); Дыхтау с юга, первопрохождение (1935); Шхара с перевала Дыхниауш, первопрохождение (1936); Мижирги, западная с юга, первопрохождение (1938); траверс Ушбы с юга, руководитель (1940); Ушба Северная по северо-западной стене через седловину, первопрохождение, руководитель (1946).

Был членом президиума Федерации альпинизма СССР; в течение многих лет участвовал в работе маршрутных комиссий Московской и Всесоюзной федераций. Награжден многочисленными грамотами. Автор книг: «Лыжный туризм» (М.: Профиздат, 1941; соавтор); «Лыжные походы в горах» (М.: ФиС, 1948; переведена на чешский язык и издана в ЧССР); «Путешествия в горах» (М.: Географгиз; соавтор); «Альпинизм» (М.: ФиС, 1956; переведена на японский язык и издана в Японии); «Меры безопасности в горах» (М.: Профиздат, 1955); «Спасательная работа в горах» (М.: ФиС, 1940). Автор многих статей, опубликованных в газетах и журналах. Был консультантом и участвовал в съемках кинофильма «Техника альпинизма» (студия «Союзтехфильм», 1935).

Александр Игнатьевич Сидоренко (1911–1985)

заслуженный мастер спорта с 1947 года

Родом из Ростовской области. В 1930 году после окончания средней школы по комсомольскому призыву поехал на строительство Днепрогэса. В 1934-м поступил работать на «Мосфильм», где прошел путь от осветителя до оператора-документалиста. С 1955 по 1984 год работал режиссером-оператором киностудии «Союзспортфильм», снял около двухсот фильмов о крупных спортивных соревнованиях в СССР, Японии, Италии. Его работы включались в киножурналы, фотографии и статьи публиковались в журналах и газетах в Союзе и за рубежом. За серию фотографий «Лед и люди» награжден серебряной медалью на выставке «Интерпресс-фото-66». В 1978 году удостоен звания заслуженного работника культуры РСФСР.

Альпинистская биография началась в 1935 году с восхождения на Восточную вершину Эльбруса. В 1936-м – траверс Накра – Донгузорун; в 1937-м руководил траверсом Ушбы с юга на север; в 1938-м участвовал в экспедиции Спорткомитета СССР на Тянь-Шань в район ледника Звездочка. В тот год он вместе с Л. Гутманом и Е. Ивановым поднялся фактически на самую высшую точку вершины, оказавшейся впоследствии второй по высоте вершиной Советского Союза. Тогда они назвали ее пиком 20-летия Комсомола.

Инструктором альпинизма начал работать в 1936 году в альпинистском лагере «Рот Фронт». Война застала Александра Сидоренко на Кавказе в должности начальника альплагеря «Искусство». Освобожденный от воинской повинности (по причине ампутации обмороженных пальцев на пике 20-летия Комсомола), он вступил в ряды Советской армии добровольцем.

В 1942 году участвовал в знаменитой операции по эвакуации жителей города Тырныауза (1500 человек) через перевал Бечо. В год 25-летия этого события он был занесен в Книгу почета города Тырныауза (как и его товарищи Одноблюдов и позже Моренец). В феврале 1943 года участвовал в снятии фашистских флагов с Эльбруса, поднялся на Западную вершину.

В 1943–1944 годах преподавал в Школе военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта. В 1944-м в качестве фотокорреспондента газеты «Мужество» был откомандирован на 3-й Украинский фронт, участвовал в боевых операциях в Румынии, Венгрии, Австрии.

Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Кавказа», «За взятие Будапешта».

После войны совершил ряд выдающихся высотных восхождений, участвуя в открытии новых альпинистских районов и вершин. В 1946 году участвовал в экспедиции Е. Абалакова и Е. Белецкого на Юго-Западный Памир, где совершил первовосхождение на пики Патхор и Маркса. В 1947-м – экспедиция в восточную часть хребта Петра Первого, в верховья ледника Сагран, руководство первым восхождением на пик Панорамный (6000 метров) с ледника Сагран. В 1956-м в составе советско-китайской экспедиции участвовал в первовосхождении на семитысячник Мустаг-Ату (7546 метров) в Кашгаре (Западный Китай). В 1958-м – взят пик Ленина. В 1959-м был включен в состав несостоявшейся экспедиции на Эверест.

Анатолий Васильевич Багров (1914–1997)

заслуженный мастер спорта с 1951 года

Родился в Москве. В молодости работал механиком и инженером-технологом на предприятиях авиационной промышленности. Награжден орденом «Знак Почета».

В 1934 году с альпсекцией Краснопресненского района Москвы впервые приезжает на Кавказ в ущелье Адырсу, в 1935-м – в Чегемское ущелье. В 1937-м окончил Школу инструкторов альпинизма на Алтае. В составе школы совершил первовосхождения на пики Металлург, Иикту и ряд других вершин. В 1938-м работал инструктором школы инструкторов Казахстана в Заилийском Алатау, в том же году участвовал в экспедиции в район Узенгигуш на Тянь-Шане, совершил первовосхождение на пик Печати. В 1939–1940 годах – инструктор альплагерей общества «Крылья Советов» на Кавказе (Алибек, 1939; Баксан, 1940), совершил ряд восхождений в этих районах.

На войну ушел добровольцем; осенью 1941 года с группой инструкторов горной подготовки был направлен в САВО, в части, расположенные на территории Ирана. В 1942 году был переведен на Кавказ для работы в первых сборах Школы военного альпинизма и горнолыжного дела в Бакуриани, затем – в 242-ю горнострелковую дивизию, в составе которой занимался разведкой и организацией боевого охранения в районах перевалов Твибер и Азау. В феврале 1943 года принимал участие в снятии фашистских флагов с Восточной вершины Эльбруса. После этого был направлен в 406-ю горнострелковую дивизию у турецкой границы, где и служил до конца войны.

Совместно с инструкторами учебно-спортивных сборов военных альпинистов в 1944 году совершил: первопрохождение на Джанги-Тау по южному ребру, на пик Шота Руставели – с юга и первое зимнее восхождение на Тихтенген по восточному гребню.

Награжден орденом Отечественной войны, медалями «За отвагу», «За оборону Кавказа».

