Елена Юрская

Злые куклы

Глава 1

ЗАКЛЯТЫЕ ПОДРУГИ

Двадцать лет он прожил с ними. И даже привык. Сроднился. Двадцать лет он метался между страхом и местью, между справедливостью и наказанием.

Они, именно они убили его дочь. Да, именно они.

Неужели за это он смог их полюбить?

Он и они. Большая семья. Глебов — папа погибшей дочери. Ляли-старшей. Глебов — дед юной внучки, немного больной девочки, Лялечки-младшей. Глебов… но кто он Им и кто Они ему?

Жанна, Наташа, Афина, Даша — подружки? Родственницы? Мачехи? Жены его непутевого зятя Кирилла? Или бывшие жены его непутевого зятя? Может, кандидатки?.. У них у всех своя жизнь. Они думают, что у них своя жизнь… Они только думают так. Потому что Глебов — это их семья. Он их единственная реальность. Он давал им работу, будущее, некоторым даже прошлое. Они не любили его дочь, но были вынуждены полюбить внучку. Двадцать лет он не отпускал их от себя ни на шаг. И не отпустит теперь…

Девочки выросли, но главное еще не случилось.

— Сколько это может продолжаться? Сколько, я тебя спрашиваю? — Афина разложила телеса на заднем сиденье микроавтобуса и оттуда дергала за руку сидящую впереди Жанну.

— Себя спрашивай, отстань, а… Меня сейчас укачает, и я испорчу тебе платье.

— Ты жизнь мне испортила — и ничего. — Афина скорбно поджала губы и пристально посмотрела на свои пальцы, унизанные перстнями. — И вообще, этому надо положить конец. Я предлагаю выяснить, кто чего тогда видел, и разбежаться по своим судьбам, как по норам.

— Запиши это себе в блокнот: «Воспоминания о кошке — «Титаник» для мышки». При талантливой обработке это легко войдет в слоган для рекламы. — Жанна невольно зевнула и зажмурилась. Она неплохо провела ночь и собиралась провести так же еще одну. Если старый хрыч позволит Славику приехать, то выходные могут войти в реестр Жанниных счастливых дней.

— Я вот думаю, а может, это ты ее убила? — Афина нависла над Жанниным плечом и задышала прямо в ухо: — Вот все думаю и думаю, потому что тебе-то больше всех повезло?

— Нет, я, конечно, знала, что ты — идиотка, но что шизофреничка… Ты бы к Наташке на прием сбегала. Головку бы подлечила… Оставь меня в покое, будь так любезна.

Они замолчали. Жанна думала о том, что Афина умудрилась пропустить все на свете. А если бы у света был конец, она умудрилась бы пропустить и его. Афина всегда была Машей-растеряшей. Она умудрилась сойти с ума первой, накрыться своими страданиями с головой, а потом еще начала играть у них на нервах. А больше ей ничего не оставалось. Асфальт плавился, ветер с треском врывался, проваливался внутрь салона и, закипая, улетал на волю. Город прощался с окраиной и аккуратно срастался с селом, вызывая к жизни яркие коммунистические лозунги их, к несчастью, совместного детства. Афина негодовала. Только ради правды, пусть и мучительной, она оставалась рядом с этими потаскухами. Она все пыталась и пыталась уйти от тяжелых воспоминаний, пока наконец не поняла, что они и составляют ее жизнь. К счастью, хотя бы Лялечка-младшая оказалась на ее стороне.

Немножко слабоумная, но женщину это не портит. Вон Жанка — та и вовсе больная на голову. Славику — всего-то в районе двадцати годков. И Лялечке он подходит куда больше. Да, Лялечке он подходит куда больше. И по ней-то совсем незаметно, что глупенькая. А на Жанке — пробы ставить негде. Идет с ребенком — Славиком — по городу, в матери ему годится, а как прижмется худым плечом и плоской грудью, так и смотреть тошно. Но так и задумано. Так и задумано, значит, правильно. Афина сплюнула себе под ноги и снова тронула Жанну за локоть.

— У меня была Лялечка…

— Галлюцинации? Бред вины? Или ты перешла на наркотики?

— У меня была Лялечка-младшая…

— Ее зовут Лариса, — сказала Жанна жестко. — У нее свое имя и своя жизнь. И никто не вправе надевать на нее тогу матери!

— Ногу что?

— Тогу, дура. Не смей портить мне ребенка! Не смей, иначе будет только хуже…

Афина вздохнула. Конечно, Жанке повезло больше всех. Тринадцать лет она растила Лялечку, моталась с ней по врачам, знать не знала и слышать не желала о том, что Лялечка могла бы всем помочь. Тогда Лялечке было три годика… Она не могла выступать как свидетель, но детские воспоминания — самые сильные.

А особенно если гипноз.

Украдкой Афина пыталась проводить с Лялечкой сеансы самодеятельного гипноза. Она вертела у девочки перед носом елочной игрушкой и громогласно считала до десяти. Лялечка тупо хихикала и говорила, что внутри ей щекотно. Но ничего не хотела вспоминать.

— И не вздумай снова влезть с этим со всем. Виктор сейчас очень большая шишка. Можешь получить по шапке. — Жанна повернулась к Афине и строго пристукнула рукой по спинке сиденья. — Ему все еще больно.

— Гнойные раны надо вскрывать… — вздохнула Афина.

— Я последний раз еду на дачу вместе с тобой. Я лучше пешком туда буду ходить, чем выслушивать твой бред.

— Конечно, с Дашкой оно куда спокойнее. Или с этой хапугой Наташкой.

Дашке и Наташке было тоже по сорок лет. До рубежа «ягодки» оставалось еще пять, а жизнь ни шатко ни валко выписывала на лицах замысловатый узор и все не собиралась останавливаться на этом пути. Все они были еще моложавые. Разве что Жанка… Впрочем, на фоне Славика ее дутая нарисованная свежесть сразу меркла. Так ей и надо.

— Это она нашла мертвую Лялечку. Мамочку свою. — Афина притворно всхлипнула.

— Мы с ней восстанавливали тот день по кусочкам.

— Я надеюсь, ты не забыла ей сказать, что все это время провалялась с ее папочкой в кустиках?

— Да! — громко выкрикнула Афина, не стесняясь своего водителя, которого выбрала из безработных соседей и теперь считала собственностью. — Да, у меня есть алиби! Было, во всяком случае…

— Не трогай ребенка! Если я узнаю, что ты проводишь над ней свои опыты, то пожалуюсь папе Вите! Это будет страшно. И предупреждаю, если ты хочешь, чтобы за преступление пятнадцатилетней давности кто-то ответил, мы пойдем тебе навстречу. Сядешь ты!

— Приехали, — виновато втянув голову в плечи, сказал водитель. — Приехали.

Дома за объездной дорогой раньше числились государственными дачами. Их выдавали в соответствии со счастливым номером партийного билета, в качестве признания карьеры больших коммунистических вождей. Поселок этот всегда хорошо охранялся, он олицетворял успешность социалистического образа жизни. И надежность их завоеваний. Даже после «великого дня Помпеи» он практически не поменял своих хозяев. Виктор Федорович Глебов всегда находился у руля. Начал, как и полагается, от сохи, последовательно освоил станок, букварь, два высших учебных заведения, партийную школу, пишущую машинку, иностранные языки и в определенный момент оказался слишком хорош для большого промышленного города. Крылья великой идеи Сен-Симона донесли его до Москвы, где и были предательски сломаны шизофреническим порывом демократии. Виктор Федорович усидел, вернее, устоял. Все-таки в глубине души он точно знал, что рожден лишь ползать. А потому высокий полет не вскружил ему голову. Он вернулся на малую родину, успешно создал передовой отряд движения за либеральные ценности и мирно отошел от дел, переквалифицировавшись в папу Карло. И это оказалось его призванием. Из любого бревна он мог произвести на свет депутата любого уровня. Услуги Виктора Федоровича Глебова стоили так дорого, что городские власти оставили ему все — правда, за наличные. За честно заработанные на первых выборах в областную думу.

— Добро пожаловать. — Виктор Федорович церемонно отворил дверь и протянул дамам руку. — Рад видеть тебя, Жанночка, в добром здравии. Афина, ты, как всегда, цветешь. И кипишь?.. — Глебов изогнул бровь (это мимическое движение он отрабатывал годами, и очень немногие из его «поделок» смогли перенять этот красивый дворянский полет бровей, чтобы изящно копировать его. Властные структуры перестали быть заповедником элиты). — Кипишь? Пыхтишь? Маша! Марья Павловна! Девочки приехали. Жанночка и Афина.

— Иду, иду, я уже здесь. — Высокая худощавая женщина с презрительно сомкнутыми губами и белесыми, почти прозрачными глазами неприязненно поглядела на Жанну. И, немного подумав, позволила себе оценивающе хмыкнуть.

— Было бы удивительно услышать от вас что-то другое. — Жанна ядовито улыбнулась и чмокнула Марью Павловну в сухую, пахнущую пудрой «Кармен» щеку. — А вы не меняете своих привязанностей, — отметила Жанна и посмотрела на Афину.

Та действительно пыхтела, кипела и явно изнывала от жары. Большой грубоватой рукой она поминутно утирала пот со лба и как-то неловко пыталась обмахнуться подолом длинной цветастой юбки. У Афины были силы на все — на процветающее рекламное агентство, на уютное кафе в районе новостроек, даже на примитивные, но трогательные акварели. А вот заняться собой — ни сил, ни вкуса уже не хватало.

— Я тебя предупредила! — сказала Жанна строго.

— Всегда рады услужить, миледи. — Марья Павловна присела в реверансе, потом решительно взяла на себя негодующую Афину.

Обнявшись, они проследовали в глубь сада, оставив растерявшегося водителя без дальнейших указаний. По тому, как эмоционально подрагивала Афинина спина, Жанна поняла, что подруга наконец нашла благодарного слушателя.

— Ты одна? — удивленно спросил Виктор Федорович.

— А что, родственники уже донесли?

— В каком-то смысле мы теперь все одна семья. Так что пусть Славик подъезжает. Ему есть куда звякнуть? — Из кармана мягкого домашнего халата, созданного словно для барина прошлого века, Глебов достал мобильный телефон. — Держи…

— Спасибо, чуть позже. — Жанна прищурилась и оценивающе посмотрела на Глебова. Вот уже пятнадцать лет она видела в нем одно и то же. И то, что она видела, многим нравилось. А ее всегда пугало. Когда он приехал за телом Лялечки, в ту деревушку, в стройотряд, он уже был весь седой. Как лунь, которого Жанна всегда считала рыбой из Онежского озера. Седой и старый, похожий на французских актеров породы Жана Габена. Пустой окаменевший взгляд, высокие скулы, вытянутый в струнку рот и горбатый, почти семитский нос, который делал исключительно благородным его физиономию. Нос Глебову сломали в традиционной драке на традиционной свадьбе деревенской родни.

— Что-то не так? — спросил Виктор Федорович, мягко улыбаясь. Жанна поежилась. Рядом с ним всегда было так холодно и страшно. Так холодно и страшно, что она начинала понимать беспутную, наглую, давно мертвую Лялечку. — Афина тебя расстроила? Опять? — Он был очень-очень проницательным, он так хорошо знал каждого потенциального избирателя. Чуть ли не в лицо знал.

— Все нормально, вам бы очень пошло ожерелье из мобильных телефонов. Сейчас это так модно…

— Дебил сам — передай другому? Но мне, к несчастью, он нужен для дела. — Виктор Федорович обнял Жанну за плечи и кивнул водителю: — Сейчас пришлем хозяйку. А может, пусть смотается за твоим?

Жанна вывернулась из-под руки и тихо спросила:

— У нас какой-то новый проект? Сегодня не день ее смерти, не день ее рождения? Ничей вообще… Или мы снова благословляем Кирилла?

— Скучно, Жанночка, и страшно. — Виктор Федорович вздохнул. — Ты жалеешь, что разошлась с ним? Наплевать и забыть, поверь мне, наплевать и забыть.

В его устах слово «забыть» приобретало мистический смысл. Смерть Лялечки была оформлена как несчастный случай. И если бы не странгуляционная борозда, то все действительно можно было бы забыть.

Мать Лялечки разбилась на машине через неделю после похорон. А Виктор Федорович, решив не рисковать карьерой, забыл и скоро был переведен в Москву, подальше от черных воспоминаний. Работа в столице могла возместить коммунисту все личные потери. Внучка осталась с бабушкой — с Марьей Павловной. Она одна сохраняла поразительную трезвость, аристократическое спокойствие, она создала Глебову иллюзию крепкого тыла. Кирилл, отец Лялечки, долго и упорно не хотел понимать, что произошло, а потому продолжал вести надрывную, тяжелую жизнь вечного студента факультета физического воспитания.

Глебов пытался покорить Москву, Кирилл — Афину, Марья Павловна — Лялечку, а Жанна, Наташа и Даша — свой страх, что все повторится, или откроется, или… Или не забудется никогда.

— Деда, деда, я приехала, я уже приехала. — Из клуба пыли, поднятого новой «ауди», выскочила Лялечка, жгучая, чуть полноватая брюнетка с наивно-порочным выражением лица.

Жанна улыбнулась. Окружающие, но не приближенные считали Лялечку страшной стервой. С удивительным, маниакальным упорством она называла вещи своими именами, нисколько не соблюдая приличий, рамок и норм капиталистического общежития. На самом деле Лялечка немного отставала в развитии. Хотя врачи сделали для нее больше, чем все, она лишь с трудом успела догнать своих сверстников, и то только потому, что сами сверстники никуда не спешили, ничем не интересовались и вели вялый растительный образ жизни. На их фоне Лялечка смотрелась неплохо, но какими усилиями это далось!

— Я открыла тете Афине страшный секрет. — Лялечка повисла на шее Глебова и возбужденно затараторила: — Мы с ней докопаемся до истины, мы с ней победим зло. Но это — секрет. Понимаешь? Как клад. А?

— Кирилл! — Виктор Федорович строго посмотрел на зятя, способного испохабить не только собственный приезд на дачу, но и личные похороны. — Я не понял! — Белые брови туго схлестнулись на переносице. — Вы хотите довести Лялечку до нервного срыва? Это что такое?

— Мама Жанна, ура, ты тоже здесь! Ты с нами? Или с ними? — Лялечка скосила хорошенькие глазки в сторону перепуганной Даши, которая робко поглядывала на сцену бурного приветствия.

Меньше всего Даша хотела бы лично встречаться с Глебовым. Денег, которые он давал на Лялечку, было вполне достаточно, но всегда хотелось чуть больше. Смету утверждала Марья Павловна — приживалка, экономка и всеобщая свекруха на доверии. Марья Павловна Дашу ценила, это было важным козырем в Дашиной игре. Но ни Марья, ни Глебов не были вечными, к тому же Лялечка могла выпорхнуть из гнездышка вместе со своим отцом. Они были известными путешественниками по постелям. А Даша уже привыкла жить хорошо. Если Кирилл получит взбучку, не исключено, что содержание Лялечки будет урезано. Или вдруг Лялечку вообще заберут замуж? Впрочем, кто бы на такой дурочке женился.

Предусмотрительная Даша выписала для этих целей племянника. Костик готов был жениться на ком угодно, лишь бы за это дали денег… А что жена — полоумная, так это только лучше.

— Здравствуйте, Виктор Федорович, привет, Жанночка, — сладко пропела Даша и приклеила к лицу милую приятельскую улыбку. — А мы с Наташенькой за тобой заезжали, так мальчик твой сказал, что ты уже отбыла. Славик, кажется?

— Не старайся, Глебов уже знает, — спокойно ответила Жанна и поправила Лялечке челку.

— Ой, нашей девочке твой мальчик бы очень подошел, такой молоденький, прямо прелесть. У нашей Лялечки сейчас полно ухажеров, но от твоего мы бы не отказались.

— Исключительно по привычке, — сказала Жанна.

— Ну, нельзя же быть такой злопамятной, честное слово. Бери пример с Афинки.

Глебов настороженно прислушался.

— Опять Афина? Девочки, мне это перестает нравиться. Тем более, что у меня к вам ко всем предложение. Ждем только Наташу?

— Почему ждем, она спит в машине, на заднем сиденье, — буркнул Кирилл. — Не нервы, а стратегическое сырье. Хоть стреляй.

— Ну, стреляет она редко, зато метко, — заметил Глебов и тихо, странно засмеялся. — Давайте в дом, я Нату сам разбужу.

Даша хихикнула и повисла на руке Кирилла, Лялечка, подпрыгивая, понеслась по саду с криками: «Внучка приехала, внучка приехала!..» Жанна сделала несколько шагов по направлению к дому и вдруг остановилась, услышав отчетливо слово, произнесенное Глебовым сквозь зубы: «Ненавижу!»

Виктор Федорович стиснул зубы и примерил к лицу несколько подходящих к случаю гримас. С Наташей, громко храпящей на заднем сиденье машины, его связывали не только личные, но и деловые отношения. Через полгода она должна была занять свое почетное место в парламенте. Глебов все никак не мог решить, на чем остановиться — на партии или на одномандатном округе. За ценой «семья» Натальи Амитовой не стояла. Но не в деньгах было дело. При всей своей активной жизненной позиции и легализовавшемся брате, Ната никак не тянула на лидера, тем более — на мать-основательницу или идеолога какой-либо организации. Глебов сразу и начисто отказался от мысли о «женском движении». В обывательском сознании оно было накрепко связано с американскими ценностями и окрашено в ярко-розовые тона лесбиянства. Наши люди такого не стерпят. А вот Наталья Амитова — руководитель крупнейшего медицинского центра, видный общественный деятель, благотворительница и мать родная — это выглядело куда более солидно.

Он вздохнул и потер руками виски. Приступ раздражения сменился мягкой старческой радостью. А что, если бы их у него не было? Вообще — не было. И Лялечка осталась бы живой? Или умерла от чего-то другого, немного позже, без виновников и подозреваемых? Что сталось бы с его жизнью? Это невозможно даже представить. Нет, невозможно.

Глебов принял жесткое и единственно правильное решение: несчастный случай. Потому что смерть дочери большого чиновника в тех обстоятельствах, в каких она произошла, — это крест на карьере, крест на жизни. Долгое уголовное дело, затяжной конфликт со службами безопасности — и Глебову оставалось бы только пойти в среднюю школу завучем по воспитательной работе. Нет, он поступил правильно. И то, что девчонок не отпустил, — тоже правильно. Их жизнь ведь ничуть не лучше, чем его. И кто бы из них ни был убийцей, остальные — тоже виноваты. Поэтому у них у всех нет счастья. Кроме Лялечки-младшей.

Однажды Кирилл попросил Глебова отпустить их. Жанна, наверное, надоумила. Как же Виктор Федорович смеялся, как смеялся! А потом сказал жестко: «Давай разберемся во всем хорошенько, найдем виновных, давай возобновим следствие… Давай, Кирюха, и после этого — вы свободны». Лоб зятя покрылся мелкой испариной, которая как-то испортила его выбритую блестящую физиономию, и одними губами этот индюк прошептал: «За что?»

Все остались на своих местах. При Глебове. В принципе он мог всех их вытащить за собой в столицу. Девчонки были грамотными и боевыми. Но кто бы его понял. В тихой богатой провинции, где по улицам давно не бродят бурые медведи, а правовое сознание подкрепляется солидным долларовым эквивалентом, Виктору Федоровичу было куда как спокойнее. Он осел здесь, потому что не был уверен в том, что однажды желание отомстить не переборет его. Он совсем не был в этом уверен. Око за око. Жизнь за жизнь. Но что, спрашивается, лучше: мгновенный всплеск боли и вечная весна или длительное, сухое, страшное умирание под его чутким руководством? И все-таки он не был так уж уверен в себе.

— Наташа, добрый день. — Виктор Федорович забарабанил тонкими пальцами по стеклу. — Пора, все собрались.

— Я не назначала, — проворчала она. — Запишитесь у секретаря. А? Что? Ой, совсем я замоталась, веришь, просто страшно. Как тебе моя стрижка? Пойдет? — Наташа игриво завертела головой, на которой практически не было волос. — Как у Хакамады, а?

Виктор Федорович брезгливо поморщился. Связавшись с Амитовой, он уже в который раз пожалел о том, что не дано ему быть стилистом. Доверив ей самой выбирать свой имидж, он уже видел ее с выбеленными «овощными» прядями, фиолетовой челкой, химической завивкой, выщипанными почти под ноль бровями, резкой, баклажанной сменой тона, а теперь еще это. С новой стрижкой Наташа выглядела как лысая Зыкина. В своем естественном виде — с темной косой вокруг головы — она смотрелась куда более респектабельно. Но — снявши голову по волосам не плачут. Тем более, что современный избиратель, может, и оценит это чудо парикмахерского искусства именно за схожесть с Хакамадой.

— Тебе не нравится, — огорчилась Наташа. — Лицо, конечно, полновато. Но я же русская женщина. С небольшой примесью татарской крови, — усмехнулась она.

— И денег, — добавил Глебов.

Если бы не татарские деньги, то сидела бы доктор Амитова на приеме в поликлинике и путала бы понос с золотухой. Своего потолка она достигла двадцать лет назад, когда закончила медучилище и освоила работу над анализами пациентов.

— За три месяца это, конечно, не отрастет? М-да, тогда, пожалуйста, выкраси это в естественный цвет.

— Выкрасить и выбросить. — Согнувшись в три погибели, кряхтя и поскрипывая ревматическими суставами, Амитова выползла из машины. Она всегда казалась такой самостоятельной, что руку подать ей было просто невозможно.

— Слушай, когда ты научишься делать это красиво? Тебя же будут фотографировать, это просто безобразие. — Виктор Федорович снова поморщился.

— Дашуню попросим. Она хоть и дура набитая, но — мастер экстра-класса. Талантище. Слушай, а мы можем ей выставку организовать? Я давно уже обещала. — Наталья повертела головой, расправила плечи и устало вздохнула. — Надо худеть. Уже как корова. Эти гамбургеры меня сведут в гроб нестандартного размера.

Вопрос по поводу Дашуни Глебов пропустил мимо ушей. Он полагал, что содержания, которое выдастся на всю эту семейку, с лихвой должно хватать для того, чтобы фотохудожница занималась домом, точнее, Лялечкой, а не бегала высунув язык по городу, конкурируя с гениальными выпивохами из газет и журналов. Амитова настаивать не стала. Дело есть дело: да — да, нет — нет. И пустопорожние пересуды ни к чему.

— Хорошо у тебя. — Наташа улыбнулась и помолодела лет на двадцать. На полных розовых щеках заиграли ямочки, раскосые глаза вытянулись в маленькую полоску Чукотского моря. Она должна вызывать народное доверие.

Глебов облегченно вздохнул. За одну эту улыбку ее стоит посадить в парламент.

— И чё собрались-то? Девки, что ли, опять за Кирилла бьются? Не понимаю. Не понимаю…

Наташа вышла замуж лишь однажды. На закате Советской власти. Он достойно выполнил свою миссию по зачатию ребенка, но ни к рождению, ни к воспитанию Катюхи уже не имел никакого отношения. Уйдя от них в запой, он не выходил из него последние двадцать лет, но, обладая удивительным здоровьем, время от времени появлялся на Наташином горизонте. По-человечески его было жалко.

Из интересов дела ему дважды ломали ребра и трижды закрывали в подвале. Наташин брат считал, что жизнь этого хмыря на планете слишком затянулась. Но убивать родственника было как-то неприлично. Поэтому он продолжал отравлять Наташину жизнь до тех пор, пока внезапно не пропал. Искать Толика было некому, но люди, в том числе и сама Ната, не сомневались, что он обнаружится по весне «подснежником».

Мертвое тело Толика было найдено за городом, в районе дач. Печальный итог никчемной жизни бомжа и алкоголика. Других мужчин в Наташкиной жизни не было.

И это огорчало ее лишь изредка. Не того Наталья Амитова была воспитания, чтобы прослыть на закате жизни проституткой. Девизом ее жизни были слова из песни: «Любовь, комсомол и весна». Теперь оставалось заменить «весну» на «парламент» и рассчитывать на настоящее депутатское счастье.

— Не понимаю, — снова вздохнула она.

— Да не в Кирилле дело. Соскучился я, — улыбнулся Глебов. — Соскучился.

— Скучно стало? Так ты бы над моим имиджем в прессе подумал. Потому что интервью это ж пока выучишь, сам понимаешь. Лучше загодя. Ты обещал.

Из всех девочек только Наташа называла его на «ты». Причем чуть не с первого дня. То ли беготня по коридорам больниц с клизмами и суднами начисто лишила ее пиетета перед людьми старшего поколения, то ли она просто не знала ничего о правилах хорошего тона, но о ее первобытном хамстве слагали легенды. А Виктору Федоровичу эта простота импонировала, хотя временами, только временами, казалась нарочитой, подозрительной.

— Хочу радикально изменить свою жизнь, — сказал Глебов, внимательно глядя в Наташкины узкие смеющиеся глаза.

— В Израиль, что ли, собрался? Да ты ж вроде без этого… — Она нахмурилась и стала медленно соображать, но процесс шел туго. — Или куда?

— За столом поговорим, — отрезал Глебов и снова устало вздохнул.

— Мне к пяти надо быть на работе. У нас выборы нового генерального директора центра, — предупредила Ната.

— И будет конкуренция? — развеселился Глебов, пытаясь представить себе самоубийцу, решившегося претендовать на пост Шефини.

— А как же, — ухмыльнулась она. — Чтоб не говорили, что я зажимаю демократию. Вылез тут один — прыщ на ровном месте. — Она выругалась и назвала фамилию человека, которого знал весь мир. Одним из первых он начал проводить операции на сердце. — На пенсию пора мужику, раз котелок не варит. Так что извини, Глебов, я, видимо, не задержусь.

Марья Павловна накрыла стол на террасе. Благо, погода позволяла. Кроме того, она не выносила ни запаха табачного дыма, ни вида курящих женщин. Обед на природе избавлял ее от необходимости терпеть, по крайней мере, первое…

Она никак не могла взять в толк, зачем Глебов все время ковыряется в ране, которая могла спокойно затянуться, покрыться спасительной корочкой и превратиться в забытую боль. Виктор вел себя как неразумный ребенок: он все пригревал на груди этих змей, которые так и ждали случая нанести ему удар из-за угла.

— Лялечке нужна мать, — сказал он, когда непутевый Кирюша вздумал жениться на Афине. — Лялечке нужна полная семья. Это — главное.

Марья Павловна попробовала было обидеться, но быстро сообразила, что при таком мощном запасе половых сил, коим обладал ее сын, Лялечка может иметь множество матерей, а бабушку только одну. Глебов тоже понял это очень быстро. Брак Кирюши и Афины не состоялся, и некоторое время Марья Павловна единолично и счастливо воспитывала маленькую девочку, так похожую на собственную мать… И все же она не понимала: зачем? Неужели Виктору что-то еще нужно от жизни? И возраст опять же, и тяжелая ответственная работа, и деньги. Но он так упорно пестовал всю эту компанию, что будь погибшая Ляля ее, Марьи Павловны, дочерью, то она бы не выдержала и позволила себе… Что позволила? Поджимать губы, руководить хозяйством и выезжать на курорты и в санатории? Путешествовать по Европе? И болеть душой за непутевого сына и непутевого свата.

— Прошу к столу. — Марья Павловна взяла Глебова под руку и на правах хозяйки заняла самое удобное — близкое к кухне — место.

Множество раз Виктор предлагал сватье нанять домработницу. Но Марья Павловна была непреклонна:

— Это пусть молодые с жиру бесятся. А нам, старшему поколению, каждую копейку беречь надо. Тем более, что вы у нас — единственный кормилец в семье.

Сама Марья Павловна работала в библиотечном коллекторе. Она относилась к государственным служащим, интеллигенции, к самой незащищенной прослойке общества.

Последнюю зарплату Марье Павловне выплатили около года назад. В порыве благодарности она все время экономила средства Глебова и любимой, единственной внучки.

— Каждую копейку надо беречь. А что, как нас не будет? Как наша Лялечка? Ведь она нездорова. На Кирилла надежды мало, — вот что ответила Марья Павловна транжире Глебову.

Он посмотрел на нее с благодарностью. И еще как-то — особенно. И пожал, а потом и поцеловал ее мужественную, трудовую руку…

— Прошу к столу. Лялечка, иди ко мне.

— Я с мамой Жанной. Она меня покормит. — Девушка весело засмеялась и, дурачась, прижалась к Марье Павловне. — Или ты с ней опять ссоришься? Мама Жанна, а ты опять гулящая?

Даша хихикнула и понимающе переглянулась с Марьей Павловной. Глебов нахмурил брови. А Кирилл раскатисто засмеялся.

— Доигралась? — назидательно спросила Афина, глядя на Жанну, как ей казалось, весьма вызывающе.

— Лялька, заткнись, — скомандовала Ната, которая никогда не считала нужным церемониться с полоумными и убогими. И с неубогими и неполоумными. Из всех девиц-подружек бальзаковского возраста только Наташа вела себя с Лялей как с ровней: жестко, спокойно, немного в своем стиле, по-хамски. — Мы и так знаем, что ты придурковатая, не надо лишний раз показывать!

— Мама Жанна… — Лялечка надула губы и собралась чуть всплакнуть. — Мама Жанна…

— Я не обижаюсь, садись уже. Давайте выясним, ради чего, собственно…

— Не спеши, — одернул Глебов. — Успеется. Ешьте!

Виктор Федорович любил, когда его гости хорошо кушали. Это означало, что они живы и что игра все еще продолжается. Если у потенциального слуги народа плохой аппетит, он может превратиться в Феликса Дзержинского. И что тут хорошего?

— Ничего, — сказал его врач. — Ничего хорошего. Тромб в аорте. Может оторваться в любое время. А может не оторваться. И ты попадешь под машину в возрасте ста лет. Но скорее, все-таки оторвется. — Доктор вздохнул и посмотрел в окно. Счастливый. Одно мгновенье — еще не снег, а тебя уже нет.

— Ты думаешь, что я умру зимой? — испугался Глебов.

— Нет, я пою песню. Одна снежинка — еще не снег, одна тромбинка — еще не смерть.

Вероятность внезапной смерти сначала оставила Виктора Федоровича безучастным. По-настоящему он умер, когда не стало Лялечки… Все, что было после этого, была уже не жизнь. Но через сутки после посещения больницы у Глебова поднялось давление, дышать стало трудно, он едва пришел в себя. Всю ночь, обливаясь холодным потом, он слушал, как сердце выламывает ребра и рвется наружу. Он вдруг подумал о внучке, о бездарном зяте, о бедной уставшей Марье Павловне и о той пустоте, которая останется возле бедной нездоровой девочки.

— Вы давно были у врача? — Глебов пристально посмотрел на Дашу.

— А что, я плохо выгляжу? У меня — бессонница. У меня — ночные кошмары. Я говорила, что они меня доведут, — всхлипнула Даша и полезла в сумочку за зеркалом.

— С Лялечкой! — уточнил Глебов, закипая. Да, пожалуй, Даша была из них из всех самой симпатичной. Стройные длинные ноги вполне компенсировали отсутствие выражения на лице и мозгов.

Впрочем, мордашка тоже была ничего, на любителя — куколка на пенсии — губки бантиком, вздернутый носик, этакая растиражированная целлулоидной промышленностью среднерусская красота. С большой натяжкой она была похожа на Любовь Орлову. А с маленькой — на болонку, бездарно выкрашенную в серый цвет. Но какая она была дура…

— Жанна, ну скажи ему, — капризно протянула Даша. — Скажи. Потому что мне никто не поверит.

— Ляля не хочет ходить в больницу. Она боится, — подтвердила Жанна. — Я попробую ее уговорить.

— Да уж, пожалуйста, — мягко попросил Глебов.

— Так давай уже говори, выпьем, и я побегу, — влезла Наталья. — Моя Катька гулять намылилась, так я сегодня тоже при внучке. Слышь, Жанна, а Лялька-младшая с самого начала была такой? Или это вы с дедом ее испортили? Не драли небось девчонку-то…

— Не сметь! — пискнула Марья Павловна. — Не сметь! Это шок, который пережил ребенок. Из-за вас, — добавила она тихо.

— Вы несправедливы, Марья Павловна, — хищно улыбнувшись, заявил Глебов. — Девочки очень нам помогли. И думаю, что помогут еще…

Он сделал паузу и внимательно обвел взглядом своих гостей. Они убили его дочь. Может быть, в прямом, может быть, в переносном смысле. Это не имело значения. Этого он никак не мог ни простить, ни забыть. Но расстаться с ними тоже не мог.

— Мы тут посоветовались с Марьей Павловной, — начал было он и закашлялся. — Лариса, принеси мне таблетки, они на втором этаже, в моей спальне. Осторожно по ступенькам. — Когда светлый сарафан Ляли мелькнул в окне дома, Глебов продолжил: — Мы немолоды, а девочка больна. У меня есть деньги, кое-какая недвижимость. И если распорядиться ею с умом, Ларочке хватит до конца жизни. Кирилл этого сделать не сможет. Надеяться на вашу порядочность, — Глебов выразительно посмотрел на Дашу, а Марья Павловна — на Жанну, — не приходится. Так что надо составлять документ. Брачный контракт.

— А кто женится? — Амитова оторвалась от плохо прожаренного цыпленка и постаралась незаметно вытереть залоснившееся лицо краешком скатерти. — А?

— Я. — Глебов улыбнулся. — В принципе, чего греха таить, больше всех мне подошли бы или Жанна, или ты, Ната. Но из-за ваших семейных обстоятельств я готов рассмотреть и другие кандидатуры.

— И мою? — расцвела Даша и виновато опустила глаза. Она постеснялась свекрови, которой вряд ли понравилась Дашина радость. Это при живом-то муже.

— Решите это между собой. Только не затягивайте, есть масса проблем, которые нужно отрегулировать и отладить.

— Слышишь, Глебов, а я в депутаты как же? Если ты умирать собрался, позвони немедленно Дамиру, мы все переиграем, найдем тебе замену, пока не поздно. Ты с этим не шути. У нас уже и законопроекты по медицине и металлу подготовлены. Глебов! Совсем с ума сошел.

— Он тебе замуж, между прочим, предлагает, — процедила Афина.

— А ты вообще заткнись, а то по миру пойдешь.

— Нет, если вы все не хотите, — Афина лукаво улыбнулась, обнажив кроваво-красные пародонтозные десны, — то я с Глебовым не пропаду!

— Нет, подождите, — заволновалась Даша. — Подождите, не так скоро. Подождите.

— Причем, в определенном смысле, этот брак будет фиктивным, — сказал Глебов, глядя на Жанну.

— Это меня мало радует, — отрезала она.

— У меня все. Счастливо оставаться. — Глебов встал из-за стола и погладил застывшую Марью Павловну по плечу. — Пойдемте смотреть телевизор. Девочки уберут за собой сами.

Глава 2

ПЕТРОВ-ВОДКИН. НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

— Слушай, ты — гений! Ты точно гений. И совершенно не нужно этого стесняться. — Жена Леночка в поношенном байковом халате своей мамы была просто неотразима.

Кузьма Петров-Водкин обреченно вздохнул и приготовился к лекции на тему: «Эта страна (начальство, ЖЭК, патрульная служба, клуб собаководов, продавщица пива, банщик) тебя не ценит». С одной стороны, громогласное обожание жены было приятным, с другой стороны, Кузьме иногда хотелось, чтобы оно проявлялось как-то потише.

— Нет, ты гений. Теперь я поняла это абсолютно точно. — Леночка вспушила давно не мытые волосы и пристально вгляделась в экран телевизора. — Нет, ты теперь уж не сиди. Беги на работу и требуй, чтобы это дело отдали в твои руки. Я сейчас же позвоню маме, она позвонит тете Вале, потому что муж ее сестры Мариночки имеет непосредственное отношение к распределению работы по оперативникам. Ты должен выхватить ее у них из-под носа!!! Слушай, а она совсем не постарела. Выглядит такой же толстой и свеженькой. Вот зараза.

— Ну все! — разозлился Петров-Водкин, вытирая кровь на щеке. — Ну все, я из-за тебя порезался. Лена, можно помолчать хоть пять минут! Не под руку, не под руку же.

— Бегу, мой зайчик. Бегу, только вот дослушаю про «типичное самоубийство». Считай, что я уже залечила твои боевые раны. — Шум воды помешал Леночке услышать все, что Петров-Водкин думал по этому поводу. А мысли его ей бы не понравились.

Во-первых, Петров-Водкин сожалел, что позволил себе жениться на этой серой внешне, но яркой внутренне особе и даже родить с ней двоих детей, вес которых вызывал бы особую гордость в мясных павильонах ВДНХ. Во-вторых, Петров-Водкин считал себя во всем виноватым. Особенно в неумеренном прибавлении веса, как детского, так и собственного. Одна Леночка в их семье умудрялась оставаться почти такой же, какой была в двадцать, как будто назло им всем. В-третьих, если бы не Леночка, Петров-Водкин считал бы себя обычным неудачником и под это дело спокойно отдыхал бы у телевизора от зарплаты до зарплаты. Но она считала, что вышла замуж за гения. За единственного и неповторимого, исключительного, замечательного, великолепного и могущественного. И ничто не могло ее поколебать, а уж тем более разочаровать. Он был лучшим сыщиком планеты, когда проходил стажировку в деревне, он оказался самым умным, когда пришел юристом на производство. Даже цех по производству ситро, в котором Петров-Водкин провел лучшие годы своей молодости, в представлении Леночки был чем-то вроде Байконура для начинающих агентов спецслужб. Леночка так слепо и беззаветно в него верила, что ему приходилось соответствовать и оправдывать ее надежды.

Последний крутой вираж карьера его совершила около трех лет назад, когда производство советского «Тархуна», «Дюшеса», «Буратино» было полностью вытеснено «Колами» и «Спрайтами», а сам цех забрали под разлив водки. Самый честный юрист страны оказался в центре самого грязного и криминального бизнеса. Через месяц работы там Петров получил вторую фамилию Водкин от своих друзей по юрфаку и первое китайское предупреждение: «Не суй нос в чужие дела», которое для доходчивости проиллюстрировали пожаром на рабочем месте. Это — от нового начальства.

Петров-Водкин, горячо поддерживаемый Леночкой, не смог так скоро отказаться от идеалов справедливости и попытался еще раз вразумить своих шефов. Когда он принес в «мерседес» отъезжавшего к морю начальства свои соображения о количестве денег в черной кассе, оно (начальство) почему-то ужасно расстроилось и, не сдержавшись, ударило Петрова-Водкина по лицу. Кузьма тоже не стерпел. Суммы, обозначенной в его докладе, было достаточно, чтобы восстановить маленький свечной или металлургический заводик. Кузьма Григорьевич ответил начальству ударом ноги в живот. Завязалась битва. Не столько кровавая, сколько беспрецедентная. Петров-Водкин победил. Его начальник, подмятый крупным тяжелым телом своего юриста, признал поражение словами из отечественного блокбастера: «Ну ты, блин, даешь». Все зрители зашлись от восторга, дружно решили, что теперь Петрову одна дорога — в учредители.

Но тот принципиально не захотел идти этим путем и написал заявление об уходе. В течение двух недель Леночка пыталась вывести с лица и тела мужа следы его крупной, но немного пирровой победы. Когда Петров-Водкин начал сносно различать силуэты правым глазом и безболезненно моргать левым, он счел себя здоровым и пошел наниматься на работу. Хотел попасть в околоточные — на участок возле бывшего цеха по производству ситро. В форме участкового он смог бы побороться с этой мафией. Но оказалось, что место это слишком престижно и на нем уже работает зять очень большой шишки, и вообще — на этом участке должны были вот-вот построить кожевенный цех и небольшую кондитерскую фабричку. В участковые сюда записывали с пеленок. Петрова-Водкина приняли в оперуполномоченные районного масштаба.

Вместо того чтобы паниковать или ругаться по поводу явной потери в зарплате, Леночка зашлась от восторга.

— Теперь мы точно победим мафию. Наконец-то ты будешь на своем месте, — заявила она и отказалась от отпуска, для того чтобы купить на рынке небольшой «Макаров». Табельное оружие, выданное мужу, показалось ей каким-то ржавым и непрезентабельным.

Иногда Петров-Водкин думал, что он женат на святой. Иногда подозревал у жены какую-то застарелую душевную болезнь. Но в целом, если бы по утрам она не мешала бриться, не проводила в доме производственных совещаний, не советовала, какими трупами ему заниматься, а какими нет, то Петров-Водкин мог бы дослужиться до генерала. А пока он благодаря ей лишь увеличивал число шрамов на мужественном квадратном подбородке.

Эта деталь его лица была особенно внушительной. А потому казалась самой дорогой. Квадратный, выдающийся вперед и вверх подбородок мог бы украсить не только оперуполномоченного, но и суперагента 007. Все остальное во внешности Петрова-Водкина вызывало скорее разочарование. Невысокий рост, ноги от дедушки-кавалериста, очень светлые, широко расставленные глаза и веснушки — не только на лице, но и на всем теле, включая ладони и уши. Он не выглядел интересным мужчиной, но Леночка уверяла, что красота Петрова-Водкина носит редкий — римский, патрицианский характер, а потому многим, особенно необразованным, кажется неброской. Только умный человек, по мнению Леночки, мог получить эстетическое наслаждение от созерцания Петрова-Водкина. Но такие ему почему-то не попадались.

— Я уже здесь, мы уже страдаем вместе. — Леночка ловко прилепила кусок ваты к кровоточащей ране. — Ну вот и все. Ты не представляешь, как тебя украшают все эти шрамы. Ты похож на Муция Сцеволу. Отлично. Еще пару порезов, и Чак Норрис умрет от зависти. Но выглядит он, сволочь, хорошо, — вдруг расстроенно закончила Леночка. — Даже обидно. — Она тронула свои всколоченные волосы и попыталась взглядом найти расческу. Обычно Леночка приводила себя в порядок раза два-три в год, и такая тяга к самоусовершенствованию сейчас свидетельствовала, что расстроена она не на шутку.

— Да что случилось? Кого ты там увидела? — улыбнулся Петров-Водкин, радуясь, что похож на Муция Сцеволу, а не на Буцефала, как его напарник. — Ты же еще из дому не выходила?

— Тебе надо отдохнуть. Если ты меня не слушаешь — это первый признак переутомления, — сказала жена, чуть обидевшись. Она даже не подозревала, как серьезно, оказывается, устал Петров-Водкин. Бедняжка. — Только что в реактивных новостях…

— В интерактивных…

— Какая разница? Если помнишь, ты говорил, что они плохо кончат? Так и случилось. — Леночка сделала круглые «страшные» глаза, которые всегда пугали детей и животных, и прошептала: — Ты — гений. Одна уже кончила. Плохо. Прямо на асфальте.

— Что, опять? Мозги по всему двору? Убили водочников? А я предупреждал. — Петров-Водкин удовлетворенно хмыкнул. — Я предупреждал, такие деньги…

— Про водочников я не дослушала! Ты же порезался и стал меня звать. Я говорю про Афину!

— Лена, что ты от меня хочешь? — строго спросил Петров-Водкин, начиная закипать. Разговоры о путешествиях раздражали его особенно сильно, потому что больше всего на свете после дивана и футбола Петров-Водкин любил передвижения по миру. Но ни того ни другого он уже много лет не мог себе позволить.

— Когда будешь обыскивать ее квартиру, посмотри, пожалуйста, каким кремом она пользовалась, а? Веришь, ни морщинки. Как девочка. Не то что некоторые.

— Ты говоришь, Афина? — Петров-Водкин решительно закрутил кран. Пришло время пить кофе. — Ты говоришь, что хорошо выглядит? — Он взглянул на себя в зеркало и подумал, что пора бы отрастить усы. — Она умерла?

— Да, и на твоей территории. В нашем районе. Ты понял? Ты, как всегда, оказался прав. Пятнадцать лет я думала, что ты в своих пророчествах ошибся. Но вот — началось. Скажешь, нет?

Петров-Водкин налил в чайничек немного воды и задумался. Ему вовсе не хотелось примерять на себя лавры Кассандры, особенно в данном случае. Он действительно сказал тогда, пятнадцать лет назад, что они плохо кончат, но вовсе не был теперь доволен тем, что оказался прав. А Афина нравилась ему больше всех. Из них. Из тех, которые чуть не сломали, его веру в человечество. Хорошо, что рядом была Ленка. Это чуть ли не единственный случай, когда ее нелепое, немного заочное присутствие спасло и ситуацию в целом, и Петрова-Водкина в частности. Да, Афина нравилась ему больше всех. Живая, подвижная, принципиальная, открытая и яркая, как олимпийский огонь.

— Ну давай, не сиди. Пока будешь тут рассиживаться, дело уведут из-под носа. — Леночка подтолкнула Петрова-Водкина в коридор. — Давай-давай. И если что, скажи им всем, что я позвоню Валечке.

Характер жены Петрова на работе все знали. И практически смирились с ним, причем не только опера и участковые, но также районные судьи, прокуроры и прочие исполнители Конституции и законодательства. Она могла бы возглавить отряд народной дружины и очень тосковала, что время товарищеских судов миновало как-то слишком быстро. Последнее посещение ею районного управления запомнилось коллегам Петрова-Водкина надолго. Леночка обезвредила банду преступников, торговавших просроченными детскими смесями, которые выдавались ими за косметические добавки. Обладая широким кругозором и еще более широкими связями со всеми диаспорами, профессиональными группами и организациями, Леночка установила не только факт подделки, но также адрес цеха, где упаковывали смеси по пакетикам. Петров не хотел расстраивать жену, но аферистов пришлось отпустить, так как все они дружно представили документ о том, что являются простыми реализаторами, а их хозяин давно отправился в бега.

Совершенно другое дело было связано с неполученной Петровым правительственной наградой… Но это не имело значения.

— Привет, — сказал Кузьма, появившись на вахте. — Кто взялся за Наливайко?

— Да не пили, Григорьич, тебя ждали, — улыбнулся прапорщик, забывший о водке из-за печени и финансового кризиса.

— Да нет, у нас женщина погибла. Сейчас только в новостях показывали. Кто был с телевизионщиками?

— А, это? Так они и сейчас там. Записывай адрес… Вызов поступил от соседки, которая выгуливала собаку. Ничего особенного, мы просто утра дождались, чтобы ребята с телика могли оператора похмелить…

— И она все это время там лежала?!!

— Нет, бегала, грелась. Ну, ты, Григорьич, вопросы задаешь, слушать смешно!

— Но она же женщина! — возмутился Петров-Водкин.

— А если бы мужик, то пусть? — изумился дежурный. — Слушай, ты от Ленки своей нахватался, что ли? А туда поезжай. Там у кого-то из наших сегодня выезд на природу, так ребята только рады будут.

Петров-Водкин записал адрес и вдруг вспомнил, что видел погибшую совсем недавно. Да, именно в этом районе, именно в этом. Чтобы не расстраивать Леночку, Петров никогда не сообщал жене, что время от времени видел Афину, а иногда даже здоровался с ней. Она, правда, не отвечала на его знаки внимания, перебегала на другую сторону улицы и быстро скрывалась в подворотне. Так ведут себя люди с нечистой совестью или замутненной психикой. От Афины Кузьма этого не ожидал.

Последний раз Петров-Водкин видел свою подопечную около десяти дней назад. Что-то тогда очень его удивило. Что? Она была пьяной? Она перешла улицу на красный свет? Может быть, она постриглась налысо? Или, наоборот, нацепила на себя чужие волосы? Орала непотребные песни? Волочила за собой парашют? Что? Что было не так и почему он, Петров-Водкин, обратил на это внимание?

Память не хотела подчиняться, она отказывалась идти навстречу хозяину, а он все напрягал голову. Пытался воспроизвести обстоятельства той последней встречи. Почему она ему запомнилась?

— Привет, ребята. — Петров-Водкин невежливо наступил на ногу согнувшемуся эксперту.

— А, это ты, Кузя, привет. Твои наверху. Десятое самоубийство.

— Моя жена сказала, что жертва очень хорошо смотрелась по телевизору, — заметил Кузьма.

— Да, она и сейчас ничего. Но пованивает.

— И никаких признаков душевных волнений?

— Ну, кроме того, что она сиганула с балкона, вроде никаких. А если ты имеешь в виду прижизненные повреждения на теле, то искать уже никто не будет.

— Почему? — удивился Петров-Водкин. — Я собрался этим заняться. Я знаю потерпевшую лет сто.

— Потому что звонили Амитовы! — Криминалист поднял к небу палец и ткнул им в сторону облаков. — Амитовы. Это имя тебе, надеюсь, что-нибудь говорит.

— Они мне уже раз били морду. В цехе.

— Поздравляю, сейчас ты рискуешь получить еще раз. Потерпевшая занимала у Амитовой деньги. И не отдала. Та обратилась в суд.

— А вообще, они подруги, — заметил Петров-Водкин.

— Да, это-то как раз понятно. Из контекста беседы с нашим шефом. Такие подруги, что, кроме «так ей и надо» и «обойдемся без ваших формальностей», никаких других слов не нашлось. А вообще, если приглядеться, тут есть вопросы. Потому что и правда очень хорошо выглядит. Счастливые люди с балконов не прыгают. — Эксперт посмотрел на солнце, нахмурился, чихнул и вытащил из кармана рубашки пачку сигарет.

— Будешь?

— Я наверх, — расстроенно заметил Петров-Водкин. — Посмотрю, что можно сделать.

— Пусть забирают, я уже все сделал.

Петров-Водкин был очень удивлен. С самого утра во дворе большого многоэтажного дома лежит мертвая женщина. Но ни толпы, ни зевак (пять бабушек не в счет, они на лавке, как на работе) — никого. Лежит себе, и пусть лежит. Публика, оказывается, не ходит сегодня не только в театры. Она не посещает и места трагедий. Пожалуй, только на заказниках еще собираются люди. И то для того в основном, чтобы обсудить, что в прошлый раз стреляли с чердака, а в этот — обнаглели и палили прямо из парадного. И управы на них нет, и распоясалась преступность. Но жертва — сама по себе жертва — не интересует никого. И все же Петров-Водкин точно знал, что он обязательно настоит на вскрытии. В прошлый раз он уступил именно в этом. Но сейчас, сейчас доведет дело до конца. И никакие Амитовы, никакой Глебов, никто не сможет его остановить. Доведение до самоубийства — это тоже статья. Доказать вину трудно, но нервы всем тем, кто уничтожил жизнерадостную Афину, попортить можно.

— Привет, — выходя из лифта, сказал Петров-Водкин.

— Мы уже поехали. И дверь опечатали. Все. Самоубилась. Никаких гвоздей. Пишите письма. Или что? — Тот самый, которого Леночка назвала Буцефалом, на самом деле был похож на коня Александра Македонского мало. Внешне — мало. А по сути, был несчастной рабочей лошадью, которая возила взрослых и детей и думала, что все еще похожа на декоративного пони. Сам Буцефал ссориться с начальством не любил, но справедливость была для него определенной ценностью. Иногда он даже был способен для нее на жертвы совершенно бесплатно. Под нажимом обстоятельств.

— Думаешь, там что-то? Нет, брат, ни следов борьбы, ничего подозрительного. Соседки говорят, все на месте, все целехонько. Прикинь, даже баксы никто не тронул. — Буцефал воровато подмигнул Петрову-Водкину, намекая, что склонность к мародерству с их зарплатой — это не совсем стыдно. Почти и не стыдно совсем. — Я не брал. Все описано, опечатано. Матушку вызвали… Все честь по чести.

Петров-Водкин тяжело молчал. Веснушки на его лице слились в едином порыве негодования и стали красными-прекрасными. Жилка на шее опера Петрова начала подозрительно дергаться. Небольшие руки сжались в кулаки.

— Нет, ну, если ты считаешь, что можно, пожалуйста. — Буцефал полез в карман и извлек из него ключи от квартиры.

— Ты же сказал, что описано и опечатано, — расстроенно прошептал Петров. — Ладно, давай сюда, я сам. Сам посмотрю. Идите себе.

Никто из стоящих на площадке возле лифта в смысл этой беседы старался не вникать. Чужая жизнь, чужая территория. Время от времени все районные блюстители порядка совершали не только некрасивые, но и противоправные поступки. И никто никого за руку ловить не собирался. Иногда в каждом просыпался Робин Гуд, это тоже было в порядке вещей. В данном случае Петрова-Водкина было даже жалко. Связываться с шефами, а тем более с Амитовыми — не просто глупо. Опасно.

Легкий вздох — это все, что позволили себе сотрудники на прощанье. Кузьма сорвал печать и вошел в квартиру. Чистой ее назвать было трудно. Но Буцефал и сотоварищи как могли убрали следы своего набега. Нормальное жилье, лучше, чем у многих. Хороший ремонт, как в американских журналах. Одна комната-студия, созданная минимум из трех и кухни. Отсутствие стен и простенков. При хорошем скандале на чердаке весь этот дом мог рухнуть. Гражданка Наливайко умудрилась снести даже несущие перекрытия. На всякий случай Петров постучал по всем поверхностям в поисках сейфов, тайников и прочих кладов. Ничего. Совсем-совсем ничего. Тихо. Гравюры, картины — дешевые, те, что во множестве продаются на бульварах и в скверах. Петров присмотрелся и с удивлением обнаружил подписи «Афина» на них. Оказывается, она еще и рисовала. Должны ли быть наброски? Черновики? Или, как все дилетанты, Афина Наливайко оформила в рамы все, что сумела накропать. Похоже, очень похоже.

Экспозиция работ хозяйки поражала воображение. Здесь были увековечены люди, колбасные изделия, урбанистические пейзажи, животные, морские побережья, закаты, травинки. Петров-Водкин вдруг остановился. Он вспомнил, вспомнил, что ему показалось странным тогда. Она остановилась! Не побежала, не фыркнула — остановилась и чуть наклонила голову. Афина Наливайко впервые за много лет поздоровалась с Петровым-Водкиным. Да, точно. И не в волосах было дело, а в простом повороте головы.

Был ли у нее любовник? Дарила ли она свои картины? Как после всего, что тогда произошло, складывались отношения с подругами? Был ли смысл Амиловой убивать Афину, чтобы получить занятые ею деньги? Сейчас вроде, наоборот, модно убивать кредиторов. Что могло ее расстроить? Что могло порадовать? Как здоровье? Как у нее было со здоровьем?

Кузьма Григорьевич достал блокнот и своим собственным шифром, который разработал для него одиннадцатилетний сын, стал набрасывать вопросы, на которые стоило бы получить ответ. Хотя бы и для очистки совести.

Интересно, а как соседки могут знать, что тут на месте, а чего не хватает? И вообще, может ли сам человек точно знать, сколько у него ложек, вилок, пододеяльников и книг?

— Что? — Кузьме Григорьевичу показалось, что кто-то за его спиной тихо застонал. — Что? Кто здесь? — Он оглянулся по сторонам и на всякий случай опустил руку в карман — пусть преступник знает, что он не лыком шит. — Руки вверх!

То ли стон, то ли писк повторился. Только теперь звуки приобрели черты чего-то неживого, механического, и от этого стало как-то особенно не по себе. Петров-Водкин прислушался. Или это телефон, или будильник. Он прошелся по студии и замер в том месте, откуда звук слышался наиболее отчетливо.

Телефон. Неброский, скорее всего — просто трубка… Так почему Буцефал не описал и его? Не нашел? Не искал. Да, не искал, вот что скорее всего. Простой, обычный аппарат стоял у самой входной двери, и коллегам не пришло в голову поискать другой. Но где же тарахтит? Кузьма Григорьевич нагнулся, встал на четвереньки и пополз на звук. Да, несомненно, трубка валялась под большой кроватью, которая служила, видимо, и гостевым диваном, и столом, и парикмахерским салоном. Да, точно. Петров залез под это грандиозное сооружение и, потянувшись, выловил черную пластиковую трубку.

— Да?

— Не могу, пока больше ничего не могу, — послышался капризный томный голос с детскими интонациями. — Наверное, все пропало? Але? Але? Ты чего молчишь? Ты же сама сказала, что в лепешку разобьешься…

— Уже. Она уже разбилась в лепешку. С кем я говорю? — строго спросил Петров.

— Это я, — пискнула трубка и затихла, отозвавшись через мгновение короткими гудками.

Итак, у нас было дело. У деловых женщин всегда бывают дела. Из-за которых они разбиваются в лепешку и требуют чего-то невозможного от своих сотрудников. Петров-Водкин улыбнулся. Телефон под кроватью мог значительно облегчить задачу следствия. Или запутать. Но проверить его было просто необходимо. Их отделу уже доводилось получать распечатки звонков. В хороших фирмах в квитанции об оплате указывали номера абонентов, в плохих — только название городов. Но если нажать…

— И что ты только делал под кроватью, дружище?

Кузьма Григорьевич вдруг решительно выпустил телефон из рук и резко подтолкнул его ногой. Потом согнулся и полез под кровать. Снова бросил трубку на пол и снова ударил по ней. Терпеливо полез под кровать. Следственные эксперименты Петров-Водкин любил проводить в тишине и одиночестве. Тогда он мог сделать интересные, важные выводы. Как, например, этот: «Телефон болтался под ногами. Он мешал Афине пройти… Она отбросила его с пути. Излишне резко». Нужно проверить на Леночке. Петров-Водкин задумчиво положил трубку в пакетик, а затем в карман. Это уже не вещественное доказательство, но еще не улика.

Нужно проверить на Леночке. А чтобы эксперимент был более значительным, пригласить, наверное, маму и тещу. Что-то ему страшно не понравилось в небрежности Афины, отправляющей «мобилку» в небытие.

Итак, самоубийство? Причем гражданка Наливайко так спешила к месту своего последнего полета, что отшвыривала из-под ног все, что попадалось. Так спешила, потому что боялась передумать? Или что-то другое? Петров-Водкин вышел на балкон. Он вдохнул теплый городской воздух и почувствовал себя спокойнее. Что ни говори, а квартира Афины вызывала разные чувства, в том числе и зависть. Кроме мыслей о работе, в голове у него засела и неизбывная мысль о несправедливости жизни. Ишь, студия… Ишь, устроилась! Зато на балконе у Афины он отдыхал душой — здесь стояли трехлитровые банки, именуемые «бутылями», валялись велосипедные шины, пылились сломанные швабры, дырявые ведра, трехногие табуретки и прочая рухлядь, вынести которую можно было, только организовав специальный субботник. На балконе было хорошо. Только непонятно, каким образом хозяйка преодолела перила? Это же как надо не хотеть жить, чтобы перелезть через это все, не убившись прямо тут на месте? Здесь можно было побить банки, вспороть себе живот древком старого знамени. И все это — еще до полета. А с учетом того, что Афина Наливайко была женщиной грузной, спортом не занимавшейся, вообще непонятно, как все это выглядело.

Петров-Водкин присел на корточки и принялся пристально рассматривать обойно-деревянные материалы, которыми хозяйка все же удосужилась облагородить балкон. Ничего особенного — доски и гвозди, и то и другое выкрашено в темно-зеленый цвет. Его внимание в большей степени привлекли гвозди. Она должна была зацепиться за них — их шляпки торчали от стены на несколько миллиметров. Они просто не могли остаться без добычи. Несколькими штрихами Петров-Водкин зарисовал в блокноте расположение гвоздей. Над этим тоже стоило поработать. Он осторожно снял и положил в пакетик вместе с телефоном обрывки ниток. Картина вырисовывалась, прямо скажем, неприятная. При всех ее связях Амитовой остается только отдыхать. Афина Наливайко — не птичка и не гимнастка. Женщина, конечно, решительная, но чтобы так — у всей деревни на виду демонстрировать свою вспотевшую физиономию и дрожащие руки!..

Чтобы подтвердить собственную догадку, Петров-Водкин направился в ту часть квартиры, где стояла плита. По логике вещей, ящик с таблетками должен быть где-то здесь. В этой стране никто еще не дошел до такого уровня свободомыслия, что бы хранить лекарственные препараты рядом с кроватью. Тем более, что самолечение — одна из любимых русских забав. Соответственно, никто не захочет, чтобы из тумбочки несло мятой, душицей, мелиссой, йодом, мумиё, «волшебным сбором» от всех болезней и прочей гадостью. Выдвинув третий ящик встроенного шкафа, Петров-Водкин понял, что Афина Наливайко не была исключением.

А для того, чтобы спокойно отравиться, имела все возможности.

Петров-Водкин давно не видел такого количества фармацевтических средств.

Афина могла бы облагодетельствовать небольшую районную больницу на двести коек, причем на все случаи жизни. При самых скромных прикидках, которые сделал Петров-Водкин, не особенно разбирающийся в медицине, Афина могла отравиться сразу несколькими средствами. Нет, ничего подобного цианиду или мышьяку она не держала, но снотворных, антидепрессантов, транквилизаторов и прочей ерунды здесь было вполне достаточно. «Уснуть и видеть сны». Это намного более романтично, чем сигануть с десятого этажа, зная, что непременно попортишь личико. «Не женское это дело — такие вот номера», — подумал Петров-Водкин и понял, что делать ему в квартире Наливайко больше нечего.

Его ждали великие дела: объяснения с шефом, который будет категорически против этого расследования, и первая серия экспериментов, к которым еще предстояло подготовить жену.

Петров-Водкин вышел из подъезда и огляделся по сторонам. Разумеется, он уже давно не верил в то, что преступника тянет на место преступления. Если только речь не идет о крупных хищениях, где нельзя останавливаться ни на минуту, но все же.

— Вы у Афинки были? — спросила старушка, делегированная компанией сидящих на лавочке. — Вот вы скажите, биде у нее там есть? А то мы все ходили смотреть, как она отремонтировалась, но в ванную же так просто не войдешь, мы же люди культурные. А любопытно.

— Кви про кво, — загадочно произнес Петров-Водкин.

— Жаба, что ли? — удивилась старушка. — Чё, прямо в биде и жаба? Ой, с жиру бесятся.

— Нет, ничего подобного, — обиделся Петров, причем обиделся сразу и за все. И за неуважение к смерти, и за хамство, и за нос, всунутый в чужие дела, и за общее равнодушие, которым вроде как не должно было страдать старшее поколение. — Ничего подобного. Вы мне лучше скажите, был ли у гражданки Наливайко… кто-то? Ну, понимаете? — Он почему-то засмущался. В цехе по производству ситро, когда он работал с бумажками, все было как-то проще: ни чужой личной жизни, ни приступов деликатности.

Знай себе приторговывай эссенцией и наслаждайся прохладным, сладким напитком.

— А ты нам тогда про биде, — прищурилась старушка. — А тебе официально, через бумажку, или по-дружески, как в кино?

— Как в кино, — согласился Петров-Водкин, понимая, что смерть Афины для всего дома в лучшем случае станет предметом для двухдневных (и это максимум) разговоров, обычным шоу с участием мертвого тела. Его стало знобить. Может быть, тогда, пятнадцать лет назад, не стоило ему так говорить, глядишь, и не сбылось бы сейчас пророчество. Нет, он покачал головой и проследил взглядом за бабулей, которая собрала вокруг себя товарок для общего открытого голосования.

— Все равно ведь дознаетесь. — Она подошла поближе и заглянула ему в глаза. — Так пусть мы тоже в деле справедливости поучаствуем, ага?

— Ага, — согласился Петров-Водкин. — Есть там и биде, и ванна с гидромассажем. Все черного цвета, но воды нет. Напор слабоват для десятого этажа. А вы мне что?

Бабулька сладко вздохнула и зажмурилась. Черная ванна с гидромассажем — это могло потрясти воображение и более искушенного человека.

— Был у ней хлопчик. Думали сначала, что сынок, давно прижитой, из детдома вернулся. Потом думали — усыновила просто. А потом, как обжиматься стали, а Алка за Филю пошла, враз и смекнули, что того… Жених. — Старушка смущенно потупила глаза. — Красивый мальчик, тут уж врать не буду. Или обжиматься она с другим стала? Вот, не упомню. Но месяца два как в последний раз видели. А так — одна как перст, ну совсем-совсем одна. А еще ее на машине подвозили, и по телефону она все время мурлыкала. У нас блокиратор. — Старушка примолкла, явно о чем-то задумавшись. — Может, это… имущество к соседям отойдет? Так я ей спички всегда в долг давала, и вообще по хозяйству советовала, и дверь сторожила, а?

— А вчера был кто?

— Вчера сразу две серии показывали. Мы рано ушли, а вечером уже и не выходили. Не знаю, не знаю, так соседям, значит, не отдадут?

— Нет, мать ее приезжает, — сказал Петров-Водкин. — Из пригорода, — строго уточнил он и снова что-то записал в блокноте. Когда Кузьма Григорьевич наконец закончил с опросом соседей, старушенция заголосила на весь двор:

— Ой, на кого ж ты нас покинула-оставила, о горе горькое, о лихо-лишенько, ой, беда-то какая!

По всему было видно, что через пять минут весь лавочный комитет будет оплакивать свою мечту о разделе имущества и утешаться тем, что хотя бы одним глазком сможет посмотреть на невиданное квартирное богатство.

— Все там будем, — сказала старуха на прощанье. — Если что, я Фенечке-то передам, что ты беспокоился, милок. — Она хитро усмехнулась и вернулась к подругам.

Петров-Водкин почесал нос, по которому только что получил болезненный щелчок. Ему стало стыдно оттого, что он так плохо подумал о старухах. Они не плохие, просто им, этим бедным старушкам, хочется хоть напоследок увидеть в жизни то, что знакомо им только по «Санта-Барбаре».

— И ничего не хочу слушать, — сказал Кузьме Григорьевичу шеф. — В кои веки раз все так ясно, а ты о возбуждении уголовного дела хлопочешь. Дернешь прокурорских — пеняй на себя. Хотя… Хотя им-то тоже наверняка позвонили. Давайте-ка, оформляйте несчастный случай, если не хотите самоубийство, и все. С балкона упала? Ну вот и прекрасно — развешивала простыни и упала, бывает? А?

— Бывает, — согласился Кузьма Григорьевич.

Он вышел из задумчивости только дома, когда буркнул настороженной, застывшей от любопытства Леночке:

— Несчастный случай. Все. Дела не будет. — Буркнул и пошел мыть руки.

Она включила телевизор на всю катушку — вечером снова давали криминальные новости. И обиженно устроилась на диване. Когда сюжет о смерти Афины, названный несчастным случаем, подошел к концу, Петров-Водкин вышел из укрытия и обнял жену за плечи.

— Ты помнишь Станиславского? — тихо спросила она.

— Стоматолога?

— Дурак, Станиславского! Так вот я — как он: «Не верю». Ясно тебе? «Не верю». И не бросай ты это расследование. Ты докопаешься… Все получится. Вот увидишь, — сказала она и загадочно улыбнулась. — Я тут тебе пару версий набросала…

Петров-Водкин практически никогда не отказывал жене. В этом и заключался секрет их добротного длительного брака. Он вскочил с дивана и, похлопав себя по животу, радостно заявил:

— Будем готовиться к следственным экспериментам.

Глава 3

ЖАННА. В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ. И РАНЕЕ

Лицо. Глаза, нос, рот, щеки и немного волос. Если это все убрать, останутся только кости и кожа. Это будет происходить постепенно… Нос заострится, губы станут совсем бледными, а глаза будут выражать лишь скуку и усталость. Все это уже было, все это еще будет. Ничего нового. Ничего.

Но пока нужно ходить на работу, улыбаться, пререкаться с начальством, сносно выглядеть и пытаться сделать ремонт в кабинете за свой счет. И страдать, и выходить из страданий. Это и называется наполненной, осмысленной жизнью.

Жанна тихо хмыкнула и пальцами растянула губы в улыбке. Урод. Ничего не осталось от женщины. Шеф-губернатор абсолютно прав. Абсолютно.

Жанна усмехнулась и посмотрела на часы. Уже светало. Она не сомкнула глаз и сделала все, что должна была сделать. И даже немножечко больше. Бессонная ночь оставила жуткие следы — мешки под глазами, и было бы удивительно, если бы этого не случилось.

Сегодня в двенадцать снова совещание. В двенадцать — именно тогда, когда у нее перерыв. Шеф опоздает минут на сорок, войдет и грозно рявкнет: «Когда входит хозяин, все должны вставать. Три-четыре… Теперь можете садиться». Вначале, когда Глебов устроил ее на работу в администрацию, ей показалось, что она совершенно не готова к чиновничьим играм. Она так верила в демократию, в то, что теперь в начальственные кресла сядут если не самые лучшие, то хотя бы не пошлые хамы, что, столкнувшись первый раз с грубостью своего «хозяина», просто рассмеялась.

— Кто? — рявкнул Андрей Иванович. — Кто посмел?

— Я. — Жанна встала и вызывающе посмотрела на обновленца. В старые добрые времена он руководил строительным трестом. Говорили, будто матерится он просто виртуозно. А все остальное делает кое-как. — Комиссия по приватизации.

— Там, где больше всего воруют, — уточнил губернатор-правдолюб. Среди своих он абсолютно не стеснялся ни в выражениях, ни в оценках. — Вы нам задолжали! А еще смеетесь. Сесть!

Жанна снова рассмеялась.

— Встать! Выговор! С занесением! С потерей в зарплате и премии! С подачей заявления об уходе! Быстро извиняться! Ах, не хотите, тогда в прямой эфир! В прямой эфир! В передачу: «На связи обком». Ну, вы поняли. Ирочка, запишите. Пусть там посмеется. Коза. — Андрей Иванович замолчал и обвел тяжелым взглядом конференц-зал. — Кто-то еще хочет на телевидении рожу показать? Что-то умное про президента сказать? Или опять — я?

— Опять — вы, — раздался нестройный гул голосов. — Вы, у вас получается. Нам так нравится. Нам всем еще поучиться надо.

— Правильно, а на этой, — Андрей Иванович нахмурился и кивнул в сторону Жанны, — а на этой мы поучимся, как не надо. Теперь о дефиците. Он во многом создается искусственно. Вот, например, моя супруга. Знает же, что я кашу не ем, а все тащит и тащит в дом крупу. Уже дошла до того, что запасает просо, которым лично я в армии обожра… обкушался. Надо объяснить своим домашним, что это вещи вредные, во всяком случае во время выборов.

Жанна живо представила себе, как матрона-губернаторша скупает каши, не стесняясь суровых взглядов охранников и величественного вида припаркованного у гастронома «мерседеса», и снова не удержалась. Хмыкнула.

— Так, ты, смешливая, уже доигралась. Останешься, будем говорить лично, — пообещал Андрей Иванович.

Он так разозлился, что остаток разговора провел скомканно и без примеров из жизни. Он очень расстроился, так как не любил даже намека на то, что может вызывать смех. Что это, над чем эти «хиханьки»? А все — вертихвостка.

— И откуда взялась? — спросил он, когда совещание в пятом часу наконец завершилось. — Кто подослал нам такую диверсантку? Кому спасибо говорить?

— Глебов, Виктор Федорович, — ответила Жанна.

В принципе она очень мало дорожила этим местом работы. Скорее, здесь она пристроилась в ожидании места, которое вот-вот должно было освободиться в частном банке. Глебов расписал ей здешние возможности, намекнул, что ее подпись под определенными бумагами может стоить что-то около маленькой женской иномарки. Но пока золотой дождь так и не пролился, а место в банке не сегодня-завтра можно было занять. В целом, Жанна была готова к позорному изгнанию. Она бы даже обрадовалась ему.

— Я вижу тебя насквозь, — сообщил Андрей Иванович, балуясь с буденновскими усами. — М-да… Удружили. Ты ж чего сразу не сказала, что такая юморная? Я бы тебя на детскую комиссию с дорогой душой. Утренники там… Ладно. Разберемся. Но на телевидение — будь любезна. Раз в протокол (он делал ударение на первый слог) записано, тут уже все. Буква. — Андрей Иванович поднял вверх указательный палец. Чем-то он даже понравился Жанне.

Интересно, а если бы она пришла не от Глебова, чем бы закончилась для нее эта выходка?

Она выступила по телевидению. Жанна посмотрела передачу в повторе и ужаснулась. Телеоператор, видимо, был женоненавистником. А может, дело не в нем. Толстая старая женщина с прокуренным и пропитым голосом. Единственное достоинство, которое Жанна отметила у себя на этой пленке, — это внушительность. Ужасно. Приходилось признать, что Андрей Иванович выглядел действительно фотогеничнее своих подчиненных. Но этот визит на телевидение подарил ей Славика. Глупо, но романтично. У самого выхода из губернаторского дома, построенного из красного кирпича и немецкого пластика, ее остановил мальчик.

— Здравствуйте, Жанна Юрьевна. Меня зовут Славик. Моя фамилия Ищенко. Я — никто, ничто и звать меня никак. — Он улыбнулся и тряхнул светлыми длинными волосами.

— Вы хотите приватизировать детский садик? — нахмурилась Жанна. Глебов оказался прав. Ей уже начали предлагать деньги. Настоящие деньги. Но для того, чтобы их взять, сначала нужно было ослепнуть, оглохнуть, а лучше — ополоуметь. У Жанны вдруг появлялась крамольная, мерзкая мысль, но избавиться от нее, как от наваждения, было просто невозможно — сюда нужно устроить Лялечку. Самое оно.

— Нет. — Он снова мягко улыбнулся. — Нет, я хочу приватизировать вас. На этот вечер, а там посмотрим.

— Как говорил граф Калиостро, все люди делятся на тех, которым что-то нужно от меня, и тех, от которых что-то нужно мне. Мне от вас ничего не нужно. Итак?

— Это вам пока от меня ничего не нужно, а потом сахаром не отманишь, — уверенно сообщил Славик Ищенко и принял позу финалиста конкурса «Мужская красавица». — Ну как?

— Цинично, — сказала Жанна. — Но избавьте меня от своего общества.

— Поверьте, Жанна Юрьевна, со мной гораздо интереснее, чем с телевизором или с собачкой, если она у вас есть. При случае меня можно дернуть за волосы, ущипнуть, пнуть коленкой под зад. Я на многое способен. А пока пойдемте в кафе, познакомимся. Эквивалент десяти долларов у меня есть, а если вы на диете, то мы можем просто выпить.

— Вы больной? — участливо спросила Жанна. Примерно так же непосредственно вела себя Лялечка. И все свое детство бедная девочка провела под надзором врачей. — Вам плохо?

— Скучный вы человек, Жанна Юрьевна. — Славик присел на корточки и стал рассматривать ее ноги. — По-моему, вам терять нечего. Мое предложение шокирует вас только потому, что вы мещанка. Если я скажу, что влюбился в вас с первого взгляда, то вы не поверите, а если скажу правду, дадите мне по морде. Так идем?

Лоб его был узок. До чрезвычайности. Линию его спасали только светлые волосы.

Когда они начнут редеть и выпадать, у Славика появится шанс получить некоторые признаки интеллекта. А пока — в нем было то, что называется харизмой, и то, что Андрей Иванович путает с Харибдой. Недавно на совещании шеф заявил, что наш президент с его Харибдой является нашим гарантом. «А как у него со Сциллой?» — хотела спросить Жанна, но после того, самого первого разговора, они с шефом заключили негласный договор о взаимном неприменении хамства. А у Славика она была — харизма. Нечто необъяснимое, неосязаемое. Лицо этого мальчика вызывало сразу два непреодолимых желания: ударить и поцеловать.

— Ты проститутка? — как-то неожиданно для самой себя догадалась Жанна.

— Почему если проститутка, то сразу на «ты»? — Славик поднял к небу глаза и медленно потер кончик носа. — А вообще… да… В каком-то смысле.

— Ты хочешь сказать, что я уже дошла до той черты, когда?..

— Нет, по телику ты была намного хуже. А так ты ничего… Теперь я вижу, что пришел напрасно. Но раз уж я все равно пришел, то, может…

Почему она согласилась? Из любопытства. Из одного только любопытства.

На протяжении всей своей долгой жизни Жанна всегда сама выбирала и меняла сексуальных партнеров. Никому из мужчин просто не приходило в голову, что ее можно «снять» или получить без особого труда. Среди людей своего круга Жанна слыла редкой стервой. Гремучей змеей. Ей часто приходилось слышать о себе разное, в том числе и очень обидное, но никто не смел подойти и… просто так… Только полсекунды в голове у Жанны пульсировала робкая, тревожная мысль: «А вдруг он маньяк?» А потом ее вытеснила другая, о том, что, по-видимому, пришло время купить себе мальчика. Почему нет? Ее сексуальная жизнь на протяжении последнего года проходила только во сне. Неясные и неплотные полуэротические объятия, мужчины с непрорисованными лицами, гладкими телами и густыми бархатными голосами. По утрам она вставала с головной болью и думала о том, что бурные сексуальные переживания наяву могут принести еще больше неприятностей.

— И сколько мне это будет стоить? — спросила Жанна, согласившись для начала на жуткое уличное кафе с пыльными пластиковыми столами и одноразовыми стаканами, которые из мусорника тотчас попадали вновь на столы. — Сколько?

— Одежда, проживание и питание, — улыбнулся Славик. — При случае — помощь в карьере.

В своей прошлой жизни Жанна непременно бы ударила наглеца по лицу. Гордо развернулась бы на каблуках и размашисто зашагала на стоянку такси. В той, прошлой жизни впереди у нее было много чего хорошего, была вера в то, что в сорок лет жизнь только начинается. Сейчас Жанна молча прикидывала, ей хотелось поторговаться, она понимала, что сдаст позиции. Раздавая пощечины и оплеухи всю свою жизнь, она не дождалась ничего значительного. Поезд, давно набравший скорость, грозился не то чтобы уйти в ночь, а просто промчаться мимо.

— Справки? — глухо спросила Жанна.

— Как положено — сейчас сдаем кровь, полгода презерватив, потом — все. — Славик взял ее за руку и стал приглядываться к почти стертым линиям ладони. — Страшная вы женщина, Жанна Юрьевна, страшная.

— В постели курившая, мужа убившая, — отозвалась она. — А гарантии, что СПИД ты не подаришь мне потом?

— В этом смысле мы рискуем одинаково, — жестко ответил Славик, и Жанна подумала, что он способен на поступок. Мягкий ищущий взгляд сменился едва прикрытой яростью. То ли мальчик боялся, что его не купят, то ли…

— Наркотики? — насторожилась она.

— Нет, профессия не позволяет. Так что, будем пробовать? — произнес он на полтона ниже. В молодости Жанна хотела стать певицей… Теперь остался только слух и четкое владение интонацией. Жанну можно было обмануть поступком, взглядом, но никогда — голосом. Она поежилась.

— Холодно? — участливо спросил «товар».

— Нет, все нормально. Мне надо подумать. Счастливо оставаться. — Жанна потянулась за сумкой. Ей действительно нужно было подумать. О том, как она дошла до жизни такой, как это сообразуется с ее позициями, с нравственными устоями. Неужели она так отстала от жизни, что пропустила рождение новой сферы услуг? Ох, это племя — младое, незнакомое! Интересно, он работает один или через бюро по трудоустройству?

— У меня есть мама… — вдруг тихо сказал претендент. — Я познакомлю, если надо.

— И что она скажет? — остановилась Жанна.

— Ничего, ей это вряд ли будет интересно. У нее, кроме меня, пара свиней и три коровы.

«Интересно, я ему хоть немножечко нравлюсь?» — подумала Жанна.

— Поехали сейчас, — предложил Славик. — Она, правда, лучше всех визиток…

Мама Славика жила на окраине города. Раньше это место называлось совхозом и обслуживало столовые промышленных предприятий. Жанна часто бывала здесь на прополке. Иногда — за тепличной продукцией. В советские времена завод, на котором она работала, активно сотрудничал с деревней. Для сытости и галочки в отчете. Славик самостоятельно расплатился с таксистом и попросил его подождать… «А говорил, что только на кафе… Откуда деньги? Грабит? Неужели попалась?»

Местность была тихая, какая-то позавчерашняя. Славик тронул рукой калитку и громко крикнул:

— Мама, я не один!

Из дома не доносилось ни звука. Жанна топталась на месте и все оглядывалась на ожидающую их у поворота машину… «Может, сообщники? Меня выкрали. Дура, дура…»

— Чего орешь-то? — Невысокая и немолодая женщина вышла на крыльцо и сурово оглядела прибывших. — Чего орешь? Я сплю уже. Мне вставать сам знаешь… — Она нахмурилась и стала похожа на Славика. — Опять? Добегаешься ты, Славец, ой добегаешься.

— Это Жанна, — сказал Славик, разворачивая перепуганную чиновницу лицом к матери.

