Жанна Александровна Браун

Переправа

Глава I

Порошковое масло, ватный напильник… Вам не смешно, дорогой комиссар? Отчего же, в этих парадоксах не меньше истины, чем в вашем напутствии: «Солдатская наука немудрая». Глубину вашего заблуждения я постигаю ежедневно собственным хребтом даже на мелочах… Впрочем, здесь, как на другой планете: то, что по штатским меркам кажется несущественным, в армии оказывается деталью, без которой не существует весь механизм. Например, пуговица… Знаете ли вы, дорогой Виктор Львович, как нужно пришивать пуговицы на шинель? Не ухмыляйтесь в бороду и не сочтите впопыхах, что у вашего ученика сузился кругозор. Пожалуй, он даже несколько расширился…

Итак, берем шинель, размечаем линеечкой определенное уставом расстояние между пуговицами и от борта, а затем прокалываем шилом дырочки в сукне. В эти отверстия вставляем ушко пуговицы. С внутренней стороны шинели вставляем в это ушко серую тряпочку и уж ее-то, сердечную, пришиваем к шинели намертво. Можете быть уверены, комиссар, с первого раза наш старшина прапорщик Петренко не сорвал, а буквально сдул пуговицу с шинели, как пушинку. Зато во второй раз я постарался, и Петренко по этому поводу произнес речь:

— От теперь по науке — клещами не оторвешь. И сидит красиво, как влитая! Чтоб ты знал, молодой, красота воинской одежды — это тебе не какая-нибудь эстетика. Это внешний вид!

А портяночку, комиссар, вы сумеете намотать так, чтобы между вдохом и выдохом успеть сапог натянуть?

Коля Степанов толкнул Ваню локтем в бок.

— Очнись, служивый.

Из каптерки вышел старшина и остановился возле бачка с водой, окидывая хозяйским взглядом казарму, где несколько десятков молодых солдат одолевали азы солдатской науки. Ваня поспешно схватил портянку и принялся неумело наматывать на ногу. Мягкая фланель оказалась своенравной, и Ванина нога стала походить на растрепанную тряпичную куклу.

— Белосельский, я ж тебе показывал, как по, науке, — с обидой сказал старшина, — городской парень, а такой непонятливый… Ну-ка, давай по новой, да не спеши, не спеши… Сноровка сама придет. Сначала встряхни ее. Чтоб ты знал, молодой, портянку всегда надо встряхивать, даже новую — вдруг да щепочка какая зацепилась или же крошка… Не приведи беда — всю ногу в походе сотрешь. И всегда зазор впереди оставляй, чтоб пальцы не мерзли.

Старшина говорил наставительно и громко, чтобы слышала и мотала на ус вся рота молодых. Коле Степанову «немудрая наука» давалась легко, и поэтому у него оставалось свободное время для осмысления новой действительности.

— Товарищ прапорщик, я читал, что все армии мира шерстяные носки носят, а мы все по старинке. Почему?

— Это ихнее личное дело, — невозмутимо сказал прапорщик, — и не нам с них пример брать, понял, Степанов? А чтоб ты знал, молодой, объясню на пальцах: носки не так гигиеничные — это во-первых, а во-вторых, носки протерлись — пятка голая: натер или отморозил… В походных или же боевых условиях носки солдату штопать некому, да и некогда. А портяночку намотал и… вперед, вооруженные силы! И в-третьих, для боевой готовности портянку намотать быстрее, чем надеть носки.

И старшина с достоинством удалился в каптерку. Ваня улыбнулся.

— Усвоил, молодой? То-то же… Наш старшина мудр и не ленив: натаскивает нас, как щенков, и тычет мордой в лужицы, которые мы пускаем по незрелости.

— Ничего, переживем для пользы дела, — сказал Коля. — Иван, а ты на гражданке тоже был таким… задумчивым?

Ваня удивленно взглянул на друга.

— Что за фантазия?

— Посмотри на себя со стороны. Как улитка — весь в себе…

Ваня рывком натянул сапог и встал. Громы планетные! А он-то был уверен, что его беседы с комиссаром незаметны для окружающих. Не учел, что в казарме, как на рентгене — ничего не скроешь…

— Не бери в голову, Степаныч. Просто… просто хочется иногда поговорить с умным человеком.

Коля иронически хмыкнул.

— С собой?

— Нет. С комиссаром. Я как-то рассказывал тебе о своем мастере в ПТУ. Знаешь, я бы хотел тебя и Мишку с ним познакомить. Увидели бы сами, что это за человек.

— Годится, — сказал Коля серьезно, — не пройдет и двух лет, как мечта твоя исполнится.

Они рассмеялись. Из умывальной выскочил Мишка, зябко потирая красные от холодной воды руки. В черных кудрях сверкали капли воды.

— О чем смеетесь, товарищи? — спросил он, усаживаясь рядом с друзьями на табуретку.

— Иван хочет познакомить нас со своим комиссаром, — сказал Коля.

— Я готов. Когда?

— Так всего… через два годика.

Вопреки Ваниному ожиданию, Мишка не засмеялся. Он сунул кисти под мышки и философски изрек:

— Два года, воины, — это вам не воробей чирикнул. Сквозь них еще пройти надо, не теряя лица.

— Сквозь? А обойти? — спросил Ваня.

— Попробуй.

Кстати, дорогой комиссар, совсем запамятовал представить вам моих новых друзей: Колю Степанова и Мишку Лозовского. Я познакомился с ними на пересыльном пункте. Не знаете, что это? Попытаюсь объяснить…

Представьте себе типичную для пятидесятых годов двухэтажную казарму желтого цвета с неимоверным количеством подсобных помещений: гаражи, ларьки, медчасть и прочее. Перед желтым зданием плац, расчерченный белыми линиями и кругами для строевых занятий. Из райвоенкоматов города новобранцы прибывают сюда на автобусах или электричках, а из других областей и республик по железной дороге.

Когда прибывает очередная партия, строгий плац превращается в громадный вокзал: многолюдье, толчея, разноголосица… но при этом — в вокзал с четким порядком. При всем гаме и толчее народ движется группами и в определенную сторону. Все это напоминает некий механизм с огромным количеством шестеренок, существующих независимо друг от друга, но выполняющих строго определенные роли.

Так вот, Виктор Львович, пересыльный пункт — это место, где формируются команды для частей. Оттуда приезжают офицеры, выстраивают команду и начинают задавать вопросы: откуда, как, что… В основном представители частей интересуются парнями, имеющими твердую специальность. Могу вас порадовать: выпускники ПТУ в армии в чести.

С Мишкой и Колей мы разговорились, когда формировалось пополнение в инженерный полк. Знаете, комиссар, это было удивительным везением, что на том шумном, разноязычном базаре мне встретились именно Коля Степанов и Мишка Лозовский…

Коля — редкий умница, прирожденный технарь. Но технарь особый: с медицинским уклоном. Эксплуатация здоровых машин его не интересует, а вот покопаться в изуродованном механизме, собрать его буквально по частям и довести до кондиции — праздник сердца. Он рассказывал, что лет до четырнадцати на улицах не видел людей, только машины. За этот перекос в сознании его и отчислили со второго курса Московского автодорожного института: Коля считал все общеобразовательные лекции лишними и посещал только специальные.

Чтобы закончить Колин портрет, скажу, что он высок, тонок в кости, глаза имеет зеленовато-серые, а брови темные, и летят они от переносицы к вискам прямыми линиями. В общем, комиссар, представьте себе лицо энергичного, волевого человека с твердым ртом и резко очерченными скулами — это и будет Коля Степанов. Да, характерная деталь: Колино лицо всегда освещено изнутри работой мысли. Без этой детали портрет будет неполным. И еще: он болезненно честен. Для Коли что-то пообещать и не сделать или не сдержать слово — немыслимо.

Мишка Лозовский внешне напоминает оскудевшего испанского гранда, у которого от былого великолепия остались только смоляные кудри, взрывной характер, всегда равно готовый к веселью и штыковой атаке, да глубокий бархатный баритон, которым Мишка навсегда покорил сердце нашего старшины прапорщика Петренко. Коля утверждает, что старшина, слушая Мишку, прослезился. Я этому не верю. По-моему, наш старшина может заплакать только по приказу полковника.

В отличие от немногословного, сдержанного Коли, Лозовский треплив и искренен, как первоклассник. Для него понятие «дружба» включает в себя все: еду, юмор, работу, книги, жизнь… Через несколько часов нашего знакомства Коля, обладающий редким даром с ходу определять в человеке главные качества, сказал, скорее всерьез, чем в шутку, что Мишка Лозовский вправе говорить о себе не «я», а «мы».

Лозовский тоже бывший студент инженерно-строительного института, выставленный с третьего курса за полный завал весенней сессии. Это официально. А неофициально — за необыкновенную безответную любовь к одной коварной блондинке из Ниточки, простите, из Текстильного института.

Не ухмыляйтесь скептически, комиссар, это не скоропалительная дружба. Если мерить штатскими мерками, может, вы и правы, но в армии у времени счет иной. Достаточно провести в одной казарме сутки — и ты уже четко видишь, что за человек перед тобой. Я уже на себе испытал, что казарма, как рентген — все закоулки души высветит.

Теперь наша троица всегда вместе, даже в строю — мы почти одного роста. А ведь могли и не встретиться… Разминуться в днях, например. Тем более что Коля прибыл из Мончегорска, а Мишка призывался в Дзержинском районе. Или попасть в разные части, как получилось у нас с Федором Кузнецовым. Он служит неподалеку в отдельном батальоне, но увидеться нам пока не довелось. Вчера получил от него короткую весточку на тему: «Жив-здоров, чего и тебе желаю». Но Федор всегда был немногословен, а вот что происходит со мной, Виктор Львович? Какая-то дикая ерунда… Мысленно я беседую с вами часами, словно вы здесь и слышите меня, а сяду за письмо — ничего не получается: жалкие телеграфные строчки…

Помните, у нас в училище выступал писатель и рассказывал о прекрасном человеке — бригадире животноводов. Его бригада выдает ежегодно неимоверное количество мяса и молока, не имея в своих рядах лодырей и пьяниц. А когда писатель попросил бригадира рассказать о себе, о бригаде, — на все вопросы отвечал одним словом: «Работаем» — и мучился оттого, что не умеет интересно рассказать о себе столичному человеку. Так и я. Мечтаю к вашему возвращению из отпуска написать роман из своей новой жизни, но…

Иногда меня одолевают беспокойные мысли, комиссар. От прошлых веков осталось громадное количество частных писем, и не только великих людей. Историки плачут от счастья, выкапывая очередную берестяную грамоту с текстом: «Жена, пришли мне…». Еще бы — свидетельство прошедшей эпохи. А что достанется будущим историкам от нас — телефонные разговоры? Боюсь, комиссар, что эпистолярный жанр ушел в прошлое вместе с керосиновыми лампами.

Глава II

С комиссаром Ваня увиделся накануне отъезда. Он не знал, в какой именно день мастер уходит в отпуск, и каждый вечер, проводив Настю, давал себе слово, что уж завтра-то непременно выкроит несколько минут и забежит в училище к Виктору Львовичу.

Еще зимой вся группа знала, что сразу после выпускного вечера комиссар уйдет с друзьями в поход на байдарках по сибирским рекам. Это была его давняя мечта, но за три прошедшие года он так и не смог осуществить ее. Зимой и летом пестовал своих «красавцев», не решаясь доверить их другому мастеру даже на короткое отпускное время. «Вот ужо выпущу вас в люди, тогда и двинусь с легким сердцем», — говорил он.

После выпускного вечера прошла неделя, а Ваня все не мог попасть в училище. Дни были заполнены походами в военкомат, медкомиссиями, разговорами с матерью, приехавшей на эти дни из Москвы, и Настей… Главное, конечно, Настей. Его Аленушкой. «Ладно, — в конце концов решил он, устав терзаться, — если не застану — напишу из армии. Виктор Львович — человек, он поймет».

Но судьба оказалась милостивой к новобранцу. В последний день его гражданской жизни Настю неожиданно задержала дома мать. Почти на три часа. Ваня сначала огорчился, а затем сообразил: ведь это именно тот самый случай, в котором проявляется необходимость, — и помчался в училище.

Трехэтажный особняк петербургской постройки стоял в конце Шестой линии Васильевского острова, и из его окон была видна Нева. За время Ваниной учебы училище дважды ремонтировали, но цвет стен и весь антураж оставался неизменным. Директор училища свято верил, что постоянство цвета и обстановки создают в сердцах и памяти учеников незабываемый образ родного училища.

Прежде Ваня не раз посмеивался над причудой директора, а сейчас вдруг понял, как дорога ему эта узнаваемость: белые прямоугольники окон на кофейно-молочном фоне стен, строгий античный орнамент на фронтоне, кремовые прозрачные занавеси, зеленые бороды традесканций… Даже старательно отделанная под дуб парадная дверь и синяя стеклянная вывеска вызвали в душе теплоту и некоторое волнение. Там, за этой дверью, прошли три года его жизни. Самые трудные годы за все его восемнадцать лет. И пожалуй, самые счастливые. Там, за этой дверью, был сейчас его мастер. Был и будет всегда. Во всяком случае Ваня хотел в это верить.

Он невольно вспомнил свое первое появление в училище. Сейчас даже трудно вообразить, как растерян он был тогда и одинок… Все, что может случиться худого с человеком за многие годы, навалилось на него в то время разом: ссора с отцом, ссылка в ПТУ в Ленинград к дяде Боре, чтобы никто из их московского круга не узнал, что сын академика Белосельского бросил девятый класс и в наказанье определен в ПТУ; откровенная неприязнь к нему ребят в группе первые месяцы… Да и многое другое, о чем и вспоминать не хочется.

Отец, конечно, был уверен, что Ваня и месяца не выдержит в училище — не та закалка, хлебнет трудовой жизни и запросит «пардону». Кто знает, как бы оно вышло, если бы в группе оказался другой мастер, а не Виктор Львович Шалевич. Комиссар. Человек, который прочно поселился в его сердце, потеснив многих…

Комиссар сидел в мастерской за своим столом нахохленный, кутался в теплую замшевую курточку, хотя в помещении было жарко, и мрачно перебирал казенные бумаги, оставшиеся после выпуска их знаменитой двадцать пятой группы.

Ваня улыбнулся и лихо, как полагается новобранцу, отбарабанил:

— Товарищ мастер, слесарь-ремонтник Иван Белосельский приветствует вас!

Комиссар взглянул на него исподлобья и буркнул:

— Я ждал тебя.

Ваня удивился. Разве они договаривались на сегодня? Еще утром он и не предполагал, что Настю задержат дома… Потом до него дошло, что Виктор Львович имеет в виду не какое-то определенное время, а все эти дни. Значит, все дни, пока он собирался и уже решил было, что не сумеет зайти и напишет из армии покаянное письмо, Виктор Львович приходил в мастерскую и ждал. Ждал, когда же его ученик вспомнит о нем…

Полный раскаяния, Ваня тут же забыл о беге времени и Насте, которая скорее всего уже ждет его возле метро. Ему захотелось рассказать мастеру, как все это время он помнил и рвался к нему; объяснить, как много он, мастер, комиссар, сделал за эти три года для ребят и для него; заверить, что как бы ни разбросала судьба парней по стране, что бы ни случилось с ними в дальнейшем, Виктор Львович навсегда останется для них тем комиссаром, которого они сами признали в нем с первых дней учебы. И молчал. Боялся, что все эти верные и нужные сейчас слова, произнесенные вслух, прозвучат как-то не по-мужски…

Комиссар спрыгнул с помоста, на котором стоял его стол, и встал перед Ваней в привычной боевой позе: уперев руки в бедра и расставив длинные ноги в кроссовках.

За эти три года Ваня здорово вырос, но и теперь комиссар был выше почти на голову.

— Когда? — все так же хмуро спросил комиссар.

— Завтра. В восемь ноль-ноль. С котелком и ложкой.

Комиссар не отозвался на шутку, чего с ним на памяти Вани еще не случалось. Значит, разобижен всерьез.

— В Москве был?

— Не успел. Мама сама приехала проводить.

— А отец?

— В Швеции на симпозиуме.

Ваня вытащил из кармана сигареты и с вопросительной улыбкой взглянул на комиссара. Так открыто он решился впервые с той памятной встречи три года назад, когда комиссар небрежным жестом выбросил Ванины сигареты в урну. Виктор Львович тоже вспомнил давнюю историю и усмехнулся:

— Нахал ты, братец, что характерно… А впрочем, теперь ты сам большой. Валяй. Но только не в мастерской.

Это правило было железным, и ребята никогда не нарушали его даже в отсутствие мастера.

Они вышли на площадку перед мастерской и уселись рядком на спинку бывшей садовой скамьи, от которой остались чугунный каркас и две деревянные планки вверху. Никто не помнил, как и когда попала она на второй этаж производственного корпуса, но поколения пэтэушников в перерывах и после занятий выясняли на ней отношения, обсуждали международные проблемы, вопросы любви и шансы «Зенита» попасть в шестерку сильнейших.

Комиссар потрогал бороду, пропустил рыжеватые колечки между пальцами и сказал в раздумье, точно мыслил вслух:

— Послушай, Иван. Ты был моим учеником… Теперь ты знаешь о нашем деле примерно столько же. Но ты — мой ученик. Ты обязан обогнать меня, понимаешь?

Ничего себе — поворот! Ваня иронически хмыкнул.

— Вас? Думаете, это возможно?

— Конечно, непросто, — согласился комиссар, — а ты напрягись. Захочешь — сможешь, что характерно. И учти, пока это программа-минимум.

— Та-ак, — ошеломленно протянул Ваня, — а какова же тогда программа-максимум?

— Поговорим, когда вернешься из армии.

— Понятно…

Ваня вся еще не мог прийти в себя. Он не был готов к такому разговору. Интересно все же, что задумал этот непредсказуемый комиссар сотворить с ним в будущем, даже не поинтересовавшись, есть ли у человека собственные планы… И осторожно спросил:

— А все-таки?

— Я сказал: поговорим, когда вернешься. Ну ладно, скажу суть: хочу видеть тебя счастливым. Устраивает?

— Вполне. Хотя счастье, говорят, вещь эфемерная.

— Смотря для кого. Для меня вполне конкретная. Помнишь, как мы однажды определили, что такое счастье?

— Помню, конечно. Стать в своем деле незаменимым. Но это было давно, а…

Ваня запнулся, подумав о Насте. Комиссар тогда утверждал, что только высокий профессионализм делает человека счастливым. А все остальное — приложение к главному. Значит, Настя — приложение? Ерунда какая-то…

— Скажите, Виктор Львович, вы по-прежнему считаете, что человек может быт счастлив только работой? А… ну, скажем, личная жизнь… как без нее?

— Поверь мне, Иван, может, — твердо сказал комиссар. — Понимаешь ли ты, что в нашей жизни характерно… Без настоящего дела, без знания своей необходимости любовь самой прекрасной женщины не сможет сделать мужчину счастливым… во всяком случае надолго. Женщине личная жизнь еще может заменить все, а мужчине нет. Это аксиома. Кстати, и любить такого мужчину настоящая женщина не сможет. Влюбиться ненадолго — пожалуй, а любить — нет. И это тоже аксиома. Вот и делай вывод сам, если хочешь счастья.

Ваня невесело усмехнулся.

— Парадокс: не хочешь потерять любовь — вкалывай на производстве.

Комиссар расплылся в довольной улыбке.

— Вот так, красавец. Жизнь мужика тем и характерна, что с каждым годом задача усложняется и решать ее нужно самому.

— К сожалению, Виктор Львович, сейчас меня ждет армия, а не завод. Насчет вкалывать придется немного подождать.

— Ошибаешься, мой друг, — горячо сказал комиссар, — и на заводе, и в армии вкалывать нужно одинаково, в полную силу, что характерно. Только тогда все, чему я учил вас, обретет не только профессиональный, но и гражданственный смысл. И потом, Иван, я уверен, что каждый, кто служит в армии, как бы отдает свой долг тем, кто сражался с фашизмом… Пока не отслужил — должник. Ты понимаешь меня, Иван?

Комиссар яростно затеребил бороду, словно рассердился на некоторую высокопарность, прозвучавшую в его речи.

— И еще одно… прими в порядке совета. В армии, как в любом коллективе, есть свои правила игры. Хороши они или с твоей точки зрения плохи, но они есть и сложились не вчера. Столетиями отрабатывались, что характерно. Постарайся их понять. В конце концов, ты же не станешь играть в баскет по хоккейным правилам, верно?

Комиссар был беспокойно многословен, точно наставлял в дорогу неразумного. Ваня нахмурился. Он понял, чем вызвана тревога комиссара: не может забыть Ванин приход в училище. И поспешил успокоить:

— Все будет в порядке, Виктор Львович. Имеем кое-какой опыт на эту тему.

Комиссар виновато улыбнулся:

— Не обижайся. Все ловлю себя на мысли, что чего-то я вам недодал, что-то важное упустил, недосказал… Вот и пытаюсь наверстать.

Ваня украдкой взглянул на часы и спрыгнул со скамейки. Настя ждет, и нет у него больше ни одной свободной минуты.

— Виктор Львович, возьмите Сергея Димитриева в свою группу.

— Он уже подал документы?

— Подаст. Давно решено. Так возьмете?

Комиссар не ответил. Он смотрел мимо Вани в окно на лестничной площадке. Ваня обернулся. Во дворе на бревнах, обхватив колени руками, сидела понурив голову Настя.

— Два года не срок, — сказал комиссар, — пролетят незаметно, да и солдатская наука немудрая — освоишь. Главное, служи без дураков, с душой.

Ваня кивнул. Мудрая или немудрая, а осваивать придется. Слава богу, не на всю жизнь, а на каких-то два года. Можно и потерпеть.

— Спасибо, я постараюсь. Буду выполнять все, как положено, но душу вкладывать… Извините, Виктор Львович, душу я постараюсь сохранить. Да и зачем она армии?

— Ладно, — сказал комиссар, — тебе служить — тебе и решать. Смотри сам…

И Ваня понесся вниз. На переходе он задержал бег и взглянул вверх сквозь частую решетку ограждения: комиссар сидел в той же позе, и на лице у него жила печаль.

Глава III

— Рядовой Белосельский, вы слышали команду?

— Извините, товарищ старший сержант, задумался…

На скуластом, загорелом лице сержанта отразилось такое изумление, словно Ваня вышел на построение в домашних тапочках.

— О чем, если не секрет?

— Да так… Ни о чем, товарищ старший сержант.

Сержант пристально смотрел на Ваню, точно решал в уме задачу с двумя неизвестными: что это — сознательное хамство или простодушие? Мишка горячо дышал Ване в затылок, готовый принять казнь вместе с другом. Но сержант неожиданно улыбнулся, вспомнив, видимо, что перед ним еще не солдат, а неотесанный штатский пень, с которого снимать и снимать стружку.

— Плохо, товарищ Белосельский, — назидательно сказал он, — оч-чень плохо! У солдата мозги должны быть всегда включены на внимание. Первая солдатская заповедь: знать свое место в строю и внимательно слушать команду. Запомнили, товарищ Белосельский?

— Так точно.

— Ну держись, Иван, за Вовочкой не пропадет, — обеспокоенно прошептал Мишка.

Вовочка — заместитель командира взвода старший сержант Зуев. Правда, Вовочкой солдаты называли его только за глаза — сержант не из тех, кто потерпит фамильярность. Он русоволос и голубоглаз, как большинство коренных новгородцев, и когда стоял перед строем, развернув широченные плечи, в нем чувствовалась древняя тяжеловесная сила новгородских ратников. Обычно Зуев не стеснял себя словами, особенно играя в волейбол — тут он мог высказать незадачливому игроку все, что в данный момент о нем думает, невзирая на чины и звания. Но когда Зуев чувствовал себя задетым, как командир, речь его становилась убийственно вежливой.

— Да и вид у вас, товарищ Белосельский… — Зуев развел руками, изображая высшую степень удивления. — Прошу прощения, но в данном случае трудно назвать вас рядовым. Солдат в строю — это же воин! Орел! А не какой-нибудь инвалид в обозе. Сапоги надраены, бляха надраена, ремень затянут. Пилотка на два пальца выше брови и чуть-чуть на правый глаз — молодцевато! Рота-а, поправить пилотки! Вот так… Ничего, ничего, со временем выработается автоматизм. Белосельский, даю две минуты, чтобы сапоги и бляха заблестели, как положено.

— Ну, что я говорил? — горестно шепнул Мишка.

Ваня помчался в казарму. За две минуты, щедро отпущенные Зуевым, сапоги можно привести лишь в относительный порядок, а для придания им настоящего вида и блеска у солдат существует целая наука: вначале сапоги надо высушить в сушилке или под батареей, затем намазать ваксой и снова высушить. После этого головки поливаются сладкой водичкой, чтобы на них образовалась пленка. Снова высушить и потом бархоточкой, бархоточкой… Но Ване было не до сапожной классики. Кое-как приведя сапоги и бляху в приличное состояние, он побежал на плац.

— Р-рота! Равняйсь! Рядовой Белосельский, по команде «равняйсь» смотрят на командира, а он всегда справа… Равняйсь! Сми-ирна!

Сержант взял под козырек и направился к командиру роты, наглядно демонстрируя молодым почти балетную красоту строевого шага.

— Товарищ старший лейтенант, первая рота для строевых занятий построена. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.

Сержант докладывал, нажимая на «о» и разделяя слова небольшими ритмическими паузами. Эти паузы превращали обыкновенный рапорт в торжество воинского ритуала. Вряд ли Зуеву были знакомы труды военных психологов, но его любовь к армии, со всеми ее установлениями и целями, подсказала ему, чем можно взять за душу молодых, строптивых, необученных. И строй замирает, покоренный значительностью момента.

Кстати, комиссар, а вы представляете себе, что такое строевой, он же парадный, шаг? Когда на разводе строевым шагом, да еще под оркестр, идет полк по двенадцать человек в шеренгу, как одна струночка, — душа замирает… На парадах не то. Там демонстрация силы, а здесь, где нет восторженных зрителей и праздничного декорума, — сама сила. И красота, если хотите. Мужская, требовательная красота братства. Но дается солдату эта красота многим и многим потом…

Вовочка ежедневно и истово гоняет нас, готовя к присяге. По-моему, он всерьез собирается за эти недели сделать из нас образцовых солдат. Вернее, за те часы, когда мы попадаем ему в руки. Помимо строевых и разных хозяйственных занятий, мы усердно изучаем уставы, знакомимся с частью, техникой, обилием солдатских специальностей. Должен вам сказать, что Вовочка также не чужд и теории.

— Строй дисциплинирует, — веско заявил он во время перекура, пресекая Мишкины разглагольствования о бессмысленности «шагистики». — Армия — это прежде всего дисциплина. И вам, Лозовский, не мешало бы это крепко запомнить. Умение ходить в строю вырабатывает у солдата чувство соседа, всего строя, обстановки: ты не один, не сам по себе, а часть коллектива. Твое «я» как бы сливается с общим «мы»…

И, заметив на наших физиономиях недоверчивые, ехидные усмешки, мгновенно переходит к практике:

— Рота! Становись!

Вовочка совершенно прав, комиссар, практика — лучшая проверка любой теории. В этом мы постепенно убеждаемся на собственном опыте.

Представьте себе, комиссар, белый от солнца бетонный плац. Синее небо без единого облачка. С трех сторон плац окружают разноцветные щиты с бравыми танкистами, летчиками, моряками и текстами, а за щитами море зелени. От берез, осин, тополей лежит на траве густая животворная тень. На газонах, отделенных от красных щебенчатых дорожек треугольниками беленого кирпича, трава растет мягкая, прохладная… а мы в тяжелых сапогах дружно топаем по середине плаца под беспощадным солнцем, подгоняемые не менее беспощадным сержантом.

Нога идет от земли на пятнадцать сантиметров, носок оттянут, частота ударов — сто десять в минуту. Пройдешь пятьдесят метров — живот начинает болеть. Немудрено: пресс работает с полной нагрузкой — любой живот убирается. Руки от груди и назад до упора. Голова поднята. Смотреть только вперед, иначе нарушишь строй. А если идешь в шеренгу, то есть впереди, — только глазами чувствуешь плечо соседа. Слышите, комиссар, плечо соседа!

Я чувствую плечи Мишки и Коли: они от меня справа и слева, и от их плеч идет ко мне волна надежности. Может быть, именно в этом чувстве надежности плеча товарища и заключена главная философия строя?

После строевой мы не смотрим друг на друга и вообще ни на кого. Куртки прилипают к спинам, пот течет из-под пилоток не струйками, а полноводными ручьями, ноги гудят, как телеграфные столбы, в наших некогда умных глазах отсутствует даже тень мысли… Мы мечтаем об одном — поскорее попасть в вожделенное место за казармой. Там, рядом со столовой три деревянные длинные лавки составлены покоем вокруг забетонированной ямы — полковой пепельницы. Там березы и тень. Там из длинноногого поильника бьет холодный прозрачный родник…

А неугомонный Вовочка требует:

— А ну, орлы, гляди веселей! Запевай!

Орлы квохчут, как мокрые курицы, недовольно и сварливо. Что за дела?! А сплясать не требуется? Но Вовочка твердо смотрит на Мишку, и… Мишка запевает. Первые слова вылетают из его пересохшей глотки с жестяным скрипом.

Не плачь, девчо-онка-а,

Пройдут дожди…

Через минуту мы яростно орем на Вовочку, на себя, на весь белый свет:

Солдат верне-отся,

Ты только жди…

И даже топаем в ногу. Не могу сказать, комиссар, что песня дала нам силу, но усталость перестала быть главным ощущением. Мы топали через весь плац и орали, а «старики», пробегая рысцой по своим делам, останавливались и смотрели на нас, скорее всего с жалостью, но нам-то казалось, что они завидуют нам — такие мы мужественные, пропыленные, дружные ребята!

Из окон казармы, со всех ее этажей выглядывали дневальные. Им тоже, конечно, было завидно, и поэтому они кричали Вовочке: «Эй, сержант, не мучай молодых!», «Давай, сержант, генералом будешь!»

Но нашему сержанту эти выкрики мимо уха. Наш Вовочка гордый человек и не суетится по мелочам. Он дает нам предметный урок трех «д», которые с его точки зрения составляют сущность солдата: достоинство, дисциплина, долг.

На этих же днях, комиссар, мы познакомились с командованием полка: полковником Муравьевым — командиром и подполковником Груздевым — замполитом.

Явление командиров новобранцам происходило торжественно, в клубе. Полковника Муравьева я до встречи видел не раз, издали. Он из кадровых. Знаете, комиссар, есть начальники, которые налетят шквалом, наорут, обидят крепким словом… и тут же забудут. Толку от такого начальника мало, но жить с ним спокойнее. Наш полковник, если верить солдатскому радио, никогда не кричит, тонко блюдет этикет в отношениях с подчиненными, но и ничего не забывает: ни плохого, ни хорошего. В полку его уважают и побаиваются. Я сам видел, как полковые прапорщики, хозяева продовольственных и вещевых складов, по зову полковника не идут, как обычно, вразвалочку, а бегут рысцой, подобрав животы.

Подполковник Груздев рядом с подтянутым, спортивным командиром, как массивная гора рядом со шпилем. Вообще на них любопытно взглянуть, когда они рядом. Если командир всем своим видом и манерами являет собой классический тип офицера, то замполит — хлебороб, лесоруб, одним словом, хозяин земли. Сеятель.

Жена замполита Светлана Петровна работает в полку библиотекарем. Я уже имел честь познакомиться с нею. Ничего не скажу — едкая женщина… Вам сродни, дорогой комиссар.

Встреча с командиром была недолгой. Он коротко рассказал о назначении полка, его ближайших задачах, затем извинился и убыл, как говорят в армии. А замполит повел нас в комнату боевой славы полка. Она тут же в клубе, на втором этаже. Там мы узнали, что в первые дни войны на базе понтонно-мостового полка был сформирован отдельный понтонно-мостовой батальон, от которого ведет славное происхождение наш инженерный полк. Знаете, комиссар, это наш полк зимой сорок первого года под огнем вражеской артиллерии переправил на понтонах танки из Невской Дубровки на левый берег Невы, на тот самый знаменитый Невский «пятачок». Помните, вы рассказывали, что ваш отец командовал ротой при захвате плацдарма, и если бы не подоспели танки, они бы все там полегли? У меня даже сердце екнуло, когда я узнал, кто переправил эти спасительные танки. Понимаете, комиссар, точно живая ниточка протянулась отсюда, из комнаты боевой славы, на тот «пятачок», где сражался ваш отец. А когда генерал Федюнинский вел наступление на Любань, наш полк ему в помощь перебросил через Ладогу целую танковую бригаду. По тонкому льду, в двадцатиградусный мороз!..

На следующий день нам показывали боевую технику полка: звенья на машинах, технику разведки, мостостроительные установки и другие механизмы. Я смотрел на все это и не мог отделаться от мысли: эту бы современную технику да тем понтонерам, которые в блокаду, в голод, холод, полуживые обеспечивали фронты… Как они только выдержали все это? А мы, комиссар, мы сумели бы так, как они: в голод, холод, под огнем врага?

Технику нам демонстрировал длинный и жилистый, как подъемный кран, майор. Речь его звучала примерно так:

— Что такое мостостроительная установка, товарищи? Это техника, которая строит низководные деревянные мосты. Допустим, товарищи, что в ходе войны навели наплавной мост. Боевая техника перешла на противоположный берег. После этого, товарищи, мост сворачивают и идут дальше. А пока мост стоит и техника идет, понтонеры выбирают место и строят низководный деревянный мост с помощью чего? Правильно, с помощью этих самых мостостроительных установок, товарищи. Потом наплавной мост сворачивают, а низководный остается. Есть в нашем парке еще металлический мост ТММ — это для узких препятствий и разных переплюек…

Переплюйками, комиссар, понтонеры называют мелкие речушки. По-моему, очень точно.

Честное слово, комиссар, я и не представлял себе, что в инженерном полку может быть столько специальностей для солдата: понтонеры, водители, разведчики, водолазы, связисты, радиотелефонисты, механики-водители гусеничных машин, механики-водители плавающих машин и так далее, вплоть до самых неожиданных: сапожника или писаря-чертежника.

Выбор велик, но мы с Колей и Мишкой твердо решили стать понтонерами — нести крест главного дела.

Понимаете, комиссар, танкисты, летчики, моряки, конечно, романтичнее. О понтонерах ни песен не поют, нет ни кинофильмов, ни легенд, но… танки, самолеты, крейсеры — это временное состояние человечества, а мосты вечны. Их будут строить, пока жива наша планета.

Глава IV

Итак, комиссар, завтра присяга.

В казарме суета. Парни отпаривают и подгоняют только что полученную парадную форму. Старшина Петренко придирчиво осматривает каждого, заставляя пройтись, повернуться, присесть… Некоторые щеголи ухитрились так ушить брюки, что не в состоянии нагнуться — швы лопаются.

Я отчетливо вижу, как старшина от подметок до околыша наливается страданием: нет в нас любезной его сердцу настоящей армейской выправки. Правда, строй мы держим отлично, благодаря потогонной школе имени старшего сержанта Зуева, но и только.

Сегодня у нас нет других занятий, кроме одного: быть внешне и внутренне готовыми к завтрашнему торжеству. Поэтому мы с утра торчим в казарме, приводя себя в порядок.

Кстати, Виктор Львович, я еще не рассказал вам, как выглядит помещение, именуемое казармой. Если честно, то оно чем-то напоминает мне пионерский лагерь, только порядка там было гораздо меньше. Представьте себе наш училищный спортивный зал с четырьмя рядами железных коек, заправленных голубыми байковыми одеялами. Возле каждой прикроватный коврик. Пол натерт красной мастикой. Кругом ни пылинки. Солдаты по казарме ходят в тапочках… Да, забыл, между койками тумбочки, в которых личные вещи сложены по единому образцу. Образцовая тумбочка стоит у входа в казарму, и возле нее бодрствует дневальный.

Картина видна? Правда, сегодня в казарме нет обычного порядка. Вместе с мундирами старшина принес кипу знаков различия, две пачки иголок и две бобины ниток: черные и зеленые.

— Всем понятно, как пришивать? — спросил он. — Для особо рассеянных повторяю: погоны на плечи, знаки различия родов войск — в петлицы. Увижу следы ниток — заставлю перешивать. Сто раз повторено и объяснено, что внешний вид воина должен соответствовать…

— Плакату, — с простецкой ухмылкой подсказал Юрка Зиберов и подтолкнул локтем самого простодушного на планете человека Рафика Акопяна: гляди, мол, как прапор взовьется… Рафик не понял и спросил удивленно, заикаясь на каждом слове:

— За-ачем толкаешь, а? Я па-па-па…

Солдаты грохнули смехом. Мы смеялись громче, чем следовало, сбрасывая напряжение, в котором пребывали с самого утра. Старшина терпеливо переждал хохот и невозмутимо закончил фразу:

— Уставу. И плакату тоже.

Зиберов подмигнул ребятам и сказал с тяжким вздохом:

— Ну и жизнь, мужики… Все по уставу: и спать, и жрать… А если кой-куда, тоже по уставу?

Старшина весь подобрался, точно приготовился к прыжку. Я думаю, мысленно он взял барьер.

— Чтоб вы знали, Зиберов, чтоб крепко запомнили: шуточки шутить можете надо мной, над кем угодно, если позволят, но устав — святое! В нем каждая строчка солдатской кровью оплачена. Не советую.

— Да ладно, старшина, — примирительно сказал Зиберов, — ну трепанулся от нечего делать… С кем не бывает?

— Не понял, — властно сказал старшина.

В казарме стало тихо… Мы перестали шить и уставились на застывшего посреди казармы старшину и старательно пришивавшего погон к парадному мундиру Юрку Зиберова. Одни смотрели с удивлением: чего, мол, нарывается? Другие хмурились, осуждая. Большинство же наблюдало за развитием неожиданного поединка со спортивным интересом. Я, конечно; знал, что верх должен взять старшина, иначе он не дослужился бы до прапорщика, но мне было интересно: как он это сделает?

Томительное молчание длилось несколько секунд. Возле бачка с питьевой водой маялся тощий остроносый недотепа Павлов, не решаясь поставить кружку на место. Внезапно Зиберов вскочил, уронив мундир на пол, вытянул руки по швам и, подражая Швейку, отбарабанил:

— Так точно, товарищ прапорщик. В армии шутить можно только над собой и еще над тем, кто позволит.

— Во, отчаянный, — завистливо прошептал кто-то сзади меня.

Зиберов продолжал стоять, выражая всей своей упитанной фигурой истовое внимание. Темные наглые глаза его преданно ели старшину: только прикажи — землю буду есть, на смерть пойду… И старшина отмяк. На его бесцветных сухих губах промелькнуло даже нечто вроде улыбки.

— Не резонный ты мужик, Зиберов, — с сожалением сказал он. — Садись, не маячь. Бегунов на соревнованиях видал? Так чтоб ты знал, молодой, кто из них с самого старта жилы в себе рвет — к финишу позади всех приходит.

— А вы кого имеете в виду, товарищ прапорщик, спринтеров или стайеров?

В голосе Юрки было подобострастное ехидство. Держу пари: он был уверен, что старшина не знает этих терминов.

— Тебя, — почти добродушно сказал старшина, не подозревая о западне. — Твоя дистанция долгая, молодой. Не надорвись.

И ушел.

— Абзац, Юрка, — с откровенным удовольствием сказал Мишка Лозовский. — По-моему, старшина тебя сделал.

Парни рассмеялись. Даже те, кто с высоты едва законченной десятилетки считал нашего прапорщика «сапогом».

Зиберов кинул в нашу сторону бешеный взгляд.

— Рано радуетесь, кореши…

В его тоне была откровенная угроза. Честно говоря, комиссар, до сих пор я не обращал на него особого внимания. Мне вполне хватало общения с Колей и Мишкой, да и свободного времени в обрез. Однажды Зиберов подошел было к нам, но Коля отшил его с непонятной мне брезгливостью. Мы с Мишкой тут же забыли этот эпизод, а Юрка, как теперь выяснилось, затаил обиду. Поэтому я и сказал примирительно:

— Что ты злишься? Сам нарывался, сам и получил. Все честно.

— О чем и речь, — подхватил Мишка, — прими, отрок, поражение, как подобает мужчине. Аминь.

Зиберов усмехнулся криво. Неизрасходованная на старшину злость все еще кипела в нем, переливаясь через край.

— Слыхали, мужики, — негромко, сказал он, обращаясь к тем, кто сидел рядом с ним, — слыхали, как за начальство тянут кореши? Вот так лычки зарабатывают.

Мишка рванулся к нему, как сухая петарда, но Коля Степанов успел схватить его сзади за брюки.

— Сдай назад.

— Он же ребят настраивает! Ты что, не слышал?

— Слышал. Не время.

— А по-моему, самое время, чтоб не нарывался.

— Перед присягой? — только и спросил Коля.

Мишка плюхнулся на табуретку.

— Иван, а ты что молчишь?

А что я мог ему сказать? Николай был прав. Не устраивать же переполох накануне присяги? Это был бы достойный финал курса молодого бойца…

А Зиберов торжествовал — последнее слово осталось за ним. Уверен, комиссар, он решил, что мы испугались. Мерки, как вы говорили, бывают разные: у нас одни, у Зиберова другие.

Согласитесь, комиссар, Коля — умница! Как он его почуял… Есть люди, которые о себе никогда не говорят прямо, все больше намеками, полуфразами. Как бы между прочим Зиберов успел внушить простодушным новобранцам, что сам он не так прост, как некоторые думают, что где-то наверху есть связи и если что… уж будьте спокойны, его в обиду не дадут. Да и природа сослепу, не иначе, наделила его ростом и мускулатурой, что в мужской среде всегда высоко ценится. Правда, открыто он еще не успел выступить, да и вряд ли осмелится — в армии с этим сурово, но недвусмысленными намеками на свой отчаянный характер исподтишка давит на психику тех, кто послабее…

Я иногда думаю, комиссар, неужели в повторяемости ситуации закон жизни? Опять судьба, как и в училище, не успев одарить меня друзьями, — одолжила и неприятелем. Для нравственного баланса, что ли? Не хочешь иметь врагов — не заводи друзей? Или это тоже входит в правила игры, о которых вы тогда говорили? В одном я уверен: с Зиберовым нам так просто не разойтись, не та натура. Хотя лично мне и он сам, и его хамское стремление к лидерству абсолютно безразличны.

Итак, комиссар, завтра присяга. Не могу сказать, что я очень волнуюсь, но весь день мне как-то не по себе. Точно сегодня я один, а завтра переступлю некий рубеж и стану совсем другим. Я, конечно, сознаю, что ничего подобного не произойдет, но чувство такое есть и от него не отделаться.

Ребята волнуются, учат на память слова присяги, и от их непрерывного бормотания кажется, что в казарме поселился громадный шмелиный рой.

После обеда Вовочка Зуев встал монументом возле бачка с водой и в тысячу пятьсот пятьдесят пятый раз заставил каждого протопать к нему через всю казарму парадным шагом, прижимая к груди швабру вместо автоматов, которые нам только завтра выдаст из оружейной старшина, и звонким голосом отдать рапорт. И мы орем, срывая от усердия глотки.

Даже Мишка Лозовский сегодня не балагурит, а после стычки с Зиберовым недовольно сник, дуясь на нас с Колей. Оживился он, когда в казарму запыхавшись влетел ушлый парень Сашка Микторчик с коробом разных новостей и сплетен.

День присяги — праздник для всей части. Оказывается, к нему готовимся не только мы. В этот день к новобранцам приезжают родные и знакомые и волокут с собой мешки съестного счастья, уверенные, что в полку солдат морят голодом. И новоиспеченные солдатики объедаются в этот день гостинцами, как в родительские дни в пионерских лагерях. Поэтому у большинства настоящая солдатская служба начинается на следующий день с очереди в медпункт из-за болей в животе.

Все эти сведения нам мрачно выложил старшина Петренко, пытаясь провести среди нас профилактическую работу.

— Не голодные ведь, чего на что ни попало набрасываться? В полку доктор пищу проверяет, а тут… везут что ни попадя, да еще с базара… Свой праздничный обед будет, по науке.

Сашка Микторчик тут же выдал нам свой богатый запас новостей. Он знал все: кто из начальства приедет завтра из округа, меню праздничного обеда, название кинофильма и фамилии артистов областной филармонии, приглашенных на праздник, что Вовочка Зуев перейдёт вместе с ротой в батальон, а начальник штаба полка майор Черепанов ушил в ателье брюки парадной формы — так похудел на последних учениях… Даже старшина был потрясен его осведомленностью, а Петренко удивить надо суметь.

Должен вам сказать, комиссар, что типов, подобных Сашке, мне еще встречать не доводилось. С первого дня Микторчик начал уклоняться от физической работы, жалуясь на боли в ноге, и усиленно хромал, чтобы все видели, как он страдает из-за жестокого радикулита, одолевшего Сашку с той поры, когда он с риском для своей молодой жизни спасал тонущих пограничников в ледовом море. Как попал в ледовое море к пограничникам сам Микторчик, он умалчивал.

Однажды мы спешно рыли траншею для укладки труб теплоцентрали. Мы вкалывали на солнцепеке, а Сашка, схватившись за поясницу, стонал в тени под березой. Иногда он сладко задремывал, и вместо стонов мы слышали безмятежный храп. В конце концов ребята не выдержали и прижали его.

— Хватит, — сказал Коля, — выкладывай, трепло, про пограничников и Ледовитый океан.

Сашка даже глазом не моргнул на «трепло». Честное слово, его незлобивость подкупала.

— Не могу, ребята, — с искренним сожалением сказал он, — государственная тайна. Сами должны понимать…

Мы повалились на землю от хохота. Это же надо — Сашке доверили государственную тайну! Да еще не было случая, чтобы Сашка, узнав новость, тут же не рассказал бы ее любому, кто захочет его выслушать. Вовочка Зуев при виде Сашки кривился, словно его тошнило, и находил ему любую работу, лишь бы удалить на время строевых занятий.

Впрочем, хватит о Сашке. В нем уже сейчас проявились черты легендарного сачка, и я предвижу, что за два года я еще не раз буду рассказывать вам о нем.

Незадолго до ужина Вовочка повел роту наводить порядок возле казармы: подмести дорожки, прочесать граблями газоны, проделать еще с десяток мелких работ, без которых немыслим праздник.

Нам с Колей и Мишкой досталась непыльная работа по очистке полковой пепельницы и побелка кирпичного бордюра вдоль центральной дорожки. Мы решили кинуть жребий, с чего начинать. Мишка вытащил две спички — сломанная означала пепельницу, но наше внимание отвлек от жребия шум моторов. Через КПП на территорию части въехал понтоновоз, а за ним запыленный ЗИЛ с фургоном. Понтоновоз тяжело прошел мимо, а у ЗИЛа внезапно заглох мотор. Водитель в черном рабочем комбинезоне поднял капот, покопался в нем и, кляня механиков в бога и турецкого султана, побежал в парк к ремонтникам.

— Тяни, Никола, — сказал Мишка, протягивая Степанову плотно прижатые друг к другу спички, но Коля не слышал его. Коля сделал стойку, как пойнтер, почуявший дичь.

— Товарищ старший сержант, можно я взгляну, что там? — буквально взмолился он.

Зуев усомнился.

— А можешь?

— Так я же генетический технарь! — вскричал Коля. Колины слова привели Зуева в веселое расположение духа.

— Валяй, — сказал он и, прислонив грабли к дереву, распорядился: — Рота, продолжай работу без меня.

Думаю, нашему Вовочке и самому не терпелось посмотреть, что там с двигателем. А может, ему осточертело возиться с нами и потянуло к настоящему делу?

Пока мы с Мишкой обсуждали этот вопрос, Коля с Вовочкой успели взобраться на машину, и нам оставалось созерцать только две пары ног в сапогах — остальное упряталось под капотом.

Когда водитель и механик прибежали из парка, Коля, ласково улыбаясь, вытирал руки ветошью, а Вовочка гордо сидел за рулем, и оба, как меломаны симфонический оркестр, слушали ровную мощную работу двигателя.

— Это, что же… это ты? — спросил водитель у Зуева.

— Нет, это молодой, — сказал Вовочка с гордостью.

— Котируется, — сказал механик, — водила?

— В автодорожном учился, — ответил Коля.

Зуев внезапно встревожился, спрыгнул на землю.

— Чего стоишь? Марш в роту — своей работы невпроворот.

— Ты чего? — обиделся механик. — Я в натуре…

— И я в натуре.

— Сам видишь, это же наш кадр. Эй, парень, подожди!

Коля остановился, посмотрел на Зуева.

— Я кому сказал? В роту — мухой!