В послевоенные годы стал одним из первых альпинистов-высотников Советского Союза. В 1946-м – участник экспедиции Спорткомитета СССР на Юго-Западный Памир под руководством Е. Абалакова и Е. Белецкого, где были совершены первовосхождения на пики Патхор (6080 метров) и Маркса (6723 метра); руководил первовосхождением на пик Клунникова. Среди спутников А. Багрова были Сидоренко, Угаров, Иванов, Потапова, Кельзон и др. В 1947-м – участник экспедиции Летавета в район ледника Сагран на Памире, первовосхождение на пик Кинохроники. В 1948-м – участник экспедиции на Гармо, руководил первовосхождением на пик Гармо. В 1949-м совершил попытку восхождения на пик Победы в составе экспедиции казахских альпинистов.

В 1950–1951 годах работал в составе спецбригады, выполнявшей государственное задание по поиску стратегических полезных ископаемых в высокогорье (Забайкалье, хребты Кодар и Удакан). В 1954-м – старший инструктор спортивного сбора «Динамо» на Кавказе. В 1946–1949 годах был общественным инструктором ДСО «Крылья Советов», в 1963–1967 годах – членом классификационной комиссии Федерации альпинизма СССР; с 1987-го – член Совета ветеранов альпинизма.

Талантливый и неутомимый фотограф, участник фотовыставок на тему альпинизма. В 1948 году его фотографии демонстрировались в «Окнах ТАСС», много раз публиковались в различных изданиях, в том числе в ежегоднике «Побежденные вершины» (1950, 1952).

Максим Давидович Гварлиани (1915–1993)

мастер спорта с 1950 года, заслуженный мастер спорта с 1961 года

Родился в Местиа в Сванетии в семье крестьянина. Колхозник, неутомимый охотник, прекрасный знаток окрестных гор.

Воевал в составе сванского отряда особого назначения, бойцы которого были консультантами, проводниками и помощниками армейцев во время обороны Кавказа. Выходил на перевалы Местийский, Башильский; помогал при эвакуации населения Баксанского ущелья через перевалы Бечо и Донгузорун; был в составе разведывательной группы, которая в декабре 1942 года перешла через перевал Дыхсу в Шхельдинское ущелье и захватила языка.

Награжден орденом Отечественной войны второй степени и юбилейными медалями.

Еще в 1932 году вдвоем со своим товарищем Габриэлем Хергиани, охотясь в родных горах, поднялся с юга на Далла-Кору, Гадыл и другие вершины Главного Кавказского хребта. В 1934 году окончил курсы ОПТЭ по подготовке проводников-альпинистов из горцев (Нальчик и Тегенекли, руководитель – Рожновский).

После войны совершил десятки восхождений, руководил многими из них, возглавлял массовые альпинистские экспедиции и квалификационные восхождения молодежи. Будучи одним из ведущих альпинистов Сванетии, работая инструктором и тренером, воспитал целую когорту альпинистов-сванов.

В 1957 году награжден орденом Трудового Красного Знамени.

Основные восхождения совершил в команде Грузинского альпинистского клуба: Ушба Южная, первовосхождение сванской группой (1937); участник объединенной балкаро-сванской зимней альпиниады на Эльбрус; инструктор 1-й сванской альпиниады на Тетнульд (на вершину взошло 182 человека); инструктор 2-й сванской альпиниады на Лайлу и Гульбу (1938); Ушба Северная с Тульского ледника, подъем и спуск через седловину, первопрохождение (1946); один из руководителей местийской альпиниады на Бангуриани (1947); траверс-первопрохождение Шхельда – Ушба, 1-е место в чемпионате Союза в классе траверсов (1950). Участник первой и второй грузинских высотных экспедиций (1954, 1955); Юго-Западный Памир, первое восхождение на казавшийся неприступным пик Энгельса (6510 метров) по куполу южной стены (с К. Кузьминым и др.), руководитель, первый в мире высотный стенной маршрут, 2-е место в высотном классе (1954); Центральный Памир, пик Правды с ледника Гармо, руководитель, первопрохождение (1955); при восхождении на пик Сталина (Коммунизма) по новому пути (третье восхождение за историю альпинизма) остался в качестве связного на гребне у начала подъема на вершину, команда завоевала 1-е место в высотном классе; в том же году – пик Россия (пик Молотова, 6875 метров, хребет АН), руководитель, 2-е место в высотном классе.

Неоднократно был членом президиума грузинской Федерации альпинизма.

Годжи Лаурсабович Зуребиани (1906–1975)

мастер спорта с 1945 года, заслуженный мастер спорта с 1951 года

Родился в селе Мулахи Местийского района в крестьянской семье, жил в Местиа, работал в колхозе. Во время войны вместе с другими альпинистами-сванами входил в отряд особого назначения. Награжден медалями «За отвагу», «За оборону Кавказа».

Альпинизмом начал заниматься в 1937 году. Один из ведущих альпинистов Сванетии старшего поколения. Инструктором начал работать с 1937 года, был в числе организаторов и руководителей массовых альпиниад Грузии, в том числе 1-й и 2-й сванских альпиниад на Тетнульд и Лайлу. В 1939 и 1940 годах работал начальником спасательного пункта в селении Жабеши.

Основные восхождения: траверс-первопрохождение Цурунгал-Айлама – Нуам-Куан – Шхара (1940); Ушба Южная, с юга со спуском на юг, первое восхождение зимой (1943); Ушба до седловины (поиск группы Алеши Джапаридзе), 1945; Ушба Северная с Тульского ледника, подъем и спуск через седловину (1946); траверс-первопрохождение Малая Трапеция – Нуам – Куан – Айлама– Цурунгал (1947); траверс-первопрохождение Шхельда– Ушба, 1-е место в чемпионате СССР в классе траверсов (1950); пик Россия (6875 метров) с ледника Беляева, руководитель, первопрохождение, пик Правды (6372 метра), пик Коммунизма (1955).

За спортивные достижения и тренерскую работу награжден почетными грамотами президиума Верховного Совета Грузии (1940, 1943, 1944, 1958), а также почетными грамотами Спорткомитетов СССР и Грузинской ССР.

Иван Георгиевич Марр (1902–1990)

заслуженный мастер спорта с 1951 года

Родился в селе Чахатаури в Грузии, жил в Тбилиси. По профессии экономист, научный работник. Почетный член Географического общества Грузии.

