Хаим Граде

Безмужняя

Роман

От автора

Одной из самых сложных проблем раввинского суда всегда было вынесение определения по поводу безмужней жены, агуны. Талмуд и его толкования изобилуют вопросами и ответами относительно женщин, мужья которых пропали при погромах, на войне, в дальних поездках. Законы об агунах весьма многочисленны, и раввины опасались освобождать от брачных уз жену, если не было достоверных свидетельских показаний и доказательств, подтверждающих смерть мужа. Педантичный раввин мог быть — и чаще всего был — так же добросердечен, как и сговорчив, разрешая явно покинутой женщине снова выйти замуж. Мне не однажды случалось наблюдать мучительные метания признанных знатоков Талмуда между собственными сомнениями и состраданием к одинокой женщине, чью судьбу они призваны были решить. Поэтому описания «добрых» и «злых» раввинов всегда казались мне художественно примитивными, плодом наивных представлений.

По моему мнению, наша литература вообще не создала правдивых образов судей и законоучителей, которые для многих поколений были единственными духовными наставниками. Их изображали с предубеждением, заведомо отрицательно, огульно обозначая презрительной кличкой «служители культа», либо поверхностно — бороды, капоты, жесты; но между ними никогда не делали различия, как бы следуя формуле: «все раввины — на одно лицо». Порою же их вовсе лишали плоти и внешних примет, чтобы представить как символ добродетели и олицетворение чистой идеи, превращали в героев легенд, а то и в театральные маски, — ходульные и патетические.

Мне известны лишь единичные исключения в нашей литературе, когда творчески мыслящие художники изображали раввинов как реальных людей — ни слишком надмирными, ни слишком вульгарно земными. Свои юные годы я провел в синагогах и ешивах[1] Литвы и хорошо знал наших эрудитов, их человеческий опыт, нравы, образ мысли, их общественное положение и семейную жизнь. Я знал праведников, которым потусторонний мир представлялся реальностью, порою более подлинной, чем мир земной и повседневный быт. Я знал также жителей нашей бедной улицы и их отношение к завсегдатаям молельни — иногда уважительное и любовное, а иногда враждебное к знатокам и даже к самой Торе.

Эти взаимоотношения синагоги и улицы и борьба между раввинами из-за женщины, муж которой не вернулся домой после Первой мировой войны, стали темой романа «Безмужняя», действие которого развивается на фоне старого, устоявшегося уклада жизни виленских евреев.

* * *

Артур Шехтер, поклонник идишской литературы и мой близкий друг, стал первым читателем, оценившим роман с упомянутой мною точки зрения, и сделал очень многое для того, чтобы книга увидела свет.

Мой коллега, поэт Альф Кац, в этот раз, как и в случае с моими предыдущими прозаическими книгами, был моим редактором, и я признателен ему за его добрые советы и за его расположение ко мне.

Белошвейка Мэрл

Белошвейка Мэрл была девушкой веселой и смешливой, с искоркой в черных глазах, и всем парням из окрестных домов хотелось с нею целоваться. Замуж она вышла за столяра Ицика Цвилинга, одного из тех рабочих, что боролись с самодержавием и распевали: «Братья и сестры в труде и нужде». Ицик хоть и славный парень, говорили подруги, да не слишком хорошо зарабатывает. Мэрл не считала это недостатком. Она не уступала ему ни заработком, ни отвагой: в колоннах демонстрантов шагала рядом с ним.

Сватался к ней также богатый рыночный торговец и франт по прозвищу Мойшка-Цирюльник; он же требовал, чтобы звали его Мориц. Подруги Мэрл, белошвейки и перчаточницы, ненавидели Морица за то, что он высмеивал рабочих, выступавших против русского царя[2]. Мэрл тоже терпеть его не могла за его мерзкий характер, напомаженные жидкие рыжие волосы с пробором посередине, за его сальные мерцающие глазки и колючую усмешку. «Пусть уж лучше бедняк, да ровня мне», — подумала она и вышла за столяра.

Ицик был болезненный малый; вскоре после свадьбы у него стали выпадать зубы. Но трудился он с утра до самой ночи, только б заработать. Сестры Мэрл и ее мать-вдова говорили, что она стала похожа на дикую козу; самой ей странно было, что муж ее постоянно озабочен. И досадно было, что Ицик вовсе отдалился от своих товарищей-революционеров. Когда он во время работы меланхолично жевал деревянные стружки, Мэрл смеялась, крутя швейную машину, и пела подряд все песни, какие знала.

Началась война с немцами. Столяра забрали в армию. Он отправился в Восточную Пруссию с Первым Оренбургским полком, который был расквартирован в Вильне, и Мэрл надолго запомнила вопли женщин, прощавшихся со своими мобилизованными мужьями-солдатами, уходившими на фронт вместе с Ициком.

Вскоре пришли вести, что в Восточной Пруссии Оренбургский полк попал в топкие болота и погиб. Спаслись немногие. Мэрл надеялась, что Ицик был среди них. Она стала ждать конца войны и возвращения Ицика из плена.

Тем временем в Вильну вступили немцы, и в городе начался страшный голод. Пришлось Мэрл забыть о своем горе и начать заботиться о матери и о младшей сестре Голде, которые жили вместе с нею в отчем доме, в Рузеле. Мэрл должна была помогать и старшей сестре Гуте, вышедшей замуж за парикмахера Мотю, пьяницу и лентяя по прозвищу «торопливый тихоход».

По природе своей Мэрл была смелой женщиной. Она не пугалась, даже когда в городе начались бои и пули свистели над головой. Но она всегда терялась, когда рыночный торговец Мориц под любым предлогом заглядывал к ней и спрашивал:

— Ну, пишет тебе что-нибудь твой Ицик?

Мориц остался холостяком, и ему до смерти хотелось, чтобы белошвейка в отчаянии рвала на себе волосы оттого, что не вышла за него. Мэрл же думала иначе: как ни горько и тяжело ей, а все лучше, чем если б она вышла замуж за мерзкого Мойшку-Цирюльника.

Война окончилась, и оставшиеся в живых солдаты Оренбургского полка вернулись из немецкого плена. Они рассказали, что от одиннадцатой роты, в которой служил Ицик Цвилинг, не осталось ни души: все они погибли под самым первым и самым сильным обстрелом. Мэрл плакала целыми ночами, а днем за швейной машиной сидела с распухшими глазами.

Когда ушли большевики и в город вошли поляки[3], младшая сестра Голда вышла замуж, и попался ей такой же пьяница и лентяй, как и старшей сестре Гуте. Мэрл не могла терпеть, глядя, как Голда до полудня упрашивает своего лодыря вылезти из постели, а однажды, возмутившись, швырнула на пол тяжелые ножницы, чтобы не метнуть их в голову зятя. Лишь тогда он спрыгнул с кровати и кинулся на нее. Хорошо, что она успела выбежать из дома. В отместку зять подружился с рыночным торговцем Мойшкой-Цирюльником, и тому уже не нужно было искать предлог, чтобы приходить в дом белошвейки и надоедать ей. Мойшка-Цирюльник назойливо повторял:

— Война окончилась, царя свергли, а ты по-прежнему белошвейка, да к тому же безмужняя жена…

Мориц был ей так противен, что она ему и не отвечала. А про себя решила, что поселится отдельно и избавится разом и от Цирюльника, и от зятя. Она хотела забрать с собою и мать, ее заработков хватило бы на двоих. Но Кейла ответила, что Мэрл должна жить с мужем, а не с нею. «Что же будет, что же будет!» — сокрушалась старуха: другие женщины, чьи мужья были с Ициком в одной роте, уже снова вышли замуж, а Мэрл все ждет. Ее Ицик был честным человеком и не покинул бы ее. Ясно, стало быть, что его нет в живых. А раз уж дочь не хочет доставить матери радость и снова выйти замуж, то лучше уж мать уйдет в богадельню, только б глаза ее не видели такого горя. А будет Мэрл жить отдельно — может, и найдет себе подходящего человека.

Кейла поселилась в богадельне, а Мэрл переехала из домика в Рузеле на Полоцкую улицу. Она нарочно выбрала этот малонаселенный район, там ее никто не знал, и некому было надоедать с состраданием и сочувствием. Полоцкая улица была окружена садами, неподалеку находилось еврейское кладбище. Покойников везли по мосту к Верхнему Заречью и мимо рынка, а с похорон возвращались, согласно обычаю, другой стороной — по Полоцкой.

Пришла весна. Мэрл сидит в своей новой квартире, склонившись над швейной машиной, и кажется ей, что она слышит, как шелестят и шепчутся тысячи тысяч листьев на деревьях в окрестных садах. В открытое окно влетает пчела, ударяется несколько раз о потолок и улетает прочь, будто от увядших цветов. Мэрл так сжилась с тишиной, что жужжание исчезнувшей пчелы долго еще дрожит в ушах, словно звук лопнувшей золотой струны. Чаще и чаще нажимает Мэрл педаль машины, чтобы стальной стук заглушил жужжание; нитка в игле тянется бесконечно, как ее одиночество. С улицы слышны шаги, множество шагов — это евреи возвращаются с похорон. Мэрл выглядывает в окошко и смотрит им вслед, пока они не скрываются из виду. И снова сидит одна, одинокая в пронизанной солнцем тишине, слушая шелест и шепот листьев на деревьях в окрестных садах.

Однажды Мэрл пошла на похороны давней своей знакомой, которую знала еще с девичьих лет. Она слушала, как женщины, ее бывшие подруги, кричали покойнице в незасыпанную могилу, чтобы покойница стала доброй заступницей им, их мужьям и детям. Когда могилу засыпали, женщины окружили кладбищенского хазана[4], и каждая заказала заупокойную молитву от себя и своей семьи. Мэрл удивлялась подругам: в молодости они, бывало, ходили на демонстрации против русского царя, а теперь, гляди-ка, что с ними стало!

Прежде чем уйти с кладбища, заплаканные женщины обступили белошвейку и стали расспрашивать, чем она занимается. Они оправдывались, что замучены детьми и так загнаны, что даже высморкаться некогда. Что за жизнь, если видимся только на похоронах! И так же слезно, как прежде обращались к покойнице, они говорили:

— Мэрка, что ты сидишь, опустив руки? Выходи замуж, хоть еще раз в жизни мы встретимся по счастливому поводу!

Мэрл в ответ улыбнулась, но с ними не ушла, сказала, что хочет подойти к могиле отца. Она осталась одна и смотрела на свежий холмик, словно советуясь с покойницей, следует ли ей снова выходить замуж. По другую сторону свежей могилы стоял, опираясь на палку, кладбищенский хазан и смотрел на белошвейку. Он слышал, что говорили ей подруги. Хазан спросил Мэрл, не хочет ли она заказать заупокойную молитву, а когда она кивнула в ответ, осведомился о ее имени и об имени ее покойного отца. Затем хазан начал нараспев читать «Боже, преисполненный милосердия», а посередине молитвы остановился, подождал, чтобы она назвала имена своего мужа и детей. Так он еще раз проверил, верно ли понял разговоры женщин о том, что Мэрл одинока, не ослышался ли. Но женщина не откликнулась на паузу в молитве, и хазан завершил чтение с большой проникновенностью, всхлипывая, как если бы поминал душу собственного родственника. Мэрл хотела заплатить ему, но хазан отказался: он читал молитву не ради денег. Вечерело, других похорон не ожидалось, и они ушли с кладбища вместе.

По дороге хазан рассказал, что зовут его Калман Мейтес, по профессии он маляр, но в последнее время у него нет работы. А так как Калман еще и хазан, то он ходит на кладбище читать заупокойные молитвы. И если Мэрл хочет знать, Калман расскажет о себе всю правду. Собственно, привычка посещать кладбище появилась у него после смерти жены. Однажды он пришел на кладбище, где как раз были похороны, а старого кладбищенского хазана не оказалось на месте. И он, Калман, сжалился над провожающими и помянул их перед усопшей. С тех пор он и стал изредка ходить на кладбище. Но лишь только найдется работа по специальности, он это дело бросит. А возможно, что и раньше, чем найдется работа, Калман оставит это дело. Он слышал, как женщины говорили, что Мэрл одинока. И он хотел бы спросить, где ее муж?.. Не вернулся с войны? А ведь война окончилась много лет назад, удивительно, что Мэрл до сих пор не обратилась к раввинам! Он вдовствует всего несколько лет и то уже не может выносить одиночества. Она живет на Полоцкой? Так ведь он проходит мимо ее дома всякий раз, когда идет на кладбище…

Хазан проводил ее до дому и пожелал им обоим встретиться при более радостных обстоятельствах. А Мэрл остановилась на крыльце, прислонилась головой к перилам и подумала, что мать права: Ицика уже нет в живых. Она еще помнит его, но в сердце своем уже больше не чувствует.

Кладбищенский хазан сватается

Неделю спустя Мэрл вдруг услышала, что под самыми ее окнами по тихой Полоцкой улице кто-то расхаживает, постукивает палкой по булыжнику, покашливает, словно хочет привлечь к себе внимание. Она выглянула в окно и увидела кладбищенского хазана Калмана Мейтеса: уставился на ее домик, глаз не сводит.

— Кого вы ищете? — с игривостью цыганки-гадалки спросила Мэрл.

Калман Мейтес ответил, что ищет, где бы ему дали глоток холодной воды. Мэрл пошла отворить ему дверь и подумала, что лето ее жизни уже прошло: к ней сватается старик из похоронного братства.

Калман вошел в комнату, держа в руке палку, торжественно, подобно ангелу смерти, что стучится к покойнику на третий день после похорон. Забыв, что минутой раньше он изнывал от жажды, хазан уселся за стол и спросил:

— Вы были у раввинов?

Мэрл печально улыбнулась и ответила, что никто ее не ждет. Но Калман поклялся, что хотел бы так верить во все хорошее, как он уверен в том, что в охотниках до нее недостатка не будет. Не следует ей быть более благочестивой, чем требует Тора, произнес он мелодично и начал говорить нараспев, как раввин, читающий Талмуд: поскольку прошло пятнадцать лет с тех пор, как ее муж отправился на войну; поскольку из роты ее мужа никто не вернулся; поскольку он был болезненным и мог, стало быть, умереть собственной смертью, она не должна больше страдать. Изумленная Мэрл спросила, откуда он знает, что ее муж был болезненным, и Калман промямлил, что узнал об этом от ее матери. А у сестер он тоже был? — засмеялась Мэрл. Нет, ответил он, только у матери. И он знает, что Мэрл когда-то была жизнерадостной, а красива она и сейчас. Так почему бы ей не сходить к раввинам и не получить освобождение от брака?

— Если я захочу выйти замуж, то найду мужчину, который возьмет меня и без разрешения раввинов, — уже сердясь, возразила она.

Калман поспешно глянул в угол, где стояла его палка, как бы собираясь бежать от таких беспутных речей, однако не двинулся с места и продолжал говорить с еще большей невозмутимостью, но уже без торжественного напевного тона.

Конечно, найдутся охотники взять ее в жены и без официального освобождения. Но к чему огорчать старую мать? А вольнодумец, который не считается с предписаниями Торы, не посчитается и с людским мнением и со временем может бросить ее. Он, Калман Мейтес, не пожелает зла женщине, которая откажется стать его женой. А нынешние клянутся в вечной любви, но если женщина не хочет слышать об их вечной любви, они желают ей самого худшего зла, — заключил Калман, и Мэрл догадалась, что мать рассказала ему и про Мойшку-Цирюльника. И вправду, перекупщик не стал бы добиваться разрешения у раввинов. Он женился бы на ней, чтобы мучить ее за то, что она не стала когда-то его женой, а после исчезновения мужа — любовницей.

Мэрл поглядела на гостя, на его круглое бесхитростное лицо, словно увидела его впервые. Он вовсе не так прост, как кажется, подумала она и извинилась, что не может больше сидеть с ним за столом. Она должна сегодня закончить еще один заказ, но он может остаться и продолжать разговор, ей это не помешает. Мэрл села за швейную машину и подтолкнула под иглу кусок полотна. Чаще, чем в полотно, игла попадала в ее пальцы, но боль в сердце была намного острее, чем уколы иглы. Калман говорил и говорил, а Мэрл гнала швейную машину, словно торопясь догнать и вернуть утраченные в безмужней жизни годы.

Кейла попросила дочь, ради Бога, прийти к ней в субботу. Когда Мэрл в субботу явилась в богадельню, она застала у матери обеих своих сестер. Мать сразу запричитала:

— Уж сделай что-нибудь! Три дочери у меня, а радости от них столько, что даже моим врагам я бы такого не пожелала! Сделай так, чтобы раввины тебя освободили.

— Я не собираюсь замуж, — заупрямилась Мэрл. — А решусь, так у раввинов разрешения просить не стану.

— Пока я жива, тому не бывать! — вспылила Кейла. — А если не хочешь, чтобы я перевернулась в гробу, не делай этого даже после моей смерти. Я никогда не мешала тебе жить, как ты хотела. Ты не дочь раввинши, но лучше мне не дожить до того, что тебя будут называть «двумужней». Мойшка-перекупщик мне тоже не по нраву — он издевается над тобой, сыплет соль на раны. Но реб Калман — благородный и благочестивый человек!

Старшая сестра, Гута, жившая в дешевых домах баронессы Гирш, принялась раскачиваться из стороны в сторону, уговаривая: Мэрл ждет хорошая жизнь, ведь маляр реб Калман имеет в одном ногте своем больше человеческого, чем ее пьяница в голове и сердце, в теле и душе. Беда, что невеста слишком уж хороша собой — ведь маляр благочестив. Был бы ее пьяница благочестив, не допустил бы, чтобы она, Гута, так мытарствовала с детьми. Что с того, что он парикмахер, если кроме собственных завитых усиков он ничего не расчесывает и не подстригает. Работает полдня здесь, полдня там, пока его не выгонят. Он возится с одним клиентом, а другие успевают подстричь десятерых. Его хозяин клялся, что этот пьяница не раз оставлял клиента с намыленными щеками, а сам бежал опрокинуть рюмку. Да и к тому же стрижет он так, как в старину стригли казаков. А современные молодые люди не любят выбритых, как у казаков, затылков; современные молодые люди любят, чтобы волосы от затылка книзу сводили на нет ножницами.

— Что ты морочишь голову своим мужем? — вмешалась младшая сестра Голда.

— Я же и говорю, — продолжала, раскачиваясь, Гута. — Хазан поет «Боже, преисполненный милосердия», и мой пьяница тоже твердит о «преисполненном». Так у него называется выпить полный стакан водки. А маляр согласен даже заупокойные молитвы читать, лишь бы заработать.

— Какие там молитвы! — перебила ее Голда, испуганная неуместной болтовней сестры. — По-твоему получается, что маляр — могильщик! Он ходил на кладбище просто так, а теперь и совсем перестал. Говоришь, твой пьяница стричь не умеет? А мой пьяница, что ли, умеет шить? — тут уже и Голда принялась горестно причитать: — Заплаточник зарабатывает больше, чем он! А ведь мог быть портной — первый сорт! Так ведь он не хочет смотреть, как нынче кроят! Теперь шьют «мешком», а мой лентяй все кроит по фасонам, какие были при царе Горохе — с талией по фигуре и с узкими лацканами. Полы у него наискось, спина морщит. Вот заказчики и швыряют ему пиджаки прямо в лицо… Послушай меня, Мэрка, соглашайся на сговор с маляром!

Мэрл слушала и разглядывала большую комнату богадельни. На кроватях лежали и стонали тощие старухи. Одна, в чепце, сидела на краю постели, свесив короткие ноги в шерстяных вязаных чулках, и водила носом, на который были нацеплены очки в медной оправе, по строчкам «Тайч-Хумеш»[5]. В другом углу высокая старуха с одеревенелым вытянутым лицом жевала беззубыми деснами сухую корку. Да и Кейла за последнее время распухла и не могла сойти с постели. Она сидела, облокотившись на три подушки, и грела свои посиневшие и отекшие руки о горячий чайник, пока ее дочери, Гута и Голда, закутавшись в платки, как на морозе, уныло раскачивались и изливали свои горести перед Мэрл.

В черных глазах Мэрл, как в юности, вспыхнула и разгорелась искорка. Мрачное веселье овладело ею: жениха она повстречала на кладбище, а сговор обсуждают в богадельне. Не хватает только самого кладбищенского хазана, который мог бы, словно провожая покойника, появиться здесь со своей палкой… И Мэрл громко расхохоталась.

— Как тебе это нравится, мама! — всплеснула руками Голда. — Как была дикой козой, так и осталась!

Но в следующую субботу, когда торжественно наряженный Калман Мейтес пришел к Мэрл, она встретила его так, словно ждала. Калман рассказал, что всю минувшую неделю работал по своей малярной специальности в другом конце города и у него не было времени и возможности прийти из такой дали. Мэрл пригласила его к столу, и Калман не отказался. Умываясь перед едой, он лил много воды на руки, но ел мало и от смущения почти не глядел на Мэрл. Лишь во время благодарственной послеобеденной молитвы он почувствовал себя уверенней и, закрыв глаза, распелся так сладостно и вдохновенно, что Мэрл ощутила, как ее охватывает теплое чувство родства и близости. Если бы эти бывшие революционерки, ее подруги, слышали, как он сейчас поет, подумала она, то так же утирали бы слезы, как тогда на кладбище, когда Калман молился по покойнице. Мэрл повернулась к окну, и взгляд ее устремился далеко — поверх садов, к Рузеле, к соседней с нею роще, к тем местам, где она родилась и где в девичьи годы пела совсем не те песни, какие пел здесь Калман.

Вдруг она спохватилась, что ее гость произносит благословения, а она сидит простоволосая. Мэрл накинула на голову платок и вновь уселась за стол напротив своего гостя, притихшая, погруженная во мглу субботних сумерек.

Раввин из двора Шлоймы Киссина

Калман Мейтес неспроста говорил о том, что агуна может получить у раввинов разрешение на брак. Он предварительно обсуждал это с порушем[6] из молельни Виленского гаона[7]. Тот сунул конец бороды в рот, долго жевал, морщил лоб и, наконец, ответил, что об этом случае можно поговорить. Поскольку женщина была агуной много лет; поскольку никто из мужчин, бывших в одной роте с ее мужем, не вернулся; поскольку имеются свидетели, слышавшие на полях войны, что вся рота погибла, и поскольку муж ее был болезненным и мог умереть собственной смертью, — на это поруш сказал, что если думать об этом деле с практической целью, а не из интереса к Галохе[8], то следует обратиться к раввину из двора Шлоймы Киссина — реб Лейви Гурвицу, которого виленские раввины уполномочили решать дела халицы[9] и безмужних жен.

Реб Лейви Гурвиц в юности отличался выдающимися способностями, и реб Иоселе, старший виленский законоучитель, взял его в зятья. У реб Иоселе было еще несколько зятьев и сын, все раввины. В городе поговаривали, что реб Лейви Гурвиц — из хасидов[10]. Виленские законоучители и даже местечковые раввины в те времена носили мягкие гамаши, а из-под брюк реб Лейви выглядывали полусапожки из сыромятной кожи. У него была манера быстро-быстро бежать по улице и даже по дому; он кричал во время молитвы и первым завершал Шмоне эсре[11]. Реб Лейви не любил проповедников и обращался на «ты» даже к взрослым ешиботникам[12]. Во всем этом виленские миснагиды[13] усматривали железные доказательства того, что зять реб Иоселе — из хасидов. Люди поговаривали, что он редко берет в руки Гемору[14]; но соседи из двора Шлоймы Киссина рассказывали, что в окнах у реб Лейви свет горит до глубокой ночи и что якобы он бегает по всем комнатам с маленькой книжечкой Псалмов в руке и так громко взывает к Богу, что весь двор не может глаз сомкнуть.

Реб Лейви Гурвиц испытал много несчастий. Его жена после первых и единственных родов сошла с ума и вот уже двадцать лет жила в сумасшедшем доме. Единственная дочь его с детства страдала тихим помешательством, а когда подросла, стала бить окна. Отец долго терпел и держал ее дома взаперти. В конце концов он вынужден был позволить отвезти свою единственную дочь в сумасшедший дом. Раввин остался в одиночестве и до полуночи метался по своим большим, пустым, освещенным комнатам с книжечкой Псалмов в руках.

Обслуживала его соседка по двору Хьена, старая одинокая женщина. Она каждый день убирала в комнатах, приносила воду и готовила пищу. Однажды Хьена рассказала соседям, что она слышала, как свояки уговаривали реб Лейви взять разрешение от ста раввинов и жениться на другой, так как на выздоровление его жены уже нет надежды. Реб Лейви возражал своим своякам-раввинам, что его будут осуждать: ему, мол, как молоденькому, жениться захотелось, когда у него жена и взрослая дочь в лечебнице.

Еще некоторое время родственники не оставляли его в покое и по нескольку раз в месяц являлись все с тем же разговором. Соседи видели это и каждый раз с нетерпением ожидали сумерек, когда Хьена возвращалась от раввина. Весь двор хотел знать, удастся ли убедить раввина. Но Хьена рассказывала, что раввин бегал вокруг стола и даже говорил в рифму. Виленские евреи, мол, скажут: что пасущему стадо разрешается, нам тем более не запрещается.

Соседи качали головами: реб Лейви, видно, из тех, кто готов остаться без двух зубов, лишь бы другой без зуба был. Если уж виленские евреи для него — стадо, неудивительно, что его невзлюбил весь город. В пятницу после захода солнца он первым являлся в синагогу и, заметив какую-нибудь женщину, ставящую свечи минутой позже, чем полагается, набрасывался на нее, крича, что Всемогущий не нуждается в ее свечах. Пусть бы лучше велела своему мужу вовремя закрывать лавку, кричал он. Пусть бы лучше она не возилась со своим варевом вплоть до самой субботы, пусть соблюдала бы кошер[15] и святость семейного очага, кричал он. Пусть бы она оберегала своих детей от школ, где их совращают в христианство. Видно, он смотреть не может на десятки свечей, которые женщины ставят возле кантора[16], потому что ни жена, ни дочь — никто не зажигает свечей в его доме. Потому-то, наверное, и хотят свояки женить его, чтобы он перестал бросаться на людей.

Так говорили о нем соседи. Но Калман Мейтес не был ни соседом, ни именитым горожанином и ничего не знал о раввине Лейви Гурвице. Бодро вошел он к раввину, но тут же пал духом. Он увидел низенького широкоплечего человека с густой квадратной бородой, который вихрем носился по комнате, топал своими полусапожками и стонал, как будто у него болели зубы. Раввин не подал ему руки, не пригласил сесть.

И все же Калман, скрепя сердце, стал рассказывать со всеми подробностями об агуне. Раввин ни на минуту не замедлил своих быстрых шажков, слушал краем уха, поглядывал на полки с книгами — то на одну стену, то на другую, — словно разом охватывая взглядом всю мудрость, заключенную в них. Вдруг он остановился перед посетителем:

— Не о чем говорить. Если нет достоверных свидетелей, видевших мужа мертвым, раввин ничего не может сделать, совершенно ничего.

Но маляр слыхал от поруша в молельне гаона, что об этом случае можно толковать, и снова попытался начать сначала: уже скоро шестнадцать лет, как муж ушел на войну; никто из его роты не вернулся; к тому же он был болезненный и мог умереть собственной смертью. И где это написано, что свидетели должны собственными глазами видеть труп покойного?

— Где это написано? — Борода реб Лейви взметнулась, точно от сильного порыва ветра. — В Мишне[17] это написано, в Геморе это написано, у Алфаси[18] это написано, у Рамбама[19] это написано, в Шулхан орух[20] это написано! — наступал раввин на Калмана и, подобно огненным пощечинам, швырял ему в лицо имена авторитетов и названия трактатов. — Если свидетель видел мужа при последнем дыхании — не годится: надо, чтобы видели, как отлетела душа. Если видели его разрезанным — не годится. Прибитым гвоздями к столбу — не годится. Зверь пожирает его члены — не годится; разве что зверь или птица пожирают его мозг, его сердце, его кишки. Если свидетель видел его упавшим в Великий океан — не годится. В яму со львами — не годится; разве что в яму со змеями. И если идет война, а жена говорит, что ее мужа убили, она не заслуживает доверия: может случиться, что она слыхала о гибели солдат его полка, и ей кажется, что и ее муж был среди погибших. Есть также мнение, что во время войны слова жены не заслуживают доверия, даже если она говорит, что похоронила мужа собственными руками. А вы мне рассказываете сказки о том, что никто из роты не вернулся!

Но реб Лейви уже обращался к распахнутой настежь двери. Калман скатился со ступенек, закиданный распятыми, зарезанными, истерзанными и утопленными. Лишь на улице он перевел дух, вытер пот с лица и зашагал к порушу, в молельню гаона:

— Вы, ребе, сказали, что об этом случае можно толковать. Однако раввин из двора Шлоймы Киссина даже и слушать меня не захотел. — И Калман рассказал, как реб Лейви кричал, топал ногами и наотрез отказал ему.

Поруш невозмутимо ответил, что в смысле допустимости обсуждения этот случай таков, что о нем можно толковать. Но сам он — не виленский законоучитель и не имеет права вмешиваться, и уж ни в коем случае не желает иметь дела с реб Лейви, заядлым фанатиком, который способен разодрать человека, как селедку.

Но Калман не хотел уступать. Он ощутил огромный прилив сил и решил, что обязан переубедить раввина. Надо отправить к нему таких же несчастных, как и он сам. И это должны быть женщины!

Рассказать все Мэрл Калман побоялся. Она может опять сказать ему, что найдет себе мужа, который не будет просить разрешения у раввинов. Калман отправился к сестрам Мэрл и настроил их так, чтобы они заморочили раввину голову и разжалобили его. Гута и Голда не заставили себя долго упрашивать, накинули платки и с плачем отправились к раввину. Но если бы маляр увидел, как повел себя раввин на этот раз, он не поверил бы своим глазам.

Сидевший за столом в глубоком кресле реб Лейви Гурвиц слушал, опустив голову, а когда он поднял взгляд на женщин, чтобы ответить им, его лицо было влажным и бледным, перекошенным, как будто бы он очнулся после обморока. Он закрыл глаза и заговорил сдавленным голосом, в сильном угнетении духа.

Они могут поверить ему, сказал он, что сердце его разрывается на части. Никто не может лучше, чем он, понять, что значит многие годы жить в полном одиночестве. Ох, как он это чувствует и понимает! — сжал он веки, чтобы ни в коем случае не позволить слезам покатиться из глаз. И если его не спрашивают, он не вмешивается. В нынешние времена не боятся Бога, так станут ли бояться раввина? Но когда его спрашивают, он обязан решать в согласии с Законом. А Закон таков, что до тех пор, пока нет свидетелей, которые собственными глазами видели мужа мертвым, агуна не может выйти замуж.

И реб Лейви как бы снова впал в беспамятство.

Перед тем как сестры отправились к законоучителю, Калман предупредил их, что будут они иметь дело с непреклонным человеком, беспощадным даже к самому себе. Его жена уже двадцать лет сидит в сумасшедшем доме, но он не женится на другой, хотя раввины и согласны ему это разрешить. Гута и Голда готовились устроить упрямцу жуткий скандал, что, мол, он волен быть самоубийцей, но быть убийцей их сестры они ему не позволят. Но когда они увидели, как он их слушает и как сочувствует им, то уткнули лица в свои платки и, притихнув, ушли из дома раввина.

Гута и Голда пошли к сестре и все рассказали. И добавили, что, если бы мать не закляла себя обетом умереть до того, как ее дочь пойдет против Закона, — их, сестер, ни капельки не тронуло бы замужество Мэрл без разрешения раввинов. Испуг и злость охватили Мэрл: значит, судьбу свою она проиграла навсегда?! Раввин говорит, что хоть она и не получает известий о муже уже шестнадцать лет, это еще не доказывает, что его нет в живых. А если Ицик жив и не хочет о ней знать, она тем более вправе выйти замуж. О, если б она знала, что он живет с другой, она давно бы уже имела другого мужа! Но если Ицик мертв, как ей подсказывает сердце и как явствует из тысячи доводов, то почему же она обязана душить себя одиночеством до самой смерти? Теперь она именно поэтому, назло всем, станет искать себе мужа, настоящего мужчину, которого ничем не запугаешь, не такого, как кладбищенский хазан, что не может шагу ступить без разрешения какого-то несчастного раввинишки.

Калман вполне понимал, что другой такой красивой и хорошо зарабатывающей женщины ему больше не встретить. Его счастье, что Мэрл настолько сбита с толку судьбой, что готова идти под хупу[21] даже с ним. Это сокровище, которое нельзя упускать из рук. Но Калман всю жизнь был благочестив и боялся пойти против решения раввина. Он также знал, что мать Мэрл только потому стоит за него горой, что он ведет себя по еврейскому закону. А если он решит жениться без разрешения раввинов, старуха тут же станет отговаривать дочь.

И снова Калман расспрашивал, вынюхивал, бегал, пока однажды не хлопнул себя по лбу: он стоит в воде и просит напиться! Ведь можно пойти к раввину Ошер-Аншлу, что в Гитки-Тойбином переулке. Реб Ошер-Аншл, брат жены реб Лейви Гурвица, занимается разводами, а ведь это почти то же самое, что халица и освобождение агуны. Калман вообще не мог понять, почему делами разводов и освобождения агун занимаются разные раввины.

Реб Ошер-Аншл — раввин по разводам

«К чему особый раввин по разводам и отдельный раввин по делам халицы и безмужних жен?» — такой же вопрос задавали себе и другие виленские евреи; вот какое разумное объяснение они давали этому обстоятельству. Когда агуна или вдова, которая не может получить халицы, приходит к раввину жаловаться и просить, чтобы он нашел для нее выход из такого положения, лишь человек с железной волей может ей отказать. Поэтому виленский ваад[22] поручил эти дела реб Лейви Гурвицу, который и сам был горемыкой, а своим криком мог заставить замолчать даже самого заядлого спорщика. Иное дело, если приходят насчет развода. Молодожены ссорятся, бывает, по нескольку раз в году — и тотчас бегут разводиться. И если раввин несдержанный, он может взять да и согласиться, пойти им навстречу и развести их без волокиты. Те, чтобы насолить друг другу, переженятся с другими, а потом будут рвать на себе волосы! Немало вспыльчивых людей и среди коэнов[23]. А если такой коэн дает развод жене, он уже не сможет снова на ней жениться, даже если одной ногой упрется в землю, а другой — в небо. Что за вид имела бы Вильна, если б разводами ведал реб Лейви Гурвиц! Поэтому виленский ваад уполномочил реб Ошер-Аншла решать дела о разводах. Реб Ошер-Аншл, раввин из Гитки-Тойбиного переулка, — самый невозмутимый человек на свете.

Так в городе объясняли это обстоятельство, а реб Ошер-Аншл действительно считал, что в девяноста девяти случаях из ста приходят не чтобы развестись, но чтобы высказать все, что накипело на душе. Каждая сторона хочет, чтобы раввин признал именно ее правоту. Но реб Ошер-Аншл понимал: признать правоту одной стороны — значит разжечь еще большую ссору; поддакивать обоим — значит оказаться дураком в глазах и тех, и других; поэтому он занимал компромиссную позицию и молчал. Муж и жена кричали, перебивали друг друга, а раввин в это время глядел в книгу.

Случалось, что пришедшему разводиться молодому человеку становилось любопытно взглянуть, что же с таким увлечением читает раввин именно тогда, когда к нему обращаются по важному делу. Взглянув же, он застывал, раскрыв рот: раввин читал «Еврейскую энциклопедию». И хотя разводящийся проникался еще большим почтением к раввину, который знает и русский язык, он все же чувствовал себя несколько оскорбленным, так как полагал, что раввин ищет в книге решение спора.

— Говорите, говорите, я слышу каждое слово, — поднимал реб Ошер-Аншл глаза на внезапно замолкшего мужа. — Я хочу узнать, когда построили старую синагогу в Тиктине[24]. В давние годы Тиктин был центром, а Белосток[25] — маленьким местечком. В респонсах[26] так и писали: «Белосток, который около Тиктина».

В другой раз раввин отвечал:

— Говорите, говорите, я слышу каждое слово. Я хочу узнать, когда появились евреи на Кавказе. Предполагают, что евреи появились там еще до разрушения Второго храма.

Чтение энциклопедии стало для реб Ошер-Аншла испытанным средством, чтобы не терять терпения, пока стороны препираются. Так они могли кричать хоть до утра. Но вот в комнату входит рассерженная жена раввина:

— Там ведь и другие ждут!

Вслед за ней протискивается другая пара, и раввин тут же припоминает, когда вошедшие были у него в последний раз. Он знает, что их препирательства будут длиться еще дольше, чем у предыдущих. Девять бочек словес! Тогда он достает из шкафчика новый том «Еврейской энциклопедии». Ему хочется узнать, когда появились евреи в Салониках.

Находились люди, которые предпочитали нетерпеливость и фанатизм реб Лейви Гурвица выдержке и снисходительности реб Ошер-Аншла. Они утверждали, что реб Ошер-Аншл обходителен, потому что не так учен, как его зять реб Лейви, и, как говорится в Геморе, Учение «не бурлит в нем». Кроме того, ему в жизни повезло: у него набожная семья, счастливая семейная жизнь, и дети доставляют ему много радости.

Жена раввина ревностно заботилась о его достоинстве. Сын был похож на него и видом, и нравом. К восемнадцати годам он уже имел приличествующий раввину животик и знал наизусть два трактата Геморы со всеми комментариями. Дочь реб Ошер-Аншла тоже имела образование и знала несколько языков, но держала себя скромно и даже, как рассказывали, сама мыла полы в родительском доме. Все это передавали с подробностями женщины из соседних переулков, ходившие к дочери раввина, чтобы та писала для них адреса на конвертах и письма родственникам в Америку. «Немало докторов добивались ее руки, — говорили женщины, — но она вышла замуж за ешиботника из Слободки!»[27]

Ее муж, реб Фишл Блюм, много лет сидел на хлебах у своего тестя и не мог получить место раввина, потому что не обладал красноречием, хотя и имел разросшуюся вширь густую черную бороду и толстые мясистые губы настоящего проповедника. И все же никто ни разу не слышал от реб Ошер-Аншла недоброго слова о зяте, который не находил себе должности. Правда, насмешники рассказывали, что однажды тесть все же не на шутку на него рассердился. Это случилось, когда дочь раввина родила в третий раз. У нее уже были две дочки, и, когда реб Фишл Блюм поздравил тестя с третьей внучкой, реб Ошер-Аншл произнес с раздражением:

— Опять девочка!

То был единственный раз, когда видели раввина рассерженным, и даже Калман знал, что реб Ошер-Аншл — сокровище среди старейшин Вильны.

Раввин сидел в своей комнате и листал толстую книгу с вклеенными в нее длинными актами, исписанными от руки с обеих сторон, которые он составлял при выдаче разводных листов. Вдруг разлученная пара придет за справкой о разводе; или же они вновь захотят жениться, и надо будет убедиться, что муж не коэн; или же возникнет вопрос о брачном контракте, или случится спор между детьми из-за наследства — а у Реб Ошер-Аншла наготове все акты, в которых записаны имена разведенных, их происхождение и весь ход дела.

Раввин листает толстую книгу и пожимает плечами, удивляясь: его осмотрительность общеизвестна, он заставляет ссорящуюся пару ходить к нему годами, он пробует все средства на свете, чтобы примирить их. И все-таки накопились сотни разводов.

Заглянуть в акты реб Ошер-Аншла заставил его зять, реб Лейви Гурвиц. Сегодня в вааде зять сказал ему, что если бы он, реб Лейви, ведал разводами, то больше опасался бы, что на том свете спросится с него за тех, кому он отказал в разводе, чем за тех, кого он развел. В наше время, сказал реб Лейви, ссорящиеся муж и жена столько грешат, что раввин не должен брать на себя ответственность и соединять их снова.

Реб Ошер-Аншл горько улыбается: мой зять пугает меня теми, кого я не развел, а я думаю — не развел ли я тех, кого еще можно было помирить? Это мой принцип! Зато вся Вильна живет в мире со мною. Реб Лейви говорит даже, что хорошие отношения со всеми — сомнительная слава для раввина: это значит, что раввин, мол, ни во что себя не ставит. Да мало ли что он скажет! Добром я добиваюсь от обывателей намного большего, чем он — злом. Моя дочь владеет иностранными языками — для него и это недостаток! Это значит, говорит он, что она может читать нечестивые книги на нескольких языках. Он считает, что нельзя было посылать ее в ивритскую гимназию, чтобы другие не брали с меня пример и не посылали в гимназию даже сыновей, а не только дочерей. Он придирается к моему сыну. В нынешние времена, доказывает он, молодой человек должен учиться в ешиве вместе с другими знатоками Торы, а не в одиночку, тем более — в большом городе. Город портит, утверждает он. А человека, сидящего в синагоге наедине с самим собой, даже слава деда, реб Иоселе, не уберегает от нечистых мыслей.

Реб Ошер-Аншл сидит неподвижно, наморщив лоб, словно обдумывая, а не прав ли, действительно, его зять, реб Лейви, в своих обличениях.

«Зависть глаголет его устами! — бормочет реб Ошер-Аншл. — Реб Лейви в претензии ко мне, оттого что его жена и дочь — моя сестра и моя племянница — в сумасшедшем доме. Но все знают, что до родов сестра была здорова, как и другие мои сестры — слава Богу! — по сей день. И если уж предъявлять претензии, так это я вправе их предъявить: моя сестра стала больной у него! Он понимает, что не может винить меня в своей беде, и ведет яростную войну с моим образом жизни. Когда наша семья пришла просить его, чтобы он получил наконец освобождение от брака, он ответил, что поскольку его жена и дочь в больнице, город осудит его за новую женитьбу. И вот теперь он срывает на мне досаду за то, что двадцать два года назад женился на моей сестре, и за то, что теперь ему не к лицу снова жениться».

Реб Ошер-Аншл слышит шаги в прихожей, и беспокойство овладевает им. Пожалуй, у него не хватит нынче терпения выслушивать ссору между мужем и женой. Он наклоняется к шкафчику, чтобы взять том энциклопедии, но передумывает. Он чувствует, что сегодня даже любопытная история кавказских евреев не поможет ему успокоиться. Пересилив себя, он углубляется в книгу записи разводов, чтобы она напоминала ему о том, что терпение нельзя терять. Он не хочет, чтобы в этой книге появился еще один акт о разлученной паре.

Когда Калман увидел раввина, надежда его окрепла. Реб Ошер-Аншл и внешне полная противоположность своему зятю. Реб Лейви Гурвиц низок ростом, широкоплеч, с рыжеватой бородой. А реб Ошер-Аншл высок, тощ, и борода его — точно из серебра высшей пробы. Не суетится, не бегает по комнате из угла в угол; чинно сидит и посетителя тоже приглашает сесть.

Калман почтительно присел на край стула и приступил к разговору. Он уже помнил дело наизусть и излагал его последовательно. Но раввин испуганно взглянул на Калмана, едва услыхав, о чем идет речь:

— Зачем же вы пришли ко мне? Об агуне следует говорить с реб Лейви Гурвицем, раввином из двора Шлоймы Киссина. Я занимаюсь только разводами.

Калман промямлил, запинаясь, что если раввин не решает такие дела, то пусть хоть поговорит с реб Лейви, который не дает просителю даже слова сказать. Реб Ошер-Аншл встал, лицо его изменилось, он попятился, словно ему приказали прыгнуть в горящую печь:

— Сохрани меня Господь! Реб Лейви я ни слова об этом не скажу. Я не имею права вмешиваться! Если вообще здесь есть о чем толковать, этим должен заниматься раввин той городской части, где живет агуна.

Реб Ошер-Аншл, благородный и терпеливый человек, дрожал, и это испугало Калмана еще больше, чем крики реб Лейви Гурвица. Испуганный и растерянный, выбрался он из дома раввина, крепко опираясь на палку, чтобы не упасть.

Полоцкий даян

С отчаяния Калман снова пошел на кладбище читать молитвы, чего не делал с тех самых пор, как стал надеяться, что Мэрл выйдет за него замуж. Идя по дороге к Верхнему Заречью, он не переставал думать о том, что сказал ему реб Ошер-Аншл: делом агуны должен заниматься местный раввин. И чем ближе Калман подходил к Полоцкой улице, где жила белошвейка, тем сильнее сжималось у него сердце, а самого его охватывала тоска, как если бы он был юношей. И вместо того, чтобы подняться в гору, к кладбищу, он вернулся к Зареченской синагоге, где молился здешний раввин, полоцкий даян[28].

За столом сидел человек в очках, сползших на кончик волосатого носа, и читал том мидрашей[29]. Калман тихонько приблизился к нему. Тот, оставив на книге свою всклокоченную бороду, чтобы она не отрывалась от изучения текста, окинул посетителя суровым взглядом из-под густых бровей и протянул ему два пальца. Калман пожал их и сначала завел беседу о местной синагоге, пустующей без изучающих Тору, затем перевел разговор на прихожан, а под конец спросил о раввине: что он за человек, этот полоцкий даян? Собеседник отвечал скупо, не поднимая глаз от книги. Было очевидно, что он многое может сказать, но не желает впадать в грех злоязычия. Он больше бормотал, чем говорил, как будто бы у него был скован язык.

Если гость слыхал о раввине, разрешившем принести деньги в субботу ради спасения голодающих в России детей, то пусть знает, что имеют в виду реб Довида Зелвера, полоцкого даяна. Если гость слыхал о раввине, который объявил моэла[30] Лапидуса из семьи Рокеах неспособным делать обрезание, то пусть знает, что и в этом случае имеют в виду полоцкого даяна. Отстраненный от дел моэл утверждает, что реб Довид Зелвер — большевик, а не раввин, — заключил собеседник Калмана и не пожелал сплетничать дальше. Он лишь добавил, что хотя реб Довид Зелвер беден и у него большое несчастье с детьми, он все же мог бы найти время изучить с прихожанами какую-нибудь часть мидрашей.

— Как прикажете понимать, что раввин разрешил приносить в субботу деньги ради голодающих в России детей? А другие виленские раввины разве злодеи? — затеребил Калман свою бородку и придвинулся ближе к рассказчику.

Тот сердито уставился на него своими большими выпуклыми глазами с желтоватыми белками и кроваво-красными прожилками. Он понял, что не отделается от этого любопытного, пока не расскажет всю историю полностью, включая обоснования позиций как полоцкого даяна, так и его противников. Покряхтел по поводу того, что отвлекли его от изучения мидрашей, скрестил руки на книге и в рассказе своем не упустил ни единой подробности.

Вот как это было. После войны в России случился большой голод. Раввины и деятели общины стали призывать во всех синагогах к спасению русских евреев. Виленские евреи слушали, сочувственно вздыхали и собирали помощь — по грошику, с перерывами, не спеша: сегодня грошик, завтра грошик. Полоцкий даян говорил в свое оправдание, что готов был тогда взывать к людям на улицах, но воздержался, помня, что он не зять виленского законоучителя и не член Большого ваада, а всего-навсего самый молодой среди даянов в предместьях Вильны. Но однажды он увидел в газете фотографии голодающих в России детей: детей истощенных, кожа да кости, и детей, опухших от голода, со вздутыми животами и кривыми ножками. Он говорит, что эти дети, у которых были не глаза, а дыры в черепах, кричали ему: «Хлеба!» И он не смог больше молчать, в субботу поднялся на биму[31] Зареченской синагоги и велел собравшимся сейчас же, в субботу, отправиться домой и вернуться с деньгами. Те разошлись по домам и принесли деньги. С тех пор виленский ваад в сильном гневе на полоцкого даяна. И главный его враг — реб Лейви Гурвиц, раввин из двора Шлоймы Киссина. Он утверждает, что это нарушение святости субботы было напрасным. Сборщики пожертвований прямо из синагоги побежали в правление общины. Они полагали, что там дни и ночи пакуют посылки для голодающих евреев России. Но правление было закрыто. Тогда они побежали домой к членам правления. Те приняли деньги очень сдержанно, потому что принесли их в субботу, а в данном случае такая срочность не диктовалась условием пикуах нефеш[32]. Когда соберется большая сумма, объяснили члены правления, тогда закупят провизию, а когда будет достаточно посылок, тогда их и отправят. Полоцкий даян побуждал людей к осквернению Имени Божьего, обеими руками толкал их к богохульству! Так говорит раввин Лейви Гурвиц. И заварил, мол, он эту историю, потому что ему захотелось быть как реб Исроэль Салантер[33], который во время холеры разрешил есть в Йом Кипур.

— Разрешил есть в Йом Кипур? — причмокнул Калман, и человек с медно-желтыми белками глаз взглянул на простоватого гостя, который ничего, решительно ничего не знает.

— Здесь, в Зареченской синагоге, у реб Исроэля Салантера была своя ешива, а полоцкий даян, считая себя его преемником, хочет ему подражать, так говорит реб Лейви Гурвиц, — пробормотал прихожанин, глядя в том мидрашей, и стал дальше рассказывать, объяснять как бы от имени реб Лейви, почему тот случай не может здесь служить примером. Если во время холеры еврей чувствовал, что силы его иссякают, отказом от поста в Йом Кипур он мог спасти себя от смерти. А теперь проходили недели, пока посылки отправлялись в Россию. И кто же знает, сколько они находились в пути, и откуда нам знать, попадала ли провизия к умирающим еврейским детям, а не в руки комиссарчиков, которые закрыли все синагоги и с корнем вырвали еврейство? И можно ли сравнивать: гаон и праведник реб Исроэль Салантер — и какой-то молодой человек, какой-то реб Довид Зелвер?

Калман Мейтес доверчиво слушал, лицо его пылало, как будто бы он напился горячего чаю с малиной, чтобы избавиться от насморка. Он упрашивал рассказать ему также и о моэле Лапидусе из семьи Рокеах. Его собеседник отмахивался от него, как от назойливой мухи: «И что за охота человеку рыться в чужом мусорном ящике! И что это вы так смакуете?» Но все же он решил доставить удовольствие любознательному гостю и рассказать ему историю о моэле Лапидусе, однако на этот раз он склонен был принять сторону полоцкого даяна, реб Довида Зелвера.

Один зареченский обыватель пригласил реб Довида на обрезание и почтил его честью быть сандаком[34]. Во время обрезания даян пригляделся и обнаружил, что у моэла дрожат руки. Неделю спустя отец ребенка прибежал к реб Довиду, плача, что моэл покалечил его сына. Реб Довид пошел осмотреть ребенка и тут же понял, что моэл виноват. Однако одолели его сомнения, и он послал письмо в ваад с просьбой провести обследование, нет ли эпидемии среди новорожденных младенцев, а если есть, на некоторое время, согласно Закону, прекратить обрезания. Ваад провел такое обследование и выяснил, что у других моэлов обрезания проходят удачно. Тогда реб Довид отправил раввинам другое письмо, чтобы они немедленно запретили моэлу Лапидусу делать обрезания. Но этот Лапидус был одним из старейших Виленских моэлов и к тому же почтенный и знатный человек — Лапидус из семьи Рокеах! Поэтому ваад не спешил. Моэл Лапидус утверждал, что он не виноват: ребенок был болен, но отец не предупредил об этом. Виленский ваад провел новое обследование, и оно показало, что обрезания, выполненные Лапидусом, большей частью удачны и лишь иногда случаются неприятности. Ваад колебался, а Лапидус тем временем делал свое дело. Он богатый человек, дела ведут сыновья — а сам он целыми днями ходил по больницам и бесплатно делал обрезание детям бедных рожениц. Иногда он даже приносил с собою бутылку вина для кидеша[35]. Реб Довид понял, что если будет молчать, то сам станет соучастником и укрывателем преступления. Он сказал: «Да сбудется, что суждено мне!» — и объявил в Зареченской синагоге, что тот, кто приглашает моэла Лапидуса делать обрезание, губит своего сына. Ваад за Лапидуса не заступился, а законоучители сказали даже, что и сами собирались отстранить его, хотя и не были совершенно уверены, что он виновен. «Ну вот, и теперь Лапидус полоцкому даяну — кровный враг!» — пробурчал желтоглазый прихожанин, глядя в мидраш.

Калман не пошел на кладбище и остался в синагоге до вечерней молитвы. Полоцкий даян пришел на молитву последним. Калман увидел, что это невысокий, худой человек в длинной поношенной капоте[36], со светлой бородкой, очень печальный и молчаливый. Когда именитые прихожане у восточной стены закончили Шмоне эсре, кантор начал читать кадиш. Калман шагнул к суетливому прихожанину, который во время молитвы метался по синагоге, словно ошпаренный:

— А что, разве не ждут, пока раввин закончит Шмоне эсре?

— Э-э, жди до завтра! — усмехнулся тот. — А кроме того, наш раввин так опустился, что и не хочет, чтобы его ждали, — добавил он и первым ушел из синагоги.

На следующий день Калман снова отправился в Верхнее Заречье и зашел на Полоцкую улицу, где жила Мэрл. Несколько раз он останавливался по дороге отдышаться и собраться с духом, чтобы зайти к белошвейке. При этом всякий раз он оглядывался, словно опасался, что его настигнет похоронная процессия и силой затащит на кладбище.

Мэрл встретила его холодно, раздраженно. За время, что Калман не видел ее, она помолодела и похорошела, глаза обрели блеск, а губы — сочность. Она подстриглась, словно бы решила покончить со своим положением брошенной жены и найти мужа назло раввинам, запрещавшим ей выйти замуж.

Начав с длинного вступления, Калман долго запинался и наконец спросил, знает ли она местного раввина. Мэрл рассердилась: снова раввин? И все же, растроганная потерянным видом, покорностью и верностью Калмана, она предложила ему сесть. Калман рассказал ей все, что узнал о полоцком даяне, объяснил, что этот раввин — независимый человек, и посоветовал зайти в Зареченскую синагогу после вечерней молитвы, когда все разойдутся и раввин останется один.

Мэрл с улыбкой посмотрела в глаза маляру: ему-то что за выгода, если даже полоцкий даян и разрешит? Ведь Калман сам говорил, что другие раввины ни во что не ставят полоцкого, а без их согласия он жениться не станет. Калман возразил, что он не такой уж и праведник. Ему и, как он полагает, матери Мэрл достаточно будет разрешения одного раввина. Усмешка, искрившаяся в оживших глазах Мэрл, стала еще ярче и язвительнее, и Калман стал оправдываться, что, мол, она и не обещала выйти за него и что не в этом суть дела. То есть ему как раз очень важно, чтобы она вышла за него, но еще важнее видеть ее счастливой, чтобы она могла жить как все, могла поступить как захочет, выйти замуж за кого хочет.

После ухода Калмана Мэрл больше не насмешничала. Однако она долго откладывала визит к раввину, пока ее не заставил это сделать Мойшка-Цирюльник.

Мэрл не видела его с тех пор, как уехала из отчего дома в Рузеле, где осталась жить ее сестра Голда со своим мужем-лодырем и где Мориц был частым гостем. Мэрл думала, что этот старый холостяк и нахал, как она его называла, уже забыл ее. Но Мойшка-Цирюльник не забыл старую обиду, помнил, что Мэрл вышла замуж не за него, а за столяра Ицика Цвилинга и не стала его любовницей, оставшись без мужа. Узнав от зятя Мэрл и своего приятеля, что Мэрл собирается замуж, Мориц вновь почувствовал себя уязвленным и явился к ней.

Его рыжие волосы посеклись и поредели, и было заметно, что он часами стоит у зеркала и тщательно укладывает волосок к волоску, чтобы лысина не была видна и не блестела. Еще большей злобой, чем прежде, пылали сальные глазки и гладко выбритое помятое лицо. Он пришел разодетый, в белом шелковом галстуке, с тростью, украшенной белым костяным набалдашником. Хотя Мэрл даже не ответила на его приветствие и смотрела на него с откровенной ненавистью, он уселся на скамье рядом со швейной машиной и, хихикая, заговорил:

— С каких это пор ты стала праведной? Когда-то вместе со всей этой рузельской шпаной ты распевала песни о рабочих и кричала: «Долой Николая!» А теперь замуж выйти не можешь без разрешения раввина? Ой, горе мне! И кого же ты выбрала, маляра? Да разве он маляр? Мазила он, калека! Где это видно, чтобы настоящий маляр был кладбищенским хазаном? Да и потом, разве он хазан? Он попрошайка! Проблеет заупокойную молитву — и тянет руку за милостыней. Он же выглядит как самая настоящая дохлятина, вываренная в молоке! От него воняет мертвечиной! И вот этот попрошайка, этот задрипанный человечишка не хочет брать тебя в жены, если раввины не позволят. А как ты будешь его звать? Реб Калман? «Реб Калман, пойдемте со мною в постель!» Ха-ха-ха! Я хочу кое-что узнать у тебя: а ты не побоишься притронуться к этому могильщику? Ведь он помогает обмывать покойников! Бррр…

Мэрл почувствовала, что даже корни ее остриженных волос похолодели. Она не отвечала Мойшке и не отрывала взгляда от шитья. Но когда он заговорил о страхе и сказал, что Калман обмывает покойников, Мэрл взглянула на него с угрозой:

— Я не боюсь людей, которые обмывают покойников, и покойников тоже не боюсь. Я охотнее легла бы в постель с покойником, чем с тобой.

— По сравнению с этим Калманом даже твой Ицик выглядел графом, хотя у него ни единого зуба во рту не осталось, — рассмеялся Мойшка-Цирюльник, открыв рот, полный золотых зубов. — Знаешь, Мэрка, что я тебе скажу? Я уверен, что твой муж жив, но не хочет и слышать о тебе. Он ведь знает, что ты за цаца, и живет с немкой!

— Вон! — вскочила Мэрл, схватив со стола чугунный утюг. — Вон! Не то я раскрою тебе череп! Чтобы ты так жил, как мой Ицик жив!

Мориц хорошо помнил, как на демонстрациях против русского царя Мэрл шла впереди всех, не боясь казацких нагаек и пуль. Он знал, что она может целый год молчать, но уж если что-нибудь скажет, то именно это и будет иметь в виду.

— Я ведь хочу взять тебя в жены! — попятился он к двери. — В жены, а не в любовницы! И я не стану клянчить разрешения у раввина.

— Да если б ты умер у моих ног, я б только плюнула, — встала она перед ним с утюгом в поднятой руке. — Ты не стоишь даже ногтя на мизинце хазана! Да, я выйду за него! И чтобы угодить ему, я мир переверну, но добуду разрешение раввина! Лгун! Хвастун! Мерзкий паук! Вон отсюда, а не то раскрою тебе череп!

Мориц выбежал из дома, в глазах его горел злобный огонь. В тот же вечер агуна надела на голову платок и отправилась в Зареченскую синагогу к полоцкому даяну.

Тихая молитва

Вечерняя молитва в Зареченской синагоге окончилась. Прихожане разошлись. В помещении темно. Только на амуде[37] горит большая поминальная свеча, и пламя ее трепещет, вздрагивает, мечется, как больной, которому нечем дышать. Реб Довид Зелвер стоит в углу за арон-кодешем[38], слившись с густым мраком, словно тени у ног приковали его к полу. Он пытается сосредоточиться на Шмоне эсре — и не может. Ему кажется, что он слышит всхлипывания свитков Торы в арон-кодеше: «Когда-то Зареченская синагога была наполнена изучающими Тору. Реб Исроэль Салантер руководил здесь ешивой, и на всех скамьях, и днем и ночью, сидели подростки, молодые и пожилые люди. Горе обидевшим Тору! Горе такому поколению! Синагога пустеет, шкафы с книгами зарастают паутиной, а я, Тора, дочь Всемогущего, мерзну в своей мантии и сорочке с пояском! Стыдясь, я стою в храме за завесой, расшитой сиянием золотых букв, как невеста в белой фате, ждущая под хупой своего жениха. Но жених все не идет, не идет, и сердце подсказывает, что он сбежал, сбежал перед хупой…»

Реб Довид Зелвер слушает жалобы Торы, и сердце его откликается жалобами на собственные несчастья. Сын не хочет учиться, связался с уличными мальчишками и целыми днями болтается с ними на Зареченском рынке. А еще большее несчастье с младшим ребенком — он такой больной, что лишь Всевышний знает, выживет ли.

«Обрати нас, Отче, к Учению Твоему! — молча взывает реб Довид, про себя читая Шмоне эсре. — Дочь Всемогущего, Свет Истины, обрати сердце сына моего Иоселе к Торе! Сделай так, чтобы домашние меня слушались, и тогда я сумею отстоять честь Учения в Зареченской синагоге. Как могу я требовать от людей, чтобы они изучали Тору, если мой Иоселе, мой сын, мой первенец не хочет учиться? Владыка Вселенной! Ведь кусок хлеба ото рта я отрываю и плачу за его обучение. Но я бы и собственные тфилин[39] продал, лишь бы заплатить меламеду[40]! Продал бы тфилин и молился бы во взятых взаймы, только б мой мальчик учился! Владыка Вселенной, помоги мне!»

У жены реб Довида больное сердце. Оно может в любую минуту остановиться, говорят врачи и велят везти ее на дачу. Но как снять дачу, если у него нет денег даже на кружку молока для больного ребенка! Зимой в доме так холодно, что пальцы мерзнут, когда он листает книгу. После утренней молитвы он спешит домой, чтобы силой отвести Иоселе в хедер. Затем надо ухаживать за больным ребенком, а в полдень — идти на рынок. Он стоит в сторонке, чтобы не толкаться среди женщин, и торговка берет с него так дешево, как только может.

«Воззри на состояние мое! — жалуется реб Довид молча, не раскрывая рта. — Какой уж там почет Учению, если раввин вынужден сам идти на рынок? Женщины вздыхают над моей долей и говорят, что несправедлив счет, ведущийся на небесах, — прости им, Господи! Они осуждают и раввинов, оставивших меня страдать без помощи, в одиночестве. Исцелитель наш! Ниспошли полное выздоровление жене моей и моему больному ребенку! Укрепи слабое сердце моей жены и исцели ее измученную душу! От страданий, выпавших на ее долю, взбунтовалась она против Тебя и подбивает меня взбунтоваться. Она в таком отчаянии, что даже оправдывает сына, не желающего учиться. И когда я гоню его в хедер, она заступается за него и велит идти играть с товарищами. Говорит, что не хочет, чтобы был он раввином и убогим бедняком, как его отец. Яви ей милость Свою, чтобы избавилось сердце ее от досады на Тору и знатоков ее!»

Реб Довид дрожит мелкой дрожью, но тело его неподвижно, и с губ не срывается ни единого стона. Он перестает шептать, словно дожидаясь ответа от свитков Торы, но вокруг глухая тишина. Завеса смыкается еще плотнее и тонет во мраке, как бы не позволяя жалобам и молитвам проникнуть внутрь арон-кодеша, к самой Торе. Левой рукой раввин опирается на спинку скамьи, чтобы не упасть от слабости и горя, а правой плотно прикрывает сомкнутые веки, словно боится, что пламя поминальной свечи вдруг осветит черную бездну его мыслей. Но как бы крепко ни смыкал он веки, как бы плотно ни прикрывал их рукой, — не удается отогнать навязчивые мысли, мешающие ему сосредоточенно молиться.

Жена винит Учение и его знатоков в том, что ему, ее мужу, не улыбнулась удача. Но он сам винит себя еще больше — за то, что стал раввином, а не ремесленником, как отец. Он вынужден жить на подаяния зареченских прихожан и на те гроши, которые виленский ваад платит ему. За жалованьем он отправляет сына. Сам он не ходит в ваад ни за деньгами, ни на заседания. Его не приглашают. Он знает, что на окраинах Вильны есть и другие раввины и проповедники, и больше, чем он получает из раввинской кассы, ему платить не могут. Но ходатайствовать, чтобы его назначили кагальным раввином[41], законоучители могли бы. Однако они возражают, говоря, что ради молодого человека, который своим поведением подрывает уважение ко всем виленским раввинам, они не обязаны и не станут выслушивать упреки руководителей общины в том, что в Вильне, мол, слишком много духовных наставников. Так не лучше ли было бы, если бы он стал таким же ремесленником, каким был его отец?

Реб Довид тонет в черных волнах мглы. Тени у его ног поднимаются выше, виснут на плечах и тянут книзу. Он чувствует, что у него кружится голова и подгибаются колени. Сегодня он весь день ничего не ел, а сейчас выстаивает долгую молитву. На чем же он остановился? Реб Довид убирает руки от глаз, размыкает слипшиеся веки и поворачивает голову к амуду, как будто бы поминальная свеча может подсказать ему, на чем он остановился. Да, он молился об исцелении, просил о полном исцелении жены и ребенка, а мысли увели его к старому спору с виленскими раввинами. Он шепчет следующие молитвы Шмоне эсре, но не может сосредоточиться, и в размышлениях его появляется реб Лейви Гурвиц. Вместо ласкающих душу речей Торы до него доносится теперь из арон-кодеша раздраженный и высокомерно-насмешливый голос реб Лейви, обвиняющего его на заседании ваада в том, что он пытается стать новым реб Исроэлем Салантером.

— Верни нам судей изначальных, Господи! Ох, наши судьи! Всели в сердца виленских раввинов и в сердце реб Лейви Гурвица чувство справедливости ко мне! Господь наш на небесах, Ты ведь знаешь правду, знаешь, что не гордыня заставила меня совершить это; я поступил так из жалости к голодным еврейским детям.

Ему кажется, будто распахивается завеса, и он слышит, как шепчет ему пречистое Пространство:

— Сын Мой, покорись соратникам своим, раввинам. Скажи им: согрешил я. Покайся, что не имел права решать по своему усмотрению. Скажешь им так — и простят они тебя полным прощением и примут в среду свою. Тогда и домашние твои, и прихожане проникнутся почтением к тебе. И сможешь ты прийти к ним и наставлять их, чтобы не предавали они забвению меня, Тору, и не буду я мерзнуть в своей мантии, и не будут мыши грызть осиротевшие книги вымершей ешивы реб Исроэля Салантера. Ступай к раввинам! Там, в раввинском суде, сидели еще их деды, и сами они состарились там. Ты же в Вильне чужой, ты самый молодой среди них, — и восстал против них. А реб Лейви Гурвиц — великий страдалец, быть может, он страдает еще больше, чем ты. Семья твоя с тобой, жена и ребенок еще могут стать здоровыми, твой Иоселе еще может обратиться к Торе. А жена реб Лейви сидит в сумасшедшем доме еще с той поры, когда ты был ребенком. И дочь его оказалась там же, где находится ее мать, и нет никаких надежд на их выздоровление. А посему не таи зла на него в сердце своем. Пойди к нему и скажи, что ты совершил ошибку. И он расплачется и первым посочувствует тебе в горестях твоих.

— Нет, нет, не пойду! — сжимает реб Довид губы, сдерживая дрожь и судороги. — Не покорюсь и не стану просить прощения. Правда на моей стороне! Справедливость, Закон и милосердие на моей стороне! Нет, я не совершил ошибку! Все, что я говорил и делал, вершилось по заповедям Моисея! Я не стану слушать ни раввинов, ни реб Лейви Гурвица. И если Создатель на их стороне, так я Его Самого призову к ответу перед Высшим Судом! А если Высший Суд признает правыми их, не меня, то буду я пропадать в геенне до скончания веков, но не раскаюсь в том, что совершил! Если всего один человек принес на злотый[42] больше, чем принес бы без моего приказа идти за деньгами в субботу — значит, я не совершил ошибку. Если посылки были отправлены хоть на полчаса раньше благодаря шуму, который поднялся из-за этого моего разрешения; если хоть ломтик хлеба дошел до голодного еврейского ребенка минутой раньше — я спас не только еврейское дитя, я спас честь Творца и твою честь, честь Торы, чтобы никто не мог сказать, что наше Учение бесчеловечно и безжалостно! Прав я, я! Если бы нужно было пожертвовать всего лишь моей честью — я распростерся бы во прахе перед реб Лейви Гурвицем! Но я не желаю, чтобы во прахе простиралась перед ним правда. А несчастья его меня не потрясают. Из-за них он жесток с людьми. Я же стремлюсь не столько облегчить несчастья, сколько соблюсти Закон, цель которого — облегчать бремя жизни человеческой, как сказал реб Хаим Брискер[43]. Нет, я не раскаиваюсь и не пойду просить прощения.

— Если ты так много берешь на себя, ты не должен сетовать на то, что все восстали против тебя. Ты сам увенчал себя короной и сам правишь в собственном мире. А потому принимай как должное страдания и позор, которые ты претерпел и еще будешь претерпевать, — слышит реб Довид таинственный голос, постепенно удаляющийся от него, словно свиток Торы в арон-кодеше неведомым образом уплывает в другие миры.

Реб Довид закончил молитву и устало опустился на скамью; он подпирает ладонью лоб и снова задумывается.

Спор с ваадом тихий, даже реб Лейви не преследует его в открытую. Никто ничего не предпринимает против него, однако никто и не помогает. Зато моэл Лапидус преследует открыто и до полного уничтожения. Ходит по городу и внушает всем, что полоцкий даян — безбожник, большевик, и потому, заботясь о России, он велел принести деньги в субботу. Моэл Лапидус из семьи Рокеах без конца цитирует изречения мудрецов, благословенна их память. Сразу видно, говорит он, каков этот полоцкий даян, по сыночку, этому сокровищу видно! Сын сотворен по образу отца, говорит Гемора. А сын — отцова косточка — водится с уличными мальчишками! Многие горожане согласны с моэлом, да и среди зареченских прихожан уже появились его сторонники. Старосты Зареченской синагоги давно косятся на своего раввина — ведь ваад не хочет с ним дела иметь. А в последнее время оскудела рука даже тех прихожан, которые всегда одаривали его в канун праздников. Но моэлу и этого мало. Он поклялся выжить полоцкого даяна из Вильны!

— Объяли меня воды до души моей! — шепчет реб Довид и удивляется, что ладонь вдруг стала мокрой. Слезы так незаметно катились по его лицу, что он почувствовал их, только когда они скопились в бороде, в уголках рта. Долгая молитва не облегчила сердце. Сердце требовало не тихой молитвы, а крика до самых небес, и реб Довид принялся взывать в синагогальном мраке:

— Милосердный, Откликающийся беднякам, отзовись! — надрывный напев течет в тишине ночи, вопль вздымается волнами, потом затихает, и в синагоге становится еще тише.

— Милосердный, Откликающийся сердцам сокрушенным, откликнись! — взывает он еще громче, и снова вопль затихает, подобно крику над пустынными водами. — Господь всемилостивый, ответь и мне!

Пламя поминальной свечи мечется, словно проснулась в нем душа покойного, разбуженная воплем. Огромная черная тень, вырвавшись из-под ног реб Довида, прыгнула и повисла на люстре, посреди потолка.

— Милосердный, Откликающийся душам поникшим, откликнись! — раскачивается реб Довид. — Господь всемилостивый, ответь и мне!

Он слышит тихий протяжный плач; робкий женский голос отвечает ему из темноты. Реб Довид резко оборачивается: не Тора ли отозвалась плачем на вопли его? Но всхлипывания доносятся от входной двери, среди скамей он различает человеческую фигуру. Свеча освещает слабым красноватым светом голову, покрытую черным женским платком. Ему мерещится Тора во вдовьих траурных одеждах, Тора — покинутая невеста, представшая перед ним в темной пустой синагоге.

— Кто здесь? — кричит он не своим голосом.

Новое испытание

Когда Мэрл вошла в синагогу, ее со всех сторон обступили тревожная тишина и темнота. Потом ее глаза привыкли к полумраку, и она различила арон-кодеш и стоящего возле него человека, обращенного лицом к стене. Она знала со слов Калмана, что раввин остается в синагоге позже всех, и поняла, что это он. Дожидаясь конца молитвы, Мэрл предалась своим мыслям: жаль, что она не праведная еврейка, как ее мать, и никогда не читает женские молитвы. Наверно, становится легче, когда изливаешь душу перед Богом. Конечно, Калман прав, что не хочет жениться без разрешения раввина. Он преданный, благородный человек, он заботится о ее счастье.

Мэрл увидела, что раввин закончил читать Шмоне эсре и опустился на скамью. Она хотела подойти к нему, но подумала, что может напугать его, ведь он не видел, как она вошла. Лучше уж выйти и подождать у ворот. И вдруг она услышала исступленный вопль из угла. Раввин произнес какие-то слова на святом языке и затем повторил на идише: «Господь всемилостивый, ответь и мне!» Мэрл почувствовала, что из ее горла рвется крик; так ветер при пожаре несет огонь от одной горящей лачуги к другой. Она закусила губу и промолчала. Но стоящий в углу синагоги раввин заплакал еще громче и вырвал из ее безотрадного сердца рыдания, которые она подавляла долгие годы. Испуганный раввин крикнул: «Кто здесь?» — и она, плача, пошла к нему через темную синагогу:

— Я агуна, ребе, агуна. Шестнадцать лет прождала я своего мужа, ушедшего на войну, а он не вернулся, и больше я не могу ждать! Я не в силах больше выносить одиночество. Я пришла к вам за помощью! Я живу недалеко, на Полоцкой улице. Помогите мне, ребе, помогите!

Мэрл рыдает и говорит без умолку, боясь, что раввин уйдет, не дослушав до конца. Она говорит бессвязно, глотая слезы, повторяя по нескольку раз одни и те же слова. Прижав правую руку к виску, реб Довид внимательно слушает. Затем он отвечает усталым, печальным голосом:

— Не ко мне следует вам обратиться. Я всего лишь даян из городского предместья. Ваад поручил реб Лейви Гурвицу ведать такими делами. Вы уже были у раввина из двора Шлоймы Киссина?

— Была, — подавленно отвечает Мэрл, как если бы тихий голос раввина погасил ее волнение. — Была, но он отказал.