— Ты чего тут раскомандовался?! — возмутился механик. — Думаешь, умней всех? Думаешь, не понимаю, почему ты молодого прогнал? Да я сегодня же у тебя его заберу, понял, нет?

Коля подбежал к нам.

— Мужики, надо Вовочку выручать.

Возле ЗИЛа ощутимо пахло скандалом. Вовочка держался пока с достоинством, но даже издали было видно, что предел его выдержки в опасной для механика близости. Наверное, в парке здорово не хватало генетических технарей, если механик так ярился.

Мишка внезапно толкнул меня в траву и завопил:

— Сержант! Зуев! Белосельский ногу сломал!

Вовочка оттолкнул механика с дороги и помчался к нам, тяжко бухая сапогами по гравию. ЗИЛ тронулся. Механик стоял на подножке и смотрел в нашу сторону. Может, он и заподозрил подвох, но Вовочка был уже выведен нами из критической ситуации.

Знаете, Виктор Львович, когда Вовочка бежал ко мне, я вдруг подумал: хорошо бы сообщение информбюро Сашки Микторчика оказалось верным и Вовочка будет нашим замкомвзвода после присяги.

Глава V

Они познакомились в приемной начальника Управления кадров, и Малахов обрадовался, узнав, что и Хуторчук получил назначение в тот же полк. И не только потому, что ехать к новому месту службы вдвоем веселее. Для Малахова полк, в котором отныне им предстояло служить, был не просто очередным местом службы, как для старшего лейтенанта Виталия Хуторчука, а самым первым в его жизни. Еще утром, направляясь в кадры, Малахов не только плохо представлял собственное появление в части в качестве офицера, но и страшился этого.

Страшился, несмотря на прошлогоднюю стажировку. Но тогда все было иначе. Он прибыл в часть не один, а с группой бывалых пятикурсников из других вузов на короткое время. Впереди были диплом, защита, отпуск…

Настоящая служба в армии туманно маячила в самой отдаленной, почти нереальной перспективе.

И вдруг — вот она: стоит только переступить порог КПП… Да что там переступить — еще до отпуска, едва получив предписание, он перестал быть хозяином собственных мыслей и поступков. Отпуск — маленькая отсрочка, амортизатор, чтобы не сорвалась резьба от резкой смены одной системы жизни на другую.

Друзья дома, коллеги отца да и сам Малахов сочли призыв в армию недоразумением. «Что ты там будешь делать, Борька, считать солдатские портянки? И на это потратить два года жизни? Это неразумно. Для страны важнее, чтобы ты занимался наукой. Во всем должна быть целесообразность…»

Все были уверены, что Петр Сергеевич не допустит, нажмет, тряхнет старыми связями, — по отношению к Малахову это будет только справедливо. Но… вмешалась мать.

Вот уж откуда он совсем не ждал опасности. Маленькая, тихая Екатерина Максимовна, незаметный библиограф Публичной библиотеки. Малахов в жизни не слышал, чтобы мать повысила голос или потребовала что-либо в категорической форме. Еще со школьных лет Малахов привык, что все вопросы, выходящие за рамки хозяйственных, решает отец — Петр Сергеевич Малахов, человек решительный и безапелляционный. Малахов был уверен, что отцовский характер выковала поэзия двадцатых годов, которой он занимался почти всю свою жизнь.

Когда Малахову минуло шестнадцать, Екатерина Максимовна сама и незаметно отошла в его жизни на второй план, считая, что сыну для воспитания характера нужна твердая мужская рука. Поэтому, когда отец и сын затевали споры о прочитанной книге, научной гипотезе или строили планы будущего, мать не вмешивалась. Сидела тихонько рядом с вязанием или штопкой в руках: то одобрительно кивая, то улыбаясь острому слову, то уходя в себя, если в разговоре ей что-то не нравилось. Малахова всегда поражало, как отец, увлеченный спором, чутко улавливал малейшую смену настроения матери. Стоило ей на секунду замкнуться, он тут же замолкал и вопросительно смотрел на нее:

— Катюша, что-нибудь не так?

Мать кивала, стесняясь сына. Оберегала авторитет отца.

— Наша мама, — сказал как-то отец во время традиционной прогулки перед сном, — наша мама, как лакмусовый индикатор на порядочность. К сожалению, ты еще не способен оценить по-настоящему это ее редкое качество.

Отец заблуждался. Малахов всегда нежно любил мать, а с годами научился прислушиваться к ее мнению. Если бы не это, то дальнейший ход событий получил бы иное развитие. Даже отец тогда взбунтовался, правда, в первый и скорее всего последний раз.

Естественно, что перед защитой диплома Петр Сергеевич и его друзья развили бешеную деятельность в надежде получить для Малахова отсрочку. Где-то были проведены предварительные переговоры, кто-то кому-то позвонил, и обещание было получено. Малахов спокойно готовился к защите и занялся вплотную английским.

В день защиты мать накрыла стол в отцовском кабинете, что бывало редко и по особо торжественным случаям. Отец разлил шампанское, поднял бокал и торжественно объявил, что с призывом Малахова в армию все улажено к общему удовольствию.

— Это мой тебе подарок, сынок. Надеюсь, что ты так же блестяще сдашь и кандидатский минимум. Катюша, давай выпьем за нашего будущего аспиранта, а затем и… ну, ладно, не будем предвосхищать события.

— Петя, выслушай меня, пожалуйста, — попросила Екатерина Максимовна, — ты только не волнуйся и… не сердись. Боренька должен идти в армию.

Петр Сергеевич поперхнулся шампанским и поспешно поставил бокал на стол. Как большинство ярких блондинов, он краснел мгновенно, точно вспыхивал.

— Опомнись, Катя! — закричал отец. — Ты сошла с ума! Разве сейчас война?!

Малахов вскочил. Отец мог кричать на коллег, на него, критикуя или восхищаясь, но на мать… Такого в доме еще не случалось.

Екатерина Максимовна осторожно поставила бокал рядом с отцовским, но рука ее дрогнула и стекло тихонько звякнуло.

— Слава богу, сейчас нет войны, — едва слышно сказала она, — но ты забываешь, Петя, что наш сын мужчина. Взрослый, образованный мужчина… В моей семье мужчины всегда защищали отечество. Ты же знаешь, Петя… И деды мои, и прадеды, и отец…

— Ничего не понимаю! — снова закричал отец. — При чем твоя семья? При чем деды и прадеды? Защищали, знаю… И в турецкую, и в немецкую, и в гражданскую! Ну и что? Мой отец, как и твой, погиб, не дойдя до Берлина! Ну и что, я тебя спрашиваю? Это же было, было в прошлом, а судьба твоего сына решается сейчас! Ты хочешь ее сломать?

Екатерина Максимовна побледнела, но продолжала сидеть, сложив сухие кулачки с зажатым в них носовым платком на коленях.

— Не сломать, а выпрямить… Почему за него должны идти другие? У них ведь тоже есть матери и отцы, и даже жены… Не сердись, Петя, в этих… твоих звонках и хлопотах есть что-то…

Она не договорила. Малахов выбежал в коридор, боясь увидеть оскорбленные глаза отца, и сел на сундук в прихожей. В мыслях назойливо крутилась одна и та же фраза: «Все смешалось в доме Облонских»… Так с ним бывало в минуты потрясения: вынырнет из глубин памяти какая-нибудь фраза или стихотворная строчка и точно заслонкой перекроет все остальные мысли.

Конечно, он мог настоять. Отсрочка уже получена, но… как же они тогда будут с матерью? Он вспомнил давний рассказ отца, как мать еще совсем молоденькой аспиранткой университета отказалась защищаться и ушла работать в районную библиотеку, потому что руководитель ее диссертации оказался непорядочным человеком. История была давняя, запутанная, Малахов не помнил подробностей, но и того, что вспомнил, оказалось достаточно, чтобы у него на секунду прервалось дыхание, едва он представил себе, как замкнется, уйдет в себя мать, если он решится настаивать.

И тогда в коридоре, и на каменистом берегу Планерского, где он по настоянию отца проводил свой отпуск, да, пожалуй, и до сих пор Малахов так и не понял: почему мать молчала до самой защиты? Не хотела портить ему настроение или все ждала, что они с отцом опомнятся сами? Давала им шанс, так, что ли? Вопросы эти мучили Малахова, но он так и не решился задать их матери. Видно, характером пошел в нее, не получив от отца в наследство ни его острословия, ни темперамента.

Сама по себе служба в армии его не пугала. Пугала неизбежность одиночества. И дома, и в школе, и в институте рядом всегда были близкие люди, друзья, просто товарищи. И вдруг… никого. Ни знакомой души. Даже ребята, с которыми он стажировался и успел хоть как-то подружиться, получили назначение в другие части. Поэтому встречу с Виталием Хуторчуком, для которого армия с детства была родным домом, Малахов воспринял, как щедрый подарок судьбы.

Малахов стоял у окна, придерживая спиной тяжелый коричневый портфель с вещами и бутербродами, и с радостной завистью смотрел на своего нового друга. Виталий ходил узнать, когда их примет генерал, и теперь шел к Малахову по середине коридора чуть вразвалку на кривоватых, как у всех, кто усиленно занимается спортом, ногах. Парадная форма сидела на нем так, как никогда не будет сидеть на штатском — без единой морщинки и складки. Да уже по тому, как он козырял встречным, было издали видно, что это идет кадровый офицер. Самая что ни на есть военная косточка.

С первых же минут знакомства Малахову пришелся по сердцу этот остроумный, несколько ироничный старший лейтенант. Он был невысок, гораздо ниже Малахова, но производил впечатление сильного человека — настолько все в нем было соразмерно. И главное, что сразу ощутил Малахов, шла от Виталия мощная волна внутренней силы и товарищества.

— Сми-ирна! — вполголоса скомандовал Хуторчук, подойдя. — Начальство желает знать: какую роль в вашей жизни играет комплексный обед из трех блюд?

— Глобальную, — честно признался Малахов.

— Примите соболезнования. Представление генералу в шестнадцать двадцать, но…

— Сейчас половина третьего, — перебил Малахов, — вполне успеем заправиться. Я жутко голоден.

— Спокойнее, пан рекрут. Голод обостряет мышление. По данным разведки, генерал некогда командовал этим полком. Какой напрашивается вывод?

— Понятия не имею. Разве это имеет значение?

Хуторчук взглянул на Малахова, как на безнадежно больного.

— «Понятия не имею», — передразнил он слегка замедленную речь Малахова, — да знаешь ли ты, неисправимый филолог…

Малахов выпрямился, едва не уронив портфель. Второй раз Хуторчук называет его филологом. Неужели так трудно запомнить, что он не филолог, а инженер-строитель?

— Филолог, филолог, — Хуторчук улыбнулся и дружески похлопал Малахова по плечу, — по складу характера. У меня глаз тренированный. Итак, вопрос первый и единственный: чем отличается настоящий офицер от профессора? Не знаешь? Естественно. Профессора, как правило, знают все об одном предмете, а офицер обязан знать обо всем хотя бы немного, а о том, что не знает, — смекать и догадываться. Даю предметный урок смекалки: наш генерал ушел из полка на повышение. Следовательно, его полк был не просто хорошим, а от-лич-ным! Отсюда вывод: генерал любит свой бывший полк и кого попало туда не пошлет. Кстати, замечу, что кадровики только наметили нас в этот полк, а генерал еще может и не утвердить.

Малахов встревожился:

— Мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже. Поэтому вношу деловое предложение, — Хуторчук взглянул на часы, прикинул что-то в уме, — в резерве у нас один час пятьдесят минут. Тридцать пять тратим на заправку кофе в соседней кондитерской, а час пятнадцать принесем в парикмахерскую. Принято?

Малахов уныло кивнул. Перспективочка: общепитовский кофе вместо обеда из трех блюд.

— Тебе виднее. Хотя парикмахерская, на мой взгляд, излишество. Могли бы и пообедать.

Хуторчук засмеялся.

— Не излишество, Боренька, а диалектика. Ты когда-нибудь слышал о единстве формы и содержания?

Он критически оглядел старый светло-бежевый костюм Малахова и коричневую вязаную кофту. Малахов не любил галстуки и потому никогда не носил рубашек.

— Тебе, Боренька, и парикмахерская не поможет. Складки на брюках обычно утюжат дома.

— Ладно, — уязвленно проворчал Малахов, — пусть принимают каков есть. Не напрашивался.

— Примут, примут, не волнуйся. Да ты не кручинься, прибудем в часть, зачислят тебя на довольствие, и станешь ты у нас человеком. Все капитанские дочки в округе высохнут по тебе, клянусь! На длинных сейчас мода.

Балагуря, они вышли на улицу. Дождь лил с утра. За время, которое они провели в Управлении, город успел напитаться водой по самые крыши, и теперь она хлестала и сверху, и снизу. Казалось, еще немного — и дома сдвинутся и поплывут по лужам к реке, задевая мачтами антенн за низкие грустные облака.

В кондитерской не было ни одного свободного места. К прилавку с кофеваркой в три ряда стояла мокрая очередь жаждущих, агрессивных ко всем, кто удлинял их путь к еде и теплу. Рослого плечистого юнца, пытавшегося пролезть без очереди, отшили так, что он отлетел в самый конец и долго приходил в себя.

— Конец света! — в сердцах воскликнул Хуторчук. — Вот уж точно: как бедному жениться, то и ночь мала!

Малахов вздохнул, подумав о бутербродах в портфеле, оставленном в Управлении кадров. Зря мокли под дождем — могли бы заправиться всухомятку.

— Здесь нам не светит, — уныло сказал он, — даже твоя хваленая смекалка не поможет.

Хуторчук отчаянным жестом сдвинул фуражку с затылка на нос и предложил, гордо выпятив рубленый подбородок:

— Спорим?

Не дожидаясь ответа, он внезапно схватился за поясницу и заковылял во главу очереди.

— Люди! Дорогие женщины! — жалобно воззвал Виталий. — Позвольте взять два кофе без очереди инвалиду Полтавской битвы!

Стайка девчонок впереди прыснула. Рослый юнец крикнул возмущенно:

— Тоже инвалид нашелся!

— Не веришь? — искренне возмутился Виталий. — А ну пойдем, выйдем — докажу!

Очередь хохотала, и вокруг Хуторчука образовалась атмосфера дружелюбия. Он оглянулся на ошеломленно застывшего у двери Малахова и подмигнул: знай наших!

— Бери, бери, сынок, — сказала, улыбаясь, пожилая буфетчица. — Видно, крепко тебе, бедному, досталось от шведов… Чашки-то сам донесешь? Девушки, помогите инвалиду.

— Ни за что! — испуганно сказал Виталий. — Я убежденный холостяк. Меня нельзя руками трогать!

В очереди снова рассмеялись и не возражали, что Виталий кроме кофе набрал еще и бутербродов.

Торжествуя, он притащил все это на освободившийся столик.

— Вот что значит овладеть ситуацией, Боря. Мотай на ус. Давай глотай в темпе, времени в обрез.

Малахов все еще не мог прийти в себя.

— Ну, знаешь… Я бы так и под пулеметом не смог. Да и вообще, как-то не очень…

— Выражайся точнее, — потребовал Виталий, снимая фуражку. Поискал глазами, куда бы ее примостить, не нашел и снова надел, надвинув глубоко на лоб.

— Видишь ли… как бы тебе…

— Я ж говорил: филолог, — с удовлетворением сказал Хуторчук. — Офицер, Боря, должен уметь точно формулировать и кратко излагать. Короче, что ты имеешь в виду?

— Этот спектакль… — Малахов опять замялся. Одним неосторожным словом можно разрушить и многолетнюю дружбу, а они знакомы всего-то несколько часов, но, считая нечестным молчать, подумав нехорошо о человеке, с которым начались дружеские отношения, продолжил: — Прости, пожалуйста, но ты же все-таки в форме… погоны, ну и прочее. Как-то не вяжется.

Оживленное настроение, владевшее Хуторчуком, после удачной, по его мнению, шутки пропало.

— Не трудись дальше, Малахов, — скучным голосом сказал он, вяло дожевывая бутерброд. — Я понял. За «прочим» стоит снижение уровня, попрание достоинства и тэ дэ. Я правильно усек?

Малахов огорченно кивнул. Хуторчук молча допил кофе, вытащил из пластмассового стаканчика полоску серой плотной бумаги, хотел было промокнуть губы, но передумал и тщательно, один за другим, вытер пальцы.

— Скажи, Малахов, а как, собственно, ты представляешь себе современного офицера? — внезапно спросил Хуторчук.

Малахов мог бы честно сказать, что никак. Хуторчук был первым лично знакомым ему офицером. Со всеми остальными на военной кафедре в институте и на стажировке в воинской части отношения были строго официальными. Но он промолчал, не желая снова попасть впросак.

— Понятно, — Виталий покивал головой и вздохнул, — ты, как и многие, уверен, что офицер, блюдя свое достоинство, должен и спать ложиться в сапогах, при погонах, с фуражкой под подушкой. Этакий, прости меня, солдафон с квадратной башкой, в которой ничего, кроме уставных знаний…

Малахов вспыхнул. Он краснел так же мгновенно, как отец, и всю жизнь мучился, считая эту свою особенность недостатком.

— Я совершенно не о том, — запротестовал было он, но Хуторчук перебил его.

— О том, о том. Да я не в обиде, не думай. К сожалению, ты не одинок. Легче из понтона шляпу сделать, чем разрушить стереотип. Огорчил ты меня другим. Боюсь, что с чувством юмора у тебя слабовато.

— С чего ты взял? — обиделся Малахов.

Хуторчук усмехнулся.

— Я давно заметил, что люди без чувства юмора относятся к себе с огромным уважением, любят говорить о попрании, строят глобальные выводы на ерунде и, прости меня, обижаются, когда им платят той же монетой. Ладно, Малахов, послужишь — сам поймешь, что офицеры такие же живые люди, как все, а не роботы с жесткой программой. — Он взглянул на часы и встревожился: — Конец света! Учти, не успеем постричься — убью!

Малахов, кляня себя в душе за неуместную искренность, поплелся следом за Хуторчуком. Парикмахерская была рядом со штабом. Хуторчук влетел в нее пулей и тут же выскочил навстречу Малахову.

— Нам повезло, филолог! Два места свободны. Я ж говорил: все будет тип-топ!

Глава VI

Владимир Лукьянович Груздев сидел за письменным столом и с неприязнью рассматривал свое отражение в темном мокром стекле. Дождь проворно барабанил в окна, не давал собраться с мыслями.

Давний рассказ партизанского командира, так логично и стройно сложившийся в мыслях, на бумагу ложился коряво, слова топорщились, мешали друг другу. Груздев оторвал взгляд от окна и с ожесточением посмотрел на листы рукописи, густо испещренные правкой. Каждый раз, когда работа не ладилась, Груздев решал бросить эту «литературную хворобу». Не дал бог таланта и не надо. Видно, не его это дело. У него другая специальность — замполит полка. Не до забавы… А может, прав полковник, назвав ночные бдения своего замполита забавой?

Владимир Лукьянович подпер подбородок кулаком и снова уперся взглядом в темное окно, точно увидев в нем вместо себя полковника Муравьева с легкой усмешкой на большеротом скуластом лице.

— Говорят, вы забаву себе нашли? Воспоминания пишете или просто литературкой балуетесь?

Владимир Лукьянович стушевался тогда от неожиданности. Был уверен, что для всего гарнизона его ночные бдения тайна, и отделался одной фразой:

— Воспоминания отца привожу в порядок.

В этой фразе была полуправда. Воспоминаний отец не писал, но рассказывал о войне, которую проделал сапером, много. Особенно в праздничные дни, когда съезжались к ним боевые товарищи отца. Да и друзья отца тоже не отмалчивались. Их рассказы и мечтал написать Груздев, пока еще жили они в его памяти, чтоб не сгинули бесследно, не потерялись для молодых. Он и всегда-то увлекался военной историей, а рассказы ветеранов — история живая, героическая…

А может, стоило рассказать о своей работе полковнику, посоветоваться? Он сам, вероятно, помнит живые рассказы участников войны, и другие офицеры — у каждого отец или дед воевал. Собрать бы все эти рассказы вместе!..

Владимир Лукьянович разволновался, вылез из глубокого мягкого кресла и заходил по комнате, тяжело ступая по скрипучим половицам большими широкими ступнями в толстых шерстяных носках домашней вязки.

Он представил себе казарму, где на всех четырех этажах спят сейчас солдаты; выкрашенный в синий цвет плафон дежурного света, тускло освещающий ряды кроватей; турник у входа; одинокую фигуру дневального у тумбочки — и подумал с внезапным испугом: сумеет ли он написать так, чтобы передать этим молодым, не знавшим лиха парням свое волнение, свою боль и свою гордость эпохой, которая с каждым днем становится все более далеким прошлым. Когда уйдет последний ветеран, только письменные свидетельства будут питать память о ней. Даже такие, как его, литературно несовершенные… Не для славы же, в конце-то концов. Для них, для молодых, чтобы помнили они. Нет — знали. Потому что нельзя помнить того, что не знаешь.

В комнату тихонько заглянула Светлана Петровна. За круглыми очками-линзами глаза ее были почти не видны.

— Чай заварен. Принести или пойдешь к нам?

Владимир Лукьянович сердито растер ладонью мощный загривок и, не отвечая, уселся в кресло. Она подошла сзади, положила руки ему на плечи и наклонилась, дыша в ухо.

— Затор?

Он грузно повернулся к жене и в упор взглянул в ее светлые глаза, казавшиеся за линзами меньше, чем были.

— Скажи, Свет Петровна, может, я того, не за свое дело взялся? Муравьев говорит — забава…

— Дай почитать, тогда скажу.

— Честно?

Она промолчала, и Груздев виновато похлопал ее по руке. Разве его Петровна хоть когда-нибудь ловчила? Сколько ей, бедной, перепадало за правду-матку на работе и дома? Он же сам иногда срывался, когда бывал не в духе.

— Ладно, давай рукопись. Я только за платком схожу, — сказала Светлана Петровна и вышла. И тут же за стенкой возник обиженный Ксюшкин вопль:

— Я с вами хочу! Думаешь, сладко пить чай одной?

— У нас с отцом дела.

— У вас всегда дела. Вот выйду замуж вам назло, заплачете!

— Интересно, за кого? Капитаны все женаты, а среди лейтенантов я что-то дураков не видела. Может, за Перегудова?

Владимир Лукьянович засмеялся. Прапорщик Перегудов, старый холостяк, дослуживал последний срок. Говорили, что он когда-то чуть не женился на жадной, вздорной бабенке. О том, как он сбежал от нее, в полку ходили легенды. Одни утверждали, что он пошел выносить мусорное ведро и, оставив его посреди двора, сбежал в одних домашних тапочках. Другие уверяли, что он успел захватить свою гармонь, с которой вечерами отводит душу у себя в вещевом складе.

Насколько эти легенды соответствовали истине, никто толком не знал, но иногда, даже на совещаниях, когда хотели подчеркнуть особую трудность задачи, говорили: «Легче Перегудова женить».

Светлана Петровна вошла, посмеиваясь, поставила перед мужем стакан с крепчайшим чаем, накрытый домашней сдобой.

— Подкрепись, мученик.

Владимир Лукьянович молча пододвинул ей пачку густоисписанных страниц.

Старик

Линия фронта отодвигалась все дальше и дальше. Еще некоторое время доносились глухие разрывы снарядов, затем и они исчезли, уступив место опасной, злой тишине.

И людям вдруг стало плохо от того, что исчезли звуки, которых они боялись. Прекратились выстрелы — и стало страшнее. В этом противоречии чудилась насмешка. Люди шагали молча, подавленные, не глядя друг на друга, почти с механической размеренностью, поднимая и опуская мокрые тяжелые ноги. Вольно шумел только дождь, холодный, как всегда осенью. Под ногами чавкала и причмокивала глинистая земля. Многим казалось, что земля цепляется за ноги, держит их, тянет к себе.

Страшно остаться лежать навсегда в студеной осенней грязи. За что? За какую вину?

Раньше люди вплотную почти не сталкивались с непогодой. А если и сталкивались — можно было переодеться в сухое. Были крыши, был электрический свет. Дома каждого ждало тепло, родные люди. «Чай» и «сахар» были обычными словами…

Теперь по дорогам шли беженцы, а над головой нависло военное, темно-свинцовое небо, без синевы, без проблеска и… без конца. Люди шли и шли, сами не зная, куда и зачем.

Давно уже фронт, с грохотом катясь по земле, догнал их, смял, оглушил, подавил и гигантской тысячетонной машиной уничтожения покатил на восток.

Теперь идти было некуда, но стоять, казалось, еще хуже, и беженцы бесцельно двигались вперед, за уходящим фронтом, поминутно ожидая удара в спину.

Врага не было видно, но о нем все время напоминали лежащие там и сям пустые консервные банки с чужими этикетками, бутылки из-под иностранных вин, трупы и дождь.

Иногда кто-нибудь останавливался: дальше идти не было сил. Человек клал мешок в грязь, садился и опускал голову.

На повороте широкой проселочной дороги остановился старик, постоял, шатаясь, и сел на обочину, опустив голову. Один из его попутчиков задержался, наклонился к старику.

— Товарищ профессор, помочь? — в тоне вопроса прозвучала плохо скрытая безнадежность.

Голова старика качнулась.

— Нет, нет, идите… Я немного отдохну.

Отечное лицо мужчины сморщилось, стало жалким и виноватым. Он пошарил у себя в кармане, ничего не нашел и проговорил, глядя себе под ноги:

— Конечно, отдохните. Мы медленно пойдем. Потом догоните нас. Мы медленно…

Неуклюже повернулся, махнул рукой и, хромая, двинулся за уходящими спутниками.

Старик поднял голову. Грязное шелковое кашне, замотанное вокруг шеи, развязалось и повисло поверх пальто двумя измочаленными концами. Заросший седой щетиной подбородок старика дернулся.

— Слышите?! — крикнул он в спину уходящим. — Меня зовут Ваксин! Иван Федорович Ваксин! Я профессор химии! Мне семьдесят шесть лет!

Уходящий на секунду остановился, вскинул голову, как бы запоминая, еще больше ссутулился и захромал дальше.

Скинув на землю брезентовый пионерский рюкзак, набитый пожитками, старик облокотился на него и долго сидел, глядя перед собой в одну точку. С полей его широкополой черной шляпы струйками стекала вода, и постепенно в изгибе пальто и на коленях образовалась маленькая мутная лужица.

Заметив лужицу, старик снял варежку, потрогал ее худым указательным пальцем.

— Пора, — сказал он сам себе. — Жизнь потеряла смысл. Еще день, два — для чего? Кому нужна моя старая, никчемная жизнь? Бр-р, какой холод… согреться бы хоть немного перед смертью…

Взгляд его остановился на теле убитого красноармейца, лежавшего в канаве. Это был совсем молодой, еще безусый солдат. Убитый почти целиком находился в воде, лишь одна рука, державшая рваный вещмешок, да голова лежали на скользком земляном уклоне. Видно, паренек забрался в канаву под обстрелом, да был ранен и выбраться уже не смог.

Усталые дряблые веки старика дрогнули, открылись шире. Из вещмешка сквозь дыры торчали запечатанные сургучом горлышки двух пол-литровых водочных бутылок. С минуту старик размышлял. На лице его попеременно отразились радость, жалость, стыд и, наконец, нетерпение. Кашлянув, он подполз к убитому и протянул руку к бутылкам.

— Прости меня, мальчик, — прошептал он, — тебе уже не нужно, а я согреюсь хоть немного… Прости, мальчик, тебе бы жить и жить, а я… Боже мой, что же это? Почему это?

Замерзшие пальцы плохо слушались. Он потратил много времени на то, чтобы развязать веревку, стягивающую вещмешок. Цепляясь ногтями за горлышко, старик вытянул бутылку наружу. Рядом с голубоватой этикеткой «Водка» висела приклеенная наспех за уголок бумажка. Оторвав бумажку, профессор химии прочел надпись и испуганно выронил в грязь бумажку вместе с бутылкой.

Вытащив из вещмешка красноармейца вторую бутылку, увидел на ней такую же бумажку и в отчаянии сунул бутылку обратно. Плечи его затряслись в бессильном плаче.

Дождь торжествующе забарабанил по оторванной, раскисающей в воде бумажке с надписью: «Инструкция к бутылке с зажигательной смесью».

Бутылка-оружие, не донесенное солдатом и теперь лишенное паспорта, осталось бесцельно валяться на дороге.

Глаза старика снова наполнились слезами, он смахнул их ладонью и надолго задумался.

Начало темнеть, а профессор все сидел, глядя в землю, потом отложил сумку в сторону и брезгливо вытер руки о пальто.

— Следовательно, есть две химии, — пробормотал он, — да-да, две. Эта новая. Или она была? Может быть, может быть, но… я счастлив, что жил и умираю, не зная никакой другой…

Он встал, подошел к своему рюкзаку, с трудом наклонился, вытащил несколько книг, обернутых тряпкой, и бережно спрятал их под пальто на грудь. Силы совсем оставили его. Он даже не обратил внимания на звук мотора, ясно возникший в тишине.

Через некоторое время этот звук усилился, и на дорогу выполз огромный гусеничный тягач. Он остановился, зафыркал, словно принюхиваясь, и снова двинулся вперед, подминая под себя дорогу. Сквозь гул мотора и лязг кованых гусениц послышалась чужая картавая речь.

Заметив на пути препятствие, тягач мазнул по нему режущим светом фар и остановился. Из кабины, расположенной высоко над землей, высунулась черная, круглая, как шар, голова.

— Ферфлюхтер! — выругалась голова тонким голосом. — Кто там?

Старик качнулся, отвернул лицо в сторону. Он даже не попытался встать со своего рюкзака. Немецкий язык он знал хорошо, но сейчас именно это знание ему казалось почему-то стыдным. Недостойным всей его прекрасной долгой жизни и смерти, к которой он приготовился.

— Вилли, там какой-то старик…

— Старый кретин, — послышался из кабины простуженный недовольный голос, — в такую погоду шляться… Оставь его. Мы наконец выбрались на какую-то проклятую дорогу. Вперед, Эрих!

Мотор взревел, с малых оборотов перешел на большие и неожиданно снова замолк.

Открыв дверцу, Эрих вылез из кабины и встал на ступеньку.

— Подожди, — сказал он, поправляя под подбородком ремешок толстого танкистского шлема, — по-моему, старик просто устал. Дьявол, до чего же неохота слезать в эту адскую грязь…

Посветив вниз карманным фонариком, он спрыгнул на землю и подошел к обессиленному профессору.

— Еще немного — и он сдохнет, — потрогав сапогом ногу старика, сказал он, — замерзнет, и капут. Забавно: его сломала война. Совсем как пишут о русских в газетах. Нация рабов, а не солдат. Подвезем его, Вилли? Мне жаль стариков.

— Какая ему разница, где подыхать? — отозвался Вилли. — Война ломает всех, кроме нас. Поэтому мы побеждаем.

Он протяжно зевнул и сказал:

— Можешь подвезти, если не противно.

Эрих нагнулся и ткнул старика в плечо фонариком.

— Послушай, русский, поднимайся! Нельзя сидеть в такой гнилой сырости. Ты схватишь инфлюэнцу и умрешь. Капут, понимаешь?.. Дьявол, он же не понимает по-немецки! Вилли, ты не знаешь, как это будет? Ауф…

— Проклятая страна, проклятая погода, проклятый язык! Хватит благотворительности, Эрих, мне надоело!

— Подожди. О, нашел! Ауф, дурно мужьик, ауф! — Эрих засмеялся, довольный своей находчивостью, и дернул старика за руку к себе. — Дурно, мужьик! Карош слофо, так?

Профессор испуганно закашлялся, прикрыл рот рукой. Из-за пазухи у него выпала книга. Эрих брезгливо поднял ее из грязи двумя пальцами.

— Мен-де-ле-ефф, — прочел он по складам. — Вилли, ты учился на физическом? Кто такой Менделееф? Коммунист? Еврей? Старик прятал книгу…

— Русский химик, — нехотя отозвался Вилли.

Профессор дрожащими руками потянулся к книге.

— Да, да, это Менделеев, — торопясь, заговорил он, — на форзаце его автограф. Это подарок. Это не военная книга. Я был его учеником. Отдайте мне ее, зачем она вам?

Эрих удивленно поднял брови, стараясь вникнуть в смысл сказанного. Луч его фонарика перепрыгнул с книги на лицо старика, скользнул по его тощей фигуре в грязном пальто и упал на нераспечатанную бутылку.

— О-о-о! — радостно завопил он и, бросив книгу под ноги старику, схватил бутылку. — Вилли! Русский шнапс!

Вилли мгновенно вылез из кабины.

— Давай сюда быстрее! Я замерз, как сто русских медведей!

Высвечивая фонариком бутылку, Эрих пошел к тягачу, забыв о старике.

— Настоящий русский шнапс! Я пил его два раза, Вилли, чертовски приятная штука. У тебя найдется чем закусить?

Поднявшись в кабину, он завел мотор и тронул тягач с места. Сотрясая землю, железная громада с лязгом поползла прямо на Ваксина.

…Тягач успел отъехать уже метров на пять, когда профессор поднялся на ноги и, чуть отступив, сел, с ужасом разглядывая впрессованный в землю мешок и уничтоженные книги. Если бы он вовремя не увернулся, удачно упав на спину, машина краем гусеницы раздавила бы и его.

— Менделеева гусеницей… — вытирая слезы, забормотал он, — вот, значит, как с нами…

Он еще несколько раз повторил свое «вот, значит, как…», затем бросился к сумке убитого красноармейца, вытащил вторую бутылку и, что-то крича, путаясь в длинных полах пальто, побежал за медленно уползавшим тягачом.

Через минуту красное зарево пожара властно раздвинуло прифронтовую мглу.

Постояв возле тягача, пылающего факелом, старый профессор посмотрел на свои руки, перевел взгляд на исковерканную взрывом бензобаков машину и снова на свои руки, словно только сейчас осознав, что он сделал.

От едкого дыма запершило в горле. Он закашлялся и засмеялся одновременно.

— А мы вас вот так! — торжествуя, выкрикивал он сквозь кашель и смех, тыча костлявым пальцем в сторону пылавшей машины. — Не взыщите, господа… А мы вас вот так!

Прочитав, Светлана Петровна некоторое время молчала, перебирая страницы рукописи. Потом начала читать ее еще раз, почесывая двумя пальцами, указательным и большим, невидные брови. Иногда она брала карандаш и подчеркивала слова, казавшиеся ей неточными.

Владимир Лукьянович привалился к столу грудью и почти не дышал, ожидая приговор. «Все, — отрешенно думал он, — если Петровне не понравится, амба… Значит, не дано».

В комнате стояла тишина, только шуршали страницы рукописи да за стеной вполголоса напевала Ксюша.

— Знаешь, солдатик, — неожиданно сказала Светлана Петровна, — по-моему, это хорошо. Мне нравится.

Владимир Лукьянович вздрогнул от этого давнего, почти забытого им обращения «солдатик», счастливо задохнулся, но, не поверив до конца в удачу, спросил:

— Врешь?

— Ага. Вру. Не хорошо, а просто здорово! Прошлый твой рассказ о пулеметчике был куда слабее… Растешь, растешь, Груздев. И кто бы мог подумать, а? Помнишь, какие ты мне письма писал из училища?

Она засмеялась и процитировала по памяти, подражая низкому голосу мужа и его напевному северному говору, от которого Груздев за последние годы практически избавился:

— Светлана, здравству-уй. С приветом к тебе твой муж Владими-ир, точка. Экзамены сда-ал, точка. Физика четы-ыре, точка. Математика три-и, точка. Все остальное в норме-е, и тоже точка.

— Отличное письмо, — уязвленно сказал Владимир Лукьянович, — просто образец информативности. Между прочим, ради тебя, глупой, старался.

— Да? — удивилась Светлана Петровна.

— А то! Даже не догадываешься, Свет Петровна, какой муж у тебя, однако, умница! Какой, однако, молодец! — И самодовольно постучал себя кулаком по груди. — А ты бы сама могла догадаться, легко ли было солдату догонять студентку? Лесорубу из Архангельской области — горожанку? Дубине неотесанной — девицу, читавшую Шекспира по-английски…

Груздев кончал заочно Военно-политическую академию в тридцать шесть лет, пройдя до этого все армейские ступени от солдата до капитана. И в школе младших командиров, и в офицерском училище ему приходилось вдвое труднее многих. Знаний, полученных в вечерней школе лесосплавного предприятия на Двине, катастрофически не хватало.

Письма… Знала бы тогда Светлана Петровна, как боялся он этих писем. Нарочно писал короткими, фразами, чтобы, кроме точки, не нужны были другие знаки препинания… Чтобы не пожалела Свет Петровна, что вышла замуж за неуча.

Они познакомились в читальном зале Публички, где Груздев проводил все свое свободное время, готовясь самостоятельно к экзаменам в офицерское училище. Светлана была студенткой истфака Герценовского института.

Резкая, языкатая девчонка в очках не понравилась ему сразу. Студенты готовились к сессии, и Груздев слышал, как в коридоре она командовала парнями. Нет, такая девушка определенно не могла ему понравиться. Груздев вырос в уверенности, что девушка должна стесняться мужчин, держать себя степенно и гордо и ждать, пока парень сам ее заметит. А эта… В первый же раз, когда они случайно вышли из библиотеки вместе, предложила:

— Солдатик, если у вас есть время, можете проводить меня.

И уцепилась за рукав шинели, точно ноги ее перестали держать. Груздев чуть не выругался вслух от неожиданности. Десять часов… Добро бы красавицей была — не так обидно получать втык за опоздание, а то и смотреть-то не на что: очки, носик пуговкой, волосы белобрысые, прилизанные, словно нормальную прическу сделать не умеет… Одним словом — пигалица. И по всему видно — нахальная. А отказать неудобно, какая ни есть, а женский пол.

К счастью, жила она недалеко от библиотеки. Несколько плохо освещенных переулков, длинный как тоннель мрачный двор, в глубине этого мусорного двора старый двухэтажный деревянный дом со сломанной дверью, висящей на одной петле. Возле этой сломанной двери — опаздывать в часть, так хоть не даром — Груздев обнял ее и… получил такую оплеуху — в глазах потемнело.

— Ты чего?! — возмущенно завопил он. — Сама же навязалась!

Она поспешно отступила к двери — бесстрашный лягушонок в детских матерчатых варежках.

— Извини, пожалуйста… ошиблась в темноте, приняла тебя за человека. Ради бога, прости.

Ну разве не нахалка? Еще и издевается!

— А что, солдат не человек, что ли?

— Как видишь — бывает. Гуд бай, Казанова!

И ушла.

Через несколько дней Груздев в курительной комнате случайно услышал разговор двух парней из ее группы:

— Витя, проводи Светлану сегодня. У меня мать девятичасовым уезжает. Сегодня моя очередь, а тут такое дело.

— Ладно. Слушай, что она всегда до упора сидит, с ее-то глазами? Так и до диплома не дотянет.

— Да нет, так она ничего, только в темноте не видит. Блокада, брат, даром не проходит.

Груздев ошеломленно сидел возле урны, не замечая, что папироса давно истлела и он, зажигая одну спичку за другой, пытается раскурить мундштук. Потом оделся, вышел на улицу и стал терпеливо прохаживаться по набережной Фонтанки, поглядывая на входную дверь библиотеки. Его решимости и злости на себя хватило бы и на недельное ожидание.

Когда Светлана и ее провожатый вышли из библиотеки, Груздев расправил шинель под ремнем и, вбивая подошвы подкованных сапог в подмерзшие плиты мостовой, направился к ним.

— Разрешите обратиться, — от волнения голос его зазвучал на самой низкой ноте.

Парень испуганно оглянулся, точно хотел звать на помощь, но улица была безлюдна. А Светлана стояла спокойно, держа тяжелый портфель впереди себя обеими руками в своих смешных самодельных варежках. Круглые выпуклые очки бесстрастно отражали свет фонаря, и Груздев вдруг засомневался: захочет ли она вообще говорить с ним? Ладно, захочет, не захочет — ее дело.

— Послушай, товарищ, как тебя, Виктор, кажется? Да не дергайся, я же по-человечески… Понимаешь, я тут обидел Светлану, как… как последний подонок. Она знает. Разреши, я провожу ее сам. Нам поговорить надо.

Много позже, когда Груздев учился на заочном отделении академии, Светлана Петровна сказала как-то:

— Знаешь, Груздев, пожалуй именно тогда в тебе и проклюнулся будущий политрук.

— Ага, — довольно сказал Груздев, — попалась, голубушка. Вот когда ты влюбилась в меня без памяти!

Светлана Петровна не приняла шутки, сказала серьезно:

— Нет. Тогда я начала тебя уважать.

Все было в их жизни: и шутки, и недоразумения, и верная дружба, и дальние гарнизоны с примитивным комфортом, и любовь, но «солдатиком» Светлана Петровна больше никогда его не называла.

И вот… как награда возвращением в молодость. Груздев растроганно расхаживал по комнате, с умилением поглядывая на жену, притихшую в уголке между столом и полкой с книгами.

— Свет, поговори со мной, — не выдержав молчания, попросил он, — расскажи мне еще, какой я талантливый.

Она засмеялась и встала, зябко кутаясь в клетчатый суконный платок. Платок был стандартного размера, но на Светлане Петровне выглядел одеялом — кисти волоклись по полу.

— Ещ-шо чего! Зазнаешься и бросишь меня где-нибудь по дороге к вершинам. Идем-ка лучше, отец, на кухню. Я тебя пельменями покормлю.

Груздев любил пельмени. Он вообще любил поесть, что при его немалом весе было вредно. Светлана Петровна время от времени спохватывалась, сажала его на жесткую диету. Груздев подчинялся ей, как и во всем, что касалось домашних дел, безропотно, но страдал при этом так отчаянно, что она не выдерживала. Долгожданные пельмени именно сегодня Владимир Лукьянович воспринял, как еще одну удачу. Он двинулся было на кухню, но тайное желание остаться наедине с рукописью, полистать, посмотреть, что же она там такое увидела, пересилило голод.

— Иди, я сейчас приду.

Груздев сел за стол и попытался отрешиться от авторства, прочесть рукопись как бы глазами Светланы Петровны. Но у него ничего не получилось. Мысли о собственном несовершенстве, литературной беспомощности, возникнув исподволь, защемили сердце с прежней силой.

Владимир Лукьянович горько вздохнул и подумал, что Петровна его просто пожалела. Она же видела, как он мучается, как переживает, и решила поддержать мужа. Для такой жены, как Светлана, это естественно…

Он сидел в своей любимой позе, подперев щеку рукой, и злился на себя за то, что так легко доверился бессовестной Петровне… И еще расхаживал по комнате, как старый журавль, вспомнивший молодость. Старый, доверчивый журавль. Уж себя-то, свои возможности пора знать.

Владимир Лукьянович знал и испытал в этой жизни многое, но он не мог знать, — да и откуда? — что именно эти терзания, сомнения в собственных возможностях и строчках, взлеты и спады настроения — все это вместе и называется творческими муками.

В соседней комнате зазвучали голоса. По смешливой скороговорке и восклицаниям: «Ой, мамочки!» и «Та шо вы?» — Груздев узнал коменданта общежития Тамару Гамаюн, черноглазую румяную хохлушку из Полтавы, жену начфина полка капитана Гамаюна — женщину веселую, добрую и абсолютно безалаберную. Назначить ее комендантом офицерского общежития могли только из уважения к начфину и его четырем сыновьям-погодкам.

Потом голоса стихли, хлопнула входная дверь и в комнату к Груздеву вошла озабоченная Светлана Петровна.

— Командир, — позвала она.

Груздев встал. Командиром Светлана Петровна называла его, когда речь шла о служебных делах.

— Командир, в общежитии давятся всухомятку два наших молодых кадра. Расход, естественно, на них не заказан. Что прикажешь?

— Звать к столу. Заодно и познакомимся.

Глава VII

— Вас приглашают на пельмени, — сказала комендант.

— Что-что? — не понял Хуторчук.

— Не что, а кто. Подполковник Груздев. Замполит полка. Як выйдете на двор, завернете налево до четырехэтажки. Двадцать седьмая квартира.

Она стояла в распахнутой двери — круглая, румяная, в красной шелковой кофточке с оборками на высокой груди, словно только что сбежала в мир с картины Кустодиева. Лейтенанты ошеломленно смотрели на нее.

— Он же нас не знает, — пробормотал Малахов.

Комендант засмеялась, сверкнув золотым зубом.

— Ой, мамочки, та и шо с того? А як же еще люди знакомятся? Ну, приятного вам аппетиту. Смотрите, ключи от комнаты не посейте, бо другие не вырастут.

Приглашение на пельмени потрясло даже бывалого Хуторчука. После училища он три года оттрубил взводным в другой части и ни разу запросто, вне службы, не поговорил по душам с замполитом. А тут не успел порог КПП переступить… пожалуйте в гости.

Общежитие занимало половину второго этажа двухэтажного блочного дома. На первом этаже с торца здания выпирало уродливым наростом каменное крыльцо и железная дверь Военторга. С тыла скромно соседствовали офицерская столовая и продовольственный магазин. Хуторчук резво обежал все эти заведения, полюбовался на амбарные замки с белыми глазками контрольных бумажек и вернулся в общежитие полный печали.

— Завтра же купим чайник и все, что требуется для счастья, — жизнь всухомятку развивает меланхолию.

Само общежитие состояло из нескольких комнат для холостых офицеров и двухкомнатного люкса для изредка наезжавшего начальства. Умывальник, душ и прочие удобства были общими.

Сейчас в общежитии всего две комнаты были заняты холостяками — неженатых офицеров в полку почти не было. В остальных жили семьи офицеров и прапорщиков, прибывших в полк по переводу. Ждали, пока офицеры, убывшие в другие части, получат там жилье и освободят, наконец, квартиры.

К радости Малахова, его поселили вместе с Хуторчуком в маленькой и узкой, как пенал, комнате с двумя кроватями у окна, тумбочкой, двустворчатым узким шкафом и овальным зеркалом на стене возле двери.

Малахов и Хуторчук наскоро привели себя в порядок, смахнули подсохшую грязь с туфель, вымыли руки в ледяной воде и отправились в соседний четырехэтажный дом.

— Конец света! — сказал Хуторчук, перебираясь по кирпичикам через лужу. — Борька, веди себя скромно и не трепи лишнего. Начальство — оно и дома начальство.

На крутой, чисто вымытой бетонной лестнице четырехэтажки жили сытые запахи борща, жареного мяса с чесноком, печеной домашней сдобы с ванилью. На площадках стояли детские коляски, санки, лыжи и прочая, укрытая полиэтиленом, мелкая домашняя утварь. Из-за оббитых черным дерматином дверей рвались на лестницу магнитофонные джазы, регтаймы, а где-то на самом верху гремела «Машина времени»: «…поворот, и мотор ревет…».

Дом был абсолютно штатским и жил обыкновенной, далекой от всего военного, жизнью. Как любой дом на любой улице любого города. Но однажды раздастся сигнал — и из всех квартир этого дома, в отличие от всех других домов города, мгновенно выбегут одинаково одетые мужчины, с одинаково озабоченными тревогой лицами, а в квартирах замрет жизнь и дом затаится в ожидании.

Малахова и Хуторчука встретил широкоплечий громоздкий здоровяк в цветастой рубашке-распашонке с короткими рукавами и в синих спортивных брюках с двойными белыми лампасами. Брюки были заправлены по-казацки в толстые шерстяные носки. На ногах здоровяка были тапочки примерно сорок восьмого размера.

— Здравия желаю, товарищ подполковник. Старший лейтенант Хуторчук. — И Виталий красиво козырнул, щелкнув при этом каблуками.

Малахов от растерянности позабыл, что он не в форме, пробормотал:

— Здравствуйте, я Малахов. — И отдал честь, как Виталий.

Подполковник засмеялся и крикнул в кухню:

— Светлана Петровна, давай харчи! И пиво не забудь в холодильнике! Проходите в комнату. Тянуться и щелкать каблуками завтра будете.

Малахов не собирался да и не умел тянуться. Он был глубоко штатским человеком и поэтому не представлял себе расстояния между лейтенантом и подполковником. Смущало его, вернее, мешало ему лишь то обстоятельство, что он пришел в гости к совершенно незнакомому человеку и не знал, как с ним держаться.

А Виталий был необычно серьезен и молчалив. Сидел на стуле прямо, положив руки на колени и только покашивал синими настороженными глазами, стараясь исподволь рассмотреть замполита.

Подполковник достал из серванта тарелки, бокалы под пиво, розетки для масла и тертого сыра.

— Товарищ Хуторчук, — позвал он.

— Можно просто Виталий, — сказал Хуторчук с достоинством.

— Спасибо. А меня можно просто Владимиром Лукьяновичем.