Во время войны в чине капитана был начальником Местийской школы по подготовке офицерского состава горных стрелков. К тому времени он уже являлся старшим инструктором по альпинизму.

С 1946 по 1955 год руководил командами Грузинского альпинистского клуба и совершил с ними ряд выдающихся восхождений, открыв серию новых маршрутов на Кавказе: Ушба Северная с востока через седловину (1946); траверс Малая Трапеция – Нуам-Куан – Айлама – Цурунгал (восхождение было посвящено 30-летию Советского государства и проходило в рамках общесоюзного мероприятия «Траверс Главного Кавказского хребта»), 1947; траверс всех вершин массива Шхельда – Ушба (за этот траверс команда стала чемпионом Союза), 1950. В 1952 году руководил массовым мероприятием – первой альпиниадой Совпрофа Грузии; 60 человек взошли на Казбек и пик Спартак.

Награжден почетными грамотами Верховного Совета Грузии. В 1955 году его команда (Ч. Чартолани, Б. Хергиани, И. Габлиани) заняла призовое 3-е место в классе технически сложных восхождений за маршрут на Южную Ушбу через седловину с Ушбинского ледника по западной стене.

До глубокой старости вел большую общественную работу по альпинизму, был членом президиума Федерации альпинизма Грузии, председателем Совета ветеранов альпинизма Грузии.

Чичико Гаезович Чартолани (1906–1984)

мастер спорта с 1950 года, заслуженный мастер спорта с 1951 года

Родился в Местиа в крестьянской семье, занимался сельским хозяйством, охотой, хорошо знал окрестные горы. Боец сванского отряда особого назначения, в составе которого в период обороны Кавказа участвовал в разведке, укреплении обороны перевалов Главного Кавказского хребта, был проводником. Награжден медалями «За отвагу», «За оборону Кавказа», юбилейными медалями.

Альпинизмом начал заниматься в 1934 году, когда с группой ребят-сванов окончил трехмесячные курсы, организованные ОПТЭ для подготовки проводников из числа местных жителей (Нальчик и Тегенекли, руководитель Рожновский).

Активно занимался альпинизмом до середины 1960-х годов: ходил через перевалы, в том числе зимой, совершил множество восхождений на кавказские вершины; с 1937 года занимался инструкторской деятельностью, был участником и организатором массовых альпинистских мероприятий; в составе команды Грузинского альпинистского клуба участвовал в рекордных восхождениях.

Основные восхождения: Ушба Южная, в составе сванской группы (руководитель Габриэль Хергиани), первопрохождение; участник объединенной балкаросванской зимней альпиниады на Эльбрус и летней сванской альпиниады на Тетнульд (на вершину поднялись 182 человека), 1937; Ляльвер, Гестола, Катын; инструктор 2-й сванской альпиниады на Лайлу и Гульбу (1938); Ушба Северная с Тульского ледника, подъем и спуск через седловину, первопрохождение (1946); траверс-первопрохождение: Малая Трапеция-Нуам-Куан – Айлама – Цурунгал, часть юбилейного траверса Главного Кавказского хребта, посвященного 30-летию Советского государства (1947); траверс Шхельда – Ушба, первопрохождение, 1-е место в чемпионате СССР в классе траверсов (1950); траверс Шхара – Тетнульд с подъемом на Шхару по южному ребру, первопрохождение, 1-е место в классе траверсов (1952); Ушба Южная с запада через седловину, 3-е место в классе технически сложных восхождений (1955); Памир, траверс Дарвазского хребта, первопрохождение, 1-е место в классе траверсов (1957).

Был членом президиума Федерации альпинизма Грузии. За спортивные достижения награжден почетными грамотами Верховного Совета Грузинской ССР и спорткомитетов СССР и Грузинской ССР.

Бекну Виссарионович Хергиани (1912–1990)

мастер спорта с 1940 года, заслуженный мастер спорта с 1951 года

Родился в Местиа в крестьянской семье. Работал в колхозе, затем инструктором альпинизма. Был председателем Местийского Совета депутатов трудящихся.

Во время войны входил в состав сванского отряда особого назначения, вместе со своими друзьями-земля-ками сражался в горах Кавказа, был проводником, принимал участие в укреплении обороны перевалов Главного Кавказского хребта. В феврале 1943 года участвовал в восхождении на Эльбрус для снятия немецких флагов с его вершин. 13 февраля в группе из шести человек под руководством Н.А. Гусака в тяжелых погодных условиях поднялся на Западную вершину Эльбруса, где альпинисты установили флаг Родины.

Награжден орденом Отечественной войны и четырьмя медалями, в том числе «За отвагу» и «За оборону Кавказа».

Начал занятия альпинизмом в 1932 году траверсом Уллу-Тау, с юга на север. В 1934 году окончил курсы ОПТЭ по подготовке проводников из местного населения (Нальчик, Тегенекли); в последующие предвоенные годы совершил множество восхождений на Кавказе, участвовал в зимних переходах через кавказские перевалы.

Б. Хергиани относится к славной плеяде альпинистов-сванов старшего поколения, оставивших заметный след в истории советского альпинизма. С 1947 года совершил ряд рекордных восхождений в составе Грузинского альпинистского клуба.

Основные восхождения: Эльбрус зимой (1936); Ушба, южная вершина (1937); пик Руставели, Джангитау, восточная вершина (1938); траверс Цурунгал – Айлама – Нуам-Куан, первопрохождение (1940); Ушба Северная, подъем и спуск через седловину, первопрохождение (руководитель А. Малеинов), 1946; траверс Малая Трапеция (западная вершина) – Нуам-Куан – Айлама – Цурунгал (1947); траверс всех вершин Шхельды и Ушбы, первопрохождение, 1-е место в чемпионате СССР в классе траверсов (команда: руководитель И. Марр, Максим Гварлиани – дядя Миши Хергиани, Г. Зуребиани, Б. Хергиани, Ч. Чартолани), 1950; траверс Шхара – Тетнульд с подъемом на Шхару по южному ребру, руководитель, первопрохождение, 1-е место в классе траверсов (1952); Ушба Южная, с запада через седловину, 3-е место в классе технически сложных восхождений (1955); Памир, траверс вершин Дарвазского хребта, включая пик Гармо, первопрохождение (с Ч. Чартолани и др.), 1-е место в классе траверсов (1957).