— Юрьевна, — добавила она.

— Вижу, что не девочка. — Мать Славика пожала плечами. — Чай? Или поедете?

Видимо, эта процедура была ей знакома. И порядком осточертела.

— Вы не подумайте, — промямлила Жанна.

— А я и не думаю. Приглядывай за ним, коли сошлись. Я понимаю, такая жизнь. Чего уж там! Он у меня мальчик хороший. Беспутный малехо, но хороший. Не обидит, — сказала женщина абсолютно бесцветным голосом. Таким невыразительным, что все это можно было принять за правду. — За картошкой ко мне приезжай. У меня много уродилось. Свинью забью, тоже поделюсь. А так — сама… — Она развернулась и пошла в дом.

— Она знает? — спросила Жанна.

— Не дура, — сказал Славик и осторожно коснулся ее волос. — Пусть это будет любовь с первого телевизионного взгляда. Это будет даже романтично… Давай я тебя поцелую, а то, знаешь, кота в мешке — это как-то не очень. Может, мне надо будет пройти какие-то курсы повышения квалификации.

Еще ничего не произошло, а Жанна ощутила укол ревности. Что-то внутри нее оборвалось, и она вдруг подумала, что сходилась с мужчинами и по поводам куда менее значительным, чем интервью в телевизионной программе. И чем, спрашивается, соитие по пьяному делу почетнее трезвой, почти галантерейной покупки мальчика, который, в сущности, соответствовал всем ее требованиям? Жанна подняла глаза и снова наткнулась на жесткий яростный взгляд. Не так он прост. И это лучше. Главное, что она знает теперь его фамилию и адрес мамы — Зеленая, 25. Нужно будет еще посмотреть прописку и паспорт… И справку, но это позже… Ее здравые мысли были прерваны его внезапным прикосновением к губам. Жанна набрала побольше воздуха в грудь, закрыла глаза и отдалась волне страсти.

Сегодня в двенадцать снова совещание. Аппарат будет отчитываться о проделанной работе. Госпожа Артемова получит втык за то, что не нашла средств для ремонта собственного кабинета. А уж она-то, в своем-то кресле — могла извернуться. Но кто бы знал, какую дорогую игрушку купила себе Жанна Юрьевна…

Страсть эта захватила ее целиком. Из циничной странной встречи выросло чувство-монстр, поглотившее ее. Жанна так увлеклась своими новыми переживаниями, что начала подумывать о пластической операции. Что он делает целыми днями? Что? Готовит обед. Раскладывает пасьянсы… И где-то пропадает… Она звонила домой и натыкалась на холодные длинные гудки. Недавно, проезжая по городу, она увидела Славика возле… библиотеки. В доме появились странные книги, которые, как ей казалось, не подходили мальчику. Недавно в туалете он оставил Макиавелли. А возле дивана бросил «Игры, в которые играют люди». Для мальчика на содержании это было слишком. Жанна с ужасом думала о другой женщине и о себе, как о трамплине… Иногда она опускалась до того, что следила за ним… Ничего, впрочем, не обнаружила.

Скоро она станет старой. Такой старой, что это невозможно будет скрыть. И особенно от его пристальных, наглых ясных глаз. Пока что он исправно выполнял их контракт — сильно не баловал, много не требовал и очень успешно посещал ее ложе. Но спал — отдельно. На диване. Наверное, брезговал утренними встречами, когда Жанна была лишь тем, чем была.

— Мы можем позволить себе компьютер? — совсем недавно спросил он, ласково поглаживая ее по спине. — С модемом?

— Ты нуждаешься в собственном сайте? — Жанна проявила информированность и была очень горда собой.

— Да, — односложно ответил он. И посмотрел на нее с вызовом.

— Ах, у нас растут крылья? Ах, мы хотим развиваться? Ах, нам мало того, что мы имеем? Может, мы стыдимся своей профессии? — Жанна неожиданно для самой себя сорвалась, это была дикая и отвратительная истерика. Она попрекала Славика тем, что он не хочет больше быть ее альфонсом. Еще пять минут — и Жанна предложила бы ему стать ее мужем.

— Стоп, — твердо заявил он. — Я говорил всего лишь о компьютере, только об этом. — Он резко вскочил с дивана и совсем-совсем близко подошел к ней. И положил руку на шею. И чуть сдавил. Так — слегка, но она в полной мере ощутила силу и непреклонность этого мальчика. — Стоп, — снова сказал он и, быстро наклонившись, поцеловал ее в пульсирующую жилку над ключицей. — Ты можешь умереть, — нежно произнес он. — Если будешь так кричать. У тебя поднимется давление, тебя хватит кондрашка. Инсульт. И смерть… Да? — В этом «да» была истома и угроза. Любимый коктейль каждой советской женщины. Истома и угроза. Жанна пригубила… Только пригубила. А через месяц купила ему, то есть себе, компьютер…

За окном уже совсем рассвело. И разглядывать себя на утренней зорьке при ее теперешней жизни не имело никакого смысла… Все уже известно. Жанна давно выучила наизусть сморщенную карту своего лица. Он не оставил ей выбора?

Так странно, так грустно. И так больно, что почти совсем уже и не больно.

Тяжелая наука расставаний была ею пройдена добросовестно. Но как вести себя в случае с взбунтовавшимся механизмом? К примеру, со взятой напрокат машиной? Что делать, если договор на бумаге она не записала, а своими собственными достоинствами его удержать не надеялась. Да, в этом городе оказалось полно одиноких и богатых женщин. У него был выбор… Мог подвернуться вариант поудобнее…

В первый раз, когда он пропал на неделю, Жанна была еще в силах поставить на их отношениях крест. Трезво взвесив все за и против, она пришла к выводу, что счастья, свалившегося на ее голову, было больше, чем она могла ожидать. Все кончилось, и это нужно было принять со спокойным сердцем. Не бунтовать, не пылить и не искать сочувствия, тем более что искать его было негде — по ряду причин она давно избавилась от подруг. Не бунтовать.

С этой мыслью Жанна обзвонила морги, больницы и навестила маму своего героя.

— Бросил? — недоверчиво спросила женщина с усталым лицом. — Не может быть. Вернется. Он без слов не уходит… Наученный, а ну, как еще понадобитесь?

Ее звали Нонна Ивановна. Она готовила отличный земляничный самогон. И еще она оказалась ровесницей Жанны, и в годы юности была отчаянно влюблена в Муслима Магомаева.

— Вернется, — сказала Нонна Ивановна на прощанье.

— Я был на слете молодых социалистов, — сообщил объявившийся Славик. — Думал, что оттуда позвоню, но не получилось. Это нормальное объяснение?

— Нет, — сказала Жанна, стоя на пороге и не пуская его в квартиру. — Нет.

— Я не готов от тебя уйти, — почти прошептал он.

— В каком смысле? — Сердце екнуло и замерло в ожидании признания. «Идиотка», — отругала себя Жанна и широко распахнула глаза.

— Это все, что я могу сказать. — Он присел на корточки и уперся спиной в побеленную стену. — Поживу здесь, на коврике. С неделю…

— Ты киллер? — с ужасом прошептала Жанна, глядя на его помятый, усталый вид.

— Идейный. В смысле, работаю над убийством идеи капитализма. — Он улыбнулся, и лицо его стало таким родным, что Жанна чуть не расплакалась. — Я больше не буду. Вернее, я обязательно будут звонить.

— У тебя своя жизнь? — с вызовом спросила Жанна.

— Пока — твоя.

Иногда он ночевал у матери — в пору страды деревенской, иногда бывал у друзей. Он даже предлагал познакомить с ними Жанну, но предлагал как-то уныло, неестественно. Она отказывалась. Но с тех пор он всегда звонил… Может, и врал, но звонил обязательно…

Этой ночью они не встретились. Ни в квартире Жанны, нигде вообще. Славик снова пропал. И сердце госпожи Артемовой трепетало от страшных предчувствий. Она все складывала в уме мозаику из его книг, обрывков фраз, иногда мелькавшей жесткости, внутреннего спокойствия. Прописка, фамилия и мама — все это было настоящим, но что-то поддельное в нем было тоже… Всю ночь, нет, почти всю ночь Жанна искала ответ на свой вопрос. И удивлялась Славиковой самоуверенности… И своей очевидной глупости.

А утром надо было жить. Устало покряхтывая, Жанна приняла душ, уложила волосы и нарисовала себе лицо моложавой преуспевающей женщины. Телефонный звонок застал ее на пороге.

— Где ты была? — тихо спросил Глебов. — Я тебя искал. Нужно поговорить.

— Виктор Федорович, не до вас… — огрызнулась Жанна. И тут же осеклась. Утром надо начинать жить. Несмотря на то что ночью это случилось снова. Снова случилось. И почти не испугало ее. Она, наверное, просто привыкла. А потому не надо задавать себе вопросов, на которые нет ответов. — Простите. Слушаю вас?

— Тебе придется подумать и точно ответить на вопрос, где ты была. Очень точно. И не мне. Желаю здравствовать. — Он положил трубку на рычаг.

«Что это значит?» — подумала она.

Он перезвонил тотчас же:

— Ты, судя по всему, ничего еще не знаешь? Ну ладно, а мое предложение остается в силе.

— Вы слишком много на себя берете, — отчеканила Жанна.

— Вот как? — В голосе Глебова послышалось удивление. — Ты угрожаешь? Хорошо, я постараюсь сделать для тебя что-нибудь приятное. Кстати, ты там не соскучилась по своему любимому? Знаешь, он блестящий специалист по деликатным поручениям. И у него, доложу я тебе, либо большое будущее, либо нет уже никакого.

— Что-то опять с Кириллом? — спросила Жанна, удивляясь собственному спокойствию. Много лет Кирилл был единственным объектом любви. Даже после того, как они разошлись, Жанна еще долго считала себя виноватой, а главное, готовой вернуться к нему на любых условиях. Несколько раз такие воссоединения случались. Жанна всегда осуждала связи с женатыми мужчинами. Но в ее ситуации разобраться было особенно сложно — ведь сначала он был женат на ней. И кто кому, a главное — в какой последовательности изменил, выяснить было практически невозможно.

— Так ты меняешь коней на переправе или нет? — рассмеялся Глебов.

— Смотря на что? — ответила Жанна.

Виктора Федоровича она переставала понимать иногда. Он начинал говорить какими-то загадками.

— Готовься, Жанночка, — строго закончил Глебов. — Боюсь, тебя ждут неприятности. Но я готов помочь. — Эту фразу, эту многозначительную фразу Глебов сказал на прощанье.

А Жанна… Она подумала: «Волков бояться — в лес не ходить». И бодро поскакала на совещание. «Он вернется, он не уходит без слов». Вот что было действительно важным… Он вернется и будет ждать ее дома. Может ли это закончиться через год совместной жизни ограбленной квартирой? Она останется без компьютера, телевизора, шубы, стиральной машинки-автомата и без иллюзии, что на старости лет можно завести себе что-то лучшее, чем собачку с родословной.

— Я не мог тебе дозвониться, тебя не было дома? — произнес Славик сухими потрескавшимися губами.

— Уходи, оставь ключи на столике и уходи. Все свои вещи можешь взять, хватит. — Жанна всегда умела ставить жирные точки. И ничего страшного, что эти точки потом проявлялись на лице жесткой сеткой морщин.

— Все-все? — Он улыбался, но в горле стоял ком, а потому слова вылетали испуганными, как говорила Нонна Ивановна, полохливыми.

Госпожа Артемова уныло взглянула на компьютер и, немного подумав, сказала:

— Да.

Если он останется, то пластика лица обойдется куда дороже. А в кабинете, в конце концов, нужно делать ремонт. Потому что все другие дела — сделаны. И еще — на самый крайний случай есть Глебов.

— Ты любишь мелодрамы, — усмехнулся Славик и подошел так близко, что компьютер уже захотелось оставить.

— Уходи! — завопила Жанна, стараясь перекричать включенный на полную катушку телевизор.

Он подходил все ближе, ближе, ближе, в глазах мерцали дикие огоньки. Резко выбросив вперед руки, он ухватил Жанну за талию и потащил в коридор.

— Пусти! — завопила она. — Это глупо!

Это и в самом деле было глупо. С самого начала она подозревала, что Славик хочет ее убить. Но зачем?

— Пусти! Я позову милицию. Я вызову!

Правда, из его объятий дотянуться до телефона было трудно…

— Ах, милицию? Ну конечно. — Славка все больше распалялся, пытаясь удержать брыкающуюся Жанну и открыть дверной замок. — И не забудь им рассказать, что ты сама предложила — бери, что захочешь.

— Пусти, — ревела Жанна, но значительно тише. Все же привлекать внимание соседей к скандалу не хотелось.

Вдруг он замер и отпустил Жанну. Прислушался и внимательно посмотрел ей в глаза. Что-то случилось, он изменился в лице. Телевизор орал — кажется, это были региональные новости. Взгляд его стал тяжелым. Жанна съежилась.

— Ну надо же, — неожиданно насмешливо и жестко сказал Славик. — Нет, ну надо же… Женщина, которая делала деньги из воздуха… Несчастный случай — белье вешала… Бывают же в жизни такие шутки… Да, Жанночка?

Она перевела дыхание и попыталась вникнуть в смысл сказанного. А он мрачно захохотал:

— Нет, ну надо же. Птичка Афина Наливайко. Ты знаешь, я, когда в первый раз услышал ее фамилию, думал, со смеху помру. А померла она. Беда, да, Жанночка? Ты страдаешь?

— Кто помер? — Жанна едва справилась с дыханием и постаралась успокоиться. Сердце колотилось. В голове что-то бешено пульсировало.

— Тс-с-с, слушай. — Славик кивнул в сторону телевизора. — Слышишь, несчастный случай с Афиной… Все в порядке, Жанночка, можно расслабиться. Она вешала белье на балконе. Понимаешь? Можно расслабиться.

Славик начал истерически смеяться, он что-то бормотал; она ничего не могла понять, кроме того, что он пытается разыграть… какой-то фарс.

Жанна рванулась из его объятий и подбежала к телевизору. Не было никаких сомнений — именно тот двор, именно тот дом. И труп — именно ее. Афина, женщина, не знавшая, что такое стирка. Редкая во всех отношениях засранка.

Кирилл ее поэтому и бросил. Жанне почему-то тоже стало смешно. Птичка вылетела из клетки. И разбилась. «Ты еще ничего не знаешь» — так, кажется, сказал Глебов. Конечно, он уже все знал. Все?

— Мне кажется, теперь я просто должен остаться. — В голосе Славки звучала угроза. Неприкрытая.

— Ты знал ее? — Губы Жанны дрожали, руки, впрочем, тоже. А еще — очень ныла поясница. И никакой жалости к покойнице. Никакой.

— Я? — переспросил Славик, обнимая Жанну за плечи. — Я? Знал? — Он провел рукой по ее затылку и неожиданно резко потянул за волосы. — Я?

— Мне больно, — тихо сказала Жанна. — Мне больно…

— Это бывает. — Славик издал звук, похожий на урчание, и вцепился Жанне в шею.

«Может, он еще и вампир?» — подумала Жанна. Она усмехнулась.

Энергетический вампир. Точно. Она обмякла и позволила себе расслабиться. Славик увлекся: с животным урчанием продолжал сжимать свои объятия и яростно целовать ее чуть обвисший подбородок, мягкую шею и кое-как накрашенные губы.

— Ты знал ее? — спросила Жанна, когда они лежали в ее спальне.

— Мы оба знали ее… Как тебе это прошедшее время? По-моему, неплохо…

Глава 4

ПЕТРОВ-ВОДКИН. СЛЕДСТВЕННЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

— Занимайся, — сказал Петрову шеф. — Дело возбуждено, и должно быть закрыто за отсутствием состава преступления. И без самодеятельности, ясно? Переговори со следователем, соблюди все формальности. И что у тебя с лицом?

Решимость к Петрову-Водкину приходила редко. И совершенно не тогда, когда нужно было закатывать пузатые огурчики, и совсем не за тем, чтобы сложить в угрожающую фигу интеллигентную ладонь. Решимость он чувствовал, когда ощущал себя правым. А правым, и потому смелым, его обычно считали в семье. Поэтому прилив решимости на лице Кузьмы Григорьевича выписывал немыслимый орнамент. От непривычного возбуждения одни веснушки на его лице становились коричневыми, другие чернели, а третьи добавляли какой-то пульсирующей синевы.

— Тебе плохо? — осторожно поинтересовался шеф. — Может, больничный?

— Здоров, — сквозь зубы процедил Петров-Водкин и пулей вылетел из кабинета.

«Ничего, оботрется, притерпится, — подумал шеф. — А дело это ерундовое — это не маньяк, не изнасилование и не серия заказных убийств. На это можно закрыть глаза. Потому что сделано — интеллигентно».

— Мама, ты можешь подъехать к нам через час? — Вернувшись в рабочий кабинет, Петров-Водкин первым делом приступил к организации следственного эксперимента.

— Кузя, я только из парикмахерской, можно сегодня я голову мочить не буду?

— Если бы мне было кого позвать, кроме тебя, я бы позвал, — обиделся Кузя. Однажды она уже участвовала в его эксперименте — изображала падающий в воду труп.

— А Леночкина мама? Она сегодня как? Не может?

— Она была у нас в прошлый раз, — окончательно расстроился Петров-Водкин.

— Ну хорошо, тогда можно попозже. Я хоть немного покрасуюсь перед коллегами, а? — просительно сказала мама, и сердце Петрова дрогнуло.

— Ладно. И купальник, кстати, можешь не брать.

Кузьма Григорьевич посмотрел на часы и стал обдумывать план работы. В том, что Афину убили, он не сомневался. Нужны были доказательства и мотивы. При хорошем расположении духа судмедэксперта первое можно было получить почти без головной боли. А второе — оставалось добывать в поте лица.

Исходя из собственного опыта, Кузьма Григорьевич знал, что судмедэкспертиза — дело кропотливое и медленное. Осложненное очередью, районными, милицейскими, прокурорскими и родственными амбициями. В его практике еще не было случая, чтобы заключение было готово сразу, то есть на следующее утро после случившегося. Петров-Водкин вздохнул и набрал номер телефона, который у него дома висел на самом почетном месте. Леночка знала его наизусть. И стоило Петрову чуть задержаться на деловом свидании, звонила по нему без промедления. И там начинались поиски «очень милого, интеллигентного, такого рыженького и в минуты волнения картавого новичка». Леночку в морге уважали. В конечном итоге — именно она навела там порядок, выбив партию изумительных пластиковых бирочек…

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, что-то по Наливайко есть?

— В целом — да, — обнадежили Петрова. — Во второй половине дня передадим. Все, как заказывали. Чисто.

— Да? — расстроенно протянул Кузьма Григорьевич. — И в крови ничего?

— Начинается, — буркнул судмедэксперт, который точно знал, что Петров сам добром не кончит, но и другим жизнь портит. — Что ты хочешь? Что? Гормональные таблетки, лейкемию или просто голубую жидкость?

— Таблетки, если можно. — Кузьма Григорьевич понизил голос до шепота, потому что во взгляде Буцефала прочел явное намерение донести начальству. — Таблетки.

— Вечером, — рявкнул судмедэксперт и бросил трубку.

Буцефал ласково посмотрел на Петрова и положил свою толстую задницу на его стол.

— Кузя, не шали, — сказал он. — Не шали, прошу тебя по-товарищески. На тебя уже жалуются. Ты зачем заставил ребят какие-то нитки проверять? Зачем, скажи мне, как другу? Леночка хочет сшить пижаму? Или вы открываете мастерскую по заштопыванию колготок? Учти, это будет очень доходное дело, особенно после того, как тебя уволят за служебное несоответствие.

Буцефал грустно покачал головой и сочувственно тронул его за плечо:

— Ты же понимаешь, что факта изъятия этих ниток — нет. Мы их не нашли. На суде заявят, что ты сам их надергал из одежды погибшей, потом нацепил на гвоздики…

— Суда не будет, — обнадежил его Петров-Водкин. — Но ты-то… Ты-то… — Кузьма Григорьевич потер скулу и посмотрел на него уничтожающе. — Я пошел на ее фирму.

— Запасись презервативами, — хмыкнул Буцефал.

Кузьма Григорьевич на провокацию не отреагировал. То есть абсолютно.

Дверь хлопнула так, что едва не слетела с петель. А шеф районного отделения уголовного розыска привычно положил под язык валидол.

Афина Наливайко была в городе личностью известной. И это несмотря на то, что она не торговала наркотиками, не была сестрой (или женой) авторитетного чиновника и не занималась стриптизом. В своем комсомольском прошлом она занималась культурно-массовыми мероприятиями. Афина не оставила этой сферы принципиально. Она была рассудительна и прозорлива в вопросах бизнеса, хотя немного «ушиблена» временем в других отношениях. Впрочем, последнее не помешало ей пристроиться в жизни. Афина быстро поняла, что в любые времена отдыхать народ все равно будет чаще, чем работать. Причем чем беднее он будет становиться, тем большая тяга к культурному проведению досуга в нем проявится. В конечном итоге иномарку будет купить просто, а вот секретаршу-фотомодель или бухгалтера — «Мисс Мира» самостоятельно сможет получить не всякий. Рискуя быть обвиненной общественным мнением в сводничестве или желании открыть публичный дом, Афина создала рекламное агентство с широкими уставными полномочиями. В течение последних пяти лет она была постоянным директором, генеральным руководителем и главным режиссером всех постановочных шоу.

Сначала крутые парни смотрели на ее затею сквозь пальцы — больших денег на свадьбах и презентациях не заработаешь. Но Афина ясно видела будущее, а потому не брезговала украсить собой ни брачную церемонию, ни торжественное прощание. Когда крутые ребята опомнились, их сразу убили. Но не из-за Афины, из-за других дел. А потому в свободное плавание по организации конкурсов и концертов она пустилась с путевкой, подписанной Глебовым. Он всегда старался помочь своим девочкам. Бизнес Афины процветал. Она часто давала интервью в газетах, умудрялась сниматься в собственных рекламах и вояжировала с очередными красавицами победительницами по всему миру. Афина Наливайко была женщиной богатой, бездетной и принципиальной. Завещания она не оставила и ушла без помпы. Неэффектно.

Петров-Водкин имел самые смутные представления о рекламном бизнесе вообще и особенно о той его сфере, которой собственно занималась потерпевшая. Но версий он выстроил немало. Во главу угла он готов был поставить деньги, хотя могли тут быть совсем другие проблемы. А стало быть, другие причины… Говорили, и даже в газетах писали, что понятие о нравственности у госпожи Наливайко было очень приблизительным. С людьми она ладить тоже не умела. В общем, она была противной. Она была вздорной и бессовестной.

Офис погибшей располагался в подвальном помещении библиотеки для юношества. Этот факт показался Петрову-Водкину каким-то особенно циничным. Получалось, что умные подымались по ступенькам в тишину читальных залов, а красивые шли в подвал за славой… Дверь была открыта, внутри стояла звенящая хрусталем тишина.

— Поминаем, — сурово сказала дама средних лет с лицом работника собеса. — Нашу Афиночку-то, грешницу… — Она молча налила Петрову водки, и тот, чтобы освоиться, лихо опорожнил стакан. — Да вы садитесь. — Суровая дама указала на пустой стул в углу просторной комнаты. — И что теперь делать будем, девочки, просто не знаю, — уныло сказала она.

Девочками были названы две пожилые особы, толстые и некрасивые.

— Это весь ваш коллектив? — спросил Петров-Водкин, прислушиваясь к странному шуму, который доносился из соседней — смежной — комнаты.

— А? Да, весь… Только сегодня нам не до клиентов, сами понимаете…

— А вот если бы я… — Петров-Водкин вдруг отчаянно захотел сняться в рекламе. Просто до озноба. В принципе, если бы пробы прошли успешно, он готов был бы сменить профессию…

— И вот, как нам теперь предприятие перерегистрировать? Вот же, коза, — осерчала бухгалтерша.

— А у нее были враги? — спросил Кузьма Григорьевич, возвращаясь мыслями к своим служебным обязанностям.

— А как же, — хором отозвались толстушки. — Во-первых, из налоговой одна крыса. Во-вторых, дядька одной конкурсантки-крокодила, в-третьих, Наташка Амитова. А вообще — бедная Афина, — посочувствовала одна из них, та, что была посвежее. — Вот сейчас сидим разбираемся. Да собаки в городе не было, которая Афину не облаяла.

— А вы знаете, когда меня укусила собака, то родители заставили врача сделать мне сорок уколов от бешенства, — зачем-то сказал Петров-Водкин. — И я абсолютно не плакал.

— Какое мужество, — фыркнула бухгалтерша. — Только нашу Афину собака не кусала.

— Нет, кусала, в молодости…

— Нет, не кусала…

— А у вас что — мыши? — удивился Петров-Водкин, забираясь ногами на стул. Не то чтобы он их боялся. Но встречи его с мышами всегда заканчивались как-то трагически. Иногда он падал в обморок, иногда мыши начинали как безумные носиться по помещению. — Вы знаете, вам надо вызвать санэпидемстанцию. Все-таки солидное учреждение.

Женщины его не поняли. Они почему-то замолчали и уставились на Кузьму Григорьевича, как на безумного, — глядели жалеючи, но гнать не гнали. Петров-Водкин вдруг сообразил: «Они думают, что я клиент. А клиенты с деньгами бывают и похуже».

— Не бойтесь, — миролюбиво сказала бухгалтерша. — Выпейте за упокой и расслабьтесь. Мы-то живы. Хотя сволочь она была редкая…

— Я боюсь?! — оскорбился Петров-Водкин. Он зажмурился и опрометью бросился в ту комнату, где происходила подозрительная возня. Зажмурившись, он распахнул дверь.

Когда Кузьма Григорьевич открыл глаза, он увидел спину мужчины, который что-то сосредоточенно делал с сейфом.

— Не открывается? — сочувственно спросил Петров-Водкин.

— Что? — Мужчина резко обернулся.

— А я думал, мыши, — сказал Кузьма Григорьевич, смутно припоминая, где он мог видеть это заросшее модной щетиной лицо. — А ключи где?

— А вы, собственно, кто? — настороженно спросил стоящий у сейфа.

— Петров-Водкин, то есть только Петров, Кузьма Григорьевич.

— Ну и что? На каком основании?

Вот этого Кузьма Григорьевич не любил. Вот этих вопросов, этих интонаций хозяина жизни, напускной значительности. Не любил.

— Расследую смерть вашей хозяйки, — вежливо заметил он, зная, какое неизгладимое впечатление производит его природная интеллигентность на таких вот субчиков.

— Кузя? У тебя очень немодный галстук, — произнес ужасно знакомый голос. Мужик немного отодвинулся от сейфа. Вроде как дистанцировался. — Кузя? Узнаешь? Деревня Холодки, стройотряд, Лялька…

— Кирилл? — Петров-Водкин обрадовался тому, что память все-таки не подвела и в самую нужную минуту дала подсказку. — Кирилл? Значит, ты так с покойницей и прокантовался всю жизнь? А я думал, это у тебя временное…

— Но только не надо меня оскорблять, — попросил Кирилл Матвеев и постарался втянуть нависающий над джинсами живот. — Мы были коллегами. Только и всего.

— А что ты тут ищешь? — поинтересовался Петров.

— Что? — Кирилл еще немного отошел от сейфа, и Петров-Водкин понял, что там лежит нечто очень и очень важное. — А твое какое дело?

— Что значит какое? Я на службе. — Кузьма посерьезнел.

— Ну, рад, рад был встрече. — Кирилл взъерошил роскошные с проседью полосы и попытался исчезнуть.

— Ключи от сейфа? — Кузьма был не намерен шутить. — Сейчас же. Офис будет опечатан. Все документы останутся здесь. Вопросы…

— Никаких, товарищ начальник. Покажи бумагу, и я — в твоем полном распоряжении. — Кирилл снова нагло усмехнулся, а Петров-Водкин обиделся. Когда такие субчики, как Матвеев, начинали качать права, оперуполномоченному было особенно неприятно. Тем не менее Петров-Водкин не мог не признать, что проиграл. Он действительно не был наделен такими полномочиями и даже не мог в данном случае рассчитывать на корпоративную солидарность. Один звонок Буцефалу — и под общие аплодисменты коллег Петрова снова отправят служить юристом цеха по производству ситро…

— Ну, сейф-то я могу опечатать и без санкции прокурора, — твердо соврал Петров. Твердо, потому что терять ему было уже нечего.

— Ключи у покойницы, — фыркнул Кирилл. Петров включил свою фотографическую память и вспомнил строку из протокола: «Связка ключей, соответствующих замкам квартиры и почтового ящика». — Опечатывай не опечатывай, но… — Кирилл картинно развел руками.

— Его можно на себе унести, — засомневался Петров.

— Да?! — И сколько же затаенной надежды прозвучало в голосе Кирилла. — А вдвоем справимся? — Он рванул назад, к несгораемому шкафу, и обнял его слева. — Пристраивайся!

Поддавшись невольному порыву, Петров встал напротив и попытался приподнять сейф.

Петров-Водкин вдруг понял, что поступает не совсем разумно. Просто непрофессионально. Еще пять минут — и он стал бы соучастником!

— А что у тебя там? — спросил Кузьма Григорьевич, вытирая пот со лба.

— Что надо! — огрызнулся Кирилл.

— Ты как со мной разговариваешь! — возмутился Кузьма и опустил руки как раз тогда, когда дело сдвинулось с мертвой точки и сейф был все же немного приподнят над полом.

— О! — застонал Кирилл. В глазах у него было страдание.

— Ах, мерзавцы, — наконец подала голос заместительница Афины. — Мало того, что сам — стервятник, так еще товарища притащил. Да я в милицию тебя сдам. Да я всем расскажу про твою картотеку. Сам на ней зарабатывать хочешь? Без куска хлеба всех нас по миру пустить? Да я тебя сдам со всеми потрохами. И поставь сейф на место! До приезда кого надо.

— Я уже здесь, — скромно, но радостно оповестил Петров. — Я из органов.

— Я вижу. И сейчас, если ты не уберешься, даже вслух скажу из каких. А ну, пошли-ка оба вон!!! — От бухгалтерши несло перегаром.

Глаза этой милой в детстве женщины налились кровью, в руке она сжимала аргумент — кусок дюймовой оцинкованной трубы.

Петров-Водкин знал, что многие убийства совершаются именно подручными средствами. Правда, процент раскрываемости у них очень высокий. Но улучшать статистику районного отделения почему-то не хотелось.

— Бежим? — предложил Кирилл. Он по-прежнему отказывался всерьез воспринимать Петрова-Водкина… Что же — может быть, сейчас это к лучшему.

Пусть не боится, пусть расслабится. Пусть думает, что он именно такой дурак, который может помочь вынести сейф.

Бухгалтерша теснила их в коридор, надвигаясь мощным плечом.

— Правда, она похожа на огнедышащего дракона? — спросил Петров-Водкин, пытаясь казаться своим.

— Отвали, — сказал Кирилл, когда они очутились на улице. — Не до тебя.

— А что там все-таки было? Из-за этого, что ли, Наливайко погибла? — осторожно осведомился Петров.

— Что? — Кирилл сдвинул на переносице мохнатые брови и улыбнулся. — Нет, что ты, дорогой, там была Кощеева смерть. Помнишь? Шкатулка, птичка, яичко, иголка, а на конце…

— Шприц, что ли? — растерялся Кузьма Григорьевич.

— Слушай, вызови меня повесткой и там уже компостируй как хочешь. — Кирилл развернулся и, что-то нахально напевая, зашагал прочь.

Петров-Водкин был опозорен. В душе у него звучала тихая траурная музыка. Его никто не понимал. Не любил и не принимал всерьез. А главное, сам Петров, он презирал себя сильнее, чем все другие, которые не догадывались о внутреннем потенциале его, о развитых умственных способностях, то есть обо всем том, чем сегодня он так и не воспользовался.

Он опустил голову и зажмурился. Было стыдно на себя смотреть, и слушать себя — было тоже стыдно. Серый, чуть тронутый вечерней зарей асфальт усиливал ощущение собственной бесполезности. Вот если бы Петров-Водкин умел прыгать с шестом, о нем знал бы весь мир. О победах и неудачах. А так — он сам себе судья, жюри и приемная комиссия. С какой-то стороны — даже лучше. И все же, все же, все же…

Вот именно, все же домой Петров шел не с пустыми руками. Во-первых, он пришел к важному выводу о том, что Кирилл Матвеев был подельником, то есть компаньоном Наливайко. Во-вторых, он теперь знал: что-то важное лежало в сейфе, который осталась охранять пьяная женщина-Цербер, в-третьих. Афина, решив покончить жизнь самоубийством, не оставила никакого завещания, а в-четвертых, ключи… Необходимо только проверить, еще раз все проверить. Но Кузьма Григорьевич был уверен, что на свете не бывает двух идентичных замков. Не ставят одинаковые замки в сейф и в замок собственной квартиры. Значит, ключи от сейфа исчезли. Или так… Они не были найдены. Или это просто не занесено в протокол?

А хорошо, что Матвеев не воспринял его всерьез. Хотя и обидно. Деревня Холодки, Лялька, первая настоящая работа молодого юриста Петрова. И сразу громкое убийство. Среди подозреваемых — муж жертвы и куча подруг-завистниц.

Хорошо, что рядом была Леночка. То есть, собственно, ее фотография. Сама она наезжала по выходным. Это очень дисциплинировало. Очень…

…Муж жертвы — Кирилл Матвеев, по прозвищу Кобель. Конечно, с такой внешностью по стройотрядам можно было не ездить. Но времена были совершенно другими. То, что сейчас считается большим достоинством и хорошо продастся, в те годы еще надо было суметь всунуть. Летние лагеря для этого дела как раз годились. Но зачем гадить там, где уже нагадила твоя жена?

Петров-Водкин нахмурился, вспомнив, как однажды ночью Ляля устроила Ивана Купалу… И пригласила Петрова. Лично. Открыткой, пообещав, что правонарушений не будет. А ее тогдашний ухажер, из местных, чуть не набил Петрову морду, потому что Ляля слишком явно строила ему глазки и терлась крутым, упругим… Спиной… Вот чем терлась. Потом местный Ляльку бросил и перекинулся на одну из ее «мушкетериц». А Кирилл все смеялся, проповедовал идеи свободной любви и курил махорку, выдавая ее за марихуану…

Первая встреча Петрова с Матвеевым на официальном уровне закончилась фарсом. Хотелось раскрутить бригаду хиппующих наркоманов, а оказалось… Матвеев корчил из себя «тяпнувшего», имитировал галлюцинации и резво убегал от практиканта Петрова. Следственный эксперимент, который Кузьма Григорьевич поставил на себе, привел к самым плачевным результатам — подлец Кирилл набил сигарету сухим сеном. Оно вспыхнуло и чуть не лишило надежду советской юриспруденции заботливо выращиваемых усов. А потом погибла Лялька. Беспутная, шалая, чудная девка… И кто, кроме Кирилла, мог так вот с ней поступить?

…Едва Петров переступил порог собственного дома, он тотчас же взялся за пылесос.

— Что-то не так? — в один голос спросили жена и мать. — Кузя, будь осторожен. Тебя может ударить током.

— Мама! — возмутился Кузьма Григорьевич, который был настроен весьма решительно. Следственный эксперимент, который он собирался провести, требовал, чтобы на ковре, подаренном им с Леночкой на свадьбу, не валялись колготки, обрывки газеты, кусочки жвачки и пластилина. Следственный эксперимент требовал чистоты.

— В прошлый раз ты затянул внутрь мои часы, — предупредила Леночка с весьма угрюмым видом. — Может, лучше веничком?

— Ничего не лучше, — огрызнулся Кузьма. — И часы должны быть на руке, а не под кроватью…

Кузьма Григорьевич нахмурился. Если бы не его следственные эксперименты, то квартира заросла бы мусором и превратилась в свалку… Конечно, у Леночки была масса других достоинств. Например, она хорошо разбиралась в ракетостроении, могла вычислить время вращения Юпитера вокруг Солнца. И все же…

— Побудьте там, пока не позову, — мрачно попросил Петров. Осталось совсем немного — открыть балконную дверь, вынести туда немного мусора из комнаты. Конечно, велосипедных шин у него не было — ребята разобрали на рогатки прошлым летом, когда увлеклись ретро-играми… Но это было непринципиально. Убедившись, что никто за ним не следит, Кузьма Григорьевич подготовил все для следственного эксперимента и обратился к ассистенткам: — Слушайте инструкции. Нужно войти в комнату и в быстром темпе по очереди энергично продвигаться к балкону. Ясно?

— Как, то есть энергично? — уточнила мама.

— Это значит, ты должна идти в глубоком душевном волнении, — объяснил Петров-Водкин.

— А уже есть с чего? — обеспокоилась она.

— Лена. Первый пошел!!!

Из комнаты в течение нескольких минут слышались звуки странной возни, сопровождаемой хихиканьем и пререканиями. Учитывая, что по характеру и отношению к жизни Леночка была чуть улучшенным вариантом его мамы, Петров-Водкин особенно не надеялся на успех. Надо было приглашать тещу. Вот это ответственный человек. Психиатр на пенсии. Без всяких там глупостей…

— Кузя, закрой глаза, первый пошел, — предупредила мама.

Когда Леночка в бикини из прошлой жизни стремительно направилась к выходу на балкон, Петров-Водкин обмер. Если все то, что видит он, увидят сейчас соседи, то завтра весь район будет говорить о том, что в доме у них народилась новая порнозвезда. Кузьма успел закрыть собой проход и подхватить на руки свою крепенькую, но не толстую, упаси бог, жену.

— Ты доволен? — ласково спросила она. — Получилось?

Он грустно оглядел ковер и сказал:

— Нет! Мама, теперь ты. Только, умоляю, посерьезней. Представь, что меня выгнали с работы…

— Не может быть! — Мама рванула к Петрову и вдруг остановилась прямо посреди гостиной. — Что это? За что? Тебя выгнали за связь с мафией? Лена, с кем ты живешь? У вас по полу разбросаны мобильные телефоны. Вероятно, он выпал из его кармана… Так вот, значит, чем ты берешь? Когда наш народ…

— Перестань, — взмолился Петров. — Не смешно!

— Да уж. — Мама укоризненно покачала головой. — А он работает?

— Может, еще раз попробуете? Мне надо узнать, тот, кто хочет выброситься с балкона, отшвырнет ногой мобильный телефон? Да так, чтобы он отлетел под кровать?

— Зачем? Через него можно просто переступить, — разглядывая свое отражение в зеркале, сказала Леночка. — Просто переступить. Вот если бы публика была, — мечтательно произнесла она, разглядывая пустой двор. — Чтобы кто-то за полу халата ухватил, упрашивать стал, удерживать, тогда и посуду можно было бы бить и телефон швырять. А так…

— Да, — согласилась мама. — Жалко же вещь. И вообще, если топиться или стреляться, его бы стоило отключить. Тренькнет и отвлечет… Рука дрогнет… Или нога… Ничего хорошего…

— Нет, — возразила Леночка, — если идешь топиться и несешь камень на шее, который очень тяжелый, то тогда не будешь ничего обходить. Отшвырнешь и дальше пойдешь. Не делать же крюк из-за какой-то игрушки.

— Ты — гений. — Лицо Петрова озарила улыбка. — Ты — гений, Ленка. Иди оденься.

— Не хами жене, — попросила мама. — Мне уже пора…

— Чулки, футболку и юбку. Можешь свитер. Только старый — будем портить…

— Никогда от тебя толку не будет, — расстроилась мама. — Не верю я в твои глупые эксперименты. Кстати, телефон надо вернуть или можно взять? Я с новой прической и с этим аппаратом еще мужика себе найду. Нового и богатого. А что?

— Потом, — сурово сказал Петров. — Потом.

Он трезво оценивал порядок на собственном балконе. Гвоздей у него торчало не меньше, чем у Афинки. Но бортик был значительно ниже. А Леночка была все же не пушинкой, и Кузьма давно не тягал штангу. При сильном порыве ветра этот подход мог закончиться плачевно. Без ассистента не обойтись. Конечно, госпожу Наливайко кто-то тащил на себе, поэтому он телефон и отшвырнул. Если только она его не хранила в темном месте. Но скорее всего не хранила, он просто валялся на полу, и его отшвырнули. А тело, видимо, уже было бездыханным. Очень-очень важно выяснить — была ли она жива до полета…

— Я готова. — Леночка появилась в комнате в костюме лыжницы. Последний раз она надевала его, когда Петров занимался проблемой хищения сырья из цеха по производству ситро. Они с Леночкой изображали тогда посторонних лыжников у дырки в заборе. Дело закончилось небольшим мордобоем… Дырку потом заделали, а продукт стали выносить прямо через проходную…

— Ложись, — скомандовал Кузьма Григорьевич жене.

— Хорошо, что дети этого не видят, — засмущалась мама.

— Ты — тело, — сообщил жене Петров. — Ты — просто тело, без признаков жизни.

Он довольно легко приподнял Леночку с ковра, взвалил на плечо и, стараясь дышать равномерно через нос, понес свою ношу к бортику. Для того чтобы стать вдовцом, ему нужно было сделать еще одно движение… Все было слишком просто.

— Теперь ты, мама. Лена — тело, а ты хочешь ее выбросить. — Ему захотелось рассмотреть разные варианты.

Запасные. Черт их там разберет, этих подружек-хохотушек. Вдруг это сделала женщина?

Мама покорно присела на корточки и, пытаясь взвалить Лену на плечо, дважды упала прямо на нее. Потом она попыталась тащить Леночку за ноги, тихо выругалась, развернула тело невестки и поволокла головой вперед. С горем пополам они добрались до балкона, и тут началось самое интересное. Мама стала имитировать выброс тела, и получилось именно то, что Кузьма хотел увидеть: Ленкина одежда цеплялась за все гвозди, которые там были. На каждом из них осталось по нитке. Мама старательно подтягивала Лену за плечи, еще рывок и…

— Я понял, спасибо, — вытирая пот со лба, сказал Петров-Водкин. — Все. Лена, ты уже не тело.

— Жаль, — улыбнулась жена.

— Но все равно, не худей, — сказала мама, тяжело дыша. — Смотри, я почти не вспотела.

— Пойдемте, напою вас чаем. После тяжелой работы нужно перекусить.

— Да? — защебетала мама, явно рассчитывая на премию за блестяще проведенный следственный эксперимент…

Итак, Афину выбросили… Выбросили? Выбросили, точно. Эта мысль не давала покоя… И именно так, как изобразила мама. Кирилл, стало быть, не подходит? Ан нет. Кузьма Григорьевич радостно хлопнул себя по лбу. Ведь не все служат в милиции, и не все такие тренированные, как он. Кирилл сегодня не смог сдвинуть сейф. А Кузьма смог. И даже смог его бросить… Кириллу на ногу. Убийцей может быть и мужчина и женщина. Одно ясно — это точно убийство.

Глава 5

НАТАЛЬЯ АМИТОВА

СЕГОДНЯ И ДАВНЫМ-ДАВНО

Она так ненавидела свой рабочий дневник! От него веяло такой тоской! Там был такой унылый порядок! Неделя пошла кувырком. И кто бы мог подумать, что явится столько людей поздравить ее с законным избранием?

Господи, что же это будет, когда Глебов выпишет ей билет в парламент? Идиоты они все, что ли? Неужели могли подумать, что кто-то, кроме нее, сядет в это мягкое, подаренное недавно окружной больницей кресло? Все должны быть на своих местах.

Профессора — в палатах, администраторы — в кабинетах. Этак при демократическом бардаке можно развалить не только здравоохранение, этак всю страну можно потерять. Или уже потеряли? Дамир что-то рассказывал о смене власти — бандитской на ментовскую. Но ей-то что за дело? Лишь бы голова перестала болеть.

Наталья устало вздохнула. Правильно ли она выбрала сук, на который Дамир решил ее посадить? Может, народ обойдется без депутата Амитовой. А то печень со всеми этими поздравлениями просто не выдержит. И опять же: если она все время будет там, то кто тогда будет руководить здесь? Кто будет пробивать аппаратуру, контролировать расширение гомеопатических аптек и гнать с рынка всякую шантрапу с частными лицензиями. «Оцэ и е лышенько, такэ соби малэнькэ», как говорила ее мама, татарка по паспорту и хохлушка в душе. Но с другой стороны, вот мэр же в их городе появляется только по выходным, в свободное от депутатских забот время. Так и она будет! Это же для народа, не для себя. Ну и для своих, конечно… Катьку в люди вывести, зятя построить, внучку Мариночку голодной не бросить. Ой, ну зачем же было столько пить? А как не пить, если бензин — нужен, прокурор — нужен, баскетбольный клуб — вообще спонсор, ну и остальные по мелочи. Но между тем надо себя и поберечь… Полюбить… Отдохнуть себе дать… Вот еще немного… Еще совсем немного. Осталось разобраться… Буквально по мелочи. И тоже — для пользы дела…

— Наталья Ивановна. — Молодая секретарша, Катькина подруга, просунула мордочку в кабинет. — Пиво холодное уже… Вы простудитесь, вынимать?

— Неси, — устало вздохнула Амитова. Пиво не алкоголь, а способ примирить себя с миром. А Катька, дура, никак не хочет в медицину, не сдвинешь! То декрет, то академка. Уже бы давно защитилась… — Неси, детка. Голова кругом от этих проблем. И что ты смеешься, жопа малолетняя. Поживешь с мое, так изгваздаешься, что вообще в дурдом попадешь! — рявкнула Амитова, раздраженная мимолетной глупой улыбкой своей секретарши. Тем же тоном отозвалась она на звонок: — Да!!! Кто???

Весь областной клинический центр знал, что общие, да и частные вопросы с начальницей следует решать во второй половине дня, когда она обычно находится либо в легком подпитии, либо в сильной спешке. До двенадцати телефон ее обычно молчал. Ну разве что свои…

— Громче дыши, придурок! — Амитову разозлило молчание трубки, и она с грохотом бросила ее на аппарат. Звонок тотчас повторился.

— А если это министр или, что еще хуже, журналист? Или, что вообще недопустимо, народ? — раздался приглушенный расстоянием голос Глебова.

— Министров много, а я одна, — с достоинством ответила Наталья Ивановна. — И звонит он совсем по другому телефону.

— А по поводу остальных? — строго спросил Глебов.

— А это не я. Не туда попали. Мало ли у нас хамов по квартирам и рабочим местам? — нашлась Амитова.

— Да, я в тебе не ошибся, — одобрительно хмыкнул Глебов и замолчал.

— Что-то случилось? — всполошилась Наталья Ивановна. — А? С подписями нелады? Так я говорила… Я говорила, что часть городских больниц распределена между мэриями. Ничего, Виктор Федорович, мы спортсменами и родственниками больных доберем. Не волнуйся…

— Наташа, а почему ты отключила мобильный? Я вчера весь день пытался с тобой связаться, — чуть надтреснутым, недобрым голосом спросил Глебов.

— Так мы вчера отмечали… А вообще, я его потеряла. Уже, блин, третий. За полгода. Ничего, завтра куплю новый, — неуверенно пробормотала она.

— Когда ты его потеряла? И где?

— Слушай, а в КГБ ты работал? — оживилась Амитова. — Знаешь, аж мороз по коже от твоих вопросов. Когда? Где? При каких обстоятельствах?.. Да какая разница…

— Ладно. — Глебов внушительно помолчал. — Ну а с Афиной? Как ты это можешь прокомментировать?

— Это кафе я заберу. Во-первых, оно на прибольничной территории. Во-вторых, надо было деньги вовремя отдавать. И нет здесь никакого криминала. Я суд выиграла как личность авторитетная. А она, му… чудачка, кассационную жалобу. Ну, цирк?

— Да, я в тебе не ошибся, — снова сказал Глебов. — Держишься, хорошо. Афина умерла…

— Так ей и надо! — выпалила Наталья Ивановна. — Что?! Когда?! Подгадить?! Назло?

— И реакция хорошая, — одобрил Виктор Федорович. — Молодец. Но резковато… И не вовремя… В прокуратуру зачем звонила? Просила дело прикрыть зачем? Внимание к себе привлекла зачем?

— Слушай, Витя, разговор становится все более нетелефонным. Нам надо встретиться. Сейчас мне немного полегчает, и я приеду. Ты где?

— Смотри, девочки подумают, что ты согласна. А конкуренция становится жесткой, — усмехнулся Глебов.

— Хорошая версия, — стараясь казаться спокойной, ответила Наталья Ивановна. — Значит, ты на месте? Все, жди…

Катюша в таких случаях вставляет какое-то дурацкое слово. То ли замечательно, то ли забавно… Нет, романтично. Мариночка срыгивает кашку, а Катюха делает лицо сестры милосердия и произносит томно: «Как это романтично». А мыть внучку бежит бабушка… Или Руслан — дрын ему в ухо… Зять — ни дать ни взять.

А главное, чего так нервничать. Да, это романтично. И не более того. Афина умерла. Вовремя или не вовремя — не дяде Вите судить. В прокуратуру — звонила. А чего, ждать, пока кафе без нее поделят? Подписи соберут, а народ — народ все стерпит. Пусть… Наталья Ивановна сделала глоток и поморщилась — пиво показалось ей неправильным, кислым каким-то.

— А ну, иди сюда, вертихвостка, — сказала Амитова своей секретарше через селектор. — Иди-иди, паршивка.

— Почту? — виновато уточнила та.

— Давай-давай! И почту, и рожу свою неси, — пробурчала Амитова, раздраженно потирая виски.

А может, выпить водки? За победу? За успех этого, казалось, безнадежного дела? Афина умерла — царствие ей небесное. Губы Натальи Ивановны искривились в ухмылке… Афина — принципиальная давалка с зычным голосом портовой шлюхи. Умерла… Амитова хмыкнула и представила себе эти похороны, эти слезы, а не похороны, на которые соберутся все проститутки города. В чулочках и мини-юбочках. Может, сделать так, чтобы ни один человек не пришел? Дать в газете объявление, что панихида состоится на Центральном городском кладбище, а с ребятами из морга договориться о крематории. Или уже не надо?.. Или хватит?.. Это же умом можно было тронуться, терпеть эту дуру столько лет. Все из-за Глебова и прочей сраной партноменклатуры вместе с интеллигенцией. Амитова быстро сняла трубку с вновь звенящего аппарата:

— Катюша? Ты как там?

Хорошо, что дочь на даче. Хоть воздухом подышит. Отдохнет. А то все шляется где-то, шляется.

— Ты чего не звонила? И вообще, где тебя носило? Руслан никак не мог с вами связаться. И не вздумай, слышишь, не вздумай…

— Мама. — Катя наконец вклинилась в материн монолог и ласково спросила: — А сама ты где ходишь?

— Дела, — сухо ответила Амитова. — Давай-ка мне Мариночку, пусть посопит, а вечером я к вам заеду.

— Не надо, — сказала Катя. — Мы рано ложимся…

— Все ясно! И кто у нас на этот раз — знатный животновод или сельский учитель?

Иногда Катенька была очень неразборчива в связях. Оно и понятно, кабы выросла рядом с отцом, а то… Без мужской руки разбаловалась, конечно, да и сама Наталья Ивановна не требовала от дочери такой уж честности. А вышло… Что она, что Руслан…

— Да ладно. — Амитова услышала мягкое журчащее покряхтывание внучки, и сердце ее обволокло пеленой нежности. Даже в носу немного защипало. Ради Мариночки и Катьки Амитова была способна на многое. На все, чего душой кривить. Но знали об этом немногие. Разве что Глебов. Ничего, Бог поможет.

Ничего. Хорошо, что дочь уехала, потому что поступила к Наталье Ивановне такая информация, от которой сто раз она уже пожалела и о планах Дамира, и о том, что на свет родилась. Но — ничего… Выкрутимся. А пока — надо, чтобы сидело там дитятко тихо и с заезжими кавалерами не шалило.

— Катя, смотри… Я ведь все знаю! — на всякий случай предупредила Наталья Ивановна.

— Хорошо, — сказала дочь покорно. Хорошо, что рядом с Катей не оказалось никого, кто мог бы рассказать матери о том, как руки и колени у нее мелко дрожали. И с этим ничего нельзя было поделать. Катя натянуто улыбнулась и положила ребенка в кровать. Хорошо, что никто или почти никто ее сейчас не видит. А если мамаша действительно все знает? Или узнает немного позже?

Наталья Ивановна посмотрела на часы. Обычно по вызову строгой начальницы секретарша появлялась через одну минуту. Что сейчас-то она там возится? Что, вообще, происходит?

Почему-то она часто вспоминала деревню, стройотряд. Фундамент для коровника — это все, чем юное студенчество смогло помочь селу. И безумный Лялькин шепот:

— Кому-то скажешь — я умру, но и тебя из могилы достану!!!

— Плевать. — Тогда Наташка была такой смелой, такой уверенной в себе.

Все они — и принципиальная комсомолка Афина, и чокнутая Жанка, и крыса Дашка, и Лялька, особенно Лялька, — все они знали жизнь понаслышке. Потому что не видели смерти. Не киношной, а настоящей — грубой, со страшным лицом, с последней судорогой и устойчивым запахом мочи. А Наташа уже успела насмотреться.

— Плевать и на тебя, и на твоего папочку. Проститутка!

— А на клятву Гиппократа и белую шапочку? — прищурилась Лялька, покусывая губы цыганскими, как казалось тогда, абсолютно белыми зубами. — Ты же хочешь в мединститут? А там конкурс…

Из них из всех Наташа Амитова единственная не имела студенческого билета.

Два года подряд она не могла сдать химию. Два года получала «пару» и снова возвращалась в свою лабораторию. Иногда она подрабатывала ночами в отделении медсестрой. В стройотряд ее устроили фельдшером.

— Плевать, — уже менее уверенно сказала Наташа. Если бы она тогда знала, что маленький бандит с окраины (ее родной брат) станет со временем Большим Дамиром, разве унижалась бы она перед ними перед всеми?

— Ладно. — Лялька усмехнулась. — Не такая большая потеря. А может, ты права, и действительно пора… Пора, мой друг, пора. Туда, где за тучей белеет гора, туда, где гуляет лишь ветер да я…

— Сама сочинила? — с уважением спросила Наташа, которая и тогда, и сейчас к поэзии относилась с большим предубеждением. Если нельзя спеть, чего ж рифмовать? Чтобы потом гнусно завывать со сцены? Вот «все мы бабы стервы» или там «айсберг с одним крылом» — это куда лучше.

— Сама. Я все делаю сама, — рассмеялась Лялька. — А в институт ты можешь не поступить, дорогая моя. Веришь, что это в наших силах? Землю от пожара уберечь? Веришь? — Лялька обдала ее ароматом дорогих духов и умчалась мешать бетон.

Наташа верила. Такие могут все. И им все сходит с рук. И кто бы мог тогда подумать, что через двадцать лет она, Наташка, вольется в эту касту неприкасаемых?

А вскоре Ляльку нашли мертвой…

— Ты где? — Амитова включила прямую связь с секретаршей. Нервы почему-то были на пределе. Хотя в глубине души она была уверена, что все уладится. Все непременно обойдется. Малой кровью. Например, Афинкиной.

— Я здесь. А это — это почта. А это бутылка из-под пива. Вы ее сами выпили. — Девчонка имела наглость прыснуть в кулачок. Вообще, кроме наглости, она ничего не имела. Как и все эти — нынешние. Думают, что, кроме английского языка и внешности, им в жизни ничего не надо. Глупые, глупые.

— Вали-ка ты отсюда, пока я чего другого не сказала, — предупредила Амитова, с удовольствием разглядывая письма и телеграммы. Некоторые из них были украшены штампами крупнейших учреждений страны. — Лучше бы денег прислали. Только туалет оклеить всеми этими открытками.

«Искренне рады за Вас, считаем, что Ваше избрание директором центра еще раз подтверждает тот факт, что путь реформ нельзя остановить. Вы — наше знамя».

— Идиоты, что ли? — Она пожала плечами и представила себе эту их искреннюю радость, от которой текут по щекам злые слезы.

— А можно было рассортировать? По папкам разложить. Что сразу в мусор, а что для истории? А?

— А кто же их знает, что в мусор. Так, с виду — одинаковые. И по телевизору всех показывают.

Амитова вяло перебирала бумаги, и вдруг рука ее дрогнула… На белом конверте не было адреса ее приемной. Обратного — тоже не было. Взятка? Анонимка?

— Это еще откуда? Слышишь, ты, коза? Куда пошла? Стой уже здесь. Если деньги, ты свидетель, что мне они…

Глаза Катькиной подружки загорелись здоровым любопытством. Вот он, момент рождения новой сплетни из жизни непотопляемой Амитовой.

— Открывай ты… Деньги старайся руками не трогать. Давай, шевелись.

Девушка радостно надорвала конверт, из которого выпал весьма непрезентабельный листок. Амитова облегченно вздохнула.

— Ничего интересного, — разочарованно сообщила секретарша. — Реклама какой-то турфирмы. На английском… Или вас в Грецию приглашают?

— Угу, на историческую родину… А что написано-то, раз уж столько пыли?

— «Athens: you are next», — старательно прочла девица. — Странно, что ни фотографий, ни номера телефона. Сейчас они вообще обнаглели. Просто дают заставку, потом неделю ждешь, чтобы понять, чего там имелось в виду.

— А по-русски? — отчего-то забеспокоилась Амитова.

— Так я и говорю, у «Адидаса» научились. Без перевода. Сплошные понты.

— Что там написано, если по-русски?

— Афины, вы — следующая, — обиделась секретарша.

— Пошла вон! — заорала Наталья Ивановна. — Вон отсюда, убирайся! Я сегодня не принимаю! Все!!! Вон, кому сказала! Бумажку не тронь.

Со стола полетела пепельница. Секретарша выбежала со слезами.

И как будто не было недельного запоя. Мысли в голове у Натальи выстроились удивительно логично. Просто удивительно. Какая же она дура! И главное, что теперь со всем этим делать? Господа свидетели и судьи, вы слышите голос смерти? Кто-то еще играет нашими картами? А ведь внутренний голос в моменты трезвости не раз предупреждал: «Здесь опасно, здесь очень опасно». Но как удержаться, если опасность стала частью твоего существования. Может, правда, замуж за Глебова и пока не поздно — концы в воду? Он ведь предлагал…

— Мурка, давай машину, я уезжаю.

У секретарши, несомненно, было имя. Ее как-то назвали, когда родили на свет, и тогда, когда она стала подругой Катьки, ее Наталье представили, но на работе они все становились «мурками», на тот недолгий срок, который могли продержаться рядом с Амитовой.

Наталья Ивановна тяжело поднялась из-за стола и недобрым взглядом оглядела кабинет. Что-то такое она сделала… Или съела чего-то… В животе было как-то тревожно… Давно надо было зайти к врачу. Но осмотр на всех этих новомодных компьютерах и ультразвуках мог обнаружить там что угодно… Страшно. И как нехорошо вышло с этим мобильным телефоном, черт бы его побрал…

— Прямо, — сказала Амитова, громко хлопая дверцей. — Прямо, в центр. Там разберемся. Стоп!!! — вдруг завопила она. Водитель с силой вжал педаль тормоза, «Волга» взвизгнула и замерла посреди проезжей части. — Это я не вам, можете ехать, — раздраженно заметила Наталья Ивановна.

Она не терпела, когда подслушивали ее мысли и копались в ее душе. Стоп! Глебов вел разведку сразу по нескольким вопросам. Следовательно, он был в курсе всего. Может быть, он? Он сам? А Наташа, наивная, думает, что есть Дамир, есть правила и понятия. А Глебов — сам себе правило. Как всегда. Привет из партийного архива.

— Мы едем в обком, — сообщила Амитова.

К Жанке. Тут уж ничего не поделаешь. Нравится — не нравится, а со сраной интеллигенции надо содрать хоть шерсти клок.

— Это я, — заявила Амитова, открывая без стука дверь кабинета.

— Занята, — не отрывая головы от стола, сообщила Жанна. Жанна Юрьевна Артемова. — Зайдете позже. Бумаги можете оставить.

— Круто берешь, подруга! — Амитова грохнулась на стул и вытерла со лба липкий пот. — А бумаги — это правильно. Это верно.

— Зачем ты пришла? — глухо спросила Жанна, так и не подняв на нее взгляд. Если бы она, Жанка, работала у нее, то получила бы сейчас от Натальи по первое число. Ей очень хотелось заорать: «В глаза смотреть, жопа старая!» Но приходилось терпеть.

— Пришла вот узнать, как твои дела, — усмехнулась Наталья Ивановна. — Вообще, как жизнь?

— Ты за Славиком? — Наконец Жанна посмотрела на гостью. Глаза у нее были усталые, выплаканные. Если бы у самой Амитовой не разгулялись нервы, она смогла бы даже пожалеть эту дуру.

— А это кто, Славик? — удивилась Наталья Ивановна. — Твой новый, что ли? Так ты все забыть не можешь? Утешься, твой старый приятель все равно был тебе не по возрасту.

Давняя дружба между ними была скреплена не только смертью Ляльки и потугами Глебова. Нет, тут было что-то еще. У них было много общего. Общие дети, общие мужчины, общее горе… Лет пять назад в жизни Жанки появился Руслан. Что Руслан — это одно название. В принципе такой же мачо, как Кирилл. А главное, лет на семь моложе. Жанна прямо как очнулась от долголетнего сна. Она решила, что может теперь горы сдвинуть. Она даже собиралась от него родить и начала усердно вычищать-оздоравливать после Кирилла свой организм. Амитовой тогда было ее жалко. Ведь бросит и глазом не моргнет старушку-бабушку с ребенком на руках. Рожать-то надо вовремя, это она как врач могла заявить. В тридцать три — тридцать четыре рожают второго-третьего, а не первенца. Но Жанна была непреклонна. Руслану же было абсолютно все равно. Он исправно челночил в Венгрию и сам себе казался титаном бизнеса.

Больше всех создавшейся ситуацией были недовольны Афина и Глебов.

Пытался возмущаться Кирилл, но уж его-то мнение вообще никто в расчет не брал. Традиционно фыркала Марья… Но когда она не фыркала? Жанна таскала Руслана на все семейные мероприятия и тихо светилась ожиданием полного обновления жизни. Когда Жанна все-таки бросила курить, все поняли, насколько серьезно и решительно она настроена. Тревогу забил Виктор Федорович.

— Наташа, ты среди них самая умная, самая опытная, самая старшая, — сказал он тогда.

Как это было дальновидно. Как умно. Дамир только отбил у Саши Хромого контроль над рынками, только-только налаживал бизнес. Все пророчили ему скорую смерть от пули. Но Глебов зрил в корень. А потому Наташа и казалась ему такой вот умной.

— Ты понимаешь, что происходит?

— Ничего. Выйдет замуж, разведется, у нее это хорошо получается. А на старости лет будет кому воды подать.

— Ты и для себя такой вариант планируешь? По поводу воды? — спросил Глебов строго. — Глаза разуй!

— Что? — сердце екнуло. Зря дядя Витя говорить не станет. Если что скажет — все в глаз. — Что?

— Катя твоя, вот что… И кончится это подворотней. Ясно? И ни стакана, ни воды…

— Да пусть гуляет. — Амитова облегченно выдохнула. Чуть не лопнула, а тут всего-то — девка гуляет…

— Плюс наркотики, Наташа, плюс наркотики! — Виктор Федорович усмехнулся и посмотрел исподлобья. — И я не шучу, как ты понимаешь…

— Мамочки, да что же это? Да что же делать-то? Да я… Да мы… Да Дамир их всех перестреляет, гадов ползучих, чтобы мою Катечку… — запричитала Наташа.

— Да. И начнет как раз с нее. С Катечки. Ножки ей вырвет, ручки вставит. Нрав-то татарский. Крутой… — спокойно подытожил Глебов. — И тебе как матери содержание выпишет, а с работы снимет. Чтоб дитя воспитала… Как положено.

— А что же я без работы? Как же? — Тогда, лет пять назад, Наташа только начала продвижение. И ей это нравилось. Все нравилось: и белый халат, и отсутствие больных, и общее руководство, и хозяйственные хлопоты. И впереди была новая жизнь, в которой из Наташки «подай, принеси, пошла вон, бездарная», вырастет нечто вроде памятника медицине. Она уже тогда понимала, кем может стать…

— Вот и я об этом, — грустно сказал Глебов. — Думай.

— Ой, дядь Витя, а что делать-то будем? Может, к отцу ее пойти. Пусть ремень возьмет да отходит как положено, а? — Тогда на голове еще была коса, которую Наталья поминутно трогала, чтобы убедиться, что все это происходит не во сне…

— Замуж Катю надо отдать, за взрослого надежного парня.

— Да кто ее возьмет сейчас-то? И где их, взрослых, взять? А если Дамира уложат, так вообще? Кому мы такие родственнички будем нужны? — Она беспокоилась очень искренне, но где-то там, внутри нее, в глубине души, теплился огонек надежды. Глебов играет. Хитрит. И разговор он этот завел не напрасно, хочет он чего-то такого, о чем сразу не скажешь. Поэтому она почти не удивилась, когда Глебов закончил так:

— Вот и я о Руслане. Два года на него смотрим. Подходящий. И Катьке значительно больше нужен, чем Жанке. Согласна?

Наташа даже не смогла как следует кивнуть. Катьке шел-то всего семнадцатый годок. А все вот как повернулось. Она молчала и широко распахнутыми глазами смотрела на Глебова. На хитрого старого дядю Витю.

— Так согласна? Не слышу?

— А он? Что ж за сговор без жениха, — выдавила из себя Наташа, просчитывая в уме другие возможные варианты спасения дочери из омута разврата. При поверхностном взгляде выходило, что предложение дяди Вити действительно было самым лучшим. Счастлив тот, чьи грехи сокрыты. Родит, успокоится. А если нет, то пусть муж за этим смотрит — его ведь для этого покупают.

— Я с ним разговаривал. Он — не против. Так что давай, будем знакомить. Парень с башкой, ухаживать за твоей сопливкой будет на высшем уровне. Сладится. Еще спасибо скажешь…

Сладилось. Даже слюбилось. Что можно было подумать про Руслана? Да ничего — лазутчик, шпион. Наташка поначалу так и думала. Потом успокоилась. Но на свадьбе все же не смолчала. Не сумела. Как положено тяпнула и подплыла к Глебову — вся шикарная, бриллиантовая, светящаяся…

— Сука ты, дядя Витя, редкой породы. За здоровье молодых? — Она подняла бокал на высокой ножке и тонкой струйкой вылила шампанское ему прямо на башку. Без свидетелей, упаси господь. Один на один. Обернулось это увесистой пощечиной, исполненной аристократической ладонью Глебова.

— Ты много пьешь, — сказал он спокойно. — С учетом того, что можешь использовать себя получше… Подумай об этом…

Щека горела, а на душе было удивительно спокойно. Купленный зять. Кто бы мог подумать, что простая девчонка из предместья сделает такую головокружительную карьеру. Если этот не подойдет, заменим на более интересную модель. Дядя Витя подсобит. Она размахнулась и ударила Глебова по голове. Кулаком. Сверху вниз. Он тихонько крякнул. Скорее всего, от удивления.

— Вот теперь мы квиты, — сказала Амитова спокойно. — А сука ты, дядя Витя, потому, что не обо мне и не о моей Катьке печешься. Ты за Ляльку испугался… Если б Жанка своего родила, то до твоей Ляльки-маленькой и дела бы никому не было. Так? Так… А теперь что? Лет пять она будет страдать, а там, кроме внучки твоей, ей уже ничего и не нужно будет. Так? Дядя Витя? А?

— Ты могла бы отказаться, — спокойно ответил Глебов. — Так что мы не только квиты, — он потер макушку, — мы еще и очень похожи. Ты ведь тоже могла бы найти какого-то молодого врача или, скажем, начинающего Дамира… Но ты согласилась… За здоровье молодых? — Глебов щелкнул пальцами, и у него из-за спины возник официант с подносом. — Я по коньячку, с твоего позволения.

А через два года родилась Мариночка. И теперь-то Руслан не казался такой цацой. Но и Катька была хороша. Ох, хороша… И как упустила она девку?.. Как разрешила? Может, ей нужен был еще более взрослый муж? Тот же Глебов? Чтоб схоронить и потом жить на всю катушку?..

— А кроме Славика, у меня больше ничего нег, — сказала Жанна пустым, бесцветным голосом.

— Да на черта нам эти подонки, Жанка? На черта? Вон я одна живу, и ничего, не бедствую. А?

— Зачем приехала? — Жанна старалась быть спокойной. Таких, как Жанка, Амитова держала в специальной клинике неврозов. Причем лежали они там годами.

— Афинка умерла, знаешь? — Наталья Ивановна спросила и напряглась в ожидании новых неприятностей.

— Я? Конечно! По телевизору всем показывали, — пробормотала Жанна, снова пряча взгляд.

— А мне Глебов звонил. Лично докладывал, — усмехнулась Наташа. — У нас могут быть неприятности. Большие.

Жанна вздрогнула. С момента Катькиной свадьбы у них с Амитовой не было никаких общих дел. Даже с Дашкой, сумасбродной, отчаянной и глупой Дашкой, которая когда-то отобрала самое дорогое, Жанна все равно как-то мирилась. А с Натальей — нет. Потому что сама Наташа устранилась от отношений, избегая объяснений, упреков и прочих составляющих женской дружбы.

— У нас? — Жанна забарабанила пальцами по столу. Дробь выходила нечеткая с явными ритмическими провалами. Руки, стало быть, дрожат. — У нас? У Глебова? У тебя? У Руслана? — Теперь она могла произносить это имя спокойно, без надрыва. Лучший способ справиться с несчастьем — завести себе другое, более крупное. Жанна сумела сделать это. Только дрожь в пальцах не проходила. — У кого неприятности, Наташа? Ты же Афину терпеть не могла?

— И было за что. Сейчас вот из-за сраной кафухи будет столько шума… Можно подумать, что ты ее любила…

— Не любила, — сказала Жанна. — Но жалко. — Хорошо, что Наталья не слышит, как бьется ее сердце. Хорошо, что оно еще не выломало ей ребра. Нужен выход.

— Гляди, Жанна, и не говори, что не получала такого же. — Амитова достала из мягкой замшевой сумки сложенный вчетверо листок бумаги с английскими буквами. — Поймешь или переводчика вызовем?

— Утром нашла в ящике. — Жанна выложила на стол свой. Почти точно такой же. Только на Наташином листке буквы были набранные на компьютере, а на Жаннином вырезанные из разных газет… — Так кто из нас следующая, дорогая Наталья Ивановна?

— Фух. — Амитова облегченно вздохнула и вытянула ноги. — Фух, маньяк, стало быть. Но это легче… Поживиться решил на нашем-то горе…

— Почему маньяк? — тихо спросила Жанна.

— Меньше будешь знать, дольше будешь жить. А я уж было подумала, что ты поумнела? — Наталья Ивановна совсем развеселилась. — А знаешь, пусть тогда поищут. Пусть поищут. Позвоню прокурору. Пусть себе… Сейчас только к Глебову смотаюсь и сразу позвоню. Слушай, а это не ты решила поиграть? Крови мне попить? Я всегда знала, что ты не такая святоша… Всегда. Сама-то Кирюху у Афины дернула, а? А на меня за Руслана губы дуешь. Ах ты, Жанка, перец злой! Корова ты…

Когда Наталью Ивановну отпускало, она сразу начинала искать виновных. И быстро находила. Состояние собственного страха и неуверенности она не прощала никому. Даже дочери не прощала. А тут — Жанка-госпожанка. И ведь главное, что приехала к ней за помощью, за сочувствием, за жалостью приехала. А эта — фифа расфуфыренная — сразу в штыки… Ты посмотри на нее. Ты только посмотри. Надо Глебову сказать. На крайний случай, Наталья Ивановна сообразит Лялечке сиделку на всю жизнь. Дамир заплатит. Такую найдем, что будет с Лялечки пылинки сдувать. Вот же — посадили эту дуру в хоромы, так она — корежит из себя. Наталья Ивановна гневно пыхтела. Слова как бы лезли изнутри, но в горле застревали, вылетали вздохами и странными стонами.

— Тебе страшно, Наташа? — спросила Жанна, с беспокойством наблюдая ее потуги справиться с приступом злобы.

— Да, — вдруг глухо сказала та. — Но это не то, что ты думаешь. Совсем-совсем другое.

— Признаваться будешь в милиции, — прервала ее Жанна.

— Да, и я как раз здесь, — раздался чей-то голос, и женщины вздрогнули.

Они обе, не сговариваясь, сделали одинаковые движения руками. Со стола были убраны письма с приглашением в Афины. У каждой были свои резоны. Убрали и только после этого оглянулись.

В дверях кабинета стоял Кузьма Григорьевич Петров-Водкин. Обеими ладонями он прикрывал нос.

— Апчхи, — деликатно произнес он. — Апчхи, апчхи, апчхи. Извините, еле сдержался, чтобы вам не помешать. Извините еще раз. Пыль. У меня, видимо, аллергия. Да не прячьте, я уже все видел. Сфотографировал. У меня такая память, что… — Он решил не хвастаться, вспомнив, что забыл произнести приветственные слова. — Здравствуйте. Я…

— Кузя, ты, что ли? — прищурилась Наталья Ивановна. — Нет, смотри, Жанка, все наши опять в сборе. Хорошо выглядишь. Ну, я тогда пошла. Раз у вас дела. Нет, ну надо же! А как же Славик? — хихикнула она, поднимаясь со стула.

— Да нет…

— Так да или нет? — игриво спросила Амитова, поправляя слипшуюся челку. — Слушай, Жанка, мужики у тебя как на подбор — красавчики. Но Кузя хоть в возрасте. Ты женат, что ли, герой?

— Женат, — гордо ответил вспыхнувший веснушками Петров-Водкин. — А вы останьтесь. Все равно увидеться придется. Вашу подругу, гражданку Наливайко, убили, — уверенно сказал Кузьма Григорьевич и добавил: — Выбрасывать надо из пластиковых окон. В них гвоздей нет… А теперь о главном… Об убийце…

Глава 6

ЛЯЛЕЧКА И ВСЕ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД

Какая она была? Какая? Их всеобщая любимица, их крест, их «сестричка»?

Лялечка… Похожая на цыганку, назло самой себе родившуюся в городе… Похожая на аленький цветочек с хрупким стебельком в огромных шипах. Молочно-белая кожа, дерзко разлетевшиеся брови, глаза с пасмурной всегдашней поволокой. Она могла бы стать балериной, или хозяйкой салона, или секретарем райкома комсомола. А стала жертвой, трупом, отвратительно воняющим телом с широко раскинутыми ногами. Она стала тем, чем должна была стать, — задушенной уличной шлюхой.

— Сегодня к нам спустится Лялечка, — возбужденно сообщила Афина всем собравшимся на детской площадке. — Лялечка Глебова. И не смотри на меня так… Что такого? Вон, Толик Наташку припер, ты слова не сказала, а Лялечка — не Наташка, у нее папа знаешь кто?

— Да хоть кто. — Жанна уныло посмотрела на часы. Минут через сорок ей пора было идти домой. Хотя бы раз в неделю она должна была учить уроки. Этого раза Жанне хватало за глаза. А классная бесконечно твердила, что научная организация труда была ей не по силам. — Так будем ее ждать? Или надо сбегать домой, подмыться?..

Дашка прыснула в кулачок и погладила по коленке Толика. Ей было абсолютно все равно — Лялечка, Наташенька, кто-то другой… Жизнь была полна приключений, забавных возможностей под носом у великовозрастной подружки Толика — Наташки — организовать то, что Жанна называла «легким флиртом». В результате случались драки, Наташка грубо ругалась и норовила вырвать клок волос, но Дашу это только забавляло… Так смешило! Спортивная секция по акробатике, в которую она ходила до восьмого класса, позволяла Дашке демонстрировать чудеса гибкости и живучести. В бою она всегда смотрелась хорошо. Лучше всех. Жаль, что никто не мог этого запечатлеть. На фотографиях грандиозные дворовые баталии выглядели унылой провинциальной дракой. Зато портреты пришлой медсестрички Наташки в позе «после» вызывали у их дружной компании здоровый жеребячий смех. Интересно, Лялечка тоже клюнет на Толика? Или станет сражаться с Жанкой и Афинкой за Кирилла?

— Не кипятись, — примирительно сказала Афина. — Она прекрасный человек. Прекрасный. Начитанный, образованный. Она будет со мной заканчивать десятый класс. Они с родителями только что приехали из-за границы.

— Поздравляю, — огрызнулась Жанна.

— Джинсы продавать будет, — закинув голову, мечтательно произнес Кирилл. — Надо будет матери сказать… Мои уже…

— Давайте дернем, — миролюбиво предложил Толик, доставая из-за пазухи портвейн «777».

— Нет, давайте сначала решим что-то с нашими песнями, — сказала Афина. Прирожденный организатор. На общественных началах она руководила бандой, которая попыталась примерить на себя лавры «Битлз».

— Лучше дернем. — Толик погладил гитару и с любовью посмотрел на Жанку. С ее музыкальными способностями даже «Крошка Джанетт» превращалась в легенду рок-н-ролла. — А то Натаха явится, развопится.

— И жвачками угостит, — подмигивая Афине, сказал Кирилл.

— Натаха? — удивился Толик. Он был похож на собаку-приблуду — умные глаза, а все остальное жалкое-жалкое: кости, шерсть облезлая, трепыхающиеся на ветру уши. Зато Натаха выбрала ею, а не Кирилла, когда они вместе к ней клеились на танцах. И не какая-нибудь малолетка, а взрослый самостоятельный человек со стипендией. На два года старше их. Они все теперь ему завидуют.

— Дурак, — мягко отозвался Кирилл. — Откуда у нее? Взятка на ночном дежурстве? А я о Лялечке. Слушай, Афинка, а как ее по-настоящему зовут?

— Лариса, но Лялечка лучше, правда? — Тугие красные щечки Афины напряглись, удерживая виноватую улыбку. Афине нравился Кирилл, Кириллу нравилась Жанна. Теперь появится Лялечка… И тогда посмотрим, кто кого выберет.

Шершавому Толику, конечно, не на что рассчитывать, бригада Дашкиных ухажеров — это бабочки-однодневки. Значит, Кирилл. Кирилл минус Жанна. А Лялечке Глебовой никто не разрешит всерьез «ходить» с сыном какой-то поломойки. И вот тогда… Тогда всплывет Афина. Таков был сложный план. Да и сама по себе Лялечка — фрукт полезный, нужный для строительства карьеры комсомольского работника, для достижения всяческих жизненных благ. Богатая, нежадная, слишком симпатичная только, но это пусть. Пусть…

— Ну все, пропало лето, — пробормотала Жанна. — Давай свой портвейн, тяпнем.

— Я не буду, — предупредила Афина, отчаянно краснея. Надо было все-таки их подготовить, а то сразу начнут вести себя отвратительно — со стыда сгоришь. — Кирилл, а ты?

— Обязательно. Дамам стаканы, а сами из горлышка, да, Толян?

Дашка шустро наклонилась и достала из-под скамейки два стаканчика от фруктового мороженого.

— Сюда! Тара есть.

Афина поморщилась и осталась на месте. Она давно привыкла не обращать внимания на все попытки друзей казаться взрослыми и значительными. На самом деле — они совсем дети, ничего не понимают. Даже того, что эта Лялечка может помочь в их затее с рок-группой. Ведь у нее такой папа! А без такого прикрытия ничего не получится.

— Привет, — раздался насмешливый грудной и незнакомый голос. — Меня приглашали выйти. И вот я здесь. Зовут Ляля, портвейн буду. Хочу посмотреть, как живет советская молодежь.

— Ого, — присвистнул Кирилл, подвигаясь к Жанне. — Садись, гостьей не будешь, но пробку понюхать дадим.

— Я постою. Больше влезет. — Лялечка спокойно повертела в руках протянутый хитрой Дашкой стаканчик и, не морщась, опрокинула его содержимое внутрь.

— Могешь, — одобрил Толик, скользнув по Ляле взглядом. Нет, ему она не годилась. Слишком уж… того… гоношистая. Премудрая. И слишком худая. Так — скакалка, а не девчонка. В армии решат, что малолетка. Да такая и не приедет.

— Еще?

— Хватит, — отрезала Жанна. — Давай мне, и я пошла. Надоело. — Она отбросила руку Кирилла и тоже встала. Они с Лялей были одного роста. И, по мнению Толика, одного пошиба. А Кирилл заметил, что джинсы на них были разные — Лялькины куда как фирмовее. Зато наши, отечественные, с хлопчатобумажной фабрики, сидели на Жанке лучше.