— Отказал, — еще печальнее бормочет реб Довид, как будто бы и ему самому эта весть была неприятна. — Реб Лейви отказал, потому что у вас нет свидетелей. И если он ничего не смог сделать, то я тем более ничем не могу помочь. У меня столько забот и горя, да и из-за чужих несчастий я уже достаточно натерпелся. Я не вправе взваливать новые неприятности на жену и детей. У меня ведь жена и дети, жена и дети! — повторяет он, как бы уговаривая самого себя не вмешиваться в это дело.

Реб Довид стоит в темном углу у арон-кодеша, и Мэрл не видит его лица, но в сдавленном голосе она слышит страх. Ее охватывает огромная жалость к раввину, и она досадует на свою семью. Чего хотят от нее мать, сестры, Калман? Она вовсе не желает выходить замуж!

Мэрл слышит, что кто-то быстро бежит по двору Зареченской синагоги. В помещение врывается мальчик и кричит в темноту:

— Папа, Мотеле опять задыхается!

Раввин так быстро выскакивает из своего угла, что Мэрл едва успевает отодвинуться. Он хватает мальчика и судорожно ощупывает его, словно боясь, что и этот его ребенок лишится дыхания от быстрого бега.

— А мама? — голос реб Довида дрожит.

— Мама соскочила с кровати, чтобы помочь Мотеле, и у нее стало сильно биться сердце. Она велела передать, чтобы ты сразу же бежал за фельдшером!

— А кто же возле мамы? Возле Мотеле? — ломает руки раввин. — Никого?

— Никого! — кричит отцу мальчик. — Почему ты уходишь надолго? Мама говорит, что ты уходишь слишком надолго!

— Что же делать? Что делать? — обращается раввин к арон-кодешу, как бы прося, чтобы свиток Торы помог ему, и тут же быстро оборачивается к Мэрл: — Я должен бежать к моим родным, к жене и ребенку. Сжальтесь, сбегайте к фельдшеру на углу Поплавской улицы, позовите его. Всевышний воздаст вам, не я, я не могу… Иоселе, ступай с тетей, покажи, где живет фельдшер.

— Я знаю, где он живет, — отвечает Мэрл, подходя к двери. — Ребе, идите домой с сыном. Я сейчас приведу фельдшера.

Она быстро выходит из синагоги, за ней выбегают раввин с сыном. Синагога остается открытой, на амуде тихо теплится поминальная свеча. Арон-кодеш укрывает мерзнущий свиток Торы, неподвижно застыли тени от тяжелых светильников, столов и скамей, и вся синагога будто погрузилась в печальную думу о том, что полоцкий даян стоит перед новым испытанием.

Фельдшер — приятный, кругленький человечек с подстриженной седой бородкой. Прежде, чем сказать что-нибудь, и когда он заканчивает говорить, фельдшер кашляет, пробуя голосовые связки, как будто бы он не только фельдшер, но и помощник кантора хоральной синагоги, где он обычно молится. Он выглядит как обычный человек, и, если бы не пенсне на черном шнурке, женщины его нисколько не уважали бы.

Мэрл застала его готовящимся ко сну, без тугого гуттаперчевого воротничка и со спущенными подтяжками.

Узнав, что нужно немедленно идти к полоцкому даяну, он кашлянул и недовольно проворчал мягким певучим голосом: «Подумаешь, новость! Ребенок у него заболел!» Он быстро оделся, мигом сложил инструменты в маленький кожаный чемоданчик и частыми, мелкими шажками отправился вместе с Мэрл к даяну. Дорогой он непрестанно покашливал и ворчал:

— Бедняки только и знают, что рожать детей! — и добавил по-русски: — И больше ничего!.. У жены раввина слабое сердце, а ребенок недоношенный, почти выкидыш.

Когда Мэрл с фельдшером вошли в дом раввина, тот держал ребенка на руках и в смертельном страхе бормотал: «Мотеле, Мотеле!» Но младенец не шевелился, его пожелтевшие губки свело судорогой. На кровати, закрыв глаза и тяжело дыша, лежала раввинша. Иоселе стоял возле нее и плакал: «Мама, мама…»

Реб Довид положил ребенка на постель к матери и перепеленал его, а фельдшер занялся приготовлением своих инструментов. Мэрл тем временем осматривала комнату.

Они вошли через длинный, с несколькими поворотами коридор. Квартира была просторной — очевидно, реб Довид, въезжая, рассчитывал вести здесь широкий образ жизни, как и подобает раввину с семьей. Однако большие комнаты вдоль длинного коридора оставались пустыми, нетоплеными, без электричества, а спальня служила одновременно и столовой. Все было обнажено в этой комнате: книжный шкаф без дверец, без занавесок, стол без скатерти, и даже мятая подушка на постели в изголовье хозяйки дома была без наволочки.

Нищета глядит здесь из всех углов и щелей, подумала Мэрл и услышала крик ребенка — фельдшер вытащил из его тельца иглу шприца. Раввинша открыла глаза и подняла голову, точно крик младенца вернул ее к жизни. Она медленно, как бы впервые, оглядела комнату, и черные зрачки ее больших холодных глаз остановились на Мэрл. Тяжело вздохнув, она снова закрыла глаза. Раввин о чем-то шептался с фельдшером, униженно улыбаясь. Фельдшер нервно поправил пенсне, несколько раз кашлянул и что-то недовольно пробормотал. Раввинша, лежа на кровати, продолжала вздыхать и стонать, будто бы даже с закрытыми глазами понимала, о чем они шептались.

— Покой, и больше ничего, — сердито произнес фельдшер по-русски и добавил на идише: — Вы, уважаемая, должны спать. Вам и вашему ребенку необходим покой.

Он сделал знак Мэрл, чтобы она вышла с ним. Раввин виновато и смущенно смотрел на фельдшера и забыл поблагодарить Мэрл. На улице фельдшер стал раздосадованно жаловаться Мэрл:

— Ходи к ним посреди ночи. И опять заплатит он только в пятницу, когда получит свое жалованье! До пятницы меня вызовут еще пару раз, а заплатят всего за один визит. И больше ничего! — заключил он снова по-русски.

Мэрл попрощалась с фельдшером и пошла к своему дому. Она думала о том, что, хотя раввин и не дал ей разрешения, он показал ей, что бывает горе, еще более тяжкое, чем ее.

Раввинша Эйдл

Утром Мэрл пришла к реб Довиду Зелверу проведать больного ребенка. Когда она вошла в дом, раввин держал за руку своего старшего сына и уговаривал его идти в хедер. Иоселе кричал, что не пойдет, и топал ногами. Во всех школах уже давно каникулы, и только в Явне[44] не отпускают, не дают детям свободу. Дети устроили забастовку, — кричит Иоселе, а сам он написал на доске: «Мы хотим свободы!» Тогда меламед по прозвищу «Белая пена, желтый блин» — за то, что у него рыжая борода, а когда он злится, то на губах у него выступает белая пена, — так вот, этот меламед, узнав, кто написал на доске, сказал Иоселе при всем классе: «Достаточно, что я терплю от других бунтовщиков, — они хоть дети приличных родителей и платят за обучение. Но чтобы я еще от тебя терпел! Твой отец и за минувший год еще не заплатил. Я вижу, что из тебя получится такой же фрукт, как твой папенька! Он пошел против всех раввинов и против Учения, а ты уже начал подражать ему!» И поэтому я не пойду больше в хедер, — кричит Иоселе и вырывается из отцовских рук.

— Куда же ты пойдешь? На рынок? На рынке ты вырастешь мужиком! — настаивает отец.

— Оставь ребенка, — отрывает голову от подушки раввинша, — пусть играет! Других радостей у него здесь нет. Так он станет раввином минутой позже!

— Именно из-за этой минуты он может упустить место, — возражает реб Довид, натянуто улыбаясь. — Когда появляется свободная должность раввина, нельзя медлить, иначе место может захватить другой!

— А я и хочу, чтобы он опоздал стать раввином. Пусть будет, кем захочет, только бы не раввином! — она вдруг садится, и ее черные брови над большими глазами гневно сдвигаются к переносице.

Раввину неловко перед белошвейкой, но он боится волновать жену. Ведь доктор сказал, что ей нужен покой. И он повторяет с мольбой:

— Эйдл, Эйдл…

— Да, меня зовут Эйдл, благородная! А я не хочу больше быть благородной, хочу быть грубой! — платок сползает с ее головы, и волосы рассыпаются на подушке, как будто и они взбунтовались против горькой судьбы раввинской жены. Густые блестящие волосы подтверждают, что она намного моложе, чем можно судить по ее измученному лицу. — Когда мама назвала меня Эйдл в память о бабушке, она не знала, сколько горя выпадет на мою долю! Иди, Иоселе, играй, сколько душе угодно! У всех детей сейчас каникулы, так пусть они будут и у тебя.

Смущенный раввин устало опускает руку мальчика, и тот в мгновение ока выбегает на улицу. В колыбельке просыпается и кричит больной ребенок. Реб Довид хочет дать ему бутылочку с молоком, но раввинша отнимает бутылку:

— Я сама это сделаю. Иди на рынок, Довид, принеси еды! Другие раввинши посылают на рынок прислугу, а я вынуждена посылать раввина…

— Ребецн[45], я как раз иду на рынок. — Мэрл не сводит глаз с раввина, который корчится от боли и унижения. — Я куплю продукты и для вас.

— Дай Бог вам долгих лет! — радуется Эйдл. — Вы пришли к моему мужу по делу? Из-за болезни ребенка я совсем потеряла голову, забываю, что мой муж — даян и должен решать важные вопросы. Не бойтесь меня, я не такая уж плохая, хотя виленские раввины…

— Эйдл, это ведь та женщина, что вчера привела фельдшера, не узнаешь? — удивляется раввин.

— Что я могла вчера заметить, если лежала без памяти! — глядит раввинша на Мэрл. — Дай Бог вам, соседка, никогда не знать горя от мужа и детей! Чужие люди внимательнее к нам, чем виленские раввины! Слава Богу и за это! Довид, дай соседке денег на покупки.

— У меня нет денег, — раввин опускает руки. — Я сам пойду. Торговки знают меня, дают в долг до жалованья.

— Его жалованье! — горько роняет раввинша. — Помощник шамеса[46] в дворовой синагоге получает больше!

— Эйдл! Эйдл! — стонет раввин.

— Не беспокойтесь, ребецн, я куплю на свои деньги, — вмешивается Мэрл. — Вернете, когда сможете.

Мэрл спрашивает у раввинши, что ей купить, но раввин дрожит и настаивает: он не хочет этого! не надо! ни в коем случае! Раввинша кричит и хватается за сердце: она настаивает! это необходимо! Задыхаясь, она падает на подушки и говорит слабым голосом:

— Не обижайтесь, добрая женщина! Ради себя я бы не допустила, чтобы мой муж ходил на рынок! Ради себя я не стала бы брать в долг у незнакомой женщины, даже если бы я была при смерти! Я уважаю себя не меньше, чем другие виленские раввинши. Но ради своего ребенка я готова на все на свете!

Мэрл быстро вышла из дома, чтобы раввин не успел ее остановить. Она улыбалась, спеша на рынок: что за глупые выдумки — выходить замуж! Лучше помогать раввину и его семье! Очень жаль его. Он благородный человек, да и жена его пусть и озлобленная, но тоже неплохая женщина. Белошвейка торопливо шла, все более воодушевляясь: матери в богадельне не нужна помощь, а заработка у самой Мэрл больше, чем ей требуется на расходы. Она будет помогать благородной семье, и ей будет не так грустно. Ведь будет дом, где она сможет бывать!..

Нагруженная покупками, возвращалась Мэрл с рынка к дому раввина и радовалась, как будто бы там ждала ее родная семья. Но раввина нет дома, а жена его сидит на постели, поджав губы, и смотрит зло и неприязненно.

— Благодарю вас, — холодно и с досадой говорит она. — Раз уж вы купили, ничего не поделаешь. Как только получим жалованье, я отправлю к вам сына, чтобы вернуть долг.

— Незачем спешить! — по-свойски отвечает Мэрл и радостно снует по комнате. — Я оставлю вам еще пару злотых на молоко для ребенка. Вернете все сразу. И если вы не против, я принесу вам пару наволочек, полотенца и простыни. Я белошвейка, и полотна у меня предостаточно.

— Нет! — жестко и строго возражает раввинша. — У вас я ничего не возьму. Муж был прав, когда не хотел, чтобы вы покупали для нас провизию. Знала бы я раньше — я бы этого не допустила.

— Почему вы говорите со мной так, как будто я распутница или выкрестка[47]? — растерялась Мэрл.

— Вы не выкрестка и не распутница, но вы себе на уме. То-то я удивляюсь такому чуду — нас пожалела совершенно чужая женщина! Хороших людей, видно, не бывает. У каждого свой интерес. И вовсе вы не пожалели нас — вы наш враг, злейший враг! — воскликнула раввинша, и лицо ее исказилось злобой и мукой. — Видите, как мы живем и как бьет нас жизнь? Знайте же, во всем виноват мой муж, он лезет всюду, куда лезть не следует, такой у него характер! А есть такие ханжи, которые толкуют, что мы сидим без хлеба, потому что муж позволил приносить деньги в субботу. И дитя наше болеет, потому что муж оклеветал моэла, почтенного человека. Я не верю им, я знаю, что прав мой муж. Но все раввины и уважаемые люди — наши враги! А теперь вы желаете нам нового горя? Раввины запретили вам выходить замуж, а мой муж должен разрешить? Да нас камнями побьют!

Едва сдерживая слезы, Мэрл клялась своей жизнью, что она ни о чем таком не думала. Она не хотела снова выходить замуж, но ее уговорили. Теперь она и слышать об этом не хочет! А на рынок она пошла для раввинши, потому что увидела, что раввин — благородный человек, истинный праведник. И не хотелось ей, чтобы такой человек толкался среди крестьянских повозок и женщин с корзинками!..

— Видно, вам приглянулся мой муж! — совсем вышла из себя раввинша. — И по нему вижу, что вы ему понравились. Он все оправдывал вас, этот умник! И ночью-то за фельдшером побежали, и на рынок-то сегодня пошли! И все не ради того, чтобы добиться разрешения на замужество? «Боже упаси! — передразнила она своего наивного мужа. — Она делала это по доброте своей, из сострадания!» Но он сказал, что ему нельзя принимать вашу помощь, она может ввести его в соблазн!

— Вот видите, ребецн, видите, — улыбается Мэрл сквозь слезы, — ребе понимает, что я не пытаюсь добиться от него разрешения на свадьбу. Клянусь своей жизнью, я об этом и не думала! Я только хотела помочь вам чем-нибудь.

— Возможно, возможно, — раввинша опустила глаза, словно не в силах глядеть на такую бессовестную лгунью. — Может быть, вы не искали выгоды. Но я знаю своего мужа! Насколько он тих, настолько и упрям. Мне он слова не скажет, но с целым светом поведет войну не на жизнь, а на смерть! Я вижу, он уже колеблется, он уже сомневается, он думает: не дать ли вам разрешение? Я сама еле добилась от него, кто вы такая и зачем приходили. Я знаю его! Знаю! Он уже готов ради вас восстать против всего мира! И если вы действительно жалеете нас, если жалеете меня и детей и не хотите, чтобы моему мужу отказали от должности и лишили нас последних грошей — больше не попадайтесь ему на глаза. И уходите.

За все тоскливые шестнадцать лет, что Мэрл была агуной, не плакала она так долго и горько, как плакала в ту ночь в своем доме на Полоцкой улице.

Раввинша не рассказала мужу о том, что произошло между нею и Мэрл. Но по взгляду Эйдл, по ее молчанию и по плотно сжатым губам реб Довид понял, что жена выгнала агуну. Через несколько дней Иоселе принес из ваада скудное раввинское жалованье. Эйдл дала мальчику денег и велела отнести белошвейке на Полоцкую улицу.

— Скажешь, что мама возвращает долг, приносит тысячу извинений и просит не обижаться. — И раввинша сердито глянула на своего Довида. Может, и в самом деле агуна добра и человечна! Но, имея такого мужа, приходится быть чудовищем и пугать людей.

Разрешение

Реб Довид Зелвер понимал: следует радоваться, что жена избавила его от нового испытания. Но он помнил, как агуна рыдала ночью в синагоге, и не мог забыть, что из-за него жена пристыдила и выгнала измученную женщину.

Он всегда понимал, что, отстаивая свое мнение, навлекает на себя несчастья. Но все его существо трепетало жгучим наслаждением и тихой радостью, когда он вступал в борьбу. Силы для борьбы он черпал в своем страхе. Едва он замечал, что ему страшно, что хочет избежать раздоров, боится нажить новые неприятности, как тут же терял уважение к себе, чувствовал себя трусом. И тогда он решался выступить против всех вокруг и против страха, притаившегося у него внутри. В споре он не кричал и не искал сторонников, ибо гордость и честность не позволяли ему этого. Он делал то, что считал нужным, а потом с тихим упрямством терпел гонения, чувствуя, что нутро его горит желанием кричать во весь голос, кричать и утверждать свою правду — но молчал. И теперь его тревожило, что страх перед новым испытанием оказался сильнее его желания вмешаться и помочь.

И действительно, страх за жену и детей пересиливал и его болезненную гордость, и жалость к агуне. Но реб Довид был глубоко религиозен и искренне верил, что на небесах следят за каждым его поступком, ведут им счет. Надзирающий за ним прислушивается к каждой его мысли, к каждому слову, ибо всякое деяние измерено и взвешено. Однако человек должен сам найти свой путь, согласный с установлениями Торы, и обязан помнить, что бывают особые обстоятельства и особые случаи, когда буквальное исполнение предписаний означает нарушение Закона. Только когда разум добирается до тайного смысла Торы, можно понять и обосновать сомнения. Но и здесь есть опасность неточно понять намек свыше и поступить неверно.

Довид пытался понять скрытую связь между тем, что его Мотеле снова заболел именно тогда, когда агуна была в синагоге, и тем, что она помогла спасти ребенка. Он не понимал, указание ли это свыше, что он не должен покидать эту женщину в ее одиночестве, или же его испытывают, не впадет ли он в соблазн помочь ей за то, что она помогла ему. Он еще не знал, должен ли он поступить, как велит жена, подобно тому как по высшей воле праотец Авраам послушался свою жену Сарру и изгнал служанку Агарь, или же на небесах ждут от него совсем противоположного, и он, подобно Иову, не должен поступать по слову жены своей. Но реб Довид убедил себя, что всякий раз, когда он решает освободить от брака агуну, состояние здоровья его больного ребенка улучшается, а когда в нем перевешивают возражения против такого решения, ребенок тает на глазах. Держа на руках младенца, раввин листал книги. Мальчик плакал, а отец покачивал его, словно взвешивая доводы: в пользу агуны или против нее?

Теперь он еще дольше задерживался в синагоге после вечерней молитвы. Когда прихожане расходились, он уходил в западную комнату, заполненную книгами еще со времен реб Исроэля Салантера, со свечой в руке взбирался по лесенке к верхним полкам, вытаскивал большие запыленные фолианты и часами листал их. Это были респонсы по поводу агун.

Реб Довид помнил все, что рассказала ему Мэрл. Но когда он углубился в изучение вопроса, ему захотелось выяснить у агуны множество дополнительных подробностей. Однако пока он не пришел к определенному заключению, он не хотел, чтобы агуна знала, что он занимается ее делом: он опасался, что она придет просить и своими слезами повлияет на его решение. К тому же он не мог вызвать ее. Послать за ней своего сына он боялся, потому что об этом могла узнать жена, а самому разыскивать ее ему не подобало. Но полоцкому даяну не суждено было избежать испытания.

Через несколько дней после разговора Мэрл с женой раввина Калман пришел узнать, что слышно. Белошвейка сидела у своей швейной машины; окаменевшее лицо и резкие морщины в уголках плотно сжатых губ выражали беспощадное осуждение самой себя: так тебе и надо! Она уже успокоилась и больше не плакала, но не могла простить себе, что молила о разрешении выйти замуж. «Молила, молила!» — иголками кололо в мозгу. Потому и вышло, что когда она захотела сделать доброе дело, помочь раввинше, та обвинила ее в попытке подкупить раввина.

Мэрл спокойно и подробно поведала Калману обо всем, что произошло, и устремила на него холодный взгляд: она просит, чтобы он раз и навсегда оставил ее в покое.

Ошеломленный Калман вышел из дома и, лишь оказавшись на улице, вздохнул: ох, какое же сокровище он потерял! Но он не сдастся, нет! Из слов Мэрл он понял, что раввин еще не отказал ей. И пусть раввинша боится, что реб Довид на этот раз поступит наперекор остальным раввинам, как уже бывало и раньше, — но он, Калман, ни в коем случае не упустит такую возможность.

К вечерней молитве Калман был в Зареченской синагоге; он дождался, пока все разойдутся, и представился полоцкому даяну как тот самый человек, который сватается к агуне. Реб Довид молчал, и Калман осмелел и на свой лад рассказал раввину все подробности об агуне, пояснив, что другие женщины, мужья которых были в истребленной одиннадцатой роте, давно вышли замуж. Только белошвейка по добродетельности своей и потому, что очень хорошо жила со своим мужем, ждала его возвращения уже почти шестнадцать лет.

— А откуда вы знаете, что она хорошо жила со своим мужем? — спросил раввин.

— Об этом знают все. А кроме того, разве вы, ребе, не убедились, что она — благороднейшая из всех живущих в этом мире женщин?

Раввин промолчал, а у Калмана хватило догадливости уйти, оставить полоцкого даяна в одиночестве. Но на следующий вечер Калман пришел снова, и раввин опять расспрашивал его, хорошо ли жила агуна с ее погибшим мужем. Раввин объяснил, что для верного решения важно знать, имеются ли свидетели того, что муж и жена любили друг друга.

Калман привел неопровержимые доказательства: ведь если бы белошвейка не любила своего мужа, она не стала бы ждать его почти шестнадцать лет, тем более что доныне она не отличалась особой религиозностью; а что касается любви ее мужа к ней, то, во-первых, это подтвердит каждый, кто только взглянет на нее, а во-вторых, полгорода знает, что муж любил ее без памяти. Калман еще долго говорил и закончил тем, что если б столяр был жив, он бы даже с другого конца света пешком вернулся к своей жене.

На третий день вечером реб Довид снова сидел в задней комнатке Зареченской синагоги, обложившись томами «Нода би-Иегуда» Хасам-Сойфера[48] и «Беер-Ицхок» ковенского раввина Ицхока-Элхонана Спектора[49]. Устав от изучения книг, он глядел на пламя свечи и бормотал:

— Владыка мира! В респонсах об агунах нет того, что я ищу, но в Торе Твоей написано — милосердия! И сердце мое разрывается от жалости к одинокой женщине, потому что и сам я страдаю. Когда у ковенского раввина заболел ребенок, он молился, чтобы Всевышний помог ему в награду за то, что он занимался проблемами агун. Также и я замечаю, что всякий раз, когда я решаю освободить агуну от прежнего брака, моему Мотеле становится лучше, а когда отказываюсь из страха перед новыми раздорами — Мотеле слабеет. Я знаю, что ковенского раввина никто не преследовал, а меня будут гнать и преследовать. Я знаю также, что в Вильне я совсем не так уважаем, как реб Лейви Гурвиц, назначенный ведать делами агун. Поэтому я еще больше рискую — но именно поэтому я и решусь на такой риск!

Реб Довид отводит взгляд от свечи и снова обращается к книгам.

Решение придется основать на комментарии «Мордехай», который ссылается на рабби Элиэзера Вердунского[50]. Но все ранние авторитеты воюют с рабби Элиэзером, а Бейс-Йосеф[51] нападает на него еще ожесточенней, чем другие. Сослаться на одного из ранних мудрецов и решиться? Реб Довид встает и принимается ходить по комнате: будь что будет! Если никто из раввинов не хочет брать на себя ответственность — что ж, тогда он сам, полоцкий даян, освободит агуну!

Он слышит чьи-то шаги в пустой синагоге и настороженно вздрагивает: не несут ли ему дурную весть? Он резко оборачивается и видит в дверях человека, который сватается к агуне. Реб Довид пристально глядит на пламя свечи и произносит, чеканя каждое слово:

— Пойдите и сообщите агуне, что она может выйти замуж.

— Она уже не хочет, — печально тянет Калман, — она строго-настрого приказала мне оставить ее в покое.

— Пойдите и скажите ей, что раввин просит ее сейчас же прийти в синагогу. Я прошу ее спасти моего ребенка.

Калман поспешно и тихо уходит. Реб Довид берет свечу и переходит из тесной маленькой комнатки в пустой и глухой зал синагоги.

— Полоцкий даян просит вас сию же минуту прийти в синагогу. Его ребенок снова в опасности! — крикнул Калман, вбежав к белошвейке. Произнести неправду тихим голосом ему было сложнее, чем закричать, а сказать правду он боялся.

«Боже! У меня злое сердце! — подумала Мэрл. — Раввинша обидела меня, и я перестала интересоваться больным ребенком!» — Она быстро сбежала по лестнице, даже не взглянув на Калмана.

Раввин стоял в углу у восточной стены — там же, где она говорила с ним в первый раз. Но на этот раз он ждал ее и повернулся лицом ко входу.

— Ребе, что с вашим ребенком? — выдохнула она, запыхавшись.

— Я обдумал ваше дело и разрешаю вам выйти замуж.

— Я больше не думаю о замужестве. — Мэрл неприязненно покосилась на Калмана. Тот остановился поодаль, как бы опасаясь получить пощечину.

— Вы думаете о замужестве! — крикнул реб Довид. — Вы ждали полтора десятка лет и больше ждать не хотите, я знаю! Вы можете пообещать, что, если я не освобожу вас от прежнего брака, вы и впредь останетесь верной Закону агуной?

— Ничего я не обещаю! — загорелись ее глаза. — Я не хочу больше быть глупой телкой! — и в голосе Мэрл реб Довид услышал треск сухого пламени, точно в нее вселилась и говорит ее устами чужая грешная душа.

— Это значит, что вы можете выйти замуж без разрешения или вообще станете жить с мужчиной без хупы. Но вы станете говорить, что виновна в этом Тора. Так знайте: Тора ни в чем не виновна, а вы можете выходить замуж! — воскликнул раввин, повернувшись к арон-кодешу, чтобы свиток Торы убедился в его правоте. — Я тоже страдаю от жестокости, люди жестоки со мной и по сей день. Но я знаю: Тора не повинна в том, что законоучители порой глухи к чужому несчастью!

— Жена ваша сказала, что вы можете пострадать из-за меня, — в испуге отступила от раввина Мэрл. — Вас могут лишить места.

— Не заботьтесь о моем месте! — раввина передернуло, точно от укуса. — С Божьей помощью я отстою его сам. За то, что я освобожу вас от брака, люди заставят меня страдать. Но если я не сделаю этого, небеса накажут меня намного страшнее.

— Ваша жена проклянет меня! — пробормотала Мэрл.

— Если не устраивать шума, ребе не пострадает, — дрожащим голосом вмешался Калман и придвинулся поближе. — Можно сделать тихую свадьбу.

— Это правда, если не будет шума вокруг этого дела, раввины промолчат. А теперь идите, желаю вам счастья, — обессиленно ответил реб Довид.

Мэрл молчала, и Калман, точно больную, вывел ее из синагоги. Молчала она по дороге домой. Молча встретила она и сестер, которые явились к ней через несколько дней. Калман сообщил им, что Мэрл разрешено — в добрый час! — выйти замуж, но она упрямится. И Гута с Голдой пришли к ней снова. Они вновь оплакивали ее судьбу, перечисляли достоинства маляра и недостатки своих мужей-лентяев, вновь говорили о старой матери, что ждет в богадельне доброй вести от дочери, которой не придется навечно остаться одинокой агуной.

Мэрл понимала: если она скажет сестрам, что не хочет теперь выходить замуж, чтобы не навлечь беду на полоцкого даяна, — ее примут за сумасшедшую. И она молчала. Но по ее тягостному молчанию было видно, что она согласна на все, лишь бы ее оставили в покое.

Вышла замуж

Реб Йоше, старший шамес виленской городской синагоги, также устраивал свадьбы. Это был широкоплечий, высокий человек с белой бородой до пояса и с жесткими густыми усами, шевелившимися подобно усам льва. Реб Йоше недовольно взглянул на Калмана Мейтеса, который явился к нему как раз посреди обеда и твердым голосом объяснил, что просит приготовить хупу. Старший шамес окинул посетителя опытным взглядом и сразу понял, что речь идет о бедной свадьбе. Он протянул руку и буркнул:

— Свидетельство от виленского раввина о том, что вы и женщина имеете право вступить в брак.

Посетитель, вертя в руках свою палку, промямлил, что такого свидетельства он не принес, но, если свидетельство необходимо, он может получить его у полоцкого даяна, реб Довида Зелвера.

— Свидетельство от полоцкого даяна для меня — все равно что пустая бумажка, — вздыбил реб Йоше свои львиные усы и задвигал ими, точно разгрызал мозговую кость. — Пойдите и принесите свидетельство от настоящего раввина.

И Калман ушел. Он долго вынюхивал, прощупывал, прислушивался и разузнал, что Залманка, младший шамес городской синагоги, ладит со старшим шамесом, как кошка с собакой. Залманка жалуется, что реб Йоше не дает ему голову поднять, что хупу всегда устраивает сам, что всегда сам показывает виленскую синагогу богатым гостям из-за границы. Калман подружился с младшим шамесом и между делом сообщил ему, что собирается жениться, а устраивать хупу хочет пригласить его, Залманку, а не старшего шамеса. Залманка намного лучше, чем реб Йоше, этот гордец и шкуродер, и ему, Калману, Залманка нравится больше. При этом Калман сообщил, что берет в жены почтенную женщину, муж которой пропал на войне уже более пятнадцати лет назад. Она не хотела выходить замуж за кого придется и ждала, пока не встретила солидного человека. Разрешение на брак дал полоцкий даян, который держит сторону бедняков и младших шамесов — не то что другие виленские раввины, поддерживающие старшего шамеса. Если нужно свидетельство, Калман возьмет у полоцкого даяна такую бумагу, что она будет больше, чем Мегилас Эстер[52]. Но Залманка ничего не требовал и долго не раздумывал. Ему важно было доказать старшему шамесу, что и он, младший шамес, тоже человек!

Калман нанял гойку прибрать свою квартиру, запущенную за годы вдовства. Жил он в предместье Липавка, и никто из соседей, приглашенных на свадьбу, не был знаком с невестой и ее семьей. Сестры Мэрл пришли без мужей. Старшая, Гута, не хотела, чтобы ее пьяница имел повод напиться, а Голда, самая младшая из сестер, не взяла с собой своего мужа-лодыря, потому что тот был приятелем Мойшки-Цирюльника. С тех пор как Мэрл пригрозила Мойшке утюгом за его приставания к ней, он открыто стал ее кровным врагом.

Калман проявил великодушие и нанял извозчика, чтобы привезти из богадельни Кейлу, мать Мэрл, с трудом передвигавшую распухшие ноги. Едва Гута и Голда увидели ее, они разразились таким плачем, словно мать пришла проститься с ними перед смертью. Мэрл молчала, и эта сдержанность, это задумчивое молчание украшали ее, делали еще более моложавой. Соседи не могли надивиться: Калману, этому ничтожеству, этому маляру-пачкуну, который и работает-то день в году, досталась такая красавица!

Важнее жизни было младшему шамесу, чтобы и у него венчание вышло таким же, как у реб Йоше. Стать высоким и широкоплечим, как старший шамес, Залманка не мог. Он был маленький, худенький и почти что безбородый. Но раскачивался он, как реб Йоше, и очень старательно произносил благословения. А вдовец Калман раскачивался в такт ему, да так искусно, будто уже раз десять стоял под хупой.

Младшая сестра вдруг ущипнула старшую и молча указала на невесту.

Отчаянно бледная, стояла Мэрл под хупой, словно принцесса среди попрошаек. Гордо откинув голову, она разглядывала младшего шамеса и кладбищенского хазана-маляра, своего жениха. Ее глаза сверкнули черным огнем, и щеки порозовели. Она живо оглянулась, приоткрыла рот — и сестры поняли, что она сейчас захохочет. Дикая коза пробудилась в ней! Беда! И Гута с Голдой вместе догадались броситься ей на шею с воплями:

— Пусть твоя жизнь будет светлее нашей, Мэрка!

Они долго причитали, пока своими объятиями не задушили ее смех, и Мэрл уже не смеялась до конца свадьбы. Она лишь гладила мать по голове и улыбалась влажными глазами. Кейла тяжело сидела на стуле, держа распухшие руки на коленях. Она была встревожена, чувствовала, что все происходит как-то поспешно, совсем не так, как если бы у Мэрл было настоящее разрешение от раввинов.

Калман посоветовался с женой, и они решили, что он переселится к ней, на Полоцкую. Собственно, Калман совещался сам с собой, вслух, а жена его молча кивала головой в знак согласия. Калман рассудил, что поскольку он постоянно вертится на малярной бирже на Завальной улице, напротив дровяного рынка, и ждет там заказчиков, которым понадобится маляр, то ему вовсе не обязательно жить в своей старой квартире на Липавке. А у Мэрл на Полоцкой налаженная клиентура, и ей нельзя переезжать. Правда, домик тесноват, но дружной жизни теснота не помеха, а уж если повезет в делах, то и на Полоцкой можно найти более просторную квартиру.

Калман нанял крестьянскую подводу, чтобы перевезти вещи с Липавки на Полоцкую. Полдня тащилась подвода, пока добралась с одного конца города на другой, а Калман шел рядом по тротуару и размышлял, достаточно ли разрешения полоцкого даяна. Только когда возчик стал вносить вещи в дом, Калман решил, что разрешения полоцкого даяна предостаточно. А когда работа была закончена, он обернулся к жене и сострил:

— Если через сто двадцать лет нас с тобой не захотят впустить в рай, мы ухватимся за полы сюртука полоцкого даяна, и он нас втащит. Он-то, безусловно, будет в раю и сидеть будет там намного выше других виленских раввинов.

Мэрл удивленно посмотрела на своего остряка. Этого она никак не ожидала! Калман сам заварил всю эту историю с раввинами, сделал все, чтобы она стала его женой, — и еще недоволен! Очень ей это было нужно! Она горько усмехнулась и подошла к окну.

После второй встречи с раввином, когда тот велел ей выйти замуж, она по утрам не могла сесть за швейную машину, пока не увидит в окно, как невысокий полоцкий даян в длинной капоте ведет своего сына в хедер. Сегодня Мэрл не видела раввина с мальчиком, и весь день ее тянуло к окну. Она не могла забыть то утро в доме раввина, когда реб Довид умолял сына идти в хедер, а мальчик топал ногами и рвался гулять, раздосадованная Эйдл защищала сына, а раввин корчился от душевной боли. Возможно, и сегодня мальчик убежал на рынок? А может, опять заболел младший? Или же раввин не может отойти от жены, у которой был сердечный приступ? Преданных друзей и добрых соседей у раввина нет, а помощь от Мэрл он не примет, потому что разрешил ей выйти замуж. Кроме того, ей нужно остерегаться жены раввина, ведь если Эйдл проведает про то, что сделал ее муж, жизнь его превратится в ад.

Калман догадался, что его острота о рае и капоте полоцкого даяна пришлась некстати, и захотел оправдаться. Но только он раскрыл рот, как увидел, что его жена сидит у окна, а из глаз ее текут слезы.

Реб Лейви велит молчать

При первой же ссоре с реб Йоше, старшим шамесом, младший шамес Залманка поставил его в известность, что отныне и впредь не будет ему подчиняться. Он и сам может устраивать свадьбы. Он уже провел венчание для вдовца и агуны по разрешению полоцкого даяна. Реб Йоше думает, что он важная персона, потому что на его стороне старосты городской синагоги и ваад. Так пусть знает, что Бог не дремлет и у него, Залманки, тоже есть свои сторонники: полоцкий даян, почтенный реб Калман Мейтес и другие почтенные прихожане.

Старший шамес тут же вспомнил, как приходил к нему какой-то человечек заказывать венчание по разрешению полоцкого даяна, а когда он, шамес, велел принести разрешение от настоящего раввина, человечек ушел и больше не появлялся. Значит, полоцкий даян, который однажды разрешил приносить деньги в субботу, сотворил еще большую мерзость и освободил от брачных уз агуну! Ладно, с младшим шамесом он сам справится, подумал реб Йоше. Он его, наглеца, муху ничтожную, вмиг выкинет из городской синагоги. Но полоцким даяном должен заняться реб Лейви Гурвиц, ведающий вопросами халицы и агун.

Реб Лейви Гурвиц в последнее время перестал вмешиваться в дела общины и редко появлялся в раввинском суде. Он привел домой из сумасшедшего дома свою дочь Циреле.

Он уже давно не надеялся, что жена его выздоровеет. Из больницы для умалишенных ее перевезли в еврейскую деревню близ местечка Валкеник, где содержались безнадежные, и реб Лейви каждый месяц отправлял часть своего жалованья одному тамошнему жителю, следившему за его больной женой. Но дочь Циреле, которая бушевала в отцовском доме, била стекла и хотела выбежать на улицу нагишом, переменилась в больнице и стала тихой, как голубка. Лицо ее озаряла бледная просветленная улыбка, точно после долгого и тяжелого сна. Врачи вызвали отца и сказали, что Циреле, возможно, поправится, но уверенности в этом нет. Реб Лейви подумал и решил забрать свою дочь домой.

Но когда Циреле привезли домой, улыбка ее тут же погасла. Она испуганно оглядывала стены, мебель, полки с книгами, свою комнату. Раввин заметил это и с дрожью подумал, что заблудшая душа, отосланная с небес обратно на грешную землю, выглядит так же, как его единственная дочь. Но вела она себя тихо, спокойно, и отец утешался мыслью, что так оно и должно быть, что должно пройти время, пока она снова привыкнет к родному дому. Если человека долго держать в темнице, а потом выпустить, ему тоже нужен какой-то срок, чтобы снова привыкнуть к дневному свету. Боясь нарушить покой дочери, целыми днями сидевшей в своей комнате, реб Лейви ходил по дому на цыпочках.

У свояков реб Лейви было много детей, и в каждой семье одна дочь звалась Циреле в память о старой раввинше. В юности ближайшей подругой Циреле реб Лейви была Циреле реб Ошер-Аншла. Когда больная вернулась домой из больницы, отец тут же рассказал ей, что ее двоюродная сестра Циреле, дочь реб Ошер-Аншла, уже стала матерью троих детей, и спросил, не хочет ли дочь повидаться с нею или с другими подругами. Не понимая, о чем идет речь, Циреле долго глядела на отца. И вдруг глаза ее расширились в немом испуге, и она задрожала всем своим тонким телом. Реб Лейви не сказал больше ни слова и тихо вышел из комнаты.

Хотя больная перестала буянить, отец все же не оставлял ее одну, без присмотра, боялся, как бы она не выкинула чего-нибудь. Он стал выходить из дома, только когда там оставалась соседка по двору, Хьена. Но и когда Хьена была дома, реб Лейви стоял в синагоге как на горячих углях. Во время молитвы он больше не метался во все стороны, как прежде. Он хотел отвыкнуть от этой своей привычки, чтобы перестать бегать по дому и не пугать Циреле. После молитвы он первым уходил из синагоги.

Привыкнув к тому, что у реб Лейви до зари всегда горит свет, соседи приставали к Хьене, убиравшей у раввина, желая узнать, почему теперь у него по ночам темно и почему не слышно его голоса. Хьена долго отнекивалась, болтала разное, а потом призналась, что у раввина гостья, дочь из больницы. «Что же вы молчали?» — обрадовались соседи и стали тоже ходить по двору на цыпочках. Они простили реб Лейви его многолетние обвинения в том, что они, соседи по двору, недостаточно благочестивы. Теперь все стало по-другому. Если кто-нибудь возвращался домой поздней ночью, он останавливался посередине пустого двора, словно знал, что реб Лейви сидит в темноте, настороженно вслушиваясь в ночную мглу, ждет, не донесется ли какой-нибудь звук из комнаты дочери, и беззвучно плачет:

— Посадил меня в темное место, как давно умерших… Ох, Владыка Вселенной, во тьме сижу я, как погребенный…

Но реб Йоше ничего не знал о переменах в доме и в характере реб Лейви. Идя ко двору Шлоймы Киссина, он живо воображал, как раввин подпрыгнет до самого потолка, когда услышит о новой пакости полоцкого даяна, как станет бегать по комнатам мелкими шажками. «Ой, как он будет бегать!» — внутренне усмехался реб Йоше, широко распахивая дверь в дом раввина; но приветствие застряло у него в горле. Он не успел и слова сказать, как реб Лейви поднялся из своего глубокого кресла и прижал палец к губам: «Тиш-ш-ш-ше!»

Старший шамес с длинной белой бородой и львиными усами окинул взглядом комнату раввина, но ничего особенного не обнаружил, разве что дверь в соседнюю комнату была закрыта. Он пожал плечами, как бы говоря «тише, так тише», уселся против раввина и рассказал ему всю историю — все, что знал, а также и то, чего не знал, но о чем догадывался. Реб Лейви, бледный и взволнованный, слушал поначалу неохотно и нетерпеливо, но с каждой минутой взгляд его становился острее, заинтересованнее. Когда шамес закончил, раввин снова погрузился в кресло и, не поднимая головы, забормотал:

— Был у меня сперва какой-то человек, потом сестры агуны. Наверное, это и есть та самая агуна. Я сказал, что нельзя, — и раввин неподвижно застыл; руки его, ослабев, повисли на подлокотниках кресла, как тогда, когда плакали у него сестры агуны.

— Реб Лейви, — этими словами старший шамес как будто бы вырвал раввина из небытия.

— Мы обязаны молчать, реб Йоше, — раввин опасливо оглянулся. — Упаси вас Господь говорить об этом с кем-нибудь. Заклинаю вас именем Всевышнего — молчите!

— Не понимаю, — оглянулся и шамес, словно его заставляли замалчивать преступление. — Я знаю, что вы не боитесь и более могущественных людей, чем этот полоцкий даян и вдовец, женившийся на агуне. Почему же надо молчать? Осквернено Имя Божье!

— Молчать! — рванулся из кресла Реб Лейви и затрясся в гневе. Но при этом он не кричал, а только тихо давился и захлебывался от ярости. — Не вам объяснять мне, что и когда есть осквернение Имени Божьего! Вы затаили злобу на полоцкого даяна и на младшего шамеса и потому хотите навлечь беду на наши головы! — Низкорослый реб Лейви, воздев сжатые кулаки, наступал на высокого старшего шамеса, попятившегося к двери. — Я знаю этого полоцкого даяна, реб Довида Зелвера! Я знаю этого подстрекателя и бунтовщика! Но я также знаю, как нынче в Вильне обстоят дела с еврейским законом! Если вокруг этого случая возникнет шум, то действительно будет осквернено Божье Имя! Если не хотите, чтобы это произошло, — молчите! А если не послушаетесь меня, я буду преследовать вас! Я вас уничтожу!

Реб Лейви Гурвиц такой же сумасшедший, как его жена и дочь, — пожал плечами реб Йоше, оказавшись на улице. Чтобы с ним, со старшим шамесом виленской городской синагоги, разговаривали как с какой-то мелюзгой? Но когда реб Йоше удалось подавить свой яростный гнев, он опять стал самим собой — умным и осмотрительным человеком, и понял, что лучше ему не вмешиваться. А когда он позднее узнал, что реб Лейви привез домой свою сумасшедшую дочь, то догадался, почему раввин так тихо бушевал и почему постоянно оглядывался на запертую дверь. Реб Йоше прикусил свой львиный ус и замолчал.

Симхас-Тойре

Мэрл тоже потребовала, чтобы Калман никому не рассказывал, на ком и как он женился. А если все же дознаются и станут расспрашивать, то пусть он говорит, что разрешение выдал ваад, как сказали своим мужьям Гута и Голда. Кроме того, Мэрл попросила Калмана не ходить в Зареченскую синагогу. Тамошние прихожане заинтересуются им и могут узнать о его встречах с их раввином, полоцким даяном. Заречье ведь все равно что маленькое местечко.

Хотя мысль устроить тихую свадьбу подал сам Калман, он никак не предполагал, что ему придется вести жизнь затаившегося вора. К тому же ему было досадно, что жена думает о полоцком даяне больше, чем о нем, своем муже. Ведь поначалу она утверждала, что если захочет выйти замуж, то найдет себе мужа, которому не потребуется разрешение раввинов. А теперь выходит, что она вышла замуж за Калмана не потому, что сама этого хотела, но потому, что так велел полоцкий даян. Она постоянно боится, как бы раввину не причинили зла, точно влюблена в него. Каждое утро она смотрит в окно, когда тот ведет своего сына в хедер. А потом снова и снова предупреждает Калмана: «Остерегайся встреч с раввином! Увидев тебя, он может испугаться того, что совершил. Пусть он лучше забудет о нас!» — так говорит она каждое утро и только после этого садится за швейную машину. Кроме этого она вообще мало о чем говорит.

В Дни покаяния[53] и во все дни Суккос Калман молился в синагоге реб Исроэльки, которая находилась дальше от Полоцкой улицы, чем Зареченская синагога, и где его никто не знал. Но когда наступил день Симхас-Тойре[54], ему стало грустно. В молельне реб Исроэльки он стоит позади бимы и дрожит, боясь, что прихожане станут расспрашивать, кто он такой. Да и сама молельня все же недалеко от Полоцкой улицы, и кто-нибудь из соседей может его узнать. Сердце Калмана просто изболелось оттого, что в Симхас-Тойре, когда каждый прихожанин участвует в акофес[55] и удостаивается вызова к Торе, он будет вынужден толкаться в чужой, тесной молельне, позади бимы, точно попрошайка. Можно, конечно, пойти в синагогу на другом конце города, на Липавке, где он жил прежде и где считался почтенным прихожанином, не хуже других. Но, во-первых, чтобы идти в такую даль, нужно иметь казенные ноги. А во-вторых, липавские евреи станут любопытствовать: вы что, уже развелись со своей красивой смуглой женушкой?

И Калман решил, что в честь Симхас-Тойре он пойдет в городскую синагогу. Это не так уж далеко, и не стыдно быть там, в Симхас-Тойре, даже если не молишься там постоянно. А если прийти пораньше, то можно даже занять хорошее место, чтобы слышать кантора.

Было тепло, но Калман надел пальто с меховым воротником, самый красивый свой наряд, и отправился в городскую синагогу. Пришел он рано, еще только приступали к утренней молитве. Без труда вошел в Большую синагогу, а к началу шествия со свитками Торы, когда в битком набитый зал уже никто не мог войти, Калман стоял у передней стойки бимы, напротив арон-кодеша.

На синагогальном дворе, как говорится, яблоку негде упасть. Все знают, что через несколько часов закончится долгий праздник Суккос. Все утонут в снегу, повседневности и унынии до тех пор, пока в скованных морозом окнах не появятся ханукальные светильники[56]. И потому люди идут и идут к синагогальному двору, чтобы надышаться праздником, настроением праздничной толпы, а заодно послушать пение кантора. Новые мотивы, которые он вводит в молитву, будут потом напевать в мастерских за работой; их будет мурлыкать себе под нос торговец, с нетерпением ожидая покупателя на пороге пустой лавчонки.

В каждом углу синагогального двора стоит молельня, откуда все стекаются к Большой синагоге. Первыми выходят маляры из малярской молельни, на стенах которой изображено почти все Пятикнижие: вот Ноев ковчег носится по волнам потопа, вот праотец Авраам приносит в жертву Исаака, а вот жена Лота превращается в соляной столб[57]. Маляры безмерно гордятся своей молельней и редко бывают в других. Но ради Симхас-Тойре они выходят во двор Большой синагоги, чтобы веселиться вместе со всеми.

Увидев, что маляры уже вышли, спускается во двор и ремесленный цех. Жидкие бородки, сутулые спины, потухшие старческие глаза. Им даже Симхас-Тойре не в радость. Сколько ни кричит шамес, приглашая к шествию со свитками: «Первое место на новый круг! На новый круг первое место!» — некому нести святыню. Вот свитки Торы, но в ремесленном цеху не хватает людей, они вымирают с каждым новым годом. Нынешние рабочие не идут в религиозный ремесленный цех, а вступают в профсоюзы и становятся там бундовцами.

И бредут одиноко сутулые старики-ремесленники, уткнув в грудь жидкие бороды, пока не встретятся с погребальным братством из молельни могильщиков. Эти не одиноки: каждого могильщика сопровождает дюжина попрошаек. Все стоящие вокруг расступаются в страхе:

— Да не понадобятся нам их услуги!..

Из молельни Семи Призванных выходят молодые люди. Эта молельня не имеет постоянных прихожан, но все, кому на неделе выпало читать кадиш по случаю траура, молятся здесь несколькими миньянами[58] и в праздничное утро. Здесь прихожан в честь Симхас-Тойре не оделяют медовыми коврижками и водкой, как в других молельнях, и молившиеся устремляются слушать городского кантора так же поспешно, как только что читали поминальные молитвы.

Затем появляются почтенные завсегдатаи Старой молельни, патриархи с длинными молочно-белыми бородами и с кроткими стариковскими улыбками на морщинистых лицах, на которых запечатлелся мглистый покой тяжелых старинных книг в кожаных переплетах. Когда в своей молельне они листают эти фолианты, слышится таинственный шорох и шелест минувших столетий. Старая молельня старше даже древней виленской городской синагоги.

Прихожане Старо-Новой молельни выходят попозже, как и подобает богачам и старостам общины. Они носят цилиндры и ходят, заложив руки за спину, даже в тесноте переполненного синагогального двора. С ними идут их сыновья и зятья — худые, высокие молодые люди со скучающими лицами. Из почтения к отцу или из страха перед тестем они слушают кантора вместо того, чтобы поехать с молодыми женами в театр.

Наконец заканчивают молитву и поруши из молельни Виленского гаона. По заведенному Гаоном обычаю, они сидят в талесах[59] и в тфилин и в будни, до середины дня. Сегодня они в своей сумрачной и холодной молельне кружились со свитками Торы вокруг бимы, а затем вынуждены были отдыхать. Миснагиды умеют постигать Учение, но не умеют петь и плясать, тем более те, кто стар: в старости и ноги уже не слушаются. После благодарственной молитвы поруши погружают усы в вино, стряхивают с бород крошки медовой коврижки и, осторожно ступая со ступеньки на ступеньку, спускаются по лестнице во двор.

Их весьма огорчает увлечение Вильны канторским пением. Истовую молитву нынешние молодые люди заменили слушаньем напевов. А разве современные канторы так же богобоязненны, как прежние? Достойны ли они читать молитву у амуда? Старосты Городской синагоги постановили к тому же, чтобы все помощники кантора носили ермолки с бахромой и маленькие бело-голубые талесы на шее. Благочестивые прихожане очень этим недовольны, это уже пахнет подражанием обычаям Хоральной синагоги, где молятся аптекари и прочие просвещенные люди. Но в честь Симхас-Тойре даже поруш из молельни Гаона позволит себе потянуться чутким ухом через плечо какого-нибудь молодого человека: что же такое находят люди в этом канторском блеянии? Почувствовав прикосновение бархата и шелка, молодой человек оглядывается, видит седого старика и почтительно произносит: «Доброго праздника вам, дедушка!» А тот отвечает: «Доброго праздника, доброго года!» И примечает, что этот миловидный, гладко выбритый молодой человек с мешочком для талеса под мышкой — один из тех, кто предпочитает околачиваться во дворе и слушать кантора вместо того, чтобы зайти в синагогу и помолиться.

На синагогальном дворе толпятся прихожане всех молелен, кроме койденовских[60] хасидов. «Бим-бам! Бим-бам!» — доносится из их молельни. Эти в грош не ставят кантора со всеми помощниками, сами поют, сами пляшут, да так, что кажется: вот хасидский сапог вылетит из синагогального двора и вихрем поднимется к небу вместе со сбившимися бородами, развевающимися капотами и витыми поясами!

День теплый и ясный; солнечные лучи, по-праздничному чуть хмельные, пляшут на окнах молелен, на скатах крыш. Толчея вокруг синагоги: мягкие шляпы почтенных прихожан плывут среди жестких шапок ремесленников, а над ними, отливая черным блеском, торчат высокими трубами цилиндры богачей. У парадных дверей и у боковых входов стоят, вытянув шеи и пригнув головы, прихожане, подобные томимым жаждой овцам у корыта. Правым ухом пытаются уловить напев — не получается; наставляют левое — напрасно! Кантору надо бы обладать голосом Адама, который разносился, как утверждает Гемора, от одного края света до другого, — тогда его услышат те, кто во дворе. Попытки безнадежны — и пришедшие начинают обмениваться словцом-другим. Они знают, что там, внутри, распределяют места в шествии, и знают, что кантор поет «Ниспошли помощь».

В пространстве между арон-кодешем и бимой, где готовятся к шествию со свитками, вдруг наступает мертвая тишина. Широкими волнами тишина плывет к северной и к южной стенам, проникает сквозь зарешеченные окошки женской половины, где глаза прихожанок искрятся, точно сети с золотыми рыбками. Тишина замораживает болтовню на множестве скамей и перерастает в оцепенение. Оцепенение ползет к массивным железным дверям и растекается по двору, как схваченная морозом и покрывающаяся льдом река.

В старой виленской городской синагоге произошло нечто необычное.

Пощечина в городской синагоге

Старший шамес реб Йоше стоял на ступеньках арон-кодеша и подавал свитки Торы приглашенным на шествие прихожанам. Младший шамес путался у него под ногами и давал советы, но реб Йоше даже не смотрел на Залманку. Он не забыл, что этот Залманка устроил свадьбу агуны по записке полоцкого раввинчика. С той поры младший шамес и стал задирать свою беспутную голову. В минувший канун Йом Кипура он не ждал скромно у дверей, пока прихожане что-нибудь ему подарят, а, толкаясь, полез за подачками еще до того, как они заплатили за места в синагоге, до того, как кинули пожертвование на поднос, до того, как дали денег ему, старшему шамесу. И когда он, реб Йоше, спросил, отчего это Залманка расталкивает людей, мешает им совершить полагающиеся взносы и приступить к дневной молитве, чтобы затем отправиться домой и отобедать до наступления поста, Залманка дерзко ответил: «А мне что, ничего не полагается? Кто подает прихожанам молитвенники? Вы или я? У кого хранятся их субботние талесы? У меня или у вас?» И он, реб Йоше, вынужден был все это выслушать молча, потому что реб Лейви Гурвиц приказал ему ни слова не говорить об истории с агуной. А теперь настало время и старшему шамесу душу отвести. И когда младший шамес полез со своими советами: «Уважьте того, дайте этому», реб Йоше вполголоса осадил его: «А вас кто спрашивает?» и громко запел:

— Реб Яков-Цви-Гирш сын Тодруса-Иеошуа-Гешеля удостаивается места в шествии.

И словно для того, чтобы досадить Залманке, после каждого круга шествия богачи благодарили старшего шамеса, возвращая ему свитки Торы: «Дай Бог вам сил, реб Йоше!», а ему, младшему шамесу, и слова никто не говорил. Затравленный Залманка сбежал со ступенек арон-кодеша и от злости не знал, что и придумать. Никто, никто его не замечает! И тут же он нос к носу столкнулся со своим старым знакомым, приятелем, верным другом — с тем самым, которому он устраивал свадьбу.

Все утро простоял Калман среди старост и богачей, поближе к кантору и певчим; на душе у него было тягостно. Чтобы в Городской синагоге получить место в шествии, надо быть банкиром Бунимовичем! Ему же и словом не с кем перекинуться. Встрече с младшим шамесом Калман был рад не меньше, чем тот встрече с ним. Завязалась беседа: «Шолем алейхем[61], реб Калман», — «Алейхем шолем, реб Залман». — «Что вы стоите, реб Калман, точно нищий у входа, и не участвуете в шествии?» — «Где уж мне, реб Залман, удостоиться приглашения в виленской городской синагоге? Для этого надо быть банкиром Бунимовичем».

— Мой прихожанин, реб Калман, для меня такой же знатный человек, как банкир Бунимович! — воскликнул младший шамес и бросил взгляд на арон-кодеш. И увидел, что сам Бог помогает ему!

Реб Йоше перегнулся через перила и приветливо с кем-то беседовал. Залманка незаметно и ловко поднялся по ступенькам вверх, к арон-кодешу, достал свиток Торы и поспешно спустился вниз. Но реб Йоше уже успел обернуться и увидел, что Залманка понес свиток человеку, который выбрался из толпы навстречу ему с распростертыми руками и принял святыню. У старшего шамеса острый глаз ученого мужа, и он готов поклясться, что схвативший святыню человек — тот самый, который говорил с ним о хупе по записке полоцкого даяна. Когда он, реб Йоше, отказал, младший шамес устроил ему свадьбу и хвастался потом, что выдал замуж агуну.

— Выродок! — закричал реб Йоше младшему шамесу, который снова поднялся к арон-кодешу. — В день Симхас-Тойре в виленской городской синагоге ты вручаешь свиток Торы злодею народа Израилева, человеку, который живет с агуной, с замужней!

— А может, вы еще и побьете меня? — заносчиво взглянул на него Залманка. — Для меня реб Калман такой же почтенный прихожанин, как и банкир Бунимович. Вы желчью исходите оттого, что у меня есть свои прихожане! Вы думаете, я очень боюсь вашей приклеенной бороды? У полицейского на углу Тракайской, где истукан Тышкевича, тоже есть борода!..

Старший шамес уже не видел ни городской синагоги, ни молящихся, ни кантора, ожидающего с молитвенником в руках, пока заполнится последнее место в шествии: он видел перед собой только нагло сощуренные глазки Залманки. На губах реб Йоше выступила пена, а лицо запылало, точно ему подожгли бороду. Он поднял свою длинную руку и всей ладонью отвесил Залманке такую пощечину, что тот скатился со ступеней перед арон-кодешем.

Мигом замерли все разговоры у восточной стены и на передних скамьях. Ошарашенные прихожане уставились на застывшего возле арон-кодеша старшего шамеса и на младшего шамеса, лежащего у ступеней. Остальные собравшиеся, привлеченные внезапно наступившей тишиной, тоже повернули головы в сторону арон-кодеша. Холодными волнами тишина покатилась от скамьи к скамье, по десяткам рядов, от востока к западу — вплоть до арок у входа в синагогу. Целую минуту реб Йоше ничего не видел и не слышал вокруг себя и, скривив губы, глядел горящими глазами вниз, на поверженного младшего шамеса, будто перед ним был настоящий козел отпущения[62], сброшенный, как в древности, с гор в пустыню, в качестве жертвы за всех евреев. Наконец, ощутив напряженную тишину, реб Йоше увидел, что вся синагога уставилась на него.

Не столько от боли, сколько от испуга Залманка лежал на полу, не отрывая взгляда от свирепых глаз реб Йоше, словно дымившихся на его волосатом лице. От пощечины вся гордыня и заносчивость Залманки испарились, и теперь он боялся встать без разрешения старшего шамеса. Но обнаружив, что реб Йоше беспокойно оглядывается, он медленно поднялся и тоже поглядел вокруг. Он увидел сотни широко раскрытых глаз и ртов и почувствовал, что все собравшиеся — на его стороне. Он очнулся от испуга, и тогда его обуяли дикая храбрость и еще более дикая злоба. Залманка вскочил на ступеньки арон-кодеша и, подняв руки, закричал изо всех сил:

— На помощь, люди добрые, чего же вы молчите! Он опозорил меня! Ударил перед арон-кодешем!.. Меня, отца семейства… На помощь!

И Залманка зарыдал.

Среди богачей у восточной стены и на передних скамьях пронесся ропот. На средних скамьях, где сидели лавочники, ропот перешел в крик, а у сводов, где стояли простолюдины, крик превратился в сплошной вопль. На ступеньки арон-кодеша взбежали старосты; заслонив реб Йоше спинами, они пытались жестами утихомирить взбудораженную публику.

Реб Йоше почувствовал, что у него подкашиваются ноги. Прячась за спинами старост, он тесно прижался к арон-кодешу, плечами и всей верхней частью туловища втиснулся между раскрытыми створками, где свитки Торы дожидались, пока их извлекут для последнего круга шествия. Разинутые рты и разъяренные, озверевшие физиономии надвигались ближе и ближе, к нему потянулся лес рук, жаждущих задушить его, растерзать в клочья. Реб Йоше затрясся и закрыл глаза. Но с закрытыми глазами он задрожал еще сильнее. Ему почудилось, что поверх толпы к нему плывет голова; голова, борода и кулаки реб Лейви Гурвица. И тут же реб Йоше вспомнил, как раввин из двора Шлоймы Киссина толкал его к двери и скрежетал зубами! «Молчать! Если вы расскажете о свадьбе агуны — будет осквернено Божье Имя, и я вас уничтожу!»

Голова реб Лейви с бородой, красной, как сгусток крови, придвинулась к терявшему сознание старшему шамесу и свирепо проскрежетала зубами: «Молчать!» И тут же до ушей реб Йоше докатился гром голосов — вся синагога кричала:

— Пусть говорит, за что ударил младшего шамеса! А не скажет — живым отсюда не выйдет!

На синагогальном дворе уже знают, что произошло там, внутри, но не верят своим ушам. В Симхас-Тойре, в виленской городской синагоге, во время шествия со свитками Торы, на глазах у всей общины — ударить человека? «Тому, кто позорит ближнего своего перед людьми, не достанется места в грядущем мире!» — кряхтят благочестивые старики из ремесленного цеха. Но завсегдатаи малярской синагоги кричат, что не станут ждать, пока старшего шамеса лишат загробной жизни, и расправятся с ним на этом свете.

— Не может быть, чтобы реб Йоше сделал это без причины, — поправляет свой цилиндр богач из Старо-Новой синагоги. — Реб Йоше — ученый и мудрый человек. Наши ходят к нему учить Мишну!

— Пусть ваш Йоше знает Мишну наизусть! Мне на это наплевать! — петухом наскакивает молодой человечек с костлявым бритым личиком.

— Я не говорил, что он знает Мишну наизусть, — обижается богач в цилиндре. — Бесстыдник! Мои дети старше вас! Кто ваш отец?

— Он портной, не кровопийца. И я тоже трудящийся человек.

— Йошку надо похоронить заживо! — покачиваются захмелевшие могильщики.

— Дети Израилевы, что вы такое говорите! — возмущенно трясет молочно-белой бородой старик из Старой молельни. — Ведь реб Йоше не предатель, упаси Боже!

Толпа распаляется, люди от злобы тычут пальцами друг в друга. Становится все теснее, из синагоги никто не может выйти во двор, а собравшиеся во дворе хотят попасть внутрь. В толпе говорят, что молящиеся не позволяют закончить шествие и приступить к чтению Торы, пока старший шамес не объяснит, за что ударил младшего шамеса. Но старший шамес отказывается: если, мол, он расскажет о том, что натворил младший шамес, то случится самое страшное богохульство, будет осквернено Божье Имя! Когда же подступают с вопросами к младшему шамесу, то он в смертельном ужасе глядит на реб Йоше и молчит.

Еще в толпе говорят, что старосты убеждают старшего шамеса разъяснить, в чем дело. И пусть не опасается осквернить Имя Божье, потому что самое страшное богохульство случится, если в виленской городской синагоге не будет завершена молитва. А такого еще не бывало с самого основания Вильны.

— А когда упала бомба, молитву тоже завершили?

— Какая такая бомба?

— Вы что же, не знаете, что во время войны с немцами в синагогу попала бомба? Она чудом не взорвалась и до сих пор так и лежит на крыше.

— Где, где это? — задирает голову какой-то человек, и шапка его сваливается точно на нос соседу. — А, не морочьте голову!.. Ну, что там, старосты? Добились, чтобы этот гордец рассказал, в чем дело?

— Говорят, что да, добились. Хотя реб Йоше упрямец и гордец, но все-таки он стал мягче. Кому охота быть заживо растоптанным!

Стоящим снаружи передают, что это какая-то история с агуной, которой младший шамес устроил свадьбу по разрешению полоцкого даяна, невзирая на то, что реб Йоше и все виленские раввины были против этого. А теперь еще Залманка почтил участием в шествии этого самого мужа агуны, человека, живущего с чужой женой! За это реб Йоше и дал ему пощечину!

— Ну, что я говорил! Я же сказал, что реб Йоше не станет так поступать без причины! — торжествует богач из Старо-Новой молельни, а малярские сожалеют, что напрасно заподозрили человека в том, что он ни за что ни про что опозорил ближнего. Чаша весов склоняется на сторону старшего шамеса, и теперь все хотят знать, кто же этот местечковый раввин, этот таинственный полоцкий даян, который поступает наперекор остальным виленским раввинам. Ремесленники пожимают плечами, говоря, что, мол, не знают его, а могильщики добавляют, что им ни разу не приходилось слышать, как он произносит заупокойную молитву. Но бритый молодой человечек хочет все же выяснить это дело до конца и пристает к порушу из молельни гаона, молчавшему все это время: пусть скажет, что за человек этот полоцкий даян.

— Он законоучитель. А что пошел против ваада — следовало ожидать. Это в его манере, — усмехается поруш и отказывается добавить что-либо еще.

Но молодому человечку уже ясно, что полоцкий даян и младший шамес — за народ, а старший шамес и остальные раввины — за то, чтобы не давать народу воли! Молодой человек видит, что здесь его окружают богачи, ханжи-ремесленники и бездельники, просиживающие штаны за книгой. Он встает на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь городской синагоги, где у самого входа толпятся сторонники младшего шамеса. Он ныряет в толпу, пихаясь локтями и крича: «Не толкайтесь, люди добрые!» И, едва не задохнувшись, протискивается сквозь людскую толпу.

Восстание в синагогальном дворе

У парадной лестницы и у боковых входов в городскую синагогу стоят крепкие молодые люди. Они следят за тем, чтобы старший шамес не ускользнул вместе с толпой, когда она устремится наружу. Там, внутри, в святом месте, люди сдерживаются: кантор должен закончить праздничные молитвы. Но здесь, на синагогальном дворе, разбушевались жители соседних бедных районов, а парни с рынков кричат грубыми, хриплыми голосами. Разгородили синагогу на стойла, точно хлев, не будь рядом помянут! На скамьях сидеть не разрешают, надо, говорят, иметь билет, а у кого нет билета, тот как встал, так пусть и стоит! В канун Йом Кипура выставляют на столах сотни подносов — только давай да давай деньги! Давай на баню, давай на общинные расходы! И на богадельню давай, и на блюстителей благочестия, и на порушей из молельни Гаона тоже давай!

— А вы даете на молельню Гаона? — мирно переспрашивает пожилой обыватель, втянутый толпой в водоворот бунтовщиков.

— Мы! Мы даем! — колотят себя кулаками в могучую грудь парни с рыбного рынка у Виленки и с дровяного рынка на Завальной улице.

Жители кривых узких улочек вопят, что правление общины обложило их большими налогами, чем самых крупных богачей. Старьевщики из проходного двора ругают отцов города, что те не ремонтируют полуразрушенные лавчонки. Еще громче возмущаются жители двора реб Лейбы-Лейзера:

— Балки валятся на голову! Стены в подвалах отсырели и поросли плесенью! Дети болеют чахоткой, а старики харкают кровью!

— Они должны нам еще приплачивать за то, что мы живем в такой тесноте и вони! — кричат обитатели Рамейлова двора. — Отхожее место под носом! Из ржавых труб капает на голову, колодца нет, электричества нет, жизни никакой нет!

— И Америка смолчит на это? — пискливо верещит гладко выбритый молодой человечек.

— Птенец! — осаживают его. — Америка вмешивается только после погрома.

— Я-то думал, все виленские грубияны уехали в Америку. Оказывается, многие еще остались в Виленской губернии! — огрызается молодой человечек, никому не давая спуску. Но его визгливый голосок тонет в общем гомоне. Жители задворок и рыночные торговцы кричат, вопят, перекрикивают друг друга, предъявляя свои претензии к общине.

Почему не забирают стариков в богадельни? Они живут в молельнях и сторожках! Почему не увозят с синагогального двора сумасшедших? Они ночуют в подъездах и гадят на лестницах! Почему не заботятся о нищих и калеках? На городских улицах и на кладбище вас окружают сотни протянутых рук. Они цепляются, как болезнь, а не подашь — осыплют страшными проклятиями!

— И во всем виноват старший шамес? — спрашивает пожилой обыватель, недоуменно озираясь в водовороте смутьянов.

— Он! — орут рыночные торговцы. — Во всем виноват он, старший шамес, и старосты, и раввины! Где тот раввин, что позволил агуне выйти замуж? Сделаем его городским раввином! Слышите, что говорят эти холуи: полоцкий даян, говорят они, не зять старого виленского законоучителя, он чужой. Если раввины причинят ему зло — мы их растопчем! Станет меньше раввинов-дармоедов — не жалко! Главным старостой Городской синагоги будет муж агуны! Младшего шамеса назначим старшим, а старшего шамеса вгоним в землю!

И вот начинают выходить из синагоги. Толпа рвется изнутри с силой потока, сдвигающего камни и деревья, но рыночные торговцы во дворе стоят несокрушимо и грозно, как скала. И потому те, кто вырывается наружу, взмокнув от пота и распарившись, тоже остаются стоять во дворе, вокруг синагоги. «Вот идет нынешний жених Торы!» — кричит толпа и тычет пальцами в человека, женившегося на агуне. Калман идет, со всех сторон окруженный людьми, которые в синагоге приняли его сторону; толпа расступается перед ним. Но вот рыночные торговцы увидели его — и их задор остывает, а лица разочарованно вытягиваются.

— Это он? — недоумевают они. — Как его зовут?

— Говорят, что его зовут Калман Мейтес.

Собравшиеся видят, что у этого Калмана Мейтеса круглая простоватая физиономия, жидкие желтоватые волоски на подбородке и что глаза он опустил книзу, точно стыдливый молодой жених. На нем пальто с меховым воротником, и толпа недоумевает, отчего это он так одет в столь теплый день. Кто-то говорит, что, вероятно, это его единственный праздничный наряд — такое предположение всем понятно и вызывает сочувственные улыбки. Но торговцы стоят как в воду опущенные. Они-то ждали, что появится богатырь, герой, один из тех, кто самим видом своим заявляет: мне море по колено! Как-никак, а поступил наперекор раввинам! Но вместо героя явился какой-то облезлый человечишка. И в мгновение ока рыночные торговцы наделяют героя прозвищем:

— Баран!

— Вы же хотели сделать его первым старостой городской синагоги! — ехидничает пожилой обыватель.

Опомнившись, рыночные торговцы снова загомонили: этот человек, баран этот, совсем их не волнует, справедливость — вот что им важно! Рослые, точно гвардейцы вокруг тщедушного князька, они толпятся вокруг Калмана и требовательно кричат:

— Не отступайте! Вы слышите, что вам говорят?

Калман едва держится на ногах, таращит жалобные глаза: «Смилуйтесь, люди добрые, дайте пройти! Мне бы сквозь землю от стыда провалиться, а вы из меня героя сделали!» — просит он молча, боясь открыть рот, чтобы оттуда не вырвалось блеяние. Он торопливо пробирается сквозь толпу и выходит из двора синагоги.

Толпа бурлит еще сильнее — появляется младший шамес с красными пятнами на щеках, будто пощечина еще пылает на его маленьком личике. И жители окраин чувствуют себя еще более обманутыми, чем при виде мужа агуны. Младший-то шамес и вовсе ничтожен! И тут же находится остряк, который говорит, что этому новоиспеченному и обесчещенному королю следует, чтобы его заметили, дважды войти и выйти в одну и ту же дверь. Но рыночные торговцы не сдаются: а с чего бы, спрашивают они, младшему шамесу выглядеть солидным? Ведь все сливки снимает старший! И они подбадривают пострадавшего:

— Держись, Залманка!

— Я держусь, держусь — отвечает он и затягивает ремешок на брюках, как бы препоясываясь храбростью. — Сколько в Вильне городских синагог? Одна! А сколько в этой синагоге младших шамесов? Один! Значит, я — единственный младший шамес виленской городской синагоги! За это мне следует пощечина? Реб Йоше ни к чему меня близко не подпускает. Все деньги и весь почет он забирает себе. А когда приезжают гости из Америки осматривать синагогу, он не дает мне и слова сказать! А я знаю ее лучше, чем реб Йоше, — еще дед мой был младшим шамесом!

— Не печалься, Залманка! — грохочут парни громовым смехом, — мы тебя сделаем старшим шамесом, а Йошку сапогами растопчем!

— Боже упаси! — пугается Залманка. — Без него ведь и меня не пригласят устраивать хупу!

— Но ведь баран этот пригласил же тебя ставить хупу с агуной!

— И я могу на это жить? — плаксиво кривится Залманка. — Сколько агун в Вильне? Да и в тот раз меня пригласили только потому, что реб Йоше не пошел. И я бы не пошел, не дай полоцкий даян разрешения. Но больше я так не поступлю. Не трогайте реб Йоше, а не то меня места лишат! Только добейтесь, чтобы он брал меня с собой на свадьбы…

Тут Залманка становится еще меньше, чем обычно, и делает руками знаки, чтобы все умолкли. Исполненный страха и почтения, он указывает на господ во фраках и цилиндрах. Несколько старост вышли из синагоги уговаривать толпу, чтобы пропустили старшего шамеса. Парням это льстит: их упрашивают, точно царей! Вперед выходит высокий староста с остроконечной головой; голова покачивается на тонкой шее, а шея охвачена тугим гуттаперчевым воротничком, словно шайбой, словно для того, чтобы голова не так сильно качалась. Это и староста городской синагоги, и член совета общины от домовладельцев; он начинает свою речь, подняв указательный палец:

— Господа!..