Инструкторской работой начал заниматься с 1937 года, был инструктором 1-й и 2-й сванских альпиниад на Тетнульд (1937) и Лайлу (1938). С 1938 по 1941 год был начальником спасательного пункта в Местиа. Входил в состав президиума Федерации альпинизма Грузии и в совет Грузинского альпинистского клуба имени А. Джапаридзе.

Михаил Иванович Ануфриков (1911–1989)

мастер спорта с 1945 года, заслуженный мастер спорта с 1952 года, заслуженный тренер СССР с 1964 года

Родился в Саратове, в рабочей семье. До войны работал на авторемонтном заводе в Москве. После войны полностью отдался спортивно-тренерской работе. С 1945 по 1962 год – инструктор по альпинизму ЦС ДСО «Спартак», с 1962 года (до выхода на пенсию в 1988-м) – сотрудник Спорткомитета (Госкомспорта) СССР: сначала – начальник отдела альпинизма, затем – тренер сборной команды СССР.

Принимал непосредственное участие во всех крупных мероприятиях страны по альпинизму, в укреплении международных связей, в организации международных альплагерей. Был ответственным секретарем оргкомитета первой советской гималайской экспедиции в 1982 году. Фактически был более чем секретарем: можно с уверенностью сказать, что экспедиция «Эверест-82» не состоялась бы без «проталкивания» решения «в верхах» (в ЦК КПСС) – через М.В. Зимянина и Н.С. Тихонова тандемом Ануфриков – Евгений Тамм и без выполнения тысячи технических дел в организационный период.

Награжден орденом Дружбы народов в 1982 году.

Впервые приехал в горы в 1935 году, в альпинистский лагерь «Красная Пресня» (Чегемское ущелье). Инструкторами тогда становились быстро: в 1937-м окончил Всесоюзную школу инструкторов альпинизма; в 1938–1940 годах работал начальником учебной части альплагеря «Накра» и совершал свои первые спортивные восхождения.

На войну ушел добровольцем. Был записан в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН), в которой во время боев под Москвой выполнял обязанности связиста-мотоциклиста. Затем участвовал в обороне Кавказа в качестве старшего тренера отдельного горнострелкового отряда (ОГСО) № 102, защищавшего Санчарский перевал. С 1943 по 1945 год преподавал в Школе военного альпинизма и горнолыжного дела.

Награжден орденом Отечественной войны и медалями, в том числе «За оборону Кавказа».

В 1946–1949 годах был начальником учебной части альплагеря «Родина» в Цее. В 1950 году вошел в спартаковскую команду, руководимую Е. Абалаковым. В ее составе совершил ряд рекордных восхождений, был неоднократным чемпионом страны. Всего совершил более ста восхождений. Входил в состав несостоявшейся экспедиции на Эверест (1959).

Основные восхождения: Долра; Цалгмыл по юго-западному ребру, руководитель (1939); Ушба Северная (1940); траверс Казбека с востока на запад, один из руководителей похода курсантов Школы военного альпинизма; траверс массива Джугутурлючат (вместе с Е. Абалаковым и В. Коломенским), 1944; полный траверс Цейской подковы (1946); участник экспедиции в верховья ледника Сагран (Памир), восхождения на пики Кинохроники и Панорамный (1947); руководитель траверса Чанчахи (1949); руководитель траверса пик Вуллей – Бжедух– Вольная Испания; Шхельда, 2-я западная вершина с подъемом по западному ребру (1950); Уллутау, по северной стене, первопрохождение, 1-е место в чемпионате Союза в классе технически сложных восхождений; Чан-чахи, по северной стене, 2-е место в классе технически сложных восхождений; траверс Ушбы с севера на юг (руководитель Кизель; на этом восхождении Ануфриков получил первый опыт кинооператора), 1951; высотный сбор ДСО «Спартак» на Памире, пик XIX Партсъезда (1952); пик Щуровского, по северо-восточной стене, первопрохождение, 1-е место в классе технически сложных восхождений (1953); Дыхтау по северо-восточной стене, первопрохождение, 1-е место в классе технически сложных восхождений (1954); участие в экспедиции ДСО «Спартак» на Памир в район Мазарских высот; траверс Музджилга – Сандал, 2-е место в классе траверсов (1955); участие в экспедиции «Спартака» на Тянь-Шань к пику Победы (1956).

Общественная организационная работа М. Ануфрикова была естественным расширением его профессиональных занятий. В 1935 году он был председателем альпинистской секции завода АРЗ № 3; с 1940-го – членом Московской городской секции альпинизма; с 1964 по 1980 год – ответственным секретарем Федерации альпинизма СССР; долгое время, до 1985 года, – членом президиума Всесоюзной секции (Федерации) альпинизма. С конца 1970-х годов и до последних дней был заместителем председателя Совета ветеранов альпинизма; с 1976 года – членом исполкома Общества советско-непальской дружбы; не раз был участником и руководителем спортивных делегаций в Польшу, Францию, Италию, Непал, Австрию.

Практическая тренерская работа Ануфрикова обширна и разнообразна. Его считают своим учителем как молодые московские спартаковцы, с которыми он проводил межсезонные тренировки, так и все участники и инструктора тех альплагерей, где он работал тренером.

Неординарный фотограф и кинооператор, создатель первых альпинистских кинолент, не потерявших художественного и познавательного значения до настоящего времени: «Если бы горы могли говорить» (о траверсе Ушбы), «Победа», «Траверс Музджилга – Сандал» и др. Его фотографии известны по альпинистскому ежегоднику «Побежденные вершины» и по другим изданиям. За эту деятельность ему было присвоено звание заслуженного работника культуры РСФСР.

Имя Ануфрикова связано с рождением спортивного скалолазания. Он участник и чемпион 1-го всесоюзного первенства ВЦСПС по скалолазанию (1949). В 1951 году ему была присвоена 1-я судейская категория по скалолазанию. В последующие годы много работал над решением организационных вопросов этого вида спорта.

Составитель и один из авторов учебника по альпинизму – «Спутник альпиниста» (М.: ФиС, 1970); автор статей и очерков в периодической печати, в том числе им написана статья о Евгении Абалакове – «Альпинист, художник, патриот» (ПВ. 1972), очерк «Джуга» в книге «Звезды над перевалом» (М.: ФиС, 1964).