— Подожди, — сказал Кирилл. — Я провожу.

Афина проследила за Лялечкиным взглядом и поняла, что сделала все правильно. Наживку она заглотила. Было бы удивительно, если бы она ошиблась. За те полгода, что Лялечка проучилась с Афиной в одном классе, Афина отлично поняла, куда и зачем плывет эта девочка. Романтика дорогих отелей ее прельщала мало. А Кирилла она пару раз уже мельком видела во дворе. Да его бы только слепой не увидел. Жаль только, что для роли комсомольца-добровольца он подходил мало, а то бы наши киношники вцепились в него мертвой хваткой. Ах как он был хорош! И пахло от него как-то особенно — терпко, дурманяще. Стыдно признаться, но Афине он даже снился. В неприличных историях про поцелуи на помойке. А кроме того, они с Лялечкой читали одни и те же книги. Почти запрещенного Воннегута, почти неизвестного Сэлинджера.

— И главное, — сказала Ляля тягучим, неприличным, как потом выяснилось, чувственным голосом. — Чего она так разнервничалась? Я посижу и уйду…

Она осталась. Она разыгрывала свою пьесу, где в главной роли была одинокая маленькая девочка с большими возможностями. Все, что предлагало ей счастливое детство в доме крупного выездного чиновника, казалось ей скучным.

Смешным, примитивным и очень ненатуральным. Лет семи от роду Лялечка догадалась, что относится к касте избранных. Перед ней заискивали взрослые дяди и тети, учителя и даже зубные врачи. У папы был свой водитель, а у мамы — чуть ли не у единственной женщины в городе — личное авто. Папа был занят тем, что двигал фигуры по доске почета, мама тем, что боялась старости. В большом дубовом столе папа хранил вымпелы, грамоты и порножурналы, в маленькой тумбочке возле кровати мама держала кремы и таблетки, от которых хотелось спать. Или не жить. В тринадцать лет Лялечка попыталась отравиться. Она написала записку и, приняв изрядную дозу снотворного, заснула в ванной. Ее нашла приходящая домработница. Потому что у папы было ночное совещание, а мама заигралась с подругами в бридж. На Лялечкину выходку постарались не обратить внимания.

— Девочка растет, — сурово глядя на жену, сказал папа.

— А я — старею! — взвизгнула мама. — Тебе и карты в руки. Можешь жениться на любой из своих девок, мне все равно. Все равно. Ты все делаешь только ради карьеры.

— Я — ради нее. И если я ее потеряю, пеняй на себя. Вот список мест, где она не должна бывать. Вот список книг обязательных к прочтению. Проследи.

Целый год, опасаясь рецидивов, Лялечку держали дома. Называлось это болезнью сердца. А потом они уехали в теплую черную страну, где должна была начаться их новая жизнь. Где они были — семьей. Именно там мама и начала пить. От скуки и от папы. А папа…

Он смотрел на нее строгими влюбленными глазами и, напевая «Мы красные кавалеристы и про нас…», тихо ускользал на работу. Тихо, чтобы не разбудить маму. Ее он оставлял Лялечке. Их подробные физиологические исповеди научили девочку пропускать мимо ушей не только главное, но и все остальное. Образ отца — мерзкого развратного вампира — не вязался с видом истерзанной и пьяной матери. Они друг друга стоили. Лялечка записалась на прием к послу.

— Нам надо уехать в Союз, — твердо сказала она.

— Школу ты можешь закончить и здесь, — ответил пузатый симпатичный человечек с серьезными узкими глазами.

— Моим родителям не подходит этот климат, — заявила она. — Или я буду просить политического убежища. Будет грандиозный скандал. — Она развернулась на каблуках и оставила посла с его раздумьями наедине.

Оказалось, что добиваться своего очень просто. Надо только побольше смелости и наглую физиономию… Виктор Федорович ударил Лялечку прямо с порога. И не ладонью, как молодую нашкодившую женщину, а кулаком — как настоящего противника. Она оценила этот жест. И запомнила надолго.

— Еще выходка, и я не знаю, что сделаю, — предупредил отец.

— Их будет еще очень-очень много, — тихо и твердо пообещала Лялечка.

Мать, в момент протрезвевшая, только грустно покачала головой и подытожила:

— Если тебя не драть как Сидорову козу, то толку не будет.

В этот день она напилась так, что ей вызвали врача, поставили капельницу с гемодезом и велели не показываться на жаре.

Все это Лялечка сфотографировала новомодным «Кодаком», а потом по самоучителю начинающего фотографа справилась и с проявкой и с печатью. Дальше были варианты, позаимствованные у Ирвинга Шоу… Но наклеить фотографию пьяной матери на плакат для демонстрации не хотелось, отдать в буржуазную печать — было предательством. Лялечка обошлась малой кровью. Она выпустила домашнюю стенгазету и обнародовала ее на очередной семейной пьянке посольских. Особенно смеялась Ирочка, новая повариха и новая папина пассия. Она так смеялась, что Глебов уже и не знал, которой из них первой дать в морду — ей, матери или Лялечке.

Проглотили и это. Видно, папочка Витя был действительно ценным работником. Правда, направили в провинцию. Зато на очень-очень перспективную должность. Мама продолжала пить, а в минуты трезвости — гонять по городу на ярко-красном «жигуленке». И то и другое было уже одинаково опасно для жизни. Маму надо было лечить. Лялечку мама едва переносила.

— Ты забрала у меня молодость и возможность маневра, — говорила мама, грустно икая.

А папа на шестнадцатом году Лялечкиной жизни, уже после той выходки в жаркой стране, вдруг разглядел в ней человека.

— Смотри, детка, больше чтобы этого не было. Мы — другие, мы живем по правилам, и за те блага, что мы имеем, иногда должны расплачиваться по самому большому счету.

— Феликс Эдмундович Дзержинский, — сказала Лялечка насмешливо. — Смотри, не умри от голода…

— Если моя дочь вырастет диссиденткой… Нет, если она проявит малейшие признаки инакомыслия… если ты, дрянь, себе позволишь еще раз что-то подобное… — Виктор Федорович схватился за сердце.

— А если проституткой? — спросила Лялечка. — Потому что алкоголичка у нас уже есть. И маньяк.

— Я тебя убью, — простонал отец. — Потому что люблю такую дуру… Потому что, кроме тебя… у меня ничего…

— Дачный участок, домик в деревне, автомобиль, кооперативная квартира и немного антиквариата — не в счет?

— Ты научишься нормально разговаривать? — тихо спросил отец.

— Да, если пойду учиться в нормальную школу, — почти попросила Лялечка. Потому что была альтернатива. Особое учебное заведение со скромной вывеской и соответствующим «контингентом». Для таких вот… Чтобы они не рассасывались и группировались согласно видовым особенностям.

— Дура, — буркнул отец. — Сама не захочешь.

Неправда, она очень-очень хотела. Нормальных друзей, нормальных, то есть бедных, людей вокруг, нормальных отношений без устава и без вранья. Она очень хотела. А они — нормальные, другие — почему-то нет. Учителя снова заискивали и аккуратно завышали оценки, девочки оценивающе перешептывались, мальчики, может, и хотели бы проводить ее домой, но это делал папин личный водитель. Поэтому Афинка — плотная, серьезная, назойливая, как муха цеце, стала для нее связующим звеном с миром. Со школьной дружбой не получилось. Оставалось надеяться на дворовых — на свою собственную компанию. Но и ее еще нужно было завоевать. Или купить…

— Фотоаппарат «Кодак». И пленки, — сказала Лялечка, глядя в круглые светлые Дашкины глаза. — Тебе интересно?

— А я тебе что? — прищурилась Дашка, которая была совсем-совсем не против дружбы с этой хорошенькой странной девчонкой. — Вечное рабство?

— А что, у вас это принято? — Лялечка взглянула на застывшую Жанну. Сейчас решалась ее, Жаннина, судьба. Прощай, музыка, здравствуй, теплая девичья дружба? Неужели Даша, с которой они подружились еще на почве неупотребления компота из сухофруктов, сейчас ее предаст?

— А у вас? Разве нет? — Даша заразительно рассмеялась и тряхнула густыми завитыми на полгода кудрями. А внутри уже сидел черт. Который твердил ей про фотоаппарат, пленки, альбомы, выставки… Редакторское кресло «Советского экрана» или завотдельское в «Смене».

— Ну, так как? — Ляля наклонила голову влево, чтобы лучше видеть, и забарабанила пальцами по вырезанной на дереве надписи: «Жанна + Кирилл = любовь».

— Даша, мы уходим, — требовательно сказала Жанна. Тут она просчиталась. Не надо было так… Не надо было так демонстративно командовать. Тут Лялечка рассчитала все правильно. А главное, как просто.

— Идите, а мы посидим. Подождем Наташку, — улыбнулась Даша и стыдливо уставилась на сероватый песочек под ногами.

— Зато у тебя есть я, — громко и радостно сообщил Кирилл, поспешно обнимая Жанну за талию. «Какая неслыханная дерзость!» — красиво подумала Афина. «Как это ненадолго», — улыбнулась Ляля.

— Да, а я сволочь, — буркнула Даша и добавила громко: — Пошли за твоим аппаратом. Прямо сейчас и поснимаем. Очень хороший свет. Ну?

Дашу она приручила первой. Это было легко. И предала ее она на удивление легко. И от нее от первой услышала плебейский свистящий шепот:

— Я убью тебя, сука, убью…

Лето действительно пропало. Ляля все чаще выходила к ним во двор, мягко улыбалась, прислушиваясь к разговорам, давала ценные советы, таскала им виниловые пластинки полузапрещенных групп. Даже мозгов Толика хватило для того, чтобы понять — их дворовая группа никогда не станет похожей на что-то приличное. Жанна пыталась упираться и настаивать. Но было поздно. Сумасшедший синтезатор «Пинк Флойда» сразил Толика наповал.

— Или так, или никак. Тем более, что мне все равно в армию. Осенью, — отрезал он. Жанне не оставалось ничего, кроме тихой ненависти к «царской дочери».

— Почему ты ее так не любишь? — спросила однажды восторженная Даша. — Смотри, как у меня хорошо получается. На ее аппарате. — Она сунула под нос Жанне глянцевую бумажку с изображением их двора. На фотографии он выглядел очень живописным — старым, светлым, пронизанным лучами заходящего солнца. И даже мусорный контейнер, предмет особенных забот Кирюхиной мамочки, выглядел как место археологических раскопок. — Нравится? Скажи, нравится? — Даша тронула Жанну за плечо. — А вот еще, смотри… Это ты, это цветок, который стоит у меня на кухне. Ну, скажи, дело? А?

— Нравится, — буркнула Жанна. — И не потому, что ее аппарат, а потому, что у тебя талант.

— Да? — Лицо Даши вспыхнуло и засветилось изнутри. — А ты мне тогда напрокат Кирилла дашь? Мне надо в одном месте засветиться, чтобы один крендель приревновал.

— Бери, — пожала плечами Жанна. — Я ему скажу. А с этим, — она кивнула на снимки, — с этим что?

— Так я и говорю, Лялечка посылает их на конкурс молодого фотографа. Ее папа знает председателя комиссии. Прикинь? Мы выиграем, и их напечатают. — Дашка взвизгнула и завертелась на одной ноге. — Так я Кирилла забираю? Только это… мы с Лялечкой туда идем. Ну, на дискотеку, — быстро добавила она.

— А… — протянула Жанна и нарочито подобострастно закивала. — Понимаю. Значит, расплачиваться за конкурс буду я. Борзыми щенками.

— Это из Гоголя? Или Толстого, — уточнила Даша, не читавшая классики даже в пределах школьной хрестоматии. — Ну, ты же обещала, первое слово дороже второго. Ну, пожалуйста. Ну, надо. Ну, конкурс же. А хочешь, мы Афинку с собой возьмем? Она присмотрит.

— Приглашайте сами! Пойдет — хорошо, не пойдет — тоже неплохо, — сказала Жанна и прикусила губу. Потому что Дашку с ее талантом, конечно, было жалко. Но Лялечке — только фигу. Только и исключительно.

— Если это для тебя — пожалуйста, а для нее пусть другие постараются.

— Тогда я у нее спрошу. Может, Толиком обойдется? — вздохнула Даша. — Только это уже сегодня. Она может не успеть так быстро поменять планы…

Как выяснилось тем же вечером, Лялечка от своих планов отказываться не любила. Кирилл пошел с ними на дискотеку и натанцевался там под примитивную, с точки зрения Жанны, «феличиту» под самую завязку. По донесениям Даши, медляки он пропускал, стараясь соблюдать приличия. Под медленную музыку он уплетал пирожные по двадцать две копейки и пытался отсесть от Лялечки подальше. Но как он мог пойти?!

— Марья Павловна, Кирилл дома? — спросила Жанна, появившись на пороге их квартиры в семь часов утра.

— Это он только с тобой ночью приходит. А с приличными девочками вовремя, — сухо ответила та и заслонила собой дверь. — Что тебе? Спит мой мальчик! И ты себе иди…

— Давайте я вам помогу. — Весь воинственный пыл Жанны в присутствии Марьи Павловны вдруг испарился. В конце концов, Кирилла было даже жалко и маму его тоже. Когда еще у него бы появилась возможность сходить куда-то… В «Карусели» вход стоил пять рублей. А зарплата у Марьи Павловны была семьдесят. Семьдесят — дворницкая и еще немножко в библиотечном коллекторе. И все. И чего было бушевать?

Жанна виновато посмотрела на узловатые замученные мамашины руки и втянула голову в плечи. Да, она, эта работница метлы и совка, была ей неприятна, но что поделаешь…

— Давайте я вам помогу, — снова предложила она.

— Ой, иди уже отсюда, помощница. Иди своим инженерам помогай. Тоже жизнь-то не сахар. А туда же — людьми пренебрегать. Иди. — Мама Кирилла смотрела на Жанну красивыми, но какими-то безжизненными, злыми глазами и почему-то не скрывала своего пренебрежения.

— Я вам не нравлюсь? — спросила Жанна прямо.

— Нет, — односложно ответила Марья Павловна. Помолчала и добавила: — Мне никто не понравится. Но ты — меньше всех. Моему Кириллу жена нужна, а не искатель приключений. А, ты все равно не поймешь…

— Мам, ты с кем там? Жанка пришла? — Трусатый Кирилл вышел в небольшую прихожую и сладко потянулся. — Привет, — виновато сказал он. — Я вчера…

— Да что ты, сынок, оправдываешься? — возмутилась Марья Павловна. — Ну, погулял, что такого? Вон стоит она, глаз не прячет, что ты голый перед ней. Так пусть и знает свое место.

— Мама! — крикнул Кирилл. — Мама, перестань. Жанна, подожди! — Он выскочил на лестничную площадку вслед за рванувшей восвояси Жанной и, немного подумав, вернулся домой.

— Вот и правильно, — улыбнулась мать. — Пусть на голову не садится.

— Я ее, между прочим, люблю, — огрызнулся Кирилл, рассматривая в зеркале свое тело. — И ты, мать, не вмешивайся. Слушай, а я не очень худой? — испуганно спросил он. — Смотри, вот тут ребра как-то торчат и ноги…

— В самый раз, мой золотой, в самый раз. — Лицо Марьи Павловны помягчело, глаза на минуту потеплели, она поцеловала сына в плечо, потом снова насупилась. — Смотри, с Жанкой осторожнее. У нее и имя дурное. И припадки эти… Ей бы Францию спасать или флагами махать. С такой, как она, можно и до тюрьмы докатиться.

— И до сумы, — усмехнулся Кирилл. — Мам, ты меня продать, что ли, хочешь? Пока не наступило полное совершеннолетие.

— Дурашка. — Марья Павловна тяжело вздохнула, сунула ноги в разбитые резиновые боты и, взглянув на часы, сказала: — Ты сам поешь. Мусор сгружу и приду. Пойди оденься. Ключи, если что, положи под коврик. Все, сынуля, не шали…

Как только дверь за матерью затворилась, Кирилл натянул спортивные штаны с вытянутыми коленями и выбежал во двор. Жанна сидела в беседке и сплевывала на собственные ноги шелуху подсолнухов.

— И мне, — сказал Кирилл, присаживаясь рядом.

— Отстань, — огрызнулась Жанна вполне миролюбиво. В принципе она уже вздохнула облегченно. Что бы она делала, если бы он не вышел?

Без Лялечки Кирилл казался ей безраздельной собственностью. Чем-то приросшим и уже не отделимым от нее самой. Не самый умный, не самый смелый, иногда с ним бывало скучно. Но это был ЕЕ Кирилл. Не чей-то, а именно ЕЕ. Получается, что Жанна ошиблась? Человек не может принадлежать другому только потому, что они давно вместе…

— Скоро осень, — сказал Кирилл.

— Очень своевременное замечание. — Жанна посмотрела на него внимательно, испытующе. — Тебе Лялька нравится?

— Ага, а семечки горелые. — Кирилл сосредоточенно рассматривал свое отражение в осколке зеркала, которым пользовались малыши для разжигания вселенского дворового пожара. — Нравится, симпатичная, но люблю-то я тебя. — Он вдруг зевнул и потянулся, чтобы обнять Жанну. — Не ревнуй.

Дурак он, что ли? Жанна изумленно посмотрела на своего «мальчика» и разочарованно вздохнула. Она ждала приступа страсти, а получила какого-то недоспавшего нарцисса. А самое интересное, что ему-то, кажется, до фени, нравится ли он ей? Или это просто уверенность?

— Скоро осень, — согласилась Жанна и решила над этим подумать. Может, он тоже ей не нужен? Разлетятся по институтам и все. Все?

Последний год, последний класс. Толика проводили в армию, увековечив, прощание кипой сделанных Дашкой фотографий. Наташа появлялась во дворе все реже. А они — Жанна, Даша, Афина и Лялечка — ежедневно просиживали в беседке дотемна. Кирилл появлялся только тогда, когда Даша приводила кренделя. Разбавленная компания была снова веселой и шумной. А девичья делилась на группки, в каждой из которых Жанна была лишней. В этом году она с нетерпением ждала зимы, чтобы реже видеть и слышать всю эту новую Лялечкину свиту…

— Даша отравилась. — Афина отыскала Жанну в булочной и, лихорадочно разбрасывая слюни, вцепилась в рукав ее пальто. — Представляешь, идиотка? Чуть все не испортила. Чуть насмерть не отравилась. А нам всем — неприятности. Лялька ей такое одолжение сделала, а она, неблагодарная, решила отомстить.

— Давай выйдем на улицу, — предложила Жанна. — А то тут всем интересно. — Она показала взглядом на хмурую сумеречную очередь.

— Да, интересно, — сказала тетка в драповом пальто с норкой на воротнике. — Молодые, все вам для жизни дали, а вы травитесь с жиру. Я бы таких за сто первый километр…

— В северном направлении это уже другая область, — огрызнулась Жанна.

— Ишь ты, какая образованная. — Тетка не желала сдаваться, и девушки покинули булочную.

— Ну. — Жанна смотрела на крупный сероватый снег, который был похож на кружевные воротнички школьной формы. — Ну, говори, а то холодно.

— Какая ты равнодушная. Кроме Кирилла, тебя вообще что-то интересует? — фыркнула Афина и посмотрела на Жанну с осуждением.

Конечно, весь двор уже знал… Марья Павловна постаралась. Она собственношвабренно изгнала Жанну из своего дома и позвонила ее родителям с истерическим заявлением:

— Держите свою девку, пока она в подоле не принесла.

Кирилл попытался объясниться где-то через неделю. Он что-то лепетал про домашний арест, про невозможность общения с миром, про свинку, справку и пропуски занятий, но Жанна не хотела ничего слышать. Этот позор «в подоле» было просто невозможно пережить. «Береги честь смолоду», — сказал ей отец, собираясь на вахту, на Север. А мама купила брошюрку «Моральный кодекс строителя коммунизма» и предложила ее законспектировать. О подоле там не было ни слова. То, что не запрещено, разрешено. Вот о чем подумала Жанна. Последний удар Марья Павловна нанесла, когда Жанна отказалась мириться с Кириллом.

— Смотри, я ведь и в школе могу рассказать, чем вы там забавляетесь. Моему-то что — с гуся пода. Он — мужик. А ты — прости господи… — сказала она, налегая на лопату. Жанна остолбенела. Она не в силах была двинуться с места. Ее душили слезы. — Тебе все ясно? Смотри, дай парню школу закончить, — добавила Марья Павловна, останавливая движение лопаты у самых Жанниных сапог.

Какой же это был стыд и позор… Какой позор! И мама осторожно поинтересовалась ее менструальным циклом, и соседи изучающе разглядывали Жаннин живот, и все-все, казалось, слышали эту мерзкую грязную сплетню, от которой никак невозможно было отмыться.

— Какая гадость, какая гадость, — все время повторяла Жанна, даже не пытаясь объяснить кому-то, что ничего у них с Кириллом не было. И не намечалось даже. Какая гадость! А теперь вот, Афина…

Снег падал на ресницы и таял слезами. Жанна стояла на углу возле булочной и не могла двинуться с места. Вроде никакой трагедии. А получается, Ромео и Джульетта. Бедный Кирилл…

— А ты-то чего плачешь? Передо мной можешь не выставляться, что я тебя, не знаю? Это Лялечка сомневалась, но я ее убедила, что ты его на пушечный выстрел… что себя бережешь для мужа и только для мужа… — затараторила Афина.

— Так что там с Дашей? — спросила Жанна, стараясь не вникать в смысл сказанного. — И при чем тут Лялечка?

— Ну как же? — удивилась Афина. — Мы же с ней ходили к Кириллу и постарались, чтобы все это до школы не дошло. Меры принимали. Между прочим, это она посоветовала. Потому что у нее есть представления об аппаратной и оперативной работе.

— Переданные генным кодом? — уточнила Жанна.

— А что плохого в партийных династиях? Такой же труд, как любой другой. — Афина явно замерзла. Она начала притопывать короткими ногами и подпрыгивать на месте. Но прощаться почему-то не спешила. Ей нужен был собеседник. — И мы же не думали, что так оно все повернется. В нашей школе такой скандал был. Зачем тебе и Кириллу повторять чужие ошибки? Ты же не хочешь пойти на выпускной с животом? Мы и предварили возможные неприятности. По-дружески. Принципиально. По-комсомольски.

— Ты сама-то веришь в то, что говоришь? — спросила Жанна хрипло. Она так устала от всего этого, что у нее даже не было сил дать Феньке по макушке. Жанна просто тупо слушала и не верила своим ушам. Какие-то люди влезли в ее вялотекущий, давний роман с Кириллом и теперь ждали аплодисментов? В ушах зазвенели колокольчики. Один из них все время дергался не в такт. Жанне стало плохо.

— Лялечка советует тебе взять справку. Ну, у врача, чтобы представить ее мужу.

— И комсомольскому собранию, — отозвалась Жанна. — А что вы сделали с Дашкой? Что твоя Лялечка посоветовала ей?

Нет, она просто не могла больше выдерживать этого. Милое общение со скучающей богачкой почему-то обернулось гадостью. Такой, от которой теперь не отмыться.

— Не хочу ничего слушать, ничего! — Жанна сорвалась с места и, чуть поскользнувшись, побежала от Афины.

— Постой, ненормальная ты!!! Я тоже не все разделяю, но надо обсудить, постой! — Афина бросилась было вслед, но, трезво оценив свои физические данные, вернулась в булочную: — Тут стояла моя подруга. Теперь я возьму.

Она бесцеремонно воткнулась в очередь и подумала, что все идет по плану.

Жанна пришла к Даше следующим утром. Еле досидела до конца математики и, бросив прощальный взгляд на учебник по обществоведению, решила прогулять два последних урока в расписании этого дня.

— Даша, открывай. Это Жанна. Я ушла с уроков, поэтому в подъезде мне стоять не очень-то. Сейчас кто-нибудь увидит, дома будет скандал.

— Заходи. — Даша приоткрыла дверь и старческой шаркающей походкой направилась к себе в комнату. Жанна почувствовала неладное. Обычно подруга встречала гостей целым потоком указаний — «осторожно, тапки, не дергай половичок, не цепляй расческу». Все Дашкины визитеры ощущали себя слонами в посудной лавке. Одним своим вторжением, пусть даже и на носочках, пяточках, они нарушали педантичную гармонию Дашиной квартиры.

— Ты где? — спросила Жанна, стараясь поставить свои сапоги аккурат носочками к двери. Так, как всегда делала сама Даша.

— Я у себя, лежу тут, — бесцветным голосом отозвалась та. — Не бойся, это не заразно.

Жанна вошла к ней и застыла на пороге. От Даши остались одни глаза — злые, пылающие глаза. Миловидность кукольного личика стала пугающе целлулоидной, ненатуральной. Оно, лицо, лежало как бы отдельно от самой Даши.

— Что случилось? — спросила Жанна, аккуратно, чтобы не сбить покрывало, присаживаясь на кресло. — Лялечка?

— Да, Лялечка, — тихо сказала Даша. — Мы выиграли конкурс молодых фотографов. Первое-наипервейшее место. — Голос ее, казалось, совсем треснул, он скрипел и прерывался.

— Поздравляю. — Жанна опустила глаза.

— На столе, — глухо проговорила подруга. — Журнал на столе. Можешь взять на память.

Жанна осторожно перелистывала глянцевые страницы.

— Не шелести ты так, на двадцать пятой. У ее отца в Москве большие связи. Она и помогла. Как могла.

Старый двор, пронизанный лучами солнца, покосившийся антикварный мусорник, беседка, чуть поднятая ветром пыль. Жанна узнала фотографию, И эту, и другие.

«Урбанистические пейзажи и автопортрет фото-художника» — это было написано вверху разворота. А в правом нижнем углу улыбалась Лялечка: изумительно красивая, немного дикая, такая умная, вся наполненная особенным внутренним знанием.

«Лариса Глебова — «Гран-при» конкурса молодых фотографов, удивительное, ясное дарование…» И дальше в том же духе немного парадно-поздравительных слов.

— Я убью ее? — вдруг спросила Даша своим обычным ясным безмятежным голосом. — Как ты думаешь? Я смогу? Не сейчас, попозже?

— Да ладно, — неуверенно ответила Жанна. Она просто не могла оценить масштаб потери. У нее у самой даже при развале их так и не созданной группы не было такого чувства утраты. У нее не было чувства собственности…

— Теперь мы участвуем в международном этапе. По странам СЭВ. Мои работы поехали в Варшаву. Лариса Глебова — как бы псевдоним. Классно? Нет, я убью ее, я обязательно убью ее, — снова глухо и бесцветно прошептала она. — Обязательно.

Глава 7

ДАША И ВСЕ. ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ

Она проснулась оттого, что в спальню вполз страх. Сначала, играючи, тронул пятки, потом быстро пробежал по спине и вонзился в голову длинной тонкой иглой. Она проснулась и долго-долго лежала с закрытыми, глазами, стараясь понять, откуда… Откуда идет волна липкого мерзкого пота и почему так холодеют пальцы.

Сердце стучало громко и ритмично, заглушая привычный стрекот часов. Получалось, она слышала только свое сердце, только то, что обрывалось внутри.

А еще шорохи, звуки, которым не было объяснения. У нее был собственный каталог шумов — вот капнула вода, вот скрипнул диван, беспокойно вздохнул супруг, причмокнула губами Лялька, соседи включили утюг в розетку… Да, она слышала и это… Она слышала все. Понятная спокойная жизнь большого дома — некрасивого, нефотогеничного, слишком похожего на многие другие.

Но что это? Сердце подпрыгнуло и гулко ударилось о кровать. Этот странный протяжный скрип… Если бы в доме жила собака, если бы она согласилась на кошку, если бы читала Стивена Кинга… Но нет. Она отчетливо слышала звук, не поддающийся объяснению и не описанный в ее каталоге.

— Там кто-то ходит? — прошептала она, трогая мужа за плечо.

— А? Что? — Он встрепенулся и приподнялся на локте. — Что ты хочешь? — спросил он хмуро.

— Там кто-то есть? — Она прижалась к его спине и постаралась дышать чуть ровнее.

— Совесть твоя там ходит. Подружилась с привидением, и теперь они вместе тебя изводят. Когда-то она должна просыпаться, жалко только, что вы с ней пробуждаетесь в разное время.

Кирилл лег на спину и мечтательно поглядел на потолок. Сон куда-то ушел. А что, если?.. А что, если они догадаются? А что, если они уже догадались и теперь ищут доказательства? Впрочем…

— Дура, — раздраженно сказал Кирилл и, распрощавшись с остатками спокойствия, пружинисто спрыгнул с супружеского ложа. — Дура, — еще раз повторил он, наткнувшись на икебану из арабских цветов, багульника и пятилетнего кактуса. — Можно не держать эту дрянь возле кровати?

Даша осторожно открыла глаза и недоверчиво посмотрела на пол.

— Я сейчас умру, — тихо прошептала она.

— Ты только обещаешь, — бросил Кирилл, вынимая из пятки редкий экземпляр шипа.

— Нет, точно. Он там не стоял. Я убирала. Я помню. Здесь кто-то был, — вдруг взвизгнула она. — Это твоя сумасшедшая дочь! Это она! Давай спросим!

— Заткнись! — Кирилл нервно повел плечами. Неужели все так просто — Лялечка снова взялась за старое? Дочь терпеть не могла Дашку. Даже своим скудным умишком она умудрилась найти брешь в ее здоровом оптимистичном мировосприятии: вещи, попавшие не на свое место, вызывали у Даши приступы бешенства, плавно переходящие в нудные длительные депрессии. Кстати, от этого тоже можно лечиться. Но две психопатки в одном доме? Нет, Глебов не потянет.

Можно даже не заикаться. Кирилл чуть успокоился.

— Даш, девочка просто шалит. Она, наверное, ходит во сне. А ты испугалась. Давай спать. — Кирилл подошел к трюмо и выдвинул нижний ящик. Все, что должно было лежать в нем, осталось на месте. Пожалуй, теперь это стоит сжечь. Он легко натянул шорты и нырнул между узкими швами в футболку. — Черт, включи свет, ни хрена не видно.

— Ты будешь спать одетым? — обиделась жена.

— Нет, мне надо пройтись. Я сам закрою… Зажечь тебе свет?

Даша не ответила. Она опять почувствовала, что боится. И не вот этих — привычных, постоянных отлучек мужа, а того, что сидит у нее внутри. Даша не верила, что Лялька взялась за старое. Нет. Даша прислушалась к тишине и посмотрела на свои руки. Нет. Нельзя. Нельзя, чтобы это случилось именно с ней. И именно теперь. Если племянник Костик — когда же он только приедет? — сможет окрутить эту чертову дуру, то это уже почти гарантия. Хотя Глебов — надежнее. Только вряд ли он возьмет ее в подруги жизни, если узнает. Сердце снова застучало громче часов. Часы? Вот именно! Даша перестала дышать, но противный мотор никак не хотел заглохнуть. Она прислушивалась изо всех сил, но надежного спокойного «тик-так» не услышала. Она готова была дать голову на отсечение, что в спальне не было будильника. И если бы ей не было так страшно, она непременно прошлась бы по квартире, поискала его, если бы ей только не было так страшно.

— Кирилл, — на всякий случай прошептала она, стараясь не шевелиться. — Кирилл, кто-то у нас есть. Есть. Есть! — Даша примерзла к холодной шелковой простыне и не могла пошевелиться. Утро? Скоро ли утро?

Кирилл выскочил во двор и, сделав несколько приседаний, задумался. А чего это он, собственно? Что случилось? Кто? Кто может заподозрить его, во всех отношениях замечательного, в чем-то паскудном? Да, он любил женщин. Но практически на всех своих возлюбленных он женился и только с одной имел долгую внебрачную связь. Однако и это еще нужно доказать. И все же небольшой набор полуцветной бумаги жег ему руки. Избавиться. А там, в сейфе, — пусть. Там — дела Афины. Здесь — только его. Так отречемся от старого мира? Кирилл повертел головой и подумал, что просто выбросить ненадежно. При теперешнем усердии бомжей его тайны могут украсить стены подвалов, а кому это надо?

Значит, сжечь? Костер… Но с другой стороны, ведь это все могло бы пригодиться… Ах как могло бы. Жаль, что поздно. Кирилл поднял голову и обнаружил, что небо над ним стремительно светлеет. Через некоторое время народ начнет просыпаться и потянется на пробежки, с собаками — на прогулки.

— Привет. Не спится? — раздался почти знакомый голос из кустов.

— Что? — Кирилл подпрыгнул на месте. — Кто здесь? А?

Кирилл от неожиданности выпустил из рук то, что вынес из дома, и про себя выругался. Неприятный холодок тронул спину, сковал мышцы. Мамочки родные, маньяк, что ли? Ветки кустов жутковато подрагивали. Кто-то там ворочался. Ну надо же так влипнуть!

— Иди сюда и пакетик подбери, — позвал невидимый собеседник и протянул к пакету длинную розовую руку. — О, да тут интересно.

— Ах, ты еще и не маньяк, — возмутился Кирилл, мгновенно приходя в себя. — Ах, так ты просто подглядываешь. — Он ринулся в кусты и практически поймал за шкирку своего утреннего знакомца.

— Попрошу! Я при исполнении, между прочим.

— Кузя, опять ты? — Кирилл нехорошо прищурился и поплевал на кулаки. — Ну, все, мое терпение лопнуло. Сейчас сколько? Пять? Шесть? Значит, тебя избили хулиганы. Причем без свидетелей…

— Ты успокойся. — Петров-Водкин в принципе понимал глубокое душевное волнение Кирилла. Он кинулся собирать рассыпавшиеся из пакета бумаги. От кулака Кирилла он сумел увернуться. Ладно, пусть человек пар выпустит.

— Я тут по делу пробегал, — миролюбиво объяснил Петров-Водкин. — Знаешь, я подумал… Сейф, наверное, к себе заберу. Мы его откроем, а потом к делу приспособим. Твоего там ничего? Ну, кроме этого. — Кузьма Григорьевич протянул ему пакетик. Одним глазком он туда уже, конечно, глянул, профессионал ведь. Там лежали фотографии каких-то девиц, на оборотах были написаны странные цифры: 20–50-100 или 10–15–35. Кроме карточек, были в пакете еще списки, то ли зашифрованные, то ли каракулями выведенные. Но Петров-Водкин понял одно — все эти девицы как-то связаны с Кириллом. Может, это все его бывшие… Архив, что ли?

— От жены, что ли, спрятать хочешь? — усмехнулся он.

Лицо Кирилла покрылось пятнами.

— Ты поосторожнее, — попросил Петров-Водкин, снова увернувшись от удара. — Я действительно здесь по делу, и твои увлечения меня интересуют мало.

— Ты… — вспыхнул Кирилл. — Извини…

Что-то надо было говорить. К бабе собрался, что ли? Или сказать, что вышел на пробежку? А может, Дашка была права? Может, это он бродил по их квартире, попирая демократические свободы? Странный он какой-то, этот рыжий мент Кузя.

— Как живете? — спросил Петров-Водкин, располагаясь на бортике детской песочницы. — Что нового с тех пор? Давай-ка сядем, покурим. — Кузьма благостно улыбался.

Кирилл нервно подергивал скулами. Интересно, этот мент вообще-то себя в зеркале видел — шмотки свои, причесочку, шкары? Да на него же смотреть смешно. Придурок какой-то. Кирилл повертел головой. Господи, уже люди выходят… Все, сегодня не успею… Сорвалось.

— Я понимаю, что отрываю тебя от важных забот, но, видишь ли, мне пришло в голову: а не занимались ли вы с Афиной каким-то промыслом?.. — Петров прищурился.

Кирилл опустил глаза и задумался. Свалить все на покойницу? Но ведь потянется ниточка, многое всплывет… Тогда уж не менты будут «в гости к нам»…

— Например, чеканку не делали? — Петров-Водкин решил совершить отвлекающий маневр. Не бить прямо так сразу в лоб: «Где оружие, наркотики, деньги?» Потому что больно уж Афину красиво отправили. Тихо, мирно, чистенько, без всяких лишних выстрелов на улице.

Из детективов, которые они с Леночкой читали всю жизнь, Петров-Водкин знал, что самые запутанные мафиозные убийства — это как раз чистые и бесшумные. Те, что не привлекают внимания из-за своей обыденной простоты.

— Ну, чем вы с ней занимались? Пластиковые пакеты? Сигареты? Шурупы для винтовок? Зеркала для оптических прицелов? Дистиллированная вода для морфия?

— Кузя, я знал, что ты дурак, — процедил Кирилл и рванул на себя пакет. Петров держал его крепко. Они немного подергали его туда-сюда и сохранили статус-кво. Оба тяжело вздохнули.

— А спишь ты хорошо? Кошмары не мучают? — вдруг участливо поинтересовался Кузьма Григорьевич.

Кирилл молчал и ругал про себя на чем свет стоит и эту страну, и свою жизнь, и Дашу, и даже святую женщину — мать Кузьмы Григорьевича.

— И писем вам не пишут? — почти без надежды спросил Петров. — Никаких-никаких? А? — Он вытянул шею, пытаясь заглянуть в глаза Кириллу. Тот глядел на него с преувеличенным изумлением.

— А ты как? — вдруг спросил Кирилл, не отнимая рук от пакета. — Ты-то как? Слушай, не помню, ты с Лялечкой тогда тоже?

Петров-Водкин настороженно оглянулся. Если Леночка пошла его провожать на встречу с бандитом, то должна быть сейчас неподалеку.

— Нет, почти. — Кузьма виновато опустил глаза.

Все-таки тогда Лялечка была женой Кирилла, и вряд ему приятно будет узнать что-то новое о прошлом своей супруги.

— Но ты-то тоже любил Жанку? А барахтался с покойницей? — Ответный удар был мягким, щадящим. Кузьме вдруг стало грустно. Макушка Кирилла, некогда щедро увитая кудрями, светилась гладкими проплешинами, да и вообще…

Он очень постарел с этим нездоровым образом жизни, с этими бабами…

— Все они будут покойницами, — уныло сообщил Кирилл.

— И Даша? — Вот это будет номер. Кузьма поднял глаза к их балкону. Просидеть под квартирой чуть не всю ночь и пропустить новую жертву… — И Жанна? — Вот кого ему было особенно жалко.

Получалось, что она вообще так и не успела ни минуты пожить для себя. Время от времени Петрову приходилось сталкиваться с Артемовой по разным делам — то по ситро, потом по водке, потом — по поводу хулиганского поведения сторожа областной администрации, который держал в вахтерской собаку… Она укусила однажды жену Самого… Поведение собаки расценили как теракт, и дело передали в отдел борьбы с организованной преступностью. Там, кажется, замяли, потому что пес был срочно вывезен в деревню.

— Сейчас-то Даша жива? — Кузьма нахмурился.

— Да, — оживился Кирилл, исподтишка дернув на себя пакет. — Когда я уходил, она, то есть Даша, была очень даже теплой.

— Ну, покойники, они не сразу остывают, — заметил Кузьма Григорьевич. — Так, оформим явку с повинной и разойдемся по камерам? — пошутил Петров.

— Только давай сразу разберемся — ты ее убил или я? — согласился Кирилл.

— Заметано. Веришь, Кирилл, до сих пор не пойму, почему из них из всех ты остановился на Дашке? — Петрова потянуло поговорить «за жизнь», потому что понять психологию преступника — это семьдесят процентов успеха следователя.

— Чего, ты бы Натаху выбрал?

— Да нет, — заметил верный страж порядка. — Но Даша всегда казалась мне такой пустой…

— Это правда — дура она, — согласился Кирилл, считая, что в его положении лучше не спорить.

И действительно, как это он вляпался в Дашку? Удивительно даже. И немного смешно… Именно с ней всегда было смешно и легко. А с Жанной трудно. Когда мужчину все время заставляют соответствовать, он рано или поздно спасается бегством. В жизни Кирилла все получалось само собой. Он даже особенно не задумывался о том, кто будет следующей и что станет с предыдущей. Жанна все время сражалась с врачами и таскала Ляльку по санаториям, Даша кормила, развлекала и заполняла своим идиотизмом семейные пустоты. По взаимному трехстороннему согласию в квартире Жанны всегда были тапочки, зубные щетки и дежурная ночная рубашка для Дашуни. Когда Жанна уезжала, Даша создавала в ванной фотолабораторию, в квартире — особенный праздничный бардак, а в холодильнике — запасы экзотической пищи.

— Сегодня мы будем есть лягушек. Потому что фотографировать их мне уже надоело. Мясо похоже на куриное, только слаще, — предупреждала она, вынимая из просторной холщовой хозяйственной сумки трехлитровую банку.

— Может, лучше курицу? — уныло спрашивал Кирилл. В душе он понимал, что отвертеться не удастся.

— Нет, только лягушек. Но сначала мы их заморим голодом. Потому что убивать — это как-то… Или ты сможешь свернуть им шею? — Даша морщила маленький носик и напряженно вглядывалась в хищные от голода глаза Кирилла.

Он совсем не умел с ней разговаривать. И не понимал, когда она шутит, а когда говорит всерьез. Обманывала Даша его легко. Но и жертвы приносила огромные. Только женившись на ней, он понял, как трудно давался ей этот бардак и неупорядоченность существования.

— А давай их топить. Или убивать током…

— Ну топить долго, давай — током, — поддразнивала его Даша и выпускала на пол всех этих несчастных квакающих существ. Метры пленки она изводила, чтобы заснять лягушиную охоту. Разумеется, эти фотографии никуда не брали.

Метод соцреализма не терпел надругательства над животными, да и над рабочим временем. А в результате они все равно ели курицу…

А как она оказалась у него в постели, Кирилл даже не мог вспомнить. То ли Жанна повезла Ляльку на каникулы в Тбилиси, то ли положила в клинику в Москву и жила там, в коридоре… Жанки не было. Образовалась пустота, с белым-белым романтическим снегом за окном… Новый год такой тоскливо-одинокий… Да, точно, это было зимой. Кирилл сидел дома и тупо глядел «Голубой огонек». «Был час пик, бежали все куда-то…» — пел Леонтьев, а Кирилл бродил по квартире, вдыхая уже почти неуловимый запах Жанкиных духов. Он ее любил. Вот тогда он понял, что всегда любил именно ее. Поэтому Дашка была как бы не в счет. Она забежала в два часа ночи с очередным, вдрызг пьяным ухажером. Парень едва мычал и все пытался пританцовывать. Кажется тогда они разбили в прихожей зеркало.

— Скучаешь? — спросила Даша, мазнув ладонью по лицу Кирилла.

— Да. Тоска, — ответил он и вздрогнул. Дашин ухажер громко всхрапнул, пристроившись на коврике в туалете. — Все, теперь будем ходить на двор.

— Не беда, — сказала Даша и стянув через голову туго связанный свитер, села ему на колени. — Замена на поле? Устраивает? — Она дышала не только туманами, но и застарелым крепким перегаром. — Жанна оценит мое стремление сохранить вашу семью. — Это заявление было абсолютно искренним. Даша считала, что короткий пересып с ней не может считаться супружеской изменой, потому что сама она не имела в виду ничего такого. Все произошло стремительно. Дашин жених еще не успел проснуться, как стал рогатым.

— Я, собственно, что хотела, — деловито сказала Даша. — Мне нужны туфли на шпильке и вечернее платье, которое Глебов подарил Жанке на именины. Она разрешила. А то, знаешь, завтра в гости с этим, — она кивнула в сторону стонущего жениха, — идти. Так чтоб не опозориться. Когда твои будут звонить, скажи, чтобы и мне звякнули. Мне еще у Жанки нужно денег занять.

— Займи у меня, — глухо предложил Кирилл.

— Это будет проституция, — обиделась Даша.

— А так что?

— А так — дружба семьями, непонятно?

Или это было на майские? Но про вечернее платье Кирилл помнил особенно хорошо. Она его так и не вернула. Или на ноябрьские?.. А потом пару лет, как ни в чем не бывало, Даша изображала друга семьи. По-своему она была очень привязана и к нему, и к Жанне, и даже к Лялечке, при виде которой изо всех сил скрывала брезгливость.

— Только пусть она меня не слюнявит, единственная просьба. Ну пожалуйста. — Даша носилась по квартире, прячась от пылких объятий дочери Кирилла. А та, бедная, считала, что с ней играют. И еще Даша всегда съедала Лялечкины конфеты — все до единой и все обещала ей обязательно принести таких же. Зато сколько снимков дочери она сделала совершенно бесплатно. Один даже поместили в учебник по психиатрии, изданный местным светилом. Среди дебилов, расставленных в ряд, Лялечка выглядела самой умной…

И еще Даша всегда нравилась его маме… Как же он вляпался… Как вляпался…

Кирилл осторожно посмотрел на Петрова, который, широко разинув рот, глядел на восходящее солнце.

— Красиво? — ехидно спросил Кирилл и облегченно вздохнул. Рядом с этим несчастным сыщиком все его ночные страхи мгновенно улетучились. Ничего такого. Ничего такого… И даже сейф — не беда. Он снова рванул на себя пакет.

— Да я так отдам, — спокойно сказал Кузьма. — Только посмотри, она-то живая… Вон, по балкону носится…

— Афина? — Кирилл чуть отодвинулся и проследил за взглядом Петрова. — А, так это Даша. У нее сегодня ночь с привидениями… Пришлось вот из дому уйти.

— Да можешь не оправдываться, это со всеми бывает, — участливо заметил Кузьма. — Ничего, сейчас за это и статьи-то нет. Да и раньше не было. Ты в это малолетних не втягивал?

Кирилла будто обдали кипятком. О чем это он? Что он этим хочет сказать? Самообладание. Но как же его сейчас не хватает.

— Я не понял, она кричит? — спросил Петров, пружинисто вскакивая на ноги. — Она что — с прощальным салютом? Прыгать будет? Кирилл?! — Он испуганно посмотрел на Матвеева и укоризненно покачал головой.

— Да никуда она не прыгнет! — Кирилл сплюнул под ноги и побежал к подъезду. В свете произошедшего с Афиной ему совсем не хотелось, чтобы Даша выпрыгнула с балкона на глазах у всей милицейской управы. — Стой, зайди в комнату, я уже дома! Стой, Даша! — прокричал он, скрываясь в подъезде родного дома.

Петров, немного поколебавшись, занял позицию на улице. Он решил в случае чего криками отгонять Дашу Матвееву от бортика. Созданный Кузьмой Григорьевичем шумовой эффект мог привлечь внимание соседей. Таким образом несчастную жертву можно было спасти.

— О, дайте, дайте мне брезента, я свой позор сумею искупить!!! — во всю мощь сильного, но противного голоса запел Кузьма Григорьевич.

Даша вдруг перестала метаться по балкону. На несколько мгновений она застыла на месте и с интересом посмотрела вниз. Кроме нее, вниз посмотрели еще десятка два человек.

— Мужик, ты что, дурак? — спросили с пятого этажа.

— А одеяло подойдет? — поинтересовались со второго.

— Мама, несите ведро воды, сейчас мы этого тореадора искупаем, — раздалось с балкона, явно принадлежащего соседнему, не имеющему к происходящему никакого отношения подъезду.

— Трубадура, — огрызнулся посторонним наблюдателям Петров, а всем другим объявил: — Женщина хочет выброситься с балкона.

— Нет! — отчаянно завопила гражданка Матвеева, размахивая руками. — Нет! Ни за что! Никогда!

— Так хочет или нет? — строго спросил мужчина с пятого.

— Хочет, но стесняется публики. Дайте брезент, тогда обойдемся малой кровью, — попросил Петров.

— Коля, Коля, просыпайся, отгони машину. Или сейчас на ней таки будут мозги, — с характерным акцентом заверещали где-то над Кузиным ухом.

— Нет! — в истерике вопила Даша. — Нет…

Но ей никто не верил. Наверное, потому, что она плохо выглядела. Еще бы — бессонная, полная страхов ночь. Сердце Даши рвалось на свободу. Она вдруг поняла, что попала в ловушку, искусно расставленную собственным мужем. Он все это подстроил. У него есть сообщники. Теперь у них будет масса свидетелей, что она выбросилась, как и Афинка, по собственному желанию. Что делать? Вернуться туда, где все лежит не на своих местах, где дышит кто-то чужой? Это Кирилл… Сначала Афина, теперь вот она, Даша. Она посмотрела вниз. Только земля, пробитая стеблями худосочной травы. Только пыльный треснувший асфальт. Только это. Больше ничего. Там, в квартире, сумасшедшая падчерица и сбрендивший муж… Хорошо, что она успела выскочить сюда, прежде чем они схватили ее. Пусть натянут брезент… Даша поправила рукой светлые растрепанные волосы, сильно прикусила губы и пребольно ущипнула себя за щеки.

— Нет, — игриво, но громко сказала она. — Пока вы все тут торчите, я не прыгну…

— Так одеяло не надо? — расстроился кто-то.

— Нет! — снова игриво крикнула Даша. — Спектакль отменяется!

— Даша, это я. — Кажется, такая формулировка была лучшей из всех возможных.

Насколько Петров-Водкин знал женщин, они не любят делать глупости при знакомых людях.

— Даша, это я. Говори, что ты сегодня, то есть вчера ела и пила. Записываю!

— Нам зарплату годами не платят, а эта сейчас будет аппетит возбуждать, — возмутился мужчина на соседнем балконе.

— Граждане, — взмолился Кузьма Григорьевич. — Как же вам не стыдно. На ваших глазах предотвращается страшное, а вы…

— Нечего и предотвращать, как нажрутся такие вот дамочки, так и предотвращается…

— Говори, что ела, возможно, тебя отравили! — выкрикнул Петров, не желая сдаваться.

— Кирилл? — уточнила Даша, радуясь, что все проясняется. В ушах у нее шумело, она плохо соображала. В голове мелькали образы, понять которые было невозможно: взъерошенный муравейник, серые лица, чьи-то руки, серые обшарпанные стены. Она, кажется, сходила с ума. И страх никак не оставлял ее. Может, и правда ее отравили.

— Я уже здесь. — На балконе рядом с Дашей возник Кирилл и требовательно взял ее за локоть. — Пошли в квартиру. Не позорь меня, — процедил он довольно громко для человека, скрывающего свои делишки.

— Не пойду! — завопила Даша. — Я боюсь! Там убийца.

— Уйди с балкона, дура. Какой убийца? — возмутился Кирилл, затягивая Дашу в комнату. — Прекрати истерику.

— За мной следят. Там — кто-то есть. Вещи не на месте, — заверещала она.

— У тебя климакс! — заявил Кирилл и, бросив Дашу, ушел. Он решил, что это лучший способ прекратить тягостную сцену.

— Я еще родить могу! Только не от кого, — посетовала она и поискала глазами Петрова. Но того под балконом уже не было. Что есть духу Кузьма Григорьевич понесся к лифту. Он был единственным человеком, который полностью поверил в серьезность ее намерений. В этом деле он ожидал еще смертей. Смерть Афины только начало…

Даша наконец покинула балкон. Она пересекла комнату и вышла на лестничную площадку.

— Я очень счастливая женщина, — сказала Даша. Она стояла у почтового ящика и внимательно рассматривала его содержимое. — У меня очень хороший муж. А будильник стоял на кухне… Я — очень счастливая женщина. На редкость. — По щекам ее текли слезы. Дарья сглатывала их и радовалась, что ручьи не оставляют черных тушевых потеков. Она плакала, но дышала уже ровно. Отпустило. Даша уже понимала, что происходит. За истерику было немного стыдно…

— Я очень счастлива. Честно. И там никого нет… Мне просто показалось. А в ящике я нашла это. Вот. — Она протянула Петрову, буквально выпавшему ей в объятия из лифта, сложенное вчетверо письмо.

Самое интересное, что его содержание он уже знал.

Самое ужасное, что Даша, кажется, тоже…

Самое печальное, что осторожный Кирилл остался к этому практически безучастным.

Значит, маленькая комедия для старого Кузи?

— Ребята, кого из них вы убили на этот раз? — тихо и грустно спросил Петров-Водкин.

Глава 8

ГЛЕБОВ. ОБЫЧНЫЙ КУКЛОВОД

Виктор Федорович обвел взглядом свой кабинет и остался доволен. За последние почти десять лет здесь ничего не изменилось. Паркет, строгая, но светлая полированная мебель, входная дверь-шкаф, скромный вентилятор. Никаких новых веяний. Ничего, что указывало бы на сегодняшний день.

— Старость, — говорил его отец, — наступает тогда, когда ты начинаешь донашивать вещи и перестаешь покупать в дом новые кастрюли.

Глебов давным-давно забыл про моду, его портной просто копировал прежние костюмы с учетом чуть распустившегося живота. Ему самому уже давным-давно ничего не хотелось. Только необходимость заставляла. Он вздохнул и посмотрел на часы. Каждый день рано утром его почему-то охватывал страх. Тот, кто сидел внутри, постоянно требовал подведения итогов. Наверное, его организм готовился к внезапной легкой быстрой смерти. Конечно, у него была сердечная недостаточность, у него был еще и тромб, у него были все предпосылки уйти неожиданно. Так стоило ли лукавить?

Глебов не покупал себе новых вещей. Но это не значило, что ему было скучно жить.

Нет, многое, очень многое ждало впереди. Иногда он даже наслаждался своим знанием, своей скрытой силой и видом унылого старения маленьких куколок, переживших его дочь. Может, она просто не хотела стать такой же? Любившая риск, эгоистичная, властная девочка… Разве можно было представить ее вот такой скучной, испуганной бабой с помятым стареющим лицом? Если бы только точно знать, что она не хотела этого, что она подстроила свой уход… Если бы точно знать, его жизнь могла бы стать совсем другой. И их жизнь — тоже. Глебов нехорошо усмехнулся.

Девочки. Его девочки. Его стареющие сорокалетние девочки-неудачницы.

Пожалуй, они провели это время не слаще, чем он сам. Пожалуй, им тоже хотелось остановиться… Замереть. Не быть. Первой стала Афина. Логично. Совершенно логично, что Лялечка позвала именно ее. Господи, чего только не делала эта странная баба с греческим именем, чтобы быть рядом с его дочерью! Но внучку, свою собственную внучку Глебов ей так и не доверил. Афина смирилась с расстановкой кадровых сил в их большой и дружной семье. Она даже не протестовала, когда Кирилла под руки белые перевели из одного стойла в другое. Они всегда были покорными, его девочки… Но — только не Лялечка.

— Ты не выйдешь замуж за Кирилла, — сказал Глебов на годовщине смерти дочери.

— Почему? — обиделась Афина. — Весь этот год мы были вместе. Мы лучше всех подходим друг другу. Об этом не может быть и речи. Он — мой.

— Вы также были вместе и в день ее смерти, — произнес Глебов, бледнея.

Ему нужно было успеть на самолет. И он не ожидал, что Афина станет сопротивляться. Любое возражение Виктор Федорович всегда принимал очень болезненно, а в тех обстоятельствах… Позднее он понял, что мысль, выношенная им самим, разобранная до последней запятой, не может быть столь же понятной, а потому родной его собеседнику, его партнеру. Особенно если все это время человек занят своими мыслями. Афина совсем не хотела правильно оценить перспективы своего союза с Кириллом. Точнее — отсутствие перспектив. Глебов предполагал, что труднее всего будет уговорить Жанну. Он долго готовился к разговору с ней, никак не рассчитывая, что эмоции гражданки Афины Наливайко станут ему помехой.

— Давай говорить серьезно… Ты собираешься вступить в партию? Метишь в райком? Не так ли? Поэтому твой моральный облик — дело наше, общее. Нехорошо, очень нехорошо будет, если мне придется поделиться обстоятельствами гибели моей дочери с твоими коллегами, и другими обстоятельствами тоже. Подумай, дорогая… И внучку я тебе не доверю.

— Пусть ее воспитывает Марья Павловна, — заискивающе глядя ему в глаза, предложила Афина и тем подписала себе… И тем подписала Жанне брачное свидетельство.

— У тебя мама есть? И папа? А у моей внучки будут дедушка и бабушка? Причем с разных сторон? — Глебов лениво повел бровью, давая Афине понять, что разговор окончен. И впрямь, все эти беседы надо было вести с Кириллом. Он товарищ сговорчивый, понятливый и очень… очень способный. — Это мое последнее слово.

С тем и отбыл. Кириллу он только намекнул, только намекнул в телефонном разговоре, что хорошо бы… Дважды просить не пришлось. Его детское чувство оказалось востребованным суровой необходимостью. Всем — во благо. Так они и плясали — его детки-марионетки. Никогда и никто не посмел усомниться в том, что он, Глебов, имеет право вмешиваться в их судьбы. Им, насмерть перепуганным, это и в голову не приходило. И потом — он, в отличие от многих других, всегда расплачивался. Едва Афина была брошена Кириллом, она тут же заняла должность завотделом культуры горкома комсомола.

Матерью его внучки должна была стать Жанна. Тут он не сомневался. Потому что Наташа могла только испортить сразу двух девочек, а Даша, перекати-поле, вообще не была способна к материнству. Но Жанна никогда не давала повода в себе усомниться. Долгие годы отношения с ней строились по взаимному согласию. Долгие годы. И вот, наконец… Глебов удовлетворенно потер руки.

Жаннина независимость превратилась в осязаемую Кощееву смерть. Эта веревка, которой теперь будет привязана Жанна, на языке кукольников называлась невропаст.

Невропаст. А Афины больше нет… Девочки попались в ловушку. На языке той партии, которой Глебов принадлежал душой и сердцем, процесс назывался чисткой. Вот так — «невропаст и чистка», два хороших, почти медицинских термина.

А вот ремонт в кабинете он делать не станет. И покупать себе новое зимнее пальто — тоже. Тромб может оборваться в любую минуту. Надо очень-очень поспешить… Глебов достал из верхнего ящика стола видеокассету и воткнул ее в гнездо пионера отечественной видеоиндустрии магнитофона «ВМ-12», того самого воронежского, некогда очень престижного… Запись встречи кандидата в депутаты Амитовой с народом должна попасть в эфир в удобоваримом виде. Хорошо, если из трехчасовой съемки останется хотя бы двадцать минут приличного зрелища.

Глебов нажал кнопку «пуск» и стал внимательно следить за происходящим.

«— Вы относите себя к правому центру? Какие теоретические работы вы использовали для формирования предвыборной программы?»

Пауза. Крупный план. Безмятежное лицо, слишком много жира и макияжа, строгий взгляд. Но пауза — непозволительно длинная для умного человека.

«— Да, — наконец разродилась Амитова.

— Кто из современных политиков вызывает у вас симпатию?

— Фабьен Бартез — очень симпатичный мужчина. И Берти Фогс, — смущенно заявляет Наташа».

Катастрофа. Полный провал. Идиотка. Должен появиться засланный казачок, иначе всю эту встречу — псу под хвост.

«— Вы любите футбол? Вы считаете его политическим мероприятием? — наконец-то проснулся «маленький человек от Глебова».

Глебов сделал пометку в блокноте. Этому мальчишке нужно выписать премию.

Долларов десять.

«— Да, — радостно соглашается она. — Если все мужчины смотрят футбол, то конечно же это — политическое мероприятие. У нас даже больные во время чемпионата мира не мрут, простите, не умирают, то есть смертность среди мужчин очень снижается. А женщин держат в основном сериалы. — Слава богу, она улыбнулась. Мило, мягко, по-свойски».

Может сойти за шутку. Глебов сделал пометку и подумал о том, что самое страшное в предвыборной кампании — это общение с народом. На этих встречах попадаются умные, редко, правда, но встречаются. Их трудно обаять и купить бутылкой водки, выданной за подпись. Но после выборов за Нату можно быть абсолютно спокойным, она попадет в команду себе подобных. Там она сможет даже стать звездой: председателем какой-нибудь комиссии или флагманом эмансипации женщин. Там — она будет среди своих. А материал получился паршивым. Только о медицине она умеет говорить с пафосом. Впрочем, не о медицине даже, а о ее хозяйственных нуждах. Можно оставить еще пару фраз. Одну — для левых, одну для округлого окончания беседы.

«— Медицина должна быть бесплатной. — Наташа уверенно положила арбузные груди на стол. — А хороший врач, он у нас голодным не будет. Так еще товарищ Сталин говорил».

Вот это — для левых.

«— Я люблю работать там, где трудно. И никогда не оставляю на завтра то, что можно сделать сегодня».

Глебов выключил видеомагнитофон. Глупая, местами добрая, но очень опасная дама. «Я вдова, сама воспитываю дочь». Прослезиться можно. Особенно тем, кто не знает Дамира. Господи, да кто же его не знает… Но и она теперь только марионетка… Вчерашний разговор Глебов тоже записал. Не для обнародования, не для шантажа… По привычке…

— Зачем ты позвонила в прокуратуру? — сурово спросил Глебов, не предлагая Наталье Ивановне сесть. Он хотел, чтобы та постояла навытяжку и отчиталась.

— Да кафе у меня там зависло. Начнут лазить, выяснять, мне Дамир голову снимет. Скажет, репутацию позорю. — Наташа схватила простой стеклянный графин и жадно выпила половину его содержимого. — Вода кислая какая-то. Хочешь, я тебе пятилитровик питьевой итальянской подкину. С сифоном? — Она плюхнулась в кресло и некрасиво расставила ноги. — Слушай, я так натерлась, прямо сил нет терпеть. У тебя присыпки нет? — Наташа, несмотря на свою полноту, изогнулась и заглянула себе под юбку. — Аж огнем горит…

— С ума сошла? — ласково-угрожающе спросил Глебов, решив не впутываться в филологическую дискуссию о возможности соединения слов «репутацию позорю». — Я мужчина, между прочим…

— Это когда же было? — удивилась Наташа. — Мох ты, Глебов, а не мужчина. Не в обиду тебе будь сказано… Я вот тоже за женщину себя не держу. А потому и жалуюсь тебе как личности, половым вопросом не интересующейся.

— Святая простота! — воскликнул Глебов и улыбнулся. И вдруг резко сменил тон. Противным свистящим шепотом он спросил: — Не боишься доиграться, госпожа Амитова? Дамир что?.. Есть кое-кто и покруче.

— А чего шепотом? — Наташа постаралась пошире распахнуть свои узкие маленькие глазки, и Глебов понял, что играть с ней придется по самым жестким правилам. То, что делала с ним Амитова, на новом русском жаргоне называлось «шлангироваться», «падать на дурака», «прикидываться валенком», «ставить себя на ручник». Глебов был мастером своего дела — с каждым поколением советских людей он разговаривал на понятном и доступном ему языке.

— Я уже дала добро на рассмотрение дела, — сухо сказала Наташа.

— На грани фола. Ты играешь на грани фола. Ты плохо убираешь за собой, детка. — Глебов повернулся к ней спиной, чтобы лишний раз не раздражаться.

Наталья молчала. Виктор Федорович готов был дать голову на отсечение, что, изогнувшись в три погибели, она дула сейчас на свои истертые при быстрой ходьбе ляжки.

— Тебе ее жалко? — не оборачиваясь, спросил он.

— А тебе? — Судя по интонации, Наталья Ивановна улыбалась. — А тебе жалко? Или так было задумано? Глебов, ты меня не пугай, понял? — Амитова сменила милость на гнев и начала ввинчиваться в штопор. Однажды она уже побила Глебова. Сегодня могла бы и убить…

— Наташа, ты была у Афины тем вечером или накануне? — медленно, спокойно, с каким-то особенным наслаждением выговаривая все буквы, спросил Глебов.

— Я? — Она поперхнулась от возмущения.

Глебов резко подался вперед и распахнул окно своего кабинета. Он подставил лицо легкому ветерку. Будет дождь. Хорошо бы. Он улыбался.

— Я? Ну что ты гонишь? — Наталья справилась с волнением. — С чего ты взял? Чего мне там делать?

— Есть по меньшей мере две причины, по которым ты могла там быть. Первая: она тебя позвала. Вот это ты и будешь рассказывать на суде… Есть смысл сказать, что вы выпили за вашу крепкую женскую дружбу. А потом обсудили заем денег и отдачу под это дело кафе. Скорее всего, тебе даже поверят. — Вот здесь Глебов обернулся. Просто не мог удержаться. Он посмотрел на Наташу и увидел перекошенное судорогой лицо. Вот именно так все и должно быть. Он не ошибся. Он снова не ошибся.

— А вторая? — почти спокойно спросила Амитова, закидывая ногу на ногу. — Ты говори, говори. А я пока покурю. — Она вытащила из сумки пачку длинных черных сигарет, которые в ее пальцах смотрелись как палочки из китайского ресторана. Курила Амитова редко. В минуты особого душевного волнения. — А вторая? — спросила она, некрасиво затягиваясь. Дым, видимо, попал ей в глаз, она прищурилась и стала трясти головой.

— А вторая, Наташа, совсем уж нехорошая, просто страшно какая нехорошая.

Она была похожа на кошку, которая вот-вот бросится в бой. Глебову показалось даже, что Наташа прижала уши и завиляла задом. Неужели? Неужели она…

— Ты оставила там свой телефон. В квартире у Афины…

— Не может быть. — Амитова была спокойна, когти втянуты в мягкие подушечки лапок.

Удар пролетел мимо цели. Глебов понял это. Была еще одна причина… Была.

Но чтобы предать ее гласности, стоило хорошенько подготовиться.

— Предположим, что я посещала эту дуру. Кстати, мне вот лично ее совсем не жалко. Так вот — предположим. Не дело было накануне. И задолго. По поводу телефона… — Она замолчала, поиграла ямочками. Если бы она вела себя так на переговорах с народом, то Глебов был бы уверен в успехе предприятия. Нет, определенно там, в парламенте, Амитовой просто не будет равных. — А по поводу телефона, дядя Витя, выходит, что ты его видел? А? То есть — был там после меня… И не рассказывай мне, что у тебя информаторы…

Глебов усмехнулся. В данном случае речь действительно шла всего лишь об информации. Не так прост был дядя Витя, и кому уж, как не Наташе, об этом знать… Он легко и непринужденно переменил тему разговора:

— Получил твою запись, будем монтировать для эфира.

— Ой, если б я знала, что это так хлопотно, ни за что бы не согласилась. — Наташа тоже легко сменила тональность. Только во взгляде тлели угли. Страшные угли затаенной злобы. Она запомнит этот разговор. Он за него заплатит. — Очень трудно. А что там по конкурентам?

— Потом, Натальюшка, потом. Ты ножки-то присыпь, и правда, страшно смотреть, как мучаешься, — нежно посоветовал Виктор Федорович.

— Ну, другие куда больше мучаются. И не присыплешь, главное дело, ничем. Так? Правильно я говорю? — скорбно подхватила Натальюшка.

Кто бы мог подумать, что она может быть таким живым собеседником. Виктор Федорович прикрыл глаза и наслаждался звуком ее голоса. Ах, давно у него не было таких партий, таких удачно разыгранных ходов. Ему даже не было страшно. Все шло по плану.

— Увидимся, детка, — сказал Виктор Федорович, глядя на часы. — У меня посетители.

— Слушай, Глебов. — Она уже стояла в дверях и искала, куда сунуть окурок. В кабинете Глебова не было пепельниц. Из принципиальных соображений. — Слушай, если тебе скучно, морочь мозги Жанне. Она у нас девка терпеливая. А я и зашибить могу.

— Как Афину? — спросил Виктор Федорович, не открывая глаз.

Она пропустила сказанное мимо ушей и тихо, но убедительно добавила:

— И не пиши нам писем. Потому что милиция уже взялась за дело. И будет очень обидно, когда ты, уважаемый человек, сядешь на лавку для подсудимых в качестве маньяка…

Ну, это мы еще посмотрим. Посмотрим. Глебов удовлетворенно улыбался.

Как медленно сегодня тянется время. Нужно было работать. Он дотронулся до небольшой черно-белой фотографии, где Лялечка-старшая была снята со всеми своими подругами. Она была похожа на яркий тропический цветок, который чудом расцвел в дикой неприметной степной траве.

— Ты моя хорошая, — сказал он ласково. — Прости, если что не так. Скоро увидимся. — Приступ сентиментальности больно сдавил горло. Виктор Федорович достал из кожаного футляра любимую ручку и решительно обвел улыбающуюся рожицу Афины черной траурной рамкой. — А ты, деточка, для меня всегда будешь живой. Жаль, что мы так и не успели поговорить…

«А следующей будет Даша, — вдруг подумал он. — А вот третьей… Которая, девочка моя, была третьей?.. С этими куклами мы с тобой разберемся».

В дверь требовательно, вызывающе так, постучали.

— Да, проходите. — Глебов приосанился и провел ладонями по вискам. — Ручку вниз, — посоветовал он тому, кто дергал дверь. — А, это ты? Садись, будем работать.

Глебов открыл блокнот и нашел страницу, где его четким округлым почерком было выведено: «Невропаст».

— Ты сделал все так, как я просил? — Глебов посмотрел на посетителя, как скульптор на глыбу мрамора. Нужно было определить, в каких местах отсекать ненужное… Или стоит заменить этот кусок сразу — на что-то более вдохновляющее. — Все? Или были накладки?

Петров-Водкин понял все без слов. Одного взгляда Кирилла ему было достаточно для того, чтобы понять — здесь лучше действовать повесткой. На нормальную человеческую речь эта семья реагировать отказывалась. Да и что такого он сказал? Чего ради так картинно закатывать глазки и оседать на заплеванную лестничную площадку? Хоть бы помыли. Вот Леночка всегда мыла и следила за графиком исполнения этой процедуры во всем подъезде.

— Уходи, — попросил Кирилл, уже совсем-совсем теряя самообладание.

И это можно было считать единственным положительным моментом плохо начавшегося дня.

— Уходи! — уже заорал он, помогая Петрову спуститься по ступенькам. Всего два пролета, а ощущение, что с горы скатился. Хорошо еще, что Леночка научила его не быть мстительным, но встреча с Кириллом теперь вряд ли забудется быстро. Ныла скула, болела поясница, перед глазами стояли молоденькие девочки с фотографий, а в кармане брюк шелестело письмецо, которое он сумел изъять у плачущей Даши.

Это было такое же письмо, как те два, что он видел в кабинете у Жанны. Нужно идти с этим к прокурору. Прокурор поверит. Не может не поверить. Все идет к тому, что Леночка снова окажется правой. Это убийство, это покушение и это — серия. Игорь Николаевич, патологоанатом, тоже подбросил дровишек. В крови гражданки Афины Наливайко был обнаружен трихлорэтилен — бесцветная, прозрачная летучая жидкость. Обезболивающее.

— Лучше анальгина? — изумился Петров, который болел редко.

— Боюсь, что его вообще не применяют, — смущенно сообщил Игорь Николаевич.

— То есть — яд? — обрадовался Кузьма.

— То есть — обезболивающее. Не больший яд, чем воздух или мясо, — философски заметил Игорь Николаевич. — Но вообще, вообще трихлорэтилен образуется как побочный продукт в процессе метаболизма хлоралгидрата.

— И что из них яд? — попытался снова вникнуть Кузьма. И вдруг его осенило.

А что, если Наливайко сознательно применила яд, то сеть обезболивающее, которое уже не применяется, но действует как-то особенно. Например, как наркотик? И под воздействием этого наркотика она и совершила непоправимое? Стала птицей? Стала бабочкой?

— Где его можно купить? Достать? — оживился Кузьма.

— Да им не пользуются вообще-то. Говорю же, побочный продукт… — раздраженно заметил Игорь Николаевич. — Или ты, уважаемый, считаешь, что наша жертва выпила лекарства, чтобы голова не так болела при соприкосновении с асфальтом? Тьфу ты. — Он еще больше разнервничался и сказал: — Глядя на таких, как ты, я всегда голосую за коммунистов.

— Я, между прочим, не самый худший вариант, — обиделся Петров.

— Ну и чего ты надулся? — вдруг разом подобрел Игорь Николаевич. — Ты и правда не самый худший вариант. У вас в школе кабинет химии был?

Кузьма недоуменно уставился на врача:

— Был. Колбы всякие, препараты, кислоты. — Кузьма Григорьевич добросовестно пытался вспомнить, что еще относится к химии.

— И у нас был. А у хлоралгидрата иногда истекает срок хранения. Так вот мы мальчишками его прятали, а потом мгновенный сон с галлюцинациями ловили. Идиоты. А в принципе его можно и в чашку налить. И в графин. Директор наш спал, помню, как убитый, — раздумчиво сообщил Игорь Николаевич.

К случаям неожиданного покаяния Петров-Водкин был привычным. Он — человек в форме. Он всегда приветствовал такие крайние проявления работы совести, как явку с повинной. В те времена за сон директора мальчишки в лучшем случае получили бы «хулиганку». В худшем их ждало наказание по статье политической и страшной. Сегодня, за давностью лет, и после настоящего раскаяния… Нет, Петров определенно не видел повода для ареста Игоря Николаевича.

— Спасибо за откровенность, — пробормотал Кузьма Григорьевич, все еще объятый жаждой найти «трихлорэтилен» и выявить отравителя.

— Жаль, молодой человек. Жаль, — покачал головой Игорь Николаевич. — Вы совсем не умеете слушать старших. Ваша покойница, скорее всего, приняла хлоралгидрат и в момент падения просто спала…

— Как спала? — Петров-Водкин даже немного покачнулся, но устоял на ногах. — Значит, она ходила во сне? — спросил самого себя Петров.

— Вот уж не знаю, — огрызнулся Игорь Николаевич.

— Она ходила во сне, — пробормотал Петров. — Или она была лунатиком. Или ее выбросили мертвой. Надо сказать Леночке. Надо ее порадовать. Игорь Николаевич, спасибо огромное…

Очень задумчивый, Кузьма Григорьевич ретировался. Картина преступления была еще смутной, неясной, как осенняя погода. Когда с утра солнечно, днем дождь проливной, а к вечеру вдруг выдует все это дело ветер, и останется только чуть влажная земля в соседстве с сухим потрескавшимся асфальтом. Но это было убийство. Расследовать которое сначала не разрешила, а потом позволила Амитова. Необходимо выяснить, испугана она или играет свою игру. Круг подозреваемых был у Петрова-Водкина даже слишком широким. Такие наступили времена. Сегодня могли убить не только из-за кафе или недополученной прибыли, но и из-за неудачного цвета колготок.

Тот, кто писал девочкам странные письма, знал наверняка о том, что когда-то давно они были связаны дружбой, потом — смертью, а потом — враждой, которую нельзя было ни уладить, ни прекратить.

Тот, кого он вчера застал у дверцы сейфа и потом утром застукал во дворе, был связан с ними со всеми. В разные промежутки времени… Со всеми, кроме Амитовой. А может, и она дождется своего часа. А за всеми за ними, за их спинами постоянно маячила чья-то фигура. И это была фигура Глебова. Отца Лялечки-привидения…

С Глебовым встречаться Кузьме не хотелось. Это был как раз тот случай, когда одного раза вполне достаточно. Кузьма Григорьевич зажмурился и попытался стряхнуть с себя наваждение.

— Молодой человек, все, что произошло в деревне Холодки, касается только меня. Я буду миловать и карать. Я, и только я, — сказал он, когда Петров разработал план оперативно-следственных мероприятий и принес его на утверждение участковому. — Чтобы я больше никогда не видел ни вас, ни вашей дилетантской физиономии. — Голос Глебова был сухим и бесцветным. Позже, много позже, в ходе своей небогатой юридической практики, Петров не раз слышал такие голоса. Когда из человека вынимают душу, а оставляют только голосовые связки… получается такой звук, похожий на скрежет и шепот.

— Но ее убили. Она не могла повеситься или задушиться посреди дороги! — закричал тогда Кузя. — Этого нельзя так оставлять!

— А кто вам сказал, что я собираюсь это «так оставить»? — Глебов подошел к Кузе совсем-совсем близко и улыбнулся, заглядывая в самый омут его души. — Нет, вы мне не нужны. Вы не знали, а стало быть, не любили мою дочь. Нет, вы нам не нужны. И вот еще… Вам стоит сменить профессию. Такие азартные игроки в справедливость обычно делают глупости. Непоправимые. И уберите ваши бумаги.

— Но вокруг нее много подозрительных личностей. Например, муж убитой. Наследство…

— Их наследство — это я. — Лицо Глебова было спокойно, но Кузе оно показалось страшным. — Откуда мы можем его выгнать? — спросил Виктор Федорович у участкового. Тот, уже изрядно принявший на грудь, промямлил что-то о партии и месткоме. — Еще вопросы? Возражения? Можете быть свободны… — проскрипел Глебов почти доброжелательно…

Тогда Петров-Водкин еще верил в высшую государственную справедливость, но спорить с Глебовым почему-то не решился. В характеристике с места прохождения его практики случай с Ларисой Глебовой-Матвеевой даже не упоминался…

А были еще те, которые оставались в тени. Громкоголосая шальная Дарья и тихая вежливая Жанна. Почему, получив странные письма, ни та ни другая не обратились в милицию? Ну, по поводу Дарьи ясно — здесь Петров сам предотвратил, но Жанна? А не сама ли она их писала? Пусть даже из добрых намерений, чтобы активизировать следствие. Такой прием Петровым-Водкиным был изучен. По детективу Агаты Кристи, который месяца два мусолила Леночка. Значит, Жанна?..

И почему, почему именно сейчас Петров снова вспомнил о Лялечке и о деревне Холодки? Откуда этот мистический ужас? «Пси-фактор»? Мама говорила, что зрелище это — вредное. Но сама смотрела. И те серии, которые пропускал Петров, смотрела тоже, хотела быть в курсе последних веяний в молодежной субкультуре.

Нужно было обязательно найти человека, который писал эти странные письма. И остановить его любой ценой. А ведь не исключено, что работала банда… Рекламное агентство или новомодные пиаровцы… Петров успел взглянуть на два листка — на тот, который спрятала в сумку Амитова, и на тот, что был извлечен из антикварного почтового ящика Даши. Жанна лишь подтвердила, что ее текст — точно такой же. Они были написаны разным способом — компьютерным и старинным, буквовырезательным. Необязательно одним человеком. Значит, соучастники? Банда? Группа? Мафия? Тогда нужно срочно отправить Леночку к детям. Пусть посидит месяц-другой в деревне… Немедленно. Сейчас же сложить ее вещи и заехать за ней на работу прямо с ними. Все необходимое он отправит позже… Если за всем этим безобразием стоит Глебов, действовать нужно молниеносно.

Составляя на ходу список «самого главного, без чего не может обойтись женщина», Петров совершенно разнервничался. Маникюрный набор, увеличивающее зеркало для выполнения косметических процедур, напольные весы, крышки для закатывания банок, бигуди, шарфики, любимые журналы, несколько пар обуви, теплые вещи, лекарства, подушку… Подушку — обязательно. Леночка специально купила ее для того, чтобы не нажить остеохондроз. Спать на ней, правда, было невозможно, но, даже находясь рядом с головой, она творила настоящие чудеса. По словам Леночки, ее уже можно было записывать в балетный класс. Так, и еще — шерсть, нитки, два ящика яблок и три ананаса из холодильника — это для варенья из «Бурды». А банки? Боже, во что же он погрузит банки?

Петров решил не снимать обуви. Во-первых, это не ухудшит порядка в квартире, а во-вторых, нельзя терять ни минуты драгоценного времени… Он вытащил из кладовой большой холщовый мешок и ринулся в спальню, решив просто набить его всем необходимым, чтобы Леночка сама разобрала его на досуге.

Но что это?.. В прикроватной тумбочке лежали вкривь и вкось изрезанные журналы, а в конверте рядом — почти полный набор английских и русских букв… Все это было похоже на какую-то игру. На листках разного цвета были написаны, наклеены, набраны, в том числе и типографским способом, варианты фраз «Ты на очереди», «Следующая», «Теперь ты». И наконец, лучший вариант коллекции… Ну, тот самый… Тот самый, который чуть не довел Дарью до прыжка с высоты.

— Лена, Леночка? — все еще не веря своим глазам, прошептал озадаченный Петров. В голове у него сразу сложилась картина будущего. Картина страшная. «Хорошо, что в стране отменили смертную казнь», — подумал он.

Глава 9

ДРУЖБА, НО ВСЕ-ТАКИ СМЕРТЬ

Этого не нужно было делать. С самого начала Даша знала… Она все знала. Странный тягучий сон про деревню Холодки, он приходил к ней часто. Сон этот изматывал ее, но она видела его снова и снова… Афине не надо было этого начинать. В своей страсти к деньгам она зашла слишком далеко. Для Даши Ляля всегда была трупом. Закрывая глаза, Даша еще с детства видела то нож, торчащий из ее груди, то губы, покрытые пеной из яда и слюны. А потом во сне она стала видеть то, что было правдой. Двадцать лет она осторожно расспрашивала всех, кто был там, кто был с ними… Двадцать лет она убеждала себя, что произошедшее с Лялькой — тайна, подвластная ей одной.