Высокого старосту отталкивает в сторону низенький староста с округлым животом и подстриженной седой бородкой. Он не собирается обращаться к «народу» так, как обращаются к совету общины. Он начинает с угрозы, что, если посмеют тронуть старшего шамеса, все старосты городской синагоги откажутся от своих обязанностей. «А мы этого и хотим!» — прерывает его своим петушиным криком выбритый молодой человечек. Но прихожане молелен, расположенных в синагогальном дворе, заглушают его:

— Не слушайте этого лоботряса! Будьте нашими старостами до ста двадцати лет! А сброд, что приходит в синагогу бунтовать, пусть скандалит на базарах, на своих улицах, в своих предместьях!

Услышав слова поддержки от своих сторонников, низенький староста продолжает. Он говорит, что каждый, кто молился сегодня в синагоге и участвовал в шествии со свитками Торы, должен знать, что в них написано. А в Торе написано, что замужняя еврейская женщина не может снова выйти замуж, пока не получит развод или пока не будет достоверных доказательств того, что муж ее умер. Но одному человеку вздумалось жениться именно на агуне, и вот этому человеку младший шамес вручил священный свиток Торы в священной виленской городской синагоге. Реб Йоше не смог стерпеть такого богохульства и в приступе гнева совершил глупость. За это он заплатит штраф младшему шамесу и попросит у него прощения. Но побивания камнями он не заслужил, потому что он сделал это из уважения к Торе и к виленской городской синагоге. И если кто-нибудь посмеет ударить его, то это будет то же самое, что бросить наземь Тору, которую несли сегодня в шествии. А кроме того, у реб Йоше больное сердце, и если кто его тронет, то он может тут же упасть замертво!

Рыночные торговцы и жители бедных районов онемели, а прихожане молелен, точно женщины, принялись вытирать слезы. Обступив старост, они просили вывести старшего шамеса: «Кто вздумает его тронуть, должен будет прежде убить нас!» Крикуны отступают: рисковать покоем на том и на этом свете из-за младшего шамеса? Сразу видно, что он мерзкий человечек, ябедник и нахал, растет, где не сеяли, в душу лезет! Подумаешь — получил пощечину! Пощечина забудется, слово запомнится…

Старосты уже дали знать в синагоге, что можно выводить реб Йоше. Первым выходит городской кантор, мужчина с широким подбородком. Шею он прячет в воротник, боясь застудить заготовленные «новые коленца», которыми так и не удалось ему сегодня прославиться. С ним идут помощники, мальчики с девичьими сопрано и засидевшиеся в холостяках басы. Потом появляются дети с заплаканными лицами, с измятыми праздничными флажками. Флажки стали жертвой сутолоки, и дети показывают их толпе на синагогальном дворе. Последним выходит старший шамес в сопровождении почтенных прихожан. Рыночные крикуны поражены. Они видят, что этот реб Йоше как дуб — высокий и крепкий, с белой бородой до самого пояса. Хотя его, точно сомлевшего, поддерживают с обеих сторон под руки, он оглядывает острым взглядом запугивавших его молодых людей. Но никому из них уже и в голову не приходит поднять на него руку. Да и старосты так оградили Йоше, что до него можно добраться только по головам детей и стариков. Толпа сочувственно шепчет:

— Посмотрите, как он бледен! Наверное, эти хамы наломали-таки ему бока! Чтобы руки у них отсохли!

Когда появились старосты, младший шамес исчез, скрылся в толпе. Теперь, когда реб Йоше был уже у ворот синагогального двора, все увидели, что Залманка покорно тащится за ним, словно умирает от желания схватить еще одну пощечину. Когда старший шамес и провожавшие его были на улице, выбритый молодой человечек набрался храбрости, сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул.

— Умолкни, петушок, не то шею свернем! — подступили к нему парни.

Молодой человек понял, что может оказаться жертвой подавленного восстания, и бочком выбрался из толпы. Толпа быстро редела, но еще долго стояли отдельные кучки людей, препираясь по поводу раввина, который разрешил выйти замуж агуне, по поводу ее мужа-барана и обоих шамесов городской синагоги. Только об агуне не говорили, потому что никто не знал ее.

Мойшка-Цирюльник подбивает улицу на бунт

Во дворах бедняков и в переулках, смежных с синагогальным двором, не утихали разговоры о пощечине в городской синагоге, во время молитвы в праздник Симхас-Тойре. Парни на рынках тоже продолжали обсуждать это событие на своем полублатном жаргоне: история с агуной интересует их как прошлогодний снег. Они слыхали и о романах поинтересней! Париж — щенок по сравнению с Вильной. Если бы все хозяюшки и дамочки, совершая в Рошешоне[63] обряд ташлих[64], стряхнули в реку десятую часть своих прегрешений, Вилия бы вышла из берегов! Единственное, что их интересует, говорили парни, — распри среди всех этих «орудий святости», раввинов и старост. Старший шамес сидел среди старост, как собака в крапиве, но не хотел сказать, за что отхлестал младшего шамеса. А как понял, что идет к тому, что его вынесут в простынях, — стал податливее, и тут-то и выплыла наружу эта история. Один раввин сказал, что агуне можно выйти замуж, другие твердили, что нельзя — война велась тихая, между своими! Чем же тогда раввины и синагогальные старосты лучше воровских банд «Братский цех» и «Золотое знамя»? Воры тоже режут друг друга шито-крыто, посторонним знать нельзя за что и почему — и точно так же действуют раввины.

И все же, днем раньше, днем позже, скандал этот был бы забыт, не вмешайся в дело Мойшка-Цирюльник. С тех пор как белошвейка замахнулась на него утюгом, он расстался со своей мечтой — уломать ее, заманить на одну ночь в постель, а затем вышвырнуть вон; теперь он жаждал более жестокой мести. Но он не мог ничего придумать. От своего приятеля, зятя Мэрл, он слышал, что белошвейка вышла-таки замуж за этого затхлого человечишку, маляра и завсегдатая кладбищ и что разрешение на брак дали все виленские раввины. И вдруг обнаружилось, что раввины ничего не разрешали, а Голда обманула своего мужа, чтобы правда не вышла наружу. «В таком случае все меняется. Исправить нельзя, но испортить можно!» — потирал руки Мойшка. Он забросил свои торговые дела, нацепил белый шелковый галстук, взял трость с костяным набалдашником и отправился гулять в мясные ряды.

После долгого праздника Суккос и больших расходов на мясо для праздничных трапез хозяйки стали сдержаннее и лавки пустовали. За обитыми жестью прилавками уныло сидели жены мясников, а мужья их бездельно стояли у дверей. Один из мясников окликнул Цирюльника:

— Ты чего так вырядился? Не торгуешь больше на рынке?

Мориц пожал плечами: что за торговля и какой там рынок? Он уже достаточно наторговался и изрядно насиделся в холостяках. Теперь он женится на гойке[65], на здоровой бабе, у которой, как у графини, собственная усадьба, и она будет его, Морица, беречь как зеницу ока. Она сохнет по нему уже много лет. Но он все не соглашался, думал, что так нельзя; а теперь узнал, что можно.

Все знали, что Мориц врун и хвастун. Так уж прямо и ухватилась за него графиня с усадьбой! Но мясники хотели бы знать, в каком таком неизвестном им трактате написано, что можно жениться на гойке? Этого вопроса Мойшка и ждал, а дождавшись, пустился в объяснения: он, видите ли, еще в детстве усвоил, что агуна не может выйти замуж, пока кто-нибудь не подтвердит, что касался трупа ее мужа. Но недавно в городе поднялся шум по поводу раввина, который освободил агуну без достоверных свидетелей. Раз можно жениться на замужней, значит, можно жениться и на гойке, тем более что его графиня наполовину караимка[66], и он обвенчается с нею у тракайского[67] хахама[68]. Почему это, если благочестивый резник режет скот в Ошмянах[69], так мясо это в Вильне есть нельзя, а при этом жениться на агуне можно?

Пока Мориц толковал об агунах и гойках, мясники считали, что у них найдутся заботы и поважней. Но когда он заговорил об ошмянском мясе, мясники решили, что он не так уж неправ. В прошлом году из Ошмян прибыл большой транспорт мяса, а виленские раввины наложили на него запрет. Реб Лейви Гурвиц, раввин из двора Шлоймы Киссина, бегал между мясными лавками и кричал покупательницам: «Трефное[70]! И горшки ваши будут трефные, и печи будут трефные! И все это вам придется выбросить! Все, все!» Хозяйки испугались криков раввина и отказались от дешевого мяса из Ошмян. Мясники угрюмо глядели на невысокого пухлого раввина в незаправленных в сапоги брюках и готовы были оставить от него мокрое место — но молчали. Иди спорь с Торой! Зато их жены, раскрасневшиеся, с окровавленными ножами в руках, не давали раввину спуску:

— Нас вы не сведете с ума, как жену и дочь! Это мы вас посадим в сумасшедший дом, а не вы нас!

По лицу реб Лейви разлилась смертельная бледность, ноги подкосились. Он возвел глаза к небу, словно призывая Всевышнего заступиться за него, и потащился прочь от мясных лавок. Мясники хватались за голову и кричали на своих жен, что на них за такие разговоры нужно надеть намордники, чтобы впредь они молчали. А теперь жены эти сидят за своими жестяными прилавками, глядят на мужей и злорадствуют:

— А мы что говорили? Скандал с распутницей он замалчивает, а в чужие дела вмешивается, этот раввин из двора Шлоймы Киссина! Теперь мясо гниет у нас на крюках, а хозяйки идут в пуримскую мясную лавку, потому что там дешевле. Из-за трефного раввины так не шумят, как из-за привозного кошерного[71] мяса!

Мориц поддерживает мясницких жен и подзуживает мясников-простаков: об истории с агуной раввин из двора Шлоймы Киссина молчал потому, что ему за это хорошо заплатили, а за мясо из Ошмян он ничего не получил. Если бы он, Мориц, был мясником, он бы завтра же поехал в местечко и привез мясо. И если бы раввины ему хоть слово сказали, он бы ответил: «С агуной разберитесь! Сначала посмотрим, как вы в городской синагоге при черных свечах подвергнете ее отлучению!» Вот как он бы им ответил.

Мориц продолжает прогулку в белом шелковом галстуке, с тростью с костяным набалдашником. Его сальные заплывшие глазки лоснятся от удовольствия. Он строит новые планы.

Старики из общества стражей субботы держали совет: что же делать? Что предпринять? Когда они поодиночке обходят лавки в канун субботы — торговцы их гонят. И они постановили: отныне и впредь отправляться в обход вдесятером. Обругают и выгонят из лавки одного стража субботы — тут же войдет второй, а за ним и третий, пока лавочники не устыдятся или устанут, но прекратят торговлю. Члены общества стали действовать по своему плану и увидели, что он приносит успех.

В пятницу перед заходом солнца в лавочках полным-полно посетителей. Страж субботы просовывает голову в дверь и напоминает, что пора закрывать магазин. «Ступайте себе, ступайте!» — отмахивается торговец, не зная, кому из покупательниц отвечать раньше. Всем что-то нужно в последние минуты перед закрытием лавки, и все кричат, что горшки у них выкипают. Появляется второй страж субботы и велит хозяйкам идти домой и благословлять субботние свечи[72], потому что из-за нарушения святости субботы возникают пожары. Женщины нервничают. Заглядывает третий страж субботы и кричит, что из-за нарушения субботнего покоя хищники пожрут малых детей. Покупательницы смертельно бледнеют, а продавцы чувствуют, что выручка ускользает у них из рук. С десяток лавочников выбегают на улицу узнать, почему это сегодня Божьих стряпчих так много? И им становится жутко: по тротуарам на обеих сторонах улицы цепью тянутся ряды стражей субботы — точно нищие, которые целыми отрядами ходят по домам и просят милостыню. Торговцы кричат, что даже против саранчи находятся средства: поля оцепляют кострами. Найдется средство и против стражей праведности. Вызовут пожарных, и те окатят водой настырных стариков. Но блюстители благочестия на сей раз не чувствуют себя одинокими овечками и поносят бесстыдников, пока на улице не становится черным-черно от народа. И вдруг появляется Мойшка-Цирюльник и говорит такое, что стражи субботы немеют, будто их бревном придавило.

Во-первых, кричит Мориц, эти стражи благочестия похожи на старцев из богадельни в широкополых черных шляпах и в длинных черных пальто, которых нанимают сопровождать катафалк. Во-вторых, пусть эти праведники сначала заплатят за лавочников налоги, арендную плату и добьются у союза торговцев, чтобы те не рвали патенты на торговлю у лавочников-одиночек. «Мелкому лавочнику и ремесленнику тяжелее всех!» — орет Цирюльник, как будто бы он был их представителем в правлении общины. А в-третьих, вопит он еще громче, если благочестивцы хотят, чтобы народ соблюдал субботу, то пусть они пойдут и побьют все окна у виленских раввинов, допустивших, чтобы агуна вышла замуж! Если уж эти криводушные замолчали такой грех, то они не имеют права языком шевельнуть, пусть даже кто и закурит в субботу на синагогальном дворе! «Все вы — одна шайка воров и бандитов!» — заключает Мойшка-Цирюльник и уходит с гордо поднятой головой.

В проходном дворе, где торгуют поношенной одеждой, он покупает бархатный пиджачок и толкует со старьевщиками. Во дворе реб Лейбы-Лейзера у него старые приятели, а в Рамейловом дворе — добрый друг. Всюду он побывал и всюду слышали его насмешки:

— Дураками вы были, братья мои, дураками и остались. Где общине взять денег, чтобы побелить подвалы, починить лестницы, провести электричество и воду, убрать нечистоты, если все деньги уходят на содержание раввинов! Ради них дерут налоги и с живых, и даже с мертвых — за место на кладбище. Вы хоть представляете себе, сколько в Вильне раввинов и во что нам обходится их содержание? Прибавьте к этому еще законоучителей из предместий, проповедников в молельнях, порушей из молельни Гаона и неимущих ешиботников в Рамейловой ешиве, да не забудьте всех прочих протирающих штаны во всех синагогах! Раввин нужен, чтобы указывать, что можно делать и что нельзя! Но если все дозволено, если можно жениться даже на замужней — к чему нам так много дармоедов?

— А если даже раввины и разлучат того человека с агуной — так разве нам полегчает? — спрашивает кто-то из бедняков.

Злющие глазки Мойшки-Цирюльника раскаляются, становятся колючими, и он презрительно морщится: разве ему нужно, чтобы раввины разлучили мужа с женой? Ему важна справедливость. «Лично для меня вся эта история с агуной не стоит выеденного яйца!» — смеется Мойшка и рассказывает, что собирается жениться на еврейской графине, владелице собственной усадьбы. Она по уши влюблена в него и будет беречь его как зеницу ока. Сначала они устроят парадную хупу у раввинов, а потом будут праздновать в ее усадьбе. Что ему за дело до какой-то там мокрохвостки, которая вышла замуж за какого-то Калманку-Чижика, а также до того, что хупу им ставил какой-то младший шамес Залманка-Пыжик!

Моэл Лапидус призывает молельни к бунту

Давным-давно худощавый молодой человек Касриэль Зелингер приехал в Вильну к моэлу[73] Лапидусу с просьбой обучить его священному ремеслу. Он хотел стать моэлом в своем местечке. Лапидус обучил его, и молодой человек уехал. Потом Лапидус узнал, что Касриэль Зелингер переселился в Вильну, открыл резницкое дело и ходит делать обрезание. Оба моэла как-то столкнулись нос к носу, и Лапидусу не понравилось, что его ученик, когда-то тощий паренек, обзавелся огромным животом. Еще меньше ему понравилось, что в городе стали хвалить Зелингера и говорить, что у него, мол, золотые руки. Лапидус раздул ноздри, втянул в себя воздух, как делают звери, почуяв опасность, но особенно не беспокоился: он за обрезание денег не брал[74], в бедных роженицах недостатка нет, так что дел хватит и на него, и на этого Зелингера.

Но с тех пор как полоцкий даян объявил в Зареченской синагоге, что тот, кто приглашает моэла Лапидуса делать обрезание, губит своих детей, Касриэль Зелингер был вознесен на вершину славы, а Лапидус низвергнут. Он помчался к реб Лейви Гурвицу: как виленский ваад допустил, чтобы полоцкий даян по собственному усмотрению отстранил от совершения обрезаний его, моэла Лапидуса из семьи Рокеах? Моэл знал, что реб Лейви Гурвиц ненавидит полоцкого даяна, как некоторые ненавидят пауков. Но, к его удивлению, реб Лейви сказал, что ваад не должен вмешиваться в это дело, чтобы не говорили, будто честь моэла Лапидуса дороже для законоучителей, чем жизнь еврейских детей. Слепому было ясно: на самом деле раввин из двора Шлоймы Киссина доволен тем, что полоцкий даян запретил Лапидусу делать обрезание. И Лапидус не стал больше сдерживаться. Он заявил, что в праведном мире возвышенный будет унижен, а униженный — возвысится. Тот, кто здесь сидит на самом верху, там займет весьма скромное место. Он объявил раввину, что истинных праведников здесь маловато. Кому сказать — смеяться будут, что он, Лапидус из семьи Рокеах, менее достоин доверия, чем полоцкий даян. Разве он, Лапидус, не знаток Талмуда, не щедрый благотворитель, разве он хоть однажды брал мзду за свое священное ремесло? А полоцкий даян, этот сын сапожника, разрешил приносить деньги в субботу не из жалости к еврейским детям, голодающим в России, а потому, что сам в душе — большевик.

И тогда реб Лейви вспылил и раскричался. Он кричал, что от таких знатоков Талмуда и богобоязненных людей, как Лапидус, у раввинов больше неприятностей, чем от неучей и неверующих. Да, ваад имеет большие претензии к полоцкому даяну, но утверждать, что он, упаси Боже, в душе большевик, — неслыханный грех. И вся эта история с моэлом очень подозрительна: как это он совсем не встревожился, когда ему сообщили, что младенец, которому он сделал обрезание, в опасности? Это доказывает, что такое случилось у него не впервые.

В неистовстве выбежал Лапидус из дома раввина. «Я ему этого никогда не прощу!» — поклялся он и отправился поговорить по душам с реб Ошер-Аншлом, так же не похожим на своего зятя реб Лейви, как небо не похоже на землю. И все же моэл решил для себя, что словом не обмолвится реб Ошер-Аншлу ни насчет полоцкого даяна, ни насчет реб Лейви Гурвица. Он понял, что, как бы раввины ни гневались друг на друга, они смыкают ряды, как только дело коснется кого-нибудь из прихожан.

Лапидус встретил реб Ошер-Аншла на улице, когда тот возвращался домой после утренней молитвы, неся под мышкой тяжелый мешок с талесом. «Где Тора и где воздаяние?» — начал моэл. Вот уже более тридцати лет бегает он от одной роженицы к другой и не берет ни гроша, а если надо, то приносит еще и бутылку вина для кидеша. У скольких молодых людей, которым когда-то делал обрезание, он был на свадьбе! Все моэлы Вильны, Гродно и окрестностей — его ученики. Правда, однажды он совершил глупость — научил делать обрезание этого Касриэля Зелингера. И он знает, что на том свете ему придется отвечать за то, что он обучил священному ремеслу совершенного невежду. Но у него есть оправдание: он помышлял о славе Божьей! Да и как мог он предвидеть, что этот Зелингер поселится в Вильне и примется орудовать в своей резницкой даже после наступления субботы? Но уж теперь, когда все это видят и знают, непонятно, как разрешают Зелингеру быть моэлом?

Реб Ошер-Аншл привык к тому, что по дороге из синагоги кто-то останавливает его и рассказывает ему секреты, о которых нельзя было говорить в помещении раввинского суда, при разводе. Но вот он уже добрался до своего Гитки-Тойбиного переулка и надеялся, что на сегодня избавлен от встреч и секретов. Но нет, не повезло, да и жалобщик такой — вовсе неожиданность! И вот раввин, специалист по разводам, стоит, опустив глаза, дергает свою бороду, приподнимается на цыпочки. Когда кто-то говорит с ним слишком долго, а под рукой нет «Еврейской энциклопедии», реб Ошер-Аншл подпрыгивает на месте, сдерживая нетерпение. И чем дольше поносит моэл Лапидус своего бывшего ученика Зелингера, тем чаще и выше подскакивает раввин, а затем, наконец, прерывает моэла вопросом:

— Нет ли у вас папироски?

Лапидус раскрывает свой серебряный портсигар, подносит раввину папиросу и зажигает спичку. Раввин курит, а моэл все поносит, все обличает своего бывшего ученика:

— Он вовсе обманщик! Имущество записал на имя жены, а кредиторам показал фигу! Он буквально разоряет бедных молодых людей, которые идут к нему учиться. Меньше пятисот злотых не берет, да и деньги эти требует отдавать ему в долларах, не в злотых! Он ходит по клиникам и становится все богаче. Если знает, что ему не заплатят — даже к нищим не пойдет делать обрезание! А с награбленными деньгами едет в Лодзь и привозит оттуда ткани — шерсть со льном! — и распродает их в пятницу вечером!

— У вас есть еще папироска? — спрашивает раввин.

Лапидус очень доволен, что реб Ошер-Аншл согласен выслушать его до конца за щепотку табака. Он потчует его еще одной папиросой и продолжает говорить о Зелингере: мало того, что он обманщик, так о нем рассказывают и более ужасные вещи. Поговаривают, что он путается с гойками, не приведи Господь! О таких, как он, сказано в Геморе: «Ревнителя веры, познавшего арамейку, не щадят!» Если б в Вильне нашелся такой защитник веры, как коэн Пинхас бен Элиэзер бен Аарон[75], он проткнул бы копьем этого Зелингера за прелюбодейство.

— Есть у вас еще папироска? — снова спрашивает раввин.

Лапидус заметил, что раввин очень нервный, но все же ему еще далеко до его зятя, реб Лейви Гурвица. Он быстро достает портсигар: «Сочту за великую честь!» — и обнаруживает, что папиросы кончились.

— Ну и не надо! — обижается реб Ошер-Аншл.

Не стоит огорчаться, мягко уговаривает его моэл. Вот сейчас он сбегает на угол в табачную лавочку и принесет целую пачку. Но раввин угрюмо возражает, что курить натощак не так уж полезно.

Моэл поражен: раввин еще ничего не ел?

— А когда я мог поесть, если я возвращаюсь с утренней молитвы? — и реб Ошер-Аншл, этот самый спокойный человек, вдруг взрывается: — Вы показываете свою ученость и приводите изречения наших блаженной памяти мудрецов. Но вы забыли еще одно изречение: человек не должен завидовать своим сыновьям и своим ученикам. Да к тому же вы забыли и закон, говорящий, что даже татарин может быть моэлом!

Раввин ушел, злой и раздраженный. Вскоре у Лапидуса заныл коренной зуб, да так, словно бы под золотой коронкой началось воспаление. Убедившись, что от раввинов толку мало, Лапидус взялся за прихожан. Первым делом он отправился в Зареченскую синагогу и спросил у тамошних, знают ли они, что весь город смеется над ними, потому что раввином у них числится этот большевик Додик Зелвер. Зареченские ответили, что им известно о тихой войне между их ребе Зелвером и ваадом и что они сами в претензии к своему раввину: он никогда не прочтет с ними страничку Геморы или главу Мишны! Но, с другой стороны, он смиренный человек, у него слабая сердцем жена и больной ребенок. Так что нельзя порицать его и за то, что он не приобщает прихожан к Учению.

Лапидус завел дружбу с бедным людом в своей синагоге и излил перед прихожанами всю свою досаду на полоцкого даяна и на моэла Зелингера. Прихожане кивали головами, соглашались, но делать обрезание своим внукам приглашали не его, моэла Лапидуса из семьи Рокеах, а этого обманщика, неуча и бабника Касриэля Зелингера! Лапидус мчался к ним с обидой и упреками: как же так! Ведь он был моэлом у всех их сыновей и гроша с них не брал! А старики отвечали: все это чистая правда, и потому они глубоко уважают его, тем более что он делал обрезание доброй половине Виленских евреев. Но руки его, говорят, теперь дрожат.

Лапидус впал в отчаяние. Мог ли он раньше представить себе, что получить приглашение на обрезание станет его страстной мечтой? «Теперь я лишний на земле, совсем лишний», — бормотал он безнадежно, но воспрянул духом, едва прослышав о скандале в городской синагоге в день Симхас-Тойре. Лапидус узнал, что, оказывается, полоцкий даян снова выкинул фортель: разрешил агуне выйти замуж. И вот простонародье хочет сбросить с себя бремя еврейства, потому что раввины замалчивают это дело.

В субботу утром Лапидус отправился в молельню реб Шаулки, оплот ярых агудасников[76]. Из окон молельни видны мясные лавки, слышатся крики мясников, угрожающих, что они поедут в Ошмяны за привозным мясом. Собравшиеся в молельне чувствовали себя точно на острове среди бушующего моря и вдвойне обрадовались неожиданному гостю, Лапидусу, который к тому же согласен, что в правлении общины и даже в польском сейме должны сидеть истинно богобоязненные представители Агуды, а никакие не мизрахники[77]. Прихожане дружески поздоровались с моэлом и спросили: неужели в синагоге братства Торы, где он обычно молится, уже не собирается миньян в субботу утром? По нынешним временам все может быть!

Лапидус ответил не сразу. Он очень искусно покрыл голову талесом, затем откинул его на плечи и стал бормотать псалмы. Прочитав несколько молитв подряд, он огладил свою бородку и поднял взор к потолку: он не знает, набралось ли без него в братстве Торы достаточно людей для миньяна. Он бежал оттуда, потому что там тычут ему в глаза, что полоцкий даян разрешил свадьбу с мужней женой, а раввины это замалчивают.

— Что же следует предпринять? — спросили агудасники.

Лапидус ответил, что он знает, как надо действовать. Но сейчас пора начать молиться, чтобы не опоздать с чтением Кришме[78]. Потолковать можно и потом. Агудасники приступили к молитве с просветленным сердцем, успокоенные уверенностью и мудростью моэла Лапидуса. При чтении Торы его почтили восхождением. Он ответил щедрым пожертвованием, что еще больше возвысило его во мнении молящихся. И когда после окончания молитв он заговорил, его слушали с глубоким почтением.

Виноваты виленские раввины, сказал Лапидус. Виленские раввины, почитаемые по должности своей, — страшные гордецы. Если кто-нибудь из прихожан пытается дать им совет, они кричат: «Не вмешивайтесь! Не ваше дело!» Поэтому нужно, чтобы к реб Лейви Гурвицу отправилась делегация от молельни реб Шаулки и потребовала отлучения полоцкого даяна. Тогда мясники увидят, что еврейство не попрано, и перестанут кричать о привозном мясе. Гемора утверждает, что невежда-простолюдин ненавидит талмудиста сильнее, чем гой — еврея, а жены простолюдинов еще хуже своих мужей, и потому их следует припугнуть.

Совет моэла понравился прихожанам молельни реб Шаулки, но они потребовали, чтобы он тоже пошел к раввину из двора Шлоймы Киссина и был главой делегации. Лапидус даже содрогнулся: Боже сохрани! Да он скорее войдет в клетку со львом! Однажды он уже пробовал втолковать реб Лейви, что полоцкий даян — тайный большевик, но тот накинулся на него с такой бранью, что не приведи Господь. Поэтому он к реб Лейви не пойдет ни за что, но делегация от молельни реб Шаулки должна обязательно пойти нынче же вечером. Самое время действовать во славу Божию! Делегация должна потребовать от реб Лейви ответа, с кем он — с агудасниками, готовыми пожертвовать собою ради Торы, или с мизрахниками, потворствующими безбожникам? Пусть скажет раз и навсегда!

В час Минхи[79] Лапидус забрел в Старую молельню. Ее постоянные прихожане — старики из общества стражей субботы — печально обсуждали свою пятничную неудачу, когда они призывали закрывать лавки, но призыв их не был услышан. Молочно-белые бороды в сумерках скорбно отливали восковой бледностью. Моэл привел одно из изречений мудрецов и заключил, что осквернение субботы в Вильне началось уже тогда, когда полоцкий даян велел принести деньги — якобы в помощь голодающим в России детям — именно в субботний день. Простолюдинам много не нужно — они поняли, что субботу можно нарушать. А теперь тот же раввин разрешил жениться на замужней. Значит, вообще можно делать все, что считалось запретным, — раскряхтелся моэл, но спохватился: он имеет дело с людьми, не склонными наслаждаться злословием. И тут же простодушно спросил: почему же молчат виленские законоучители и городской проповедник? Пусть прихожане Старой молельни обратятся к реб Лейви Гурвицу и дадут ему понять: пока торговцы не увидят, что раввин, позволивший жениться на замужней, более уже не является раввином в Вильне, до тех пор и слова нельзя будет произнести против нарушителей святости субботы.

На вечернюю молитву Лапидус направился в Старо-Новую молельню, где собирались домовладельцы и старосты общинных дворов. Еще на лестнице он услышал громкие голоса богачей. Тихонько отворил он двери и увидел сердитые лица и вздыбленные бороды городских старшин, кричавших один громче другого:

— Крамолу на синагогальном дворе в Симхас-Тойре усмирили, так началась новая революция! Жильцы общинных дворов не желают платить за квартиру, пока их подвалы не отделают, как дворцы графа Тышкевича[80]!

— С общинных дворов пламя перекинется и на наши собственные дворы! Жильцы только и ждут повода, чтобы не платить!

— Все это из-за раввинов, — раздается спокойный и уверенный голос.

Старосты замечают моэла Лапидуса из семьи Рокеах: вот уж кто точно не на стороне бунтовщиков! Они вытягивают волосатые шеи, чтобы лучше расслышать. А у Лапидуса развязывается язык, и речь его течет легко и свободно. Он начинает с прежних раввинов: они взмахивали жезлом, и народ склонялся перед ними! Затем добирается и до нынешних, дрожащих перед сбродом с виленских задворок. Прямо сегодня вечером старосты должны явиться к реб Лейви Гурвицу и поставить его в известность, что в Вильне вот-вот вспыхнет мятеж. Улицы поднялись против молелен! А если раввины и дальше будут молчать, то они, домохозяева, тем более не станут вмешиваться, и Вильна превратится в заброшенный, проклятый город. И если реб Лейви не хочет видеть Вильну в запустении, то вместе со всеми виленскими раввинами он должен возвестить и огласить по всему городу, что полоцкий законоучитель — большевик, а никакой не раввин! Кроме того, реб Лейви должен пообещать, что этого полоцкого большевика подвергнут отлучению, перестанут платить ему жалованье, в Зареченской синагоге его не будут включать в миньян, не будут допускать к молитве, и… и…

Моэл Лапидус размечтался о мести полоцкому даяну и так разъярился, что позабыл все изысканные речения из Геморы, а на губах его выступила пена.

В тот же вечер делегации из всех трех синагог, где в течение дня побывал моэл, отправились к реб Лейви Гурвицу, раввину из двора Шлоймы Киссина.

Сумасшедшая дочь

Циреле бродила по внутренним комнатам за плотно закрытыми дверями, а реб Лейви, чтобы не мешать дочери, устраивал для себя все три субботние трапезы[81] в помещении раввинского суда, за голым судейским столом. Вечернюю молитву раввин прочитал дома и вместо того, чтобы произнести Авдолу[82] на исход субботы, продолжал сидеть в субботних сумерках в потертом судейском кресле, погрузившись в печальные размышления.

Поначалу, когда Циреле вернулась домой и он заметил, что она снова погружается в безумие, он надеялся: может, смилостивится Всевышний? Может, разум ее прояснится и она не впадет навеки в меланхолию, как ее мать? В ту пору он еще иногда выходил из дому. Но в последнее время боится и на шаг отойти от дома, даже если там остается Хьена, женщина, помогающая по хозяйству. Циреле снова стала безумной, как была до больницы!

Несколько раз, когда он сидел в своем кресле и читал, двери за его спиной распахивались, и на пороге появлялась совершенно обнаженная Циреле. Слабыми руками, совсем терявшими силу в такие минуты, он заталкивал дочь обратно в дом, чтобы она не выскочила на улицу, зажимал ей рот, чтобы не кричала, и сам едва сдерживался, чтобы не закричать, не позвать на помощь соседей. Запугивая, плача, умоляя, он кое-как водворял Циреле в ее комнату, усаживался рядом с ней, успокаивал, ласкал, целовал, пока она не затихала и снова не погружалась в тихую меланхолию.

Если б помешательство Циреле было иного рода, он не опасался бы ее криков. Он и сам не сдерживал бы себя и кричал бы в голос. Но ее мания выбегать нагишом не только позорна, но и богохульна. Такой субъект, как моэл Лапидус из семьи Рокеах, уж точно станет говорить, что это — мера за меру: высоконравственный образ жизни в доме реб Лейви был фальшивым, притворным, и вот возмездие — дочь, чье безумие изобличает отца. Мудрецы наши учат, что скверна проказы прогрызает стены дома, дабы мир узнал о тайных пороках его хозяина. Так станет он толковать, этот моэл Лапидус из семьи Рокеах. Он всегда перемежает свои наговоры цитатами из Геморы. И таких лицемеров, которые злословят, прикрываясь изречениями мудрецов, в Вильне полным-полно.

А если это действительно Божья кара? Врачи не имели оснований говорить, что дочь поправляется и можно взять ее домой. Ничего не изменилось! Чем же он так провинился перед Всемилостивым, что ему снова и снова выпадает терпеть такие мучения?

Реб Лейви глядит сквозь ставшее темно-голубым окно, будто ожидая ответа от усеянного звездами неба.

Возможно, это наказание за его чрезмерную суровость, за то, что он всегда был строгим ревнителем веры. Небеса указывают ему: пусть увидит, что он сам взрастил. Он взрастил дочь, которая хочет нагишом бежать из отчего дома!

Реб Лейви ставит локоть на стол и обхватывает ладонью лоб: Испытующий души знает правду, знает, что он, реб Лейви, заступался не за свою собственную честь, но за честь Всевышнего. Он тоже мог бы быть таким снисходительным, как его шурин реб Ошер-Аншл, таким же любимцем простого люда, как остальные его свояки. Творцу ведомо, что даже соседи по двору мало сочувствуют его горю, потому что он постоянно укорял их за нарушение субботы. В летние месяцы он, бывало, часами простаивал у этого окна комнаты раввинского суда и глядел во двор, чтобы соседи видели его и совестились вывешивать в субботу белье, поливать цветы или появляться с папироской в зубах. Не священные книги читал он, а глядел в окно! Так что же — за это ему причитается, чтобы его Циреле порывалась разбить это самое окно?

Реб Лейви оглядывается на закрытую дверь, словно опасаясь, что за нею стоит дочь и подслушивает его мысли. Еще глубже вжимается в кресло, горестно закусив губу. Теперь он мысленно воюет с полоцким даяном.

Реб Довид Зелвер таит обиду на то, что его не определяют в члены ваада. Но руководители общины не желают принимать новых раввинов, к тому же реб Довид — не единственный претендент. Во всех предместьях имеются законоучители, в каждой маленькой синагоге есть свой проповедник. Чем другие даяны и проповедники хуже, чем он? Может быть, он объяснит, этот законоучитель из Зареченской синагоги? Любой виленский законоучитель не меньше его сведущ в Учении, а по возрасту он — самый младший среди них. И все же он разрешил однажды принести в субботу деньги для голодающих в России детей, — вздумалось ему стать вторым реб Исроэлем Салантером! Но еще больше, чем праведность Исроэля Салантера, его вдохновляет желание доказать, что он никого не боится и следует завету «не бойтесь лица человеческого». У него мозги набекрень, и к тому же он закоренелый гордец. Даже несчастье с женой и детьми ему сладко, потому что позволяет ему думать, что он страдает за правду, что он гоним, а реб Лейви — гонитель и тиран!

Но ведь Создателю известно, что он, реб Лейви, не преследует полоцкого даяна, этого высокомерного страдальца. Напротив! Ведь он не стал вмешиваться, когда реб Довид разрешил агуне выйти замуж. Он даже приказал молчать старшему шамесу, потому что огласка может привести к скандалу и еще большему богохульству. Как раз тогда его Циреле вернулась из больницы, и он побоялся выступить с обвинением, подумав, что если он не будет милосерден к агуне и полоцкому даяну, у которого тоже болен ребенок, то и небеса не проявят милосердия к нему и к его больной дочери. И несмотря на то что его уполномочили заниматься делами агун, он решил не обращать внимания на то, что его авторитетом пренебрегли, а его самого оскорбили. Но он надеялся, что в городе об этом не узнают.

И горько ошибся. На самом деле он уже давно понял, что рано или поздно эта скандальная история обнаружится. Так и случилось. И ему хочется спросить у полоцкого даяна: чего тот добился, выдав разрешение на свадьбу? Каково теперь ему и каково агуне, когда весь город тычет в нее пальцами? Хорошо ли ей живется с мужем, который не может показаться людям на глаза? К чему бы реб Довид ни прикоснулся, он лишь накликает беду на себя и на других.

— Папа, почему ты не читаешь Авдолу? — слышит реб Лейви тихий голос.

Он вскакивает, словно кресло под ним вспыхнуло. Благодарение и хвала Всевышнему! Циреле стоит перед ним в одежде.

— Дитя мое, может быть, ты подержишь мне свечу?

— Хорошо, папа, — отвечает Циреле, и он видит в льющемся из окна темно-голубом свете улыбку на ее по-детски спокойном, девственно-нежном узком и бледном лице.

«Вот Бог спасения моего, уповаю и не страшусь», — бормочет реб Лейви и смотрит из-под опущенных век на дочь, держащую субботнюю свечу. Слова застревают у него в горле. По лицу Циреле блуждает недоуменная улыбка человека, который проснулся в чужом доме и никак не может вспомнить, как он туда попал. Судя по ее растерянному виду, она даже не чувствует, что в руке у нее свеча. Реб Лейви начинает медленно, с трудом произносить каждое слово молитвы, опасаясь, что со словами прорвутся слезы, подступающие к горлу. Но слезы уже скопились в глазах, текут по щекам, пробираются сквозь его рыжевато-седую бороду и отыскивают путь, чтобы скатиться в наполненный субботний кубок. Отец снова поднимает глаза на дочь, боясь, что она заметит его слезы. Но Циреле стоит неподвижно, ничего не видит и не слышит.

Реб Лейви произносит благословения, злясь на себя за свою слабость. Он садится, отпивает вино из кубка и вместе с вином проглатывает застрявшие в горле слезы. После Авдолы он включает свет и сидит молча. Циреле усаживается по правую руку от него, там же, где стояла до этого.

— Папа, почему меня зовут Циреле?

Только сейчас реб Лейви замечает, что она одета в черную батистовую блузку с длинными, до самых пальцев, рукавами и с белым воротничком, нежно облегающим ее тонкую шею. Ее бархатисто-мягкие черные волосы расчесаны на пробор и собраны на затылке в большой пучок. «Она мыла голову в субботу, волосы еще не высохли и блестят от воды. Она выглядит совсем как ее мать в девичестве. Если бы в юности, во время помолвки, я пригляделся бы к невесте, я, быть может, и заметил бы, что невеста не вполне нормальна, и избежал бы нынешних своих несчастий» — мысли в голове реб Лейви путаются, и он вздрагивает, точно пробудившись. Дочь спросила о чем-то?..

— Почему тебя зовут Циреле? Тебя назвали так, дитя мое, в память бабушки Циреле, жены реб Иоселе, твоего дедушки. Нельзя мыть и расчесывать волосы в субботу, — вздыхает он и тут же обрывает себя, чтобы не разозлить ее.

— А почему дочь дяди реб Ошер-Аншла зовут Циреле? — спрашивает она с улыбкой слепого, который пытается разгадать, как выглядят цвета.

— Она тоже названа в честь старой раввинши, матери реб Ошер-Аншла. — Реб Лейви рад, что она не расслышала его упрек по поводу мытья и расчесывания волос в субботу. — Среднюю дочь твоего дяди реб Зелига тоже зовут Циреле. И дочь твоего дяди реб Реувена тоже Циреле. В нашей семье целых четыре Циреле.

— Целых четыре Циреле! — качает она головой и широко раскрывает глаза. — А почему тех Циреле не запирают в лечебницу?

— Ты, дитя мое, тоже не будешь больше сидеть в лечебнице. — Реб Лейви чувствует, как в душе у него все переворачивается. — Не будешь кричать и пытаться голой выбежать из дому — не попадешь больше в лечебницу.

— Папа, — продолжает она, будто не расслышав его слов, — ведь мне дали имя в честь бабушки, как и другим ее внучкам. Почему же бабушка не вымолила у Бога, чтобы меня не записали в лечебницу? Когда встречусь с ней на том свете, я ей скажу: «Некрасиво, бабушка, очень некрасиво», — и Богу я тоже скажу: «Некрасиво, очень некрасиво».

— Нельзя так говорить, — хватается реб Лейви обеими руками за углы стола, словно боясь, что станет от отчаяния рвать на себе волосы, — нельзя так говорить. Бог прав, и суд Его справедлив.

— Он неправ, и ты тоже не думаешь, что Он прав! Ты знаешь, папа, когда я впервые испугалась? — наклоняется она через стол и шепчет ему на ухо. — В первый раз в жизни я очень испугалась, когда умер дедушка реб Иоселе. Ты, папа, не знаешь, не знаешь! — веселится она, точно маленькая девочка, шлепающая босыми ногами по луже. — Ты думаешь, что я заболела, когда выросла. На самом деле я заболела еще в раннем детстве. Когда дедушка умер, ты разбудил меня и повел к нему. Вокруг него горело много свечей, и мужчины с такими же длинными бородами, как у тебя, читали псалмы, а женщины плакали. Мне тоже хотелось плакать. Я думала о том, что теперь дедушка не будет больше ласкать меня. Ты же всегда был таким строгим. Ты совсем со мною не разговаривал. Ты кричал на меня. И на людей, которые приходили к тебе, ты тоже всегда кричал. И я стояла около дедушки и думала о том, что теперь уж никто меня не приласкает. Потом мы с тобой вышли на улицу и увидели у дедушкиного окна женщину с цветами в волосах. Она заметила нас и стала кричать: «Я невеста! Мой жених сбежал от меня, и мне негде укрыться от позора». А ты отталкивал ее от дедушкиного окна и кричал на нее: «Сумасшедшая!» А она кричала еще громче, что хочет, чтобы ее похоронили вместе с раввином, с реб Иоселе. Тогда я расплакалась: «Не хочу, не хочу!», а она мне ответила: «А я хочу, хочу. Раввин реб Иоселе должен был благословить наш брак. Я хочу, чтобы меня похоронили вместе с ним, а если ты помешаешь, то чтобы ты не дожила стоять под хупой!» — кричала она мне. Я убежала, а ты, папа, бежал за мной и злился на меня за то, что я испугалась. А я боялась, как бы покинутая невеста с цветами в волосах не добилась своего и не легла в могилу вместе с дедушкой. И после похорон, когда уже засыпали могилу, я не хотела уходить. Но ты взял меня за руку и увел. С тех пор я каждую ночь дрожала от страха, что невеста в цветах разроет могилу и потребует от дедушки, чтобы он ее гладил по волосам, как гладил меня. Я очень не хотела, чтобы дедушка гладил ее. А когда я подросла и ты не позволил мне поступить в ивритскую гимназию, я решила, что это покинутая невеста прокляла меня, чтобы я, как и она, бегала по улицам… Отчего ты плачешь, папа?

— Я не плачу, доченька, не плачу, — едва сдерживает всхлипывания реб Лейви и гладит ее по волосам, как бы вознаграждая за лишенное ласк детство. — Прости меня, Циреле, за то, что был к тебе слишком строг. Знаешь, почему я кричал на тебя, когда умер дедушка? Мое сердце ныло оттого, что некому будет больше приласкать тебя, дитя мое. Твоя мама тогда уже заболела и лежала в больнице, а я был еще молодым человеком и совсем отчаялся. Но я пригласил меламеда, чтобы он обучал тебя письму. А в ивритскую гимназию я тебя не отправил, потому что там молодые люди учатся вместе с девушками. Священное Писание там изучают с непокрытой головой. А я хотел, чтобы ты выросла благочестивой.

— А я ведь была благочестивой, благочестивее, чем Циреле дяди реб Ошер-Аншла. Почему же ей достался жених, а мне — нет? Меня никто не сватал, потому что ты не разрешил мне ходить в гимназию вместе с мальчиками.

— Твоя двоюродная сестра Циреле, дочь реб Ошер-Аншла, тоже вышла замуж не за юношу из гимназии, — сокрушаясь, оправдывается реб Лейви, точно перед судьей, — она вышла замуж за славного и благочестивого молодого человека. Если ты, дочь моя, будешь впредь всегда вести себя так же, как сегодня, то я найду для тебя жениха не хуже того, что достался дочери реб Ошер-Аншла. Я уступлю твоему мужу свою должность и буду благодарить Создателя за твое исцеление.

— Никто меня не возьмет! Я была в больнице, да к тому же я старая дева! — звонко хохочет Циреле и тут же умолкает.

Реб Лейви тоже молчит, опустив глаза. Вот он сидел и размышлял, за что карают его небеса! Теперь он видит, что виноват не Создатель, виновата не его жена, виновата не Циреле, его несчастное дитя. Он сам виноват! Он не имел права заставлять дочь жить одиноко и уединенно. Он должен был разрешить ей посещать гимназию. Вот дочь реб Ошер-Аншла хоть и ходила в гимназию, а осталась благочестивой еврейкой. Чего же он так дрожал и чего боялся? Почему именно его единственная дочь развратилась бы, если бы стала образованной и встречалась с подругами? Очевидно, он боялся, что дочь унаследует его характер. Он боялся, что Цереле может пойти по неверному пути именно потому, что она — его дочь. Возможно, и его ревностная вера тоже основана на страхе перед собственной тайной греховностью! Он чувствовал, что должен быть благочестивее и строже своих родственников, потому что способен легче, чем они, поддаться соблазну. Тем более что долгие годы жил без жены.

— Папа, ты говорил, что у Циреле дяди реб Ошер-Аншла три дочки. А ей не стыдно?

— Чего же ей стыдиться?

— Если у нее есть дети, значит, все знают, что они делают с мужем, когда остаются наедине, — у Циреле прорывается сдавленный смешок. — Все знают, а ей не стыдно?

Реб Лейви со страхом глядит на дочь: кто она — ангел или бес? Все ее безумие, видимо, происходит оттого, что ей не под силу вести себя высоконравственно. Потому-то она буянит и раздевается донага.

— Папа, кто-то идет! — вскакивает Циреле.

— Кто идет? — вздрагивает реб Лейви. До него доносится топот множества грузных шагов. — Кто бы это мог быть?

— Это она, невеста с цветами в волосах, которая стояла под дедушкиным окном. Папа, я боюсь! — подается она в сторону своей комнаты.

— Не пугайся, дитя мое, — молит ее реб Лейви, сам напуганный ее безумной мыслью о сумасшедшей с цветами, которая встретилась им тринадцать лет тому назад, — разве ты забыла, что в нашем доме всегда было людно? Но в последнее время я перестал заниматься общинными делами и даже не посещаю заседаний. Сейчас ты убедишься, что это славные и хорошие люди. И я велю им тотчас уйти!

— Нет, не вели им уходить и не кричи больше на них! Когда кричат, мне страшно. Они уйдут, и я вернусь. Ш-ш-ш, — подносит она палец к губам, как бы веля отцу не рассказывать, что она в соседней комнате. И неслышно, словно тень, исчезает за дверью.

Шаги на лестнице становятся явственней. Они приближаются, но раввин стоит лицом к двери, за которой скрылась его дочь, а его воспаленные губы шепчут: «О Владыка мира! Пламя печи было знаком праотцу нашему Аврааму, и Ты заключил союз с ним. Хананию, Мисаэля и Азарию[83] кинули в раскаленную печь, а ты послал ангела спасти их из огня. Отец Всемилостивый! Я тоже в огненной печи, день и ночь в пылающей печи. Пошли же ангела исцелить мою дочь!»

— Доброй недели вам, ребе! — слышит он множество голосов и обнаруживает, что комната раввинского суда полна народу.

Делегация у раввина

Реб Лейви уже давно ерзает в кресле, прикрывает ладонью глаза, потирает лоб и слушает агудасников из молельни реб Шаулки: истинно верующих, говорят они, не задевают угрозы мясников, что, мол, если можно жениться на замужней, то можно и в Ошмяны ехать за привозным мясом. Пусть едут и везут! Не будет кошерного мяса — благочестивые евреи станут есть курятину. Их тревожит другое: что станут говорить мизрахники? И прочие партийные подонки, которые обзывают агудасников лизоблюдами, что они скажут?!

Прихожане Старо-Новой молельни не разбираются в политике, как агудасники, и говорят не так хитроумно, как те. Они начинают с главного. По-деловому, как и полагается старостам, которых общинные проблемы отвлекли от основных занятий, они объявляют напрямик: ребе, это не годится! Жильцы общинных дворов не желают вносить квартирную плату. А если они не станут платить, не будет денег на жалованье раввинам. Не будет также средств на ремонт миквы[84]. Бундовцы и без того кричат на собраниях общины, что виленским рабочим нужны ванны, а не миква. А раввины молчат, и всю эту кашу должны расхлебывать почтенные домохозяева. Верно говорит моэл Лапидус: кричи караул! Виленский ваад боится какого-то полоцкого даянчика, разрешившего брак с замужней!

— Вот как? У вас был моэл Лапидус? — бормочет реб Лейви себе в бороду. — Теперь я понимаю, понимаю.

— А что тут такого? — вмешивается один из агудасников из молельни реб Шаулки. — Моэлу Лапидусу из семьи Рокеах дорога честь Торы, поэтому он и ополчился против полоцкого даяна. Он старается во имя Всевышнего!

Реб Лейви все это время не может отвлечься от мысли о закрытой двери за спиной. Там в комнате сидит Циреле, а она просила его не кричать на гостей, ведь ее пугают крики. Но реб Лейви больше не в силах выносить показную праведность агудасников, и голос его становится резким:

— Лапидус, этот сплетник, старается во имя Всевышнего? Вы притворяетесь или в самом деле не знаете, что он зол на полоцкого даяна за то, что тот запретил ему делать обрезание? Вы, молодые люди, в юности наверняка учились в ешивах и должны знать слова реб Исроэля Салантера по поводу домохозяев, которые отказали в работе резнику, заподозренному в том, что он пользуется зазубренным ножом. Кто знает, сказал реб Исроэль, сколько зазубрин было в сердцах тех людей, которые погубили резника! А когда старший шамес городской синагоги награждает младшего шамеса пощечиной за то, что тот перехватил у него хупу, он разве не утверждает, что действует во имя Всевышнего? А когда вы, молодые люди, завариваете кашу с интригами, вы разве не говорите, что это во имя Всевышнего? Все заботятся о славе Всевышнего!

— А раввины, которые велели старшему шамесу не рассказывать, что полоцкий законоучитель разрешил жениться на замужней? Они как раз и заботились о славе Всевышнего? — гневно восклицает один из посланцев из молельни реб Шаулки.

— Какие раввины? — глядит на него сбитый с толку реб Лейви так, точно у него все смешалось в голове. — Это я велел старшему шамесу молчать.

— Не знаю, как бы это объяснить вам, ребе, — вздыхает старец из Старой молельни, — но это очень, очень горько.

— Почему горько? — спрашивает реб Лейви, но по его напряженно застывшим зрачкам видно, что он и сам не слышит своего вопроса.

Старик кряхтит, качает головой, и его хриплый голос звучит уныло, точно монотонный стук старых стенных часов с еврейскими буквами на циферблате.

Доныне он терпеливо сносил брань торговцев, когда напоминал им, что надо запирать лавки до того, как пора будет благословлять субботние свечи. Его собственные дети, когда были маленькими, тоже были непослушными; но, повзрослев, они осознали, что он заботился об их благе. И он полагал, что торговцы тоже поблагодарят его на том свете за то, что он уберег их от нарушения субботы. Но в прошлую пятницу, услышав их крики о том, что если можно жениться на замужней, то и субботу можно нарушать, он решил отныне и впредь не ходить больше по лавкам. Ведь его все равно не послушают — зачем же вводить в грех лавочников, понуждая их ругать старого человека? Наши мудрецы рассуждают, что даже собственных детей нельзя упрекать, если родители не уверены, что их послушаются. Не так ли, ребе?

Посланцы общины со страхом переглядываются: что произошло с реб Лейви? Он сидит с опущенной головой, сам не свой, точно впал в летаргию. Ему нехорошо или он не слышит, о чем идет речь? Ясно, что он думает о чем-то совсем другом. Посетители встали, они обижены и готовы удалиться.

— Куда вы? — спохватывается реб Лейви и удерживает одного из них за локоть. — Садитесь, люди добрые, садитесь. А теперь… Теперь будьте на некоторое время моими судьями. Что вы переглядываетесь, люди добрые? Я не свихнулся. Я в самом деле хочу, чтобы вы стали моими судьями. Я весь вечер сижу и думаю об одном и том же, но никак не могу прийти к согласию с самим собой. — Он тревожно оглядывается на закрытую дверь и понижает голос: — Я велел старшему шамесу молчать, потому что предвидел, что огласка может привести к богохульству. Тот сброд, который прежде кричал, что полоцкий даян прав, что его нужно сделать городским раввином, кричит теперь совсем другое. И вот почтенные люди приходят ко мне, к раввину по делам агун, и требуют, чтобы я выступил против полоцкого даяна реб Довида Зелвера. Но этот реб Довид — закоренелый упрямец, он испытывает странное удовольствие от того, что ему приходится страдать из-за своего упрямства. Поэтому он своего разрешения на брак обратно не возьмет. И получится богохульство еще более тяжкое, так как толпа убедится воочию, что раввинов можно не слушаться. А я советую молчать, пока ярость иссякнет, пока вся эта история забудется. Богобоязненные евреи будут и дальше следовать предписаниям Торы, а что касается остальных, то здесь ничего уж не поделаешь. Раввины теперь не обладают прежней силой.

— Где же нам набраться сил, чтобы воевать с бунтовщиками? — спрашивает староста Старо-Новой молельни.

— И кто в общине будет воевать с бунтовщиками и сионистами? Кто заступится за хедеры и религиозные школы? — нараспев задает вопрос один из агудасников. — Если высокоученые мужи — не генералы, то прихожане молелен — не солдаты. Вильна становится проклятым городом.

— Не приведи Господь! — машет руками страж субботы с молочно-белой бородой. — Вильна все еще Литовский Иерусалим. Но все это очень горько, ребе, очень горько. Дети мои постоянно спрашивают: «Папа, тебе что, платят, чтобы ты по пятницам таскал по лавкам свои старые больные ноги? Пусть это делают виленские раввины!» — говорят мои дети. Я сержусь на них, но делаю свое дело. Однако если раввин разрешает жениться на замужней, я не знаю, что сказать детям. Я слыхал, что этот же раввин разрешил однажды принести деньги в субботу.

«Господи, пошли другого, кого можешь послать!» — безмолвно взывает реб Лейви. Пусть эти люди из молелен идут к другим виленским раввинам. Он боится слез агуны. Она прожила без мужа шестнадцать лет. Он-то знает, каково жить в одиночестве.

— Я человек, испытавший горе! — стонет он перед посланцами из Старой молельни, надеясь, что они поймут его.

— Всевышний да поможет вам, ребе, — кряхтя отвечает один из стариков, — Мы все нуждаемся в помощи. Жаль агуну, но и лавочников тоже жаль. Целую неделю они ждут пятничной выручки. Поэтому они и кричат мне: «Чего вы хотите от нас, дедушка? Говорите с хозяйками, которые приходят за покупками как раз ко времени благословения свечей». А хозяйка, бедняжка, должна в пятницу ждать чуть не до сумерек, пока муж принесет свой заработок. Нет плохих людей, и надо заступаться за каждого!

— Полоцкая даяниха меня проклянет, — бормочет реб Лейви, обращаясь больше к самому себе, чем к посетителям. — У нее больной ребенок, да и сама она нездорова. Муж ее, реб Довид, от своего не отступится. Я буду гонителем, а он — гонимым, страдальцем, который станет молить Всевышнего о защите. На мою голову обрушатся проклятья всех обездоленных.

— Идем! — подпрыгивает один из молодых людей, прилежно изучающих Тору. — Мы до сих пор не знали о том, что следует бояться гнева полоцкого даяна, как будто бы он — таннай[85] реб Элиезер Великий, гнев которого навлек смерть на наси[86] рабана Гамлиэля[87]. Но ведь полоцкий даян — не наси и не таннай; и если реб Лейви боится его гнева, то тут больше не о чем говорить. Идем, люди добрые!

Сидевшие вокруг стола посетители шумно отодвигают стулья и встают, а староста Старо-Новой молельни прямо говорит раввину, что он не понимает двух вещей. Во-первых, он не понимает, отчего раввин удерживал их, хотя они уже давно собирались уйти. А во-вторых, он не понимает, что здесь так долго нужно выяснять. Одно из двух: либо полоцкий даян мог освободить агуну — тогда раввины должны подтвердить, что он имел право это сделать, и никто не станет возражать; а если он не имел оснований так поступать, то и возиться с ним нечего! И отчего это реб Лейви велит им идти к другим раввинам? Ведь именно он — и никто другой — разрешает в Вильне вопросы халицы и безмужних жен.

— Подумайте, ведь и мы учили последнюю главу трактата Иевамот о женщине, чей муж умер за пределами Земли Израиля, да и комментарии к Мишне нам тоже известны — но все же мы никогда не слышали о том, что агуну можно освободить без свидетельства, — обращается один знаток Учения из молельни реб Шаулки к другому, как если бы раввина здесь и не было.

— Ладно, я вызову полоцкого даяна в раввинский суд, — цедит сквозь зубы реб Лейви, и глаза его, враждебно глядящие на посетителей, загораются желтым огнем. — Если он не признает, что ошибся, придется вааду предать это дело огласке. Но ответственность за все последствия ляжет…

«На всех нас», — хочет сказать в заключение реб Лейви, но не говорит. Один из посетителей, глянув на дверь за спиной раввина, вскрикивает. Другой поворачивает голову к двери и застывает с раскрытым ртом, будто бы проглотив язык. Старосты Старо-Новой молельни закрывают руками глаза, точно в лицо им прыснули карболкой. Реб Лейви видит, что все посетители пятятся в испуге. Страшная догадка заставляет его вскочить. Циреле приоткрыла дверь своей комнаты и пытается протиснуться в щель — и совсем нагишом!

Реб Лейви бросается к ней и, поскользнувшись, растягивается у двери. Циреле, желавшая пройти никем не замеченной, видит, что ее обнаружили, — и распахивает дверь. Приемную озаряет ее девичья нагота: узкое худое тело, выпирающие бедра и затененные уголки живота, снежно-белые нежные плечи и маленькие округло-плоские груди. С таинственной улыбкой на сжатых губах, хитро глядя вокруг горящими глазами, она мигом переступает своими точеными ножками через распростертое у порога тело отца. Реб Лейви вскакивает и толкает дочь с такой силой и яростью, что она влетает обратно в раскрытую дверь своей комнаты. Он захлопывает дверь и всем своим коротким грузным телом наваливается на задвижку, будто хочет подпереть падающий на него дом. Несколько пар рук помогают ему удерживать дверь.

— Выпустите меня! — доносится из комнаты детский плач. — Я пойду к невесте с цветами в волосах. Ее бросил жених, и она прокляла меня. На дедушкиных похоронах она закляла меня, чтобы я никогда не вышла замуж. Теперь ее жених вернулся, и она уже больше не агуна…

— Дочка, — приникает реб Лейви головой к двери, точно к плечам дочери.

— Выпустите меня! — колотит она кулаками в дверь. — Я скажу невесте с цветами в волосах, чтобы она бежала вместе с женихом.

— Надо позвать соседей! — кричит один гость.

— Карету скорой помощи! — перебивает другой.

— Не надо, — хрипит реб Лейви и еще сильнее упирается в дверь. — Она успокоится, успокоится…

— Я не успокоюсь, не успокоюсь! — скандалит Циреле за дверью. — Злодей, я не успокоюсь! Ты хочешь и невесту с цветами в волосах отнять у жениха и засадить в сумасшедший дом, как меня, как мою маму. Злодей!

— Она выпрыгнет в окно, — пугается кто-то.

— Пусть выпрыгнет! Пусть выпрыгнет! — колотит в дверь кулаками реб Лейви, словно безумие дочери передалось ему.

— Я не выпрыгну! Я не хочу погибнуть! Я хочу жить и голой плясать на улице! — доносится ее надтреснутый хмельной смех. — Я хочу плясать голой, голой, голой! Я хочу мужа, мужа! Дайте мне мужа!

— Вяжите ее! Зашейте ей рот! — вопит реб Лейви, обливаясь потом. — Она не моя дочь, она ублюдок, выродок! Дочь реб Лейви не захотела бы выбежать голой на улицу.

— Твоя дочь, твоя дочь! — хохочет она за дверью. — Невеста с цветами в волосах — твоя дочь! Агуна — твоя дочь! И я тоже твоя дочь! Твоя дочь хочет плясать голой с мужчинами, с мужчинами!

Два старика, остолбенело стоявшие позади всех, вдруг спохватываются, что надо действовать. Они распахивают окно, высовываются во двор Шлоймы Киссина и кричат в ночь: люди добрые, спасите, на помощь!

— Не зовите евреев, зовите гоев, вызовите карету из сумасшедшего дома! — кричит с пеной на губах реб Лейви. — Она и меня сделала сумасшедшим! Не могу больше выносить ее! День и ночь я стерегу дверь, чтобы она не выбежала нагишом. Я больше не могу! Заберите ее от меня! Это она виновата, из-за нее я не хотел вмешиваться. Но Бог наказал меня за то, что я допустил богохульство! Заберите ее, и я снова буду раввином для людей. Агуна прожила в одиночестве шестнадцать лет, а я живу один уже двадцать лет!

На лестнице слышится топот, и комнату заполняют широкоплечие здоровые мужчины. Они оттесняют старост и щуплых ученых молодых людей, которые держат дверь. Но с отцом им не справиться. Он стоит, широко раздвинув ноги и руки, спиной к двери и надрывно кричит:

— Вызовите карету для сумасшедших и заберите ее от меня навеки! Позовите моих свояков и шурина, пусть видят, что их племянница унаследовала от их семьи! Это не моя кровь, это не кровь отца моего. Позовите сюда полоцкого даяна, позовите сюда этого упрямца! Это его дочь, его! Созовите большой раввинский суд! Я его уничтожу, я предам его отлучению! Это его дочь, его!..

— Воды! Он бредит! — кричат со всех сторон, а из комнаты доносится смех, переходящий в визгливый плач:

— Твоя дочь, твоя дочь! Веревочку для Циреле, веревочку на ее шейку…

Меж двух огней

В один из ранних осенних дней белошвейка Мэрл спустилась с Зареченских высот в город. Платок она сдвинула на глаза, чтобы знакомые не узнали и не остановили ее. Быстрым шагом она направилась к раввину из двора Шлоймы Киссина.

Три недели назад, в день Симхас-Тойре, когда Калман, вернувшись днем домой после молитвы, рассказал Мэрл о скандале в городской синагоге и на синагогальном дворе, она смертельно побледнела, заломила руки и, опустившись на стул, пробормотала:

— Полоцкий даян погубил себя!

Такого Калман уж не мог вынести. В открытую он обвинил жену, что она все время ведет себя так, словно вышла за него замуж лишь по приказанию полоцкого даяна, а не по своему желанию. Даже сейчас, когда он рассказывает ей о том, что его так оскорбили, что он готов себя заживо похоронить, она опять думает о полоцком даяне, а не о своем муже. При таком отношении, заключает Калман, он вправе пожалеть, что женился на женщине, которая позорит его.

Мэрл посмотрела на него таким ледяным взглядом, что он испугался, беспомощно сжался и поник. А Мэрл после этого несколько недель не могла сомкнуть глаз. Она хотела бежать к полоцкому даяну и просить прощения за беды, которые навлекла на него, хотела спросить, чем она может помочь, — и боялась показаться ему на глаза. После того как Калман так глупо сам выдал тайну, раввин наверняка полагает, что агуна уплатила ему злом за добро. Еще больше опасалась Мэрл жены реб Довида Зелвера. Ведь раввинша не поверит, что реб Довид почти что заставил агуну выйти замуж. А если и поверит — кто знает, что она может навыдумывать!

И все же Мэрл надеялась, что шум постепенно затихнет сам собой. Но происшествие в доме раввина из двора Шлоймы Киссина взбудоражило весь город еще сильнее, чем пощечина в городской синагоге. Мэрл поняла, что несчастье не минет полоцкого даяна.

Происшествие с дочерью реб Лейви напугало и растрогало всех до слез. Торговцы на рынках и мясники, жильцы общинных дворов и лавочники толковали между собой о единственной дочери раввина, которая опять стала буянить и пыталась голой выбежать из дому. А во всем виноваты эти старосты Божии, эти благочестивые псы! Целый субботний вечер они мучили раввина, требуя, чтобы он навел порядок в деле с агуной.

— Вы же недавно кричали, что раввин из двора Шлоймы Киссина и полоцкий даян — одна банда! — рискнул заметить один из завсегдатаев молелен. Но крики простолюдинов взметнулись и нависли над ним, точно топоры. Рыночные торговцы хлопали себя ладонями по лбу:

— Откуда нам, простым рабочим людям, знать? Откуда нам было знать, что у раввина из двора Шлоймы Киссина сумасшедшая дочь? И что вы впутываете нас в свои воровские делишки? Мало ли что мы говорили! Есть языки, так мы и говорим!

Рыночные торговки, туго перетянутые широкими фартуками, и мясники со свекольно-красными лицами утирали слезы: не зря говорится, что Бог готовит исцеление до удара! Счастье, что раввин был в обмороке и не слыхал, как кричала его дочь, когда карета забирала ее в больницу. Посетители из молелен, терзавшие его, в сутолоке разбежались, как мыши по норам. Остались лишь соседи со двора Шлоймы Киссина, которые в прежние времена не очень-то ладили с раввином. Он, да не зачтутся нам эти слова, тяжелый человек и чересчур благочестивый! Но когда у человека горе, наш брат зла не помнит. Соседи приводили раввина в чувство, ухаживали за ним, пока он не открыл глаза и не увидел, что дочери уже нет. Он не кричал и не плакал, а только тихо попросил, чтобы его оставили одного. Ну, так не следует ли этого полоцкого раввинчика и эту гулящую с ее мужем выкурить, как зловоние!

— Их выкурят, — утешали мужчины своих воинственных жен. — Теперь конец будет этому авантюристу, полоцкому даяну, и этой бабе, этой развратной глазастой туше, которая без разрешения липового раввинчика не может лечь в постель со своим мужем, дурень он этакий! А он иначе не привык, как только нести свиток Торы именно в виленской городской синагоге, мазила!

Вся эта болтовня, поднявшись волной, докатилась до Полоцкой улицы и вплеснулась в уши Калмана, который еще больше съежился от страха и стыда. Но черные глаза Мэрл заискрились прежним блеском, и она издала короткий смешок, как в давние времена, когда, девушкой участвуя в демонстрациях рабочих, видела занесенные над толпой казачьи нагайки. Если бы Калман не был таким уж простофилей, она бы прошлась с ним под руку по улицам, где их поносят, и смеялась бы в лицо этим сплетникам! Но она вспомнила о полоцком даяне, и блеск в глазах ее угас. Она накинула платок на голову и побежала к раввину из двора Шлоймы Киссина.

Но, приблизившись к дому раввина, Мэрл почувствовала свинцовую тяжесть в ногах. Она дрожала при мысли, что сейчас предстанет перед раввином, дочь которого, как рассказывают, сошла с ума, услышав историю с агуной. Сам раввин, говорят, не хотел вмешиваться в эту историю. Он просил пришедших к нему людей, чтобы те оставили его в покое, потому что он боится слез и проклятий агуны. «Я при нем не буду плакать и даже в душе не стану проклинать его. Я сделаю все, что он велит, лишь бы с полоцким даяном не случилось ничего дурного», — уговаривает себя Мэрл и вдруг вспоминает про Мойшку-Цирюльника.

До нее дошли слухи о том, что Мойшка вертится среди жителей Вильны и натравляет их на раввинов, которые, мол, не хотят оставить без места и подвергнуть отлучению полоцкого даяна. Таким способом он мстит ей. Прикусив губу, Мэрл, точно в жару, срывает с головы платок. Не пойдет она к раввину, а лучше разыщет этого Цирюльника и обольет карболкой его отвратительную рожу! Но тут же снова набрасывает на голову платок и направляется к раввину: если она будет мстить Цирюльнику, это еще больше повредит полоцкому даяну.

Дверь в комнату раввинского суда раскрыта, распахнуты и двери во внутренние комнаты, точно в доме, из которого вынесли покойника. Мэрл застывает у порога и ждет, пока из соседней комнаты не выходит навстречу ей низенький толстый человек с густой рыжей бородой и припухшими от слез и бессонницы глазами.

— Что вам нужно? — поспешно и сердито спрашивает он.

— Я та самая агуна.

— Какая агуна? — отскакивает реб Лейви.

— Агуна, которой полоцкий даян разрешил выйти замуж.

— А! Садитесь! — поспешно шагает он из приемной в раскрытую дверь смежной комнаты и оглядывает ее, как бы отыскивая там Циреле; и тут же возвращается обратно в комнату раввинского суда, к агуне. — Вы больше пятнадцати лет жили без мужа, как я слышал. Пятнадцать лет?! — восклицает он и вдруг молча падает в кресло у судейского стола.

«Он намного старше полоцкого даяна, в отцы ему годится», — размышляет Мэрл и придвигается поближе к столу.

— Ребе, я готова развестись с мужем.

— Развестись с мужем? — гневно вздергивает реб Лейви свои густые с острым изломом брови, удивившись и даже испугавшись, словно бы ничего не понимая. — Конечно, вы должны развестись с ним, — сердится он на самого себя. — Вам ни дня нельзя оставаться с вашим нынешним мужем под одной крышей! И до тех пор, пока вы не представите достойных доверия свидетелей, которые подтвердят, что вашего первого мужа нет в живых, вы считаетесь замужней.

— Я уверена, что моего первого мужа нет в живых. Сердце подсказывает мне, что он умер, — придвигается Мэрл еще ближе к столу, — и все-таки я готова развестись с моим нынешним мужем.

— Так и надо поступить, — бормочет реб Лейви и поглядывает на свою бороду, словно бы пораженный тем, что среди ее седых волос еще попадаются рыжие. — Сколько вам лет?

— Сорок два.

— Из них вы пятнадцать лет прожили без мужа? Понимаю!.. Моей дочери — вы, конечно, слыхали о ней — сейчас двадцать, и ровно столько же больна ее мать. Она заболела сразу после родов, — доверчиво обращается он к незнакомой женщине, точно к сестре, и на миг как бы лишается дара речи. Он вспоминает, что на том же месте, где сейчас стоит эта чужая женщина, в прошлую субботу стояла Циреле и держала свечу, пока он молился.

— А если я разведусь с мужем? Тогда никому не придется страдать из-за меня?

— Что вы имеете в виду? — очнувшись от охватившей его слабости, реб Лейви глядит на Мэрл горящими желтоватыми глазами. — Кто страдает из-за вас?

— Все страдают из-за меня, — отвечает Мэрл и чувствует, что вопреки ее воле глаза ее наполняются слезами. — Мой муж страдает из-за меня, полоцкий даян тоже страдает из-за меня. Но полоцкий даян нисколько не виноват. Я и мои сестры плакали перед ним до тех пор, пока он не разрешил мне выйти замуж. Теперь, когда я вижу, что из этого вышло, я не хочу, чтобы он страдал из-за меня. Мне жаль его жену и детей!

— Конечно, вам жаль его жену и детей! — Реб Лейви срывается с места и начинает бегать по комнате. — Если полоцкий даян признает, что он совершил оплошность, мы объявим об этом во всех молельнях, и ему не придется страдать. Послушайте моего совета, идите к его жене, расскажите ей, что вы готовы развестись с мужем, и вместе с ней попытайтесь добиться, чтобы реб Довид признал свою ошибку.

Мэрл краснеет от корней волос до самой шеи и замирает на месте. Она не хочет признаться раввину, что стыдится и даже боится показаться на глаза раввинше Эйдл.

— Зачем же полоцкому даяну унижаться и заявлять, что он допустил оплошность? — спрашивает Мэрл с детским испугом. — Он тихий, но очень гордый.

— Он тихий, но очень гордый, — раввин закатывается вымученным смехом, кружит по комнате еще быстрее, и кажется, что слова его вылетают из его бороды, из глаз, из карманов и рукавов. — Вы, видно, думаете, что весь шум в городе возник из-за того, что вы живете с мужем не по вере и не по закону? Такие дела совершаются теперь изо дня в день, и раввины ни слова никому не говорят. Нас не спрашивают, и нас не слушают. Ваша история возмутила город потому, что один из раввинов вынес решение о том, что так можно поступать. И все жалуются, что если этой агуне можно выйти замуж, то и другим агунам можно, и вообще можно все. Поэтому у раввинов нет другого выхода, как выступить против полоцкого даяна и заявить, да так, чтобы вся Вильна слышала, чтобы весь мир слышал, что Учение остается Учением, а агуна не имеет права выйти замуж до тех пор, пока она не представит убедительных свидетельств смерти ее прежнего мужа. И если уж вы хотите уберечь полоцкого даяна от беды и позора, добейтесь, чтобы он признал свою ошибку. И сделайте это сегодня же, немедленно! Завтра в раввинском суде будет заседание раввинов, мы послали к полоцкому даяну вестника с требованием явиться туда. Вы говорите, что вам жаль полоцкого даяна и его семью? Но если бы вы в свое время подумали о том, что из этого выйдет, вы избавили бы от беды не только полоцкого даяна, вы, быть может, уберегли бы еще одного раввина от несчастий, которые свалились на него и на его единственное дитя. — Реб Лейви выбегает в соседнюю комнату и захлопывает за собой дверь.