Именем М.И. Ануфрикова названа вершина в Караугоме.

Яков Григорьевич Аркин (1912–1994)

мастер спорта с 1948 года, заслуженный мастер спорта с 1960 года

Родился в селе Александровка Саратовской области. По образованию инженер-технолог, до 1941 года работал в текстильной промышленности.

Участвовал в боях под Москвой – в составе Московского партизанского Центра, на Кавказе – в 103-м горнострелковом отряде и на 2-м Украинском фронте. Закончил войну под Прагой, начальником штаба гвардейского стрелкового полка в звании гвардии капитана. Награжден четырьмя боевыми орденами и многими медалями.

После войны вместе с Е. Абалаковым стал одним из организаторов центральной лаборатории спортивного инвентаря, преобразованной впоследствии во Всесоюзный институт спортивных и туристских изделий (ВИСТИ), где работал свыше 25 лет на различных руководящих должностях.

Альпинистом стал в 1931 году, поднявшись на обе вершины Эльбруса. В 1936 году окончил Школу инструкторов альпинизма ВЦСПС в Адылсу. Был организатором и руководителем секции альпинизма в Московском текстильном институте.

С 1946 года в составе команды Е. Абалакова шесть раз был чемпионом Советского Союза в различных классах.

Среди его рекордных первовосхождений и первопрохождений: пик Щуровского по северо-восточному ребру, первопрохождение (руководитель Пелевин), 1947; траверс Коштантау – Дыхтау через семь вершин (1949); пик Сандал (6072 метра) в хребте Академии Наук, первое восхождение (руководитель В. Кизель), 1955; пик Победы по северному склону (1956); Тихтенген, по северо-восточной стене (1957); пик Ворошилова (6645 метров), пик Ахмади Дониша в хребте Академии Наук (1959); пик Ленина, с ледника Ленина по северному склону по директиссиме («путь Аркина»), 1960.

В 1950–1951 годах работал в спецбригаде, выполнявшей задание по поиску полезных ископаемых в высокогорных районах Забайкалья. В 1959 году был включен в спортивный состав несостоявшейся экспедиции на Эверест.

Инструкторская работа Я. Аркина не прерывалась более пятидесяти лет: с 1936 года он был инструктором альпинизма в различных лагерях, и его альпинистский опыт, юмор и доброжелательность испытали на себе сотни молодых людей. В 1944 году он был преподавателем Школы военного альпинизма и горнолыжного дела Закавказского фронта; в 1946–1947 годах преподавал альпинизм в Высшей школе тренеров при Московском институте физкультуры. В 1961 году стал тренером, а затем старшим тренером во Всесоюзной школе инструкторов альпинизма и на методических сборах.

Судья республиканской категории по альпинизму, в течение нескольких лет он был членом коллегии судей Федерации альпинизма СССР. Автор нескольких книг о производстве спортивного снаряжения: «Спортивный инвентарь» (в соавторстве с Е. Абалаковым; М.: ФиС, 1955); «Спортивный инвентарь» (в соавторстве с С.Н. Абельсоном; М.: ФиС, 1956); «Лыжи» (в соавторстве с Кириляви; М.: Лесная промышленность, 1970); опубликовал несколько статей в периодической печати. Автор фундаментальных разделов в книге «Спутник альпиниста» (М.: ФиС, 1957; М.: ФиС, 1970) и «Инструктору альпинизма. Методическое пособие» (М.: ФиС, 1985). Автор очерка «Первая вершина» в литературно-художественном альманахе «Приключения в горах» (кн. 1; М.: ФиС, 1961) и целого ряда статей: в ежегоднике «Побежденные вершины»; «Новое снаряжение альпиниста» (ПВ. 1949); «О длительных технически сложных восхождениях» (в соавторстве с Е.М. Абалаковым; ПВ. 1952); «Пик имени XIX съезда партии» (ПВ. 1953); «К пику Победы» (в соавторстве с А.М. Боровиковым; ПВ. 1954–1957); «Белые пятна северозападного Памира», «Современное снаряжение восходителя» (в соавторстве с В.Б. Миненковым; ПВ. 1958–1961); «Современное горное снаряжение» (ПВ. 1975–1978). Кроме того, были публикации в журналах «Техника – молодежи», «Наука и жизнь», «Ветер странствий». Автор книги «Люди в горах» (в соавторстве с П.П. Захаровым; М.: ФиС, 1986), а также лирического стихотворения «Слушайте!».

Глава 11

Жизнь продолжается

Так оставьте ненужные споры —

я себе уже все доказал:

лучше гор могут быть только горы…

на которых еще не бывал.

В. Высоцкий

Спортивный девиз альпинистов «Не останавливаться и только вперед» подтолкнул к осуществлению серьезного проекта: в преддверии 300-летия Санкт-Петербурга на Северном и Южном полюсах и высочайших вершинах всех континентов водрузить флаги Санкт-Петербурга и Гуманитарного университета профсоюзов (где я работаю профессором, заведующим кафедрой физического воспитания).

Идея водружения флагов города и университета на высочайших географических точках континентов родилась в 1999 году при походе на лыжах на Северный полюс. Авторы этого проекта – известные полярники и альпинисты: Виктор Боярский, Виктор Серов, Свет Тихвинский и автор этих строк. Проект был поддержан Администрацией Санкт-Петербурга в лице губернатора В.А. Яковлева и ректором Санкт-Петербургского Гуманитарного университета профсоюзов профессором А.С. Запесоцким.

Представляю хронологию покорения полюсов и горных вершин к юбилею Санкт-Петербурга:

Северный полюс – 13 апреля 1999 года;

Южный полюс – 4 января 2000 года;

Аконкагуа – 6960 метров (высшая точка Северной и Южной Америки) – 8 февраля 2001 года;

Эльбрус – 5642 метра (высшая точка Европы) – 11 августа 2001 года;

Килиманджаро – 5895 метров (высшая точка Африки) – 26 июня 2002 года;

Костюшко – 2229 метров (высшая точка Австралии) – 13 марта 2003 года;

Мак-Кинли – 6193 метра (высшая точка США, Северная Америка) – 18 июня 2004 года.

Подробное дневниковое описание всех наших последних экспедиций вместе с видовыми фотографиями опубликованы в альбоме «Флаги Санкт-Петербурга на вершинах мира».