Малахов откашлялся и сказал им в тон:

— Я — Борис Петрович Малахов. Призван на два года.

И все трое рассмеялись.

— Ну вот и познакомились, — довольно сказал Владимир Лукьянович. — Виталий, возьми-ка тарелку… не эту, вон ту, глубокую, и выйди на балкон. Там в бочке капуста квашеная. Между прочим, собственного изготовления. У меня мать по этой специальности великая мастерица.

Виталий вышел на балкон, а Малахов, несколько освоившись, начал разглядывать комнату. «Ничего особенного, — подумал он, — даже не скажешь, что здесь живет второй по значимости в полку человек». Сервант с простенькой посудой, диван, два низких кресла и столик между ними. Дверь в другую комнату, возле двери стандартный платяной шкаф. В простенке между балконом и окном маленький письменный стол со стопками книг и тетрадей. На столе лампа со стеклянным абажуром, на абажуре платок с коричневым восточным орнаментом. А на стенах несколько литографий картин Верещагина…

Обычная комната. Безликая. Малахов никогда до этого не бывал в домах профессиональных военных, но слышал, что они часто переезжают с места на место и квартиры, где они временно живут, не успевают сродниться с хозяевами, приобрести индивидуальность.

В комнату торжественно вошла маленькая светлая женщина в черных узких брюках и больших выпуклых очках. В руках она держала поднос с огромным, окутанным паром блюдом с пельменями. По краям подноса, как часовые, стояли четыре бутылки пива.

— Ну, Свет ты моя Петровна! — восхищенно сказал Груздев, потирая руки в предвкушении.

Малахов проглотил голодную слюну и взглянул на Виталия: что, брат, попируем? Виталий даже бровью не повел. Видимо, считал неприличным в гостях у командира проявлять эмоции.

Следом за матерью вошла ее копия, только без очков. Отличить их друг от друга можно было лишь по возрасту и прическам. У матери волосы на затылке стянуты резинкой и торчали хвостиком, а у дочери коротко подстрижены, с челкой на лбу. Девушка поставила на стол специи и тут же отошла, точно спряталась за широкую спину отца.

— Граждане, прошу не накидываться — пельмени горячие, — сказала Светлана Петровна, — на прошлой неделе один командир поспешил, обжегся и все пиво один выпил, остужая горло.

Владимир Лукьянович засмеялся, а Светлана Петровна продолжала с насмешливыми нотками в голосе:

— Ксения, ухаживай за отцом, проявляй заботу о кормильце. Ты ведь у нас теперь, как солнышко зимой, — появишься ненадолго, а потом неделями нет. Мальчики, что же вы? Гость у нас в доме обслуживается сам.

Владимир Лукьянович разлил по бокалам пиво.

— Ну, сынки, приступим. Чтоб вам служилось в полку с пользой для себя и отечества. За инженерные войска!

Малахов с трудом сделал глоток. Он терпеть не мог пива, предпочитая всем крепким напиткам молоко, но в мужской компании стеснялся сказать об этом. Пельмени были на удивление вкусными: сочными, острыми, пожалуй, таких Малахов еще не ел. Он накинулся на пельмени с прожорливостью голодающего, пока Виталий не толкнул его под столом ногой. Малахов опомнился и стыдливо взглянул на замполита. Груздев вытер потное лицо полотенцем, положил на тарелку Малахова еще добрую порцию пельменей и разлил по бокалам остатки пива.

— Давайте, сынки, еще раз за инженерные наши, самые лучшие во всей армии войска.

— У десантников форма красивее, — сказал Виталий.

Груздев посмотрел на него с удивлением, словно не мог понять: как можно такое говорить всерьез?

— Красивее, ну и что? То ж форма, а я про содержание говорю. Кто такой по природе своей мужчина? Воин и строитель. Ни один род войск так не соответствует природе мужчины, как наши инженерные войска. Ни один! Что в войну, что в мирное время. Вот вам пример: после училища я служил в группе Советских войск в Германии командиром инженерно-дорожной роты. Возвращаемся мы как-то с учений, командир полка говорит: «Можешь, Груздев, следовать на зимние квартиры». Я только домой ввалился — замерз, голоден, короче, после недели мытарств попал, наконец, в домашнее тепло и уют. Светлана Петровна борщ на стол ставит, сметанку… И тут — я за ложку, а в дверь посыльный: «Срочно! В штаб!» Что ты будешь делать!.. Кинул я на борщ прощальный взгляд и в штаб. А там немцами дежурная комната забита: «Геноссе официр, геноссе официр, пионир льод…» Короче, выясняется: надо спасать городскую электростанцию. Вода в реке вымерзла. Это для нас мороз в двадцать пять градусов не мороз, а для них бедствие. На таком морозе у них все работы остановились. Только наши солдаты и могли работать.

— А что можно сделать, если вода вымерзла? — спросил удивленно Малахов.

— Поднять воду, чтобы турбины могли ее захватывать, — сказал Виталий.

— Правильно мыслишь, лейтенант. Забили мы сваи, чтобы стеснить воду и поднять ее. Три ряда забили — мало! Пришлось делать фашины и загатить метра четыре глубиной… Короче, подняли воду, и электростанция заработала. Вот что значит сапер даже в мирное время. Я уже не говорю о бомбах и снарядах, которые наши саперы обезвреживают… В прошлом году на учениях танкисты на старую бомбу наткнулись. Оцепили весь район и сидели ждали, пока саперы приедут. Я это к чему веду? Все к нашим инженерным войскам, сынок. А форма, что ж, она и есть форма, а не суть. Ты какое училище кончал?

— Калининградское, — сказал Виталий.

— Хорошее училище. Знаю. У нас много оттуда выпускников служат. А ты, Борис Петрович, что кончал?

— Инженерно-строительный. Теперь вот… пришел к вам на два года.

— Считаю, что тебе повезло, раз к нам попал. Наш полк, можно сказать, из лучших лучший. Только забудь, что всего на два года. Выкинь из головы напрочь — это мой тебе совет.

— Почему? — встревожился Малахов.

— Потому, сынок, что нельзя хорошо служить временно. Ты, конечно, уйдешь в запас в положенное время, если захочешь, но сейчас забудь об этом.

— Я понимаю, — сказал Малахов и заторопился, — правда, боюсь, получится ли у меня? У Виталия военное училище, есть командирский опыт, а у меня… просто институт. Военная кафедра — это не то… Даже при условии равных военных знаний, какой из меня офицер?

Груздев отодвинул тарелку, положил на стол руки и сплел толстые, с рыжеватыми волосками на фалангах, пальцы.

— Офицера делает не сумма полученных знаний, а вся система училища. В этом ты прав.

— Курсантский хлеб не сладок, — сказал Виталий с гордостью, — прежде чем командовать, надо научиться подчиняться. Старая истина.

— Конечно, и это тоже, — согласился Груздев. — Но главное, подчиняться не бездумно. Надо научиться выполнять задачи с максимальным использованием творческих усилий. С умом и пониманием! И вот тут-то, я уверен, Борис Петрович, ты силен.

— Почему?

— Потому что сомневаешься. Значит, умеешь думать. Это очень важно. Без этого качества нет командира. Ты сомневаешься, следовательно, ищешь, и я верю, что из тебя получится отличный командир.

Малахов вдруг почувствовал прилив необычайной симпатии к этому человеку.

После многих дней сомнений и тревог душу будто отпустило что-то недоброе, что держало его все эти дни в напряжении. Пожалуй, до сих пор только с отцом он мог говорить с такой полной свободой, не боясь, что в его словах услышат совсем не то, что он хотел сказать.

Светлана Петровна и Ксана сидели все это время тихонько, стараясь не сбить разговор неосторожным движением. Малахов только сейчас, размягченный вспыхнувшей симпатией к замполиту, разглядел его дочь.

Она сидела, прислонясь головой к мощному плечу отца, и куталась в пуховый Платок. На маленьком курносом лице со светлой челкой, прикрывающей лоб, казалось, жили только глаза. Голубые, глубокие, как у отца, хотя для голубых глаз глубина редкость. Она была не во вкусе Малахова, но он давно уже не встречал таких милых, уютных — да-да, другого слова не подберешь — девушек, с чистыми естественными лицами без следа косметики.

Сердце Малахова дрогнуло от нежности. На факультете были красивые, просто артистически красивые девушки. Многие были умны, начитанны, с сильными характерами и мужской хваткой в работе. Он относился к ним с уважением, с некоторыми дружил, но ни одна из них не вызвала в нем желания помочь, уберечь, оградить от беды или непогоды. «Она похожа на одуванчик», — с умилением думал он, глядя на Ксюшу.

Ксюша почувствовала его взгляд и смутилась.

— Мама, я уберу посуду? Там чайник, наверное, кипит…

Малахов вскочил.

— Разрешите, я помогу вам…

— Сиди, сиди, — добродушно сказал Груздев. — Пусть Ксения похозяйничает в охотку. Совсем отвыкла от дома в своем общежитии. Живут несчастные медички на холостяцкую ногу, где пирожок, где булочку перехватят… Пока докторами станут, разучатся мужу борщ варить.

Ксюша вспыхнула, молча собрала тарелки и ушла на кухню.

Хуторчук поднялся.

— Спасибо, Светлана Петровна, ваши пельмени выше похвал. Я таких еще не едал. Владимир Лукьянович, разрешите откланяться?

На лестнице Малахов удивленно спросил:

— Ты чего вскочил?

— Тебя дурака спасал. Уставился на командирскую дочку… Девчонка на кухню даже сбежала.

— Из-за меня? — поразился Малахов. — Почему?

— Потому, уважаемый, что нет ничего пошлее, чем лейтенант, ударяющий за дочкой начальника, понятно?

— Разве я ударял? Я просто смотрел на милую хорошую девушку. Ты не имеешь права так говорить.

— Имею, — жестко сказал Хуторчук, — я тоже однажды посмотрел на милую хорошую, а потом… — Он оборвал фразу и быстро пошел вниз. — Идем, завтра рано вставать.

Малахов поплелся следом, жалея, что так внезапно оборвался нужный душевный разговор. Он верил Виталию, но понять логику его поступка не мог. Да и не хотел. Обдумывая по привычке слова и поступки людей, он перебирал в памяти все сказанное ему и Виталию подполковником, решил, что самым важным для него на ближайшие дни было напутствие Владимира Лукьяновича, произнесенное уже на пороге:

— Помни, сынок, современный солдат — это умный, образованный человек. Порой даже более образованный, чем офицер. И так бывает иногда. Ты, конечно, старше его по званию, ты — командир. Согласно уставу, он обязан выполнить твое распоряжение, но никаким уставом, никаким приказом мы не можем заставить солдата уважать командира. Уважение своих солдат ты должен заслужить сам. Есть у нас еще и такие служаки, которые уверены: чтобы ни сделал командир — он всегда прав. Нет, сынок, если офицер не прав и извинится перед солдатом — это не снизит его авторитет, а по-человечески даже укрепит. Я, конечно, имею в виду моральный план. Что касается боевых задач — тут без вариантов. Тут железно.

Глава VIII

Мой друг Мишка Лозовский в личное время… А вы знаете, что это, комиссар? Приблизительно? Личное время солдата составляют два часа двадцать минут в сутки. Это время солдат может израсходовать по своему усмотрению: написать письмо домой, почитать книгу, сходить в библиотеку или посидеть с ребятами в солдатской чайной, постирать робу, починить ее, если порвалась, подшить чистый подворотничок, что обязательно…

Так вот, мой друг Мишка в личное время мастерски травит байки — рота плачет от смеха — или пишет письма знакомым девушкам. Я подозреваю, комиссар, что в доармейской жизни наш испанец был неукротимым ловеласом, а коварная блондинка на самом-то деле умненькая девочка. Повела презрительно плечиком, напустила холода и приморозила Мишку, да так крепко, что он провалил сессию и загремел из института. Уверен, что бурная переписка с половиной девичьего населения страны для Мишки своеобразный реванш. Он гордится количеством писем и хранит их в алфавитном порядке. Но я-то знаю, комиссар: за одно-единственное письмецо блондинки он не глядя отдаст всю коллекцию. А вот его-то все нет…

Коля Степанов личное время чаще всего проводит в Ленинской комнате над букварями. Надеется поступить на заочное отделение, раз на дневном не довелось. Говорят, для солдата этот вариант не исключен. А почему бы и нет? Практическую сторону своей профессии Степаныч тянет лучше иного профессора…

Впрочем, комиссар, Колиным уединениям, по-моему, конец — его выбрали комсоргом роты. Единогласно. Уважение ребят, как выяснилось на собрании, только для самого Степанова было открытием. Вначале, услышав свою фамилию, он расстроился и хотел заявить самоотвод, но, послушав выступления, вдруг устыдился и промолчал.

— Хочешь, Степаныч, я дам тебе отвод? — предложил Мишка, всегда готовый помочь другу.

— Не надо, — сказал Коля, подумав. — Нехорошо. Ребята подумают, что мне плевать на коллектив.

У любого из нас это прозвучало бы фальшиво, но только не у Степаныча. Его надо знать, комиссар. Коля имел в виду именно доверие и уважение к нему ребят.

Мишка гордится Колиным общественным успехом, но, по-моему, его больше всего греет, что не кто-нибудь, а один из нашей троицы отличен. А мне тревожно, комиссар. Коля Степанов из пахарей. Если он за что берется, то до упора. Сам будет вкалывать и всех, кого сумеет, запряжет, особенно нас с Мишкой. Я говорю об общественной работе. Лично мне все эти заморочки ни к чему. Не вижу смысла.

Помните, комиссар, вы говорили о времени, о людях во времени и вне его? Порой мне кажется, что я, как птенец из гнезда, выпал из своего времени на два года. На целых два года. Умом я, конечно, понимаю, что пройдут они быстро, да и что значат какие-то два года в человеческой жизни? Если смотреть из космоса — ерунда. Пылинка… К сожалению, мне не дано видеть себя со стороны. Я смотрю на себя изнутри и отчетливо вижу, что моя жизнь биологически ограничена и поэтому два года для меня огромный срок. Не знаю, какие планы в отношении меня у вас, но я-то мечтал о Политехе. Есть там ужасно вкусный факультет технической кибернетики… Нет, не могу понять, во имя чего я должен терять бессмысленно целых два года своей жизни, если на овладение моей воинской специальностью мне за глаза хватило бы шесть месяцев.

Ладно, комиссар, поплакался в вашу роскошную бороду, и будя. Как говорит Мишка: «Интеллигент отличается от неинтеллигента тем, что знает все, что знает неинтеллигент, и немного больше». В переводе на армейский язык — ни при каких обстоятельствах не терять лица.

Честно говоря, комиссар, я даже не могу сказать, что мне тяжело или неприятно служить. Единственное, чего мне здесь по-настоящему не хватает — это одиночества. Да, да, комиссар, в армии человек все время на юру: в казарме, на занятиях, в столовой, в строю, днем, ночью… К счастью, я нашел место, где изредка могу побыть наедине с собой, подумать, поговорить с вами и просто посидеть молча, глядя на воду. Ни Мишка, ни Коля не знают, куда я подчас смываюсь. Иногда даже от верных друзей хочется отдохнуть.

Наш полк с трех сторон окружен лесом, а четвертая сторона проходит по берегу большого озера. Стеклобетонное модерновое здание клуба стоит на взгорье, отгораживая от озера деловую часть территории со всеми ее службами. От двери клуба, обращенной к озеру, спускается к воде красная щебенчатая дорожка, окаймленная, как все дорожки в полку, белеными треугольниками кирпича. Вдоль дорожки зеленые газоны, и на них солдатскими погонами краснеют прямоугольные клумбы цветущих бегоний. Вообще-то, все это красиво, особенно заросли орешника, дикого шиповника и молодые березы по берегу. Здесь, в зарослях, я и нашел себе убежище на замшелом валуне. Сюда я сбегаю, когда выдается свободная минута.

Свободное время для солдата — большой дефицит. Наша рота второй месяц ведет спешные работы по отделке нового учебного корпуса, и мне удается вырваться на «Остров свободы» только в свои законные тридцать минут после обеда. Да и то не всегда, да и то с оглядкой. Нужно проявить солдатскую смекалку, чтобы выскользнуть из казармы втайне от прапорщика Митяева. Помните прапорщика Петренко в роте молодых? Так он, по сравнению с нашим ротным старшиной прапорщиком Митяевым, агнец божий! Недаром несколько поколений солдат зовут его «двужильным Митяем».

Думаю, комиссар, что Митяев и на самом деле двужильный. Я еще ни разу не видел, чтобы Митяев даже не устал, а хотя бы вспотел после шестикилометровой утренней пробежки или разгрузки вагона кирпича…

Представьте себе, комиссар, ширококостого волжанина с пудовыми кулаками, выработанным командирским голосом и недреманным серым оком — классический тип служаки из тех, кто даже во сне остается на своем старшинском посту.

Митяев органически не может видеть солдата без дела. Он свято верит, что: «Солдат должен быть все время занят, даже в карауле. Когда солдат бездействует, ему в голову лезут посторонние мысли».

С характером Митяева мы познакомились в первую же субботу после присяги. В тот день вся рота, вернее, те, кто не был занят в суточном наряде, караульной службе или на других работах помимо роты, драили казарму. На солдатском жаргоне эта еженедельная всеобщая уборка называется ПХД — «пахотно-хозяйственная деятельность».

Когда все окна и двери были вымыты, натерты полы и казарма, с нашей точки зрения, излучала голубой свет чистоты, Митяев вошел, глянул недреманным оком на нашу работу, построил роту и объявил:

— Белосельский, Михеенко, два шага вперед!

Протянув свою лапищу к окнам, вопросил с презрением:

— Ваша работа?

Три окна из двенадцати были протерты так себе. В принципе, ничего страшного, но это ж Митяев!

— Перемыть!

— Степанов, Лозовский, Зиберов… — И презрительный тык пальцем в сторону турника: — Вы натирали пол на этом участке? Взять Машку и натереть заново.

Коля с Мишкой обреченно поволокли громадную тридцатикилограммовую щетку для натирки полов, по кличке Машка.

— И запомните, — продолжал наш старшина, прохаживаясь перед строем. — Майором мне все равно не быть… лодырей и разгильдяев в нашей роте не будет.

Представляете, комиссар, наше удивление: в казарму старшина во время уборки не заглядывал, откуда же он знает, кто что делал да еще по фамилиям? Мистика! С этого дня многие поверили рассказам старослужащих, что Двужильный только глянет в глаза и сразу узнает, что у солдата на уме и на что он вообще способен.

Поэтому вылазки на «Остров свободы» мне приходится делать с оглядкой: попадешь Митяеву на глаза — живо найдет работу. На днях заставил нас с Рафиком выравнивать ржавые гвозди, которые старшина собственноручно повыдирал из старых досок на стройке. У Двужильного в хозяйстве всему есть место, даже старым сапогам. Смешно? К вашему сведению, Митяев сам сделал выкройку и учит ребят шить из голенищ старых сапог тапочки…

Как видите, комиссар, мой кругозор значительно расширился с той поры, как я начал постигать «немудрую науку». Помните наш спор: делать жизнь или жить как живется — щепкой по течению? Теперь я думаю, что здесь нет предмета спора, все в руках обстоятельств. Сейчас, например, я плыву, плыву, комиссар, и даже нахожу в этом радость самоутверждения. Чем хуже, тем лучше.

Наша рота обязана к октябрьским праздникам отделать и сдать учебный корпус. Р-работка, я вам доложу… И в сверхударном темпе. Вообще в армии любая работа производится в темпе престо, что на солдатском языке означает: мухой! Другие степени скорости армии просто неизвестны.

Наш комроты капитан Дименков — сухой, как стручок, глаза тусклые, со слезой, и всегда чем-то недоволен, словно его насильно произвели на свет. Жить-то он вынужден, но без удовольствия. Иногда за работой парни поют, особенно здорово получается дуэт Лозовского со Степой Михеенко — добродушным, наивным трактористом из села Яблоневка, Черниговской области. С песней, сами знаете, работа веселее спорится и время быстрее… Но стоит появиться ротному — все умолкают. И непонятно, почему. Михеенко как-то сказал, что у них в Яблоневке есть мужик, — стоит ему зайти в хлев — самое свежее молоко скисает. Любопытный факт, верно?

Так вот, комиссар, самоутверждение мое зиждется на постулате: «Плоский, зеленый — лег на газон и не видно». Капитан Дименков меня видит, но… не выделяет из общей массы. Я для него «на одно лицо». А Мишка Лозовский — все-таки три курса строительного в активе — со своим неугомонным характером и инициативой уже успел попасть на язык капитану. Несколько раз на разводе Мишка возглавлял список «некоторых»: «Рядовой Лозовский и некоторые другие…».

Я пытался втолковать ему:

— Что ты вечно лезешь со своей инициативой? В нашей, жизни армия эпизод, отсюда главная задача: выполнять безотказно «от» и «до» и спокойненько миновать службу, как пассажиры дальнего следования полустанок…

Бесполезно. Не внемлет. Сама идея ему близка, но натура не позволяет. Мишка из тех, кто на стадионе может быть только на поле, а не на трибунах.

Я за трибуны, комиссар, они тоже предусмотрены правилами игры.

Сегодня на моем «острове» промозгло. Вчера весь день шпарил дождь и затих только к утру. Листья на кустах тяжелые, мокрые — страшно рукой задеть: окатит, как из ведра. Ветер дует с озера, бьет свинцовой волной в камни на берегу, плюется колючими брызгами. Мой валун скользкий, как гриб. Хорошо, что я прихватил кусок фанеры. Не погода, а вдовье счастье, как метко выразился наш Двужильный.

Если бы не нужда, комиссар, сидел бы и сейчас в теплой Ленинской комнате и сражался со Степанычем в шахматы… Сегодня мне жизненно необходимо кое-что обмозговать в тишине. Действительность вторгается в тихую заводь, комиссар, вторгается бесцеремонно и настойчиво. Вчера у меня состоялся любопытный разговор с Вовочкой Зуевым.

Я стоял в курилке один и смотрел на вселенский потоп за окном. Явился Вовочка, осмотрел критически свои новенькие, забрызганные грязью сапоги и вдруг сказал:

— Гляжу я на тебя, Иван, и не пойму. Служишь, будто тебе все здесь до лампочки.

Я сказал:

— А что еще надо от солдата? Тянусь, выполняю, вкалываю. Есть возражения?

Вовочка подошел и стал рядом со мной у окна. Некоторое время мы молча смотрели сквозь потеки дождя на мокрый плац, на выцветшие за лето плакаты.

— В том-то и дело, что… вкалываешь, — сказал он, — механически. Знаешь, есть такой тип мужиков — принципиальные подкаблучники. Скажет жена забить гвоздь — забьет. Пошлет за хлебом — сходит. Побелить потолок, выпороть сына — сделает. Не скажет — никакой инициативы. Будет сидеть у телевизора и ждать указаний. Хоть потолок на голову рухни — ни одного кирпича без указания не поднимет…

Я засмеялся.

— Интересные наблюдения. Слушай, Зуев, а может, они правы? Иди знай, что женщине в голову взбредет, а так полная гарантия спокойной семейной жизни.

— Не увиливай. Неужто самому не тошно? Вроде начитанный, да и не дурак… Во взводе черт-те что творится, а ты как турист… Обидно мне, Иван, понимаешь?

Таким я нашего бравого сержанта еще не видел. Видно, здорово его допекло. Наш командир взвода лейтенант Бородин в начале августа убыл в отпуск и то ли отравился чем-то, то ли простыл на рыбалке, — у него вырезали почку и перевели в нестроевые. Скоро два месяца, как Вовочка замещает взводного, и все это время между Зуевым и Юркой Зиберовым идет невидимая изнурительная борьба за власть. Юрка мутит воду и настраивает парней против сержанта умело — за руку не поймаешь.

— Конечно, тебя, Лозовского, Степанова он не трогает, знает, что может нарваться, но и то пока совсем не обнаглел, учти это…

— Учту. За нас не боись.

— А я за вас и не боюсь. Я сегодня часы Акопяна у него видел… А Рафик клянется, что сам дал ему поносить.

Мы оба с ним знаем, как это делается. Юрка сказал: «Дай поносить» — и Рафик покорно отдал, хотя это подарок отца. Теперь будет до конца стоять на своем, тем более перед сержантом. И самое паскудное в том, что большинство ребят будет искренне считать Рафика предателем, если он скажет сержанту правду. Честное слово, комиссар, мне хотелось бы помочь Зуеву, он правильный мужик, но, во-первых, я не знаю как, а во-вторых, лезть самому в эту кашу…

— Не надо придавать Юрке слишком много значения, Володя. На подобных типов чем больше обращаешь внимания, тем больше они куражатся. Тут прямая зависимость. Держись спокойнее, и все само собой уладится.

Зуев взглянул на меня с такой злостью, словно перед ним выпендривался сам Зиберов.

— Значит, предлагаешь спокойненько ждать, пока все само собой рассосется? Удобненькая позиция, ничего не скажешь. А этот тип пока будет души Акопянам и Павловым калечить, так? Чтоб они потом всю жизнь верили, что сила за наглостью, а не за совестью?

— Не усложняй. Если невмоготу — напиши рапорт, и вся недолга. Пусть его переведут от нас. Кстати, на губе тоже неплохо мозги вправляют. Отчего не попробовать?

Зуев не ответил. Молча открыл банку с ваксой, нанес несколько мазков на головки и голенища и начал яростно наводить блеск двумя щетками. За стеной, в спальном помещении слышался командирский глас Митяева, — видимо, кто-то вломился в помещение в грязных сапогах.

— Ну вот и рассердился, — примирительно сказал я. — В конце концов, это твоя прямая обязанность, как ИО взводного.

Зуев резко распрямился.

— Мои обязанности мне напоминать не надо, — отчеканил он, — я их все двадцать восемь часов в сутки помню. Рапорт написать несложно, да только капитану чепэ ни к чему, понятно? Явных нарушений нет, работа идет, так что внешне все обстоит благополучно, рядовой Белосельский.

Он неожиданно улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Ладно, замнем. Считай, что разговора не было.

Мне стало не по себе. Зуев каким-то образом ухитрился повернуть так, что вина за все происходящее во взводе частично легла и на мои плечи…

— Белосельски-и-ий!

Ваня вздрогнул: кто это там? Митяев из самоуважения не станет орать на всю часть, да и не пойдет сам искать солдата, Мишка и Коля не знают, где он… Ваня встал на камень и раздвинул ветви орешника. Ну, конечно, Сашка Микторчик — полковой «шланг»…

Заметив Ванину голову в кустах, Микторчик поднял правую руку, покрутил над головой и резко опустил. По таблице сигналов это движение означает «сбор командиров», следовательно, звал к себе. Ваня разозлился: какого черта? До развода семнадцать с половиной минут… Разнюхал-таки, осьминог, теперь прилипнет — и прости-прощай, уютный уголок…

После принятия присяги полковник Муравьев приказал начальнику медпункта капитану Саврасову направить Микторчика в гарнизонный госпиталь для обследования. Вся рота была уверена, что Сашку комиссуют. Но через две недели Микторчик явился в часть порозовевший на госпитальных харчах, переполненный гарнизонными сплетнями и… по-прежнему хромой.

— Коновалы, а не врачи, — гордо объявил Сашка, — написали: здоровый! Разве они могут разобраться в такой сложной болезни? Вот у моею бати есть друг — профессор по медицине, он бы сразу, а эти… только чирьи лечить могут!

Командование полка ломало голову, не ведая, куда пристроить Сашку. А он вертелся возле штаба, вызывающе хромал, разговаривая с офицерами, хватался за поясницу. И смотрел на всех влажными, страдающими карими глазами, готовый услужить, сбегать, принести, несмотря на свое хилое состояние здоровья.

В конце концов Микторчика определили во взвод связи. Здесь его талант «быть в курсе» и редкое умение мгновенно налаживать контакты расцвели полной мерой.

Ребята еще не присмотрелись друг к другу, а Сашка успел завязать деловые знакомства не только в соседнем совхозе, но и в районном центре. Во время пятидневных учений он в первые же полчаса сумел познакомиться со всеми связистками. Ваня, находясь в суточном наряде, слышал, как Сашка трепался с ними по телефону во время дежурства.

— Гейзер, дайте мне пятнадцатый номерочек. От души спасибо… Танечка? Это Сашенька, целую ручки… Говорят, ты еще красивше стала, родная. Кто говорит? Весь округ! А я чахну… Не веришь? Клянусь! Твой голубоглазый образ не дает мне уснуть… Дай мне, золотко, девятнадцатый номерочек… Целую ручки! Светочка? Это Сашенька, здравствуй, золотко…

И так далее. За неуставные разговоры Сашку не раз наказывали. Дежурные офицеры на коммутаторе устраивали ему разносы. Начальник смены предупреждал начальника штаба полка майора Черемшанова, что его телефонисты ведут неположенные разговоры. Майор Черемшанов дважды объявлял Сашке по пять суток. На какое-то время Сашка сникал, как подсолнух в дождь, а затем снова расцветал и бодро шнырял по части, узнавая и разнося сплетни.

При всем этом Сашка сохранил в сердце трогательную верность своей бывшей роте, и ребята первыми узнавали обо всем, что происходит или произойдет в полку. Но особенно Сашка льнул к Ване, Коле и Мишке. Друзья не раз пытались отвадить его, но Сашка такой человек: хочет дружить и дружит, несмотря ни на что. У него была слабость к «начитанным людям».

Ваня не ответил на призыв и снова сел на камень, подложив под себя фанерку. Было обидно тратить последние минуты отдыха на болтовню с Микторчиком. Надеялся, что Сашка покричит и уйдет. Ваня не учел Сашкин характер: уж если прилип, то навечно.

Хоронясь за кустами, Сашка пробрался по берегу к Ване и встал перед ним с таким расчетом, чтобы его не увидели из окон клуба.

— На разведчика тренируешься? — спросил Ваня.

— Да нет… Дед в клубе. Увидит — даст дрозда! — тревожно сказал Сашка. Поискал глазами, на что бы сесть, не нашел и остался стоять в полусогнутом положении.

Ваня усмехнулся и промолчал, но Сашка верно истолковал его усмешку и заторопился:

— Да это я так, пошутил. Ты не думай, дед меня уважает. Вчера домой за книгой послал, так библиотекарша меня кофеем напоила, а дочка… Во девочка, класс! Я, конечно, с ней сразу познакомился. Как считаешь, стоит ей письмо написать?

— О чем? — машинально спросил Ваня, думая о своем. Это была его обычная реакция на Сашкину болтовню.

— Ну… Здравствуйте, многоуважаемая Ксюшенька, целую ручки. Ваш голубоглазый образ…

Ваня рассмеялся.

— Сашка, побойся бога! Это же твой коронный прием с телефонистками. Тут нужно что-нибудь поумнее, чтобы твоя личность была видна, понимаешь?

— А она уже видела мою личность, — гордо сказал Сашка и провел пальцем по редким рыжеватым усикам, которые он начал отпускать для солидности. Усики смешно топорщились на его круглой румяной физиономии с коротким носом и оттопыренными ушами.

— Ну, если видела, тогда ты на коне, — сказал Ваня, надеясь, что Сашка исчерпал тему разговора и оставит его, наконец, в покое. Но Сашка был, как всегда, неисчерпаем.

— Видал нового взводного? — спросил он.

Ваня совсем запамятовал, что утром на разводе комбат представил личному составу двух офицеров: старшего лейтенанта и лейтенанта.

— Видел на разводе. Дальше что?

— Я в штабе слышал, что он из двухгодичников, жутко начитанный и отец у него профессор по стихам. А еще в штабе говорили, что вашего капитана послали на майора…

Про Дименкова Ване слушать не хотелось — пусть его хоть на генерала посылают.

— Кончай треп, Сашка. Мало тебе губы? Нарвешься когда-нибудь по-настоящему.

Сашка внезапно ойкнул и присел. Ваня осторожно выглянул из кустов. На крыльце клуба показались замполит, новый взводный лейтенант Малахов и новый командир второй роты старший лейтенант Хуторчук. Подполковник что-то негромко и напористо говорил, рубя воздух ладонью, а лейтенанты слушали, кивая.

— Чего там? — спросил Сашка снизу.

— Подожди…

Ваня разглядывал Малахова, пытаясь по внешним признакам определить, что за человек его новый командир. Высокий, но не сутулый, а ноги ставит чуть-чуть внутрь носками, значит, играл в баскет или волейбол… Это хорошо. Спортсмены, как правило, народ с характером, и Зиберову придется туго. А вот форма сидит на лейтенанте мешком. За три километра видно, что он надел ее сегодня в первый раз и не знает, что делать с руками. Ваня хорошо помнил, как сам впервые надел форму и руки сразу оказались лишними… Забывшись, Малахов сунул было руки в карманы, но тут же спохватился, сцепил их за спиной и покраснел. Замполит что-то сказал, отчего Хуторчук рассмеялся и похлопал Малахова по спине. Малахов тоже засмеялся, и Ваня подумал, что это добрый знак. Комиссар не раз говорил: «Умение посмеяться над собой — признак интеллигентности».

Офицеры сошли с крыльца и медленно двинулись по дорожке в сторону штаба. Ваня спрыгнул с валуна.

— Сашка, почему ты от деда прячешься?

— Он меня в парк послал за конспектами. Сказал: одна нога здесь, другая у механиков… Подожди! — Сашка огорченно хлопнул себя по лбу. — Вот дурак! Там же твой друг… этот Федор прибыл на разбитом МАЗе…

Ваня рассердился.

— Сразу не мог сказать?

Сашка испуганно попятился.

— Ты чего, Иван? Никуда твой кореш не денется, ему и до завтра не управиться… Клянусь! Ихние воины машину, как бог черепаху, уделали. Говорят, они… Ты что, озверел? Молчу, молчу. Твой Федор просил, чтобы ты его после ужина в автороте искал.

Ваня взглянул на часы. До развода осталось три минуты, потом часа три на стройке, ужин и… Громы планетные! Как долго… Им владело нетерпеливое желание поскорее увидеть этого неулыбу Кузнецова, пожать его могучую лапу, услышать слова привета, вместе вспомнить ребят, училище, комиссара… Золотое было время, а он-то, дурак, считал, что все лучшее впереди…

Глава IX

Ваня разделся и, обвязав вокруг пояса полотенце, протискался к умывальнику. В забрызганном водой, зубным порошком и мыльной пеной зеркале отразилось его огрубевшее на ветру, заляпанное серым раствором лицо, короткие выгоревшие волосы, синеватый след фурункула над правой бровью. «Мужик-строитель, мужик-солдат. — подумал Ваня. — Ну что, комиссар, вы довольны учеником?»

Он осторожно размотал бинты, обмыл стертые ладони и принялся яростно тереть нейлоновой щеткой, подарком тетки Катерины, потрескавшиеся ногти и костяшки пальцев. Сквозь гул голосов и плеск воды Ваня едва расслышал насмешливый выкрик:

— Интеллигенция-то маникюрчик делает! Не по нутру им грязная работка!

Солдаты грохнули смехом. Ваня резко обернулся. Так и есть — Зиберов. После первой стычки еще в роте молодых они сосуществовали во взводе, как две планеты с непересекающимися орбитами. У каждой свой путь и свои спутники. Сегодня после обеда их орбиты впервые пересеклись…

Ваня с Мишкой Лозовским с трудом заволокли на второй этаж бак с раствором.

— И чего тащили? — со злостью сказал Мишка. — Слышишь, поскрипывает? Это мужики лебедку чинят.

— Не переживай. Пока еще починят… Пошли перекурим и за работу, а то капитан опять Вовочку в распыл пустит.

Они перешли в оштукатуренный класс и уселись на подоконник. Окно было раскрыто для просушки помещения, и Ваня с удовольствием подставил ветру мокрое от пота лицо. Они отсутствовали на рабочем месте не более десяти минут, но за это время Зиберов, работающий вместе с Акопяном в соседнем классе, утащил половину раствора. Да еще пытался свалить на безответного Акопяна. Когда Рафик волнуется, начинает заикаться на каждой букве и ни у кого не хватает терпения дослушать его до конца.

Мишка хотел тут же выдать Зиберову за двойную подлость — раствор и Рафика, но Ваня не дал. Было противно снижаться до Юркиного уровня. Предпочел сказать ему несколько весомых слов, надеясь, что мужик не патологический дурак, поймет.

Напрасно надеялся. Хотя тогда, в учебке, Зиберов не нагличал, а испуганно оправдывался, — не был уверен, что Рафик встанет на его сторону.

Сейчас, стоя на середине умывалки, набитой солдатами, Юрка чувствовал себя защищенно, зная, что в обиду его не дадут. А солдаты хохотали, не подозревая, что Зиберов берет реванш, нутром, видимо, почуяв, что Белосельский не терпит насмешек.

Ваня вспомнил разговор с Зуевым и его предупреждение… «Что же делать?» — лихорадочно думал он, глядя в черные ненавидящие глаза Зиберова. Эта ненависть не столько пугала, сколько удивляла его, но доискиваться первопричины не было времени. Ситуация требовала действия. «Спустить — обнаглеет вконец. Нет, отпор и отпор на его же уровне, иначе опять не поймет…»

А Юрка смотрел на него ухмыляясь, скаля белые ровные зубы.

— Не по ноздре, значит, черная работка? Ручки болят? — И приказал небрежно, через плечо: — Павлик, а ну разотри мне спину!

Длинный остроносый Павлов поспешно схватил полотенце и начал тереть упитанную мускулистую спину Зиберова, а тот продолжал трепаться:

— А у нас не болят. Мы пахать привычные, верно, мужики?

— Юрка, чего ты причепывся к хлопцю? — удивленно спросил Степа Михеенко.

— Я? К нему? Да на кой он мне сдался? Просто понять не могу — пэтэушник, а строит из себя интеллигенцию… Кто там щелкал, что у него отец академик? Был бы академик, так определил бы сыночка в институт, а не ПТУ, точно, мужики? Врал бы, Белосельский, поскладнее, а то курам на смех — а-ка-демик! А я бы всех интеллигентов на черную работу загнал. А то выучатся за наш счет и по заграницам раскатывают, прибарахляются. Вон Лозовского выперли из института, и правильно. Нечего наши рабочие денежки на всяких кучерявых тратить!

Раздались одобрительные возгласы. Некоторым слова Зиберова пришлись по душе. Сдерживая перехватившее горло бешенство, Ваня развернулся и хлестнул Зиберова по лицу мыльной рукой.

— Ты, человекообразное… не смей примазываться к рабочим!

В наступившей тишине его слова прозвучали громко и холодно.

— Убью! — взревел Зиберов, вытирая ослепленные мыльными брызгами глаза.

Ваня напрягся, сдерживая нервную дрожь.

— И запомни: еще раз сподличаешь, я за себя отвечу, но и тебя на всю жизнь проучу.

Зиберов протер наконец глаза и рванулся к Ване, но между ними встал Коля Степанов. Схватив разъяренного Юрку за руки, Коля оттолкнул его к окну. Вмешательства другого солдаты не потерпели бы: двое дерутся — третий не лезь, но Колю уважали. Зиберов заметно растерялся. Степанов был на стороне Белосельского и ссориться с ним открыто Зиберов не хотел.

— А ему, значит, все можно? — крикнул он.

В умывалку не вошел, а влетел улыбающийся, веселый Мишка Лозовский. Взглянув на хмурые лица солдат и троицу возле окна, Мишка мгновенно оценил ситуацию и вскипел:

— Иван, мне не дал, а сам? Нервы сдали? Ну, абзац, Юрка, сейчас я тебе буду делать больно!

Степа Михеенко придержал Мишку за плечо.

— Не лезь, хлопец. Твоей доли тут нема.

Ваня оглянулся, взглянул на кипящего Мишку и порадовался в душе: хорошо, что Мишка не слышал подлых слов Зиберова, иначе его даже Михеенко не смог бы остановить.

— Как это нема? — горячился Мишка, пытаясь стряхнуть с плеча железную пятерню Степы. — А ну, Рафик, скажи! Ладно, помолчи лучше. Зиберов еще утром схлопотал бы, да Иван не дал, миротворец несчастный!

Коля Степанов резко сказал:

— Все, мужики. Кончили. Юрка, вали отсюда. Ты свое получил законно.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Зиберов и, сузив глаза, пошел к двери. По дороге, будто случайно, толкнул Лозовского плечом так, что Мишка пошатнулся от неожиданности… расхохотался.

— А кормой, мужики, кормой-то, как граф, вихляет… Умереть, уснуть, не встать на зарядку!

Мишкин смех точно снял гипноз. Солдаты задвигались, заговорили. Кто-то возмущался Зиберовым, но большинство искренне недоумевало:

— А что такого Юрка сказал?

— Белосельский, ты всегда с пол-оборота заводишься?

Ваня молчал. На душе у него было паскудно.

Дверь широко распахнулась, и на пороге, как в темной раме, возник благоухающий одеколоном, наглаженный и свежий старший сержант Зуев. Словно не он, а кто-то под его личиной отработал целый день на стройке, на самом тяжком и грязном участке — у бетономешалки.

Зуев сложил ладони рупором и пропел, подражая сигнальной трубе:

— Второй взво-о-од, кончай базар! — И, опустив руки, громыхнул командирским баритоном: — На собрание — мухой!

Глава X

Ваня сел за последний стол в углу возле окна. После вспышки гнева он чувствовал себя опустошенным, точно сумка, из которой вытряхнули содержимое, оставив на дне крохи прежнего богатства. И сожаление. Не о том, что произошло, — там все было правильно, а о том, что всего этого могло бы и не случиться.

Мишка сел рядом с Ваней, Коля Степанов и Михеенко впереди. Ваня вяло оценил заботу товарищей, хотя и был благодарен им — не лезли с разговорами.

«Это все Вовочка накаркал, — тоскливо думал Ваня, — теперь начнутся разбирательства… Доложат, конечно, новому лейтенанту. Иди знай, что он еще за человек. А уж про капитана и говорить нечего. Для него, как для многих служак, не существует явлений в развитии. Все локально, все определения даны и получены раз и навсегда. Для капитана Юрка пример трудяги. Откуда ему знать, что Рафик делает за Юрку почти всю работу? Потомственный штукатур… да этот маленький робкий Акопян не то что за Юрку, за весь взвод легко выполнит дневную норму. Громы планетные! Скорей бы закончилась эта церемония с личным знакомством, ужин, и к Федору… Рассказать Федору о пощечине или не надо?..»

Ваня не успел решить, как быть с Федором. В Ленинскую комнату поспешно вошел лейтенант Малахов. Зуев вскочил.

— Смирно! Товарищ лейтенант, личный состав второго взвода для беседы собран. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.

Лейтенант смущенно улыбнулся.

— Вольно, товарищи. Садитесь, пожалуйста.

Солдаты сели, открыто разглядывая своего нового командира. Для одних его смущенная улыбка была хорошим знаком: неопытный, но добрый — злые от неловкости хмурятся и начинают придираться к каждому слову. Для других, в основном для зиберовской капеллы подпевал, смущенная улыбка лейтенанта была признаком командирской слабости.

Ваня не видел лица Зиберова, тот сидел спиной, но по вольно опущенным плечам, гордо откинутой назад продолговатой голове с острыми ушами угадывал, как змеится по Юркиным губам нагловатая оценивающая ухмылка. Конечно, пощечина, полученная при народе, поубавила спеси, но не настолько, чтобы Зиберов растерял всю свою наглость. «Скорее всего, он изберет другую тактику, — думал Ваня, — но какую?»

Поглощенный мыслями, Ваня прозевал момент, когда лейтенант сел и начал что-то негромко говорить, и рассердился на себя: что ему за дело до Зиберова и его тактики? Пусть Зуев голову ломает вместе с новым взводным. Главное, чтобы этот тип к нему, Мишке и Коле впредь не лез…

— Я знаю, что среди вас есть много отличных специалистов, — говорил между тем Малахов, — очень этому рад. Значит, будем успешно учиться друг у друга. Два года незначительный срок, если вообще, а в жизни каждого отдельного человека они могут сыграть определяющую роль. Давайте вместе сделаем все, чтобы эти два года не прошли для нас даром. Чтобы мы стали настоящими воинами-понтонерами.

— А мы не понтонеры, мы строители, — донесся с той стороны, где сидел Зиберов, тонкий голос, — мы учебку строим!

Ваня видел, как дернулся Зуев, слышал, как скрипнул стул под Колей Степановым. Малахов перестал улыбаться.

— Автор реплики, встаньте и представьтесь, — негромко, но властно сказал он. — Не люблю разговаривать анонимно.

После минутного замешательства поднялся Павлов и испуганно уставился на лейтенанта. Неподвижные серые глаза в пол-лица, остренький носик и встрепанные сзади волосы делали его похожим на взъерошенного, тонкошеего совенка.

— Рядовой Павлов…

— Вот и отлично, — сказал Малахов доброжелательно, — теперь я знаю, с кем говорю. Садитесь, товарищ Павлов.

Павлов сел, точно сломался в пояснице, и нервно хихикнул. «Конечно, Димка сам не вылез бы, — подумал Ваня, — это Зиберов его спровоцировал. Пробует лейтенанта на крепость…»

Присутствие Димы Павлова в роте старшина Митяев воспринимал, как божье наказание за прошлые и будущие грехи. Вид у Павлова всегда был какой-то грязный, жеваный, ходил он нога за ногу, даже чести не мог отдать прилично. Из-за Димкиной неопрятности Митяев доходил до бешенства. Однажды старшина сам привел Димку в баню, сам вымыл, отдраил грязь с локтей и пяток пемзой, собственноручно выгладил Димкины вещи и пришил все пуговицы… Через час Павлов снова был грязен и помят.

До армии у Павлова была тонкая специальность — настройщик радиоаппаратуры. Как он там работал на заводе, Ваня не знал, но когда в штабе батальона разбили приемник и капитан Дименков попросил Павлова заняться им, Ваня видел, как Димка копался в приемнике. Когда работает настоящий мастер, например Коля Степанов, на него засмотреться можно: каждое движение красиво, потому что продиктовано необходимостью и логикой. А у Павлова движения были хаотическими. В его длинных тонких пальцах не было ни силы, ни гибкой ловкости. Приемник он в конце концов починил — теоретические знания у Павлова были довольно крепкие, но по дороге замыкал и путал провода, разбил не одну лампочку.

Солдаты не уважали Павлова за неорганизованность, неумение держать слово, делать любое дело. Был он ни злым, ни добрым — никаким. Конечно, подмять под себя такого Зиберову ничего не стоило.

— Я знаю, — говорил между тем Малахов, — что вы строите учебный корпус. Разве плохо, что вы и все последующие призывы будут изучать свою воинскую специальность в настоящих, оборудованных по последнему слову техники классах. Уверен, что всю свою жизнь вы будете с гордостью вспоминать о том, что сами, своими руками от и до сумели построить современное трехэтажное здание. Да, да, не улыбайтесь… Вчера мне один умный человек напомнил, что мужчина по своей природе воин и строитель и ни один род войск так не отвечает природе мужчины, как наши с вами инженерные войска.

Малахов говорил, переводя внимательный взгляд с одного лица на другое. Внезапно глаза его изумленно округлились, он споткнулся на полуслове. Длилось это какую-то долю секунды, но Ваня заметил и почувствовал, как напрягся рядом с ним Мишка. Ваня с удивлением взглянул на товарища. Всегда яркое, подвижное лицо Лозовского стало непривычно бесцветным. Он опустил голову и смотрел в стол, точно сбежал мыслями из Ленинской комнаты и бродит где-то один. С Мишкой такого еще не бывало. Он всегда живо, в полную силу принимал участие во всех делах взвода. А сейчас такое дело — новый командир, а Мишки нет…

— Что с тобой? — обеспокоенно шепнул Ваня.

— Так… зуб болит, — отговорился Мишка.

Видно, забыл, что только вчера хвастался своими зубами, про которые полковой врач сказал: «Такие здоровые зубы в наше время можно встретить только в музее».

Малахов, оправившись от секундной растерянности, продолжал знакомство.

— Рядовой Акопян…

Рафик встал.

— Скажите, Габриэль Акопян, бригадир штукатуров из Еревана, ваш отец?

Рафик вспыхнул от гордости:

— М-мой, т-т-товарищ лейтенант.

— Удивительно! — обрадовался Малахов. — Дозирующий питатель конструкции вашего отца мы изучали в институте. Он еще придумал интересный способ механизированного нанесения штукатурных слоев из растворов с молотой негашеной известью, верно?

— Т-так точно! — выпалил Рафик.

Он вертел головой, оглядывая ряды товарищей, словно хотел убедиться: все ли слышали, какой уважаемый человек его отец? Громадные черные глаза Рафика неестественно блестели, и Ваня испугался, что и без того легко возбудимый, пылкий Акопян сейчас расплачется от волнения и радости.