Мэрл на миг застывает с немым испугом в глазах и спускается по лестнице, чувствуя, что она валится в пропасть: мало того, что на ее совести полоцкий даян, так на нее возлагают еще и вину за безумие дочери раввина из двора Шлоймы Киссина. На улице она останавливается у ворот, придерживая обеими руками на шее концы платка, как будто бы крики раввина еще слышатся вокруг нее, грозя сорвать платок с головы. Мэрл спешит обратно в Заречье, размышляя о том, что она оказалась меж двух огней. С одной стороны — раввин из двора Шлоймы Киссина, а с другой — полоцкий даян. Она обязана сегодня же увидеться с ним; после вечерней молитвы он остается один в синагоге. Может быть, ей все же удастся убедить его, чтобы он отменил свое разрешение, раскаялся и спас себя.

Реб Довид Зелвер не раскаивается

Реб Довид Зелвер сидел на своем постоянном месте, в восточном углу у арон-кодеша, и размышлял над ответом, который должен дать завтра заседанию раввинов. Но никак не мог собраться с мыслями и не имел сил вернуться домой. Он был оглушен и уничтожен криками жены.

Раввинша не переставая кляла день, когда родилась, час, когда она вышла замуж, и минуту, когда дьявол принес им на голову эту агуну. Как ни боялась жена реб Довида, что новая схватка с раввинами накличет на ее семью еще большую беду, чем прежде, но обиднее было ей, что муж скрыл от нее это дело и она узнала обо всем от своего Иоселе. Мальчик вернулся с хедера с плачем, что меламеды позорят его. Стоит ему кого-нибудь задеть, как они начинают его попрекать тем, что он задолжал за учение и что для них он не сын раввина, потому что его отец дал разрешение на замужество агуне. Иоселе поклялся, что больше не пойдет в хедер, а мать его поддержала:

— Не ходи в хедер, не ходи. Торгуй лошадьми, стань даже вором, только не раввином!

Раввинша обвинила мужа в том, что он снова ввязался в спор с виленскими раввинами из-за агуны, из-за того, что между ним и этой агуной не все чисто. Реб Довид не стал опровергать эти подозрения, а лишь подумал, что, видимо, небеса хотят, чтобы у него, как и у его противника реб Лейви Гурвица, была сумасшедшая жена; все против него. В вааде он появиться не может. Моэл Лапидус ходит по молельням и натравляет на него прихожан. Старший шамес городской синагоги — его смертельный враг. Толпа кричит, что его надо изгнать из Вильны. Агудасники готовы его убить, уничтожить. Почтенные горожане говорят, что его следует подвергнуть отлучению. Да и зареченские прихожане косятся на него и были бы, наверное, рады, если бы он никогда больше не звался полоцким даяном. Даже небеса против него. Давая агуне разрешение на замужество, он надеялся, что его Мотеле выздоровеет, если он, раввин Зелвер, облегчит жизнь измученной женщины. И сначала все выглядело именно так: его малышу стало лучше. Но теперь состояние Мотеле ухудшается с каждым днем. А сидеть возле своего ребенка он не может — вопли жены гонят его прочь из дому. Единственно, кто до сих пор молчал, так это его давний преследователь, реб Лейви Гурвиц. Но вот и он внезапно прислал сказать, что реб Довид должен явиться в духовный суд.

— Ребе!

Реб Довид не верит своим глазам. Перед ним снова стоит белошвейка с Полоцкой улицы, бывшая агуна. Стоит так же, как стояла в первый раз, когда она оплакивала перед ним свои несчастья, так же, как стояла и во второй раз, когда он вызвал ее и велел ей выйти замуж.

— Что вам угодно? — произносит он порывисто, с раввинским раздражением в голосе, подобно своему преследователю, реб Лейви Гурвицу.

— Простите меня, ребе, — отвечает Мэрл. Враждебный тон раввина ударил ее, как нож в сердце. — Мой муж сделал это не намеренно. Он и представить себе не мог, что после того, как младший шамес даст ему нести свиток Торы, случится такое.

— Это мне и без вас известно, — нетерпеливо прерывает ее реб Довид. Он словно ждет, чтобы она ушла.

— Я разведусь с мужем, — бормочет она, сбитая с толку: никогда еще реб Довид не был так недружелюбен. — Я не хочу, чтобы вы и ваша семья страдали из-за меня.

Она произносит это с такой преданностью и сочувствием, что реб Довид испытывает жалость к самому себе. Но в его памяти всплывают слова жены о том, что раз он заступается за агуну, значит, за этим что-то кроется… И он порывисто выходит из темного угла, где все еще стоит эта незнакомая женщина, останавливается у пюпитра и глядит на мраморную доску с надписью: «Всегда Господа перед собою видел я», чтобы слова псалма уберегли его от неожиданно обступивших его странных мыслей. Белошвейка идет следом и снова встает перед ним, как ангел-искуситель. Но когда он видит ее лицо, освещенное поминальной свечой, его испуг рассеивается. Ее глаза светятся добротой и преданностью. И реб Довид чувствует угрызения совести за свое недружелюбие.

— Вы хотите развестись с мужем, чтобы избавить меня от преследований? — спрашивает он мягко, и она вздрагивает от тихой радости.

— Да, ребе, — выдыхает она жарко и порывисто.

— Это не поможет, — его губы морщатся в болезненной улыбке, узкая золотистая бородка вздрагивает, — раввинам вовсе не нужно, чтобы вы разводились с мужем. Они добиваются моего раскаяния, хотят, чтобы я признал, что ошибся.

— Сделайте это, ребе, — она простирает к нему руки, но тут же опускает их, — пожалейте себя и свою семью. Мой муж не огорчится нашим разводом. Он сожалеет, что женился на мне. Я вижу, что он раскаивается. Он не может появиться ни на улице, ни в синагоге. А если мой муж раскаивается, то раскаиваюсь и я — и вы тоже должны раскаяться, и тогда раввины помирятся с вами. Они дадут вам лучшее место, лучшее жалованье и защитят от всех врагов.

— Откуда вам это известно? — глаза реб Довида становятся черными, как окна опустевшей ночью синагоги.

— Так сказал мне раввин из двора Шлоймы Киссина, — она глядит на него заботливым и счастливым взглядом.

Ноздри реб Довида гневно вздрагивают. С ним хотят обойтись по-хорошему, лишь бы он отказался от своего толкования Закона? Реб Лейви Гурвиц еще и добросердечен! Он преисполнен милости и прощения, готов забыть о дерзости полоцкого даяна, если тот будет бить себя в грудь, признавая свою вину и свою греховность.

— Я никогда не раскаюсь, — шепчет реб Довид. Голос и облик его свидетельствуют о его упрямстве больше, чем слова. — А если вы хотите развестись с мужем ради моего блага, то скажу вам, что этим вы причините мне только зло. Вы покажете всему городу и всем раввинам, что даже в ваших глазах я никакой не раввин и мое разрешение недействительно. А мужу вашему передайте от моего имени, что ему следует быть более мужественным. Пусть появляется на улицах! Пусть идет в синагогу! — содрогается и трепещет от яростного возбуждения невысокий реб Довид, сжимая кулаки, едва сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть, что муж ее — не мужчина, что он не достоин ее. — Передайте вашему мужу, что я считаю вас праведницей. Вы слышите? Праведницей! А вам я велю больше не вмешиваться в мои дела. Вы поступили плохо, очень плохо, пойдя к раввину из двора Шлоймы Киссина. Если вы и дальше будете вмешиваться, вы причините мне только зло. Люди увидят, что вы повсюду носитесь, защищая меня, и станут говорить, что я взял с вас мзду. Могут сказать и что-нибудь похуже. Моя жена уже говорит. А если вы разведетесь с вашим мужем, весь город скажет то же, что моя жена. Любые муки и любой позор я готов вынести, кроме такого, — он глядит ей в лицо испуганными глазами, и его запавшие от переживаний щеки, подбородок и даже зубы дрожат, словно он боится, что подозрения раввинши не напрасны.

— Правда, правда, — бормочет Мэрл и сама не знает, что она хочет этим сказать: правду ли говорит раввин, и ей не следует вмешиваться, правду ли говорит раввинша. Еще на краткий миг ее печальный взгляд останавливается на его лице, затем, скрывая охватившую ее дрожь, Мэрл внезапно отодвигается от раввина, словно боясь упасть к его ногам. Глаза реб Довида светятся испугом, удивлением и задумчивостью. Даже когда белошвейка теряется из виду среди синагогальных скамей и он слышит, что она вышла на улицу, он все еще стоит в оцепенении, вцепившись руками в края амуда, словно приковав самого себя, чтобы не броситься за нею вдогонку.

Наконец реб Довид оторвался от амуда, взбежал на ступеньки арон-кодеша и вытер паройхесом[88] слезы, как бы стирая облик замужней женщины, глядевшей ему в лицо так долго, что ее образ запечатлелся в каждой его морщинке. И все еще страшась, что белошвейка осталась где-нибудь в темном уголке его мыслей, раввин подбежал к ящичку с выключателями возле двери и стал включать лампы одну за другой, пока всю синагогу не залил свет, точно в ночь на Йом Кипур.

Мэрл застыла у ворот, увидев, как вдруг вспыхнувшие окна синагоги осветили всю улицу до самого Зареченского рынка, словно указывая ей в темноте путь к дому и к мужу. «Владыка небесный! — прошептала она. — Какой же это необыкновенный человек! Какое нежное и мужественное сердце! Быть может, стоило столько лет оставаться агуной, чтобы узнать, какие люди бывают на свете». Отныне еще глубже ее одиночество: не будет ей такого счастья, не достанется ей такой муж… Она возвратится к своему благоверному, упросит, чтобы он не бросал ее. Какое же он ничтожество! Какой трус! Однако она сделает все, чтобы поладить с ним; и сделает это ради полоцкого даяна.

Реб Шмуэль-Муни с улицы Стекольщиков

Законоучитель с улицы Стекольщиков реб Шмуэль-Муни — тощий человечек с длинной волнистой бородой и большим толстым носом, утыканным торчащими волосками, как перезрелая редька. Весь город удивляется его царственно вьющейся белой бороде и его образу жизни. У реб Шмуэля-Муни три сына и две дочери-невесты. Старший сын учится в Мирской ешиве, а младших мальчиков обучает поруш из молельни гаона. Недельного жалованья реб Шмуэля-Муни едва хватает на три дня, а остальные четыре дня, включая субботу, семья живет в долг. Кредиторы осаждают его дом. Мясник, бакалейщик, домовладелец и учитель младших сыновей сходятся к дому раввина, точно на свадьбу. И вдруг появляется почтальон с письмом. Реб Шмуэль-Муни надевает очки, бегло просматривает листок и с ухмылкой обращается к кредиторам:

— Люди добрые, все уладится, и наилучшим образом!

О чем письмо, кредиторы не знают, но, судя по обнадеживающей ухмылке, похоже, что законоучителю выпал крупный выигрыш или привалило наследство от американского дядюшки. Торговцы и поруш уходят умиротворенные, а реб Шмуэль-Муни зовет жену, вышедшую на кухню:

— Довид-Мойше спрашивает о тебе и о детях.

— О чем он еще пишет? — устало интересуется раввинша.

— О Торе он пишет и просит денег. Я напишу главе Мирской ешивы, чтобы он дал Довиду-Мойше за мой счет столько, сколько понадобится.

Раввинша озабоченно глядит на мужа, скрестив руки на переднике, и раскачивается из стороны в сторону. За его счет? Он, видимо, полагает, что его улыбочка светится от Вильны до Мира, и глава ешивы поверит ему на слово? Дети других раввинов живут за счет ешивы, почему же ему не пристало, чтобы сын получал содержание? Неужто приличней писать главе ешивы, просить взаймы, а потом не расплатиться? Незачем держать учителя для мальчиков — они могут посещать Рамейлову ешиву! И почему ему так хочется иметь зятьями только больших знатоков Торы, если он знает, что приданого нет даже для зятьев самого низшего ранга?

— Ни один прихожанин не относится к раввину так неуважительно, как собственная жена раввина! — отвечает реб Шмуэль-Муни разом на все вопросы и убегает из дому.

У реб Шмуэля-Муни никогда нет времени. Он ведет политику ваада, комитета ешив, комитета мизрахников, а также агудасников. Именно он — главная пружина всех больших съездов литовских раввинов, когда зал осажден прихожанами, теснящимися у входа, чтобы хоть одним глазком глянуть на мужей Учения. Точно в былые времена, когда народ теснился во дворе Храма, чтобы взглянуть на Синедрион. Возглавляют эти съезды дородные широкоплечие мужи — высокие выпуклые лбы, тучные бороды, насупленные брови карнизами нависают над мечущими молнии глазами. Часто между раввинами вспыхивает спор — выглядит это так, будто пылают столетние дубы. Сражаются там не ходкими словечками из нравоучительных книжонок, не расхожей мелочью из «Эйн-Яаков»[89] — там сражаются большими виленскими томами Талмуда, швыряют друг в друга глыбы заключений «Хошен Мишпат»[90]. Вот-вот прогнутся стены, и небесный глас вмешается и объявит, на чьей стороне правда! Битва между рабби Элиэзером бен Гирканом и его соратниками, таннаями! Захолустные местечковые раввины щупают свои длинные пейсы и бормочут в испуге: «Звезды низвергнутся с неба! Сдвинутся звезды от мест своих! Мир сейчас перевернется!» И всеми этими заседаниями управляет реб Шмуэль-Муни, законоучитель с улицы Стекольщиков, хотя сам он никогда не председательствует, совершенно незаметен и раввины даже не встают при его появлении.

А если уж говорить собственно о Вильне, то здесь без него и с места ничто не стронется: ни свадьба, ни похороны. На раввинской свадьбе он нашептывает отцу невесты, кого из гостей удостоить чести благословлять первым, а кого — вторым; кого усадить справа от жениха, а кого — слева. Умирает именитый человек, раввины съезжаются на похороны — реб Шмуэль-Муни и тут ведет политику: кто из гостей произнесет надгробную речь в городской синагоге, кто будет славословить покойного на синагогальном дворе, кто — на кладбище до погребения, кто — после, а кто останется с подготовленным надгробным словом, так и не сказав его. Не один ученый муж из приезжавших издалека на свадьбу или похороны становился кровным врагом реб Шмуэля-Муни. Но это мало его заботит: с ухмылкой на устах он постоянно спешит с заседания на заседание.

В его ухмылке столько презрения, что каждому ясно: для реб Шмуэля-Муни все — лишь прах земной, если это только не хомец[91] на Пейсах. О чем бы ни толковали, реб Шмуэль-Муни заявляет, что именно в этом деле он — самый большой знаток и крупный авторитет. Говорят о женских проблемах, а он поглаживает бороду и советует другим законоучителям не перечить ему: «Положитесь на меня. Это по моей части». Зайдет на бойню, когда там раздувают коровьи легкие, глянет мельком и тут же решает: «Положитесь на меня. Это по моей части». Даже в канун Суккоса, когда местечковые раввины толпятся у прилавков, щупают эсроги[92] и разглядывают лулавы[93], реб Шмуэль-Муни принимается с видом знатока исследовать кончики лулавов и распоряжается: «Мейсегольский раввин, возьмите этот! Бейсегольский раввин, берите тот! Положитесь на меня, это по моей части!» Раввины буквально млеют от желания спросить его, с каких это пор он стал таким знатоком во всех областях. Чешутся языки у раввинов, но они сдерживаются: как-никак — виленский законоучитель, как-никак — заводила в вааде… Единственный, кто не теряется перед ним, — это реб Лейви Гурвиц. Когда реб Шмуэль-Муни начинает свое «положитесь на меня», реб Лейви тут же перебивает его: «Политика — по вашей части!» Реб Шмуэль-Муни в ответ не произносит ни слова, лишь ухмыляется и щурит глаза: мол, ничего не сказано. Реб Лейви ничего не говорил, а я ничего не слышал.

Такой же «золотой» характер и у обеих его дочерей. Всякий раз, узнав, что одна из подруг просватана, они усмехаются и щурят глаза: «Кого это там наша подруга берет себе в мужья?» Старший сын еще более высокомерен, чем отец. В письмах домой, похожих на комментарии к трактатам Талмуда, он прежде всего высмеивает с десяток авторитетов и лишь в заключение скромно просит выслать денег. Даже двое младших спорят со своим учителем из-за каждого слова. Из всей семьи реб Шмуэля-Муни только его жена никого не презирает. И чем чаще муж и дочери усмехаются и щурятся, тем заметней гаснет ее лицо и горбятся плечи.

Реб Шмуэль-Муни бежит в раввинский суд, где должно разбираться дело полоцкого даяна, но мысли его заняты более важными проблемами. Надо созвать большое совещание. До него дошла страшная весть: раввины-мизрахники из Вильны, Глубокого, Эйшишек и других мест собираются создать собственную ешиву! Они утверждают, что все нынешние ешивы сплошь заполнены агудасниками — от учащихся до учителей. И если приезжает учиться не агудасник, то ему создают такую обстановку, что он вынужден бежать. Нечего и говорить, что главы ешив не хотят давать зятьев раввинам-мизрахникам. Так говорят раввины из Глубокого и из Эйшишек. Глупцы! Он, реб Шмуэль-Муни, руководитель в Агуде и тоже не имеет зятьев. Ему прислали из Вашилешек приглашение быть там раввином, и такое же приглашение прислали ему из Леванешек[94]. Куда ему ехать? В Леванешках он будет единственным раввином, а в Вашилешках уже есть раввин, и ему придется довольствоваться половиной долей. Вашилешки вчетверо больше Леванешек. Однако лучше совершать молитву над нетронутой маленькой халой, чем над большой халой, но уже разрезанной надвое. Стало быть, выбираем Леванешки. Жалованья там будет предостаточно, да и давно уже пора выдать замуж дочерей, расплатиться с долгами и отдохнуть от упреков жены, которая бродит по дому с помертвевшим лицом. Но, с другой стороны, Леванешки — местечко незначительное, незначительней, чем мягкий знак в слове «меньше». И как он может покинуть Вильну? Кто будет руководить ваадом, комитетом ешив, комитетом кашрута и другими комитетами? Вашилешки, Леванешки, Эйшишки… Куда это он забрел?

От улицы Стекольщиков к раввинскому суду следовало идти по Широкой улице, затем по Немецкой, минуя Тракайскую, и по Виленской. А он, оказывается, пошел по улице Гаона, потом вниз, мимо огородов и монастырей, пока не очутился на улице Мицкевича, где не увидишь ни одного еврейского лица и где вокруг только гойские физиономии с завитыми панскими усами. Они глядят на его длиннополый сюртук и воротят носы, точно он испортил воздух на их господской улице. Ничего не поделаешь, теперь придется пробираться сквозь три четверти города. Реб Шмуэль-Муни до того напуган тем, что он очутился среди необрезанных, что самодовольная усмешка соскальзывает с его лица и теряется в бороде, словно тонкий солнечный луч в густых зарослях. И лишь когда он вырывается из лабиринта гойских улиц и приближается к еврейским благотворительным заведениям, презрительная улыбочка опасливо вновь выползает на его лицо, как заблаговременная защита от реб Лейви Гурвица.

Реб Шмуэль-Муни не в силах понять, отчего реб Лейви Гурвиц постоянно либо злится, либо плачет, как женщина. Когда Любавичский ребе[95] посетил Вильну и ваад почтил его визитом, реб Лейви вспомнил, что он потомок хасидов, и принялся всхлипывать, точно бобер: «Ребе, благословите меня, мои жена и единственная дочь больны». Раввины Вильны, твердокаменные миснагиды, буквально опешили: законоучитель из города знаменитого Гаона, зять старого реб Иоселе и тонкий знаток Учения, да к тому же яростный ортодокс, вдруг просит благословения у хасидского ребе?

Наконец-то реб Шмуэль-Муни добегает до здания раввинского суда, что стоит во дворе благотворительных заведений. Он уверен, что все уже ждут его. Поспешно открыв дверь, он обнаруживает, что в помещении суда, во главе стола, сидит один только реб Лейви. Других членов ваада и полоцкого даяна еще нет. Реб Лейви в ответ на приветствие реб Шмуэля-Муни бормочет что-то невнятное и, поскольку по обычаю раввины должны встречать коллег стоя, чуть-чуть приподнимается, не отводя глаз от раскрытой перед ним большой книги. Сидит он, нахмурившись, погрузившись в свои мысли, закоченев, будто бы пришел в помещение суда еще вчера или даже позавчера. Лицо его так настороженно и сурово, а молчит он так упорно, холодно и зло, что слова застревают у реб Шмуэля-Муни в горле, будто язык его прилип к мерзлому железу. Он достает из книжного шкафчика «Шулхан орух» и попутно заглядывает в лежащую на столе книгу. Значит, реб Лейви углубился в галохические изречения Рамбама! Реб Шмуэль-Муни устраивается вдалеке, у противоположного края стола, листает свой «Шулхан орух» и размышляет: «Реб Лейви хочет отлучить полоцкого даяна, опираясь на изречения древних. Отлучать — это не по моей части».

Раввинский суд

Реб Ошер-Аншл, ведавший разводами, считал, как и все его коллеги, что полоцкий даян совершил неслыханное дело. Но он все бы отдал, лишь бы не идти сегодня в духовный суд и не встречаться там со своим зятем, реб Лейви Гурвицом.

Реб Лейви всегда сторонился своих свояков, а свояки тем более держались от него подальше. На семейных торжествах, на которые его нельзя было не пригласить, а он не мог не прийти, он сидел печальный и чужой. Смотрел на племянниц своих, на всех Циреле, и так вздыхал, что все видели и слышали, что творится в его душе. Он злился на себя, что не может придать лицу подобающее веселое выражение, становился оттого еще печальней и уходил посредине празднества.

Когда реб Лейви привез дочь из лечебницы, семью охватили испуг и волнение. Никому не верилось в выздоровление больной, да к тому же всех обижало, что реб Лейви не допускает к ней близких. Он это понимал, но даже не пытался оправдаться тем, что его Циреле не желает никого видеть. Он вообще не любил оправдываться, а тем более перед родней жены. Когда Циреле снова забрали в лечебницу, ее тетки сбежались к своему брату реб Ошер-Аншлу и, ломая руки и рыдая, кричали, что реб Лейви злодей. Если бы он позволил им ухаживать за больной, она не вырвалась бы нагишом. Теперь Циреле погибла навек, тихо помешалась, как и ее мать. Они винили брата за то, что он молчал. Но реб Ошер-Аншл ответил сестрам, что ему легче встретиться с разъяренным медведем, чем иметь дело с реб Лейви.

Реб Лейви потребовал присутствия реб Ошер-Аншла на разбирательстве дела полоцкого даяна, и реб Ошер-Аншл вовсе лишился покоя.

В день заседания он медлил встать с постели, тянул с молитвой и то и дело подскакивал, как всегда в минуты сильного волнения. И вот он уже надел пальто, но все еще не уходит. У его ног, точно возле огромных колонн, ползают внучки, дочери его Циреле, и зовут его: «Дедушка, дедушка!» Они знают, как дедушка любит, когда они таскают его за бороду и дергают за пейсы. Но сегодня он не берет их на руки. Внезапно реб Ошер-Аншл решает, что сын и зять должны сопровождать его. Молодые люди удивлены, но одеваются и ждут. Рядом стоят жена и дочь. Реб Ошер-Аншл глядит на внучек, сидящих у его ног, потом переводит взгляд на зятя, Фишла Блюма.

У Фишла, молодого человека с толстыми мясистыми губами, тугие румяные щеки и широкая, густая, до самых глаз, борода. Его круглые большие глаза постоянно озарены ликующей улыбкой. Реб Ошер-Аншл никак не возьмет в толк, чему радуется зять. Тому ли, что у него три дочери и ни единого сына? А может, тому, что он до сих пор так и не получил раввинской должности? У человека такие толстые губы, а с синагогальной бимы слова сказать не может. В наше время раввин должен быть искусным проповедником, размышляет реб Ошер-Аншл и переводит сердитый взгляд на сына.

Сын Иоселе, названный в память дела, — молодой человек восемнадцати лет с длинноватым бледным лицом, вьющимися черными волосами и с раввинским животиком, как и подобает молодому законоучителю, знающему оба Талмуда. Говорит он неспеша, и веки у него, как и у отца, всегда опущены. Реб Ошер-Аншл не имеет к сыну никаких претензий, ровным счетом никаких, но сегодня он срывает на нем досаду, накопившуюся против зятя:

— Зачем ковыряешь в носу?

Иоселе вздрагивает от испуга и почтительного страха перед отцом. Его сестра Циреле, широкая, грузная, со светлыми волосами, голубыми глазами и по-славянски вздернутым, как у гойки, коротким носиком, недовольно поглядывает на мужа. Она сразу поняла, что отец хоть и обратился к брату, но не его имел в виду. Не теряется только старая раввинша, толстая, рыхлая, с перекошенным от подагрических болей лицом и в сползающем на глаза парике.

— Чего ты так боишься? — обращается она к мужу и сдвигает парик на затылок. Раввинша воинственна, однажды это проявилось даже по отношению к Всевышнему. «Если, согласно Учению, женщины не обязаны слушать, как трубят в шофар, — так и не надо!» — заявила она и не пошла на Рошешоне в синагогу. Решительность жены обычно импонирует мужу, но сегодня реб Ошер-Аншл даже не улыбается и кричит на сына:

— Чего пялишь глаза? Пошли!

С сыном по одну руку и с зятем по другую отправляется реб Ошер-Аншл точно на заклание. Жена, дочь и внучки провожают его до дверей с такими лицами, словно он, а не полоцкий даян, должен предстать перед судом. Дорогой он все время подпрыгивает и не произносит ни слова. Но когда они входят в переулок благотворительных заведений, ему вдруг становится весело. Он замечает раввина с Тракайской улицы, реб Касриэля Кахане, тоже идущего в раввинский суд.

Реб Касриэль Кахане — высокий мужчина с рыжей бородой. Он никогда не выдвигает при ходьбе ногу более, чем на полшага. При этом он откидывается назад, будто сидит в кресле-качалке и медленно покачивается. Он умен и разбирается в деловых вопросах, и потому его приемная всегда полна торговцами. Он и арбитр, и третейский судья, и зарабатывает больше трех виленских раввинов, вместе взятых. Он не произносит проповедей, не толкует Учения, и никто до сих пор не знает, мизрахник он или агудасник. Поговаривают, что за умение разбираться в товаре и за дельные советы торговцы скотом приглашают его в компаньоны. Пробежав глазами газету, он уже знает, какие акции поднимутся, какие понизятся и какую валюту следует немедленно продать биржевикам на Рудницкой улице. И вот сердце его гложет досада, что сегодня, вместо того чтобы заниматься арбитражем, придется судить полоцкого даяна. Поэтому встрече с реб Ошер-Аншлом он рад не меньше, чем тот встрече с ним. Оба они по натуре миротворцы и ненавидят раздоры.

Реб Шмуэль-Муни вскакивает, встречая обоих, точно посланцев небес. Реб Лейви не отрывает взгляда от книги и лишь едва привстает. Лицо его еще более надувается. Реб Шмуэль-Муни, сидевший в одиночестве и смертельно измученный упорным молчанием реб Лейви, принимается торопливо и деловито перешептываться с обоими коллегами о том, какую политику следует выбрать в разговоре с полоцким даяном, чтобы добиться от него добровольной капитуляции. Реб Касриэль Кахане пожимает плечами, а реб Ошер-Аншл покашливает. Оба согласны, что надо избежать раздора. Но если реб Лейви решил выступить во всеоружии Закона, они не станут противоречить.

Уставившись в Рамбама, реб Лейви недоумевает, отчего еще не явился полоцкий даян. Посланцу он сказал, что придет, а реб Лейви знает: если полоцкий даян что-либо обещал, то выполнит, даже если ему придется для этого идти в огонь. Не будь он таким стойким в убеждениях и таким гордым, не дошло бы дело до нынешнего заседания. Нельзя даже и сравнивать полоцкого даяна с этими законоучителями, которые должны его судить. Они ему едва ли по щиколотку. Реб Касриэль Кахане занимается арбитражем, но надо ли ради этого быть раввином? Умный торговец справляется с этим лучше. Реб Шмуэль-Муни ведет политику. Раввин должен первым делом следить за жителями своей улицы, чтобы они не нарушали субботы, не ели трефного, хранили чистоту семейного очага. А реб Шмуэль-Муни обеспечивает устоями веры всю Литву, всю Польшу, весь мир, и у него просто не остается времени для своих прихожан с улицы Стекольщиков. А шурин мой, реб Ошер-Аншл, продолжает размышлять реб Лейви, привел с собой в качестве телохранителей зятя и сына. Еще и дочь свою, Циреле, следовало бы ему привести, ту самую, которая пишет письма на нескольких языках для всех соседок с Гитки-Тойбиной улицы. Она благочестива, но получила и светское образование.

Молча уставившись в раскрытую книгу, реб Лейви пощипывает свои медно-рыжие брови. Его мрачное молчание растекается по комнате, забирается в бороды раввинов и залепляет им рты точно глиной.

Дверь отворяется, и на пороге застывает реб Довид Зелвер. Он с трудом переводит дыхание, как после быстрого бега. Реб Лейви, едва приподымавшийся при появлении коллег, встает во весь рост перед своим противником, самым молодым из всех присутствующих раввинов.

— Вы опоздали, — произносит Фишл Блюм.

«Именно моему дорогому зятю понадобилось это сказать!» — думает реб Ошер-Аншл и вдруг понимает, что Провидение, наделившее кошачьи лапы мягкими подушечками, чтобы прятать в них острые когти, зятя его наградило густой бородой, чтобы прятать в ней мясистые толстые губы и налитые щеки. Реб Ошер-Аншл гневно глядит на зятя и с еще большим гневом на сына, остановившегося за спиной Фишла. Иоселе, почувствовав взгляд отца, вмиг выдергивает из ноздри палец. Восемнадцатилетний знаток обоих Талмудов перебрал в памяти весь трактат «Ношим»[96] и все еще не знает, откуда полоцкий даян извлек разрешение для агуны, не представившей свидетелей.

Реб Довид опоздал, потому что вынужден был бежать за фельдшером для больного ребенка. Он чувствует, что следует объясниться во избежание упреков в неуважении к старшим раввинам. Но он не хочет, чтобы его жалели. Они могут подумать, что разговоры о больном ребенке — предупредительный ход с его стороны, попытка вызвать снисхождение к себе.

— Садитесь, реб Довид, — говорит реб Лейви без малейшего признака досады на то, что полоцкий даян заставил духовный суд ждать себя.

Полоцкий даян, не вынимая рук из карманов пальто, словно он забежал сюда лишь на минутку, садится у противоположного реб Лейви края стола.

— Почему вы не снимаете пальто, реб Довид? — обращается к нему реб Лейви, и голос его звучит благожелательно и печально. — Вы что, не хотите даже побеседовать с коллегами из ваада?

Полоцкий даян достает из кармана бумажку и вертит ее в руках. Это рецепт, выписанный фельдшером для ребенка. Он хочет показать рецепт раввинам, рассказать, почему опоздал, почему не снимает пальто. Не желая еще больше опоздать, он не заказал лекарства, но ему надо немедленно бежать в аптеку. Однако, ни слова не говоря, он раздевается, садится на прежнее место и кладет обе ладони на стол, будто хочет показать, что руки его чисты.

Заседание раввинского суда

Реб Лейви оперся высоким морщинистым лбом на руку, молчит в тоскливой тишине, не знает, с чего начать разговор. Претензий накопилось в нем — бочка пороху; но нет запала этот порох поджечь. Реб Лейви кряхтит и начинает тихим голосом, выдающим его слабость: Обитающий на небесах знает правду, он, реб Лейви, сделал все, чтобы дело агуны не получило огласки. Но об этом деле узнали из-за инцидента в городской синагоге, и, как известно, весь город всполошился. У ваада не осталось иного выхода, как вызвать полоцкого даяна, чтобы спросить, на чем он основывал данное им агуне разрешение выйти замуж. Если оно основано на Законе, раввины рады будут разъяснить всем, что агуна имела право на замужество, и в народе наступит мир.

Реб Лейви, просветлев лицом, глядит на реб Довида Зелвера, словно будучи уверенным в том, что тот сейчас все объяснит, и обрадованные раввины разойдутся. Остальные законоучители, сидящие вокруг стола, тоже выжидающе смотрят на полоцкого даяна; длинный бледный нос Иоселе, сына реб Ошер-Аншла, еще сильнее вытянулся и побледнел от ожидания невероятных чудес.

Реб Довид торопливо отвечает: у него нет сомнений в том, что агуна могла снова выйти замуж. Прошло больше полутора десятков лет с тех пор, как ее муж ушел на войну и не вернулся обратно. Когда странник не возвращается домой, в большинстве случаев это означает, что он умер; и если солдат не возвращается с войны, то в большинстве случаев виной тому смерть. В случае «двойного большинства» многие ахройним[97] освобождали агун. Если же обратиться к данному случаю, то муж агуны был в одиннадцатой роте Оренбургского полка, стоявшего в Вильне. Все знают, что Оренбургский полк ушел в Пруссию в самом начале войны, и почти все солдаты погибли. Спаслись немногие. А те немногие солдаты Оренбургского полка, которые все же спаслись, рассказывали и продолжают рассказывать и по сей день, что из одиннадцатой роты не осталось в живых ни единого человека. И потому жены погибших солдат-евреев уже давно снова вышли замуж.

— Мы не говорим здесь о женщинах, которые вышли замуж без разрешения раввинов, их судьба нас не интересует, — перебивает реб Лейви, и голос его делается безжалостным. — Мы говорим здесь о вас, виленском законоучителе; о том, были ли у вас основания освободить агуну. Если женщина приходит к нам и говорит, что ее муж погиб на войне, по Закону ей нельзя верить, даже если мы знаем, что у нее были хорошие отношения с мужем. Если она знает, что мужчины, ушедшие на войну одновременно с ее мужем, погибли, мы предполагаем, что она может подумать, что и ее муж был среди погибших. Ей нельзя верить, даже когда она говорит, что похоронила мужа собственными руками!

«Если она говорит, что похоронила его собственными руками — тут спор комментаторов, в котором нет единого мнения», — думает Иоселе и, радуясь тому, что вся Тора стоит у него перед глазами, подпрыгивает на месте — так же, как его отец.

— В нашем случае женщина даже не говорит с уверенностью о том, что муж ее умер. — Фишл Блюм растопыривает свои короткие толстые пальцы, показывая тестю, что он не зря сидит на содержании, что он делает успехи в изучении Торы. — Из полка не было письма о том, что этот солдат погиб, нет никаких подтверждений его смерти — пусть даже и рассказов гоев, которые можно было бы принять в качестве свидетельства.

— Иными словами, — хмурит брови реб Лейви, — мы не знаем, откуда вы взяли основание для вашего разрешения.

— Из Торы! — отвечает реб Довид Зелвер, высоко подняв голову. — В конце комментария «Мордехай» к трактату Иевамот приведены слова одного из ранних авторитетов, рабби Элиэзера Вердунского, что если муж падает в море, в воду, берегов которой не видно, жена не вправе вновь выходить замуж до тех пор, пока еще можно надеяться, что он спасся. Но если минуло несколько лет, а муж не вернулся, мы считаем его погибшим. Рабби Элиэзер Вердунский на этом основании разрешил замужество женщине, которая пробыла агуной лишь четыре года, тогда как я сделал свободной агуну, которая ничего не знает о муже больше пятнадцати лет. Многие великие вершители Закона освобождали агун, не имевших свидетелей, на основании доводов разума и реальных обстоятельств. К тому же Ошер бен Иехиэль[98] приводит рекомендацию рабби Гершома Меор а-Гола[99] быть снисходительным в периоды войн.

— Что с вами творится, реб Довид! — простирает над столом руки реб Лейви, словно полоцкий даян собрался сокрушить мир. — Тысячи лет наши ранние и поздние авторитеты опасались освобождать агун; и если бы можно было основывать решения на доводах, подобных вашим, к чему было им так мучиться? Общепринято, что Закон предписывает решать не так, как постановил рабби Элиэзер Вердунский. Бейс-Йосеф яростно обрушивается на «Мордехая» и приводит одно за другим противоположные ему мнения ранних авторитетов. Радбаз[100] — против «Мордехая». Раши[101] и Тойсфес[102] — против. Рамбан[103] и Рашба[104] — против. Все ранние и поздние авторитеты — против! — реб Лейви сжимает голову обеими руками, точно у него лопается череп.

Но чем громче кричит реб Лейви, тем реб Довид становится тверже и собранней, он говорит все тише и не поддается: даже те толкователи Закона, которые сражались с высказыванием рабби Элиэзера Вердунского и утверждали, что невозвращение мужа еще не повод считать его умершим, в наши дни считали бы иначе. Многие из поздних авторитетов говорят, что в давние времена, когда дороги кишели разбойниками и не было ни почты, ни железных дорог, ни телеграфа, можно было предполагать, что хоть муж и пропал, а все же где-то продолжает жить. Но в наше время экспрессов, почты и телеграфа даже трудно вообразить, что за столько лет муж не смог дать жене знать о себе.

— Здравый смысл диктует иное, — реб Ошер-Аншл поднимает свои голубовато-водянистые глаза. — В наши дни даже давние мягкосердечные толкователи не были бы снисходительны. В наши беспутные времена молодые люди очень мало считаются с запретом рабби Гершома[105]. В моей практике разбирательства разводов встречалось немало молодчиков, которые укрывались от своих жен там, где их никто не знал, и снова женились.

— Слыхал я, что тот был из бундовцев, а бундовец меньше всего боится запрета рабби Гершома, — поддерживает Фишл своего тестя.

— Тот молодой человек был очень привязан к своей жене, и он бы этого не сделал, — возражает реб Довид Зелвер.

Реб Касриэль Кахане поглядывает на свою рыжую бороду и начинает говорить низким басом, спокойно, обоснованно и рассудительно: молодой человек мог сделать это не из беспутства, а по бедности. Судя по рассказам, он был бедным столяром. Нетрудно представить себе, что он где-нибудь встретил женщину, которая его содержит, и не хочет возвращаться домой, чтобы начинать все сначала.

— Я не желаю вдаваться в бытовые соображения, — зло прерывает реб Лейви посредника торгашей реб Касриэля Кахане. — Я основываюсь на Законе. Рабби Элиэзер Вердунский — одиночка, и он неправильно толкует Закон — столпы Учения против него. И полоцкий даян, пошедший наперекор всему вааду, — тоже одиночка.

— Рабби Элиэзер Вердунский не одиночка, а если и одиночка, то это неважно, — резко парирует реб Довид, и его светлые усы топорщатся. — В Мишне сказано определенно: хотя Закон надо понимать так, как его толкует большинство авторитетов, мнение одиночки приводится, чтобы при безвыходных обстоятельствах духовный суд мог принимать решение, опираясь на мнение даже одного авторитета. И не может быть большей нужды в таком решении, чем в случае с этой агуной. Тем более что она уже вышла замуж, а Рамбам поясняет: вышедшая замуж да не разводится! Если бы я не дал ей разрешения, она вышла бы замуж без разрешения и считала бы Всевышнего безжалостным.

Восемнадцатилетний Иоселе с гордостью обнаруживает, что какой бы текст здесь ни упоминали, он этот текст знает. Улыбаясь, он размышляет: он более сведущ в Учении, чем полоцкий даян. Пояснение Рамбама насчет того, что если женщина вышла замуж, то ей не следует разводиться, относится к случаям, когда у агуны имелись свидетели, пусть и не вполне достойные доверия. А в данном случае вообще нет свидетелей — чего же он морочит голову, этот полоцкий даян?

— Неправда! — вскакивает реб Лейви. — Нынешний муж агуны был у меня перед женитьбой, и я видел, что без разрешения он бы ее не взял. Агуна тоже была у меня, и я знаю, что она готова даже развестись со своим мужем. Но мы хотим, чтобы вы раскаялись! Чтобы вы признали свою ошибку!

— Не приведи Господь! — встает реб Довид и отступает на шаг, дрожа всем телом. — Я никогда не скажу, что ошибся.

В этом его движении, в том, как он сжался, столько безумного и дикого упрямства, что реб Лейви едва сдерживается, чтобы не броситься к полоцкому даяну и не затолкать его в соседнюю комнату, как он заталкивал свою дочь, когда она хотела выбежать на улицу нагишом.

— Полоцкий даян! — колотит реб Лейви кулаком по столу. — Вы накликаете несчастье на нашу голову, на общину Вильны, на весь народ Израиля. Вы приведете к самому страшному богохульству. И все из-за того, что вы не хотите поступиться своей честью!

— Неправда, я сделал это во славу Божью, — шепчет реб Довид и выпрямляется, как пружина. — Это вы не хотите поступиться своей честью из-за того, что я вторгся в ваши пределы, в решение вопроса об агуне.

— Всевышний подтвердит, что нарушение моей чести я полностью простил, — реб Лейви поднимает обе руки, — я изо всех сил старался, чтобы никто не узнал о вашей проделке, потому что знаю вас по вашим прежним делам. Я хотел избежать еще одного столкновения с вами. Но поскольку ваше решение об агуне стало достоянием улицы, вы обязаны открыто признать, что совершили ошибку. Если вы не сделаете этого — последствия будут для вас ужасны. Мы будем судить вас как закоренелого отступника и отторгнем вас! — Реб Лейви указал на раскрытый том Рамбама. — Мы предадим вас отлучению!

— Отлучайте! — отвечает реб Довид, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Что здесь происходит, люди добрые? — поднимается реб Шмуэль-Муни, который все время молчал, выжидая, когда придется прибегнуть к хитростям дипломатии. Теперь, когда стороны нагромоздили гору ссылок на ранних и поздних авторитетов, когда выкрик реб Лейви — «отлучение!» — повис в воздухе, как топор, реб Шмуэль-Муни почувствовал, что настала пора показать свое умение.

«Положитесь на меня, это моя область», — мысленно передразнивает реб Шмуэля-Муни Иоселе, сын реб Ошер-Аншла. Восемнадцатилетний мудрец и эрудит уже понял, что дуэль толкователей закончилась. Он перестает вертеть свои вьющиеся пейсы, а шесть виленских фолиантов Талмуда, которые сами собою листались и сопоставлялись в его памяти, уплывают в недра его разума, точно в большой книжный шкаф.

Один против всех

Реб Шмуэль-Муни мигом вылезает из-за стола и пытается отвести реб Довида в сторонку, чтобы пошептаться с ним, как он это обычно делает, примиряя спорящих. Но реб Довид стоит, наморщив лоб, и его молчание ясно показывает, что он тверд и непоколебим, что он не желает секретничать. Реб Шмуэль-Муни тут же меняет политику и принимается говорить громко, так, чтобы все слышали:

— К чему раздоры? Можно повести дело так, чтобы и этих удовлетворить, и тех не обидеть. Полоцкий даян подпишет решение о том, что он допустил ошибку, а агуна пусть последует по своему разумению.

— Я не намерен ничего подписывать, — возражает полоцкий даян.

— Тогда можно по-другому, — реб Шмуэль-Муни описывает большим пальцем круг в воздухе, — вы таки ничего не подпишете, но убедите эту женщину, чтобы она развелась с мужем.

— Я не желаю, чтобы она разводилась, — отвечает реб Довид.

— А что в том раввинам? — расплывается и без того широкое лицо Фишла. — Смысл ведь именно в том, чтобы реб Довид признал свою ошибку. Чем поможет развод агуны, если реб Довид не отменит свое разрешение?

— Положитесь на меня, это моя область, — обдает реб Шмуэль-Муни молодого человека презрительной усмешкой и вновь обращается к полоцкому даяну: — Если вы не хотите велеть агуне развестись, то так и быть, не надо; и если вы не хотите признать, что допустили ошибку, мы не будем оказывать на вас давление. Но что же? — реб Шмуэль-Муни хватается за свою длинную белую бороду, и по лицу его видно, как мысли бродят в его мозгу. — Но что же? Вы объявите в своей синагоге и в других синагогах, что вы не вмешиваетесь. Вы решали по рабби Элиэзеру Вердунскому. Но поскольку все ранние и поздние авторитеты выступали против рабби Элиэзера Вердунского, то вы не вмешиваетесь.

— Но я вмешиваюсь, — заявляет полоцкий даян.

Реб Касриэль кашляет раз и еще раз, чтобы не расхохотаться. Фишл Блюм сверкает большими круглыми глазами, чмокает жирными губами и силится сохранить серьезную мину на глуповатом лице. Он потирает свой жирный затылок, чешет полную белую шею под густой черной бородой и чувствует, как спазмы сжимают желудок. Еще миг, и он лопнет со смеху. Иоселе, сын раввина, начинает подпрыгивать и дергать волоски на своем подбородке: такого он еще от роду не слыхал! При чем тут эти «вмешивается» и «не вмешивается»? Даже реб Ошер-Аншл все ниже и ниже наклоняет голову, пока его борода не ложится на стол слитком серебра.

Реб Лейви Гурвиц, застывший на некоторое время в оцепенении, спохватывается и сухо спрашивает:

— Так на чем порешили?

— Он дикий упрямец! — кричит реб Шмуэль-Муни и оглядывается, как будто его внезапно окатили холодной водой. С таким неподатливым человеком, как этот полоцкий даян, он еще в жизни дела не имел. Иоселе в душе посмеивается над реб Шмуэлем-Муни и наматывает на палец свои пейсы. «Он только хвалится, что всякое дело — по его части. А в итоге он и политику вести не умеет». Иоселе с грустью глядит на дядю, реб Лейви, надеясь, что тот снова примется оперировать доводами ранних и поздних авторитетов. Однако реб Лейви уже утратил надежду достичь чего-либо посредством «Шулхан орух» и глаза его сверкают, как зажженные лампы:

— Полоцкий даян должен усвоить, что мы решим и объявим всенародно: он никакой не раввин, а откровенный хулитель небес. И в день взыскания взыщу! Мы напомним, что он уже однажды разрешил приносить деньги в субботу.

— И я был прав! — выпрямляется реб Довид Зелвер. — Я спас от голодной смерти еврейских детей в России!

— Ложь и обман! — вопит реб Лейви. — Деньги, которые зареченские прихожане принесли в субботу, пошли в дело через три недели. И поныне никто не знает, как долго добирались ваши посылки до России и попали ли они вообще в еврейские руки.

— Я не мог знать, что у старост каменные сердца и что они неделями будут ждать, пока наберется достаточно денег. — На губах реб Довида выступает желтоватая пена. — И даже если бы я знал, что старосты будут тянуть с отправкой посылок, я бы все равно это сделал! Этим я освятил имя Божье, чтобы никто не мог сказать, что наше Учение — безжалостное Учение, допускающее голодную смерть еврейских детей.

— Вы много на себя берете, полоцкий даян, — лицо реб Касриэля Кахане краснеет в тон его бороде. — Тора допускает нарушение субботы во имя спасения жизни. Но чтобы можно было нарушать субботу ради спасения нашего Учения от упреков в безжалостности, — об этом я слышу впервые в жизни.

— И вообще вы еще молоды! — распаляется и реб Шмуэль-Муни. — Это мы, члены ваада, устроили так, что вас, молодого человека из местечка, зачислили виленским даяном по Полоцкой улице!

— Скандал с агуной доставляет и мне большие неприятности, — кряхтит реб Ошер-Аншл и рассказывает о своем обычае оттягивать развод сколько возможно, как велит Закон и как он привык поступать в течение многих лет. Парочки уже привыкли к тому, что он откладывает, и в большинстве случаев мирятся между собой. Но в последнее время они кричат, что если нашелся раввин, который освободил агуну, то найдется и такой, что разведет их без волокиты. И реб Ошер-Аншл заключает: — Ведь душа реб Довида тоже стояла у горы Синай при получении Торы. И он принял Учение, по которому самым страшным грехом считается сожительство с замужней. Почему же он теперь против Учения? Почему он стал раввином? Неужто он полагает, что добьется того, чего не сумели добиться гаоны — от раввина Ицхака Алфаси[106] до ковенского раввина Ицхака-Элханана Спектора?

Увидев, что тесть вмешивается в спор, Фишл Блюм, пихаясь локтями, выбирается из круга теснящих его раввинов, и лицо его покрывается капельками пота от мысли, которую он собирается высказать: царь Саул хотел быть милостивее пророка Самуила и пожалел Агага, внука Амалека. И нам рассказывают наши блаженной памяти мудрецы, что в ту единственную ночь, которую прожил Агаг перед тем, как разрубил его пророк Самуил, лежал Агаг со служанкой, и от него произошел злодей Аман. А тот же Саул, пожалевший Агага, метнул копье в сына своего Ионатана и хотел погубить царя Давида. Неуместная жалость — тоже жестокость. Это справедливость, ведущая к обману, — заключает Фишл Блюм и поглядывает на тестя, законоучителя по разводам.

«Гляди-ка! И он, мой зятек, может вставить словечко. Но раввинскую должность искать он ленится. Сидеть в зятьях удобнее!» — думает реб Ошер-Аншл и глядит вниз, на свою серебряную бороду, заснувшую от усталости на столе.

В ответ на упреки и вопросы, обрушившиеся со всех сторон, реб Довид Зелвер молчит. Его молчание загнало ожесточенные пререкания под потолок, точно клубы пара. Он встает и направляется к окну, где лежит его пальто. Реб Довид чувствует, что должен объяснить старшим раввинам, почему он поднялся первым: необходимо заказать лекарство ребенку. Однако он ни слова не произносит, чтобы не вызвать жалости к себе; точно так же он раньше не объяснил причину опоздания. Он натягивает пальто и озабоченно шарит в кармане, пока не нащупывает клочок бумаги — рецепт лекарства для Мотеле. Затем реб Довид идет к двери, но тут его нагоняет и останавливает голос реб Лейви:

— Полоцкий даян, мы прекратим выплату вашего жалованья! И на вас, а не на меня падут слезы ваших голодных детей и проклятия вашей жены.

— Вы держали это под конец и теперь разразились! — напрягаются и дрожат запавшие щеки реб Довида, точно голодные детские пальцы уже сейчас рвут его на части. — Не на меня, а на вас падут слезы моих детей и проклятия моей жены!

— На вас! На вас! — кричит реб Лейви. — Я уже проклят! Проклят я, проклят! Не я, а вы будете отвечать за переживания агуны. Она была у меня и рассказала, что муж ее жалеет, что женился на ней. Город отвергает его, как прокаженного. Он не может ни показаться на улице, ни войти в синагогу. Так знайте, что горе и позор, которые предстоит вынести агуне, будут еще большими, чем доныне. И виновны в том будете вы, а не я! Вы, утверждающий, что ваше сердце разрывается от жалости! А агуна верит в ваше ложное благочестие!

— Что знаете вы о жалости! — усмехается с болью и горечью реб Довид.

— Я милостивее вас! И страдал я больше, чем вы! — реб Лейви вскакивает и говорит быстро, словно боится, что полоцкий даян уйдет, не дослушав. — Вы хотите быть гонимым. Вы убеждаете себя, что страдаете потому, что вы праведник. Нет, вы страдаете из-за гордости своей! Гордости своей вы готовы принести в жертву весь мир!

— Горе миру, утратившему вождя своего, и судну, покинутому рулевым! Если бы виленские раввины не были так запуганы, они бы подвергли вас отлучению за преследование благочестивой женщины! — Полоцкий даян выбегает из зала суда, и реб Лейви уже некому отвечать. Тогда он принимается бегать по помещению суда так стремительно, что Иоселе от испуга забивается в угол.

— Проклятье, отлучение и погибель! Мы расклеим в синагогальном дворе объявления, огласим и объявим по всем молельням, что бывший полоцкий даян — бывший! Ибо в Вильне даяном он больше не будет! — мы объявим, что бывший полоцкий даян предан отлучению! — Реб Лейви все стремительнее мечется по комнате. — Во дни Храма, когда Синедрион заседал в каменной палате[107], ему бы полагалась смерть через удушение!

— По Рамбаму, полоцкий даян не может быть объявлен злостным отступником и ему не полагается смерть через удушение, — распаляется и Иоселе, громко размышляя вслух. — Полоцкий даян подлежит той же казни, что еретики и караимы, отвергающие Устный Закон. Его следует бросить в глубокую яму и оставить там.

— Что ты говоришь? — резко поворачивается к нему разъяренный реб Лейви; Иоселе умолкает, а реб Лейви снова мечется по комнате. — Ему жаль агуну! И нищего нельзя жалеть, если Закон против него! Да пронзит Закон гору… Отлучение! По решению этого суда и решению общества… Отлучение! Чего вы молчите? — рычит он на раввинов, сидящих с опущенными головами. — Испугались?

— Испугались? Кто испугался? — реб Шмуэль-Муни пытается натянуть на лицо свою язвительную усмешку. — Нисколько я не испугался, но мне кажется, что отлучение — это уж слишком!

Реб Лейви распахивает лежащий на столе том Рамбама и кричит еще громче:

— Отлучение — это слишком? Вавилонскому Талмуду[108] это не слишком! Шулхан оруху это не слишком! А виленским раввинам слишком? — Он яростно листает страницы и велит коллегам поглядеть в книгу: Гемора утверждает, что человек может быть отвержен по двадцати четырем поводам, а Рамбам перечисляет их. За оскорбление законоучителя — даже после его смерти; а полоцкий даян оскорбил виленских раввинов при жизни. Отвержен должен быть пренебрегавший даже суждениями софрим[109]; а полоцкий даян пренебрег суждениями Торы! Не принявший решения раввинского суда должен быть отвержен; а полоцкий даян ни во что не ставит суд виленских раввинов. Подавший повод к богохульству должен быть отвержен! А кто, как не полоцкий даян, привел к такому святотатству? Подложивший камень на пути слепого — да будет отвержен! А этот закоренелый отступник велел благочестивому еврею жениться на замужней!

— Если вам и этого недостаточно, то Рабад[110] говорит, что отвержен должен быть законоучитель, объявивший свободной женщину, муж которой пропал в безбрежных водах! Видите! Видите! — тычет пальцем в книгу реб Лейви, доказывая коллегам, что Рабад был наделен ясновидением. За несколько столетий он предвидел, что в Вильне появится полоцкий даян, который объявит свободной агуну, и приписал к Рамбаму, что отвергнут будет законоучитель, освободивший агуну, не имеющую свидетелей. А Бейс-Йосеф добавляет тут же, что отвержен должен быть законоучитель, спорящий с большинством. Да полоцкого даяна нужно с корнем вырвать из среды раввинов!.. Отлучение!

— Отвергнуть — еще не значит отлучить, — не поднимая склоненной над книгой головы, тихо произносит реб Ошер-Аншл. — И даже отверженного нельзя лишать средств к существованию.

— Если суд сочтет необходимым, то детей отлученного можно оставить без обрезания, а его самого похоронить за кладбищенской оградой! — мечет, словно молнию, свой ответ реб Лейви.

— Нет у раввинов былой силы, мы живем в изгнании, — гудит реб Касриэль Кахане, и его густой гулкий бас растекается, точно пар, по раскрытой книге.

— Полоцкий даян может обрести сторонников среди вольнодумцев, и дело дойдет до варшавских газет, — обращается реб Шмуэль-Муни к сидящим по обе стороны от него. — Наши враги напишут, что мы — черное воронье, что мы хотим вновь ввести отлучение, бичевание и позорный столб.

— Наверняка будут писать! А вас это пугает? — гримаса наслаждения появляется на лице реб Лейви, как будто бы он доволен тем, что вольнодумцы станут поносить верующих. — Мы должны думать о прихожанах из молелен, которые вздыхают, что Вильна осталась без раввинов. И мы обязаны не молчать, а возгласить: да не ступит он в круг верующих людей! Либо же нам следует признать и объявить, что ошибались мы, а не полоцкий даян, признать, что агуна имела право выйти замуж! Вы готовы пойти на это? — злорадно хохочет реб Лейви, как бы радуясь слабости коллег, боящихся принять решение. — У нас есть единственный выход: предать отлучению. Вы согласны, реб Шмуэль-Муни?

— Я за то, чтобы объявить ему выговор, порицание. Но не предавать отлучению, — отвечает реб Шмуэль-Муни.

— Не следует никак отдалять его от общины, — снова гудит реб Касриэль Кахане. — Мы только объявим, что виленский ваад высказался против его толкования Закона.

— И будем продолжать платить ему жалованье? — отскакивает реб Лейви, как бы отказываясь стоять в общем ряду. — Если мы выступим против его толкования, а втихомолку будем ему платить — получится самая страшная фальшь! Если город узнает об этом, нам станут кричать вслед, что мы ханжи и лицемеры!

Раввины вздыхают. Они согласны, чтобы полоцкому даяну не платили, пока он не отречется от своего упрямства. Громче всех вздыхает жалостливый реб Ошер-Аншл: у полоцкого даяна больны жена и ребенок. Реб Лейви обрушивается на него, он готов растоптать шурина:

— По-вашему, полоцкий даян достоин жалости больше, чем я? А я уже двадцать лет живу без жены!

Реб Ошер-Аншл в страхе косится на зятя и сына. Вот почему ему так не хотелось присутствовать на заседании суда! Он знал, что даже в суде реб Лейви может разразиться своими претензиями к семье.

— Наша семья не раз просила вас жениться. Получить освобождение и жениться, — отбивается реб Ошер-Аншл.

— Конечно, я могу жениться с разрешения ста раввинов! Ведь моя жена не правомочна и не в состоянии получить развод, — реб Лейви бросает упрек прямо в лицо реб Ошер-Аншлу: тот дал ему в жены свою сумасшедшую сестру. — Я знаю, что запрет учителя нашего Гершома меня не касается. Но тысячеглазый сброд так и ищет пятна на раввине. И ради того, чтобы агуны не могли кричать мне «а вам можно?», я не женился, хотя и есть у меня право на это, — носится вихрем по кругу реб Лейви; его яростный и запальчивый крик состязается со стремительными его шагами. — Меня не жаль, хотя я двадцать лет томлюсь без жены, а мое единственное дитя — в сумасшедшем доме! А полоцкого даяна жаль! Ступайте, люди добрые, ступайте! Заседание закончено. Мы сделаем, как вы пожелали. Мы дадим знать, что Виленский ваад против разрешения, которое выдал полоцкий даян. Но отлучению его не предадим. Без отлучения, без отлучения! Идите! — кричит реб Лейви и с закрытыми глазами валится в кресло, как бы не желая никого видеть.

Пораженные и сбитые с толку раввины пожимают плечами и поднимаются один за другим. Реб Лейви накричал на них, как на мальчишек из хедера. Но достаточно ссор, и они не хотят новых дебатов! Первыми выбираются наружу реб Шмуэль-Муни и реб Касриэль Кахане. Реб Ошер-Аншл благодарит Провидение за то, что реб Лейви сидит, закрыв глаза, и поспешно направляется к двери, тихо ступая. За ним выкатывается зять его Фишл Блюм. Последним уходит Иоселе, поглядывая на дядю со злостью и презрением: «Какая наглость — так кричать на моего отца! Кто он такой? Махаршал?[111] Виленский гаон? Я знаю Учение лучше его и лучше полоцкого даяна. Я создам собственный комментарий!»

Реб Лейви откидывается головой на спинку кресла, и его мокрое от пота лицо морщится в иронической улыбке: им не дотянуться и до лодыжек полоцкого даяна. Тот крепок в своем убеждении, а раввинов заботит лишь, чтобы их не задевали и чтобы все было шито-крыто. Поэтому полоцкий даян считает их трусами и нисколько не уважает. Реб Лейви открывает глаза, оглядывает опустевшее помещение и опускает на стол отяжелевший кулак:

— Но со мной он вынужден будет считаться. Я буду преследовать его до конца!

Оглашение

Моэл Лапидус уткнулся остроконечной бородкой в листок, висевший на синагогальном дворе. Виленский ваад извещал, что не согласен с решением полоцкого даяна, который объявил свободной агуну, не имевшую свидетелей. Сформулировано это было ученым языком и очень кратко, словно писали не чернилами, а огнем и раввины боялись обжечь пальцы. «Они не согласны. И только?» — размышлял Лапидус. Все же одна деталь ему понравилась. В объявлении было сказано, что все проповедники и законоучители обязаны ознакомить с решением виленского ваада всех прихожан в синагогах и молельнях.

У объявления появился высокий грузный мужчина с белой бородой по пояс — реб Йоше, старший шамес городской синагоги. Он очень доволен и усмехается в свои львиные усы. Моэл Лапидус в числе его сторонников, и реб Йоше шепотом сообщает ему, что Залманка должен расклеить это объявление во всех синагогах. Моэл поражен: побитый Залманка сам расклеит объявление о том, что заслуженно получил пощечину? Это хорошо, очень хорошо! Но как знать, что он это исполнит?

— Если бы ему велели, он бы наклеил листок на дом полоцкого даяна, лишь бы только я брал его на свадьбы! — усмехается реб Йоше и удаляется, заложив руки за спину. Городская молва изменилась в его пользу, отныне и впредь никто не станет устраивать свадьбу без него.

Моэл глядит ему вслед и заключает, что этот реб Йоше — проныра и хитрец. Добился своего, а до остального ему и дела нет. А вот его, моэла Лапидуса из семьи Рокеах, так и не приглашают делать обрезание. И значит, обязательно надо проследить, чтобы повсюду были расклеены объявления. Узнав, что полоцкий даян сделал свободной замужнюю женщину, все поймут, что он и моэла отстранил ни за что ни про что, и снова станут приглашать Лапидуса на обрезания. Ведь он же не берет ни копейки!

Лапидус обежал все молельни: объявления висели всюду у входа. Но он не заметил, чтобы прихожане стояли возле них и обсуждали это дело. Лапидус стал допытываться у молящихся, читали ли они, что полоцкий даян предан отлучению. Ему ответили, что отлучению предают при черных свечах, при звуках шофара[112] и с обличительными проклятиями. А члены ваада пишут в своем листке, что они не согласны с мнением полоцкого даяна, только и всего. Увидев, что объявление действует слабо, Лапидус кинулся к проповедникам молелен с упреками: почему, мол, они не извещают в своих обращениях к прихожанам, что в объявлении подразумевается именно отлучение? Ведь мы живем в изгнании, и раввины просто опасаются огласить отлучение в синагоге при черных свечах, звуках шофара и обличительных проклятиях.

Один проповедник ответил, что, по его мнению, полоцкий даян не так уж и неправ. Второй отрезал: «Без меня! Я не стану обрекать на голод жену и детей полоцкого даяна!» Третий проворчал, что не намерен быть глашатаем ваада за те гроши, которые получает. Четвертый прокряхтел, что он-то как раз сторонник ваада и в субботней проповеди упомянул об этом объявлении, но долго на нем останавливаться побоялся, потому что в синагоге этой молятся прихожане с новыми идеями и они могут признать правым именно полоцкого даяна. В конце концов, Лапидус наткнулся на весьма искушенного проповедника, который дал ему понять, что, судя по стилю объявления, раввинам вовсе не нужно, чтобы вопрос был поставлен ребром.

— Неужели? — прикинулся простаком Лапидус и подумал про себя, что ему-то как раз необходимо, чтобы вопрос был поставлен ребром. А он обнаружил, что усилия его напрасны и отлучение рассыпается, расползается в руках, как паутина.

Лапидус побежал вниз по Широкой улице и вверх к Зареченскому рынку взглянуть на синагогу полоцкого даяна. Обратно во двор городской синагоги он примчался как ошпаренный. На дверях Зареченской синагоги объявления вообще не было. И кто огласит там, что полоцкий даян предан отлучению? Он сам, что ли?

Лапидус бродил по двору городской синагоги, ожидая, что прихожане станут собираться у объявления и толковать промеж себя, и тогда он вмешается и разъяснит им суть дела. Но был пасмурный осенний день, моросил дождь, и будничная публика спешила в свои синагоги молиться и читать кадиш; у объявления никто не останавливался. «Кто задержан будет?» — подумал Лапидус и огляделся вокруг, точно Моисей перед тем, как убить египтянина. Когда стемнело, моэл уткнул нос и бороду в объявление ваада так самозабвенно, как, бывает, в Йом Кипур углубляются в молитвенник при чтении покаянной молитвы — и вдруг ловко сорвал его, чтобы наклеить на двери Зареченской синагоги.

По пути к дому он все же прикидывал так и эдак, насколько умно он поступил, сорвав объявление. Через ворота синагогального двора ежедневно проходят почти все евреи города, и каждый из них волей-неволей да глянет на щит с объявлениями. Но, с другой стороны, ведь это объявление висит на каждой из молелен, окружающих двор, тогда как во всем Заречье нет ни единого. В общем, он поступил мудро. У Лапидуса вдруг заныл зуб, как если бы совесть забралась под золотую коронку и стала допытываться, за что он преследует бедного раввина, обремененного больной женой и детьми. «Это он меня преследует! Он меня отстранил, и даже в собственных глазах я выгляжу лишним человеком!» — попытался Лапидус усмирить языком ноющий зуб. На следующее утро он отправился в Зареченскую синагогу.

Староста Цалье — высокий сутулый человек с длинными кривыми ногами. Когда во время молитвы он стоит, сдвинув пятки, у него между ногами может пролезть десятилетний мальчишка. Бурая борода Цалье похожа на еще не растаявший прошлогодний снег, а лицо у него сизое, как кусок селезенки. Он постоянно вертит связку ключей на длинном костлявом указательном пальце. Это ключи и от дома, и от Зареченской синагоги. Он хранит их вместе. Соседи недоумевают: можно еще понять, почему Цалье держит на запоре все свои шкафчики, платяной шкаф, буфет и кладовки; у него пятая жена, и славно бы он выглядел, если бы каждая новая женщина, которую он берет в жены, шарила по его ящикам. Но зачем он приладил висячие и внутренние замки ко всем ящикам под сиденьями в синагоге? Что можно там украсть? Старые потрепанные молитвенники? Прихожанам досадно, что Цалье как бы видит в Зареченской синагоге свою собственность, однако они знают, что если бы не он, в будни не набралось бы молящихся на миньян. За последние годы синагога так оскудела, что даже шамеса не содержит. Цалье, староста, лично созывает соседей к дневной и вечерней молитве, и если недостает все-таки десятого к миньяну, сам становится у ворот и зовет кого-то из прохожих.

Цалье живет рядом с синагогой, в доме с крыльцом, обращенным к улице, которая ведет к Зареченскому кладбищу. Сколько раз в течение дня проходит мимо похоронная процессия, столько раз Цалье выходит на крыльцо и спрашивает: «Сколько лет было покойнику?» Когда отвечают, что ему было сорок, пятьдесят, шестьдесят или даже семьдесят, Цалье спокоен, его это не тревожит, и он все стоит и вертит на указательном пальце большую связку ключей. Он не интересуется, был ли покойник мужчиной или женщиной. Но если ему сообщают, что покойнику было за восемьдесят, корявые пальцы его дрожат, и связка ключей только чудом не шлепается со звоном на пол. Цалье не может шевельнуться, пока самые последние участники печальной процессии не скроются за поворотом узкого кривого переулка. «Что они сказали? — стонет и вздыхает он. — Они сказали — пусть люди помоложе не умирают! Ох, Боже Ты мой! Душно мне!»

Чужому человеку, попавшему на похороны со стороны, из центра города, все это кажется диким. Но зареченские жители знают: Цалье уже перешагнул за восьмой десяток; он крепок как стена и полагает, что ангел смерти о нем забыл и забирает только сорока-, пятидесяти-, шестидесяти- и семидесятилетних. Но когда он слышит, что покойником может оказаться и восьмидесятилетний, то понимает, что ангел смерти не забывает никого.

Цалье по натуре не говорлив, а с полоцким даяном он из презрения и вовсе не разговаривает. Когда реб Довид Зелвер о чем-нибудь спрашивает, Цалье ставит пошире свои кривые длинные ноги, выпячивает плоский живот и, вертя на пальце связку ключей, глядит сверху вниз на маленького раввина. Он презирает его за маленький рост, за узенькую золотистую бородку. А более всего за то, что тот нянчится с женой, страдающей пороком сердца, тогда как он, Цалье, похоронил уже четырех. Но раввин вынужден обращаться к старосте, чтобы тот отпер ему заднюю комнату с книгами, а так как реб Довид уходит из синагоги последним, то он еще раз должен беспокоить старосту и просить запереть все внутренние и наружные двери. Цалье проверяет висячие и врезные замки и проклинает неудачника-раввина: не сидится ему дома из-за жалоб жены, так он, староста, должен быть у него еще и шамесом!

В понедельник, когда староста спустился со своего крыльца отпереть синагогу для послеполуденной молитвы, он обнаружил во дворе незнакомого человека. Тот поздоровался и назвал себя: моэл Лапидус из семьи Рокеах. Цалье чуть не обомлел от выпавшей ему чести, но справился и тут же спросил о намерении гостя: не молиться ли он пришел?

— Да, молиться, — пощипал Лапидус бородку и принялся вздыхать: — Ой, что стало с Зареченской синагогой! Весь день на замке! А ведь когда-то реб Исроэль Салантер руководил здесь ешивой, и Тору здесь изучали днем и ночью.

Дальше Цалье его не слушал: этот восьмидесятилетний староста с согнутой спиной и кривыми ногами не любил нытиков и плакс. Жилистый, костлявый, он медленно вошел в синагогу и даже не оглянулся на крадущегося за ним Лапидуса.

— А полоцкий даян на Минху не приходит? — спрашивает моэл.

— Он бывает на Майрив, — и Цалье ощупывает запертые ящики, проверяет, не вскрыл ли их кто. — У него жена больная и дети дохлые. Днем он не может уйти из дому.

Убедившись, что не встретится здесь с полоцким даяном, моэл вновь принимается сетовать, что Шхина[113] покинула Зареченскую синагогу, и заключает: поскольку раввином здесь реб Довид Зелвер, то нечего удивляться запустению. Он даже не видел здесь объявления, которое расклеено во всех виленских молельнях.

— Какое объявление? — удивленно глядит на него Цалье.

— А вот это, — извлекает Лапидус из кармана листок и тут же, как по писаному, втолковывает старосте, что Виленский ваад не согласен с решением полоцкого даяна считать агуну не связанной прежним браком. Раввины вынуждены были написать так осмотрительно, потому что евреи пребывают в изгнании. Но при этом они имели в виду, что полоцкий даян предается отлучению и его нельзя засчитывать в миньян.

— Не числить в миньян? — Цалье оглядывает пустую синагогу, как бы прикидывая, удастся ли ему набрать десять молящихся, если не включить в их число полоцкого даяна. — Уж такой он прощелыга, что и в миньян его включать нельзя? А ведь прикидывается тихоней, простачком, который и до двух считать не умеет. Он же Шмоне эсре битый час читает!

Чем сильней распаляется Цалье, тем круче поворачивается спиной к собеседнику и говорит уже с ним через плечо. Никак не возьмет он в толк, говорит он, почему его не позвали на заседание ваада. Ведь старосте Зареченской синагоги следует знать суждение ваада о зареченском даяне, да и агуна тоже из этого района. Так на всех синагогах наклеили объявление, а на Зареченской не наклеили?

На это Лапидус отвечает, что он-то прекрасно знает, почему ваад обошел Зареченскую синагогу. Раввины убеждены, что здесь, на горе, держат сторону полоцкого даяна: когда он разрешил приносить деньги в субботу, весь город негодовал, и только здесь сделали вид, что ничего особенного не произошло. Лапидус рассказывает, что он тогда беседовал с зареченским старостой, — зачем они, мол, держат раввина, который роняет их честь перед лицом всего города? Но староста возражал: полоцкий даян — тихий человек, и у него больная жена. Староста тот уже умер, а покойного нельзя оговаривать. Но если бы был жив тот прежний староста, можно было бы сказать, что он дурак. Короче говоря, в городе, внизу, еще не знают, что в Зареченской синагоге власть сменилась. Но с другой стороны, если бы и повесили объявление, разве полоцкий даян допустил бы, чтобы оно висело? Он распоряжается здесь, точно в винограднике собственного отца!

— Покамест я еще здесь хозяин, — берет Цалье объявление из рук Лапидуса и примеряет к входной двери. — Надо бы кнопки или клей, на слюне ему не удержаться.

— Если нужны кнопки, так у меня есть, — Лапидус достает из бумажника тонкие гвоздики с широкими шляпками.

— Вот как, вы даже кнопки приготовили! — оглядывает Цалье гостя, как бы спрашивая, только ли из благочестия он все это делает.

Лапидус чувствует, что ему следует объясниться. И он рассказывает о том, как он много лет бесплатно совершал обрезание и так же, бесплатно, обучал этому делу десятки молодых людей. Но против него выступил некий Зелингер, его бывший ученик, и нанял полоцкого даяна, чтобы тот отстранил его, Лапидуса, от обрезания. Зелингер этот — трефняк, бабник, бегающий за гойками!

— Это недурно! — замечает Цалье.

— Что недурно? — удивляется Лапидус.

— То, что этот Зелингер бабник, — спокойно отвечает Цалье. — Ваш ученик знает толк в приятных вещах.

— Да ведь мы-то ведем разговор не об этом мерзавце Зелингере, а о полоцком даяне! — кричит Лапидус, как будто староста вдруг оглох на оба уха, — и я бы не стал клясться, что ваш раввин не взял, между нами говоря, денег у этой преступницы, у этой агуны, которую он объявил свободной.

— Эта женщина тоже недурна, — произносит Цалье с замогильной холодностью. — Я часто вижу ее, когда она идет мимо синагоги, и уверяю вас, она очень красивая женщина. Перед тем как я взял к себе в дом нынешнюю жену, я не раз прикидывал, что агуна с Полоцкой улицы мне бы больше подошла, но понимал, что она ищет молоденького, а кроме того — как вы это называете? — она мужняя жена.