Предполагается покорение еще двух вершин: высшей точки Антарктиды – ледяного массива Винсон (5140 метров) и самой высокой горы Азии и мира – Эвереста (8848 метров). К этим восхождениям идет самая серьезнейшая подготовка, и я уверен, что они состоятся, и флаги города и университета будут и на этих вершинах.

Приведу состав участников прошедших экспедиций:

Константин Антоненко – мастер спорта, генеральный директор ЗАО «Норма»;

Михаил Бобров – мастер спорта, профессор СПбГУП;

Михаил Бобров (младший) – мастер спорта, инженер-кораблестроитель;

Виктор Боярский – почетный полярник, директор Государственного музея Арктики-Антарктики;

Александр Бринкен – ученый секретарь Русского географического общества;

Олег Миллер – мастер спорта, инструктор альпинизма;

Михаил Малявко – начальник отдела компании «Аэропроф»;

Виктор Серов (капитан команды и руководитель всех экспедиций) – старший научный сотрудник Государственного музея Арктики-Антарктики;

Сергей Сипаров – мастер спорта, профессор Академии гражданского воздушного флота;

Слейд Стерн – действительный член географического общества США, юрист;

Свет Тихвинский – мастер спорта, профессор СПбГУП;

Седрик Хейден – врач (США).

Я горжусь своими коллегами, которые смогли успешно покорить эти труднейшие географические точки, проявив значительное мужество, настойчивость и выносливость, отличную физическую и психологическую готовность, умение в любой момент оказать помощь и поддержку товарищу по команде. Я счастлив, что судьба свела меня с удивительно интересными людьми и единомышленниками, влюбленными в природу окружающего мира. Это надежные и верные друзья, проверенные в тяжелейших походных условиях.

И я, несмотря на солидный возраст, не был обузой для коллектива. Систематическая, ежедневная тренировка позволила мне сохранить хорошую спортивную форму и наравне со всеми участниками команды поддерживать состояние постоянной готовности. Помимо специальной и тренажерной тренировки я почти ежедневно проходил из дома в университет 15 километров и столько же обратно домой – всего 30 километров. Это позволило мне набрать достаточно большой километраж, чтобы чувствовать себя полноправным членом наших экспедиций.

Могу назвать также фамилии многих своих друзей-ветеранов, моих ровесников, которые, несмотря на солидный возраст, не только ведут нормальный, здоровый образ жизни, но и еще находятся в прекрасной форме, благодаря систематическим тренировкам и занятиям любимыми видами спорта.

Призываю последовать этому примеру и уважаемых читателей, поскольку искренне считаю, что у каждого своя жизненная вершина еще впереди.

Глава 12

Возрождение

Военный эпизод – давно преданье,

В историю ушел, порос быльем,

Но не забыто это опозданье,

Коль скоро мы заспорили о нем.

В. Высоцкий

После войны альпинизм стал возрождаться, начались массовые восхождения на Казбек, Эльбрус и другие вершины. Не случайно столько песен 1960—1970-х годов замечательного русского барда Владимира Высоцкого посвящены горам. Поэт, который никогда не был на войне, во многих своих стихах настолько искренне и прочувствованно говорит о трудностях горных боев, что иногда его слова звучат почти как воспоминания очевидца, словно он шел с нами бок о бок, в одной связке. А иные его строки звучат как горькое предостережение следующим поколениям:

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог —

Кто считал, кто считал!..

Сообщается в сводках Информбюро

Лишь про то, сколько враг потерял.

По словам одного из современных инструкторов альпинизма Павла Гончарова, наш спортивный альпинизм и сегодня находится на самом высоком уровне. Среди награжденных за выдающиеся достижения в этой области и уникальные первовосхождения множество русских имен, известных во всем мире: Павел Мошкин, Андрей Григоров, Сергей Шибаев, Александр Спиридонов, Валерий Шматков, Александр Одинцов с его не имеющими аналогов международными проектами, один из которых называется «Русский путь – стены мира», и многие другие.

Что же касается военного альпинизма, то здесь все гораздо печальнее. Горные войска существовали в СССР, они есть и сейчас, но, как и в Великую Отечественную войну, являются скорее номинальной, чем реально способной к горной войне боевой силой. На государственном уровне навыки по спортивному и военному альпинизму и сегодня почти не изучаются. В некоторых отдельных вузах страны читаются теоретические курсы и проводятся немногочисленные практические занятия. Но все это носит спорадический характер. В Военном институте физической культуры имеется специальный учебный центр и полевая учебная база. Здесь курсантам для изучения, кроме общевойсковых и общенаучных теоретических дисциплин, предоставлены такие ресурсы, как горная полоса препятствий, возможность прохождения лыжной подготовки, в том числе курса ускоренного передвижения. В курс подготовки почти всех силовых специальных подразделений сейчас входит горная подготовка, хотя ее следует назвать не горной, а скорее альпинистской.

Все это, конечно, хорошо, но совершенно недостаточно в масштабах Российской Федерации и к военному альпинизму, а особенно к сколько-нибудь масштабной войне в условиях гор, имеет лишь косвенное отношение. Хотелось бы верить, что в нашей стране все-таки будут молодые, сильные и хорошо натренированные воины-профессионалы, получившие навыки ведения боевых действий не только на равнине, но и в условиях горной местности.

Я очень надеюсь, что навсегда ушло то время, когда наши чиновники отмахивались от предложений по подготовке военных альпинистов со словами: «Нам на Эльбрусах не воевать»… Один раз они уже ошиблись, и их ошибка стоила жизни многим моим однополчанам. Сегодня в который раз жизнь требует всеобъемлюще подготовленных кадровых военных специалистов. Даже от небольшого изменения в этой области тактических задач зависит многое. Однако в Чечне, несмотря на многолетние проблемы в этом регионе, только недавно было создано Управление горной группировкой войск, которому подчинены все армейские части и подразделения, выполняющие задачи в горной части республики.