Афине не надо было этого ворошить. Мертвые призывают на помощь. Но была ли Лялька невинно убиенной?

Даша прошлась по квартире. Утренний переполох был вполне в ее стиле. Глупая, шалая, блудливая баба, вечно мечтавшая жить лучше… Все мы играем в игры. Но ее маска, кажется, приросла и стала второй кожей. Даша была твердо убеждена, что у нее внутри цветет подснежник, и если ей дать достаточно денег, то обязательно найдется садовник. Принца на белом коне она давным-давно не ждала. Все ожидания были связаны с деньгами. Ей нужны деньги. За деньги все можно купить. Любые мечты. Можно купить даже покой.

Этой ночью в ее доме кто-то был. В доме или в голове — какая разница. Это уже не имеет значения. Все, что есть вокруг, — только материализация ее мыслей. Она сама рисует себе монстров, она двадцать лет не может избавиться от ощущения, что кто-то подглядывает, следит и посмеивается над всем тем, что она делает. Страх отпустил, но не покинул ее. Даше уже не было стыдно за спектакль, устроенный в ее честь местной милицией. Кирилл что-то кричал о Кузе, которого она непременно должна помнить, которого она, конечно, укладывала к себе в постель, но Даша только угрюмо рылась в пленках и фотографиях… Она хотела убедиться, что виденное ею — лишь сон… Только сон… Лялечку нашли мертвой… Задушенной… Поясом от халата. Только сама она, Лялечка, была почему-то в сарафане. Даша хихикнула. Все было точно рассчитано — слишком точно, оттого и провалы. Да, Глебов не стал поднимать бучу, но он и не отпустил их. Ни на шаг.

С другой стороны, Даша всегда была немного с приветом. Что называется — с приветом. Да, она всегда знала, что Лялька кончит именно так. А теперь покойница звала ее к себе. Прятала ее вещи и тихо постанывала по ночам. Завывала. Даша чувствовала, как смерть тихо приближается к ней. Даша снова знала…

— Это климакс, — сказал раздраженный Кирилл и нехорошо усмехнулся.

— Я еще родить могу, — вяло огрызнулась Даша. И осталась со своими мыслями и его безумной дочерью.

— Ляля, вставай. — Даша широко отворила двери спальни и убедилась в том, что падчерицы там нет. — Ляля, прекращай. Я — не фрекен Бокк, ты — не Малыш. Выходи, тебе в институт пора. Как тебя вообще туда взяли… Светом капиталистической юриспруденции… Ляль, выходи. Иначе я отнесу в деканат твою историю болезни и справки от всех психиатров, которые тебя лечили.

На протяжении всей Дашиной семейной жизни падчерица устраивала тотальные войны. Может, исключая только последние два-три года. Впрочем, нет. Последние два-три года она была просто удобоварима в обществе. Как обученный командам щенок. Она ела, сидела, говорила, читала безумные стишки, и все это было в рамках. И только с Дашей Лялечка позволяла себе приступы идиотизма на полную катушку. Она пряталась в шкафу, заваливала себя сугробами грязного белья, могла раскраситься всеми Дашиными косметическими прибамбасами сразу. Она орала, визжала, улюлюкала. Но почему-то никогда не пила химреактивов и вообще не наносила себе никаких травм.

— Выходи, первая пара уже началась, — устало взмолилась Дарья, чувствуя, что нехороший ночной холодок снова пробирается в душу. — Выходи, дура…

Даша метнулась к кладовке, проверила ванную, кухонные шкафы, балкон, книжные полки. Она проверила даже те места, куда мог спокойно пробраться только котенок. Лялечки не было… Не было…

— Кирилл! — Даша схватила телефонную трубку и быстро набрала номер. — Кирилл, она исчезла… Она пропала… Ее выкрали… Приезжай.

— Что еще у нас случилось? Что украли? Пудреницу? Даша, мне нужно решить кое-что. Я сейчас иду в милицию. Ты понимаешь, что у меня неприятности…

— Выкрали Лялю! Ее нигде нет, — прошептала Даша.

— Значит, она ушла, — спокойно пояснил Кирилл. — Ушла по делам.

— Я не слышала, как она уходила, — взмолилась Даша.

— Сегодня ночью ты устроила дебош, потому что не слышала будильника… Оставь меня в покое. Иначе я вызову тебе специалиста. По разводам…

Приступы страха смерти мучили Дашу часто. Это была обратная сторона ее таланта. Получалось, что трещина мира проходила как раз по ее голове. Иногда дырку удавалось маскировать, иногда она сама затягивалась после легкого и непринужденного романа. Но чаще Даша чувствовала, как через нее уходит жизнь… Зато она вернула своим старым детским фотографиям свое имя. Теперь она Матвеева-Глебова. И Жанна была когда-то, и Лялька… Цирк… или кладбище. Даша просила-умоляла Жанну не менять фамилию после развода. Тогда все они (а возможно, в будущем и Афина с Наташей) были бы родственницами… Там, за церковной оградой… Жанна не послушалась…

— Ляля, — еще раз позвала Даша и выпила пять таблеток фенозепама. Мозги нужно было поставить на место… Нужно сказать себе правду. Это она… Это все сделала она… Потому что страх пришел раньше, чем ушла Афина… Потому что Афина сама виновата. Она начала ворошить… Она, кажется, даже нашла. А может, тоже видела?

Они все желали Ляльке смерти. Их желание материализовалось. И все получилось.

— Ляля!!! — закричала Даша что есть силы.

— Не надо так орать. Зачем так шуметь. Так — плохо. Так себя не ведут. — Падчерица стояла в дверях и тупо улыбалась. В руке у нее болталось вонючее мусорное ведро. — Я могу испугаться, а испуганные заикаются, тетя Даша. Тебе страшно? — Девушка подошла ближе, и Даше пришлось не дышать. Зловоние было ужасным, непереносимым. — Тебе плохо?

— Отойди от меня, — взвизгнула Даша. — Прочь, отойди, немедленно прочь.

— Я выносила мусор. Потом хоронила птичку. Потом разговаривала с дворником. Потом ждала, чтобы наш мусор разобрали бедные люди. — Ляля говорила монотонно, не сбиваясь с гнусавого изводящего ритма. — Потом люди забрали банки. Потом еду, а кто-то забрал халат…

Даша вздрогнула и попятилась. Зловещие совпадения, зловещие мысли. Она снова ее дразнит. Теперь с помощью дочери. Она снова зовет ее к себе. Зловещие слова. Лялечка — птичка… Она возвращается… Даша вздрогнула и взглянула на падчерицу. Та была безмятежна и лукава, как пятилетний ребенок. Но сквозь пелену страха эта наивность показалась Даше искусственной, потусторонней.

— Мой ведро и иди в институт, — устало сказала она.

— Ты меня не любишь? — Ляля надула губки и уныло почесала нос. — Я опять плохая девочка? Я выбросила твои любимые вещи…

— Забери, подавись, убирайся! — Даша скрылась в спальне и закрыла дверь на щеколду. Впору было снова давать концерт на балконе. Ей нужен был человек, который смог бы разгрузить ее психику, просто выслушал бы все, что накопилось в душе. Лучше, конечно, мужчина. Но в принципе подходила Жанка. И как только она терпела и любила эту дуру? Бедный Костик, если им удастся выполнить свой план, как же он намучается… Даша облизнула губы. Так, надо взять себя в руки. Можно пойти к Жанке. Эти мысли заставили ее причесаться и привести в порядок лицо, на котором оставил почти неизгладимые следы ее дикий страх. Впрочем, она была еще очень и очень хороша.

Собранные в пучок волосы Даша решительно распустила на улице, отдала их на забаву ветру. Она автоматически выбрала ту сторону улицы, где освещение было лучше. Профессионал. Два старика и один моложавый мужчина посмотрели ей вслед. Даша не повернула головы. Все трое были ее соседями. Все трое наблюдали ту сцену на балконе. Ну что же — бывает. Внутренне хохоча, Даша быстро направилась к дому, который когда-то был их общим, а остался Жанкиным. Великолепный Глебов отселил родителей Жанны в хороший кооператив, а Лялечка осталась жить там, где привыкла… Великолепный Глебов. Вот о нем Даша и будет говорить. Может, действительно стоит? Новый старый муж, что может быть лучше.

— Здравствуйте. — Дверь распахнулась, и Даша зажмурилась. На пороге убогой Жанкиной квартиры стоял молодой бог… — Я — Даша, подруга.

— Наслышан. — Он не посторонился, не пригласил и даже не улыбнулся вежливо и приветливо.

— Представляю, — усмехнулась Даша. — Крепкая женская дружба.

— Ее нет дома. Она работает с девяти до пяти. — Он стоял как пограничник. Только без собаки, и эта некомпозиционность делала его фигуру зависшей в пространстве.

— Вам бы очень подошла трость, — сказала Даша. — Может быть, трубка или портфель. Что-то, придающее вашему образу надежность и значительность.

— Так вы от Глебова? — Молодой бог нахмурился, и лицо его, до этого не имевшее выражения, исказила мысль. — Не понял?

— Мне можно войти? — Даша расслабилась и почувствовала себя уверенней. Здесь, на чужой территории, она ощущала себя в безопасности. Чудовище, преследовавшее ее, осталось дома, там, возле безумной Ляльки и тупоголового Кирилла…

— Давайте сначала выясним, — начал было парень. Но Даша, легко тронув его за плечо тонкой рукой, шелком костюма, обдав дорогими легкомысленными духами, уже проникла в квартиру и заполнила собой чужой дом.

— Мне страшно, — доверчиво сказала она, удобно устроившись в мягком продавленном кресле. — Вы знаете, мне страшно за нас и наше будущее…

— Вы собираете подписи? — быстро отреагировал Жанкин постоялец.

— А вы снимаете здесь угол? — Даша вдруг вспомнила страшные мамины рассказы о том, как отвратительно живется иногородним в общежитиях и как они, скитальцы, пытаются обосноваться у старушек, чтобы хоть немного скрасить свой быт. Итак, Жанна — старушка. Нет, ну кто бы мог подумать. — И сколько она с вас берет? А знаете, у моей падчерицы есть чудная дача… Мы могли бы вам помочь.

— Знаю, — односложно ответил парень.

— Ой, простите, может быть, вы — вор? Я вам помешала? Ну, так не надо было открывать дверь. — Даша явно заигрывала с ним и уходить не собиралась. Одни эмоции следовало вытеснять другими. Забивать, забивать голову пустыми и лучше чужими мыслями, чтобы увязнуть в них и забыть о главном. И так — до нового приступа. — Стало быть, вы не боитесь… А я ведь вас видела… Я — свидетель. — Даша томно прикрыла глаза и стала сочинять эротическую историю. Да, этот мальчик вписался бы в нее абсолютно. — Я вас видела…

— Да? — Он смотрел на нее в упор, мрачно и пристально, он не отводил взгляд и, казалось, наливался свинцовой тяжестью. Он был страшный, этот мальчик. — Да?

— Мы не познакомились, — хрипло выдавила из себя Даша. — Вы все-таки кто?

— А почему тогда страшно? — Он смотрел не отрываясь. Даше вдруг пришла в голову бредовая мысль: Жанна решила открыть частную клинику для лечения душевнобольных. Судя по всему, этот тоже был весьма со сдвигом. Во всяком случае, он опасен. Зато очень симпатичный. Просто душка.

— Итак, я — Даша. Фотограф. Старая подруга Жанны. Я — Даша, а вы…

— Вячеслав. — Он чуть откашлялся и снова стал равнодушным. — Жанна на работе.

— Подожду, — легкомысленно рассмеявшись, сказала Даша. — Так вы ее любовник? Надо же… Она же вам в матери годится. — Даша подмигнула и снова улыбнулась.

— Вы — тоже.

— Хам, но это к лучшему. — Ее неудержимо потянуло к приключениям. Страх и секс — это так похоже, только удовольствие разное. Хотя по медицинским показателям… — Да, я тоже. Но меня это не портит. Хотите проверить?

Вячеслав отшатнулся, и на минуту у него появилось то самое туповатое выражение, с каким он открывал ей дверь.

— Сто долларов, — вдруг вкрадчиво сказал он.

— За что? — изумилась Даша. — За попробовать? Да где это вы такие цены видели… Попробовать даже на колхозном рынке и то бесплатно. А вдруг не понравится?

Он пожал плечами и вышел из комнаты. Даша осталась одна, в старом кресле. Ей снова стало неуютно. Казалось, что ее голова в осаде каких-то страшных, враждебных мыслей, они вот-вот ворвутся туда. Даша уже слышала обрывки фраз: «Вы от Глебова?», «Хоронила птичку», «Вы собираете подписи?», «А кто-то забрал халатик».

— Славик, Славик! — Даша бросилась в комнату, где много лет назад соблазнила Кирилла и получила за это в награду все. — Славик, а откуда вы знаете Глебова?

— Сто долларов, — сказал он, не отрываясь от компьютера. — Или позвоните Жанне. Мне некогда…

Даша села на маленький кривой стульчик, купленный специально для Лялечки, и попыталась заглянуть ему в глаза. Мальчик, казалось, ее не замечал. Он был очень занят, так занят, что пропустил мгновение, когда Даша сделала резкое движение в его сторону. Села на колени, обняла за шею и прижалась всем телом.

— В кредит, — прошептала она, считая, что может себе это позволить. — В кредит, в крайнем случае я займу у Жанны…

Она считала себя суперпризом. Она очень удивилась, когда Славик вдруг пребольно завел ее руку за спину и, неаккуратно поставив на ноги, потащил по длинному, когда-то коммунальному коридору.

— Что ты делаешь? Что ты делаешь? — вопила Даша.

— Убиваю. Обычно таких, как ты, я убиваю. Потому что мне некогда… — Он грубо втолкнул Дашу в ванную комнату и запер снаружи. Он сделал это быстро и не произнес больше ни одного слова.

Некоторое время молчала и Даша. Она осмысливала все, что произошло, и не находила этому объяснения… И еще — в этой темной ванной она в который уж раз осознала, что Жанна всегда была единственным близким ей человеком. Единственным…

— Тебе не надо больше мучиться с Кириллом и его ненормальной дочерью, — объявила Даша, когда Жанна вернулась из очередного санатория. — Я заходила к вам взять платье, и мы с ним перепихнулись. На скорую руку. Он — не сопротивлялся.

Жанна побледнела, ахнула и, как старая курица, втянула голову в плечи.

— Слышишь? Бросай все, начинай новую жизнь… А чего ты плачешь? — Даша абсолютно искренне удивилась. Можно подумать, что Жанна не знала всей правды о своем муже… Да вообще обо всех мужчинах… Глупости… Тянуть на себе чужую ненормальную дочь… Не иметь своих детей… Считать это своим долгом… Не разводиться. — А я думала, что тебе помогла… — Даша разочарованно вздохнула и попросила чаю.

Жанна не шевелилась. Она закрыла лицо руками и стала раскачиваться из стороны в сторону.

— Ну, перестань, — уже раздраженно сказала Даша. — Ну, если не я, так другая…

— Ляля, — отчетливо проговорила Жанна и посмотрела на подругу так, что большое Дашино сердце ухнуло прямо под ноги.

— А с Афинкой? — зачем-то спросила она.

— Только Ляля… — Жанна подошла совсем близко и обдала Дашу тяжелым запахом беды. — И теперь ты…

— И меня ты тоже убьешь? — пискнула Даша как-то испуганно. — Только вот… — Вот тогда Даше вдруг захотелось рассказать всю правду. Ту, о которой у них не принято было говорить, ту, которая намертво, лучше не скажешь, соединяла их много лет. Рассказать свою и услышать чужую…

— Не надо. — Жанна покачала головой. — Не надо. Не время… Его можешь забирать… Ляльку я оставлю. Она вам будет только мешать.

— Ты с ума сошла? — возмутилась Даша. — Да на хрена он мне без Ляльки нужен? Где мы жить будем? Нет, без Ляльки ни квартиры, ни машины, ни социального обеспечения. Ты что? — Глаза Даши стали совсем круглыми от удивления. — Ты что? Я уже и кооператив присмотрела… И на машину на очередь встала. Ой… — Даша прикрыла рот рукой и посмотрела на Жанну виновато. — Ты не подумай. Я после встала, а не до… После, когда поняла, какой он подлец. Ведь мог бы отказаться? Мог! Так что девочку тебе придется отдать… Или ты простишь его? После всего простишь и это?..

— Уходи, — глухо сказала Жанна. — Уходи, пока не поздно…

— Но дружить-то мы будем? — заскулила Даша. — Жанночка? А?

— Обязательно, а как же иначе? — В ее взгляде блеснула молния. Но гром не грянул.

Через месяц Даша и Кирилл зарегистрировали брак и уехали в свадебное путешествие. Лялечка провела это время с Жанной.

Когда они вернулись, Глебов вызвал на ковер Дашу и сказал:

— У ребенка не может быть третьей матери… Или ты берешь все это на себя, или я оформляю опекунство на Жанну…

Тогда за нее неожиданно вступилась Марья Павловна:

— Не надо форсировать, Виктор Федорович. Не надо. Дело молодое. Когда счастливы родители, счастливы и дети. Пусть… Вы не вмешивайтесь пока… Я чувствую, все будет хорошо… Даша — веселая. С Дашей нашей девочке будет лучше. Лучше, уверяю вас. Чем по врачам таскать, лучше пусть Дашенька ее к делу пристроит. И будет у нее хлеб.

— Марья Павловна, — обиделся Глебов. — У нашей внучки всегда будет хлеб. Вы меня поняли?

Даша дрожала как осиновый лист. Ей было уже тридцать три года… И никаких перспектив. Ни в работе, ни в личной жизни. Патлатая, диссидентствующая на кухнях богема, случайные мальчики в трамвайчиках, трудный заработок на свадьбах и рождениях младенцев, редкие фотографии в газетах, принятые редакторами из «человеколюбия», оплаченного заранее по известному всем тарифу. Квартира, наполненная родителями, граблями, рассадой и книгами по огородничеству. И репутация… Не самая завидная… Еще не общественная давалка, но уже — не революционерка со светлым взглядом в будущее. Глебов ее презирал, а Марья Павловна… Марья Павловна — благоволила.

— И все же, Виктор Федорович, мы должны помнить о том, что Даша…

— Я помню. Я все помню… — жестко отрезал Глебов и со значением посмотрел на Дашу. — И все знаю.

Он не мог знать всего… Про Дашу — не мог. Маленькая Лялечка ковыляла по проселочной дороге, быстро переставляла кривые ножки, сосредоточенно вглядываясь в то, что неподвижно лежало впереди. Когда Лялечка увидела мать, то именно Даша, прятавшаяся в кустах, кинулась к ней, схватила девчушку за руку и потащила с собой — превратила все в игру, в сказку, в веночки-цветочки… Лялечка заходилась в визге, минутами отвлекаясь на жалкий лепет, которым Даша пыталась ее успокоить. Потом опять орала. Весь тот страшный день Даша таскала девочку с собой. До тех пор, пока та не провалилась в нервный, неспокойный сон прямо на Дашином плече.

— Хорошо, — сказал Глебов. — Мы помним. Пусть это будет нашей платой. — И снова посмотрел на нее со значением.

В тот день, когда судьба Даши была решена, она зачем-то прибежала к Жанне и, лихо хлопнув стакан водки, заикаясь, пробормотала:

— Он знает, Жанна, он все знает.

— Причем давно, — подтвердила подруга, собирая Лялины вещи.

— Но как мы…

— Теперь вы. — Жанна холодно улыбнулась. — Теперь вы. Но Лариса будет ко мне приходить. Это — условие. Все остальное — без меня. — Она помолчала. — Может быть, Дашуня, ты действительно оказала мне услугу…

— Значит, мы будем опять дружить? — всхлипнула Даша.

— А не боишься? — Жанна задорно улыбнулась и выпятила вперед не очень значительную грудь.

— А я и так знаю, что любит он тебя, и только тебя…

— Никого, — уточнила Жанна.

— А ты о чем? — Даша тоже улыбнулась и подумала, что только она со своим умением и талантом способна сохранить и подругу, и ее мужа в полном своем распоряжении. Да, она была мастерицей выстраивать отношения. Правда, длились они не очень долго. Через полгода вместе с Жанной Даша обмывала первую очевидную измену Кирилла…

И вдруг снова накатил мрак. Изнутри подымались липкие черви — воспоминания, медленно, очень медленно они росли, расползались и подступали к горлу. Стало совсем невозможно дышать. Еще минута-другая — и все. Она окаменеет и превратится в ничто, не сможет больше сопротивляться.

«Вы от Глебова?»

— Пусти, ублюдок! Пусти! — Даша что есть сил заколотила в дверь. — Пусти, я Жанне все скажу. Все. Что ты с Глебовым. Что ты — подосланный. Что ты — пришел… чтобы… Пришел…

Она обмякла, но после вспышки ей стало легче. Присела на корточки и прислушалась. Медленные шаги по коридору, такие же тихие, но неизбежные, как ее страх. А может быть, Жанна?.. Даша открыла сумку и пересчитала наличные деньги… До ста долларов немного не хватало. Но если по официальному курсу, то получалось даже больше… Теперь она хотела только спастись. И никогда не возвращаться. Ни сюда, ни домой. Ей в этой жизни с каждым днем становилось все страшнее. Только жалко было оставлять свой роскошный план занюханному племяннику. Даша собрала деньги в небольшую пачку и просунула их в дверную щель.

— Открывай, — сказала она почти шепотом. — Открывай и отрабатывай.

Дверь распахнулась тотчас. Вячеслав держал в руках купюры и презрительно улыбался.

— Раздевайся, — потребовала Даша, стараясь протиснуться к выходу из квартиры.

— А ты душ приняла? — Мальчик двинулся на нее и прижал к стене.

— Я садомазохизм не заказывала, — пробормотала она, понимая, что все они почему-то оказались в ловушке. В ловушке, подстроенной Глебовым.

— Угу, — хмыкнул он и посмотрел на часы. — Жаль, времени мало. Потому что ты, я вижу, — старушка-веселушка. В другой раз. — Он бросил деньги на пол и оставил Дашу в одиночестве.

— Я могу идти? — пискнула она.

— Сейчас Жанна придет! — крикнул он. — Ты разве не хочешь повидать ее?

Что-то бредовое, нестройное, бессвязное стало копошиться в Дашином мозгу. Вячеслав — проститутка? Жанна — сутенер? Фирма принадлежит Глебову? Или это последняя любовь на закате лет? А у него тогда что? И почему он так ведет себя с ней? Что он знает от Жанки?

— Я останусь, — решительно сказала Даша. — И не посягаю… Или знаешь что — вот адрес, если ты, если вы… Ну, понимаешь… Это так в духе времени, что я не могу не попробовать. Ты приходи… Ко мне. Или это дороже?

Он повернулся к Даше и вдруг положил руку ей на плечо. Механически, жестко обнял. Как бы пробуя ее на ощупь. Прикидывая, стоит ли…

— В духе времени? — переспросил он.

— Да, вы такая молодежь, что даже страшно становится.

— Взаимно. — Он широко улыбнулся и убрал руку. — Так что передать Жанне?

— А мы будем совершать подлость? — доверчиво улыбнулась Даша и подумала, что если снова уведет у нее любимого, то не произойдет ничего такого, ну… где-то с полгода-год вход ей будет заказан. Ей захотелось, чтобы этот мальчик задержался в ее жизни надолго. Насколько хватит глебовских денег. Это было очень заманчиво. Не продаваться, а покупать. Покупать тогда, когда сама желаешь… Но Жанна… Но Афина… Но труп на дороге… Она, Даша, больше не может носить в себе столько. Жанна должна понять. Обязательно — понять. Надо все выяснить… Про эти ключевые слова. Жанна должна понять и…

— Я оставлю записку. — Даша тряхнула длинными волосами, она точно знала, что очень хороша собой. Мальчик улыбался и смотрел на нее голодным взглядом. Он опасный — и это тоже должна понимать Жанна. Даша быстро выплеснула на бумагу все те обрывки фраз, которые целый день болтались в голове. Она хотела разобраться. Уточнить только одну фразу, потому что, кроме Жанны, этого никто не мог сделать… Но не решилась. — Я приму душ у себя. А ты подумай — если не сегодня, значит, никогда.

— Договорились, — спокойно сказал Вячеслав и щелкнул замком входной двери.

Даша выскочила на улицу и впервые за этот день почувствовала себя свободной. Она знала, что легкость эта продлится недолго… Но собиралась воспользоваться ею на всю катушку.

В ее родной кооперативной квартире было тихо. Вещи аккуратно, по законам целесообразности стояли на своих местах. Об утреннем скандале ничто не напоминало. Даша прыснула в кулачок, во всех подробностях представив себе, как она выглядела этим утром и как, должно быть, повеселила дворовую публику.

— Хорошо, — сказала она спокойным, уверенным голосом и быстро сняла трубку зазвонившего телефона.

— Ходишь по старым адресам?

Это был Глебов, но Даша решила его «не узнать». Слишком уж оперативно сработала связь. Слишком.

— А кто это? — спросила она невинным, да что там невинным, ангельским голоском. — Кирюша, ты простыл? Или кто-то не туда попал? — добавила она уж совсем игриво.

— Ты, ты, дорогая, попала не туда.

— А я никому не звонила, — огрызнулась Даша, намазывая лицо питательной маской. — Виктор Федорович, что случилось? Что опять случилось? Может, вы за ответом? Так я всегда «за», разводите меня с Кириллом, и я вся — ваша.

— Даша, я только хотел предупредить… — В трубке повисла тяжелая клейкая тишина, которая вдруг взорвалась смехом. — А вообще, смотри сама. С тобой действительно не соскучишься. Так, говоришь, готова? Помнишь, «казалось, что все жители Старгорода рождались для того, чтобы побриться, постричься и умереть».

— Ну? — Даша помнила, но не понимала, причем тут Старгород. — Ну? Виктор Федорович, интригуете?

— Афину сегодня похоронили. Она ведь дала согласие сразу. В тот же день… — На этой радостной ноте Глебов положил трубку.

Даша прикусила губу и прислушалась к своим ощущениям. Внутри было тихо. Но не тоскливо. Она словно ждала чего-то. Чего-то действительно важного. «Не может не прийти. Это его работа», — Даша подмигнула своему отражению в зеркале и стала аккуратно смывать маску. Она мурлыкала про себя какую-то песню и думала о том, что бесшабашная жизнь все-таки прекрасна… И может быть, это даже к лучшему, что до сих пор у нее ничего такого важного в жизни не было. Все впереди? Все с чистого листа. И желанная выставка во Франции все же состоится. Ведь сорок лет — не так много. Хотя и не так мало.

Когда-то давно Даша долго мучила «Сагу о Форсайтах». А запомнила оттуда только одну фразу, принадлежащую Ирен — роскошной и принципиальной, которая на старости лет полюбила, родила и превратилась в домашнее животное. «Кто не живет, тот не стареет». Святая правда. Судя по лицу и неплохой фигуре, Даша не жила еще ни одного дня.

Когда ванна набралась до краев, Даша вылила в нее все, что пахло и пенилось. Даже крем для бритья. «Жиллетт» — лучше для мужчины нет. Пусть Кирилл отпускает бороду. Она была почти уверена, что этот мальчишка прибежит. Даша с удовольствием вытянулась в ванне и замерла от тревожного предчувствия: а вдруг придет Лялька? Или еще кто-нибудь?

Ну и ладно… А пошли бы они все… Сколько раз Даша заставала Кирилла примерно за тем же занятием. И он нисколько-нисколечко не стеснялся ни ее, ни собственной дочери. Водил баб в супружескую спальню. А может, Славик и не придет… Зато Даша будет чистая, свежая и душистая. И Глебов сразу на ней женится… И все-все будет хорошо. Даша прикрыла глаза и опустилась под воду. А когда вынырнула, то почувствовала легкий сквозняк. И услышала шаги. Кто-то ходил по квартире.

— Эй! — крикнула Даша. — Я в ванной. Кто пришел?

А в ответ — вкрадчивая тишина… Даша попыталась смыть с лица пену, но мыло, как назло, попало в глаза и отчаянно щипало…

— Да кто там? — Она быстро-быстро и удивленно заморгала. В дверях ванной комнаты стоял кто-то, по очертаниям похожий… — А фен зачем? — вдруг спросила Даша, услышав знакомое гудение. — Я еще не выхожу. Это… что? — Она замолчала, горло ее сдавил животный ужас. Она все поняла. Она еще тихо дышала и еще смогла спросить: «Это ты?» — и даже, наверное, услышать ответ: «Нет, Сидни Шелдон».

Включенный фен полетел в воду, в нарушение всех инструкций по пользованию электрическими приборами. Даша умерла быстро. Как настоящая женщина, умерла, готовясь встретить приглянувшегося мужчину. Она так хотела, чтобы он пришел. Она очень спешила любить. И еще — у нее была слишком хорошая память…

Глава 10

АФИНА, ЛЯЛЕЧКА И ДРУГИЕ

БОЛЬШЕ ДВАДЦАТИ ЛЕТ НАЗАД

Это была совсем другая жизнь. Но каждый помнил в ней что-то свое. Глебов, например, знал не только великую трилогию «Малая земля», «Возрождение», «Целина», он помнил и саму целину. И тот странный, щекочущий азарт, который ощущался во всем теле, если партия говорила «надо». Со временем это, конечно, прошло. Он пригрелся, чуть разжирел и в предстоящих делах научился видеть прежде всего возможности карьерного роста. Вера ушла. Но когда-то ведь была. А у его Лялечки не было совсем. Она спокойно воспринимала и тонкую докторскую колбасу, и круглый, испещренный дырками сыр, и маленькие пирожные, которых никогда не было не только в продаже, но и в спецраспределителе. Их приходилось заказывать. Все знали: дочь Глебова любит сладкое. И если бы этим цветным кремом можно было решить все ее проблемы… Чем старше становилась Лялечка, тем дальше она уходила от него, от семьи и от тех идеалов, которые придавали его жизни смысл. Она росла чужой и становилась совсем-совсем неуправляемой. Но другой дочери у него не было.

— Куда ты пойдешь учиться? — спросил Глебов накануне выпускных.

— Мне нужно только пальцем ткнуть? Или пристрастия все-таки учитываются? — Ляля усмехалась и наматывала на палец непослушную темную прядь. Наматывала долго, демонстрируя всем своим видом равнодушие. Потом закладывала колечко за ухо. И в этом магическом действии было что-то от эстонского национального эпоса «Калевипоэг».

— Нужно получить высшее образование. Это обязательное условие жизни в обществе. — Разговаривая с дочерью, Глебов старался выглядеть настоящим отцом — добрым, умным, в меру демократичным. Но в голове почему-то вертелись казенные, вымученные фразы, а в горле постоянно першило. Так першило, что хотелось плакать. Не хватало только, чтобы Лялечка заметила это старческое проявление сентиментальности. Глебов поморщился и кашлянул. — Вуз откроет тебе все дороги. Так кем ты хочешь быть?

— Домохозяйкой, — улыбнулась Лялечка. Улыбнулась тихо, как будто себе самой. Непослушная прядь снова скользнула по шее. — Я хочу быть только женой. Женой и матерью. И иметь троих детей. Или четверых. Как Гундарева в том фильме. Папа, ты смотрел фильм «Однажды двадцать лет спустя»? Так вот, я хочу прийти в свой класс и сказать: «Я — мама».

— А кто будет папой? — осторожно спросил Глебов. Осторожно, потому что он уже насупился, напрягся, в висках застучало, кровь прилила к лицу. Еще немного, и он мог бы сорваться. На истерику или на жесткую дискуссию о месте женщины в современном обществе.

— Посмотрим, — сказала Лялечка, мягко улыбаясь. — Да… посмотрим…

Глебов чуть не умер прямо на месте. Это тихое дерзкое «посмотрим» в устах его дочери звучало приговором всему, что он сам любил и ценил.

— О чем ты только думаешь?! О чем? — Глебов подскочил к Лялечке и грубо встряхнул за плечи. Мягкая тихая улыбка в момент слетела с ее лица. Но Виктор Федорович уже не контролировал себя. Он видел свою дочь с огромным напряженным животом в засаленном обслюнявленном халате, на кухне, у плиты, рядом с горшками и орущими сопливыми детьми. И пьяным-препьяным мужем…

— Потом будет поздно! Когда семеро по лавкам — уже поздно… Ты оглянуться не успеешь, как вся твоя красота сотрется, а мозгов не прибавится. Ты чем жить думаешь? Каким местом? Ты… Ты…

— Любовью, — сказала Ляля и резко сбросила его руки. — Не трогай меня. Ты маму лучше пойди побей… Чтобы она снова напилась и почувствовала радость жизни. Короче…

— К гинекологу, — прохрипел Глебов. — Сейчас же…

— Зашивать? — спросила дочь, ехидно, по-бабьи усмехаясь. Глебов не удержался и ударил ее по лицу. По красивому детскому лицу, которое любил больше всего на свете.

— Вот и славно, — сказала Ляля, потирая щеку. — Теперь ты готов к серьезному разговору. — Она села в кресло и откинулась на спинку. — Я рада, что мы всегда так хорошо понимаем друг друга.

— Прекрати! И извини. — Глебов схватился за голову и хотел было выйти, чтобы пересидеть в тишине своего кабинета стыд и ненависть к девочке-самке.

— Подожди, папа. Куда мне нужно поступать? Если по-твоему? И с условием?

— Что? — Глебов обернулся и посмотрел на дочь. Боже, куда все делось? Куда? Жесткий маленький подбородок, умный, проницательный до пронзительности взгляд. И только маленькая синяя жилочка так знакомо, так генетически верно, так по-семейному вздувалась на ее тонкой длинной шее. — Ты похожа на мою мать, — вдруг сказал Глебов. — Она тоже умела так нервничать. Тихо. Но до кондрашки. Что ты хочешь, детка?

— Я хочу устроить в институт двух девушек.

— Подожди, с Дашей уже не получилось… Ты хочешь исправить положение? Мне кажется, это лишнее. С плебсом, прости за откровенность, заигрывать не стоит. Сделала и сделала. Работа над ошибками — здесь лишнее.

— Тебе виднее, — усмехнулась Ляля, демонстративно потирая рукой ушибленную щеку. — Так как насчет двух девушек?

— Куда? — обреченно спросил Глебов.

— Подальше отсюда. Как можно дальше. В Москву, в Ленинград, в Киев…

Бровь Глебова поползла вверх. Изумленно и медленно. Она как будто жила самостоятельной жизнью, превращая его, кукловода, в обычного клоуна…

— Ну может, не так шикарно, — закончила Ляля. — В хороший областной центр. И чтобы не голодно. Поэтому Волга и Нечерноземье — не подходят. Грузия, Ставрополь и Краснодарский край — тоже. Место должно быть сытое, но неприметное… С возможным возвращением сюда. В вуз по профилю, с досдачей академразницы…

— Я что-то не понял. Девушки учиться собрались или рожать?

— Все ты правильно понял. Даже удивительно, как правильно. А что, у вас там, наверху, все такие проницательные? Или только ты и дедушка Ленин? — Ляля поднялась с кресла и подошла к отцу. — Не волнуйся. Уедет только одна. Вторая останется при тебе. При своем дорогом папочке. И червовом интересе.

— Да кто беременный-то? Что, правда, что ли, Жанна?

Всю свою жизнь Глебов усиленно делал вид, что он — выше сплетен и слухов. Он и был выше, но твердо знал — все, что происходит на вверенной ему территории, всегда обсуждается в каждом доме, на каждой кухне. Все становилось известно. Диссидентские страдания, споры в кружке молодых глупых поэтов, истерики националистов — все было известно каждому. Как было принято говорить у них — «через дымоход». Здесь, в провинции, охранительные тенденции и традиционность мышления всегда были сильными союзникам власти. Глебов только делал вид, что выше слухов. Но руку держал на пульсе.

— Папа. — Лялечка пожала плечами. — Жанна всего лишь жертва. Моя… Кстати, тебе не надо распустить о ком-то слушок? Обращайся если что, у меня хорошо получается. Потом только в отдел пристроишь? Есть там у вас такой…

Маленькая Лялечка становилась большой занозой. Только Глебов не мог разобраться, когда же его дочь была настоящей: когда вслух мечтала поразить одноклассников количеством выношенных детей или сейчас, когда легко и непринужденно признавалась в интриге, затеянной, чтобы опорочить соперницу? В том, что Лялечка говорит правду, Глебов ни минуты не сомневался.

— Что ты затеяла? — усмехнулся Виктор Федорович.

— Ты сам все узнаешь. Ты же будешь устраивать судьбу оступившейся, но хорошей девушки. Кстати, возможны и другие проблемы, но это после… Ладно? — Ляля подошла к отцу и обвила руками его шею. Глебов потянул носом воздух и уловил завораживающий запах юности и привычный, чуть кислый пеленочный аромат созданной им самим девочки. Ляля поцеловала Глебова в нос и сладко потянулась. — Мир? Или еще ссора? — Она протянула согнутый мизинец и затараторила: — Мирись-мирись-мирись и больше не дерись, а если будешь драться, за нос буду кусаться…

Глебов успокоился окончательно и бесповоротно: какие дети, если она сама еще дитя. Свежее, чистое и прекрасное…

Ляля внимательно следила за взглядом отца, стараясь сохранять на своем лице маску безмятежной идиотки. Когда дверь за ним притворилась, она бурно выдохнула воздух и потрогала кожу на щеках. Ей казалось, что каждая минута общения с отцом прессует нежный эпидермис в жуткие навсегдашние складки. Впрочем, папочка того стоил. И если бы не он… Да, если бы не он, вряд ли Лялечке удалось бы добиться того, что волновало ее куда больше проблемы продолжения образования. Ее звезда звалась Кирилл. Только соперниц у нее оказалось куда больше, чем она предполагала вначале. Но тем интереснее, тем значительнее будет ее победа.

А мама сказала, что ее любовь — это не любовь, это просто общественный вызов. Такая девочка и сын дворничихи. И что все это в целом и вместе взятое — комплекс Электры… В полном соответствии с Фрейдом. Ляля лишь посмеялась. Фрейд — дутый авторитет, психоанализ его советская психиатрия не признает. И вообще, она — не сумасшедшая. А мифы Древней Греции и вовсе не аргумент. При чем тут Электра? И вообще, как она могла? Мама? И такое сказать. А впрочем, кухаркины дети ведь могут управлять страной, так почему бы не дворничихины внуки…

Глупые те, кто не понимает, чего хотят. Несчастные — те, кто никого не любит. Лялечка была умной и счастливой. Она хотела выйти замуж. И иметь много, очень много детей. Но только с Кириллом. Потому что другие дети ей просто не были бы нужны. И это тоже жизнь. И за это, кстати, тоже дают ордена. Это папа сейчас так возмущается, а потом он «сделает» им квартиру, машину, небольшую дачку, пристроит Кирилла на хорошее место. И все… И все… А что может дать Кириллу Жанна? Она даже не понимает, что разговаривают они на разных языках. Она пилит и стругает его, ждет, наверное, когда получится Буратино. Она тянет его куда-то вперед и выше, а он просто глупый, красивый, и он — Лялин. И больше ничей. Но Жанна — ладно. Это было условием задачи. Причем — с самого начала. А вот Афина…

Надо же, какая смелость, какой напор. А прыть-то какая… Ляля брезгливо поморщилась и улыбнулась. Прыть прытью, но вот с комсомольским собранием школы она не подрассчитала. Рожать ей выходило осенью. К тому времени у Кирилла могут сложиться разные варианты судьбы. Можно, например, отправить его в армию. А можно — в институт. Так или иначе — Афине еще нужно будет доказывать, доказывать и доказывать… Всем, но не Ляле. Потому что Ляля все поняла без лишних объяснений. Потому что она умная.

Всего неделю назад состоялся этот неприятный разговор, но Лялечка уже справилась и с ревностью, и с волнением, да и с ситуацией, как говорили иностранные друзья — с проблемой. И что особенно важно, сердце ее не перестало ухать и замирать, когда она смотрела в глубокие, немного мутные глаза Кирилла.

— Я беременна, — сказала ей Афина, когда они вышли из школы и, отказавшись от папиной машины, пешком прогуливались по старому, еще довоенному бульвару.

Ляля смотрела под ноги, аккуратно переступала через лужи и удивлялась упорству природы, которая снова и снова, безнадежно, одержимо дарила земле свои плоды, хотя они обязательно должны были умереть. Почему именно тогда она подумала о смерти? Неужели Афина была ей так противна? Так отвратительна? Так опасна?

— Я беременна, — тупо повторила подруга. — И я еще не закончила школу.

— Тебе страшно, что все узнают? — спросила Лялечка, как бы примеряя это горе на себя. Ей бы не было страшно. Даже без аттестата и с позором. Не было бы. — Я должна тебе помочь? Найти врача?

— Меня мать убьет… А если я буду бесплодной после этого? — Афина четко выговаривала слова и артикулировала звуки. Ей можно было бы работать сурдопереводчиком. Такие как раз появились на телеэкранах, вызывая поначалу бурный смех молодежи и бездарные пародии эстрадных артистов. — А институт? Что теперь будет, Лялечка? Что будет?

— Я не знаю. — Ляля действительно растерялась тогда. Это был страшный случай. Ужасный шлейф сочувственных и осуждающих разговоров. И потом, после всего — еще и бесплодие. — Я бы рожала, — вдруг выпалила она и осеклась. Вот тогда и дошло до нее. Вот тогда и стало понятно, почему именно ей и с такой настойчивостью сообщала об этом Афина… Наш пострел везде поспел. Но как говорила Марья Павловна, благоволившая и расположенная всей душой только к Лялечке: «Сучка не схочет, кобель не вскочит». Вот и вся правда.

— Я бы тоже, но он на мне не женится, — тихо сказала Афина.

— Ясное дело, — подтвердила Лялечка. — Конечно, не женится, он же тебя не любит.

— Да, — покорно согласилась Афина и за одно это «да» Ляля была готова сделать для нее невозможное. Практически все, кроме одного… — Но как я буду у всех на глазах? Это плохо? Скажи честно, ты бы выдержала?

— Я помогу тебе. — Ляля взяла Афину за руку и крепко сжала ладонь подруги. — Но лучше аборт. — Ляля брезгливо выговорила слово и снова осеклась. Афина остановилась, повернулась к ней лицом и вся замерла, как перед припадком. — Давай без истерики. Все, успокойся, — миролюбиво предложила Ляля.

— Давай. Только мне помощь нужна. И чтобы здоровье осталось. Это ясно?

— Мне надо подумать, — сказала Ляля. — Но он на тебе все равно не женится…

Толстая, крутоногая Афина… Отвратительный запах изо рта. Груди, разбежавшиеся в стороны мелкими серовато-синими комками. Бр-р-р… Но в уме ей не откажешь. Лялечка посмотрела на себя в зеркало и убедилась в том, что исключительно хороша. И тоже умна… Потом можно будет сказать Кириллу все. Все, как есть. Афина хотела многого, но возможностей для этого не имела. Она купила себе возможности, заплатив Кириллом. Это правильное решение. Это мудро. Ради него Лялечка, а значит, папа Глебов сделает все. А ей всего-то надо учиться в приличном институте вдали от города и делать комсомольскую карьеру. Почему бы и нет… Когда-нибудь потом, совсем потом, когда куча детишек будет с радостным повизгиванием носиться по Лялькиному дому, они, наверное, снова станут подружками. При условии, что Афина куда-нибудь денет свой приплод… Это условие. А пока…

А пока… Да не сама ли Ляля научила ее этому? Цель оправдывает средства. Если враг не сдается, его уничтожают. Не сама ли Ляля показала пример? Как надо и как не надо. Получалось, что Афина ее просто использует… А что, если ей сказать, что Кирилл остался в прошлом? Что с ним — все? Какие козыри, кроме своего надутого живота, вывалит она? Никаких. Но женить Кирилла на себе, пожалуй, сможет. Это обязательно. Это — не обсуждается. Потому что проще изобразить беременность результатом трагедии Ромео и Джульетты, чем сесть за изнасилование…

Почему же Ляля сама до этого не додумалась? Потому что ей, хорошей и умной, ТАК — не надо!

Этой последней школьной весной они уже не сидели в беседке и не плевали в песочницу. Выросли другие… ребята с нашего двора. Компания распалась. Изредка приезжала Наталья… Толик, все-таки ушедший в армию, писал ей письма на адрес своих родителей. Укреплял семейные связи. Наталья всегда выходила от будущих родственников немного прибитая и чуть заплаканная. Вместе с Толиковой мамой они обсуждали, что будет, если его пошлют туда — в жаркую страну, откуда присылают цинковые гробы. Обсуждали, а потом, накрутив себя, обе женщины начинали тихо скулить, а то и плакать во весь голос. А наплакавшись, обнимались и прощались со значением — до следующего раза. Мама Толика все ждала, что Наташка или родит, или ходить перестанет. А Наташа все ждала, когда та назовет ее невесткой и пригласит немного пожить… Ездить в училище от родителей Толика было бы гораздо удобнее. Наташа в их дворовые дела не лезла, но была в курсе. Ляля старалась держаться от нее подальше. На зимних каникулах она случайно встретила Наталью у подъезда, и та сначала молча съездила Ляле по физиономии, а потом сказала, по-бандитски сплюнув сквозь зубы:

— Какая же ты гнида. Какая же ты ехидна. Змею пригрели… Это я тебе за Дашку… А насчет Жанки — пока предупреждаю.

Наташа схватила Лялю за воротник и подтянула к себе. Ляля поморщилась, изо рта старшей подруги несло гремучей смесью чеснока и самогона, видно, она возвращалась от родителей Толика.

— А про Жанну — ты бы помолчала, а? — Ляля дерзко усмехнулась. Она не умела делать покорное лицо, маска брезгливости прилипла к нему, как вторая кожа.

— Ясно… — спокойно сказала Наташа. — Суду все ясно. Цыпа, придется звать на помощь моих друзей с района. — Она отпустила Лялю и пренебрежительно оттолкнула ее от себя. — Жди, цыпа, жди. За мной не заржавеет.

С тех пор Ляля боялась. Это бандитское отродье было способно на многое. Плебейское происхождение и незнание элементарных законов жизни о том, кто правит миром, и о том, что надо соблюдать этику и субординацию, делало Наталью очень опасной. Ляля надеялась только на то, что страсть по армейцу утихнет и Наташа исчезнет отсюда. Выйдет из игры, в которой ей с самого начала не было места. Напрасно надеялась.

Перед выпускным сочинением, когда трезвая Лялечкина мама созванивалась с подругой из гороно, чтобы уточнить темы из конверта, Наташа явилась к ним в дом и потребовала, чтобы Ляля немедленно вышла.

— Лучше ты заходи, мне некогда. Я готовлюсь, — сказала Ляля, надеясь, что мама ее поддержит. Или, во всяком случае, не отпустит.

— Тебе и так все купят, не переживай. И ты бледная, тебе просто необходимо выйти подышать свежим воздухом. — В голосе Наташи звучала неприкрытая угроза.

— Да, деточка, хоть на полчасика, — почему-то обрадовалась мама. — Понимаете, все сидит и сидит, все учится и учится. — Мамины щеки были подозрительно алыми. Ляля посмотрела на нее почти с ненавистью. Чего это ей так приспичило выгнать дочь из дома? Видно, мамочке очень хотелось выпить. Но Ляли она почему-то стеснялась. За полчаса мама уговорит бутылку и к ее возвращению будет спать нервным, но глубоким сном. — Иди, Лялечка, выйди с подружкой. — Мама почти вытолкнула Лялю за дверь и оставила ее один на один с неуправляемой Наташей.

— Ну и что ты теперь будешь делать, крыса? — Наташа прищурилась так, что глаза почти исчезли с лица. — Кого звать будешь? Ты знаешь, что на беременных у нас женятся? Тебе папка никогда не говорил? А про статью? Ты во что Афинку втравить решила, кобыла ты иностранная…

— Пусть женятся. — Ляля вяло отмахнулась. — Мне-то что?

— Так пойди и скажи ей, потому что Феня не ест, не спит, все боится, что вы с папочкой сошлете ее куда-нибудь на сто первый километр.

— Это уже другая область, — улыбнулась Ляля. — Повторяю для интеллектуально ослабленных — пусть женятся, я тут ни при чем…

— Да? — Наташа пропустила мимо ушей «ослабленных» и чуть подобрела. — Значит, лезть не будешь? Вот и славно, подруга. На свадьбе погуляем… Может, и мой к тому времени в отпуск придет… Вдвойне праздник. Ну, рада? Скажи, что рада.

— Без памяти. Очень рада. Тем более, что разводы в нашей стране не запрещены, — огрызнулась Ляля.

— Так они уедут. На стройку века. Им здесь никак нельзя… Никак, сама понимаешь…

— Ты зачем пришла? — строго и спокойно спросила Ляля. — Что тебе нужно?

— А посмотреть, что бывает, когда не по-твоему… Интересно ведь. — Наташа улыбнулась, и ее тугие щеки метнулись чуть не за уши. — Давай ты будешь жить по-своему — в верхах, которые могут, а мы будем по-своему — в низах, которые хотят. — Она грубо хихикнула. — А на самом деле просто по-человечески прошу — не лезь. Потому что не нравишься ты мне. И твои обещания Афине мне тоже не нравятся. А Жанке не смей даже слова сказать. Вот такой капкан…

— А если нет? — Ляля вдруг успокоилась. А что, собственно, такого плохого она хотела сделать? Помочь подруге пересидеть позор? Устроиться в институт? Да ради бога, пусть попробует переломить сопротивление Марьи Павловны и выйти замуж за Кирилла. Только все это с пузом, со скандалом. С десятью классами образования. И без каких-то перспектив. — Да живите вы как хотите, оставьте вы меня в покое, — завопила Ляля так, что Наташа тотчас приняла ее за свою.

— Ишь ты, — только и сказала улыбаясь.

А вечером примчалась Афина. Мертвецки пьяная мама спала в ванной. Ляля осторожно спустила воду, накрыла ее одеялом и выключила свет.

— Без соплей, — сказала она Афине, — помыться негде… Там мать.

— Лялечка, Лялечка! — Афина вдруг бухнулась на колени и прижалась пятнистой щекой к Лялиным ногам. — Ты не слушай эту дуру Наташку, это она сама, по собственному желанию. Она же — без полета. Ей только Толик — потолок. У нее же в жизни только Толик и жопы больных… Прошу тебя, не сердись. Пусть будет так, как мы договаривались. Пожалуйста… Ну пожалуйста… Только мне в Москву поступать надо, — вдруг совершенно спокойно заявила она, подымаясь и отряхивая клетчатую юбку-шестиклинку.

— Куда? — Ляля даже поперхнулась от такой наглости. — Куда? Куда тебе надо?

— В Москву или в Ленинград. Везде же экзамены в августе. А у меня до августа уже видно будет…

— У тебя — не будет, — отрезала Ляля. — Ты толстая. И в этом твое спасение.

— У нас в семье все с большими животами ходят. И мама, и тетки, все…

— Я подумаю, — холодно сказала Ляля. — Уходи.

Сегодня она видела Кирилла. Стояла на балконе и видела. Как он размахивал руками и что-то очень эмоционально рассказывал Жанне. Та хмурилась, но слушала, по всему выходило — верила… Ляля смотрела на них так пристально, так упорно, что Кирилл не выдержал и повернул голову. Он почувствовал ее взгляд. Это была маленькая победа. Незримая нить уже связывала их, только сам он, Кирилл, еще не понимал этого…

Отцу пришлось сказать все. Или почти все. То, о чем она умолчала, расстроило Глебова больше всего. Городить такие редуты ради сорванца без роду и племени? Ради любви? Кому это нужно? И как же потом она об этом пожалеет. Но дочь была одержимой, иначе не скажешь… И объяснить ей, что такие сильные чувства проходят вдруг, в один день, он просто не решился.

— А что она будет делать с ребенком? — только и спросил Глебов.

— Не знаю. — Ляля просто пожала плечами, недоумевая, при чем тут какие-то дети, если с глаз долой — из сердца вон.

— А надо знать, дочка. Потому что дети — это навсегда. Ты понимаешь?

— Ну и что? Мои дети — это навсегда. А чужие меня не интересуют…

Глебов вздохнул. И пожалел о том, что сейчас он не мог уехать из города и тем самым сорвать всю эту нелепую программу поддержки начинающих матерей. Он был завязан в систему, она диктовала условия, условия создали ловушку. А слезы дочери — это было единственное, чего Глебов не переносил.

— А если я откажусь тебе помогать? — спросил Виктор Федорович, понимая, что это будет лучшим вариантом решения всех Лялечкиных проблем.

— Я умру, — спокойно сказала она. — Я готова к этому. — Голос ее стал пустым и прохладным. У Глебова волосы зашевелились. Такой вот голос любимой дочери…

— Ты слишком избалована, — сказал он.

— Не слишком, папа. Совсем не слишком. Ты же сам все понимаешь…

В Пензе сдавали экзамены так же, как в Москве… В виде эксперимента, чтобы дети могли отдохнуть или попробовать свои силы где-то в другом месте. Афина уехала в Пензу. Глебов решил не посвящать дочь во все тонкости этого дела, но он все-таки провел переговоры с матерью подруги и даже помог ей устроиться в Пензе на работу. Две женщины вполне могли справиться и с ребенком, и с учебой. Так было правильнее. И спокойнее. Во всяком случае, они могли совсем не возвращаться… Главное, чтобы ничего не знал отец ребенка… Вот тогда, первый раз в жизни, Глебов рассчитал неправильно, ошибся в своих расчетах. Подвел его нюх.

Афина вернулась через год. Ляля уже была замужем за Кириллом. За широкой спиной хваткой подруги маячил сын, а Ляля никак не могла забеременеть. С точки зрения Глебова, это было даже лучше. Зять — безмозглый физкультурник. Бездетная семья безмозглых физкультурников. Правда, Ляля выбрала педагогический… Афина приехала и могла все испортить. Глебов решил выждать. Потому что появился шанс перевести Кирилла в разряд ошибок молодости и спокойно пойти дальше. А по поводу завязи, семечка, плода — так в семнадцать лет, на первом курсе? Зачем? Не время, нет, не вовремя… Глебов самоустранился, но наблюдал.

И был немало удивлен. Каким-то чудом Афине самой удалось перевестись в местный профильный вуз, получить место в общежитии, сдать внаем пустующую квартиру и чуть не в первый день пребывания в родном городе толкнуть речь с трибуны областного комсомольского слета. Все это не могло быть инерцией глебовского толчка. Виктор Федорович давно не простирал над Афиной Наливайко ни своей длани, ни даже своей тени. А она последовательно шагала вперед и выше. Не в пример Лялечке, которая высунув язык бегала по гинекологам и еле успевала вставать в один ряд с другими студентками — так называемыми позвоночницами.

Но самое странное заключалось в том, что ни в их доме, ни в орбите Кирилла Афина Наливайко так и не появилась. Казалось, что ее совсем-совсем не интересует судьба Ляли в новом, выстраданном замужнем положении.

Летом Глебов все-таки купил «молодым» квартиру. Во-первых, ему не нравилось стоять в очереди в туалет по утрам, особенно — рядом с Кириллом, во-вторых, его раздражали Лялечкина покорность и тот мягкий внутренний свет, который не исчезал, а, казалось, все разгорался, и светил он этому недостойному грязному кобелю. В-третьих, Кирилл стал большим другом тещи — и выпивал с ней по случаю и без. На этот факт глаза Глебову открыла Марья. Сухая, нетребовательная, соблюдающая дистанцию женщина. Она была человеком со стержнем, по выражению Глебова, и теперь уже не убирала во дворе. Только коллектор, только книги.

— Кирилл сопьется. И может привлечь Лялечку. Это надо прекращать.

Глебов все понял. И избавил себя от хлопот. Лялечка забегала редко, стараясь улучить момент, когда отца нет дома. Ей, наверное, было стыдно. Однажды осенью они «совпали». Глебов понял, что дочери нужен совет.

— Толик вернулся. Приглашает всех… Нам пойти?

— Нет, — быстро ответил Виктор Федорович. — Разве они тебе подруги? Что это за друзья? Тебе есть что им сказать?

Вот это последнее было лишним. Ляля взорвалась:

— Он меня любит. Меня, и только меня! Разве этого мало?

— И меня, — хмыкнул Глебов. — И это тоже немало. Сиди дома и наслаждайся жизнью. Не надо никому ничего доказывать, особенно если ты счастлива.

Ага, как же. Ляля, разумеется, пошла на это сборище и потащила за собой отмытого и отъевшегося Кирилла. Вот, дескать, любуйтесь… Она сама не знала, что ею движет. Желание подсмотреть, живо ли старое чувство к Жанне? Интерес к тому, что Афина сумела, а она не смогла? Или любопытство: какими они все стали?

Особого восторга при встрече не было. Оказалось, что все они стали взрослыми и зажили новой, цветной студенческой жизнью. Колеса вертелись, но часовой механизм уже не работал. Кирилл уныло и виновато смотрел на Жанку. Значит, любил? Ляля лихо выпила водки и отчаянно развеселилась. Все они были такие игрушечные, что стоило только немного дернуть за нитку — и можно было ожидать нужного действия. Ляля вызвала Афину на балкон и, сгорая от болезненного любопытства, спросила:

— А сын? Где твой сын?

— В Доме малютки. — Афина курила крепкие папиросы и казалась очень взрослой. — Там мать. Но в дальнейшем будем отдавать на усыновление. Мне этот анкетный хвост ни к чему… А вы когда?

— Папа просил немного повременить — доучиться, — потупилась Ляля.

— Ну, этому-то особо учиться не надо, — хмыкнула Афина и покровительственно улыбнулась. — Дурное дело — не хитрое. Кстати, у тебя есть конспект «Материализма и эмпириокритицизма»? Некогда мне, понимаешь? Дашь? Выручишь? Потому что Жанке, — Афина противно хихикнула, — кажется, тоже некогда. Вон, смотри, как обжимается.

Ляля повернула голову и сквозь немытое стекло балконной двери увидела, что ее Кирилл нежно и очень пылко целует Жанну. Под пение сладкоголосого Джо Дассена… Этого следовало ожидать.

— Ну что, допрыгалась-дохвасталась? — Пьяненькая, но внимательная Наташа выкатилась на балкон и обняла обеих девушек. — Вот такие они все, неверные… Вот такие гулящие… Так что, сестрички, ухо надо держать востро. Смотри, Лялька, на чужом несчастье состояния не сколотишь… Тебя же предупреждали. Так что купи себе, подруга, поводок. — Она громко и противно рассмеялась.

— Сама купи, — огрызнулась Ляля и зашла в комнату. Они и не подумали разжать рук. Они даже не обратили на нее внимания. Они были вместе. А она — одна. Как всегда — одна…

— Чайка моя, а чего же это мы не танцуем? — Над Лялей навис Толик. В гимнастерке и сапогах. Самый шик. И пахло от него пыльным брезентом, солидолом и порохом от бенгальских огней. И еще чем-то — другим, взрослым.

— Танцуем, — тихо сказала Ляля, касаясь его небритой щеки. — Мы очень даже танцуем. — Она нежно обвила его шею руками и добавила почти неслышно: — Ну вот я и вернулась… — И вдруг громко визгливо вскрикнула: — Афина, а как мальчика-то твоего зовут?

— Вячеслав…

Глава 11

ПЕТРОВ-ВОДКИН СРАЖАЕТСЯ С МАФИЕЙ

«Ее заставили, ее заставили, может, долго пытали. И она, Леночка, как человек добросовестный, не могла сделать для них работу кое-как. Она не терпела халтуры… Но — ее пытали. И где она сейчас?» — Петров-Водкин схватился за голову и заметался по квартире.

Скорее всего, жена была на работе. Но может быть, и нет. Возможно, она скрылась. Сама, не подставляя мужа. От Леночкиного героизма Петров был готов расплакаться, но постарался взять себя в руки. Несмотря на то что он старался не терять голову, в нее все-таки лезли нехорошие мысли. Одна другой хуже. Леночка тоже приезжала в деревню Холодки, отчаянно ревнуя Петрова к оголтелой стройотрядовской вольнице… Ревнуя к первой встречной, к Ляльке, к Жанне, к Афине, к Даше… И он, дурак, чтобы не ударить лицом в грязь, не разуверял невесту, а значительно и хитро надувал щеки. А ведь Леночка могла на этом «застрять». Она была как раз из этих — из таких. Например, последние двадцать лет она вязала шапочку, одну и ту же, надеясь когда-нибудь начать ее, то есть их, шапочек, продажу. Двадцать лет изо дня в день после работы, после возни с детьми, следственных экспериментов, подвигов на кухне она все набирала и прокручивала петли. Что-то было в его Леночке греческое, что-то — от Пенелопы.

И все же письма — это бред. Ее, конечно, пытали… А теперь украли? И будут просить выкуп? Будут требовать, чтобы Петров отказался от дела? Значит, опять Глебов?..

С самого начала этой истории, с Афининого полета, Петров ни минуты не сомневался — это не сегодняшние события. Это — продолжение. Отложенная партия. И шахматист Глебов — главное действующее ее лицо. Только при чем тут Леночка? И почему началось с Афины?.. Вот она, мысль, которая не давала покоя… А что, если его Леночка обо всем догадалась и просто хотела предотвратить? Зная, что он, Кузьма, достаточно твердолоб в части вещественных доказательств и неверия в интуицию, она, понимая все, раньше него бросилась спасать странных женщин, связанных одной судьбой из-за давнего убийства? Может быть, жена его понимает или даже знает больше, чем он.

Телефон зазвонил не вовремя, прервав его размышления. Петров вздрогнул и, перешагнув через собранные для жены вещи, схватил трубку…

— Записываю, — рявкнул он, думая огорошить шантажиста.

— Давай записывай. Дружинник. Податель сего, опер безрогий. Вторую из твоих — грохнули, — заскрипел Буцефал раздраженно и немного вызывающе.

— Как? — поперхнулся Петров.

— Изобретательно, — хмыкнул Буцефал. — С помощью электробытового прибора.

— Что ты мелешь? — обиделся Петров, которому в данной ситуации совсем не улыбалось выступать в роли записного клоуна районного отделения. — Какую вторую? У меня она — одна… Словно в ночи — луна…

— Теперь — две. Езжай на место. И прошу, если там есть хоть малейшая возможность истолковать как несчастный случай, сделай именно так.

— Если на клетке с тигром ты увидишь надпись «Лев», не верь глазам своим. Ты о чем это меня предупреждаешь? — совсем разнервничался Петров. — Где моя Елена? Что происходит?

— Умерла Дарья Матвеева-Глебова. Жена того, с сейфом, который ты так и не удосужился открыть…

— А Лена? — осторожно спросил Петров.

— А Лена — еще жива, — медленно, толково, по-детсадовски заговорил Буцефал. — Лена, если ты имеешь в виду свою жену, звонила и сказала, что немного задержится у подруги. Удивилась, между прочим, что ты не на работе. В общем, встречаемся на месте. Через полчаса, радость моя. — Буцефал развеселился и счел разговор оконченным.

Петров осторожно присел на кровать, стараясь не мять покрывало. При обычном хаосе в их квартире, который почему-то никого не раздражал, покрывало в спальне было святыней, олицетворявшей чистоту семейных отношений. Оно всегда было таким стерильным, Лена требовала, чтобы к нему лишний раз не прикасались. О порядке в квартире она судила по тому, достаточно ли безупречны на нем складки.

Итак, Даша… Даша, не сорвавшаяся с балкона. Получившая записку от его несравненной жены… И кого теперь арестовывать? Мужа Кирилла, который одинаково тесно общался с обеими женщинами? Или собственную супругу, которая весьма интенсивно с ними переписывалась?

Через полчаса Кузьма Григорьевич уже был в квартире погибшей. Кроме него и Буцефала, по дому сновали родственники: Кирилл, юная леди по имени Лариса и старая леди по имени Марья Павловна. Все они были связаны узами крови друг с другом, но не с покойной. Все они были напряжены, но не сказать чтобы очень расстроены.

— Ну что? — Петров-Водкин по-свойски хлопнул Кирилла по плечу. — Не удалось с балкона сбросить, так ты ее утопить решил?

— Ты дурак? — сжав кулаки, спросил Кирилл.

— Нет, я при исполнении. Ты где был весь этот день? Давай-ка, дружище, поминутный график. И чем быстрее, тем лучше…

— И все-таки это несчастный случай, — вздохнул Буцефал. — Смотри: набрала ванну, решила поваляться и тут же посушить голову. Рука мыльная, не удержала. Фен свалился, вот тебе и электрошок. Элементарно. А по поводу алиби — пусть пишут. Это полезно. Кто нашел-то даму в пене? — Буцефал презрительно оглядел родственников, чуть задержавшись взглядом на Ларисе, которая икала не переставая.

— Заткнись, — предложил напарнику Петров. — Ты сам бы стал сушить волосы, сидя в воде?

— У меня волос уже нет, так что не надо о грустном… Не подкалывай, кто нашел-то?

— Я уже рассказывала, — сухо сказала старая леди, голос которой вдруг выдал в ней заслуженную продавщицу или опытную кляузницу. — Я приехала навестить внучку и привезти немного солений… Даша была в ванне, вода в ней уже остыла. Я ничего не трогала и вызвала «неотложку», а уж они — милицию… Вот и все…

— Соседей опрашивать будем? — спросил Буцефал, уныло глядя на Петрова. Тот, встав на корточки, медленно полз по небольшому отростку, в котором располагались «службы», в рекламных объявлениях именуемые «смежными и отдельными». — Ты куда, Кузя?

— Пудра, — отрывисто сообщил Кузьма Григорьевич. — Пудра… — Он лизнул палец, которым только что провел по линолеуму. — Пудра косметическая, наверное, импортная. Девушки, это вы рассыпали?..

— Я никогда в жизни не позволяла себе пользоваться этими дешевыми приманками для дураков. — Марья Павловна гордо подняла голову и нахмурила чуть сросшиеся брови.

— Это видно, — успокоил ее Кузьма Григорьевич. — Но вы не волнуйтесь, моя жена, — тут его сердце болезненно сжалось, — моя жена тоже красится только на выход. Так что к ужасам натуральной красоты я привык… Вполне… А вы, девушка? — Лариса снова икнула и посмотрела на Кузьму пустыми, но все же испуганными глазами. — Тоже нет? Тогда вы будете как бабушка… Так я в сумочке посмотрю? — Петров-Водкин вырвал из дрожащих рук девушки небольшой кошелечек на веревке и с удивлением извлек из него пудреницу. — О, ваша цела… Значит, рассыпана хозяйкина… Что же это она так неаккуратно за феном потянулась? Хотя моя жена, не при посторонних будет сказано, а мы все свои, такая засранка, что у нас бывает на полу не только пудра, но и манная каша.

— Даша была чистюлей, — процедил Кирилл. — А ты уже допросился. Сейчас приедет Глебов, и мы вас отсюда…

— Чистюлей? Тогда — непонятно… Совсем непонятно. Понимаете, пудру, ее очень трудно отмыть. Она такая жирная и рассыпчатая, что… Или у вас была приходящая домработница? У кого еще были ключи от квартиры?

— Пошел вон, — взвизгнул Кирилл. — Вон отсюда, ментяра поганый…

Петров-Водкин встал с колен и отряхнул штаны, он виновато обвел взглядом всех присутствующих и уныло поплелся к двери.

— Всех — на подписку о невыезде! — вдруг ни с того ни сего рявкнул Буцефал. — Ишь, народ. У них баба померла, так хоть слезу бы для приличия проронили. Всех, кому сказал!

Девушка по имени Лариса в момент перестала икать и посмотрела на Буцефала с каким-то странным, недетским уважением.

— Она, — Кирилл кивнул на дочь, — недееспособна. Так что…

— Там разберемся! Распустились…

Петров-Водкин тихо вернулся в ванную комнату. Он очень жалел, что тело уже увезли. Ему просто важно было самому увидеть, как это… Как это — купаться, сушиться, разбрасывать пудру?..

— Должны быть следы мокрых мыльных ног… — пробормотал он, снова становясь на четвереньки. — Надо вызывать криминалиста.

— Он уже был, — поджав губы, сообщила Марья Павловна. — И он, к слову сказать, не позволял себе так унижать пострадавших.

Удивительно, она говорила умные, правильные слова. Она четко выстраивала эти слова в предложения. Но в ушах Петрова все они — слова и предложения — звучали вороньим криком: «Больше не занимайте, на всех не хватит!»

— А если она сначала включила фен, а потом влезла в ванну? — Воинственный пыл, разгоревшийся было из-за оскорбления чести мундира, тихо вышел из Кузиного напарника. Он нервно поглядывал то на часы, то на стремительно уходящий за окном день.

— Надо замерять. — Петров цокнул языком об зубы и задумчиво достал из внутреннего кармана: «сантиметр» — резиновую полоску для портних. — Длину провода, длину, прошу прощения, рук, расстояние от места, где он лежал уже включенный, до самой ванны.

Вдруг ужасно защемило сердце. Петров ни минуты не сомневался, что Дарью Матвееву-Глебову убили. Цинично, хладнокровно, немного киношно… Впрочем, какие учебники — такие и исполнители. Причем убили преднамеренно. Продуманно, но не аккуратно… А значит, убили бы в любом случае… Но теперь ему срочно нужны были Лена и теща. Следственный эксперимент без них был бы пустой тратой времени.

— Вот не веришь ты в хорошее, — покачал головой Буцефал. — Вот всегда ты подозреваешь худшее. А так все хорошо складывалось…

— Да что вы себе позволяете? — наконец возмутился Кирилл. — Это моя жена, между прочим.

— Угу, — угрюмо согласился Кузин напарник. — А по статистике бытовых убийств в восьмидесяти процентах случаев жен убивают именно мужья. Так что если этот вот герой нароет, то ты, тоже герой, сядешь. И сейф твой мы тоже проверим…

— Они вымогают у тебя деньги, — процедила Марья Павловна. — Ляля, давай выйдем, пусть папа поговорит с дядями о своем… Нам негоже подслушивать. Мы с тобой еще раз дедушке позвоним. Чтобы ехал быстрее…

— Маме Жанне, — твердо заявила Лариса и посмотрела на Петрова с вызовом.

— Маме Жанне я уже сообщил, — сухо сказал Кирилл, с опаской поглядывая на мать. — Мало ли что… Лялечку забрать…

— У нее есть родная бабушка, — отрезала Марья Павловна и подтолкнула Ларису к выходу. — Вымогайте, товарищи, не стесняйтесь! Управа на вас найдется.

— Пошли, Кузя. — Буцефал еще раз выразительно посмотрел на часы. — Пошли. Пусть…

— Сейчас, сейчас, — согласно закивал Петров и записал в блокнот все показатели, которые усердно вымерял уже несколько минут. — Фен был какой фирмы? Коробки не осталось? Мы в коробке из-под фена, например, лекарства храним… Ну, если что… Не нервничайте, главное — не нервничайте… Я у эксперта возьму. Мне бы только шнур…

— Нет, — прошипел Кирилл зловеще. — Нет… Потому что я тебя убью… — Бесшумно и быстро он оказался рядом с Петровым и в мгновение ока успел сомкнуть крупные, тренированные ладони на его шее. Придавил что есть силы и облегченно выдохнул.

Петров непроизвольно выкатил глазные яблоки и подумал о том, что очень давно не отдыхал. И еще о том, что Леночка так и не узнает… Мысль о жене придала Кузьме Григорьевичу решимости. Но сил уже не оставалось. Он только и сумел, что вцепиться вялой рукой в паховую область нападающего. Все остальное доделал Буцефал. Он тоже бесшумно подобрался к дерущимся и решительно опустил Кириллу на голову стул.

— Будем брать. В случае чего — нападение при исполнении. А так — посадим по полной. Эй, Кузя, вставай. Я его держу…

Наверное, ради дочери Кирилл при аресте не позволил себе ни криков, ни матерных выражений, ни сопротивления вообще. «Недееспособная» — это значит сумасшедшая. Петров видел таких — тихих и улыбчивых. В знак особого расположения они могут подарить на День милиции голову соседа. Правильно, папашка, лучше не скандалить.

— Сейчас вы все получите. — Глазами большого больного пса Кирилл посмотрел сначала на телефон, затем — на дверь. — Сейчас…

— Бабуля, — выкрикнул Кузин напарник. — Мы его забираем. За нападение на сотрудника милиции и по подозрению в убийстве жены.

— Сынок, ты можешь хранить молчание… — строго сказала Марья Павловна.

— Особенно если выйдешь с зоны и уедешь жить в Америку! — Буцефал поощрил Кирилла пинком под зад.

— Не надо, пожалуйста, не надо! — Недееспособная девочка выскочила в коридор и обвела безумными глазами присутствующих. — Не надо же… — Она вцепилась в отцовский пиджак и надула губы, готовясь к истерике. На взгляд Петрова-Водкина, реагировала на происходящее она вполне адекватно. Пока…

— Уйди, Ляля, — сквозь зубы сказал Кирилл. — Уйди. Мама, ну что же ты…

— Чем больше ребенок разнервничается, тем сильнее достанется этим от Глебова, — спокойно заметила Марья Павловна.

— Ну, не надо же… Не надо. — Девочка заметно побледнела и задышала слишком часто. Может, симулирует? Взгляд ее, казалось, приобрел какую-то строгую осмысленность. — Не смейте! — что есть силы закричала она и бросилась к двери. — Не пущу, не смейте… Нельзя… Нельзя… Плохо…

— Тебя забыли спросить, — сказал Буцефал равнодушно.

Ляля повертела замок и, распахнув настежь входную дверь, спокойным, трезвым и очень тихим голосом сказала:

— Если вы его арестуете, то следующей будет мама Жанна…

Она посмотрела на Кузьму ласково и понимающе… Так глядела на него Леночка, когда Петров-Водкин пытался навести в доме порядок. Что-то прощающее и презрительное было в этом взгляде.

— Она точно дебилка? — спросил Кузьма Григорьевич у Марьи Павловны.

— Ага, точно… Смотри, как побежала, — ухмыльнулся Буцефал.

Глебов знал, что его присутствие ТАМ не только желательно, но и необходимо. Никто из членов семьи его внучки не мог решить, а точнее — уладить деликатную проблему, возникшую в результате безвременной кончины Даши… Глебов усмехнулся: почему безвременной? Его дочь ушла гораздо раньше… Ушла совсем-совсем молодой… Дарья пережила ее на пятнадцать лет, что само по себе — много… А уж Глебов рядом с Лялечкой — просто библейский персонаж.

Он спешил. И не спешил… Он был страшно раздражен. Но не взволнован, нет. Все шло так, как должно было… И в этом был магический смысл. В живых оставались те, кого он хотел и мог оставить для внучки…

— Садись, не стой над душой. Стоящий всегда раздражает сидящего, если сидящий, конечно, умнее…

— А вы — умнее? — насмешливо спросил посетитель.

— А ты сомневаешься? Да ты нахальный. Учись держать дистанцию, парень. Скажи, вот эти листовки: «Выражаем глубокое соболезнование мэрии по случаю приезда президента, вам придется бессовестно врать, прогибаться и снова врать» — это твоих рук дело? Что за армия Трясогузки? И вообще, с кем ты связался? При чем тут городские власти…

— А разве не правда?..

— Нет, не правда. А вот это что: «Всем трижды судимым — по губернии». Ты вообще думаешь, что делаешь?..

— Но вы же велели — порезче… У меня еще об Амитовой есть. О ее дочери, «похождения высокорожденной проститутки».

— Да кто тебе позволил? — Глебов посмотрел на часы. Ему надо быть ТАМ. Он чувствовал, что ТАМ — плохо. Что его Лялечка дрожит как осиновый лист, а после этого, пожалуй, опять впадет в привычное долгое безумие… За что это девочке? Впрочем, он был уверен, что тела ТАМ уже не было, когда пришла внучка, тела ТАМ уже не должно было быть. — Кто тебе позволил? Ублюдок! — Несмотря на то что все внутри клокотало, он говорил тихим, спокойным, почти равнодушным голосом. Он давно просчитал — так больнее, обиднее. Глебов брезгливо перебирал бумаги, принесенные птенцом, и думал, лихорадочно соображал, как правильно отреагировать на ту главную, которую он, Виктор Федорович, увидел, приметил сразу… Он, Глебов, ходил кругами. Он никак не ожидал наткнуться на такое. Он и не предполагал, что парень так глубоко копнет. Мальчик оказался способным. Он далеко пойдет.

— Если бы ты раньше начал использовать голову… — Глебов поднял глаза и встретил уверенный, жесткий взгляд. Такими были его теперешние «подзащитные» — те, что раскачивали лодку, те, что плевали в систему… Так сказать, новые инакомыслящие. И где теперь прежние — благородные диссиденты? Он их повидал — Виктор Федорович Глебов, партийный стаж которого вдвое превышал возраст сидящего перед ним. От инакомыслящих осталось одно только воспоминание, а взгляд их — дикий и гордый — унаследовали отморозки. Типа вот этого. — Никогда, щенок, никогда ты больше не посмеешь об этом вспомнить. Забудь о том, что сделал по моему личному поручению. Чтоб ни слова об этом… Никогда! Это ясно?

— Ясно. — Он улыбнулся и хрустнул пальцами. — Пока — не буду.

— Ты слишком умный для парламента. Таким, как ты, место…

— На кладбище, я знаю, Виктор Федорович. Даше записку показать?..

Этот паршивец не дал Глебову сосредоточиться. Отнял главные последние минуты и вырвал из рук нить разговора.

— Я вообще не могу понять, зачем ты мне ее притащил. — Глебов брезгливо поморщился и снова взглянул на часы.

Двадцать минут назад звонила Марья. Районных еще не было. «Скорая» увезла тело… И как же он забыл спросить о Лялечке?.. Как она там? Даша не Афина… Сохранить тело для нее всегда было важно. Если не считать кое-какого профуканного таланта, это недурное тело было ее единственным оружием.

— Она умерла, — сказал Виктор Федорович очень-очень спокойно. Как бы вдруг, как бы невзначай. — И тебе, миленький, придется давать показания. А в следующий раз ты будешь немного умнее. Если выйдешь…

— Ах вот как? — Тот, которого звали Славиком и которого Глебов почему-то избегал называть по имени, вопросительно поднял бровь. И никаких эмоций. Холодно и достойно. — И что теперь?

— Ничего, мой мальчик. Хотя… — Ну вот и все, Глебов снова почувствовал себя на коне. Справился с ситуацией. Жаль Жанну… Она никогда не умела выбирать подходящих партнеров. Более того, она находила таких редких мужчин, которые были равнодушны не только к ней и вообще к любви, но даже — к смерти… Сейчас этот мальчик прямо просится в камеру. В одну с Кириллом камеру. И это было даже смешно. Глебов чуть растянул уголки губ и замер, хищно вглядываясь в почти детское лицо визави.

Как интересно все складывается! Как лихо все это было закручено. Ляле-старшей это бы понравилось. Размах, шик, отличный ход! Если мальчик не имеет к этому отношения, то, во-первых, должен подумать о матери, во-вторых, о той женщине, с которой живет. И то и другое должно оставить на лице след беспокойства. А если имеет, то все правильно — тупое, глухое равнодушие… «Я — не я, и хата — не моя».

А ведь Даша стоила того, чтобы пролить по ней слезу. И та, другая, немолодая и молчаливая баба, наверное, стоила тоже.

— Вы убили ее? — спросил Славик, чуть покачиваясь на стуле. — За что? — Он снова хрустнул пальцами и резким, почти незаметным движением вытащил из внутреннего кармана небольшой, но увесистый пистолет.