— Да, мужняя жена, и никакой татарин ей тут не поможет, — подхватывает Лапидус, как огня боясь привести какое-нибудь изречение мудрецов, потому что убедился, что имеет дело с невеждой, который не любит ученых. И если пересыпать речь словечками из Геморы, этот неуч возненавидит его! Лапидус помогает старосте набрать миньян, все время поддакивая ему, что, мол, нынешние молодые люди никуда не годятся. Однако перед уходом у него все же вырывается цитата. На это, говорит Лапидус, и жалуется пророк. «И низко пал…» — гласит Плач Иеремии[114]. Зареченская синагога оттого пала так низко, что после такого законоучителя, как реб Исроэль Салантер, попала в руки полоцкого даяна.

Отлученный

Когда реб Довид явился к вечерней молитве, он увидел, что у входа горит лампа, а прихожане сгрудились перед объявлением на дверях. Едва заметив его, они тут же разбрелись по большому полутемному помещению. Реб Довид глянул на объявление и остолбенел. Об отлучении, которым грозил ему реб Лейви, там ничего не говорилось. Было лишь написано, что ваад не согласен с его решением. Но он ощутил, как у него вдруг задрожали губы и колени. Где взять силы выдержать новые испытания?

Опустив голову, подошел он к восточной стене и застыл в своем углу возле арон-кодеша. Он думал о том, что должен созвать прихожан и оправдаться, все им объяснить. Он также должен собрать сторонников, которые защитили бы его от гонений ваада. Но оправдываться не в его натуре; к тому же он был так занят своей больной семьей, что несколько отдалился от прихожан. И все же среди них находятся и такие, что помогают ему в канун праздника, а порой и в канун субботы. Они — благородные люди и делают это в виде тайного подарка: прощаясь, подают руку, и он обнаруживает в ладони деньги. Теперь он потеряет и этих считаных доброжелателей.

По другую сторону арон-кодеша несколько человек машут руками, пытаясь угомонить Цалье. Но староста говорит намеренно громко, чтобы реб Довид слышал его;

— Был бы у нас порядочный раввин, наша синагога была бы переполнена! Люди возвращаются с кладбища и ищут, где бы помолиться и услышать слово утешения от доброго человека. Но наша синагога всегда закрыта. У нашего раввина на уме более важные дела, у него на уме освобождение мужних жен!

— Мне некогда, приступим к молитве! — шумит лавочник, чтобы раввин не расслышал речи старосты, — я дело без присмотра оставил!

— Если хотите знать, — кричит Цалье еще громче, — так я вам не младший шамес! Пойдите, станьте у ворот и найдите десятого.

— Нас десятеро, — убеждает старосту другой прихожанин, — не раз, не два, не три…

— Я вижу только девятерых, — твердит свое Цалье, — раввина нельзя числить в миньяне: я слыхал от одного благочестивого человека, большого знатока Торы, что преданный отлучению, даже если это раввин, не может входить в миньян.

Прихожане бросаются на старосту с упреками. Ему следует стыдиться таких речей! Слишком вольно он распоряжается в Зареченской синагоге! Они ему не ящички, которые он держит на замке! Они не позволят запирать себе рты! Но Цалье орет во все горло, что он хозяин синагоги, и если он говорит, что молиться не будут, то молиться не будут. Моэл Лапидус ему сказал, что отныне и впредь нельзя числить в миньяне полоцкого даяна.

— Лапидуска? — подпрыгивает один из прихожан, стоящих перед старостой. — Он же вор в ермолке! Убийца! Он зарезал мальчика, и наш раввин отстранил его от обрезания. Потому он и кипит, как горшок с жиром. Слыхали историю? Лапидуска — праведник!

— Четырех жен вы похоронили, теперь самое время, чтоб пятая похоронила вас! — кричит торговец с Зареченского рынка. — Восьмидесятипятилетние тоже умирают. Вы еще не плясали камаринского с ангелом смерти!

— Ребе, пусть вам кажется, что собака лает на луну, — бросается к реб Довиду лавочник, оставивший лавку без надзора. — Для нас вы были раввином и останетесь раввином!

Сжавшийся в своем углу, обливающийся потом реб Довид выпрямляется и идет в сторону прихожан. Все умолкают, а Цалье нагло, но одновременно и с опаской поворачивается к полоцкому даяну. Невысокий реб Довид хочет крикнуть долговязому старосте: «Это ты, злодей из злодеев, отлучен! Ты, злодей из злодеев!» — но не может произнести ни слова. Губы онемели, зубы стучат, язык отнялся, точно и впрямь его голос заклят отлучением! Прихожане застыли в смущении, молчание раввина тревожит их: может, он и в самом деле виноват? Староста, заметив растерянность окружающих, с кривой усмешкой глядит сверху вниз на раввина и вертит большую связку ключей вокруг указательного пальца, как бы дразня реб Довида: «Не стану я больше отпирать для тебя комнату с книгами и оставлять до полуночи в синагоге, чтобы ты мог отдыхать от постоянного плача в доме твоем…»

Реб Довид смотрит на старосту широко раскрытыми глазами, и все тело его дрожит. Он пытается извлечь из горла застывший голос, но немота овладевает им все сильней. Не произнеся ни слова, он направляется к двери, а когда проходит мимо освещенного лампой объявления, у него мелькает мысль, что это сообщение о его смерти, а светильник горит в память об иссякшей жизни.

Уж не раз маленький Иоселе, сын реб Довида, возвращался с занятий в слезах и твердил, что не будет ходить в школу Явне, потому что меламед стыдит его перед всеми. Но отец, уговаривая его, ласками и угрозами добивался, что мальчик снова отправлялся в хедер. На следующий день после того, как староста Цалье не засчитал реб Довида в миньян, Иоселе снова вернулся из хедера в слезах: он подрался с мальчишкой, и тот пожаловался меламеду. Меламед сказал Иоселе: «Ты почему побил сына почтенных родителей? Он вносит плату за учение, а ты — нет. Раввины расклеили листовки против твоего отца. Будет лучше, если ты не будешь учиться и не вырастешь таким раввином, как твой отец». Так меламед говорил ему прямо в глаза перед всем классом, и поэтому он больше не пойдет в хедер.

Раввинша Эйдл в беспамятстве повалилась на кровать. Реб Довид принялся приводить ее в чувство. Он дрожал от ярости: он пойдет к реб Лейви и высадит ему окна, выщиплет его бороду! Если бы даже его самого и предали отлучению, никто не может превращать его сына в гоя! Однако реб Довид тут же понял, что станет посмешищем, если пойдет требовать справедливости у своего преследователя и кровного врага. Когда раввинша, наконец, пришла в себя, он стал утешать ее, что сам станет заниматься с Иоселе. Эйдл лежала, точно оглохшая, и бормотала:

— Меламед прав. Для моего сына будет лучше, если он вырастет пусть даже конокрадом, лишь бы не раввином. Его жена не будет знать моего горя и не проклянет день, когда родилась.

Внезапно она села и уставилась на мужа своими огромными глазами:

— Какие такие листки вывесили раввины? Ты пользуешься тем, что я не могу выйти из дому, и ничего не говоришь мне?

Реб Довид еще ни словом не обмолвился своей жене о заседании в духовном суде, все откладывая на потом. Но теперь он не мог дольше таиться и, отчаявшись, со странным спокойствием рассказал обо всем, что происходило в духовном суде, и даже о позоре, пережитом им накануне вечером в Зареченской синагоге. Эйдл была так потрясена, что глядела на него скорее с удивлением, чем с испугом. Реб Довид побоялся оказаться возле нее в тот миг, когда остолбенение пройдет, как проходит окоченелость замерзших частей тела, и она почувствует боль. Он поспешно вышел из дому и зашагал быстро-быстро, чтобы мысли не догнали его. Но мысли обгоняли его.

Куда ему теперь деваться? Его единственным убежищем была пустая синагога. Он укрывался там среди огромных теней, и тишина охлаждала его распаленный разум. Если бы только он мог навсегда остаться забытым в своем уголке, в полумраке синагоги, укрытый от всего света! Теперь староста отнял у него последнее убежище. Если бы он выступил против старосты, часть прихожан поддержала бы своего раввина. Но вести борьбу с такими невеждами, как Цалье и ему подобные, не в его натуре, да и не под силу ему.

Реб Довид вдруг заметил, что взобрался по Полоцкой улице до самых гор, поросших лесом. Он поворачивает обратно и почти бегом несется мимо собственного дома, как бы боясь, что жена протянет руку и втащит его в комнату через окно. Где-то здесь, думается ему, живет белошвейка, которой он велел выйти замуж. Поношенный раввинский сюртук, слишком длинный и широкий для его щуплой фигуры, путается в ногах, как нечистая сила в его мыслях: уж не хочется ли ему повстречать вдруг агуну? А может быть, ему следует разыскать ее и сказать, что если она действительно хочет развестись с мужем, то он, реб Довид, согласен? Она ведь рассказывала ему, что муж сожалеет, что женился на ней. Да и реб Лейви Гурвиц кричал, что он, полоцкий даян, стоит на своем из тщеславия и упрямства, а не из жалости к агуне. Но она могла и придумать, что плохо живет с мужем чтобы спасти реб Довида и его семью. Да, она редкая женщина! Ради его спасения она готова стать одинокой и опороченной.

Той же дорогой Реб Довид возвращается домой, размышляя вслух: он не знает и знать не хочет, в мире или в ссоре живут белошвейка и ее муж. Он все равно не станет сожалеть о своем решении, потому что его решение согласуется с Законом, а раскаяние может ему только навредить. Если он отступит, то выставит себя неучем и лгуном.

Чем ближе к дому, тем медлительнее становилась поступь реб Довида. Ему хотелось, чтобы дорога тянулась как можно дольше. Он размышлял об угрозах реб Лейви прекратить выплату жалованья. С заседания он ушел, не дождавшись конца, и ему неизвестно решение раввинов. Судя по объявлению, они остерегались лишних слов и путь к миру оставили открытым. Только невежды и его кровные враги могут толковать это объявление как предание его отлучению. Но возможно и другое: отлучению его не предали, но жалованья платить не будут, как и грозил реб Лейви. Завтра Иоселе должен идти за жалованьем. И может быть, сейчас следовало бы сходить в город и узнать, какое вынесено решение.

Но в глубине души реб Довид уже знал, что не пойдет — и действительно никуда не пошел.

Раввинша перестала плакать, клясть и жаловаться. Целыми днями лежала она в постели, тяжело дыша, смотрела в потолок или на мужа, который ухаживал за больным ребенком. Время от времени она посматривала на дверь, не появится ли какая-нибудь женщина с вопросом к раввину. Но никто не приходил. Эйдл молчала, сжав губы, и лишь однажды произнесла, обращаясь больше к себе, чем к мужу:

— Конечно! Прихожане скорее пошлют своих жен с вопросом в город, чем к даяну на своей же улице. А еще найдутся такие, которые велят своим женам выбросить сомнительную посуду.

Во избежание позора в своей Зареченской синагоге реб Довид начал ходить на молитву в другую синагогу, за мостом.

В четверг утром, когда он был в синагоге, раввинша послала сына в ваад за жалованьем. Вернувшись после молитвы, реб Довид по виду и молчанию жены сразу догадался, куда пошел Иоселе. Она лежала на кровати в одежде, покачивая рукой детскую кроватку, и на лице ее застыло такое сумрачное выражение, точно она ждала решения своей судьбы — жить ли ей или умереть. Около полудня Иоселе просунул голову в дверь и крикнул:

— Кассир сказал, что папе больше не будут платить жалованья.

Он даже не вошел в дом из опасения, что отец засадит его за учение. Раввинша сползла с постели и как была, в чулках, с растрепанными волосами, кинулась к двери.

— Я глаза ей выцарапаю! — вытянула Эйдл свои скрюченные пальцы с длинными ногтями. — Она, эта распутная агуна, во всем виновата. Из-за нее мои дети умрут с голоду.

— Не она виновата, я виноват, — пробормотал реб Довид, дрожа всем телом. — Она была у меня, в синагоге, и сказала, что готова развестись с мужем. Но я потребовал, чтобы она ни в коем случае не разводилась.

— Вот как! Ты с ней встречаешься, а я об этом и не знаю! — загорелись дикой злобой темные глаза раввинши. — Я так и чувствовала, что между вами что-то есть. Она моложе меня, красивей и хорошо зарабатывает.

— Молчи! — крикнул реб Довид так, что у раввинши перехватило дыхание, и она уставилась на него, окаменев. Никогда еще не слышала она, чтобы муж ее так кричал.

— О собственной жене своей и детях он не думает, — и раввинша обессиленно повалилась на кровать.

— Ты с ума сошла! К нам домой белошвейка боялась прийти, потому что ты ее выгнала. Поэтому она пришла в синагогу сказать мне, что готова развестись с мужем, лишь бы уберечь нас от неприятностей. Но я ответил, что этим она только причинит мне зло. Ведь это будет означать, что даже агуна не поддерживает мое решение, а я хочу всем доказать, что настаиваю на своем толковании Закона. Пускай выгоняют нашего сына из хедера, пускай не числят меня в миньяне, пускай раввины не платят мне жалованья — я не сдамся!

— А на что мы будем жить, как будем платить за квартиру? — зарыдала в подушки раввинша. — Фельдшер не хочет больше приходить к Мотеле, потому что мы задолжали за лечение. А где мы возьмем деньги ребенку на молоко? Сейчас прибежит Иоселе с криком «мама, хочу есть!». О Господь небесный! Люди с более здоровым, чем у меня, сердцем падают и не поднимаются. А я с таким больным сердцем живу на этом свете, живу и мучаюсь. Куда ты уходишь? — закричала она на мужа, надевшего пальто.

— Иду занять денег. Есть еще милосердные люди. Всевышний, помогающий всем гонимым, поможет и нам, и тогда я расплачусь со всеми.

— Не у нее, слышишь! У нее не смей занимать, — вновь рванулась с постели раввинша.

Реб Довид отступил на шаг и пожал плечами, всем своим видом давая понять, что не сомневается в безумии жены. От удивления перед ее нелепой выдумкой он даже улыбнулся: как могла она хоть на миг подумать, что он пойдет одалживать деньги у женщины, которую освободил от брака. Это же все равно что получить взятку. Он пойдет к одному из тех прихожан, которые заступились за него, когда староста его опозорил. На мгновение реб Довид застыл в нерешительности и пробормотал: занимать? Конечно же, он будет просить в долг. И все же он поставит условие, что, если ему нечем будет расплатиться, пусть эти деньги считаются пожертвованием, милостыней.

— Милостыня? — воскликнула раввинша. — Милостыню принять ты согласен, а уступить своим же коллегам-раввинам не хочешь?

— Самые почтенные люди просили милостыню. Милостыня не грабеж и не позор. Но от своего я не отступлюсь! Ни за что не отступлюсь! — выпалил реб Довид и сразу остыл и поник. С безвольно повисшими руками, маленький, сгорбившийся, стоит он, как одинокий путник поздней осенью в пустынном поле. И на версту вокруг него ни деревца, ни куста, где он мог бы укрыться от холодного ливня.

Калман-баран

Мэрл крепко запомнила предупреждение реб Довида Зелвера: если она разведется с мужем, станут говорить, что даже для агуны полоцкий даян уже не раввин. Она стала мягче относиться к Калману, сделалась доступнее и дружелюбнее, печально улыбалась ему, словно прося прощения за равнодушие, которое выказывала до сих пор. Она упрекала себя за то, что она «дикая упрямица», как говорят ее сестры. Уж если невзлюбит человека, то сколько бы он ни старался потом угодить ей — ничто ему не поможет. Из-за своего характера она превратила Мойшку-Цирюльника в своего кровного врага! Но она не заблуждалась на его счет, ведь он и правда выродок. Это он подбил весь город требовать суда над полоцким даяном. Но ведь Калман — ее муж и благородный человек. Как она и требовала, он все сделал, чтобы никто не узнал об их свадьбе. И сколько стыда и позора пришлось ему перенести на Симхас-Тойре в городской синагоге! А она с ним считалась не больше, чем с кошкой. Так упрекала себя Мэрл, стараясь пробудить в сердце чувства к Калману, которых не испытывала. Измученная усилием любить мужа больше, чем могла, Мэрл и вовсе утратила черную искорку в глазах, на лице ее появились морщины, в уголках рта залегла печать постоянных забот и огорчений, а плечи согнулись, словно она сразу постарела.

Всегда скупая на слово, она теперь некстати болтала и все быстрее гнала колесо швейной машины, чтобы Калман не почуял притворства в ее веселье и наигранности в ее бодрости. Внезапно она прерывала шитье, благочестиво покрывала голову платком и с дрожью в голосе просила мужа почитать молитву, как в тот субботний вечер, когда он только сватался к ней и распелся, произнося благословение. Но Калману пение уже не шло на ум. Он вообще больше не искал повода понравиться ей и даже не заметил, что ее отношение к нему переменилось к лучшему. После скандала в городской синагоге он стыдился пойти в молельню, не ходил на малярскую биржу искать работу и не появлялся на кладбище читать поминальную молитву.

Однажды Мэрл отправилась отнести заказ и заодно сделать покупки на Зареченском рынке. Вернулась она смертельно бледная, потрясенная, упала на стул и долго не могла перевести дух. Успокоившись, она рассказала Калману, что раввины велели расклеить по всем молельням листки против полоцкого даяна, а зареченский староста выгнал его из синагоги. А еще ему перестали платить жалованье, и он ходит по домам просить взаймы. Он не стыдится заявлять хозяевам, что если он не сможет вернуть долг, то пусть они зачтут это за милостыню. Ей об этом рассказала торговка, муж которой дал раввину пожертвование.

— Вот и мера за меру, — произнес Калман.

— Что?

— Раньше я из-за него не мог зайти в молельню, а теперь он и сам не может, — ответил Калман хриплым дрожащим голосом и повернул к жене свое простоватое круглое лицо.

— Трус! Трусливый заяц! — разъяренной волчицей бросилась на него Мэрл; гнев вернул лицу ее свежесть, черные глаза засверкали, крепкие белые зубы оскалились. — Разве ты мужчина? Ты тряпка! Другой на твоем месте рисковал бы жизнью ради раввина, как он рисковал ради тебя! А ты говоришь, что так ему и следует! Если б я только могла, я бы этому Цалье, этому погребалыцику жен выцарапала глаза. Но мне нельзя заступиться за раввина, нельзя! А ты, ты-то должен был бы весь свет перевернуть! Не женись, если ты такое жалкое ничтожество!

Мэрл еще долго кричала, а Калман стоял в оцепенении, оглушенный ее упреками. Потом он стал потихоньку пробираться к двери и скрылся за нею. Лишь тогда Мэрл спохватилась, что не следовало бы ничего рассказывать этому ничтожеству и трусу. Его бы запереть дома и кормить, как гуся. Ох, как он ей противен! Но она вынуждена возиться с ним, потому что этого хочет раввин. Мэрл горько усмехнулась: он вернется, ее беглый муж! А может, ее крик подействует, и он пойдет в город и все же сделает хоть что-нибудь для полоцкого даяна, поговорит с людьми, чтобы прекратили гонения. Мэрл прижалась лбом к станине швейной машины и прикусила губу; она даже готова отдаться этой собаке, Мойшке-Цирюльнику, только бы тот склонил город в пользу раввина. Но реб Довид приказал ей не вмешиваться. Он боится жены и опасается молвы: как бы не стали говорить, что между ними что-то есть. Был бы он одинок, а она не связана, она пошла бы к нему в прислуги!

Пробежав немного вниз по Полоцкой улице, Калман остановился перевести дух. Так вот она какая! Даже слепой поймет, что она любит раввина, а не его, своего мужа. Он еще помнит, как она отталкивала его, а замуж пошла лишь тогда, когда ей велел полоцкий даян. А в день Симхас-Тойре, когда он вернулся домой и рассказал о позоре, который ему пришлось пережить в синагоге, она заломила руки и первым делом крикнула, что полоцкий даян накликал на себя беду. И поныне каждый день она смотрит в окно, ожидая, не появится ли он на улице со своим сыном. А теперь она и вовсе сбросила маску и погнала его, мужа, биться со всем миром за своего раввина!

Калман продолжал спускаться мимо Зареченского рынка, пощипывая свои длинные уши: о чем же он раньше думал? Он ведь знал, что она не набожная. Но он даже не понимал, в какую семью попадет. Мать — простолюдинка, у сестер мужья — подонки, а сама она девушкой была из тех, что кричали против царя. Ведь он познакомился с ней на похоронах какой-то чулочницы или перчаточницы, одной из ее подруг, которые говорят, что Бога нет. И вообще, с чего это нашло на него такое наваждение? Бывала у него работа по специальности — он был маляром; не было этой работы — он становился кладбищенским хазаном. Толкнул же его нечистый к женщине из такой компании, где не боятся Бога и потешаются над Учением. Он совершил ошибку, он был ослеплен, но главный виновник — полоцкий даян. Он, этот раввин, завлек его и подбил жениться на мужней жене. «Он сделал меня несчастным, совсем несчастным», — вздыхал Калман. Ноги занесли его на Завальную улицу, на малярскую биржу.

— Как поживаешь, баран? — окружила его ватага парней, которым надоело ждать, пока кто-нибудь наймет их покрасить пару стен.

— Меня зовут не баран, а Калман. Имя мое — Калман, а фамилия — Мейтес.

— И слушать нечего, — смеется Айзикл Бараш; хоть его и зовут Айзикл, но это высокий тощий парень с длинными руками и ногами, вылезающими из коротких рукавов и узких штанин. — Все в городе зовут тебя бараном, и мы тоже будем так звать.

— С каких это пор зовут меня бараном? — оглядывается Калман, как бы ища куда спрятаться.

— В утробе матери ты уже звался бараном, но скрывал свое настоящее имя, — поясняет Калману Айзикл, — а когда ты вышел из городской синагоги, схватив пощечину, все это имя узнали.

— Пощечину схватил не я, а младший шамес.

— И слушать нечего, — орут маляры, и их широкие могучие груди прямо-таки трещат от смеха. — Если дали пощечину младшему шамесу, то и тебе ее дали, а если предали отлучению твоего блатного раввинчика, то и ты отлучен.

Калман встрепенулся: «Как это я отлучен?» А парни потешаются: «Отлучен, приятель, отлучен!» Ни разговаривать с ним нельзя, ни рядом стоять: надо его остерегаться, как проказы. Они его друзья и лишь потому рискуют жизнью и водятся с ним. «Ты, верно, дитя от груди отлучал и не заметил собственного отлучения!» — кричат они ему. Тогда он и вправду баран. А новогрудская женушка его уж никак не овечка, она женщина с перчиком. Ошарашенный Калман таращит глаза и возражает, что жена его не из Новогрудка[115], а с Полоцкой улицы. Но маляры галдят еще громче: тут, мол, и слушать нечего. Женушка его родом из новогрудских подонков; это теперь она живет на Полоцкой. И сам бы он мог понять, баран эдакий, что она из новогрудских подонков, хотя бы по тому, как она его окрутила и опоганила.

Калман видит, что в городе и стар и млад смеются над ним. Он чувствует себя так, как если бы, слезая со стремянки, ступил не на землю, а залез одной ногой в ведро с краской, а другой — в горшок с клеем. И он, кряхтя, обнажает перед товарищами свою изболевшуюся душу:

— Этот полоцкий даян сделал меня несчастным.

— Так развязаться надо и с полоцким даяном, и с такой женой! Вот еще новоявленная Двойре-Эстер[116] благочестивая! Спроси у Морица, он расскажет тебе, что за цаца твоя жена. Ведь она когда-то водила с ним шуры-муры.

Говорит все это тощий Айзикл Бараш в куцем пиджачке и таких узких штанах, словно он их стащил с веревки на заднем дворе, где они сушились. Калман щупает свои длинные торчащие уши и сообщает, что жена его никогда не водила с Морицем шуры-муры. Мориц собирался на ней жениться еще до того, как она первый раз вышла замуж, но она не захотела.

— Ну и баран же ты, однако! Пойди поговори с Морицем, и он тебе кое-что расскажет. Уже несколько раз спрашивал он о тебе и хочет с тобой познакомиться. Идем! — Маляры хватают Калмана под руки и втолковывают ему, что Мориц все время проводит на дровяном базаре: он скупщик и ведет крупные дела.

Калман умоляет приятелей отпустить его. Нет у него желания иметь дело с Мойшкой-Цирюльником, этим блатным субъектом! Но маляры совершенно глухи к мольбам Калмана. Цирюльник обещал им выпивку и хорошую закуску, если они приведут к нему кладбищенского хазана. И они тащат Калмана под руки, словно курицу для искупительной жертвы в Йом Кипур, крича и гомоня, что, мол, ему нечего бояться. Мориц ему друг. Они опорожнят кварту водки[117], и на сердце станет легче.

В шинке

Мойшка-Цирюльник стоит на рынке у воза с мешками лука, моркови, картофеля и с маху хлещет по ладони зеленщика, склоняя того на свою цену. Так водится у рыночных скупщиков, это испытанное средство. Крестьянина лупят по ладони, пока ладонь не вспухнет и он не уступит, чтобы избавиться от боли. Увидев, как маляры тащат под руки маленького человечка и вопят «Мориц!», Мойшка оставляет зеленщика со вспухшей ладонью, и маленькие сальные глазки его становятся еще меньше.

— Вот тебе и крестьянин — продавец картошки, — маляры ставят перед ним человечка. — Это Калман, ее муж, сам знаешь чей.

— Чей же? — никак не может вспомнить Цирюльник.

— Муж агуны, твоей любовницы, — напоминает Айзикл Бараш.

— Муж агуны? — пожимает Мориц плечами, как бы показывая, что у него есть дела поважнее, и нападает на высокого тощего маляра: — Чтобы ты вопил на гойских улицах! С чего ты взял, что агуна была моей любовницей? Не слушайте его, реб Калман, он врет.

Парни переглядываются: Цирюльник разыгрывает комедию. Но Калман глядит на него уже с большим доверием и с меньшим страхом. Однако когда Мориц дружески спрашивает его, не желает ли он зайти в ресторан и хорошенько закусить, Калман вспыхивает: он не ест трефного.

— А я разве ем трефное? — удивленно спрашивает Мориц, прижав руку к сердцу, и предлагает Калману самому выбрать. Если он хочет, можно зайти в «Савой»; кто не был в «Савое», тот ничего не знает о жизни. Но если реб Калман очень голоден, можно пойти в ресторан, где платят не за блюда, а за время. Сколько часов едят, столько и платят. Он не голоден? Тогда они никуда не пойдут. А только зайдут в погребок напротив рынка, где ничего не подают, кроме студня, рубленой печенки, рыбных и мясных кнедликов, пива и водки. Больше ничего.

Парни хватают Калмана-барана под руки, и, прежде чем он успевает пискнуть, вся компания вкатывается в погребок, где их окутывают клубы пара. За столиками сидят грузчики и перекупщики в рубахах из мешковины и в высоких сапогах. Они курят, сплевывают на пол, запрокинув голову, льют водку прямо в горло, орут хриплыми голосами и клянутся смертными клятвами. Маляры здесь частые гости. Мгновенно сдвигают они с полдюжины стульев вокруг столика и сажают во главу его Мойшку-Цирюльника: он платит — он и царь! Калмана втискивают в середину, поближе к Морицу, и тесно сжимают со всех сторон. Будь он даже птицей, ему не улететь, не вырваться! Они поворачивают голодные лица к буфету, и мигом вырастают возле них девки с пылающими лицами, в грязных передниках. Мориц им подмигивает, а маляры требуют за его счет все, что душа желает. Стол заполняется бутылками водки и пива, чайными стаканами, рюмками и пузатыми бокалами. «Маринованную селедку в молоке! Селедка любит плавать в молоке», — кричит один, а другой заказывает рубленую печенку. «Холодца, но чтобы было много мяса и чеснока!» — орет третий, водя пальцем по усам, точно нож точит. Компания разливает водку по чайным стаканам.

— Лехаим[118], Мориц, будем здоровы!

— Пейте на здоровье! — отвечает Мориц с меланхоличной усмешкой продувного мошенника, знающего, что его морочат. Но он обещал этим голодранцам выпивку и закуску за то, что они приведут к нему Калмана-барана, и вот они бессовестно объедают его, грызут, как селедочную голову. И хоть его трясет от досады, он вынужден молчать, чтобы этот кладбищенский хазан, этот маляришка видел, что имеет дело с человеком широкой натуры. У Айзикла Бараша бездонный желудок. Он заказывает все, что язык может произнести, и выхватывает полные тарелки из рук официанток, будто хочет проглотить блюдо вместе с несущими его жирными женскими пальцами. Он уписывает за обе щеки, пока пот не начинает течь у него со лба, и, жуя и глотая, льстит Цирюльнику:

— Мориц, почему не надел ты сегодня свой белый шелковый галстук? Мориц, у тебя, говорят, есть портсигар, усыпанный бриллиантами. Ты слышишь, Калманка? Хоть обойди всю Вильну вдоль и поперек, тебе не найти такого друга, как Мориц! — Айзикл наливает пива и опрокидывает в себя. — Почему ты не пьешь, Мориц? Почему ты не ешь, Мориц?

— Я жду реб Калмана, — отвечает перекупщик.

— Ведь я еще раньше вам сказал, что не ем трефного, — съеживается Калман, словно волк выбрал его себе на обед.

— А я думал, что вы не хотите есть вареное мясо, потому что оно может быть некошерным. Но что некошерного в холодном паштете? — Мориц наливает рюмочку с наперсток для Калмана, а себе три четверти чайного стакана. Он глотает водку залпом, без закуски, даже не морщась. Лишь глубоко вдыхает запах черного свежего хлеба и с презрением глядит на собутыльников: «Ну!»

Калман наспех бормочет благословение и тоже выпивает рюмочку до дна, чтобы выглядеть молодцом. Но он морщится, как от касторки, и кряхтит. «Грех влечет за собою грех», — размышляет он. Начал с агуны, а теперь пьянствует в шинке со шпаной.

— Возьмем еще по капельке. — Мориц наливает еще рюмочку гостю и полстакана себе; он глядит на Калмана как сержант на новобранца, не умеющего держать винтовку. — Залпом! Если женился на молодой, то и пить должен уметь. Кто не умеет пить, тот не умеет и ничего другого. Вы, вероятно, не пробовали водки с самой Симхас-Тойре?

— На Симхас-Тойре ему водка не шла на ум. Он в тот день схватил пощечину из-за твоей любовницы! — кричит Морицу Айзикл Бараш.

— Не меня ударили, пощечину дали младшему шамесу, — говорит Калман, а Мориц принимает его сторону и потчует тощего маляра своим благословением:

— Чтобы ты вопил на гойских улицах! Не реб Калман получил пощечину, а младший шамес! Не обращайте на него внимания, реб Калман, положитесь на меня. Я вам друг.

— Почему это вы мне друг? — Калман откусывает кусочек сухой булки и жует быстро-быстро, словно белка.

— Потому что я исстрадавшийся человек! Оттого я друг вам! — меланхолично отвечает Мориц. — Я так настрадался, что только вы можете меня понять. Если б собака лизнула мое сердце, она тут же упала бы, отравленная насмерть!

— Если твоя женушка сумела вскружить голову Морицу, то уж твою баранью голову она вскружит с одного раза! — тощий маляр снова пытается завладеть вниманием Цирюльника.

— У этого недотепы не баранья голова, а куриная! — хохочет кто-то. Но Калман не слышит или притворяется, что не слышит. Хотя весь стол завален снедью, он собирает крошки сухой булки, сыплет их себе в рот и поддразнивает Морица:

— Один говорит, что Мэрл была вашей любовницей, а другой — что она вскружила вам голову. Кто же из них прав?

Мориц вдруг меняется в лице, и все его благородство исчезает в мгновение ока. Он упирается лбом в лоб Калмана, и тот чувствует, как его затылок припечатывается к стене. Калман застывает с безвольно повисшими руками. Крошки падают с губ на жидкую бороденку, на побелевшем, как мука, лице смертельный страх: он боится, что этот блатной раздавит ему череп.

— Не беспокойтесь, в несчастьях у вас недостатка не будет, — впивается в него Мориц своими маленькими глазками и, смеясь гнилым смешком, рассказывает о том, как Мэрка-белошвейка многие годы путалась с ним. А на стороне держала при себе беззубого столяришку Ицика Цвилинга. И он, Мориц, поставил условие: или он, или этот столяришка. Увидев, что его она не одолеет, она выбрала беззубого Ицика. Тот был как раз по ней: столяр за ней не следил, а когда узнал правду, уже был под ее каблуком. Но, уйдя на войну, он сказал «привет!» и не стал возвращаться. Там, в Германии, он женился на немке.

Калман ощущает, как лоб Морица давит на него, точно железная балка, но все же, рискуя жизнью, возражает, что если бы муж Мэрл был жив, он бы вернулся. Полоцкий даян освободил ее от брака с ним потому, что если через полтора десятка лет муж не возвращается с войны, значит, он мертв. Это объяснение вызывает у Морица такой бурный хохот, что он вынужден запрокинуть голову, и Калман уже может оторвать затылок от стены.

— Ну, а те полтора десятка лет, что она сидела в агунах, она постилась, что ли? — спрашивает Мориц у остолбеневшего Калмана и с тем же вопросом обращается к ватаге: — Как вы думаете, ребята, постилась она?

Ватага разражается многозначительным громким смехом и, сдвинув головы, удивленно глядит на Морица, точно на колдуна. Мориц прищуривает один глаз, давая понять, что если бы захотел, то рассказал бы кое-что из собственного опыта, и подступает к Калману с другой стороны:

— Ша, предположим, что мужа ее нет в живых. Но почему она именно вас взяла в мужья? — наливает он Калману еще одну рюмочку в знак примирения.

— Да, да, почему она выбрала тебя? — кричат маляры. — Потому что ты кладбищенский хазан? Дружище, она тебя выбрала в качестве ширмы. Для прикрытия, чтобы за твоей спиной делать все, что захочет. Ты ведь молишься, закатив глаза, а ей того и надо, твоей скромнице, чтобы ты молился и ничего не видел.

Парни хохочут над обомлевшим Калманом. И он с отчаяния опрокидывает третью рюмку. Но, захлебнувшись, закашливается: водка попала не «в то горло».

— Гречишник для реб Калмана! — командует Мориц, и весь стол, веселясь и радуясь новому вкусному блюду, шумит: «Гречневых оладий, гречишников!..»

Что-то грызет у него на сердце — чувствует Мойшка-Цирюльник. Чем больше он оговаривает белошвейку, тем сильнее кипит его кровь. Он сам не понимает, что с ним творится. Почти двадцать лет он сохнет по ней, а она его отталкивает. Он должен желать ей смерти, пинать ее ногами, мешать ей кровь с грязью. А его из-за нее сводит судорога, жжет огонь, мысль о ней сушит его кости. С ним она не захотела спать, а с этим мазилой сыграла свадьбу! Мориц смотрит на Калмана, скривив лицо, словно намереваясь утопить его в плевке. Мориц уверен, что она сделала это назло, чтобы он лопнул от злости. Но это еще бабушка надвое сказала! Если будет у него голова на плечах, то он сможет заполучить ее теперь скорее, чем прежде. И чтобы охладить жар в теле, Мориц заказывает еще кварту водки.

Калман тоже сидит опечаленный. Он видит, как маляры жрут, хлещут водку и пиво, валятся друг на друга, целуются, а у него на душе тоска. Почему же она все-таки выбрала его? В голову ударяет выпивка: чтобы прикрыть свою любовь с полоцким даяном! Калман видит перед своим затуманенным взором двух Морицев, трех Морицев, и у всех раскрыты пасти, и все пасти смеются над ним, Калманом. Мориц тоже мертвецки пьян, он держит Калмана за лацканы и трясет его:

— У нее тело как кусок мрамора, а?

— Блюй, Калман, блюй! — шлепает его по спине Айзикл Бараш так, что Калман качается, как надломленное деревцо. — Если выскажешь все, что на сердце, станет легче, и если выблевать, то тоже легче становится.

Калман уже не слышит, что ему говорят. Шинок мелькает у него перед глазами, и он едва в состоянии произнести немеющим языком, что несчастным сделал его полоцкий даян.

Добрые друзья

Веселые, с распаренными лицами вышли маляры из шинка, вдохнули свежий воздух и застыли на своих железных ногах. Калман же после нескольких рюмочек качался, как фарфоровая кукла с перебитыми ножками, и Мориц презрительно глядел на него с выражением барина, вынужденного иметь дело с жидком.

— Вдолби ему — если он не разведется с нею, я сделаю так, что ему жить не захочется. Получишь за это кварту с закуской, — буркнул Айзиклу Барашу Мойшка-Цирюльник и ушел, страдая, что потратил столько денег на эту банду и что из-за агуны сердце его горит огнем.

Воодушевленный обещанной квартой с закуской, Айзикл Бараш взялся отвести домой захмелевшего Калмана, едва державшегося на ногах. Высокий, тощий маляр просунул костлявую руку под шапку Калмана и ногтями скреб ему темя, как железной щеткой. Калман принялся кашлять, отхаркиваться, постепенно трезветь и удивленно разглядывать товарища, который тащил его к дому, крича прямо в ухо:

— Мориц — парень с амбицией, и когда он говорит, что тебе жить не захочется, если не разведешься с женой, то уж наверняка тебе жить не захочется. Пошли! Я живу у Рыбного рынка и доведу тебя до твоего дома, а оттуда поверну на Поплавы.

Спуски и подъемы на пути к Зареченскому рынку утомили и протрезвили Калмана. А Айзикл Бараш по мере их приближения к Полоцкой улице становился все беспокойней и печальней. Он почесывал затылок, часто сморкался и кричал Калману:

— Дай Бог, чтобы у меня так обстояло дело с моей, как у тебя с твоей. «Пьяница, где твои заработки?» — кричит она мне. Она была девушкой, а не агуной, поэтому у меня нет повода вытолкать ее вон… Тебе хорошо, братец. Твоя — агуна, и ты можешь ее вытурить. Жену надо бить.

— А ты бьешь свою? — спрашивает Калман.

— У меня тесный дом, и если я ее толкну, ей некуда будет упасть, — отвечает Айзикл Бараш, подталкивая Калмана вверх по ступенькам. — И помни! Мориц — парень с амбицией, и когда он говорит, что тебе жить не захочется, если не разведешься с женой, то уж тебе наверняка жить не захочется, — повторяет он.

Айзикл поскорее убегает прочь, опасаясь, как бы белошвейка не погналась за ним с веником в руке, а Калман с виноватым лицом проскальзывает в дом. Он видит, как Мэрл, согнувшись, сидит за столом и шьет вручную. Лампа освещает половину ее лица, ее пальцы и распространяет вокруг светлую тишину, домашнее тепло, охватывающее и его, Калмана. «Горе мне, что сделалось со мной!» — вздыхает он про себя. Как он попал в шинок вместе с пьяницами? Мало ли что Мориц наговорил! Ведь он вор, а Мэрл — непорочная дщерь еврейская. Калман ждет, что жена спросит у него, где он был. Ведь он сегодня впервые за много недель спустился в город. Должна же она захотеть узнать, где он был и что делал! Но Мэрл даже глаз не подымает. Она еще ниже опускает голову, а иголка быстро мелькает в ткани, словно Мэрл поспорила со своей тенью, кто быстрее будет двигать рукой. Калмана охватывает злость на самого себя за то, что он не может быть таким амбициозным, как Мориц, и, снимая пальто, он раздраженно произносит:

— Я был сегодня на бирже и пил с добрыми друзьями. Говорить с людьми, чтобы они заступились за полоцкого даяна, я не стал. Мне не жаль его. Мне хуже, чем ему.

Мэрл привстает со скамьи и тут же снова садится. Она видит, что, погнав мужа заступаться за полоцкого даяна, она сделала только хуже. Она даже не хочет спросить, с чего это он пил. Но чтобы не разозлить его молчанием, она как бы между прочим спрашивает:

— И ты вовсе не пьян?

Калман смущен ее спокойствием и не знает, что ему делать и как отвечать. Мориц угрожает, что если он не разведется с нею, то ему жить не захочется. Но если он разведется, ему будет еще тошнее. Куда ему деваться? Его квартира на Липавке уже сдана другому. Раньше он был вдовцом, а теперь станет еще и разведенным? Она все же не называет его пьяницей и не проклинает за то, что он не зарабатывает, как это делает жена Айзикла.

Утром Калман встал с озабоченным выражением лица и все время молитвы не сводил глаз с палки, которую всегда держал в руке, когда шел на кладбище поминать умерших. После завтрака и благословения хазан проворчал ответ на вчерашний ее вопрос, словно всю ночь он не давал ему спать:

— Я вчера не так уж пил, чтобы быть по-настоящему пьяным.

Увидев, что Мэрл добродушно усмехнулась его оправданию, и убедившись, что все равно не быть ему таким амбициозным, как Мориц, Калман еще безрадостней пробормотал:

— Нет работы! Придется снова стать кладбищенским хазаном.

Он ожидал, что жена станет возражать: она, мол, не хочет, чтобы муж ее был на кладбище завсегдатаем. Но Мэрл молчала и лишь кивнула в знак согласия. Калман взял палку и хмуро вышел из дому. По дороге к кладбищу он увидел, что староста Зареченской синагоги стоит на своем крылечке и глядит в сторону рынка. Калману что-то пришло в голову, и он остановился у крыльца.

Минутой раньше мимо проходила похоронная процессия, и Цалье вышел спросить, сколько лет было покойнику. Услышав, что тому было всего за шестьдесят, умиротворенный Цалье победно глядел на лавку, хозяин которой кричал ему, что восьмидесятилетние тоже умирают. «Я и его похороню! Буду стоять вот здесь, на своем крылечке, и провожать глазами гроб, когда его будут нести мимо», — размышляет староста и вертит на указательном пальце большую связку ключей. Лавочник грозил, что Цалье не будет старостой синагоги, так вот пусть видит этот собачий торгаш, что пока он еще староста и ключи от синагоги у него. Свою пятую жену Цалье взял с год назад, и до последнего времени она была смирной женщиной. Но недавно она разговорилась, что, мол, другие мужья, которые женятся на старости лет, отписывают на жену часть наследства, а он все держит под замком, точно она у него в прислугах. «Ее я тоже похороню», — подумал Цалье и стал покачиваться на своих кривых и длинных жилистых ногах, как бы проверяя, насколько прочно он еще стоит на земле.

— Когда вы отпираете синагогу? — спрашивает его вертящийся у крыльца человечек с палкой в руке.

— Синагогу я открываю к Минхе и к Майрив. А вам сейчас чего там надо? — с удивлением смотрит на него Цалье.

— Сам не знаю, разве что на несчастья свои посмотреть, — тянет и мямлит человечек, пряча голову в узкие плечи. — Я хочу посмотреть на объявление о полоцком даяне. Я муж агуны.

Цалье рассматривает Калмана водянистыми глазами, испещренными кроваво-красными жилками. Его лицо в лиловых пятнах становится еще лиловей и пятнистей, а мешки под глазами — еще более пухлыми. Он выпрямляется, задирает голову и поворачивается к Калману жесткой, как кусок жести, спиной, что обычно делает в ожидании стычки. Цалье ждет, что муж агуны начнет с ним драться за полоцкого даяна, как лавочники в синагоге. Но тот вдруг принимается вздыхать и жаловаться, что полоцкий даян сделал его несчастным: «Ой, каким несчастным он меня сделал!» Цалье вертит связку на пальце и морщится. Он мысленно сравнивает себя с этим человечком и раздумывает о том, что агуна не сумела отличить хорошее от плохого. Он бы такой молодой женщине подошел куда больше, да и она ему тоже. Его жена, пятая по счету, — старая квашня.

Если он так уж жаждет увидеть, как раввины разделали полоцкого даяна, то он может прочесть это объявление на дворе городской синагоги, говорит староста. Калман отвечает, что у него нет времени спускаться туда, потому что он кладбищенский хазан и должен идти на кладбище читать поминальные молитвы. Калман хочет взойти на крыльцо, но Цалье загораживает дорогу, словно боясь, как бы муж агуны не осквернил крылечка, и изрекает: «Если к миньяну не числят раввина, который позволил ему жить с замужней, то могут ли его, прелюбодея, допустить на кладбище поминать?» Калман отступает в испуге, но тут же им овладевает дикий гнев и он начинает кричать, что его не запугают, да и к тому же он еще и маляр.

— А какой человек пустит вас в свой дом красить стены? — таращит на него староста водянистые глаза с кроваво-красными жилками. — Послушайте меня, вместо того чтобы идти на кладбище, зайдите к жене полоцкого даяна, и тогда вы узнаете то, что известно всему Заречью. Раввинша кричит своему мужу, что он заступается за агуну ради их тайных свиданий. Даже те паршивцы, которые в синагоге галдели, почему, мол, я не зачисляю раввина в миньян, теперь заткнулись. Раввин, между нами будь сказано, встречался с вашей женой в Зареченской синагоге. Я, бывало, ждал до полуночи и потом тащился запирать синагогу, потому что считал, что он там сидит и изучает Талмуд. А оказалось — он там с вашей женой встречался. Если б у меня была такая жена, она раньше бы попала на кладбище, чем к чужому мужчине. Тьфу на вас обоих!

Цалье уходит к себе и запирает дверь. Калман еще долго стоит как громом пораженный, пока, наконец, не отползает от крылечка, ощупывая палкой пространство вокруг себя, как если бы он вдруг ослеп. Ведь он знал, что жена с ума сходит по полоцкому даяну, а теперь услышал, что и раввинша говорит то же самое. А если так, то совершенную правду рассказал Мориц: Мэрл была когда-то его любовницей, но он бросил ее за то, что у нее на стороне был другой — ее будущий муж. Маляры вчера сказали ему, что она выбрала его как ширму. Они правы, его верные друзья! Она вышла за него, чтобы иметь возможность встречаться с полоцким даяном. А тот разрешил ей выйти замуж именно для того, чтобы он, Калман Мейтес, служил им ширмой. На кладбище он уже не пойдет, там можно нарваться на еще больший позор, чем в городской синагоге. Он пойдет на малярскую биржу. Снова разыщет Морица, с ним зайдет в погребок закусить и потолковать. Маляры — преданные товарищи, а Мориц, как он убедился, честный человек, хотя и простоват. А что за щедрая рука у него, у этого Морица: всех угощает за свой счет!

Когда Калман появился на бирже, добрые друзья встретили его совсем не так, как вчера. Мойшка-Цирюльник велел им палками гнать этого барана Калмана. Его надо так затюкать, чтобы он на биржу и носа сунуть не мог, — наставлял Мойшка. А если маляры не послушаются, то он скорее станет пить с собаколовами, чем с ними. И когда Калман появился, компания встретила его злобным молчанием; все сделали вид, что не замечают его. Некоторое время он удивленно оглядывался, а затем спросил тихим голосом о своем лучшем товарище Айзикле Бараше. Где он? Его пригласили на какую-нибудь работу?

— Жена, наверно, избила его поленом или подбила ему глаз, и у него от страха одышка и медвежья болезнь, — ответил ему один из ватаги. — Ну, Калман-баран, ты уже развелся со своей новогрудской женушкой?

Калман снова заскулил, что жена его не из Новогрудка и зовут его Калман Мейтес, а не Калман-баран. Но вся ватага яростно нападает на него: если он не разведется с этой своей новогрудской женой, пусть лучше на биржу не заглядывает. Им не к лицу, чтобы о маляре говорили, что он тряпка! Пусть идет он, тряпка, на кладбище, на синагогальный двор к попрошайкам! «Пошел вон отсюдова!» — кричат они по-русски, и Калман отступает, как перед стаей волков. Он скрывается в ближайшем переулке, подымает глаза к небу и бормочет помертвелыми губами:

— Владыка мира сего, ведь я еще больше отлучен, чем полоцкий даян!

Он застывает у красной церквушки за каменной оградой, глядит, глядит, но вдруг спохватывается: с чего это он смотрит на крест? Не хочет ли он, упаси Боже, креститься? Калман отворачивается и замечает, что стоит в Гитки-Тойбином переулке, где живет реб Ошер-Аншл, раввин по разводам. «Если бы она дала мне развод, я был бы спасен», — мелькает у него в голове. Он крадется вдоль стены, точно опасается, что реб Ошер-Аншл услышит его мысли и окликнет в окно, чтобы развести с женой. Нет! Нет! Вдовцом он уже был, а разведенным быть не хочет!

По переулку торопливо проходит младший шамес главной синагоги с шестами для хупы на плече. Калман хватает его за локоть: вот как? Его таки приглашают на свадьбы?

— Кто вы? — сердито спрашивает его маленький чернявый Залманка.

— Я — Калман Мейтес. Тот самый человек, которого вы погубили, женив на агуне.

— Это вы меня погубили, а не я вас! — подпрыгивая, бросает ему в лицо Залманка. — Вы из меня ведрами кровь цедили! Я лично вынужден был расклеивать на синагогах решение ваада против полоцкого даяна. Слава Богу, что этим обошлось и меня снова приглашают ставить хупу.

Перед битым младшим шамесом Калман все же не может смолчать. И он обрушивает на него всю накопившуюся горечь и ругает его теми же словами, которыми его самого вчера утром обзывала Мэрл, а сегодня — маляры на бирже:

— Вы трус, ничтожество, тряпка, а не мужчина! Вам дали пощечину в городской синагоге, а вы еще расклеиваете объявления против себя самого!

— Тряпка вы, а не я! — смеется над ним с издевкой Залманка, — даже агуна, которая вас раньше заманила, хочет теперь от вас отделаться, хочет развестись с вами.

— Вы лгун! — надвигается на него Калман с палкой в руке.

— Что такое? Вы ударите меня? Если вы меня пальцем тронете, я вам устрою черную хупу. — Залманка снимает с плеч шесты. Все знают, говорит он, что на заседании раввинского суда реб Лейви Гурвиц упрекал полоцкого даяна в том, что сама агуна уже жалеет о своем замужестве, а полоцкий даян возражал, что он не раскаивается и не позволит агуне развестись с мужем. «Так кто из нас двоих тряпка?» — спрашивает Залманка, вскидывает шесты на плечо и пускается наутек.

Калман чувствует, что у него рябит в глазах, а ноги заплетаются, точно он сегодня напился сильнее, чем вчера. Он ощупывает палкой булыжники под ногами и качает головой: нет, нет, ни единого дня нельзя ему быть с ней вместе!

Прочь из дома

Однажды на кладбище Калман видел, как привезли отрезанную ногу еще живого человека. Могильщики знали, что никто из провожающих не допустит, чтобы в могилу их близкого положили чужую часть тела. Поэтому они дождались, пока привезут одинокого нищего, чтобы в его могилу на бесплатном участке закопать эту ногу. Но единственный родственник, провожавший покойного, тоже нищий, поднял шум. Калман помнит, как могильщики убеждали его, что ему надо радоваться, а вовсе не скандалить. Ведь после восстания из мертвых покойный будет единственным в своем роде: у него будет три ноги, и он будет получать больше милостыни, чем другие.

«Я тот бедняк без родни, которому подкинули чужую отрезанную ногу: мужнюю жену подложили в постель мою», — бормочет про себя Калман и бродит по улицам, неприкаянный и разбитый; лишь когда наступают сумерки и живот у него сводит от голода, он отправляется домой. Он знает, что у него не хватит сил собрать свои вещи и уйти.

Когда он приходит домой, на улице уже темно и на столе, как вчера, горит лампа. Мэрл у плиты готовит ужин. Калман ставит палку в угол и спрашивает, что она сегодня приготовила.

— Твое любимое мясо в свекольном рассоле.

— Я не люблю мясо в свекольном рассоле, мне нравятся легкие с клецками и тушеное мясо с мелкой картошкой, — произносит он разочарованно.

— Завтра я приготовлю легкие с клецками и тушеное мясо с картошкой, — спокойно отвечает Мэрл. — Иди умойся перед ужином.

Калман умывается, произносит благословение над хлебом и жует его с таким выражением, точно он из козьего помета. Когда жена подает полную тарелку горячего рассола, он снова сердится:

— Я ем мясо перед супом, а не суп перед мясом! С чего это ты надела сегодня платок, ведь обычно ты ходишь с непокрытой головой?

Мэрл весь день думала о Калмане с тревогой и жалостью. Она видела, как он мучается, стыдится показаться людям на глаза и все же ищет, где бы заработать. Вчера он ходил на малярскую биржу, сегодня пошел на кладбище. Вечером она прервала работу и принялась готовить ему горячий ужин. Когда она услыхала его шаги на лестнице, то накинула на голову платок: ведь он набожный еврей, да и ей самой уже пора вести себя как пожилой женщине.

— Жена кладбищенского хазана не должна ходить простоволосой, — усмехается она и повязывает концы платка вокруг шеи, точно старуха.

— Я не был на кладбище. — Он озлобленно крошит хлеб в тарелку и заталкивает ложкой поглубже в суп, чтобы крошки хорошенько намокли. — Мне сказали, что меня не допустят к поминанию покойников. Всю свою жизнь я зарабатывал, а теперь я конченый человек, все равно что твоя мать в богадельне.

— Я не посылаю тебя на заработки, но если тебе обязательно хочется идти на кладбище, ты должен поговорить с людьми, чтобы они заступились за тебя и за полоцкого даяна, — откликается Мэрл и прикусывает губу. Слова опять сорвались у нее с языка, хоть она и решила про себя, что не будет больше упоминать о раввине.

— Ты всегда лезешь с этим полоцким даяном, точно он, а не я твой муж. Вчера утром ты накинулась на меня, почему я ничего для него не делаю. Но сегодня я слышал, что даже те, кто держал сторону твоего раввина, уже не поддерживают его.

— Кто тебе это сказал? — Он видит, как дрожат ее руки, когда она подает ему тарелку с мясом.

— Староста Цалье сказал мне. Раввинша, говорит он, устраивает мужу кошмарные скандалы за разрешение, которое он тебе дал, потому что влюблен в тебя. И еще Цалье говорил, что ты встречалась со своим раввином в Зареченской синагоге. Об этом знают все на рынке, и раввинша тоже! Поэтому лавочники и не хотят больше заступаться за твоего раввина.

— Калман, сделай что-нибудь! — хватает его Мэрл за руку, мешая ему есть мясо. — Ты ведь дважды посылал меня к раввину в синагогу. Выйди на рынок и расскажи об этом людям. Расскажи им, что раввинша больная и помешанная. Тебе не жаль раввина, так меня пожалей! Как ты можешь допустить, чтобы оговаривали твою жену?

— Не так уж задевает тебя этот оговор! — Калман вырывает у нее свою руку. — Я знаю, что ты была у раввинов и утверждала, что готова развестись со мной, но полоцкий даян в раввинском суде заявил, что запретил тебе это. Это ты только говоришь, что была у него всего два раза!

— Правда, я была у него в синагоге еще раз, — глядит Мэрл ему прямо в глаза, — и он сказал мне, что если мы разведемся, то получится, что даже мы против него.

— Вот как, значит, правда, что ты была у него? — плаксиво морщится Калман. — А я все думал, мол, мало ли что говорят, ложь это. Ты хотела, ничего не говоря мне, развестись со мной, а еще делаешь вид, что верна мне.

— Ты обещал раввину, что никто не узнает о его разрешении на нашу женитьбу. Но раз уж об этом стало известно, я подумала, что раввин не должен страдать из-за нас. Да и ты сам, я видела, тоже раскаиваешься, что женился. И я хотела тебя освободить, — с угасшей улыбкой оправдывается Мэрл. Но Калман уже так зол, что отталкивает от себя опустевшую тарелку.

— Я никогда тебе не говорил, что хочу с тобой развестись! А если ты хотела освободить меня, то почему раздумала, когда твой раввин сказал, что ему от этого будет еще хуже? Нет, я не верю тебе! Я скорей поверю в то, что говорит раввинша, и в то, что мне сказал Мориц.

— Что тебе сказал Мориц? И где ты отыскал его?

— Это Мориц вчера пригласил меня в шинок вместе с малярами, — отвечает Калман злобно и одновременно радостно, торжествуя, что сумел скрыть от жены выпивку в шинке. — Мориц мне рассказал, что ты была его любовницей еще до того, как впервые вышла замуж. А в те года, когда ты была агуной, ты тоже, говорит он, не постилась.

— Так это с ним ты вчера сидел в шинке и пил? — Все еще не веря ушам своим, Мэрл опускается на стул и непривычно тихо смеется. — И что ты ответил ему, этому Морицу, когда он сказал тебе, что я была его любовницей?

— Я ответил Морицу то же, что и малярам, и старосте Цалье: «Полоцкий даян сделал меня несчастным!» — кряхтит простоватый Калман и рассказывает Мэрл, как те самые маляры, которые вчера с ним выпивали, сегодня прогнали его с биржи. «Вон отсюда!» — кричали они ему и наказали, чтобы он на глаза не показывался, пока не разведется со своей новогрудской женкой. Сколько он их ни убеждал, что она не из Новогрудка, они твердят свое, что она, мол, из новогрудских подонков, — вновь кряхтит Калман и, раскачиваясь, приступает к молитве. Вдруг он замечает, что жена скинула с головы платок и обеими руками ухватилась за горло. Поскольку он пробормотал молитву до середины и не хочет прерывать, он лишь пожимает плечами: сначала она надела платок, а теперь, как раз когда он произносит благословения, она его скинула. Еврейская женщина — а так мало разбирается в еврействе…

Мэрл сидит с каменной улыбкой на лице и размышляет: странно, ее совсем не задевает, что муж поверил Цирюльнику, будто она была его любовницей. Если бы она хоть чуточку любила Калмана, она не перенесла бы такого оскорбления: как он мог поверить этому выродку Морицу! Раньше она даже не знала, как мало считается с мужем. Зачем же она живет с ним? Она живет с ним потому, что так велел раввин. Но ведь Калман только что рассказал, как он ходит повсюду и всем говорит, что полоцкий даян сделал его несчастным. А этим он только усугубляет положение раввина. Она с ним разведется, и тогда никто не скажет, будто из-за полоцкого даяна мужняя жена живет с другим мужчиной. Быть может, тогда и сам раввин раскается и заключит мир с коллегами.

Когда Калман, окончив молиться, открывает глаза, он видит, что Мэрл, стоя у платяного шкафа, надевает длинное пальто. Затем она подходит к столу и спокойно говорит ему: она знает, что у него нет родных и ему некуда идти ночевать. Поэтому она отправляется на несколько дней к своей старшей сестре, пока он не подыщет себе квартиру и не перевезет туда свои вещи. Даже одного часа она больше не хочет находиться с ним под одной крышей.

Калман издает вопль и воздевает над головой руки, словно она замахнулась на него топором. Но Мэрл с решительным и холодным выражением лица продолжает: пусть он не пытается отговорить ее, потому что это не поможет. Она всем скажет, что они разошлись, а он должен делать то же самое. Он снова станет таким же человеком, как и все остальные, ему разрешат поминать покойников на кладбище, а рабочие не будут его гнать с биржи. Мэрл глядит на его круглое лицо с выпученными перепуганными глазами и говорит сдавленным голосом:

— Калман, я останусь твоим самым лучшим другом и после развода. Но ты ведь человек, у которого в сердце живет Господь. Ты должен всем говорить, что раввин не виноват. Да будет тебе известно, что между мною и раввином ничего не было. Он святой человек и скорее десять раз умер бы, чем прикоснулся бы ко мне.

Уже подойдя к двери, она обернулась к Калману и улыбнулась сквозь слезы:

— Я не должна отчитываться перед тобой, была ли я любовницей Мойшки-Цирюльника, так как тогда я не была твоей женой. Но я говорю тебе правду, что точно так же, как раввин умер бы десять раз прежде, чем прикоснуться ко мне, так и я скорее дала бы отрубить себе голову, чем позволила бы Мойшке дотронуться до меня.

Она поспешно выходит и еще поспешней спускается по лестнице, словно боясь, что его молчание, одиночество и страх вернут ее. «Потом он будет рад», — думает она, зная, что все же не сказала ему всей правды. Раввин действительно не прикасался к ней, но, если бы была на то ее воля, она бы омывала его ноги и потом пила бы эту воду.

Сестры

Парикмахер Мотя, муж старшей сестры Мэрл, ничего не принимал близко к сердцу. Его полное плоское лицо было всегда выбрито до синевы, а седые усы загнуты кверху. Он являлся на работу, когда остальные парикмахеры уже стояли за креслами, а намыливая и брея клиента, больше смотрел в зеркало на собственные усы. Поскольку ничто его не занимало, он почти не разговаривал с ожидавшими в креслах посетителями. Меньше всего заботила его семья, и все, что он зарабатывал, он проедал и пропивал в тот же день, а нередко брал деньги даже у своих подросших дочерей, которые зарабатывали на себя и на мать. Владельцы парикмахерских всегда искали повод избавиться от него, но и это мало его трогало. Потеряв место, он отправлялся на поиски другого, и так это шло, пока в Вильне не осталось места, где он мог бы работать. Тогда Мотя сложил свои принадлежности в саквояж и отправился странствовать, брить и стричь, где придется.

У Гуты, его жены, был совсем другой характер: она от всего страдала. Когда дети были маленькими, она переживала, что вынуждена обращаться за помощью к сестре Мэрл, агуне. Гута оплакивала судьбу Мэрл, судьбу своей старой матери Кейлы и судьбу младшей сестры Голды. Когда Голда вышла замуж за портного Шайку, лодыря, Гута вновь заламывала руки. Пора настоящих страданий Гуты настала, когда Мэрл вышла за Калмана. Сердце ее стало ныть еще до свадьбы, когда она узнала, что разрешение дал только один раввин и надо остерегаться, чтобы об этом не узнали недоброжелатели. Когда же весть о пощечине в городской синагоге разнеслась по всему городу, Гута совсем сникла; ноги ее подкосились, руки онемели. Она чувствовала, что надвигается большое горе. И сердце правильно подсказало ей: однажды вечером пришла Мэрл и сообщила Гуте, что разводится с мужем и будет жить у нее, пока Калман не найдет другую квартиру. Гута стала горестно раскачиваться из стороны в сторону:

— Я виновата. Я не должна была уговаривать тебя выходить за него замуж.

Мэрл вспыхнула, но, сдержавшись, тихо возразила, что если сестра не перестанет ее оплакивать, она уйдет из дому и будет ночевать на улице, в рощице.

— Я хочу обо всем забыть. Хочу хоть недельку побыть снова забытой агуной, как была пятнадцать лет подряд.

И Мэрл расплакалась.

Успокоившись, она принялась расспрашивать, получает ли Гута письма от мужа и как поживают ее дочери, Зелда и Фрейдка. Гута тоже расплакалась: от мужа так и нет писем, а от дочерей ни капли радости.

— Почему? Ведь обе работают?

— Поживешь здесь, сама увидишь почему, — вздохнула Гута и вдруг испуганно всплеснула руками: — Мэрл, ради Бога, ни о чем не говори маме! У нее разум помутился, она даже не помнит, что ты замуж вышла. Для нее ты все еще агуна. Если бы она знала, что творится из-за тебя, она бы этого не перенесла. Слава Богу, что она ни о чем не помнит!

Мэрл почувствовала, что разум ее стынет, точно ведро с водой в холодной избе. «Но полоцкому даяну хуже, чем мне», — подумала она и ответила:

— Маме я ничего не скажу, но ты должна рассказывать всем, что я разошлась с мужем. Так я хочу и так надо.

Мэрл отправилась в богадельню к матери. Отеки засосали старую опухшую Кейлу, как болотная трясина. Мэрл вспомнила, как в этой же комнате обе сестры и мать уговаривали ее выйти замуж. На кроватях лежали старухи, которых она в прежние посещения не видела. Кейла на минуту очнулась от забытья и прокряхтела:

— Мои прежние соседки уже отправились к Богу, а я все еще маюсь.

Она снова впала в забытье, как в пустоту, и заплетающимся языком спросила у дочери, как поживает ее муж Ицик. Кейла стала уже забывать и те полтора десятка лет, когда дочь ее была агуной. У Мэрл мелькнула дикая мысль, что мать перед смертью и вовсе начнет лепетать, как ребенок.

На обратном пути Мэрл усмехнулась: хотелось бы знать, кому на свете недоставало бы Кейлы с ее дочерьми, если бы они и вовсе не родились на свет? Они так же нужны миру, как груда камней в поле, которое нужно вспахать и засеять зерном. Полоцкий даян должен был бы спросить об этом Бога, но он не спросит.

У Зелды, старшей дочери Гуты, мягкое бледное лицо, сероватые глаза, всегда влажные и томные, и темные волосы. Она низенькая, толстоватая, с полной грудью. Знатоку достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что она забеременеет в первую же брачную ночь и нарожает с дюжину детей, не меньше. С Зелдой беда. Она влюбляется в каждого встречного и поперечного, в каждого парня, который ее обнимет. Она виснет на нем своим мягким телом, доверчиво заглядывает в глаза и ждет обещания жениться, льнет и тянется к нему запекшимися губами. Она до безумия любит целоваться.

Младшая сестра, Фрейдка, — полная противоположность старшей и по характеру, и по внешности. Она такая же рослая, как ее тетка Мэрл, самая высокая в семье. Плечи у нее широкие, даже чрезмерно широкие, как у мужчины, а длинные руки крепкие, как железо. Фигура у нее тонкая, плотная: литая талия, длинная белая шея, твердый вытянутый подбородок, прямой строгий нос, отцовские светло-голубые глаза, длинные ресницы и густые светлые волосы. Своим точеным лицом с чуть румяными щеками, медлительным взглядом и презрительной усмешкой она напоминает манекен в витрине. Парни называют ее «гипсовая» и всячески пытаются разогреть, распалить, вывести из себя. Но едва парню вздумается ее поцеловать, как Фрейдка выставляет свои жесткие локти, и уже ее не достать.

Гута занимала в дешевых домах баронессы Гирш большую комнату с кухней. Треть комнаты была отгорожена старым платяным шкафом, а по обе стороны, от шкафа до стен, висели полотняные занавеси. Ночью за шкафом была спальня для всей семьи, и перед сном занавеси раздвигались, чтобы светлей было раздеваться. Но по вечерам, когда занавеси были задернуты, там, в темноте, была комната сестер.

Сестры чередовались. Один вечер там сидела старшая со своим другом, а в другой вечер — младшая со своим. В тот вечер, когда Мэрл вернулась после визита к матери, за шкафом сидела Зелда. Мэрл вспомнила, что когда-то любила петь, разыскала старую рваную книжку с рабочими песнями и песнями о влюбленных, села у стола спиной к шкафу и принялась листать страницы, углубившись в свои мысли. Гута, хозяйка, возилась на кухне, а Фрейдка, которая и десятерых парней за одного не считала, назло всем оставалась дома. Она сидела за столом и шила себе шляпку, морщась и злясь на сестру.

Из-за шкафа доносился здоровый грубый мужской смех и шепот Зелды: «Нет, нет!» Очень скоро шепот сменился жаркими вздохами, тяжелым сопением и звуками поцелуев. Слышались счастливое хихиканье Зелды и трепетные возгласы: «Азриэлка, ой, Азриэлка!»

— Она уже влюбилась, эта рохля! — зло сверкнула Фрейдка своими большими лучистыми глазами.

— Молчи, молчи! — тут же появилась рядом мать и замахала на Фрейдку руками, как будто пытаясь погасить пламя, — ты ведь знаешь, что твоя сестра хорошая девушка. Она целуется со своим другом. Ну и что с того? Она делает это дома, и мне не придется переносить позор.

Мэрл слышит все это краем уха, листает книжечку с песнями о влюбленных и думает о своей опухшей матери в богадельне. Сегодня Мэрл спросила себя: кто на свете горевал бы, если бы Кейлы и ее дочерей вовсе не было на свете? Но ее племянницы так не думают, они хотят жить. Она, Мэрл, тоже была когда-то смешливой, резвой, беззаботной и целовалась с дружками. Но после свадьбы с Ициком все быстро кончилось. Ночью он был усталым после работы, а когда работы не было, его одолевала меланхолия. И все-таки она ждала его более пятнадцати лет, хотя никто не хочет этому верить. Первые годы она ждала его, думала, что он в плену и изнывает от тоски по ней. Потом, когда стала сомневаться, что он жив, она работала не покладая рук, чтобы содержать мать и сестер. А годы шли, и кровь ее остыла. К тому же она была слишком гордой, чтобы бегать по знакомым и вести себя так, словно все забыли, что она агуна. Из-за своей гордости и упрямства она впустую потратила жизнь. А когда наконец вышла замуж, то выбрала мужчину, которого ни минуты не любила. Она выбрала Калмана за его благочестие и уважение к ней, потому что была одинока, потому что хотела поступить так назло Мойшке-Цирюльнику и потому, что ей так приказал даян. Даян! Она знает, что ее любовь к полоцкому даяну — чистое безумие. Любит ли она его, как женщина любит мужчину? Она не знает. Знает лишь, что боготворит его. С одной стороны, она много натерпелась в жизни из-за этого выродка, этого пройдохи Мойшки-Цирюльника; с другой стороны, она вышла замуж за надломленного, перепуганного человечка. Но совсем неожиданно она встретила третьего — принца, самого благородного и сильного, хоть он и мал ростом и тщедушен с виду. Какая у него грустная и добрая улыбка…

— Вот рохля! — прервала Фрейдка размышления Мэрл. — Она там уже говорит с ним о замужестве!

— Молчи, молчи, — тихо просит Фрейдку мать и еще тише говорит Мэрл: — Теперь сама видишь, что не только от мужа, но и от дочерей у меня мало радости. Но подожди, ты еще не знаешь всего.

Зелда вывела своего парня из отгороженной шкафом темноты через кухню на улицу и минуту спустя вернулась в дом, вся распаренная, с красными пятнами на щеках, зацелованная и исщипанная. Но Фрейдка не отрывала глаз от шляпки, которой она занята, и ничего не сказала. Сколько бы она ни злилась на сестру, которая влюбляется с первого взгляда, она помнила уговор: ни одна из них не имеет права вмешиваться в дела другой.

Семья приняла сторону Цирюльника

На следующий вечер за шкафом сидела Фрейдка со своим ухажером, который громко над ней подтрунивал: «Не будь провинциалкой, местечковой дикаркой!» Потом он о чем-то тихо молил, горячо шептал, но Фрейдка отвечала упорным молчанием. В освещенной части комнаты это молчание казалось холодным ветром, дующим в разбитое окно. Зелда не могла усидеть на месте и тормошила тетю Мэрл:

— Как тебе нравится моя сестричка? Боится, что от нее убудет, если она позволит себя поцеловать.

«Может быть, Зелда права: надо больше получать от жизни». — Мэрл вертела в руках песенник, и ей показалось странным, что сегодня, как и вчера, она взяла его в руки именно тогда, когда за шкафом сидела парочка. Мэрл захлопнула книжку, точно сразу потеряла надежду вспомнить песни своей юности, встала и огляделась. Ей стало тесно в доме сестры.

Тихие мольбы за шкафом перешли в возню. Фрейдкин ухажер пробовал и добром, и силой, ворчал, сопел, смеялся от раздражения. Но от Фрейдки ни звука не исходило. Домашние знали, что, как бы ни был силен парень и сколько бы ни старался, Фрейдка все равно отпихнет его своими длинными железными руками.

— Злодейка! Что тебе, поцелуя жаль? — громко крикнула Зелда.

Мать выбежала из кухни и стала упрашивать дочь:

— Не вмешивайся! Вы же договорились, что не будете вмешиваться в дела друг друга. Ты хотела бы, чтобы она каждому позволяла себя целовать?

— Поцелуй, полапай, а дальше не цапай! — обиженно ответила Зелда. Она знала, что Фрейдка ей этого не спустит. Скоро парень ушел через темную кухню. Он наверняка слышал слова Зелды и устыдился своей неудачи. Фрейдка вошла в комнату, сжав губы, и сверкнула глазами:

— Болячку ему, чтобы расхотелось!

Зелда промолчала, но сердце ее ныло. Она видела, что чем больше гонит Фрейдка от себя парней, чем тверже ведет себя с ними, тем сильнее их тянет к ней, и они липнут к Фрейдке, а ее, преданную, сговорчивую и доступную Зелду, бросают после первых же встреч и поцелуев. И вот теперь Фрейдка мстит ей за вмешательство и рассказывает тете Мэрл, что ухажер, которого она оттолкнула и выставила, волочился прежде за Зелдой. А та еще требует, чтобы она с таким хватом целовалась!

— Потому что я хотела, чтобы он узнал, что ты, красавица, — холодная гипсовая кукла! — подскочила, вспыхнув, Зелда. — А то он думает, что ты невесть какое сокровище!

Мэрл неожиданно для самой себя рассмеялась. Она и представить себе не могла, что грузная и вечно томная Зелда такая бедовая. «Вот как надо жить!» — тряхнула Мэрл головой, желая почувствовать, как опадают на плечи ее еще густые волосы. Но Зелде теткин смех не понравился. Она заподозрила, что тетка заодно с Фрейдкой, и стала кричать матери:

— Твоей младшей дочке есть на кого быть похожей! Она похожа на тетю Мэрл. Вот я бы от любимого не ушла!

— Он бы сам ушел, — вставила Фрейдка.

— Молчи, молчи! — стала умолять Фрейдку мать, а затем принялась уговаривать и Зелду: — Если ты ссоришься с сестрой, так тебе и тетю надо впутать? А ведь она у нас гостья!

— А как бы ты поступила, если бы муж каждый день твердил тебе, что ты сделала его несчастным? — спросила Мэрл у Зелды.

— Я говорю не о нынешнем твоем муже, заскорузлом и старомодном. Я говорю о том, кто добивался тебя, когда ты еще была девушкой! — возразила Зелда и не преминула кольнуть сестру: — Я не гипсовая! Если бы мужчина ходил за мной и ждал бы меня столько лет, я бы его не оттолкнула!