Малахов тоже, видимо, понял состояние Акопяна, шагнул к нему и сказал мягко:

— Садитесь, Рафик. Мы с вами непременно еще поговорим на эту тему.

Рафик, не в силах вымолвить ни слова, благодарно кивнул. Солдаты оживленно переговаривались. Такое внимание к своему брату со стороны офицера было приятно и вызывало доверие.

— Рядовой Степанов.

Коля встал, одернул курточку.

— Прошу прощения, — сказал Малахов, — я буду вызывать не по списку, так мне легче запомнить. К сожалению, боюсь, что сегодня познакомиться со всеми не удастся, слишком мало времени.

— А куда спешить? Времени навалом! — выкрикнули из зиберовской компании.

Шутки в солдатской среде ценились высоко. Но это была не шутка, хотя внешне все выглядело вполне безобидно. Ваня толкнул Мишку.

— Зиберов пешкой пошел, на характер лейтенанта пробует…

Малахов улыбнулся.

— К сожалению, не так много, как кажется. Поэтому уже через несколько дней я буду узнавать вас по голосам — это я вам обещаю.

Солдаты рассмеялись.

— Ну что? — шепнул Мишка. — Абзац?

«Прелестно, — подумал Ваня с удовольствием, — лейтенант не так прост, умеет посадить на место, не теряя лица…» Чем-то он напоминал комиссара… «Впрочем, — решил Ваня, — комиссар резче, ироничней, уверенней в себе. Он бы разделал наглеца под орех, чтобы в следующий раз не раздувался». Ваня невольно вспомнил собственные стычки с комиссаром в первые недели учебы. Как же глуп и самонадеян он был в ту пору, но и комиссар безжалостен. Только спустя годы Ваня понял, что в той безжалостности было человеческое уважение к нему. Когда дети играют во взрослых — это естественно, но взрослые в детей… И не просто играют — некоторые по развитию так и не поднимаются выше шестого класса. Тот же Зиберов, или Павлов… Интересно, как бы Зиберов написал то сочинение?

Незадолго до выпуска комиссар попросил ребят написать сочинение: «В чем я вижу смысл своей жизни?»

«Можете не подписывать, если не хотите», — сказал он. До сих пор Ване больно вспоминать потрясенное лицо комиссара, когда некоторые ребята не поняли смысла задания. «Виктор Львович, а как писать — по Островскому или по Горькому?»…

А Малахов вызывал одного за другим, и солдаты рассказывали о себе: одни охотно, другие стесняясь, у третьих вообще каждое слово лейтенанту приходилось вытаскивать чуть ли не клещами.

Тот же Степан Михеенко — тракторист из Яблоневки, что под Черниговом. Лейтенант запарился, стараясь разговорить Степу. На самом же деле Степан был молчалив только во время работы и с незнакомыми людьми. Со своими, в казарме он был весел и общителен.

Таких, как Степан, деревенских крепышей во взводе было несколько человек. Ваня с любопытством присматривался к ним. Ребята эти твердо стояли на земле и работали, когда надо, как черти, не боясь ни грязи, ни холода. Не только по приказу, а потому, что им это интересно.

— Слухай, Белосельский, — как-то сказал Степан, — ты в Эрмитаже був? Расскажи мени про него.

— Что рассказать, Степа?

— Ну, який вин? Та не снаружи, то я в кино не раз видел. Ты мни про картины расскажи.

Ваня рассмеялся.

— Как же я тебе расскажу? Картины смотреть надо.

— Ты же видел их? Вот и расскажи так, чтоб и я их вроде повидал.

Ваня продолжал смеяться. Степа насупился и двинул Ваню кулаком в бок для острастки. Ваня едва не свалился с помоста, на котором они сидели, ожидая Зуева.

— Не регочи, — проворчал Степа, — я же не смеюсь, что ты не видел, как хлеб растет.

Ваня перестал смеяться.

— Извини, Степа. Я дурак. Только уволь, не смогу я тебе рассказать. Сам плохо помню. Подожди, уволишься из армии, заедешь ко мне в Ленинград, и сразу же пойдем в Эрмитаж. Увидишь своими глазами.

— Хорошо бы, — мечтательно сказал Степа, — у меня еще есть думка: хочу лодку поглядеть, что царь Петр своими руками строил… И в Исаакиевском отот маятник, який сам по себе качается.

— …Значит, вы, Михеенко, с Украины и работали в колхозе трактористом? — спрашивал Малахов.

— Так точно.

— А помимо работы, интересовало вас что-нибудь?

— Никак нет! — рявкал багровый от смущения Степан.

Солдаты веселились. Давно всем был известен страстный интерес Степы к искусству: «Як же отот Клодт коней сделал, что стоять они дыбом и не падают?»

Малахов вызвал Зиберова.

— Сейчас начнет выдавать интеллект, вкручивать мозги лейтенанту, — шепнул Мишка, — да не на того напал.

Ваня кивнул и подумал, что как бы ни был Малахов умен, может, через несколько дней он и научится узнавать ребят по голосам, но даже за два года он не узнает их по-настоящему. Так, как узнают друг друга только солдаты.

Ваня возвращался в казарму злой на весь мир, а дневального в автопарке убил бы, да нечем. Заладил: «Не положено» — и хоть шейк у него на голове отплясывай — ни пропустить к Федору в мастерские, ни Федора на вахту вызвать…

Ваня пытался улестить дневального рассказом о ПТУ, где они с Федором учились, об удивительном человеке — мастере Шалевиче, комиссаре, об Олимпиаде… Даже значок редкий подарил.

Дневальный взял значок — разомкнул на миг лицо, подобрел. Ваня уже внутренне торжествовал победу, но дневальный, полюбовавшись золотыми перчатками на красном фоне, сунул значок в карман: «Спасибо, керя» — и вновь замкнул свою белобрысую губастую физиономию на все предписанные внутренним уставом параграфы.

— Нельзя. Не положено без пропуска.

— Хоть записку-то передай, — взмолился Ваня.

Дневальный подумал немного. Насчет записок в уставе ничего не сказано, а подарок обязывал.

— Ладно, давай записку. Будет уезжать — передам.

И, размякнув от собственного великодушия, вырвал листок из тетради и протянул Ване вместе с огрызком химического карандаша.

Ваня быстренько набросал несколько строк о своей жизни, похвастал несуществующими успехами на трудном пути к генеральскому званию, посетовал на «сливочную тянучку» дневального, из-за которого им не пришлось свидеться, но, подумав, «сливочную тянучку» зачеркнул. Дневальный, скорее всего, прочтет записку, обидится и вполне может не передать ее. Тогда обидится Федор, который сидит сейчас в смотровой яме под машиной и ждет не дождется друга… Громы планетные! Ваня в сердцах хлопнул себя по лбу. В какой яме, дефективный?! Федор же просил зайти в автороту… Он взглянул на часы: до вечерней прогулки оставалось семь минут. Вот и повидался с другом, лопух…

Он посетовал на круговорот несуразностей и трусцой побежал в казарму, ежась от проникающего сквозь тонкое хабэ ветра. Ничего себе — конец сентября, а холодно, как в ноябре… Так и до снега недолго.

Казарма ярко светилась в темноте, напоминая громадный четырехпалубный лайнер. Вокруг него черными мрачными волнами шевелились густые кроны тополей. Из окон казармы слышалась тревожная музыка, грохот поезда, выстрелы. Во всех ротах солдаты смотрели очередную серию нескончаемого детектива.

Ваня перестал смотреть фильм после третьей серии, окончательно запутавшись в симпатиях и антипатиях. Режиссеры фильма, в поисках новых путей, поручили роль преступника обаятельному артисту, любимцу зрителей, специалисту по созданию образов положительных героев, а следователя играл артист, амплуа которого почти всегда были убийцы, грабители и прочая антиобщественная публика.

Путаница в сердцах и умах неискушенных зрителей началась с первых же кадров. Солдаты сочувствовали преступнику и переживали, когда следователь делал верный шаг на пути к торжеству справедливости.

Когда рота смотрела телевизор, Ваня обычно уединялся в пустой казарме и читал. Библиотека в полку была не просто хорошей — богатейшей. Ваня с наслаждением открывал тома, до него еще никем здесь не читанного Ключевского или Диккенса и словно возвращался ненадолго в свою комнату на улице Зелениной.

Этот час с небольшим после ужина был его ежедневным, личным, законным временем. Но сегодня… ни Федора, ни книги, сплошная непруха…

Возле вещевого склада Ваня невольно остановился. Из-за приоткрытой двери ему послышался высокий печальный женский голос:

Сотня ю-юны-ых бойцо-ов

Из Буденновских во-ойск…

Несколько едва слышных аккордов гармони и мужской глубокий бас вплелся в песню, точно подтверждая:

На разведку-у в поля поскакала…

«Ничего себе, — удивленно подумал Ваня, — а еще говорят, что Перегудов женоненавистник… Стоп, граждане, откуда в складе женщина? Как попала она в полк, в это сугубо мужское царство? Правда, в полку есть вольнонаемные дамы, но это жены офицеров и все на возрасте, а певица, судя по голосу, совсем юная дева…»

Ваня не удержался, подкрался к складу и заглянул в дверь. Возле стола с кипящим электрическим чайником, двумя эмалированными кружками и горкой пряников на газете сидели Сашка Микторчик и Перегудов.

Сашка, подперев по-бабьи пухлую щеку ладонью, нежно и горько выводил, точно упрашивал:

Ты, конек вороно-ой,

Передай дорого-ой…

А Перегудов, прижимаясь щекой к гармони, вторил ему басом, закрыв от печали глаза.

Ваня осторожно отступил, боясь потревожить песню. И только через несколько шагов, когда темная махина вещевого склада осталась позади, обнаружил, что все еще старается идти бесшумно. Он улыбнулся, затянул потуже ремень и зашагал свободно, отбивая такт рукой.

Злость на дневального прошла, даже бездарно утраченный любимый значок не вызывал сожаления, будто старая песня, которую так ладно пели два солдата — молодой и старый, внесла в его душу умиротворение. «Если успею, — подумал он, — напишу завтра же комиссару и Насте… Как-то они там поживают?»

Последние письма Насти стали суше, короткие строчки были неподвижными, как струны, приклеенные к грифу гитары. Не дышали. Ваня ломал голову, гадая: что произошло за это, в общем-то недолгое, время с его Аленушкой?

Первые недели службы Ваня, оглушенный новыми обязанностями, безмерным количеством обязательной информации, как-то сразу отошел от прежней жизни и привязанностей. Тугой распорядок дня не оставлял времени для тоски — после отбоя он засыпал, не успев сбросить сапоги. Только комиссар оставался с ним. Но общение с комиссаром особая статья. Это вне чувств — это потребность скорее ума, чем сердца.

Сейчас, когда служба вошла в неизменную колею и новые обязанности и распорядок дня перестали давить мысли, Ваня все чаще думал о Насте, вспоминая почему-то не все годы их дружбы, а последнюю встречу.

Настя поднялась с бревен ему навстречу и встала, как школьница у доски, заложив руки за спину. Девочка-девушка с русой косой, закрученной на затылке в тяжелый узел. Лицо бледное, зареванное, но глаза с каждым его шагом к ней становились ярче, словно разгорались от радости — наконец-то!

— Не сердись, Аленушка, надо было попрощаться с комиссаром.

— Что ты. Я же понимаю.

Она привстала на цыпочки и потерлась лбом о Ванину щеку. Это прикосновение было чудом. У Вани на секунду замерло сердце.

— Шпильки потеряешь, — сказал он, — дай поправлю.

Настя покорно наклонила голову. В этом движении была она вся — его Аленушка, доверчивая и естественная, как дыхание.

Они вышли на улицу и пошли к Неве. Это был их постоянный маршрут после занятий, если никуда не надо было спешить и не было дождя. В дождь они встречались после занятий в кондитерской и с наслаждением пили приторный кофе с молоком, обсуждая дневные дела.

Ваня снял пиджак и набросил его Насте на плечи, словно хотел спрятать ее от чужих, нескромных глаз.

— Простудишься еще, — сурово сказал он, хотя на улице стояла жара.

— А ты?

— Я — мужчина. Без пяти минут солдат. Скромный и здоровый, как танк.

Настя невольно улыбнулась.

— По-моему, ты себя недооцениваешь.

Ваня обрадовался. Начала шутить — значит, отвлеклась от печали. Настя плакала редко, как правило, «из-за несправедливости» своего мастера Брониславы — дамы с крикливым, взрывным характером. Но тогда Ваня знал, чем помочь: стоило представить поступки Брониславы в карикатурном свете, и Настя уже смеялась над своими слезами. А сейчас как быть? Не идти в армию?

— Недооцениваю? Ты уверена? — с наигранной тревогой спросил Ваня. — Странно. Мне всегда казалось, что себя как раз я хорошо знаю. По предкам. Трудолюбивые, воинственные и упрямые. Любое препятствие лбом прошибали. Представь, я весь в них.

Настя остановилась и прислонилась спиной к теплым, нагретым солнцем, гранитным плитам парапета. Нева тихо и методично плескалась внизу, успокоенная безветрием.

— Ваня, завтра — это точно? Никаких изменений?

— Исключено, — мягко сказал он и положил руки Насте на плечи. — Завтра в восемь ноль-ноль мы с тобой распределим обязанности: я двинусь с котелком и ложкой в солдаты, а ты будешь махать мне вослед синим платочком. Идет?

Настя улыбнулась, потом заплакала и ткнулась носом Ване в плечо. Несколько секунд он стоял не дыша, потом осторожно провел ладонями по мягким волосам Насти от висков к тяжелому рыжему от солнца узлу на затылке. Настя тихонько всхлипывала, а Ваня все гладил и гладил ее по голове и молчал. «Господи, — с запоздалым страхом думал он, — ведь мы могли и не встретиться… Если бы я тогда… нет, если бы отец не закусил удила и не отправил меня в училище… С ума сойти! Я же чуть не возненавидел его за это…»

Настя достала из кармашка на юбке носовой платок и высморкалась.

— Прости, пожалуйста, — сказала она в нос, — у меня сегодня целый день глаза на мокром месте… Ничего с собой не могу поделать…

Ваня отобрал у нее носовой платок, вытер ей глаза и поцеловал в щеку.

— Вот и хорошо, вот и умница… Я люблю, когда обо мне плачут. А то уезжаешь всерьез, надолго, а все хохочут, анекдотики шпарят — просто лопаются от радости, как будто дождаться не могут, когда ты, наконец, уберешься с глаз. Сплошные бодрячки… Ты плачь, пожалуйста, сколько захочешь, ладно?

Настя улыбнулась сквозь непросохшие слезы, взяла Ваню под руку и прижалась головой к его плечу.

— Просто не знаю, как я буду без тебя…

Они медленно пошли по набережной, глядя на темную воду, на Дворцовый мост в синеватой дымке. Из-под моста вылетел белый «Метеор». За ним радужился павлиний хвост вздыбленной воды. Ваня молчал. Молчать было легче, чем говорить.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Настя.

— Трудно сразу сказать… Обо всем. О нас с тобой, о матери, о Сергее, о комиссаре…

— О комиссаре? — удивилась Настя. — Что с ним?

— Понимаешь, не могу себе представить, что было бы со мной без него… Да и не только со мной. А мы… получили дипломы и разбежались.

— Но ведь это естественно.

— Что — естественно? Три года у него были мы… вернее, он у нас. Три года все нам — без остатка… Знаешь, есть такие учителя — все высчитывают, кому какой кусок души отвалить. А для комиссара все были одинаковы, что я, что Федор, что тот же недотепа Семенюк… Сколько он с ним возился — другой бы плюнул давно. А сегодня я пришел к нему и вдруг увидел: один… Сидит в пустой мастерской, как на похоронах.

Ваня помрачнел, злясь на себя: захотел выглядеть настоящим мужчиной и не сказал комиссару все, что хотел сказать. Может, оттого и прощание у них получилось таким суховато-деловым, что оба боялись показаться сентиментальными? «Глупо, — думал Ваня, — ужасно глупо. Оставили для обихода суровые будни, суровое небо, суровые слова, а на все остальное понавесили ярлыки. Сами навесили, сами и пугаемся…»

— Не понимаю, из-за чего ты разволновался? Придут другие.

— С другими другая любовь, — хмуро сказал Ваня.

— Завидую я тебе, — тихо сказала Настя, — просто по-черному! Для нашей Брониславы нет разницы… как сборка шасси на конвейере: сегодня одни, завтра другие. А твоему комиссару никто не заменит ни ребят, ни тебя… Да и вам тоже.

— А тебе? — неожиданно для себя спросил Ваня.

Настя повернулась к нему лицом и сказала, как клятву:

— И мне.

Ваня перевел дыхание, обнял Настю и прижал к себе.

— Два года пролетят быстро, Аленушка, вот увидишь.

— Для тебя…

— Почему только для меня?

— Потому… Ты будешь служить, а я буду ждать. Ждать всегда дольше.

И ругал себя последними словами. Не мог просто, по-человечески попрощаться — весь вечер, да и наутро возле военкомата, трепался, как партерный клоун, разыгрывая из себя супермена… А его письма Насте из армии? «Жив-здоров, чего и тебе желаю…» Некогда, видите ли, писать — служба заела. Тоже — генералиссимус лопаторных войск. Конечно, Настя обижена. И права… Другая на ее месте вообще бы писать перестала.

Рота горохом сыпалась навстречу Ване по крутой лестнице, строилась на вечернюю прогулку. Солдаты ворчали: Митяев властно выключил телевизор, не дожидаясь конца фильма. На памяти Вани Митяев нарушил распорядок только однажды во время первенства мира по футболу — играла наша команда с чехословацкой сборной. Да и то с разрешения дежурного офицера.

Ваня встал в строй и с удивлением, обнаружил, что рядом с ним нет Лозовского.

— Коля, где Мишка? — спросил он у Степанова.

— После ужина его Малахов вызвал в канцелярию.

Ваня вспомнил неестественное поведение Мишки во время беседы с новым лейтенантом, и покаянные мысли, владевшие им по дороге в казарму, вылетели из головы. Что с Мишкой? Не случилось ли с ним беды?

Глава XI

— Товарищ лейтенант, рядовой Лозовский по вашему при…

— Кончай церемонию! — перебил Малахов, выскакивая из-за стола. — Здорово, дружище!

— Здравия желаю.

— Ты что, обалдел?

— Никак нет.

Малахов рассмеялся.

— Мишка, не кроши батон! Я в Ленинской комнате смотрю и глазам не верю: ты это или твой фантом?

Возбужденный нежданной встречей, Малахов невольно перешел на студенческий жаргон, словно друзья находились не в ротной канцелярии, а у себя на факультете.

Они не виделись с весны, с того дня, когда Мишка приказом ректора был отчислен из института по академической задолженности. Потом Малахов искал его, расспрашивал ребят на факультете, общих знакомых, но Мишка как в воду канул… И вдруг такой кульбит судьбы!

— Нет, ты только представь себе: еду в чужие люди… Все непонятно, непривычно, смена событий, как в калейдоскопе — ни передохнуть, ни опомниться — и вдруг ты! Как манна небесная! Нет, ты скажи, здорово, а?

Малахов то садился на стол, то спрыгивал в возбуждении и все говорил, говорил, с радостью оглядывая друга, невольно отмечая про себя, что за время разлуки Мишка поздоровел, стал шире в плечах и во взгляде его и в смуглом лице что-то неуловимо изменилось, словно за эти месяцы Мишка не только внешне, но и внутренне стал другим.

«Что изменилось в нем?» — вдруг подумал Малахов и замолчал удивленно, только сейчас заметив, что Мишка слушает его излияния, не проявляя ответной радости.

— Ты… ты не рад мне? — растерянно спросил Малахов и покраснел. Вопрос прозвучал глупо.

Мишка улыбнулся.

— Почему же? Я рад. Просто… так неожиданно, что я не знаю, как…

— Как реагировать? — с внезапной обидой перебил его Малахов. — И поэтому устроил спектакль с этими идиотскими «никак нет» и «так точно»? А я-то перед ним распинаюсь… Друг называется! Хоть бы открытку за полгода прислал. Я, как последний кретин, весь Питер обшарил… чуть в милицию заявление не подал: человек пропал. Не верил, что друг может так поступить.

Несколько секунд в канцелярии стояла тишина. Малахов отвернулся и принялся сосредоточенно разглядывать столетник в глиняном расписном горшке, выращенный, как с гордостью сказал старшина Митяев, исключительно в медицинских целях.

— Борька, абзац.

Малахов резко обернулся и закричал со злостью:

— Морду тебе за все штучки набить мало!

— Не имеешь права, — сказал нахально Мишка и подмигнул, едва заметно и быстро прижмурив левый глаз, их старый сигнал: «Все путем, дружище, я рядом».

Малахов размяк. Перед ним снова был прежний Мишка, весельчак и заводила, кумир болельщиков и институтских лаборанток.

— Скотина ты все-таки изрядная, — проворчал Малахов для порядка. — Да сядешь ты, наконец, или будешь столб изображать?

— Распоряжения не было, — Мишка ехидно усмехнулся, но, заметив, что Малахов снова готов вскипеть, поспешно сел за стол командира роты. — Ну, что ты, право? Свалился, как кирпич на голову, весь в офицерских погонах и требуешь, чтобы несчастный солдатик похлопывал тебя по звездочкам мозолистой лапой… В армии, Боря, это не принято. Учти с порога, а то будешь потом пахать носом паркет аж до самого конца службы.

— Да ладно тебе… напугал! — отмахнулся Малахов. — Скажи лучше: куда ты тогда исчез?

— Сюда.

— Как сюда? Так сразу?

— А зачем тянуть? Получил документы и пошел прямиком в райвоенкомат сдаваться в солдаты.

— Ну ты дае-ешь, — удивленно протянул Малахов. — Гусар! А мы-то всей командой хотели идти к ректору… И пошли бы, да тебя не могли сыскать. Не понимаю я, Мишка, как хочешь, не понимаю… Вылететь из института по ерунде, из-за…

— Абзац, Борис. В этом деле мне судья не нужен. — Мишка несколько секунд хмуро смотрел в окно. — Знаешь, чего я больше всего боюсь? Общественной активности доброхотов. Я и исчез для того, чтобы вы не ходили к ректору, не унижали ни себя, ни меня… И не копались в моей жизни, что в ней ерунда, а что нет.

Малахов смутился. Он вспомнил, как бурно встретили баскетболисты Мишкино отчисление, и задним числом испытал стыд за то, что не остановил ребят, позволил им обсуждать личные дела друга в его отсутствие. Да и сам тоже хорош…

— Мы хотели помочь тебе, — смущенно пробормотал он.

— Вам, конечно, не пришло в голову, что иногда настоящая помощь в том, чтобы не мешать человеку нахлебаться каши, которую он сам заварил?

Малахов смотрел на Мишку и все меньше узнавал в нем прежнего бесшабашного гусара, для которого игра была всегда важнее последствий. «Так вот что изменилось в нем», — подумал Малахов и пожалел: с тем Мишкой было проще.

— Ладно. Убедил. Каюсь. И все-таки мог черкнуть хотя бы две строчки, объяснить. Но зато теперь ты от меня не сбежишь. Теперь, голубчик, ты у меня в руках… Давай выкладывай, как тебе здесь служится? Не жмет?

Мишка усмехнулся.

— Путем. Тебе понравится.

Малахов встал, прошелся по кабинету, постучал согнутым пальцем по сейфу в углу, постоял возле окна, сунув руки в карманы брюк.

— Не знаю, не знаю, — сказал он наконец, — понимаешь, дружище, никак не могу проникнуться, что все это серьезно… Даже не серьезно, а необходимо. Все кажется, что сейчас мираж развеется и кто-то ответственный скажет: «Поигрался, Малахов, в солдатики, и будя. Возвращайся в институт и займись действительно нужным делом»… Скажи, а у тебя нет ощущения ирреальности происходящего?

— Было. Вначале. Да старшина мне попался — отчаянный реалист. Мозги классно вправил.

— То-то я смотрю на тебя — красаве́ц! Фасад отъел, пряжка сверкает, а выправка — хоть вешай этикетку: «Образцовый солдат».

— Давай, давай, взводный, веселись, — добродушно сказал Мишка, — посмотрим, как ты вспотеешь, добиваясь от солдат этой самой выправки.

Малахов перестал улыбаться.

— Что там вообще во взводе за народ собрался?

— Нормальные парни.

— А конкретнее?

Мишка помедлил секунду и сказал огорченно:

— Не надо, Боря.

— Что не надо?

— Вопросов. Ни сейчас, ни потом.

— Да почему, черт возьми? Кто мне поможет, если не ты? Тем более что ты хорошо знаешь эту кухню.

Мишка молчал, грустно разглядывая свое отражение в настольном стекле.

— Что ты молчишь? — рассердился Малахов. — Можно подумать, что я толкаю тебя на подлость. Я надеялся, что ты поможешь мне сориентироваться. Не хочешь — не надо. Видно, интересы твоих новых друзей тебе дороже… Так и скажи. Буду знать, что надеяться мне не на кого.

Мишка встал, одернул куртку.

— В институте ты был старше двумя курсами, Борис, но общественно мы были равны. Здесь нет. Ты офицер, я солдат… и мои новые друзья — солдаты, твои подчиненные, между прочим.

— Ну и что?

— Неужели трудно понять? Вот ты кричал на меня, хотя это и запрещено, а я на тебя не могу кричать… И не потому, что боюсь. Погоны твои не позволят. В армии это четко. И хорошо, что не позволят, иначе гроб дисциплине. И ты для меня здесь не Борька Малахов, а товарищ лейтенант, в крайнем случае Борис Петрович, да и то вне службы.

— Ерунда! — запальчиво сказал Малахов. — После службы я свободен, как птица.

— Ошибаешься. Для солдата ты круглые сутки командир. Ты в одном прав: солдаты будут во всем надеяться на тебя, а тебе надеяться не на кого. Но если солдаты заметят, что ты в себе не уверен, боишься принять решение и отстоять его — пиши пропало. Авторитета у тебя не будет, а значит, и с дисциплиной во взводе полный абзац.

— Допустим. Но никто не имеет права диктовать, с кем мне дружить. Мы с тобой не вчера познакомились. Мы дружили в институте. Ты без пяти минут такой же инженер…

Мишка невесело усмехнулся:

— Видишь, ты уже оправдываешься.

— Ничего подобного!

— Не надо, Борис. Дружба не терпит неравенства. Это сейчас тебе кажется, что все просто и зависит от нас. Послужишь, сам поймешь. Мы должны быть для тебя все равны. Ради бога, не вздумай только выделять Мишку Лозовского… Ни мне, ни тебе солдаты этого не простят. Главное, тебе. Мне бы этого не хотелось.

Малахов резко выдвинул стул и сел.

— Хватит изображать из себя заботливую няньку. По-моему, ты просто комплексуешь… А я-то, кретин, обрадовался… Впрочем, повторяться не буду. Поступай, как знаешь.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант.

До общежития от казармы было рукой подать. Отсюда сквозь поредевшую листву были видны огни в жилых домах военного городка. Малахов медленно прошел через полуосвещенный плац и остановился возле клуба. Громадные, в два этажа, окна спортзала были ярко освещены. «Может, зайти взглянуть?» — вяло подумал он и тут же отогнал эту мысль. Время студенческих забав ушло безвозвратно. А жаль. Отличное было время.

Пять лет Малахов играл в институтской баскетбольной команде. Мишка Лозовский пришел в нее на два года позже и вскоре стал одним из самых результативных нападающих. Нападающих… Ну, Мишка… Кто бы мог подумать? Малахов помотал головой: опять Мишка… Хватит. Подумаешь, гордый… Сам захотел эту кашу хлебать, никто не заставлял. А теперь, естественно, комплексует.

Мимо Малахова сурово прошагала цепочка солдат с автоматами — сменять посты. Малахов невольно посмотрел им вслед и подумал вдруг, что автоматы у солдат заряжены самыми настоящими, боевыми патронами… И в эту минуту, как в озарении, он всем своим нутром понял, что попал в совершенно иной мир. В жесткий мужской мир команд, где все действия человека раз и навсегда определены одним из четырех уставов. Мир, в котором желания и поступки отдельного человека должны непременно сочетаться с интересами коллектива. Мир, где не получится «казаться», если не умеешь «быть». Даже вчерашняя задушевная беседа с подполковником Груздевым увиделась, вернее, услышалась сейчас Малаховым в новом, обязательном для него отныне свете.

«Черт возьми, — потрясенно подумал он, — а может, прав Мишка? И не он, а я упрямый осел?»

Глава XII

— Разрешите идти? — подчеркнуто официально спросил Малахов, надевая фуражку. С черного рабочего комбинезона и коротких сапог при каждом его движении сыпалась на чистый пол известковая пыль.

— Идите, — буркнул Дименков, раскрывая папку с документацией. На сухом желтоватом лице капитана лежала печать усталости и раздражения: человек занят серьезным делом, а его вынуждают транжирить ценное время на ерунду.

Малахов козырнул и вышел из канцелярии, еле сдерживая желание сказать капитану дерзость, выложить начистоту все, что он думает о методах его руководства. «И хорошо, что удержался, — похвалил себя Малахов, сбегая по лестнице. — Все равно ничего путного не услышал бы в ответ, кроме унизительного: «Не забывайтесь, лейтенант. Вы не у себя в институте»…»

На выходе Малахов столкнулся с Митяевым и двумя солдатами, тащившими в роту четыре новых ватных матраса. — Здравия желаю, товарищ лейтенант, — сказал Митяев и ласково похлопал по матрасу рукой. — Видали? Зам по тылу разрешил все заменить.

— Все сразу? — удивился Малахов. — Неужели износились так быстро?

Солдаты заулыбались, но Митяев цыкнул на них.

— Живо отнесите и вертайтесь на склад. Чтоб до трех все успели перетащить.

Когда топот солдатских сапог затих и на втором этаже хлопнула дверь, Митяев спросил:

— Видели, на чем спят солдаты?

— Конечно. На поролоновых матрасах. По-моему, это удобно, — сказал Малахов, терзаясь. С утра его взвод вместе со всей ротой занимался боевой подготовкой в дизельном классе. Все: и водители, и понтонеры. Последние по совету Хуторчука для расширения кругозора и взаимовыручки в бою. После обеда взвод должен выйти на стройку. Проводив своих солдат на занятия, Малахов забежал в учебку прикинуть объем работ и расстановку сил, но… Сначала его спешно вызвал в ротную канцелярию Дименков, а теперь задерживает Митяев. Но оборвать затянувшийся разговор с прапорщиком было неловко — Митяев старше на несколько лет.

— Коечку красиво заправить — это точно, а спать на таком плохо, — говорил Митяев, и было видно, что ему приятен и этот разговор, и сам лейтенант: такой стеснительный и вежливый. Митяев уважал интеллигентных людей и любил заводить с ними беседы на разные темы. — Поролон влагу в себя берет, и солдат ночью мерзнет. У меня какая стратегия? Чтоб солдат был здоровым.

— Конечно, конечно. Простите, я не думал. Мне никогда не приходилось спать на поролоне.

Митяев вытащил жестяную круглую коробочку с леденцами.

— Закуривайте, товарищ лейтенант. Сам варю из сахара с клубничным соком. Мой табак для здоровья полезный. Само собой, что говорить, ваше лейтенантское дело одно, мое старшинское другое, но если дело на меру, то забот у меня поболе, чем у командира полка. От подъема до отбоя — по макушку! Возьмем те же матрасы… Соображать кому пришлось? Мне. Не знаю, какой там умник их придумал, но, само собой, все новое по статистике от середины берут, верно? А у той середины еще два края есть — туда и сюда… Уяснили, к чему клоню?

— Уяснил, — сказал Малахов. — Это вы интересно сказали о середине. Есть о чем подумать.

Митяев просиял от удовольствия.

— Мой дед, бывало, говаривал: «Не много думано, да хорошо сказано». Зашли бы вечерком ко мне на чаек, есть о чем поговорить-подумать.

— Спасибо, Дмитрий Тимофеевич. Непременно зайду.

Злость на Дименкова охватила Малахова с большей силой. До встречи с Митяевым она тревожила сердце, теперь помутила и разум. Он пробежал мимо штаба к стройке, намереваясь довести начатое до конца и заранее распределить порядок работ, но не дошел до учебки несколько шагов, повернул и быстро пошел в казарму. Там на первом этаже в классе по инженерной подготовке проводил со своей ротой занятия Хуторчук. Вот кто был нужен Малахову сейчас позарез — Виталий. Старший лейтенант Хуторчук, с его опытом, смекалкой и умением находить главное в кутерьме мелочей. Малахов приоткрыл дверь класса, и взгляд его уперся в плотную стену солдатских спин и затылков. Сам же Хуторчук стоял в недосягаемой дали с куском тягового троса в руках.

— Итак, леди энд джентльмены, переходим к следующей теме, — говорил Виталий с веселым напором. — При погрузке звена на машину иногда — я подчеркиваю: и-ног-да — случается, что рвутся тяговые тросы. Вот он, голубчик. Если кто забыл — можете полюбоваться. Вот эта петля на конце называется проушиной. Ее цепляют за рымную пуговицу, чтобы машина при помощи лебедки могла тянуть звено на себя. Даю вводную: во время боевых действий при сворачивании наплавного моста порвался трос. Что будем делать?

Солдаты задвигались, заговорили негромко, но никто не решился ответить. Малахов смотрел то на солдат, то на Виталия и тоже гадал — что?

— Где же ваша солдатская смекалка, девушки? — спросил Хуторчук.

Солдаты засмеялись.

— В парк надо сбегать за новым тросом, — находчиво сказал кто-то впереди.

— Смотри-ка, соображает товарищ! — одобрительно воскликнул Хуторчук. — Одна беда, Семенов, вводную забыл. Как было сказано: во время боевых действий. Значит, родного парка уже нет. А есть что? Хорошо организованное техническое замыкание. Но и оно может быть отсечено десантом противника от места погрузки. Что в этом случае мы имеем, Семенов? А вот что: чтобы получить новый трос, тебе придется, во-первых, справиться в одиночку с десантом противника…

Слова его утонули в хохоте. Малахов тоже засмеялся, остро позавидовал умению Виталия так непринужденно и весело владеть вниманием солдат.

— Не-ет, воины, — сказал Хуторчук укоризненно, когда смех и кашель стихли, — так дело не пойдет. За помощью по ерунде бегать — сражение проиграть. Кто мы с вами есть? Бабенко!

— Понтонеры, товарищ старший лейтенант.

— Правильно, ефрейтор Бабенко. Каких войск?

— Инженерных, товарищ старший лейтенант.

— И еще раз правильно. Мы с вами солдаты инженерных войск! Это вам не кое-что. Это звучит!

По солдатским рядам прошел одобрительный гул.

— Но и обязывает. Мы инженеры и должны уметь делать все, а если надо придумать, то придумаем такое, чтоб у врагов в носу засвербило! Скоро мы выйдем в поле и должны показать всем ротам класс работы. Поэтому все, особенно водители и сержанты, должны научиться заплетать трос. Чтоб мы с ним горя не знали.

Малахов осторожно прикрыл дверь и пошел к выходу. Вслед ему неслась уверенная напористая речь Виталия:

— Трос состоит из восьми жил. Каждая жила создает свою упругость… Смотрите внимательно, джентльмены, я закладываю сюда монтировку, всем видно? И способом вращения монтировки по прядям заплетаю…

На улице Малахов взглянул на часы. Было четырнадцать двадцать. В пятнадцать перерыв, в пятнадцать тридцать старшины выведут роты на обед. Следовательно, для серьезного разговора Виталий будет недоступен еще час сорок минут… Он вырвал из блокнота листок, написал: «Виталий, есть разговор. Жду в шестнадцать в общежитии. Борис» — и, взбежав по крутой лестнице, оставил записку в канцелярии второй роты.

На душе у него как-то сразу стало легче. Как это Митяев сказал: «У каждой середины есть два края»? Отлично. Побыли, Борис Петрович, у одного края, — попробуйте перебраться к другому… А пока двигайте к своим родным воинам, взгляните, чем они там занимаются в дизельном классе.

Глава XIII

Зампотех роты старший лейтенант Подопригора кивнул Малахову и повернулся к стоящему перед ним в великом смущении Степе Михеенко. Малахов тихонько сел за последний стол и, хотя никто не оглянулся, был уверен, что солдаты засекли его появление.

Подопригора сердито пригладил ладонью свой сивый, чубчик и спросил гулким басом, неизвестно где помещавшимся в его мелком узкогрудом теле:

— Михеенко, мы с вами изучали вождение автомобиля в особых условиях чи не изучали?

— Изучали, товарищ старший лейтенант, — признался Степа.

— Может, и конспект есть?

Степа взбодрился.

— Так точно. Все до единого записував.

Он ринулся к своему месту и с гордостью вручил зампотеху толстую тетрадь, любовно обернутую в розовую миллиметровку и разрисованную орнаментом. Подопригора полистал конспект и вздохнул. Маленькие темные глазки смотрели с такой горькой обидой, словно Михеенко ударил его из-за угла.

— Так что же ты вчера, когда подавал автомобиль к урезу воды, по слякоти колеса не приспустил, а? Мог же запросто в воду скувырнуться и… да что с тобой говорить!

Михеенко стал багровым. Подопригора, подчеркнуто не глядя на измученного совестью Степана, протянул ему конспект.

— Садись. А чтоб такое впредь… Лозовский, объясните товарищам, в чем суть ошибки Михеенко.

Лозовский захлопнул тетрадь и встал, с сочувствием кося угольным глазом на поникшего Степу.

— Известно, что у хорошо накачанного колеса площадь опоры на грунт меньше. Следовательно, при подаче автомобиля к урезу воды по песчаному, глинистому или заболоченному грунту колеса надо приспускать, увеличивая тем самым площадь опоры. Тогда они не будут скользить или проваливаться.

— О! Слыхали? Это же то, что называется! — Подопригора довольно блеснул стальными зубами. — Особенно это касается такой тяжелой машины, как КрАЗ. Какая у нас с вами главнейшая задача? Оборудовать и содержать мостовую переправу. Тут хоть умри, но сделай! А если река попадется со слабым грунтом? Тут, я вам скажу, водителю вдвое приходится. Тут не зевай. И самое сложное — выгрузить звено… Значит, так. Конспекты закрыть. Даю задачу: задний мост КрАЗа увяз в грязи, до воды еще два-три метра. Что в этом случае должен делать водитель? Минуту на размышление.

Солдаты притихли. Малахов тоже попытался воспроизвести в памяти тот раздел конспекта, где Подопригора излагал принципы вождения машин в особо сложных условиях, и не смог. Он достал было из планшетки конспект, но раскрыть постеснялся, рассердился на себя за несостоятельность и принял героическое решение: изучить взводную технику на уровне механика-водителя. Как говорит Хуторчук, словосочетание «не знаю» в лексиконе офицера — признак профессиональной непригодности. «Слишком красиво сказано, чтобы быть истиной, но где-то рядом», — подумал Малахов и невольно взглянул на Белосельского. Иван задумчиво смотрел в окно, подперев подбородок рукой. В серых глазах сосредоточенность, точно он рассматривал что-то за окном, где не было ничего, кроме бетонного забора и сосен. Малахов готов был поспорить на что угодно, что Белосельский сейчас далеко отсюда. Интересно, где он, о чем думает? А спроси — отделается пустой фразой. И на глаза надвинет вежливые заслонки. Для Малахова Иван, как магазин, где на витрине есть все, что положено по уставу, но на входе замок… Попробуй отомкни.

Подопригора взглянул на японский хронометр и добродушно пробасил:

— Время истекло. Есть желающие? Нет? Павлов, прошу…

— Кто — я? — недовольно переспросил Павлов. — Ну… шины приспустить. А что еще?

— Подручный материал, фашины, — шепотом подсказал Зиберов.

— Прекратить подсказки! — рассердился Подопригора. — Не в школе! В боевых условиях подсказывать будет некому. Садитесь, Павлов. Зиберов, доложите вслух ваше решение.

Зиберов не спеша поднялся.

— Какое решение, товарищ старший лейтенант? Я понтонер, а не водитель. Мне лишние знания ни к чему.

Подопригора насупился.

— В армии командир определяет, какие знания нужны солдату, — жестко сказал он, — в бою отсутствие знаний — предательство, понятно вам, Зиберов? Лишние знания… Зачем лезете с подсказками, если не знаете?

Зиберов расплылся в простодушной улыбке.

— Вы же сами прошлый раз о взаимовыручке рассказывали, товарищ старший лейтенант. Сам погибай, а товарища выручай.

Кое-кто засмеялся, но Подопригора был мрачен, и солдаты притихли. Многие поглядывали на безмятежного Зиберова с неприязнью: чего выставляется? Лишь бы человека подразнить…

Старшего лейтенанта Подопригору в полку любили. Он был безобиден и покладист во всем, что не касалось его разлюбезной техники. Старослужащие рассказывали, что однажды он написал в характеристике нерадивого механика: «…у ефрейтора Петрова поршни и цилиндры покрыты коррозией эгоизма».

Малахов тоже помрачнел. Выходка Зиберова вернула его мысли к недавней стычке с Дименковым. И к истории на полигоне… Он терялся в догадках: что это было — случайность? Внешне — да, но интуиция подсказывала другое, чему Малахову не хотелось верить.

Вчера он проводил со взводом занятия по подрывному делу. Отрабатывали тему: «Подрывание низководных мостов и дорожных сооружений». Командир поставил задачу: подорвать водопропускную железобетонную трубу через дорогу. Возни с этим делом предстояло много, и Малахов решил упростить решение задачи. Во-первых, не было нужды взрывать трубу в точно назначенное время, и Малахов не стал дублировать сеть из детонирующего шнура электровзрывной, а во-вторых, он спешил в город, и Дименков разрешил уехать сразу же после занятий.

Солдаты работали на редкость дружно. Непонятно откуда, но все знали, что у матери лейтенанта сегодня день рождения. И все бы удалось, если бы не Зиберов… Он вставлял шнур в капсюль-детонатор и забыл обжать его плоскогубцами. Когда солдаты делали взрывную сеть — шнур выдернулся и… взрыва не получилось. А на полигон в эту минуту, как нарочно, принесло полковника…

Безусловно, Зиберов мог «забыть»… это самая элементарная, самая распространенная ошибка у саперов. И все-таки, все-таки… Малахову не давал покоя брошенный исподтишка недобрый взгляд Зиберова, когда Дименков распекал лейтенанта перед всем взводом. Конечно, ни о какой поездке домой уже не могло быть и речи. И Малахов невольно сопоставил «ошибку» Зиберова и их встречу на шоссе накануне…

Подопригора подошел к разрезанному агрегату на железной тумбе возле стены с диаграммами, провел, вернее, нежно погладил цилиндр и повернулся к притихшим солдатам. Маленькие глазки выискали во множестве лиц того, кто мог сейчас его утешить.

— Степанов, доложите свое решение.

Коля встал, и головы солдат, как подсолнухи к солнцу, повернулись к нему. Даже Белосельский отвел, наконец, свой взор от окна и приготовился слушать.

— Для решения этой задачи есть, пожалуй, единственный путь: первое, использовать подручные материалы для повышения проходимости; второе, снизить давление в шинах до минимально допустимого; третье, включить передний мост и демультипликатор. И двигаться только по прямой, не маневрировать до окончания операции.

— Слыхали? — Подопригора победно оглядел класс. — Это же то, что называется! Задача решена, можно сказать, классически! Спасибо, Степанов. Уважаю. На следующих занятиях будем отрабатывать нормативы по обслуживанию и ремонту машин. Все слышали? Занятия окончены.

Через несколько минут рота с лихой песней двинулась в казарму. Из окон штаба выглядывали поклонники бархатного тенора Мишки Лозовского. Когда он запевал, даже начальник штаба майор Черемшанов открывал окна в кабинете.

Малахова предупреждали, что Лозовского пытаются переманить другие роты в предвидении строевого смотра. И ценил Мишкину верность, хотя и подозревал, что Лозовский верен Степанову и Белосельскому, а не ему — старому другу. Вернее, бывшему старому другу.

Малахов остановился на повороте к штабу, пропуская мимо себя роту. От одной мысли, что в ротной канцелярии все еще работает с документацией Дименков и сейчас они снова встретятся, Малахов ощутил болезненный спазм в желудке. «Ну что за жизнь, — уныло подумал он, — так и свихнуться недолго».

— Лейтенант Малахов!

Малахов оглянулся. На крыльце штаба стояли полковник Муравьев и подполковник Груздев. Малахов с беспокойством взглянул на себя как бы со стороны: комбинезон мятый, в известковой пыли, физиономия унылая, в глазах тоска… И в таком виде на глаза к командиру? Да еще после позора на минном полигоне? Он чертыхнулся про себя на беспардонные фортели судьбы и рысцой побежал к штабу, судорожно припоминая, что полагается говорить в подобном случае: «Слушаюсь» или «По вашему приказанию прибыл»? Так и не вспомнив, козырнул и сказал находчиво:

— Здравствуйте… Вы меня звали?

На лице полковника поочередно отразились все чувства от изумления до негодования.

— Здравия желаю, товарищ гвардии лейтенант, — отчеканил он, отдал честь тем истинно военным жестом, который так восхищал Малахова у Хуторчука, и ушел в штаб. Малахов почувствовал себя мальчишкой-шестиклассником, которого отлупили на глазах у одноклассниц.

Груздев сочувственно улыбнулся.

— Трудно приходится?

После командирского ушата ледяной воды вопрос замполита прозвучал так по-человечески, что Малахову захотелось тут же, на крыльце штаба, выложить Груздеву все свои беды с командиром роты и взводом.

— Нормально, товарищ подполковник.

— Значит, кругом порядок и жалоб нет?

— Нет, товарищ подполковник.

Малахов снова взглянул на себя как бы со стороны: стоит нескладный верзила, руки по швам, и врет замполиту в глаза… Интересно, знает замполит, как обстоят у него дела на самом деле, или нет?

Груздев кивнул удовлетворенно, и Малахов внезапно понял: будь его ответы другими, замполит был бы в нем разочарован.

— Отлично, Борис Петрович. А то бывает и так, что от первых трудностей молодым командирам небо с овчинку кажется. Суетятся, дрова ломают… Я сразу сказал: получится из тебя командир. А сам как считаешь?

— Надеюсь, товарищ подполковник, — растерянно сказал Малахов.

— Ну, а честно, Борис Петрович, бывает так, что аж кричать хочется?

— Бывает иногда…

— Правильно. И это очень хорошо, что иногда, а не всегда. Это, Малахов, имеет принципиальное значение и говорит о том, что во взводе идет нормальная работа с людьми. С ними, сынок, всегда — то вверх, то вниз. Гладко только в кино бывает. Главное, Малахов, не паниковать и не суетиться. Что у вас завтра?

— Занятия со средствами инженерной разведки в поле.

— Не возражаете, если я с вами?

— Что вы, Владимир Лукьянович! — забывшись, радостно воскликнул Малахов. — Я буду вам очень благодарен за помощь.

Глава XIV

Хуторчук был дома. Лежал на кровати с закрытыми глазами, бросив расслабленные руки вдоль туловища. Он уверял, что двадцать минут полного расслабления всех мышц дают организму отдых, равный шестичасовому сну.

Малахов тихонько снял комбинезон, натянул тренировочные штаны и пошел к умывальнику. Горячей воды, как всегда, не было. Он умылся ледяной водой и побежал в комнату, ежась от холодного ветра из открытой в коридоре форточки. Вопреки литературе и вековому опыту многих поколений настоящих мужчин, ледяное умывание не влило в его тело бодрости. Он стал синим от холода и готов был продать душу за стакан горячего чая. Даже без лимона.

— Вы мне писали, не отпирайтесь, — сказал Виталий и сел. — Что у тебя стряслось, филолог? Пожар в женском монастыре или сбежала с мускулистым краном подлая бетономешалка?

— Шуточки у вас, товарищ старшенький…

Малахов надел под рубашку отцовскую шерстяную тельняшку — подарок моряков-балтийцев за цикл лекций о поэзии.

— Нарушение формы, сударь, — сказал с завистью Хуторчук.

— Зависть — движитель примитивов, — с достоинством ответил Малахов. — Не уподобляйся им, Виталий. Нехорошо.

— Не буду. Итак, я слушаю тебя.

— Может, пообедаем сначала? — взмолился Малахов.

Виталий натянул сапоги, сдернул со спинки стула ремень с портупеей.

— По моим наблюдениям, ты совсем не умеешь терпеть голод, Борис. Почему?

Малахов согласился с ним, хотя и не видел в этом ничего плохого. В конце концов, это естественная необходимость.

— Не знаю. Не приучили, наверное. Но когда я голоден, у меня мозги отключаются. Предупреждаю — берегись, старшенький.