Между ними — длинный, Т-образный стол, за спиной террориста — дверь, за Глебовым — стена с большим портретом Дзержинского и три больших окна. Глебов вдруг блаженно прикрыл глаза. Одно легкое движение, и мозг больше не станет напряженно работать, не надо будет бояться и холодеть при одной только мысли, что внезапная смерть может застать его где угодно. Что он может упасть на спину посреди улицы или просто в стоптанных тапках умереть, сидя на унитазе… Этот насмешливый шепот на похоронах: «Не джигит». Но главное — Жанна, она жива и свободна… Этого арестуют быстро, Кирилл снова прибьется к ней, и Лялечка попадет в надежные руки. А Амитова — скорее всего, она победит. И убийство Глебова будет выглядеть как подвиг во имя татарской демократии. Жаль, что он сам не сумеет проработать этот сценарий. Дилетанты, кругом одни дилетанты, никому нельзя доверять. Теплое счастливое состояние быстро прошло. Виктор Федорович открыл глаза и тихо сказал:

— Если ты берешь в руки оружие, то должен быть готов к тому, что твоим противником будет человек, а не консервная банка. А в человека палить — страшно. Веришь?

— Верю, — улыбнулся Славик. — Но палить в него удобнее. Не промахнешься.

— Говори… — Глебов успокоился и снова пожалел о времени, которое тратит напрасно. Хотя теперь уж было видно — из мальчика выйдет толк. Он — не надежный, но пока управляемый и может владеть собой и ситуацией. И Даша, не такая уж она дура, Даша. Она дала им всем пищу для размышлений… Только не дотумкала, что Глебов не оставляет своих на произвол судьбы, не бросает в трудную минуту… Глебов не позволяет своим девочкам ходить на сторону, потому что они — его семья. Бедная, бедная глупая Даша.

— Так кто умер? — улыбнулся Славик.

— Хороший вопрос. Так и будешь вести себя со следователем. Ваньку не валяй, будь предельно честным, может, по печени и не получишь. Даша… Или для тебя — тетя Даша? Успели или нет на брудершафт? И смотри, как интересно поручается: только познакомилась с тобой, раз — и умерла… Трагическое совпадение. А если учесть, что на ночь смерти Афины у тебя тоже нет алиби… Ведь нет? — Глебов посмотрел на Славика со строгим, но презрительным сочувствием. — То получается — серия. Как ни крути.

А Славик вдруг улыбнулся, спрятал пистолет в карман и обеими руками взъерошил волосы.

— Значит, не Жанна? Ну, тогда есть масса других версий. И о маньяках, только постарше, и о крепкой, смертельной даже, женской дружбе… Так записка эта вам не интересна? Тогда я забираю…

— Как только ты скажешь Жанне о сотрудничестве со мной, все кончится.

— У нас с вами или у нас с ней? — хитро прищурился Славик.

Глебов вдруг так развеселился, что чуть не спросил: «А ты чего больше боишься?» — но вовремя одумался и просто пожал плечами.

— А спорим, не кончится? Пари… Слабо?

— Слабо-би-бо… — пробормотал Глебов. — Забирай. Мне не интересно. Я и так все знаю.

— Ну, кто бы сомневался, Виктор Федорович. С вашим умом — чего вы тут сидите? Лучше быть первым парнем здесь, чем вторым в Риме? Только Цезарь не был последовательным.

— Угу, и чем кончил? Кстати, молодец. Читай, мой мальчик, читай… Это теперь редкость. А с листовками против власти — не время… Скажу, когда… Ты иди, иди пока… А по поводу того, что говорить следователю, я подумаю… Я придумаю.

Глебов повертел в руках Дашину записку и зацепился взглядом за фразу… Бред сумасшедшей, маниакально-депрессивный психоз, но Глебов знал, что она хотела этим сказать. Глебов знал… И знала Даша… Есть ли еще кто-нибудь, тоже посвященный? Или глупая фотографесса все же была последней?..

— Или есть еще кто-то? — Виктор Федорович все никак не мог определиться.

— Что? О чем это вы? — Славик уже встал со стула и нервно разминал затекшие мышцы. — Я пошел? — Он протянул руку к бумагам… И замер, оглянувшись на открывающуюся дверь.

— Кто? — нервно выкрикнул Глебов. — Я попросил бы…

— Дядя Витя, я это. Что же это? Афина? И Даша? Теперь я… — На пороге стояла Жанна, а за ее спиной отчаянно прыгала секретарша, делая то умильное, то виноватое лицо. — О, знакомые все лица. — Жанна сделала шаг и остановилась. — И ты… Конечно, мне стоило догадаться… Короткий поводок, длинный поводок. Вот оно как… Славик, мальчик из ниоткуда… Профессия — альфонс. Но так не бывает.

— Не бывает, — довольно спокойно подтвердил Глебов. — Но с тобой случилось. Мы с ним познакомились позже.

— Это радует, — заявила Жанна и рассмеялась. — Граждане, как хорошо, что наших негритят было только четверо. Не надо ждать… Не надо так долго ждать своей очереди. Знаете, дядя Витя, мне даже не интересно зачем. Я хочу быстрее. — Она села на стол и, немного поразмыслив, подобрала под себя ноги. — По-турецки не получается, — сказала Жанна, извиняясь.

— Не интересно? А вот мне — интересно… — Глебов убрал записку в ящик стола.

— Ты пьяная, Жанна? — осторожно спросил Славик.

— Да, это кого-то волнует? Я — пьяная. Потому что всегда, когда я прихожу домой не вовремя, я чувствую запах Дашиных духов… Это — традиция. Каждый год тридцать первого декабря мы с друзьями ходим в баню… Причем духи она меняла лишь однажды — «Красную Москву» на «Шанель № 5» и ее подделки… Кто сидел на моем стуле? Кто ел мою кашу? Кто вытирался моим полотенцем? Кто спал на моей кровати? Кстати, кто? Покойница? А зачем ты ее убил? Я же не ревнивая, вот дядя Витя знает… Я совсем-совсем не ревнивая, мне все можно объяснить. У меня можно все забрать. И… взять меня замуж. Это не тебе, Славичек. Это — не тебе. И убивать — не надо… Милый мой…

— Я не… — начал было Славик.

— Ой, да кто тебя обвиняет? Ясное дело, что ты — не… У нас для этого есть мозги в голове у дяди Вити. Слушай, так ты тут с докладом? Я не помешала? — Жанна заерзала на столе, царапая каблуками полировку.

Глебов недовольно поморщился.

— Слезь. Веди себя прилично, — сказал он, вставая и тем самым давая понять, что аудиенция завершена.

— Виктор Федорович, отдайте Жанне записку, — вдруг громко и решительно предложил Славик. — Она у вас во внутреннем кармане. И вам не принадлежит. Отдайте.

— Что значит «веди себя прилично»? Я ж невеста твоя… Да… Отдайте Жанне что?.. Я не поняла, что отдайте? Отдайте. — Она говорила неприлично громко. Впрочем, там за дверью были только свои.

— Даша написала тебе записку… Какой-то набор слов. И никто не спал на твоей кровати. Это точно. — Славик тронул Жанну за руку, а та заверещала, как от ожога.

— Не смей ко мне прикасаться. Я замуж выхожу. За Глебова. На похороны придешь… Все, кто выходит замуж за Глебова, — умирают… Останется одна Наташка… Она одна — ни при чем… Ни при чем…

— Это ты, ласточка, так думаешь, — утешил Жанну Глебов. — За двадцать лет все так изменилось и запуталось, что ни в сказке сказать, ни пером описать…

«Ласточка» обвела кабинет безрадостным взглядом, притихла и опустила голову.

— Не надо плакать, — попросил Славик. — Все будет хорошо. — Он стоял рядом с Глебовым и держал того за руку. Правда, рука была заведена за спину, и, наверное, Глебову было больно. Славик скалился и держал паузу, наслаждаясь униженным положением всемогущего Виктора Федоровича. — Молодые голодные хищники приходят на смену старым…

— Это откуда? — Глебову было больно, но держался он молодцом.

— Это «Васса Железнова», Горький. Классика, — тихо сказала Жанна.

— Если я буду лазать по вашим карманам, у вас будет гулящая жена, — сообщил Славик, все сильнее и сильнее заламывая Глебову руку. — Так что давайте сами…

— Я не буду гулять… Я не успею, — усмехнулась Жанна.

— И со мной? — тихо спросил Славик, протягивая Жанне сложенный вдвое листок.

— О, что-то такое я уже видела… Дядя Витя работает маникюрными ножницами? Или теперь пишет от руки? — Она пробежала записку глазами, потом еще и еще раз.

Славик отпустил Глебова и нарочито вежливо поправил на нем пиджак.

— Теперь вы сотрете меня с лица земли? — спросил он у шефа.

— Да, и возможности есть самые разные. Так что тебе придется поработать на меня. И не за деньги, а за страх… Ты понял, мой мальчик?

Тем временем Жанна, осторожно передвигаясь, подобралась к краю стола и опустила ноги на пол.

— Спасибо за все, — сказала она, немного растягивая слова. В глазах у Жанны стояли слезы. — Разбирайтесь сами, мальчики. Без меня… — Она дернула на себя дверь и громко добавила: — Зря я с Дашкой так… Она меня любила… Как могла…

Сложенная в самолетик записка, описав сложную геометрическую фигуру, опустилась к ногам Глебова. Виктор Федорович наклонился и поднял самолет.

— Ваш зять арестован, — сообщила секретарша по внутренней линии.

Жанна даже бровью не повела. Осторожно и медленно она перешагнула через порог и покинула своих «женихов», бормоча себе под нос странные заклинания. Она не была так уж сильно пьяна, когда взгромоздилась на стол Глебова. Просто ей захотелось пошалить — влезть на него было все равно что на Мавзолей.

И только там, за порогом старого здания КГБ, Жанна вдруг поняла, что совсем не боится стать новой жертвой. Ничуточки… Она очень устала… И хотела она лишь определенности. Ясности — для себя и для Наташи. Конечно, лучше каким-нибудь другим способом, чем мордой об асфальт… Впрочем, для Амитовой хорошо будет и так… Жанна оглянулась по сторонам и решительно направилась к уличным телефонам-автоматам — новым, серым и еще не расписанным в стиле постсоветского импрессионизма.

— Алло, — сказала она глухо. — Нам срочно нужно увидеться…

Глава 12

ВЕРСИИ, РАВНЯЙСЬ — СМИРНО!

— Это опять ты? — Над ухом Петрова проскрипел замученный властный голос. — А ведь я просил… Где документы? Где ордер на арест?..

— Это не арест, — буркнул Буцефал. — Это задержание. И вообще, пошел ты… на… — Буцефал задумался. А ему это было противопоказано.

— Это, между прочим, Глебов, — сухо вставила Марья Павловна, стараясь заслонить сына от любопытных соседей, которые, безусловно, подглядывали в замочные скважины.

— Тот самый, — уныло подтвердил Петров. — Ну… который… раньше…

Глаза Буцефала налились кровью. Он, названный именем коня Александра Македонского, иногда становился очень занозист, не терпел, когда его поучали, например. Он, как нормальный гражданин, знал героев города в лицо. Но не по голосу же. И эта оплошность была особенно обидной. Такая встреча, такие возможности… А он…

— Документы, — рявкнул Буцефал. — На каком основании находитесь здесь и где были во время смерти этой… как ее? А?

— Матвеевой-Глебовой, — подсказал Петров. — Да, где вы были? И почему вы давите на нас, когда мы выполняем свои прямые обязанности?

— Странно, я тебя, кажется, уже предупреждал? — Глебов протянул удостоверение, из которого вылетело сразу несколько визиток и исписанных телефонами листков.

Петров отреагировал мгновенно. Он покосился на Кирилла, отодвинул плечом Марью Павловну и упал на заплеванный пол лестничной площадки.

— Документы в порядке, вставай, Кузя, — предложил Буцефал как-то обиженно. И что это еще за клоунада? Вечно Кузя роняет авторитет и свой, и товарищей…

— Лучше ты приляг, — миролюбиво сказал Петров, делая странные знаки глазами. — Вон там, рядышком, ну… Ложись…

— Простите, что здесь происходит? — Дверь напротив приоткрылась, и чей-то любопытный нос появился на площадке. — Может, взрывчатку нашли? Мы, знаете ли, терактов боимся. Буквально на днях какие-то с чемоданами тут ходили. Надо бы выяснить… Нет? А чего это они лежат? Это милиция? Ой, здрасьте, Марья Павловна, это ваша невестка сегодня отравилась? Вот ужас…

— Всем немедленно в квартиру, — тихо скомандовал Глебов, и дверь соседки мгновенно закрылась. — Кирилл, уведи мать. Хватит цирка… Хватит… И вы тоже, работнички…

Петров вставал медленно. Он покряхтывал, вздыхал, цеплялся подошвами старых ботинок за чужие ноги и делал множество лишних телодвижений. Но выглядел абсолютно счастливым. Его напарник, напротив, быстро выполнил команду и подтолкнул всех участников сцены назад в квартиру.

— Вы, конечно, извините, — сказал он Глебову, — но служба есть служба. Если алиби Матвеева подтвердится, тогда — пожалуйста, тогда — с дорогой душой. Кузя, давай правда в квартиру, дует ведь…

— А можно под залог? И прямо сейчас? — Глебов прошелся по коридору, заглянул в комнаты и устало вздохнул. — Теряем время. Сколько?

Буцефал растерянно прикрыл глаза. Целую минуту он представлял себя богатым человеком. С собственным трактором и домиком в Швейцарии… Всего минуту. Потом он кашлянул, возвращая себя из грез к действительности. Нет, предложение придется отклонить.

— Мы при исполнении. И вас должны вызвать для дачи показаний.

— Это, если эксперт скажет, что Дашу убили…

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь. — Рядом с Глебовым возник рыжий радостный Петров. — У нас уже есть подозреваемый. Фактически — с признанием. Вот внучка ваша Лариса сказала… Сейчас, я тут записал…

— Где она? — Глебов побагровел и стиснул кулаки. — Где она?

— Вышла, — пискнула Марья. — Понервничала, что папу могут арестовать, и вышла…

— Убежала, — весело прояснил ситуацию Петров. — Сказала, что убьет Жанну, и побежала себе… Прямо по ступенькам, без лифта… Очень спешила… Очень…

— Тебя надо было убить в Холодках, — холодно произнес Глебов.

— У попа была собака. Он ее любил, — спокойно, размеренно начал цитату Кузьма Григорьевич. Обычная считалочка-чернушка. Ничего такого. Но Глебов вдруг весь как-то сник, потерялся. — Она съела кусок мяса, он ее убил…

— Ты в этом уверен? — спросил Глебов у Петрова. Спросил так интимно, как будто других людей в квартире уже не было. Буцефал деликатно прокашлялся… Но тщетно.

— Пока нет. Но надеюсь, будут, — пообещал Петров. — А теперь — не мешайте нам работать. И объясните следствию, каким образом предсмертная записка покойной оказалась во внутреннем кармане вашего пиджака.

— А может, она написала ее раньше? — усмехнулся Глебов.

— А вот вы себя и выдали, вот и выдали… — Петров захлопал в ладоши и бурно расцеловал Марью Павловну в обе щеки. — Все слышали?! Миленькая, вы слышали?! Он не спросил, о какой записке идет речь? Он даже не уточнил, о какой покойнице. А значит, знал, и суд присяжных обязательно учтет это…

Петров так разошелся, что прижал к себе Марью Павловну по-родственному крепко. Но тут она подала голос:

— Что вы себе позволяете? Вы кто такой, чтобы… вот…

«Кокетничает. Старая лошадь, а туда же», — удивился Буцефал, а Петров-Водкин виновато втянул голову в плечи. Весь его боевой задор испарился. Сошел на нет… Он, угрюмо посапывая, поглядел на злого, но очень бледного Глебова.

— Да и, кроме того, вам придется доказать, что эту бумагу вы взяли у меня, а не из собственного кармана. И самое главное… Доказывать ведь не придется…

Ах, Леночка… Как же ты оказалась связана с этим хищником? Что у вас общего? Как ты впуталась? Да нет, вряд ли они связаны с Глебовым. Иначе Глебов не вел бы себя так нагло. Конечно, все это было его рук дело — угрозы, шантаж, длящаяся уже пятнадцать лет месть… И Леночка его соучастница? Нет, в это невозможно поверить. У жены, конечно, свои мотивы. Свои цели. Надо ее выслушать.

— А давай затолкаем ему записку обратно, — склонившись над ухом Петрова, предложил Буцефал. — А потом изымем по всем правилам?

— Шептаться неприлично, — сказала Марья Павловна, уже успевшая подкрасить губы и немного припудрить носик. — Заканчивайте, граждане, у нас все-таки горе в семье. — Ее рот был готов для скорби и нравоучений, но морковный цвет все портил, потому что выдавал страстную натуру, склонную к решительным действиям и не склонную к сантиментам.

Буцефал уже топтался в прихожей. Ему надоело. Причем надоело даже привычное раздражение, которое вызывал этот странный рыжий Кузя. В душе саднила обида. И немного ревность. А Кирилла он все-таки арестует. И пусть Петров с его научно-художественными теориями в духе Агаты Кристи не парит ему мозги. Потому что все просто. Если есть мертвая жена, то сажать нужно мужа. А потом разбираться. А тут и жена, и коллега по работе… Все ясно… И никакой Глебов ему не поможет.

— Мы все равно будем вынуждены его задержать, — сказал Петров, точно читая мысли своего напарника. — Эксперт сказал, что дело нечисто. Это только вопрос времени. И сегодня вы не сможете помешать следствию…

— А завтра? — улыбнулся Глебов. — А послезавтра? Кузя, ты же в городе живешь, налоги небось не платишь, по улицам ходишь, кофе на работе пьешь. Ты ужасно рискуешь. Где Лариса? Я спрашиваю, где Лариса? — Он завелся с пол-оборота, потому что наткнулся взглядом на резинку для волос, которую обронила внучка. — Где? Если с ней… — Глебов схватился за сердце. — Если с ней… — Он медленно оседал на пол, но никто почему-то не спешил ему на помощь. Кирилл сидел на кухне и задумчиво пил чай из большой глиняной кружки. Буцефал дальновидно пятился к двери, к выходу, — собрался бежать к начальнику районного управления. А Марья Павловна с застывшей полуулыбкой, выражавшей не то презрение, не то сожаление, смотрела на заметавшегося по квартире Петрова.

— Лекарства! Нитроглицерин! Валидол… Что еще? Давайте же. Давайте…

— Вы убили его, — сообщила Марья Павловна немного ехидно, но очень торжественно. — При свидетелях, между прочим.

Кузьма Григорьевич опустился на колени и, приложив ухо к груди Глебова, уловил невнятный сердечный ритм. Немного поразмыслив, он сунул визитки и записку в карман Глебова, вытащив из него на основе взаимовыгодного обмена упаковку лекарств.

— Ложку дать? — равнодушно спросил Кирилл.

— Обойдусь! — Петров разжал Глебову челюсти и засунул маленькую таблетку под язык. Для быстрого приведения в чувство не хватало нашатыря. Может, сделать искусственное дыхание? А может — по морде. Поскольку никто из домашних не собирался двигаться с места, Кузьма Григорьевич позволил себе дать три увесистых пощечины. Больному это могло помочь. Кузьма подумал, что давно уже ничего не делал так вдохновенно… Он уже приготовился продолжить процедуру. Петров подул на руку и поиграл пальцами. Пусть только придет в себя…

— Полегче! — Глебов открыл глаза и увидел наглую физиономию Петрова. — Опять ты? Не дал умереть? Ну спасибо…

— На тот свет надо отправляться с чистой совестью, — нравоучительно сказал Кузьма.

— Внучка где? Ты?

— Нет. — Кузьма Григорьевич покачал головой. — Тут без меня обошлось, а показания давать придется… Так-то вот… Кстати, а что у нас с чаем? Да я и поел бы, наверное, а то что за разговоры на голодный желудок, Марья Павловна, покормите? — Кузьма решительно направился в кухню.

Петров открыл холодильник, памятуя однако, что за такую вольность Леночка отбила бы ему не только руки, но также печень, селезенку и желудок: холодильник — вотчина женщины, главная вотчина… Вообще, в их семье вотчиной мужчины было все — работа, уборка, деньги, самоутверждение, увлечения, болезни… Сердце сжала невидимая жесткая рука.

— У меня уже начинаются боли в желудке, — предупредил Петров. — Согласен на рулет с грибами, а?

Завтра его могут выгнать с работы, лишить всего, что было дорого и важно. Завтра может произойти все, что угодно. Но сегодня — он взял след. Он шел по следу, он знал, что шаг-другой, пусть дурной, вихляющей походкой, — и он будет у цели.

— Виктор Федорович, у вас есть ключи от квартиры? От этой?

— Разумеется, — сказал Глебов, набирая цифры на мобильном телефоне.

— У кого еще? Ведь дверь не взламывали?

— Она могла быть открытой… — сказал Кирилл. — Из-за Ляли, она иногда не может попасть в замок, очень нервничает… Могла быть открытой. Ешьте, ребята, ладно… И это… Извините, не так я себя повел… У меня были ключи. У мамы, у Жанны, кажется, тоже. Но дверь могла быть открытой… Она — жена моя, ребята… Даша — моя жена… — Он выглядел потрясенным. Похоже, до него стало доходить.

Петров увидел, что Глебов вдруг поморщился и отвернулся… Он все никак не мог дозвониться? Или передумал? И куда, вообще, он звонит?

— Мне мама позвонила… Я был там. В офисе, — объяснял Кирилл.

— Он опечатан, — обрадовался Петров, вгрызаясь в бутерброд, который сочинил себе сам. — Не обманывай…

— В своем, в тренерской, в общем, — уточнил Кирилл, тупо разглядывая пастушку на чашке. Рисовал ее большой любитель Брейгеля — у милой девушки было лицо коровы. Может, символ? — Я не поверил… Афина — тоже умерла. И Даша… Значит…

— Вот именно, — буркнул Буцефал, который никак не хотел расстаться с дверью. — Вот именно. Лечиться тебе надо, вот что…

— Алло, Наташа? — закричал Глебов. — Наконец-то. Лялечки у тебя нет? А Жанны? А сама ты как? А Катя?..

Кирилл вдруг съежился и втянул голову в плечи. Буцефал одобрительно хмыкнул: «То-то же». А Марья Павловна достала стерильный накрахмаленный платок и утерла несуществующую слезу:

— Главное, что мы — вместе…

— А вместе мы — банда, — добавил Петров. — Ладно, ребята, вы тут пока сами, без нас. А мы пойдем. — Он вздохнул. В конечном итоге Леночка была дороже… Нужно только пораскинуть мозгами, понять, как все это было. Объяснить, как Лена связана со всей этой историей. Охотничий азарт почему-то пропал. И Кирилла стало даже жалко. Похоже, что его совсем-совсем не радовало богатое наследство, доставшееся ему после жены…

А Петрову необходимо было спасать Ленку. Потому что птенцы из гнезда Глебова стали выпадать с удивительной регулярностью. А она, жена, хоть и не была таким птенцом, но что-то, видно, знала… Леночка была в опасности, а любое промедление было действительно подобно смерти.

Сердце Кузьмы Григорьевича колотилось. Дурные бабы — бестолковые, циничные, неумные, но отчего-то их было жалко.

Серия несчастных случаев? Смешно слушать! Смешно слушать, даже если такие глупости нашептывает собственный, испуганный до крайности, внутренний голос.

«Немедленно приезжай. Обязательно. Немедленно. Обязательно. Сейчас же. Приезжай. Иначе…»

Она могла ему угрожать. И она могла воплотить свои угрозы в жизнь. В их отношениях она сразу оказалась главной. «Не думать, не мыслить» — этот девиз Руслан придумал себе не сегодня. Сегодня нужно было ехать — обязательно и немедленно. Эти отношения стали его тяготить. Но он послушно находил время для встреч с ней. Она была манкой. Она была другой. И Руслан, не обращая внимания на собственные страхи, несся к ней через весь город, чтобы просто припасть к ее ногам. Она обладала удивительной силой. Она была похожа на алмаз. Уничтожить ее могло лишь собственное внутреннее пламя. И все же Руслан начал тяготиться ею.

«Не думать, не мыслить, не анализировать». Он, мальчик из семьи очень пьющего инженера и очень педантичной работницы социального обеспечения, на сегодняшний день контролировал сеть бензозаправок, несколько «пищевкусовых», в смысле водочных, предприятий, имел отличный «опелек» и квартиру в многоэтажном элитном «зазаборном» доме. Сегодня Руслан был зятем великих и всемогущих. А вчера он просто носился по городу на роликах или на велосипеде, часами пропадал в «Интернет-баре», занимался созданием рекламных роликов и был свободным, нищим и счастливым. Он мог себе позволить все, что угодно, и даже не предполагал…

«Приезжай. Иначе…» Да, она могла все сломать, все разрушить. Одним движением пальцев, буквально щелчком. Без всякого труда… Для нее без всякого. И Руслан тут же получил бы назад все, что потерял, — свободу, Интернет и нищету… И все же он ехал, мчался, волновался и по-настоящему хотел ее видеть. И иногда — убить. Хорошо, что встречались они нечасто. Она как бы не злоупотребляла своей властью. Хотя наверняка догадывалась о ней.

«Не мыслить, не думать, не анализировать» — иногда не получалось. Внутри сидел черт, который считал прибыли и убытки. Причем доходы он считал по одной шкале — моральной, а расходы по другой — материальной. Получалось, что сладкая мягкая постель не стоила ничего. Но переехать в квартиру к сильно-сильно пьющему безработному инженеру и начать все заново в этом городе было невозможно.

Руслан продался. Продался задорого и, как выяснилось, навсегда. До гробовой доски одного из участников сделки — его самого, жены Катеньки, тещи или дяди Дамира. Про «навсегда» Руслан понял на похоронах тестя, которого живым ему видеть не приходилось.

Но похороны были роскошными. Когда «подснежника»-бомжа опознали как бывшего мужа Амитовой, дядя Дамир приложил все силы, чтобы он упокоился не только с миром, но и с почетом. На центральном, немножко еврейско-цыганско-бандитском кладбище собралось изысканное общество. Ему, обществу, показали дубовый гроб с окошком на крышке (на кой черт оно было нужно, если лица покойника все равно никто не видел), опускающий механизм, а не привычные простыни, черные шляпы с вуалями, а не примитивные косынки и ленточки. И еще было много сирени… Руслан отлично запомнил удушающий, слишком густой и волнующий запах этих цветов, которыми была устлана последняя дорога тестя. Тогда только Руслан нарушил протокол и принес тюльпаны. Дядя Дамир отозвал его в сторонку и нервно вырвал из рук цветы:

— Неужели ты думаешь, что я не мог бы привезти из Голландии самолет роз? Но если люди решили — сирень, значит, должна быть сирень.

— Хорошо, что не подснежники. — Неудачная шутка Руслана застряла в горле. Глаза дяди Дамира стали холодными и острыми, как лезвие ножа.

— Ну-ну, — сказал он.

На панихиду пригласили друзей покойного и предоставили им слово. Но те, подталкивая друг друга к микрофону, могли только размазывать пьяные сопли по лицу и бормотать: «Наш Толяныч, кореш наш, Толичек, все забогатеть мечтал, вот и забогател. Как же мы без тебя теперь заседать в Думе будем…» Бормотали, а сами косились в сторону, на бутылки, которые решено было оставить на могиле. Несколько слов сказала теща — Наталья Ивановна. «Прощайте, папа», — пролепетала смешливая Катенька. Дядя Дамир поморщился и достал из папки заранее подготовленную речь, из коей следовало, что дорогой покойник нанес своим уходом ощутимый удар не только отечеству, но и человечеству в целом. После каждого абзаца кореши умершего нервно перешептывались, отказываясь верить, что все это говорится об их Толяне. Наконец, люди Дамира вынуждены были отвести их в сторонку и вразумить.

А на поминки пригласили не всех — только избранных. Руслан вошел в их число. Ему простили тюльпаны, так как были страшно благодарны за внучку, которую Катя принесла в семью. И за его терпение. Он не поднял скандала, узнав, что у Кати гонорея. Правда, дядя Дамир собственноручно прибил племянницу так, что на скулу ей накладывали швы. Но в целом ничего — Руслану подарили новую машину и сочли инцидент исчерпанным. Там, на поминках, впервые зашел разговор о том, что пора Наташе во власть, в депутаты, в настоящую серьезную жизнь. И Руслан снова скомандовал себе: «Не думать», потому что мыслишка зародилась простая, но очень страшная — ведь негоже депутаткам иметь в мужьях бомжа. Чтобы мысли не отражались на лице, Руслан быстро напился. Он старался не поднимать головы. А когда поднял, то увидел призрак. То есть это был не призрак, а настоящая, живая Жанна, которую зачем-то (не иначе для проверки) тоже привезли на поминки. Внимательный дядя Дамир заметил, должно быть, что Руслан избегает семейных глебовских мероприятий, стараясь не встречаться с Жанной.

— А где оркестр? — спросил Руслан, обведя мутным взором присутствующих. — Почему без музыки? Я прошу, хоть ненадолго, боль моя, ты услышь меня…

— Тихо. — Катя дернула его за штанину. — Тихо, на тебя все смотрят.

— Кто? — Руслан вытянул шею. — Слепцы и старцы? Это все Гомеры… Катя, это Гомеры, Мильтоны и Паниковские. — Он видел только глаза Жанны. Чужие, спокойные, безучастные.

Она бросила ему взгляд — в качестве гуманитарной помощи: «На тебе, убоже, что мне не гоже».

— Неправда, — громогласно заявил Руслан. — Это я ее бросил.

— Тихо, идиот, — горячо зашептала Катя. — Дядя Дамир подумает, что ты бросил меня. Понимаешь? Заткнись!

— А кто это — дядя Дамир? Ему в Америке бы руки никто не подал. Это здесь он — звезда Востока. А там — примитивный преступник, мошенник и гангстер. — Эту фразу Руслан выдал шепотом, сработал, видно, защитный механизм. А Жанна опять поглядела на него, теперь уже нежным, пронзительным взглядом.

Сердце Руслана забилось быстрее, а потом вдруг остановилось. Онемели плечо, лопатка, перед глазами пошли синие и красные круги, стало темно и страшно.

— Она — убийца, — прошептал Руслан, почти теряя сознание.

— Если бы ты был красной девицей, я бы подумал, что тебе стыдно, — сказал дядя Дамир, нависая над лежащим на столе, лицом в тарелке, Русланом. — А так, мальчик, давай выйдем и поговорим как мужчины.

Два крепких молодых человека подняли Руслана со стула, вытерли ему физиономию, осторожно расчесали волосы и донесли до беседки, которую строили в саду дяди Дамира по итальянскому проекту какого-то правнука Растрелли. Скорее всего, конечно, мошенника.

— Мальчик, — сказал дядя Дамир. — Если тебе плохо в нашей семье, у тебя есть выход. Мы на этом свете никого не держим. Но очень дорожим святыми узами крови. Ты понял меня? Ты хорошо понял меня? — В глазах дяди Дамира смеялась смерть. — Катя — хорошая девочка. Я ее люблю. Но — избалованная. Ты, как муж, имеешь право ее наказать. Ты понял меня, мальчик? А Жанна Юрьевна… Ты правильно сделал, что ее оставил. Когда такой человек, как Глебов, имеет к женщине интерес, стоять у него на дороге — бессмысленно. Ты не подходил ей, зато очень подошел нам. Мы любим твою дочь, мы ждем от тебя сына…

Голос дяди звучал все тише, все отдаленнее, и Руслану становилось все яснее — это навсегда. Навсегда.

Руслан прожил с Жанной пять лет. И все эти пять лет всей душой презирал Кирилла. Стареющий плейбой с сытым масленым взглядом. Однажды женившись на Глебове, он всю жизнь прожил в состоянии латентного гомосексуализма. Потому что Виктор Федорович имел его как хотел. И как не хотел. Жанне, казалось, было все равно. Но Руслан мучился ревностью и непониманием: «Что она в нем нашла? Почему так долго терпела? И почему сейчас продолжает с ним общаться?» Кирилл — живущий подачками, никчемный, ничтожный, отвратительный тип. Как же он его презирал… Презирал, чтобы не чувствовать ровней. Впрочем, Руслан продался дороже.

Потому что Катя оказалась неуправляемой. «Это — от жажды жизни, — всякий раз оправдывала ее теща. — Ну что моя девочка видела в детстве? Теперь наверстывает». Судя по всему, Катюша начала наверстывать еще лет в пятнадцать. Однажды в порыве откровенности она рассказала Руслану, что самый большой кайф в похождениях по чужим постелям она получает от двух вещей. Во-первых, представляет себе лицо дяди Дамира, который когда-нибудь обо всем узнает. А во-вторых, наблюдает лицо партнера в тот момент, когда сообщает ему о своем далеко не простом происхождении.

Если бы это была посторонняя женщина, он бы, наверное, даже уважал ее за ясную позицию и общественный вызов. Но это была его жена. Мать его дочери. И ощущения от ее откровенности и смелости не относились к разряду приятных. «А ты не давай ей денег», — однажды посоветовала теща. И жестоко ошиблась…

«Приезжай. Обязательно. Иначе…» Теперь эти угрозы были не так уж и страшны. Но он ехал, чтобы взглянуть в ее странные, дикие, любящие глаза, чтобы прикрыть ее собой, чтобы испытать вновь странное, страшное чувство. Она была единственной женщиной, для которой Руслан всегда был самым главным мужчиной. Вне кланов, семей, связей, денег и крови. И иногда он готов был за нее умереть.

В принципе с Катюней можно было прожить долгую и счастливую жизнь, если бы она сама выбрала себе мужа. А пока она выбрала себе профессию. Руслан узнал об этом совершенно случайно. В сауну вызвали очень дорогих девочек, которыми «банковало» одно уважаемое рекламное агентство. Хозяйку рекламного агентства Руслан знал лично. Она была одной из «дочерей генерала Глебова» и казалась Руслану безобидной курицей. Теща ее недолюбливала, а Жанна — равнодушно терпела. Правда, ни та, ни другая, ни сам Руслан не знали о ее круто поставленном бизнесе.

Когда Катя появилась в парилке, Руслан замер, представив себя лежащим в дубовом шикарном гробу с простреленной башкой. «Мы ценим кровные узы» — достойная надпись на могиле того, кого убили за связь с проститутками. Только Катя почему-то была абсолютно голой. И перепугалась при виде мужа не меньше. Сознание — это механизм, который размыкает рефлекторные дуги. Когда-то Руслан мечтал о карьере программиста, венцом которой должно было стать создание искусственного интеллекта. Для умной машины придумали это определение сознания. «Горячо — отдерни руку, это дуга. Горячо — не прикасайся, это разомкнутая дуга». Руслан смотрел на жену, как животное, интеллект временно задремал.

— Что ты здесь делаешь? — это был самый глупый вопрос, который можно было задать.

— А ты? — ответила она.

— Мы заказали проституток, — быстро произнес Руслан.

— Я приехала, — сообщила Катя. — Выбери меня, и пойдем поговорим, — предложила Катя, бледная, несмотря на стоградусную жару. — Не волнуйся, я работаю только с презервативом. И вообще, ты же не даешь мне денег. И мама не дает. — Она нежно обняла его и потащила к бассейну. — Не осуждай меня. Я же тебя не осуждаю. И не выдам. — Она нырнула и схватила его за ноги.

Руслан задумался и чуть не захлебнулся. Кажется, дядя Дамир не возражал против маленьких мужских шалостей?

— Тебя убьют, Кать. Они убьют тебя, если узнают, — сказал Руслан, когда они с женой сидели в предбаннике и курили. — Ты понимаешь, что дядя Дамир не допустит? Ты понимаешь, сколько денег он угрохал в твою мать сейчас и сколько вложит еще?

— А кто им скажет, ты? — Она мягко улыбнулась и чем-то неуловимо напомнила Руслану ту, другую, «нелюбимую, но дорогую». — Ты — не предатель. Да и я — не дура. Баш на баш, дорогой муж.

— Дура, как раз дура. Ты же не одна работаешь. Ты работаешь на фирму!

— На тетю Афину? Ну и что? Она тоже не самоубийца… Она не скажет… — Катя задумалась, что случалось с ней крайне редко. — А может, и скажет… Но тогда разве не проще убить ее? И Кирилла…

— Что? — Руслан подавился дымом. — Так это семейный бизнес? И Глебов знает? — Он схватил жену за плечи и начал трясти, чтобы активизировать ее умственную деятельность. — Что ты наделала? Ты что, совсем спятила?! Они убьют всех. И тебя в том числе. Или в психушку — навсегда. Это добавит теще имиджу. Дочь — в больнице. У нас люди сердобольные. Это Глебов? Это его партия? Как здорово тебя купили, детка.

— Слушай, а ты меня совсем не любишь, — спокойно сказала Катя, похожая на маленькую девочку-кореянку или на вьетнамку с прядильной фабрики. — Ничего, что я тебе изменяю? Ты бы мне хоть по морде заехал для порядка…

— Катя, тебе есть кому заехать. Ты… — Он обнял жену за плечи и ощутил странную нежность к глупой распутной девке. — Ты — моя семья. Мне тебя очень жалко.

— И себя, — добавила Катя. — Хотя нет, меня убьют, а ты останешься безутешным вдовцом при нашей дочери. Это тоже добавит имиджу. Будешь как Кирилл.

— Которого тоже убьют, — сказал Руслан.

— И Афину, — развеселилась Катя.

— И Глебова, — выкрикнул Руслан.

— И… — Катя промолчала и погладила мужа по голой подростковой коленке. — И всё. Все остальные останутся в живых. Слушай, если ты такой умный, то почему ничего не сказал мне раньше? Теперь мне будет страшно… Зачем ты меня пугаешь? — Она капризно надула искусанные губы. — Когда меня пугают, я становлюсь похожа на дядю Дамира. Знаешь, какой он трус? Он всех своих друзей заказал, потому что страшно их боялся. — Катя начала хмурить лоб, помогая выйти на свет Божий мысли. — А если…

— Ничего не «если». Прекращай. Давай уедем. Хотя бы до выборов. Подальше. В деревню.

— А почему не в Европу?

— Потому что дочь кандидата в депутаты должна ходить голая, босая, простая, полуголодная.

— Слушай, ну я же именно такая, — весело сказала Катя. — Потому вот и зарабатываю.

— Катя! Афина — идиотка, она будет шантажировать твою мать. Имей это в виду. И Кирилл тоже будет. Он — зять Глебова, он страха не знает. Ему все сойдет с рук. — Руслан услышал голоса своих приятелей, которые потихоньку выползали из парилки, и посадил Катю к себе на колени. — Давай отрабатывай, голубушка.

— Мне что-то страшно.

Руслан обнял жену и почувствовал, как ее бьет короткими очередями нервная дрожь.

— Мне что-то плохо, — выдохнула она и мягко прижалась к плечу. — Я не думала…

Да, она не думала. Она не умела думать. Может быть, пьяное зачатие виновато, может быть, что-то другое. Ведь их дочь, их с Катей дочь была умницей, она уже рвала газеты и журналы, изображая, что активно их пролистывает. Она уже знала, как себя вести в обществе, и на горшок она стала проситься чуть не с девяти месяцев. Нет, не может быть. Гены ни при чем. Это баловство. Она не думала. Самое интересное, что никому из членов семьи такое не могло бы просто прийти в голову. Потому что — это невозможно. Если бы они могли только предположить, что послесвадебная гонорея — это не случайно, то за Катей следили бы денно и нощно, она вообще бы никогда не выходила из дому. Но вряд ли дяде Дамиру могла прийти в голову мысль, что его племянница имеет столь изысканное и экстравагантное хобби…

— Поехали домой, — прошептала Катя, когда приятели Руслана присоединились к ним в предбаннике.

— Да, мы отчаливаем. Нам очень понравилось, — хмыкнул Руслан и, закутав Катю в простыню, вынес ее в холл, к гардеробу. — Приедет начальник — расплатитесь. — Руслан выдал охраннику деньги. — Я забираю ее на ночь.

— Мне надо подумать, мне надо подумать, — бормотала жена всю дорогу. — Может, и обойдется. — И что-то жесткое, новое, непривычное проскакивало в ее интонациях.

«Немедленно приезжай. Сейчас же. Иначе…» А что могло быть иначе? Теперь, когда Руслан знал все. Иначе могло быть только с ней. С ней… Сразу после случая в бане Руслан зачем-то поведал Жанне страшную тайну Катьки. Ему просто надо было об этом кому-то рассказать. Она лишь пожала плечами: «У каждого своя жизнь. Может быть, ей нравится». На лице не отразилось ни удивления, ни отвращения — ничего. А потом она сказала: «Это тебя Бог наказал».

Только Бога Руслан уже не боялся. Расплывчатый и потерявшийся между исламскими родственниками и православными корнями, он был очень далеко от той жизни, в которой Руслан осваивал свое новое место. Гораздо страшнее Бога были глаза дяди Дамира — моложавого, бездетного, циничного и очень улыбчивого убийцы. Впрочем, последние пять-шесть лет Дамир старался работать без крови. Ну только в самых крайних случаях, только по необходимости. Ситуация с Катюшей могла оказаться как раз такой — крайней. Иногда он думал, что, по-хорошему, для ее же пользы, Катю надо было упрятать. Причем психушка — это самый мягкий, удобный для всех вариант. Правда, что тогда делать Руслану? Жена — сумасшедшая, наследница — в полном младенчестве и в порядке… А муж? А муж может стать всем помехой. Его сочтут причиной нервного заболевания жены. И станет тогда муж хладным разложившимся трупом…

— Я прошу тебя, Катя, не надо, не работай. Не занимайся этим… — Лишь однажды Руслан позволил себе еще раз заговорить с женой на эту тему. Когда понял, что это — вовсе не детство, не вызов, а призвание. Любимое дело. — Не надо, Катя. У нас растет дочь. Мы обещали сына.

— Ага, — улыбнулась она. — Наследника. Сейчас все помешались на наследниках. На продолжателях рода. Только я не хочу этого. Милый мой Русик! Давай лучше разведемся…

— Это невозможно, — пробурчал Руслан.

— Ну да, конечно. Семья! — Катя понимающе вздохнула. — Только я не подряжалась. Тебе придется с этим смириться. Такое мое условие. А со своими проблемами я разберусь сама. — И в глазах снова мелькнул хищный, злобный, совсем дядюшкин огонь. — Мне нравится, как я живу. А если что, пусть Дамир им всем отрежет члены. Слушай, у меня такой список, что сегодня мы можем развернуть свое дело…

— Мы? — Руслан чуть не вскипел от ее наглости. Все-таки как-никак она была его женой.

— А почему нет? Ты же не ревнуешь? Тебе же все равно? И это даже не рога.

— Дура! Дура! Дура! Тебя сдадут с потрохами! — закричал Руслан и больно сдавил Катино плечо.

— Ты портишь мне товарный вид. — Она дернулась, но осталась абсолютно спокойной. — А по поводу Афины ты прав, она уже намекает. У нее нелады с матерью… Кафе, кредит… Но думаю, что этим козырем она не станет разбрасываться. Прибережет до парламентской сессии.

И сердце Руслана едва не остановилось. Это был не приговор, а самый настоящий конец. Тетя Афина не станет ждать сессии. Она не настолько умна и расчетлива, чтобы оценить свои будущие преимущества. Она живет здесь и сейчас. Живет. Живет? Руслан посмотрел на жену. Она спокойно и сосредоточенно выщипывала волосы под круглыми детскими коленями.

— Кстати, ты мне муж или не муж? — спросила Катя, поглаживая себя по тонким, чуть кривым ногам.

Он был ей муж. Он обязан был им быть, потому что не видел другого выхода. Потому что для него, для Руслана, жизнь могла продолжаться только в одном случае — при сохранении статус-кво. Он был уже не рад этому. Но он сам загнал себя в эту ловушку. Он был ей муж. И другого выхода просто не было.

Только теперь вот он ехал для того, чтобы окунуться в море по ту сторону своей жизни. В мелкое, теплое море, которого нет на карте. Его вообще нигде нет. И только он, Руслан, знает, как найти его теплые воды, его мягкую призрачность, его легкую предштормовую зыбь.

«Приезжай. Немедленно. Обязательно. Иначе…» Что иначе? Уже ничего не может быть иначе. Потому что другого выхода нет. Потому что… Между тем и этим нельзя перебросить мост. Но для того, чтобы чувствовать себя живым, Руслану нужно было время от времени окунаться в чуть соленые воды открытого им самим моря.

Это ему было необходимо. Это должно было случиться. Он научился нырять без акваланга. Осталось только разделить судьбу Ихтиандра. Руслан улыбнулся и резко затормозил…

Глава 13

БЕЙ СВОИХ, А ТАМ РАЗБЕРЕМСЯ

Кирилла пришлось отпустить под подписку о невыезде. Этим занимался лично Глебов. «Никаких арестов», — сухо бросил он, и Петров по привычке, теперь уже по старой привычке, тихо согласился.

— Мы организуем за ним слежку. И в следующий раз возьмем его прямо во время преступления. Возьмем его с поличным. Только давай сегодня последишь за ним ты…

— Ненавижу тебя, Кузя, — отчетливо и медленно выговаривая слова, сказал Буцефал и, манкируя своими обязанностями, поскакал домой.

— Реформаторов и спасителей всегда ненавидели, — изрек Кузьма Григорьевич и пригорюнился. Ему вспоминались хорошие длинные вечера, когда Леночка конспектировала для него умные мысли, детективные методики и его собственные изречения. — Вот и все…

Он тряхнул рыжими волосами и зашагал к троллейбусной остановке. Ему во что бы то ни стало нужно было получить результаты экспертизы. Остались ли на фене скромной марки «Тефаль» отпечатки пальцев покойной Дарьи Матвеевой? И были ли там другие? Или все было смыто пеной для ванны? А перед этим заботливо стерто рукой убийцы. В том, что Дарья умерла насильственной смертью, Петров-Водкин нисколько не сомневался. Его Леночка была ревнивой до чрезвычайности. До безобразия. Там, в деревне Холодки… Там, в деревне Холодки, только две женщины из большой компании студенток обратили на молодого юриста свое благосклонное внимание. Одна умерла там же — тогда же. Другая — через пятнадцать лет. Как несправедлива порой бывает жизнь. Взрывная, темпераментная Лялечка тогда сводила его с ума. Она многих сводила с ума. Даже местный участковый лично приносил ей молоко и самогон, а для отвода глаз обхаживал Марью Павловну — «не подумали бы чего». А вот Даша… Даша была проще, смешливее и смелее. И однажды Кузя чуть… Чуть-чуть… Но это не считается… Только штаны были уже спущены, а Даша, вдруг вспомнив о требованиях гигиены, метнулась к колодцу за водой и там неожиданно для самой себя увлеклась созерцанием необыкновенного заката. Кузя ждал ее в кабинете, отведенном в сельсовете для милиции. А она, паршивка, моталась по селу с фотоаппаратом и щелкала все то, что казалось ей воплощением гармонии. Между прочим, он прождал ее всю ночь. А встретив следующим вечером, даже не поздоровался. На рассвете нашли Ляльку. Как раз на рассвете он решительно застегнул ширинку. Все. Но Леночка никак не могла узнать об этом… Или все же узнала?

— Что надо, Кузя? — Эксперт был в легком подпитии и небольшом раздражении. — Опять шукаешь? Блукаешь? Давай бумаги, шо тебе шось от меня надо взять.

Петров достал из-за пазухи бутылку водки и молча протянул коллеге по работе. Раньше эксперт работал на закрытом оборонном предприятии и считался гением в своей области. Только там, на оборонке, ему было скучно, а в милиции оказалось — весело. Люди кругом, разные люди — живые, мертвые, уголовники… Эксперт быстро освоил воровской жаргон и красиво наложил его на свой южноукраинский суржик. Кузьму Григорьевича коробило от его постоянной веселости, но другого, лучшего и более симпатичного в кадрах города просто не было.

— Отпечатки, — просительно произнес Петров. — На фене.

— Чьи? Фамилия? — огорчился эксперт.

— Дарья Матвеева.

— Завтра позвони. Сегодня я уже закончил. Я думал, ты ко мне как человек, посидеть пришел. — Он с умилением посмотрел на принесенную бутылку.

— Я пошел, — огорченно сказал Кузьма Григорьевич. Спорить с экспертом было бесполезно. Пить Кузьме сегодня совсем не хотелось. — В другой раз заскочу.

— Ну-ну, — вздохнул эксперт. — Будешь в морге, передавай привет Игорю Николаевичу. А на фене отпечатки есть. В одной плоскости, чуть стертые. Непорядок, в общем.

— Что «непорядок»? — вздрогнул Кузьма Григорьевич.

— Да фен — вещь прилично залапанная. Если им пользоваться, а не хранить как сувенир. На одной плоскости — мало. Маловато. А шо, муж ейный — лысый?

— Нет.

— Так тоже должен был сушиться… Ой, Кузя, и шуток ты не понимаешь, и сердце мне не разбиваешь. Иди уже, дай насладиться. Я сейчас отчетность по одной фирме проверяю, вот это тебе теорема Ферма. А отпечатки — чушь. Вещь скучная и системная. В следующий раз с тебя книга по бухучету. Договорились?

Игорь Николаевич встретил Петрова сложносочиненным матом и нежеланием вести светские беседы. От привета эксперта, который Кузьма Григорьевич нес ему радостно и добросовестно, патологоанатом тоже отказался.

— Никаких прижизненных повреждений. Электрошок. Ты сам-то попробуй вот так в ванне голову посушить. Похороним тебя с почестями. Всем будет только польза. Настоятельно рекомендую.

— А хлоралгидрат? — поинтересовался Кузьма Григорьевич.

— А зачем? — изумился Игорь Николаевич и вдруг гортанно выкрикнул: — Да не морочь ты мне голову. Не морочь, вали давай.

— А почерк? Моя жена говорит, что каждый преступник имеет индивидуальный почерк, значит, тут должно быть что-то связующее. Если их убил один и тот же человек…

— Можно, я пойду домой? — взмолился Игорь Николаевич и внезапно прикусил губу. — Почерк, почерк. Что-то я такое уже слышал. Что-то я знаю по этому поводу. Но тебе не скажу.

— Может, мне тут полы помыть? — спросил Петров, который отчаянно пытался продлить день, чтобы оттянуть встречу со своей пустой квартирой.

— Прижизненных повреждений — никаких. Официальное заключение — несчастный случай. И не втравливай ты меня больше в свои истории.

— Вам звонили? — спросил Петров, оглядываясь по сторонам в поисках ведра. — Вам уже угрожали? Глебов? Прямо сюда…

— Слушай, Кузя, а хочешь, я устрою тебя в реанимацию? Ты же там никому на тот свет спокойно уйти не дашь. Показатели вырастут. Тебя к награде представят… И работа, главное, по призванию, и людям польза. А?

И тут на Петрова-Водкина снизошло озарение. В сущности, Игорь Николаевич был неплохим человеком, ему можно было довериться, тем более что ради дела такие циники, как Игорь Николаевич, были способны на все. Несмотря на попытки отмахнуться, патологоанатом, так же как и сам Петров, был уверен, что это — двойное убийство. Только по разным адресам. Внутренний голос подсказывал Кузьме, что Игорь не откажется пожертвовать своим временем и здоровьем сыщика для того, чтобы, во-первых, изменить вывод официального заключения, а во-вторых, избавить себя от Петрова всерьез и надолго.

— А пойдемте ко мне домой, — предложил Петров, плотно прихватывая Игоря Николаевича за локоток. — Мне нужно с вами посоветоваться. Я думаю, будет еще труп.

— Только если твой, — мигом откликнулся патологоанатом.

— Возможно. Пошли? — Кузьма Григорьевич почти подобострастно закивал и потащил Игоря на выход.

— Я только плащ накину. Подожди… Две-три минуты ничего ведь не изменят.

Петров согласился. Ни две, ни три, ни месяц. Теперь уже точно ничего не изменят. В убийстве этих женщин как-то замешана его жена. И ему, Кузьме Григорьевичу, ничего не оставалось, как ее разоблачить. Он все равно найдет убийцу. Он распутает это дело, а стало быть, подставит собственную жену. Потому что она как-то с этим связана. Только как? Он не мог пригласить ее для участия в своем последнем эксперименте, и маму не мог, потому что она не сможет не рассказать Леночке. А Леночка теперь не должна ничего знать о ходе следствия — она тут как-то замешана.

Когда Кузьма Григорьевич и Игорь Николаевич вышли из морга, уже совсем стемнело. С неба срывались капли дождя и, долетая до земли, вели себя как-то странно: они почти не оставляли следов, они шипели и быстро испарялись с трусливо открытых зонтов. Петров-Водкин был очень подавлен, а потому смело шагал по лужам, и, вспоминая строжайший запрет из детства, он подолгу задерживался в самых глубоких, подпрыгивал в них и с чувством глубокого удовлетворения переходил к следующим.

— Пневмония, — осторожно предупредил Игорь Николаевич. — Плюс новые ботинки.

— А вы попробуйте, — радостно отзывался Петров. — Только попробуйте. — Он смеялся и поднимал фейерверки брызг.

— Между прочим, если прыгать сначала на одной, а потом на другой и только потом на обеих вместе, получится пикантнее. — Патологоанатом подошел к неглубокой, почти незаметной луже и, пританцовывая, продемонстрировал Петрову технологию своего способа. — И на велосипеде, конечно… На велосипеде — это что-то.

— А вот там, в канаве, если прыгнуть вдвоем… — мечтательно начал Кузьма. — Можно вдвоем и утонуть.

— Меня б жена сейчас убила, — сообщил счастливый Игорь Николаевич, рассматривая свои мокрые до колен брюки.

— А моя — уже, — грустно сказал Кузьма.

— А внуки бы поняли… Кстати, а что — «уже»? Она тебя что, бьет? Хотя, с другой стороны, в сорок лет прыгать по лужам… Тоже не подарок… Это мало кто выдержит. Довел ты ее, значит…

Петров промолчал. Он не смотрел на свою проблему с такой вот простой житейской стороны. Неужели он был так равнодушен? Неужели он не оправдал Леночкиных ожиданий? Неужели застарелая ревность заставила ее в это впутаться? Может, даже стать сообщницей убийцы… «Может, это все назло мне? Чтобы доказать, что я — кретин, полное ничтожество, что она может обвести меня вокруг пальца?»

— Значит, довел… — согласился Петров, открывая замок собственной квартиры. — Игорь Николаевич, а Дарья была трезвой?

— Да, вполне…

— Тогда вы сейчас выпейте. Для борьбы с пневмонией. А я — потом. Сначала — эксперимент.

На часах, которые ярко светились в темноте детской, было начало десятого. В это время Леночка обычно бывала дома. Или на каких-нибудь курсах. Или в библиотеке, если Петров ей что-нибудь поручал. Сейчас в квартире было уныло, тихо и привычно не убрано. Вещи, собранные им для побега жены, валялись в спальне… Кузя вздохнул и отправился в ванную. Надо набрать воды — она с грохотом рванула из крана. Петров достал пыльную коробку с феном. Горячая вода быстро остывала, но это совсем не волновало промокшего Петрова. Он медленно, но скрупулезно замерил расстояние от розетки до ванны, осторожно удлинил до записанных размеров шнур китайского фена и, убедившись, что исходные данные полностью соответствуют данным с места преступления, обреченно разделся и пошел на кухню за Игорем Николаевичем.

— Я готов. Можно начинать…

— Подождите, Кузя. — Игорь Николаевич почему-то решил от него отмежеваться и резко перешел на «вы». — Я, наверное, вас неправильно понял.

— А я ничего и не объяснял, — ответил Петров и передернул плечами. Все же в квартире прохладно. Да и предстартовое волнение. — Ну что, будем пробовать. Вы бы тоже штаны сняли… Пока то-ее, они бы уже и высохли. Так как?

— Да никак! — подозрительно громко закричал Игорь Николаевич и дернулся к окну. — Не сметь даже думать! Идиот!!!

— Не надо меня жалеть, — твердо и горько сказал Кузьма Григорьевич. — Хотя мне, конечно, приятно, что вы ко мне так относитесь. Я даже не подозревал… — Откуда-то из самого нутра к горлу подступили слезы, голая спина покрылась крупными мурашками, губы отчаянно задрожали. Человеку важно, что его любят, даже если любит в общем посторонний человек. — Я жду вас в ванной… Не бойтесь, я буду осторожен. Ничего со мной не случится.

Тем временем Игорь Николаевич наливался кровью и разминал сухие сильные руки. Он полагал, что одного удара в челюсть этому латентному гомосексуалисту будет достаточно, чтобы навсегда забыть о грязных приставаниях по месту работы. Нет, вообще-то Игорь Николаевич ничего против гомосексуалистов не имел. Его пес, хороших кровей сеттер, частенько приставал на прогулке к хорошеньким кобелькам… Но он знал меру. И еще ни разу не опозорил хозяина при вязке. Просто у сеттера была такая слабость. Как и у Кузьмы Григорьевича. Но вот то, что объектом приставаний мог стать он сам…

— Кузя, я дам тебе по морде, — предупредил патологоанатом.

— За что? — удивился Петров. — Это моя жизнь, я имею право распоряжаться ею по своему усмотрению. Я лягу в ванну, возьму в руки фен, а вы посмотрите, смогу ли я сушить им голову. Следственный эксперимент, понимаете? — Петров беспомощно развел руками. — Даже если я умру по нечаянности, это будет означать, что и Даша тоже могла… Конечно, мое тело в ванной будет смотреться не очень эстетично, но другого варианта у нас нет.

Сначала Игорь Николаевич вздохнул с облегчением, потом подумал: «Это острый психоз». Но еще поразмыслив, понял, что предложенный Петровым план не так уж плох. Это была, конечно, авантюра. Как-то по-детски все это было. Смешновато. Игорь Николаевич отчего-то вспомнил фильмы своего детства: «Чапаев», «Подвиг разведчика»… Странный какой-то вечер сегодня. По лужам бегали… Хорошо, если никто не видел.

— Я согласен. Только давай обойдемся без жертв. А штаны пусть сушатся. Ты прав, Кузя… Ты прав. Это, конечно, не следственный эксперимент, но мертвые девочки мне тоже как-то не нравятся. — Игорь Николаевич вздохнул, опрокинул рюмку отдававшего ванилью и клопами коньяка и внимательно рассмотрел расчеты, сделанные Петровым. — Да, что-то здесь не так… Что-то не так… По крайней мере, ей должно было быть неудобно.

— Так я ныряю? — обрадовался Петров. — А брюки можно повесить над газом. Так быстрее. Только, когда будете уходить, обязательно выключите газ… Мало ли что…

— Торжественно обещаю, — сказал Игорь Николаевич и для бодрости сделал еще пару глотков прямо из бутылки. — Начинаем.

Кузьма Григорьевич забежал в спальню и поверх домашних трусов натянул не так давно подаренные Леночкой и ни разу не надеванные плавки.

— С богом, — тонко пискнул он и залез в воду. — Подавайте. Только сначала вставьте в розетку.

— Хорошо, — отозвался патологоанатом и прислушался: где-то в глубине квартиры раздавались подозрительные шумы. Кто-то там возился и попискивал. «Мыши», — ужаснулся Игорь Николаевич, но тут же взял себя в руки. — Держи, Кузя. Включай и суши.

Петров попытался подставить голову под струи теплого воздуха, но неудачно. Шнур подтянулся из последних сил и вырвал с мясом розетку. Теперь штепсель и пластиковый корпус валялись на полу в ванной.

— Ты смотри, они не расстаются. И голову так сушить нельзя. Только ноги. А зачем в ванне сушить ноги?

— А может, поерзать? Сесть где-то в середине, — осторожно предложил Игорь Николаевич. — Мы ведь знаем, как пострадавшая располагалась относительно стока, но не знаем, сидела она или лежала. Поерзай, а я пока вставлю все на место. Попробуем еще раз…

Кузьма поджал колени и оказался в центре ванны. Вода уже почти остыла. А потому зубы выдавали ритмичную дробь.

— Я готов. Давайте.

— Держи. — Игорь Николаевич снова протянул Кузьме уже включенный фен, но шнура снова оказалось мало для того, чтобы подставить для сушки голову. И тут Петрова осенила почти гениальная мысль.

— Игорь Николаевич, а откуда она, Даша, его вообще взяла? С пола? Из-под ванны? Ведь вы мне его подаете… И то коротко. Цепляет только край. А как она его брала? Вылезала из воды, перегибалась, шарила рукой и доставала? Но следов воды на полу не было… У меня там, в портфеле, протоколы осмотра места происшествия и опросов свидетелей. Сухо там было. Точно. Не верите?

Игорь Николаевич замер. Потом осмыслил сказанное и, ретиво перепрыгнув высокий порожек ванной комнаты, схватил Кузьму Григорьевича за руку:

— Получилось! Это успех! Это настоящий успех! — Он тряс Кузину ладонь и радовался как младенец. Петров смущенно улыбался и думал о том, что неплохо бы включить Игоря Николаевича в список постоянных участников следственных экспериментов.

— Ну, будет вам, будет, — бормотал Петров, он совсем застеснялся. — Так как же это сделала Даша? — задумался Кузьма. — Даша, Даша… — шептал он.

— Ах, Даша? — раздался откуда-то сверху знакомый голос. — Ах, вот это чмо в пиджаке и трусах называется Дашей? Поерзать? Вставить? Они теперь не могут расстаться? И это все — в моем доме… А я-то, дура, думала… Думала, что Даша… Вон отсюда, гомики!

— Моя жена, Лена, — внешне невозмутимо отреагировал Кузьма. — Это мой коллега, Игорь Николаевич. Знакомьтесь…

— Ну уж нет. Обойдемся без Даши, — фыркнула Лена и вдруг отчаянно заплакала.

По мнению вконец продрогшего Петрова, наступал момент истины. Он устало закрыл глаза и приготовился услышать страшное признание. Холодная вода, к которой он даже привык, теперь покрывала только щиколотки. Зато от Игоря Николаевича, стоявшего рядом, шел жар, как от печки. Предательница Леночка всхлипывала все тише. Но молчала.

— Вы нас неправильно поняли, — сокрушенно сказал патологоанатом. — Я сначала тоже вот так — опростоволосился. Думал, притон. А оказалось…

— Ах, не надо. Я тут давно слушаю. Давно. Он, Кузька мой, и чемоданы уже сложил. Чтобы поменять меня на нового жильца. Ты о детях подумал? О родителях? Что же будет-то? Что будет? На улицу, значит, нас… А два мужика в одном тазу пустились по морю в грозу…

— Ну, что касается меня, — вежливо перебил Игорь Николаевич, — то я на вашу жилплощадь не претендую. У меня своя есть… У меня и жена есть.

— Значит, двойная беда нам с ней. И дети небось тоже есть? — спросила Леночка и снова зарыдала. — А так, чтобы как раньше, чтобы неофициально — вы не можете? Или все-таки любовь? Конечно, любовь, — сказала она как бы самой себе. — Мой Кузя платка носового себе не постирал. А вам — целые брюки… Ой, мамочки, что же нам всем делать? Бедные мы, бедные…

Петров не шевелился. Его седалище почти примерзло к днищу ванны, конечности свело судорогой. Он замерзал и засыпал. Он погрузился в томительное ожидание страшной правды, которая будет оглашена при свидетеле.

— А знаете что, Леночка? — оживился Игорь Николаевич. — Давайте-ка мы с вами чайку попьем с коньячком. И все-все прояснится. А Кузьма Григорьевич смоет пену и присоединится к нам позже. А? Вы как на это смотрите?

— Она предательница, — тихо предупредил Петров. — Будьте с ней осторожны. Не исключено, что вы сами станете жертвой хлоралгидрата. Или я…

— Я предательница? — взвизгнула Леночка и вдруг замолчала. У Кузьмы Григорьевича уже не хватало сил на то, чтобы взглянуть ей в глаза. В принципе он и так знал, что увидит в них. Ложь, испуг, вызов и нежелание прийти с повинной. С повинной. Нет, Кузьма этого не допустит. Он сам вынесет ей приговор и приведет его в исполнение. Ссылка. В Сибирь. В деревню к дальним родственникам. Навсегда. Но только пусть сначала объяснит… Зачем она это делала. По чьему заданию? Петров встрепенулся. А может, все-таки не так? Может, у нее был план? Может, она хотела ему же помочь?

— Лена, — тихо позвал он. — Лена, иди сюда, поговорим. Объясни мне все.

— Мерзни, мерзни, волчий хвост, — задорно ответила Лена и весело последовала за Игорем Николаевичем на кухню. На их семейную, любимую кухню, где столько всего происходило, что и не передать…

Кузя закрыл глаза и глухо застонал. Эта давняя история аукается ему снова и снова. Словно в наказание. Да, ему было в чем себя упрекнуть.

— Вот замерзну совсем и заболею, — грустно прошептал он.

Исподволь, изнутри снова наплывали воспоминания. Холодки. Тихое утро. Тихое летнее утро, туман, приторный запах навоза, бодрая перекличка коров, спелая, сочная трава на степной, немного лысой земле. И Ляля… Мертвая, как царевна. Мертвая, утратившая привлекательность, гордыню, смелость и хищный блеск раскосых глаз. Ее нашли колхозницы, которые шли с утренней дойки. Голосили, суетились, блестели любопытными глазами и перешептывались. Петров, заснувший только под утро, долго не мог понять, в чем дело и зачем ему нужно все бросить и «бигты тудысь за сэло». Кто-то пронзительно закричал: «Убили!» — и Кузя решил, что убили Дашку… Из всех Лялиных подружек сразу удалось найти только Жанну. Она стояла над телом, пока его не увезли, и не проронила ни слезы. Местные осуждающе шушукались и тревожно переглядывались: «А может, и она. Гляди, тоже девка красивая… Не поделили чего». Марья Павловна тоже не плакала. Она плотно сжимала губы и вертела тонкой шеей. Она напряженно ждала Кирилла. Его искали по селу, посылали гонцов в райцентр, а нашли с Афиной — в поле… Когда он появился на дороге, все расступились. А Марья кинулась ему на шею со звериным, радостным криком. Наверное, она думала, что больше не увидит сына никогда… А потом приехал Глебов. Да… Но до приезда Глебова произошло что-то важное… Такое, что заставило Петрова содрогнуться тогда. Но сейчас он не мог вспомнить.

— Ибо сильна, как смерть. — Эти слова Жанны он тогда расслышал.

— Ага, знание — сила, — ответила ей Наташа. — Только надо было меньше болтать.

Да, именно так. Тогда Жаннины слова он пропустил мимо ушей. А она, она ведь что-то знала… А Наталья?.. Наталью хотелось допросить. О чем и кому надо было меньше болтать? Какое такое знание стоило Ляле жизни? Да, Наталью он хотел допросить тогда. А Жанну… «Ибо сильна, как смерть, любовь… и стрелы ее — стрелы огненные». Любовь и ревность. Все просто и банально. Или не так уж просто? Если б не Глебов, он, Кузя, тогда еще во всем разобрался бы. Допросил бы их всех.

Им было что рассказать. Он это чувствовал.

Все эти двадцать лет Кузя старался не терять их из виду. Ему не давала покоя чужая жизнь, построенная на смерти. Леночка об этом знала. Но поняла все не так… В конце концов, она была только женщиной…

Между тем на кухне весело смеялись. Глухой, но приятный басок Игоря Николаевича и тихий, виноватый голос Леночки. Но она, кажется, не намерена ничего объяснять. Может, ждет, когда уйдет Игорь Николаевич. Петров стряхнул с себя оцепенение, открыл кран с холодной водой и смело подставил под струю тело, покрытое синими мурашками. Потом он насухо вытерся и накинул махровый халат. Он был готов идти до конца.

— Ну что, о чем вы тут беседуете? Подружились уже? — Кузьма Григорьевич старался не смотреть ей в глаза.

— Это недоразумение, — улыбнулся Игорь Николаевич. — Ваша жена подумала, что мы… Так я рассказывал ей о своем Джеке. О сеттере.

— А она рассказала вам о том, что переписывалась с каждой из этих женщин? — спросил Кузя глухо и неприязненно. Ведь мама учила его никогда не выносить сор из семейной избы. — Нет? Странно… Тогда взгляните на эти записки… А вот — журналы, газеты, тексты, которыми она пользовалась, чтобы составить эти послания. Так? Убедительно? — Кузьма бросил свои находки на стол.

— Позвольте брюки, — потирая переносицу, произнес заинтригованный Игорь Николаевич. — А то, знаете, слишком это как-то неформально.

Лена молчала. А Кузя все боялся на нее глядеть. Быть может, все не так плохо? Может, она просто шалила? Играла в детектива?

— Я не верю, что ты — сообщница, — пробормотал Кузя.

— Да, это было бы нелогично. — Игорь Николаевич смутился. Ему хотелось одеться и уйти, оставив их разбираться в этом запутанном деле.

— Говори при Игоре Николаевиче. Так что? Что это было, Лена?

— Дурак, — нежно сказала жена. Она легко поднялась, толкнула Кузю в грудь и вышла из кухни. — Я ухожу. Спасибо за чемоданы.

— Простите, а как же я? — осторожно осведомился Игорь Николаевич. — Может, лучше я пойду? Тьфу ты, бред какой-то… Давайте уже выясните.

— Нечего тут выяснять, — твердо сказала Лена.

— Ты больна, — выдавил Кузя.

— Из больных у нас только ты… Ты помнишь, дорогой, кто мешал тебе открыть это дело? Кто позвонил в прокуратуру? Кто запретил совать свой нос к трупу Афины Наливайко? Ты помнишь?

— Амитова, кажется, — сказал Кузя, чувствуя неприятный холодок в желудке.

— А кто отменил все это? Кто повернул реки вспять? Кто дал команду?

— Амитова, кажется, — пробормотал юрист Петров.

— А после чего?

— После — не значит вследствие, — вставил свои пять копеек Игорь Николаевич.

— Хорошо. Так вот, «вследствие» чего, знаю только я. А он — только что было после… Ну? Криминальный талант! Краса и гордость отечественной ментуры! Ну? Думай! Ты сам заставил меня конспектировать тот роман Агаты Кристи… Помнишь? Кто там писал письма?

— Лена, так ты… — Несчастный Петров рухнул на колени. Ну конечно, жена написала эти письма, а дамы насмерть перепугались и зашевелились. Потому что страшно, потому что особенно страшно, когда осознаешь, что следующей будешь именно ты. Вот тогда не до кафе. Вот тогда действительно ни до чего… Хочется, чтоб нашли, чтоб обезвредили…

— Я ухожу, — твердо сказала Леночка.

— Она уходит, — подтвердил Игорь Николаевич. — Может быть, я вас провожу? Если вас не смущает, что я слишком много выпил.

— Не смущает, — отрезала Лена.

Кузя закрыл лицо руками. Каким же он был дураком! Он уже все придумал, со всем смирился. Он уже сдал жену… Он уже готов был поверить, что она почти преступница. И вот… Теперь остался без жены, без друга, без помощницы. Он чувствовал себя несчастным и одиноким. И сам был во всем виноват…

— Только позвони, пожалуйста, моей маме сама, — попросил Петров. — Разговора с ней я не переживу.

— Переживешь, — мстительно сказала жена. — Еще как переживешь. И вот еще что… Смотри сериалы, Кузя. Или индийские фильмы. И пусть тебе их кто-нибудь конспектирует. Твоя история — как раз такая…

Дверь болезненно взвизгнула, и тьма лестничной площадки поглотила Леночку. Кузьма Григорьевич бросился к окну. Леночка выходила из подъезда, миролюбиво и томно опираясь на руку предателя-труповоза.

— Ну-ну, — пробормотал Петров и принялся чертить на стекле схему, которая буквально только что пришла ему в голову. Минут через пять он забыл о душевной боли. Месть Глебова. Это было так очевидно, что Кузьма Григорьевич чуть не заплакал. Месть Глебова, и, значит, будет новая жертва.

Глава 14

НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ…

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Только спящий он принадлежал ей полностью. Тихий спящий младенец. Ляля погладила Кирилла по подбородку и тихо встала с постели. Утро, надо жить. Она потрогала свой живот и смущенно улыбнулась. Надо жить. А если получится, то надо жить хорошо.

Ее слегка подташнивало. А на лице проступили отвратительные бурые пятна. И все это вместе было счастьем. Внутри тихо улыбалась ее девочка, на диване лежал мальчик. Что еще? А еще договор, что беременность будет протекать в квартире у родителей. Под присмотром и уходом. Это означало икру, консервированных крабов, толстую и сытную «Докторскую» колбасу и польское печенье, предел мечтаний. И еще — маму. Вместо заутренней, вечерней и прочих, о которых Ляля имела весьма смутное представление. Ляля надела тапки и тихо вышла на кухню. Мама сидела за столом и тупо смотрела в окно. Тупо и как-то обреченно. Она сидела так каждый день с пяти утра. Сидела и смотрела в окно. Потом пила кофе, потом снова смотрела. Но как только дверь за Глебовым с шумом закрывалась, мама срывалась с места. Бросалась к своей машине. Исчезала, а приезжала всегда веселая и пьяная. А вечером с Кириллом они всегда «добавляли». За этим делом и подружились.

— Привет! — Ляля открыла газ и зажгла огонь под чайником. — Привет, доброе утро, гуд монинг, это я…

— Он тебя не любит, — грустно сказала мама, трогая сухими, потрескавшимися губами Лялин лоб.

— Ты много пьешь, — огрызнулась дочь, соглашаясь. Но разве это имело значение? — Ты много пьешь, мама. Фу…

— Полюбит как миленький? Да? — Глаза матери нехорошо сузились. Похмельный скандал стал ее любимым времяпрепровождением. — Да. Ляля, все вы, Глебовы, из одного сука выструганы. Отпусти его. Пусть катится… Мы найдем тебе лучше.

— Ладно, — улыбнулась Ляля. Улыбнулась этому «найдем», вариант, когда кто-то сам найдет ее, в этой семье не рассматривался. — Но у ребенка должен быть отец?

Мама подошла к ней совсем-совсем близко, тихо обняла и прижала к худой, впалой груди. Резкий запах перегара и французских духов защекотал ноздри и закружил голову. Ляля стиснула зубы, чтобы не метнуться к унитазу.

— Ты все правильно говоришь, ты все правильно делаешь. Но почему ты считаешь, что… Ляля, я — твоя мама…

Да, она была ее мамой, но дышать с ней одним воздухом было совершенно невозможно. Ляля резко отстранилась и согнулась над пустой хрустальной вазой. Ковры и паркет она решила пожалеть. Ковры на кухне — предмет особой гордости Кирилла. Глупого Кирилла.

— Напрасно ты, Ляля. Напрасно, — монотонно сказала мама. — Он тебя не любит. И не такой уж он глупый. Не дурак.

— Я рада, что он тебе нравится, — огрызнулась Ляля, раздумывая, мыть ли ей посуду или дождаться прихода домработницы.

— Ты — моя хорошая. Ты — моя девочка. Ты — моя, ты — вся моя. — Мама не отрываясь смотрела в окно. Она с нетерпением ждала машину, которая забирала Глебова в управление. После этого для нее начиналась жизнь.

— Можно, я не буду тебя слушать? — спросила Ляля.

— Ты играешь в опасную игру. — Мама резко обернулась и посмотрела на Лялю ясным пронзительным взглядом. — Два и два всегда было четыре. Это невозможно сохранить в тайне.

— Мы переедем, — подытожила Ляля. — Теперь уж точно. Я не хочу слушать тебя каждый день. Не могу. Не хочу. — На глаза навернулись слезы.

— Я сказала это в первый раз. Просто ты сама все время думаешь об этом. — Взгляд мамы стал жестче и холоднее. Лучше бы она пила.

— Доброе утро! — В дверном проеме появился взлохмаченный и еще не одетый в костюм, а оттого беззащитный Глебов. — Привет, девочки. А что, царь еще спит?

— Папа, я не могу больше жить с вами! — истерично вскрикнула Ляля. — Вы меня мучаете! Так нельзя.

— Ну ладно, ну чего ты… Просто я в его годы…

— Полком командовал, — хихикнула мама. — Твоя партийная кличка, часом, не Гайдар?

— В партии давно нет кличек, — сухо обронил Виктор Федорович.

— Угу, только ордена и медали. Оставь девочку в покое. Пусть живет с кем хочет.

— Нет, позволь, это ты начала. Она же плакала, я же вижу. Это ты ее довела, а на меня сваливаешь.

— Конечно, я всю жизнь на тебя что-то сваливаю. Ты меня еще обвини в том, что я плохая мать. Зато ты вот идеальный отец, кобель первостатейный!

— Я? — возмутился Глебов.

— Папа, — безнадежно прошептала Ляля и махнула рукой. Обычный день, обычный скандал. Плюс консервированные крабы, икра и свежая толстая «Докторская» колбаса.

Родители разом замолчали и переглянулись. Чайник, подаренный Глебову на юбилей, отчаянно запыхтел и выплюнул на плиту свисток. Стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в коридоре задребезжал телефон и сонный голос Кирилла, снявшего трубку, ответил воркующе и томно. Утро, надо жить. Ляля тронула свой живот и заткнула уши. Она не хотела ничего слышать. Не слушать! С утра пораньше Кириллу мог позвонить кто угодно — секретарь из деканата: «Ты же не хочешь, чтобы я остался неучем?», врач из военкомата: «Ты же не хочешь, чтобы меня забрали в армию?», тренер, наконец: «Должно же быть у меня что-то, кроме твоей придурковатой семьи».

Слышали бы его родители. Придурковатая семья! Это говорит он, сын какой-то нищей тетки, всю жизнь передвигавшей книги и мусорные баки. Ужас. Но Ляля блаженно и тупо улыбалась. Она была рада и ему, и своей жизни, и тому, что рядом с Кириллом она «опростилась», стала похожа на всех замотанных и влюбленных жен Союза. Папе Глебову трудно было понять ее желание «слиться с бодрой массой служащих». Мама?.. Мама была или пьяной, или вот как сегодня — проницательной. Ну и что.

У мужа Кирилла были теплые руки, губы большой ласковой лошади и гибкое упругое тело, которое он постоянно совершенствовал, потому что ничего другого делать не умел. Впрочем, умел. Ляля сладко зажмурилась и снова тихо-тихо улыбнулась. Рядом с Кириллом у нее была жизнь, наполненная настоящим чувством, наполненная страданиями и победами. Афина, Жанна, Даша — все они болтались на ее, на их орбите. И зарились, и облизывались, и завидовали. Они все метили на ее место, на место рядом с Кириллом.

— Ты с кем там? — выкрикнула Ляля, чтобы предупредить гнев отца.

— С мамой, — мгновенно отозвался Кирилл и положил трубку на рычаг. — Кормить будут?

— Дармоед, — прошипел Глебов и закрылся в ванной. Мама, увидав за окном знакомую машину, блаженно вытянула ноги и расслабилась.

— Неплохо посидели, — вдруг подмигнул ей Кирилл. И в душу Ляли закралось нехорошее смутное подозрение. Она посмотрела на мать и увидела миловидную незнакомую худощавую женщину. Которой от силы можно было дать тридцать лет. Конечно, старость. Но тридцать, а не сорок пять. И это при ее нездоровом образе жизни, пропитой печени, желтых зубах… Тридцать, не больше. Неужели? Кирилл поиграл мускулами и тронул тещу за руку:

— Вы сегодня во сколько с работы?

— Не знаю, — устало, нарочито сухо сказала она. — Не знаю, милый.

«Милый». Она говорила так водителю, официанту, парикмахеру, зубному врачу, она говорила так даже сапожнику. Милый. Но сейчас в этом слове было другое. Что-то нехорошее, что-то опасное. Ляля нахмурила брови и почувствовала, что ее снова вот-вот стошнит.

— Мама? — Ляля резко отодвинула Кирилла и загородила мать собой. — Мама? — зачем-то еще раз произнесла она.

Ляле было тошно. До одури тошно. Такие мерзкие, ужасные мысли. Такая гадость! Ей почудился отвратительный запах. Вялый запах опасности и отчетливый, кислый, перебродивший — греха.

— Так значит, он меня не любит? — Ляля подошла к матери вплотную и чужим, механическим движением тронула ее длинные, бритые лезвием «Нева» ноги. — А папе сказать? Папа, — отчаянно прошептала Ляля. — Что же это…

— Ну ты, мать, даешь! — Кирилл вальяжно потянулся и расправил плечи. — Когда муж такой красавец, оно, конечно… всякие глупости в голову лезут. Но чтобы такие… — Он ущипнул Лялю за грудь и по-хозяйски похлопал по спине. — Ну, ты даешь. Что за извращенные фантазии? — И он снова, уже в третий раз за утро подмигнул матери.