— Парня с серьезными намерениями и я бы не оттолкнула, — уперла руки в боки Фрейдка, — но я не Зелда, чтобы вешаться на шею каждому встречному. Славно бы я выглядела!

— А кто же этот человек, который ходил за мной и ждал меня столько лет? — Мэрл переводит взгляд с одной племянницы на другую. — Вы имеете в виду Морица? Вы бы вышли замуж за Мойшку-Цирюльника?

— Пусть наши с тобой враги так же хорошо знают о своей жизни, как мои дочки знают, о чем говорят! — вмешивается Гута. — Не представляю, найдется ли в мире хоть один достойный человек, который уважает Морица? Не зря он остался старым холостяком.

— Я бы всем-всем в лицо смеялась! — Зелда выходит на середину комнаты, чтобы показать, как она смеялась бы над всеми. — С мужем живут всю жизнь, а от чужих людей ничего не жди, разве только сплетен да оговоров. Ведь я вижу, чего тетя добилась!

— Если мужчина столько лет ждет женщину и бегает за нею, как Мориц за тетей Мэрл, можно быть уверенным, что он по-настоящему влюблен, — соглашается на этот раз Фрейдка с сестрой. — Но соглашаться на любого, а потом страдать? Да чтоб им лопнуть! Пусть их раньше хвороба возьмет!

Мэрл улыбнулась, чтобы скрыть замешательство. Видно, она слишком старомодна и не понимает нынешних девушек. Ведь и подруги ее, бедные перчаточницы и чулочницы, Морица терпеть не могли. Но ее племянницы рассуждают иначе. Одна доверчива с мужчинами, другая отталкивает их от себя, но каждая на свой лад стремится найти мужа, даже такого, как Мойшка-Цирюльник. Видно, ее жизнь стала для них примером того, как не следует жить, и они хотят устроить свою жизнь совсем иначе. Мэрл обрадовалась, что им неизвестны ее безумные мысли о полоцком раввине.

Голда была маленькой, порывистой и крикливой, вовсе не похожей на старших сестер — Гуту и Мэрл. Она пришла днем, пока племянницы работали, и сестры были дома одни.

— Дай ему развод, мужу твоему! Таких мужей густо бы сеять, да чтобы редко всходили! — сразу же сварливо и зло начала Голда. — Дикой козой ты была, дикой козой и осталась! Почти шестнадцать лет сидела без мужа и в конце концов взяла ничтожество, кладбищенского хазана, стеномаза!

— Ты же сама уговаривала меня выйти за него.

— Кто же мог знать, что он такой замухрышка? Зарабатывать он хвор, что ли? Не дорос, что ли, раввинам глаза выцарапать? Видит, что весь город ходуном ходит, всюду судачат о его жене, поносят ее — а он, этот бородатый козел, ходит и везде поддакивает, кивает головой, что, мол, его сделали несчастным!

— Его можно понять! Весь город сплетничает о его жене, перемывает ей кости — вот он и сломался, — находит Гута доброе слово для Калмана.

— Твое имя Гута, добрая, а добрых черви едят! — кричит Голда на старшую сестру. — Твой Мотя никогда не заботился ни о тебе, ни о детях, а когда он пошел бродить по свету, стричь и брить здесь и там, ты себе глаза выплакала: почему, мол, не пишет! У меня твой муж землю бы грыз, а Калмана я бы на второй день веником выгнала!

— А ты что ли мало страдаешь из-за своего Шайки? — удивляется Гута. — Сама же рассказываешь, что с тех пор, как он подружился с Морицем, дня не проходит, чтобы вы не ссорились.

Но Голда лишь морщится и мелет, как мельница: сравнили! Мужа Гуты, «резвую черепаху», Калмана-барана и ее Шайку! Ее муж всегда был работящим, лишь временами впадал в лень и равнодушие. А с тех пор как его друг Мориц бросил пить, Шайка тоже переменился, притих, как котенок, из дому не выходит, сидит себе и работает.

— Мориц бросил пить? Твой муж сидит и работает? Не иначе как Мессия пришел! — пожимает плечами Гута.

Мэрл ничего не сказала, только пристально поглядела на Голду, которая прежде не произносила имя Морица без града проклятий, а теперь быстро и как бы мимоходом сказанула, что Мориц перестал пить. Мэрл ждала, что мельница снова начнет молоть и сыпать новостями. Но Голда умолкла так же внезапно, как заговорила, и так же неожиданно ушла. Дня через два она снова явилась и напала на Мэрл с криком:

— Ну, Мэрка, чего ты сидишь сложа руки? Дай ему развод, твоему ничтожеству. Годы не ждут. Оглянуться не успеешь, как старухой станешь. Живи вовсю, и пусть враги твои лопнут от зависти!

— А кто меня так ждет, что я должна спешить с разводом? — спросила Мэрл, и в глазах ее вспыхнули искорки.

— Мориц тебя ждет! — выпалила Голда. Она больше не в силах была сдерживаться.

Мэрл такого ответа и ждала, но Гута вспылила: Господи Боже мой! Еврей так не терпит от гоя-антисемита, как Мэрл натерпелась от Морица! Как только можно теперь говорить о том, чтобы Мэрл за него вышла?

— Вот как? — не сдавалась Голда, и разумные доводы уже рвались с ее языка: она слыхала и о вещах похуже. Она слыхала о мужчинах, которые от сильной любви убивают своих женщин. Все, что Мориц вытворял, было только от любви к Мэрке. Сколько лет он помирал по ней, а она гнала его от себя; с горя он и пил, и скандалы устраивал, и ее Шайку совращал. Теперь он стал совсем другим, сам не пьет и Шайке не дает даже каплю водки в рот взять. Он достаточно долго насиделся в холостяках, без дома, и теперь будет золотым мужем.

— А откуда ты знаешь, что он возьмет меня? — допытывается Мэрл, будто за нею-то дело не станет. — Он что же, совсем не боится ни раввинов, ни того, что будут думать в городе?

У Голды прямо дух перехватило, так поспешно она затараторила: Морицу наплевать и на раввинов, и на весь город. Пойди, скажи Мэрл, велел он, пойди, скажи Мэрл, что, несмотря на все чахотки, которые я нажил из-за нее, я люблю ее еще больше, чем прежде. Так он говорил и клялся всеми клятвами, бил себя кулаком в грудь и плакал такими искренними слезами, что больно было смотреть на него. Пойди, скажи Мэрл, просил он, что хоть все и плюют в ее сторону, я люблю ее, как жизнь свою, и буду драться за нее как лев. Если, сказал он, мы не сможем выдержать в Вильне, то убежим за море. В деньгах у меня недостатка нет. Я просто хочу поглядеть, кто осмелится пискнуть. Вот это мужчина! Мориц — не Калман. Портянка — не одежда, Польша — не держава, а твой Калман — не мужчина!

Когда Голда закончила говорить, Мэрл медленно встала, выпрямилась и отчеканила:

— Пора возвращаться домой. Если Калман еще не снял квартиру, я останусь жить с ним.

Она хотела еще сказать, что готова жить хоть с чертом, лишь бы не с Мойшкой-Цирюльником. Но Голда выхватила из своего кошелька ключ от квартиры Мэрл и сообщила: она догадалась сама сходить поглядеть, что этот герой Калман собирается делать. Дверь оказалась запертой, а ключ был у соседки.

— Ты отыскала ключ у соседки или сама выгнала Калмана? — пристально посмотрела Мэрл на сестру.

— Что? Я его выгнала? — с визгом схватилась за сердце Голда. — Я один только раз ходила спросить его, когда он переселится, а на второй раз уже нашла ключ у соседки.

— Ты очень некрасиво поступила, сестра, — проговорила Гута, опустив руки и всхлипывая.

— Дура, чего плачешь? — крикнула Голда и тоже расплакалась. — Ведь не я их разлучила. Но если уж Мэрл от него ушла, так я хотела, чтобы рана ее побыстрей зажила.

Мэрл не могла ни плакать, ни дать отповедь Голде. «Опять Мойшка-Цирюльник!» — думала она. Он подослал Голду выгнать Калмана. Если уж этот выродок сумел уговорить ее сестру, которая знает его не один год, не удивительно, что он убедил благочестивого Калмана, будто Мэрл была его любовницей. Она все время думала только о полоцком даяне и как-то не вспомнила о том, что ее собственный муж тоже достоин жалости.

Айзикл Бараш

Долговязый тощий маляр Айзикл Бараш жил своим прошлым величием, памятью о тех временах, когда он был солдатом русской армии. Он служил в тяжелой артиллерии, а потом попал в немецкий плен. Он очень любил рассказывать, как шел ему мундир артиллериста и каким героем он показал себя на фронте. Маляры смеялись над его историями: на нем измазанная измятая шапка, куцый пиджачок и узкие штаны, а он толкует о мундире! Жена ему бока обдирает за каждую рюмку, а он похваляется, каким Самсоном-богатырем был на войне! Айзикл очень страдал, когда ему напоминали, что жена бьет его, и редко приходил на малярскую биржу. Жена его была торговкой и возвращалась домой с рынка только к вечеру; он же целыми днями валялся на постели, заложив руки за голову, и глядел в потолок. Но оттого, что он часами лежал, не имея кому даже слово сказать, ему было смертельно скучно. Поэтому он очень обрадовался, когда однажды к нему совершенно неожиданно заявился Калман.

Калман рассказал, что разводится с женой и ищет угол для ночлега, потому что за целую квартиру ему нечем платить. И если Айзикл и его жена согласны, то он переберется к ним. Других друзей у него нет.

— Перебирайся, приятель, перебирайся, — сел в постели обрадованный Айзикл, — мы будем с тобою два тела — одна душа. В казарме я тоже имел такого товарища. Мы курили махорку из одной пачки и ели из одного котелка.

— Я стеснен в средствах, но буду платить столько, сколько велишь, — уныло произнес Калман. — А что жена твоя скажет? Она не будет против?

— А если и будет против, боюсь я ее, что ли? Слышишь, Калманка, когда я служил в солдатах, у меня была шинель, твердая, как жесть. Поставишь ее, и она стоит сама по себе.

— Может, ты сумеешь добиться, чтобы жена не возражала, если я у вас поселюсь?

— Добьюсь, приятель, добьюсь! Слышь, Калманка, однажды я стоял в карауле. Мне приказали никого не пропускать. Не пропускать, так не пропускать. Вижу, гуляет курица. «Назад!» — кричу я. А она делает вид, что не слышит. Тогда я взял и поднял ее на штык! Приходи завтра, Калманка, я к тому времени поговорю с моей ведьмой.

Едва Калман ушел, Айзикл опустил на пол волосатые ноги и принялся искать ботинки. Найдя их, он оделся, напялил на голову испачканную шапку и понесся на дровяной рынок разыскивать Мойшку-Цирюльника. Обещанной кварты водки с закуской за то, что уговорил Калмана развестись с женой, Мориц ему еще не дал. А теперь Айзиклу мало одной кварты; ему видится целый шинок с полными бутылками, которые Мориц поставит для всех приятелей, и они пустятся в разгул по Вильне на семь дней и семь ночей.

Айзикл добирается до рынка, находит Морица и сообщает ему радостную весть: он убедил барана Калмана дать развод жене. Теперь путь к агуне свободен. Мойшка закрывает правый глаз, а левый у него становится вдвое шире.

— Кому это ты рассказываешь? Мне? Всем известно, что как только моя бывшая невеста даст развод этому барану, мы с ней сыграем свадьбу в залах Бунимовича. А он мне сообщает, что путь свободен!

Видя, что Цирюльник хочет зажулить обещанную выпивку, Айзикл прикидывается простачком и обращается к Морицу за советом: Калман просится к нему в жильцы. Если он примет барана, у него могут быть неприятности от его ведьмы-жены; если же не примет, тому придется жить у своей жены, у агуны, и тогда Морицу будет так же непросто добраться до своей невесты, как взять крепость. Так как поступить?

Мориц открывает закрытый глаз и закрывает раскрытый. Ему-то что? Айзикл может принимать или не принимать барана, а их обоих может принять земля. Если баран не захочет выселиться из квартиры Мэрл по-хорошему, то его вынесут оттуда в саване. Пока он, Мориц, был холостяком, он еще позволял малярам доить себя. Теперь же, когда он собирается жениться, деньги нужны ему на более важные расходы. И вообще, ему больше не к лицу иметь дело с босяками! Он бросил пить, и его единственный настоящий друг, муж невестиной сестры, тоже бросил пить. Как же он станет валяться в шинке с голодранцами и нарушит данное невесте слово о том, что он капли в рот не возьмет! Вот говорят же «железный дурак», а «Айзик» как раз и означает «железный». Но пока еще не говорят «Мориц-дурак».

Цирюльник поворачивается к Айзиклу своей жесткой спиной, и тот понимает, что с Мойшкой лучше не водиться. Он выбирается с дровяного рынка и глядит на противоположную сторону Завальной улицы; там, напрасно ожидая работы, стоят маляры и хлопают себя по плечам, чтобы согреться. Снег еще не выпал, но камни прямо-таки белы от мороза, а небо такого ровного голубого цвета, как лед на озере. Айзикл смотрит на свои короткие узкие штаны, на портянки, вылезающие из разодранных ботинок, и снова на малярскую биржу. Не видать ни одного хозяина, который искал бы мастера покрасить стену, а стоять на бирже просто так, чтобы компания смеялась над ним, как над Калманом, ему не хочется. Он натягивает шапку на лоб, засовывает в карманы свои длинные руки, торчащие из коротких рукавов, и отправляется домой.

Когда на другой день появляется Калман, Айзикл заводит с ним совсем иной разговор. Его ведьма ни за что не желает принять кого-либо из его приятелей. Он объяснил ей, что его друг не маляр-пьяница, а благочестивый человек, тот самый, который сначала женился на агуне, а теперь разводится с нею, потому что раввины говорят, что ей нельзя было выходить замуж. На это его ведьма возразила, что мужчину, который уходит от такой тихой, благородной и благочестивой женщины, нельзя и на порог пускать. Пусть ноги протянет, сказала она.

— А знаешь, что она еще сказала? — спрашивает Айзикл.

— Что? — отзывается Калман.

— Она сказала, что если бы ей выпало такое счастье и я не вернулся бы с войны, она плясала бы на всех улицах и не ждала бы пятнадцать лет, как благочестивая агуна, чтобы выйти замуж. И знаешь, что еще сказала она, моя ведьма?

— Что? — повторяет совершенно убитый Калман.

— Она сказала, что если Мориц говорит, а собака лает, так это одно и то же. Если Мориц правду говорил, что твоя жена была его любовницей и он не хотел с ней даже рядом стоять, потому что она крутила с другими, то почему он сейчас собирается жениться на ней?

— Кто собирается на ней жениться? — Пол качается под ногами Калмана, точно он стоит на лодке среди бурного моря. — Мориц собирается жениться на Мэрл? Ведь она еще моя жена!

— Как только ты дашь ей развод, он тут же на ней и женится. Так он говорит, этот жмот, этот шулер. Знаешь, он ведь не желает с нашим братом дела иметь. Мне не жаль, что он задолжал мне кварту водки, обидно другое: как человек может быть такой свиньей?

— Но ведь ты мне говорил, что если я не дам развод жене, то мне плохо будет? — выпучив глаза, спрашивает Калман.

— Я говорил, что слышал. Откуда было мне знать, что Мойшка-Цирюльник, пропади он пропадом, нарочно наговаривает на твою жену, чтобы ты ушел от нее, а он женился на ней? У меня есть для тебя золотой совет: сделай вид, что тебя это не касается, и не уходи из дому.

— Она ушла из дома первой и ждет, чтобы я освободил квартиру, — смотрит в пол Калман.

— Оставайся дома, а когда она вернется, сделай вид, что ничего не произошло. Моя ведьма ссорится со мной изо дня в день и всегда задает мне один и тот же вопрос: почему, спрашивает она, так много славных и смирных солдатиков не вернулось с войны, а как раз ты вернулся? Я слушаю это и делаю вид, что меня это не касается. Ты поступай так же, Калманка, и тебе будет хорошо! А если Мойшка-Цирюльник на этот раз говорит правду и их женитьба — дело решенное, то не давай ей развод, пусть хоть лопнет!

— Я дам ей развод, — вскидывает голову Калман, как бы решив смотреть судьбе прямо в глаза, — я дам ей развод! Но где я буду ночевать?

— Не давай ей развода и не уходи из дому, и тебе будет где ночевать, — равнодушно отвечает Айзикл и снова предается тоске по годам солдатской службы. Однажды он приехал домой на побывку. Сойдя с поезда, уселся в дрожки, как какой-нибудь ротный командир, и велел везти себя к дому. Когда он подкатил в экипаже, вся улица сбежалась смотреть: кто этот высокий мужчина в новых блестящих сапогах и длинной шинели? А этим мужчиной в новых сапогах и в шинели оказался он, Айзикл Бараш!

Понурив голову, точно заезженная лошадь под проливным дождем, Калман стоял и размышлял: может, маляры и Цирюльник с умыслом наговорили на Мэрл? Но если все это неправда, то, возможно, ложь и то, что Мэрл собирается выйти за Цирюльника. Тогда ему надо послушаться Айзикла и не уходить из дому. Он будет ждать ее возвращения и скажет ей: «Мэрл, не сердись на меня! Я старомодный человек, не современный, я не знал, что ни одному слову этих сплетников верить нельзя». Однако кто знает, захочет ли она помириться. Она очень упрямая и очень гордая! Калман догадывается, что и Айзикл Бараш немало повинен в его беде. Он смотрит на Айзикла мутными глазами и печально говорит ему:

— Часто люди вовсе не так дурны, как дурны их поступки. Если бы ты подумал, сколько горя причинишь мне своей болтовней, то, может, попридержал бы свой язык…

Угол для ночлега

В кухонном шкафу было полным-полно еды, но Калман голодал и к пище не прикасался, настолько чужим и лишним он чувствовал себя в квартире жены. Однако он все еще сомневался, хвастался ли Цирюльник, что Мэрл выйдет за него, или она ему действительно обещала? Но вдруг неожиданно в дом ворвалась Голда и своим оглушительным визгливым голоском спросила, когда он выселится. И пусть не думает, что он сбежит, а Мэрл снова останется агуной. Она теперь не одинока, у нее есть друг жизни, Мориц, который Калмана из-под земли достанет и заставит дать развод.

— Я дам ей развод! Я дам ей развод! — попятился Калман, как от змеи с разинутой пастью, полной смертельного яда. — Ваша сестра до сих пор и слышать не хотела о Морице.

— В том-то и горе! На Морица, который из-за нее остался старым холостяком, моя разумная сестрица и смотреть не хотела, а вы, чужой попрошайка, приворожили ее. Кажется, баран бараном, ничего не смыслящий человек, а на то, чтобы обмануть мою сестру, у вас ума хватило!

Калман отступает еще дальше, в самый угол, и говорит, что Мориц оговаривал Мэрл перед всем городом, а также и перед ним. Но Голда тычет ему пальцем в глаза — дескать, Мориц все это говорил ему, мужу Мэрл, нарочно. Испытывал его, поверит ли он наговору на собственную жену. Какой же он муж, если позволяет говорить о жене всякие гадости да еще верит в них? Да и вообще, кто он такой? Замызганный человечишка! К тому же он вдовец и годится Мэрл в отцы. Ему следовало из кожи вон лезть, чтобы она жила у него как царица. Он же в конце концов сел ей на шею, а когда весь город очернил ее, он спрятался под кровать, словно на улице началась стрельба, и потом пошел всем жаловаться на свою судьбу. С этим надо кончать! До завтра чтобы ноги его здесь не было! Пусть до послезавтра. Она не хочет давать ему повод ходить и блеять, что, мол, ему даже не дали времени найти другую квартиру. И пусть не забудет унести с собой все свои тряпки, это зловоние!

Когда крикунья ушла, а Калман немного пришел в себя, ему подумалось, что лучше всего было бы найти уголок в молельне. Это даже лучше, чем снимать угол у хозяев. Когда живешь в семье, приходится иметь дело с домочадцами, к тому же ему еще будут сыпать соль на раны. А найди он угол в синагоге, никто не станет ему указывать и ни о чем самому не придется думать. Мало ли бедняков, которые ночуют в молельне и ни о чем не думают? Если бы они задумались над своей жизнью, они бы руки на себя наложили! И он тоже будет нищим, станет питаться корками и пить пустой кипяток, без заварки. Нищими были и более именитые люди, чем он.

У Калмана возникает план, который его радует и в то же время пугает. Он попросит у старосты Цалье, чтобы его пустили в Зареченскую синагогу. В молельнях на синагогальном дворе и без него хватает охотников ночевать, а в Зареченской синагоге никто не ночует. Правда, его там все знают и всем известно, что с ним случилось. Но чего ему стыдиться? Это все же лучше, чем искать синагогу, где тебя никто не знает, но где могут заподозрить, что ты вор. Зареченская синагога имеет еще и то преимущество, что она рядом с Полоцкой улицей, и Калман может перенести свои вещи за половину дня. Только бы понравиться старосте!

Калман едва дождался, пока Цалье откроет синагогу, и заискивающе заговорил:

— Вы можете зачислить меня в миньян: я разошелся с женой.

Об этом слышал уже весь Зареченский рынок, и Цалье тоже об этом знает. Он молча глядит на Калмана сверху вниз. Ему, Цалье, такая молодая женщина подошла бы куда больше, чем эта старая развалина, его пятая жена. Но белошвейка все еще считается агуной, а кроме того, возле нее вертится этот молодчик, ее давний жених.

— Сжальтесь надо мной, мне негде ночевать! — умоляет Калман. — Я буду стоять на улице и созывать миньян, буду подавать молитвенники и талесы. А если некому будет вести молитву, я могу вести, я это умею.

Цалье широко расставляет кривые и длинные жилистые ноги, глядит на маленького человечка через плечо и молчит. Калман, забившись в угол, ждет решения своей судьбы. Он загадал: если староста засчитает его в миньян — есть еще на что надеяться; а если не засчитает, то пусть Владыка мира сжалится над ним! Но на небесах, видать, было решено, что мучения Калмана должны длиться как можно дольше. Именно на этот раз собрался полный миньян и без Калмана!

За время послеполуденной и вечерней молитвы Цалье постепенно пришел к выводу, что ему выгодно пустить ночевать в молельне этого человечка. У него будет бесплатный младший шамес, а прихожанам он докажет, что он, Цалье, добрее их. Они ведь его проклинали за то, что он выгнал полоцкого даяна!

Цалье собирает группу прихожан и толкует с ними. Калман догадался, что речь о нем, и ушел в самый дальний угол синагоги, чтобы не мешать старосте взвешивать мнения. Цалье манит его к себе пальцем, как меламед провинившегося ученика; связка ключей в руках старосты похожа на железную плетку. Калман приближается, и прихожане глядят на него с любопытством и сочувствием.

— Денег я вам платить не буду, — сказал Цалье, — и если прихожане захотят вам подарить деньги, вы тоже не должны их брать. Когда дают шамесу, меньше дают синагоге.

— Я не прошу денег, — произносит обрадованный Калман, все еще дрожа из боязни потерять расположение старосты. — Себе на хлеб я буду зарабатывать на кладбище. Ведь теперь меня допустят к поминанию покойников?

— Это не годится! — вертит Цалье связку ключей перед носом Калмана. — Если вы будете хоронить покойников, прихожане будут брезговать принимать из ваших рук молитвенники и талесы.

— Почему брезговать? — мягко возражает один из прихожан и несколько раз прокашливается, чтобы речь его звучала еще мягче. — Все мы в руках Божьих. Никто, упаси Господи, не станет брезговать.

— Вас не спрашивают! — кричит Цалье. — Я думаю не о вас: о себе я думаю! Если я буду знать, что он обмывает покойников, я буду бояться брать из его рук эсрог и лулав.

— Пока еще только канун Хануки и до Суккоса далеко, даже очень далеко, — замечает другой прихожанин и переглядывается с первым, как бы желая сказать: «До Суккоса он еще и помереть может». Прихожане видят, что Цалье явно стремится вызвать их на новую ссору. Но они также понимают, что тогда пострадает этот несчастный человек, который хочет стать младшим шамесом.

— Я не могильщик, — дрожа, оправдывается Калман, — я прихожу, когда могила уже засыпана. Я только совершаю поминовение.

— Разве что так, — откликается Цалье, довольный случаем показать прихожанам, что в синагоге решает он, а не они. — Но вы ведь еще и маляр. Не хватало, чтобы вы измазали синагогу своей грязной одеждой!

— Когда я возвращаюсь с работы, я тут же переодеваюсь, — отвечает Калман, и его голос звучит все тише и тише, словно у него иссякают силы. — Кроме того, сейчас у меня вообще нет работы.

— Разве что так. Вы будете подметать синагогу и приносить воду для рукомойника.

— Я буду подметать и приносить воду для рукомойника. А где я буду спать?

— Спать вы будете в комнатке, где хранятся книги. С тех пор как я прогнал вашего раввинчика, полоцкого даяна, в комнатку никто не заходит, и там все зарастает паутиной. Вы должны содержать все в чистоте и каждое утро собирать свою постель. А не то выгоню вас, как полоцкого даяна, — заключает Цалье и направляется к выходу.

— Никому бы не испытать того, к чему можно привыкнуть! — кряхтит кто-то из прихожан и оказывает этим Калману медвежью услугу. Цалье оборачивается, задерживая идущих за ним.

— А когда вы дадите развод вашей жене? — спрашивает он и указывает на дверь. — Вот здесь висело решение раввинов о том, что вам нельзя было жениться на агуне. Пока вы с ней не развелись, она считается вашей женой, а я не буду держать младшего шамеса, который живет с замужней.

Один из прихожан принимается жевать свою бородку, как бы желая заткнуть ею рот; другой пылающими гневом глазами глядит на третьего с немым вопросом: «И мы спустим это ему?»; а четвертый шарит взглядом по синагоге в поисках чего-нибудь тяжелого, чтобы залепить Цалье по голове. Однако все сжимают губы и молчат. Каждый решает, что если бы дело касалось лично его, то он бы в кандалах ушел, но не смолчал; но речь идет о постороннем человеке, который может остаться без крыши над головой, поэтому нельзя вмешиваться. Выпрямившись и победно оттянув плечи назад, Цалье озирает пылающие злобой лица, и взгляд его останавливается на Калмане, который выглядит так, будто заснул стоя. Слова старосты о том, что спать он будет в комнатке с книгами, гвоздем застряли в его мозгу. Именно в этой комнатке сидел полоцкий даян и изучал книги, прежде чем разрешил Калману жениться на Мэрл. Но почему же другие раввины не разрешили? Значит, у них другие книги?

— Ну, я ведь вас спрашиваю! — кричит Цалье так, словно он много лет уже кормит Калмана. — Дадите вы развод жене или нет?

— Я разведусь с ней, разведусь! Я дам ей развод по первой же ее просьбе. Нет, нет, я не буду ждать ее просьбы, я буду ходить за ней и требовать, чтобы она приняла у меня развод!

— Если вам нельзя было жениться на агуне, потому что ее муж жив, то и разводиться с нею не надо, — замечает кто-то.

— Но ведь возможно, что мужа ее и нет в живых, — отвечает Калман.

— А если его нет в живых, то вы имеете право жить с ней, — не может выбраться из путаницы собеседник.

— Точно никому не известно, и потому нам придется развестись, — меланхолично возражает новоявленный младший шамес.

— Вам не надо будет требовать, чтобы она приняла развод; она за эти двенадцать строчек ухватится обеими руками. Ее дожидается славный молодчик, тот еще подонок, — морщится Цалье, а окружающие пялят глаза то на него, то на Калмана, который выглядит как заживо погребенный. Им любопытно узнать, кто такой этот молодчик, который собирается жениться на агуне. Но именно потому, что они хотят это знать, Цалье ни слова больше не произносит, выгоняет всех из синагоги и обращается к Калману:

— Завтра можете вселяться. Ключи от синагоги будут у меня. После вечерней молитвы я буду запирать вас, а утром выпускать.

«Тюрьма», — говорит себе Калман, оставшись один на улице. Всего неделю назад он был сам себе хозяин, спал в опрятной постели, жена давала ему есть, чего душа пожелает. А теперь в том же доме хозяином будет Мойшка-Цирюльник, а он, Калман Мейтес, будет спать на жесткой скамье в комнатке с книгами, в той самой, где полоцкий даян извлек из трактатов Талмуда разрешение на их брак. Почему же другие раввины запрещали? Разве у них другие книги?

Старая любовь не ржавеет

Вернувшись домой, Мэрл поспешно уселась за работу. Наступила зима, и заказчицы ждали теплого белья. За неделю, что Мэрл провела у сестры, она заметила, что сестра и племянницы нуждаются в теплых ночных рубашках. Она станет чаще навещать старуху мать в богадельне. А раз ей не нужно будет заботиться о муже, она станет хорошей дочерью, сестрой и тетей.

Однако Калман не шел у нее из головы. Каким он казался ей ничтожным и жалким, когда ему следовало вступиться за нее. Но теперь, после того как он покинул дом, он вырос в ее глазах. Ей все чудилось, что в комнате осталось висеть его молчание. От Голды она слышала, что Калман сразу же согласился дать развод. Она также узнала, что он поселился в Зареченской синагоге и стал там младшим шамесом, но не взял ничего из домашнего имущества. Перед уходом он прибрал в доме, словно сам себя вымел из ее жизни, затер за собой всякий след, чтобы она смогла скорее его забыть.

Мэрл возненавидела Голду за то, что та выгнала Калмана. Но Голда, уверенная в том, что оказала сестре услугу, вскоре снова появилась и даже привела с собой старшую сестру. Она снова завела разговор о Морице и заявила, что если Мэрл и теперь оттолкнет его, она будет худшим человеком на свете.

— А если выйдешь за него, маме нашей не придется больше лежать глиняной глыбой. Он пригласит к ней самых известных докторов. Он и Гуте поможет, даст приданое Зелде и Фрейдке.

— Я не нуждаюсь в его помощи, на домашние расходы мне дети дают, — раскачивается вечно печальная Гута, — но если он приведет докторов к маме и поможет моим дочкам, это будет кстати.

— Мне-то не нужна его помощь! — крикливо заходится Голда. — Пусть только Мориц слово держит и не пьет, тогда и мой Шайка не будет пить, не будет лениться. А уж он зарабатывает предостаточно на нас обоих.

Мэрл видит, что Голда переубедила даже Гуту, которая прежде была против Цирюльника. Она пожимает плечами и заявляет сестрам, что память у них как у кошки. Мориц поманил их пальцем, и они забыли все его пакости! А ведь он виноват даже в том, что она, Мэрл, вышла за Калмана. Приходил к ней и терзал разговорами, что Ицик, мол, жив, да не хочет вернуться. Она не могла больше терпеть все это и пошла к раввину плакать и просить, чтобы он ее освободил.

— Так ты, что ли, права? — крик Голды заполняет комнату. — Ты замахнулась на Морица утюгом, хотела убить за шутку! Кого бы это не обидело? Твой Калман, которому ты досталась легче, чем достать волос из молока, ради тебя и палец о палец не ударил, а Мориц, из которого ты двадцать лет жилы тянешь, готов жизнь за тебя отдать.

Мэрл останавливает швейную машину и подходит к окну. Она глядит вдаль, в сторону Рузеле и рощицы, туда, где жила девушкой, когда Мориц волочился за нею. Сквозь редкие ветви обнаженных деревьев видна вся округа вплоть до черно-синей линии рощи. Земля на полях разрыта, завалена корневищами и усеяна кучами облетевших листьев. Где-то далеко у заборов светятся тонкие белесые стволы березок; они гнутся во все стороны, борясь с ветром. На подмерзшей почве там и сям еще пылают кусты с огненно-красными листьями. Зеленая ель отливает золотистыми вспышками, а сияющее, холодное солнце стоит среди облаков, как корабль во льдах. Всюду, куда ни достает взгляд, она видит застывший мир и такую же опустошенность, как у нее в душе. Земля, огненные деревья, кучи листьев ждут, пока снег прикроет их, чтобы они больше не стыдились своей наготы. Так и она в своем положении безмужней жены оказалась выставлена на улицу, на позор, одна во всем свете.

— Скорее небо опустится на землю, чем я выйду за Мойшку-Цирюльника! — говорит она, не отрывая глаз от окна. — Удивительно, как вы не понимаете, что он хочет на мне жениться, чтобы рассчитаться за те все годы, когда я его даже близко к себе не подпускала.

— Я тоже этого боюсь! — вырывается у Гуты.

— Дура, чего ты боишься? — набрасывается Голда на старшую сестру: та портит ей все дело. — Ему уже пятьдесят, думать ему больше не о чем, как о сведении счетов. Не одна девушка, кровь с молоком, была бы счастлива заполучить его. Но старая любовь не ржавеет, говорит он. Слышишь, Мэрка, что говорит Мориц? Он говорит, старая любовь не ржавеет.

Лицо Мэрл приковано к окну. Ей кажется, что по тротуару, мимо ее дома, идет полоцкий даян. Да, это он! Он поднимается по улице к своему дому. Она отрывается от окна и бежит к двери.

— Куда ты?

— Сейчас вернусь, — отвечает Мэрл за порогом и сбегает по лестнице. Раввин велел ей больше не приходить к нему, чтобы их не оговаривали. Но сейчас она должна видеть его! Ее шаги гулко разносятся по пустой улице и еще громче отзываются в сердце. Она хватается обеими руками за грудь, чтобы сердце не выпрыгнуло, и догоняет реб Довида почти в конце улицы.

— Ребе, я разошлась с мужем, — окликает она его издали, словно опасаясь, что иначе не остановит его.

Реб Довид на миг застывает, не вполне уверенный в том, что обращаются к нему, и медленно оборачивается. Ее взгляд запутывается в его продолговатой светло-золотистой бородке, которую со времени их последней встречи пронизали серебряные нити. Раввин глядит на Мэрл с запредельной отрешенностью.

— Ребе, я разошлась с мужем. Мы оба не могли больше быть вместе.

— Я знаю об этом, — отвечает он тихо и печально.

— Вы предупреждали меня, что если мы разойдемся, то это будет означать, что я и мой муж тоже вас не уважаем. Но он верил всему, что ему говорили обо мне, и постоянно жаловался, что его обманули. Я не могла больше этого выносить. Теперь, ребе, вам ничего не надо отстаивать. Откажитесь от данного мне разрешения, и город с вами помирится.

— Значит, это действительно правда, — грустно улыбается раввин и качает головой. — Вы хоть говорите, что желаете мне добра, а он просто-напросто грозился избить меня.

— Кто он?

— Мужчина, за которого вы собираетесь замуж. Он был у меня и сказал, что если я открыто не объявлю ваш брак с Калманом незаконным, то он меня изобьет, — глядит на Мэрл раввин, расстроенный тем, что она притворяется, как будто ничего не понимает. — Его даже не смутило, что у моей жены больное сердце. Она чуть не умерла со страху.

— Мойшка-Цирюльник! — произносит Мэрл с затаенной дрожью. — Он был у вас и грозился вас избить? Ребе, — она старается совладать со своим голосом, но в горло ей будто бы ворвался морозный ветер, — клянусь вам, я не знала об этом, не знала, что он был у вас, и я вовсе не думала выходить за него замуж, хоть сестры мои и уговаривают меня. Он мне смертельный враг, потому что я всякий раз отталкивала его от себя. Это он, он взбудоражил город против вас, против меня, наговорил пакости обо мне моему мужу! Но с тех пор, как я разошлась с мужем, он повсюду рассказывает, будто я согласилась выйти за него.

— Он — «иш гас», что значит — наглец. Ему даже было не совестно заявить мне в присутствии моей жены, будто я дал вам разрешение выйти замуж, потому что между нами что-то было, — опасливо оглядывается раввин, боясь, как бы его не увидели с агуной. Но улица пустынна, а редкие прохожие — сплошь нееврейские жители округи.

— Ребе, сжальтесь надо мной, над вашей женой и детьми, выполните требование раввинов! — едва сдерживает себя Мэрл, чтобы не упасть на землю и не обнять колени реб Довида. — Я разошлась с мужем, и ни за кого другого не выйду. Я была агуной и останусь агуной.

— Я разрешил вам замужество не в виде одолжения, а потому, что таков Закон Торы! — губы и подбородок реб Довида дрожат от сильного волнения. — И если вы даже разведетесь с вашим мужем, — а это жаль, очень жаль, потому что он порядочный человек, хоть и несколько слабый — если вы разведетесь с ним и захотите выйти за того, который угрожает мне, я все равно не раскаюсь в своем решении. А моего ребенка примирение с раввинами уже не спасет. Моего мальчика забрали в больницу на Погулянке. Я сейчас оттуда, мой ребенок умирает.

Он долго глядит на белошвейку, стоящую в оцепенении, не в силах произнести ни слова. Его омраченное лицо светлеет, у губ появляется мучительная стыдливая улыбка.

— Я считал вас благочестивой, даже праведницей. И я представить себе не мог, что вы захотели разойтись с вашим достойным мужем ради того, чтобы выйти замуж за того человека. Но он говорил и от вашего имени. «Я и агуна не нуждаемся в разрешении раввинов, — сказал он. — Нам нужно как раз противоположное, нам нужно, чтобы вы взяли обратно свое разрешение, и тогда Калман Мейтес от нее отвяжется». И я стал размышлять: быть может, это правда; может быть, вы делаете это от возмущения и от обиды на мужа, который испугался скандала? Жена моя тоже стала убеждать меня, что этот человек говорил правду, что это вы его послали. Вы не должны на нее обижаться: она, бедняжка, больна и очень несчастна. Теперь я вижу, что подозрения мои были напрасны, и я прошу у вас прощения.

Реб Довид снова долго глядит на нее и вдруг спохватывается:

— Вы без пальто, еще простудитесь, заболеете, — протягивает он руку, как бы намереваясь обнять ее за плечи, но тут же отдергивает назад. — Идите домой и не бойтесь того человека, который угрожал мне. Есть Бог на свете! Я очень рад, что вы человека этого не посылали.

Засунув руки в карманы пальто, он придвигается к ней еще ближе, и она чувствует его дыхание, словно он хочет ее согреть.

— Я вижу, как вы убиваетесь из-за меня, но в моих несчастьях вы не виноваты. Я же виноват перед вами. Я должен был предупредить вас, что у меня есть враги и они не будут молчать. Всевышний тому свидетель, я желал добра и решал согласно Закону. Мой ребенок еще может быть спасен, и вам тоже придет спасение. Помощь Всевышнего приходит в мгновение ока!

Реб Довид уходит, а Мэрл глядит ему вслед, пока его маленькая сгорбленная фигурка в поношенном раввинском одеянии не скрывается в воротах. Мэрл идет обратно в дом, сощурив глаза и стиснув зубы. Мойшка-Цирюльник угрожал раввину и сказал ему в присутствии раввинши, что она была его любовницей, любовницей раввина. А ее сестры ждут, что она согласится выйти за него замуж.

— Сумасшедшая, куда ты выбежала раздетая? — всплеснула руками Голда, когда Мэрл вернулась.

— Я была у соседки, — ответила та безжизненным тоном. — Я решила, что, может быть, выйду за Морица. Но прежде я должна с ним поговорить. Передай ему, что я прошу его зайти ко мне.

— Дикой козой была ты, дикой козой и осталась, — мягко, как к избалованному ребенку, обращается к Мэрл Голда. — Когда мы, твои сестры, говорим тебе о твоем же благе, ты нам не веришь и бежишь советоваться с соседкой. Соседка подтверждает, что дело стоящее, а ты доверяешь ей больше, чем собственным сестрам!

По дороге домой Гута все удивлялась, как быстро эта упрямица Мэрл ни с того ни с сего согласилась выйти за Морица. А Голда торжествовала: мол, кто красив, а она умна. Мориц знает, что говорит. Старая любовь не ржавеет.

В ожидании

Отдаться Морицу? Но это раввина не спасет. Подонок увидит, что она заинтересована в судьбе полоцкого даяна, и станет устраивать ему еще большие скандалы! Зачем же она просила его зайти, этого мерзавца? — спрашивала себя Мэрл и все же надеялась, что ей удастся добром добиться чего-нибудь от Мойшки-Цирюльника. Но минутой позже понимала, что ей остается лишь один выход, и если она решится, то хоть немного отплатит Морицу за свои страдания. Может быть, это спасет и раввина. Люди увидят, до чего ее довели, и сжалятся над ней и над полоцким даяном, как сжалились над раввином из двора Шлоймы Киссина из-за его безумной дочери. Но на крайний шаг она еще не готова, чувствует, что не готова.

Мэрл совсем перестала работать, не думала ни о клиентах, ни о сестре Гуте и племянницах, которым собиралась шить теплое белье, ни о матери в богадельне. Металась по комнате, хваталась за виски, трепетала и ждала.

Голда пришла сообщить, что добилась от Морица согласия прийти. Он долго не соглашался на уговоры. Мэрл, сказал он, замахнулась на него утюгом, поэтому она сама должна прийти к нему мириться, она, а не он. Но он смирит свою гордость и завтра часов в двенадцать зайдет.

— Мэрка, будь с ним обходительной, будь с ним нежной. Ты из него достаточно жилы тянула.

Мэрл вся похолодела, но ничего не сказала и поскорее выпроводила Голду, уверенную, что сестра места себе не находит от счастья. Оставшись одна, Мэрл окинула взглядом комнату, и ей вдруг подумалось — бежать! Она убежит в какое-нибудь местечко, где никто не знает ее, и будет там жить своим трудом. Но мгновение спустя она уже смеялась над этой мыслью: а полоцкий даян разве может сбежать от больной жены и от умирающего ребенка?

Мэрл взглянула на вторую кровать, которую поставила для Калмана. Мориц придет, увидит эту пустующую кровать, станет злорадствовать, и его сальный взгляд червем поползет по постели! Чтобы Цирюльнику не доставалась эта мстительная радость, она в сердцах принялась отодвигать кровать от стены, но через минуту с еще большим ожесточением и поспешностью придвинула ее на прежнее место. Если даже она и выкинет кровать, разве Мойшка-Цирюльник не знает, что она разошлась с мужем? Ведь ей нужно, чтобы вовсю разыгралась его грязная фантазия, — так пусть же он лопнет! Она бы легла в его присутствии с последним калекой, только бы видеть, как на лбу его вздуваются жилы, как глаза лезут из орбит. Мэрл хочет убедиться, что способна еще заставить его валяться у нее в ногах. Она встретит его обильным столом и водкой, чтобы он сильнее раззадорился, и сама будет пить, чтобы от игры с ним ее не стошнило от омерзения.

Мэрл отправилась за продуктами и водкой. Вернулась она еще более взвинченной, растревоженной. Знакомые торговки уже слышали, что белошвейка собирается разводиться с мужем, чтобы выйти за своего бывшего любовника, и лица их выражали злость, неприязнь и презрение. Она легла спать раньше обычного, но не могла сомкнуть глаз. Ей было жарко. Она стянула с себя ночную рубашку и лежала под одеялом голая. Трогала свои маленькие груди, атласную кожу на животе, тугие бедра, икры и даже пальцы ног.

Мэрл все время замечала, что не только Мойшка-Цирюльник, но и другие мужчины пожирали ее взглядом. Ее бедовую усмешку, ее манеру долго молчать, прежде чем прыснуть веселым смехом, молодые люди считали признаком затаенной страсти. На самом же деле она боялась своего тела, как боятся оставлять огонь перед уходом из дому. «Дура я была!» — твердила она, лежа под одеялом. Могла бы подыскать себе другого молодого человека, не Мойшку-Цирюльника. А когда она снова вышла замуж, то сделала это ни для тела своего, ни для своей души. Калман обижался, что она больше переживает за полоцкого даяна, чем за него. А того, что тело ее было для него точно колода или ком глины, он не понимал и не чувствовал. Сказать правду, она и первого мужа своего не любила так, чтобы привязанность к нему доставляла ей радость, чтобы ждать минуты, когда он прижмет ее к себе до боли, до опьянения. Любить она способна была сильнее, чем ненавидеть этого Цирюльника. Однако жизнь ее ушла не на любовь. А когда она наконец-то влюбилась, то влюбилась в человека, у которого есть жена и дети, да к тому же в раввина.

Мэрл не хотела думать о полоцком даяне сейчас, когда она так мучительно-сладко ощущала свою наготу. Она отдернула руки от своего тела, как от раскаленных углей, и, завернувшись в простыню и одеяло, чтобы еще больше отдалиться от плоти своей, бросилась на кровать, точно большая серебряная рыба, выбросившаяся на берег. Но плоть взывала к ней не только из-под одеяла, она билась даже под кожей лба. Плоть ее, большая серебряная рыба, скрывалась в ее мозгу, светилась в темноте, ворочалась и трепетала. Мэрл почувствовала, что до безумия любит свое тело. Она сорвала с себя покрывала и вскочила с постели. Ей захотелось увидеть себя в зеркале.

Комната была залита темно-голубым светом, и в зеркале над комодом плечи и грудь Мэрл мерцали, как лед. Она отступила на несколько шагов, чтобы увидеть себя всю, но издали ее тело исчезло в глубине полированного стекла, плоть ее как бы перестала существовать. Мэрл вспомнились городские толки о том, как безумная дочь раввина выскочила голой из своей комнаты. Видимо, и она очень любила свое тело. Мэрл опять забралась в постель, тело ее пылало, а она дрожала от холода и испуга: что же это с ней? Не прощается ли она с жизнью? Она прислушалась, словно ждала ответа, но услыхала лишь вой ветра.

Уже Ханука прошла, колючий, пахнущий снегом холод заползал под ногти, но самого снега еще не было. Ветер рвал крыши и сильнее всего бушевал на малозастроенной Полоцкой улице. Он свирепо сотрясал ряды голых деревьев вдоль тротуара, кружил в воздухе, сражался с пустотой и волок откуда-то снежные тучи, желая все засыпать, запорошить. Мэрл слышала, как буря наваливается на стены ее домика, свирепо и упрямо, точно волны на торчащие из воды острые камни. Ей подумалось, что буря — это огромное дикое привидение, темный ангел, который знает, чего хочет. Буря хочет вырвать окно и выволочь ее за волосы, голую потащить через огороды, через реку в лес, туда, где протекало лето ее юности, — а там швырнуть ее на землю, укрыть ее мхом, увядшими листьями, осыпавшейся с елей хвоей.

Заснула она на заре, когда темно-голубой свет постепенно превратился в серую дымку. Дневной свет вползал в комнату жидкими струйками, точно дым в сырую погоду: не может подняться и стелется по земле. Когда Мэрл проснулась, был уже день, в окно глядело зимнее солнце, холодное, тускло-желтое, как лампа с закоптелым стеклом. Мэрл с трудом оторвала отяжелевшую голову от подушки и увидела, что на улице идет снег.

Мелькающая белизна не навеяла, как обычно, светлой радости, а вызвала в сердце Мэрл острую боль, точно она испугалась, что снег покроет и ее. Пузатые часы на комоде показывали без четверти одиннадцать, а около двенадцати должен был прийти Мориц.

Она быстро поднялась, застелила постель, умылась и стала одеваться перед зеркалом. Ловким движением она застегнула сзади лифчик на крайние пуговки, чтобы ее маленькая полная грудь от тесноты выступала еще округлей и туже; надела юбку чуть ниже колен, белую шелковую блузку с высоким воротничком и поверх нее красную вязаную шерстяную безрукавку. Стянутая талия, тугой лифчик и туфли на высоких каблуках делали ее рослую фигуру выше и гибче. Она принялась зачесывать свои черные жесткие волосы, держа шпильки в крепких белых зубах, и разглядывала в зеркале свое бледное лицо с залегшими в уголках рта морщинками и голубыми тенями под усталыми потухшими глазами. Теперь Мэрл не могла понять, отчего это ночью она уговаривала себя, будто любит собственное тело? Она натерла щеки румянами, подкрасила губы, побрызгалась одеколоном — и из глаз ее брызнули слезы. «Старая любовь не ржавеет, — засмеялась она про себя, — Жених идет, жених!»

«Все, теперь я готова принять его!» — глянула Мэрл на дверь и тут же повернулась к окну. Всего несколько дней назад она видела сквозь холодное стекло полоцкого даяна. Если Бог совершит чудо, и она снова увидит его, выбежит навстречу и узнает, что ребенок поправляется, а реб Довид помирился с раввинами — она вновь оживет!

Мэрл глядит на улицу, смотрит, как зернистый снег прилипает к камням, и чувствует, что полоцкий даян сейчас точно не пройдет мимо. С нею чуда не случится, с ней никогда не случалось чудес. Раввин сказал ей, что Божья помощь может прийти в мгновение ока, она будет спасена, и его ребенок тоже может быть спасен. Но по лицу его было видно, что говорил он это лишь ей в утешение. Он еще утешал ее! Он чувствовал себя виноватым перед ней! «Я должен был предупредить вас, что враги мои не будут молчать», — сказал он. Мориц угрожает ему побоями и наговаривает раввинше, будто агуна была любовницей ее мужа, а он, раввин, просит Мэрл, чтобы она не обижалась.

Она коснулась губами холодного стекла, как бы почтительно целуя чью-то руку или притрагиваясь к лобику больного ребенка, чтобы узнать, нет ли у него жара. Полоцкий даян — князь! Не диво, что жена его так ревнует. Она огорчена и озабочена, но знает, что у нее самый благородный в мире муж. Мэрл чувствует, что у нее опять выступили слезы: «Но меня раввинша должна проклинать. Ой, как клянет она меня! А если умрет ребенок, то и раввин будет меня проклинать. Ведь он надеялся, что за помощь мне ему воздастся и его ребенок выздоровеет. Быть может, раввин и не станет клясть меня, но я сама прокляну день, когда появилась на свет».

Дверь скрипнула, и Мэрл ощутила дрожь в спине. Она хочет отвернуться от окна и встретить гостя, но нет сил повернуть голову, точно шея ее стала вдруг гипсовой.

Любовник

Он стоял на пороге в черной, с жесткой тульей, шляпой с полями, в черном модном пальто с прорезным верхним карманом слева, из которого торчал белый платочек. Снежно-белым был шелковый шарф, лежавший вздутым кольцом поверх воротника. Одной рукой он сжимал трость с костяным шаром-набалдашником, а другой — плоские кожаные перчатки. Тусклыми глазами он пристально смотрел на Мэрл, которая все еще глядела в окно. Мориц приблизился к ней крадущимися шагами и прошептал прямо в ухо:

— Ты позвала меня, чтобы угостить утюгом?

Она порывисто обернулась и встретила острый, пронзительный взгляд — взгляд взломщика, который повздорил с напарником и следит, чтобы тот не выхватил нож.

— Если ты не будешь оскорблять меня, я не замахнусь на тебя утюгом.

Он снова взглянул на нее одним глазом, а другой глаз словно бельмом затянулся: оскорблять? Кто кого оскорбил? Он еще не слыхал, чтобы женщина двадцать лет подряд гнала от себя мужчину! Когда собака приходит и ложится у чужого порога, ее гонят палкой раз и еще раз, но если она все-таки не уходит, хозяевам это нравится, и они бросают ей кость. Но Мэрл его никогда не уважала!

Мориц говорил со спокойствием человека, чья злоба родилась не вчера и не позавчера, а была выношена, въелась, внедрилась в кости, вросла в тело и душу.

— Я не хотела быть неверной своему мужу, — ответила Мэрл.

За верность мужу, ушедшему на войну, никто ее не винит, сказал Мориц, прижав руку к сердцу. Но он и представить себе не мог, что когда она, наконец, решится выйти замуж, то оттолкнет его и выберет какого-то Калмана Мейтеса. Мало того, что из-за нее он остался старым холостяком, стал пить, чтобы залить горе, мало того, что она долгие годы издевалась над ним, так она еще вышла за Калмана чтобы его, Морица, хватил апоплексический удар.

Мэрл видела, что Мойшка-Цирюльник, уверенный в своей победе, уже заранее сводит с ней счеты за то, что она до сих пор отказывала ему. Ненависть к нему так давила и сжимала ей сердце, точно кто-то повалил ее и уперся коленями в грудь. Но она собралась с силами и улыбнулась. Затем повернулась на своих высоких каблуках и любезно, почти кокетливо произнесла:

— Ты ведь не ссориться со мной пришел. Мы уже достаточно ссорились.

Мэрл покрыла стол скатертью, поставила бутылку водки, большой зеленый сифон сельтерской воды, рюмочки и чайные стаканы. На длинную узкую глубокую тарелку выложила маринованную селедку, семгу, а на другую, плоскую и круглую, — сушеных рыбок. Затем поставила мясное — жирную гусятину и постную телятину; свежие помидоры и соленые огурцы, плетеную хлебницу с ситным, румяные бублики и большую вазу с фруктами. Мэрл расставляла блюда и раскладывала ножи и вилки с ловкостью опытной хозяйки, быстро и играючи, а Мориц тем временем смотрел на ее высокую стройную фигуру, на ее плечи, на то, как она легко двигается. Украдкой взглядывая на ее профиль, он заметил, что лицо ее уже немного обрюзгло, но хорошо подрумянено и припудрено, а спина чуть ссутулилась от постоянного сидения за швейной машиной. Но ее точеные ноги, скрытые недлинной широкой юбкой, возбуждали его, и он изучал их опытным взглядом бывалого завсегдатая веселых домов.

Мориц знал адреса женщин, которые жили в хорошо обставленных комнатах и принимали гостей. Можно было провести вечер за накрытым столом и почувствовать себя в домашней обстановке. И когда кто-то из приятелей жаловался Морицу на неприятности от жены, он не мог этого понять: за двадцатипятирублевую бумажку ему кидается на шею первая красавица. А уж если он приносит в подарок какую-нибудь тряпку, она ноги ему целует. Зачем же нужна жена и неприятности от нее? Да только Мэрл своим упрямством так раззадорила его, что он готов был даже жениться на ней, лишь бы уломать. Но все же у него не умещалось в голове, что существуют женщины, которых нельзя купить за деньги. И теперь тоже — он смотрел на гибкую фигуру Мэрл, а в голове его вертелось: она действительно была скромницей или только перед ним разыгрывала комедию?

Мэрл хозяйничала у стола молча, опустив глаза, давая ему возможность хорошенько себя разглядеть. Вдруг она подняла свои черные с шальной смешливой искоркой глаза, словно угадав его мысли и сомнения в ее порядочности:

— Почему ты не снимешь пальто и шляпу?

— Для кого ты приготовила яства?

— Для тебя. Боишься, что я тебя отравлю?

— Мне нечего бояться, — шагнул он к ней. — Я знаю, что ты не настолько глупа, чтобы играть с огнем.

— Это ты, что ли, огонь? — двусмысленно засмеялась она, словно взвешивая, в достаточной ли мере он для нее мужчина.

— Попробуй, узнаешь, — ответил он нахально и застыл с сонно-безразличным выражением лица. Но это было притворством. Ее двусмысленный смех обжег его. Мориц поставил трость, снял шляпу, пальто и остался в черном костюме, остроносых лакированных туфлях и белом шелковом шарфе, который он по обычаю блатных франтов так и не снял. Скрипнув туфлями, он развязно подошел к Мэрл. Она стояла, опершись руками сзади в край стола, и смотрела на него.

— Куришь? — достал он массивный серебряный портсигар, славившийся в кругу его приятелей. Вся крышка снаружи и внутри была усыпана самоцветами.

— Дай огня, — взяла она папиросу, все еще улыбаясь холодно и двусмысленно.

С минуту он подержал портсигар перед ее глазами, стараясь обратить ее внимание на драгоценные камни, но, убедившись, что она даже и не смотрит на них, он громко его защелкнул, опустил в карман и достал спички. Когда Мэрл закурила, он погасил спичку, а для себя зажег другую, как и полагается галантному кавалеру. Он смотрел, как Мэрл выпускает сквозь ноздри тоненькие струйки дыма и молчит с холодным безразличием продажной женщины, которая так же молча начнет сейчас раздеваться. И сам он молчал с почти недовольным лицом, с криворотой гримасой равнодушия; выталкивал языком кольца дыма, как это делают актеры в немых американских фильмах. «Она сбросила маску!» — подумалось ему. Быть может, раньше она и была скромницей, потому что надеялась заполучить лорда. Но когда увидела, что при всех своих планах осталась ни с чем, ей захотелось хорошо пожить. Ему даже не придется обещать жениться, она вовсе этого не хочет. А что, если она задумала провести его? — вспышкой пронеслось в его мозгу.

— Ты слишком умна, чтобы играть с огнем, — повторил он собственные слова и сунул правую руку в карман брюк с таким видом, словно там лежал заряженный револьвер. — А как поживает твоя мама? Я слышал, она очень больна, — хитро намекнул он, что если Мэрл с ним поладит, то он будет хорошо относиться и к ее матери.

— Да, мама очень больна, — глянула Мэрл через его плечо, точно за ним открывалась дорога в даль и кто-то должен был по той дороге прийти. — Она уже недолго протянет.

— И она ни о чем не знает? — злая улыбка появилась на его бритом морщинистом лице. — Смотри, чтобы она не узнала!

Мэрл сразу поняла, что он имеет в виду, и у нее перехватило дыхание. Все три сестры благодарили Бога за то, что их старая больная мать не знает о скандале в городе. Но Мориц может пойти в богадельню, дождаться, когда сознание ее прояснится, как это бывает с ней, и все рассказать. Да, он способен на это!

— Ты знаешь, как Шайка, муж Голды, называет твою сестру? — пуская кольца дыма, усмехался Мориц. — Он называет ее «козьи ноги», этот Шайка. Он хочет от нее уйти, но я не разрешаю. Я его бог.

Голда, рассказав сестрам, что Мориц бросил пить и не дает пить и ее мужу, утаила, что Шайка хочет ее бросить. Теперь Мэрл поняла, отчего Голда из кожи вон лезла, чтобы Мэрл сошлась с Цирюльником. В этом намерении Шайки уйти от жены есть наверняка и участие Морица, и Голда хочет удержать мужа тем, что Мориц войдет в их семью.

«Он прав, я играю с огнем», — подумала Мэрл. С ним на одном свете она жить не может. Надо ткнуть его большими ножницами прямо в сердце. Глупо было приглашать его. Но если она вышвырнет его сейчас, будет только хуже. Он отомстит полоцкому даяну, а к тому же начнет мстить ее матери и сестрам. Он добьется, что и сестры станут ее проклинать, как раввинша. Надо попытаться действовать по-хорошему.

— О чем ты думаешь? — Он гасит папиросу в пепельнице. Он дал ей достаточно времени раскусить свои намеки.

— О чем я думаю? Я думаю о минувших годах. — Она кладет в пепельницу недокуренную папиросу. — Прошло много лет с тех пор, как мы познакомились, а мне все кажется, что это было вчера. Я всегда считала, что человек начинает выглядеть старым до того, как сам начинает понимать, что постарел, и если бы окружающие не говорили ему, что он стареет, он сам узнавал бы об этом позже всех.

Мэрл глядит на Морица печально, как бы сожалея о том, что так много лет зря отталкивала его. Зрачки ее расширяются, становятся влажными, она прикрывает глаза и дышит тяжело и жарко, точно с трудом сдерживает разгоревшуюся страсть.

Месть

Мэрл на своих высоких каблуках выше Морица; она глядит на него сверху взглядом человека, раздумывающего на краю пропасти: прыгать или нет? Вдруг она обвивает его шею своими длинными руками, закрывает глаза и впивается губами в его губы, пока он не начинает задыхаться. Сладостная близость ее тела, ее груди и живота, коленей воспламеняет его кровь, он срывает ее руки со своей шеи, грубо заводит их ей за спину и прижимает ее к себе. Мэрл, с мучительно изогнутыми уголками губ, с устало опущенными ресницами, быстро-быстро взвешивает все происходящее, и мысли молотками стучат в ее висках: добиться чего-либо добром она может, только отдавшись ему. Она отдастся! Что же она, святая? Пусть он сгниет вместе с ее телом!

— Да ты — огонь! Играть с тобой все равно что с огнем, — быстро и ловко выскальзывает она из его рук.

Мориц оторопело застывает и мгновение, точно в тумане, ничего не видит вокруг себя. Такой женщины у него еще не было. И у нее наверняка не было настоящего мужчины. Если бы она так не изголодалась, она не целовалась бы так дико, так безумно.

— Ты не носишь корсета, а фигурка у тебя как у девушки, — бормочет он, сопя, — тебе сейчас, должно быть, сорок два, но ты не рожала и оттого не изношена.

— Не напоминай о моем возрасте! — дуется она, кокетничая. — Выпьешь водки?

— Обмыть нашу дружбу? — садится он за стол, но тут же вскакивает. — Нет, я больше не пью. Ты же знаешь, что я бросил пить и не даю пить своему другу, мужу твоей Голды.

— Со мной можешь, — придвигает она к Морицу закуски, селедку, колбасу и принимается штопором извлекать пробку из бутылки.

— Если ты хотела выпить со мною водки, могла бы сказать, я пригласил бы тебя в лучший ресторан Вильны. — Он берет из рук ее бутылку, хлопает ладонью по дну, и пробка с треском вылетает. Он наливает полную рюмку для Мэрл и три четверти стакана для себя. Как бывалый выпивоха, он не сразу опрокидывает стакан, а держит его с минуту в руке и рассказывает, как кельнеры выстраивались перед ним, когда он, бывало, заходил в ресторан. Но с тех пор, как он дал обет не пить и довольствоваться домашними обедами, в ресторанах наступил Тишебов[119].

— Лехаим, будем здоровы! — И водка медленно, с бульканьем, вливается в его раскрытый рот.

Мэрл выпивает рюмку сразу, водка обжигает ее горло и ударяет в голову: полтора десятка лет она была сама себе нянькой, берегла свою чистоту для Мойшки-Цирюльника! Она разражается хохотом.

— Ты чего смеешься? — спрашивает он с полным ртом, набитым колбасой и баранками.

— Я измазала тебя помадой. — Она принимается стирать краем носового платка краску с его верхней губы. Он чувствует над собой ее склонившееся тело и маленькие, тугие, точно медные шары, груди. И он утыкается головой в ее юбку, как разъяренный зверь упирается заросшим шерстью лбом в ствол дерева.

— Люблю, чтобы баба была как стальная пружина! — хрипит он некстати и пытается усадить ее на колени. Но она отскакивает и начинает кружиться по комнате, расставив руки, будто бы она готовится к свадьбе и проверяет, не забыла ли, как танцуют кадриль, а затем останавливается у его стула:

— Хочешь знать, почему я только что смеялась? Я вспомнила, как Калман однажды пришел домой пьяным. Он рассказал, что пил в шинке с тобой и с малярами.

— У него куриная голова, с двух-трех рюмок он уже землю носом пахал. Давай еще выпьем. У тебя ведь не куриная голова.

— Выпьем, выпьем! — кричит она, дрожа, как в лихорадке, и едва он наполняет рюмку, выпивает, не дожидаясь его. От двух рюмок и беготни по комнате у нее кружится голова, и ее снова одолевает истерический смех при мысли, что она долгие годы была скромницей, чтобы в конце концов достаться какому-то Мойшке-Цирюльнику. Она смеется задорно и звонко, но как-то загадочно вздыхает. Мориц выцеживает свои полстакана и сидит, опустив голову, вялый, отяжелевший, немного сонный. Его сверлит мысль, что она водилась с мужчинами. «Пьет не закусывая, как настоящий пьяница, и смеется умно, слишком умно, эта продувная бестия», — размышляет он меланхолично и вдруг чувствует ее руку, обвившуюся вокруг его шеи. Она садится ему на колени, как бы желая развеять его меланхолию и не дать ему заснуть. Мориц расстегивает ее безрукавку, блузку, расширенными ноздрями вдыхает запах ее тела. Она не противится, но смотрит на него настороженно: хочет увидеть, не побрезгует ли, увидев морщины на шее, до того скрытые высоким воротничком блузки.

— Ладно, я буду твоей. — Она снимает вязаную безрукавку и в расстегнутой блузке пересаживается на противоположный от Морица стул. — Но скажи мне, зачем ты наговорил Калману, будто я была твоей любовницей? Ведь ты знаешь, что это ложь.

— Не томи меня, — шипит он, и сквозь его жидкие рыжие волосы проступают крупные капли пота. — Твой Калман при всех, как бобер, расхлюпался, что, мол, ты сделала его несчастным, обманула, вот я его и отвлек. Ты должна поблагодарить меня за то, что я помог тебе избавиться от него.

— Ты сказал моим сестрам, что готов на мне жениться, а я знаю, что ни на ком ты жениться не хочешь, тебе нравится оставаться старым холостяком. Но я не буду приставать, чтобы ты на мне женился. Хочешь, чтобы я была твоей, буду твоей, — произносит она спокойно и сухо, глядя ему прямо в глаза, — но как я могу быть уверена, что ты потом не расскажешь моей больной маме о том, что я разошлась с мужем? И могу ли я быть уверена, что ты не уговоришь своего друга Шайку бросить мою сестру? Ведь ты угрожал мне этим!

Мориц смеется с видом налетчика, который не пойдет на «мокрое» дело, когда все можно устроить «всухую»: зачем ему уговаривать Шайку бросать жену или причинять страдания больной старухе в богадельне? Мэрл ведь не какая-нибудь уличная девка на один раз! Если она будет с ним, он постоянно будет у ее ног, — он берет Мэрл за локти и исподволь подталкивает к кровати.

Мэрл не сопротивляется, глаза ее блуждают по комнате, ищут спасения, останавливаются на окне. Перед приходом Морица она стояла там, думала о раввине и целовала стекло. Ей кажется, что полоцкий даян стоит на улице, глядит на ее дом и знает, что там сейчас происходит.

— Спаси полоцкого даяна, он очень несчастный человек, весь город преследует его, сделай что-нибудь. Найди людей, которые заступятся за него. Ты, ты первый взбаламутил город против него.

— Не я был первый, и я не единственный. — Мориц садится на кровать и дрожащими пальцами лихорадочно ищет крючки на ее юбке. — У твоего раввина и без меня достаточно врагов, все святоши против него. Но можешь отрезать мне голову по самые плечи, если я трону его.

Мэрл видит, как голова Морица, расстегнувшего, наконец, ее юбку, нависла над ней, точно голова животного, стоящего на четырех лапах над своей жертвой. Сейчас этот дикий зверь, Мойшка-Цирюльник, станет жрать ее живьем. По ее спине пробегает судорога, словно позвоночник превратился в змею. Но судорога эта — сладкая, теплая, дурманящая все члены. Она испытывает к Морицу одно лишь отвращение, а все же хочет, чтобы он ее мучил, мял, насиловал. Она обращает взор к окну, ее губы шевелятся, точно она молится тихому снежному дню, чтобы он остудил ее кровь. Пусть Мориц возьмет ее! Пусть овладеет ею! Но хоть она бы не отвечала ему. Тело ее — не ее, чужое, отрезанное и приклеенное к ее шее. Она оставит свое тело, а сама убежит, побежит к раввину… И снова мерещится ей, что полоцкий даян стоит на улице, глядит на ее окно и знает обо всем, что происходит в ее доме. Она клялась раввину, что никогда не выйдет за Морица, а теперь отдается ему даже без свадьбы, точно уличная девка. Нет, и тело ее не должно принадлежать ему.

— Сжалься, Мориц, сжалься, отпусти меня, — гладит она его лицо, волосы, вся дрожит, из глаз ее текут слезы. — Я не люблю тебя. Я не могу быть твоей. У тебя есть другие женщины, моложе и красивее меня. Я уже старая, старая и угасшая, — запрокинув голову, она показывает ему морщины на шее.

— Меня ты не любишь, — цедит он и брызжет слюной, — зато ты любишь этого постника, полоцкого даянчика. Ты лежишь в моих объятиях и думаешь о нем. Я считал, что лгут те, кто говорит, будто ты его любовница. Теперь я вижу, что это правда.

— Это ложь, ложь, — глядит она на Морица со смертельным страхом в расширенных глазах. — Я жалею его. Я знаю, что ты угрожал ему побоями и наговорил его жене, будто я была его любовницей, любовницей раввина.

— А как ты узнала, что я говорил с ним и с его старухой? Кто тебе рассказал? Понимаю! Он сам и рассказал. Ты встречаешься с ним, и вам обоим позарез нужно, чтобы жена его ничего не знала, — намеренно пугает он ее, чтобы она не сопротивлялась.

— Раввинша проклинает меня, и раввин проклянет, — шепчет Мэрл, закрывая глаза.

— Оставь их в покое, раввина с его женой. Они о тебе уже не думают, у них беда посерьезнее: их ребенок умер.

Она лежит неподвижно, закрыв глаза, словно упала в пропасть. Долгое время смысл его слов не доходит до ее застывшего сознания. Потом она медленно-медленно поворачивает голову, открывает глаза, точно просыпаясь, и, изо всех сил оттолкнув его, соскакивает с кровати, пятится от него, взъерошенная, растрепанная.

— Умер? Откуда ты знаешь, что ребенок умер?

Мориц сказал о ребенке спьяну, в минуту возбуждения, надеясь окончательно сломить Мэрл. Теперь он видит, что сам все испортил. Она застегивает пояс на юбке, оправляет блузку. Страсть его от страшной злобы угасает, как тлеющее полено в воде; им овладевает холодная ярость.

— Чего же ты так всполошилась? Раввин таки твой любовник, но ребенка-то родила ему жена. Она, старуха его, и рассказала мне, что их ребенок умер.

— Ты снова был у раввина, — через силу произносит она, — и снова угрожал ему побоями?

— Мне только подуть на него, и его не станет! — Мориц тащится от кровати к столу, наполняет стакан сельтерской водой и ополаскивает пересохшее горло. — Я сегодня зашел к нему и сказал: «Слушайте, что вам говорят, агуна прислала за мной, мы собираемся пожениться, а на раввинов нам наплевать. Но мы не хотим иметь дела с этим бараном Калманом. Так что одно из двух: или вы перед всеми скажете, что агуне не нужен развод, или вы вынудите ее мужа, этого барана, дать ей развод немедленно».

— Но ты его не бил?

— Комедия с тобой! — смеется он презрительно и выпивает еще стакан воды. — Не бил я его и не угрожал ему побоями, а всего только натянул ему шляпу на нос, — скалит Мориц зубы, крайне довольный своей местью за неутоленное вожделение. — Ха-ха-ха, шляпа нахлобучилась, как ночной горшок, а раввин оттягивает ее кверху, глядит на меня, глядит и ни слова не произносит. Зато старуха его, видишь ли, как раз на меня и раскричалась. Ой, как она вопила! «Как вам не стыдно прикасаться к моему мужу, как не стыдно трогать раввина? — визжала она. — У нас ребенок умер, мой птенчик еще лежит и стынет в мертвецкой, а вы хотите бить моего мужа, — кричала она мне. — Берите свою распутную девку и делайте с ней, что хотите!» Иди знай, что у нее кто-то откинул копыта и что она зла на тебя, как кошка! Распутной девкой тебя назвала! — Мориц облизывает губы, а глаза его щурятся, как на солнце.

Мэрл стоит, опустив голову, у стола, там, где прежде сидел Мориц. «Ножницы лежат на швейной машине», — мелькает у нее мысль. Но она понимает, что, если подбежит к машине, он успеет отпрыгнуть. Она хватает за горлышко начатую бутылку водки и молниеносно бьет его по темени. Звенят разлетающиеся осколки, и водка, смешиваясь с кровью, хлещет по физиономии Мойшки-Цирюльника. Он валится с разбитой головой.

— По-мо-ги-те!

— Я хотела отомстить тебе за моего Ицика, а отомстила за раввина! — дико кричит Мэрл, бежит через комнату, хватает платок и бросается к двери. Крики и хрипение преследуют ее на лестнице:

— Спа-а-си-и-те! Спа-а-си-и-те!

— Не спасайте его! Не спасайте его! — кричит она изо всех сил и выбегает на улицу.

В роще

Мэрл бегом спускается по Зареченской, поворачивает на Поплавскую, перебегает мостик через Виленку, сдавленно крича в платок, покрывающий ее растрепанную голову: «Он больше не будет бить раввина! Он больше не будет говорить раввинше, что я была любовницей ее мужа. Он лежит с пробитым черепом. Так ему и надо!»

Она останавливается у большого двора с двумя высокими домами, оглядывает одно из окон и бежит дальше, как подстреленная. Во дворе стоят дешевые муниципальные дома, где живет ее сестра Гута с дочерьми. Если она там спрячется, ее тут же схватят. Господь небесный! Только бы ее не нашли до того, как она покончит с собой. Она ведь заранее знала, что другого выхода нет. Смерть будет для нее избавлением, истинным избавлением.

Мэрл снова останавливается у дороги, идущей вверх сквозь рощу. Там, за дорогой, долгие годы жила она со своей семьей в их собственном домике; теперь там живет сестра со своим мужем, другом Морица. Если зять узнает о том, что она сделала, он первым побежит звать полицию. Мэрл сворачивает в сторону, в глубь рощи.

Ее туфли на высоких каблуках кособочатся, выворачивают ступни, чулки быстро промокают. Мэрл хочет взобраться на пригорок и скользит вниз, хватается обеими руками за куст и ползет на четвереньках. Наконец она прячется под густой сосной, куда снег еще не прорвался сквозь густые ветви и где земля еще липкая, желтовато-зеленая. Мэрл чувствует боль в затылке. Стучит и звенит в висках, словно в ушах застрял звук разлетевшихся осколков бутылки, которой она ударила Морица по голове. Она опускается на выступающее сплетение толстых корней, похожее на клубок мертвых змей.