Виталий не откликнулся на шутку. Малахов успел заметить: там, где разговор касался дела, Хуторчук не терпел трепа. В этом же случае серьезность друга удивила Малахова.

— Хутор, не придавай значения ерунде.

— Это не ерунда, — возразил Виталий, — сам говоришь: мозги отказывают. Мало ли какие ситуации бывают… Не приучили деточку. А сам на что?

— Если бы я знал, на что я сам, — философски сказал Малахов, — многое перестало бы быть для меня проблемой.

Виталий пренебрежительно фыркнул. Он не терпел разглагольствований о смысле жизни, считая, что долгие размышления порождают трусов и бездельников. Он считал: человек рождается, — чтобы жить, — в этом и есть смысл его жизни. Но живет он не сам по себе, а в человеческом обществе, следовательно, этому обществу принадлежит и его жизнь. Так отдай ее, не жмись, говорил Виталий. Избери дело по душе и характеру, делай его в полную силу, с умом, без пустопорожней болтовни, и проживешь достойную мужчины жизнь. Мысль и действия не должны разъединяться длинными разговорами. Главное, точно знать: во имя чего действуешь? Но если цена действия больше одной твоей жизни, тогда думай, шевели извилинами, как достичь цели с минимальными общественными потерями. И с максимальной общественной пользой.

Поэтому Виталий избегал обсуждений проблем, которые не мог решить действием, и обрывал Малахова: «Хватит философствовать, Борис. Займись лучше делом. Бери мои конспекты и штудируй — для тебя и для армии прямая польза. Болтунов и без тебя предостаточно».

После обеда в офицерском буфете — чаще всего борщ, макароны по-флотски и компот из сухофруктов — они вышли во двор. Небо очистилось от туч. Ветер осушил взгорки и узкие асфальтовые дорожки между домами военного городка. Но в рытвинах и придорожных канавах стыли остатки дождя, отражая хмурые сосны.

— Хорошо! — Виталий потянулся, как сытый кот. На лице у него играл румянец. Синие глаза с чистыми белками точно светились изнутри, излучая радость жизни и уверенность в себе. Он снял фуражку и подставил русую, коротко стриженную голову ветру. — Хорошо! — повторил он и предложил: — Пойдем в лес, пройдем по краю, а то скоро темнеть начнет. Подышим воздухом, поговорим, заодно и грибы посмотрим. Может, на жареху наберем.

— Какие грибы об эту пору? — удивился Малахов.

— Разные. Эх ты, дитя большого города…

Мимо военного городка шло широкое, обихоженное дорожниками шоссе. Начиналось оно возле железнодорожной станции и соединяло автобусной линией множество поселков, совхозов и райцентров области. Возле военного городка шоссе под прямым углом пересекала дорога, проложенная понтоновозами и разной мостостроительной техникой через лес к реке. Собственно, дорогой это можно было назвать только летом, а весной и осенью даже тяжеленные КрАЗы буксовали, с трудом выбираясь из грязи.

Малахов и Хуторчук прошли немного по обочине, оскальзываясь на глинистой почве, а затем по еле видимой в черничнике тропинке зашли в лес. Он был по-осеннему тих и угрюм. Корабельные сосны стояли стеной, точно поднятые на попа неотесанные бревна. Их кроны в вышине занавесили небо, и от этого в лесу даже днем было сумрачно. Кое-где, точно школьники в испуге, жались друг к другу зеленые ели, а на редких прогалинах горели осенним пожаром березы. Под сапогами лейтенантов смачно чавкал мох, хрустел брусничник, покорно ложился на землю вялый папоротник.

— Конец света! — воскликнул Виталий и остановился перед бугристой, полузасохшей сосной. — Погибла, матушка… Знаешь, что ее сгубило? Смотри сюда!

Нижняя часть ствола у сосны была усеяна светло-коричневыми шляпками мелких грибов. Виталий пнул их сапогом.

— Тунеядцы! Живут под корой и возле корней, забирают у дерева все соки, оно и гибнет. Между прочим, филолог, они вполне съедобны… А вот тебе, урбанист, настоящий гриб!

Он нагнулся и сорвал под кустом гриб с темно-бурой мясистой шляпкой.

— Учись, филолог, пока я жив. Это чернушка, или свинушка. Конечно, самый гриб начинается с конца августа и до первого похолодания, но если знать лес, можно и в апреле собирать, например, сморчки. Правда, в лиственном лесу. А сейчас мы с тобой можем рассчитывать на груздь, еловые рыжики, сыроежки… А вот на той полянке под березками можно найти волнушки или лисички.

— Откуда ты все это знаешь? — не выдержал Малахов.

— Антирисуюсь знать, как говорил мой знакомый прапорщик. Я же тебе говорил, что офицер должен знать хотя бы понемногу обо всем. Представь, что ты со своим взводом окажешься отрезанным от своих. Чем прикажешь людей кормить? Идти в ближайший населенный пункт за продуктами? Я, между прочим, проанализировал по литературе гибель некоторых партизанских отрядов и войсковых групп. В основном, когда они выходили в населенные пункты за продуктами: Отсюда вывод: хочешь выполнить задачу и сохранить людей — научись пользоваться подножным кормом. Кстати, урбанист, целебные травки тоже офицеру не вредно знать. Медик не всегда под рукой, а командир всегда в ответе за людей.

— Понятно, — ошеломленно протянул Малахов, ощущая почти физически превосходство Виталия.

— Так что у тебя, Борис? Серьезное?

— Зависит от точки зрения, — сказал Малахов.

— Принято. Излагай вначале свою.

Малахов помолчал, собираясь с мыслями. Он был уверен, что Зиберов, как вредная бактерия, разлагает весь взвод. Если копнуть любое происшествие во взводе — у истоков обязательно замаячит фигура Зиберова. Больше всего Малахова бесила ловкость, с которой этот здоровенной парень подставлял вместо себя под неприятности других…

— Помнишь, я говорил тебе о некоем Зиберове?

— Помню. Неприятная личность с манией величия.

— Позавчера, когда ты был в суточном наряде, у нас не хватило олифы и начштаба договорился с директором совхоза, что они дадут нам бочку взаймы. Я пошел в совхоз, а Зиберов и выскочил по берегу озера на шоссе…

Малахов рассказывал, постепенно накаляясь, точно Зиберов снова стоял перед ним на пустынной дороге и нагло усмехался, уверенный, что без свидетелей может позволить себе все. «Молочка захотелось, товарищ лейтенант, солдатские харчи поперек горла… Жалко вам, что ли? Никто и не узнает. Можете сажать, ваше дело… Мне-то что, я отсижу, товарищ лейтенант, да вам же хуже будет…»

— Я подал рапорт капитану на пять суток.

— Ясно, — сказал Виталий, — теперь, я полагаю, следует точка зрения Дименкова?

— В том-то и дело! Вызвал он меня сегодня перед обедом и приказал забрать рапорт. Дескать, надо воспитывать, а не на губу сажать. На объекте и так рук не хватает, сроки жмут… И не преминул напомнить, что рота борется за звание лучшей, а некоторые молодые офицеры необдуманными действиями сажают пятно…

— Конец света! — рассердился Виталий. — Боится, что производство задержат. Да пусть мне никогда капитана не получить, чтоб я стал покрывать самоход! Довоспитывались! Представляешь, я на днях передачу смотрел: судят трех гавриков за воровство. Журналист явился на комбинат брать интервью у главного инженера: «Какую такую вы с ворами работу проводите воспитательную?» — «Огромную! — радостно восклицает главный. — Тех, кто по первому разу засыпался, в суд не передаем, воспитываем. Только со второго или даже с третьего раза…» Ты понимаешь что-нибудь в этом, Малахов? У мужиков лысины образовались, внуки в школу бегают, а их все воспитывают… Твоего Зиберова папа с мамой восемнадцать лет воспитывали так, что его уже ничем не перевоспитаешь…

Он замолчал и пошел в сторону шоссе. Малахов двинулся следом. На днях он слышал, как Зиберов, в ответ на замечание старшины о беспорядке в тумбочке, пустил вслед Митяеву: «Как надену портупею, так тупею и тупею». Солдаты смеялись. Справедливое замечание старшины стало выглядеть солдафонской придиркой… Сейчас, задним числом, Малахов корил себя: почему он тогда не поставил нахала на место? Боялся оказаться в роли подслушивающего? И недоумевал: откуда у молодого парня столько злобы?

Внезапно Хуторчук остановился, повернулся к Малахову.

— Вот что я думаю, Борис. Дименкова ты, конечно, можешь заставить дать ход рапорту, но… не советую. Подожди, подожди, я знаю, что ты его не боишься, дело не в этом. Не принято на своего непосредственного командира жаловаться… Как хочешь, Боря, а в каждом сообществе есть свои неписаные законы и соблюдать их надо, порой, строже писаных. Конечно, ты можешь выступить на партийном собрании — это другое дело. Это не жалоба, а критика.

— Не знаю… не умею я на собраниях.

— Я тоже, — признался Виталий, — как посмотрю в зал, где полно офицеров старше и по чину, и по опыту, так все слова из башки вон… Я другое хочу сказать. Когда я из училища пришел в полк, был у меня солдат — Жуковым назывался. Происходила у меня с ним примерно та же история… Разгильдяй был этот Жуков первой марки. Все нутро у него было повернуто не к выполнению задачи, а на подрыв. Я с ним и так, и этак, а от него все мои слова, как от стенки горох… Прямо на роже было написано: «Говори, говори, лейтенант, тебе за это деньги платят…» Знаешь, Борис, в чем была моя главная беда? А в том, что в роте было семьдесят комсомольцев, а коллектива не было. Усвоил?

— Усвоил. Дальше что?

— Дальше я желаю понять, что для тебя главное: заставить Дименкова посадить Зиберова на губу или наладить нормальную жизнь во взводе?

— По-моему, тут нет двух мнений.

— Молоток, филолог! — обрадовался Хуторчук. — Тогда я расскажу тебе, как я со своим Жуковым справился. Заступает, к примеру, рота на дежурство — Жукова в наряд по столовой, помои таскать. Занимаемся уборкой территории — ему самую грязную работу… У всех нарушителей, как правило, болезненное самолюбие: как это мне кто-то смеет приказывать?! Вся их фанаберия отсюда. Для них таскать помои или гальюны чистить — унижение. Привыкли на других выезжать. А уж я, будь спок, следил, чтобы Жуков кого послабее не заставил вместо себя… А за пререкания — часок строевой подготовки в индивидуальном порядке для повышения морального духа.

— Крепко! — поразился Малахов.

— А ты как думал? — озлился Хуторчук. — В солдатики в песочнице играем? Захотел — слепил, захотел — сломал? На заводе брак еще можно исправить, а в армии — дудки! В каждом учебнике написано, что современное оружие — оружие коллективного пользования. Один такой Жуков или Зиберов может подвести всю роту так, что в боевых условиях кровью платить придется, и не малой. Таким путем, Боренька, и заметь — все по уставу. Командиру его крепко знать надо.

— Я тоже читал уставы.

— Не читать, сударь! Это тебе не любовный роман. Изучать и брать на вооружение. Хотя… Хотя уставы порядочными людьми для порядочных людей писаны, а с каждым призывом обязательно приходят два-три таких Зиберовых. Этих и золотым словом не проймешь… Поэтому жалость или послабление таким преступны. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим, великая формула. Но я удивляюсь не тебе, а твоему Зуеву. Как же это он, опытный сержант, слабину дал?

Малахов поспешил вступиться за своего замкомвзвода:

— Я же тебе говорил, что его за руку не поймаешь. Хуторчук засмеялся и похлопал Малахова по рукаву.

— Ей-богу, ты меня умиляешь, филолог. Это тебе кажется потому, что ты его сам не слышишь, а только видишь результат. А солдаты все и слышат, и видят. Каждый вечер, когда подводишь итоги дня, все его поступки, даже фразочки, должны стать предметом серьезного разговора.

— А если солдаты будут молчать?

— Будут. Поначалу. Ты учти, что большинству из них всего по восемнадцать лет. Хоть они и шибко грамотные, и начитанные, а много ли они видели в жизни? Большинство поступков твоего молодчика они просто недопонимают, не видят последствий и в целом вреда для армии. Ты и должен объяснить им, что к чему… А один на один тебе с ним не справиться. Он будет тебе из-за угла пакостить, ты его наказывать… Война, а не воспитание. Ты обязан выставить его на свет, чтобы весь взвод, вся рота увидели его настоящее лицо. Если его поведение осудят сами солдаты — тогда ты, Малахов, на коне, тогда ты всем нарушителям перекроешь кислород.

— Задача… В пятницу у нас комсомольское собрание. Что, если поставить этот вопрос?

Хуторчук в сомнении покачал головой.

— Не спеши. Подготовиться крепко надо. У тебя со старшиной контакт?

— Он меня на чай приглашал.

— А ты сходи, сходи. Старшина многое подсказать может. Хороший старшина, Малахов, великое дело. А твой Митяев многих стоит. На таких армия держится.

Хуторчук взглянул на часы.

— Конец света! Через сорок минут у меня беседа с джентльменами. Давай, Боря, в темпе!

И Хуторчук двинулся напролом сквозь кусты к светлой полосе за деревьями. Они вышли из леса за километр от части возле первых домов совхоза. Кое-где в домах уже светились огни, хотя на улице было еще достаточно светло. Над лесом в полнеба пламенел закат.

Неподалеку от того места, где лейтенанты вышли из леса, стояла поперек дороги стельная корова и меланхолично жевала траву. А в нескольких шагах от нее замерла в испуге девушка в джинсах и свободном черном свитере.

Офицеры переглянулись. Девушку они узнали сразу — дочь замполита Ксюша, но им и в голову не могло прийти, что она боится пройти мимо коровы.

— Добрый вечер, уважаемая Ксения Владимировна! — сказал галантный Хуторчук. — Изучаете местную фауну?

Ксюша кивнула и умоляюще взглянула на офицеров.

— Если вы домой, мы готовы сопровождать вас, — продолжал Хуторчук. — Надеюсь, наше общество вас не шокирует?

Малахов чуть не застонал вслух от провинциальной выспренности Виталия. Хорошо, если Ксюша поймет, что Хутор просто валяет дурака…

— Пожалуйста, заберите меня отсюда, — жалобно сказала Ксюша, — а то она… смотрит.

— Я жду награды за спасение прекрасной дамы, — сказал Хуторчук, — и Малахов тоже ждет. Боря, ты ждешь?

— Я бескорыстен, — сказал Малахов.

— Конец света! — с притворным негодованием воскликнул Хуторчук. — Стоит появиться красивой девушке, как друзья становятся соперниками. Вам, конечно, это льстит?

— Нисколько, — сказала Ксюша, чувствуя, как запылали щеки, и порадовалась в душе, что в полутьме не видно ее лица.

Они шли по обочине шоссе, и Хуторчук всякий раз на неровностях церемонно поддерживал ее под руки. На дороге зажглись фонари, и лес надвинулся, сливаясь впереди в сплошную черную массу.

— Разрешите вам не поверить, — в голосе Хуторчука было превосходство человека, знающего жизнь. — Все женщины любят комплименты.

Ксюше был неприятен развязный тон Хуторчука, и она мысленно кляла себя за то, что не дождалась автобуса и отправилась домой пешком. Но благодарность за спасение мешала оборвать разговор, и она постаралась ответить как можно мягче:

— Может быть, но я не слышала комплимента.

— Браво! — сказал, смеясь, Малахов. — Мяч в сетке. Мужская команда теряет подачу и проигрывает.

— Ни за что! — возмутился Хуторчук. — Как воспитанный человек, я уступаю дорогу женщинам. Особенно медичкам.

— Почему? — заинтересовалась Ксюша.

— Смертельно боюсь горчичников… Осторожно, море!

Бескрайняя лужа перекрыла шоссе. В редком свете придорожных фонарей она была почти не видна, и Ксюша едва не ступила босоножкой в воду.

— Малахов, бери Ксению Владимировну под локоток, — скомандовал Виталий, — не взыщите, сударыня, другого транспорта у нас нет… Подожмите ножки, миледи, и-и… Бегом марш!

Лейтенанты пробежали по воде, поднимая тучи брызг, и вывезли Ксюшу на сухое место.

— Опять награду потребуете? — отряхивая брызги с брюк, ехидно спросила Ксюша.

Виталий гордо выпрямился, поправил фуражку. В темноте глаза его были не видны, но Малахов готов был поклясться, что они светятся бесовским синим огнем.

— Дурной пример заразителен, — сказал Виталий, — я час от часу становлюсь все бескорыстнее.

— Ксюша, вы какое направление в медицине избрали? — спросил Малахов. Ксюша ему по-человечески понравилась еще тогда, на пельменях у замполита, но с тех пор они ни разу не виделись и он ничего не знал о ней.

— Педиатрию, — сказала Ксюша.

Малахов почувствовал, что и она рада перемене темы, но Хуторчук был начеку.

— Педиатр, педикюр, — мрачно изрек он, — в переводе на русский: пед — нога, кюр — забота, иаторео — лечу… По аналогии: педикюр — забота о ногах, а педиатрия — лечение ногами. Как вы собираетесь лечить малолетних граждан: бутсами или шиповками?

— Туфлями на шпильках, — серьезно сказал Ксюша.

У Малахова испортилось настроение. Хутор словно нарочно сводил разговор к пустому трепу… За автобусной остановкой уже и ворота в военный городок видны, а они так и не успели ни о чем поговорить… Остряк!

— А вы садистка! — укоризненно сказал Хуторчук. — Шпильки жуткое оружие, особенно в часы пик.

Они прошли через проходную и миновали общежитие. Возле своего дома Ксюша сказала:

— Благодарю вас, товарищи офицеры.

— Рады стараться! — сиплым шепотом рявкнул Хуторчук.

Малахов неловко пробормотал нечто о приятном вечере. Ксюша открыла дверь и сказала, мстя Хуторчуку за насмешки:

— Кстати, о награде. Я сегодня же напишу в «Комсомолку» о вашем подвиге. Страна должна знать своих героев.

— Что вы! — скромно сказал Хуторчук. — На нашем месте так бы поступил каждый.

Ксюша засмеялась и побежала вверх по лестнице. А они стояли и слушали стук ее каблуков, пока наверху не хлопнула дверь в квартиру замполита. Виталий поправил портупею, одернул китель под ремнем.

— Все, филолог, — сказал он совершенно иным деловым тоном, — антракт кончился. Лично я дую к своим гаврикам.

— Я тоже в казарму, — сказал Малахов, идя вслед за Хуторчуком по узкой асфальтовой дорожке между соснами. — Слушай, Виталий, какая муха тебя укусила?

— Насчет трепа? — спросил, не оборачиваясь, Виталий. — Неужто понял?

— Ты меня за кретина держишь?

— Немного есть… За филолога. Да если бы не я, ты бы раскрутил задушевный разговор и размяк, как масло в духовке.

— Что в этом плохого?

Они остановились у первого подъезда казармы. Здесь на третьем этаже квартировала рота Хуторчука. Свет фонаря высвечивал лицо Виталия, и Малахова поразила его беспричинная суровость.

— Все плохо, — убежденно сказал Хуторчук. — Задушевные разговоры бесследно не проходят. Это пролог к новым отношениям. Мы эту науку прошли. Спасибо, больше не надо… И тебе не советую.

Если бы не грусть, против желания Виталия просквозившая в его словах, Малахов рассердился бы за непрошеное менторство.

— Ты же не знаешь ее, — сказал он с упреком.

— Чую. За такими девушками просто так не ухаживают. Ты это учти, филолог, если дорожишь свободой.

Глава XV

Семинар агитаторов полка закончился поздно. Когда Груздев вышел из штаба, на небе уже проявились звезды. Из открытых форточек в роте Хуторчука гремела песня. Несколько десятков мужских глоток что есть силы орало: «Мар-ру-ся, зачем ты слезы льешь?..», сопровождая песню лихим свистом. Груздев улыбнулся. Рота — зеркало командира. В последнее время он стал замечать, что солдаты Хуторчука даже ходить стали чуть вразвалку, подражая своему ротному.

Груздев задумался, прошел мимо клуба и вспомнил, что хотел зайти за женой, когда миновал КПП, разделяющий территорию полка и военный городок.

Возле домов между сосен бегали и неистово вопили ребятишки, вооруженные пластмассовыми автоматами и пистолетами. Слышались азартные крики: «Бей фашистов!», «Наша взяла-а!», сверкали в темноте огоньки автоматных очередей…

За спиной Груздева отчаянно завопила девчонка:

— Товарищ подполковник, а майор опять за волосы дергает!

Груздев удивленно оглянулся, решив было, что обращаются к нему, но суровый мальчишеский голос за ближайшей сосной распорядился властно:

— Капитан, арестовать майора за нарушение приказа. Сколько раз повторять: девчонок не трогать?!

— Ты чего раскомандовался? — обиженно завопил майор. — Я тоже скоро подполковником буду!

Груздев остановился, вглядываясь в тьму. Свет из окон достаточно ярко высвечивал площадку перед домами, но громадные сосны отбрасывали на землю широкие плотные тени. Полосы света и тени, перемежаясь, рябили в глазах. Наконец он с трудом разглядел в вихрастом курносом майоре сына командира третьего батальона Пилевина.

«Смотри-ка, — удивился Груздев, — Пилевина только представили на подполковника, а сын уже ждет… Пожалуй, это неплохо. Значит, уважают профессию родителя, если играют в нее. Естественно, хочешь не хочешь, а гарнизонная жизнь для наших детишек — основная школа жизни. Все к ним приходит через нее…»

И остро пожалел, что у него нет сына. Дочь тоже неплохо, но сын… Сын поступил бы в военное училище, куда Ксюшке дорога заказана.

В квартире было темно, но Груздев не спешил зажигать свет. Темнота была населена теплыми домашними запахами. Из кухни шел запах куриного бульона и гренок, из комнаты — свежий запах чистого белья, слегка опаленного утюгом. Значит, Свет Петровна дома и уже успела снять белье с чердака и погладить… И еще один легкий, еле слышный запах «Красной Москвы» — это Ксюшкины духи. Он прислушался: из кухни слышался негромкий ровный голос дочери, словно она читала вслух…

Груздев почувствовал умиротворение и расслабился, как корабль, который вошел, наконец, в родную гавань. Он зажег свет и сел на табуретку, стоявшую всегда на одном и том же месте у вешалки, сбросил сапоги и натянул толстые шерстяные носки, связанные для него Светланой Петровной из грубой овечьей шерсти.

Она всегда что-нибудь вязала, или шила, или резала по дереву, украшая квартиру своими поделками. Груздев всю жизнь дивился, как легко и незаметно управляется Светлана Петровна с хозяйством. Все успевает: постирать, приготовить еду, убрать квартиру, содержать его форменную одежду в боевой готовности, да еще полковая библиотека, читательские конференции, консультации по истории и литературе для офицеров-заочников… и на все про все одна маленькая, подслеповатая женщина. Да, а Ксюша?

Светлана Петровна практически сама воспитала Ксюшу, ни разу не позвала его на помощь…

«Ты у меня резерв Ставки, — как-то сказала она, когда Владимир Лукьянович хотел вмешаться и отчитать Ксюшку за непослушание. — Я тебя приберегаю для главного момента».

Ксюшка выросла, а решительный момент так и не наступил. «Смотри, отцу скажу» — до сих пор действует безотказно.

«Может, в этом и заключен главный воспитательный секрет, — думал Груздев. — Не расходовать все средства и авторитет старших по ерунде? А то чуть что — и в колокола громкого боя! Так же, к примеру, как суетливый начальник мелькает сто раз на дню, в самое мелкое дело лезет — подчиненные его и замечать перестают. Вон, говорят, Дименков, чуть ли не сам учит солдат, как лопату в руках держать… Не дело это. На то взводные, сержанты есть».

Груздев переоделся и прошел к себе записать кое-какие мысли в памятку, пока не затерялись среди многих других забот. И еще одно, насущное, о чем долго говорили сегодня с командиром. Это на ближайшие дни.

«Ротные Ленинские комнаты. Некоторые материалы устарели. Срочно заменить». Подумал немного и дописал: «Проконсультироваться об оформлении с художниками». Эта идея, родившаяся внезапно, привела его в хорошее расположение духа. В комнату заглянула Светлана Петровна.

— Отец, ты дома, а мы и не слышали. Идем питаться.

— Минуточку. Сейчас кое-что запишу, а то забуду. Знаешь, мне одна мысль пришла…

— Поделишься, или военная тайна?

Груздев засмеялся.

— Страшная тайна! Хочу съездить на днях поговорить с художниками. Может, уговорю сделать несколько эскизов Ленинских комнат. А то они все вроде бы на одно лицо.

Светлана Петровна села на свое любимое место, в уголке между письменным столом и книжной полкой, и объявила:

— Давно пора. А то залепили комнаты от пола до потолка планшетами… Там же воздуха нет, стен не видно.

— Ну, ну, не преувеличивай, Свет Петровна.

— А ты хоть раз прочел, командир, не по службе, а для себя, что написано на планшете под потолком или над дверью? В глазах рябит. А некоторые ротные еще, чтоб уж всех переплюнуть, и бронзой красят, и по дереву режут, и чеканят… И все это в одну комнату… Стиль купеческого барокко!

Бросив памятную книжку в ящик стола, Груздев с легким раздражением повернулся к жене.

— Петровна! Они саперы, инженеры, понтонеры. Они прекрасные офицеры, но они не художники, и винить их в этом у тебя нет права. Высмеивать, глядя со стороны, легко.

Глаза Светланы Петровны блеснули за очками. Она встала и сжала пальцами спинку стула.

— Я тоже служу в полку, Груздев. Может, ты считаешь библиотекаря посторонней? А ты подумай хорошенько, замполит, тогда поймешь, что художественная литература содержит в себе нравственный опыт народа и без моих книг вы всем скопом не сможете воспитать хотя бы одного настоящего бойца. Не солдата, а именно идейного, сознательного бойца.

Она разгорячилась и говорила резко, стиснув побелевшими пальцами спинку стула.

— Ты что, Петровна? — ошеломленно спросил Груздев.

— Ничего. Просто мне надоело без конца напоминать, что в библиотеке течет крыша и портятся книги… И стеллажей не хватает, и… и в окна зимой дует… — Она сняла очки, вытерла платочком глаза, высморкалась и улыбнулась сквозь слезы. — Извини, сорвалась… Просто обидно стало. Отчитал меня, как… Это я-то посторонняя?

— Успокойся… Я неловко сказал. Да никому и в голову не придет считать тебя посторонней.

— Еще бы! Разве я против бронзы, резьбы или чеканки? Все это красиво, если со вкусом, в одном стиле… Посоветуйся с художниками — это хорошая идея. Красота тоже воспитует. Ладно, отец, поговорили. Еш-шо поссоримся. Поди, целый день голодом?

— Не совсем. Перед семинаром чайком у командира побаловались. Сам заваривал. Он на это дело большой мастер.

В кухне за столом важно сидела Ксюша, а перед нею лежала отпечатанная на машинке рукопись. Ксюша чмокнула отца в щеку и объявила:

— Мы твой рассказ вслух читали, ничего? Хочешь мнение читателя? То, что надо! Ты у меня молодец.

Это был рассказ о саперах. Когда-то Груздеву рассказал об этом генерал-майор Бунаков. В то далекое время Бунаков был начальником штаба бригады и участником этих событий. Груздев закончил рассказ ночью и еще не успел отойти от него, понять, что же получилось. Он благодарно взглянул на жену — наверное, целый день просидела за машинкой, печатая одним пальцем…

— Петровна, не обижайся… Я прочту, ладно?

Мост

Бригада с боями перешла по болотам в Северную Норвегию и оказалась оторванной от армейских баз снабжения. Между бригадой и армией лежала река, полноводная, мрачная, как все северные реки, с быстрой водой и крутыми скалистыми берегами.

Отступая, гитлеровцы взорвали мост, и теперь нужно было срочно наводить переправу к бригадному складу. Продукты кончились. Солдатам роздали последние сухари и по банке консервов на троих.

Вдоль берега высились штабеля бревен и досок, которые гитлеровцы приготовили к отправке в Германию, но вывезти не успели. Из этих материалов бригадные саперы и начали строить наплавной мостик рядом с торчащими из воды металлическими, покореженными взрывом фермами.

Ночью пошел снег. По реке шла шуга, и от воды тянуло ледяным холодом. Саперы работали всю ночь, и к утру на реке появился наплавной мост из державшихся на плаву бревен, связанных веревками и обрывками телеграфного провода, снятых связистами с поваленных взрывами столбов. Сверху бревна перекрыли досками. Чтобы пройти с одного берега на другой, нужно было преодолеть несколько десятков метров по раскачивающимся на воде, скользким доскам.

Дежурные саперы с багрово-синими лицами, мокрые по пояс, стояли в десяти метрах друг от друга с запасом проводов и веревок — следили, чтобы напором воды не разорвало шаткий мост.

— Пойдем, проверим сами, — сказал комбриг начальнику штаба.

Начштаба, щуплый, узкогрудый, с мальчишеским смоляным чубчиком, критически посмотрел на мост — с высокого берега он казался еще более ненадежным, — потом перевел взгляд на дородную фигуру комбрига.

— Товарищ полковник, может, для начала я один схожу? Тоннаж у вас, извините, для такого моста опасный…

— Зато проверка будет не формальной, — сказал полковник.

Снизу, из-под обрыва донесся густой мужской хохот и кашель, словно кто-то подавился смехом.

Комбриг и начальник штаба спустились по ступенькам, вырубленным саперами в скалистом грунте. Рядом с мостом расположилась саперная рота. Горел костер. Возле костра, протянув задубелые руки к огню, стояли сменившиеся с дежурства саперы. От их одежды шел пар. Вместе с саперами грелся у костра начальник политотдела бригады и что-то негромко рассказывал. Его рассказ то и дело прерывался взрывами хохота.

— Он уже здесь! — удивился комбриг. — Только что я видел его в третьем батальоне… Вот это оперативность! Бери пример, майор.

— У меня с юмором туго.

Полковник засмеялся и пошел к костру, оскальзываясь на припорошенных снегом прибрежных камнях. Начальник штаба шел за ним и думал о том, что полковник, в сущности, прав: с начальника политотдела стоит брать пример, но для этого надо обладать таким же жизнеутверждающим характером и запасом шуток, каким обладает этот бывший типографский рабочий. На сегодня работа саперов была самым трудным делом в бригаде, и вот он здесь, и саперы хохочут, несмотря на холод, мокрую одежду и отсутствие горячей пищи…

— Комиссар, а по мосту уже успел пройти? — спросил комбриг. — Неужто удержался?

Начальник политотдела оглянулся и встал, поправляя сбившуюся на затылок шапку.

— Не хотел лишать вас права первенства. Отличный мост саперы сотворили — хоть танк веди!

А по мосту от бригадного склада уже шли к ним одиночки с небольшими ящиками, с мешками сухарей и консервов.

— Вот тебе и право первенства! Упредили снабженцы! — обиженно сказал комбриг. — А мы упрямые — все сами проверим.

Он первым ступил на мостик. Начальник политотдела и начальник штаба шли следом. Доски под ногами гнулись, раскачивались. Набегавшие волны перекатывались через настил; оставляя мелкие кусочки льда.

Впереди, метрах в трех, непонятно каким образом оказалась на мостике лошадь из горно-вьючного минометного полка. Лошадь навстречу офицерам вел на поводу усатый краснолицый солдат в ватной телогрейке, перепоясанной широким солдатским ремнем. На вьюке был закреплен ствол миномета.

На середине реки, где мостик раскачивало намного сильнее, чем у берегов, лошадь внезапно потеряла равновесие и сорвалась в воду. Никто не успел сделать и шага, как она пошла ко дну. Светлый круп лошади был еще некоторое время виден, но течение утянуло ее глубже и отнесло от мостика.

Солдат с потерянным лицом топтался на том месте, где сорвалась лошадь. По щекам его текли слезы.

— Давай, служивый, к костру, — хмуро сказал полковник, — там сейчас консервы вскроют.

От берега по мостику бежал к полковнику встревоженный бригадный инженер.

— Надо расширить наплавные опоры, капитан, чтобы мостик имел большую устойчивость, — сказал комбриг инженеру, — лошадей к переправе пока не пускать.

Солдат-коновод брел к берегу. Даже спина его в выцветшей, залатанной на рукавах и плечах телогрейке выражала отчаяние.

Офицеры вышли на берег и, поднявшись по ступенькам, направились в штаб. Настроение у всех было испорчено гибелью лошади. Начальник политотдела взглянул на хмурые лица полковника и майора и сказал:

— Командир саперной роты дал мне список наиболее отличившихся в боях и при наведении переправы. В списке с десяток фамилий, но я считаю, что саперы все, как один, заслужили награды. Это представить себе невозможно: в ледяной воде, без сна, полуголодные… а в руках топор да лопата!

— Что-то ты о своих саперах беспокоишься. Боишься — обидим их? — спросил комбриг, намекая на пристрастие начальника политотдела. Все знали, что он начинал войну сапером.

— Боюсь, — откровенно сказал начальник политотдела. — С саперами всегда так: в бой первыми, из боя последними, а как награды раздавать — им всегда не хватает.

— Ладно, давай список. Сейчас у нас забота покруче…

По сообщениям местных жителей, опрошенных с вечера разведчиками, гитлеровцы покинули деревню и ушли на автомашинах в южном направлении.

— Конечно, оно приятно, когда от тебя удирают, — сказал начальник политотдела. — Так ведь удирают, а надо, чтобы, некому было удирать. Что предпримем?

— Будем ждать донесения разведки, — решил комбриг, — а пока отдых, завтрак… Товарищ майор, — позвал он начальника штаба, — проверьте, сколько доставлено с того берега сухарей и консервов. Людей накормить как следует.

Солдаты сидели на бревнах, на разбросанных там и сям дровах, на прибрежных камнях и завтракали. Поспешно, всухомятку, не тратя времени на разведение костров, — каждую минуту разведчики могли поднять бригаду.

Вокруг солдат на почтительном расстоянии постепенно собралась толпа местных жителей. На лицах многих ясно читались удивление и растерянность. Очевидно, еще с вечера, с той минуты, когда бригада вошла в поселок, они ждали, что русские начнут их убивать и грабить, как обещали им фашисты.

Норвежцы стояли и смотрели, как спокойно едят холодную пищу солдаты, не обращая на них внимания, и не решались ни заговорить, ни уйти.

Солдаты уже заканчивали завтрак, когда из толпы жителей вышел высокий старик с белоснежными до плеч волосами. На красном морщинистом лице с бесцветными, прозрачными глазами было торжественное и вместе с тем просительное выражение. В одной руке старик держал оплетенную соломой бутыль, а другую прижимал к сердцу: дескать, угощайтесь, от всей души…

— Шнапс, шнапс, — повторял он, уверенный, что язык побежденного врага должен быть русским понятен.

Комбриг пошел к нему навстречу.

— Нельзя нам шнапс, отец, понимаешь? В поход идем, голова должна быть ясной. Не понимаешь? А-а, черт, как же ему объяснить? Шнапс найн, ферштейн? Криг, марш-марш… фашистен шлаген!

Старик страшно огорчился, но понял объяснения комбрига. Повернулся к своим и крикнул несколько слов. Толпа так же молча бросилась к своим домам. Через несколько минут из всех домов и со всех сторон жители начали тащить солдатам сыр, яйца, молоко, творог… Все, что нашлось под рукой съестного.

А потом норвежцы уселись на бревна среди солдат и запели вдруг на русском языке русские же песни: «Вдоль по матушке, по Волге», «Очи черные», «Сени, мои сени», «Вот мчится тройка почтовая»… Пели с очевидным удовольствием, смешно выговаривая слова с неправильными ударениями.

Знание старинных русских песен еще как-то можно было объяснить. Немало эмигрантов попало после гражданской войны и в Норвегию. Но когда молодежь сменила репертуар и бойко запела современную песню, родившуюся во время войны: «Эх, дороги!» — солдаты были потрясены. Пройти с боями сотни километров по болотам и тундре и на территории далекой, только что освобожденной от фашистов Норвегии встретить свою собственную солдатскую песню…

— Друзья мои, — взволнованно сказал начальник политотдела, — вот он настоящий мост от сердца одного народа к сердцу другого… Подумать только, еще идет война, еще драться и драться…

— Нам драться, — сурово сказал полковник.

— А кому же еще? Нам. Но если песни нашей Родины поют другие народы, значит, велика слава ее и велика надежда на нее!

Полковник кивнул, взглянул на часы, и тут же над ледяной рекой с шаткой ниткой переправы, над костром под скалистым обрывом, вокруг которого грелись заледеневшие саперы, над освобожденным норвежским поселком, над батальонами и ротами солдат, которым предстоял еще долгий и трудный военный путь — словно в ответ на слова начальника политотдела — взлетела команда:

— Стро-о-ойся!

— Отец, — тихонько сказала Светлана Петровна, — хватит терзать рукопись. Ночь на дворе, а ты еще не ел ничего.

— Минуточку, — пробормотал Груздев, — тут у меня написано: «камни, припорошенные снегом». — Он обернулся и взглянул на жену. — Будет лучше, если я исправлю на «покрытые снегом», как думаешь?

— Не надо, Груздев. В рассказе все на месте. Правкой не всегда улучшают. Если еще учесть, что «припорошенные» точнее по времени года, когда то дождь, то снег… Нельзя бесконечно улучшать хорошее, оно начнет мстить.

Светлана Петровна решительно отобрала рукопись и отнесла ее в комнату. Груздев взглянул на Ксюшу, сидевшую все время, пока он читал, так тихо, что он забыл о ней.

— О чем загрустила, девица?

— Земля стала крутиться медленнее…

— Устала, что ли?

Ксюша подперла щеку ладонью и вздохнула.

— Наверное… Может, она вообще решила закруглиться. Атомные бомбы взрывают, ракет всяких насажали в землю больше, чем картошки, на Ближнем Востоке бесконечные войны…

В голосе Ксюши томилась вселенская скорбь. Беззащитный человечек в суровом мире…

— Где пишут про замедление?

— За рубежом.

— Ну, там еще и не то могут написать!

Ксюша фыркнула и расхохоталась.

— Да не слушай ты ее, отец, — вмешалась Светлана Петровна, — это в нашей «За рубежом». Не стыдно, Ксения, сама еще толком не прочла, а уже отца разыгрываешь.

Светлана Петровна не терпела, когда кто-нибудь из друзей подтрунивал над Груздевым. Она считала, что, кроме нее, ни у кого нет на это права, и мгновенно кидалась на защиту мужа. Исключение она делала только для Ксюши, да и то в зависимости от темы и настроения отца.

— Ты, красна девица, лучше поведай родителю про своих бравых лейтенантов, — сказала Светлана Петровна, подавая мужу горячий бульон в глубокой узорной пиале.

Груздев удивленно взглянул на Ксюшу. Красна девица невозмутимо хрустела гренкой, манерно держа ее двумя пальцами.

— Каких лейтенантов? — спросил он, не известно почему тревожась. — Что им надо от тебя?

Ксюша повела плечами.

— Ты так спрашиваешь, пап, будто я все еще хожу в детский сад. А я, между прочим, вполне самостоятельная личность. И даже красивая. Мне уже говорили.

Груздев от неожиданности поперхнулся бульоном и закашлялся. Полное лицо его покраснело от натуги. Светлана Петровна поспешно сунула ему полотенце. Он вытер взмокший лоб, отдышался и приказал:

— Ксения, не увиливай. Что за лейтенанты?

— Твои пельменники. Они меня от коровы спасли…

— Что за ерунда! Откуда здесь корова?

— Она в поселке живет. Представляешь, стоит, смотрит и рога выставила… Жуть! А лейтенанты из леса вышли, как эти… тореадоры или матадоры… Кто из них с плащами бегает?

— Ничего не понимаю! — начиная закипать, сказал Груздев. — Коровы, матадоры, лейтенанты с плащами по лесу бегают… Петровна, ты понимаешь что-нибудь?

Светлана Петровна не ответила. Она стояла у плиты спиной к мужу, и плечи ее тряслись от смеха.

— Ксения, отвечай сейчас же, что они делали в лесу?

— Откуда я знаю, папа? Может, они там шпионов ловили…

Груздев с минуту оторопело смотрел то на жену, всхлипывающую от смеха, то на дочь, и тоже захохотал. Ксюша подбежала к нему, обняла обеими руками за шею и прижалась к его затылку щекой.

— Пап, скажи, только честно, ладно? Ты уже не чувствуешь себя таким усталым?

Груздев вытер полотенцем заслезившиеся от смеха глаза и похлопал дочь по руке.

— Не чувствую, честно. Эксперимент проводила?

— Ага.

— На родном отце? Ни стыда у вас, ни совести, Ксения Владимировна!

Ксюша вздохнула.

— Вот чего нет, того нет… Зато тема-а, на докторскую потянет. Смех, как стимулятор жизненной энергии, имеющий самый высокий терапевтический коэффициент. Гениально?

— Ксения, отпусти отца на волю, — ворчливо сказала Светлана Петровна. — Груздев, ешь, наконец. Что-то я сегодня никак накормить тебя не могу.

Груздев, все еще посмеиваясь, взял гренку и спросил, как бы между прочим:

— Ксюшка, признайся, про лейтенантов выдумала?

— Не-а… Были, папочка, ну просто как наяву! К чему бы это?

— К учениям, — сказала Светлана Петровна. Груздев замер с надкушенной гренкой.

— С чего ты взяла?

— С начальства, командир. Примета у меня есть: если начальник Управления на неделе дважды приезжает в полк — быть учениям.

Глава XVI

Итак, комиссар, ваш нерадивый ученик, кажется, начал всерьез овладевать солдатской наукой. Через несколько минут мы двинемся в поле. На наших занятиях будет присутствовать сам подполковник Груздев — замполит полка.

Пока Вовочка с ребятами выносит имущество, я охраняю груду щупов, шестов, миноискателей и прочих технических средств инженерной разведки. Как только подойдут плавающие транспортеры, мы погрузимся и начнется боевая учеба в конкретных условиях, то есть на реке.

Знаете, комиссар, вначале мне казалось, что для нашего лейтенанта армия, как и для меня, мимо души. Два года, выброшенные из жизни. Боюсь, я ошибся. То ли сказалось влияние старшего лейтенанта Хуторчука, то ли у нашего интеллигента сам по себе появился вкус к армейской службе, но он ведет себя так, словно вдруг открыл для себя нечто и спешит приобщить к своему открытию весь окружающий мир. А поскольку всем миром для Малахова является вверенный ему взвод — приобщает нас. У Мишки Лозовского, Коли Степанова, я уже не говорю о Вовочке Зуеве, творческий подъем лейтенанта вызывает энтузиазм. Но я пас… Не думайте, все это имеет некоторый интерес, но… я не могу принимать эти игры всерьез… Даже по ночам я просыпаюсь от тоски по настоящей, осмысленной работе… Помните тот уникальный станок в пятом цехе? Как мы провозились с ним до утра и уснули, счастливые, тут же в цеху, бросив старые ватники на кучу металлической стружки?

Комиссар, мне худо без этой жизни взахлеб… Худо без вас, без Насти, без моего верного друга Сережки Димитриева. Наверное, я однолюб… Простите, комиссар, началась погрузка.

Вы когда-нибудь ездили на транспортере? Я тоже впервые. Удивительное ощущение! Мы несемся с бешеной скоростью то по дороге, то по целине, изрезанной рытвинами и вспученными холмами, и… только покачивает, как в люльке. В «Жигулях» или «газике» давно бы растрясло на молекулы… Что значит пневматика!

Рядом со мной покачивается с закрытыми глазами Мишка. Напротив, расправив богатырские плечи, сосредоточился на задании Вовочка Зуев. Он командир отделения и сейчас старший по команде. Коля и Михеенко ведут наши машины.

Перед погрузкой Зуев выстроил взвод на плацу, и Малахов, как говорят в армии, ввел нас в тактическую обстановку и поставил конкретные задачи. По всем правилам большой игры.

Мы уяснили, что нам предстоит действовать в сложных условиях. Оба берега реки, исходный и противоположный, заминированы «противником»… Я не выдержал и улыбнулся. Малахов удивленно взглянул на меня. Помните, комиссар, вы говорили о соблюдении правил игры? Теперь я понял: если тебе говорят, что «противник» ведет минометный огонь, — пугайся всерьез и беги в укрытие…

По дороге мы часто останавливаемся и выходим из машины, чтобы определить проходимость и характер местности, выставить знаки с обозначением уклонов, обозначить вехами объезды, флажками — крутые повороты. Это первая часть задачи. Взводу приказано разведать реку, простите, водную преграду, выбрать место для наведения переправы — это главное. А для того чтобы техника могла пройти к реке, нашему отделению под командованием Зуева поручено прослушать и прощупать землю, заряженную минами «противника», и очистить проход шириной восемь — девять метров.

Вовочка расставил нас уступом, и… пошла работа! Я надел головные телефоны, включил питание. В ушах зазуммерило. Звук то истончался до комариного писка, то, меняя частоту, взревал разгневанным басом, встречая металл. Мишка шел впереди меня, за мной Зиберов, а Вовочка не спеша двигался за цепью, вооруженный сумкой с подрывными средствами, щупом и кошкой для траления. Обнаружив мину, мы отмечали ее флажком и шли дальше, а Вовочка должен был определить вид мины. Одни он кошкой оттаскивал за проход, на другие, неизвлекаемые, накладывал заряд, чтобы подорвать на месте.

Сначала я вздрагивал от малейшего изменения частоты и бережно выковыривал из земли то ржавый гвоздь, то кусок фановой трубы, то спицу от колеса… и такое количество консервных банок, словно туристы всего мира ежедневно обедали и ужинали именно здесь. За целый час работы я сумел обнаружить всего три мины и… дырявую кастрюлю с остатками горелой картошки. Я отфутболил кастрюлю к Мишке, надеясь, что он обернется и отпасует ее ко мне. Все-таки разнообразие…

— Не балуй! — крикнул сзади Вовочка.

Я выключил питание и снял телефоны. Еще немного, и в голове образуется сквозная дыра — последние мозги вытекут.

— Не отвлекайся, Иван, — строго сказал Вовочка, — размагнитишься и прошляпишь мину. Лишний шанс «противнику» дашь.

Как вам это нравится, комиссар? Я засмеялся.

— Знаем мы этого «противника»… Митяева с Подопригорой. Когда они мины успели поставить, с вечера или до подъема?

— Тем более, — сказал Вовочка, — когда «противник» ставит, мы не знаем, сколько их, а у Подопригоры с Митяевым все сосчитано. Прозеваем хоть одну — всему взводу минус. Крути динаму, воин.

И Вовочка даже не улыбнулся. Для него армейские правила игры — святцы. Не удивлюсь, если он молится по ночам на устав.

Я покорно надел телефоны. А куда денешься? Работка эта, комиссар, до жути однообразна и утомительна. Сам миноискатель вроде бы и не тяжелый, если подержать его минут пять, а когда час — полтора да на весу-руки отваливаются и болит спина. Рабочее положение — полусогнутое, скорость движения — черепашья. Плюс ко всему, требуется воловье терпение, чтобы вдохновенно, как археологи на раскопе, ощупывать и сдувать пыль с каждой подозрительной железки…

А в это время счастливчики из двух других отделений вместе с Малаховым заняты интересным, живым делом: ищут удобные места для выгрузки речных звеньев и катеров, намечают створы для оборудования основной и запасной переправ, измеряют скорость течения, глубину, рельеф дна…

Я так задумался, что не сразу обратил внимание на изменение частоты. Пришлось вернуться и еще раз прослушать подозрительное место. Так и есть — телефоны точно взбесились. Я отключил их, нагнулся, осторожно раздвинул траву и увидел проволоку… Тьфу! Опять металлолом!

— Что там? — крикнул Зуев.

— Ерунда! Опять какая-то проволока. Сейчас покажу…

— Стой! — заорал Зуев.

Он лег на землю и нежно, как волосы любимой, стал перебирать пальцами травинки, отклоняя их от проволоки. По-моему, он боялся даже дышать… Мне стало смешно.

— Не нюхай ее, как алкаш пробку… Саперы тысячу раз это поле перещупали.

Зуев рывком поднялся на ноги. В руках у него была длинная нить полевого телефонного кабеля. Я вспомнил, что на днях здесь тренировались связисты, и снова засмеялся.

— Вот халтурщики! Лень было полевку смотать, а потом бегают как угорелые, друг у друга тащат. Я же говорил — ерунда.

— Неважно, — сказал Зуев, отряхиваясь, — могла оказаться и мина направленного действия. А ротам, что за тобой пойдут, нужна стопроцентная гарантия, понял?