Та не шевелилась. Напротив, она прикрыла глаза и, выказывая благородное презрение, играла скулами бледного худого лица. Оба они явно переигрывали. Вернее, играли разные партии. С разной степенью убедительности. Все это было фальшиво — так ощущала Ляля. Вчера Кирилл с матерью допоздна сидели на кухне. Ночью, когда Ляля пробегала мимо кухни в туалет, они там смеялись. Шептались и смеялись. Тогда это почему-то ее порадовало. А теперь вот вышло так, что… Что ни в сказке сказать, ни пером описать. И что нужно делать? Что вообще делают в такой ситуации? Решают, с кем оставаться? Бегут жаловаться в местком? Подают на развод? И в графе «причина» пишут: «нутром чую, что-то здесь не так».

— Мама, — снова тихо сказала Ляля.

— Уймись, — выдавила из себя та, не открывая глаз.

— Уймись. Правда, сейчас папаша из туалета выйдут и наведут тебе ясность, — строго сказал Кирилл.

Он уже имел опыт столкновения с папашей Глебовым. Пару месяцев назад, когда все узналось, когда Ляля точно поняла, что она теперь называется красивым словом «гравида», Кирилл со счастья запил, потом пришел домой с дорогим запахом духов и без носков. Папаша Глебов встретил его на лестничной площадке и приложил отеческую руку к челюсти. Товарный вид Кирилла был изрядно испорчен, но мир в семье — восстановлен. Версия стычки с местными хулиганами была принята Лялей как единственно правильная.

— Уймись, — теперь уже почти прошипел Кирилл. — Нам что, с тещей по стаканчику выпить нельзя?

— Но этого не может быть, — проскулила Ляля, обнимая маму за ноги. — Ну пожалуйста, ну скажи, что я дура, — запричитала она. — Скажи, что мне показалось. Иначе мне придется, мне придется… Мне придется кого-то из вас убить…

Кирилл вздрогнул и замер. Глебов спустил в туалете воду и, шумно дернув замочек, вбежал на кухню.

— Что тут опять происходит? — Брезгливо поморщившись, он обошел Кирилла и осторожно поставил Лялю в вертикальное положение. — Почему она опять плачет? — Грозный вопрос относился к зятю. Тот махнул рукой и убежал на свою территорию. Под замок «спальни молодых». Препятствие условное, но все лучше, чем вот так, в открытом бою…

— Они… тут… пили… — всхлипнула Ляля, обнимая отца за шею. — Вчера…

— Дрянь, — констатировал Глебов, осторожно, медленно сглатывая комок, вдруг поднявшийся к самому горлу. — Дрянь — оба. Ничего, дочь. Ничего. Не волнуйся. Я ее в ЛТП упеку.

— Тебе нельзя, — мрачно отозвалась мама. — Тебе нельзя иметь жену с плохими моральными показателями. Алкоголик — не друг партийцу.

— Выйди вон. — Глебов отстранил от себя дочь и слегка подтолкнул ее к двери. — Лучше — на улицу. Когда ты вернешься, здесь будет город-сад. Даю слово. Ну…

«Боже, какая я дура», — вдруг опомнилась, словно проснулась, Ляля. Она же его дразнит. Его, папашу Глебова. Специально. Ищет возможности, поводы, случаи. Кирилл — просто удочка, на которую обязательно должен был клюнуть отец. Мама просто привлекает к себе внимание. Ей плохо. Точно, точно. Она не может смириться с ролью бабушки. Она думает, что ее теперь все забудут и бросят. Бедная мама.

Ляля накинула плащ прямо на ночную рубашку и спустилась вниз по лестнице. В скромное жилище свекрови, которое воняло скипидаром, хлоркой и дегтем.

— Марья Павловна, это я! — Ляля толкнула обычно не запертую дверь и наткнулась на Афину. — Ты? — Лялечка подобрала животик и удивилась, откуда вдруг взялись силы на такую клокочущую злобу. Пять минут назад она тряпкой-промокашкой покидала родительский дом, и вдруг… — Ты? К бабушке Маше? — Полные губы искривились в усмешке.

— Я, — спокойно сказала Афина. — И что?

— А ничего, пошла вон. — Ляля посторонилась и пропустила Афину к двери.

— Даже так? — Старая подруга совсем не обиделась, она будто зажглась изнури и бросила бикфордов шнур прямо к ногам Ляли. — Ну что же, не хотела тебя расстраивать, но… Видишь ли, Кирилл мне по-прежнему дорог… И я не могла не отреагировать на изменения в его поведении. Многие нюансы…

— Не пойму, ты теперь спишь с филологом или с партайгеноссе? — ухмыльнулась Ляля.

— Это мое личное дело. — Афина легко вздохнула и добавила: — А вот Кирилл связался с Жанной. А Жанна — с кружком новой молодежи, которая желает, чтобы все жили по какому-то там закону. И как тебе это? Ты поняла меня, детка? Твой Кирилл снова спит с Жанной.

— Ой, девочки. — Из спальни вынырнула напряженная Марья Павловна, которая, разумеется, подслушивала, но до поры не желала становиться участником тяжелого разговора. — Ой, девочки, ну что же вы стоите-то в дверях. Афиночка, посиди еще. — Вдруг голос из сладкого, приторного, стал скрипучим и строгим. — Раз уж ты, Ляля, знаешь, то давайте вместе разберемся, что нам делать. Как спасать мальчика.

— Я спешу, — сухо бросила Афина. — В конце концов, не я его жена. Не я. Особо подчеркиваю.

— Останься, — одними губами прошептала Ляля. — Останься, Афина, надо…

Ляля покачнулась. Тронула рукой синюю крашеную стену и замерла. В обморок она не упала. Ей нужен ясный и трезвый ум. Только здоровое материнство. А с Жанной Кирилл не спал. Ни тогда, ни сейчас. И в этом было дело. Запретный плод, женская чистота, неприступность, что там еще? А, вот — девственность, невинность… Потеряв возможность открывать новые земли, мужчины нашего времени увлеклись другой, не менее интересной игрой — растлением юных девиц. Кирилл не был исключением, он всегда серьезно относился к спорту, а это спорт — найти и соблазнить девственницу. Надо было подумать об этом раньше. Надо было уложить их с Жанной в коечку, а потом он забыл бы о ней, как забыл об Афине и о многих других…

Три девицы сели под окном, за стол, обтянутый веселенькой клеенкой, местами утратившей свой первоначальный цвет. В кухоньке было чисто, стерильно чисто. И очень просто. Простота эта граничила с нищетой. Это задевало Лялю. С первого дня Лялиной беременности Глебов стал активно поддерживать будущую бабушку Машу. Он привозил сватье деньги, продукты, кое-какую мебель, плитку, обои, духи. В общем, все, что могло улучшить и изменить жизнь Марьи Павловны. Но та как будто не замечала своих новых возможностей. Сдержанно благодарила, складывала товар и жила по своим собственным, прежним правилам. «Нищая, но гордая», — всякий раз, возвращаясь от Марьи Павловны, отмечала Лялина мама.

— Что скажешь, Лариса Викторовна? — Марья положила сухую породистую ладонь на плечо невестки. — Ты понимаешь, что теперь будет?

— Ничего, он просто связался с людьми, которые хотят предать нашу страну. Они хотят, чтобы нас поработили американцы. Чтобы каждый мог стать, кем он хочет стать, даже проституткой. Ты понимаешь, что это за люди, с которыми якшается Кирилл? — Афина смотрела на Лялю насмешливо.

— Со всеми он спит? — очнулась Ляля.

— Да она тебе о Родине, детка, — жалостливо вздохнула Марья Павловна. — О Родине, а ты о чем?

А что с ней станется, с Родиной-то? Стояла и стоять будет… Родина… Видала она ее — эти желтые фонари на Шота Руставели в Тбилиси, этот голодный, но гордый Горький, эту старинную татарскую Казань, эту смешную и очень несоветскую Одессу. Большая страна, где люди ничего не знают о гамбургерах, Голливуде и Коко Шанель. Но Кирилл — не Родина. Он — кобель. Обычный, нормальный кобель.

— Его могут посадить в тюрьму. А твоего папу — выгнать с работы, — предупредила Афина.

— А Жанну? — спросила Ляля.

— Ну и Жанну, только в женскую.

— И там, в Сибири, они встретятся и заживут на поселении в маленькой деревушке на берегу реки.

— И поженятся, как Ленин и Крупская, — усмехнулась Афина.

— Прекратить! — Марья Павловна пристукнула ладонью по столу и нахмурила брови. — Прекратить немедленно. Ничего святого. Бесстыдницы.

— Интересное дело. — Афина прошлась по квартире и, обнаружив свою сумку на вешалке, вернулась с сигаретой во рту. — Ничего, если я покурю? Интересное дело, говорю, очень интересное дело, Марья Павловна… Почему мы-то бесстыдницы, когда ваш сын связался с преступным элементом? Да еще и трахает его…

— Что делает? — Щеки будущей бабушки вспыхнули наивным розовым румянцем.

— Пилится, перепихивается, непонятно? — Афина сделала многозначительную паузу и ввернула слово, которое было известно всему советскому населению с раннего детства. Лаконично, понятно и недвусмысленно.

— Все-таки ты спишь не с филологом, — улыбнулась Ляля, ощущая, как тягучая нестерпимая боль заливает ее с ног до головы. Это невозможно себе даже представить. Тонкие пальцы, пряный запах смуглой гладкой кожи, грязный, развратный шепот, блуждающая как тень улыбка, колючая манящая щетина и недавно прочитанная «Камасутра» — и все это с Жанной? Со свеженькой? Впервые? Ляля прикрыла глаза и застонала.

— Тебе плохо? — встрепенулась свекровь. — Лялечка, не надо так близко к сердцу… Ну, куда он от тебя денется.

— Действительно, — усмехнулась Афина. — Куда…

— Лялечка, Лялечка, детка. Может, врача?.. — Марья Павловна засуетилась, разбегалась по пятиметровой кухне, натыкаясь на стол, стулья, плиту, раковину, подоконник. Она стала похожа на дикую птаху, которую по недомыслию посадили в клетку.

— Все нормально. Все хорошо. — Ляля отряхнулась от странных видений и подумала о маме. Об утренней сцене. Вспомнила похотливый и хитрый взгляд мужа. — Никого он не любит, — спокойно констатировала она. — Никого. Так что, Афина, не пыли. Мне пора.

— Но как же, Лялечка? — Марья Павловна охнула и присела на краешек табурета. — Но как же?

— Что-нибудь придумаем… — вяло отозвалась та.

— А ты вообще зачем приходила, детка? — спохватилась свекровь и выбежала вслед за Лялей на площадку.

— Потом расскажу, — тихо ответила она. И вдруг широко и нагло улыбнулась. — Я обязательно расскажу, Марья Павловна. Все и всем. Обязательно.

— Деточка, Лялечка…

Ляля вошла в квартиру под звуки орущего радио. «Родительский дом, начало начал», — надрывался Юрий Антонов. «Ты в жизни моей надежный причал», — усмехнулась Ляля и принюхалась. В последнее время у нее обострилось обоняние — ее можно было посылать на границу работать собакой. Запахи, оттенки запахов, намеки запахов, остатки запахов — все это наполняло мир, от которого и без того тошнило. В детской пахло мамиными духами… Так стойко, так навязчиво. Ляля тронула рукой подушку, оглядела комнату и спокойно констатировала, что грязные мысли — это результат ее нервозности. Мама часто заходила в их комнату. В конце концов, она была у себя дома. Ничего страшного… Просто маму следовало внести в список возможных кандидаток. Но не как маму, а как просто женщину, одну из многих…

— А ребенка не будет, — сказала она, глядя в зеркало. — И мы — квиты, не так ли?

Именно так, сначала не будет ребенка, а потом — всего остального. Борьба до победного конца. А с животом она, Ляля, не боец. Поэтому ребенка не будет. Все правильно. Ребенка не будет, они уедут в свою квартиру, Ляля купит себе в «Березке» что-нибудь сногсшибательное, что-нибудь такое — супер! И тогда… Какие там группы молодежи? Что за детский лепет… Кирилл — диссидент? Смешно! Зато переспать с чем-нибудь особенным — со старухой матерью или там с политзаключенной — вот это для него самый шик. А значит, ребенка не будет. Тем более, что его и не должно было быть.

Ляля порылась в карманах куртки своего мужа и нашла там пачку сигарет. Медленно закурила, выпуская дым в лицо своему отражению. «Ну вот и все. Плод отравлен. Обратной дороги нет». Ляля решительно поднялась и направилась в туалет. Там в бачке унитаза мама держала всем известную заначку. Ляля с удовольствием глотнула коньячку и подумала, что напрасно лишала себя маленьких человеческих радостей. Она выпила еще и томным плавным движением сбросила с себя ночную рубашку. С чуть выпуклым животом она уже была не так хороша, как раньше… Но все можно исправить. Проблема заключалась в том, что Ляля никогда не бывала в больнице. То есть она не пользовалась услугами простых врачей. Но аборт нужно было делать именно у них. Потому что единственным человеком, который действительно хотел этого ребенка, был отец. И он никогда бы не позволил.

Адрес поликлиники Ляля знала. Точнее, не адрес, а место расположения. В тихом маленьком дворике напротив поликлиники кто-то умный и дальновидный выстроил детский сад с детской площадкой. Утренний гомон, доносящийся оттуда, должен был говорить умирающим: «Жизнь продолжается». Ляля любила этот садик с маленькими невысокими скамеечками, качелями и песочницей, в которую пару раз в году привозили песок. Белый, рыжий, иногда сероватый. Он быстро растаскивался для строительных нужд жителями окрестных домов. Но первые несколько дней — это было счастье с замками, сложными тоннелями и куличами. Дети… Смешные дети.

В голове отчаянно шумело. То ли коньяк, то ли эхо опостылевшего материнства. Ляля быстро оделась, немного подкрасила глаза и вышла на улицу. Ноги двигались быстро, но как-то очень самостоятельно. Больше всего она боялась, что в последний момент не хватит решимости, что она испугается и рванет куда-нибудь подальше, где нет мамы, Жанны, где нет Кирилла… Но разве можно жить без него?

— Здравствуйте, я Лариса Глебова. — Отсидев очередь из покорных и плохо одетых женщин, Ляля ворвалась в кабинет гинеколога. — Мне нужно сделать аборт.

— Да? А зачем? — Немолодой усталый врач прошил ее взглядом.

— Надо, — твердо сказала Ляля.

— И сколько?

— Сколько надо? — Она ничуть не смутилась. Это только Жанна-придурок мечтала жить при коммунизме. Ляля томно знала, что все покупается и продастся. — Пятьдесят рублей. — Она прищурила глаза и, стараясь не слышать собственного сердцебиения, гордо откинула назад голову.

— Срок какой? — устало спросил врач. — И где состоите на учете? Давайте вашу карту.

— Я не состою на учете, у меня нет карты. У меня есть пятьдесят рублей и четырнадцать недель. Я — Лариса Глебова.

— А я, по-твоему, мясник? — спокойно спросил доктор. — А пошла ты вон, Лариса Глебова.

— И все? Это ваше последнее слово?

— Если там небольшая очередь, то можем поговорить. — Он улыбнулся. Странно, но Ляля не видела его лица. Она не могла сконцентрироваться и понять, какой он, сколько ему лет, симпатичный он или нет. Она думала только о своем, о том, чтобы быстрее… — Итак, что за спешка? Знаете ли вы, девушка, что при таком сроке абортов уже не делают? Кроме отдельных случаев, по медицинским показаниям. Но у вас, похоже, их нет.

— Есть, — сказала Ляля почти не разжимая губ.

— Несите справки. Только очень быстро, если вы действительно этого хотите.

— Сто рублей, и куда мне лечь? Или сесть. — Ляля плотно смежила веки, чтобы унять головокружение и подступающую тошноту.

— Я дам направление в больницу, но только после того, как встанете на учет и соберете справки о медпоказаниях.

— Двести. Я найду вам двести.

Это была хорошая сумма. Это фактически было больше, чем вся его нищенская зарплата, которой можно было гордиться только в очереди за сосисками. Или за голыми синими курами.

— Детка, в любом случае в поликлинике аборты не делают. Только в больнице. Понимаешь, это операция, а не… И с твоим сроком лучше подождать и сделать искусственные роды. В результате ты родишь недоношенного и скорее всего живого ребенка, которого положат на подоконник, чтобы он быстрее умер… Хотя гуманнее было бы его сразу задушить. Потому что, когда дети пищат, это просто невыносимо.

— Куда мне пойти? — Ляля пошатнулась, но в обморок падать категорически себе запретила. — Куда?

Он грязно выругался. Помолчал. И добавил к ранее сказанному еще пару фраз на живом русском языке.

— Идите, девушка. Чтобы потом не плакать и не лечиться. Родишь, отдашь в Дом малютки. А хочешь, я сам усыновлю?

— Удочерю, — автоматически поправила Ляля.

— Ну вот и умница. Они того не стоят, эти мужики. Дети, поверь мне, гораздо дороже. Хочешь, я тебя посмотрю? Давление померим, я позвоню, тебя на учет поставят? Тебе витамины надо кушать. Лучше натуральные… Но можно и драже.

Наконец она его разглядела. Лысый, худощавый, краснощекий. Дешевая, застиранная, судя по манжетам, рубашка в клетку, серо-белый халатик, небольшие руки с аккуратно подстриженными ногтями. И кеды, торчащие из-под стола. Дешевые пятирублевые кеды. Именно эти кеды убедили Лялю в том, что этот странный доктор не станет ни делать ей аборт, ни давать какое-то там направление…

— Спасибо, — сказала она и тихо вышла. Убежденная в том, что ребенка не будет. И в том, что это-то и будет расплатой…

Возле поликлиники толпились смешные и серьезные дети. Ляля взглянула на них, но сердце не дрогнуло. Чужие и есть чужие. Она порылась в сумке, достала записную книжку и двушку и направилась к автомату. Этот, чуть отстоящий от поликлиники, был единственным работающим во всем микрорайоне. Его оставили жить на всякий случай. «Скорую» вызвать, в милицию позвонить. Нет, зачем хулиганам милиция? Ляля улыбнулась. Тряхнула волосами и жестким надменным голосом произнесла:

— Амитову пригласите, пожалуйста.

Разговор был коротким. Сумбурным. Удивленная Наташа только и успела протянуть: «Ладно, приезжай…», но Ляля уже с силой повесила трубку на хлипкий, издерганный нервными гражданами рычаг.

Через двадцать минут Ляля подъехала к областной больнице. Наташа ждала ее у ворот.

— Ты здесь потеряешься, — буркнула она. — Я в первое время к своему корпусу такие круги между отделениями наматывала. Давай вот сюда. Повернем, между судебкой и моргом проскочим…

— Можем постоять здесь, меня не смущает, — зло сказала Ляля. — У тебя ведь там кабинета нет? Так что давай-ка на улице обо всем и договоримся. Пятьдесят рублей — тебе за посредничество.

— Наркотики, что ли? — отпрянула Наташа. — Это без меня. — Она развернулась и зашагала по тропинке, утоптанной прогуливающимися больными. Когда белый халат Наташи мелькнул и скрылся за углом, Ляля поняла, что тут с ней никто особо церемониться не станет.

— Подожди, Амитова, подожди! — крикнула она и побежала вслед.

— Говори. — Наташа широко расставила ноги и посмотрела на Ларису исподлобья. В такой позе она была похожа на телочку, юную, тупую, но упертую коровку. — Что хотела?

— Поклянись своим счастьем в жизни, что никому не скажешь, — неожиданно для себя самой выпалила Ляля. Это детское заклинание когда-то было самым страшным, самым убедительным. И как ни странно, сработало сейчас.

— Что случилось? — Наташа закусила губу и чуть наклонила голову. — Что случилось? — снова прошептала она.

— Клянись, — сухо потребовала Ляля. — Клянись, иначе не скажу…

Она всегда была глупой и любопытной, эта полудеревенская девочка с окраины. Сплетня как смысл жизни — чудесная тема для школьного сочинения…

— Клянусь, — тихо сказал Наташа.

— Полностью, повтори всю фразу полностью.

— Клянусь своим счастьем в жизни. — Наташа нервно сглотнула слюну и уставилась на Лялю в изумлении.

— Мне надо сделать аборт, — спокойно сказала Ляля.

— Тебя Кирилл все-таки бросил, — немного помолчав, сообразила та. — А на мне Толичек женится. Вот свадьба у нас скоро. Хоть ты и сука, но маленького жаль… — Она деловито вздохнула. — И сколько беременности?

— Шестнадцать, нет, семнадцать… Где-то так. — Ляля сказала правду, которую почему-то не решилась обнародовать в поликлинике. Там, в кабинете, ей казалось, что если они возьмутся, то будет уже все равно сколько. Полезут, и станет поздно. — Может, пятнадцать…

— Так он же там живой, — отпрянула Наташа. — Он уже живой, дура ты! Дура набитая. Да я… Да наплевать, что он тебя бросил… И пусть. Зато дитё осталось. Не буду я тебе помогать. Последнее мое слово.

— Дитя, — автоматически поправила Ляля. — Девочка. А помогать ты мне будешь. Только вопрос в том, за деньги или так? Из собственного интереса.

Ляля устало закрыла глаза. Значит, история с Жанной — все-таки правда, правда, известная всем. Что же… Долой живот, да здравствует платье в обтяжку. Его, платье, можно заказать Арабской Мебели, которая училась на их курсе и промышляла фарцовкой. Да, можно заказать. И тогда мы еще посмотрим. Ничего. Ничего.

— Не буду убивать ребенка, — твердо сказала Наташа и посмотрела на Лялин живот с такой нежностью и жалостью, будто там сидел ее родной малыш. — Пошла ты, Глебова.

— Значит, пятьдесят рублей ты не хочешь? — вкрадчиво спросила Ляля. — А ребенка, значит, хочешь? — Она сделала паузу и внимательно посмотрела на Наталью. — Но ты мне поможешь, потому что тебе самой это — интересно. Потому что тебе это нужно. Потому что…

И Ляля медленно и членораздельно объяснила ошалевшей Наташе Амитовой те странные, но очень и очень человеческие причины, по которым одна женщина ненавидит другую, но помогает ей во имя себя самой. Но смелости хватило лишь на это. Ляля закончила, выдохнула, но не решилась поднять глаза. Они стояли напротив друг друга на неширокой больничной тропке, которая сейчас разделяла смерть и преступление. Они молчали и обе смотрели в землю. Тощую землю, из которой почему-то ничего не росло. Они стояли, пока точный и мощный удар крупного, недевичьего кулака не сбил Лялю с ног.

— Вставай! — Наташа протянула ей руку. — Тебе вредно валяться на земле. Вставай. Тебе и падать-то вредно. Ну где тут удержишься? И вали-ка ты отсюда. По добру по здорову, пока я отцу твоему не позвонила… А дитё… — она с особенным наслаждением подчеркнула это исправленное Лялей «ё», — а дитё пусть будет. Не мне это решать. И вали давай, пока я тебя не убила! — уже не тихим бабьим нытьем, а криком закончила она. — Вали, дура! Вали отсюдова! Ишь, чего захотела…

Ляля лежала на земле и перепуганными глазами смотрела в небо. Что-то в ней изменилось, сдвинулось. Прямо в животе и сдвинулось. То ли кольнуло, то ли дернулся кто-то, то ли ударился. Там, внутри… Она приложила к себе ладони и замерла.

— Ты что? — ужаснулась Наташа. — Кровь текет?

— Течет, — поправила Ляля и заплакала, улыбаясь чему-то сквозь долгожданные слезы. — То есть не течет.

— Вставай, а? Нельзя тебе. — Амитова присела на корточки и погладила Лялю по голове. — Ничего, пусть родится, сами воспитаем. А отцу не скажу. Счастья-то хочется… Слушай, и где ты взяла своего урода? И зачем у Жанки его отвоевывала? Ведь он же беспомощный…

— Зато мир не без добрых людей, — вдруг хищно улыбнулась Ляля.

И Наташа ощутила острое желание задушить ее по-тихому. И это желание почему-то ее не испугало.

Глава 15

КТО БЫЛ НИЧЕМ…

ОПЫТЫ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Дамир осторожно поглядел на сестру. С одной стороны, ему очень не хотелось в который раз объяснять взрослой, да что там взрослой, старой уже бабе, кто в доме хозяин и что им всем за все это будет. В пиковом случае, разумеется. С другой — она была его сестрой. Любимой, хорошей и, несмотря на право перворождения, послушной. В сложных перипетиях его жизни Наташка оказывалась единственным человеком, который никогда его не продавал. Ни в детстве, ни потом. Теперь, когда один за другим ушли родители, она осталась его семьей. Она и ее дочь. Своих детей Дамир не нажил. А значит, Наташа и Катюня должны были унаследовать то, что он создал. Две глупые бабы должны будут держать в руках мятежных богатеющих буржуев с их претензиями на власть.

Конечно, идея протолкнуть Наталью в парламент возникла у него оттого, что она не умела делать дело. Но того, что она сможет заработать там, едва ли хватит на поддержание нормальной жизни, к которой привыкли и его девочки, и его новая жена. Выходило, что бразды правления империей со временем нужно будет отдать в руки чужого Руслана. В руки робкие, дрожащие, ненадежные… В принципе ни сегодня, ни завтра Дамир умирать не собирался. Тем более, что покос, который он осуществил в городе, гарантировал ему на некоторое время покой. На какое-то время. Не навсегда.

— Наташа, — начал было он и осекся.

Надо ли сейчас сказать вслух то, о чем он думает всю последнюю неделю? Надо ли сказать это ей, сестре? Или молчать до конца… Дать ситуации развиться и потом посмотреть, как в ней можно выжить. В том, что речь шла о выживании, Дамир не сомневался. Он удивительно поумнел с того времени, как впервые сходил к Папе за хулиганку, одумался, выучился на «мясника» и немного поработал каталой. Он действительно поумнел, и за это благодарил карты. Они развили в нем умение логически мыслить и просчитывать ситуации. Да, у Дамира был нюх, но всегда (и сейчас это было особенно ощутимо) не хватало образования. «Мясником» он этого стыдился, а нынче — перестал. Он сумел перебороть свою гордость и окружить себя специалистами. В последнее время вот прикупил пару-тройку политических аналитиков. И был очень и очень доволен. Теперь он с вожделением поглядывал на социологический центр, который мог бы стать прекрасным дополнением к его империи СМИ в одном отдельно взятом провинциальном городе.

Когда его положение перестало вызывать зависть у отморозков и законников, жизнь стала более спокойной, появилось даже лишнее время, которое он, Дамир-сан, стал использовать для чтения. Для чтения исторических книг. Сначала многое давалось ему с трудом, понятным был только Пикуль, да и то в главах, посвященных военным действиям. Но Дамир не сдавался. И постепенно втянулся. История оказалась значительно увлекательнее криминального чтива, видиков и блатных легенд. Из нее только нужно было научиться делать выводы. То, что происходило с его сестрой теперь, он классифицировал как бои на дальних подступах. Только нелюбопытному было неизвестно, что значила для Дамира Наташа и ее семья. А стало быть, он должен все сделать для ее карьеры. Она попадет наверх. И он вместе с ней. Был, конечно, и другой вариант. Совсем другой. И осознание этого пришло к Дамиру не так давно. Сначала ему было просто неприятно, потом — мучительно, теперь он ломал голову над вопросом: за что и почему? Наташа начала играть по своим правилам. Научилась. Наташа смогла обойти Дамира в решении многих вопросов. Например, с кафе этой дуры Наливайко… Могла? И, сделав это, Наташа почувствовала за спиной крылья. И теперь она обдумывает перспективу выйти замуж. Почему бы и нет. Ведь это только в глазах брата она всего лишь старая никчемная кошелка. Многие другие воспринимают ее как активную удачливую деловую женщину. Значит, надежда на личное счастье у нее все же оставалась? И она решилась? С тем же Глебовым? Как легко она, однако, забыла Толика.

Дамир вздохнул и прищурил узкие пронзительно-светлые глаза. Сестра не услышала тихого призыва и хлопотливо возилась с банками, сковородками и кастрюлями… Такая уютная баба — депутат от женского племени. Дамир усмехнулся.

Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Но меньше всего Дамир задумывался о моральной стороне дела. Где-то в душе он был абсолютно уверен, что в ожидании хорошей жизни народ легко начнет убивать, грабить и пить друг у друга кровь. Наташа всегда была девочкой небрезгливой. Именно она всегда резала с отцом свиней и в качестве разминки стреляла по курам-несушкам. В то время как для Дамира в детстве вид крови был отвратительным и непереносимым. И потом, если ему было позволено уничтожить своих друзей и соратников, то почему бы то же самое не сделать его сестре? Око за око, зуб за зуб. И чем, интересно, эти тетки так насолили его Наташе?

Он снова задумался о своей теории «дальнего круга», «боев на подступах». Да, все так. Выходило, что некие силы пытаются реализовать два сценария. Первый — запугать Наталью и вынудить ее… К чему? Ну ладно… к чему-то… Либо, что более реально, убить Наталью и выдать ее за жертву серийного маньяка. Вариант второй — не убить Наталью, а обвинить ее во всех совершенных преступлениях. Во второй сценарий не вписывалось письмо с угрозами, но это надо еще обдумать. Зато отлично вписывались отношения с Наливайко… А вот с этой, второй? И в том и в другом случае Дамир готов был восхититься умом мастера, который придумал все это. Хитро задумано. Если б еще не против его сестры. Да, почерк тут — сложный, затейливый, игривый. Такой может принадлежать только старому специалисту. Или нескольким. Которые могли объединиться. Связка Глебов — губернатор была весьма и весьма колоритной. А главное, правдоподобной. Старики-разбойники… Устали от давления… решили уйти на самостоятельные хлеба… Так не проще ли было пристукнуть самого Дамира? Нет, не проще… Потому что «мешок Санта-Клауса» со многими расписками, записками с очень интересными цифрами и откровениями лежал в надежном месте и грел душу своему хозяину. Он был помехой всем, кто мог позариться на героическую жизнь Дамира. А вот Наташа, просто сестра, просто женщина, самое слабое звено… Первым это понял Маковей, который украл тогда ее и пару недель держал на своей даче, надеясь на выкуп. Девять граммов свинца — это все, что он получил. И больше никому не приходило в голову… Теперь Дамиру было даже жалко — если бы тогда, семь лет назад, Маковей отправил Наталью куда обещал, то сегодня у него не было бы проблемы. А империю пришлось бы завещать воспитаннику или оставить длинноногой, но тупой жене… Но где гарантия, что сегодня империя попадет в надежные руки? Дамир снова подумал о Руслане… Может, это он? Решил не дожидаться дядиной смерти, а просто ускорить ее?

— Ты плов-то будешь? — спросила Наташа, с чувством облизывая большую деревянную ложку. — Плов — это что-то. Есть еще манты, только вчерашние. И не сама делала, одна тетка угостила… — Наташа зарделась и отвернулась к плите. Она знала, что домработница не идет к ее имиджу, но иногда не могла себе отказать в удовольствии ничего не делать.

— И эта тетка может сделать тебе алиби? — негромко отозвался Дамир. — Сказать, что ты в те моменты, когда тебя не было на работе, была дома. И наоборот? Она может это подтвердить?

— Тебе? — насторожилась сестра.

— Мне. И людям.

— Тебе — нет. А людям может, — твердо сказал Наталья Ивановна.

— Значит, мне ты по-прежнему не врешь? Хорошо. — Ноздри Дамира защекотал привычный, чуть острый запах Наташкиного плова. — Давай есть. Все давай. И скажи вот еще что. Первое: что делал твой мобильник у Афины? Второе: был ли у тебя повод убить Дашу?

— Только повод? Может, лучше причина? А то, знаешь, как-то маловато получается. — Сестра надула губы и тоже прищурилась.

— Ты меня не поняла. Мы сейчас с тобой не в бирюльки играем. Мы выясняем, что происходит. Если теток примочила не ты, то завтра замочат тебя. Возникает вопрос — за что? Возникает и другой — кому это выгодно? Думай, Наташа, на том свете оказаться значительно легче, чем многие предполагают.

— Тебе меня не жалко? — тихо спросила она.

— Жалко, готовишь хорошо. — Дамир улыбнулся и замер, ожидая ответов на все свои вопросы.

Наташа осторожно вытерла руки о передник, присела на краешек дивана и задумалась. Или просто сделала вид…

— По-прежнему хочется счастья, — вдруг печально сказала она. — Очень сильно хочется.

— Так ты тоже на Кирилла глаз положила? — Дамир почти не удивился, ведь он прорабатывал и такую версию. Только ему казалось, что Глебов — фигура более достойная. — Ну и сказала бы… Зачем Афину трогать? Мы бы жену его потише, поаккуратнее убрали… Комар бы носа не подточил. Эх, вот это все твоя склонность к самодеятельности. Ты что, всерьез думаешь, что они в маньяка поверят?

— Вообще ты себя хоть иногда слышишь? Рожа твоя нерусская?

— Можно подумать, твоя русская, — вяло огрызнулся Дамир, подбрасывая дровишек в огонь справедливого негодования.

— Ага, моя тоже. Но ты-то себя слышишь? Или вообще всю жизнь на распальцовке прожить думаешь? Убрали бы? Как Толика моего незабвенного? Так, что ли?

— Я много раз говорил тебе, Наташа, что…

— Что он сам? Ага, сам… — Наташа вздохнула и как будто начала притормаживать. — А Глебов тоже знает про телефон? Тот, что у Афины. Может…

— О телефоне этом всякий знает. Тоже мне — тайна следствия. Так ты была у нее? Перед смертью? Быстрее отвечай, мы спешим! Потому что выбросить человека с балкона — это как раз в твоем стиле. Энергию-то девать некуда. И главное, за что? За сраное кафе у меня за спиной? Быстро, сказал, быстро… отвечай!

— Была, — спокойно сказала Наташа. — Она сама меня вызвала для разговора. Но разговор не получился. — Наташа тупо замолчала. Дамир знал, что из этой тихой и покорной позы, в которую был упакован ее молчаливый протест, никакими силами ее сейчас не вытянешь. То есть абсолютно. Она и за Толика своего вот так же молча пошла. Все просили, все ругали, все пугали, все запрещали. Она надулась, как индюк, и как-то вечером пришла домой с проштампованным паспортом. Нате вам.

— Она тебя, надо полагать, пыталась купить? Или шантажировать? Или что-то другое? Кирилл, например? Говори. — Дамир старался быть спокойным, но когда он понимал, что «по его» не выходит, то разъярялся до невозможности. Хотя и понимал, что «по его» все равно не выйдет.

— Не твое дело. Сами разобрались, — буркнула Наташа.

— Угу, это мы видели, как вы разобрались. Давай честно, это ты или не ты? Обещаю, что тебе ничего не будет. Слишком много денег вложено, чтобы тебя из дела выдергивать. Но мне знать надо, ты понимаешь? Мне надо знать. Это мой город.

— Только очень плохой район, — буркнула Наташа.

— Только квартира твоя стоит как московская…

— Ладно, ну чего мы спорим? Я — не убивала. Честно. — Наташа тяжело поднялась и вытащила из резного, ручной работы барчика початую бутылку ликера. — Выпьем?

— Нет. — Дамир резко мотнул головой. — Значит, не ты… Значит, тебя… Где зятек?

— По делам, я за ним не слежу, — ответила Наташа, наливая ликер в рюмку. — Как думаешь, Дашке больно было?

— Здравствуйте, я ваша тетя, — удивился Дамир. — У нас кто доктор? И вообще, если ты думаешь, что я в этом большой спец, то глубоко заблуждаешься.

— Он нам всем предложение сделал. Замуж, — с удовольствием потягивая ликер, сказала Наташа.

— Кирилл, что ли? Давно известный факт…

— Глебов, — уточнила Наташа.

— Вот это да! Вот это танцы на воде, е-е-е-е… А чё молчала? Втихаря хотела под венец сбежать? Слушай, какие перспективы! Я с ним переговорю. Это будет очень полезно. Замужество — просто шик. А сама-то хочешь?

— Ты не понял, он предложил это всем нам. Теперь нас двое — я и Жанна. Если я этого не делала…

— Допустим, — вставил Дамир.

— Хорошо, если я этого не делала, то, значит, Жанна. Так или нет?

— Дура ты, дура ненарядная, глупая твоя башка. А вариант, что он, к примеру, сам? А? С вами просто счеты сводит. Слушай, я думал, тут политика, а как ты рисуешь — так бытовуха бытовухой. Можно и приостановить за отсутствием состава преступления. А с Глебовым я поговорю. Он сдержится.

— А если это Жанна?

— Значит, ты умрешь. — Дамир негромко, облегченно рассмеялся. — А я погуляю у них на свадьбе.

— А парламент? — спросила Наташа, нехорошо поблескивая глазами.

— А и черт с ним, — совсем уж развеселился Дамир. И вдруг замолчал, нахмурил брови и поводил ложкой по чуть жирной поверхности тарелки. — Да, — наконец сказал он. — Тут дело нечистое. Странное, Натаха, дело. И тебе тут тоже угроза. Что-то тут не так. Потому что слишком глупо — с одной стороны, и слишком продуманно, с другой. Может, там банда? Бригадный подряд? — Он снова замолчал, взвешивая, есть ли смысл в подобном подходце… И все больше и больше убеждался, что есть… Хитро, конечно, накручено… и с этим замужеством — еще новость. Просто сериал бразильский. Такое попадет в газеты — и все. Гасите свет — прощай, парламент. — Бери больничный, Наташа, и занимайся только выборами. Только. Не нравится мне все это, и особенно Глебов не нравится. Как бы не кинул нас дедушка Витя прямо в объятия своих страх каких «особых» друзей. А это еще кто? Наташа, не спи, тебе вон в дверь звонят. Визитеры. — Дамир недовольно покосился на сестру и вытащил из кармана скромный мобильный телефон, кое-где украшенный платиновыми пластинами. — Саша, кто это там? В дверь к нам ломится? А, даже так… Ну пусть… Впускай гостя, сестра. Милиция пожаловала. Прикорневая.

— Прикорневой бывает только пневмония.

— Ну извини, мы-то университетов не кончали. Земляной червь. Это подойдет? Впускай давай… Или это жених твой?

— Тю, дурак, — зарделась Наталья и через минуту-другую ввела в столовую смущенного рыжего человека, который лишь на минуту замешкался, пораженный, видимо, слепым амуром, свисающим с потолка. Но, оправившись от культурного шока, посетитель вяло прокашлялся и доложил:

— Кузьма Григорьевич Петров. Мне нужно поговорить с гражданкой Амитовой.

— Кузя. — Наташа наморщила лоб. — Ты, что ли? Ну надо же, все такой же рыжий. Дамир, помнишь, когда я в колхозе была, этот там практиковался? Ну, я рассказывала…

— Видите ли, я давно хотел вас допросить по поводу смерти ваших подруг. Но обстоятельства сложились так, что я теперь просто вынужден. — Тут Петров замялся и внимательно посмотрел на Дамира. — Простите, это о вас говорят, что вы построили в области капитализм с собственным, то есть вашим, лицом?

— Что? — Дамир поперхнулся слюной и на всякий случай выпрямил спину.

— Ничего, вы и есть тот самый, от кого все зависит? В смысле, отец родной?

— Я бездетный, — сухо ответил Дамир.

— А у меня двое. Толку только нет. От меня. Знаете, я всегда мечтал с вами познакомиться и рассказать вам о всех этих непотребствах, что творятся на вверенной вам земле.

— Кем вверенной? — уточнил Дамир.

— Временем, я полагаю. Знаете песню «Время выбрало нас»? То есть вас. Видимо, лучших кандидатов не нашлось. Очень и очень рад. Хотел бы ознакомить вас с материалами моего дневника. Думаю, что они понадобятся, когда вы будет менять чиновников после выборов. — Кузьма Григорьевич галантно поклонился и перевел взгляд на Наталью.

— Постойте, вы в своем уме? — осторожно спросил Дамир.

— Нет, мы все сейчас — в вашем, — усмехнулся Кузьма Григорьевич, казалось потерявший к своему визави всякий интерес.

— Вы понимаете, с кем разговариваете? — разозлился Дамир. — Нет, вы вообще понимаете, что вы сейчас сказали? Да ты кто такой? Слышишь, деятель?

— Я блюститель закона на вверенной вам территории. И вас не боюсь. И очень, между прочим, рад, что теперь знаю вас лично. Потому что у вас умное интеллигентное лицо, хоть и немного татарское. Но именно татары, вы, кстати, читали Гумилева, именно татары всегда и наводили у нас порядок. Так что я — с почтением. И зря вы нервничаете. Только сестру вашу все равно допросить придется. Хотя письма ей, исключительно по недомыслию, писала моя жена.

— Что? — хором спросили Дамир и Наташа.

— Обязательно почитайте. Гумилев — это что-то, это просто какой-то ниспровергатель авторитетов. Замечательный исследователь.

— Жена? Какая жена?

— А, вы об этом… Да Леночка моя. — Кузьма Григорьевич тяжело вздохнул и опустил глаза. — Она из лучших соображений. Хотела, чтобы вы, Наталья Ивановна, не препятствовали делу, не звонили прокурору, чтобы расследование шло своим чередом. Она просто решила вас немного попугать.

— Ты звонила прокурору? — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросил Дамир.

— Не волнуйтесь, это у нас обычная практика, — вставил Петров-Водкин. — Это норма, которой придерживается все общество. Поэтому среди моих предложений есть такое: сделать прокурора города глухим, и еще лучше — слепоглухим. Чтобы, невзирая на лицо и регалии, вершил он свое дело. Правда, этого, который сейчас, жалко. Ну да ничего. Он молодой. Он еще юридическую консультацию открыть сможет. А нам нужен другой прокурор. Ну, с вашего личного согласия, конечно. У меня и человек на примете есть. Я! — Петров скромно опустил глаза. — От меня все равно жена ушла. Так что зачем мне теперь глаза и уши? Логично?

— Зачем ты звонила прокурору? — прервал Кузьму Дамир.

— Потому что я знала, что история с кафе выплывет наружу, — тихо оправдывалась Наташа. — И еще знала, что я тут совершенно ни при чем.

— Да, очень может быть, — согласился Петров. — Сейчас вам нет смысла убивать. При нынешней ситуации в парламент не пускают только убийц. Так зачем вашей сестре было перечеркивать будущее? Она — женщина разумная.

— Молчи. Чудовище, — огрызнулась Наталья.

— Я и молчу. Только вы скажите, что делали после убийства? — широко улыбнулся Петров. — Это важно.

— После какого?

— А вы хотите сознаться сразу во всех? Слушаю вас внимательно. Дамир, простите, Иванович будет свидетелем. Записываю.

— Что-то ты больно веселый, — спокойно сказал Дамир и на всякий случай включил телевизор. Не то чтобы у него была мания преследования, но заглушку на возможную прослушку — отчего бы и не поставить.

— Нет, ну прелесть какая, этот «Киндер-сюрприз» Кириенко, — всплеснула руками раскрасневшаяся Наталья Ивановна, с умилением поглядывая на плоский экран огромного телевизора. — Такая лапочка, да, Дамир? Так бы и поцеловала в носик.

— Вы любите шоколад? — грустно вздохнул Петров, задумчиво покусывая колпачок ручки.

— Я люблю молодых политиков, — гордо вскинулась Наташа.

— И Глебов — тоже. — Кузьма Григорьевич нахмурил брови. — Но если не возражаете, я бы предпочел вернуться к убийству. Что вы там делали?

— А то ты не знаешь. — Амитова подбоченилась, выставила вперед правую ногу и подняла вверх подбородок. — Меня уже спрашивали. Я к фельдшерице бегала. Потом Афину в кустах искала, потом папу Витю под локоток тащила, потом…

— Как интересно, — протянул Дамир. — А что ж ты мне ничего не рассказывала? Ты, оказывается, была там главным действующим лицом? А чего ж сама за фельдшером бегала? Имея под жопой всю медицину области… Наташа. — Он укоризненно покачал головой и приложил к губам короткий палец с обгрызенным ногтем.

— Ах, Дамир Иванович, вы все не так поняли. Это она в воспоминания ударилась, — объяснил Петров.

— Да, ударилась, потому что ни участницей, ни свидетельницей никаких других убийств я не была. Ясно, козел?

— А говорят, восточные женщины — покорные женщины, — удивленно пробормотал Петров, когда Наташа, хлопнув дверью, выскочила из гостиной.

— Не слушай, что говорят. Разберемся давай, дружище. — Дамир мягко улыбнулся, а Петров зажмурился, понимая, что прямо сейчас вступает в неформальные, можно сказать, дружеские отношения с великим мира сего. — Так что там, на вверенной мне территории? И почему это Глебов любит молодых политиков? Ты что у него, портрет Кириенко вместо Феликса видел? Докладывай по всей форме.

— А вы мне что? — прошептал Петров-Водкин в отчаянном порыве смелости.

— А что ты хочешь, кроме должности прокурора? — снова мягко улыбнулся Дамир.

— Хочу выяснить, есть ли алиби у ваших родственников на момент гибели двух женщин, — отрапортовал Петров.

— Всех родственников?

— Натальи Ивановны и Екатерины Анатольевны, можно также и этого…

— Руслана, — охотно подсказал Дамир. — А Катя при чем? Ребенок при чем?

— Ребенок как раз ни при чем, он еле ходит, кажется. Но у вашей Кати были отношения с этими женщинами. С Афиной особенно, — потупив взор, сообщил Петров.

— Что?! — В голове дядюшки Дамира замигала сигнальная лампочка. Он отлично понимал, что имеется в виду, когда говорится о связи с Афиной. Ее подпольный бизнес был предприятием очень доходным. И держался он исключительно на Кирилле, который наконец нашел применение своим знаниям и умениям. Впрочем, и сам Дамир этот бизнес немного контролировал. — Ты сам-то понял, что сказал?

— Да, я отвечаю за свои слова.

— За базар, — рявкнул Дамир. — И не строй из себя целку. Можно подумать… Докладывай, говорю, по порядку.

Кузьма Григорьевич с достоинством выпрямил спину, сделал несколько шагов вдоль стены, подошел к дивану и осторожно присел на краешек. Он не спешил открывать рот. И не потому, что считал себя актером, а стало быть, мастером паузы, а потому, что на него снизошло озарение. Он вдруг понял, что это за цифирки были на тех фотографиях из пакета Кирилла. И что это были за фотографии. Как же это он раньше не сообразил. И кажется, понял, что за дела связывали покойную с Кириллом. Конечно, эти цифры на карточках были не телефонами, не годами жизни, не достижениями в прыжках в длину и не размерами. Кстати, о размерах. Что же это за извращенный вкус. Раньше, во времена его молодости, к этому не подходили так рационально. Красота женщины не определялась сухими цифрами: 90–60–90. Тем более, что рано или поздно эти «90–60–90» все равно превращаются в «120–120–120». Эти цифры были ценой, ценником на товары и услуги в зависимости от длительности пользования. Ни выше, ни ниже среднегородских. Но чего дядюшка так нервничает? Ведь рынок есть рынок.

— Надо же, теперь все встало на свои места, — пробормотал Кузьма Григорьевич. — Как в калейдоскопе… — Он немного помолчал, взъерошил рыжие волосы и многозначительно добавил: — Все понял.

— Хорошо, — через пять минут уважительного молчания откликнулся Дамир. Этот рыжий настоящий отморозок. И это к лучшему. Дядюшке Дамиру не надо говорить лишних слов. Дядюшке Дамиру вообще не надо ничего говорить. Потому что из молчания следуют выводы, из слов — профилактические мероприятия. Да, в Багдаде все спокойно. Спокойно. Очень спокойно. — Проститутка!!! — вдруг не своим голосом заорал Дамир. — Убью суку. Своими руками задушу!!! Проститутка!!!

— А кто? — оживился Петров. — Кто проститутка-то? — Конечно, по долгу службы ему часто приходилось иметь дело с девицами легкого поведения. И все они в свободное от основной работы время подрабатывали — кто на макаронной фабрике, кто в пошивочных цехах, а кто и в детских яслях. И контингент этот был явно не дамировским.

— Наташа, Наташа, сюда иди. Быстро, — закричал Дамир. — Вот этот сказал, что твоя дочь — проститутка.

— Я? — Петров искренне и немного театрально приложил руку к груди. К тому месту, где от испуга еле теплилась душа.

— Ты, ты, — успокоил его Дамир. — Я не понял, Наташа, мы зачем ее замуж выдали? Значит, это не прекращалось? Ты мать или шлюха советская?

— Что ты мелешь? — спокойно, слишком спокойно произнесла Наташа. — Ничего он такого не говорил. Я подслушивала. А то, что Катька выросла с моими подругами, так это известно всем.

— Вот именно, — вставил свои две копейки Петров. — Вот именно. Вы смотрели фильм Кончаловского «Ближний круг»? Так вот, ваша племянница в него входит. Смотрите. — Петров достал из рыжей (купленной Леночкой под цвет его волос) папки сложенный в шестьдесят четыре раза лист ватмана и движением фокусника развернул его перед публикой. — Извините, что мелко, боялся, все не поместятся… — Петров развел руками и, бережно разгладив бумагу, оглянулся по сторонам. — Давайте вазочками придержим, чтобы углы не загибались, и вместе посмотрим. Вот это — покойники. — Он ткнул пальцем в небольшие черные гробы, нарисованные посередине.

— А почему их пять? — сурово спросил Дамир, подползая к центру композиции.

— Ну, три уже есть. Если считать с Ларисой Глебовой. А два — потенциальных, если считать, что это — серия, — пояснил Петров. — Вот тут на схеме подозреваемые обозначены. Кстати, тут и вы, и ваша сестра. Она еще и вот тут, среди потенциальных жертв…

— Типун тебе на язык, — огрызнулась Наташа. Подобрав длинные полы халата, она, как брат и гость, тоже осторожно доползла до середины. — Ну? Где моя Катька?

— В круге первом, — похвастался Петров. — Вот здесь, между Ларисой-младшей и Русланом. И что получается? Получается, что если Артемова и Амитова займут свои места тут, — он ткнул пальцем в гробы, — то из всех подозреваемых останутся папаша Глебов, Матвеев и дети…

— Угу, — причмокнул губами Дамир, — тут понятно. Как морской бой. Только зачем тут директор «Спецмаша»? Он каким боком?

— Тут цепочка, — многозначительно сообщил Петров. — Вот, например, конверсия. Завод перестал выпускать отравляющие вещества и стоял на грани банкротства. Понятно?

— Конечно, — кивнул Дамир. Он сам и занимался конверсией, когда выкупил контрольный пакет предприятия. Но слушал внимательно. Все же интересно, как об этом говорят в народе. На вверенной ему территории.

— К черту твои цепочки! Давай про ближний круг, — прервала их Наталья.

— В самом деле… С директором «Спецмаша» ты погорячился, — снисходительно заявил Дамир.

— Может, вы и правы. Недоработка. Но давайте вернемся к первому кругу… — вздохнул Петров. — С алиби Глебова и Матвеева я немного разобрался. А вот дети…

— Дети, — отрешенно, будто эхом повторила Наталья Ивановна. — Дети… Им-то зачем, Господи… Им-то что за прок?

— Ну, почему же… Например, Руслан, — сказал Дамир и посмотрел на Наталью исподлобья. — А, теща?

— Дурак, — огрызнулась она, вспоминая, видимо, о будущей карьере депутата. — А почему из мужей только Кирилл? А ведь у нас есть еще один! Раз уж на то пошло!

— Наташа, поздравляю, не ожидал, — усмехнулся Дамир.

— Если ты сейчас не заткнешься, то страна потеряет очередного авторитета. Понял? Кыш… Так где в вашем круге наш новый сожитель — Славик? А?

— Славик, Славик, Славик… — забормотал Петров. — Слушайте, а почему я?.. А действительно?.. А это не тот Славик, который работает у Глебова на побегушках?

— У кого? — в один голос переспросили Дамир и Наталья. — Откуда информация?

— От Глебова. Точнее, от его секретарши. Наши дети вместе ходят в школу. Говорит: появился новый помощник. Перспективный, симпатичный, волевой. Правда, Славиков много, — вздохнул Петров. — Но вы все так тесно живете, что не исключено… Как же это я так.

Хозяева молчали. Дамир потому, что эту новость никак не мог переварить. С этим стоило разобраться. И не пороть при этом горячку. Может, этот мальчик — личный секретарь? Личный секретарь, которого не знает и не проверял Дамир? Абсурд… Значит, все-таки двойная игра и его дуру сестру убьют?

А Наташа смотрела в окно. Она беспокоилась лишь о том, чтобы не было заметно. Чтобы никто из них не увидел и не узнал того, что знала, давным-давно знала, но только сейчас осмыслила она. Так вот что сделала эта дрянь! Вон куда она метила… И чтоб ей нагадить, Катьку в это впутала? Она… Все делала всегда четко и по плану… И вот… Не выдала ли она себя? С Дамиром шутки плохи. Да, его можно наградить подзатыльником, но чисто по-семейному. И никак иначе.

Она смотрела в окно и собиралась с силами. Как можно естественнее, как можно спокойнее, тише, незаметнее… Или лучше заметнее, потому что естественнее…

— Да, очень может быть, — нарушил тишину Петров. — А что, Артемова оставила ему наследство? И пока мы тут сидим, рисуем… Глебов… Ой, боже мой, какие дети… Мне все ясно.

Наташа тяжело поднялась, растерла затекшие колени и осторожно расправила полы халата. Резким мужским движением взъерошила волосы и замерла-нависла над мужчинами.

— Тебя как зовут? — шепотом спросил Дамир.

— Кузя, — на всякий случай ответил тот.

— Так закрой уши, Кузя. Сейчас моя сестра будет орать, — предупредил Дамир и втянул голову в плечи. Что же — пусть. Этот день прожит не напрасно. А про Катьку надо обязательно проверить…

— А ну пошли отсюда вон!!! — с места в карьер завопила она. — Вон!!!

— Давай-давай, она лет пять работала в отделении для буйных. — Дамир тронул Петрова за плечо. — Лучше по-пластунски.

Глава 16

ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Она очнулась. Она внезапно пришла в себя и поняла, что стоит на улице, на том углу, где всегда стояла, ожидая кого-то… На углу под часами… И еще поняла, что никто не пришел. Не приехал…

Приступы беспамятства. Время от времени возникали провалы памяти, обычно не чаще двух раз в год. Приходили неожиданно, но всегда одинаково, сознание просто выключалось, но ни обмороков, ни падений… Ничего. Просто тихий переход из одного состояния в другое. Старый семейный врач счел это разновидностью лунатизма. Светило психиатрии поставил диагноз «эпилепсия». И с тем и с другим можно было жить. Тем более, что память возвращалась. Правда, несколько раз ее видели… Ее видели не там, где она себя помнила. Скажем, в буфете, а не на лекции по повышению производительности труда на капиталистических предприятиях. Но ведь в буфете — это не страшно.

Теперь, когда умерли почти все… Теперь, когда почти всех убили… Можно ли думать, что это сделала не она? И что она не сделает этого вновь? Но зачем? Но почему?

Ляля, задушенная поясом от халата, была в сарафане… Да, она была в сарафане… Такой запомнилась на всю жизнь, запечатлелась. Впечаталась в сознание накрепко. Намертво. Намертво? Все-таки как же она умерла? Афина погибла ночью. Той ночью, когда… А Даша?

Она судорожно сглотнула слюну? Нет, этого не может быть. Она никогда не выпадала из пространства так часто. Этого просто не может быть. Они сами убили ее. Никто, кроме Кирилла, не знал, как это с ней происходит. Никто и никогда этого не видел. Даже папа Витя. Он, наверное, удивился бы…

И все-таки на углу под часами рядом с ней никого не было. Но сто двадцать минут она простояла… Или пробегала. За сто двадцать минут можно было объехать полгорода. Убить и спрятать труп… Чей? О господи… Но ведь Даша оставила записку именно ей. Значит, тогда в Холодках Лялю убил кто-то другой… А где была она? И почему Даша оставила записку именно ей? Почему?

Неожиданно истерический внутренний голос затих. Пропал, как и не было. Приступ кончился, она сумела взять себя в руки. Почему? Потому что Даша была у нее перед смертью. Вот почему. Или второй, более пикантный вариант. Он был у Даши перед смертью. Может, он и не убивал? Но Даша умерла после встречи с ним. Вот такие дела.

И еще Афина, которую он тоже почему-то знал.

А папа Глебов любил повторять: «Ничего случайного в жизни не бывает. Ничего случайного в жизни не происходит». И папу Глебова он тоже знал. Знал близко, поскольку был допущен в кабинет, пригрет и обласкан. Знал близко, потому что ему, а не Жанне он отнес треклятую записку.

Что это? Не истерика, а настоящая паника овладела ею. В голове роились мелочи, так — разные глупости, от которых нехорошо замирало сердце. Его злой, хищный взгляд, руки, способные больно сдавить шею, короткий холодный смешок, молчаливое оледенение. Господи, да почему? Да как же она допустила? Мамочки… Впрочем, мамочки-то как раз всегда были против. «Лучше бы ребенка родила, чем вот так с чужим возиться» — это был приговор, после которого Жанна больше не возила Славика к своим. И все-таки что-то надо делать…

Жанна огляделась по сторонам, снова убедилась, что на встречу с ней никто не пришел, и тихо повернула в сторону остановки такси. Странно, но из всех возможных вариантов спасительного союза единственным реальным ей представлялся заговор с Андреем Ивановичем — звездой губернии, хозяином телевидения и вообще хорошим человеком. Хоть и трижды судимым. Наверное, их возможный разговор выглядел бы так:

«Здравствуйте, Андрей Иванович, у меня провалы памяти, я могла убить своих подруг».

«Ну а от меня ты чего хочешь?»

«Помощи, потому что их могла убить и не я. А мой сожитель…»

«Пусть запишется ко мне на прием. Разберемся…»

«Но он — близкий друг Глебова».

«Тогда не разберемся. Что еще? Интервью для меня написала? Кстати, что это за поговорка «Юпитер, ты сердишься»? Я одного только «Юпитера» знаю — стереомагнитолу… Или это такая большая люстра? В общем, что-то вы там, в отделе, зарапортовались…»

«А если я убийца?»

«У каждого могут быть свои недостатки. Я в молодости ларек «Союзпечать» грабанул, и ничего… Теперь вот областью руковожу… У каждого…»

«Это фраза из «В джазе только девушки»? Про недостатки? А кто мне может помочь?»

«А тебя поймали? Нет. На тебя донесли? Нет. Тебя предупредили? Нет. Так чего ты дергаешься…»

«А если… если… меня убьют. Следующей?»

«Да, вот это уже хуже. Действительно, а если тебя убьют? Ты хоть человечка на свое место подготовь. Чтобы кадровой дыры не было. Ну, что там у тебя еще?»

«Ничего».

«Кстати, у меня был там, на зоне, товарищ, тоже убийца. Но какой художник. Хотел его к нам пригласить ремонт в здании сделать, а он, видишь ли, сейчас церковь «Слово Божье» возглавляет. Не переживай, Жанна Юрьевна. Главное — нервы беречь».

Да, примерно так этот разговор мог выглядеть. Плюс-минус пара настроенческих выражений. Но в целом — так. Странно, но, кажется, идти-то ей больше и не к кому… Разве что домой, к Славику, в логово, так сказать… Она улыбнулась. Да, это уже просто смешно. Просто, опасно и смешно. И интересно. Вот это, например: если все — так, то что это? Только грандиозный план Глебова или у Славика есть личный интерес? Лучше бы собственный план Глебова. В этом случае у Жанны оставались шансы. В конце концов, Глебов знал, что Лялечка — это их общая боль. А потому мог простить.

Она никогда не думала о смерти. Даже в деревне Холодки она так и не сумела примерить ситуацию на себя. Смерть всегда казалась невозможной, нереальной, ненужной. Ни разу. Никогда — ни холодного пота, о котором много говорила Афина, ни мелкой дрожи в руках, которая приходила к Дашке, ни видений с грохотом автоматной очереди или мягким проникновением ножа в сало, которыми была отчаянно перепугана Наталья. Ничего — ни того, ни другого, ни третьего. Жанна знала, что это не может произойти с ней. Может быть, потому, что Жанна привыкла? Тихо и безболезненно уходить, но всегда возвращаться? Только теперь это не имело значения. Она была следующей. Она была меченой. «И если честно, дорогой Андрей Иванович, меня ведь предупредили. Только тогда я не придала значения расползающимся в разные стороны буквам».

Он — идиот. И скорее всего — маньяк. И именно она, Жанна, на хвосте привела его в компанию. С этого все началось. Потом он устроил чистку. Тогда выходило, что он предусмотрел все заранее. Такой хороший умный мальчик. Такой деятельный, хладнокровный, такой странно желанный, любимый… Жанна старалась не думать сейчас о своих чувствах. В этом вопросе она была жадной. Сказанное даже себе обесценивало и уменьшало их. Ее принцип — тишина вокруг того, что было в душе. Это защитный код, которого не надо было знать никому. Если он ее не убьет (что маловероятно), сможет ли она ему простить?

Сможет. Вот в чем ужас. Жизнь за жизнь. А что ей тихая уютная квартира, выросшая Лялечка и груды бумаг на работе? Что ей до этого всего, если не будет его? Значит, спасать… Тоже глупость — ведь когда все кончится, он уйдет от нее сам.

И пусть. Пусть сам, сам все решит, пусть у него будут не связаны руки. Пусть уйдет, скроется, исчезнет… пусть… Надо было родить ребенка. Мысли об этом, о материнстве, пугали. И никого не жаль. Он молоденький, он еще исправится, он станет художником. Возглавит церковь «Слово Божье». Пусть будет так, как он захочет, только ей, Жанне, нужно обязательно прежде узнать, зачем ему это… И если есть логика в этих убийствах, если она вообще может быть, то тогда — пусть… Они с девчонками как-никак пожили. И детство пионерское, с горнами-барабанами, и партия — где-то впереди, но так ясно, так заманчиво, что всегда хотелось туда и дальше… Пожили… И хватит.

— За город, скажу куда. — Жанна остановила машину и решила проявить осторожность. Она вела себя как заправская сумасшедшая, потому что мысль о себе, бродячей, и о трупах теплилась, клубилась в голове, не оставляла ни на минуту. Главное — спасти во что бы то ни стало. Его, а не себя. Наверное, приступ продолжается. Но ведь она помнит. Она понимает, куда и зачем теперь едет. — Останови, я на минуту.

Чтобы водитель не сдернул, Жанна оставила на сиденье папку с документами и быстро вошла в подъезд. Ей нужно было взять фотографии. И не столкнуться со Славиком. Она осторожно и тихо вставила ключ, провернула его в замке, открыла дверь и прислушалась. Тихо. Слава богу, тихо. На всякий случай на цыпочках она подошла к секретеру и не раздумывая выхватила из него большой альбом в коленкоровом переплете.

— Едем, — скомандовала она резко, захлопнув за собой дверцу машины.

— Мы что-то украли, дамочка? — Водитель улыбнулся в усы и подмигнул. — Может, ну его — за город?

«Клеится или следит?» — подумала Жанна и молча протянула удостоверение.

— Так бы сразу и сказала, — протянул он обиженно, вглядываясь в ее фотографию, читая ее имя и должность.

— Здесь, — сказала Жанна, когда машина подъехала к поселку. — Спасибо.

— А забирать откуда?

— Из морга, — спокойно сказала Жанна и не оборачиваясь пошла к тому дому, куда ее привозили полгода назад, чтобы доказать чистоту намерений.

Может, Нонна — бандерша? «Ты — киллер?» — «Да, по идейным соображениям». Ну почему она не принимала тогда этого всерьез?

— Нонна Ивановна, Нонна Ивановна, это я, — прокричала Жанна из-за калитки. — Можно?

В маленьких окнах дома мелькнула тень. Вернее, медленно проплыла. Выглянула, и занавеска опустилась. Осторожно с тихим скрипом отворилась дверь.

— Ну и манеры, — буркнула Жанна и смело вошла в дом. Смело, хотя теперь на каждом шагу ей чудились-мерещились трупы. И здесь тоже могла подстерегать ее смерть… Но смелость города берет.

— Чего тебе? — Нонна Ивановна оперлась на косяк двери и не спешила приглашать Жанну войти в комнату.

— Мы будем разговаривать в коридоре?

— А где ты видишь коридор? — Нонна усмехнулась и скользнула взглядом по хламу, собранному в предбаннике. — Коридор — это когда с трюмо и вешалкой. А у нас так — беседка. Чего тебе, говорю?

— Надо. — Жанна сделала шаг вперед и замерла. Ей показалось, что она пришла. Пришла как бы и насовсем.

— Бросил он тебя? — хмуро спросила Нонна. — Так я предупреждала. И ничем помочь не могу. И чего только вы все к нему липнете, — сквозь зубы прошептала она.

— Не бросил. Хочу на своих предшественниц взглянуть, — твердо сказал Жанна. — Хочу о них побеседовать.

Ей показалось? Или Нонна все же побледнела и чуть сгорбилась, как от удара. Что это — чувство вины или боязнь того, что Жанна все угадала?

— Так я зайду.

Нонна отстранилась и слегка кивнула.

— Я все знаю, — с места в карьер начала Жанна и, открыв на весу свой неизящный коленкоровый альбом, сунула Нонне под нос их, их всех — живых и мертвых — фотографии. Самые последние, с того странного праздника на даче. — И как вам это?

— Садись, — устало сказал Нонна. — Садись, раз так. Садись, выпьем за помин души. Девятый день ей пошел, покойнице-то. Дурная была девка. Но добрая. А что его отдала, так сама же и каялась. Сюда вот нас с бабкой, с матерью моей, из-под самой Перми перетащила. Царствие Небесное им обеим. Отмучались, отмаялись. Такой грех, оно, конечно, не отмолишь за всю жизнь. — Нонна спокойно выпила стакан мутного самогона и подперла рукой щеку. — А ты что, судить, что ли, нас пришла?

«Еще раз и медленно, — взмолилась про себя Жанна. — Еще раз, пожалуйста, на ту же тему…»

— Ну знаешь ты, и что теперь? Я вот Библию стала читать, потому что газет не выписываю, телевизор надоел. Так вот там сказано, что кто много знает, тот много плачет. И что тебе это все? Неужто мой решил официально оформиться? За наследственность переживаешь? А чё не пьешь? Самогон, он и женщинам в положении — лечебный. Пей, святое дело. Пей, говорю. — Нонна подтолкнула к Жанне стакан и замолчала.

Жанна чуть поморщилась, затаила дыхание и влила в себя двести грамм огня.

— Как ты ловко. Хорошая вещь, — улыбнулась Нонна. — Полегчало? В мозгах просветлело?

— А отец? Он знает?

— Кто? Когда отцов как псов, так чего знать-то? — вздохнула Нонна и хитро покосилась на бутыль. — Еще? А то уж я подумала, что ты нас в тюрьму сдать хочешь. Такая решительная… А вон оно и свадьба. Сладилось. Вроде как служебный роман. Так давай теперь за здоровье. Нехорошо упокоем заканчивать.

— А я знаю, — твердо сказал Жанна. — Есть отец. И бабушка. И даже сестра есть. Вот.

— Ты бы не лезла, раз он сам не хочет. А? Он как разъярится, так не подходи. Это только Феня, покойница, как-то сразу его уговорила, растопила, злость к делу пристроила… Ой. — Нонна Ивановна испуганно прикрыла рот рукой. — Что это я? Разболталась тут.

— Вы слышите, есть… У него все есть. — Жанна закрыла глаза и подумала, что судьба иногда бывает причудливой и странной. Кирилл… Вот почему она пошла за Славиком не раздумывая. Как будто по привычке, как будто так и надо. Боже мой, Кирилл. «Я к тебе пришла из прошлой жизни. В этой мне с тобою жизни нет».

А главное, как складно все вышло, будто бы по нотам. По задумке режиссера. Великого кукловода. Взрослые дети не берутся из ниоткуда и не появляются на дороге у старых подруг.

— А потом он ее убил, — сказала Жанна неожиданно даже для самой себя.

— Кого? — зло и отрывисто спросила только что полная благодушия Нонна. — Ты чё мелешь-то?

— Афину, — выдавила Жанна.

— А ты у него спроси, только потом жаловаться ко мне не бегай. Ясно? — Нонна Ивановна поднялась из-за стола и смела с поверхности несуществующие крошки. — Иди, поговорили уже. Все. Хватит. Не буду я с тобой тут сопли разводить. Иди, сказала.

Нонна Ивановна легко подняла Жанну со стула, по-молодецки встряхнула и чуть не вынула душу из тела.

— Пошла, пошла. — Она грозно подталкивала гостью к двери, нехорошо поглядывая то на веник, то на кухонный нож, как нарочно брошенный в сенях.

— А почему вы так? Почему нервничаете? — От нехорошего предчувствия у Жанны забилось сердце, но она хотела выяснить все до конца. До самого-самого конца. Чтобы отмести наконец версию о провалах в памяти. Спасать детей Кирилла стало ее второй специальностью. — А нервничаете вы потому, что и сами так думаете. Вот.

— Да? — Нонна Ивановна нехорошо, грозно, с ненавистью прищурила левый глаз. — Да? Может, и думаю. Потому что не мать это, кто дитё свое бросает, а потом посылает его в проститутки. Да, и таких убивать надо. Вот что я думаю. А ты — вон пошла. Не жена ведь?

— И Даши тоже больше нет, вот этой… — Жанна снова подошла к столу и ткнула пальцем в мордашку вечно юной и наивной, но мертвой подруги. — Нет ее… И Лялечку убили.

— Ага, а у нас сторож помер. И в Африке, говорят, тоже с голоду все мрут. Так что теперь, во всем мой Славичек виноват? — грозно, но уже не так уверенно сказала Нонна Ивановна.

Жанна перелистывала пыльные страницы, чтобы показать Нонне свою подругу. Почему-то это казалось важным. Ведь именно с нее все и началось. Кирилл, Афина, смерти… «Да где же она? Неужели выбросила?»

— А того, кого в отцы назначила, — имеешь? — спросила Нонна, склоняясь над альбомом.

— Есть, — ответила Жанна. — Сейчас. Вот он, молодой, вот с мамой во дворе.

— С бабкой, стало быть? — усмехнулась Нонна. — Не видали. Афина-то в секрете все держала. Стыдилась. Хороший хлопец, только не наш. Не наш это. Ты на Славика внимательнее погляди. Никакого сходства. Точно говорю.

— А вот это наша Лялечка, — гордо сказала Жанна, показывая на девушку, когда-то разрушившую ее жизнь. — Красивая?

— Засранка, — оценила Нонна Ивановна черно-белый снимок. — У меня тоже такая кофточка была, на выход. Так я в ней на фото как Снежная королева. А эта — засранка. Застиранная.

— Ой, — вскрикнула Жанна. Что-то стронулось в голове. Как будто разломилась льдина. И в трещину с водой и холодом хлынули воспоминания. Даша, Наташа, носки, почему-то грязные девичьи носки с кружевным невиданным отворотом. Что-то стронулось в голове. Что-то вспыхнуло, зашевелилось. Но отчего? Жанна завертела головой, пытаясь отряхнуть наваждение, но закрытая завалами информации мысль отчаянно билась и не давала покоя. Засранка? Застиранная? Снежная королева? Кофточка? Что из этих слов послужило паролем? — Я, кажется, схожу с ума.

— Только у себя дома. Мне тут и своих бед хватает. А если тебя так разбирает, детка, то лучше не пей. Не боец ты, видать. Не боец… Иди себе.

Жанна оторвалась от своих мыслей и поглядела на несостоявшуюся свекровь. Кажется, на этот раз действительно пора было уходить. Нонна Ивановна вмиг обрела спокойствие, как сказала бы Даша, сложное ее лицо приобрело черты каменного изваяния.

— До свидания, — тихо сказала Жанна и шаркающей походкой направилась к выходу.

— Не суди, Жанна, прошу по-хорошему. — Тихое напутствие больно толкнуло в спину. — Не суди. Все мы одним миром мазаны…

А на улице, уже за калиткой, для Жанны началась простая жизнь. Та самая, которую она так ценила и берегла. Простая жизнь и простые трудности. Как, например, отсюда, из медвежьего угла, выбираться? На чем? Вдали от знакомых и привычных мест Жанной овладевало чувство путешественника-первопроходца, единственными помощниками которого были внутреннее чутье и язык, способный довести до Киева. Но в Киев ей было не надо. И людей, знающих туда дорогу, тоже не наблюдалось.

— И где я? — вслух сказала Жанна и засмеялась. — Где я, интересно?

Она вдруг подумала, что народные сказки сочинялись женщинами, потому что ни одному мужчине не могла бы прийти в голову формула: «И пошел он, куда глаза глядят». Прямо, до конца улицы, налево и еще раз прямо. Мимо домов и калиток, мимо деревенской жизни, мимо всего. К телефону, который она заметила. И по которому нужно было позвонить Глебову. Точно — Глебову. Потому что только он мог посоветовать, как выбраться из этого хаоса, созданного им по привычке.

Дважды, нет, трижды, теперь уже трижды он давал ей понять, что хочет провести с ней остаток дней. В первый раз это ужасно рассмешило Жанну. И пожалуй, помогло справиться с потерей драгоценного Кирилла, перешедшего в длинные загребущие руки дорогой подруги Дарьи. Дарьи — в смерти Матвеевой-Глебовой. Надо же, ей все-таки удалось вернуть себе свои фотографии, когда-то украденные Ларочкой.

…Глебов пришел к ней на третий день после свадьбы Даши и Кирилла. Свадьбы, оплаченной им из собственного кармана. В парадном сером костюме, фасон которого не менялся тысячу лет. Из-за этого Жанне всегда казалось, что новехонькая, модная, импортная (господи, главное качество — импортная) ткань пахла гремучей смесью нафталина и табака. В руках у него были красные гвоздики, верх, кстати, неприличия — к даме с революционным букетом. Еще бы с бревном пришел, подумала Жанна, чтобы сразу на субботник. И московский набор конфет «Вдохновение». Он был любим и дефицитен, изыскан и элегантен, как все, чего просто так было не достать.

— Ты собираешься дальше жить одна? — спросил Глебов, протягивая дары и не разуваясь (чекистская привычка) проходя в комнату. — Или у тебя есть какие-то другие варианты?

— Пока одна. — Жанна просто пожала плечами. Она не думала об этом, она думала о другом. О том, например, чего ей больше всего жаль из ее потерь: любви, которой, видимо, и не было, подруги, с которой всегда было весело, или Лялечки. Которая, наверное, ее не бросит. И получалось, что больше всего жалко подруги. И почему-то хотелось простить… И вернуть ее. Но без Кирилла.

— Мы можем соединить свои судьбы, — тихо сказал Глебов. — Я — вдовец, ты — разведена… И Лялечке так будет лучше…

Последнего аргумента Жанна уже не слышала. Она сначала тихо и вежливо прыснула в кулачок, а потом, вдруг живо представив себе этого дедулю рядом в постели, а его вставную челюсть на тумбочке в стакане (была ли у него вообще когда-нибудь эта вставная челюсть?), рассмеялась громко, нахально, молодо и заразительно.

— Я смешон? — уточнил Глебов, спокойно усаживаясь в кресло.

— Нет-нет. — Жанна опять не сдержалась. Теперь перед глазами мелькнула тапочка с помпоном, качаемая сухими хрустящими костями ступни. — Нет-нет, извините. Это нервное.

— Я просто не вовремя, — вдруг как-то жалко улыбнулся Глебов и судорожно сглотнул слюну. Что-то невообразимое творилось тогда в Жанниной голове. Вместо того чтобы проникнуться обычным для нее сочувствием, она вспомнила фразу из «Ветки персика», которую не так давно принес домой Кирилл: «Когда женщина начинает непрерывно сглатывать слюну, мужчина должен неспешно ввести в нее половой член».

— Не надо так сглатывать, — взмолилась она, стараясь, чтобы слезы, покатившиеся из глаз, были восприняты Глебовым как знак раскаяния.

— Что же. — Он взял себя в руки, голос стал на место, зазвучал мелодичной кузнечной сталью. — Что же. Тогда в другой раз.

— Извините, — еще раз сказала Жанна.

Другой раз состоялся много позже. Много-много позже. Жанна и думать забыла об инциденте с китайской сексуальной грамматикой и зубами в стакане. Жанна вообще много о чем забыла думать. Появился бравый Руслан — залог счастья. Потом неожиданный разлад, развод и новая свадьба. Она не сомневалась, чьих рук это дело, и даже не грешила на Наталью. Глебов — Прокурор, Палач и Верховный судья. Он просто изъял Руслана из обращения и поместил в более надежный доходный дом. Значит, это снова была не любовь. В другой раз… В тот другой раз Жанна смирилась быстро, потому что часть ее души скончалась. Не умерла, а именно скончалась. Тихо и неприметно, как хороший старик. Больше нечего было ждать и нечего было хотеть. Но Глебов снова явился на третий день после свадьбы.

— Ты постарела, Жанна, — с порога заявил он.

— А вы давно не шили себе новых костюмов, — согласилась она.

— Почему? Этот как раз новый. Первый раз надел…

— Значит, вы тоже постарели вместе со своим портным, вкусом и фасоном. Чай или что покрепче? — Она жестом пригласила его на кухню.

— Плебейская привычка, купеческая, — усмехнулся Глебов, крестьянский сын.

— Виктор Федорович, все, что вы могли сделать для меня, вы уже сделали, — спокойно сказала Жанна.

— Нет. — Он схватил ее за руку и резко притянул к себе. Сухие, ломкие, потрескавшиеся, как осенний лист, губы коснулись ее щеки и, быстро прочертив дорожку, припали ко рту.

Жанна замерла и сделала над собой усилие, чтобы не оттолкнуть его так, чтобы головой об стену, и не укусить так, чтобы кусок мяса выплюнуть в ведро.

— Не нравится? — спросил Глебов как ни в чем не бывало. — Впрочем, и ты — не женщина моей мечты.

— Тогда я не совсем понимаю, что вы здесь делаете? — спросила Жанна, непроизвольным жестом вытирая губы.

— Предлагаю тебе руку. — Он помолчал и добавил: — Руку и сердце. Так будет правильнее.

— А что-то посущественнее? — улыбнулась Жанна.

— Деньги — тоже, деньги, дом, положение в обществе, работу или не работу, как захочешь. И Лялечку.

— У вас навязчивая идея. Лялечка выросла. Для нее не так уж важна семья.

— Ты сама понимаешь, что Лялечка всегда будет ребенком. Она — инвалид. И ей нужна не только престарелая бабка…

— Но и старая мать?

— Ты меня не так поняла, — тихо сказал Глебов. — Нет, правда: я не так выразился. Нужно добавить что-то еще?

— Не мешало бы, — нехорошо усмехнулась Жанна. — Слушайте, а мы не в Конька-Горбунка играем? Нет? А то я что-то растерялась.

— Какое извращение ты имеешь в виду? — строго спросил Глебов и стал сначала розовым, а затем пунцовым.

— Я? Я Ершова имею в виду. «Бух в котел, и там сварился».

— Значит, я снова не вовремя. Ну-ну. — Глебов так и не зашел на кухню. Нечего ему там было делать. Все ясно и понятно. В тот, другой, раз Жанне даже стало его жаль. Но себя, униженную и брошенную, жаль было больше. И перспектива быть подобранной этим странным и страшным человеком ее не утешала.

— Все равно я с Ларисой всегда… — утешила его Жанна.

— А как же я? — тихо спросил Глебов.

Надо же… Только тогда Жанна поняла, что он не Ленин. И не Сталин. И даже не Феликс Эдмундович. И что вид плачущего большевика — не только символ похорон вождя революции. Да, только тогда она поняла, что Глебов тоже болеет, спит, смеется… Неужели смеется? Наверное, как все другие люди. Ведь не машина… Но Руслан, как Кощей Бессмертный, вынул из нее сердце, спрятал в яйцо, яйцо в утку, утку в сундук… Бедная Лялечка. Она всегда путала последовательность упрятывания Кощеевой смерти. Девочка все спрашивала: «Зачем он ее все время перепрятывает? И кто ее сейчас ищет?»

— В другой раз, — сказал на прощанье Глебов. — Точнее, в третий…

— Не надо, — взмолилась Жанна. — Не надо, пожалуйста.

— А вдруг ты сама захочешь и попросишь?