Постепенно звон в висках затихает, и ее напряженные нервы успокаиваются, как отзвучавшие струны. Она протягивает руку, ловит кристаллики снега и смотрит, как они тают на ладони. Ветер, словно обнаружив, что остается еще непобеленный уголок, принимается наискось гнать колючий снег ей в лицо. Ее брови и ресницы покрываются льдинками-бриллиантами, перед глазами мелькают белые пятнышки, и она радуется, как ребенок: снежные звездочки, снежные звездочки! Ветви над ней не выдерживают тяжести снега, и на ее плечи падают белые пласты. Снежные облака, растрепанные, как клубки белых ниток, покрывают землю; покрывают последний куст светло-зеленого орешника и деревце с остатками желтых листьев на ветках. Все вокруг белеет и погружается в кладбищенскую тишину.

Мэрл чувствует, что устала, ослабела; белье прилипло к телу, и она стынет в неподвижности, как ее мать, застывшая в своих отеках. Так проходит некоторое время, а затем отдохнувшие нервы ее вновь напрягаются. Освеженная, с пробудившимися чувствами, она снова в состоянии страдать. Ее обступают молчание, одиночество и пустынность зимней безлюдной округи.

Мэрл напугана своим поступком, но не испытывает ни сожаления, ни жалости к нему, этому выродку. Мойшка-Цирюльник натянул шляпу на глаза раввина, на эти добрые печальные глаза, а раввин смотрел на него, смотрел и молчал! Если бы у него, этого хладнокровного шантажиста, было десять голов с жидкими рыжими волосами, она расшибла бы все десять! Своей жизни ей не жаль, обидно только, что в ней было так мало радости. Если уж говорят, что она была любовницей раввина, следовало быть ею. Она знает, что он скорее бы умер, чем прикоснулся к ней. За что же раввинша назвала ее беспутной девкой? Но на раввиншу она зла не держит, виноват Мойшка-Цирюльник! Она не сердится и на раввина из двора Шлоймы Киссина, у которого жена и единственная дочь в сумасшедшем доме. Она не сердится даже на свою сестру Голду, толкавшую ее в объятия Цирюльника. Голда хотела спасти себя, хотела, чтобы Мориц не разлучил ее с мужем.

Она видит, как с дерева спускается белка. Зверек движется головой вниз и устремляет на Мэрл глазки, полные страха и удивления. «Бедняжка, ты голодна!» — протягивает Мэрл руки к белке. Зверек, впившись коготками в кору, недолго глядит на нее и поспешно бежит обратно вверх по стволу, пока пушистый хвост не исчезает в вышине среди ветвей.

«Я еще более одинока и несчастна, чем белочка: она здесь дома!» — размышляет беглянка Мэрл, и глаза ее заволакивают слезы… Калман! О нем она и вовсе забыла. Запуганный и забитый, довольствуется малым, как белочка; немая душа, хоть и поет задушевно-сладостно. Его еще больше жаль, чем раввина, потому что он не знает, за что страдает. Если бы не вмешался этот черт Мориц и другие нечистые, она могла бы жить с Калманом в укромном уголке, как эта белка на дереве. Он все еще ее муж, ведь они не развелись, но развод от нее ему не понадобится, он будет вдовцом, дважды вдовцом. Будет ли он хотя бы читать по ней кадиш? О загробном мире она не думает, она никогда о нем не думала, она только хочет, чтобы кто-нибудь поминал ее добром. Но к Калману она относилась нехорошо, даже, может быть, нечестно. Она вышла за него, не сказав, что не любит его; а когда ударила Морица бутылкой, то даже не подумала, что мстит и за Калмана.

Глаза ее смыкаются от усталости, но разум ее бодрствует. Она слышит, как по дороге едет телега. Возница ругает и стегает лошадей, но колеса вертятся с трудом. Крестьянин, видно, выехал из деревни вчера, когда снегопада еще не было, поэтому он не на санях. Хорошо бы, если бы крестьянин взял ее с собой на телегу, спрятал в соломе и привез в свою деревню. Она бы шила для его жены и детей, помогала бы по хозяйству и была бы благодарна им за кусок черствого хлеба и ночлег.

Мэрл опускает голову, задремывает — и до нее доносятся голоса двух путников, громко разговаривающих на дороге между рядами деревьев.

— Как ты мог на столько лет оставить мою дочь агуной? — слышит Мэрл женский голос и узнает голос матери. Удивительно: ведь мама не живет больше с Голдой в доме у рощи, мама лежит опухшая в богадельне. И с кем это она беседует?

— Мне отрезали ногу, и я хожу с деревяшкой, поэтому я боялся, как бы Мэрл меня не выгнала, — раздается громкий, четкий и резкий ответ мужчины. Мэрл узнает голос Ицика и удивляется, что за столько лет голос его не изменился. — Не рассказывайте ей сразу, когда мы войдем, что у меня деревянная нога. Я ношу длинные брюки, и до того, как мы отправимся спать, она об этом не узнает. — Мэрл снова слышит Ицика и смеется в своем укрытии: «Дурачок, ведь я расцелую твою отрубленную ногу!»

— А где она? — звучит голос Ицика. — Она все такая же дикая коза? Все еще носится по роще и хохочет, как, бывало, носилась девушкой?

«Да, да, я все еще дикая коза и прячусь, чтобы ты не мог найти меня!» — резвится Мэрл в своем убежище, точно маленькая своенравная девочка. Вдруг она слышит, как мать ее хрипит, словно в агонии:

— Она вышла замуж, и волки терзают ее тело, рвут на части!

— Она изменила мне? Да я ей своей деревяшкой голову проломлю! — разносится крик Ицика, бегущего в лес, как раз туда, где прячется Мэрл. Ее сердце колотится, трепещет и плачет: «Ведь я почти шестнадцать лет ждала тебя!» Шаги все ближе и ближе… «Ой, он проломит мне голову, проломит голову!» — кричит она и приходит в себя от овладевшего ею кошмара.

Начинает смеркаться, снегопад кончился, и небо, очищенное от облаков, стало высоким, ясным и синим. Заснеженные дали искрятся миллионами бриллиантов, и Мэрл кажется, что она в поле, усеянном белыми цветами. Кошмар рассеялся, и в ее сознании остался только голос Ицика — сладостное воспоминание, окутывающее ее, как серебристый ореол окутывает луну. Мэрл улыбается той далекой весне, когда она здесь, в этой роще, гуляла с подругами. Губы ее шевелятся, и она беззвучно поет песню — мелодия эта дрожит в ее памяти:

Заведем-ка любовь мы с тобою,

Можем парой от Бога мы стать.

Пред людьми и пред Богом клянусь я,

Два-три года тебя буду ждать.

Два-три года прождать я согласна,

А пожалуй, пусть даже и пять:

Деньги в полк посылать тебе буду,

За шитьем по тебе изнывать.

Доносятся голоса, по дороге идут люди, и Мэрл содрогается: может быть, ищут ее? Ищут убийцу? Всю жизнь она убеждала себя, что не боится смерти. В царские времена отважно шла на демонстрации против казацких нагаек и штыков. Когда поляки и большевики сражались в городе, она во время перестрелок бегала доставать хлеб для матери и сестер. Но теперь она вдруг поняла, что боится смерти.

Мэрл выбирается из укрытия, выпрямляется и стряхивает с платка снег. Только пересечь дорогу — и она окажется в отчем доме. Там теперь живет Голда, ее родная сестра. Нет, не к Голде, ведь ее Шайка — друг Морица; она пойдет к сестре Гуте, в дешевые дома. Но Мэрл все стоит и глядит на запорошенные ветви, неподвижно висящие в синеве. Ей кажется, что роща взяла ее в плен, заколдовала, что она будто бы родилась в берлоге и опутана стеблями, ветвями. Возвращаться к людям она боится, у нее нет больше сил переносить те несчастья, которые выпали на ее долю.

Если Мойшка-Цирюльник жив (а он наверняка жив, ведь он из тех людей, кто привык к дракам на ножах), он станет мстить ей, ее сестрам, полоцкому даяну, Калману — всем. Если же он умер, то ее посадят в тюрьму и засудят как убийцу. Сестры не захотят знаться с ней, Калман будет благодарить Бога за то, что сбежал от нее, а раввин будет дрожать от возмущения и корить себя за то, что когда-то помог убийце. Вот тогда-то и начнут его гнать — травить за то, что он восстал против Учения ради девки, убившей в драке подонка. Она не хочет жить, и ей нельзя жить. Раввин надеялся, что, освободив ее, он заслужит у Бога милости к своему ребенку. Но она не заслужила у Бога, чтобы Он ради нее сжалился над ребенком раввина. Ребенок умер, и она умрет!

Мэрл видит, как большой черный ворон опускается на вершину дерева, на котором укрылась белка. Он не издает ни звука, только расправляет крылья и машет ими; машет, точно жестом приглашает человека залезть на дерево. Мэрл смотрит на самую нижнюю ветку и уже чувствует, как ей сжимает горло. С откинутой назад головой она приближается к ветке и шепчет: она спрячется у белки. Только пусть Бог бережет ее глаза, она хочет посмотреть Ему прямо в лицо. Только бы ворон не выклевал ее глаза, ее черные глаза.

Муж и жена

Когда сказали, что Мотеле уже нет, раввинша Эйдл с исказившимся, желто-зеленым лицом повалилась на кровать, и сердце ее затрепетало, как связанный цыпленок, который пытается вылезти из корзинки. Но скоро она пришла в себя и посмотрела на мужа окаменевшим взглядом:

— Ничего, я буду жить!

В то утро к полоцкому даяну приходил Мойшка-Цирюльник и разыграл там сцену, которую позже пересказал Мэрл. После его ухода раввиншу охватила такая жалость к мужу, что даже притупилась боль, вызванная смертью ребенка. Уличный бандит оскорбляет ее благородного мужа, а за него некому и заступиться! Раввинша не сомневалась, что именно эта распутная агуна подослала хулигана. Эйдл больше не плакала, не стонала, она лежала на кровати, не убирая руки от головы Иоселе, и смотрела, как реб Довид шагает по комнате из угла в угол. Иоселе, всегда замкнутый и непокорный, теперь сидел на краю материнской постели и позволял себя гладить, точно осознав, что отныне и впредь он должен заменить Мотеле. Реб Довид лишь однажды задержался у кровати жены и спросил, не хочет ли она есть. А когда она отрицательно покачала головой, он не стал настаивать и снова принялся ходить по комнате, как если бы находился один в пустой синагоге.

Снег шел беспрерывно и навевал кладбищенскую тишину и усталость. К вечеру густой снегопад прекратился, и окна затянуло морозной синевой. Эйдл и мальчик, прижавшись друг к другу, погрузились в сонное оцепенение, а раввин все продолжал шагать. Рано утром, когда раввинша проснулась, реб Довид снова метался по комнате, словно за всю ночь он так и не прилег. Иоселе проснулся серьезным, спокойным, как-то сразу повзрослевшим. Впервые отцу не пришлось уговаривать его помолиться. Он извлек свой молитвенник и принялся его листать.

— Сегодня тебе не следует молиться, твоего братика еще не похоронили, — сказал отец и подошел к постели жены. Реб Довид говорил тихо, почти шепотом, что на улице сильный мороз и для нее опасно идти в детскую больницу на Погулянке, где лежит их Мотеле, а потом провожать гроб на Зареченское кладбище. Поэтому он решил, что пойдет сказать родственникам, чтобы они забрали ребенка, а на похоронах будет только он один.

— Я хочу пойти с тобой, — заплакал Иоселе.

Мать успокоила его, уговорила не плакать. Она не позволит, чтобы Мотеле забрали и похоронили так, что потом они и знать не будут, где его могилка. Она попросила мужа:

— Не оставляй меня одну.

Реб Довид заранее знал, что Эйдл не согласится, и не стал спорить. Он дает Иоселе поесть того, что еще оставалось в буфете, и рассказывает, что для него есть двойное поручение. Сначала ему нужно пойти в благотворительную организацию и сообщить, что у полоцкого даяна умер ребенок и отец просит перенести похороны на завтра. Но если завтра будет такой же холодный день, то пусть отложат похороны еще на день, потому что мама больна и не переносит холода. На обратном пути Иоселе должен зайти к лавочнику реб Шмуэлю на Зареченский рынок и рассказать обо всем. Пусть скажет, что папа просит одолжить еще пару злотых. В последний раз: больше он просить не будет. Иоселе кивает и позволяет отцу обвязать себе шарфиком уши, чтобы не замерзли. Мама лежит на кровати в одежде, не раздевшись со вчерашнего дня, и не произносит ни слова. Только когда Иоселе собирается уходить, она подзывает его, обвертывает концы шарфика вокруг шеи, чтобы закрыть ему шею под воротником пальто, и говорит еще тише, чем отец: пусть, мол, не стесняется рассказать лавочнику, что они сидят без хлеба в нетопленой квартире. Когда мальчик уходит, раввинша остается молча лежать на кровати, а реб Довид снова шагает, погруженный в свои мысли.

Он проиграл! Проиграл раввинам, проиграл на улице, в собственном доме, проиграл небесам. На том свете ему зададут такие вопросы, на которые он не сумеет ответить, как не сумел ответить на вопросы реб Лейви насчет ранних и поздних авторитетов. На том свете его спросят о его целях и могут признать справедливость подозрений его жены и даже Мойшки-Цирюльника. Там ему напомнят о том, о чем он хотел бы забыть — и не может забыть! — как понравилась ему агуна. И он заметил, что и он сам понравился ей. И именно потому, что она просила его отступиться от своего решения, он заупрямился, хотя она и умоляла его раскаяться: потому что он видел, что она преклоняется перед его упорством. Как же может он иметь претензии к Всеведущему за то, что ребенок его не был спасен за жалость к агуне? Там, в горних высях, знали, что у него нечистые мысли…

— Эйдл, — останавливается он у постели, — прошу тебя, Эйдл, если зайдет кто-нибудь из синагоги или соседка, пусть у тебя не вырвется недоброе слово о раввинах или Всевышнем, упаси Боже. Кроме меня никто не виноват, во всем — моя вина.

— В чем ты виноват? — отрывает она голову от подушки, но он не отвечает, и голова ее падает на подушку. — Никто не зайдет, ни прихожанин, ни соседка. И не бегай по комнате взад-вперед, у меня рябит в глазах.

Реб Довид отходит от постели жены и снова погружается в размышления: у агуны были чистые помыслы? Сначала она слезами и мольбами довела его до такого состояния, что он готов был взвалить на себя новые несчастья, лишь бы она смогла выйти за Калмана Мейтеса, а потом подослала этого перекупщика, чтобы требовать отмены ее брака! Когда агуна догнала его на Полоцкой улице и поклялась, что не посылала перекупщика и не собирается выходить за него, он ей поверил. Но сегодня утром этот грубиян явился снова, расфуфыренный, и сказал, что идет к своей невесте: «Если не верите, пойдемте со мной и увидите, как я вхожу к Мэрл-белошвейке», — насмехался он, и видно было, что говорит правду. «Я изучил много ранних и поздних авторитетов, пока смог дать ей освобождение, но недостаточно исследовал, кого освобождаю!» — забывает реб Довид о просьбе жены и снова начинает шагать от стены к стене, из угла в угол, ища выход из опутавших его мыслей.

— Эйдл, Эйдл! — снова останавливается он у постели жены и дрожит, как бы ища в ней спасение. — Наш Мотеле родился недоношенным, со слабым сердечком. Чудо небес, что он жил до сих пор. Праотец Авраам готов был принести в жертву единственного сына, Хана пожертвовала семью сыновьями, чтобы они не поклонялись идолам, а мы не можем смириться с тем, что Всевышний отнял у нас одного ребенка.

— Что ты такое говоришь? — недоуменно глядит на него Эйдл, словно от стужи в доме и от страданий разум ее закоченел. — Ты сравниваешь меня с Ханой и семью ее сыновьями? Хану и ее сыновей вспоминают и сегодня, а кто вспомнит о моем птенчике? Меня не считают праведницей, я праведницей не была и быть не хочу!

— Вот в том-то и вина наша, — стоит над нею реб Довид, склонив голову и опустив руки. — Если бы мы оба смирились с приговором небес и не сетовали на Владыку вселенной, тогда и кончина нашего Мотеле была бы во славу Всевышнего, как гибель детей Ханы. Люди видели бы нашу покорность и учились бы у нас, как надо верить в Бога.

— Никто не станет учиться у нас, как вести себя, — горько и печально усмехается она, — и ты не праотец Авраам, и я не Хана. Ты уже даже не полоцкий даян, а я больше не раввинша. Нас отлучили. — Эйдл смыкает глаза и бормочет, точно во сне. — Хана сумела пожертвовать детьми, но жить без них она не смогла. Она взобралась на крышу и бросилась вниз. А я должна жить дальше.

— У тебя есть еще один ребенок, — слышит она над собой голос мужа и ощущает на своем лице его дыхание.

— И муж мой тоже еще ребенок, он остался ребенком, который заботится о каждом. — Закрыв глаза, она гладит его лоб, щеки, мягкую длинную бородку. Она уверена, что он сильно раскаивается, что заступился за распутную женщину.

— Понимаешь, Эйдл, — убеждает он ее надтреснутым голосом, — когда человек переносит страдания, но не принимает их с любовью, его страдания еще сильнее. А если бы мы с любовью приняли наше горе, если бы хоть поняли, что это нам за грехи наши, мы бы так сильно не страдали.

— Я не грешила ни перед Богом, ни перед людьми! — сердито всхлипывает раввинша и открывает глаза. — Что это ты сегодня все твердишь, что грешен и виноват? — глядит она на него и страшится, что он признается в справедливости ее подозрений насчет агуны.

— Я тоже не грешил, — обрывает он и в задумчивости удаляется от ее постели. «Бог свидетель, что, когда я давал агуне разрешение выйти замуж, у меня были самые чистые помыслы», — застывает он возле книжного шкафа, словно призывая книги в свидетели. Добрые мысли о себе заставляют его подумать, что и агуна его не обманывала. Дважды просила она его отречься от своего решения и помириться с раввинами. И, верно, правду говорила, что не собирается связывать свою судьбу с перекупщиком. Если бы она собиралась сойтись с ним, к чему стала бы с такими муками добывать разрешение выйти замуж за Калмана Мейтеса?

Но что же будет дальше? Перекупщик приходил дважды и наверняка придет в третий раз. До сих пор он ограничивался угрозами, но может и избить. Если Эйдл это увидит, она умрет со страху. Реб Довиду больше негде занять денег и не у кого даже попросить милостыню. На него возвели напраслину, поклеп, что он связался с агуной, и даже те прихожане, которые прежде были на его стороне, теперь отвернулись от него. А что будет, когда новый навет дойдет до его кровных врагов, моэла Лапидуса и старшего шамеса городской синагоги? Об этом заговорит вся Вильна. Как ему перенести это? И как перенесет это Эйдл? — рассуждает сам с собой реб Довид, и накопившаяся горечь вырывается воплем:

— Ответь, Отвечающий в горе, ответь! Ответь, Милостивый и Милосердный, ответь!

— Довид, перестань плакать, — кричит его жена, потрясенная отчаянием мужа, — если ты будешь плакать, то я, я…

Реб Довид бросается к жене, запнувшейся на полуслове, словно сердце ее остановилось. Лицо ее перекошено, рот открыт, а глаза, полные страха, злобы и удивления, прикованы к двери. Реб Довид оглядывается и видит в дверях раввина из двора Шлоймы Киссина, реб Лейви Гурвица.

Раздор усиливается

В собольем штраймле[120] и длинном, подбитом мехом пальто с широкими меховыми отворотами реб Лейви выглядел барином. Но лицо его было иссушено бессонными ночами, борода всклокочена и мокра от пота. Он быстрыми шагами вошел в комнату, и взгляд его остановился на раввинше.

— Вам бы дойти до моего состояния, — воскликнула Эйдл и обеими руками заслонила лицо.

— Я уже дошел до вашего состояния. Жена и дочь в сумасшедшем доме — этого мало? — Реб Лейви сел у непокрытого стола и взглянул на реб Довида Зелвера, словно взвешивая, чье горе тяжелее.

— У меня умер ребенок, — слышит реб Лейви у себя за спиной плач раввинши, и этот плач, словно иголки, вонзается в его тело.

— Я знаю и все время знал, что происходит. Когда хотят знать — знают. — Реб Лейви подпирает вспотевший лоб ладонью, точно пришел к полоцкому даяну отдохнуть от бессонных ночей в собственном доме.

— А о том, что мужа моего выгнали из синагоги, а нашего сына из хедера, вы тоже знали? Знали и молчали?

— Да, я знал, — обращается реб Лейви к реб Довиду, который неподвижно стоит перед ним, сжав губы.

— А о том, что наши враги говорят, будто агуна — любовница моего мужа, вы тоже знали и молчали? — истошно кричит раввинша.

— За это я не несу ответственности, — снова отвечает реб Лейви полоцкому даяну, точно тот задавал ему вопросы голосом жены. — Ваад не приказывал меламедам выгонять вашего сына из хедера, мы не велели старосте Зареченской синагоги вас позорить. Мы не отлучили вас, мы только расклеили извещение, что не согласны с вашим толкованием Закона. Реб Довид, в городе происходит страшное богохульство. Реб Довид, признайтесь, что допустили ошибку, и спасите честь Торы и честь людей Торы. Ребецн, — реб Лейви поворачивается к раввинше, словно убедившись, что от самого даяна ему ничего не добиться, — ребецн, уговорите мужа, молите его, плачьте перед ним, чтобы он признал свою ошибку, пусть не в сердце, но хоть перед людьми, чтобы не говорили, будто сами раввины собственными ногами топчут Учение.

— Вы пришли теперь говорить о мире? Слишком поздно вы пришли! — Раввинша захлебывается рыданиями; слезы льются у нее из глаз, превращаясь в гневные искры, лицо горит злобой. — Если вы знали, что мой ребенок умирает, и не пришли помочь, — вы злодей, настоящий злодей! Это вы, вы стали преследовать моего мужа!

— Я не преследовал вашего мужа. — Реб Лейви приближается к постели раввинши и говорит с ней сердечно, с отеческой заботливостью. — У меня есть свидетели, и Создатель мне свидетель, что я велел старшему шамесу городской синагоги молчать. Но он не молчал, и моэл Лапидус не молчал, и город не молчал. У меня не было иного выхода, кроме как вызвать вашего мужа на заседание ваада. Мы его умоляли, мы убеждали, что его враги и сброд, толпа, пойдут намного дальше нас, раввинов. Но муж ваш не захотел внять ни нашим доказательствам, ни нашим мольбам. И нам пришлось прекратить выплату ему жалованья.

— Если муж мой — безумный упрямец, то почему должны страдать мои дети? Но вы еще хуже, вы злодей, вы и жену с дочерью замучили, а потом отправили в сумасшедший дом.

— Пусть так, пусть я виноват в болезни жены и дочери, но в ваших несчастьях я не виноват. — Реб Лейви еще ближе подходит к постели раввинши, и голос его становится еще мягче. — Для меня уже нет никакой надежды. Я старик и уже не женюсь снова, как не женился двадцать лет назад, когда остался без жены. И уж тем более я не успею вырастить другую двадцатилетнюю дочь. Вы же еще оба молоды, и Всевышний вам поможет. Жизнь у вас еще впереди, а не позади. Ваш сын приближается к бар мицве[121], вы пошлете его учиться в ешиву. Неужели же вы хотите, чтобы он стыдился того, что его отец, полоцкий даян, разрешил мужней жене выйти замуж? Если ваш муж признает, что совершил ошибку, мы выплатим ему жалованье до гроша за все недели и будем заступаться за него перед каждым, кто скажет о нем хоть одно дурное слово. Но если муж ваш и дальше будет упорствовать, то знайте, что гонения не прекратятся! Не мы, раввины, будем преследовать вашего мужа, но толпа, сброд, а мы ничем не сможем помочь. Если мы даже захотим заступиться, то станут говорить, что все раввины точно такие же, как полоцкий даян, что они потешаются над Учением и разрешают мужней жене выйти замуж. Сжальтесь же над своим сыном, над собой, над мужем, который сам себя не жалеет.

— Что же мне делать, ведь он меня не слушает! — плачет раввинша. Хотя она подавлена и озлоблена, ее боль за семью сильнее, чем обида на реб Лейви, который выказывает ей искреннее сочувствие, хоть она и накинулась на него с бранью.

— Раввин по делам халицы и агун издевается. Он не имеет права говорить о жалости, потому что он не знает, что такое жалость, — сухо и отрывисто смеется реб Довид, словно эти слова вырвались у него.

— Я милосердней вас, — поворачивает к нему пылающее лицо реб Лейви, — но не могу и не хочу быть милосерднее Учения.

— Вы верите в Учение, но не верите во Всевышнего, — с холодной усмешкой роняет реб Довид.

— Я верю во Всевышнего и верю в Учение, но вы, полоцкий даян, в Учение не верите. Вы ведете спор не со мною, а со всеми ранними и поздними авторитетами, с Рамбамом, с Рашба, с Ритба, с Бейс-Йосефом и со всеми толкователями. Мы и на заседании раввинов указали, что вы опираетесь лишь на рабби Элиэзера Вердунского, а он одиночка, и Закон толкуют не так, как он его толкует. На том свете вы будете иметь дело со всеми законоучителями, и они не впустят вас в рай.

— Это я принимаю! — выпрямляется невысокий реб Довид. — Я и там не отступлю перед ранними и поздними авторитетами, как здесь не отступил перед ваадом. И если, как вы утверждаете, они не пустят меня в рай, я преспокойно отправлюсь в ад. Мне что здесь, то и там. Более тяжких бед, чем здесь, я там переносить не буду! Вы, реб Лейви, возможно, не будете там иметь дела с ранними и поздними авторитетами, зато вам придется иметь дело с агуной. Она будет стоять у врат рая, рвать на себе волосы и взывать к небесам, что реб Лейви Гурвиц ступал по крови ее. Он ее гнал, требовал, чтобы она всю жизнь просидела без мужа, так же, как он сам двадцать лет провел без жены. Он сам не женился и хотел, чтобы и агуна не выходила замуж! А если агуна не даст вам в рай войти, то вы и не сможете войти, потому что она — а не вы — истинная праведница!

— Ложь и обман! — весь вспыхнув, стучит реб Лейви кулаком по столу. — Когда мужняя жена живет со вторым мужем, не разведясь с первым, она не праведница. Я больше страдал, чем вы. И если вы считаете, что вам нечего бояться ада, что вы и так уже много мук приняли, — мне тем более бояться ада нечего. Я решал так, как велят законоучители! И ваша агуна не сможет преградить мне путь в рай. А если она будет стоять у врат, как вы говорите, то оттуда выйдут все гаоны и толкователи, а они-то скорей предпочтут быть со мной в аду, чем сидеть в раю рядом с вами и с вашей агуной!

— За кого ты заступаешься, за девку? — в дикой злобе кричит мужу раввинша. — Не за жену, не за умершего ребенка, не за единственного оставшегося у нас сына ты переживаешь, а за распутную девку, будто и правда то, что враги наши говорят о вас обоих. Вон отсюда! — поворачивается она к реб Лейви. — Мое дитя еще стынет в мертвецкой, мы так обнищали, что нам не в чем в мороз пойти на похороны, а вы смеете угрожать, что нам будет еще хуже? Вон отсюда!

Онемевший реб Лейви пятится, словно увидел в полоцкой раввинше воплощение своей безумной дочери. Но у самого порога его вталкивает обратно открывшаяся внутрь дверь. В комнату входит реб Шмуэль, лавочник с Зареченского рынка. У реб Шмуэля всклокоченная седеющая борода, он одет в полушубок и высокую зимнюю шапку. Он держит за руку сына раввина, Иоселе, за ним втискивается в дверь его жена, низенькая толстая женщина с корзинкой в руке.

— Мы только что узнали от вашего сына о смерти вашего младшего, — произносит лавочник взволнованно и смущенно. — Ой, горе, ребе!

— Мы принесли вам кое-что подкрепиться, — отталкивает его жена, ставит на стол корзиночку и заламывает руки. — Ребецн, даже и не спрашивайте, что на улице творится! Такого не слыхали с тех пор, как Вильна стоит! Да спасет всех нас Бог! Вчера в доме агуны нашли перекупщика Мойшку-Цирюльника с расколотым черепом, а сегодня и ее саму — в роще повесилась!

В комнате повисает мертвая тишина. Внезапно раввинша сползает с постели и тянет руки к мужу, словно пол под ней провалился и она просит, чтобы он спас ее.

— Довид, я не виновата, я не толкала ее на это, Довид, — кричит она и зажимает себе рот обеими руками, точно испугавшись, что крик убьет ее остолбеневшего мужа. Реб Довид даже не видит, что жена валится без дыхания на кровать, не слышит, как Иоселе плачет: «Мама, мама», не замечает, что соседка бросается приводить в чувства раввиншу. Он стоит, окаменев, с устремленным на реб Лейви Гурвица огненным взглядом, и губы его шевелятся. Но голоса не слышно, точно веревка, которая удавила агуну, обвилась и вокруг его шеи. Он устремляет правую руку с протянутым указательным пальцем в сторону реб Лейви и со сверхчеловеческим усилием, наконец, издает хрип:

— Убийца!

Ошарашенный лавочник недоуменно глядит, как раввин в штраймле выбирается из комнаты, держась за косяк, чтобы не упасть. Из коридора врывается в комнату волна морозного воздуха.

— Убийца вы, а не я! — кричит за порогом реб Лейви и захлопывает дверь, словно боясь, что рука реб Довида достанет его на лестнице, на улице и проткнет спину, точно копье.

Город бурлит

Все началось в Зареченской синагоге.

Староста Цалье, как и все окрестные жители, слышал последние новости о Цирюльнике, об агуне и о том, что умер ребенок раввина. «Ну и что с того? Все трое стоят друг друга», — пожал он плечами и со связкой ключей в руке пошел в синагогу к предвечерней молитве. Но в этот раз ему не пришлось долго ждать, пока соберется миньян. Прихожане ворвались гурьбой, к старосте потянулось множество рук, у него вырвали ключи и так толкнули, что он полетел к дверям и там упал и остался лежать, как скатившийся с горы камень. Потом обыватели толковали, что этот Цалье, которому уже за восемьдесят, с синим, цвета селезенки, лицом и с длинными кривыми ногами, имеет, пожалуй, десять жизней, коли сумел подняться после такого пинка. Цалье онемел от смертельного испуга. Прихожане окружили его и кричали, захлебываясь гневом:

— Могильщик жен! Восьмидесятилетняя падаль! Из-за тебя повесилась агуна, из-за тебя умер ребенок раввина! Чтоб тебе сдохнуть! Пусть пятая жена похоронит тебя по частям!

И множество рук снова впилось крючковатыми пальцами в его худое жесткое тело, подняло его вверх, как подымают на вилы подгнивший стог соломы, и вышвырнуло его вон из синагоги.

— Одно дело сделано, — потирая руки, сказал прихожанин. — Когда агуну повезут на кладбище, Цалье не выйдет на крыльцо спрашивать, сколько лет было покойнице.

Кипевшим от возмущения людям было досадно, что староста не пытался сопротивляться — можно было бы поддать ему покрепче. Они искали жертву, чтобы сорвать на ней накопившуюся злобу, и принялись обвинять друг друга.

— Только я, я один был против этой гадины, когда он нашего раввина не засчитал в миньян. А вы все как воды в рот набрали.

— Вовсе нет. Не только вы, мы тоже! А вы-то верили ему, этому мерзавцу, будто у нашего раввина, такого праведника, было что-то с агуной. Я, я один не верил.

— Пока до денег не дошло. Когда раввин стал одалживать деньги, вы все отвернулись. А когда ребе уже просто стал просить милостыню, вы оглохли на оба уха.

Все ссорились и горячились, пока не заметили младшего шамеса Зареченской синагоги.

— Он виноват!

Калман все это время жил, погрузившись в свое горе, прячась в заросшей паутиной задней комнате, среди пыльных книг. Только теперь, когда прихожане напали на старосту, он из их криков узнал о случившемся, да так и застыл с выпученными глазами, с раскрытым ртом, онемевший, бледный, покрытый потом. Все разом накинулись на него:

— Вы еще хуже Цалье, в тысячу раз хуже. Ради вас наш раввин поставил жизнь на карту, только бы вы смогли жениться. А вы бросили свою жену и сделались младшим шамесом у этого Амана-злодея, который выгнал нашего раввина из синагоги.

— Утопить вас в плевках, вот чего вы достойны! — плюнул один, и остальные стали плевать, крича, что только побитая собака может так лизать руку бьющего, как младший шамес пресмыкался перед старостой, пинавшим его ногами.

Бима, арон-кодеш, светильники — все закачалось перед глазами Калмана. Он выбежал во двор и застыл, уверенный в том, что раскачавшаяся синагога вот-вот рухнет, — и не мог сдвинуться с места.

На малярской бирже собрались и толковали меж собой маляры и торговцы с дровяного рынка, что напротив Завальной улицы. Приятели Мойшки-Цирюльника, которые клялись ему в верности до гроба, в душе не любили его за то, что он помыкал ими, за его постоянное хвастовство и наглое высокомерие. Но когда Мойшка был в силе, перед ним гнулись и подхалимничали. Теперь же он сразу пал в их глазах, все от него отрекались, отрицали даже, что Мориц угощал их водкой. Все с удовольствием пересказывали друг другу, как сбежались соседи на его дикие крики — словно свинью режут! — как нашли его лежащим в луже крови и как отвезли его в еврейскую больницу зашивать рассеченную голову.

— Ему еще повезло! — смеялся громче всех маляр Айзикл Бараш. — Если бы его не забрали в больницу, его бы растерзали, как разорвали на куски платок, на котором повесилась агуна, ведь веревка повешенного приносит счастье. В больнице его охраняют врачи в белых халатах. Никто лучше меня не знает, что он натворил.

— Что он еще натворил? — окружают Айзикла торговцы, парни в больших, подшитых мехом валенках и в шапках с кожаными твердыми козырьками.

Долговязый Айзикл Бараш в коротком пиджачке и узких штанах, рассказы которого о военных подвигах никто и слушать больше не хочет, теперь может поговорить о том, как Мориц пристал к нему — с ножом к горлу! — чтобы он, Айзикл, уговорил Калмана бросить жену, и как Калман потом приходил к нему проситься в квартиранты, а он не мог принять его из-за своей жены, этой ведьмы.

— Конское дерьмо! Ты еще хвастаешься, что был Морицу закадычным другом! — бьет его в челюсть железный кулак, и в ушах Айзикла раздается звон колоколов всех Виленских церквей.

— Смажь ему пятерней по роже, перепачкай его красной краской. Он и Мориц виноваты, что агуна повесилась.

— Чем я виноват? — хватается Айзикл за вспухающую челюсть. — Один я, что ли, пил с Морицем? Все маляры с ним пили. Они затащили Калмана в шинок и смеялись над тем, что он живет с агуной.

— Голодранец! Мы водились с Морицем? Мы затащили Калмана в шинок? — бьют себя кулаками в грудь маляры, потрясенные наветом Айзикла. — Лихие годы на твою голову! Думаешь, мы не знаем, что, когда Калман-баран пришел к тебе проситься в квартиранты, ты помчался к Морицу, чтобы он заплатил тебе за то, что ты уговорил барана уйти от агуны? Но Мориц дал тебе мякину от камня. Он сам рассказывал. Ты виноват, что агуна повесилась. Ты — и раввин из двора Шлоймы Киссина.

— Раввин из двора Шлоймы Киссина виноват! — завыли парни.

— Оттянуть ему бровь до пяток!

— Кишки выпустить, метрами мерить и собакам кидать!

— Он убил нашу сестру, дочь простого народа!

— Идем на синагогальный двор, там веселей. К черту заработки. Идем на синагогальный двор!

На синагогальном дворе не искали повода для скандала, как на малярской бирже; там воистину бушевал пламенный гнев. Рассказывали, как агуна разорвала платок, связала из лоскутов веревку и повесилась в трех шагах от дома сестры. Соседи пошли в рощу собирать хворост на растопку, нашли ее и сразу же опознали. Одинокая смерть агуны потрясла народ, и злоба обрела пылающие глаза, орущие рты и сжатые кулаки. Вспомнили о том, как в день Симхас-Тойре хотели убить старшего шамеса за пощечину, которую он дал младшему шамесу, но покорились, как овцы, городским старшинам и не тронули его.

— Где он, этот каторжник? Мы ему за все заплатим!

Но реб Йоше и на этот раз был спасен. Он вовремя почуял опасность и скрылся. Это вызвало еще большее возмущение, и народ накинулся на младшего шамеса Залманку, который стоял у порога городской синагоги, собирая миньян.

— Вот он, Йошин пособник! Йоше ударил его, а он расклеивал листочки, что агуне нельзя было выходить замуж.

— А вы что, хотели, чтобы реб Йоше больше не брал меня на свадьбы, а жена моя и дети помирали бы с голоду? — расплакался Залманка, и маленькие ручки и ножки его задрожали. Народ отвернулся от него:

— Гнида, тьфу на него!

В общинных дворах злоба, досада, раздражение были еще горше. Страх перед долгой зимой со снежными заносами, морозами и ветрами, мысли о том, что нет дров, угля, света в каморках и лампочек на кривых скользких лестницах, проклятия жен и плач детей, никчемная жизнь в подвалах с заиндевелыми стенами и обледенелыми порогами, нытье в суставах и копоть на лицах — все это рванулось из горла, сквозь зубы и слилось в диком гомоне:

— Раввин из двора Шлоймы Киссина виноват! Все раввины виноваты! Если правление кагала и дальше будет платить им жалованье, мы кашу из них сделаем. Ни гроша больше этим святошам, лицемерам, богокрадам.

— Конечно, раввины виноваты, а кто ж еще? — решили лавочники с Шевельской и Рудницкой улиц, измотанные налогами, замученные оптовиками, требующими уплаты долгов. — Это раввины наслали на нас ревнителей субботы проклинать нас за то, что мы не закрываем лавки за час-два до того, как приходит время зажигать свечи.

— Виноват сумасшедший раввин из двора Шлоймы Киссина! — подхватили у мясных лавок торговки в широких фартуках с большими карманами, сидевшие без копейки выручки. — Он запретил привозить кошерное мясо из Ошмян. Он виноват, что агуна повесилась.

— А может, ребе не виноват? — пытается найти оправдание раздельщик туш в кожаной куртке. — Мориц, наверное, обещал агуне жениться, а потом насмеялся над ней. Она размозжила ему голову, а сама повесилась из-за того, что он не захотел лечь с ней в постель.

— Чтобы ты сам лег и не встал! — пожелали раздельщику старшие мясники. — Ты забыл, как Мориц подбивал всех против агуны и раввина, который разрешил ей выйти замуж? Все знают, что Цирюльник таскался за нею два десятка лет и она не могла от него избавиться. Вот она и решила: себе конец и ему конец.

— А он еще хвастался, что ни одна женщина не отказала ему! — удивляется невозмутимый раздельщик туш. — В таком случае надо дождаться, пока Мориц выздоровеет, а потом прибить его гвоздями к доске для обмывания покойников.

Мясники решили, что если Мойшка-Цирюльник не околеет в больнице, с ним еще посчитаются и разделаются. Пока же нельзя спускать этому раввину из двора Шлоймы Киссина, который кипит и горит, проклинает весь мир и всех губит.

— Мы из него фарш сделаем.

Кто-то сказал, что тело агуны будут вскрывать. Полиция хочет узнать, самоубийство это или злодейство и насильственная смерть. От этой новости сердца лавочников с Шевельской улицы рванулись в груди, как в бурю рвутся двери с петель, а у мясных лавок уже рассказывали, что агуну хотят отдать студентам, чтобы они на ней учились резать, ни про кого не будь сказано! Мясничихи заорали на своих мужей:

— Волы, чего молчите? Идите, отравите им жизнь, нашим старшинам, городским заправилам. Выбейте им окна вместе с зубами. Вскрывать тело нашей сестры?!

— Вскрывать?! — подхватили мясники крики своих жен. — Пусть вскрывают богачей, пусть отдадут студентам раввина из двора Шлоймы Киссина.

Мясники ринулись поднимать город. Уличные торговки с тлеющим в горшках углем доверчиво глядели вслед мясникам, надеясь на их широкие плечи: есть еще кому вступиться за бедных и обездоленных. Почувствовав себя защитниками, мясники шагали плечом к плечу, серьезно и угрюмо, не отвечая на подмигивания знакомых. Один только раздельщик туш, нагнувшийся вроде бы подтянуть сапог, с шельмовской усмешкой поиграл длинным блестящим ножом. Затем он сунул нож обратно за голенище и снова встал в строй, а холодное лицо его словно говорило: при беседе с отцами города эту «птичку» пускать в дело нужды не будет, но показать, что она имеется, не повредит.

Старо-Новая молельня богачей на синагогальном дворе в испуге жалась к соседним молельням. Ее окна, расписанные сценами из Пятикнижия, в тот вечер тускло мерцали, не пропуская света вечной свечи, пламя которой трепетало в пустом помещении. Прихожане остались дома, не по душе им было появляться на улице. Но два старичка с молочно-белыми бородами, прихожане Старой молельни, ходившие с делегацией к реб Лейви Гурвицу, все же вышли из дому. Теперь они направились к моэлу Лапидусу из семьи Рокеах, чтобы задать ему несколько вопросов: возможно ли, что из-за личной обиды на полоцкого даяна он желал отлучения самого даяна и самоубийства еврейской дочери? Возможно ли, что он был готов навлечь грозу на ревнителей субботы, чтобы те уже не могли на исходе пятницы гнать женщин с рынка и отправлять их совершать благословение над субботними свечами?.. Возможно ли?.. Но старикам не пришлось спрашивать, потому что к ним вышел сын моэла и сказал, что отец уехал к сестре под Варшаву. Молодой человек посоветовал старичкам идти домой как можно скорее, чтобы не подумали, что они подосланы этими разбойниками, которые сводят свои счеты под предлогом защиты агуны.

В молельне реб Шаулки, где собирались знатоки Торы и ярые агудасники, творилось нечто несусветное. Молодые люди, сидевшие зятьями на содержании, не могли оправдать свое участие в делегации к раввину. Человек с острой бородкой и с резким голосом при всех собравшихся попрекал своего зятя: если бы он знал заранее, то с таким большим приданым заполучил бы для дочери зубного врача. Другой тесть, кругленький, с лицом, как полная желтая луна, кричал на зятя еще громче: «Когда я сидел в зятьях, я учил Тору, а не воевал с мизрахниками!» Молодые люди оправдывались: они думали только о славе небес, но реб Лейви Гурвиц хватил через край от сильного расстройства, что его безумная дочь голой выбежала из комнаты. Именно при этих речах на пороге молельни реб Шаулки появился реб Лейви Гурвиц. Обыватели тут же умолкли и позже так и не узнали, слышал ли он, что говорили о нем и его дочери. Он шагнул к своему месту у восточной стены и строго крикнул группке растерявшихся прихожан:

— В чем дело? Чем днесь не день? Почему не приступают к вечерней молитве?

Голос его был не тихим и надломленным, как ожидали, но звучал воинственней обычного. После молитвы, когда он собирался уходить, оба молодых зятя задержали его у выхода и принялись мямлить: вааду, мол, следовало бы вывесить объявление, что люди из молелен не несут ответственности за самоубийство агуны.

— Ваад и люди из молелен обязаны взять на себя ответственность за все, что произошло, — ответил реб Лейви и вышел из молельни.

Жители двора Шлоймы Киссина знали: чем сумрачней на душе у раввина, тем ярче по ночам горит свет в его окнах. Он бегает по комнатам и читает псалмы. Но когда дочь раввина снова забрали в сумасшедший дом, в квартире становилось темно к десяти часам вечера. Раввин, видимо, уж не надеялся на исцеление дочери и перестал молиться. И вдруг у него опять ночи напролет стали гореть электрические лампы. Хьена, соседка, убиравшая у раввина, слышала от шамесов раввинского суда, что ребенок полоцкого даяна лежит в детской больнице на Погулянке; и она сама присутствовала при том, как ее хозяин гнал туда шамесов узнать о состоянии здоровья мальчика. Реб Лейви бегал по комнатам с книгой псалмов в руке и молился все время, даже среди ночи. Хьене пришла в голову странная мысль, и она сказала соседям:

— Знаете, что я скажу вам? Мой раввин днем и ночью читает псалмы за выздоровление ребенка полоцкого даяна.

Люди пожимали плечами. Все знали, что реб Лейви Гурвиц был главным противником полоцкого даяна в деле агуны; а теперь он читает псалмы за выздоровление ребенка своего врага? О склонности его поступать вопреки здравому смыслу судили и по тому, что он отправился на вечернюю молитву именно в тот день, когда весь город ходил ходуном из-за повесившейся агуны. Лавочники готовы были поклясться, что, возвращаясь из молельни, реб Лейви напевал себе под нос какой-то нигун.

— Такой медный лоб может быть только у мошенника! — толковали между собой лавочники.

Поздно вечером из общинного правления вернулись мясники и рассказали: они устроили городским старшинам такое, что те во весь дух помчались хлопотать, чтобы тело агуны не вскрывали. Завтра утром ее перевезут из больницы святого Якуба в еврейскую больницу на Госпитальной, а послезавтра будут торжественные похороны с пароконной упряжкой. Мясникам сообщили, что раввин из двора Шлоймы Киссина, виновный во всех бедах, имеет наглость расхаживать по улицам.

— Очень хорошо, — обрадовались мясники, — он просто умирает от желания попасть на кладбище вместе с агуной. Мы доставим ему это удовольствие. Мы ему поможем!

— Его помощники разбежались, как мыши по норкам, но это неважно. Все эти святоши — просто вонючки, а настоящий корень зла — он сам!

— До похорон он тоже может взять ноги в руки и сбежать, как другие.

— Тогда мы устроим погром в его доме, — ответили мясники, а потом долго о чем-то толковали, курили, сплевывали, ругали раввинов и разошлись по домам.

Реб Лейви Гурвиц не боится

Реб Ошер-Аншл, раввин, ведавший разводами, послал своего Иоселе к реб Шмуэлю-Муни, а зятю, Фишлу Блюму, велел идти к реб Касриэлю Кахане — к двум раввинам, которые вместе с ним участвовали в раввинском суде над полоцким даяном. Реб Ошер-Аншл просил их немедленно прийти в дом реб Лейви. Однако ему самому пришлось кричать и даже топать ногами, пока он не сумел вырваться от жены и дочери, которые не хотели пускать его на неспокойную улицу. Когда Иоселе пришел к реб Шмуэлю-Муни, законоучителю с улицы Стекольщиков, там повторилась та же сцена, что и в доме реб Ошер-Аншла. Обе дочери реб Шмуэля-Муни широко раскрыли свои обычно узкие, прищуренные, полные презрения к миру глаза, крича, что в такой день, как сегодня, раввину лучше и вовсе не показываться на улице. Но в реб Шмуэле-Муни пробудился великий деятель, вертящий всеми раввинскими заседаниями, и он решительно отправился к реб Лейви. Фишл Блюм же впервые, пожалуй, не застал у реб Касриэля Кахане коммерсантов, улаживающих конфликты. Реб Касриэль долго взвешивал на ладони конец своей тяжелой медно-красной бороды, обдумывая, идти или не идти, и в конце концов решил, что пойдет. На раввинов, пробиравшихся переулками, глядели из всех уголков, и они поэтому торопились, шли, низко опустив головы, жались к стенам, как во время ливня.

Все трое стали уговаривать реб Лейви, что ваад должен постановить и объявить так: агуна наложила руки на себя не из-за запрета на второе замужество, а оттого, что против нее выступил ее бывший жених, перекупщик; а полоцкого даяна преследовали не раввины, а его старые враги. Реб Лейви, обычно носившийся по комнатам, на этот раз спокойно сидел за столом, прихлебывал чай, закусывал, и по поведению его чувствовалось, что он испытывает удовольствие, глядя, как коллеги его дрожат со страху.

— Мы не вправе допустить, чтобы город взвалил на нас ответственность за несчастный случай! — подпрыгивает в сильном волнении реб Ошер-Аншл.

— Вы полагаете, что всегда можно отделаться от ответственности, сказав, что она лежит не на нас? — пускает реб Лейви шпильку в своего шурина, который выдал за него сумасшедшую сестру.

— Не моей рукой пролита эта кровь, — не желает на этот раз промолчать реб Ошер-Аншл. — Я был против того, чтобы действовать по всей строгости закона. За неимением выхода я согласился, чтобы полоцкому даяну на некоторое время перестали платить жалованье. Мне и в голову не приходило, что из-за этого может случиться такое несчастье!

— Я тем более был против! — гудит, точно колокол, реб Касриэль Кахане. — Но реб Лейви настоятельно требовал наказания для полоцкого даяна!

Малорослый и юркий реб Шмуэль-Муни вне себя. С его лица даже исчезла обычная горько-презрительная усмешка. Волоски на его толстом носу шевелятся, а волнистая борода взмокла от пота.

— Все несчастья произошли из-за того, что мне не дали устроить это дело. Каждый знает, что все относящееся к политике — моя специальность. А теперь — сами видите!..

— Конечно, вижу, — барабанит реб Лейви пальцами по столу и глядит на коллег прищуренными глазами, — полоцкому даяну прекратили выплату жалованья; староста не засчитал его в миньян; меламед выгнал его сына из хедера; ребенок у него умер. Я был у него, умолял раскаяться, и жена его тоже просила, но он остался при своем. Наперекор Учению, наперекор всем ранним и поздним авторитетам, наперекор виленскому вааду — он остался при своем. А мы, законоучители из ваада, испугались сброда, точно мальчишки из хедера — вооруженных камнями хулиганов-гоев.

— Вы кашу заварили, а нам расхлебывать? — вскипает реб Шмуэль-Муни.

— Город считает вас виноватым, и мы многим рисковали, придя сюда спасать вас! — ворчит реб Касриэль Кахане.

— Себя спасать! — обрывает его реб Лейви. — Вы боитесь, что правление общины перестанет платить вам жалованье, — окидывает он горящим взором законоучителей, одного за другим.

Реб Касриэль Кахане вдумчив от природы и избегает лишних слов. Если коммерсант рассказывает ему о чем-нибудь не относящемся к делу, он опускает голову, собирает в горсть край бороды и издает долгое, протяжное «да-а-а!». Это грустное гудение подобно повелительному звону стенных часов с еврейскими буквами, часов, что напоминают на исходе субботы: «пора отправляться к Минхе», «пора приступить к третьей трапезе». Это размеренное, наполовину сдерживаемое, досадливое гудение напоминает коммерсанту, чтобы он поменьше болтал, и коммерсант уважительно замолкает. И сейчас, чтобы не отвечать на обвинения, реб Касриэль Кахане издает свое густое протяжное «да-а-а!». Раз уж дикое упрямство реб Лейви взяло верх над доводами разума, нет смысла с ним спорить. Однако реб Шмуэль-Муни не желает молчать:

— Ни честь Торы, ни честь виленских раввинов вам не важны. Вам до смерти хочется лишь одного: полоцкий даян не должен вас одолеть. Только на этом вы и настаиваете.

— Да, на этом я настаиваю. Только бы полоцкий подстрекатель и самозванец не добился своего! — Реб Лейви вскакивает, и его ревностная горячность прорывается из-под притворного спокойствия, как вода из-под тонкой ледяной корки. — Весь город знает, что не из-за нас лишила себя жизни агуна. Мало ли в наши дни женщин и мужчин, которые сходятся вопреки всем предписаниям Торы! Кроме того, все понимают, что поскольку полоцкий упрямец не раскаивается в своем решении, виленский ваад не может числить его своим коллегой и платить ему жалованье. Но именно потому, что он сделал свободной мужнюю жену и выступил против раввинов, он нравится сброду, взявшему его под свою защиту. Потому-то мы и должны стоять на том, что правы мы, а не он. Мы должны отстаивать законы Торы.

— Это богохульство, — кряхтит реб Ошер-Аншл, — все жители города считают, что в наших сердцах нет ни капли жалости.

— Они считают? А мы, показывая наш страх, усугубляем богохульство. — Реб Лейви проносится по комнате и внезапно застывает перед реб Шмуэлем-Муни. — Уходите, пока сюда не пришла похоронная процессия агуны.

— Похоронная процессия агуны? — Реб Шмуэль-Муни в испуге щупает свою мягкую белую бороду, будто волоски ее вдруг превратились в проволоку.

— Сброд хочет расправиться со мною, — смеется реб Лейви с горьким раздражением, но вовсе без страха. — Вы не знаете? Я услышал об этом утром, во время молитвы.

Потрясенные и перепуганные раввины тупо глядят на реб Лейви, который расхаживает по комнате, заложив руки за спину, празднично одетый, словно ждет желанных гостей.

— Женщина, которая убирает у меня в доме, рассказала мне, что она просила соседей запереть ворота, но соседи опасаются, что в таком случае толпа взломает ворота и разгромит весь двор. Ну ладно, на мне лежит ответственность, но вы-то ни за что не отвечаете, ни в чем не виноваты и не обязаны страдать. Уходите, пока не нахлынула толпа.

— Я не уверен, что это сборище не повернет на улицу Стекольщиков и не вышибет у меня все окна, — произносит, дрожа, реб Шмуэль-Муни.

— Лучше всего было бы, реб Лейви, вам самому тоже уйти из дому, — устремляется к двери реб Касриэль Кахане.

— Идите, как можно скорее идите, — подгоняет раввинов реб Лейви, — и если похоронная процессия преградит вам дорогу, скажите, что вы не виноваты. Говорите: «Во всем виноват раввин из двора Шлоймы Киссина».

Реб Касриэль Кахане притворяется, что не слышит колких упреков, но реб Шмуэль-Муни не может вынести издевки реб Лейви и, словно пытаясь заглушить охвативший его страх, кричит неестественно высоким голосом:

— Это правда, что на вас ответственность, этот кошмар устроили вы, не мы! Послушаться бы вас, так в городской синагоге возгласили бы великое отлучение полоцкого даяна, при звуках шофара и при черных свечах. И все же, если вы обещаете, что позволите мне говорить с толпой и доказать нашу невиновность, я останусь… Да, я останусь!

— Теперь уже слишком поздно объясняться с толпой, — разводит руками реб Касриэль Кахане, — теперь вернее всего избегать толпы.

— И теперь не слишком поздно, — задерживает законоучителей реб Ошер-Аншл. — Утром в день Симхас-Тойре, когда толпа намеревалась уничтожить старшего шамеса, старосты вышли с речью к народу, и все успокоилось. Когда участники процессии увидят, что старые раввины вышли к ним поговорить добром, они тоже успокоятся. Мы должны рассказать, как снисходительны мы были к полоцкому даяну, хоть он и выступил против Учения, должны сказать, что в несчастье с агуной мы тем более не виноваты.

— Я не стану оправдываться, — со скоростью молнии бегает по комнате реб Лейви, — я не допущу, чтобы полоцкий подстрекатель и самозванец вышел победителем. Более того, я скажу, что с самого начала был за его отлучение.

— Пойдемте! Он сошел с ума! — подталкивает реб Шмуэль-Муни к выходу реб Касриэля Кахане.

— Нельзя нам уходить, люди добрые, нельзя оставлять реб Лейви одного, — умоляет реб Ошер-Аншл.

— Он ваш зять, не мой. И по закону я не обязан рисковать жизнью из-за его безумия. Лучше бы я послушался дочерей и не приходил сюда! — кричит реб Шмуэль-Муни и спешит догнать реб Касриэля Кахане, который уже стоит на нижней ступеньке лестницы.

— Уходите и вы! — кричит реб Лейви на реб Ошер-Аншла, застывшего посредине комнаты. — Вы-то вообще не были в числе судей. Ведь мы с вами родственники и по закону не имеем права заседать вместе в раввинском суде. Вы только присутствовали и не несете ответственности. Вся ответственность на мне, и я принимаю ее!

Но реб Ошер-Аншл не уходит. Он закрывает дверь и медленно приближается к реб Лейви:

— Я знаю, отчего вы хотите поставить жизнь на карту и пойти против разъяренной толпы. Вам жить надоело, упаси Господь, и вы хотите стать мучеником во имя веры.

— Мне и вправду жить надоело, — тяжело дыша, реб Лейви опускается на стул. — Я не могу больше жить среди людей, которые стряхивают с себя ответственность, как вытряхивают карманы в ташлих. Я верующий и знаю, что мне предназначено страдать из-за жены и дочери, и я никого в этом не винил. Вы же постоянно боитесь, что я попрекну вас за то, что вы дали мне в жены свою больную сестру. Потому-то вы все время отнекиваетесь: я не несу ответственности. А значит, по моей вине ваша сестра, а потом и племянница сошли с ума. Так я нарочно скажу вам напрямую: вы дали мне в жены свою больную сестру!

— Вы берете на себя больше, чем позволено человеку, — тихо и печально произносит реб Ошер-Аншл. — Вы хотите, упаси Боже, толкнуть разъяренных людей на убийство. Простите, что я говорю вам такие слова, но реб Шмуэль-Муни все-таки прав. Вы не хотите допустить, чтобы полоцкий даян победил, даже если это, не приведи Господь, будет стоить вам жизни.

— Да, я не допущу победы этого подстрекателя, даже если это будет стоить мне жизни. Он поступает не так, как беспутные и заблудшие, которые следуют своим побуждениям, не умея противостоять искушению. Он преступает закон Торы во имя Торы! Он бунтует и подстрекает на бунт, подняв глаза к небу, как бы истинно сострадая, но через его освобождение агуны евреи освобождаются от бремени еврейства. Пришло время, когда раввины должны пасть священными жертвами не от рук гоев, а именно от рук евреев. Они верят в полоцкого даяна только потому, что видят, как он во имя защиты своего мнения готов на любые страдания. И поэтому они должны увидеть, что раввины, отвергающие его мнение, тоже готовы стать жертвами во имя Всевышнего и Торы. Лишь тогда нам поверят, что агуне нельзя было выходить замуж.

— Я останусь с вами, — заявляет, с минуту подумав, реб Ошер-Аншл. — Поскольку вы не желаете по-хорошему говорить с народом, то уходите со мной или я останусь с вами. Будь что будет! Не хочу, чтобы вы говорили, будто я опять избегаю ответственности.

— Не хватает мне, чтобы ваша жена и дети взвалили на меня ответственность, если с вами что-нибудь случится! Сию же минуту уходите! — вскакивает реб Лейви, точно дикий зверь, наступивший лапами в огонь.

Реб Ошер-Аншл знает горячность зятя, но таким свирепым еще не видел. Оказавшись за порогом, реб Ошер-Аншл невольно думает то же, что и все прочие: если человек способен на такую безграничную злобу, не диво, что вся семья его сошла с ума.

Двое похорон

День был морозный и пасмурный. Колючий ветер вздымал с земли снежные вихри и швырял их в лица прохожих. Закутанные в платки рыночные торговки, разносчицы и домохозяйки с задних дворов с тяжелым сердцем затопали по снегу на похороны. Мужчины натянули на уши высокие зимние шапки, надели шарфы и башлыки и отправились к больнице на Госпитальной, куда из христианской больницы святого Якова перевезли тело агуны. Похороны были назначены на три часа дня, но жители дальних районов и пригородов пришли раньше. Прибыли рыбаки с Виленки, меховщики с рынка у бойни на Новогрудской и даже плотогоны из Шнипишек. В переулках близ больницы лавочники еще стояли в своих ларьках, ремесленники сидели за верстаками, в мясных лавках еще дожидались покупателей, а грузчики еще надеялись получить «носку». Но все поглядывали на больницу, чтобы не опоздать на похороны, и везде говорили только об агуне: проклятый мир! — в кинематографе всякая немая история кончается тем, что вешают злодея, а в жизни мы видим, как молодая женщина в цвете лет — кровь с молоком! — вешается, а злодей продолжает делать злое дело.

Тем временем подошли зареченские, чувствовавшие себя истинно осиротевшими. Полоцкий даян — их раввин, а агуна, благословенна ее память, была их соседкой. Зареченские рассказали городским, как они расправились со своим старостой Цалье, который отказался засчитать в миньян полоцкого даяна.

— Полоцкого праведника не засчитать в миньян? — возмущались грузчики, кряхтели лавочники, причитали женщины. — И все это натворил раввин из двора Шлоймы Киссина?

Кто-то заметил, что зареченские не такие уж хорошие, какими прикидываются. Когда виленские раввины перестали платить полоцкому даяну жалованье, так и они перестали его поддерживать. Торговцы разъярились и пожелали зареченским провалиться в болото заодно со всеми святошами, ежели они такие уж порядочные люди. Но зареченские отвечали, что на даяна возвели поклеп, будто у него что-то было с агуной, и потому все отвернулись и от него, и от нее. Кто мог знать? Из-за злых языков был разрушен Иерусалим.

Тут же стали передавать из уст в уста, что раввин из двора Шлоймы Киссина выдумал, будто полоцкий даян живет с агуной. Если бы раввин с Полоцкой улицы не был истинным праведником, он бы повесился, как агуна. Но он не захотел погубить свою душу и лишиться загробного мира.

— Наш ребе пришел бы на похороны, но у него — свое горе, похороны собственного ребенка, — говорят зареченские и сообщают, что раввин из двора Шлоймы Киссина явился в дом к полоцкому даяну, чтобы затеять с ним ссору. Как раз в это время зашел сосед и сказал, что агуна повесилась. А полоцкий даян как крикнет на раввина из двора Шлоймы Киссина: «Убийца!»

— Если зареченский раввин назвал его убийцей, значит, так оно и есть, и мы от этого убийцы мокрое место оставим! — грозят рыночные торговцы и сообщают вновь пришедшим: раввин из двора Шлоймы Киссина угрожал зареченскому, что его ребенка не разрешат похоронить на кладбище.

— Говорят, что тех, кто сам себя лишает жизни, хоронят у ограды.

— Да? Еще посмотрим! — Торговцы оскаливают зубы и туже затягивают ремни на штанах. — У ограды положат раввина из двора Шлоймы Киссина, а агуну похоронят рядом с могилой праведницы Двойры-Эстер.

С Завальной улицы поспешно вкатилась пароконная упряжка одного из городских богачей, как обещало правление кагала, и все пространство за нею заполнили провожающие. Несколько широкоплечих мужчин вошли в морг, чтобы вынести покойницу. Когда они вышли и черный гроб закачался над головами, женщины разом зарыдали, и даже стойкие мужчины начали всхлипывать. Несшие гроб хотели установить его в карете, но сотни голосов слились в общем крике:

— Нести до кладбища!

— Мимо двора Шлоймы Киссина! Пусть раввин видит, что он наделал!

Над улицей раздался вопль.

— Мэрка! На кого ты нас покинула! — кричала Голда, младшая сестра Мэрл. За ней шли две ее племянницы, поддерживая под руки мать — Гуту, старшую сестру. Ее лицо пожелтело, она молчала и покорно давала себя вести. По толпе пронесся шепоток:

— Видите эту крикунью? Она пришла без мужа, потому что он лучший друг Мойшки-Цирюльника и боится выйти на улицу. Старшая, та, что между двумя девчонками, тоже пришла без мужа. Он сбежал от нее.

— У агуны есть еще старая мать в богадельне, полоумная парализованная старуха, больше уж на том свете, чем на этом. Она даже не знает, что дочь ее повесилась.

— А почему не видно ее мужа?

— Вы спрашиваете об этой скотине в образе барана? Ведь он ее бросил! Его счастье, что он не явился: его бы забросали булыжниками!

— Глаза им надо выцарапать, этим сестричкам, — шептались и шипели женщины, — их нельзя близко к гробу подпускать. Их несчастная сестра дороже и ближе нам, чем им!

Как громко ни вопила Голда, она все же почувствовала окружившую ее молчаливую враждебность. Голда знала, что нигде не объявляется так много друзей и близких, как на похоронах. Чужие женщины поддерживали несущих гроб, плакали и убивались, а возле нее, Голды, все стояли с застывшими лицами. Одни поворачивались к ней спиной, другие как бы нечаянно оттесняли ее. В зловещем молчании ей слышался только один голос — голос из черного гроба: «Ты хотела выдать меня за моего кровного врага, чтобы обеспечить себе верность мужа. Меня ты погубила, но кто знает, спасла ли ты себя? Теперь твой муж бросит тебя!» Голда кинулась на шею своей полусомлевшей сестре Гуте и тихо заплакала:

— Я ничего плохого не думала. Я только хотела, чтобы Мэрл была счастлива, и не хотела остаться агуной, чтобы мы не были три сестры — три агуны.

Утром того же дня хоронили ребенка реб Довида Зелвера. На деньги, которые одолжил ему зареченский лавочник реб Шмуэль, реб Довид нанял дрожки, сел в них с женой и Иоселе и поехал на Погулянку, в детскую больницу. Когда прибыл катафалк, возница в черной пелерине очень удивился: он увидел только отца, мать и маленького мальчика. Других провожающих не было.

Зареченские ушли на похороны агуны. Они решили, что смерть ребенка, родившегося недоношенным и со слабым сердечком, не сравнится с таким ужасом, как самоубийство молодой женщины. Некоторые прихожане хотели прийти и проводить ребенка из уважения к отцу, но реб Довид на вопрос о времени похорон ответил невнятно, и видно было, что ему не до провожающих.

Раввиншу Эйдл тоже не заботило отсутствие посторонних провожающих. В ее сердце пылала злость на раввинов и на жителей Заречья, не обращавших внимания на ее семью до тех пор, пока агуна не повесилась, а их ребенок не умер. Раввинша понимала, что самоубийство агуны изменило положение ее мужа к лучшему. Она видела, как испугался реб Лейви Гурвиц, как лавочник с женой пришли утешать их, принесли еду и одолжили денег; и в тот же вечер она узнала, что зареченские прихожане избили старосту Цалье — врага ее мужа. Но все это не успокаивало и не утешало раввиншу. У нее уже не оставалось никаких сомнений в том, что муж ее любил агуну, и она не переставала думать об этом, даже когда ехала на похороны Мотеле.

Когда реб Лейви Гурвиц был у них и ее Довид вступил с ним в спор, он говорил не о ней, своей жене, не об их Иоселе и даже не об умершем ребенке; он говорил об агуне и назвал ее праведницей. А когда лавочник реб Шмуэль пришел со страшной вестью о том, что агуна повесилась, Довид застыл в оцепенении, точно жизнь для него кончилась. Ну, конечно же, белошвейка была благородной страдалицей, скромницей, она была красива и хорошо зарабатывала. А она, Эйдл, больная, разбитая, крикливая и больше лежит, чем ходит. Неудивительно, что та, агуна, больше нравилась Довиду. Хотя она ни за что не поверит в то, что между ними что-нибудь было, ни за что! — говорила себе раввинша и наблюдала за мужем. Ей казалось, что он стал с нею сух и раздражителен, потому что ему незачем больше таиться и притворяться нежным. «Если бы не мой Иоселе, который без меня останется сиротой, я должна была бы совершить то же, что и агуна», — размышляла раввинша. погрузившись в словно бы передавшееся ей от мужа оцепенение. Она сделала все, что велел ей реб Довид, закуталась в платки, одела Иоселе и все время молчала.

Когда маленький гробик установили на катафалке, реб Довид велел жене и сыну оставаться на дрожках. Эйдл хотела провожать своего ребенка пешком, вместе с мужем, но и тут послушалась, лишь бы не перечить ему. Она уселась на скамью, прикрыла Иоселе краем платка и прижала к себе. Катафалк двигался впереди, за ним шел низенький полоцкий даян в поношенном длинном черном раввинском пальто, а позади ехали дрожки с его женой и сыном.

Реб Довид не хотел ехать мимо Зареченского рынка, чтобы не встретить знакомых и чтобы не возникли снова толки о нем, о виленских раввинах, об агуне. Он велел вознице ехать на кладбище по другой дороге — мимо Зеленого моста, вдоль Вилии. Возница удивился: вдоль Вилии живут христиане, и не то что семьи раввинов — даже простые евреи всегда требуют, чтобы он вез покойников по еврейским улица.

С реки дул ветер, и незатоптанный на окраине города снег был слепяще-свеж. На фоне белого льда на реке и заснеженных окрестностей черный катафалк выглядел еще черней и печальней. Жители района, поляки, останавливались и смотрели на скромные похороны с одиноким провожающим, «рабином», и с дрожками позади «рабина». Реб Довид ступал твердо, держась обеими руками за прикрывшие гробик задние дверцы катафалка. Он ухватился за своего мертвого ребенка, чтобы не думать ни о чем другом. Но мысли об агуне не покидали его.

Реб Довид бежит спасать реб Лейви

На кладбище реб Довид расплатился за дрожки, отвел жену и сына согреться в длинный деревянный дом, где шьют саваны, а сам вышел спросить у могильщиков, готова ли могилка. Но едва он оказался снаружи, как тут же забыл, что собирался делать, и остановился в задумчивости посреди пустынного заснеженного поля. Он смотрел на каменную плиту с высеченными на ней суровыми словами «Благословенны пути Господни», на железный помост, где произносят надгробное слово, на аллею могил богачей. Он мысленно видел все заснеженное кладбище; в ушах звенело от окружившей его тишины. Он закрыл глаза и подумал: здесь покоится так много честных и чистых сердец; как было бы славно спрятаться здесь, в каменном шатре над могилой праведника, спрятаться от себя и от мыслей об агуне, не дающих ему покоя.

Она прибегала к нему в синагогу, на улице догоняла, просила, чтобы он отказался от своего разрешения и спас себя, свою жену, детей. А он еще подозревал, что перекупщик говорит от ее имени, что он подослан ею требовать отмены ее брака с Калманом Мейтесом. «Реб Лейви Гурвиц как-то сказал про меня: за что бы ни взялся, все оборачивается несчастьем. Он прав, реб Лейви прав», — пробормотал реб Довид — и вдруг услыхал сдавленный дрожащий голос, как если бы покойник зашептал из-за кладбищенских кустов:

— Ребе!

Реб Довид оглянулся. Около него стоял человек, завернувшийся, как в одеяло, в измятое пальто и дрожавший от холода и страха.

— Вы не узнали меня, ребе? Я Калман, Калман Мейтес, муж белошвейки, муж агуны.

Он так изменился, что узнать его было нелегко. Глаза, всегда большие и круглые, наполовину заплыли от слез и бессонницы, плечи согнулись, лицо стало желтовато-белесым, точно кусок теста, нос посинел от мороза, а голос его, будто дым из слишком узкой трубы, никак не мог вырваться из горла. Он сделал шаг в сторону реб Довида, но тут же отступил назад, как испуганная голодная птичка, которой бросают хлебные крошки.

Калман рассказал реб Довиду, как его выгнали из синагоги за то, что он расстался с женой и сделался прислужником у старосты Цалье. До поздней ночи бродил он по переулкам и прислушивался к разговорам об агуне. Он прятал лицо, чтобы его не узнали, и только около полуночи пришел в молельню на синагогальном дворе, чтобы переночевать среди нищих. Утром, еще до того, как прихожане стали собираться к молитве, он убежал из молельни и снова блуждал по переулкам. Он видел, как город собирается на похороны его жены, и слышал, как проклинают его, Калмана, за то, что он бросил ее. Горожане и их жены грозили забросать его камнями, если он появится на похоронах. Он убежал сюда, на кладбище, чтобы хоть тайком увидеть погребение. Зайти погреться в домик для обмывания покойников он боялся, потому что могильщики его знают (ведь он был кладбищенским хазаном) и потом расскажут провожающим, что он был на кладбище. И он стоял между деревьями и мерз, пока не увидел, что прибыл катафалк с ребенком раввина.

— Ребе! Я не виноват в смерти вашего ребенка, и в смерти моей жены я тоже не виноват. На бирже маляры не давали мне искать работу, а Мэрл гнала меня, чтобы я заступился за вас, — трясется от плача Калман.

— За меня? — поперхнулся реб Довид.

— Да, за вас. Когда староста не захотел засчитать вас в миньян, Мэрл погнала меня, чтобы я шел поднимать город. Но кто я и что я, чтобы меня послушались? — И Калман рассказывает, как много ему пришлось пережить, пока ради ночлега он не стал младшим шамесом Зареченской синагоги. Теперь все валят вину на него и на раввина из двора Шлоймы Киссина, и поэтому он должен прятаться, чтобы с ним не сделали того же, что собираются сделать с раввином.

— Что они хотят сделать с раввином из двора Шлоймы Киссина?

— Они кричат, что похоронная процессия пойдет мимо его дома, и тогда его убьют. Кричат, что вы сами назвали его убийцей, потому что он угрожал, что не разрешит вам похоронить вашего ребенка.

— Это ложь, реб Лейви такого не говорил. — Реб Довид чувствует, что мороз со всего кладбища проник в его сердце и остановил его.

— Я не знаю, — произносит безразлично и потерянно Калман. — Они кричат, что вы велели убить его.

Еще мгновение реб Довид стоит, полузакрыв глаза, и думает: как было бы хорошо ему сейчас уснуть. Но тут же, опомнившись, поспешно идет к длинному деревянному дому. Кладбищенские хазаны дремлют на скамьях, ждут прибытия большой процессии, когда толпа провожающих станет заказывать поминальные молитвы. Старенькие сшивальщицы саванов с искривленными жилистыми руками уже наскоро сметали одеяние для ребенка раввина и неспешно толкуют о женатых внуках. Раввинша Эйдл сидит на скамье у стола, смотрит широко раскрытыми глазами на вечный наряд Мотеле и прижимает к себе старшего сына. Смертельно бледный реб Довид подходит к ней:

— Я должен сию же минуту идти в город спасать реб Лейви Гурвица. Толпа утверждает, что я велел его убить.

Раввинша глядит на мужа бессмысленным взглядом, не в силах отвлечься от печальных мыслей, и никак не может понять, о чем он говорит. Но Иоселе сразу заходится плачем:

— Папа, не уходи!