День постепенно разгорался. Ясный, безветренный. В такой день тянет побродить по лесу…

В прошлом году об эту пору мы поехали с Настей на Кировские острова. Это была ее идея — попрощаться на островах с осенью. Побыть наедине с природой… Сонные аллеи были безлюдны, скамейки завалены желтыми листьями, киоски заколочены до весны. Колесо обозрения, словно гигантский скелет фантастического животного, виднелось за немыми деревьями.

Сначала Настя кинулась собирать букет из листьев, что-то напевала, шутила. Потом вдруг замолчала. А у павильона Росси, заколоченного досками крест-накрест, вдруг сказала:

— Идем отсюда… Как в мертвом царстве…

Мне-то как раз были по душе это полное безлюдье и тишина. Точно в безвременье, точно выпал из потока и свободен… абсолютно свободен!

— Побудем еще немного, — попросил я.

Настя бросила букет и схватила меня за руку.

— Нет-нет… Не знаю почему, но мне хочется плакать. Я хочу к людям…

Пожалуй, сегодня я бы ее понял. Что же происходит, комиссар? Неужели за эти месяцы я отвык от себя? Видите, даже беседуя с вами, я все чаще говорю «мы»…

Когда мы вышли наконец на берег, Малахов принимал рапорта расчетов. Рядом с ним сидел на бревне замполит и, по-моему, благодушествовал. Солнце играло в реке, деревья были недвижны, в общем, стояла вокруг осенняя благодать и умиротворение.

— Отделение, становись! — негромко скомандовал Зуев.

Мы встали. Я взял было миноискатель на плечо, но Вовочка метнул взглядец, и у меня сразу отпала охота шутить в строю.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться к товарищу лейтенанту?

Груздев поднялся с бревна и застегнул китель.

— Обращайтесь, товарищ старший сержант.

Уверен, комиссар, ни один сержант во всем округе не сравнится с нашим Вовочкой. Слышали бы вы, как он докладывал, что проход для техники свободен и обнаруженные мины «противника» обезврежены. Это был не рапорт, это была песня победы!

А наш «противник» в половинном составе, имеется в виду прапорщик Митяев, самолично вылезал в это время из плавающего транспортера, прижимая к груди саперный дальномер. Митяев старый понтонер и иногда ездит с нами на занятия: «Чтоб душа моя взыграла». Но я-то уверен, что он просто боится за табельное имущество и верит, что у него на глазах мы будем аккуратнее и ничего не посеем.

Пока Степа Михеенко со своим расчетом плавал на разведку противоположного берега, Митяев, Коля и Рафик брали пробы грунта со дна по всей ширине реки, замеряли ее глубину, определяли гидровертушкой в разных точках скорость течения. Даже Павлов с удовольствием колдовал у водомерного поста.

— Черт, а мы-то… — сказал Мишка.

Я кивнул. Что с того, что взвод быстро и слаженно отработал задание и Малахов, с видимой гордостью за своих парней, принялся чертить схему разведанного берега? Нам-то досталась самая нудная работенка…

Замполит подошел к груде валунов под деревьями. Их натащили сюда со дна реки на прошлых учениях, когда понтонеры готовили подводный путь для танков.

— Садитесь, сынки, поговорим, — сказал он. — Сегодня вы первый раз выполняли задачу инженерной разведки. Скажу прямо: для первого раза справились неплохо. Особенно разминеры. Товарищ прапорщик, все мины обнаружены?

— Все, товарищ подполковник. Я одну так хитро упрятал, думал, обязательно прозевают. Нашли! — с приятным удивлением сказал Митяев.

Мы с Мишкой переглянулись. Ай да мы! Бывают же иногда цветочки и в пустыне…

— Для первого раза, — повторил Груздев. — Но мне показалось, что не все понимают важность операции, которые вам нужно было выполнить.

— Товарищ подполковник, разрешите вопрос? — сказал Мишка.

— Слушаю вас.

— Мы понимаем важность разведки, товарищ подполковник. Но для понтонера главное навести мост и обеспечить переправу войск, верно? А если в настоящем бою, да противник сидит на пятках… как же тогда? Тоже тратить время на разведку?

Помните, комиссар, вы говорили, что по вопросам можно определить интеллектуальный уровень аудитории? Мишкин вопрос, конечно, не свидетельствовал о высоком интеллекте, но говорил о живой заинтересованности. Мне показалось, что замполит был доволен вопросом.

— Непременно! — живо сказал он. — От ширины водной преграды зависит потребность войск в переправочных средствах, эффективность поддержки огнем. Глубина диктует выбор способа преодоления, а от скорости течения зависит возможность применения наплавных мостов, продолжительность рейсов паромов и других переправочных средств… — Он посмотрел на Мишку и улыбнулся. — Ну, а если противник совсем на пятках… есть у опытных понтонеров и другие способы быстрой разведки. Например, о характере грунта можно судить по породе леса, растущего на берегу. Сосна обычно растет на песке и говорит понтонеру о том, что грунт на берегу сухой, а дно твердое…

— А ель? — спросил Малахов.

— Ель свидетельствует, что почва глинистая. Значит, берега реки, особенно где заливные луга, чаще всего заболочены, а дно илистое. Большое количество заболоченных участков на берегу позволяет делать вывод, что дно реки здесь глинистое, водонепроницаемое и часто вязкое. Но оно может быть и твердом, если скорость течения достаточно велика… Давно известно: чем скорость течения выше, тем тверже дно. Есть даже таблицы с указанием зависимости характера грунта от скорости течения.

Честно говоря, комиссар, я был удивлен. И не только я. Оказывается, подполковник не просто замполит полка, но и настоящий профессионал. Это качество в армии особенно высоко ценится. Даже Митяев, озабоченный сохранностью ротного имущества, перестал возиться с приборами и подсел к нам. А Малахов прилежно конспектировал каждое слово. Наверное, и для него многое из сказанного подполковником было внове.

Меня всегда захватывает, когда человек, которого ты уже привык видеть в определенном ракурсе, вдруг открывается с новой стороны. Сейчас я говорю уже не о замполите, а о Степе Михеенко… Понимаете, комиссар, я всегда посмеивался над ним. Его жадное любопытство ко всему новому, особенно к искусству, казалось мне примитивом. Ну, вроде тяги папуаса к консервной банке… А на днях я случайно застал его в библиотеке спорящим со Светланой Петровной о повести Стругацких «Трудно быть богом». Представляете — это Степа-то? Я был уверен, что он вообще, кроме школьной программы, ничего не читал…

Конечно, мы тут же отправились в солдатскую чайную и взяли по стакану кофе с молоком и пирожку. Пожалуй, это был наш первый разговор по душам, без трепа.

— Армия мне много дала, — заявил Степа. — Здесь я в первый раз задумався, як я жил, для чого…

— А как ты жил?

— Як попадя. Без цели.

— В чем ты видишь цель? Закончить институт? Стать агрономом или директором совхоза?

Степа резво смолол пирожок крепкими зубами, заодно прихватив и мой. Бедному Степану до двойной порции не хватает четырех сантиметров роста. Он всегда голоден, а добавку просить стесняется.

— Не, — сказал он, подумав, — это скорее необходимость, а не цель.

Громы планетные! Если стать директором необходимость, то какова цель? Пока я переводил дыхание, Степа достал пухлую записную книжку, перетянутую аптечной резинкой, и стал медленно листать ее, шевеля добрыми губами.

— Вот… Тут у меня пословица одна записана: «Познай самого себя, и ты познаешь мир». Как ты к ней относишься?

— Никак. Слишком красива для истины.

Мои слова не содержали информации, и Степан не обратил на них внимания.

— А вот как я ее понимаю, — со вкусом провозгласил он, — когда ты разберешься в своих побуждениях, тогда и познаешь самого себя. Согласен?

Я снова ушел от ответа. А если бы я не согласился, тогда что?

— Надо подумать, Степа. Но ты так и не сказал: какая у тебя цель?

Степан аккуратно укрепил резинкой книжку, спрятал ее в карман и задумался, сложив громадные руки на столе.

— Вот как я думаю, — сказал он, наконец, — многие приходят из армии до дому, женятся, работают абы где… платили бы гроши. Як ручейки вливаются у реку… А я не хочу по течению, хочу свое. Понимаешь, Иване, я хочу велыку пользу приносить, да пока не знаю как… Буду шукать.

— Старик, — сказал я, слегка прибалдев, — ты же хлебороб! Это и есть самая большая польза.

— Не, — упрямо сказал он, — я не про специальность. Буду искать.

— Ну ты и даешь, старче! Откуда у тебя это?

Читать надо больше, — небрежно сказал он.

И я проглотил. Вовочка Зуев прав: армия расширяет кругозор и лечит от снобизма. Можете считать, комиссар, что я уже на пути к выздоровлению.

Глава XVII

Комсомольское собрание тянулось уже около часа, но, кроме сообщения взводного, ничего дельного так и не было сказано. Степанов сдерживался, но Ваня видел: Николай раскален — еще немного, начнет искрить… Ваня поймал на себе его призывный взгляд, но не откликнулся. Свинство, конечно, оставлять товарища в беде, но Коля с Зуевым сами заварили эту кашу, пусть пеняют на себя, если не в силах ее переварить.

Сообщение лейтенанта Малахова о положении дел во взводе солдаты слушали с интересом. Рота в целом, а следовательно, и взвод отлично справляется с заданием командования. Новый учебный корпус, сложенный узорной кладкой из белого силикатного кирпича, почти готов. Штукатурные работы внутри закончены. Стены, оконные рамы и двери зашпаклеваны. На неделе столяры вставили стекла и кочегары дали тепло. Можно приступать к побелке и покраске.

По плану, учебный корпус должен сдаваться комиссии пятого ноября, но есть надежда, что рота сможет выполнить задание досрочно. Это и будет их подарком полку к Октябрьским торжествам. Если, конечно, рота не снизит темп работ. На этом месте Малахов сделал паузу, пробежал глазами по рядам, и последняя фраза его сразу приобрела вопросительную интонацию.

Взвод, с трудом уместившийся в маленькой Ленинской комнате за сдвинутыми столами, ответил ему дружелюбными улыбками: дескать, не тушуйся, лейтенант, все будет в ажуре… Все были уверены, что темп работ не снизится, да и с чего бы? Завершать работу всегда легче и приятней, чем начинать.

— Многие из вас за это время прилично освоили профессии штукатуров-маляров, каменщиков, столяров, — сказал Малахов, — я уверен, что эти знания сослужат вам еще добрую службу, когда вы вернетесь домой. Жизнь складывается по-разному, не всегда так, как хочешь. А эти специальности всегда требуются в народном хозяйстве. Строитель — это не просто, голова нужна и полет мысли.

Солдаты засмеялись, а Ваня вспомнил, как Малахов учил их штукатурить по-новому. Рота заканчивала третий этаж, когда он появился в полку. Походил, посмотрел и заявил: «Плохо дело. Дорого и долго. До Нового года провозитесь». Дименков вскипел. Они стояли на лестничной площадке второго этажа, а Ваня с Мишкой штукатурили туалетную комнату напротив. «Занимайтесь своим делом, лейтенант, — отрезал капитан, — мне от вас работа нужна, а не критика». И Малахов занялся. Сам изготовил из еловой доски несколько дощечек с ручками, подбил их кусками резины из бесконечных запасов хозяйственного Митяева, и получились, как объяснил Малахов, резиновые полутерки системы Тришина. Малахов работал с каждым солдатом персонально до тех пор, пока у того с первого раза не получалась ровная и совершенно гладкая поверхность.

Солдаты быстро оценили новшество. Работать резиновым полутерком было намного легче, резина легко скользила по сырому раствору, и быстрее, чем деревянной теркой, которой они орудовали до сих пор. После деревянной терки поверхность, как ни старайся, получалась грубой, с царапинами и неровностями. Перед покраской стены классов приходилось зачищать шкуркой и шпаклевать. Один этаж они делали по времени столько же, сколько два этажа по методу Малахова. Поверхность стен и потолков получалась такой ровной и гладкой, что не нуждалась в шпаклевке. Вот почему рота сможет сдать учебку раньше срока… Действительно: голова и полет мысли.

Затем Малахов коротко сказал о результатах их первых тактико-строевых занятий по теме: «Действия по сигналу "Сбор"». Батальон в целом, а следовательно, их рота и, естественно, родной взвод показали неплохой результат, но…

— Можно было действовать собраннее и четче. Нам надо, товарищи, отрабатывать порядок действий, чтобы каждый солдат не только, как учил Суворов, «знал свой маневр», но и укладывался в нормативы.

— А если быстрее нормы? — спросили из левого угла.

— Быстрее не требуется, Павлов, — сказал Малахов, даже не взглянув в ту сторону.

Взвод снова развеселился. Во-первых, Малахов сдержал слово и легко узнавал солдат по голосам, а во-вторых, кто о быстроте заявляет — Павлов! Это о нем как-то сказал, отчаявшись, Митяев: «Вся рота в атаку пошла, а он еще завтракает…».

— Нормативы и еще раз нормативы, — подчеркнул Малахов, — по сигналу сбор каждый батальон, каждая рота должны действовать, как безотказный механизм: циклично. Никаких опережений или отставаний — в этом залог успеха любой операции. Подробный разбор наших действий на тактико-строевых занятиях будет во вторник на собрании всего личного состава роты. Проводить разбор будет командир батальона.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — сказал Степа, пытаясь встать. Табуретки из-за тесноты вплотную придвинули к столам.

— Сидите, Михеенко. Что у вас?

— А до водителей тоже есть замечания?

Малахов улыбнулся, и Ваня понял, что лейтенанту по душе беспокойство Степы.

— К сожалению, есть. Не все умеют управлять автомашиной в колонне. Сами знаете, что это серьезный недостаток. Были нарушения очередности выезда подразделений из военного городка к месту сосредоточения… Ну и другое. На разборе узнаете.

Степа опечалился. Как старший водитель он вместе с сержантом, командиром отделения, нес ответственность за действия водителей и боевую готовность машин своего отделения.

— Не переживай, — шепнул Ваня, — утрясется. Первый блин всегда комом.

— А если взаправду? Отой блин комом в горле станет… Ну, я ж тому Павлову голову оторву — на ходу спит, хвороба заводская… Ты скажи, Иване, як его на том заводе терпели, га?

Коля Степанов постучал по графину.

— Степан, хватит ворчать. Мешаешь.

— Та я не ворчу. Я это… самокритику на Павлова навожу.

Ваня привалился к теплому плечу Степана и сладко зевнул, прикрыв рот ладонью. В Ленинской комнате было душно, не помогали даже открытые настежь форточки, и Ваню неудержимо клонило ко сну. Рядом с ним, слева, положив голову на руки, сидел Мишка Лозовский. Ваня был уверен, что Мишка давно и крепко спит, пользуясь тем, что они сидели сзади всех.

Слова Коли Степанова неожиданно пробились сквозь дремоту:

— Все у нас вроде есть: работа, учеба, специалисты толковые, а коллектива нет. Каждый воин сам по себе. Если и дружат, то с земляками, а до остальных дела нет…

Ваня снова задремал. «Какая, собственно, разница, — сонно думал он, — вполне естественно, что земляков тянет друг к другу. Общие воспоминания как-то сближают. Вспомнят родной город или колхоз, а то и общих знакомых отыщут и сразу чувствуют себя почти родственниками. А Николаю обязательно надо, чтобы взявшись за руки, как один человек, в едином порыве… Карась-идеалист, вот кто он такой, наш Степаныч. Последний романтик из племени технарей».

Ваня проснулся, когда слова попросил Зуев. Все последние дни Ваня ждал, что стычка с Зиберовым в умывальной выйдет на поверхность. Наказания он не боялся — знал, на что шел. Было противно, что на разборе Зиберов будет выглядеть страдающей стороной. Ваня уже сталкивался с методом расследования капитана Дименкова. Ротного интересовала только внешняя сторона факта: кто первый начал конфликт? Все остальное считал несущественной демагогией. Попыткой уйти от ответственности. Пока со стороны начальства было тихо. Если даже Сашка Микторчик ничего не знал, то Малахов и подавно. Парни железно молчали, а самому «пострадавшему» тоже было не с руки трепать о пощечине. А вот Зуев… Если он знает, то не пойдет докладывать ротному, скажет сейчас. Самое время.

Зуев говорил резко, точно специально хотел задеть народ, заставить наконец высказаться.

— Неужели вам самим не надоели заспинные подначки и усмешечки Зиберова? Он же никого не уважает… Тех, кто старается лучше работать, высмеивает: «гребешь», «прогнулся»… А некоторые, вроде Павлова, ему в рот смотрят, считают суперменом…

— А что Павлов? Чуть что, сразу Павлов!

— Прав Николай, — продолжал Зуев, не обратив внимания на выкрик, — нет у нас коллектива, потому и цветет Зиберов махровым цветом… Он уже и сапоги гармошкой стал носить, ремень на бедрах — старика корчит. Скажи, Акопян, ты еще долго за него вкалывать собираешься?

— Это клевета! — крикнул Зиберов.

— Я по-по-помог че-че…

— Он человеку помог, понятно? — досказал за Рафика Павлов. — Сам же о взаимопомощи говоришь!

— Это ты в порядке взаимопомощи вчера пряжку ему выгибал? — спросил Зуев. — А когда Зиберов дневалит, пол за него натираешь тоже в порядке взаимопомощи? Не-ет, воины, неважнецкие у нас дела…

— А что такого? Чем Юрка мешает? Работает, служит, — снова спросили из зала.

— Шаляй-валяй это, а не служба. А у других своими подначками охоту отбивает. Пора кончать с этим.

Зуев сел рядом с Колей, лицом к солдатам. Они молчали. И чем дольше они молчали, тем сумрачнее становился Зуев. «Нет, не знает, — решил Ваня. — Иначе сказал бы».

— Почему вы молчите? — спросил Коля. — Боитесь открытого разговора?

— А чего бояться? Никто и не боится, — сказали из зала.

— Тогда встань и скажи, — потребовал Степанов.

— А чего говорить?

— То, что думаешь.

— А я ничего не думаю.

Солдаты рассмеялись с каким-то облегчением, точно надеялись, что на этом диалоге все кончится. Николай гневно постучал карандашом по графину с водой и встал.

— Хватит. Посмеялись. Взрослые мужики, солдаты… В казарме чешете языками — танком не остановить, а на собрании заслабило? Долго будете в молчанку играть?

Ваня подпер лоб раскрытой ладонью, чтобы не встретиться глазами с Колей. Неужели он сам не понимает, почему ребята молчат? Одни потому, что не хотят портить отношений, другие просто не умеют говорить на людях, а третьи… третьи, может, и сказали бы пару веских слов, если бы на собрании не было офицера… Да и кому охота лезть на трибуну, когда все знают, чем кончилось дело с рапортом. Малахов, может быть, думает, что солдатам ничего не известно, — он еще мало прослужил, чтобы оценить возможности солдатского радио, но Коля и Зуев должны были соображать и не затевать это собрание после того, как Юрке сошел с рук самоход…

Перед ужином Ваня заглянул в ротную канцелярию в поисках клея. Они собирались после ужина делать стенную газету, но Коля из-за собрания не успел взять клей. Зуев, и без того раскаленный неудачей, сорвался с тормоза и заорал:

— Все у вас тяп-ляп! Ни о чем сами подумать не можете?

Коля, расстроенный не меньше сержанта, оскорбился.

— Я бы на твоем месте не обобщал!

— А ты сначала встань на мое место! Комсорг… Собрание провести и то не можешь!

— Э-э, мужики, мужики, не дело… Так и своих перекусать недолго, — сказал Мишка.

Коля резко повернулся к нему.

— Своих? Это ты — свой?

— А чей же? — удивился Мишка.

— Скорее зиберовский. Ты что, не мог встать и сказать слово? Так сильно спать хотел или отношения испортить страшно? А уж от тебя, Иван, я совсем не ждал… Надеялся: уж ты-то поддержишь… Не понимаю… Убей, не понимаю, как вы могли молчать?

Ваня недоумевал. Он считал, что на собрании Коля по долгу комсорга обязан был требовать от ребят активности, но сейчас-то зачем пылить? На Мишку набросился… Им-то что до Зиберова? Пусть себе выкомаривает перед недоумками — остальные знают ему цену. Не хватало еще поссориться из-за этого типа. По отношению к ним Юрка ведет себя сейчас прилично, не нарывается, что еще надо? Ваня взял Степанова за локоть и шутливо сказал, призывая к их обычному полуироническому трепу:

— Юпитер, ты сердишься, следовательно…

Но Степанов не дал ему договорить.

— Оставь, Иван. Можем мы хоть раз поговорить серьезно?

— Можем, — все еще улыбаясь, сказал Ваня, — можем, Степаныч, но я не вижу темы. Учебку мы, так или иначе, к празднику сдадим. Мост построим, где прикажут. Что тебе еще нужно, старче? Общественных подвигов? Так у меня на них куражу нет. Не вижу смысла.

— А в чем ты видишь смысл? — хмуро спросил Зуев.

— В том, что мне осталось служить еще один год, семь месяцев и двенадцать дней. Ответ принят?

— А без трепа? — спросил Степанов.

Ваня рассердился. До сих пор они относились друг к другу с уважением и не занимались душевным взломом.

— Без трепа служить тошно, — сказал он.

Мишка подошел к Степанову и сел на стол перед ним.

— Не надо было затевать этот разговор на собрании, Коля. Рано. Думаешь, только тебе этот тип неприятен? Он многим поперек горла… Черт знает почему, но я всегда чувствую, как рядом с ним во мне просыпается подонок. Мистика какая-то! И все-таки абзац, Коля. Рано.

— Почему? — все так же хмуро спросил Зуев.

— Подначки, смешочки, намеки — кровь все это портит, а сказать не о чем… Мелочовка получается. А вы даже нас с Иваном не предупредили. Такие вещи готовить надо, мужики… А тут еще и самоволка сошла ему, что тоже на общественный подвиг мужиков не воодушевило. Мне, мужики, Малахова жаль…

Зуев резко отодвинул стул ногой и сел, ссутулив плечи.

— Видали, как Юрка ушел? Герой… Ладно, говорили-балакали, сели и поплакали, а дело стоит. Иван, загляни в канцелярию, может, лейтенант еще там. Клей в шкафу на нижней полке.

Ваня увидел свет в дверной щели и обрадовался. Не хотелось тащится в другую роту, да и вряд ли дадут — сами, скорее всего, тем же делом заняты. Лейтенант стоял у окна, спиной к двери и задумчиво барабанил пальцами по оконному переплету.

— Разрешите, товарищ лейтенант? — спросил Ваня.

Малахов обернулся. Длинный, мрачный, обиженный на весь мир. Взглянул неприязненно:

— Что вам, Белосельский?

— Клей. У капитана в шкафу должен быть.

Малахов открыл шкаф и уставился на полки с папками и брошюрами, точно забыл, зачем полез в шкаф. Дверца под тяжестью его руки скрипнула, Малахов закрыл ее и сел за стол.

— Скажите, Иван… Садитесь, пожалуйста.

Ваня сел.

— Скажите, Иван, — повторил Малахов, запнулся, подыскивая слова, и спросил прямо: — Скажите, почему солдаты на собрании молчали? Не видят в поведении Зиберова криминала или не доверяют мне?

Ваня предпочел бы уклониться от ответа, но прямота взводного, его искренность и незащищенность напомнили Ване комиссара. Он так же был всегда открыт и искренен с ними — в гневе ли, в обиде или радости. Ему можно было сказать все и идти за ним с закрытыми глазами, поэтому он и стал для пэтэушников комиссаром. Но лейтенант… что он за человек? Хотя и тогда, при первом знакомстве, он также напомнил Ване комиссара. И все-таки… от комиссара они так не зависели.

— Трудно сказать… Вернее, одним словом не объяснишь, товарищ лейтенант.

— Да, да… Понимаете, Белосельский, нельзя заставить человека быть откровенным. Я прошу вас. Мне это нужно знать.

Ваня отвел глаза и сказал сокрушенно:

— Я ведь тоже молчал на собрании…

— Это вам мешает быть откровенным?

— Да.

— Понятно… — Малахов покивал, скорее своим мыслям, чем Ваниным словам. — Хорошо, оставим других. А вы почему молчали?

— Зиберов мне органически неприятен. Боялся быть необъективным.

— Та-ак… — Малахов огорченно вздохнул. — Ну что ж, благодарю вас за откровенность, Белосельский. Вы свободны.

Перед Ваней снова сидел офицер. Сходство с комиссаром осталось, пожалуй, только в выражении глаз. Ваня встал и, стараясь не шуметь, поставил стул на место.

— Разрешите взять клей, товарищ лейтенант?

— Берите. Мне жаль, Иван, что наш разговор не состоялся.

Ваня почувствовал себя свиньей.

— Состоялся, товарищ лейтенант. А Зиберов — мелочь. Не берите в голову. Он из породы халдеев.

Глава XVIII

Подполковник Груздев вернулся из города к шести часам вечера, когда роты возвращались в казарму. Поставив машину возле дома, он с досадой оглядел кузов, забрызганный дорожной грязью, и пошел в штаб пешком. Груздев был зол, голоден и вдобавок едва не попал по дороге в аварию, чудом увернувшись от выскочившего на шоссе из придорожных кустов сумасшедшего мотоциклиста.

Груздев вообще не любил бывать в городе. Шум, суета, многолюдье утомляли его физически. Он всегда возвращался из города больным и должен был непременно побыть в одиночестве, чтобы восстановить душевное равновесие.

Еще издали он увидел возле штаба одинокую фигуру солдата. Он стоял в нескольких шагах от крыльца, старательно козыряя пробегавшим мимо офицерам. «Тураев… Саид Тураев, — огорченно вспомнил Груздев. — Вот незадача!»

Вчера, возвращаясь в штаб с обеда, он случайно увидел за казармой в кустах согнутую фигуру. Солдат сидел на куче палых листьев, обхватив колени руками. Худая спина с торчащими лопатками вздрагивала. Груздев остановился, поняв, что солдат прячет свою беду от чужих глаз. Чтобы не спугнуть парня, он прошел за кустами и тихонько сел рядом. Солдат взглянул на него мокрыми злыми глазами и сделал резкое движение, чтобы вскочить на ноги, но Груздев придержал его за руку.

— Сиди, сынок. Извини, что помешал.

Солдат промолчал. Отвернулся и украдкой вытер пальцами мокрые глаза.

Память на лица у Груздева была фотографическая. Где же он мог видеть этого парня? У связистов? Водолазов? Нет… В парке! Точно, ремонтник. Но фамилия… Как же его фамилия?

Груздев вздохнул, вытащил пачку сигарет и предложил солдату. Тот понуро покачал головой.

— Ну и молодец, — сказал Груздев, — значит, ты сильный человек. А я вот, как видишь… Закурил когда-то в молодости с горя, да зря. Горе не миновало, а привычка вредная осталась. Не нашлось тогда рядом верного человека подсказать, остановить. Вот я и думаю: нельзя человеку без друзей. У тебя-то друзья есть?

— Есть.

— Здесь или дома?

— И здесь есть, и дома есть… в школе вместе учились.

— У вас, наверное, хорошая была школа, если сумели сохранить дружбу.

— Очень хорошая, товарищ подполковник. Мы три года назад в новый район переехали, я все равно в другую школу не пошел. На целый час раньше вставать пришлось.

На смуглом лице парня мелькнула улыбка. Он сел поудобнее, непринужденно положив руку на согнутое колено.

— Это — подвиг! На это не каждый способен, верно? А родители не возражали?

— Зачем? Отец еще раньше встает, на свой завод едет. А мама совсем раньше — всем завтрак готовить. Мой отец все умеет делать. И нас с братьями научил… Он не любит, когда много спят.

«Так, — подумал Груздев, — не отсюда беда…»

— А друзья часто пишут?

Парень помрачнел, опустил голову. Сказал, точно нехотя:

— Пишут. Сегодня как раз получил.

— И что пишут?

— Так… разное пишут.

«Вот оно, — решил Груздев, — тут в яблочко». Он аккуратно загасил сигарету и щелчком отправил ее в кусты.

— Послушай, сынок. Ты только не ершись и не думай, что одному в беде лучше быть. Я вдвое против тебя прожил и на собственной шкуре знаю, что одному и в радости, и в горе хуже. Прочти еще раз письмо, внимательно прочти. Может быть, ты не так его понял?

— Я все правильно понял. Десять раз читал — сколько можно? Друг пишет: Фариду замуж отдают. Через пять дней свадьба…

Он рывком вытащил из кармана мятый конверт. Груздев взглянул на адрес: «Сайду Тураеву…»

— Тут все без ошибок написано. Как еще можно понять? Посмотрите сами, если не верите.

— Подожди, Саид, не ершись. Письмо я читать не буду, оно не мне написано. А тебе я и так верю. Только объясни мне, пожалуйста, твою Фариду отдают замуж или она сама выходит?

— Отдают…

— И она идет?

— Отец приказал… куда денешься? — Саид сжал кулаки и отвернулся.

— Н-да… действительно, — растерянно сказал Груздев. — Средневековье какое-то… Ладно, Саид, не отчаивайся, что-нибудь придумаем.

— Что здесь придумаешь, товарищ подполковник, — безнадежно сказал Саид. — Если бы я там был…

Груздев встал. От земли тянуло холодной сыростью. Не спасали ни листья, ни плащ.

— Ты сколько уже служишь?

— Год и четыре месяца.

— В отпуске был?

Саид вскочил.

— Не был. Товарищ подполковник, я…

— Не торопись, сынок. Я поговорю с командиром. Как он решит. Зайди ко мне завтра в восемнадцать часов.

Груздев чертыхнулся про себя. С командиром они вчера так и не увиделись — уехал по делам в штаб округа, а сегодня самого Груздева вызвали с утра в Политотдел.

— Здравствуй, Саид, — сказал Груздев, подходя.

— Здравия желаю, товарищ подполковник.

Тураев вытянулся. Большие карие глаза с синеватыми белками смотрели на замполита с такой надеждой, что Груздеву стало не по себе. Он вздохнул и сказал прямо:

— Извини, Саид. Пока ничего не могу сказать. Не видел еще командира.

— Спасибо, товарищ подполковник.

— Не за что пока, сынок. Иди, завтра утром я тебя сам найду.

И поднялся по ступенькам, решив тут же, прежде других дел, поговорить с полковником о Тураеве. Он предвидел возражения — в парке шел ремонт — и внутренне приготовился к трудному разговору.

— Командир у себя? — хмуро спросил он у дежурного по полку.

Черноглазый молодцеватый капитан Потехин выбежал из дежурки, встревоженный непривычно угрюмым видом замполита.

— Никак нет. Полковник пошел в парк. Позвонить?

— Не надо, — сказал Груздев и вышел на крыльцо. Дверь за его спиной резко хлопнула. Груздев поморщился, сообразив, что добряк Потехин скорее всего примет его тон и злой вид на свой счет и будет теперь мучительно перебирать свои, в общем-то несущественные грехи, гадая, который из них вызвал гнев начальства.

Кляня себя за несдержанность, Груздев вернулся. Так и есть. Потехин сидел, как в аквариуме, за стеклянной перегородкой дежурки, подперев печальную голову рукой, и задумчиво крутил в пальцах авторучку.

Увидев замполита, Потехин испуганно вскочил.

— Павел Семенович, если командир позвонит или зайдет в штаб, будь добр, скажи, что я пошел в клуб.

— Есть! — с очевидным облегчением сказал Потехин.

— Кстати, капитан, что ты мне можешь сказать о рядовом Тураеве?

— Только хорошее.

— По всем статьям?

— Практически. Немного замкнут, правда, но я не считаю это недостатком.

— Я тоже.

По дороге в клуб Груздев остановился перед щитом, установленным на плацу. Свет фонаря над входом в казарму лежал на асфальте ровным кругом, высветляя краем середину щита. Сверху из полутьмы на Груздева сурово смотрел солдат с автоматом. Этот щит был во всех частях, где Груздеву приходилось служить или бывать. Выражение лица воина и поза оставались неизменными все последние двадцать пять лет. «Кто он, — внезапно подумал Груздев, — сапер? Артиллерист? Матрос? Летчик? Никто… среднестатистический воин…»

Он ссутулился и грузно зашагал по дорожке, вдавливая каблуки полуботинок во влажную землю.

В фойе клуба было пусто. Из-за двери кинозала слышался грохот орудий и взрывы авиабомб. «Странно, — подумал Груздев, — что за кино об эту пору?» Он заложил руки за спину и пошел вдоль стен, критически разглядывая фотомонтажи и плакаты, прикидывая, как бы можно было оформить клуб, если бы дали штатного художника.

Он остановился перед картиной, висевшей на стене у входа в зал. Картина, изображавшая понтонный мост, по которому под обстрелом переправлялся на вражеский берег танковый десант, была личным достижением Груздева. Осуществлением мечты.

Два года назад в полку недолго служил начальником связи капитан Пронин, закончивший когда-то среднюю художественную школу. Груздев случайно узнал о юношеском увлечении капитана и уговорил его написать картину из жизни понтонеров. Капитан долго отговаривался тем, что забыл, как держат кисть в руках, что у него нет ни красок, ни холста.

— Но в принципе ты согласен? — наседал Груздев. — Идеей проникся? Материалы достанем, только согласись. Умел бы я рисовать — жизни на такое дело не пожалел бы! Только представь: придут в клуб молодые, посмотрят на твою прекрасную картину и проникнутся всей красотой и необходимостью нашей службы. Неужели ты и себя, и молодых такой радости лишишь? Совесть-то у тебя есть?

— Да есть у меня совесть, — сказал вконец измученный капитан, — доставайте краски и холст.

Картина висела в клубе полтора года, и каждый раз, придя в клуб, Груздев хоть на секунду задерживался перед нею.

В кинозале раздался взрыв, затрещали автоматные очереди. Груздев тихонько приоткрыл дверь и вошел.

На экране бушевала война. Из-за темных сосен с оглушительным ревом вылетали танки и с ходу прыгали с крутого берега в реку. Зарываясь по самые башни в тяжелые крутые волны, они вели огонь на плаву, стремясь подавить, смять оборону противника на «чужом» берегу. Следом, точно привязанные невидимой нитью к пенистым бурунам, форсировали реку плавающие бронетранспортеры.

Противник пытался подавить десант огнем артиллерии, не дать ему высадиться на берег.

Голос диктора произнес: «Несмотря на сложные метеоусловия и сопротивление, на северный берег доставлен тактический десант».

Груздев хорошо помнил эти учения. Понтонный батальон, приданный войскам «южных», вышел на разбитую лесную дорогу, когда в воздухе еще висело облако пыли, поднятое танками, и прибыл к месту наводки точно в ту минуту, когда последний бронетранспортер «южных» вышел из воды на «вражеский» берег.

На экране один за другим, делая крутой разворот, КрАЗы задним ходом двигались к урезу воды, соблюдая точные интервалы. Издали казалось, что берег помечен пунктиром, повторяющим каждый изгиб. И один за другим ложились на воду понтоны…

А ниже по течению разгружались буксирные катера. Едва коснувшись днищем воды, они неслись вверх, чтобы звено за звеном подтягивать понтоны к оси будущего моста. Все это: и разгрузка понтонов, и работа буксиров, и стыковка звеньев — производилось одномоментно, человеческий глаз не успевал отмечать отдельные операции, и поэтому казалось, что мост растет сам собой.

Груздев почувствовал, как притих зал. Не слышно ни кашля, ни скрипа стульев.

А на экране по наведенному за считанные минуты мосту уже двигались на «вражеский» берег тяжелые танки и мотострелки.

— Ну как, Иван, абзац? — спросил кто-то впереди.

— Впечатляет, — ответил невидимый в темноте Иван.

Груздев тихонько вышел из зала. Входная дверь резко распахнулась, и в клуб вошел полковник Муравьев. Он шел по просторному фойе на длинных, не сгибающихся при ходьбе ногах, ставя ступни сильно и прямо, и от всей его высокой, спортивной фигуры с откинутой назад темноволосой крупной головой веяло на окружающих холодком высокомерия.

— Здравствуйте, Владимир Лукьянович, — низким звучным голосом сказал Муравьев, — давно прибыли?

— Здравия желаю, Анатолий Николаевич. В восемнадцать десять. Дежурный доложил, что вы в парке. Решил не отвлекать.

Старательно печатая шаг, к ним подошел младший сержант.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу…

— Обращайтесь, младший сержант.

— Товарищ подполковник, Светлана Петровна передала вам ключ от дома, а то вы утром свой забыли, — сказал сержант и протянул Груздеву ключ. — Они сами во второй роте проводят беседу с личным составом по художественной литературе. Разрешите идти?

— Иди, сынок. Спасибо.

Груздев хорошо знал, что полковник не терпит фамильярности. Даже с ним, своим заместителем, несмотря на теплые, почти дружеские отношения, Муравьев так и не перешел на «ты», считая, что неуставные отношения: «будь другом», «сынки», «ты» — расшатывают дисциплину, основой которой была, есть и будет неукоснительная субординация. Конечно, Груздев мог бы сейчас ограничиться уставным: «можете быть свободны», но даже из уважения к командиру не хотел изменять себе.

Он уже и забыл, когда солдаты и молодые офицеры стали для него «сынками». Как-то незаметно, с годами «спасибо, брат» или «друг» перешло в «спасибо, сынок». За все годы службы Груздев ни разу не унизил солдата или младшего по чину офицера лобовым вопросом: «Как ваша фамилия?», изыскивая любую возможность узнать ее другим путем. Далеко не все офицеры полка разделяли его точку зрения, считая это замполитовской блажью. «Это не блажь, — доказывал Груздев, — а уважение человеческого достоинства. Когда вы идете к нужному вам человеку или к начальнику, вы же стараетесь заранее узнать его фамилию, а не спрашиваете, войдя в кабинет: "Как ваша фамилия, товарищ генерал?"»

На эту тему он не раз спорил с командиром. Анатолий Николаевич Муравьев был толковым инженером, из тех, для кого теория и практика неразрывны. Несуетливым, уравновешенным командиром, умеющим четко определять задачи и не дергать людей по-пустому. Не терял лица перед самым грозным начальством. За все эти качества офицеры полка уважали его, но не любили.

Груздев долго ломал голову, желая понять, отчего нет у командира душевного контакта даже с его ближайшими помощниками?

Сам Груздев высоко ценил командира и судил о нем вначале по себе. Для него отсутствие душевного контакта означало бы профессиональную катастрофу. Груздев тревожился за командира до тех пор, пока не понял однажды, что сам Муравьев совершенно не озабочен отношением к нему подчиненных. Все его мысли и чувства были отданы полку. Муравьев любил полк, как мастер любит слаженный, умный, работающий механизм, а не его отдельные детали. От деталей требовалось одно: быть всегда в рабочем состоянии. Каждое замечание на очередной проверке или учениях Муравьев принимал за личную обиду и долго помнил ее виновнику.

Пожалуй, единственным человеком в полку, с которым у командира установились дружеские отношения, был Груздев.

— Прошу, Владимир Лукьянович, — сказал Муравьев, открывая ключом дверь своего кабинета. — Прошу прощения, что задержал вас, но мне надо просмотреть еще кое-какие документы.

Груздев снял фуражку, привычным движением накинул ее на деревянный рожок стойки между книжным шкафом и окном и прошел к старому мягкому креслу сбоку от стола полковника.

Это кресло выглядело чужеродным в хирургической строгости кабинета, обставленного легкой светлой мебелью. Муравьев не терпел неряшливости ни в поведении, ни в одежде, ни в обстановке, но когда меняли мебель, приказал не трогать его, узнав, что это кресло в полку называлось «замполитовским» еще с поры, когда в этом кабинете был другой хозяин.

— Что хорошего привезли от начальства? — спросил Муравьев, усаживаясь за свой стол. — Как прошло совещание?

— На высшем уровне. В горячей дружеской обстановке, — сказал Владимир Лукьянович и начал искать по карманам пачку сигарет. Курил он редко, не больше одной-двух сигарет в день, да и то когда был сердит или взволнован.

Муравьев повернулся к нему вместе со стулом и приподнял в удивлении широкие темные брови.

— Что случилось? Были замечания?

— Замечания? Баня! Парная! Причем вместо мочалки — наждак. И драил меня этим наждаком самолично начальник Политотдела…

Груздев встал, пересел за длинный стол, приставленный торцом к письменному, сердито двинул к краю стопку свежих газет.

— Втык мы, конечно, заслужили. Вернее, я заслужил. Лозунги за лето повыгорели, плакаты слиняли. В ротных Ленинских комнатах многие материалы устарели. Надо менять. И срочно.

Муравьев нахмурился. В светло-серых глазах — а под темными бровями они казались еще светлее — появился ледок. Он помолчал, как обычно, когда бывал рассержен, чтобы сгоряча не обидеть человека ненужным словом, и спросил холодно:

— Почему до сих пор это не сделано?

В кабинете снова воцарилось молчание. Груздев закурил, обдумывая ответ, а Муравьев ждал. Он умел терпеливо ждать ответа, не путая подчиненных предположениями и дополнительными вопросами. Это качество в командире офицеры полка ценили высоко.

— Почему? — переспросил Груздев. — Да потому, что все силы брошены на выполнение главных задач, и вы это прекрасно знаете. Людей нет, а те что есть — два с половиной чертежника — заняты сверх головы. Ну, да не в этом суть. Мобилизуемся, поднатужимся и исправим недочет, как всегда.

— Надеюсь, — коротко сказал Муравьев и едва заметно улыбнулся. Губами. Но и в глазах растаял ледок.

Груздев подумал, что с плановым ремонтом понтонного парка все обстоит благополучно, если командиру не испортило настроение даже замечание политотдела. И сказал откровенно, как думалось:

— Опять залатаем, Анатолий Николаевич, вот что обидно. А пропаганда заплаток не терпит. Половинные меры, как правило, дают обратный результат.

— Что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Я мечтаю, чтобы вся часть: клуб, Ленинские комнаты, территория — были оформлены в одном стиле, связанные единым художественным решением, отражающим не только время и цели, но и именно нашу воинскую профессию.

— Согласен — это было бы неплохо. Но художник нам не положен по штату, и вы это прекрасно знаете.

Груздев невольно улыбнулся тому, как командир нарочито повторил его слова, но тут же встал и заходил по кабинету.

— То-то и оно. Кто-то когда-то не предусмотрел, и теперь тянется это упущение через десятилетия, несмотря на острейшую необходимость! Техническим навыкам, военной профессии солдат учат специалисты высокого класса. Хотя это, на мой взгляд, не так и сложно. Солдат нынче пошел грамотный, арифметике учить не надо… А наша задача будет посложней, чем у классных специалистов. Души человеческие — это непросто. Это воспитать из мальчишек мужчин, научить их любви и уважению к армии, к земле своей, и ненависти к тем, кому мы уже шестьдесят шесть лет поперек горла!

Муравьев кивнул, соглашаясь. Но и он, и Груздев понимали: как бы ни важна была проблема — здесь, в кабинете, ее не решить. Не в их власти. Поэтому, как всегда, придется «мобилизоваться и изыскать внутренние резервы».

— Есть у меня к вам разговор, Анатолий Николаевич, — сказал Груздев, круто меняя тему. — Хотелось бы предоставить отпуск одному солдату. Беда у него. Невесту замуж отдают.

— Не понял. Кто отдает?

— Родители. Парень из Таджикистана. Саид Тураев. Ремонтник. Я навел справки. Капитан Потехин дал ему отличную характеристику. И служит он год и четыре месяца. Думаю, надо пойти навстречу парню.

— А если он там натворит дел сгоряча?

В кабинет заглянул начальник штаба майор Черемшанов.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Входите, Сергей Сергеевич, — сказал Муравьев, — что у вас?

— Документы подписать на капитана Дименкова. Я завтра к девяти должен быть в Управлении, заодно и отвезу.

Груздев недовольно насупился. Разговор был прерван на самом ключевом месте и неизвестно, с каким настроением полковник вернется к нему. «Принесла нелегкая, — с досадой подумал он, — другого времени не было».

А Черемшанов, идя к столу, успел оценить ситуацию, и его круглые голубые глаза на конопатом лице заискрились пониманием: дескать, извините, Владимир Лукьянович, сам вижу — помешал. А как быть? Карьеру-то делать надо!

И, положив папку перед командиром, Черемшанов за спиной, так, чтобы видел только Груздев, развел ладони.

Груздев не хотел, но засмеялся. Этот жест был из любимой байки майора о незадачливом старшем лейтенанте, который выступал на всех собраниях и лез на глаза любому начальству. Когда товарищи спрашивали: «Зачем тебе это?», лейтенант разводил руками и простодушно объяснял: «А как быть? Карьеру-то делать надо!»

Настроение у Груздева поднялось. Он всегда искренне восхищался «рыжим гусаром», как шутя звали майора товарищи. Его редким умением без занудства, под непринужденный треп решать самые сложные задачи, деловой собранностью и профессионализмом.

— Когда вернетесь, принесите мне материалы по подготовке конференции, — сказал Муравьев, подавая Черемшанову папку с подписанными документами. — Когда намечаете провести?

— Воскресенье самый удобный день, — сказал Груздев.

Эту конференцию они готовили вместе с Черемшановым и замполитами батальонов. Готовили основательно. Нужно было перетрясти весь полк, чтобы отобрать для обмена опытом с молодыми не просто первоклассных старослужащих водителей и специалистов инженерных машин — таких в полку было немало. Требовалось найти среди них речистых, которые не растеряются на трибуне и сумеют толково рассказать о своей работе. Тема конференции была, что называется, животрепещущей: «Действия водителей на марше, при подаче звеньев на погрузку, а также действия механиков-водителей при транспортировке звеньев».

— Получит Дименков майора — рекомендуем его на батальон. Согласны? Рота у него отличная по всем показателям, — сказал Муравьев, когда Черемшанов вышел, — учебку сдадут раньше срока, нарушений дисциплины нет. Пожалуй, по всем показателям они выйдут вперед.

Груздев промолчал, надеясь, что на этом тема Дименкова будет исчерпана и командир вернется к их разговору.

— Почему вы молчите? — спросил Муравьев. — Не согласны с моей оценкой?

Груздев вздохнул.

— С подходом, — нехотя сказал он.

— Простите, не понял?

— Я думаю так: если в подразделении все отлично и нет нарушений — копай глубже…

— Вы имеете в виду скрытые нарушения?

— Принцип. В подразделении, где идет настоящая, требовательная воспитательная работа, не может быть все гладко.

— Любопытно, — Муравьев взглянул на замполита с живым интересом, — продолжите мысль, Владимир Лукьянович, я слушаю.

— В роте много молодых солдат. Семьи, воспитание, характеры — все у них разное. А ведь у нас, как в инкубаторе: характеры разные, а условия для всех одинаковые. Значит, должен идти процесс притирки, ввода в армию, в дисциплину… Уверен, что такой процесс не может проходить спокойно…

— Думаю, что вы усложняете, Владимир Лукьянович. Дименков опытный офицер. Его рота досрочно выполняет задание…

— К нему лейтенант толковый пришел. Строитель.

— Значит, умеет использовать. На тактических занятиях они тоже показали себя для начала неплохо. По-моему, на сегодня — это главное. Или у вас есть факты?

— Фактов у меня нет, но вот о чем я думаю… Хуторчук недавно в полку, а солдаты за ним в огонь и воду пойдут. А вот за Дименковым… не уверен.

— Да? Подумаем, — сказал Муравьев. — Так что будем делать с вашим Тураевым? Как бы он там дров не наломал…

— Я с ним поговорю. Он парень разумный.

На улице было совсем темно, и там, где кончался свет фонарей, начинались звезды. На безоблачном небе мягко светилась белесая полоса Млечного Пути. Груздев нашел Плеяды — шесть осенних сестер. Деды говорили: «Плеяды на заход пошли — пора к пахоте готовиться». А вон первая и главная звезда его детства — Полярная. Отец прежде других показал. Всякое в лесу случается, поэтому охотнику верный ориентир нужен, чтобы к дому выйти. Здесь Полярная ближе к горизонту, чем в его родных архангельских краях. Груздев подмигнул звезде по-родственному, застегнул плащ, надел плотнее фуражку и неторопливо зашагал по неосвещенной аллее, пересекающей территорию части наискосок.

Тьма скрадывала пространство, помогала сосредоточиться. Из окон столовой падали на землю длинные прямоугольники света, вырывая из тьмы аккуратные кучки палых листьев. Завтра их вывезут и сожгут в карьере. Это делалось из года в год не только в частях, но и во всех городах, где Груздеву приходилось бывать. Он не мог понять — почему? Его мать по осени ходила в лес с мешком и устилала огород слоем принесенных из леса листьев. Издревле перегной считался лучшим удобрением. Мать, наезжая в город, дивилась: «Природа сама земле хлеб дает, а они, неразумные, что делают?»