В тот момент он был даже красивым. Румянец от Ершова еще не превратился в обычную бледность, волосы на голове слегка растрепались, а ноздри и губы чувственно подрагивали. Он был похож на человека после драки, из которой вышел победителем. «Наверное, он — красивый», — подумала тогда Жанна и удивилась. Столь естественным всегда было его присутствие, столь обыденным, что мысли о нем как о мужчине вообще не посещали ее. Сначала — отец Ляли, потом — дед Ляли-маленькой. И никогда или почти никогда — сам по себе. Интересно, за все это время у него кто-то был? Ведь должен же быть кто-то… Марья Павловна? Вобла сушеная? По-тихому, по-родственному? Не может быть… Но кто-то все же был.

— Вот и я думаю, что этот день настанет. Дурень думкой богатеет, — ухмыльнулся Глебов.

Она не стала ничего отвечать. Было и не смешно, как в прошлый раз, и не грустно, как пять минут назад. Просто глупо. И неинтересно. У него своя жизнь, у нее — своя. А брачные замыслы — всего лишь игра. Старая игра из деревни Холодки. Но ведь Жанна не могла убить Лялечку? Тогда почему ей достается больше, чем другим. Почему?..

И все же Глебов слова не сдержал. Третий раз был. Был-был. И пусть сказано было всем им, всем четверым, Жанна понимала, что всерьез — ей одной… Ей одной предстояло решать… И должно, и нужно…

Она постояла у телефонной будки. Недолго, совсем недолго. И память восстановилась, просто вернулась туда, где ей и место. А там что, за будкой? А за будкой по склону вниз лежала шоссейная трасса. И ходили автобусы, которые Жанна презирала за «чувство локтя». И такси, на которые не всегда хватало денег. И не нужен был никакой Глебов. Она выберется сама. И какая разница, если станет голосовать не в ту сторону. Ничего… Только рука сама потянулась к трубке, и палец самостоятельно нашел нужную цифру.

— Виктор Федорович, — тихо сказала Жанна.

— Ты жива? Где Ляля? Где Ляля? Ты?

— Конечно, жива. Если вы меня не убивали. И не давали такого поручения Славику, то почему мне быть мертвой? — сказала Жанна.

— Не слышу, повтори, повтори, пожалуйста.

— Я звоню из автомата, — предупредила Жанна. — Издалека…

— Повтори, — снова потребовал Глебов.

Жанна набрала в грудь побольше воздуха, на всякий случай оглядела пустынные улицы и рявкнула:

— Я жива!!! Я жива!!! Вы меня не убили!!! Отпустите Славика с работы!!! Он вам не нужен!!! Из него плохой киллер… А из меня — хороший. И еще — я согласна!!! Я сама хочу и прошу!!! Только пусть все это кончится!!! Вам слышно? — переводя дыхание, чуть тише спросила она.

— Ты чего орешь? — Тяжелая, жесткая рука опустилась на плечо. — Ты чего орешь, как дура деревенская! Жить надоело?

Жанна втянула голову в плечи и теснее прижала большую, пахнущую чужой слюной трубку к уху.

— Глебов, значит, я все-таки не успела? Но может быть, ты отменишь приказ? А? Тут мы вместе, рядышком… — быстро зашептала она. — Пожалуйста… Скажи, что я должна жить…

— Стрелять так стрелять, сказал киллер и отказался от покупки сигарет. — Рука в перчатке мягко опустилась на рычаг. — Поздно, приехали, детка… Потому что везет-то только дурам, а умным приходится расплачиваться…

— Не надо, — не поворачивая головы, попросила Жанна. — Я ничего никому не скажу…

— Правильно.

— Я ничего никому не скажу, — запричитала Жанна, каким-то краешком сознания удивляясь своему столь страстному желанию жить. Страстному и непобедимому. — Не надо…

— Поздно. — Руки мягко опустились на шею и ласково потрепали по тому месту, которое Жаннина мама называла загривком. — Поздно…

И Жанна согласилась. Потому что не видела смысла в том, чтобы в очередной раз сопротивляться обстоятельствам. Все тем же обстоятельствам. Она очень-очень устала.

Глава 17 ДЕТИ

Какая же она была раньше смешливая! Большой стакан семечек за двадцать копеек, черные от шелухи губы и радость. Полные штаны. Как говорил покойный Толик. Она могла смеяться часами, просто потому что ей было хорошо. Туда, к ним, она пришла вроде бы серьезной, потому что общество. Потому что они были совсем другие. «Дети богатых — нам не друзья», — говорил Дамир, отправляясь кататься на краденом мопеде. Но ей так хотелось быть рядом с Толиком, что все остальное не имело никакого смысла. Она сдерживалась, хмурила брови, важничала и даже хамила. Но когда возвращалась домой — трамваем и двумя троллейбусами, то сразу бежала за семечками, собирала своих соседок и смеялась, смеялась… Почти до рассвета, до работы… В больнице важничала тоже, но и врачи и психи были такими смешными, что едва хватало сил добежать до дома и насмеяться всласть.

Когда же она перестала смеяться? Когда? Это же надо! Кричать научилась, в драках поднаторела, а вот со смехом — распрощалась. Проданный смех? Может, она спала, а кто-то подобрался и украл? Ведьма какая-то или враги-конкуренты? Ведь Глебов говорил, что за ее улыбку можно продать Родину и что ее электорат именно на это и купится… Но улыбка не смех, а только маска полного благополучия. Так когда же?

Дамир и Кузя доползли до входной двери и постучали в нее изнутри. Да, физиономию охранника нужно было видеть. А как он бросился поднимать братца, как выхватил автомат, и, путаясь в шлейках, телефонах, оружии и болтающихся под ногами мужиках, упал на пол, и долгое время лежал вместе с ними… Почему же ей было так несмешно?

Напряженный затылок Дамира? Появление Кузи? Все это напоминало о смерти, которую она, Наталья Ивановна Амитова, часто видела во сне.

— Такси на сейчас, — рявкнула она в телефонную трубку.

— Адрес? — вежливо спросил девичий голос.

— Амитова, — сказала она, справедливо полагая, что фамилией в данном случае можно ограничиться. — На сейчас. И пусть минут десять подождет.

— Так зачем… на сейчас. И куда поедете?

— Дура, — сказал Наталья Ивановна и отключилась. Новенькая, наверное. Потому что все «старенькие» во всех телефонных службах знали госпожу Амитову. Никаких вопросов, никаких вздохов. Себе дороже.

Она подошла к белому шкафу, не шкафу — мечте всей юности. «Белая мебель «Людовик», ах, белая мебель «Людовик»! Ну что вы, она такая маркая. Как можно держать белую мебель? Тем более полированную. Нет, давайте вот эту польскую». А шкаф хоть и был белым, а ухода особого не требовал. Тем более, что с семечками было покончено, а животных Наташа не держала. Зачем в доме? Сдохнет без природы. Нехорошо это. Животных надо или для дела, или пусть в лесу сидят. Шкафы не портят. Белые. Она подошла и остановилась. Десять костюмов этого сезона. Десять прошлого. На антресолях пылится ангорка — выбросить жалко, носить стыдно. Полный гардероб — и кожа, и меха, и джерси, и шапочки-тапочки, а обувь… О боже, ради всего этого можно было повоевать, потерпеть.

Знала ли Жанна о том, что знала она? И знала ли, что Наташа тоже знает? От этого зависит номер, под которым каждая из них уйдет из жизни. «На первый-второй рассчитайся…» Но если Жанна не знала, то она может остаться. Остаться вместе с Наташиными костюмами, Глебовым и кучей никому не нужных детей. Но знает ли Жанна, и если да, то зачем ей жить?

— Такси заказывали? — осторожно спросили из тренькнувшей трубки.

— Дура, — снова рявкнула Амитова. — Пошла ты…

Голова — не самый сильный инструмент. Если бы Дамир не выбился в люди, то это было бы незаметно. А так — приходится все время скрываться и притворяться. Хотя… Все, кажется, и так знают, что Наталья Ивановна — не «мозг», скорее… Сейчас это называется «хороший хозяйственник». Не надо быть семи пядей во лбу. Медицина сейчас не для таких. С лекарствами всякий дурак лечить умеет. А вот их достать… Да, голова — слабое место. Но она не стыдится этого. Не стыдится! Наташа ударила ребром ладони по дверце шкафа и взяла первый попавшийся костюм — белый, брючный, демисезонный. От Версаче. Странное дело, Версаче убили, а дело его живет. Прямо как у Ленина. Что останется, когда убьют Наталью? Кого Дамир поставит на ее место, и сможет ли этот пень так крутиться, так ночами не спать, так, как она… Что?

Но дура дурой, а ведь получилось, что она одна все поняла. То есть не поняла, а так — собрала по кусочкам да забросила на мозговые полки. Только — не разобралась. И успеет ли теперь? И надо ли? Вот что теперь важнее — спастись или понять? Дурак один, профессор, которого она вычистила, всегда говорил: «Поймем причину, спасем больного». Ага, это хорошая формула для Брежнева и его застойного простатита. Сейчас-то чего из себя Парацельса строить? Понять, почему Вася прострелил пузо Пете? А тем временем Петя истечет кровью и отдаст концы. Только милиции радость. А жизнь человеческая — так, побоку. Пусть Петя с пулей в животе, а мы пока разберемся в росте преступности. Не по дороге ей было с этим профессором. Кто бы спорил, но не с ней.

А вот теперь по его вышло. Над кем посмеешься, тому и послужишь. Получается, если не понять, то все… Пишите письма, заворачивайте Наталью в ковер и бегом на кладбище. Нет, она не согласна так. Она бы по-христиански хотела, чтобы со словами, с поминками, с митингом в центре города. Только попробуй Дамиру с его татарским самосознанием об этом сказать. Заикнуться попробуй… Вообще выбросит на улицу, как собаку. Через крематорий. И пропадет вся красота…

…Поправилась. Наташа еле застегнула брюки и безуспешно попыталась втянуть в себя живот. Но он, как котлетный фарш, вздувался комками и переплывал линию талии. Ничего, в гробу все худеют. Господи, что за мысли…

…Да, Наташа была у Афины. В тот самый вечер, когда подруга стала птицей. Да, была. Пришла за своим и ушла… Тихо. Ее никто не видел, и никто никогда не докажет. А что телефон забыла, так мало ли… Может, она его раньше забыла… У нее, у Наташи, этих телефонов как грязи, и сотовый, и цифровой, и роуминговый… Подумаешь… Была и ушла. И вот тогда, наверное, последнее звенышко легло в цепь. Ей бы подумать, потянуть время… Но вот — срубила сгоряча.

— Отдай кафе. Тебе оно ни к чему. А мне — в самый раз. И место прибито. И по территории мое. — Наташа хотела по-хорошему, в принципе могла бы даже денег дать… В смысле — долг простить. А эта, тварь неблагодарная, возьми да и скажи:

— Тебе не надо. Тебе не потянуть. Столько всего на себя взвалила, — и запричитала ехидно: — Смотри, опомнишься, поздно будет.

— Ты о чем, дура? — Наталья Ивановна и не насторожилась совсем. Так, скорее от любопытства. — Чё мелешь-то?

— А вот проститутки у нас с тобой дети, — в противных скулящих интонациях сообщила Афина. — Не повезло нашим деточкам, в такой стране уродились…

— Ты чего ноешь? — спросила Наташа, разворачивая долговую расписку. — Меняю деньги на кафешку… Ну…

— Не повезло, говорю, — вздохнула Афина и закатила глаза.

У Натальи Ивановны зачесались кулаки. Да, ее Катя не отличалась непорочностью. Так ведь молодо-зелено. Фильмов насмотрелась, жизнь не разумом поняла, а через голые задницы телевизора. А Дамир через «Молодую гвардию», только что это изменило? Ничего. Остепенился. И Катюня остепенится. А эта сволочь, которая своего сдала в приют, еще будет рассуждать…

— Это тебе не повезло — ребенка как щенка… Спасибо, что не утопила, — процедила Наташа презрительно. — Вот с тех пор ты мне противна стала. Вот смолоду опротивела. Ух!

— А не тебе судить. Мальчик мой — как цветочек аленький. Всех чудищ уничтожит.

— Не… — спокойно выругалась Наташа. — Я по делу, а детей потом обсудим.

— Как хочешь. Я только судьбы наши сравнить хотела. Мой Славик к Жанке пристроен, а твоя Катька — все по рукам. Считай, мы с сыночком социальную справедливость восстановили. Вернули женщине то, что ты у нее отняла. И впрок тебе этот Руслан? Катьке твоей впрок? Смотри, что у меня есть. — Афина, как фокусник, из ничего, просто из ниоткуда материализовала кипу фотографий, на которых доченька Катенька в чем мать родила призывно улыбалась в разных гимнастических позах. — И как тебе это? Меняется на кафе? Или пусть дядюшка Дамир посмотрит?

— Фотомонтаж, — спокойно сказал Амитова. Она сама не знала, как сдержалась, как заставила себя успокоиться, чтобы не убить сразу… Полы, крашенные желтой вздувшейся краской поты… Особый шик. Вот на них и сосредоточилась, чтобы переварить ситуацию. — А Жанна знает? — вдруг неожиданно для себя самой спросила Наташа. — Жанна знает? Что Славик ее — твой, тьфу ты, гадость… Гадость какая…

— Нет, рано еще пока. Не время. Игра-то большая идет. Тут все продумано. Значит, предложение у меня такое: кафе плюс отказ от Глебова… Вот бы убил, чтобы отомстить за честь жены. Это будет понятно Дамиру. Тогда Руслан не сядет, но на Катюше можно будет поставить крест. Останется внучка — наша кровинка, наследница и дочь благородного зятя. Нормальный план? Вполне. Наташа быстро набрала номер мобильного телефона Руслана.

— Ты где? Ты мне нужен срочно…

— Да? — В голосе этого паршивца было столько истомы, что у Наташи задрожали колени. — Да, я понял, — сказал он медленно, будто на ощупь пробуя свои слова.

— Ты под наркотиками? — осторожно осведомилась она.

— Нет, все нормально. Где мне быть?

— Я сама подъеду. Ты же сейчас не в офисе? Не в офисе. Так чтобы был там. Часа хватит?

Он хохотнул. Но как… Гортанный, глубокий, из живота, из самых штанов идущий звук… Сытый, мягкий и тревожный…

— Хватит, — сказал он.

— Ну-ну. — Как раз то, что нужно. Она возьмет его тепленьким. Виноватеньким, прямо из постели дорогой и неуемной подруги Жанны. Ну надо же…

Нет, на Жанну своего собственного, нутряного зла у Амитовой не было. Хотя Наталья Ивановна и не любила людей, которым в свое время делала гадости. Но с Жанной — совсем другой случай. Потому что не со зла и не по своей воле. Просто Наташе всегда была удивительна эта ее способность вожжаться с чужими мужиками, и не ради чего-то большого — детей, например, а просто из какой-то любви или того хуже — разврата, именуемого сексом.

— Такси заказывали? — спросил уже насмерть перепуганный голос из трубки.

— Девочка, тебя выгонят с работы, если ты будешь мешать думать депутатам и прочим законодателям, — улыбнулась Наташа. Да что там улыбнулась. Ей было почти весело. Заварилась такая каша, которая хоть и была ей не по умишку, но щекотала нервы не хуже последнего сериала. Значит, если разобраться, то у Жанны сейчас и сын Афины, и зять Наташи? Даша, соперница, между прочим, — в гробу. Стало быть, Кирилл — на свободе… А Глебов создает гомункулуса (слово учила дней пять — еле уложила в башку, зато как звучит — красиво и необычно) из Славика для того, чтобы получить пулю от Дамира? В доме, который построил Джек… В голову пришло старое стихотворение, которое Катюша в детстве просто ненавидела — глупость, надетая на глупость, английская матрешка… И все сходится на доме, который построил Джек… Кто он, этот Джек?

И как же ей лучше сейчас поступить? Поехать на дачу и дать Катюше по морде, чтобы юшкой умылась, а потом в таком виде отправить ее к родственникам в Казань? Или подождать, пока Руслан последний раз насладится перед тюрьмой? Или отобрать у Кирилла пленки и сдать его властям как убийцу жены? Или поймать Кузю и заставить его замолчать на время? Или поехать к Глебову и получить объяснения, зачем он разводит ей конкурентов? А может, появиться на работе? Вроде как не мешает…

Снова раздался телефонный звонок.

— Слышь, ты, дура, — весело сказала Наташа. — Пойди башку помой, раз в мозгах засор. Ты чего меня тревожишь? Стоит себе машина и пусть стоит. Я вам, козлам, деньги плачу. А не понравится, вызову прикрепленную…

— Развлекаешься? — тяжело прервал ее Глебов. — Радуешься? Предупреждаю тебя, гражданка Амитова, если с моей внучкой что-нибудь случится, то ни ты, ни твой засранец брат костей не соберете. Ты поняла меня? Дура!!! Отдай внучку!!! По-хорошему прошу!!! Где ты ее держишь? Отдай. — Его голос вдруг сорвался на хрип, на шепот, и в нем прозвучала такая тоска, что Наташе сделалось страшно. От этой тоски, которую тогда, много лет назад, она уже слышала в его голосе в деревне Холодки, все и произошло. Наташа подозревала, что горе, поселившееся в Глебове, не только разрушило их жизни, но даже подорвало основы Союза, фундамент экономики и начало странную ползучую гражданскую войну. Так бывает. Есть ведь люди, на которых все держится. — Отдай Лялечку, прошу тебя…

— Я не брала. Сам дурак, — автоматически огрызнулась, как бы защитилась, Наташа. — Сам дурак, — вдруг распалилась она, — и, если тебе одной меня мало, так что же ты хочешь? Чтобы все вокруг тебя на цырлах бегали, а ты нам фигу в кармане крутил. Давай лучше разберемся, кто идет в парламент?

— Ты, — твердо сказал Глебов. — Как договаривались. Пусть Ляля вернется.

— Я ничего не знаю, — сказала Наташа. — Честно. Ты к Жанке обращался?

— Нет еще. Кажется, Ляля была на даче… Вроде видели… А потом — пропала…

— В смысле еще один труп? — грустно спросила Наташа. — Надо же, а я думала, что будет Жанна… Или, в крайнем случае, я…

— Ну что ты мелешь? — простонал Глебов и, помолчав минуту, добавил: — Я тебя предупредил. Многое знаю, многое записано. Передай Дамиру… Так дела не делаются. — Не прощаясь, он дал отбой.

— Да у Жанны сидит твоя внучка. В подполье, факт, — сказала Наташа в молчащую трубку. — Спорим?

Она наконец вышла из дома и царственным жестом распахнула дверцу.

— Козел, я же дама, чего не помог? — Она грузно плюхнулась на потертое сиденье и скомандовала: — Во двор…

— Куда? — виновато уточнил водитель, уже привыкший ничему не удивляться. Названия ресторанов в городе свидетельствовали о том, что их хозяева скурили букварь в третьем классе, а потому в головах застряли простые слова: рама, мыло, шуба, двор…

— Трахать верблюда. — Ударив животное на последнем слоге, Наташа милостиво улыбнулась и назвала адрес. «У Жанки она. И у меня часок до Руслана есть…» — Тут останови и подожди. Сколько надо. — Наталья Ивановна порылась в сумке и бросила на колени водителю свою визитную карточку. Дамир не разрешал ей расплачиваться подобным образом, но в качестве залога — почему бы и нет?

— Открывай, я знаю, что ты здесь. — Отчаявшись дозвониться, Наташа начала колотить в дверь ногами. И свободной от кнопки рукой. — Открой, паршивка, хуже будет.

Шорох за соседней дверью заставил ее немного утихомирить свой пыл.

— Что надо? Я тут по делу. Врач я, — сообщила она трусливо выглянувшим соседям и с жаром продолжила начатое. — Открывай, говорю, а то дверь выломаю. Все барахло твое вынесут. И мамкино тоже… Ну. Она поднажала на дверь плечом и неожиданно влетела в квартиру. Едва не упала, но, когда придерживалась за косяк, зацепилась колготками за гвоздь и отчаянно расстроилась. Надо было надевать брюки. Ничего. Наташа потерла спину и, стараясь не кряхтеть, как старая утка, окинула взором полутемный коридор.

— Есть кто?

Она знала, что есть. Двери не открываются сами по себе, особенно после скандала, затеянного на площадке. Замки не отпираются слабой рукой барабашки. Кроме того, домовые не дышат так нервно и прерывисто.

— Есть кто? — снова спросила она, обернувшись на шелест бумаги: по обоям ползло жирное домашнее насекомое, отвратительное в своем спокойствии. — Жанна, тебе надо вывести тараканов… Слышишь?

Наталья Ивановна переминалась с ноги на ногу, не решаясь двинуться в глубь квартиры, почему-то не решаясь. Вся смелость и азарт были бездарно растрачены на дешевые понты с соседями. А тут, внутри, стало вдруг по-настоящему страшно. Зачем она вообще сюда пришла?

— Я не одна, — пискнула Наталья и закашлялась. — Я не одна, — повторила она чуть громче. — Внизу такси ждет. И охрана…

Ей показалось, что в глубине комнаты мелькнула тень. Еще раз… И еще… Две тени, три… Пять. Да что такое? У страха глаза велики. Наташа сделала шаг назад. Потом два вперед. Ей вспомнилось, как Жанна подшучивала: «Шаг вперед, два назад — это летка-енка. Придумал товарищ Ленин. И это лучшее, что он придумал…»

— Да пошла ты. — Наташа решительно двинулась в направлении теней. — К черту ваши кукольные театры. Разберемся. О, а ты все-таки здесь…

На большой, но уже не модной арабской кровати, накрывшись одеялом до носа, лежала Лялечка и блестела цыганскими глазами.

— Дед с ума сходит, а ты с матерью в игрушки играешь. — Наталья была единственной из всех, кто всегда с завидным упорством и постоянством называл Жанну Лялиной мамой. — Вставай, я тебя отвезу. — Амитова дернула Лялю за руку, и этого рывка хватило, чтобы поставить девушку на ноги. — Ты смотри, — присвистнула Наташа, окидывая взглядом Лялечкин наряд, — короткая шелковая рубашечка вроде комбинашки едва прикрывала полноватые ягодицы. Голые, между прочим, а на ногах — ужас и позор! — чулочки с призывными довоенно-проститутскими резинками. — Вот это да, вот это номер. — Наташа сделала пару кругов вокруг молчащей Лялечки, потом подошла вплотную и схватила ее за подбородок. — Угу, и тут все ясно. Неосторожные засосы. Детка, ты в своем уме? Тебе не стыдно? Ах да, ты же у нас не в своем уме… А у всех дебилов — повышенное либидо… Может, и сестра твоя — дебилка. Семейное это у нас? — Наташа не отрываясь смотрела Лялечке в лицо. Она знала, что собаки и олигофрены этого не терпят. Но почему-то была уверена, что эта — рожи не отвернет. Ни за что.

— Тетя Наташа Лялю не любит, — буркнула девушка и шмыгнула носом.

— А за что тебя любить? За что? — Наташа непроизвольно сжала пальцы, и подбородок Лялечки оказался зажатым в тиски.

— Больно, — промычала она.

— А матери — не больно? Ты с кем тут была, уродка? С материным хахалем? Ты же сволочь, ты же тварь подзаборная… Ты же подстилка… Ты же…

Остановиться было невозможно. Наталья Ивановна трепала Лялю за подбородок, мечтая убить ее прямо тут, на месте… Или не ее, а свою точно такую же Катюшу… Боже мой, да что такого они находят в этих мужиках? Крантики, они у всех одинаковые, пот, носки, перегар… Да за-ради чего? За-ради того, что в кино про них показывают? Так то кино и есть. А жизнь — она другая.

— Сволочь ты, какая же сволочь, Лялька! — уже механически повторяла Наташа, соображая, куда же делся герой и что из всего этого может выйти. В доме, который построил Джек — Славик. Сын Афины, сожитель Жанны, человек Глебова и любовник Ляльки. Мать честная. Что это? Что за разврат. Нет, первым законом, который она выпустила бы, став президентом, был бы закон о кастрации каждого, кто хоть взгляд бросит на чужую женщину. И никакой демократии в половом вопросе!

— Ну и чего ты сопли распустила? Ты хоть знаешь, что от этого бывают дети, — брезгливо вытирая вспотевшую от длительного соприкосновения с ее кожей ладонь, спросила Амитова. — Так что — аборты будем делать или от СПИДа лечиться?

Она молчала. Как Жанна д’Арк. Но та молчала за Францию, за народ, а эта за мерзкого кобеля.

— Так и знай, сучка, я этого не потерплю. Матери придется все рассказать. Поняла? Сама или подсобить?

— Сама, я справлюсь с этим сама, — твердо и спокойно сказала Ляля.

— Что? — изумилась Наталья Ивановна и от нехорошего предчувствия, а также от дрожи в коленях плюхнулась на кровать. — Что ты сказала?

— Сама! — Она подняла абсолютно осмысленные, злые и немного виноватые глаза.

— Так ты, значит, не дура? Не дебилка? — осторожно уточнила Наташа. — Угу. — Она почесала затылок, засеянный не очень густым «ежиком», и задумалась… Ну да, так и должно было быть. Она ведь, Наташа, как-никак больных на голову видела. Годами лежали такие вот выросшие детки у нее в отделении. Да уж чего там… Догадывалась она, всегда знала. И слюни у Ляльки не текли, и разговаривала она сносно. Может, по малолетству, с перепугу, чуток и отставала, но потом выправилась… А они и не заметили… Бедный Глебов. Бедный несчастный Глебов… — А если не дебилка, то, значит, от ума большого у матери мужика уводишь? Или от благодарности? О, теперь слезы… Прекрати! Так, некогда мне с тобой, пошла я. А ты думай, как жить дальше будешь.

— Нет, — тихо и твердо сказала Ляля, глебовская порода. — Давайте поговорим…

— Ишь ты, — усмехнулась Наталья Ивановна, и до нее вдруг медленно, будто крадучись стал доходить смысл всего происшедшего. Так вот в чем дело… Страшно-то как! Теперь, значит, и ее черед… — Мне надо ехать. Меня машина ждет, — сказала она, пытаясь скрыть панику. В прошлом сестра Наташа справлялась с буйными легко и непринужденно. Но тогда она была помоложе. Зато сейчас в сумке, что осталась в коридоре, лежит маленький газовый пистолет.

Надо же — все теперь прояснилось. Ненормальная девочка выросла нормальной, а поумнев — стала искать и казнить виновных. Что наплела ей бабушка Маша? Что нашептывал дедушка Витя? Какую картину гибели матери они рисовали ей год за годом? Что отпечаталось в ее воспаленном мозгу? Такие, как Ляля, в глазах закона недееспособны. Мог ли Глебов ее руками отправить на тот свет подруг? Мог, но не стал бы. Для него самого вся эта история — убийственный, страшный, ужасный, но кайф. В медицине есть термин — мазохизм. Это — о Глебове. А девочка оказалась простой и рациональной. Зачем все делать сложно, когда жизнь можно просто оборвать? Жизнь за жизнь. Смерть за смерть. А Жанну, стало быть, на закуску? За все хорошее.

Подумав о Жанне, Наташа вдруг перестала бояться. Ведь все уже произошло, механизм запущен и остановить его невозможно. Как все-таки неожиданно складывается жизнь. Полдня металась, наряжалась, думала, мучилась, пыталась понять. А вот теперь можно наконец расслабиться, подождать тихого и легкого ухода. Наташа закрыла глаза и подумала о Толике. Вот тебе и привет — с того света. Кто бы мог подумать, что у него такое тяжелое семя. Такое мстительное… И вдруг Наташа стала смеяться… До слез…

— Слушай, а семечек у Жанки нет? — спросила Амитова, вытирая размазавшийся глаз. — Ой, не могу. Ой, сейчас умру… Это же надо! И главное, никому не расскажешь… Счастья в жизни все еще хочется. На краю, у пропасти… Ой, мамочки мои, хоть садись записывай.

— Что случилось? — спокойно спросила Ляля, натягивая поверх рубашки тяжелый махровый халат. — Что происходит?

— Истерика, не мешай, — быстро ответила Наташа и зашлась в новом приступе смеха. За неимением лучшего собеседника все свои неозвученные мысли она адресовала Толику. Но он, тугой на юмор в жизни, там вряд ли изменился, поди смотрит оттуда на ситуацию, пожимая плечами. — Нет, ну ты скажи, алкаш чертов… Ты только подумай… — веселилась Наташа. — Слушай, — на минуту успокоилась она. — А ты давно поумнела? В смысле — может, это от секса. Я кино смотрела. Индийское, «Вторая жена» называется, там тоже одну дебилку трахнули, так она сразу в разум и вошла… Неужели так помогает? — Наташа фыркнула и снова стала хохотать. Ей стало легко, по-настоящему легко. Господи, и зачем ей была вся эта жизнь, если умирать на самом-то деле смешно?

— Не надо, тетя Наташа, — вдруг взмолилась Ляля. — Прошу вас, не надо. Не надо так… Вам же врача придется вызвать…

— Так у тебя банда целая, что ли? И врач в ней есть? Ну зови его. Так слушай, может, он наркотики может достать? Пусть несет. Надо же попробовать перед смертью. И вам легче — скажете, передозировка. А потом твой Славик — Буратино займет достойное место среди парламентариев страны. Свято место ведь пусто не бывает. Слушай-ка, а ведь ты не просто нормальная, ты самая умная дебилка на свете… Или без дедули все-таки не обошлось? — Наташа подмигнула Лялечке и совсем успокоилась. Только икала, как дама самого сомнительного поведения.

— Вы имеете на это право, — сказала Ляля, скорее по привычке надувая полные, слишком исцелованные губы.

— Да уж, хочу — икаю, хочу — не икаю. Слушай, так ты меня сегодня убивать не будешь? Тогда, может, дашь мне Жаннины колготки, а то мои порвались…

— Да вы что… Да вы о чем?

— Жалко? Ну, я сама поищу. — Наташа легко спрыгнула с кровати и вдруг остановилась, замерла. Ее взгляд лишь скользнул, зацепился… Но, испуганный, вернулся назад, под ноги, словно не решаясь вновь блуждать по квартире. Потемнело в глазах, а сердце было готово выскочить… — Это еще что?.. Что это?.. Ну? Говори. — Наташа подалась вперед. Даже перед смертью она совсем не собиралась делиться тем, что считала своим.

— Я не буду ничего объяснять, — надулась Ляля. — Я не могу.

— Да чего тут объяснять. Тут все предельно ясно. Часы, значит, забыл… Вот беда… Хорошие часы, правда? Стрелочки золотые и алмазики в них натуральные. Да, детка? — Наташа надвигалась и надвигалась и уже почти придавила Лялю к стене. — Пепси, наверное, пьете? А? И за место под солнцем воюете? Надоела же ты мне, дрянь. — Наташа хлестнула Лялечку по щеке и тихо заплакала. — Дрянь ты, как мамочка твоя… Такая же дрянь…

Девочка на дороге. Кривые ножки, щеки в клубнике, бантики — голубая нейлоновая лента, глаза как вишни. И труп молодой отчаянной женщины. Тоже на дороге. В пыли, возле коровьих лепешек. Девочка тянется руками к маме, трогает ее за нос и треплет волосы. Смеется, прячет лицо в ладонях, притопывает, тянет за руку, бормочет, что-то радостно бормочет.

Ни тогда, ни сейчас Наташе не было их жалко. Просто труп, просто ребенок. Или — не просто труп и не просто ребенок. Угроза всем. Счастью и благополучию всех. Тогда она невольно испытала облегчение. И никогда не признавалась никому в этом чувстве, хотя себе самой — не каялась. Судьба иногда бывает справедливой, так должно было быть. Ни девочки, ни матери… Им не стоило вообще появляться на свет.

Эти часы Наталья Ивановна самолично подарила Руслану. Зятю и спасителю. А оно вот как! Выходит, каждой женщине из ее семьи — по своей Лялечке. Отчаянной и непобедимой?

— Ты доведешь меня, — побледнев, сказала Амитова, — до инсульта и…

— Не надо. — Девушка мягко отстранилась. — Не надо. Я знаю, тетя Наташа… Я помню, я всегда это помнила… Убийца… Я знаю… Я скажу…

Глава 18

КОНЦЫ С КОНЦАМИ… ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Слушай, а зачем тебе кресло прокурора? — Дамир отряхивал брюки и хитро, доброжелательно улыбался. — Сядь на милицию. Сразу после выборов. А?

— Вы хотите иметь своего человека? — насупился Петров. — Какова цена?

— Ну, не бутылка водки, веришь? Федя, подавай машину… Чё стоишь? Так как?

— А никак, — ответил Кузьма Григорьевич. — Мы с вами по разные стороны баррикад. Нам не по пути. То есть мы пойдем другим путем…

— И отомстим за брата. Как Ленин? — усмехнулся Дамир. — Ну-ну… А то бы я тебе помог. Рыжий, честный и влюбленный. Это моя любимая сказка. Ладно. — Дамир протянул Петрову руку и улыбнулся. — Привет Тутте Ларсон.

— Она меня бросила, — грустно вздохнул Петров и руку принял.

— Так вернуть? Не проблема… Такому хорошему лису обязательно нужна курочка. А?

— Я не верю в благородных разбойников, — твердо ответил Петров и отошел.

— И правильно делаешь. И посему если ты сунешь нос в жизнь моей Наташи, то твоя Тутта Ларсон как-нибудь не дойдет до дома. Ты меня понял?

— Давно. Я вас давно понял, — кивнул Петров. — А если убьют и ее?

— А давай подождем. Подождем, посмотрим… Убьют — другой разговор. — Он помолчал и добавил тихо: — Разорву. Зубами. Ну вот и все. — Дамир сел в машину и уже оттуда, с мягкого сиденья, спросил: — Подвезти?

— Нет. — Петров мотнул головой и сделал пару прыжков на месте. Не то чтобы он замерз, но кровь застоялась. — Счастливого пути, — сказал он сквозь зубы, сожалея о месте прокурора, которое ему бы так подошло. Особенно в нынешних обстоятельствах.

— Слышь, сыщик. — Дамир опустил стекло и высунул хитрую физиономию. — Тут вот какое дело. Глебов замуж им всем предложил. Может, очень высокая конкуренция получилась?

— Всем? — Петров схватился за блокнот и открыл страницу с гробиками.

— Староваты они, а? На девок у него уже денег нет. Вот и подумай…

— Ой, подождите, — встрепенулся Петров. — Так вы думаете, что он вышел из-под вашего контроля и создал свою мафию, захотел подмять под себя заводы, фабрики, мэрию, губком, мосты, телеграфы и железнодорожный транспорт, казино, спортивные клубы, проституцию и…

— И фабрику игрушек, — огрызнулся Дамир, и машина плавно тронулась.

— И фабрику игрушек… И доходные дома… Только почему бы ему сразу не жениться на Наталье… Непонятно. Совершенно непонятно, — пробормотал Петров и, тяжело шаркая подошвами по асфальту, погреб домой. Он был одиноким, а значит, свободным, а значит, он мог себе теперь позволить ковырять в носу, есть с открытым ртом, чавкать и не чистить зубы на ночь. А ночью, ночью, он вообще мог себе позволить все, что угодно: храпеть, укутываться в одеяло, спать на чужой подушке и даже выносить мусор. Именно ночью, и в шлепках на босу ногу. Да, это была ранее не познанная свобода, она же — необходимость.

Он подошел к своему дому и был поражен слуховой галлюцинацией. Откуда-то сверху, с неба, из ангельских сфер раздался голос со знакомым жестким дребезжанием:

— Где ты шлялся?

— Нигде, работал я. Разве ты сама не знаешь? — прошептал Петров, открывая дверь подъезда.

— Леночка, он уже идет, — снова послышался голос, и Петров поднял глаза. На лестничной площадке стояла его матушка, и это не предвещало ничего хорошего. Скорее всего, она видела, как он портит ботинки, сутулится и не смотрит себе под ноги. — Он уже поднимается, деточка. И я сразу тебе могу сказать, что я на твоей стороне. Хоть он мне и сын, но я — на твоей стороне. Выгонишь его — и правильно сделаешь.

— Мама, — взмолился Петров. — Соседи же…

— А перед женой тебе не стыдно? Только перед соседями? Леночка, он стыдится. Ему стыдно… Мы победили. Мы его перевоспитали.

— Мама, войди в квартиру, или я не пойду домой.

— Он мне угрожает. Это хороший признак, это раскаяние. Он больше не будет… — Мама гордо удалилась, а Петров устало вздохнул: жизнь налаживалась.

— Пришел? — Лена стояла на пороге, а мама в приступе деликатности подглядывала из кухни. — Пришел, значит?

— Это вообще моя квартира, — буркнул Кузя и потупил глаза.

— Мама, он говорит, что это его квартира, — прокричала Леночка.

— Я слышу, детка, не волнуйся, я все слышу и вмешаюсь в самый критический момент. А почему он сейчас молчит?

— Я молчу, потому что меня достали. Все вы меня достали. И больше я не буду носиться как угорелый, потому что сейчас всех убивают по правилам, а судят только по исключениям!!! Все!!! Надоело!!! Пусть Глебов женится на ком хочет, пусть Дарья умерла от неосторожности, пусть Афина — птица. Надоело!!! Это все система!!! Я не буду!!!

— Леночка, скажи ему, что нам диссидентов в семье не надо, — возмутилась мама. — И скажи ему, что он может получить второе высшее образование и пойти работать бухгалтером. Это очень почетно.

— Леночка, скажи маме, что я не буду учиться, я уже весь седой.

— Ты рыжий, — возразила мама, опять же из деликатности не появляясь в коридоре.

— Он — голубой, — отрезала Леночка.

— Нет, рыжий, — выкрикнула мама. — И не спорь, мне лучше знать. Я его рожала. Ты лучше спроси, на ком это хочет жениться Глебов, а с цветами на знамени мы успеем разобраться…

— Да, на ком? — Леночка стояла, деловито подбоченясь, и не мигая смотрела на взбунтовавшегося Петрова. На ее, Леночкиной, памяти такие восстания заканчивались по-разному. Однажды, еще в институте, Петров попытался организовать борьбу за чистоту рядов и получение знаний без шпаргалок. Когда его не поняли, он ушел жить в библиотеку и был найден там только спустя полтора месяца, в книгохранилище, под стендом непереводной литературы на языке суахили. Выводить Петрова пришел лично декан, который тоже знал одно выражение на суахили и был готов обменяться с Кузей информацией. Когда в Москве объявился ГКЧП, Петров тоже не остался в стороне — он смастерил флаги и был пойман Леночкой на станции Дубовая, куда добрался в товарном вагоне, перевозившем муку. Но в целом бунтовал он редко. И имел строгое правило — не вмешиваться в личные дела и этнические конфликты. Так что Леночка могла быть спокойна — никакой Чечни, никаких измен. Максимум, на что был способен сегодняшний Петров, — это уйти в дворники и обеспечить им, труженикам, солидную юридическую поддержку. — Так на ком? — как можно мягче спросила Леночка.

— На всех. — Петров судорожно вздохнул и взял жену за руку. Он очень и очень соскучился. И это было главным. Это было самым главным, потому что без нее все остальное не имело смысла.

— Лена, почему вы молчите? — выкрикнула мама, так и не решаясь появиться на месте боевых действий. — Он тебя не бьет? Что вы вообще там делаете? Уже целуетесь? Так нельзя было сказать? Какие же вы эгоисты. Ну, ничего, ничего, я пройду деликатненько, оденусь себе и уйду, не отвлекайтесь…

Петрову было все равно. Теплая, пахнущая медом, травами и шампунем «Шварцкопф» Леночка мягко обвила его шею руками. Он втянул носом воздух и счастливо зарылся им, носом, в Леночкины волосы.

— Господи, Кузя, ну как ты ее держишь? Она же не бревно, а твоя жена. Руку можно опустить и ниже, — посоветовала мама и громко хлопнула дверью.

— Давай детей заберем, — предложила Леночка, когда они остались одни. — Сколько можно их у бабушки держать. В школу — через весь город. Ты же не хочешь больше этим заниматься, значит, дома станет безопасно. — Она вздохнула, и в этом вздохе было такое разочарование, что Петрову стало даже не по себе.

— Извини, но я даже не знаю, в какой области провести следственный эксперимент. Я правда даже не знаю…

— Ничего — переживут, — сказала Леночка, стараясь не глядеть на мужа.

— Не все, — усмехнулся Кузя.

— В том-то и дело, — согласилась она. — И как думаешь, кто следующий?

Он только пожал плечами. Он не знал. И дело было не в предупреждении Дамира, а в том, что вся эта история тянулась так долго, пришла так издалека и только наложилась на новые обстоятельства. Глебов пятнадцать лет держал девочек возле себя… Пятнадцать лет берег, чтобы убить? Но почему сейчас? Или, наоборот, он дал им возможность перекусать друг друга, поубивать чужими (своими?) руками. Или это их подросшие дети восстанавливают социальную справедливость? Та же Лялечка, к примеру… А ведь ее и не посадишь. Она — недееспособная. Больная. Может быть, только орудие в чужих руках.

— Вот именно, орудие, — сказал Петров и честно поделился одеялом.

— Да, это что-то из Сидни Шелдона. Сначала я думала, как у Марининой, а потом поняла. Я даже романы нашла — и с хлоралгидратом, и с феном. Там, в сумке. Очень похоже… Их убил тот, кто читал Сидни Шелдона.

— Который издается у нас стотысячными тиражами, — вздохнул Петров.

— Ну предположим, ты их не читаешь. Так?

— А кто их читает? — встрепенулся Кузя.

— Преимущественно женщины. Еще специалисты. Сценаристы, например, рекламщики, может быть. Но вообще, чтиво для курортников и домашних хозяек.

— Ну какой у нас курорт? — усмехнулся Петров.

— Спи, — отрезала Леночка и, дернув на себя за угол изрядную часть одеяла, отвернулась к стене. Обиделась.

— Лен, а если я пойду к нему и спрошу. Вот просто лично для себя? А? — Он тронул жену за плечо.

— Кузя, тебя давно не били? У кого ты спросишь?

— А у всех. Их всего-то двое-трое. Подойду и спрошу: «Это вы убили кассира Сидорова?» А они мне: «Да, а что?» Как ты думаешь, Жанна и Наташа могли читать Сидни Шелдона.

— Жанна — да, а Наташа…

— А Глебов?

— Мог. Мог, если он со всеми общался, то почему бы и нет. Странный человек.

Лена повернулась к мужу лицом, приподнялась на локте и, помедлив, тихо спросила:

— Кузя, а почему тогда, в Холодках, ты не устроил бунт? Почему?

— Не надо, — тоскливо сказал он. — Не надо…

— Почему? — Она села и подтянула колени к подбородку. — Я давно об этом думаю, я хорошо тебя знаю. Ты должен был, но ты не сделал этого. Почему, Кузя?

Холодный пот на воспаленной, кипящей коже. Холодный пот, который нельзя остановить, потому что он как дождь. Потому что он дождь и пыль проселочной дороги, на которой лежал первый в его жизни труп. Холодный пот и бьющий в виски вопрос: «Так почему?»

Ну вот и все, подумал Глебов. Ну вот и все. Можно жениться. Можно начинать новую жизнь и ни о чем не думать. Лялечка нашлась. А почти все его девочки мертвы. Не с кем теперь разбираться. Все покрылось туманом. Глебов много думал о том времени, когда весь этот кошмар закончится. А еще он часто думал о том, что жизнь могла бы быть другой. Если бы не любовь. Если бы не Кирилл. Если бы не ее детское, нутряное, жестокое «назло». На сколько бы хватило его дочери, если бы она и дальше вела эту игру на выживание. Ах, видела бы она сейчас их, их всех… Никчемные, недалекие бабы. Ничтожные по сравнению с ней. Но почему он не настоял в самом начале? Почему не увез ее силой? И тогда — все были бы живы. Лялечка, жена, он сам.

И эти — тоже были бы живы…

А как он хотел увидеть все это — их увядание, старение, нищету, неудачи, как он хотел увидеть это все своими глазами. А получилось, завяз. По самую макушку — в их жизнях, пеленках, соплях, разводах. И теперь вот — в политических баталиях. Они были его семьей. А семью не выбирают. «Ну вот и все», — подумал Глебов, когда в кабинет его вошел Дамир со своими людьми. Можно жениться. А можно и не успеть.

— Чему обязан?

— Ты играешь на всех столах одновременно, дорогой?

— Мы не пили на брудершафт, — ответил Глебов как можно спокойнее.

— Я не пью с покойниками. А ты — как раз кандидат… Так, говоришь, готовишь еще одного борца за место в парламенте?

— Это моя профессия. У меня много клиентов. Вас это не касается.

— Клиентов много, а округа всего три. И все три мне обещаны. Смотри, не передержи коней. Вырвутся, потом только на колбасу.

— Вам виднее. Я конины не ем.

Дамир поморщился, достал из кармана белоснежный платок и смачно высморкался.

— Вот, Виктор Федорович, какие у нас дела, какие варианты. Или давай начистоту, или тебя проще заменить… А ящик компромата оставь себе. Сейчас этим никого не удивишь. У нас все сидели, все воровали, многие убивали. Называется — экономическая целесообразность. Меня интересуют две вещи: зачем тебе пацан — это раз. И что за свадебные настроения — это два…

— А был ли мальчик? — улыбнулся Глебов.

— Был, мы уже все справки навели. Понимаю, что в этом и личный интерес, но согласись, что этот мальчик — не ключик и не замочек. Может, киллер? А? На мамаше своей натренировался, школу молодого бойца прошел, а теперь вот — служит.

— А если и правда служит?

— В безопасности? — ухмыльнулся Дамир. — Уже проверили. Ты, дорогой Виктор Федорович, имей в виду, что баб, оно, конечно, не жалко, но если до сестры дойдет, то будем резать и сажать. Ты понял меня, дорогой?

— Так она согласна выйти за меня замуж? Ты свататься ко мне приехал?

— Мы никому не навязываемся. Мы жить хотим. Тем более, что Наталья моя уезжает из-за тебя. И больше в город не вернется. А там — зачем ты ей, старый конь? Только мне лично интересно, совсем ты из ума выжил или думал меня обмануть? И не дергайся, потому что сердце у тебя — слабое и в любой момент можешь сдохнуть от приступа. В газете напишут: «Сгорел на работе».

— Сейчас об этом уже не пишут.

— Закажем все по высшему разряду, — обнадежил Глебова Дамир. — Обязательно. Так ты понял меня, рулетка?

Никто и никогда ТАК с Глебовым не разговаривал. Даже Дамир. Ничтожный «мясник», босяк — и тот всегда знал свое место, потому что боялся. Времена поменялись? Нет, это некоторым только кажется. Только кажется. Глебов никогда не позволял себе унижаться. И этот страх, и мысль о том, что «все» не пройдет Дамиру даром.

— Ты «Лолиту» Набокова, конечно, не читал? — спросил Глебов, глядя как бы сквозь Дамира. Как бы сквозь, но как бы и на него. — Не читал? А напрасно… И что такое страсть, ты, наверное, не знаешь? И что такое жизнь — тоже… И что такое дети…

— Не читал. Но и ты — не сексопатолог. Тем более, что в детях мы с тобой почти сравнялись… А? Внучка — не дочка…

— Не пыли, я нашел Лялечку. С ней все будет нормально, — тихо и твердо сказал Глебов.

— Угу, ровно до того момента, пока ты не начнешь бузить. Не читал я «Лолиту», а вот кино смотрел! Веришь, очень занимательно. Только я тебе по опыту скажу: малолетка — худшая статья. Так-то вот…

Глебов встал, медленно задвинул стул, сделал несколько шагов вдоль стены и отвернулся к окну. Что-то в этом разговоре не клеилось. Причем не клеилось у Дамира. Ведь пришел он не для того, чтобы сидеть сейчас и нервно улыбаться. Они знали друг друга хорошо и давно. Но все преступления, совершенные Дамиром, сейчас уже не считались. Наоборот, что-то героическое было в его бандитском прошлом. Если не считать, конечно, одной маленькой детали. Одной-единственной, но важной для них обоих. Дамиру тогда очень хотелось выйти по амнистии. А для этого нужно было совсем немного. Немного желания, немного возможностей, немного дури в башке… А впрочем, мелочь. Пару лишних слов узнику совести и столько же — его шефу из ведомства, где работал Глебов. На языке, который был знаком Дамиру с детства, этот поступок имел название «стукачество». На том языке, каким оперировал Глебов, это называлось так же… Вообще, Виктор Федорович всегда брезговал людьми, которые сопливились за идею до крови. Они обычно быстро и безвозвратно «становились на путь исправления», не щадя своих бывших друзей, товарищей, не щадя вообще никого. Но Дамир не был узником совести, ему просто очень хотелось выйти. На свободу. Теперь все их отношения с Глебовым строились на взаимном доверии. Даже где-то на взаимном уважении. Но только у Глебова была бумажка с доносом, который тогда собственноручно написал Дамир, а у Дамира — отца города и большого друга детей — ее не было. Глебов привык к тому, что Дамир это учитывает. Почему вдруг сегодня он себе позволяет…

— Боишься? — тихо спросил Дамир. — Не бойся, я в спину не стреляю… Сказал же, скромный сердечный приступ. И — ничего больше. Сядь, Глебов, сядь. Нам надо наконец расстаться. Надоел ты мне…

— И ты мне тоже… Родственник…

Тогда, пятнадцать лет назад, Глебов решил, что все они — виновные так или иначе в смерти его дочери — теперь всегда будут жить на медленном огне. На том медленном огне, который он сам, Виктор Федорович, будет поддерживать сильной и жесткой рукой. Тогда он даже не предполагал, насколько большой и разнообразной станет его семья. И что с каждым годом ею руководить будет все труднее. А потом станет невозможно… И проще будет ее — эту семью — уничтожить. В один момент.

— Не хочешь — не надо. — Дамир сказал это равнодушно и спокойно. Помолчал, наверное, пожевал своими полными губами и продолжил, выкладывая на стол небольшую папку с бумагами. — Смотри, что у нас получается… Ты делаешь девкам предложение… Устраиваешь что-то вроде «русской рулетки» и типа ждешь. На самом деле ты… А вот что ты задумал на самом деле — это уже вопрос. И давай просчитаем, какой тебе ответ выгоднее и какой ты по старости своей и немощности предпочтешь. Чтобы выйти из зала суда целым и невредимым. — Дамир усмехнулся. — Я же не зверь. Я все понимаю… Все… Только одного не понимаю: ну на хрен это тебе было сейчас? Ты еще пару лет никак не мог подождать? А? Я бы Наталью успел увезти. А Катеньку…

— А я не успел, — сказал Глебов, разглядывая парад автомобилей, который выстроился на площадке у мэрии. Хорошее зрение, профессиональная память. Он знал наизусть все номера, всех хозяев авто и при небольшом напряжении мог даже сообщить точно, на какие деньги служащие и обслуживающие мэрию лица позволяли себе такую роскошь. Но — рыба сгнила с головы. Теперь разлагался хвостик, и вряд ли сведения Глебова могут понадобиться где-то, кроме пиаровской службы создания народных героев. И — антигероев. Автомобили, поезда, самолеты… Все это вызывало у него страшную тоску. Он мог увезти Лялечку, но почему-то отдал ее Кириллу. Или нет — он почему-то не поспешил… Потому что тем летом, тем пыльным жарким колхозным летом она была весела, отчаянна и готова ко всему.

— Папа, я совершила ошибку. И ее надо исправить…

— Какую ошибку? Как исправить? Куда? В какой стройотряд может ехать молодая мать? Ты думаешь чем-то, кроме… — Он задохнулся от гнева. Не то чтобы внучка так уж волновала его… Но это было неслыханно, немыслимо. — Ты его сторожить, что ли, собралась? Так не убережешь. Не-ви-дан-но. Это невиданно…

— Нет, не сторожить. — Глебов заметил, что глаза дочери не блестят. А тихо мерцают. Тихо и болезненно. — Не сторожить. Но мне важно доказать им всем, папа, всем, обязательно всем — всей этой дурацкой плебейской компании, — что не он, а я… Что я сама… Понимаешь, показать им. Ты понимаешь меня?

— Ты завела себе любовника? Тоже со свинофермы? Из очередного мусорника? Одного дворника в семье мало? Ляля, прошу тебя. Давай просто тихо уедем. Пожалуйста. — Если бы колени Глебова гнулись, он встал бы на них и пополз… Но это новое настроение дочери и дурацкая затея что-то продемонстрировать, кому-то что-то доказать разгневали его. Мать Лялечки не была идеалом женщины и человека, но он о таком и подумать не смел, помыслить не мог. Спустя минуту он задышал немного полегче. Он быстро прикинул в уме, что вторым браком сейчас никого не удивишь, а стройотряд — это даже к лучшему. Это — к хорошей характеристике в будущем. Пригодится… — Давай тихо уедем? — осторожно, чтобы не вспылить и не броситься душить эту маленькую падшую женщину, попросил Глебов.

— Нет, только громко. И я рада, что ты меня не осуждаешь. — Она легко встала, прошлась по комнате и обняла его за шею. — Я так намучалась, а теперь — пусть помучаются они, ты согласен?

Он был согласен. Почему бы и нет? На всякий случай он договорился со всеми билетными кассами. Если бы дело не пошло, то он увез бы Лялечку на юг, к морю, а потом быстро согласился бы на перевод в другой город. И оттуда — из Сочи — сразу в новую жизнь. Долой дворников! Он был согласен. Оставалось только уладить вопрос с внучкой. Проще всего было нанять няню. Потому что одна бабушка была неблагонадежной, а другая — в скором времени могла перестать быть бабушкой… Но та, которая могла перестать, неожиданно засопротивлялась:

— Нет, Виктор Федорович. Нет и еще раз нет. Я не могу отдать Ларису в чужие руки. Вы столько сделали для меня лично, я ни в чем не нуждаюсь, поэтому я могу и не работать некоторое время. Отгулы накопились, отпуск. Так почему бы нам с Ларисой не провести время на природе? Заодно и за детьми нашими пригляжу, подкормлю их там домашним… И согласитесь, при мне они будут вести себя куда скромнее. — Поджатые губы, блузка, застегнутая под самым носом. Интересно, сколько ей лет? Они, должно быть, ровесники? Значит, молодая старушка? Старушка, всю жизнь прожившая без признаков возраста?

Глебов развеселился, потому что предложение Марьи Павловны ему понравилось. Во-первых, оно ничего уже не могло изменить, а во-вторых, пусть действительно приглядит там за ними, в колхозе…

— Снимайте дом. Я завезу продукты по списку. Отдельно для маленькой, отдельно для вас. Ну а с этими поделитесь своим, — легко согласился он. — Но дом чтобы самый приличный. Чтобы не дуло… И всякое такое.

— Лето, — сухо, но игриво улыбнулась Марья Павловна. — Лето же… Только детям вы скажите сами. Потому что они считают, что я и так их слишком опекаю. Или пусть будет сюрприз? — Она снова улыбнулась, тоже игриво, но уже как-то виновато, заискивающе. Впрочем, так Глебову улыбались все. Он привык не обращать на это внимания. А на Марью Павловну смотрел лишь потому, что скоро, очень скоро он должен будет ее забыть. И это тоже веселило и радовало.

— Ляля, свекровь туда поедет с Ларисой. Не против? — настороженно спросил он, перезванивая дочери тотчас же.

— Это не главное. Главное, чтобы, поехали ВСЕ. ВСЕ они…

— Так пусть?

— Пусть, — спокойно согласилась она. — Обязательно надо, чтобы поехала Жанна. Папа, это можно организовать? Ну, чтобы партия ей что-нибудь сказала или комсомол поручил? А то она не разделяет общего восторга…

— А если без цирка? — спросил Глебов.

— Зато я буду послушной девочкой следующие двадцать лет. Обещаю. — Она хихикнула и добавила: — Это даже странно, что ты так неуважительно называешь свою контору. Или это, чтоб никто не догадался, что эта песня о тебе… — пропела Ляля и положила трубку.

Последующие двадцать лет. Вот они почти прошли. И Ляля сдержала слово. Она была послушной. Послушно всплывала в памяти. Послушно разговаривала, смеялась, жила… Она даже любила его, Глебова, все эти годы. Она сдержала свое слово. А Глебов помог тогда притащить в стройотряд Жанну. Без цирка. Малой кровью.

— Я — отец Ляли. — Он встретил ее на улице, возле института, а мог бы вызвать в кабинет. Имел все основания.

— Очень почетное звание, особенно с учетом… — Она криво усмехнулась… И разбила Глебову сердце. Он был уже большой мальчик, он хорошо знал себя. Годами прислушивался… Изучал, а потому понял все сразу: простая девочка Жанна, блеклые губы, размытые черты лица, склонность к полноте и борьбе за переустройство мира. Но это была женщина, которая предназначалась только ему, Виктору Федоровичу Глебову. Видел ли он ее раньше? Помнил ли? Там, во дворе, в беседке, в объятиях Кирилла… Опять проклятый Кирилл! Это было даже странно, что все его любимые женщины прошли через руки дворника.

Любимые женщины. Он сказал это себе сразу. И с тех пор не возвращался к пересмотру этой оценки. Никогда.

Но что он мог ей тогда предложить? И что она могла от него принять? И поняла ли она, что с ним тогда случилось? Случилось как раз в ту минуту. В то лето…

— Я хочу, чтобы вы поехали в стройотряд. Иначе ваша комсомольская характеристика пострадает. Потому что после всего, что вы говорили, вам не место…

— В социалистическом обществе? — удивилась она. — Надо же… А я как раз думала, что возвращение ленинских норм — это и есть норма…

Глебов так часто слышал эти слова, что ему даже стало смешно. Какие нормы? О чем? Стабильность — это выполнение правил. А не пересмотр их. И только так можно удержать себя, удержать других, удержать страну.

— В комсомоле. Но если вы поедете, то мы готовы посмотреть на вашу деятельность… вернее сказать, на ваше прослушивание враждебных голосов и ведение враждебных разговоров… как на факт незначительный… Так как?

— Убедительно, — усмехнулась Жанна. — Очень подкупает. Я поеду. Будет весело? Вы-то с инспекцией приедете? По глазам вижу — в покое не оставите. Так что слушаюсь, товарищ начальник. Разрешите идти? И ехать?

— Угу, — буркнул Глебов.

— А отмечаться? У какого урядника мне отмечаться? — выкрикнула она, когда Глебов уже садился в машину.

— У меня, — пробормотал он и хлопнул дверью. Этого не могло с ним случиться, но это случилось. Банально, как в плохих книжках о верной любви. Одной светлой пряди на лбу было достаточно для того, чтобы взрослый, почти уже старый Глебов вдруг, внезапно… Вот тогда он и прочел «Лолиту», изъятую у одного диссидентствующего сорокалетнего подростка. Прочел и не понял. Потому что у него было по-другому, но точно так же… Потому что до того он никогда не держал в руках ничего похожего. Ничего такого, что дышало бы запретной, но чистой страстью. Слава богу, что Жанна — совершеннолетняя. Хотя это ничего не меняет. Срока за нее не получишь, но думать, даже думать — так же страшно, как этому несчастному извращенцу.

Вот уже пятнадцать лет они вместе. Он делал ей предложения. Потому что теперь это было то, что он мог ей дать. Но… Она не помнила их первой встречи. Зато помнила все остальное. Отчетливо и в деталях.

В то проклятое лето, в тот ужасный день Глебов был в деревне Холодки.

— Мы разговариваем? — тихо спросил Дамир. — А то у тебя рекламная пауза затянулась. А, Виктор Федорович? Давай, милый, обсудим, что к чему. И если у тебя есть другие кандидатуры на отсидку, то отправим в тюрьму других. Мало ли, а вдруг моя Натуся все-таки хочет за тебя? Чего ж бабе жизнь на старости лет ломать, Глебов. Не бойся, мы тебя и в столицу возьмем. Будешь как сыр в масле.

— Не сметь, — почти шепотом сказал Виктор Федорович. — Не сметь разговаривать со мной в таком тоне, — почти прошипел он. — Ясно? — добавил еще тише. Как можно тише. И — не повернул головы.

— Ладно, давай по-хорошему. — Дамир подошел к окну и положил руку рядом с рукой Глебова.

«Мы похожи на атлантов, которые держат небо», — усмехнулся Виктор Федорович и почувствовал, как страх, который полчаса назад одолевал его, постепенно испаряется. А точнее, растворяется в его визави. В его большом друге. В Дамире. Пожалуй, по жизни они могли бы выступать в равных весовых категориях.

— Ты должен помнить Толика, — тоже очень тихо, но совсем с другой, почти заискивающей интонацией спросил Дамир. — Ты помнишь Натальиного мужа Толика?

— Это угроза? — улыбнулся Глебов.

— В том-то и дело. Я не убивал. И приказа не отдавал. Я не имею к этому отношения. И друзья-алкаши — тоже. И друзья-бомжи — не имеют. И бабы у него не было.

— Ну и что?

— А то, что Толичек наш, Катин папаша, был задушен. Я делал экспертизу. Точнее, платил, чтобы все было выяснено как можно ближе к истине. И мне выяснили. Задушен был мой зятек. И оцарапан. Ногтями наманикюренными. Чудом остался лак. Так мне сказали. Чудом остался. Ты понимаешь?

— Наталья? — спокойно уточнил Глебов.

— Больше некому, — подтвердил Дамир. — Теперь, правда, есть кому… Но… Она у меня одна. Ты должен это понять. Я с ней сам разберусь. Но кто-то должен сесть.

Он замолчал. Молчал и Глебов. Просто молчал. Кажется, ни о чем не думал. Так просто молчал.

— Слушай, а что она вообще в тебе нашла? — усмехнулся Дамир, бесшумно передвигаясь в сторону двери. — Что в тебе такого есть, чтобы вот так?.. Не пойму. — Он посмотрел на Глебова цепким оценивающим недоверчивым и злобным взглядом. И, уже закрывая дверь, добавил: — Ты мне поможешь. Ты должен мне помочь. Сам понимаешь. Условия жесткие.

Глава 19

КОГДА-НИБУДЬ БУДЕТ ЛУЧШЕ

Глебов всегда запрещал ей материться. «Это не украшает ни женщину, ни язык. Ни тем более будущего законодателя». Глебов запрещал ей курить, красить волосы и носить костюмы с блестками. Он делал из нее крысу. И до поры до времени она соглашалась, что надо именно так. Что только так и надо.

Но были дни и были часы, когда она снова возвращалась к себе самой — закрывалась в ванной и орала во всю ивановскую, орала так, что не дай бог кому услышать. Она редко покупала книги. Но среди ее любимых был Лимонов и словарь ненормативной лексики. Лимонов и редактор словаря были самыми близкими друзьями. Они ее понимали…

Но с матом или без ситуацию нужно было брать в свои руки. Сраная интеллигенция могла только выдувать шары. Все остальное ложилось на их плечи. На рабочие, на татарские. Глебов рассказывал ей как-то о большой роли татарского народа в освоении России. Да чего уж там стесняться. Такой вот народ. Лихой. Лишь бы не до инсульта. Лишь бы не дядя Кондратий. Лишь бы довести начатое до конца. И Катя-Катенька… Ох…

Она — врач, дипломированный специалист. Она — большой начальник. Но если она — врач, специалист и начальник — грохнется на улице прямо здесь, то заберет ее «скорая» с пьяным фельдшером и сестрой-потаскухой. И куда ее отвезут? И куда положат? В голове стучали молоты, звенели колокола и путался какой-то Иван Петрович с неуточненным диагнозом. Куда ее положат? Да куда надо!!! Разденут и увидят — педикюр, трусы за сто долларов, грацию, выбритые подмышки, запах духов. Даже без сознания она будет иметь внушительный вид, так что шанс выжить у нее есть. А у всех остальных…

— Козел, — бормотала про себя Наталья Ивановна. — Ну какой же козел… Какой же гад! Какой гад придумал эти маленькие телефончики… — Те, первые мобильные, были такими огромными, что в кнопку можно было попасть головой и с разбега. А эти — разве можно набрать номер трясущимися пальцами? Разве можно вообще что-то увидеть, когда в голову наплывает тьма, а стук в ушах становится нестерпимым. Надо было остаться у Жанны. Надо было… Но — невозможно. — Алло, Кирилл? Это Амитова. Ты один? Работников из органов нет? Еду. — Она с облегчением отключилась и на минуту прикрыла глаза. Там, в глубине сумки, были припрятаны таблетки — раунатин, адельфан, что-то еще… Если принять их сейчас, то все остальное она сделает спокойно. Наташа опустила тяжелый зад на лавку и нащупала рукой пластинку. Повоюем. Я — не дедушка Ленин. Теперь, кроме стука в ушах, был еще и горький привкус во рту. Но это все ненадолго. Ненадолго.

Наталья Ивановна успокоилась и стала дышать ровнее. Как советовала секретарша, недавно уволенная в запас. Она была такой умной и так часто голодала по Брэггу, что ей стоило завести своего стоматолога и вылечить желудок. Дикая вонь изо рта. Просто дикая. Но дышать — она умела. Вздымала отсутствующую грудь, томно прикрывала глаза и действительно успокаивалась. Но вот Амитовой не так легко было перевести дыхание. Первые шаги дались с трудом. Она отвыкла ходить по асфальту, она отвыкла ощущать притяжение земли, больше полагаясь на мраморную плитку и ковровые покрытия. Стоило вызвать машину… Но ей не надо было быстро, ей надо было умно. И спокойно. При этом еще и не умереть.

Она с удивлением посмотрела по сторонам. Ничего не изменилось. Надо же. Те же деревья, беленные чуть не от корня, милые беззубые бордюры, щербатые клумбы прямо посреди проезжей части. И она сама та же… И судьба опять била ее по башке. Ну допустим, она-то привыкла, но теперь ударило по девочке. По Катеньке… Что же это? И почему все женщины ее семьи становились просто запасными аэродромами, а все женщины Глебова — настоящими возлюбленными? Почему? Наказание, что ли, это? Или знак? Или предупреждение? Часы Руслана и размытые очертания, эта мерзкая постельная мягкость, разогретость, уютность безумной девки… Лялечки-младшей. Господи, куда же Катька-то смотрит? Известно куда…

Ничего не изменилось. Улица, двор, поворот, если через садик, то быстрее, если через улицу, то чище. Ничего не изменилось. Только вместо нее, Натальи Ивановны, теперь ее Катя. А может, там уже и ребеночек завязался… Чтобы снова — две сестрички, чтобы история эта не закончилась никогда…

А вот странное дело: зла на Ляльку-младшую так и не было. Ярость, шум в ушах, стыд, будто подсмотрела что-то нехорошее. Но зла почему-то не было. Если бы тогда, возле морга, Наташа дала добро, то ее бы просто не было бы на свете. Но она появилась. И была вроде крестной дочери. Вроде своей… Так известно — и не чужая ведь. А потому зла и не было. Вот такое оно Толиково семя, давшее плод хитрый и туповатый. Это была не Ляля, а просто проблема, которую надо было решать немедленно.

И до счастья ли теперь? И до молчания ли?

— Я это, открывай, не бойся. Ордер принесут позже. — Наташа запыхалась. В этих чертовых домах никогда не работали лифты. — Открывай!

— Привет, — сказал Кирилл, одетый к выходу, в рабоче-молодежное, джинсовое. — Проходи. Кофе, чай? Водички? Водочки?

— Ты собрался куда? Или вернулся? — подозрительно щурясь, спросила Наташа.

— Дела. — Кирилл развел руками и спокойно взглянул на нее. Спокойно и по-кобелиному вызывающе. Наташа, которая никогда не считала его ни мясом ни рыбой, ни тем более мужиком, опешила и чуть отпрянула назад. — Дела. Вот, жену потерял. Хлопоты.

— Ты где был, спрашиваю? Потому что интерес у меня не простой, а золотой. Конец тебе, Кирюха… — улыбнулась она и расправила плечи.

— Полнеешь? — сочувственно спросил Кирилл. — Смотри, пузо какое. Ко мне на занятия не хочешь? — Он слегка приобнял Наталью за талию и потащил в гостиную. — А я могу помочь, — игриво добавил он.

— Уже, — успокоила его Наташа и плюхнулась на диван. — Польский? По скрипу чую. Хороший человек сядет, срань эта и гикнется…

— О боже, какие слова… Какие шутки. — Кирилл стоял рядом. Не стоял даже, а возвышался. Ничего, сядет еще. И ляжет. Наконец перестало шуметь в ушах, и инсульт, о приближении которого она иногда думала, был отложен. Ничего.

— Ты, пожалуй, тоже сядь, голубь, — предложила Наташа и скрестила на груди руки.

— Прямо кустодиевская мадонна. — Кирилл осторожно опустился на ковер и вдруг ни с того ни с сего обхватил руками ее ноги. — Ну, хороша ведь. Не удержусь я, все-таки вдовый человек…

— Не удержишься, — согласилась она. — Тебе удобно, тогда держи. А вот отвечать, милый, придется. И за Катю, и за другое…

— Тогда водки, — тихо сказал он. — Только водки. — И в наигранной веселости его проскочили нотки скрываемого страха. Конечно, кому охота связываться с Дамиром… Никому. Он парень простой, недавно в интервью спутал Цицерона с Церетели и родил нового философа — Цетерона, так и это ему сошло. А уж смерть Кирилла сойдет легко, тихо. Никто и не узнает.

— Ты лежать где хочешь? — спокойно спросила Наташа. — Рядом с Дашей? Или с Ларисой? Или, может, Феня тебя зовет? Прикидывай по-быстрому, потому что времени у нас — в обрез.

— Царствие им всем Небесное. — Кирилл разлил водку по большим граненым стаканам, которые придумал Маленков, и протянул один Наташе. — Осилишь?

— Пригублю, — сказала она, вспомнив об адельфане, раунатине и нездоровых сосудах головного мозга. — Пусть пухом земля.

Они замолчали. Наташа не хотела спешить. Все нужно было сделать чисто, красиво и без улик. Шалой Катьке не под силу будет объясняться с дядюшкой. Значит, этого не должно произойти.

— Публичный дом — твоя затея? Или Афина подсуетилась? И что у тебя есть на мою? Отвечай быстро. — Наташа открыла сумку и вытащила из нее небольшой, но убедительный пистолет. — Стрелять буду плохо, но часто, — на всякий случай предупредила она.

— Да брось ты, выдумки все это. Плоды больного воображения Петрова…

«Еще и Петров. Кузя, что ли? — с горечью подумала Наташа. — Слишком много людей… Слишком много тех, кого знает брат. Ужас. И что интересно, я ведь не промахнулась. Затейник чертов».

— Давай рассказывай. — Она потрясла пистолетом и свела брови к переносице. Глебов говорил, что с таким лицом она могла бы позировать для Челубея, который задрался с Пересветом. Кто это? И почему быть похожим на Челубея стыдно, а на урода Бельмондо — почетно?

— Нечего рассказывать. Нечего. Все закрыто, заколочено и уничтожено. Я — не самоубийца, — быстро сказал Кирилл и мягко улыбнулся.

— Это ты пока не самоубийца. А потом от горя по ушедшим от тебя женам… Слушай, а ты сказку про Синюю Бороду знаешь? По-моему, он плохо кончил.

— Зато часто, — усмехнулся Кирилл и снова налил водку в свой стакан. — Больше не пей. Ты, я вижу, на работе… Кстати, Наташа, ты знаешь, что такое предохранитель?

— Гондон? Презерватив в смысле. — Она даже зарделась. Не от его наглости, а от удовольствия. Можно ругаться сколько душе угодно. Полное счастье.

— Ага, так вот, если он есть, то ни родить, ни убить нельзя. А что касается дела, по которому ты пришла, то запомни — ничего не было. Никогда и ничего…

Он тихо выпил и некрасиво, так, как часто делала она сама, утер рот тыльной стороной руки. Она посмотрела, а он, проследив за ее взглядом, усмехнулся.

— Мы с тобой одной крови: ты и я… Тебе придется мне поверить…

Кирилл снова оказался сидящим на полу. В молодежно-рабочем джинсовом прикиде. Его шальные руки попытались погладить там, где нельзя. Пистолет в ее руке задрожал и чуть не выпал. А если бы выпал, то прямо ему на голову, на будущую лысину. Это было бы и смешно, и больно. А главное — нелепо. И от этой нелепости Наташа вдруг рассердилась.

— Что еще за штучки? — Она нахмурилась и толкнула Кирилла округлым коленом. — Я к тебе по делу пришла, а не сопли утирать. Ясно?

— Ясно-ясно. — Он отодвинулся и сложил ноги в позу то ли лотоса, то ли турка. И оттого показался Наташе старым и неприятным. Она не любила тех, кто не умел жить в своем возрасте, тех, кто пытался гнаться за поездом, который уже тю-тю. — Но по-моему, мы уже решили: никто никогда ничего не узнает. По крайней мере, от меня. Слушай. — Он помолчал и хитро улыбнулся. — А может, ты Петрова убьешь? А то он там накопает сорок бочек арестантов, всем мало не покажется.

— Хорошо, что ты мне веришь, — спокойно ответила Наташа.

— А я тебе всегда верю. С давних пор, — тоже спокойно и твердо сказал он.

— Да? И почему это? — Она улыбнулась одними уголками губ, на миг стала красавицей, но передумала и нахмурилась.

— Да потому. Ты и я — одной крови. Маугли. Ты вот, например, заметила, что я к тебе никогда не приставал. Даже не пытался. Вообще — ни-ни.

— А с меня взять тогда было нечего, — усмехнулась она.

— Ну, кое-что у женщины всегда есть. — Кирилл задумчиво провел рукой по волосам. — Вот не знаю, может, под дулом пистолета стоит исправить эту ошибку… А? — Он смотрел на нее вызывающе и игриво. Господи, как давно все это было в ее жизни. Да и было ли? Ну, ребенка родила, на ноги поставила. Толика потеряла. Потому что если бы не потеряла, то жить было бы не на что… И с тех пор ни с кем ничего. И в мыслях не держала. И не потому, что не хотела, а потому, что возраст уже не тот, не девица, чтобы так вот позориться. Ей было и странно, и жутко. И стыдно. Потому что если теперь вот считать вместе с ней, то все они с Кириллом… того, ну, этого…

Это не важно, что ничего не произошло. Но правду себе говорить надо. Как по башке ее треснуло этим взглядом. И слова куда-то пропали. И мысли. И смятение такое в груди, что хоть плачь, хоть беги. И ни одной слюны-слюночки, чтобы ее так… Чтобы глотать было чем. Может, это раунатин. Да нет. Куда там… А он, гад, все смотрит, как ощупывает. Толик в этом вопросе был полный дурак. И она не знала, что так бывает, что так вот исподволь может выходить ум, причем выходить-то через срамные места… Через… И вдруг она поняла свою Катьку… Потому что если у нее первым был не такой, как Толик, то и удержу в ней не было. Потому что кровь — одна… Наша…

А он все смотрит, все улыбается… Плейбой. Слово не наше, но лучше, чем кобель. Хотя по смыслу — то же. Интересно, на Жанку он вот так же смотрел или как-то по-другому… Та, конечно, была привычной. Скольких мужиков перепробовала… А Наталья все мотала свое женское одиночество. Все думала, что с чужими мужиками как-то позорно… А Кирилл, хоть и мертвец, конечно, а не чужой человек. Свой, близкий, без стеснения всякого… Тем более, что рассказать кому — и не решится, и не успеет. Так, может быть?..

Наталья Ивановна Амитова, будущий депутат, мать и бабушка, тихо, почти неслышно застонала.

— Не могу, — пробормотала она, сжимая в руке рукоять и трогая пальцем курок. — Не могу…

Значительно проще было выстрелить именно сейчас… А там — выстраивалось. И Афина, и Дарья, и мотивы, и причины… Выстрелить, чтобы не буравил, чтобы не срамил на старости лет. Наташа зажмурилась, затаила дыхание и решительно нажала на спуск…

В голове грохнуло, и из носа полилась кровь. Из ее носа — ее кровь. Он, Кирилл, живой и невредимый, вдруг оказался рядом, навис, облапил, прижал к себе и пробормотал, касаясь губами ее руки у запястья:

— Я говорил, сними пушку с предохранителя… А теперь терпи. Считай, что это изнасилование… что теперь мы с тобой квиты. Будем. Минут через тридцать…

Она сжала зубы, потому что больше не могла думать о себе — старой развратной тетке, которая… никогда ничего не находила в Кирилле.

— А застрелишь ты меня потом, потом. Обещаю. — Его руки шарили по шее, сжимали, тискали, ныряли, как взбесившиеся. Наталья Ивановна была не в силах сопротивляться. Ладно, чуть позже она убьет его… И наверное, себя… Потом. Посмотрит, как оно, и убьет. А что — нажилась уже… Но это будет потом, потому что сейчас… пусть…

Она зажмурилась, сжала пальцы на рукоятке, зацепилась за мысль о том, что пистолет — единственное, что невозможно потерять сейчас, а все остальное пусть горит синим пламенем. И провалилась в обморок, позор, гипертонический криз и сладкий вкус фруктового мороженого. На некоторое время она просто отключилась.

В голове рассыпались звезды, проплыли планеты, засеменили ежики в тумане — все было так прекрасно, что сознание отказывалось возвращаться к ней.

— Нет, это уже слишком, — раздался противный голос то ли апостола Петра, то ли архангела Гавриила. Во всяком случае — голос сверху, это точно. — Это уже слишком. Снова труп, снова кровь. Так вы еще и некрофил, гражданин Матвеев?

Это было очень обидно. Обидно, что она, врач по образованию и атеист по воспитанию, так толком и не поверила, а главное, не проверила теорию доктора Моуди о жизни после смерти. Так что ж, лежать теперь дурой и не шевелиться? Кто бы знал, что покойник все слышит, все понимает. Вот и Толичек тоже… А сколько ж плохого она тогда на гроб ему выплеснула. Хотя и плакала как полагается. Старалась. А он, бедный, все знал, все чувствовал.

Нет, определенно это было обидно. Тем более, что Кирилл — экий шельмец, все же убил ее… Воспользовался слабостью и убил. Обхитрил, стало быть… Однако и это было хорошо: спокойно, приятно, без проблем и мучений… Все уже случилось. Жаль, что она была трупом, потому что больше всего на свете ей хотелось улыбаться…

— А пистолет, значит, ей в руку. И опять — самоубийство. Интересный у вас подход, гражданин Матвеев. Третья жертва за неделю. Боитесь не успеть? Кстати, а где Артемова? Уже? И хватит глумиться над телом. Наденьте штаны, пока я не вызвал наряд.

«Надо же, ну все как у нас, — подумала Наталья Ивановна. — А про какой это он наряд? Неужели про милицию? И голоса такие же противные… Только почему-то лица не видать… И вообще, где девочки? Почему не встречают? Неужели в раю? А я тогда где?» Привычка заседать в VIP-ложах уже успела испортить поколение молодых реформаторов в возрасте за сорок и старше. Причем испортить до такой степени, что каждый из них видел себя в особой ложе даже в другой, загробной жизни… От возмущения некорректным приемом Наталья Ивановна гневно захрюкала. Хотя ей по-прежнему хотелось улыбаться.

— Жива? — настороженно спросил голос, и что-то теплое, но липкое и потное коснулось руки.

«Неприлично дергаться, когда тебя трогает ангел, — решила Амитова и мужественно стерпела. — А если я жива, то в следующий раз он меня уже запомнит и отправит не туда, куда надо. Значит, это предбанник». Она замерла и затаила дыхание…

— Жива, вся в крови, значит, я вам помешал, господин Матвеев? Ладно, будем составлять протокол. Кажется, я на этот раз подоспел вовремя. Спасибо, дверь не закрыли, а то опять Сидни Шелдон — фен и усыпальница.

— А иди ты…

Голос Кирилла показался абсолютно родным. Живым, узнаваемым… Легкая хрипотца, насмешка, и в тон этому всему паровозный скрип «молнии». Теперь Кирилл разговаривал с кем-то, будучи в штанах. Жаль, что она не увидела его голым. Все-таки интересно, все ли мужчины одинаковы или только те, что на картинках?

— Иди, кому сказал… Жива она, и кровь тут ни при чем… Это у нее из носа пошла…

— Да уж, конечно, из носа…

Теперь Наталья не только слышала голоса, ощущала липкое прикосновение, она даже чувствовала дыхание — запах спирта, явно зажеванный каким-то «Диролом». Значит, она жива и валяется здесь на глазах у двух одетых мужчин. Интересно, что сказал бы по этому поводу Дамир? Или, скажем, Глебов? А если Кирилл привел в дом шантажиста? Господи, вот неудача… Придется убить сначала шантажиста, а потом, ближе к утру, и Кирилла. Все-таки совратил он ее Катеньку на такое позорное дело… Осрамил… В общем, к утру — Кирилла, а этого сразу… Наташа сжала рукоятку и чуть шевельнулась.