— Молчи! — скрипит зубами реб Довид, и Иоселе, дрожа, умолкает. — Эйдл, я в жизни своей наделал много несчастий. Я хотел лучшего, но получалось лишь худшее. И я не хочу быть причиной еще одного несчастья. Они убьют реб Лейви и скажут, что я велел. Я пойду.

— Куда ты пойдешь? — Раввинша встает, ее оцепенение сменяет злоба, смешанная со страхом. — Ты пойдешь рисковать жизнью ради того, кто сделал нас несчастными? Они и тебя убьют.

— Меня они не тронут. Я иду заступиться за тебя, за Иоселе, за самого себя, а уж потом только — за реб Лейви. — Реб Довид поворачивается к кладбищенским хазанам и старушкам, удивленно глядящим, как раввин ссорится с женой: — Люди добрые, я бегу в город спасать человека. Погребение моего ребенка совершится без меня. Прошу вас, похороните мое дитя и отведите раввиншу домой, не оставляйте ее одну.

Он выбегает наружу и кричит в пустынное зимнее поле:

— Реб Калман, где вы? Реб Калман!

— Папа, папа! — догоняет его Иоселе.

— Вернись обратно, иди к маме, — бросается на него отец, подняв кулаки. Иоселе бежит обратно, взбегает по ступенькам и сталкивается с появившейся на пороге матерью.

— Дитя мое еще не погребено, а ты бежишь на похороны агуны? Она и мертвая тебя влечет.

— Эйдл, клянусь тебе, что бегу спасать реб Лейви. Они совершат злодеяние моим именем, — сдавленно кричит реб Довид и бежит к воротам. — Где вы, реб Калман? «Ка-ал-ма-а-ан!» — разносится вопль по всем уголкам заснеженного кладбища, как будто бы даже мертвецы из-под земли помогают реб Довиду.

Когда реб Довид вошел в дом, где сидят работники кладбища, Калман спрятался среди заснеженных могил. Но увидев, что реб Довид бежит к воротам и зовет его, Калман тоже пустился бежать между могил, чтобы могильщики не заметили его, и только у выхода из кладбища появился перед раввином:

— Вот я, ребе. Что случилось?

Раввин еще не успевает ему ответить, когда издали доносится крик раввинши:

— Довид, вспомни о моем больном сердце. Мое сердце разорвется, и у тебя будут третьи похороны.

Реб Довид порывается вернуться, но тут же, опомнившись, хватает Калмана за локоть и тянет прочь от кладбища.

— В котором часу похороны?

— Они сказали, что в три. Вы идете на похороны? Я боюсь, — вырывается Калман и хочет вернуться на кладбище. — Они сказали, что закидают меня камнями.

— Они вас не тронут! — Реб Довид за руку вытаскивает его на дорогу между лесистыми холмами, ведущую к Зареченскому рынку. — Они не тронут ни вас, ни реб Лейви, разве что и меня тоже убьют.

С лесистых холмов срывается ветер и с воем швыряет в обоих комья вязкого снега. Реб Довид хватается руками за шляпу и борется с ветром; ветер дует прямо в лицо и хочет загнать раввина обратно на кладбище, к семье.

— Похороны, вы говорите, в три? А сколько сейчас? Должно быть, около двух или немного больше, — останавливается реб Довид, дожидаясь отставшего Калмана и переводя дыхание. — Владыка мира, только бы нам не опоздать. У вас есть при себе деньги, реб Калман? Есть? Мы найдем дрожки, у Зареченского рынка часто стоят дрожки.

— Нет у меня денег, ребе, нет! Если бы у меня были деньги, я ночевал бы в гостинице, а не в молельне среди нищих, — сопит Калман, шатаясь от напряжения, широко расставляет ноги и растопыривает руки, словно лесной оборотень, получеловек-полузверь, прыгающий по вершинам деревьев. — Ох, у меня уже нет сил бежать.

— Идем, идем, — тянет его реб Довид. — Вы не будете больше ночевать на синагогальном дворе, вы будете жить в ее доме, в доме вашей жены. Ведь вы ее муж, вы обязаны быть на ее похоронах и читать кадиш на ее могиле.

— Я боюсь, ребе, что они не дадут мне прочитать кадиш на ее могиле. А где ее похоронят? Говорят, что раввины велели похоронить ее у ограды, потому что она лишила себя жизни.

— Ее не положат у ограды, реб Калман. Человека, который лишил себя жизни из-за того, что его гнали и преследовали, нельзя позорить после смерти. Не может быть, чтобы раввины велели похоронить ее у ограды. Это придумали враги, чтобы еще сильнее раздразнить толпу.

Реб Довид вскоре окончательно выбивается из сил, таща Калмана и борясь с ветром, который хлещет в лицо, в поясницу, путается в ногах, вздувает длинное черное пальто. Они добираются до Полоцкой улицы, и реб Довид внезапно останавливается, смотрит на окна своей квартиры. «Мотеле, Мотеле», — шепчет он и вспоминает, как прежде торопился домой кормить своего сына. «Мотеле, Мотеле», — бормочет он, обливаясь потом, и вспоминает, что даже кадиш не прочтет на могилке своего мальчика. Но он снова хватает Калмана за локоть и тащит вперед.

Но Калман берет пример с раввина. Когда они, миновав несколько дворов вдоль Полоцкой, оказываются у домика белошвейки, Калман рвется вперед и хватается обеими руками за голову:

— Сокровище! Владел сокровищем и не сберег! Она приняла меня в дом, давала еду и ночлег, не требовала от меня, чтобы я зарабатывал. А я верил тому, что этот негодяй Мойшка-Цирюльник наговаривал на нее. Я не стою того, чтобы меня допустили к похоронам!

— Пойдемте, реб Калман, пойдемте, вы не виноваты, — тормошит его реб Довид, сам едва держась на ногах. — Не вы виноваты, и не реб Лейви. Я им скажу, кто виноват.

Они вязнут в глубоком снегу, поддерживают друг друга, чтобы не упасть, и идут вниз, с Зареченского берега в город.

Кровные враги

«Мне смерть милее жизни», — бормочет реб Лейви. С тех пор как реб Ошер-Аншл ушел, он сидит с закрытыми глазами, и уголки его губ под густыми усами кривятся злой усмешкой. Полоцкий даян, размышляет он, гордится в заносчивом смирении своем, что может переносить страдания; он безмерно рад показать, что не боится преследований. Однако и его, реб Лейви Гурвица, преследования не напугают, и даже смерти он не боится.

Реб Лейви вслушивается в притаившуюся вокруг тишину; и тишина постепенно раскалывается, ухо его улавливает топот сотен ног и пыхтение толпы, взбирающейся вверх по улице. Он раскрывает глаза, и взгляд его останавливается на окне прихожей, выходящем во двор Шлоймы Киссина. Из пустынного двора не доносится ни звука. Реб Лейви встает и открывает дверь в соседнюю комнату, ту, где жила его Циреле перед тем, как ее снова забрали в больницу. С улицы доносятся говор и шум, точно бурная вода бьется о скалы. Похоронная процессия дошла до двора Шлоймы Киссина и остановилась. Шум становится сильнее, разрастается и взрывается криком:

— Здесь он живет, убийца агуны!

В тот же миг раздается резкий веселый звон, и в комнату вместе с осколком стекла влетает булыжник. Реб Лейви возвращается в прихожую, надевает шубу с широкими меховыми отворотами, а поверх высокой ермолки — раввинскую круглую шапку, и медленно направляется к выходу, заложив руки за спину, словно идет в субботний день к Минхе. Он задерживается на нижней ступеньке и оглядывается на дверь комнаты раввинского суда, словно оттуда еще кто-то должен выйти. Ему кажется, что в пустых внутренних комнатах кто-то остался, но он не знает кто — его дочь Циреле или он сам… Реб Лейви поспешно выходит за ворота.

Перед толпой стоит высокий парень, рябой и косоглазый. В руке у него камень, и, прищурив глаз, он поглядывает из-под кожаного козырька на окошко вверху. Именно потому, что он косоглаз, он хочет показать, как метко он целится и бросает. Одно окно он уже разбил и теперь целится во второе. За ним, с гробом на плечах, стоят крепкие парни, а сбоку и сзади толпятся провожающие. Вся горбатая улочка полна людьми.

Народ замечает раввина, и по толпе проносится сердитый ропот. Ряды зеленщиц и торговок мясом, качнувшись, трогаются волной. Мясники, грузчики и перекупщики, в высоких сапогах, в валенках выше колен, в кожаных и ватных куртках, черной тучей идут вперед. Ремесленники с почерневшими лицами и лавочники с общипанными бородками, стоящие чуть позади, приподымаются на цыпочки, тянут головы через плечи высоких парней. Толпа кричит и шумит все громче и громче:

— Вот он, раввин из двора Шлоймы Киссина! Вот он, убийца агуны!

Реб Лейви стоит у ограды и, плотно сжав губы, глядит широко раскрытыми глазами на толпу. Его гордая осанка, широкая рыжевато-седая борода, раввинский штраймл, не полностью прикрывающий ермолку, его долгое молчание сдерживают людей. Гомон переходит опять в ропот, а ропот постепенно замирает. Все умолкают. Высокий рябой парень с камнем в руке обдает онемевшую толпу насмешливым косым взглядом и придвигается к реб Лейви:

— Это ты — раввин из двора Шлоймы Киссина?

Мгновение реб Лейви удивленно глядит на парня: он не может поверить, что еврейский юноша так к нему обращается. Но тут же лицо раввина вспыхивает, как раскаленная медь, глаза загораются, а борода и усы пылают.

— Ты с кем так разговариваешь, разбойник? — возмущенно кричит он и заносит правую руку, чтобы влепить парню пощечину. Но тот уже схватил раввина за обе руки, прижал его к стене и ухмыляется:

— Я расквашу тебя, как моченое яблоко!

Несущие гроб и провожающие изумлены. Возглас реб Лейви и то, что он не испугался, смущает парней. Раздаются лишь отдельные выкрики:

— Пусть получит, что заслужил! Задай ему!

— Нет, я лучше заброшу его в окно! — смеется косоглазый и хватает раввина за отвороты шубы, как бы собираясь поднять его и подбросить кверху, как резиновую куклу. Но сквозь толпу проталкивается невысокий человек в поношенной раввинской одежде, который встает между реб Лейви и рябым хулиганом. Парень, который до того забавлялся, разъяряется не на шутку. Одной рукой он еще сильнее прижимает реб Лейви к стене, а другой отталкивает в сторону его заступника. Реб Лейви молчит и не пытается высвободиться, но невысокий снова хватает хулигана за руку и кричит изо всех сил:

— Люди добрые, помогите! Вы никогда не искупите этот грех. Я — полоцкий даян!

— Полоцкий даян?!

Парни с гробом на плечах, стоящие близко к хулигану, надвигаются на него и орут:

— Хамлюга, отпусти раввина!

Парень отпускает обоих раввинов, отходит с гримасой на лице в сторону и сплевывает:

— Тьфу на вас. Я принимаю к сердцу их обиды, а они брыкаются. Пусть вас всех падучая хватит.

Провожающие взволнованы, обескуражены и подавлены: полоцкий даян защищает своего кровного врага? Но тут происходит то, чего толпа ожидала еще меньше. Раввин из двора Шлоймы Киссина кричит полоцкому даяну:

— Вы виноваты в том, что толпа хочет растерзать раввина! Вы, раввин и вождь этого дикого сброда! — указывает он пальцем на провожающих.

Толпа снова вздрагивает, качается, хрипит и кричит, вскипая злобой: убийца агуны проклинает всех и даже полоцкого даяна, который заступается за него. Нельзя отпускать его, пока он не попросит прощения у покойной, у полоцкого даяна и у всех собравшихся.

— Мужчины, чего вы молчите, когда льют нашу кровь, как воду! — вопят женщины с раскрасневшимися от мороза и ветра лицами.

— Раввин из двора Шлоймы Киссина прав! — кричит полоцкий даян и, широко расставив руки, заслоняет собой реб Лейви. — Виноват я, виноваты вы. И те, что сейчас оплакивают агуну, виноваты.

— Мы? Мы? — кричат со всех сторон, удивленно переглядываясь. — Чем мы виноваты?

— Вы! — кричит реб Довид, точно несчастья, которые он переносил молча, дали ему силы перекричать всех. Он напоминает толпе о том утре Симхас-Тойре на синагогальном дворе, когда все были за агуну и за него. О том, как все перевернулось и изменилось, как те же люди кричали, что полоцкого даяна надо предать отлучению, как они преследовали и его, и агуну, а больше всех ее мужа, реб Калмана. Над ним смеялись, его не допускали к работе и отовсюду гнали. Реб Калман не мог больше переносить преследования и ушел от жены. А теперь та же толпа хочет не допустить его на похороны. И реб Довид кричит еще громче, все более сильным голосом:

— Агуна должна была лишить себя жизни, а у меня должен был умереть ребенок, чтобы у вас пробудилась жалость. Но даже теперь вы ищете виноватого, который искупил бы ваши грехи. Муж агуны, говорите вы, виноват, раввин из двора Шлоймы Киссина виноват, а я, говорите вы, велел его убить. Я вынужден был убежать с кладбища, не дождавшись погребения моего ребенка, чтобы не свершилось преступление, чтобы вы не причинили от моего имени вреда старому виленскому законоучителю и чтобы вы допустили мужа на похороны жены.

Калман, который до того не осмеливался появиться перед народом, почувствовал, что теперь он уже может показаться. Он выбирается из толпы и крадется вдоль стены к полоцкому даяну. Его несчастный вид и забитость уже не вызывают смеха. Женщины вздыхают, а мужчины стоят с опущенными головами и морщат лбы. Один лишь реб Лейви остается как бы в стороне от происходящего, стоит и наблюдает за каждым движением реб Довида Зелвера, словно подозревая, что это подставной полоцкий даян, а не настоящий. Из задних рядов протискивается женщина и заламывает руки:

— Заступитесь и за нас, ребе. Я сестра агуны. Мы — две осиротевшие сестры, и нас не подпускают к нашей родной покойнице.

— Она еще смеет рот открыть, паскудница. Это она толкала свою несчастную сестру в объятия Цирюльника, толкала к смерти! — гримаса презрения появляется на лицах женщин. Но мужчины цедят сквозь зубы своим женам, чтобы молчали. Не сестра виновата, она просто глупая баба; Мойшка-Цирюльник виноват. Но подонку везет. Он лежит в больнице, и врачи в белых халатах охраняют его, чтобы ему снова не разбили его зашитую голову. А где старший шамес с приклеенной бородой до самого пояса? Где зареченский староста, этот могильщик жен? Где моэл Лапидус с выставленными напоказ золотыми зубами? Каждый из них свою гирьку подкинул. А теперь все разбежались по щелям, и жертвенной курочкой оказался муж агуны. На головы маляров бы все напасти! Это они его затюкали, а теперь прикидываются невинными.

— Вы слышите! Полоцкий даян не дождался погребения своего ребенка и прибежал сюда удержать нас от преступления!

Перекупщикам становится неловко стоять на одном и том же месте, топтаться в снегу и толкаться в тесноте, точно волам в загоне. Торговцы и ремесленники вспоминают, что они сегодня еще ничего не заработали, оставили на произвол свое дело. Или идти, или расходиться! Несшие гроб ворчат, что пора их сменить, потому что им стало ломить плечи. Но охотников нести гроб больше не находится. Озлобление иссякло, и похороны становятся будничными. Вперед пропускают черную карету и устанавливают в ней гроб.

— Мэрка, будь хорошей заступницей за своих сестер, — вопит Голда, и женщины из толпы плачут вместе с ней. Провожающие вытягиваются в чинную процессию, печальную и проникновенно еврейскую. Обе сестры и племянницы следуют за каретой, и Калман тоже становится в первом ряду, сгорбленный, надломленный, но умиротворенный. Провожающие пытаются со всех сторон протиснуться поближе к карете, чтобы агуна услышала, как они в сердце своем просят у нее прощения. Возница понукает лошадей, и процессия быстро спускается вниз по улице. Полоцкий даян остается у ворот двора Шлоймы Киссина, и текущая мимо толпа глядит на него с уважением и трогательной любовью. Реб Лейви Гурвиц стоит в стороне и пронзительно смотрит на идущих, словно желая снова показать, что он никого не боится. Лица с горящими глазами поворачиваются к нему и тут же снова отворачиваются, гневно сжимая губы. Его, этого раввина по делам халицы и агун, не любят, но остерегаются даже слово сказать, чтобы не огорчить полоцкого даяна. Провожающие не сомневаются в том, что реб Довид пошел бы с ними на кладбище и произнес бы там надгробное слово у могилы белошвейки, но он боится покинуть своего врага, чтобы тому не причинили зла. Чем дальше уходит вниз процессия, тем сильнее задние ряды напирают на передние. Похороны поворачивают на Завальную, и холмистая улица пустеет.

— Реб Довид, давайте заключим мир, — приближается к полоцкому даяну реб Лейви. — Я спорил с вами не ради своей чести, а только во славу Всевышнего. Поскольку вы признались пред лицом всего народа в своей вине, я хочу заключить с вами мир от своего имени и от имени всех раввинов.

— Я ни на единый миг не раскаивался и сейчас не раскаиваюсь в своем решении об агуне. Я сказал, что виноват, и я действительно виноват в том, что не учел, что в вашем сердце не найдется искры жалости к гонимой еврейской дочери. — Глаза реб Довида горят такой ненавистью, что реб Лейви чувствует: полоцкий даян не помирится с ним ни на этом свете, ни на том.

— Вы обманщик и упрямец, вы болезненно самолюбивы! — трясется от гнева реб Лейви. — Не меня вы хотите спасти, а себя, чтобы народ не показывал на вас пальцем: вот он, раввин бунтарей и насильников, который толкнул людей на убийство виленского законоучителя. Этого вы боялись! Вы боялись, как бы я не оказался важнее, значительней, сильнее вас, как бы я не оказался способен пойти на мученическую смерть во славу Господа.

— Вы шли не на мученическую смерть во славу Господа, вы хотели довести народ до богохульства. — Губы реб Довида дрожат, он хочет усмехнуться и не может. — Вам мало, что вы стали причиной самоубийства агуны. Вам хотелось, чтобы бедные, забитые люди впали в грех кровопролития. Вы не любите людей и хотите, чтобы они еще больше грешили перед Владыкой мира. Даже у гроба агуны ваше сердце оставалось холодным, и вы не просили у нее прощения.

— Нечего было мне просить у нее прощения, потому что в ее смерти виноваты вы. Вы! Вы! — Реб Лейви в неистовстве рвет свою бороду, выдирает из нее клочья. — И тем более не стану я просить прощения у вас, открытого хулителя небес!

— Это вы хулитель небес, — отвечает полоцкий даян и усталым медленным шагом спускается вниз по улице.

Циреле

Снежные метели постепенно улеглись. Зима въелась в тощие кости озабоченных лавочников и ссутулившихся ремесленников; в их потухших взорах осталась только забота о пропитании. Торговки грели потрескавшиеся руки над горшками с углем, ждали покупателя, и когда одна из них вспоминала об агуне, другая со вздохом отвечала:

— Ей уже хорошо, ей ничего больше не надо.

— А похороны были у нее как у знатнейшей раввинши! — утешала себя первая торговка.

Парни из предместий, перекупщики и мясники, клявшиеся еще раз расколоть голову Мойшке-Цирюльнику, когда он выйдет из больницы, поразмыслив, решили, что он вовсе не стоит того, чтобы руки об него марать. Все равно он останется калекой с кашей в голове. Так пусть живет и мается! Кроме того, провожавшие Мэрл так и не смогли понять, почему полоцкий даян не дал и пальцем тронуть своего кровного врага, и пришли к той же мысли, что и при жизни агуны:

— Эти святоши дерутся между собой втихомолку, как уголовники. А когда народ хочет вмешаться и навести порядок, грудью встают друг за друга. Пусть же сами себе морочат головы!

И город перестал говорить об агуне.

В синагогах разговоры о раввинах длились несколько дольше. Полоцкий даян сразу сильно вырос в глазах у всех, и прихожане даже причмокивали губами от восхищения: он праведник, по-настоящему великий человек! И настолько же, насколько превозносили полоцкого даяна, возненавидели моэла Лапидуса и старшего шамеса городской синагоги. Считалось, что они затеяли ссору и поддерживали ее, и потому все были очень рады, что теперь они не появляются в молельнях. Реб Лейви Гурвиц тоже редко приходил на молитву и в раввинский суд. Молодые знатоки Торы, жившие в зятьях, и агудасники из молельни реб Исроэльки говорили, что реб Лейви был храбрецом перед лицом разъяренной толпы, но потерю авторитета среди знатоков перенести не может. Одно было ясно всем: полоцкий даян не будет больше законоучителем из предместья и получит жалованье, тем более что его введут в ваад с полным окладом, как и у других городских законоучителей, а со временем он станет председательствовать в вааде на всех заседаниях.

Реб Лейви мало трогала потеря авторитета в народе и даже среди завсегдатаев молелен. Но он никак не мог смириться с мыслью, что полоцкий даян войдет в ваад как победитель и его суждения приобретут вес. Для себя Реб Лейви видел единственный выход — отказаться от должности раввина. Этим он докажет, по крайней мере, что не покоряется толпе и ее новому наставнику. Но если он откажется от должности, ему незачем будет оставаться в Вильне, и он в Вильне и не останется. Ведь он не полоцкий даян, который прибежал на похороны агуны, чтобы все видели, как он заступается за недруга. Реб Лейви Гурвиц не хочет, чтобы ему глядели вслед, вздыхая и жалея его: мол, на старости лет он остался ни с чем и ни при чем. Следовательно, он должен покинуть Вильну. Но куда деваться? Сделаться на старости лет отшельником — книжником при местечковой синагоге? Если он не будет получать жалованья от ваада, нечем станет платить лечебнице за дочь… Пустые слова! Он не может и не имеет права отказаться от должности.

Однако мысль об отказе от должности не покидала его, и поддерживало в нем эту мысль именно то обстоятельство, что ради содержания дочери в лечебнице он должен был остаться на службе. Когда суматоха затихла и он не мог больше заглушать свои думы раздорами с полоцким даяном, образ Циреле снова поселился в его пустом доме, хотя живая Циреле и сидела за решеткой в доме для умалишенных.

Впервые видение явилось ему на похоронах агуны. Когда он выходил на улицу, навстречу толпе, он вдруг почувствовал, что в доме кто-то остался: он сам или его дочь. И с тех пор это чувство не покидало его.

Циреле играла с ним в прятки. Утром, во время молитвы, он стоит, завернувшись в талес, и покачивается из стороны в сторону… Она здесь! Она, маленькая девочка, стоит за его спиной и тянется к нему бледными худенькими ручонками. Он раскачивается и молится еще горячей, молится во весь голос, но она не отступает. Он оглядывается и убеждается, что в доме никого нет. Но она опять стоит сзади, и он знает, хотя она и скрывается от него, что теперь она выглядит иссохшей старухой, ростом с десятилетнего ребенка, но со сморщенным личиком, поросшим колючими волосками. Реб Лейви уже не слышит, что бормочут его губы. Он прерывает молитву, снимает тфилин, талес и опускается в кресло у стола. Он ждет, чтобы пришла Хьена, прислуга, и приготовила ему завтрак.

У Хьены согнутая колесом спина, маленькая голова и длинные натруженные руки, которые болтаются, как пустые ведра на коромысле. Соседи по двору постоянно спрашивают ее, как ей удается ладить с хозяином, который на всех кричит. Однако на нее реб Лейви никогда не кричит, разве что в тех случаях, когда она сама тащит воду со двора. Воду обязан приносить сторож, но он иногда опаздывает, а порой запивает и вовсе не приходит. Хьена не хочет оставлять раввина без стакана чаю и без еды, она берет ведро и идет к колодцу. И если раввин видит это, он сердится на нее. Кроме этих случаев она не помнит, чтобы он когда-нибудь повышал на нее голос. Поэтому Хьена принимает очень близко к сердцу то, что раввин в последнее время опустился. По утрам она застает его сидящим в кресле с откинутой назад головой и полузакрытыми глазами, а на столе лежат его неприбранные талес и тфилин. Хьена заваривает чай, подает солонку, хлеб, масло, пару вареных яиц и ждет, чтобы раввин пошел мыть руки перед завтраком. Но реб Лейви ничего не ест, только пьет чай. Хьена спрашивает, не хочет ли раввин кашки с молоком? А может быть, принести твердого еврейского белого сыру или кусочек селедки для аппетита? Но раввин отрицательно качает головой. Хьена идет на кухню и видит, что и вчерашний ужин стоит на плите нетронутый. Она вздыхает и принимается за уборку.

Реб Лейви отпивает чай, глядит в книгу или дремлет, а на сердце у него пусто. Он не чувствует за спиной дочери и тоскует по ней, тоскует по своему безумию, пока не ощутит в позвоночнике странную теплоту: она здесь! Он знает: на этот раз она ростом до потолка, лицо худое, сухое и жесткое. Она ни слова не произносит, но он чувствует, что голос у нее крикливый и хриплый, будто она мать, похоронившая всех своих детей и охрипшая от плача и крика над их могилами. «От горя она стала чудовищем!» — думает реб Лейви и пугается: как бы она не схватила его сзади за горло и не стала душить. Он поворачивает голову, и Циреле убегает, прячется в соседней комнате, где она запиралась и где сейчас убирает Хьена.

Реб Лейви вспоминает, как Циреле выбежала голой из своей комнаты, когда к нему пришла делегация требовать, чтобы он вмешался в дело агуны. Он тогда кричал, что дочь его — дьявол, который не дает ему вести священную войну с полоцким даяном, и отправил ее, связанную, в сумасшедший дом. Теперь он видит, что она стоит в своей комнате, и не голая и буйная, а в своей блузке с высоким белым воротничком и с длинными рукавами, закрывающими пальцы. Волосы ее гладко причесаны, а большие сияющие глаза улыбаются:

— Ведь я говорила тебе, папа, чтобы ты не трогал агуну!

— Хьена, Хьена! — зовет реб Лейви слабым голосом. Он хочет спросить ее, почему она не видит, что в комнате, где она убирает, стоит его дочь. Но Хьена глуховата и занята работой, она не слышит тихого голоса реб Лейви. Он приходит в себя и отирает пот со лба: «Я с ума схожу, я обезумел. Ведь Циреле в лечебнице». Реб Лейви удивляется, что никогда не вспоминает о жене. Вероятно, потому, что она уже двадцать лет больна, а может, и потому, что он никогда ее сильно не любил.

У него мелькает мысль, что лучшим лекарством от его болезни было бы пойти в лечебницу и собственными глазами увидеть Циреле за решеткой. Тогда ему перестанет казаться, будто она прячется в доме. «Я все-таки схожу с ума», — бормочет он себе под нос. Разве он не знает, что дочь заперта в лечебнице?

Как в сухой, горячий, глубокий песок погружается реб Лейви в путаницу собственных мыслей и не может извлечь ни единого ясного вывода. Когда Хьена заканчивает работу и уходит, он продолжает сидеть за столом, подперев рукой голову, пока не надвигаются сумерки. Тогда он встает, читает Минху, затем Майрив и снова опускается в свое глубокое кресло. Его одолевает тяжелый сон, и он просыпается лишь в полночь. В окно виднеется звездное темно-синее небо, а тишина такая глубокая, что ему кажется, будто он слышит, как выползают тени из книжных шкафов. Внезапно от ворот раздается резкий звон колокольчика. Реб Лейви слышит, как сторож выбирается из своей будки открывать ворота. Скрипит снег под ногами поздно вернувшегося соседа, дверь открывается, закрывается — и снова тишина. Реб Лейви ждет, чтобы звонок повторился. Ждет напряженно, считает секунды, минуты, но никто не звонит. Видно, все соседи уже дома. «Страж, что было ночью? Страж, что было ночью?» — бормочет он и ждет, чтобы у соседей заплакал ребенок, чтобы из чьей-нибудь квартиры вышла после вечеринки компания молодежи. В прежние времена беззаботный смех юношей и девушек заставлял его кипеть от возмущения: беспутные! Не стыдятся ни Бога, ни людей! Но сейчас он жаждет услышать веселый смех. Реб Лейви закрывает глаза — и тут же видит обнаженные женские руки: они цепляются за стену, хватаются за край окна, чтобы не упасть с высоты на брусчатку тротуара. Головы он не видит; только руки стучат в окно, и ногти царапают стекло:

— Пустите погреться. Мне холодно на кладбище, очень холодно.

Реб Лейви узнает голос той женщины, которая была однажды у него, а потом повесилась в роще. В тот же миг в его воспаленном воображении всплывает образ дочери. Циреле стоит в закрытой соседней комнате, и ее сияющие глаза улыбаются ему из мрака:

— Я же говорила тебе, папа, чтобы ты не трогал агуну.

Реб Лейви вскакивает, зажигает свет и принимается бегать по комнате раввинского суда: он обязан отказаться от проклятой должности, обязан! Иначе он сойдет с ума.

Утром приходит Хьена и застает все лампы в доме горящими. Реб Лейви не позволяет ей приготовить завтрак и велит немедленно пригласить к нему раввина с улицы Стекольщиков, реб Шмуэля-Муни, раввина реб Касриэля Кахане и шурина, реб Ошер-Аншла, раввина из Гитки-Тойбиного переулка.

Отказался от должности

Реб Касриэль Кахане был из тех, кто не прощает обид и потому молчит, когда его оскорбляют. Он спокойно выслушал Хьену, пришедшую сказать ему, что реб Лейви его вызывает, — и никуда не пошел. Реб Ошер-Аншл тоже не хотел идти, но Хьена рассказала ему, что реб Лейви выглядит больным и следовало бы пригласить врача. Делать было нечего, и реб Ошер-Аншл вместе с зятем, Фишлом Блюмом, отправился к родственнику. Зато третий из приглашенных раввинов, реб Шмуэль-Муни, скорее бежал, чем шел. Он не сомневался в том, что реб Лейви хочет покончить со ссорой с полоцким даяном, и к нему, реб Шмуэлю-Муни, вынуждены были обратиться, чтобы он провел это дело.

Реб Лейви и вправду выглядел больным. Похоже было, что он с трудом встал с постели ради важных гостей. Он пригласил их сесть и вкратце рассказал, для чего позвал. Он понимает, что ваад не станет больше бороться с полоцким даяном и что тот даже получит приглашение стать членом ваада. Но он, реб Лейви Гурвиц, не хочет и не может заседать вместе с реб Довидом Зелвером. Поэтому он отказывается от должности члена ваада и вообще отказывается быть раввином в городе, где подстрекателя и самозванца считают праведником.

Лицо реб Ошер-Аншла посерело, а серебряная борода обвисла, словно в нее забрела дождевая туча. Он-то был уверен, что реб Лейви при всем своем великом упрямстве был все же тронут тем, что полоцкий даян защитил его перед сбродом. А оказалось, что он, реб Ошер-Аншл, еще мало знал своего родственника. Реб Шмуэль-Муни тоже опешил, но вскоре пришел в себя и принялся пожимать плечами:

— Какое вам дело до того, что считает город? Никогда бы не поверил, что реб Лейви Гурвиц боится городских толков.

Реб Лейви не отвечает. Объяснять все сначала он не в силах. Мясистое лицо и пухлые губы реб Фишла напрягаются, он не в состоянии сдержаться, хоть и знает, что тесть терпеть не может, когда он вмешивается. Он, Фишл Блюм, годами ищет и не может найти должности раввина хоть в каком-либо местечке, хотя и готов даже пожертвовать кагалу приданое жены. А реб Лейви хочет отказаться от поста раввина в самой Вильне, в этом Иерусалиме Литовском!

— Что это? Вы испугались черни и отказываетесь от должности? — размахивает короткими ручками Фишл Блюм. — Я слыхал, что рабби Акива Эйгер в свое время хотел отказаться от должности в Познани и сделаться местечковым меламедом. Касательно рабби Акивы Эйгера понять можно, — краснеет Фишл в растерянности, потому что в действительности и сам не понимает, к чему это он ни с того ни с сего влез с этим познанским раввином. — Что касается рабби Акивы Эйгера, так у него было кем себя заменить, но в нынешние времена некому заменить такого раввина, как реб Лейви Гурвиц, — выпутывается с грехом пополам Фишл и вытирает пот на жирном затылке.

— Вы замените меня, — кисло улыбается реб Лейви.

Раскормленные щеки Фишла блестят, точно он только что вышел из жаркой бани. Реб Лейви издевается над ним, подпускает шпильки насчет того, что Фишл не может найти должности, и вовсе не считается с присутствием тестя. Тесть Фишла, реб Ошер-Аншл, тоже нахмурил лоб, давая понять, что принимает слова реб Лейви как неуместную шутку. Зато реб Шмуэль-Муни своими глазами-щелочками, оттопыренными ушами и широкими ноздрями впитывает слова реб Лейви как чистую правду. Он принимается лихорадочно расчесывать пятерней свою волнистую белую бороду, точно ей грозит немедленно сваляться в колтун или превратиться в кусок жесткой шерсти. Он дрожит, а в мозгу бурлит, как кипящая вода в плотно закрытом горшке: реб Ошер-Аншл — шурин реб Лейви, а Фишл Блюм — зять реб Ошер-Аншла. Получается, что реб Лейви хочет уступить свою должность племяннику. А он, реб Шмуэль-Муни, этого не допустит. У него тоже две дочери на выданье, и он не может добыть им женихов, потому что они бесприданницы. Но если он сможет предложить зятю должность виленского законоучителя, то его станут осаждать юноши из Мирской ешивы. Так почему же место должно достаться зятю реб Ошер-Аншла? Ну ничего, он еще перемудрит этого реб Ошер-Аншла вместе с его зятем; политика — это его дело, размышляет реб Шмуэль-Муни и простирает обе руки к реб Лейви:

— Мы, виленские раввины, всегда шли с вами рука об руку. И мы будем и впредь идти с вами рука об руку, да поможет нам и благословит нас Всевышний. Закон за вас, справедливость за вас — и мы за вас!

— Ладно, — в уголках рта реб Лейви появляется горькая усмешка, — я согласен остаться в вааде, но при условии, что полоцкий даян не войдет в ваад, пока не раскается в своих деяниях.

— Боже упаси, нельзя нам снова трогать полоцкого даяна! — отдергивает руки, точно от огня, реб Шмуэль-Муни.

— Конечно, нельзя, — беззлобно смеется реб Лейви. — Я тоже полагаю, что так как один из нас должен уступить (а с ним вместе я заседать не стану!), то уступить должен я, а не он. За него весь город. А меня город всегда не любил и тем более не любит теперь. Полоцкий даян не может уступить, если бы даже и хотел: у него жена и сын-подросток. А у меня нет никого.

— У вас дочь в лечебнице. — Реб Ошер-Аншл опускает обе руки на стол и глядит на кончики пальцев. — Всевышний милостив, и Циреле еще может поправиться. Если вы откажетесь от должности, у нее не будет дома, куда она сможет вернуться. А кроме того, у вас не будет чем платить за лечение.

— Вы будете платить, и к вам в дом она вернется. — Реб Лейви встает и принимается расхаживать по комнате. — Моя Циреле — ваша племянница, так почему бы вам не принять на себя часть ответственности? — Угасшее лицо реб Лейви оживляется, словно спор придал ему сил. — Вы думаете, мне хочется на старости лет сделаться скитальцем? Но лучше быть отшельником-книжником или даже попрошайкой, чем смотреть, как честь Торы повергают в прах, и при этом отделываться вздохами, что я-де не несу за это ответственности. Пока я являюсь раввином, я несу ответственность. А что касается моей дочери, то семья моей жены тоже может подумать о ней. И когда ваш зять займет мое место, вы тем более будете в состоянии выделить часть его жалованья на содержание дочери вашей сестры, — останавливается реб Лейви около реб Ошер-Аншла. — Решено: я отказываюсь.

— Я не согласен, и другие члены ваада не согласятся, — кипятится реб Шмуэль-Муни, но нельзя понять, с чем он не согласен: с отставкой реб Лейви, или с тем, что его место займет Фишл Блюм.

— Я тоже еще не согласен, — успокаивающе глядит на реб Шмуэля-Муни реб Ошер-Аншл. Но Фишл и слова не в состоянии произнести. Он сидит, оцепенев, и щеки его пылают жаром. Он видит, что реб Лейви вовсе не ради насмешки предложил ему занять свое место виленского законоучителя.

— Я отказываюсь! — повторяет реб Лейви, на этот раз повернувшись к прикрытой двери, ведущей в смежную комнату, словно обращаясь к кому-то, кто стоит там и подслушивает. И снова, кряхтя, с видом тяжелобольного опускается в кресло. — Люди добрые, прошу вас, не спорьте со мной и дайте мне отдохнуть, оставьте меня одного.

На сей раз реб Шмуэль-Муни не обижается, что реб Лейви просит его уйти, более того — он доволен. «Эти родственники станут потом утверждать, что я присутствовал при том, как они договаривались о должности для реб Фишла, и согласился с этим», — думает реб Шмуэль-Муни и первым выходит из дома. Реб Ошер-Аншл хочет остаться, видя, каким разбитым выглядит реб Лейви. Но он опасается, что реб Лейви опять на него накинется, как тогда, в день похорон агуны. Поэтому он делает знак своему зятю, и они тоже уходят. Реб Лейви закрывает глаза и откидывает назад голову, ожидая приступа своего безумия. И прежде чем реб Ошер-Аншл с зятем успевают спуститься по лестнице, он уже слышит звонкий серебристый голосок Циреле из соседней комнаты:

— Папа, ты неправду сказал. Не из-за полоцкого даяна ты хочешь отказаться от должности, а из-за меня. Ты хочешь бежать от меня.

«Из-за полоцкого, из-за полоцкого», — бормочет реб Лейви. Если он помирится с полоцким даяном, безумная мысль о том, что его Циреле находится в соседней комнате, вероятно, оставит его. Но полоцкий не согласится на примирение, пока он, реб Лейви Гурвиц, не признает, что агуна имела право выйти замуж. «Он от меня этого не дождется!» — смеется реб Лейви. Он никогда не признает, что он и все толкователи неправы, а прав провинциальный полоцкий даян, который опирается не на толкование Учения, а на невежественный сброд.

Реб Лейви продолжает сидеть, погрузившись в мысли, сеющиеся мелким осенним дождем. Оставаться и дальше раввином по делам халицы и агун он не сможет, потому что его считают безжалостным, и рано или поздно он окажется свидетелем того, как ваад назначит другого на его место. А если он откажется от должности, то все увидят, по крайней мере, что у него хватает сил проиграть. Проигрывать тоже надо уметь! В нем никто не нуждается — ни члены общины, ни коллеги по вааду, ни семья жены. Более того: семья будет рада, что Фишл Блюм станет виленским законоучителем. Реб Лейви будет недоставать только полоцкому даяну, которому не над кем будет одерживать победу на заседаниях ваада. А он сам тоже не будет тосковать по родственникам, по раввинам, по общине. Он будет тосковать только по ощущению, что дочь находится в соседней комнате.

Полные слез глаза реб Лейви блуждают по комнате, словно прощаясь со стенами, и останавливаются на больших полках с книгами. Даже в книгах он не будет нуждаться. В юности он был очень усерден. После свадьбы и рождения дочери, когда жену забрали в сумасшедший дом, а он остался один с Циреле, усердие его возросло. Он жил только ради своей дочурки и ради своих книг. Но с тех пор, как Циреле заболела, он редко раскрывал книгу. Он продаст все книги вместе с другим домашним скарбом, чтобы заплатить намного вперед за пребывание Циреле в больнице. А еще потребует от ваада отступных за свое место, независимо от того, кому оно достанется — зятю реб Ошер-Аншла или кому-нибудь другому. Тогда у него будет немного денег и не придется на старости лет просить помощи чужих людей.

В комнату заглядывает Хьена и спрашивает, что приготовить поесть для раввина. «Поесть?» — переспрашивает реб Лейви и думает, что Хьене будет недоставать его. Ей придется искать другое место, придется тяжело работать в большой семье. Она очень привязалась к его дому, и ему жаль, очень жаль огорчить ее. Ему куда легче было бы досадить шурину, чем опечалить эту чужую старушку.

— Так что будет есть ребе? — снова спрашивает Хьена.

— То, что вы приготовите, — отвечает реб Лейви и слышит, как старушка удаляется на кухню. Он еще успеет сообщить ей «благую» весть, а пока у него нет на это сил. Он продаст мебель и книги, но перины и постельное белье оставит Хьене, думает реб Лейви и чувствует, как снова погружается в обморочный сон, в сладостное оцепенение. Вдруг сквозь опущенные веки он видит, как Циреле выскакивает из своей комнаты совершенно голая и прежде, чем он успевает шевельнуться, вихрем проносится мимо него и с хохотом выскакивает на улицу:

— Ага, не устерег меня!

— Держите ее, держите! Она убежала голая! — вскакивает он. Тугоухая Хьена на кухне слышит его крик и в испуге вбегает в комнату:

— Ребе, ребе, что с вами? Я пойду позову соседей.

— Со мной ничего. — Реб Лейви с остекленелым взглядом падает обратно в кресло. — Ничего, ничего, — хочет он успокоить себя и разражается громким, горячим и горьким плачем. — Человек, у которого такая нечестивая дочь, что хочет бегать по улицам нагишом, такой человек не имеет права быть раввином. Я отказываюсь от своей должности, отказываюсь!

После семидневного траура

Всю неделю траура у полоцкого даяна в доме собирался миньян, и соседи по Заречью, приходившие помолиться, торопились радовать его добрыми вестями. Он уже знал, что введен в состав ваада с полным окладом, и прихожане пытались даже выведать у него, останется ли он жить в Заречье или переедет в центр города.

Реб Довид мрачно выслушивал все это и ничего не отвечал.

Днем, когда комната не была занята миньяном, заходили женщины. Раввинша принимала их лежа, одетая, но соседки знали о ее плохом здоровье и не обижались. Они приносили множество пакетов, садились возле раввинши и утешали ее. Она тихо стонала и еще тише благодарила за приношения. Реб Довид с отсутствующим видом сидел в это время на низенькой скамеечке в углу и глядел в маленький томик Талмуда. Но он ни разу не перевернул ни одной страницы и даже, видно, ни строчки не прочитал. Его угрюмое молчание гнало женщин из дома, но и после их ухода он продолжал сидеть в оцепенении, не произнося ни слова.

На исходе недели он неожиданно прервал разговор собравшихся у него прихожан и спросил о злосчастном реб Калмане Мейтесе. Они поспешили ответить, что Калман Мейтес проводит дни траура в квартире покойной жены, где каждый день собирается большой миньян. Он останется там жить, так как сестры агуны не претендуют на наследство. В заработках он нуждаться не будет, домохозяева уже приглашают его красить свои дома. Кто-то из прихожан, чтобы еще больше порадовать раввина, сообщил, что староста Цалье уже не будет больше хозяйничать в синагоге. Он все еще отлеживается после побоев, полученных им, когда его вышвырнули из синагоги, и уж пятая жена, видно, его похоронит. Окружающие стали делать знаки болтуну, чтобы он замолчал: если раввин бежал спасать своего злейшего врага, его может огорчить и то, что побили старого злодея Цалье. Однако реб Довид продолжал сидеть, насупив брови, и ничего не сказал.

Когда прихожане ушли, раввинша хотела было заметить мужу, что он опять накличет на себя несчастья. Эйдл готова была забыть, что ее муж убежал с похорон собственного ребенка, чтобы спасти реб Лейви, потому что этот поступок возвысил его в глазах всей общины. Но если он будет так неприязненно относиться к прихожанам, то они перестанут им интересоваться, а недруги снова воспрянут, — так она хотела сказать, но не произнесла ни слова. Она ощущала его отчужденность, видела, что он стал раздражительным, нетерпеливым, будто вся жизнь ему опостылела.

После дней траура реб Довид стал ходить в синагогу утром и вечером. Возвращался он поздно ночью, окутанный темнотой, словно таща на плечах своих все тени из пустой ночной синагоги. Его даже не огорчало, что Иоселе все еще не ходит в хедер, откуда меламед когда-то его выгнал. Раввинша вела с мужем безмолвную войну. Она молчала и тогда, когда кончились припасы, принесенные соседками. Ею овладело злобное желание увидеть, что же собирается делать ее муж.

Однажды реб Довид вернулся с утренней молитвы лишь после полудня, положил на стол деньги и произнес:

— Это мое жалованье от ваада. Реб Лейви Гурвиц отказался от должности.

По жесту, которым он бросил деньги на стол и тут же отдернул руку, раввинша поняла, как он угнетен тем, что не может последовать примеру реб Лейви и тоже отказаться от должности. Она стиснула зубы, чтобы не спросить, отчего реб Лейви отказался от места.

Реб Довид узнал в вааде о том, что законоучители спорили с реб Лейви, уговаривая его не уходить. Однако в тот же день убиравшая у реб Лейви женщина прибежала к реб Ошер-Аншлу сказать, что его зять упал с криком: «Держите ее, держите ее!» Ему почудилось, что дочь его, которая, как известно, находится в больнице, выбежала нагишом из своей комнаты. Реб Ошер-Аншл и его домочадцы пригласили к реб Лейви врачей, и семья решила: поскольку его одолевают такие болезненные видения, то для его здоровья действительно будет лучше, если он откажется от должности и не будет больше жить в своей квартире.

Реб Довид бродил по комнате и бормотал себе под нос: «Реб Лейви не хочет признать, что строгостью своей ничего не достиг. А так как он и впрямь не желает руководствоваться чувством жалости, он отказался от должности. К тому же он уговорил себя, что я похваляюсь перед ним тем, что перенес гонения, и хочет доказать мне, что тоже может переносить страдания и унижения».

— Не думай, что я последую примеру реб Лейви, я не откажусь от должности, — роняет реб Довид, обращаясь к жене.

— Почему бы тебе не отказаться? Откажись, — смеется раввинша Эйдл и со стоном отворачивается, давая понять, что даже молчаливую войну с ним вести не стоит.

Короткий ответ Эйдл и ее горький смех обезоруживают реб Довида. Он смотрит в сторону кровати и не осмеливается подойти, боится, что она его оттолкнет. Реб Довид ходит по комнате, читает предвечернюю молитву и лишь потом подходит к кровати и спрашивает, не принести ли ей поесть. Эйдл лежит, прижавшись лбом к стене, и не отвечает. Он снова ходит по комнате, порывисто, озабоченно, беспокойно, и вдруг разражается рыданиями. Обратив лицо к потолку, спрятав руки в рукава, он изливает в рыданиях свою боль, которая так долго давила и сжимала его сердце.

— Теперь я знаменит. Мне платят жалованье как городскому законоучителю. Со мной считаются, все чувствуют себя виноватыми передо мной. Но на самом деле виноват я. Я не предполагал, как много несчастий обрушу на голову обездоленной женщины, разрешив ей снова выйти замуж. Она должна была лишить себя жизни, чтобы город принял мою сторону. Я возвысился, стал важным человеком благодаря ей. Я вырос на ее могиле.

— А мне все это мало стоило? — прерывает его с горечью и плачем раввинша. — Это стоило мне жизни моего Мотеле. Ты говоришь, агуна ради тебя покончила с собой? Да ведь ты еще раньше лишил себя жизни из-за нее! Но ради чего я-то должна была похоронить своего ребенка? Тебе жаль агуну. А жену и единственного сына, который у тебя остался, тебе не жаль? Смотри, как бы тебе не пришлось сокрушаться из-за жены и сына так же, как сейчас ты сокрушаешься из-за агуны!

Раввинша снова поворачивается к стене и всхлипывает, плечи ее вздрагивают, а реб Довид не знает, что ему предпринять. Домой возвращается Иоселе, замерзший, голодный, уставший от беготни по улицам. Отец радуется его приходу, гладит по голове, велит сесть за стол и поесть. Иоселе удивлен тем, что мать на него не глядит, но еще больше его удивляет то, что отец, в последнее время его не замечавший, уговаривает его поесть и укладывает в постель. Иоселе понимает, что между отцом и матерью что-то произошло и ему следует вести себя тихо. Он раздевается, читает «Шма, Исраэль»[122] и укрывается с головой. Реб Довид присаживается на край постели жены, а она, точно спиной почувствовав его отцовскую заботу об их мальчике, поворачивает к мужу свое измученное и просветлевшее лицо. Она гладит его худое лицо, запавшие щеки и бороду, ставшую за последние месяцы более длинной, густой и совершенно седой.

— Ты хорошо сделал, что не ушел сегодня в синагогу и не оставил меня одну, — прижимается она к нему. — У меня тоже душа болит за агуну. Она бегала за доктором для нашего ребенка, одолжила нам денег, ходила на базар за покупками, а я ее выгнала. Сердце подсказывало мне, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не знаю, что заставило ее ударить перекупщика бутылкой по голове, а потом повеситься. Но я не могу простить себе, что поверила ему, перекупщику, будто она послала его к нам, чтобы ты развел ее с мужем. Ты говоришь, что из-за нас она, такая молодая, погибла. Бог свидетель, я не хотела избавления такой ценой! — снова заходится плачем раввинша.

Муж поправляет ей подушку и горестно молчит. Она еще ближе придвигается к нему и прикрывает его краем платка, как делает, когда возле нее ложится Иоселе.

— Довид, раввин из двора Шлоймы Киссина отказался от должности из-за тебя?

— Из-за меня.

— Довид, я глупая женщина, но прошу тебя, помирись с ним. Город теперь на твоей стороне, и ты можешь заключить мир с реб Лейви. Мне очень жаль его. Что он станет делать на старости лет без должности?

— Он со мной не помирится именно потому, что город за меня. Он сам предложил бы мир, если бы я объявил, что агуне нельзя было выходить замуж. Но я ни за что в жизни не скажу, что она была мужней женой и не имела права выйти за второго мужа. В моих глазах она праведница.

— Да, она была хорошей женщиной, — вздыхает раввинша и снова замолкает.

Немного позже реб Довид стоял в углу, читая вечернюю молитву. Он произносил Шмоне эсре, губы шептали благословения, но из сердца рвалась плачем собственная мольба: «Владыка мира, попроси за меня прощения у агуны! Будь свидетелем, что я хотел облегчить ей жизнь, я хотел, чтобы дщерь иудейская не полагала, будто Учение Твое — безжалостное Учение. Попроси у нее прощения за меня, за мою жену, за то, что мы хоть и недолго, но верили всему дурному, что говорили о ней. А если она не захочет простить нас, напомни ей, что на том же кладбище, где она лежит, есть и свежая могилка нашего ребенка…»

Раввинша слушала, как плачет ее муж, и от этого плача ей становилось легче на душе, как в Йом Кипур, накануне чтения Кол нидрей[123], когда муж и жена мирятся друг с другом и все друг другу прощают перед тем, как отправиться в синагогу вымаливать у Всевышнего счастья в новом году. Пламя в лампочке погасло, но в комнате стало светлее прежнего. За окном неслись по небу стаи облаков, и среди них мелькала большая серебристая луна. Облака проплывали мимо с загадочной поспешностью; но луна стояла над окном и сквозь стекло глядела на застывшего в своем углу полоцкого даяна. Раввинше показалось, что она видит на луне лицо агуны. «Ей уже хорошо, ее страдания позади, она избавлена и освобождена от всех тревог», — вздохнула раввинша. Луна, сияя отсветом дальних миров, благожелательно улыбалась всем уголкам дома полоцкого даяна.

Издано при поддержке Благотворительного фонда семьи Розенблатт в рамках Издательской программы семьи Ремпель.

This Publication is supported by

The Rosenblatt Family Trust

The Wandering Stars Book Series was inaugurated and is named in honor of

The Rempel Family

The Rosenblatt Charitable Trust

is pleased to dedicate this new and wonderful translation of

Chaim Grade’s «The Agunah»

To all those who work to promote mutual understanding, tolerance, respect, and civil dialogue between the many diverse groups and voices within the Jewish community.

Torah is indeed a tree of life to all who embrace it, but one with a variety of flowering branches stemming from a common trunk and sharing common roots.

Благотворительный фонд Розенблатта

посвящает издание нового и превосходного перевода на русский язык романа

«Безмужняя» («Агуна») Хаима Граде

всем тем, чьи труды способствуют взаимопониманию, терпимости и взаимному уважению между различными группами еврейского сообщества.

Тора — это воистину древо жизни для всех, кто принял ее в свое сердце, и цветущие ветви этого древа отходят от единого ствола и питаются от общих корней.

Примечания

1

Ешива (буквально: «сидение», «заседание») — высшая талмудическая школа. — Здесь и далее примеч. ред. Примеч. переводчика отмечены отдельно.

2

Город Вильно (Вильна) в конце XIX — начале XX века являлся одним из главных «очагов» революционного движения рабочих России. Город также выбирался как место проведения съездов евреев-социалистов.

3

С 1795 по 1915 год Вильна входила в состав Российской империи, в 1920–1922 годах город был столицей Срединной Литвы, а с 1922 по 1939 год входил в состав Польши. В 1915–1918 и 1941–1944 годах город находился в зоне германской оккупации. 10 октября 1939 года передан Советским Союзом Литовской Республике. С 11 марта 1990 года Вильнюс стал столицей Литовской Республики.

4

Хазан — ведущий синагогальной службы. Кладбищенский хазан исполняет на погосте кадиш.

5

Тайч-Хумеш — Пятикнижие Моисеево на языке «тайч» — старой книжной версии идиша.

6

Поруш (буквально: «отделившийся») — женатый человек, оставивший семью ради изучения духовных книг.

7

Виленский гаон — Элияху бен Шломо-Залман (1720–1797), раввин, каббалист и общественный деятель, один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства. Основатель миснагедского (или литовского) направления в иудаизме.

8

Галоха (Галаха) — «норматив» иудаизма, регламентирующий религиозную, семейную и гражданскую жизнь евреев. В более узком смысле — совокупность законов, содержащихся в Торе, Талмуде и в более поздней раввинистической литературе, а также каждый из этих законов (галохот) в отдельности.

9

Халица — обряд освобождения бездетной вдовы от обязанности выйти замуж за брата покойного мужа.

10

Хасиды — последователи хасидизма, религиозно-мистического движения, возникшего в Восточной Европе в конце 30-х годов XVIII века.

11

Шмоне эсре (Восемнадцать славословий) — литургическая молитва. Читается ежедневно в утренних, дневных и вечерних богослужениях, а также в добавочных богослужениях субботы и праздников.

12

Ешиботники — учащиеся ешивы.

13

Миснагиды (буквально: «противники», «противящиеся», «возражающие»), Этим термином хасиды прозвали своих идейных противников из среды раввинов и руководителей еврейских общин. «М.» также обозначают «старозаветных», сведущих в религиозных книгах евреев.

14

Гемора (Гемара) — свод дискуссий и анализов Мишны.

15

Кошер (кашрут) — дозволенность или пригодность с точки зрения Галохи. Понятие «кошер» относится к широкому кругу юридических и ритуальных проблем: от правомочности свидетелей до ритуальной пригодности предметов культа, ткани, посуды. В обиходе термин «кошер» чаще всего связан с вопросом о пригодности пищи к употреблению.

16

Кантор — певчий, исполняющий хазанут, религиозное песнопение.

17

Мишна — древнейшее собрание религиозных текстов.

18

Алфаси Ицхак бен Яаков (1013–1103) — кодификатор религиозно-юридических установлений. Считается крупнейшим галохическим авторитетом XI века.

19

Рамбам (Маймонид, Моисей бен Маймон) (1135–1204) — известен преимущественно под аббревиатурой Рамбам. Выдающийся еврейский философ, раввин, врач, ученый, кодификатор законов Торы. Духовный руководитель религиозного еврейства.

20

Шулхан орух (Шулхан арух, буквально: «накрытый стол») — кодекс основных положений Устного Закона, созданный Иосефом бен Эфраимом Каро.

21

Хупа — ритуальный навес, под которым происходит обряд бракосочетания.

22

Ваад — совет раввинов, верховный орган управления общиной.

23

Коэн — представитель сословия священнослужителей в иудаизме из рода потомков Аарона. Коэны исполняли священнослужение сначала в Скинии, а впоследствии в Иерусалимском храме. Статус коэна передается по наследству по отцовской линии, при условии соблюдения ряда определенных ограничений.

24

Тиктин — город в Галиции.

25

Белосток — город на северо-востоке Польши.

26

Респонсы (буквально: вопросы и ответы) — жанр раввинистической литературы, письменные разъяснения и решения по галохическим и судебным вопросам, которые даются признанными учеными в ответ на запросы общин и отдельных лиц.

27

Слободская ешива в Ковно была одной из известнейших ешив своего времени. — Примеч. перев.

28

Даян — член раввинского суда. Полоцкий даян — даян, проживающий и разрешающий судебные споры на Полоцкой улице в Вильно.

29

Мидраш (буквально: «изучение», «толкование») — жанр литературы нравоучительного характера. Часто под названием мидраш подразумевают собрание отдельных текстов, которое включает библейские толкования, публичные проповеди, агадот и галохот, образующие последовательный, в основном агадический, комментарий к библейским книгам.

30

Моэл — человек, осуществляющий обряд обрезания.

31

Бима — возвышение в синагоге, на котором стоит стол (пюпитр) для чтения свитка Торы.

32

Пикуах нефеш («спасение жизни», «забота о сохранении жизни») — раввинистическое понятие, обозначающее долг спасения человеческой жизни, когда ей угрожает опасность.

33

Исроэль Салантер (Липкин) (1810–1883) — талмудист и религиозный проповедник, основоположник движения Мусар (мораль). В Йом Кипур 1848 года, когда в Вильне свирепствовала эпидемия холеры, он, произнеся благословение, демонстративно тут же в синагоге принялся за трапезу и призвал присутствующих последовать его примеру, хотя в этот день предписан строжайший пост.

34

Сандак — участник обряда обрезания, держащий на своих коленях младенца.

35

Кидеш — обряд освящения, благодарственная бенедикция за дарованные Богом Израилю дни субботы и праздников, производимый над бокалом вина.

36

Капоте — элемент традиционной одежды восточноевропейских евреев.

37

Амуд — специальный пюпитр, около которого читается молитва.

38

Арон-кодеш (Ковчег Святыни, синагогальный ковчег) — специальное хранилище для свитков Торы.

39

Тфилин — две маленькие коробочки, содержащие написанные на пергаменте отрывки из Пятикнижия. При помощи продетых через основания этих коробочек черных кожаных ремешков тфилин накладывают и укрепляют одну на обнаженной левой руке («против сердца» — на бицепс, немного повернув его в сторону тела), вторую — над линией волос, между глаз.

40

Меламед — учитель в хедере. Хедер — еврейская религиозная начальная школа.

41

Кагал — название еврейской общины и органа самоуправления этой общины. Кагальный раввин — раввин, стоящий на службе у кагала.

42

Злотый — денежная единица Польши.

43

Реб Хаим Брискер (Хаим Соловейчик) (1853–1918) — главный раввин Брест-Литовска, автор книги «Хидушей рабену Хаим а-Леви», один из крупнейших раввинов Белоруссии, создатель новаторского метода изучения Талмуда, названного «брестским».

44

Явне — серия школ, названием восходящая к академии в Явне, созданной после разрушения Второго Храма.

45

Ребецн — обращение к жене раввина.

46

Шамес — младший служащий в синагоге.

47

Выкрест — лицо, перешедшее в христианство из другой религии. Чаще всего употребляется по отношению к крещеным евреям и несет негативные коннотации как в христианском, так и в иудаистском контекстах.

48

Хасам-Сойфер (1762–1839) — один из «столпов» ортодоксального иудаизма. Раввин, галохист. Жил в Германии, Венгрии и Словакии. «Нода би-Йегуда» — один из главных его трудов.

49

Ицхок-Элхонан Спектор (1817–1896) — литовский раввин и ученый-талмудист, один из лидеров российского еврейства. С 1864 года и до конца жизни занимал должность раввина Ковны, где основал ешиву.

50

Рабби Элиэзер Вердунский — выдающийся итальянский тосафист, живший в первой половине XIII века в Вероне. На него часто ссылается в своем комментарии «Мордехай» знаменитый германский раввин и законоучитель Мордехай бен Гилел (ок. 1250–1298). Вердунский (ме-Вердуна), вероятнее всего, искаженное Веронский.

51

Бейс-Йосеф (Иосиф бен-Эфраим Каро; 1488–1575) — выдающийся раввинский авторитет и кодификатор, известен, в частности, как автор «Шулхан оруха».

52

Мегилас Эстер — книга канонической Еврейской Библии, входящая в раздел Писаний.

53

Дни покаяния (Десять дней покаяния) — первые десять дней месяца тишрей (с первого дня Рош а-Шана до Йом Кипура), посвященные в еврейской традиции покаянию в грехах и мольбам о прощении в наступающем году.

54

Симхас-Тойре (Симхат Тора; буквально: «радость Торы») — праздник, отмечаемый сразу после Суккос. В этот день завершается годичный цикл чтения Торы и сразу же начинается новый цикл.

55

Акофес (акафот; буквально: «обход по кругу») — церемониальное шествие прихожан синагоги по кругу.

56

Ханука — праздник в честь очищении Храма и возобновления храмового служения, последовавшего за разгромом и изгнанием с Храмовой горы греко-сирийских войск и их еврейских пособников. Главная мицва (предписание) Хануки — зажигание ханукальных свечей.

57

Очевидно, что на стенах молельни, описанной автором, были сценки из Торы. На них был изображен Ноев ковчег; жертвенный баран, посланный Аврааму, во время жертвоприношения; соляной столб, в который превратилась жена Лота. То есть художник избежал изображение человека.

58

Миньян — кворум из десяти взрослых мужчин (старше 13 лет), необходимый для общественного богослужения и для ряда религиозных церемоний.

59

Талес (талит) — молитвенное покрывало.

60

Койденов — древний славянский город, известный еще со времен Киевской Руси. До 1146 года носил название Крутогорье. В 1932 году переименован в Дзержинск. Расположен в 30 километрах от Минска.

61

Шолем алейхем (шалом алейхем) — «мир вам». Традиционная еврейская форма приветствия. Традиционная форма ответа на это приветствие — «алейхем шалом»: «и вам мир».

62

Козел отпущения — жертвенное животное, которому отводилась ритуальная роль «отвода» грехов всего народа. Ритуал совершался в Иерусалимском храме на Йом Кипур. «Козел отпущения» изгонялся в пустыню, «унося» с собой все грехи.

63

Рошешоне (Рош а-Шана) — праздник в честь сотворения мира. Он символизирует начало нового года и завершение года уходящего. Отмечается 1–2 тишрея (прибл. конец сентября).

64

Ташлих («Ты выбросишь») — церемония в первый день Рошешоне, которую проводят возле моря или реки. Название церемонии — цитата из книги пророка Михи: «И Ты выбросишь в пучину морскую все грехи наши».

65

Гой — обозначение нееврея (неиудея в иудаизме). Встречается в обиходной речи в значении «иноверец».

66

Караимы — последователи возникшего в VIII веке в Багдаде учения, доктрина которого основана на отрицании раввинистическо-талмудической традиции. Крымские, литовские и польские караимы являются особыми этнолингвистическими группами.

67

Тракай (до 1939 г. официально назывался Троки, на идише — Трок) — районный центр в Литве. Расположен рядом с Вильнюсом.

68

Хахам — в библейский период ученый и мудрец. В современном контексте: знаток Закона.

69

Ошмяны (белор. Ашмяны, лит. Ašmena) — город в Гродненской области Беларуси. Находится в 52 км от Вильнюса и в 133 км от Минска.

70

Трефное (от идиш, «трейф» — буквально: «некошерный», от иврит, «трефа» — буквально: «растерзанное») — пища, напитки или продукты, запрещенные в употребление Законом.

71

Кошерное — пища, напитки или продукты, разрешенные в употребление Законом.

72

Зажжение субботних свечей — заповедный ритуал, прописанный в Талмуде.

73

Моэл — человек, осуществляющий обрезание младенцев, геров, взрослых, которым не сделали обрезание. Гер — нееврей по рождению, принявший иудаизм (прошедший гиюр) и ставший евреем.

74

«За обрезание денег не брал» — обеспеченные евреи могли участвовать в обряде обрезания не ради заработка, а ради благочестия.

75

Внук Аарона Пинхас пронзил копьем израильтянина и приведенную иноплеменную женщину и смягчил этим гнев Бога на народ Израиля (Бемидбар, 25:1-13). — Примеч. перев.

76

Агудасники — члены религиозно-общественной организации «Агудас Исроэль».

77

Мизрахники (мизрахи) — фракция консервативных сионистов, образовавшаяся в 1902 году.

78

Кришме (от древнеевр. «Криес Шма») — чтение молитвы «Шма» («Слушай»). Кришме входит в состав утренней и вечерней молитв, ее также произносят перед отходом ко сну.

79

Минха (буквально: «дар», «приношение»), предвечерняя молитва, одна из трех ежедневных молитв еврейской литургии, включающей также утреннюю (Шахарит) и вечернюю (Маарив).

80

Тышкевичи — род Великого княжества Литовского. Фамильные загородные дворцы и городские резиденции были возведены Тышкевичами в Логойске, Варшаве, Паланге, Кракове, Лентварисе, Троках, Вильне.

81

Три субботние трапезы — сакральная традиция, выполняемая в шабат (в субботу). Первая трапеза устраивается в пятницу вечером, вторая после утренней субботней службы, третья — перед заходом солнца (субботним вечером).

82

Авдола (авдала; буквально: «разделение») — бенедикция (краткая молитвенная формула), произносимая во время вечерней молитвы на исходе субботы или праздника.

83

Ханания, Мисаэль и Азария — «три отрока в пещи огненной». Иудейские юноши в вавилонском пленении, друзья пророка Даниила. По преданию, их бросил в огонь царь Навуходоносором за отказ поклониться идолу, но они были сохранены архангелом Михаилом и вышли из печи невредимыми.

84

Миква — водный резервуар для омовения (твила) в целях очищения от ритуальной нечистоты.

85

Таннай — титул законоучителей I–II вв. В Талмуде этот термин употребляется для того, чтобы отличить мудрецов этого периода от предшествовавших им законоучителей и от последовавших за ними амораев.

86

Наси — глава патриархальной семьи, клана, племени или государства; глава одного из колен Израилевых.

87

Рабан Гамлиэль (Рабан Гамлиэль бен Шимон а-Закен (Старший), в христианской традиции Гамалиил) — ученый раввин, один из основателей талмудического иудаизма.

88

Паройхес (парохет) — завеса, закрывающая место для хранения свитков Торы. Обычно делается из дорогих тканей и украшается вышивкой.

89

«Эйн Яаков» (буквально: «Источник Иакова»). Антология талмудической агады, составленная Яковом ибн Хабибом (1445–1515).

90

«Хошен Мишпат» — сборник законов судопроизводства, гражданских прав, правил взаимоотношения между людьми, решений имущественных споров.

91

Хомец — зерна или любые продукты, полученные из зерен пяти видов злаков (пшеница, рожь, ячмень, овес, полба), при приготовлении которых в тесте произошел процесс брожения.

92

Эсрог (этрог) — цитрусовый плод, один из четырех предметов, используемых в ритуале праздника Суккос.

93

Лулав (буквально: «побег», «молодая ветвь») — нераскрытый веерообразный пальмовый побег, необходимый для ритуала во время утренней литургии праздника Суккос.

94

Глубокое, Вашилешки, Леванешки, Эйшишки — города и поселки в Белоруссии и Литве, имевшие большой процент еврейского населения.

95

Любавичи — поселок в Смоленской области России, в Руднянском районе. С приездом в него в 1813 году рабби Дов-Бера, представителя хасидской династии Шнеерсон, Любавичи стали центром учения Хабад, одного из центральных течений в хасидизме.

96

Трактат «Ношим» («Нашим»; буквально: «Жены») — раздел Талмуда.

97

Ахройним — поздние раввинистические авторитеты, раввины и законоучители, жившие уже после создания «Шулхан орух».

98

Ошер бен Иехиэль (1250–1327) — выдающийся раввинский деятель.

99

Гершом бен Иегуда Меор а-Гола (960?-1028?) — талмудист средневековой Германии, духовный отец ашкеназского направления в Галохе. Ашкеназские ученые уделяли больше внимания изучению Талмуда и толкованию священных текстов, нежели попыткам систематической кодификации Галохи или созданию обобщающих норм.

100

Радбаз (Аби-Зимра, Давид бен-Соломон) (1479–1589) — верховный раввин египетских евреев в XVI в.

101

Раши (акроним имени Соломона (Шломо) Ицхаки) (1040–1105) — знаменитый французский раввин, величайший средневековый библейский экзегет и истолкователь Талмуда.

102

Тойсфес (тосафот; буквально: «прибавления») — критические и объяснительные глоссы к Талмуду. Тосафисты, авторы Тойсфес, подвергают тексты аналитическому и критическому разбору, давая им новое освещение.

103

Рамбан (акроним имени Моисея бен Нахман Геронди Нахмани) (1194–1270) — знаменитый испанский талмудист и законоучитель, библейский экзегет, философ, каббалист, врач.

104

Рашба (акроним имени Адрет Шломо бен Авраам (1235–1310) — комментатор Талмуда, авторитет в области Галохи.

105

Имеется в виду введенный Гершомом бен Йегудой запрет многоженства.

106

Алфаси Ицхак бен Яаков (1013–1103) — кодификатор религиозно-юридических установлений. Считается крупнейшим галохическим авторитетом XI века.

107

Имеется в виду Великий Синедрион — верховный орган политической, религиозной и юридической власти у евреев Эрец-Исраэль. В период римского господства, до Второго разрушения Храма, Великий Синедрион находился в Иерусалиме.

108

Вавилонский Талмуд — создавался вавилонскими амораями в III–VII вв. Книга включает значительную часть учения законоучителей Эрец-Исраэль. Амораи — создатели Гемры, действовавшие в период после завершения Мишны (то есть в начале III в.) и вплоть до завершения как Иерусалимского (IV в.), так и Вавилонского (V в.) Талмуда.

109

Софрим (буквально: «писцы») — первоначально термин обозначал должностных лиц, в чьи обязанности входит чтение и письмо. В Талмуде содержится трактат Софрим, подробно излагающий правила переписывания Торы.

110

Рабад (Авраам Галеви ибн-Дауд; 1110–1180) — философ, астроном, историк.

111

Махаршал (Лурия Шломо бен Иехиэль; 1510–1573) — посек (ученый, занимающийся решениями практических проблем Галохи) и комментатор Талмуда.

112

Шофар — ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога барана или козла.

113

Шхина (буквально: «пребывание», «проживание») — в Талмуде и раввинистической литературе Божественное присутствие, одно из имен Бога, означающее имманентное присутствие Бога в мире.

114

Плач Иеремии (книга Плача) — пять элегий, в которых оплакиваются падение Иерусалима и иудейского царства, опустошение Иудеи и увод народа в плен вавилонским царем Навуходоносором (в 587/6 г. до христианской эры).

115

Новогрудок (белор. Навагрудак, Новаградак) — город в Гродненской области Беларуси.

116

Имеется в виду жительница Вильно Двойре-Эстер, продававшая хлеб и печенье. Однажды она собрала пожертвования у рыночных торговок и стала выдавать беднякам беспроцентные ссуды, которые они — по пятачку в неделю — постепенно возвращали. Со временем в ее благотворительном фонде набралось семнадцать тысяч рублей, и сотни бедняков получали ссуды из этих денег.

117

Кварта — единица объема жидкостей. Польская кварта равна 1 литру.

118

Лехаим — «За жизнь!». Традиционный еврейский тост.

119

Тишебов (Тиша бе-ав; Девятое ава) — традиционный день траура и поста в память о разрушениях Первого и Второго храмов в Иерусалиме.

120

Штраймл — головной убор женатого мужчины, шапка с бархатной тульей, отороченной мехом, надеваемая по субботам и праздникам.

121

Бар мицва (буквально: «сын заповеди») — мальчик, достигший возраста 13 лет и одного дня и считающийся физически взрослым, а потому правомочным и обязанным исполнять все религиозные заповеди. Термин «бар-мицва» употребляется и для обозначения события, знаменовавшего вступление мальчика в религиозное и правовое совершеннолетие.

122

«Шма, Исраэль» (буквально: «Слушай, Израиль!») — еврейский литургический текст. Декларирует единственность Бога, любовь к Нему и верность Его заповедям.

123

Кол нидрей (буквально: «Все обеты») — провозглашение отказа от обетов, зароков и клятв, относящихся только к давшему их. Произносится раз в году в начале вечерней молитвы в Йом Кипур.

Content

Хаим Граде
Безмужняя
Роман

От автора

Белошвейка Мэрл

Кладбищенский хазан сватается

Раввин из двора Шлоймы Киссина

Реб Ошер-Аншл — раввин по разводам

Полоцкий даян

Тихая молитва

Новое испытание

Раввинша Эйдл

Разрешение

Вышла замуж

Реб Лейви велит молчать

Симхас-Тойре

Пощечина в городской синагоге

Восстание в синагогальном дворе

Мойшка-Цирюльник подбивает улицу на бунт

Моэл Лапидус призывает молельни к бунту

Сумасшедшая дочь

Делегация у раввина

Меж двух огней

Реб Довид Зелвер не раскаивается

Реб Шмуэль-Муни с улицы Стекольщиков

Раввинский суд

Заседание раввинского суда

Один против всех

Оглашение

Отлученный

Калман-баран

В шинке

Добрые друзья

Прочь из дома

Сестры

Семья приняла сторону Цирюльника

Айзикл Бараш

Угол для ночлега

Старая любовь не ржавеет

В ожидании

Любовник

Месть

В роще

Муж и жена

Раздор усиливается

Город бурлит

Реб Лейви Гурвиц не боится

Двое похорон

Реб Довид бежит спасать реб Лейви

Кровные враги

Циреле

Отказался от должности

После семидневного траура

Примечания