В столовой хлопала дверь, слышались молодые здоровые голоса, хохот, команды. Со стороны казармы доносилась дробь барабанов. Вокруг темного чрева полковой пепельницы волчьими глазами вспыхивали огоньки сигарет. Кто-то восторженно завопил:

— Это кто же к нам хромает? Да это же наш заслуженный шланг Александр Микторчик! Что же это вы кушать опоздали?

— Здорово, воины! Задержали в штабе, еле вырвался.

— Неужто самому полковнику советы давал?

— А что? Думаешь, не смогу?

Груздев остановился. «За таким хохотом и артиллерийскую канонаду не услышишь», — подумал он, сочувствуя Микторчику. Внезапно Сашкин обиженный тенорок вырвался из общего гама:

— Думаешь, треплюсь? Спроси хоть у замполита, Мишка. Мы с ним полную неделю конференцию по обмену опытом готовили.

— Повтори, Сашка, я не понял: кто с кем будет обмениваться опытом на этой конференции — замполит с тобой или ты с замполитом?

Груздев улыбнулся. Вот черти языкатые! Между прочим, любопытная метаморфоза с Микторчиком происходит… Вначале он любой ценой: унижений, слез, симуляции — искал места потеплее и полегче. Казалось бы — нашел. Чего еще надо? Ан нет, маловато этого даже для такого откровенного приспособленца, как Сашка. Уважения жаждет.

Возле своего дома Груздев увидел на лавочке девушку в темных квадратных очках. Перед нею стоял высокий офицер и что-то негромко бубнил, ритмично взмахивая рукой. Стихи, что ли, читает? Интересно, кто бы это? Любителей стихов, по сведениям Светланы Петровны, в полку не наблюдалось. Матовый плафон над парадным скудно освещал спину офицера в коротком плаще и длинные тонкие ноги в сапогах.

— Почитайте еще что-нибудь, — попросила девушка, и Груздев с изумлением узнал голос собственной дочери.

Он остановился и в смятении привалился плечом к сосне. Многие годы он бездумно шутил, что вот, мол; растишь, растишь девицу, а потом придет чужой дядя и уведет ее. Значит, вот как это бывает… Да что же это, черт побери! Откуда он взялся? И Ксюха хороша… Еще очки дурацкие нацепила, для интересности, что ли?

— К сожалению, мне надо идти, — сказал офицер. — Когда вы теперь приедете?

— В субботу к вечеру.

— Давайте встретимся в субботу, я вам принесу Кедрина. Он у меня с собой.

«Малахов! — определил Груздев. — Каков наглец! Уже и свидание назначает… Ну, красавица, погоди, я с тобой дома поговорю!»

Груздев сердито шагнул из тени на свет и снова застыл в растерянности: как попасть домой? Пройти мимо и не поздороваться — подумают, что разгневался. А поздороваться — решат, что с намеком… И разозлился: только этой проблемы ему не хватало для полноты жизни. Ну, Свет Петровна, учительница золотая — воспитала доченьку: домой нормально не попасть.

— Ой, папка! — радостно воскликнула Ксюша, вскакивая. — Мы тебя ждали, ждали… Мама к Черемшановым пошла тебе звонить.

— Это почему? — сухо кивнул Малахову, спросил Груздев.

— Ты свои ключи утром забыл. И я забыла, как нарочно. А мамины у тебя. Хорошо, с Борей встретились, а то хоть пропади…

Вот так. Уже и Боря… Ну и темпы у нынешней молодежи!

— Ладно, Ксения Владимировна, пошли домой. Здравия желаю, Борис Петрович. Вы, кажется, торопитесь?

Глава XIX

Малахов удивленно смотрел, как уходили Груздевы: подполковник мрачно насупясь, а Ксюша смущенно. На пороге она оглянулась и махнула ему рукой из-за отцовского плеча.

— До свидания, Борис. Заранее благодарна за Кедрина!

Малахов понял: она напомнила про субботу не потому, что мечтала о встрече с ним, а из чувства противоречия отцу.

«Ерунда какая-то, — думал Малахов, торопясь в казарму. — Не похоже все это на замполита. Вероятно, есть более серьезная причина его настроения. Подполковник не тот человек, чтобы яриться из-за пустяков».

Клуб сиял огнями. Откуда-то сверху был слышен неумелый звук трубы. Кто-то упорно пытался освоить маршевую строчку из «Прощания Славянки», срываясь постоянно на верхнем «до». Из открытой фрамуги спортзала к Малахову долетел иронический голос Виталия: «Па-азвольте, сударь! Как вы ручку держите? Димыч, оглох, что ли? Тебе, тебе говорю! Ты вальсировать сюда пришел или бороться?!»

Малахов завидовал Виталию белой завистью. Хуторчук вошел в жизнь полка, как нож в сметану. Словно прослужил здесь годы. Через два дня Виталий перешел на «ты» со всеми взводными и ротными командирами. Через неделю организовал секцию по джиу-джитсу для офицеров. Через две — убедил майора Черемшанова, а через него и полковника, отдать его роте вдрызг разбитый грузовик.

— Одолжи мне своего чудодея Степанова, — сказал Виталий, получив в свое полное распоряжение грузовую развалину. — Мы с ним покумекаем над покойничком — побегает еще на воле.

— Зачем это тебе? — спросил Малахов.

— Взаимозаменяемость отрабатывать. Чтоб все мои гаврики, а не одни водители, умели баранку куда надо вертеть. Если сильно возжелаете, сударь, могу и вас взять в долю. Мой девиз, филолог: каждый солдат роты должен овладеть всеми воинскими профессиями, кои существуют в данном нам богом и генералом подразделении. Ду ферштеен?

— Спрашиваешь! Беру половину акций.

В секцию джиу-джитсу офицеры, особенно молодые, рвались, и Виталий был вынужден ограничить прием, но Малахова уговаривал сам. И сегодня, собираясь в клуб, Виталий снова завел этот разговор:

— Борис, не увиливай. Хоть ты и пропустил несколько занятий, я тебя живо поднатаскаю. Поверь, старина, эта борьба для офицера крепкое дело. Это не просто знание серии приемов — совершенство духа и тела.

— Я понимаю, Виталий, но мне нужно идти к своим.

— Конец света! У солдат сейчас личное время. Лич-ное! Дай ты им отдохнуть от тебя, не метельши… Слушай, филолог, что-то ты мне не нравишься. Случилось что?

Малахов молчал. Говорить на эту тему ему не хотелось. После комсомольского собрания Виталий кричал на него, не стесняя себя определениями, за то, что Малахов собрание не подготовил, пустил на самотек и в результате подставился… А командир на эту роскошь не имеет права.

Малахов знал, что Виталий прав, но с детства не переносил крика и сторонился даже родных людей, если они вдруг позволяли себе опуститься до скандала.

— Я пошел, — сказал он, — желаю вернуться целым.

— Подожди, Борис, — тихо сказал Виталий и сел на кровати, скрестив по-турецки ноги в серых верблюжьих носках. — Сядь, друг, и удели мне десять минут. Есть у тебя десять минут?

— Есть.

— Благодарю вас, сэ-эр, — Виталий сделался непроницаемым и важным, точно Будда, если бывают русоволосые, синеглазые Будды в тренировочных костюмах. Малахов, не раздеваясь, сел на табурет в ногах Хуторчуковой кровати.

— Борис, ты обидчив, как подросток, — просто, без ерничества, сказал Виталий, — но я не буду касаться прошлых дел. Меня интересует, что с тобой происходит сейчас… Что тебя гонит в казарму в неурочное время? Неужто совсем худо?

Искренняя тревога в словах Виталия подкупила Малахова.

— В том-то и дело, что ни худо, ни хорошо — никак. Понимаешь, никак! Каждый сам по себе. Центр мироздания — собственный пуп, а все, что не от пупа и не для пупа, пусть хоть в тар-тарары катится!

— Нарушений больше нет?

— Явных нет. Были бы явные, я бы хоть с ними боролся, — уныло сказал Малахов.

— Накликаешь еще! — суеверно сказал Виталий. — Тогда скажи мне, отрок, чего ты конкретно хочешь? График строительства вы опережаете, боевая учеба на уровне, за тактико-строевые вас похвалили — сам слышал. Может, Бамбино тебе кровь портит?

— Да нет. Не очень.

— Тогда объясни мне на пальцах, чего тебе не хватает, ибо я изнемогаю от желания понять тебя, недоразвитый!

Малахов встал. Манера Хуторчука выражать свои мысли обижала его чаще, чем смешила.

— Почему ты все время ерничаешь?

— Чтоб уважали. Ву компренэ? Не занудствуй, Борис. Научись ценить не форму выражений, а их дружественную тебе суть. Короче, их майн либе… Ай лай вью. Продолжить?

Малахов против желания засмеялся.

— Достаточно.

Он мог долго сердиться на Виталия в его отсутствие, но когда Хуторчук был рядом, быстро забывал обиду. Тем более что Виталий обладал редчайшим качеством: умел слышать других.

— Ладно, если хочешь, объясню на пальцах. Ты растоптал меня за комсомольское собрание… Нет, я не в упрек. Ты был прав. Но и в отрицательном результате есть плюс для исследователя…

— Согласен. В институте. Здесь армия, мой друг.

— А я о чем? Понимаешь, я все время пытался понять: что за люди в моем взводе? После собрания многое стало виднее. Ты прав, они неплохо работают, осваивают воинскую профессию… Они даже уверены, что у них есть чувство долга. Но они Даже не догадываются, что это им только кажется… Думаю, что пока еще у большинства представление о долге, как о жизни на Марсе… Если брать по высшему счету. Откуда оно может быть у индивидуалистов? Подожди, Хутор… Я говорю, естественно, не обо всех. Есть во взводе два-три стоящих парня, но мне этого мало. Как ты сам знаешь, два игрока — это еще не команда.

Малахов взял с подоконника пачку «Беломорканала», забытую кем-то из гостей, закурил, закашлялся и с досадой ткнул папиросу в пластмассовый стаканчик. Хуторчук молча смотрел на него.

— Ты знаешь, Виталий, я не хотел идти в армию. Жил, учился, играл в баскет, бегал на капустники в Театральный, готовился к научной деятельности. Не потому, что имел к ней особое желание… Так принято в кругу наших друзей, знакомых… Никто из них иначе и не представлял мое будущее. Армия была вне поля зрения. Скорее история, как стихи о гражданской войне или фильмы об Отечественной… И вот я здесь. Причем сразу. Как провал в иное время… Понимаешь, мы все не задумываясь повторяем на каждом собрании: наша страна, в нашей стране, как о некоей географической данности. Здесь, в армии, я вдруг понял… я, конечно, знал это и раньше, но умом, а вот так, всем нутром, впервые. Наша страна — это не географическая данность… это же моя Родина! И меня призвали ее охранять потому, что наступила моя очередь. Понимаешь, Виталий, наступила наша очередь! И никто не знает, отстоим мы свою вахту спокойно или нам придется драться, как тем, в сорок первом… Поэтому мне мало, что мой взвод, мои солдаты просто работают, просто изучают воинское дело и не нарушают… Мало! Солдат без обостренного чувства долга, без идеи — ландскнехт. Я обязан научить их, объяснить им нехитрые истины, без которых нет человека… и нет солдата.

Малахов замолчал и отвернулся, боясь, что Виталий усмехнется и ляпнет что-нибудь, вроде: «Конец света! Неужто сам допер до этого, филолог?» Хуторчук шевельнулся, спустил ноги на пол, нашарил под кроватью кеды и стал обуваться.

— Что же ты молчишь? — не выдержал Малахов.

Хуторчук взглянул на него снизу вверх.

— Что я могу сказать тебе, Борис Петрович? Все это достаточно серьезно, чтобы обсуждать с ходу, а трепаться неохота. Не тот случай.

Малахов вышел на крыльцо и вздохнул полной грудью. За корабельными соснами со стороны реки возник отдаленный рокот. Казалось, что родился он глубоко, в недрах земли, вырвался, постепенно усиливаясь, на поверхность и катится к военному городку сплошным гремящим валом, угрожая снести все живое и неживое.

Металлические ворота КПП распахнулись, и на территорию одна за другой въехали громадные машины, напоминающие очертаниями доисторических тупоголовых ящеров с вытянутыми мордами и громоздким крутобоким туловищем. Под их тяжестью вибрировала земля, а бетонка прогибалась, как бумажная лента.

— Каждый раз потрясаюсь — сила! — услышал Малахов и обернулся. Возле угла дома стояла девушка в темных квадратных очках, темном свитере и джинсах. Через плечо у нее висела модная сумка с металлическими пряжками. Свет фонаря отражался в стеклах очков, и Малахову показалось, что она смотрит на него огненными зрачками.

— Ксюша, это вы? Здравствуйте…

— Здравствуйте, Борис. Откуда они идут, не знаете?

— С полевых занятий, откуда же еще? А я с трудом узнал вас в этих заморских консервах. Они с инфракрасным видением?

Ксюша подтолкнула сползающие очки пальцем и улыбнулась.

— Ага. На ультракоротком диапазоне. Теперь я прикована к ним навечно, как инструментум вокале[1].

— Свалили зачет по латыни? — догадался Малахов. — Поздравляю! Теперь всех девушек приковывают к очкам или только в медицинском додумались?

— Сама приковалась, — сокрушенно сказала Ксюша. — Попробовала ресницы тушью накрасить, теперь глаза болят. Смешно?

— Очень. Тем более что вам это ни к чему.

— Да? — спросила Ксюша, притворяясь оскорбленной. — Ничего себе комплиментик! Как прикажете его понимать?

Малахов развеселился. Он почувствовал себя раскованно, как в родной студенческой среде, где шутки и розыгрыши всегда были и будут нормой отношений. «Кажется, мы будем с нею дружить», — подумал он и предложил:

— Хотите, я вам Луговского почитаю? Или из Кедрина?

— А как вы относитесь к Белле Ахмадулиной?

Малахов едва успел остановить дневального свободной смены. Солдат расстроился, что не успел предупредить товарищей о приходе начальства, и, подхватив ведро с мастикой, юркнул в бытовку.

На свободном от коек пространстве, спиной ко входу, стоял с гитарой Лозовский. Перед ним полукольцом сидела на сдвинутых табуретках почти вся рота. В стороне под турником сражались в шахматы Акопян и Зиберов.

— Здоровеньки булы, уважаемые громодяне! — бархатным голосом теледиктора вещал Мишка. — Начинаем наш ор-ригинальный полупраздничный концерт в честь окончания штукатурных и героического начала малярных работ в исторической учебке!

Солдаты дружно захлопали, предвкушая удовольствие.

— По самоличной заявке нашего героя механика-водителя Степана Михеенко, в честь его верной Пенелопы из села…

— Який еще Пенелопы?! — возмутился Стена.

— Ведите себя прилично, рядовой Степа! — приказал Мишка, и Малахов узнал в его голосе интонации Дименкова. — В честь верной подруги рядового Степы, проживающей в селе Степановка, Степановского района, одноименной области, четыре заморских хлопця з Ливерпулю спивают песню на родном аглицком языке под названием: «Кинь бабе лом»!

Мишка рванул струны и запел абракадабру, мастерски имитируя мелодию и ритм известной песни Маккартни. Из каптерки выглянул Митяев. Увидев Малахова, подошел к нему.

— Опять Лозовский концерт выдает, — сказал старшина, — такого запевалу по всей армии не найдешь.

— Не переманят? Я слышал, некоторые стараются.

— Пусть попробуют, — Митяев нахмурился.

Мишка оборвал песню бешеным аккордом и объявил следующим номером «гастроль знаменитого на всю Рязань…».

— Лозовский, спел бы что-нито своим голосом, — перебил его старшина. — Опять тарабарщину разведешь…

Мишка оглянулся, согнулся в раболепном поклоне и тут же уныло запел, подражая детской считалке:

Кто умело строит дом,

Чтобы жили в доме том

Коза и капуста,

Кошка с собакой,

Вода и огонь?

Отвечу честно, без вранья —

Не мы, не он, не ты, не я…

А сам гроза лентяев

Наш прапорщик Митя-я-я-ев!

Рота буквально легла от смеха. Малахов хохотал, стараясь не смотреть на обескураженного старшину.

— Ну, Лозовский, — только и сказал Митяев.

Мишка снова склонился в полупоклоне и сказал, сияя белозубой улыбкой:

— Видите, как высоко мы ценим ваш героический труд по приведению нас в человеческий образ!

— То-то, что героический, — сказал Митяев, подобрев. — Придумал: коза и капуста… Кто же из вас коза, а кто капуста?

Солдаты снова рассмеялись. Митяев с достоинством одернул китель и, посмеиваясь, гордо удалился в каптерку. А Малахов подошел к шахматистам. Эта пара интересовала его сейчас больше Мишкиных импровизаций.

Зуев выяснил, что Акопян проиграл свои часы Зиберову на год вперед. Каждый проигрыш — месяц пользования. Сам Рафик упорно отрицал: «Дал поносить» — и все. Малахов мог вызвать Акопяна и потребовать признания, но ему не хотелось унижать солдата допросом. Тем более что Рафик дал слово Зиберову молчать и верит в порядочность сделки. Малахов понимал, что гораздо важнее убедить Рафика, да и остальным дать урок, что честные дела не боятся открытого разговора. Поэтому Малахов решил провести эту операцию на глазах у всей роты.

— На что играете? — спросил Малахов таким тоном, словно игра «на интерес» была обычным делом.

Зиберов настороженно взглянул на лейтенанта.

— Ни на что. Играем и играем…

— И какой же счет?

— Три ноль в мою пользу, — Зиберов самодовольно усмехнулся и посмотрел на столпившихся вокруг солдат. — У меня пока еще никто не выигрывал…

Внезапно Малахов понял, что Зиберову известно, чем закончилась история с рапортом, иначе он не был бы так самоуверен. «Наверное, писарь проболтался», — с горечью подумал Малахов. Ему и в голову не могло прийти, что эта злополучная история в тот же день стала известна всей роте.

— У вас есть разряд? — спросил Малахов.

Зиберов пригладил пальцем тонкие черные усики.

— Первый!

Солдаты одобрительно заговорили:

— Против Юрки еще никто не устоял.

— А у вас, Акопян, тоже есть разряд? — спросил Малахов.

Рафик смущенно взглянул на лейтенанта.

— Н-нету… п-просто д-дед у-у-чил…

— Слабак он против меня, — усмехнулся Зиберов.

— И вам, перворазряднику, интересно играть со слабым игроком? — ледяным тоном спросил Малахов. — Ради выигрыша?

— Какого выигрыша?! — Зиберов вскочил, толкнул доску. Фигуры рассыпались по полу. — Какой с него выигрыш?!

— Часы, — сказал Малахов.

Разговоры в толпе стихли мгновенно. Рафик, собиравший с пола фигуры, замер с ладьей в руке.

— Какие еще часы?! — почти истерически закричал Зиберов.

— Вот эти, — спокойно сказал Малахов, небрежно кивнув на швейцарскую «Омегу» на левой руке Зиберова.

— Он сам мне их поносить дал! Сержант наговаривает, а вы слушаете! Сам дал, я не просил… Нужен мне этот металлолом!

— За-зачем г-г-говоришь, а? — обиделся Рафик. — Отец подарил металлолом, да?

Малахов шагнул к Акопяну и встал так, чтобы видеть лица солдат. Они казались безучастными, но Малахова точно пронизало напряжение, с которым солдаты ждали, чем окончится поединок.

— Конечно, металлолом, а что же еще? — продолжал Зиберов, не поняв в запальчивости, что смертельно оскорбляет Рафика.

— За-зачем играть п-просил? С-сам же ска-ска-а…

Зиберов поспешно расстегнул браслет.

— Да забери ты их! Видали, товарищ лейтенант, человек уже и шуток не понимает! Сам же сунул — на поноси… Ну, скажи товарищу лейтенанту, просил?

Рафик сжал часы в кулаке и прошептал, опустив глаза:

— Просил…

Малахов почувствовал, как гнев перехватил ему горло. Он заложил руки за спину и крепко, до судороги, сжал пальцы.

— А со мной сыграете, Зиберов? — сделав над собой усилие, спросил он.

Но Зиберов был настороже.

— А у вас есть разряд, товарищ лейтенант?

— Первый.

— Тогда не буду.

— Трусите?

Зиберов оглянулся на солдат и сказал с вежливой улыбкой:

— Если проиграю, у начальства реванш не потребуешь, а выигрывать у начальства неудобно… Лучше не рисковать.

— Обещаю реванш, — сказал Малахов.

Зиберов заколебался. Инстинкт самосохранения подсказывал ему, что лучше не связываться, но обвинение в трусости повисло над ним, и шуткой его не опрокинешь.

— Ладно. Только в другой раз, товарищ лейтенант.

— Согласен. Учтите: проиграете, будете играть отныне только с равными игроками, понятно? Слабых я буду учить сам.

Услышав одобрительный шепот в толпе солдат, Малахов понял, что этот маленький бой на глазах у всей роты он выиграл, ну а партия с Зиберовым ему не страшна — случалось и мастеров обыгрывать.

— Интересное кино! — громко сказал Мишка. — Занятно было…

Малахов удивился. Все это время Лозовский держался в стороне и не заговорил с ним ни разу по собственной инициативе. Малахов был уверен, что Мишка даже Степанову и Белосельскому не проговорился, что они раньше дружили. А кстати, где они?

— Товарищ лейтенант, прошлый раз на занятиях вы рассказывали нам о разных видах мостов, — продолжал Мишка, — а вообще в военной истории есть что-нибудь о понтонерах?

Малахов облегченно расслабился. Мишка, умница, как нельзя вовремя бросил ему переходный мостик. Ну, Виталий, кажется, твои конспекты начнут работать по-настоящему…

— Если говорить официально, то возникновение инженерных войск в России относят к началу восемнадцатого века, когда Петр Первый приказал сформировать инженерную роту и команду понтонеров. Команда состояла из двух офицеров и тридцати четырех нижних чинов. Петр утвердил штат восьмого февраля тысяча семьсот двенадцатого года. Этот срок и считается днем рождения инженерных войск.

Степа Михеенко поставил табуретку, провел рукавом по сиденью и предложил:

— Сидайте, будь ласка, товарищ лейтенант. Нам усим очень интересно. А то про все войска знаем, а про свои ничого… Я, к примеру, только про генерала Карбышева кино смотрел, и все.

Малахов сел. Солдаты окружили его полукольцом, как недавно Мишку Лозовского с гитарой.

— Но вообще-то инженерные войска появились в России задолго до Петра… Судя по летописям, еще при Ярославе имелись люди под названием: городники, мостники, порочные мастера, розмыслы…

— Как, как? Порочные люди? — удивился Степан. — Вроде злодеев, что ли?

— Пороки — это осадные, стенобитные башни, — сказал, смеясь, Малахов.

— Тогда это предшественники артиллеристов, пушкарей, — заявил Мишка. — А мы есть непорочные, почти святые розмыслы — инженера! Понял, мостник Степа?

— Когда на Руси шли войны, то население от каждой сохи выставляло по двадцать два человека. Эти люди назывались посошными людьми, посо́хой, и выполняли разные военно-инженерные работы. — Малахов закашлялся, старшина принес ему горячий чай, не в солдатской эмалированной кружке, а в стакане с подстаканником. Малахов благодарно улыбнулся Митяеву и продолжал: — Пожалуй, именно посо́ху и нужно считать родоначальниками понтонеров. Перед взятием Казани Иваном Грозным, например, посошным было велено: «На речках и на ржавцах мосты мостить». Ржавец — это ржавое болото. В записках князя Курбского упоминается фамилия первого русского инженера, военного инженера — Выродкова. В следующий раз я подробнее расскажу вам о делах старинных…

Малахов поднялся.

— Товарищ лейтенант, еще есть время… Хоть немного.

— Через пятнадцать минут вечерняя прогулка. У вас осталось только время привести себя и помещение в порядок. До свидания.

В Ленинской комнате Зуев и Белосельский выбирали из альбомов фотографии для праздничного фотомонтажа. Степанов спешно рисовал боевой листок к завтрашнему дню. Завтра взвод впервые должен выйти в поле и самостоятельно собрать перевозной паром.

— Успеете? — спросил Малахов.

— Надо успеть. — Степанов вздохнул. — Обязательство взяли.

Белосельский сложил карточки и протянул Степанову.

— Держи, комсорг. По-моему, неплохо получится, — сказал он и подошел к Малахову.

— Товарищ лейтенант, а увольнения в город будут когда-нибудь? Мне очень нужно…

— Сдадим объект, тогда и поговорим. Сейчас преждевременно. Кстати, будет смотр праздничных газет. У нас есть шанс?

— Трудно сказать, — Белосельский потускнел и пошел к выходу.

Но Малахов не дал ему уйти. Во-первых, он не спросил разрешения, что само по себе было грубостью. Этим Малахов еще мог поступиться, но Белосельский уходил с обидой, а Малахов твердо верил, что любое недоразумение нужно изживать сразу, пока у человека в душе не накопился мусор.

— Белосельский, а конкретнее?

Белосельский повернулся и отчужденно взглянул на лейтенанта.

— Конкретнее? Трудно сказать, — повторил он и невольно улыбнулся. — Может быть, в других ротах есть настоящие художники, а у нас, к сожалению, с талантами дефицит. Видите, пришлось делать коллаж… Да и какая разница — первое место или последнее?

— В принципе, конечно, никакой, — согласился Малахов, — но не буду скрывать: лично я был бы рад, если бы первое… Разве вам не было бы приятно, если бы ваш труд высоко оценили?

— Мой труд или мои художественные дарования?

В голосе Белосельского было столько иронии, что Зуев не выдержал.

— А честь роты для тебя ничего не значит?

Белосельский перестал улыбаться и взглянул на сержанта с недоумением.

— Честь моего подразделения защищается воинским делом, а стенгазета… Извини, Володя, стенгазета — это малозначительная художественная деталь.

— Зачем же ты взялся ее делать? — спросил Степанов.

Белосельский сделал испуганное лицо, но глаза смеялись.

— Помилуй, Степаныч, когда ты берешь за горло и говоришь: «Надо!» — трудно отказаться без риска для жизни.

— Интересный у нас получился разговор, — сказал Малахов, — хорошая стенгазета, конечно, не честь, но… к чести роты, как еще одна деталь нашей жизни… Помните, как Холмс восстанавливал по детали целое?

— Методом дедукции — по стенгазете о всей роте?

— Безусловно. Это ведь и наглядный рассказ о нашей жизни.

Белосельский хотел было еще что-то сказать, но Степанов опередил его:

— Иван, не надоело?

— Молчу, молчу, — сказал, смеясь, Белосельский. — Комсорг, вы меня убедили. Я уверен, что мы займем первое место!

Малахов не выдержал и тоже засмеялся. Ему нравились эти парни. Каждый по-своему. Но опереться он мог пока только на своего замкомвзвода старшего сержанта Зуева и комсорга Николая Степанова. И пожалуй… чем-то обнадеживающим проявил себя сегодня Мишка… Иметь хотя бы трех таких парней в активе — это уже кое-что. А вот Белосельский пока еще терра инкогнита…

За дверью раздался властный бас Митяева:

— Р-рота-а! Выходи строиться!

И грохот сапог.

И обиженный вопль: «Да отстань ты! Чего пристал?!»…

И чей-то смех…

По лестнице словно ссыпали мешок одинаковых булыжников, и через секунду на улице грянула песня. Сильный голос Мишки повел за собой колонну:

Не плачь, девчонка,

Пройдут дожди…

Малахов застыл в недоумении, словно в первый раз услышал эту песню. Что за околесицу они поют? Разве в армию призывают только на время дождливой погоды?.. Впрочем, что им еще петь? У танкистов есть свои песни, у летчиков, у моряков, а у понтонеров нет… Надо поговорить с отцом, у него много знакомых поэтов, быть может, кто-нибудь и захочет помочь… Или сами придумаем. А что — это идея! Один Лозовский многих стоит. Если парни загорятся… На редкость удачная мысль! Да, да, не собрания и нотации, а общее, душевное дело! И обязательно должен быть ударный, почти лозунговый рефрен.

Малахов подошел к разостланной на двух сдвинутых столах стенной газете. «Переправа»… ничего не скажешь, красиво… Напрасно Белосельский прибеднялся. Буквы названия были вырезаны из цветных плакатов и наклеены на белую плотную бумагу. Разноцветные акварельные краски, разбрызганные по бумаге при помощи зубной щетки, смотрелись салютными залпами.

— Переправа, — произнес вслух Малахов, точно пробуя это слово на звук.

Куда переправа? На другой ли берег или из мальчишек в солдаты? Да и только ли для них эти два года окажутся переправой?

Глава XX

Немудрая наука начинает припекать, дорогой комиссар. На этих днях я поссорился с Вовочкой Зуевым… Вру, комиссар. Все гораздо хуже и обидней. Не я с ним, а его сержантское величество не желают меня замечать, представляете? Кто бы мог подумать! Смотрит на меня или говорит что-то по делу — куда ему деваться? — а в глазах девственная тундра. Как поется в одной задушевной песне: «И разошлись, как в море корабли»…

Нелепость данной ситуэйшен заключена в бредовом открытии: до разлада мне и в голову не приходило, что дружба с Вовочкой что-то для меня значит. Бредовость усугубляется еще и тем, что мой друг Коля Степанов открыто принял сторону сержанта… Такие дела, комиссар. На Колю я не в обиде, хотя кое-кто намекал, что Степанов, мол, выслуживается перед сержантом. Идиоты! Надо же хоть немного знать Степанова… Он станет рядом даже с Микторчиком против командира полка, если будет уверен, что Сашка прав.

Я, конечно, отбрил доброхотов, но на душе стало еще горше. Тем более что Коля со вчерашнего дня лежит в медпункте…

Вчера после обеда мы выехали на нашем Леопарде из части к месту тренировок. Леопард — это старое, разбитое по всем узлам, корыто фирмы МАЗ, которое Коля с Михеенко и другими колдунами восстановили, собрав по винтику, в свободное время.

Наш лейтенант одержим идеей сотворить из нас воинов широкого профиля, чтобы каждый в экстремальной обстановке сумел заменить собой чуть ли не весь взвод. Уверен, что этой глобальной идеей он заразился от своего энергичного друга старшего лейтенанта Хуторчука. Это, я вам скажу, мужик — супер! Инженер, вояка, спортсмен… Помните героев Богомолова? Хуторчук из таких. Его воины ходят по струночке — для них попасть на язык ротному страшнее губы. Сам слышал, как он промывал мозги ефрейтору, — у горемыки аж спина взмокла от перегрузки. При этом ни одного ненормативного слова: все по высшему классу, интеллигентно.

Степанов и Михеенко собрали МАЗон, поставили его на колеса. Мы выкрасили восставшего из обломков, как положено, в зеленый цвет и торжественно нарекли Леопардом. Теперь тренируемся в очередь с хуторчуковцами, но так, чтобы не нанести вреда плановой работе и занятиям. Иначе Дименков…

Вы, конечно, догадываетесь, комиссар, что я говорю о понтонерах. Штатные водители занимаются по другой программе и с другими инструкторами. Наш главный инструктор — Коля Степанов. Кто лучше его знает машины? Разве Степа, но не лучше, а вровень.

За железнодорожным переездом от шоссе ответвляется старая дорога, которая петляет по полям, лесам и оврагам и, худо-бедно, многие годы старательно обслуживала разбросанные по области мелкие населенные пункты. Эта заячья тропа идеальное место для тренировок — верти баранку и не боись ни встречного, ни поперечного. Таким образом мы не только учимся водить, но и осваиваем езду по пересеченной местности.

За рулем, как обычно, сидел Коля Степанов. Рядом с ним лейтенант Малахов. А мы с ребятами и Вовочкой Зуевым в кузове. Леопард трясся, как одержимый, прыгал через рытвины с резвостью голодного зверя. Я засунул руки в рукава бушлата и смотрел в небо, пригревшись между высокой спинкой кабины и широченной спиной Степы Михеенко. Вместе с холодными ветрами и утренними заморозками небо потеряло высокую голубизну, опустилось и приобрело устойчивый цвет солдатской шинели.

Сегодня утром мы бежали на развод, разбивая каблуками стеклянные лужицы, но полковник стоял на трибуне освещенный солнцем. Днем работали в учебке, раздевшись до маек, — кочегары нагнали температуру до убойной. Давно кончились времена строительной грязи и пыли. Мы спускаемся с этажа на этаж, оставляя за собой новенькие классы с белоснежными потолками, с бежевыми, салатными и голубыми масляными стенами, отражающими свет электролампочек. А после обеда ударил снежный заряд, задул ледяной ветер, но Леопард вытрясал из нас душу вместе с холодом. Да нам и некогда было мерзнуть, мы были заняты ответственным делом — сочиняли песню.

Наш лейтенант — генератор идей. Я думал, что на совмещении профессий его надолго заклинит: освоим машину, начнется радио, телефон и так далее. Между прочим, есть еще водолазы, катера… непочатый край для овладения и освоения. Но Малахов оказался разностороннее. Он предложил нам самим написать песню. Идея была и заманчивой, и вздорной. Ни одна рота в полку не имеет собственной песни — пробавляются, кто чем может. Но… пуговицу к шинели пришить и то надо уметь. Правда, Мишка Лозовский недавно придумал смешную песенку о нашем Двужильном: По-моему, Митяев был польщен, хотя и крепко озадачен. Он человек конкретный, аллегории не по его части. А к Мишке у него слабость. Оказывается, в армии хороший запевала на вес золота.

Идею с песней сначала мужики приняли кисло, но всех завел Мишка. Я стал замечать, комиссар, что каждое предложение Малахова Лозовский встречает молча, а когда лейтенант уходит, начинает за его спиной темпераментно проталкивать в жизнь. Я сказал ему как-то:

— Для тебя каждое слово Малахова стало законом.

Я думал, что он взовьется, но Мишка и глазом не моргнул.

— Для меня закон — человеческое отношение к человеку, деловое к делу. У тебя есть претензии к лейтенанту?

Претензий у меня, естественно, не было. Малахов мне тоже по душе. Удивляла Мишкина активность. До прихода Малахова он был настроен иначе: не служить, а отбыть в тишине два года.

Мишка растормошил парней, предложив увлекательную игру: каждый кидает по фразе, сообща обсуждаем и, если годится хотя бы по смыслу, берем в копилку. За двадцать пять километров до станции навыдумывать можно многое. Представляете, как работала наша фантазия? Мы хотели, во-первых, чтобы песня была мужественной, во-вторых, маршевой, в-третьих, веселой, в-четвертых, в-пятых… задорной, инженерной, понтонной, солдатской…

Мишкино предложение, чтобы в песне обязательно были слова: «Понтонер не паникер» и «Настоящие мужчины — инженерные войска», всем понравилось, и я, от нечего делать, тоже принял участие в бросании фраз. Мы нанизывали их на Мишку, как кольца, и он, если удавалось, тут же подбирал рифмы. Если честно, комиссар, то я принял участие в этой игре на зло Вовочке. Пусть не воображает, что я скис и глубоко переживаю его сержантское «фэ!»

— Ша, мужики! — крикнул Мишка. — Ша! Я вам спою сейчас!

Леопард подпрыгнул, и Мишка упал на Степу Михеенко.

— А ну слезай! — возмутился Степа. — Сел верхом и еще петь собрался! Слезай, кому говорю?!

Под общий хохот Мишка перебрался на четвереньках к заднему борту и встал на колени. Пилотку он посеял, из черных взлохмаченных кудрей торчали соломины. Вид у него был, прямо скажем, не Версаль… Когда мы немного успокоились, Мишка бодро исполнил куплет будущей песни:

Через речку, через атом

Героически пройдем!

Дан приказ — и там, где надо,

Переправу наведем!

Внезапно Мишка замолчал и вскочил, вытаращив глаза, словно увидел привидение. Мы еще не успели ничего сообразить, как он заорал:

— Мужики, пожар! На станции пожар!

Впереди за железнодорожными путями возле станции полыхал бензовоз. Столб огня рвался из горловины. Леопард свернул с шоссе, которое шло в объезд станции, и понесся к месту пожара по прямой. Кажется, мы сбили чей-то забор, сумели проехать по шатким мосткам через канаву. Коля выдавал класс, но нам казалось, что мы еле ползем.

По перрону от станции разбегались люди.

— Паникеры! Трусы! — вопил Мишка.

— Хлопцы, там цистерны с мазутом! — крикнул Степа.

Мы ахнули. Все это время наши глаза были прикованы к факелу на бензовозе, и поэтому никто не видел на товарном составе мрачную цепь цистерн…

Мы застучали кулаками по крыше кабины.

— Скорее, Коля! Жми, Коля!

А ветер рвал факел на части, бросал куски на землю, на деревянные постройки станции. Трава и кусты, пропитанные горючим, кое-где занялись…

— Мужики, чем тушить будем? Голыми руками? — спросил Зиберов.

Кто-то сзади зло крикнул:

— Пожарники где? Это ихнее дело!

Мы стучали кулаками по кабине и орали друг на друга. Даже мощный глас Зуева заглох в общем крике.

Леопард ткнулся носом в железнодорожную насыпь. С одной, стороны кабины вылетел Коля, с другой Малахов.

— Взво-од, за мной!

Наверное, он вообразил, что ведет нас в атаку. А может, это так и было… Мы что есть силы рванули по путям к бензовозу.

— Куда? — закричал Малахов. — К пожарному щиту! Лопаты! Огнетушители!..

Понимаете, комиссар, сейчас мой рассказ кажется вам длинным, а на самом деле все: и гон Леопарда по полю, и наша свара, и бег по путям к пожарному щиту, а от него к бензовозу — заняли не больше пяти минут. Мы потом сами удивлялись — с той минуты, как Мишка в кузове, а Малахов в кабине увидели факел, и до последней, затоптанной искры на земле прошло десять минут. Поразительно, как много человек может сделать за такое мизерное время. Да один рассказ об этом гораздо дольше…

Вовочка и Степа, два Геракла, каким-то чудом сумели своротить и подтащить к бензовозу ящик с песком.

Я схватил огнетушитель и бросился к огню, но Зиберов оттолкнул меня в сторону.

— Дурак! Он счас взорвется!

В это время Коля Степанов взлетел на бензовоз с бушлатом в руках и накрыл горловину. Рядом с ним оказались Малахов и Лозовский, тоже с бушлатами. Факела не стало.

Я оглянулся. Огненные рукава тянулись к составу с мазутом, дожирая по дороге сухие кусты сирени. С каким-то злорадным треском вспыхнул газетный киоск. Я ударил огнетушителем о землю и выпустил пенную струю в огонь. Рядом со мной очутился Степа, тоже с огнетушителем. Другие парни вместе с Вовочкой забрасывали песком огонь на земле. От станции прибежали люди и вместе с нами ликвидировали остатки пожара.

Почему загорелся бензовоз, да еще на станции, где и без состава с мазутом полно горючих материалов, я не знаю. Ведется следствие. Солдатское радио сообщило, что шофер бензовоза испугался и сбежал, вместо того чтобы тушить или угнать машину подальше от опасного соседства.

У Коли ожоги лица и рук. Сначала его намеревались отправить в гарнизонный госпиталь, но начальник нашего медпункта капитан Саврасов сдался на Колины отчаянные просьбы оставить «дома». Коля так и говорил: «Товарищ капитан, я там от тоски погибну. Оставьте дома»… У лейтенанта ожог над правой бровью. Он пришел в роту из медпункта с повязкой на лбу, в прожженном кителе, чем-то напоминающий Печорина, раненного в бою с чеченцами.

Митяев вскипятил в каптерке громадный жестяной чайник и поил участников «героического рейда» крепчайшим чаем с домашними булочками. Он ходил вокруг нас на мягких лапах, подсовывал «собственноручные» конфеты из ягод в сахаре и смотрел на перебинтованного лейтенанта влюбленными глазами. Знаете, комиссар, в эти минуты он был счастлив. Неужели ему так мало надо?

Парни были возбуждены и без конца припоминали подробности, рисуясь своим хладнокровием и бесстрашием друг перед другом. И никто не вспомнил о постыдной ссоре, когда мы неслись к станции. Не знаю, комиссар, может, так и надо? Не мелочиться? Взглянув случайно на сумрачного Вовочку, я понял, что он думает о том же. И тут я, пожалуй, первый раз пожалел о том, что произошло. Теперь, когда Коля в медпункте, мы остались с ним один на один. Хитроумный идальго Лозовский самоустранился с начала конфликта, не желая выбирать позицию. Я и его понимаю, комиссар. Если бы не Коля, Мишка стоял бы рядом со мною насмерть, не разбираясь, кто из нас с Вовочкой прав. Хорошо это или плохо — другой вопрос. Просто Мишка так понимает дружбу. А Коля внес в его мозги смятение.

— Михеенко, придется вам обучать товарищей, пока Степанов болен, — сказал Малахов.

— А шо? Я запросто, — согласился Степа. — Вот только Леопард… Вдруг он без Миколы кусаться начнет?

Среди солдат в полку уже ходила легенда, что Леопард, едва Коля появляется в воротах парка, начинает урчать двигателем и подмигивать фарами. А одного сварливого механика, приставшего к Коле не по делу, толкнул под коленки бампером… Лозовский клялся, что сам видел это. Вполне могу поверить — у Коли отношения с машинами особые.

Естественно, все ждали, что лейтенант похвалит взвод за отличные действия. За то, что никто не растерялся, не сбежал в кусты, — бензовоз-то не взорвался чудом. Но лейтенант спокойно прихлебывал чай из тонкого стакана в именном митяевском серебряном подстаканнике и держался так, словно ничего во взводе не произошло. Словно тушение пожаров и героические действия, пусть не всех, а хотя бы Коли, было для нас нормой.

— Бачилы, як пожарники прибегли, а на щеках рубцы от подушек? Весь пожар проспали, — сказал Степа.

— Мы тушили, а премию им дадут, — сказал Зиберов.

— Яку таку премию?

— За те тыщи, что мы спасли. Один состав с горючкой чего стоит. А если бы он загорелся? Пересчитать на деньги ого-го! Товарищ лейтенант, неужто нам не обломится?

— Точно! Молоток, Юрка, дотумкал!

— И в самом деле нечестно это! Пожарникам за что?

Уверен, комиссар, что такой поворот для парней открытие. Зиберов вовремя просветил им мозги, показал, что наш поступок кроме нравственной имеет еще и другую ценность. Парни растревожились, заранее обвиняя пожарников во всех грехах и больше всего в незаконном присвоении премии, о которой еще десять минут назад они и не помышляли.

У Малахова заметно испортилось настроение.

— Скажите, Зиберов, ваш отец был на фронте?

— Отец нет, а дед всю войну…

— Он был ранен?

— Несколько раз, а что?

Юрка явно забеспокоился. После шахматной баталии, когда лейтенант разделал его под мореный дуб да еще интеллигентно предложил фору, как слабаку, Зиберов держался с ним настороже. Видно, из-за пожара у него сели предохранители.

Парни притихли. Все поняли, что разговор пошел о премии. Странное дело, комиссар, хотя Зиберов вроде бы защищал их интересы, сочувствие большинства было на стороне Малахова, хоть он и офицер, и начальник…

— Ваш дед, когда был ранен, сам выходил из боя?

— Откуда я знаю? Выносили, наверное, как всех… Не его же одного.

— Ага, выносили! — словно бы обрадовался Малахов. — Не знаете, сколько он платил за это?

— Как это платил? — не понял Зиберов. — Разве за это платили?

— Значит, вашего деда выносили из боя такие же солдаты, скорее всего раненые, под обстрелом и никто им за это не платил? Вас это не удивляет, Зиберов?

Юрка усмехнулся. Дескать, понятно, товарищ лейтенант, куда вы клоните, но мы тоже не из картофельной грядки вылезли….

— Взаимовыручка, товарищ лейтенант. Сегодня его вынесли, а завтра он. Как же иначе?

Малахов сказал с откровенной издевкой:

— Эх вы, Зиберов… Даже святую солдатскую взаимопомощь в баш на баш превратили. Вам даже неведомо, что человеческие отношения по другому счету строятся. Что нет на свете таких денег, на которые солдатскую честь пересчитать можно. А женщины, Зиберов, наши женщины, которые под угрозой расстрела спасали раненых солдат, — они за какую плату это делали?

Зиберов покраснел. Честное слово, комиссар, я в первый раз видел, как этот самодовольный Тартюф смутился.

— Скажете тоже, товарищ лейтенант. Сейчас не война…

— Нравственный закон один для мира и войны. Благородство всегда благородство, а подлость в любое время подлость.

При этих словах Зуев в упор взглянул на меня. Я с трудом сдержался, чтобы не сказать ему пару слов…

Помните, комиссар, как я сцепился с Брониславой из-за Насти? Вы тогда сказали мне, что иногда несгибаемая позиция — результат душевного паралича, а не убеждений. Вот это как раз тот случай.

Три дня назад я дневалил по роте. На военном языке это значит, что я заступил на дежурство по роте в составе суточного наряда полка. Вовочка как старший сержант дежурным, а мы с Колей и Павловым дневальными.

В этот день в полку ничего особенного не происходило и развод прошел обычным порядком: построение, рапорт, и мы, чистые, отутюженные, внутренне мобилизованные, следуя в затылок друг другу, направились в роту. Правда, я не чувствовал себя отдохнувшим и бодрым, как полагается при заступлении в наряд. Голова трещала от мыслей, как перегруженный чемодан… От Насти больше двух недель не было писем, и я не знал, что и думать… Может, больна, а может… Впрочем, сейчас не об этом речь. Я мог бы заявить о нездоровье старшине или Зуеву, но меня уже дважды подменяли. Еще раз — и репутация сачка обеспечена.

До обеда мы с Мишкой циклевали полы в учебке. Машина попалась пенсионного возраста и с норовом. То начинала выть на самых высоких оборотах, рваться из рук, точно собралась удрать на волю, то застывала среди древесной пыли кучей металлолома. Мишка выходил из себя. Орал на нее, пинал ногами, обзывал ведьмой, а она стояла и накапливала против нас злобу.

К концу работы мы показали такую «производительность», что ротный позеленел и выдал нам по «разгильдяю и бездельнику» в качестве аванса будущей кары, если мы, конечно, не исправимся и не начнем спешно брать пример с таких солдат, как Степанов, Михеенко и Зиберов. Против Степанова и Михеенко мы не возражали, но Зиберов доконал Мишку. Он затрепыхался и начал объяснять капитану злобный ведьмин характер. Я молчал, но мысленно пообещал адовой красотке после ухода ротного разобрать ее по винтику…

Ведьма остановилась за полчаса до прихода ротного, но едва Дименков показался на пороге — взвыла и пошла крутить динаму, да так резво, будто все время вкалывала на совесть. Естественно, что капитан не стал слушать Мишкин лепет и ушел с глубоким убеждением, что нам не место среди честных людей, что мы с Мишкой злостно позорим роту, полк, армию…

Едва капитан ушел, ведьма заткнулась и в этот раз, думаю, навсегда. Нервы у меня взвинтились до предела. Малахов обещал после сдачи учебки отпустить в город хотя бы на сутки. Теперь Дименков наверняка вычеркнет меня из списка на увольнение. Из-за этих мыслей я так и не смог уснуть в те положенные три часа отдыха перед разводом. Сидел и писал письма. Настроение было — лучше не рассказывать.

До отбоя дежурство шло нормально. Никто не пытался похитить оружие, вскрыть ящики с боеприпасами. Не покушался на личное имущество сержантов и солдат. Не нарушал правил пожарной безопасности. Все помещения роты сияли чистотой. Солдаты курили, чистили обувь и одежду только в отведенных для этого дела местах. Словом, полный ажур и благолепие.

В ноль один я снова принял пост у тумбочки, прицепил штык-нож к ремню и включил бдительность на полную мощность.

Пост у тумбочки — главный. Передо мной вход в расположение роты — по идее, мимо поста не должна пролететь незамеченной даже радиоволна. Слева от меня тумбочка с телефоном, а за тумбочкой железная решетка в оружейную. Надеюсь, сами понимаете, комиссар, что из всего этого вытекает. Шел второй час ночи, Павлов лег отдыхать, Коля чистил спецпастой хрусталь в туалете, а Зуев в ротной канцелярии приводил в порядок документацию. Было душно, хотя мы до отказа проветрили спальное помещение перед отбоем. Дежурный свет держал ряды кроватей в полумраке, выблескивая строчки пуговиц на вешалке.

Я не оговорился, комиссар, вешалки с шинелями — это произведение искусства. Такое нигде не увидишь. Дома, когда собиралось много гостей, вешалка напоминала свалку. Если нужно было срочно уйти, приходилось лихорадочно рыться в груде чужих пальто, снимать и перевешивать чьи-то шубы, пока, наконец, не отыщешь свою одежду. А если тревога? Базар! Сумасшедший дом! А рота, комиссар, даже спросонья оденется в считанные секунды. Здесь все заранее продумано, расписано и стало законом. Шинель вешается так: снимаешь, застегиваешь на верхний и нижний крючки и вешаешь боком. Следующий воин свою шинель вешает так, чтобы она закрывала половину твоей… Стоит отойти на несколько шагов и видится целый квадрат серого сукна в частую складку и ровные ряды пуговиц.