Также, в последнее время, после наших многочисленных и сокрушительных потерь в Чечне, по личному указанию президента РФ В.В. Путина на Северном Кавказе развернуты подразделения спецназа, подготовленные для действий в горах. Президент отдал распоряжение членам правительства РФ подготовить «горные подразделения спецназа, которые должны будут нести службу на Кавказе и помогать пограничникам прикрывать участки границы в горной местности». Принято решение о необходимости специально подготовленных подразделений для войны в горных условиях. Речь идет об организации десантно-штурмовых батальонов (ДШБ), бойцы которых смогут сражаться на любой пересеченной местности и на самых больших высотах. Кроме того, существуют специ-авизированные подразделения ГРУ, представители которых обучаются в том числе и скальной технике, чтобы при необходимости быть способными для разведывательных и боевых действий в горах или служить проводниками при ведении боевых действий. Судьба Чечни решается в горах.

Тогдашний глава Минобороны С. Иванов подтвердил на посвященной этому вопросу пресс-конференции, что речь идет «о создании двух совершенно новых бригад спецназа, которые начнут свою деятельность на Северном Кавказе со следующего года», и подчеркнул, что эти подразделения должны быть соответствующим образом подготовлены и вооружены. Журналисты напомнили министру обороны, что Владимир Путин отдавал соответствующее распоряжение о формировании таких подразделений достаточно давно и потребовал от министра назвать четкие сроки подготовки соответствующих предложений. И Сергей Иванов был вынужден обещать президенту, что материалы будут подготовлены в течение месяца…

Может быть, это действительно добрый ветер перемен… Но как медленно раскручивается маховик государственной машины! А все мы знаем, как дорого обходится народу беспечность, когда война уже на пороге. Насколько меньше было бы потерь среди личного состава наших войск, если бы они были укомплектованы не зелеными новобранцами, а хорошо подготовленными военными специалистами: альпинистами, горными стрелками и десантниками, каждый из которых в иных случаях стоит десятка.

Давайте будем помнить, что ничто само собой не появляется из ниоткуда. И что все людские достижения, образно выражаясь, родом из детства. И корни успехов наших ребят-альпинистов, о которых было сказано выше, следует искать в событиях двадцати-тридцатилетней давности, когда нынешние покорители вершин были воспитанниками различных курсов, кружков и секций. Страна, способная вдохновить юные сердца пойти в альпинистский клуб, спортивную секцию или иной творческий коллектив, может быть уверена – эти усилия не пройдут даром. В походах и испытаниях закаляется тело и дух молодого человека. Общение с природой, противоборство со стихией воспитывает в нем истинное мужество и стойкость, закладывает в юную душу некий стержень, эталон настоящего. Через некоторое время молодые поколения продолжат большие дела своих предков и будут достойными их продолжателями.

В этом смысле ситуация с будущим отечественного альпинизма выглядит тревожно. Молодежь ориентирована на ложные ценности. Южные республики, где располагаются базы альпинистов, стали другими государствами. А в центральных районах России, даже в таком крупном городе, как Санкт-Петербург, число спортивных секций существенно сократилось. Речь идет даже о том, что резко снизилось число здоровых детей.

И тем не менее наша молодежь – это дети, внуки и правнуки победителей. Видимо, воинская доблесть, упорство и героизм нашего народа заложены на генном уровне.

Я помню день, который потряс всю страну, когда 10 марта 2000 года (спустя десять дней после трагедии!) все газеты и обозреватели новостей сообщили о гибели в Чечне 6-й роты 76-й дивизии ВДВ. Тогда на очередной безымянной высоте девяносто десантников более суток сдерживали натиск около двух тысяч боевиков-наемников во главе с арабом Хаттабом. Пусть это только один эпизод той войны, но он стал потрясением даже на фоне всех «реформаторских коллапсов» конца 1980-х – начала 1990-х годов, путча и взятия Белого дома. С одной стороны, это был подлинный героизм наших ребят, выращенных на остатках советской системы и доперестроечных идеалах национальной культуры. Но, с другой стороны, надолго ли хватит жертвенного героизма людей без укрепления идеи национального патриотизма и без постоянного пополнения армии профессионалами, в том числе и горными стрелками?..

Со времен Древнего Рима не меркнет мудрость девиза, звучащего как грозное предупреждение: «Para bellum» – «Хочешь мира, готовься к войне».

Библиография

Часть первая

ЗАПИСКИ БЛОКАДНОГО АЛЬПИНИСТА

1. Алешина Л.С. Памятники искусства Советского Союза. Ленинград и окрестности. М.: Искусство, 1986.

2. Ассоциация историков блокады и битвы за Ленинград. Ленинград в борьбе месяц за месяцем 1941–1944. СПб., 1994.

3. Баранов Н.В. Силуэты блокады. Л.: Лениздат, 1982.

4. Бастарева Л.И., Сидорова В.И. Петропавловская крепость. Л.: Лениздат, 1986.

5. Бенуа И.Н., Степанов С.Д. Реставрация Петропавловского собора // Краеведческие записки. СПб.: Акрополь, 1994. Вып. II.

6. Бобров М.М. Взгляд на город // Ленинградская панорама. 1990. № 10.

7. Бобров М.М. Соборные голуби // Аврора. 1991. № 3.

8. Бобров М.М. Особо важное задание // Ленинградская панорама. 1991. № 9.

9. Бобров М.М. Спецзадание // Звезда. 1984. № 1.

10. Воробьев Е.З. Небо в блокаде. М.: Воениздат, 1975.

11. Замятнин Л.М. Спасшие красоту // Искорка. 1984. № 1.

12. Захаров О.Н. Архитектурные панорамы невских берегов. Л.: Стройиздат, 1984.

13. Краснояров В.И. Покорители золотых вершин // Белые ночи. Л.: Лениздат, 1973.

14. Левина Н.Р., Кирцидели Ю.И. По этим улицам, по этим берегам. СПб.: Папирус, 1997.

15. Лелина Е.И. Две находки // Краеведческие записки. СПб.: Акрополь, 1994. Вып. II.

16. Мавродин В.В. Основание Петербурга. Л.: Лениздат, 1987.

17. Медведев М.Н. Требуются верхолазы. Л.: Лениздат, 1987.

18. Нестеров В.В. Знаешь ли ты свой город? Л.: Детская литература, 1974.

19. Николин Е.Н. Коротко о Ленинграде. Л.: Лениздат, 1988.

20. Ознобишина Т.Н. К вопросу о сооружении шпиля и создании четвертого Ангела Петропавловского собора // Краеведческие записки. СПб.: Акрополь, 1994. Вып. II.

21. Свешников Ф.М. На горной тропе. М.: Физкультура и спорт, 1966.