— Наташа, он все еще у тебя на предохранителе. Я отойду, а ты снимай и стреляй в этого идиота. Хватит уже, намучались. — Голос Кирилла отдалялся и отдалялся, а Наташа все не решалась ни открыть глаза, ни спросить, где в пистолете предохранитель. В кино об этом ничего не говорится.

— Вот эта красненькая штучка, Наталья Ивановна, вы ж на ощупь не сможете, надо глазки открыть и ответить на вопросы следствия. — Нахальный визитер уже дышал над ней вовсю. Она уже догадывалась, кто это, а потому стрелять было даже жалко.

— Петров, отойди в сторону, сделай вид, что тебя здесь нет, и ты останешься в живых, — предупредила Амитова. Она почти пришла в себя.

— Я понял, вы хотите одеться. Но поверьте, вам очень идет нагота. Жаль, что я не художник. Но я очень и очень рад, что застал вас именно в таком виде… Боже мой, какое совершенство, какие формы. Вот только кровь…

— Ты пьяный, что ли? — Наташа совсем собралась с мыслями, открыла глаза, подтянула ноги и подумав немного, села на диване. Не стесняясь. А чего… Трупы же оба, считай, трупы… А с покойниками — какой стыд, пусть хоть полюбуются. — Ты пьяный, говорю?

— Да, — гордо ответил рыжий, как будто свежевыкрашенный Кузьма Григорьевич. — Из-за ваших убийств у меня неприятности в семье…

— Так ты компенсации хочешь? И сколько я тебе должна? — хмыкнула Наташа. — Только ты учти, что я расплачиваюсь в национальной валюте.

— В смысле пулями? — икнул Петров.

— В смысле дурами, — рявкнула Наташа.

— Ну, так это мы поняли, что дурами… Очень полезно… И дур у кого-то меньше, у кого-то, — Петров поднял глаза к потолку, — больше… И вообще, Наталья Ивановна, я вам только что буквально жизнь спас, а вы… вот как… Обидны мне ваши слова. Но с паршивой овцы хоть шерсть клок. На суде будете свидетелем.

— Чего? — изумилась Наташа, доселе считавшая, что жизнь спасли совсем другому человеку, и то ненадолго…

— Да это же элементарно. — Слово «элементарно» Кузьма Григорьевич произнес с третьей попытки и был несказанно горд. Обычно тест на трезвость в виде «сиреневеньких элементарных синхрофазотронов» не давался ему в течение недели после большой пьянки. А тут на тебе — удача. — Так вот. Всех вас убил Кирилл. Потому что он — Синяя Борода. Это точно…

— А зачем? — заинтересовалась Наташа.

— А вы ему надоели. На фиг, сколько можно! И правильно, вообще, сделал, но…

— Ты полегче. — Наталья Ивановна почесала подмышку дулом пистолета и угрюмо направила ствол в сторону Кузьмы Григорьевича. — Все?

— Пока — да, но арестовать его нужно уже сейчас. Потому что вы еще живы и Жанна, может быть… То есть кое-что спасти можно. А когда арестуем, то и выясним мотив. Все-все выясним… — Кузьма Григорьевич вздохнул полной грудью, помолчал, справился со слезами. Ему было очень обидно. Ведь подошел же к главному, нашел его, почти задержал, а никаких тебе аплодисментов. А Леночка — просто Предатель. С большой буквы «П».

— Слушай, а он-то где? Кирилл-то? — всполошилась Наташа. Арестовать или нет, об этом еще нужно было думать. Главное, чтобы все были на месте. Не искать же его потом у мамочки на груди.

— Здесь, куда он денется. Я его наручниками к батарее пристегнул. В ванной, пока он мылся… Скользкий тип, между прочим…

— Отстегни и приведи сюда, быстро. — Наташа недвусмысленно нащупала красную кнопочку. — Будем разбираться. Быстро!

— Стреляй! — Кузя рванул на себе рубашку, и пуговицы, пришитые, казалось, намертво, посыпались на пол, как семечки. — Стреляй и помни: ты убиваешь закон. Я ведь здесь закон представляю, забыла? — Он замер и приготовился к худшему.

— Ладно, пошли в ванную. Только я оденусь. Холодно потому что…

— Так я не понял, мне отвернуться или так стоять?

— Так, значит, Синяя Борода? Синяя Борода… Боже мой… А кто его в конце концов на чистую воду вывел? — заинтересовалась Наташа.

— Да я и вывел. Я его вычислил. Путем сложных умозаключений.

— Разберемся. — Наталья медленно и царственно (откуда что взялось!) встала с дивана и распахнула дверцы шкафа. — Вещи покойницы хранить нечего… Нечего… Раздавать их надо. — Она внимательно осмотрела платья, висящие на плечиках, и наконец нашла то, что искала: кимоно. Размер Дашкин и расцветка слишком веселенькая, но… если человек уже не депутат, а гейша, то почему бы и нет? Лишь на минуту она остановилась у зеркала и обнаружила, что подлецу все к лицу. К встрече с Кириллом Амитова была готова.

И она, встреча, ее не разочаровала. Напротив, выяснилось, что одинаковы мужчины только на картинках, в жизни они — другие. У них не сияет кожа, не блестят глаза, мышцы у живых мужчин послабее, и все прочее тоже какое-то невпечатляющее, стеснительное, и ноги слишком волосаты, и грудь могла быть пошире. Но как ни странно, Кирилла это не портило. М-да.

— Рассказывай. — Наташа скромно потупила взгляд, направив на него пистолет. — Рассказывай, как дошел до жизни такой? Или я сама?

— Вы тоже смотрите эту передачу? — обрадовался Петров. — А мне не нравится.

А потом все замолчали. Наступила какая-то вязкая пауза, ждали чего-то важного. Наверное, со стороны они казались смешными. Голый Кирилл, Наташа в трескающемся кимоно и пьяный Петров в форменном кителе… Наверное, это было смешно. Но все они вдруг подумали, что в этой ванной, вот тут, где они толкутся, не так давно умерла Даша. Каждому из них стало не по себе.

— А что рассказывать? Насколько я понимаю, с пистолетом сюда пришла ты?

— Да? — оживился Петров. — Вот как? Тогда у нас уже две версии. Очень хорошо. Только, может, начнем по порядку. Сначала выясним, зачем своих жен и любовниц убивал Кирилл, а потом перейдем к Наталье Ивановне и зададим ей те же вопросы. И посмотрим, у кого получится лучше.

— Наташа, пусть меня раскуют, — взмолился Матвеев. — Пожалуйста… И вообще, вы нормальные люди? Вы сами-то слышите, что говорите? Ну ладно, я — законченный эгоист, где-то даже бабник, которому живые нравятся больше, но даже мне погибших жалко, а вы — радетели справедливости? Кто-то из вас ведь клятву Гиппократа давал.

— Ой, пристыдил, — прыснула Наташа. — Все, пристыдил насмерть.

— Кого? — снова оживился Петров. — Кого насмерть!!! Опять насмерть!!! Да что такое, в конце концов? Да сколько это может продолжаться?

— А нисколько, — усмехнулась Амитова. — Все кончилось, правда, Кирилл? — Она выпустила улыбку, поиграла ямочками и окаменела. — Хватит, ребята, пожили, как говорится, как умели, и будет.

Она все еще не могла решить, что выгоднее, что нужнее ей и ее семье в этой ситуации: арестовать или убить. Предположим, его арестуют. Спишет ли Дамир его мерзкие рассказики о Катеньке на желание отомстить?

— Кирилл, где вы были в ночь убийства Афины Наливайко? — спросил Петров и вытащил из-за пазухи блокнот, на котором был пропечатан ностальгический ценник — 10 копеек. — И заодно, где вы были в день убийства вашей жены?

— Говорить? — Кирилл развернулся, насколько позволял наручник, застегнутый на руке. — Говорить, Наташа, за кем я ездил и кого искал?

— Мне — безразлично. — Она слегка пожала плечами. — Делай, как считаешь нужным.

— Слушай, Кузя, ну и бабье пошло. Переспать — как плюнуть. Не говоря уже об убить…

— Забирай его в комнату. Буду сдавать преступника властям. А если он, преступник, будет болтать, то мы будем бить его по морде. По наглой рыжей морде… То есть не по рыжей, извини, друг Петров. Заканчиваем водные процедуры. Все… — Наталья помрачнела.

Она устала. Она просто смертельно устала. Принимать важные решения, воплощать их в жизнь, когда ей не хватает ни образования, ни умения, ни желания… Все, чего она действительно хотела, — это внучка и новые итальянские сапоги, каждую зиму чтобы новые. А глобальные проблемы пусть решает Дамир. Катю жалко, Катю она спасет, но глобальные проблемы… Она очень устала. Носить в себе столько, знать об этом столько лет… И молчать из-за глупой детской клятвы «счастьем в жизни». Нет, хватит.

— У него был мотив убивать, — тихо сказала Наташа, когда мужчины, теперь скованные одной цепью наручников, вошли в гостиную. — У него были для этого причины… Кирилл, скажи мне честно и откровенно, ты знал, что Ляля не твоя дочь?

— А чья? — спросил Петров.

— Повторяю вопрос…

— Не надо, я понял… — Кирилл убрал со лба мокрую прядь волос и улыбнулся. — Кузя, вот если бы ни одна тетка не сделала от тебя аборта, ты бы заволновался?

— А надо ли? — философски откликнулся Петров. Он даже засмущался. — А надо ли нам так много знать о себе?

— А говоришь — понял. — Наташа нахмурилась и почувствовала, что давление опять скачет; опять появилась навязчивая мысль об инсульте.

— Да, я знал, — угрюмо, быстро выговорил Кирилл. — У меня вообще не может быть детей.

— Значит, Афинку — тоже не ты… — изумилась Наталья.

— Ну конечно не я. Это было самоубийство. Говорю же, той ночью я был страшно занят.

— И сын у Афинки — не от тебя, — продолжала гнуть свое Наталья. И кто бы мог подумать, что мыслить — это гораздо тяжелее, чем существовать?

— Нет, не от меня… Последствия свинки… — спокойно и почти без смущения констатировал Кирилл. — Так, может, пойдешь за меня?

— А теперь главный вопрос — как давно ты узнал о том, что Ляля не твоя дочь?

— Наталья Ивановна, а вы не хотите работать в нашем отделении? Ну конечно, если с депутатством не получится? — радостно спросил Петров. — У вас так здорово работают мозги. Мы были бы как Малдер и Скалли…

— Заткнись, а? — вполне мирно предложила Наталья Ивановна. — Так когда? И от кого?

— Все правильно. Я узнал об этом давно, в деревне Холодки. Когда Лялечка меня уже разлюбила, когда брак наш фактически распался. Я узнал об этом накануне ее смерти…

— И кто отец ребенка, ты узнал тоже?

— Да, — сказал Кирилл и опустил голову. — Да…

— Но разве за это убивают? — воскликнул потрясенный финалом Петров.

— За это — только такие, как Отелло, другие убивают за бабки… За деньги… Скажи? — Наталья Ивановна подошла к Кириллу и нежно погладила его по волосам. — Бедный ты… А потому — жадный… Храните деньги в сберегательной кассе по фамилии Глебов…

— Нет, нет. — Он вдруг отчаянно затряс головой. — Нет, я не мог, я не виноват… Я не делал этого, вы слышите?

— Тихо, тихо, уже поздно… Поздно… Теперь нужно вести себя тихо. — Наташа приложила палец к его полным искусанным губам. — Разумно и тихо… Виноват не виноват — какая разница…

— Да, наказания без вины не бывает, — поддакнул обрадованный Петров, отчаянно пытаясь отвести от себя наваждение с милым названием Холодки…

Глава 20

ПРЕДФИНАЛЬНАЯ

— Зачем? Зачем? — Кирилл вяло отбивался от жены. — Зачем? Мне и здесь хорошо, а там — дети, мамаша, каша, пеленки, давай останемся в общежитии…

— Нам надо поговорить, — канючила Ляля. — Нам надо поговорить… Перед тем как окончательно… разобраться…

Как же она ему надоела. Как же ему вообще надоело все связанное с женитьбой. Ее семья, ее мамаша, ее водка, ее папик — все они вызывали в нем такую ненависть. Ему очень хотелось покончить со всем этим, а сил хватало только взбрыкивать потихоньку… полегоньку. Но где-то на стороне… Его мамаша была тоже хороша: «Если ты не хочешь кончить жизнь где-то под забором, держись за Ляльку. Это мое последнее слово». Но чаще хотелось держаться за других — даже теща в пьяном виде была посимпатичнее, во всяком случае, не претендовала на какую-то неземную любовь. И с ней было приятно выпить.

Нет, определенно эти ручки, ножки, попки, это сопливое присюсюкивание и горделивое «Мы — не такие, мы — из другого теста» — все это выводило Кирилла из себя. И как ей объяснить, что в определенные моменты все люди одинаковые? Но нет, по ночам она, видите ли, позволяла себе быть падшей женщиной, а по утрам изображала леди. Иногда Кирилл хотел просто задушить Лялю. Выражения типа «супружеский долг», «домашний уют», «миленько, светленько» вызывали у него устойчивый рефлекс. Рвотный. Все остальное тоже удавалось делать с большим трудом. Сдерживаться, чтобы не наорать на папашу Глебова, вставать ночью к орущей дочери, прогуливаться с коляской по парку и изображать страсть возле начитавшейся какой-то дури типа «Анжелики» или «Джен Эйр» жены.

Он очень рано женился. Причем женился как дурак. Без необходимости, без особой, той самой необходимости. Боже, а во что превратила его молодая жена процесс оплодотворения! Да, он ее не жарил, не имел, не пилил, не трахал, не волынил, не любил, он зачинал ребенка. И от этого зачатия — «дорогой, сегодня обязательно, иначе пропустим овуляцию», «а сегодня не надо, потому что назавтра сперматозоиды будут неактивными» — он чувствовал такую тоску, такой медицинский запах… Кому-то это было нужно. Но не ему! Почему она ни разу не спросила его мнения? Хотел ли он ребенка? Хотел ли он вообще становиться отцом? Но кого это интересовало. Мамаша его опять же воспитывала: «Этот рубеж ты должен взять. Ребенок — гарантия того, что его бабушка и его отец не будут работать на мусорнике. Постарайся, дружочек». Он так старался, что временами случались проблемы с потенцией. Потому что нельзя наваливаться на женщину, стиснув зубы. Нельзя лежать на ней и ненавидеть всей душой. В первый раз, когда он не донес свои драгоценные сперматозоиды до влагалища, потому что доносить вдруг стало нечем, Ляля спокойно и улыбчиво отчитала его за нездоровый образ жизни. «Режим и только режим». Но от режима стало получаться еще хуже… Месячные приходили точно в срок, если бы так ходили поезда, то Советский Союз мог бы догнать свои любимые Штаты… Разумеется, он не пил, конечно, не курил… Естественно, не смотрел футбол, потому что в сидячем положении можно передавить предстательную железу. Но он и не играл в футбол, потому что «слишком много энергии в никуда». Его даже освободили от тренировок в институте физкультуры. Берегли… Как быка-производителя. Второе его фиаско рассматривалось уже на семейном совете. Теща хищно улыбалась и мечтала только о том, чтобы поскорее добраться до своей заначки в бачке унитаза. Мама, Марья Павловна, рекомендовала литературу — что-то о йогах, перепечатанное на машинке… А Глебов только смотрел на него с презрением и в конце концов обронил страшное слово «сексопатолог». Но как говорила когда-то Жанна, тушение пожара — дело рук самого пожара. Кирилл знал, как лечиться от импотенции. И он пошел по девкам. Исключительно в медицинских целях. И о счастье! — оказалось, что, если не ждать овуляции, может делать настоящие чудеса… Причем на семейной жизни это отражается только хорошо. Ляля даже заметила: «Ты стал оплодотворять меня качественнее…» Но месячные все приходили, хотя Кирилл старался… А однажды они не пришли. И Ляля от него отстала… Ушла, можно сказать, в грядущее материнство. И стала желанной. Потому что там, где Кирилл тренировался в медицинских целях, все качественно предохранялись… А Ляля целых девять месяцев могла вообще об этом не вспоминать. Ни об овуляции, ни о презервативе. Могла наступить новая гармония, но Ляля сказала: «Все, дальше мне уже не интересно». И кто кого толкнул на обочину жизни? И кто был виноват в том, что он — Кирилл — был просто вынужден… Просто для здоровья… И чтобы движения не забыть.

Нет, она ему надоела. И семья, и дом, и орущий младенец, как две капли похожий на свою мамочку. А вокруг — природа, раздолье, девочки-девчоночки. И даже ничего, что Жанна наотрез отказала ему… Даже ничего… Он на ближних подступах. Жанка — ревнивая, своего не уступит. Ой, красотища… Хорошая мысль пришла Ляльке в голову, если бы еще тут не работать. Или работать только по избранной специальности… Хорошая мысль, хотя и длинный поводок. Длинный поводок — это мамочкино выражение. Сказано с одобрением и легким презрением. То есть хорошо, что сын пристроен, но плохо, что болтается как дерьмо в ступе. Ничего… Какая разница. Только если бы она вообще к нему не лезла и не ходила бы с таинственным видом, было бы просто замечательно.

— Нам надо поговорить. — Ляля смотрела на него спокойно и уверенно. — Пора заканчивать этот цирк.

— Фейерверком, — почти сдался Кирилл. — Только, может, завтра…

— В принципе без разницы. Но хочется сегодня. Завтра папаша должен приехать. Пусть и ему будет радость.

— Неужели все так серьезно? — Кирилл тронул жену за руку, а та, брезгливо, но вежливо наморщив нос, осторожно отстранилась.

Кириллу вдруг показалось, что Ляля его разлюбила. И это почему-то не обрадовало, а как-то разозлило… Обидело, что ли… Ведь он — мужик, а не средство забеременеть, не осеменитель. Столько за ним бегала, и вдруг — такая пустота в глазах. Странно. Он подошел ближе, погладил Лялю по волосам и чмокнул в макушку. Она улыбнулась и положила руки ему на плечи.

— Знаешь, Кирилл, я ничего не чувствую. Представляешь, как классно?

— В смысле фригидности? — Он осторожно оглянулся. Не хватало, чтобы вся общага сбежалась послушать их семейный разговор. Кстати, надо отдать должное Ляльке — все ждали от нее цирка, скандала с вырыванием волос и истерическим пакованием чемоданов, но… за две недели в первый раз она вообще захотела с ним поговорить…

— В смысле — к тебе. Вообще ничего…

Вот сказать бы ей, что он тоже и давно… Так нет, что-то застряло в груди. Резануло, кольнуло, остановило. Так неприятно, а главное, неожиданно. Хоть и надоела. Но он привык. И к квартире, и к чековому довольствию, и к продуктовым пайкам, и к тому, что его мамаша покупает себе австрийские свитерочки и не метет метлой возле мусорных баков. Да и ребенок ведь… Тоже не игрушка.

— Ну, ты чё? — возмутился Кирилл абсолютно искренне и прижал ее к себе.

— Ничего. Даже мурашки не бегут. Как в троллейбусе, — торжественно объявила Ляля. — Так мы будем говорить здесь? Или лучше у Марьи Павловны?

— Пошли, убедила. — Кирилл опустил руки, но решил, что там, на дачном диване, он ей еще покажет, кто в доме хозяин. Смотри какая! Может, хахаля тут завела? А он и не заметил. А что, не убудет же с нее, в конце концов… Но в стойло поставить надо. — Пошли, дорогая женушка, — совсем уж разулыбался он и с легким сердцем зашагал из барака-общежития. — Ты только под руку меня возьми, а?

— В последний путь? — усмехнулась она.

— Вот точно, в последний раз, в последний путь. — В случае чего (Кирилл сообразил, что она, должно быть, разнюхала о его бабах) он ей наобещает больше ни-ни. И наверное, до отъезда придется-таки ни-ни. А то мало ли… Вот сам он, например, без отца вырос. Нехорошо.

И за всеми этими рассуждениями было и удобно, и не страшно, и так спокойно даже… Что желанная еще пять минут назад свобода стала казаться ему страшным несчастьем. То есть что в ней хорошего? Вдруг ни с того ни с сего пришло в голову, что он ведь не отягощал себя верностью, зарабатыванием денег, хозяйственными хлопотами. Он вообще ничем себя не отягощал, а это чего-то да стоит. И пусть Лялька ему надоела, но где гарантия, что точно так же не надоест Жанна. Особенно если принять во внимание, что до сих пор он общался с ней, можно сказать, в час по чайной ложке и то по большим праздникам… И ребенок… Вот главное — ребенок должен иметь родителей. Глебов его в этом поддержит. Он — помешанный на этих глупостях, да и терпит Кирилла только ради показухи. Но — поддержит.

— Мама, мы пришли, — завопил Кирилл, когда за поворотом, от самой центральной деревенской дороги направо, показался знакомый частокол. — Мама, есть давай, мы с работы!!! Лялька сегодня бетон месила. Голодная и злая…

— Ну что ты так кричишь, девочка спит. — Мать спешила к калитке, и на лице ее сияла радость. То есть не радость, а полное и глубокое моральное удовлетворение. Она давно учила его поставить Ляльку на место и быть хорошим мужем. — Вы на кухню идите, я поставлю все, а сама с малышкой посплю, а то мы всю ночь хороводились. — Ляля поморщилась от Марьиной языковой всеядности, Кирилл это заметил. Боже, он был таким внимательным к своей жене, наверное, первый раз… в жизни. — Давайте, ребятки, ужинайте, — захлопотала мамаша.

На большой тарелке, накрытой марлей, лежала превосходнейшая домашняя колбаса, жирная, с чесноком, в тонких прозрачных кишках, плотненькая, как огурчик. Огурцы — в пупырышках — были тоже… И арбуз, по которому щелкни — и разлетится он миллиардами сладких брызг. В глиняном («Боже, как миленько», — сказала бы Ляля) кувшинчике сидело молоко, сидело, именно так, потому что сверху пенка, снизу хоть ложку ставь… Обалдеть… Можно даже без хлеба. Кирилл ринулся к пище, хватая сразу все, потому что хорошего во рту и в желудке должно быть много. И не поссорится арбуз с колбасой, если вкусно.

— Ляль, тебе отрезать? — спросил он с набитым ртом. Оглянулся: жены рядом не было. Потому что она — умная. А он — дурак. Идиот! Надо же было книксены вокруг спящей дочери произвести, умилиться ее новым рисункам и изученной букве «а»… Вот же дурак… Чуть было не пропал аппетит, но Кирилл мужественно плюнул на все и стал ждать Лялю.

— Наелся? — спросила она ехидно.

— Угу. — Кирилл с сожалением посмотрел на молоко и понял, что его принимать он будет после.

— Пойдем в комнату, — предложила Ляля.

— Это намного лучше, чем на жаре, — радостно согласился он.

В помещении было так же жарко, но как-то сыровато. Кирилл привык здесь к жаре, к солнцу. А от сырости — все же тоска. Но — надо.

— Что это за ящики? — спросил Кирилл, хотя узнал сразу. Папаша Глебов в таких привозил продукты. — Что — отец? Приехал?

— Не отец, а праздник. Праздник будет… Большой, — сказала Ляля. — И повод ты тоже знаешь… Разводимся мы… Гитлер капут…

— Ну, мы же не поговорили, — промычал Кирилл, оглядывая все это богатство, которое можно было пропить и проесть совершенно по-другому. — Ну, подожди…

— Нет. — Она легко тряхнула волосами. — У нас была скучная свадьба… Мы даже целовались нехотя… А развод давай отметим по-человечески.

— Ты хочешь целоваться? — Кирилл приподнял бровь и попытался определиться со своими чувствами. Ничего внутри, кроме злости на богатую сучку, которой все позволено. Ведь он не валенок, не ботинок: поносили и вышвырнули. Так с ним нельзя…

— Ты знаешь, мне очень жаль, но я тебя уже не люблю. И ты мне не нужен. Папа прав. Я думала, что простая семья сделает меня простой и нормальной, но орлы не живут с воробьями и с кошками не живут. Каждой твари — по паре. Мы — слишком разные люди. Я не опростилась, ты — не поднялся. О чем мы будем говорить через год? О твоей гонорее? А через два — о сифилисе, а через пять — о футболе, а еще через десять — о том, как вы нажрались, тренируя кого-то? Так что давай весело…

— А если я не хочу? — прервал ее Кирилл.

— Праздника? Обойдемся без тебя. А если развода не хочешь, то тебя, как следует из вышеизложенного, никто не спрашивает. Принесут бумаги на дом. Так что предлагаю остаться друзьями. — Она протянула ему ладошку, которая раньше всегда умиляла. Маленькие смуглые пальцы, тонкие в «талии» как будто специально, чтобы кольца носить.

Кирилл дернул жену на себя и прижал к своему телу.

— А если вот так. — Он часто-часто задышал ей в шею, провел пальцами по груди и стал медленно расстегивать пуговицы халата. Она не шевелилась, дышала ровно. — А если вот так? — Он еще теснее прижал Лялю к себе…

Она мягко усмехнулась и прошептала:

— Я не отказываюсь время от времени, но это не повод, чтобы жить вместе.

— Ах так. — Кирилл оттолкнул от себя жену, вытащил из-под стола картонный ящик и, разорвав первую попавшуюся коробку, стал вытряхивать ее содержимое на пол — сыр, консервы, томатный сок… Томатный сок упал неудачно: грохнулся об пол и разбился, обдав Лялю и его самого теплыми алыми брызгами, похожими на кровь. — Небось польское дерьмо? — Кирилл уже не мог остановиться, он разбрасывал продукты, пинал их ногами, бросал что-то в Лялю, а она стояла и с тоскливым видом подсчитывала убытки.

— Мы все равно разведемся, — подытожила она.

— У нас ребенок, — заорал Кирилл, уже едва сдерживаясь. Никогда не думал, что будет вот так перед ней унижаться.

— Нет, милый, это заблуждение — ребенок у меня. А у тебя будет своя жизнь. Прости, но на алименты от меня и от папы ты не заработал. Придется освоить какую-нибудь профессию. Жаль, что у нас нельзя быть проституткой.

Он не сдержался, ударил Лялю по лицу. Несильно, просто хлестнул ладонью, а она заверещала, закричала и вдруг, как дикая тигрица, вцепилась ему в плечо. Когтями. Зубами… Стала рвать мясо. От боли у Кирилла помутился разум. От боли и от того, что она сказала, вгрызаясь в его гладкую матовую кожу.

— Это не твой ребенок, урод. Это не твой ребенок. Ты понимаешь, что у него другой отец? Другой, а ты даже ребенка сделать не можешь…

Убить… Это все, что сейчас можно было сделать. Убить и забыть… Перед глазами возникла белая пелена, потом красная, потом снова белая, руки судорожно сжимались, и совсем не хватало воздуха… Что-то лопнуло в голове, подбросило, понесло…

Он очнулся рядом с Афиной, которая, как на работу, приходила на сеновал. Сам-то Кирилл забредал туда не часто… Только если других вариантов не было. Но она преданно и молча ждала столько, сколько нужно. Он очнулся и посмотрел вокруг мертвыми глазами…

А ранним утром нашли Лялю… А его не нашли… Он был с Афиной… Долго-долго. Он искал свою рубашку с длинными рукавами, хотя потом все равно пришлось надеть спецовку поверх футболки. Никого не обыскивали, никого не допрашивали…

А двадцать лет Афина пользовала его потому, что знала страшную тайну… Никогда и ни в чем она не проявила этого знания в течение двадцати лет. Они были партнерами, они понимали друг друга с полуслова. Но что-то мешало Кириллу наплевать на Глебова и жениться на ней.

И мама — тоже была против. С тех пор она была категорически против Афины.

Двадцать лет она молчала, а потом вдруг засуетилась… Забеспокоилась… И в глазах засквозила жалость, недоумение, непонимание… Почти перед самой смертью Афина предложила Кириллу долю в деле. Но долю не паевую, а собственную… С правом выхода и все такое… Ей не нужно было вспоминать… Просто не нужно было…

Телефонный звонок вытащил Кирилла, Петрова и Наталью Ивановну из деревни Холодки. Если их, конечно, можно было оттуда вытащить. Они все вместе как-то дружно вздрогнули и настороженно посмотрели друг на друга.

— Я не виноват, — пробубнил Кирилл.

— Не надо снимать трубку, — приказала Наталья Ивановна.

— Да, конечно, — согласился Петров и, бодро схватившись за телефон, прокричал: — Милиция… Нет, не 02, а милиция, милиция бывает везде… У нас теперь, куда ни позвони, одна милиция… И не надо со мной препираться. Вы вообще-то кто? И кто вам нужен? Мы тут заняты.

— Что ты мелешь? — цыкнула Наташа.

— Не мешай, я с женой заигрываю, — хихикнул Петров. — Девушка, так куда вы звоните? Что?!! Когда?!! Говори все, что тебе сообщил Буцефал… Ладно. Кстати, а как ты меня нашла? А… — Он устало положил трубку на рычаг и тихо сказал: — Жанну сбила машина. Она еще жива… Но если выживет, то останется господней дурочкой.

— Свято место пусто не бывает, — процедила Наташа как-то удовлетворенно. — Так, значит, ты и ее… Успел?

— Сейчас здесь будет Глебов, — тихо сказал Кирилл.

— Все, — подтвердил Петров, — сейчас здесь будут все. Или я не знаю свою жену… Так что, бежим? — Кузьма Григорьевич решительно схватил Наталью за руку.

— А чего ты меня-то хватаешь? — удивилась она.

— А кого? Следующая и единственная теперь вы, Наталья Ивановна…

И времени не было, и памяти не было. Не было вообще ничего. Наконец-то она нашла себя… Наконец-то все другое перестало быть страшным. Море, шум, снова море, желто-серый песок, ветер, камыши… Она никогда не видела этой картинки. Она не знала, кто бродит по пляжу. Но она узнавала — тихо, медленно и радостно… Наверное, она не сделала ничего плохого… Наверное, такая жизнь — это лучше. Лучше… Лучше…

— Посмотрите на ею шею, ее же сначала душили, смотрите, а вот на теле следы — ее будто волокли… Не били, а именно волокли…

— Ага, а потом переехали машиной…

— Весьма вероятно.

— Вы водите машину, молодой человек? Нет? Странно… А вы ей вообще кто?

Жанна попыталась напрячься, сказать что-то важное, но человек у моря обернулся, и она узнала Лялю. Узнала, но решила не здороваться. Надо было сказать важное. Очень важное.

— Кто-то забрал халатик… — То ли стон, то ли хрип…

— Смотрите, она говорит.

— Ну и что. Она говорит только это. В себя не приходит… Хотя по времени уже пора.

— Молодой человек, а где вы были, когда это случилось?

— Меня зовут Вячеслав…

Да-да. Его звали Славиком. Славное тихое имя… Она помнила его. Она была с ним знакома. А Лялечка — нет. Бедная Лялечка… И бедная Афина. Она не любит загорать, она не увидит сына… Это глупо, ее тоже надо позвать. Обязательно… Или она без халатика не может…

— Кто-то забрал халатик.

— Боюсь, ничего другого она уже никогда говорить не будет. Будем оперировать, но шансы на успех ничтожны.

— Виктор Федорович Глебов очень заинтересован в этой женщине…

— Молодой человек, то есть Вячеслав, вы тоже должны быть заинтересованы, если она умрет, то вы… И если не придет в себя, то тоже вы. Кстати, а кто такой Глебов?

Дядя Витя. Папа Витя. Бедный, бедный Глебов. И Славик тоже бедный… Даша могла бы оставить записку ей лично. Даша, ты не права. Это был мой мальчик. Мой последний мальчик. Даша, хватит купаться… Хватит, ты утонешь… Скажи ей, Лялька… Она ведь больше не жена твоего мужа… И я не жена… Отпусти ее… Или давайте поиграем в карты… Ты не хочешь, потому что…

— Кто-то забрал халатик…

— Она умрет?

— Для нее это было бы лучше…

— Нет!!!

— Как хотите, были бы деньги… Кстати, а кто этот ваш Глебов? Такая знакомая фамилия.

— Я могу быть свободен?

— Это вы с лейтенантом обсуждайте. Меня это не касается. И выйдите из палаты… Не мешайте ей… нам… Короче, вон отсюда!

Нет, ей не хотелось возвращаться. ТАМ было лучше. Она знала наверняка, что будет тепло и будет светло. И когда-нибудь Славик догонит ее по годам. А Глебов все равно будет старше. Хотелось купаться, хотелось заплыть и остаться там, за буйками… И стоило ли теперь говорить, что она все знает… Что она знала это чуть ли не всегда… Теперь у нее была своя жизнь, и в этой новой жизни у нее уже ничего нельзя было отобрать… И дать — тоже ничего было нельзя. Оставалось только ждать всех остальных. Она теперь знала, в какой последовательности все придут на большой пляж. На пляж, который манит всех…

— Давление, доктор, у нее падает давление…

— Спасайте, сердце крепкое… Хотя я бы отпустил.

— Извините, доктор, там звонят — спрашивают, как больная? Что говорить?

— Что говорить? Скажите, что кто-то забрал халатик.

«Зачем я сделал это? Зачем?» — Славик дал четкие объяснения, где и как он провел «подозрительное время», честно признался, что там, где ее нашли, живет его приемная мать… И что сам он там не был очень давно. Потом, в неформальной обстановке, дал подписку о невыезде и, взглянув в темную бездну лейтенантских глаз, почему-то подумал, что мужик похож на лошадь. На какую-то очень знакомую лошадь.

Только зачем же он, Славик, ввязался в это дело? Хотелось отомстить мамочке? Так ей было плевать. Хотелось быть к ней ближе? Да, наверное. Хотелось устроить свою жизнь? «Альфонс — профессия уважаемая, пока нет другой. А к бабам нужным я тебя пристрою».

Пристроила… Как же… Но в самом начале Славик еще не знал, что мама Афина думала только о своей игре. Хотя на самом деле она просто подчинялась другой силе, о которой не ведала, может быть… Всемогущий Виктор Федорович… О-ле-о-ле-о-ле — Глебов.

— Я все знаю, мой мальчик. Мне не нравится, как ты живешь. И мне не нравится, как живет твоя мама.

— Моя мама окучивает картошку.

— Нет, твоя мама окучивает себе могилу. Особенно в те моменты, когда поставляет не тем девочкам не тех мальчиков. А тебе учиться надо… Работать… Хочешь?

— Я могу отказаться?

— Да, а я расскажу все Жанне. И еще одному человеку — дяде Дамиру. Только дяде Дамиру я расскажу о делах твоей мамочки.

— Жанне — достаточно. Этой кнопки будет достаточно. Жмите на здоровье. — Вот тогда в первый раз Славик сумел совладать с собой и даже попасть в тему. Или не в тему, но во что-то, что вызвало глебовский интерес. Или тщательно скрываемое раздражение.

— Значит, договор?

— Договор.

Неужели он продал душу? Неужели это такая простая процедура? Без крови, воска и магических обрядов? И почему он ничего не сказал матери? Хотел отомстить? Или хотел быть к ней поближе. А Жанне? Неужели он все понял? Все и сразу? Значит, он сам хотел этого? Значит — хотел… И они умерли. Почти все… Почти… «Кто-то забрал халатик».

Алиби у Славика не было. Ни на один случай. Даже тот розовый бред, который он только что пропел лошадиному милиционеру, оставлял желать… Да что там — желать… Не было у него алиби. Зато сам он был везде… Прикоснулся к ним ко всем, даже к Дарье… О боже, не надо было брать записку у нее из рук… Но это-то ладно… А мать?

Той ночью его не было дома. И если Жанна придет в себя, это будет второе, что она скажет… Потому что первое… Славик усмехнулся… Но его не было дома не по своей вине, а по материной. По ее приказу… Только по ее. А значит, нужно, чтобы об этом кто-то вспомнил. Например, Кирилл. Они созванивались той ночью. Кирилл всегда знал, что и кому поручала Афина. Кирилл должен подтвердить. А дядя Дамир и все прочие — пусть катятся. Он ведь только исполнитель. И больше ничего.

Ничего. И как жить теперь — никто не знает, и никто не скажет. Наверное, Глебову он больше не интересен. Ни к чему — отработанный материал. И Жанны фактически больше нет. Но ведь никто не рубит сук, на котором сидит. Да, только кто сказал, что Жанна — сук? Мысли разбегались и собирались, плыли перед глазами ровными строчками, хоть читай. Только его будущее от каждой этой мысли становилось все туманнее, все кровавее, все безнадежнее.

— Можно войти? — Слава осторожно постучал и чуть дернул на себя ручку. — У вас тут не заперто. Кирилл, я могу войти? — В ответ на тишину в мозгу вспыхнуло подозрение, что… Но отступать было поздно, дверь напротив потихоньку отворилась, и оттуда раздался противный голос: «Опять скандалить? Опять самоубийство? Ну, хоть одним глазком на тебя посмотрю. Так вот ты, значит, какой, киллер». Славик было рванулся, но дверь ехидно захлопнулась и оставила его перед выбором. Вернее, перед отсутствием такового. — Я вхожу.

— Валяй, — раздался властный женский голос. — Кузя, ты смотри, оказывается, можешь. Ты бы лучше, Кузя, шел в гадалки… Вот была бы карьера!

— А Кирилл дома? — Славик обвел взглядом комнату и понял, что кое-какие шансы обзавестись алиби у него есть. Наталья Ивановна Амитова — единственная, кому из них удалось остаться в живых, даже не подозревала, как она попала. А этот рыжий суетливый мужичонка, который явно не годился в телохранители, при случае тоже будет молчать.

— Кузьма Григорьевич, если кто не помнит.

— Очень приятно, Славик.

— О, так это конкуренты, значит? Ну-ну… Чего надо, деточка? — развеселилась Наталья.

— Алиби, — вызывающе глядя на Наталью Ивановну, сказал Славик.

— Жанна… знаешь? — тихо уточнила она.

— Да. — Он слегка кивнул и не отвел взгляда.

Наталья Ивановна вдруг улыбнулась. В своей жизни она прочитала не так много книг. И кроме разных «матюгальников», иногда ей в руки попадались детективы. Два-три, может быть, пять… Когда она читала эти романы-романчики, у нее всегда было ощущение, что ее обманывают… Ведь так не бывает. Двадцать два героя, и ни один из них, ну иногда за исключением убийцы и гениального сыщика, не знает, что произошло. Не знают и не догадываются. Это казалось ей глупым. Это даже злило ее, обижало… Выводило из себя. Она точно знала, что так не бывает. Люди не могут прожить рядом жизнь, да что там — они минуту не могут прожить так, чтобы не узнать о соседе все. Глебов как-то сказал: «Это же импортные люди. Заграничные. Понятно? Они — другие. Ну, теперь понятно?» Наталья Ивановна купила историю об отечественном убийстве. Там все было то же самое. А значит, неправда…

А теперь ей было смешно. Потому что она оказалась умнее всех. Ну и что, что сама бы никогда не догадалась. Но ведь, кроме туповатого следователя и убийцы, ответ знали многие… Да, очень многие знали ответ. И знала она. Так что было даже смешно. И грустно. Грустно оттого, что правильный ответ ее не устраивал. То есть абсолютно.

Наталья Ивановна не была кровожадной, но подставлять своих, чтобы спасать чужих, было просто не в ее правилах. К сожалению или к счастью, она знала ответ. И ей было немного, совсем немного не по себе.

— Значит, алиби? — уточнила она. — Кирилл, ты был с мальчиком во время убийства Жанны?

— Нет, — выкрикнул Матвеев и затравленно посмотрел на Славика. — Нет, пусть он уходит. Наташа, ему тут делать нечего.

— А почему? — Петров-Водкин пребывал в благодушном настроении. Пусть у него не хватило своих сил развязать этот узел, но ведь они сами шли сдаваться. Просто пачками стремились сдаваться. Если, например, на Амитову навесить убийство директора продмага, а заодно и отравление Афины Наливайко, а на Кирилла — смерть Даши, а на вот этого вот сопляка — покушение на Жанну, то получится, что уровень раскрываемости преступлений резко пойдет вверх. А если хорошо покопаться в картотеке, то можно найти и других жертв их деятельности. — Рукописи не горят, — глубокомысленно изрек Кузьма Григорьевич. — Рукописи не горят.

— Ну и что? — Все трое посмотрели на Кузю привычно, как на идиота.

— А то, — сказал он. — Классику надо читать. Даже если ты летаешь голой на метле, это не всегда означает, что ты ведьма.

— А если не оскорблять, — возмутилась Наташа.

— Наших дам, — пискнул Кирилл. — Наших дам, — повторил он немного увереннее.

— Только одну. Жанна не выживет, — тихо сказал Славик.

— А вы кого успокаиваете — Матвеева или Амитову? — уточнил Кузьма Григорьевич и принял решение посадить их всех. По-хорошему было за что. Кирилла — за публичный дом, Славика — за частное предпринимательство без уплаты налогов (или альфонс — это не частный предприниматель и налог с покупки должна была платить Жанна? Впрочем, не важно). Наталью Ивановну можно было упрятать за решетку за целый ряд экономических преступлений… А так — сядут за убийства. Очень даже хорошо. Кузьма Григорьевич раскраснелся и с удовольствием потер руки. — Так что там по поводу алиби?

— Не ваше дело, — огрызнулся Славик и внимательно посмотрел на Кирилла. Им обоим предстояла смертельно опасная игра. Игра при свидетелях. Все вышесказанное было неуместным, но изменить ничего нельзя. Славик молчал и ждал знака… Хотя бы маленького намека — можно, нельзя, нужно ли… Но Кирилл хмурился или тупо улыбался, временами дергая шеей и что-то бормоча себе под нос. С ним, кажется, все было ясно. — Мне нужно алиби на ночь убийства Афины. Ты вызывал меня на подстраховку? Я приезжал на подстраховку, и мы с тобой вместе вывозили…

— Молчать, — рявкнул Кирилл.

— Еще один труп? — оживился Петров. — Координаты, где зарыли. Быстро! Записываю. — Кузьма Григорьевич повернулся к улыбающейся Амитовой. — Наташа, а что, вы еще с кем-то дружили? Тайно? Ну надо же…

— Никаких трупов, — спокойно поведал Славик. — Мы вывозили девушку от клиента.

Амитова тяжело вздохнула. Она все еще сжимала в руке пистолет. И теперь убить придется троих. Какая разница. Из них из всех жалко было только Кирилла, да и то…

— Водитель был? Или кто-то из вас за рулем?.. — тихо спросила она.

— Я не вожу машину, — истерично выкрикнул Славик. — Я не вожу, я уже говорил, я прошу вас не передергивать…

— Так вы, значит, отказываетесь от показаний, от того, что сбили Жанну Артемову? — расстроился Петров. — Странные люди, вы же фильмы, наверное, смотрите, знаете, что за чистосердечное признание бывает…

— Кирилл был за рулем, я добирался на попутках… На грузовике, потом на автобусе.

— Сколько человек было в автобусе? — устало спросила Наташа. Хотя при чем тут эти люди? Но Славик же не рассказывал им, что он едет забирать от клиента ее дочь. Или рассказывал? — И номера машин, пожалуйста. — Она вздохнула. Очень много лишней работы. Так много, что…

— Я не помню, — заорал Славик. — Скажи им, что в ту ночь я был с тобой.

— Не все время, — выдавил из себя Кирилл. — Но был. — Он старался не смотреть Наталье в глаза. А зачем, если этот малолетний придурок уже подписал всем смертный приговор. Правда, Кирилл-то подписал себе его сам.

Из деликатности и чтобы снять напряжение, Петров, именуемый Водкиным, аккуратно чихнул.

— Ты что, больной? — обиделась Наташа. — Сопли подбери!

— Вот-вот, — буркнул Славик, рассматривая ворот своей рубашки. — Кстати, у вас тут не во что переодеться?

— Разве что в халатик, — усмехнулся Кирилл. — Только его забрала Наташа.

— Вот и Жанна об этом. Лежит в палате и твердит: «Кто-то забрал халатик». И Даша тоже перед самой смертью разразилась фразочкой. Так это они вас, что ли, Наталья Ивановна, подозревают… Ничего, буду ходить в соплях… А почему вы молчите?.. Я что-то не так сказал?

Тяжелое молчание варилось, как сгущенка в кастрюле. Набухало, густело… И если его не прекратить, казалось, оно поглотит их всех — не вырваться…

— Что же вы молчите? — еще раз спросил Славик. — Что случилось?

Петров-Водкин затаил дыхание и готов был захлебнуться воздухом, лишь бы не нарушить следственного эксперимента. А в том, что это был эксперимент, он не сомневался ни минуты. И радовало его, что все рычаги были в руках милиции. Не всякому выпадает такая удача. Не всякому, только избранному — Леночка права. Последний следственный эксперимент такого рода Петров проводил в цехе по производству ситро. Он целую неделю прожил под лентой и пробовал все жидкости, разливаемые во все емкости. Никто, кроме него, не смог бы этого сделать. Ни у кого не было такой печени и такой головы. Это потом лавры победы над экономическим преступлением присвоил себе соответствующий отдел. А ему сказали: «Подумаешь!» Они не поняли, что оказаться в нужном месте, в нужное время — это было главным.

Последние пять минут Петров молчал, молчал уже из последних сил. Потому что он внимательно наблюдал за подозреваемыми. Он видел, как меняется в лице Кирилл, как сползает с лица бледность, как судорожно ходят скулы, он даже слышал постукивание зубов… Кирилл был похож на зверя… Еще мгновение… Еще мгновение…

— Передержал, — констатировал Петров, когда Кирилл бросился на Наталью Ивановну, схватил отвороты халата и стянул их крепко под самым подбородком.

— Я не убивал ее. Я не убивал Лялю. Не убивал, — то ли кричал, то ли шептал он. — Я не убивал. — И это было очень похоже на истерику, которую Леночка закатывала, когда не находила утром целых колготок. — Я не убивал, слышишь, ты…

Но самым неожиданным для Петрова было другое: синяя уже, но абсолютно спокойная Амитова тихо и твердо сказала: «Я знаю» — и наконец сняла пистолет с предохранителя…

Глава 21

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Они убили его дочь.

Они вырастили его внучку.

Они стали его семьей.

Пятнадцать лет он ненавидел их так, что успел полюбить.

И все это было теперь бессмысленным…

Он знал, что это Кирилл. И покойная жена знала, что это Кирилл. А потому пришлось принимать самое сложное решение в жизни. Убитая мать и убийца-отец. С этим нельзя жить. Одной такой драмы было бы достаточно, чтобы мир перевернулся, разорвался. Глебов не мог этого допустить. Но и простить этого он тоже не мог.

Но Жанна не должна была умереть… Это было против правил. Это не входило в сценарий. Они не должны были так поступить с Жанной. Жена-покойница говорила, что он — Глебов — застревающая личность. Чистая правда. Чистейшая. Но без Ляли он прожил пятнадцать лет, зацепившись за месть. А что осталось у него теперь, без этой полюбившейся ему бабенки с полным отсутствием чувства юмора? Жанна не должна была умереть. Ну может быть, только пострадать так, как страдал он. Но — не умереть.

Стройная жизнь и скрепляющая ее идея поставить всех на свои места разрушилась. Потому что в палате интенсивной терапии лежала Жанна, которая не хотела возвращаться. Глебов знал, что она не хотела возвращаться к нему. Назло. Не исключено даже, что она встретит там кого-нибудь, кого нельзя будет у нее отобрать. Толика, например. Значит, оставалось закончить кое-какие дела и…

— Положи пистолет, Наташа. Он тебя уже не спасет. — Глебов стоял в дверях и спокойно смотрел на происходящее. — Все твои тайны известны всем.

— И Дамиру?

— И Дамиру… Кирилл, — Глебов брезгливо поморщился, — отпусти ее. Сядьте все. Ситуация вышла из-под контроля. И чтобы не было лишних движений — я приехал не один. Смотрите, ведите себя хорошо, детки… Отпусти же ее… — Он немного помолчал, подождал, пока Кирилл уберет руки от Наташиной шеи, а Наташа осторожно положит оружие на тумбочку, а Славик сможет сглотнуть слюну. Потом сказал: — Значит, так… — Он вдруг снова замолчал.

Опыт оперативника подсказывал Петрову, что все это плохо кончится. Он даже читал о том, что убийцы, загнанные в тупик, начинают вести себя неадекватно: они просятся в монастырь, перед этим расстреливая все, что попадется под руку. Впервые в жизни Петров пожалел, что подарил свой бронежилет теще. В качестве ватника.

— Мне больше незачем жить, — изрек наконец Глебов. — И вам — тоже.

— Может, я пойду? — спросил Петров, считая себя лишним на этом празднике жизни. — Мне молока купить надо.

— И вам — тоже, — повторил Глебов. — Ни Афине, ни Даше, ни Толику…

«Спиритический сеанс, — подумал Петров. — Вот оно, началось. Сейчас заставит всех молиться». Будучи профессионалом, Петров прикинул, что на Глебова можно было повесить убийство двух-трех депутатов, но, к сожалению, не всегда сбывается все, о чем мечтается.

— Никому. Двадцать лет назад один из вас убил мою дочь. Пять лет назад один из вас убил Толика. В этом месяце погибли Афина и Даша.

— А Жанна? — спросил Петров осторожно.

— Толик подох сам, — буркнула Наталья Ивановна.

— Нет, милая. И брат твой об этом знает. А что касается Жанны… Я не знаю, я не знаю, что с вами со всеми делать. Но знаю точно, жить вам незачем. И давайте поставим точку в этом деле.

— В смысле умрем? — уточнил Славик.

— Какой ум! Просто аналитик, — улыбнулся Виктор Федорович.

— Подождите, подождите, если мы все умрем, то как распишем предыдущие убийства? Получится сплошное недоразумение… Кто кого? Это же непорядок, — засуетился Петров, предполагая, что «последнее дело Кузьмы» будет поводом не только для написания некролога, но может лечь в основу романа о службе Родине.

— Да какая разница. — Глебов скрестил пальцы. — Какая разница…

— Я не убивал Лялю, — твердо сказал Кирилл.

— Я — тоже. Я был маленький, — усмехнулся Славик.

— И я, — фыркнула Наташа.

— Ты всегда была маленькая, — согласился Глебов. — И потому осталась в живых. Надеюсь, замуж за меня ты не пойдешь?

— Ой, а давайте сначала поженимся, а потом уже все умрем, — предложил Петров, предчувствуя, что молока он сегодня не купит, если только не поедет в ночной супермаркет.

— Не пойду. — Наталья Ивановна вдруг страшно покраснела и украдкой взглянула на Кирилла.

— А к Толику? Наташа, труп его разложился, но следы… остатки лака… Понимаешь, лака для ногтей. Толик же не красил ногти?

— Ему было не на что купить, — тихо сказала она.

— Ну, вот видишь, значит, ты поняла. А Афина и Даша? Что скажешь, Славик? Что скажешь? Или скажешь ты, Кирилл? Или у вас была маленькая бригада? — Он снова замолчал.

— Так, значит, я тут лишний? — обрадовался Петров.

— Старый дурак, — спокойно сказал Кирилл. — Ты, папа Витя, просто старый дурак. Особенно если ты думаешь, что мы все — еще дети. Ты затеял игру, вот сам в нее и играй. А я не убивал. Я пятнадцать лет с этим прожил… Ты держал меня на ниточках, на веревочках. Да, я сам себя держал…

Петров подумал, что организация публичного дома на колесах — это очень редкий вид сублимации чувства вины, и прислушался повнимательнее. В конце концов, когда-нибудь его выгонят из милиции. И тогда он пойдет в психологи…

— А я не убивал… Понял? Старый ты козел… И деньги мне твои не нужны, и внучка твоя — тоже…

— Что? — Глебов вскочил со стула, вытянул шею и судорожно вдохнул воздух. — Что? Урод…

— Папа Витя, как же так? — Наталья Ивановна подошла к Глебову и обняла за плечи. В этом ее жесте не было ни эротики, ни тепла, ни жалости. — Как же так, папа Витя? Ты все знал, а этого не знал? Лялечка — не дочь Кирилла. Не дочь…

— А сын? — спросил Петров, немедленно делая пометку в блокноте. В какой-то мелодраме Леночка читала о звезде, которая на самом деле была мальчиком, но из него все делали девочку, а он-она не хотел… А потому вроде даже кого-то убил. — А что, от рождения такая гадость приключилась? Или операция по смене пола?

— Он дурак? — удивился Славик, внимательно рассматривая веснушки на лице Петрова-Водкина.

— Не больше, чем ты, — тихо сказал Кирилл.

— Меня жена из-за вас чуть не бросила, — сообщил Петров и повернулся к Амитовой: — Так что, Ляля — это сын?

— Ляля — это дочь, — спокойно сказала Наталья Ивановна. Господи, да что она, дураков не видела? Не буйный, и слава богу. — Дочь, но не его, а Толика… Моего Толика. — Для порядка она всхлипнула и остановила взгляд на Глебове.

— Какая у нас большая и дружная семья, — фыркнул Славик. — Ну, буквально все друг другу родственники…

Кирилл, очевидно, воспринял это заявление как путь к спасению и вызывающе-виновато посмотрел на Наталью.

— Еще не все со всеми, — отрезала она. — Так как же, папа Витя? Дошло?

— Понял, — прохрипел он. — Она сказала тебе об этом. Вот и причина… Она хотела с тобой развестись… Но если бы дочь была твоей, я бы тебя не бросил. А так — зачем нам отец с помойки? И за это ты ее убил? Молодец. — Почему-то Глебову уже было не больно. Он годами, он бесконечно, он ежедневно думал об этом, он не мог понять, никак не мог. Он виделся с ним, с Кириллом, каждый день, внутри все переворачивалось, но ради внучки… Ради семьи… Жена была права — застревающая личность. А ларчик-то открывался так просто!

— Я не убивал, — твердо сказал Кирилл. — Теперь я знаю. «Кто-то забрал халатик». Лялю задушили поясом от халата, но была она в сарафане… А я точно не переодевал ее. Знаешь, папаша, ее еще и отмыли, она должна была быть вся в томатном соке, в конфетах, в крупе. Мы дрались, я вывалял ее в продуктах…

— Кусались? — уточнил Петров.

— Иди ты…

— Да я давно прошусь. — Кузьма Григорьевич устало вздохнул. — Давно прошусь. А сейчас не жалею, что не ушел. Все правильно, Виктор Федорович, все правильно. Она уходила из общежития в халате, поясом которого была задушена, а нашли ее в сарафане… Это и тогда показалось мне нелогичным… А сейчас не кажется… Да, Наталья Ивановна? Ведь кто-то стирал ее вещи? И вещи Кирилла кто-то стирал? И сушил на веревке… И мы все видели, как этот халатик сушился… Правда, Наталья Ивановна?

— Чего ты ко мне привязался? — огрызнулась она. — Я и сама все знаю. Понял? Просто мне это не выгодно. А сейчас — гори оно все синим пламенем. Список тех, кого надо убить, длиннее, чем список выборщиков, которые должны за меня проголосовать. Пусть Дамир сам разбирается, что лучше, что хуже. А мужа мы моей Катюне сменим. Вон хоть на этого, тем более что Жанке он больше не нужен. — Она ткнула пальцем в сторону Славика.

— Это что, бред сумасшедшей? Или по правде такая жизнь? — тихо спросил кандидат в новые мужья по имени Славик.

— Ой, да наш мальчик решил изобразить невинность? — изумилась Наталья Ивановна. Жаль, что пришел Глебов, иначе вместо «невинности» она с радостью употребила бы другое слово — «целка». Это было бы логичнее и точнее. Но… — Это же надо, жить за бабский счет и считать себя мужиком.

— Не трогай хоть его, — попросил Кирилл.

— Кстати, ты напрасно, это же не твой сын. Афина нас всех за нос водила, чтобы скрыть грехи молодости.

— Хватит уже… — огрызнулся Кирилл.

— Что? — спросил Петров. — Опять тайны отцовства?

— Прекратить!!! — не своим голосом заорал Глебов. — Прекратить!!! Это вопрос жизни и смерти, вы что — идиоты?!! Все, что ли, идиоты?!! Прекратить!!! Они умерли!!! Все умерли!!! Как вам не стыдно…

— Стыдно, — сказала Наташа. — Нам очень стыдно, но пятнадцать лет мы все прожили убийцами… И знаешь, папа Витя, мы должны быть тебе благодарны. Без этого могли бы не вписаться. В новое общество. А? Скажи, Кирилл? А так — нам очень легко. Потому что мы знаем — человеческая жизнь ничего не стоит. Особенно если есть великая цель. Так что ори на себя или поступай назад в партию. Поди, партбилет не пропил? Значит, так, Кузя. — Наталья Ивановна повернулась и посмотрела на Петрова. — Тебя я недооценила, ты все правильно понял. Но… Слушай сюда, во-первых, мне и всем нам выгодно, чтобы сел Кирилл. Он пройдет под знаком Синей Бороды. Он убивал всех женщин, которые могли что-то знать о том самом первом убийстве.

— А когда он убивал Толика, то специально накрасил ногти? — поинтересовался Петров.

— Нет. Ты лучше меня слушай, потому что я к этому привыкла. Во-вторых, мне не интересно, чтобы история с моей дочерью, с ее похождениями выплыла наружу. А все, что будет говорить Кирилл, — это оговор и клевета. И в-третьих, у тебя нет никаких доказательств твоей гениальной теории… Кстати, и Виктору Федоровичу так понравится больше, он давно об этом мечтал. Следовательно, или ты его арестовываешь, или я его убиваю, сойдет за применение меры необходимой самообороны. Вопросы и предложения?

— Есть. — Славик поднял руку и, потупив глаза, заявил: — Я снимаю свою кандидатуру на выборах в вашу пользу.

— Отлично. Другие варианты? — Наташа прошлась по комнате, остановилась, сделала пару наклонов и растерла затекшую шею. — Ну и прекрасно. Вызывай людей… Пусть его забирают. А мы поедем готовиться к выборам. В крайнем случае, пусть посидит в камере, мы там его и уговорим… — Она лучезарно улыбнулась.

— Ты — паучиха, — сказал Кирилл.

— От паука слышу, — огрызнулась Наташа. — Виктор Федорович, вы как?

— Жанна придет в себя, — пробормотал побледневший Глебов. — Она придет в себя и защитит этого подонка.

— Не волнуйтесь, не придет и не защитит, — пообещала Наташа. И снова подумала о том, что Жанну все-таки жалко. Почему-то жалко больше всех. Но сделанного не воротишь. — Забирайте его. Или пристрелите при попытке к бегству…

— Это беспредел, — вздохнул Петров-Водкин. — Это самосуд. Или будут доказательства? Мы с Леночкой не потерпим!

— Потерпите! — отрезала Амитова. — Уже больше терпели. Все. Расследование закончено. Занавес. Папа Витя, можно я матюгнусь? А где он?

Наташа прислушалась… Скрип входной двери, лязганье кабины лифта и тяжелые шаркающие шаги… Ушел.

— Какие мы нервные, я не успела даже сказать, что у него внучка поумнела… — расстроилась Наташа.

— Она давно поумнела, — согласился Кирилл. — Она и дурой никогда не была.

— Значит, ее тоже убьют? — обреченно спросил Петров.

— Как убьют? Это не годится, это все нарушит, — засуетилась Наталья Ивановна. — А с другой стороны, черт с ней. Потом разберемся.

— Или уже убили? — разглядывая ногти, изрек Петров. — Может, уже убили… Вам ее не жалко?

— Всех жалеть, слез не хватит. Звони своим, иначе я позвоню прокурору. — Наташа весьма недвусмысленно погладила ствол своего молчащего друга — пистолета.

Через полчаса Глебов сидел в полутемном коридоре нейрохирургического отделения первой городской больницы и старался не плакать. Он умел сдерживаться. Он не проронил слезинки, когда увидел тело Лялечки на пыльной дороге, распластанное рядом с коровьими лепешками. Он сдержался, когда гроб опустился в яму и первые комья земли полетели в могилу. Он даже не понял, что через неделю похоронил жену. Он только дал себе слово. Он умел быть сильным.

Он так старался не плакать, что слезы самовольно и неуправляемо скатывались по плохо выбритым щекам и застревали в лагунах морщин. Ему незачем было больше жить… Но уйти к дочери и жене без Жанны он не мог. Он не мог ее оставить одну… Наверное, он ее любил. А главное, он ошибся. Он смертельно ошибся. И очень устал…

Через полчаса Буцефал, подогретый начальственным пинком, приехал и предъявил Кириллу Матвееву ордер на арест. Амитова и Славик выступили понятыми. Кирилл не сопротивлялся. Как знать, может быть, он действительно убил Лялечку, а потом вымыл, переодел и бросил на дороге? Чтобы напугать чужую дочь? А может, он потом в полном беспамятстве прожил пятнадцать лет, но, когда вспомнил, решил убрать свидетелей? Может быть, потому, что сопротивляться было бессмысленно и бесполезно…

А еще через полчаса Руслан, ошалевший от собственного бессилия и от того, что он не смог найти Лялю, обещавшую ждать… вдруг все отчетливо понял. Понял так ясно, как будто сам все придумал и осуществил. А значит, все или почти все поняла и она, Ляля. Он испугался… Он так сильно испугался, что вдруг теперь потеряет ее, что стало даже смешно… Все другое оказалось не важным: Катя, теща, деньги, положение в обществе. Все стало не важным, кроме желания быть рядом с ней. Еще вчера он был готов на подлости, а сегодня — только на подвиги. Но ему нужна была помощь. Ему зачем-то нужна была помощь. Или он просто не мог в одиночестве найти Лялю мертвой?

— Дамир Иванович, я потерял ее. Я потерял Лялю, — сказал он, выдерживая жесткий оценивающий взгляд родственника.

— А Катю?

— Нет, я потерял Лялю, — снова повторил Руслан.

— Она ее убила?

— Я не знаю. Может, не успела…

— Эта? — Дамир цокнул языком и улыбнулся даже горделиво. — Она очень шустрая, сынок. Ее ничем не остановишь. Только что ты хочешь от меня?

— Можно я возьму с собой пару ребят? Ваших…

— Мы семейные дела на всеобщее обозрение не выносим. Поехали… Если ты, конечно, знаешь, где искать…

Руслан молча кивнул и пошел к машине. Через пару минут великий Дамир, как простой смертный — без гранатомета, взвода автоматчиков и трех телохранителей, сел в простую японскую машину и молча закрыл глаза.

— Скажешь, когда приедем… Но учти, я прозвонил повсюду. Не знаю, где она… А твое поведение обсудим после. Все, не беспокой.

Поведение? Какое поведение? Разве это имело значение? Однажды Руслан уже решил, что он большой мальчик. Но оказалось, детские штанишки не выбросил. Штанишки, считалки и замирание в сердце. Это от сытости. И его, и Катюню тянет на приключения от сытости. Ясное дело. Но пусть дядя Дамир сам собирает трупы. И сам отрывает головы. Да, Руслан боялся. И если быть абсолютно честным, то боялся не только смерти, но и жизни. Той жизни, которая может у него начаться. Он, Руслан, исключительно удобная фигура для того, чтобы «раскрыть убийство любовницы». Цинично? Наверное, но другого выхода он не видел.

— Мы приехали, — осторожно сказал Руслан и быстро выскочил из машины.

— Только не туда… — ухмыльнулся Дамир Иванович, сладко зевая. — Хотя эта стерва вполне могла… И Толика мы нашли здесь, неподалеку…

В ушах у Руслана звенело от напряжения… А потому ему было совершенно все равно, какая стерва, при чем тут Толик, ему нужно было поскорее добраться до дома, до дачи за большим зеленым забором, где она могла быть. А могла и не быть…

— Будем взламывать? — спросил Дамир, приподнимая густую бровь.

— Я перелезу и открою. — Руслан легко перемахнул через ограду, открыл задвижку и бросился к веранде…

— Кто-то есть дома? — прохрипел Руслан. Внезапно севший голос… внезапно задрожавшие руки… Где она? Где они? В нос ударил резкий запах газа… — Что случилось? Лялька, отзовись… — Руслан заметался по коридору, распахивая двери в комнаты. — Лялька…

— Ну что, нашел? — Дамир переступил через порог и тихо скомандовал: — Свет не включать и быстро на кухню… Быстро… — Ему было уже не так смешно. Если Наталья убила девку и успела уехать — это одно. А если нет? А если девка осталась живой? Как хорошо, что он поехал сюда один. И никто не знает, куда и зачем он поехал. Если Наталья не успела, то у Кати не будет живого мужа. Ну, некоторое время не будет.

— Твоя? — Дамир показал толстым пальцем на нечто связанное, неподвижное, засунутое головой в духовку. — Твоя? Так вытаскивай, чего ждешь. И газ закрой…

Интуиция подсказывала Дамиру, что девушка жива. И это было крайне неприятно. Быстрые решения он принимать умел, но вмешиваться в любовные истории не любил, это было как-то не по-мужски. Может, пусть уедут? Ага, уедут, а через пару лет Руслан явится с предложением, от которого невозможно отказаться… Дамир Иванович вздохнул и обреченно снял пистолет с предохранителя… Не вынимая рук из карманов. Такая работа… Такая дурацкая жизнь…

— Хамы, ненавижу, — раздалось откуда-то из темного угла за шкафом. — Вон, убирайтесь вон…

— Наташа? — удивился и совсем уж расстроился Дамир. — Наташа?

— Маня! Марья Павловна. Я вызову милицию. Вы вторглись на территорию, которая является частной собственностью.

— Стоп! — Дамир облегченно вздохнул и подумал, что вот для таких моментов счастья он и старается… Он и работает… Ему стало смешно и легко, но рук из карманов он так и не вынул. — Мы, стало быть, помешали вам воспитывать внучку? Или вы играли с ней в бабу-ягу? Или вы готовите ее в космонавты?

— Ненавижу, — тихо, с ненавистью выдавила Марья Павловна, надеясь прекратить дискуссию.

— Жива? — спросил Дамир.

— Жива, — тихо ответил Руслан, задыхаясь от газа, нежности и щемящего чувства предстоящей расправы.

— Выноси, быстро, вон отсюда, пока я добрый! И чтобы ноги вашей на моей земле не было!

— Это в каких границах? — заинтересовалась Марья Павловна и игриво отбросила челку.

— В границах победившего татарского нашествия. Так что, дорогая? Стало быть, и зятя моего — тоже ты?.. Так за это — спасибо. А вот за все остальное — извини, не поблагодарю, бабуся… — Дамир достал из кармана пистолет и устало вздохнул. — Будешь молиться или как?

— Ненавижу нищету, — тихо сказала Марья Павловна и опустила голову. — А знаешь, татарин, она ведь сумасшедшая, Лялька наша…

— Ага, а потому убила свою мамашу в трехлетнем возрасте, а как выросла, то давай и другой народец подкашивать. Папеньку, чтобы за компанию, подружек, а потом и себя, любимую… Слушай, может, выйдем в лесок, потому что тащить тебя потом мне все-таки не с руки.

— Положение не позволяет? — усмехнулась Марья Павловна. — А ведь она, Лялька, знала… Только я подумать не могла, что дитя безмозглое столько лет притворяться может… А с другой стороны, что я без нее?

— Наверное, плакала, когда газом ее травила? А? — Дамир чувствовал себя Робин Гудом. Наверное, с тех пор, как десять лет назад он избавил мир от беспредельщика Кости Хмурого, который воровал детей и убивал женщин, он не ощущал такого полного удовлетворения от дела, которому служил столько лет. Определенно, это была его земля. А он на ней — санитар. И даже — главный врач.

— Плакала, — твердо сказал Марья Павловна. — Ненавижу нищету.

— Ляля, умойся, Кирилл одумается, он ведь тебя любит. Посмотришь, как все хорошо будет… Обещаю тебе. — Марья Павловна подала Ляле полотенце и замочила халатик. — Все пройдет, уверяю тебя. Все образуется. Не делай глупости… Девочка без отца — это… — Слова давались особенно трудно. Марья Павловна слышала весь их скандал и решила все для себя, когда Кирилл пулей вылетел из дома. Невестку можно уговорить. А если нет, то она все равно будет бабушкой внучки Глебова. И это другая жизнь. Без тени мусорных баков и перешитых кофточек. Без изможденного лица, недоедания и гнилых зубов. — Не надо принимать скоропалительных решений.

Ляля улыбнулась, фыркнула и ласково погладила свекровь по плечу.

— Ничего, все будет нормально. К вам я без претензий. Мы понимали друг друга. Но вашего сына я больше не люблю. И о дочери — вы ведь все слышали? Зачем жить во вранье? Тем более, что вон у Афины сыночек? Знаете? Ваш, наверное?

— Ляля, не надо, — попросила Марья Павловна, понимая, что уже ничего изменить нельзя. Она судорожно оттирала пятна на халате, стараясь, бог свидетель, сдерживаться из последних сил. Она надеялась, что это — не окончательно…

— Папе я уже все сказала. Хотела праздник устроить, может, и не права. — Ляля отвернулась к зеркалу, чтобы расчесать волосы.

Марья Павловна вытащила поясок, посмотрела по сторонам, отметила, что забор достаточно высок, тихо вздохнула и накинула поясок на тонкую шею невестки.

— Ну, как хочешь…

Ляля умерла быстро. Наверное, даже понять не успела, что умерла… Марья Павловна перетащила тело в сарай, а перед рассветом вынесла его на дорогу… Это уж потом, на обратном пути, Марья Павловна увидела внучку, которая радостно улыбалась и повторяла: «Бабушка и мама играют… Бабуля несет мамочку…» Марья Павловна отреагировала быстро: «Это не мамочка, а злая ведьма!» Пятнадцать лет она думала, что свела девочку с ума. И это было мучительно и приятно. Но…

— Ненавижу нищету, — тихо повторила она, глядя в дуло пистолета, из которого все еще не летела пуля. Добрый Дамир думал, что она молится. Как же! — А Толика я убила легко. Он хотел забрать дочку. Говорил, что детей двое, а денег ниоткуда не возьмешь. И Афину — легко. Она, дура, все думала, что это Кирилл… тогда, в деревне… А потом вдруг сомневаться начала, выискивать, вынюхивать… Не иначе Лялька проболталась.

— Не ври, бабуся, тебя просто страх одолел, что Глебов женится… на них… А ты — побоку…

— Кто бы там женился, все они — проститутки!

— Кроме моей Натальи, — согласился Дамир.

— А Глебову она не нравилась, — вызывающе заявила Марья Павловна. — Надо было вообще одну Жанку убирать. Потому что все другие для Глебова — мусор…

— В большом лесу деревьев не видно? — усмехнулся Дамир.

— Не видно… Но все вдруг вспомнили, стали кружево плести… Даже Дашка, уж на что дура, но память — фотографическая… — отметила Марья с оттенком гордости. — Надо же — сарафан ей не понравился! А Жанна с другого боку подобраться решила. С детского. Одна головная боль с этим Глебовым!

— Понимаю, — участливо и брезгливо сказал Дамир. Он не любил людей, которые сеют напрасную смерть. — Боялась остаться без денег — надо было воровать лучше, запасать на черный день. Боялась остаться без Глебова — надо было в глаза и в штаны ему залезть, чтобы «бабушка рядышком с дедушкой, снова жених и невеста». Хотя и не понимаю. Много лишних движений.

— Запаниковала, — согласилась Марья Павловна. — Слушай, а тебе киллеры в бригаду не нужны? У меня опыт «домашних» убийств.

— Ну, ты даешь! — восхитился Дамир. — А Кирилл, значит, за тебя сидеть будет… Интересные вы, русские…

— Как сидеть? — насторожилась она.

— Молча и пожизненно. Или умрет в камере…

Марья Павловна затихла. Она ненавидела нищету, но, как ни странно, любила сына. Это ничего, что пятнадцать лет он прожил в кошмарах. Не столько у него мозгов, чтобы переживать из-за забытого убийства. Даже если жертва — жена. Да и не так он ее любил… Жену-то. Зато пожил как сыр в масле. При других обстоятельствах ничего бы он не увидел. А так — пожил при обещанном коммунизме. Отлично. Прекрасно… Но в камере… Навсегда?

Это был ее сын. Ее маленький мальчик. Красивый и не очень умный. В детстве ему не хватало витаминов, он плохо учился. Мало читал, был нездоров, он до семнадцати лет не видел моря… Это был ее сын… А все остальное — только приложением к нему.

Она всегда соображала быстро. Выкрутиться Кирилл не сможет. Даже если Ляля будет свидетельствовать… Но разрешит ли Глебов, Дамир, все остальные, кто остался в живых? И что при этом будет делать она, Марья Павловна? Может, есть смысл бесследно исчезнуть в валежнике и быть найденной только через пару лет… Или не найденной вовсе?

— Убери пистолет, — твердо сказал она. — Я сама… Письмо можешь передать властям, а можешь оставить рядом с моим трупом. Так надежнее… Убери, сказала…

Круглым каллиграфическим почерком она начала писать: «Ненавижу нищету, а потому…»

Дамир достал пачку сигарет и закурил, полагая, что открытые Русланом окна уже достаточно освежили воздух в доме, газом уже не пахло… Он видел трюки и подороже, и подешевле. Один его товарищ, «поклявшийся мамой уйти через дыру в башке», сейчас отдыхает во Франции и очень смеется, когда ему напоминают о Дамире… Робин Гуд Робин Гудом, но дело прежде всего…

Марья Павловна закончила, внимательно посмотрела в окно и тихо сказала:

— Это быстро. Я предполагала… Не волнуйтесь…

Она прошлась по кухне, тоскливо оглядела хозяйство, налила в стакан из богемского стекла немного вина.

— Алкоголь может нейтрализовать… — засуетился Дамир.

— Цианистый калий? Вряд ли. — Она спокойно пожала плечами, что-то быстро бросила в рот… и через минуту Марьи Павловны больше не было.

Но Дамир видел и не такие трюки. Некоторые, чтобы избежать наказания, впадали в летаргический сон… Пришлось сидеть до вечера, почти до ночи… Странное дело, но ощущение счастья вдруг как-то само собой улетучилось, и он подумал, не зря ли так легко отпустил Руслана…

К утру на глебовскую дачу пробрались партизаны. Петров и жена его, Леночка. Кузьма Григорьевич так и не смог успокоиться, потому что арест невиновного, даже по инициативе Амитовой, — это было слишком. Леночка предложила план — тоже из Сидни Шелдона. Она сказала, что врага надо бить его же оружием. Петров содрогнулся, вспомнив о халатике и поясе. Но Леночка сказала, что они всего лишь запишут на пленку разговор, в котором Марья Павловна, прижатая к стенке арестом сына, обязательно сознается. «Не зверь же она», — сказала Леночка. Петров решил не разочаровывать жену.

Дамир Иванович долго стрелял по кустам смородины… Правда, из газового пистолета… Но Петров и Леночка не выбрасывали белого флага, а просто фиксировали количество выстрелов.

— Теперь они перейдут к боевым… — сказал Петров.

— Кто там? — крикнул радушный Дамир.

— Это мы, будущие прокуроры…

— Кузя? Забирай труп… — Дамиру было некогда. Служба. Кредиты, депутаты, спорт, семейные проблемы. Он был рад свалить на кого-то всю эту поганую историю. Лавры Ната Пинкертона ему были не нужны. Прощаясь с Петровым, он сказал: «Пойдешь ко мне аналитиком?» Леночка обещала подумать, потому что по ее прикидкам форма прокурора сидела бы на муже лучше.

Когда все формальности были соблюдены, Кирилла отпустили на свободу. Похороны его матери оплатила Амитова. Она же, на первых порах, исключительно из сострадания, смешанного с чувством небольшой вины, взяла на себя заботы о Кирилле. В принципе она была готова принять его предложение… Только он почему-то больше его не делал.

Наталья Ивановна отказалась участвовать в выборах, потому ей предложили пост заместителя министра здравоохранения.

Руслан уехал. Уехал с Лялей. Опасаясь преследований, он легко отказался от всех отцовских прав на дочь и позволил Кате сменить ребенку фамилию. На фамилию ее нового мужа. Славика. Этот брак должен был стать счастливым, потому что представлял собой союз двух профессионалов. Руслан ни о чем не жалел. Ну, разве что иногда… И только о машине. Впрочем, если вспомнить о Дамире, то и общественный транспорт будет в радость. Тем более, что за новой женой Руслан получил приданое. Не такое роскошное, но на все хватало. Глебов помог и ему и ей с работой. И с квартирой. В последнем разговоре по телефону Глебов назвал внучке номер счета, на котором лежат деньги. Но эти деньги можно будет получить только после его смерти.

Жанна так и не пришла в себя. Она только перестала искать вещи и бредить о каком-то халатике. Глебов перевез ее в роскошную частную больницу, он все еще надеялся, что…

Нет, он ни на что не надеялся. Он приходил в палату, брал ее за руку и тихо радовался, что она не может лишить его этого удовольствия. Иногда он позволял себе прикасаться к ее руке губами.

Жанне было хорошо. Море, обычно надоедавшее в течение трех дней, совсем не раздражало. Тихая и монотонная волна, мягкое солнце, теплый песок, лежать на котором было уютно… По пляжу бродили родные люди. Ляля, Афина, Даша, иногда с другого берега приплывал Толик. Марью Павловну они туда не пускали… Она маялась без дела и собирала бумажки, которые оставили туристы… Странные туристы, они почему-то не хотели задерживаться здесь больше чем на пару минут… К чему стремились? Куда спешили?..

Иногда Жанне было тревожно, она хотела кого-то позвать. Порой ее подруги таяли, как тени в полдень, и растворялись в жаре. Иногда ей было одиноко. Потому что она была как бы посторонней. А ей так хотелось участвовать… Она плакала и долго смотрела на море… Она знала, что по ту сторону ее никто не ждет. Она все-все знала.

А однажды к ней подошла Дашка, сказала: «Прости засранку, а?» — и тронула ее за плечо.

— Доктор, она умирает. Давление падает, пульса нет…

— Слава богу, хватит уже человека мучать!

— Но она не должна, я заплачу любые деньги.

— Не кричите, Виктор Федорович, вы же не на собрании.

— Но она умирает…

— Вот и не мешайте! Не мешайте! Виктор Федорович, что с вами? Ира, Катя… адреналин… Ах ты, черт… Не надо… Уже ничего не надо…

А за Дашкой вдруг появился смущенный Глебов. Он осторожно коснулся ее волос и сказал: «Так как по поводу замужества?» А она почему-то засмеялась и ответила: «Опять конкурс? Так ведь мы не все еще собрались…» А он улыбнулся: «Только ты…»

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Юрская
Злые куклы

Глава 1 ЗАКЛЯТЫЕ ПОДРУГИ

Глава 2 ПЕТРОВ-ВОДКИН. НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Глава 3 ЖАННА. В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ. И РАНЕЕ

Глава 4 ПЕТРОВ-ВОДКИН. СЛЕДСТВЕННЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ

Глава 5 НАТАЛЬЯ АМИТОВА СЕГОДНЯ И ДАВНЫМ-ДАВНО

Глава 6 ЛЯЛЕЧКА И ВСЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД

Глава 7 ДАША И ВСЕ. ДЕНЬ СЕГОДНЯШНИЙ

Глава 8 ГЛЕБОВ. ОБЫЧНЫЙ КУКЛОВОД

Глава 9 ДРУЖБА, НО ВСЕ-ТАКИ СМЕРТЬ

Глава 10 АФИНА, ЛЯЛЕЧКА И ДРУГИЕ БОЛЬШЕ ДВАДЦАТИ ЛЕТ НАЗАД

Глава 11 ПЕТРОВ-ВОДКИН СРАЖАЕТСЯ С МАФИЕЙ

Глава 12 ВЕРСИИ, РАВНЯЙСЬ — СМИРНО!

Глава 13 БЕЙ СВОИХ, А ТАМ РАЗБЕРЕМСЯ

Глава 14 НЕТ ПОВЕСТИ ПЕЧАЛЬНЕЕ НА СВЕТЕ… ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

Глава 15 КТО БЫЛ НИЧЕМ… ОПЫТЫ СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Глава 16 ВОЗДУШНАЯ ТРЕВОГА

Глава 17 ДЕТИ

Глава 18 КОНЦЫ С КОНЦАМИ… ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 19 КОГДА-НИБУДЬ БУДЕТ ЛУЧШЕ

Глава 20 ПРЕДФИНАЛЬНАЯ

Глава 21 ВМЕСТО ЭПИЛОГА