22. Трофимов С. Ангел смотрит на город. СПб.: Государственный музей истории Санкт-Петербурга, 1996.

23. Элькин Е.Н. Строительство Петропавловского собора (1712–1733) // Краеведческие записки. СПб.: Акрополь, 1994. Вып. II.

24. Элькин Е.Н. Восстановление Петропавловского собора после пожара 1756 года // Краеведческие записки. СПб.: Акрополь, 1994. Вып. II.

25. Kunstel М., Albright Y. Heroic efforts kept St. Petersburg alive // Atlanta Journal. 1994.

26. Mikhailov G. Profile. St. Petersburg: Premier, 1994.

Часть вторая

ФРОНТ НАД ОБЛАКАМИ

1. Бобров М.М. Альпинисты против «Эдельвейса» // Санкт-Петербургские ведомости. 1999. 15 авг.

2. Бобров М.М. Белая смерть // Аврора. 1991. № 3. С. 129–133.

3. Бобров М.М. Записки горного стрелка // Аврора. 1991. № 3. С. 123–128.

4. Бобров М.М. Здесь вам не равнина – здесь климат иной… // Санкт-Петербургские ведомости. 1999. 29 дек.

5. Бобров М.М. На перевалах // Ленинградская панорама. 1990. № 6. С. 11–16.

6. Бобров М.М. Особо важное задание // Ленинградская панорама. 1991. № 9. С. 15–19.

7. Бобров М.М. Хранители Ангела. Санкт-Петербург // Лики России. 2003.

8. Винокуров В.Н. Безопасность в альпинизме / В.Н. Винокуров, А.С. Левин, Н.А. Мартынов. М.: ФиС, 1983.

9. Гипенрейтер Е. Он был гауптманом в «Эдельвейсе» // Советский спорт. 1990. 4–5 мая.

10. Гнеушев В.Г., Попутько А.Л. Дыхание лавин. Ставрополь: Ставропольское кн. изд-во, 1975.

11. Гнеушев В.Г., Попутько А.Л. Тайна Марухского ледника. Ставрополь: Ставропольское кн. изд-во, 1975.

12. Гречко А.А. Битва за Кавказ. М.: Воен. изд-во Министерства обороны СССР, 1973.

13. Гучмазов А. Закавказский фронт Великой Отечественной войны / А. Гучмазов, М. Траскунов, К. Цкитишвили. Тбилиси: Изд-во ЦК КП Грузии, 1971. С. 257.

14. Гусев А.М. Эльбрус в огне. М.: Воен. изд-во Министерства обороны СССР, 1980.

15. Зайдлер А. Алые флаги Эльбруса // Советская культура. 1983. 2 апр.

16. Замятнин Л.М. Пик Белецкого. Л.: Лениздат, 1987.

17. Замятнин Л.М., Балабанов И.В. Восхождения. М., 1998.

18. Иванов А.М. От Грозного до Праги. Грозный: Чечено-Ингушское кн. изд-во, 1978.

19. История Второй мировой войны. 1939–1945. М., 1975.

20. Конев И.С. Записки командующего фронтом (1943–1944). М., 2003.

21. Кропф Ф.А. Спасательные работы в горах. М.: ФиС, 1975.

22. Маринов Б.Н. Проблемы безопасности в горах. М.: ФиС, 1981.

23. Опрышко О.Л. Заоблачный фронт Приэльбрусья. М.: Воен. изд-во Министерства обороны СССР, 1976.

24. Подольский А.Н. Самый высокий фронт // Советская Россия. 1980. 9 апр.

25. Порина Н. Когда горел Эльбрус // Известия. 1985. 20 марта.

26. Сборник советского альпинизма. Побежденные вершины 1968–1969 гг. М.: Мысль, 1972.

27. Сборник советского альпинизма. Побежденные вершины 1975–1978 гг. М.: Мысль, 1981.

28. Свешников Ф.М. На горной тропе. М.: ФиС, 1966.

29. Свешников Ф.М. У костра воспоминаний // Советский спорт. 1985. 11 дек.

30. Симонов Е. Если бы горы могли говорить // Советский спорт. 1982.

31. Сутулов С. Эхо перевалов // Ставропольская правда. 1987. 31 марта.

32. Типпельскирх К. История Второй мировой войны. М., 1956.

33. Тюленев И.В. Через три войны. М.: Воениздат, 1960; То же. 1972; То же: http://lib.sportedu.ru.

34. Тюленев И.В. Крах операции «Эдельвейс». Орджоникидзе, 1988.

Примечания

1

Генерал-майор И.И. Пияшев – командир 13-го стрелкового корпуса. (Примеч. авт.)

2

Здесь и далее дневниковые записи А.И. Сидоренко публикуются с любезного разрешения их автора. (Примеч. авт.)

3

Мир путешествий. 1995. Сент. – окт. № 8–9.

Content

Михаил Бобров
Записки военного альпиниста. От ленинградских шпилей до вершин Кавказа. 1941—1945

Человек-победитель

От автора

Часть первая Блокадный альпинист

Глава 1 Начало

Глава 2 Взгляд на город

Глава 3 Основные участники маскировочной бригады

Ольга Афанасьевна Фирсова (1911–2005)

Александра Ивановна Пригожева (1920–1942)

Алоиз Августинович Земба (1913–1942)

Михаил Михайлович Бобров (родился в 1923 г.)

Михаил Иванович Шестаков (1912–1979)

Глава 4 Начинаем с Адмиралтейства

Глава 5 Переходим на Инженерный (Михайловский) замок

Глава 6 Самая высокая архитектурная доминанта города

Глава 7  Вторая бригада маскировщиков

Глава 8 После Победы

Глава 9 Эстафета продолжается

Часть вторая Фронт над облаками

Глава 1 Начало

Глава 2 Егеря на Кавказе

Глава 3  Создание отдельных горнострелковых отрядов Красной армии

Глава 4  «Белая смерть»

Глава 5 Горная война

Глава 6 Дружба народов

Глава 7  Красный флаг Родины над Эльбрусом

Глава 8 Встреча

Глава 9 Ты их помнишь, Кавказ!

Глава 10 Бойцы «заоблачного фронта»

Глава 11 Жизнь продолжается

Глава 12 Возрождение

Библиография

Примечания