Некоторые ревнители воинской красоты еще и табуреткой отбивают, чтобы шинели висели ровно — ни бугорка!

Обычно парни во сне стонут, храпят, наиболее нервные что-то бормочут, вскрикивают, но на этот раз было тихо на удивление. Думаю, что именно эта сонная теплая тишина подвела меня: я уснул. Уснул, стоя на посту.

Проснулся я оттого, что кто-то сильно тряс меня за плечо.

— Да проснись же, ворона!

Я открыл, наконец, глаза. Веки были каменными, в голове полнейший сумбур. Передо мной стоял посыльный из штаба и смотрел, как на юродивого.

— Ты чего? Не мог словами, что ли? — спросил я.

— А то не пробовал… Давай вызывай дежурного.

— Зачем?

— Спать на посту не надо, вот зачем.

Посыльный оказался славным малым. Ему было по-братски жаль меня. Оказывается, пока я спал, в роту наведался дежурный по полку старший лейтенант Хуторчук. Я уже говорил вам — это человек с большим чувством юмора. Другой бы устроил разгон не отходя от кассы, но Хуторчук ушел так же тихо, как пришел, а будить меня направил посыльного.

— Дежурный по роте, на выход! — гаркнул я во всю глотку, прибалдев с перепуга.

Зуев выскочил из канцелярии и испуганно зашипел:

— Чего орешь? Люди же спят…

Я молча кивнул на посыльного.

— Старший лейтенант застукал дневального, сержант, — сказал посыльный. — Пришел с проверочкой, а он спит.

По-моему, до Вовочки не сразу дошло. По крайней мере, он несколько секунд тупо смотрел на меня, и я отчетливо видел, как проступали красные пятна у него на лице и шее.

Посыльный скромненько отодвинулся к выходу и оттуда смотрел на нас, доброжелательно и с интересом.

Прибежал Коля Степанов и ахнул:

— Иван, как же это ты?!

— Сам не знаю. Не выспался. Голова целый день болит…

Посыльный деликатно кашлянул.

— Рви в штаб, сержант. Старлей сказал, чтоб мухой.

Зуев, так не сказав ни слова, умылся, почистил сапоги и отправился в штаб. Все время, пока Вовочка был у начальства, мы с Колей подавленно молчали. Не было охоты даже гадать, чем все это может обернуться.

Старший сержант вернулся из штаба через полчаса и, глядя мимо меня узкими от гнева глазами, приказал Коле:

— Рядовой Степанов, примите пост. А ты… Идите, досыпайте.

Мне стало не по себе. Что произошло, в конце-то концов? Случайность. Досадная, непредвиденная случайность. А Зуев держится со мной так, словно я совершил тяжкое преступление. С точки зрения устава, это так и есть, но ведь мы живые люди, а не автоматы…

— Товарищ сержант, я достою. Сам не знаю, как это случилось…

— Степанов, повторить приказание? — низким голосом спросил Зуев.

— Никак нет, товарищ старший сержант, — хмуро сказал Коля и встал к тумбочке.

У Зуева задергалось правое веко. Было видно, что он на пределе и вот-вот сорвется.

— В чем дело, Николай?

— Мог бы поговорить с человеком. Нельзя же так…

— С человеком? — в голосе Зуева послышалась ирония. Вот уж что ему вообще не свойственно. Неужели короткое общение со старшим лейтенантом Хуторчуком так благотворно на него подействовало? — С человеком я всегда готов, но с этим… извини.

— И все-таки, — упрямо сказал Коля, — ты командир.

— Завтра, — отрезал Зуев.

Я понимал, что Вовочку в штабе так закрутили — до сих пор раскрутиться не может, но мне стала надоедать эта трагическая сцена у фонтана. Всему есть предел…

— Сержант, мало ли что бывает… Я же извинился. Виноват. Исправлюсь. Нельзя из-за ерунды на человека кидаться.

— Что? Ерунды? — Зуев шагнул ко мне. — Что вам было сказано? Идите, досыпайте. Пусть другие за вас ночь отстоят.

Разговор на следующий день был. Честное слово, комиссар, даже вспоминать не хочется. Малахов так огорчился, что я готов был провалиться сквозь землю. Капитан Дименков песочил меня основательно, но без огорчения. Теперь я до конца службы попал в категорию «безответственных». В заключение проработки, он приказал за три дня выучить и сдать ему шестую, седьмую и восьмую главы устава внутренней службы. Об увольнении в город мне можно только мечтать.

Я не оправдываю себя, комиссар. Нарушил правила игры — неси кару. Но и согласиться с Вовочкой Зуевым тоже не могу. Как угодно можно классифицировать мой проступок, но не подлостью. А он заклинился на этом определении, и Коля Степанов принял его сторону.

Вечером я высказал Коле все, что думаю о Вовочке. Мы сидели в бытовке, и парни, заглянув по делу, тут же тактично испарялись. Это был жесткий разговор — без соломки. Я сказал, что Зуев прямолинеен и туп, как электричка. Хочешь остаться живым — беги рядом, а если вздумаешь поперек его пути — переедет и глазом не моргнет. Раздувать до вселенских масштабов первую же ошибку товарища…

— Вторую, — сказал Коля.

Я не понял, что он хотел этим сказать, и обескураженно замолчал. И ни за что сам бы не догадался, что он имеет в виду комсомольское собрание. Я-то о нем и думать забыл.

— Ты увильнул тогда, Иван. А мы надеялись на тебя.

— Неправда. Я не вилял. Откуда я знал, что вы начнете копья ломать?

— Выходит, ты пожалел копье? Или тебе действительно на все наплевать?

— Не упрощай.

— Не буду. Сейчас ты несешь на Вовочку… А ведь он прав. Как хочешь считай. Почему ты не предупредил его, что нездоров?

Опять двадцать пять… Этот вопрос стал для них пунктиком. И Малахов спрашивал об этом с большим огорчением, чем обо всем ином. — Пойми, наконец, Степаныч, меня и так дважды заменяли… Один раз, если помнишь, по твоей же просьбе, когда стенгазету делали. На кой мне, спрашивается, репутация сачка? Я не Микторчик перед ребятами глазами хлопать.

Коля сорвался: Вот вам и выдержанный, интеллигентный умница — заорал, как фельдфебель:

— Ты соображаешь, что говоришь? Из-за дурацкого самолюбия всю роту под удар подставил! А я-то считал тебя… Я думал, ты хоть что-то понял… Ни черта ты не понял! Подлость даже не в том, что ты уснул на посту, а в том, что ты знал, что не выстоишь, и не предупредил. Как же тебе верить после этого?

Я почувствовал, что с меня хватит. Еще немного, и я сам поверю, что совершил проступок, за который расстрела мало. Нужно быть совершенным тупицей, чтобы оценивать нравственными категориями дурацкое стечение обстоятельств.

Я встал и ушел. Молча.

Мы всегда с полуслова понимали друг друга. Иногда наши мнения расходились, тогда мы спорили, но не ссорились. Старались понять и другую точку зрения. Что же случилось, почему вдруг образовалась между нами такая крутая и глухая стена? Поверьте, комиссар, я не считаю себя правым, но меня потрясла и задела нетерпимость, с которой Зуев, а под его влиянием и Коля отнеслись ко мне.

Мишка сидел рядом со мной на тюках с бельем. Он тоже заметил, каким ласковым взглядом одарил меня Вовочка при словах Малахова: «Для мира и войны», то есть при всех условиях «благородство есть благородство, а подлость есть подлость»… Мишка заметно расстроился и на все уговоры Митяева и Зуева спеть вежливо, но упорно отвечал отказом. Я знал, что Мишка тяжело переживает разлад, но мы с ним ни разу так и не поговорили об этом. Я не хотел ставить его в неловкое положение, а он — теребить мне душу. Такие мы с ним деликатные, комиссар. Такие деликатные, что и поговорить не с кем…

В каптерку заглянул дневальный.

— Товарищ лейтенант, из штаба звонили. Вас командир полка вызывает.

Лейтенант растерянно оглядел свой попорченный огнем китель. На плече красовалась рыжая подпалина, на левом рукаве дыра, на лацкане вторая.

— Борис Петрович, пошлите кого-нито… да вот хоть Белосельского в общежитие. Пока он принесет что-нито на смену, мы вас в порядок приведем, — сказал Митяев, доставая из аптечки бритвенный прибор и широкий пластырь. — Повязку снимем, на ранку пластырь, и будет у вас вид, что надо.

Малахов благодарно кивнул старшине и посмотрел на меня.

— Если вам не трудно, Иван. Вот ключ. Возьмите в шкафу полевую форму, только сапоги и портупею не забудьте. Буду вам очень обязан.

Что значит двухгодичник… Кадровый офицер сказал бы просто: «Белосельский, за формой — мухой!» Я взял у Малахова ключ и скатился по лестнице вниз.

Конечно, мне хотелось помочь лейтенанту, но еще больше радовался возможности хоть немного побыть одному. Уже много дней я не выбирался на свой «Остров свободы». То набегали срочные дела, то шли бесконечные дожди, то еще что-то… А я жутко устал от многолюдья.

Мимо казармы деловито хромал Микторчик. Я не успел свернуть за угол, и он вцепился в меня, как энцефалитный клещ. Разумеется, Сашка был в курсе и полностью на моей стороне. От всей души. И он не просто сочувствовал, он покровительствовал мне…

— Ты, Белосельский, не тушуйся. Если что, я кое-кому шепну словечко… Везде есть свои кадры.

— Ладно, Сашка, не бери в голову. Обойдусь.

— А Вовочке досталось — будь здоров! Хутор на него тра-та-та-та… и лычки сниму, и пято-десято — замкомвзвода называется! Солдат, мол, не лопух, сам не вырастет, его воспитывать надо… А Вовочка, как партизан на допросе: «Я виноват и кранты. Больного солдата дневалить поставил…» Вот гад, а? Он же права не имел тебя больного в суточный брать!

Я остановился. Мне стало не до Сашки. Мне еще надо было переварить услышанное.

— Слушай, Микторчик, хромай в другую сторону. Зуев ни при чем, я здоров как бык.

— Ты чего, Иван? Я же тебе, как другу…

Обратите внимание, комиссар, круг моих друзей заметно расширяется, но от количества я, кажется, начинаю терять в качестве. Я побежал, надеясь отделаться от него, но Сашка бежал рядом со мной, тяжело прихрамывая. Новостей у него скопилось много и он торопился выложить их, пока не перезабыл.

— В штабе офицеры говорили, что Хуторчук с женой…

Я рванул, как на стометровке. Сашка подпрыгивал сзади и ныл:

— Иван, подожди! Не беги…

Он мог, при желании, и перегнать меня, но от клуба навстречу нам шел начальник штаба. Хромать при такой скорости было трудно, и Сашка отстал.

Я не успел мысленно выразить майору Черемшанову благодарность за избавление, как из контрольно-пропускного пункта явился миру собственной персоной наш ротный, капитан Дименков. Вот непруха, слов нет!

— Белосельский? Куда вы направились?

Я рубанул шаг и отдал честь по всем правилам. Даже Зуев высоко оценил бы мою выправку, если бы видел.

— В офицерское общежитие, товарищ капитан. По поручению командира взвода, лейтенанта Малахова.

И уставился на него преданным взором. Громы планетные! Отпустил бы поскорее! Но он молчал и смотрел на меня исподлобья маленькими темными глазками в красноватых морщинистых веках. Я вдруг почувствовал, что ротный меня терпеть не может. Неприязнь жила в чересчур пристальном взгляде, точно он разглядывал инородное тело. В плотно сжатых бесцветных губах, да и во всей его сутулой высохшей фигуре. Он разглядывал меня так, словно предвидел во мне причину будущих неприятностей. И еще, голову готов дать на отсечение, ему хотелось узнать, что за поручение дал мне лейтенант, но спросить именно у меня не мог. Я мог бы ему помочь, но мне было не до него — своих переживаний выше макушки.

— Товарищ капитан, разрешите быть свободным?

— Подождите, Белосельский. Что произошло на тренировке?

Как славно! Весь полк жужжит, а ротный ничего не знает. Где же он был? Я солнечно улыбнулся ему и заверил:

— На тренировке ничего не произошло, товарищ капитан.

— А пожар?

— Пожар был не на тренировке, товарищ капитан, а на станции, возле железнодорожных путей.

Он улыбнулся. Представляете, комиссар? От его улыбки в пору было в кустах прятаться.

— Не стройте из себя Швейка, Белосельский. Что за пожар? Доложите подробнее.

Я мысленно обругал себя всеми отрицательными эпитетами. Пижон! Лейтенант ждет, а я развлекаюсь…

— Бензовоз горел. Мы потушили, и все.

— Так… Пострадавшие есть?

— Степанов. Но начальник медпункта сказал, что дней через десять все заживет. А так все целы и здоровы.

Дименков собрал кожу на лбу гармошкой и покивал. Не мне, конечно, своим мыслям. Что-то они у него были не очень веселыми.

— Идиотизм, — пробурчал он, — сроки поджимают, каждая пара рук… — Но, взглянув на меня, опомнился и бросил: — Идите.

— Есть, товарищ капитан!

Я проскочил через КПП и облегченно вздохнул: пронесло! Не знаю почему, комиссар, но когда Дименков что-то говорит, меня просто подмывает поступить наоборот. Практически он ничего плохого нам не сделал. Не торчит без конца в расположении роты, не излишествует в словах, не злоупотребляет разносами. Ну, зануда, неприветлив — это да. Слова доброго от него не дождешься, но и плохими не разбрасывается. Только по делу… Правда, злопамятен и не любит менять раз сложившееся мнение о человеке. Но это беда многих начальников с большими полномочиями и малой культурой. Помните ваш любимый анекдот: человек звонит по телефону: «Попросите Надю. Нет дома? И тем не менее…» Так и у меня получается — лично мне, в принципе, плохого не сделал, и тем не менее… Может, это биологическая несовместимость? А, ладно. Нам с ним детей не крестить. Через полтора года сделаю дяде ручкой: оревуар, месье, чао! И начнется у меня настоящая жизнь!

Старший лейтенант Хуторчук был дома. Я еще в коридоре услышал, как он что-то напевает без слов, и постучал.

— Алло! — крикнул Хуторчук. — Кто у телефона?

Я открыл дверь и бодро отрапортовал:

— У телефона рядовой Белосельский. Прибыл по поручению…

— Отставить. Скажи своими словами.

— У лейтенанта обгорел китель, а его вызывает полковник. Просил принести полевую форму.

Когда я вошел, Хуторчук лежал на кровати, обложенный раскрытыми книгами со множеством закладок. На его груди покоился мраморной плитой толстенный том. Хуторчук сложил свой книжный фонд грудой вдоль стенки и встал.

— Наслышан о вашем легендарном рейде. Но мимоходом. Гони подробности.

Пока он доставал из шкафа полевую форму и портупею, вытаскивал из-под кровати сапоги, я рассказал ему все, что уже рассказывал вам.

— Конец света! — кратко резюмировал он. — Не растерялись, воины, — хвалю!

Я взял аккуратно свернутую форму и шагнул в двери.

— Белосельский, вы ничего не хотите у меня спросить?

Я почувствовал, как полыхнули мои несчастные лопухи. Конечно, у меня был вопрос и именно к нему, только он-то откуда узнал?

— Хочу.

— Валяй.

— Почему вы меня не наказали? Виноват я, а не сержант.

Он улегся и закинул руки за голову. Супермен-интеллектуал в часы досуга. А я стоял над ним нелепым вопросительным знаком — в одной руке сверток с одеждой, в другой лейтенантовы сапоги восемьдесят пятого размера. И ждал, пока их благородие соизволят оторвать глаза от потолка.

— Можете быть свободным, товарищ Белосельский, — сказал он и покосился на меня смеющимся синим глазом.

Я разозлился. Что за дела?

— Я не получил ответа, товарищ старший лейтенант.

— Зато я его получил. В твоем вопросе. И рад за тебя, Белосельский. А теперь — мухой!

Что я говорил, комиссар? Сразу видно — кадровый. Я уже закрывал за собой дверь, когда услышал негромкое:

— Кстати, Белосельский…

Он по-прежнему лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

— Кстати, Белосельский, на том месте, где стоит казарма, во время войны стоял медсанбат для тяжелораненых… Дневальный находился примерно на том же месте, где у тумбочки дневалил ты, только этажом ниже… И тоже уснул. Диверсанты вырезали вхолодную почти весь госпиталь. Четыреста человек… За городком на берегу стоит памятник. Ну, а теперь беги.

И я побежал.

Глава XXI

— Разрешите, товарищ полковник?

— Заходите, лейтенант, мы вас ждем.

Малахову почудился в словах командира упрек. Он вспыхнул, как всегда, мгновенно и до корней волос и, зная за собой эту несчастную способность краснеть, как девица, готов был провалиться сквозь пол. Неловкость Малахова усиливалась еще и тем, что, когда они вернулись после пожара в полк, Дименкова на месте не оказалось и он вынужден был, как бы через голову ротного, докладывать дежурному по полку. А теперь этот вызов к полковнику…

В кабинете кроме командира находились замполит и начальник штаба. Груздев сидел, расставив ноги, и наслаждался покоем в персональном кресле, а майор Черемшанов напротив него за приставным столом, и оба смотрели на Малахова с приятным удивлением.

Полковник встал и сделал два шага навстречу Малахову. Они были примерно одного роста, оба темноволосые, спортивные, но в отличие от подтянутого до щегольства полковника, Малахов и в военной форме выглядел безнадежно штатским.

— Прочел ваш рапорт, — Муравьев улыбнулся, — оценил стиль и действия. Благодарю за службу.

— Спасибо, товарищ полковник, — смущенно сказал Малахов, но, увидев полные священного ужаса глаза Черемшанова, спохватился: — Служу Советскому Союзу!

Полковник удовлетворенно кивнул и оглянулся на замполита и начальника штаба, точно приглашал всем вместе полюбоваться, как на глазах растет лейтенант.

— Что у вас с головой?

— Пустяк, товарищ полковник. Через день и следа не останется.

Муравьев показал на стул и сказал:

— Садитесь, Борис Петрович. Есть предложение поощрить ваших солдат. Кого считаете достойным?

— Отлично проявили себя солдаты, — довольно пробасил Груздев, и по его тону Малахов понял, кто внес предложение о поощрении. — Обязательно надо отметить. Это прекрасный пример исполнения долга.

Малахов внутренне сжался. Разговор не застал его врасплох, но он предвидел, что его точка зрения не понравится командованию. И поэтому спросил резче, чем было нужно:

— Орденами наградить?

— Зачем же? — удивленно спросил Груздев. — Можно ограничиться внеочередным отпуском Степанову, а остальным благодарность перед строем.

Полковник взял из стаканчика карандаш, задумчиво покрутил его в пальцах. В вопросе Малахова было непонятное сопротивление, и он не знал, как на него реагировать.

— Объяснитесь, Борис Петрович, — наконец сказал он и откинулся на спинку стула, дав понять, что готов слушать.

Малахов перевел дыхание, стараясь побороть волнение. За время службы он вполне оценил расстояние между командиром взвода и командиром полка. Но пугала его не дистанция, пугала неизвестность — захотят ли понять?

— Человек обязан хорошо работать, — заранее ожесточаясь, сказал Малахов. — Я считаю, что поощрять надо только исключительные заслуги, не входящие в рамки штатных обязанностей.

— А тушение пожаров входит в штатные обязанности взвода, я правильно понял? — спросил Груздев, неприятно задетый, что Малахов отказывается от благодарности, о которой лично он хлопотал перед командиром.

— Входит, товарищ подполковник. Я сегодня уже говорил моим солдатам, что тушение пожаров, спасение людей, предотвращение аварий — обязанность каждого гражданина, а солдата в особенности.

— Позвольте, Борис Петрович, вы вообще против системы поощрений? — с недоумением спросил Муравьев.

— Нет, конечно. Но я за то, чтобы хорошая работа, выполнение солдатом своего долга было нормой, а не исключением.

— Точно! — воскликнул Черемшанов. — Извините, товарищ полковник. Я согласен с Малаховым. Этак мы скоро начнем награждать за то, что человек не опаздывает на работу.

Груздев выбрался из своего кресла, обошел стол и сел рядом с Малаховым, положив руку на спинку его стула.

— Борис Петрович, только не обижайся, ты любишь своих солдат?

Малахов пожал плечами. Если бы он находился у себя в институте среди коллег, то сказал бы, что вопрос поставлен некорректно. Он обязан, как командир, с равной долей заботы и справедливости относиться ко всем без исключения, но любить по обязанности нельзя.

— Нет, конечно. У меня во взводе не девушки, а вполне бородатые мужики. Скажу так: ко многим я отношусь с большим уважением.

Груздев убрал руку и, достав пачку сигарет, положил ее перед Малаховым на стол.

— Куришь?

— Спасибо, нет… Спорт, знаете ли…

— Вот и хорошо… Послушай, Борис, мы хотели отметить твоих солдат за, допустим, неординарные действия…

— Если бы пожары возникали ежедневно, то их тушение считалось бы ординарным делом, — сказал, посмеиваясь, Черемшанов.

— Подожди, Сергей Сергеевич, — нетерпеливо отмахнулся Груздев. — Ты, Борис, отказался считать действия солдат исключительными. Ладно. Допустим, мы с тобой согласились. На каких примерах тогда ты собираешься их воспитывать? Готовить к будущей жизни в нашем обществе? Ты, надеюсь, понимаешь, что задача армии на сегодняшний день не однозначна?

Малахов посмотрел в стол. В светлом полированном дереве отразилось его лицо с куском пластыря на лбу. «Философ с этикеткой, — подумал он невесело. — Ничего, сейчас тебе еще одну приклеят…» Некстати этот разговор, совсем некстати. Он еще и сам для себя не успел сформулировать многое. Так, общие мысли, родившиеся во многих спорах с Виталием. Вот кого бы сейчас сюда!

Малахов поднял голову и посмотрел на командира. На твердом скуластом лице Муравьева с темными подвижными бровями не было никаких эмоций. Он внимательно наблюдал за Малаховым и ждал. Вот разве что ожидание было в его глазах… Малахов снова заволновался.

— Я тоже не раз думал об этом. Вернее, мы с Виталием… Простите, со старшим лейтенантом Хуторчуком много на эти темы переговорили…

— Не волнуйся, Борис, мы тебя не торопим, — мягко сказал Груздев, — говори все, что думаешь.

— Вы не так меня поняли, — сказал Малахов и потер лоб. Ранка зудела, и ему все время хотелось снять наклейку. — Я волнуюсь по другому поводу. Видите ли, мы так много говорили об этом с Виталием, что мне сейчас трудно разделить свои и его мысли… Мне как раз думается, товарищ подполковник, что роль армии была, есть и будет однозначной. Не для будущей мирной трудовой жизни мы готовим солдат, а для того чтобы два года каждый был ежесекундно в высокой боевой готовности…

Малахов замолчал, смущенный своей категоричностью. Хоть он и увлекся, но подспудно все время помнил, с кем говорит.

— Интересно, — сказал Груздев, — разве армия не единое целое с нашим обществом?

— Армия — часть общества, которая выполняет строго отведенные ей функции. Вот вы говорили — воспитывать… Да, безусловно. Командир обязан подмечать именно те черты в солдате, которые будут способствовать воспитанию бойца… Видите ли, на мой взгляд, армия не должна подменять семью, школу и родной завод. Иначе она начнет распыляться и потеряет свои задачи…

— Малахов, в тебе погибает теоретик! — воскликнул Черемшанов, сам большой любитель философских споров. — Почему в гости не зовете? Теперь сам приду — не отвертитесь.

— Будем рады, товарищ майор, — сказал Малахов и посмотрел на погрустневшего Груздева. — Вы спросили, товарищ подполковник, люблю ли я своих солдат? Я ответил, что многих уважаю. Есть среди них и недостойные уважения, но все они для меня живые… Хотя я уверен, что командиру нельзя срастаться с солдатами… Получится папа и куча детей. Далеко не всякий отец сможет послать под танк своего сына с гранатой… Помните фильм «Горячий снег»? Поэтому я не думаю о их будущем, товарищ подполковник. Я хочу сегодня сделать их боеспособными, с осознанным чувством долга.

— Что в лоб, что по лбу, — сказал Черемшанов, — толковый солдат и на гражданке будет толковым.

— Лейтенант, вы из этих соображений тренируете своих понтонеров на Леопарде? — негромко спросил Муравьев.

Все это время он сидел молча, не меняя позы, и только по выражению глаз Малахов мог, хотя бы приблизительно, угадать реакцию командира.

Малахов поднялся.

— Так точно, товарищ полковник. Но это не моя идея, а старшего лейтенанта Хуторчука.

— Насколько я вас понял, обучение вождению — первый этап. Сформулируйте конечную задачу.

— За два года в пределах одной части можно подготовить специалистов широкого профиля… Чтобы в боевых условиях, даже с половинным составом подразделение могло выполнить свою задачу.

— Правильно мыслишь, Малахов, — сказал Черемшанов, — я тоже считаю, что узкая специализация для армии вредна.

— Ну что ж, Борис Петрович, мы с интересом выслушали вас, — Муравьев улыбнулся и встал. — Вопрос о поощрении солдат мы обсудим и известим вас о принятом решении. Благодарю вас, вы свободны.

Когда Малахов ушел, офицеры еще некоторое время сидели молча. Муравьев задумчиво чертил что-то на листе бумаги. Черемшанов смотрел в темное окно и улыбался, то ли своему отражению в стекле, то ли мыслям, а Груздев печально курил, держа в руке пепельницу.

— Что загрустили, Владимир Лукьянович? — спросил Муравьев.

— Жалко мальчишку…

— Какого мальчишку? Лейтенанта? Какой же он мальчишка?

— Толковый.

Морщась от дыма, Груздев затушил сигарету и поставил пепельницу подальше от себя.

— Потому и жалко, что толковый. Ведь готовый замполит! Я бы его в Академию подготовил… Так ведь не останется он в армии, уйдет. Вот беда…

Черемшанов встал.

— Опять засиделись до ночи… А толковые, Владимир Лукьянович, на гражданке тоже нужны. Там их, говорят, дефицит.

Груздев взглянул на него из-под насупленных бровей.

— Я, Сергей Сергеевич, всю свою жизнь в армии. И о ней, родимой, всегда в первую очередь думаю. В этом вопросе от меня объективности не жди.

Из штаба Груздев и Черемшанов вышли вместе. Роты с песнями возвращались с вечерней прогулки. Над территорией полка из конца в конец футбольным мячом перебрасывалась строчка:

— Маруся от счастья слезы льет…

— Вы слышали, Малахов со своим взводом песню о понтонерах сочиняет, — сказал Черемшанов с некоторой долей гордости: знай, мол, наших.

— Костьми лягу, а не дам уйти, — сердито сказал Груздев и с силой вдавил каблук в подмерзшую землю. Тонкий ледок хрустнул с обиженным звоном.

— Мар-руся от счастья слезы льет! — рявкнула сотня здоровых глоток у входа в казарму.

Черемшанов засмеялся.

— Слышали, комиссар? Может, и вы еще будете от счастья слезы лить. Не отчаивайтесь. Рядом с ним железный мужик Хуторчук. Этот и монашенку сагитирует… Владимир Лукьянович, я все хотел вас спросить, да не с руки было. Говорят, вы то ли рассказы, то ли мемуары о войне переписываете. Это правда?

Груздев от неожиданности чертыхнулся.

— Как ты узнал?

— Я начальник штаба. Если я не буду знать все, что происходит в полку, меня надо гнать с должности. Так пишете?

— Пишу, — буркнул Груздев.

А он-то был уверен, что никто, кроме командира, не знает… Хотя и командир тоже от кого-то узнал.

— Признавайся, ты командиру доложил?

— Он мне. Клянусь! Вы же знаете, я по должности веду исторический формуляр полка. Ну… в общем, сначала по должности, а потом увлекся. За живое взяло. Недавно в архиве интереснейший документ времен блокады раздобыл… Дневник командира мостостроительного батальона. Показал командиру, а он говорит, что вас это тоже заинтересует как замполита и как писателя…

— Писателя? Он так и сказал?

— Буква в букву…

Груздев чуть не налетел в темноте на сосну, споткнулся о толстый корень и упал бы, но Черемшанов успел подхватить его.

— Попадание в яблочко, комиссар? — невинным голосом спросил он.

— Тебе бы только посмеяться, гусар…

Они остановились возле груздевского дома. Черемшанов жил в соседнем, и в окнах его квартиры на втором этаже не было света. Черемшанов расстроенно вздохнул.

— Катя уложила сынишку да и сама прилегла… Вот так и встречаемся, комиссар.

— Сергей, пошли ко мне. Свет Петровна нас покормит, а я, так и быть, кое-что тебе покажу, если интересно…

Черемшанов еще раз оглянулся на свои окна.

— Ладно. Семь бед — один ответ. «Интересно» не то слово.

Светлана Петровна мела пол в коридоре. Черемшанов смущенно застыл в дверях. Единственный человек в полку и его окрестностях, которого он стеснялся, была Светлана Петровна. Остальных или уважал или вовсе не принимал в расчет.

Светлана Петровна протерла полой кофточки очки, водрузила их на нос, подтолкнула пальцем и спросила:

— Вас там не продует? Или боитесь за свой портфель?

Черемшанов взглянул на свой раздутый портфель и ударил себя рукой по лбу.

— Бомба? Или связка гранат? — поинтересовалась Светлана Петровна.

— Хлеб, — простонал Черемшанов, — обещал Кате к обеду принести…

— Ништо. Нас этим не удивишь, верно, отец? Как там делишки насчет картошки?

Груздев деловито переобувался, не обращая внимания на реплику жены. Картошка вещь, конечно, серьезная и даже необходимая, но когда за ней ходить? Разве в воскресенье? Дудки-с, Свет Петровна, в воскресенье конференция, а потом… Да и зачем она? Один крахмал и никаких витаминов… Обойдемся и без картошки. Худеть надо, матушка, худеть. Он поставил сапоги в угол и потребовал:

— Давай корми нас, Свет Петровна. Мы с Сергеем здорово проголодались.

— Почему вы так задержались? — спросила Светлана Петровна, накрывая на стол. — Тоже пожар тушили?

— Раздували, так будет точнее, верно, Сергей? И горит он теперь ясным пламенем… Петровна, чур мне горбушку!

Черемшанов, частый гость Груздевых, по-хозяйски заварил чай одним ему известным способом, по-сибирски, поставил его настояться под ватным петухом и сел к столу.

— Знаете, Владимир Лукьянович, думаю я, что Малахов во многом прав. Мне нравится ход его мысли.

— А какой у него ход? — спросила Светлана Петровна, нарезая пирог с капустой.

— Интересный. Мыслит он правильно, но, как все увлекающиеся и неопытные, несколько однобоко.

— Не осветил роль замполита? Или недопонял?

— Петровна, не ехидствуй. А роль замполита, мне кажется, по-настоящему еще нигде и никем освещена не была. Хотя многие пытались. Чтобы освещать — надо ее по-ни-мать, матушка. А большинство путает замполита с парторгом… Это далеко не одно и то же.

— Разве? — невинно спросила Светлана Петровна.

— Ну ты-то должна знать! Не стыдно? Ладно, ладно, не обижайся. Понимаешь, когда-то, на заре нашей власти, комиссары были вынуждены объяснять политические азы неграмотным, забитым солдатам. И командирам из бывших. Сейчас ситуация иная. Вся наша жизнь — это политическое воспитание. Солдаты приходят в армию комсомольцами, после десятилеток… Посмотри, у нас в полку треть личного состава — студенты вузов с двумя, а то и тремя курсами… Поэтому и роль замполита стала иной. Наряду с политической работой основной задачей является создание в подразделении устойчивого дружественного психологического настроя, поняла? Как бы тебе точнее сказать… — Груздев задумался в поисках примера. — Вот! Замполит в полку, как масло в механизме, которое снижает коэффициент трения и повышает степень надежности…

— Ух ты! — воскликнул Черемшанов. — Даете, комиссар!

— А ты как думал? Убери масло из двигателя, и он через два часа полетит! Сегодня даже буржуазные военные круги признают, что для армии низкое моральное состояние войск опаснее, чем недостаток боеприпасов. Сейчас, когда наша армия выполняет не столько защитную, сколько сдерживающую, блокирующую агрессора миссию, роль замполита в подразделении неимоверно повышается. И ответственность тоже.

Он залпом выпил стакан остывшего чая и улыбнулся.

— Никуда вам, други, от замполита не деться. Вот уеду в отпуск — вы все без меня перецапаетесь.

— Ни за что! — серьезно сказал Черемшанов. — Обещаю свято хранить ваши заветы. Кстати, о заветах… Вы обещали мне кое-что показать. Не передумали?

— Нет, нет. Свет Петровна, задание выполнено?

— Так точно, командир. Нести?

— Неси. Я хочу показать тебе, Сережа, последнюю работу. Предыдущие я делал в виде рассказов, по памяти. В общем, литературно обрабатывал. Что-то добавлял от себя, что-то опускал в интересах сюжета. А эта, как живое слово. Есть у меня один близко знакомый человек — Юрий Евгеньевич Бабин. Полковник в отставке. Сейчас преподает в Ленинградском университете. Этакий высоченный мужик с низким командирским баритоном. Человек тонкий, наблюдательный… рыбак, охотник, знаток старинного и современного огнестрельного оружия. Я его на днях разговорил и точно, слово в слово, записал… Получилось как бы от первого лица: безыскусственно и просто. Вот посмотри, я так и назвал их: «Эпизоды из жизни сапера».

Черемшанов уселся поудобнее и раскрыл папку.

Эпизод первый

(о пользе смекалки)

На Волховском фронте, в его северной части, примерно южнее Мги, надолго сложилась неприятная для нас обстановка. На карте этот участок выглядел горлышком бутылки. Фашисты заняли господствующие высоты и здорово укрепили «горлышко».

Распечатать эту подлую бутылку нам не удавалось ни в сорок первом, ни в сорок втором году. Инженерные сооружения фашистов в ту пору были намного сильнее нашей огневой мощи.

Дело в том, что фашисты гораздо раньше нашего догадались не зарываться в землю, а строить деревоземляные заборы с амбразурами. Из-за этих заборов нам было трудно не только прорвать оборону, но и взять языка. А язык был нужен. Во что бы то ни стало. Тогда мы придумали такую операцию. Выбрали место, где расстояние между нашими и фашистскими укреплениями было ближе, но и мертвое пространство чтобы тоже было. Мы решили вытащить «языка» через амбразуру.

Прежде всего мы долге и внимательно наблюдали за облюбованным участком. Что такое фашист? Фашист — это «орднунг ист орднунг»: раз и навсегда заведенный порядок. Было установлено, что в определенное время они все уходят на обед. Остается только дежурный пулеметчик.

Обычно «языков» берут ночью. Это стало классикой. Но ночью у них повышенное боевое охранение, а в небе просто гирляндами висят осветительные ракеты — читать можно.

Мы решили взять дежурного пулеметчика — «языка» — среди бела дня, когда они уйдут на обед. Это было необычно, и мы надеялись, что в самой этой необычности залог успеха.

Ночью мы проделали проход в минном поле, и четыре человека подползли к забору противника, протянув за собой двойной провод из наших окопов, и улеглись под забором между амбразурами. Здесь мы пролежали с ночи до обеда, как говорится, «не пимши, не емши и не куримши…». И, по возможности, не «дышамши».

Когда фашисты ушли на обед, двое наших перемахнули через забор, ворвались в землянку и хотели взять пулеметчика. Но он оказался таким крепким — мясник из Франкфурта-на-Майне, — что вдвоем совладать с ним мы не смогли. Тогда к нам перелез третий и только втроем удалось протащить его через амбразуру, выбросив предварительно пулемет. Надо сказать, что мясник сопротивлялся до последней минуты — поджал ноги к животу, попробуй просунь его в амбразуру… Пришлось ножом уколоть его в окорок.

На этих двух проводах, что мы притащили с собой, «языка» поволокли к нашему переднему краю. Причем волокли не мы, а из окопов передового охранения. Трос тянули руками солдаты.

Когда фашисты разобрались, что к чему, то открыли такой огонь, что двум нашим разведчикам пришлось еще одну ночь пролежать под забором. Но «язык» был взят, взят при помощи солдатской смекалки.

Эпизод второй

(плата за ошибку)

Война — это та же работа. Если плохо делаешь свою работу, то расплачиваешься жизнью. Особенно у минеров.

Кто плавает сейчас по Беломоро-Балтийскому каналу, даже не представляет, что канала после войны не было. Так, узенький ручеек, который и ребенок мог перепрыгнуть.

В течение трех лет по каналу проходил передний край, и долбали его три года и мы, и фашисты. В результате обрушились все песчаные стены и канал стал несудоходным.

Обе стороны были буквально начинены минами. Они лежали в четыре яруса: мины натяжного действия, на самой земле и зарытые в землю — одни глубоко, другие мелко.

На финские минные поля, естественно, никакой документации не было, то есть не было карт минных полей. А на наши минные поля документация была, но она совершенно не соответствовала действительности. Во-первых, схема — это для штаба, а в натуре совсем другое дело. Война все-таки шла… Во-вторых, было много мин самодельных, солдатской выдумки.

Когда мы начали разминировать, было много подрывов. Люди гибли не только из-за мин, созданных солдатской смекалкой, но и из-за финских пластмассовых мин — мыльниц, как мы их называли. В этих самых мыльницах не было магнитных частей, и поэтому их не брал миноискатель.

Опыта разминирования в таких масштабах и такой плотности у нас не было, но минеры гибли, и нужно было искать не только причину, но и выход из создавшегося положения.

Мы стали думать: когда больше всего подрывов? Оказалось, перед обедом и в конце рабочего дня — перед ужином. Следовательно, люди чаще ошибаются, когда они устают и голодны. Тогда мы ввели двухсменную работу. До этого мы работали от зари до зари. Солдаты перестали подрываться, и сразу подскочила производительность, хотя в одну смену людей теперь работало вдвое меньше.

Как-то мы приехали проверять один из участков лейтенанта Смирнова. Идем по давно разминированному полю, вдруг сзади взрыв и тут же другой… Я обернулся. Вижу, Смирнов лежит покрытый землей, и земля эта дымится… Выяснилось, что он наступил на мыльницу, а когда падал, то левым боком упал на вторую мыльницу…

Оказалось, что по нашим тылам шастали диверсанты и ставили мины на очищенные участки. К сожалению, мы по-настоящему не придали этому значения.

Дорога Петрозаводск — Сортавала была нами полностью разминирована. Уже несколько дней шла по ней наша техника. А потом вдруг начала подрываться. Представляете, как красиво мы выглядели перед командованием? Да если бы только в этом было дело! На дороге-то подрывалась наша техника…

Оказалось, что когда мы разминировали, то, вынув взрыватель, складывали мины на обочине. Взрывать их было некогда, вывозить некуда. А диверсанты вставляли взрыватели и ставили эти же мины на дорогу. Те самые диверсанты, которые разбрасывали мыльницы по разминированным участкам.

Нельзя было в таком деле жалеть время, надо было уничтожать мины. Ведь мы же слышали о диверсантах, но не придали этому значения. Высока цена ошибки на войне.

Эпизод третий

(авторитет командира)

В ноябре сорок первого года я учился на ускоренных инженерных курсах. Здесь готовили офицеров разных специальностей. За три месяца нас научили многому, но мне ни разу не пришлось увидеть за время учебы вражескую мину. Я учился топографии…

Когда я после курсов прибыл в часть, меня назначили командиром взвода саперов и сразу же дали задание: разминировать поле и взять «языка». Я уже говорил, что ни одной вражеской мины и в глаза не видел.

Задание можно решить двумя способами: пойти самому или послать подчиненных. При моем «опыте» было соблазнительно послать подчиненных. Но я же молодой взводный, мне нужно было завоевать уважение солдат, утвердить свое нравственное право быть командиром.

Со слов бывалого человека я знал, что у немцев есть прыгающие мины с таким взрывателем, что если взять гривенник, вставить его в какую-то прорезь на взрывателе и повернуть, то мина как бы выключится… Потом этот взрыватель можно отвернуть и уничтожить. В моем взводе этой прыгающей немецкой мины тоже еще никто не видел.

Я так боялся встречи с этой миной, что она не попалась мне ни тогда, когда мы шли к минному полю за «языком», ни на обратном пути. Но за живое меня взяло.

Днями позже я и еще один взводный, мой товарищ и сокурсник, спо́лзали на передний край, нашли две шпринг мины и, выгнав всех из дома, занялись самостоятельным изучением этих прыгающих мин.

Конечно, было страшно — мы могли запросто взлететь к небесам. Но еще страшнее было бы, если бы меня, молодого командира, спросил мой сержант: «Вы знаете эти мины?» Разве мог я ему ответить, что не знаю?

Эпизод четвертый

(о пользе образования)

Петрозаводск освободили в 1944 году. Он был буквально напичкан минами. Немцы заминировали не только каждый дом, но и каждый бугорок, чуть ли не каждое дерево. Что делать? С фронта саперов не снимешь, а своих нет. Тогда Обком партии вместе с командованием решили организовать курсы минеров.

Вопрос был решен так: мы, то есть фронтовые саперы, обучим группу специнструкторов, а они уже будут учить других. Нам собрали группу из офицеров пограничников и несколько человек из местного населения. Что-то вроде дружинников. Мы обучили их всему, что знали сами.

Среди наглядных примеров, которые мы им демонстрировали, чтобы подавить у них минобоязнь и подготовить психологически, был пример с противотанковой миной. Мы говорили: «Противотанковые мины для человека не опасны», брали настоящую мину, ставили на предохранитель и становились на мину ногами. Она, естественно, не взрывалась.

И вдруг… На одних занятиях, которые проводил офицер пограничник, происходит взрыв. Почти вся группа обучающихся погибла, осталось только несколько раненых.

Что же произошло? Пограничник собрал свою группу и сказал: «Эта мина для человека безвредна». Положил мину на пол и начал на ней подпрыгивать. Прыгнул раз, второй, а на третий… Хотя видел, что мы на мине не прыгали.

Дело в том, что сами минеры привыкают к тому, что противотанковая мина человеку не страшна. Мина эта рассчитана на статическую нагрузку. Пограничник весом примерно сто килограмм прыгнул на полметра, и… мина получила динамическую нагрузку уже в двести пятьдесят килограмм. Мы-то были уверены, что он достаточно грамотен.

Черемшанов закрыл папку и задумался. Груздев покосился на притихшую в уголке за холодильником Светлану Петровну и закурил.

— Что скажешь? — обеспокоенно спросил он.

Черемшанов был необычно серьезен и молчалив. Груздев в нетерпении затоптался по кухне. До сих пор он никому, кроме Светланы Петровны и Ксюши, не давал читать свои работы и даже не предполагал, как это страшно — отдавать на суд…

— По-моему, интересно. Поучительные истории, — сказал наконец Черемшанов и неловко улыбнулся. — Я плохой судья по литературе, Владимир Лукьянович, но мне нравится, что без прикрас, как есть в жизни. И подумать есть о чем… Я бы на этих историях построил беседы с личным составом.

Груздев обрадовался и победно взглянул на Светлану Петровну, словно она была не его болельщиком, а критиком.

— Значит, есть простор для мысли, Сережа? Это славно! Этого мне и хотелось больше всего, понимаешь? Подожди, я тебе сейчас еще кое-что покажу…

В коридоре раздался хлопок двери, стук брошенной на пол сумки с книгами, и в кухню вошла замерзшая Ксюша. Она прислонилась плечом к косяку двери и сказала жалобно:

— Роди-ители, как у вас хорошо… Тепло, и пахнет вкусненьким…

— Господи! Откуда ты? — спросила Светлана Петровна.

— Из Австралии.

Ксюша подошла к плите и стала греть над чайником руки.

— Нормально ответить матери не можешь? — грозно вопросил Владимир Лукьянович.

— Могу, — не оборачиваясь, сказала Ксюша, — на нормальный вопрос. Как по-вашему, откуда я могла приехать?

Ксюша налила в чашку чая, взяла из блюда на холодильнике кусок пирога и села за стол. Все молча смотрели на нее. Внезапно Ксюша сморщила нос и чихнула.

— Ничего не понимаю, — удивленно сказала она. — Я ехала домой, замерзла, как… как часовой в степи…

— Так поздно? Одна? — возмущенно сказал Груздев.

— Разве домой только днем можно приезжать?

Черемшанов рассмеялся и встал.

— Я пойду, Владимир Лукьянович. Действительно, поздновато засиделись, особенно для вполне женатого мужчины. Ксюша, если начнут бить — беги к нам. Спрячем.

— Сразу и бить, — проворчала Светлана Петровна и чмокнула Ксюшу в щеку, — бр-р, какая холодная… А, может быть, и стоит, как думаешь, девица Груздева?

Черемшанов подмигнул Ксюше веселым глазом, приподнял пальцем кончик своего веснушчатого носа, дескать: не боись, держи нос выше! И вышел. Груздев пошел его провожать.

Светлана Петровна подсела к дочери.

— У тебя все в порядке? Ничего не случилось?

Ксюша снова чихнула. Чих прозвучал возмущенно и обиженно.

— Мам, да вы что? Ничего у меня не случилось. Просто завтра у нас всего одна пара, вот я и смылась… Суббота же завтра, мама. Ты что, забыла?

Владимир Лукьянович еще из коридора услышал слово «суббота» и насторожился.

— Суббота? — подозрительно спросил он. — Значит, еще одна суббота?

— Ты их коллекционируешь? — спросила Светлана Петровна.

— С некоторых пор.

— А ну пойдем выйдем, солдатик.

Светлана Петровна взяла мужа за руку и увела в комнату.

— Ну-ка отвечай, солдатик, на что намекал? — шепотом спросила она.

— Я не намекал, — начал было Владимир Лукьянович в полный голос, но Светлана Петровна испуганно прикрыла ему рот рукой.

— Тише! Гремишь на всю квартиру, как полковой барабан! — сердито сказала она вполголоса. — Что ты пристал к девчонке?

— Ты же ничего не знаешь…

— Я все знаю. Чем тебе не нравится Малахов?

— Малахов мне как раз нравится, — зашептал было Владимир Лукьянович, но не удержался и забасил: — Да ну тебя к дьяволу с дурацкой конспирацией! Не умею я шептаться за спиной!

Светлана Петровна села на диван, подобрала под себя ноги и сказала печально:

— Эх ты, замполит… Все видишь, все слышишь, все понимаешь, когда касается твоего полка… А то, что твоя дочь стала взрослой, так и не заметил. Долго собираешься ее за ручку водить?

Глава XXII

— Па-адъем! — пропел Виталий. — Вставай, ученый лейтенант! Откр-рой для физзарядки взоры!…

Малахов проснулся, но в первые минуты пробуждения сознание не включалось. Он уже сидел на кровати, а голова клонилась к подушке, в теплую ямку. И сапоги натягивал, клонясь к подушке… Только после ледяного обливания почувствовал себя человеком.

— Как думаешь, что сегодня на завтрак? — спросил он с пробудившимся интересом к жизни.

— Убойное средство номер один — пшенная каша с мясом.

— Откуда знаешь?

Хуторчук кивнул на открытую форточку. Под ними на первом этаже была офицерская столовая.

— Этот запах преследует меня с детства.

Виталий, как всегда, был готов к труду и обороне задолго до Малахова. Поэтому и ставил будильник на десять минут вперед. Его отец, военный инженер во втором поколении, готовил сына к мужественной жизни по рецепту собственного отца, со всей суровостью и бескомпромиссностью убежденного человека.

— Двинули в столовую, — сказал Хуторчук, — я еще должен успеть видеозапись взять.

Деревянная лестница общежития непрерывно грохотала, то короткими, то сдвоенными очередями. Жильцы один за другим выбегали из комнат и неслись по одному маршруту: столовая, подразделение, плац.

— Кино будешь крутить? — спросил Малахов, вешая шинель на железную стойку у входа в столовую.

— Буду. Вместо тренажера. Надо уже готовить орликов к наводке моста в зимних условиях. Буду спрашивать с опережением действий на экране. Тут же и проверка ответа. Наглядная.

Малахов загорелся. Упустить редкую возможность послушать Виталия, да еще по теме, которая вскоре предстоит и его взводу, Малахов просто не имел права. Раздатчик поставил перед ними тарелки с огненной кашей.

— Чай сразу нести?

— Через семь минут, сказал Виталий.

Малахов только вздохнул. Обслуживание на высшем уровне. И чай будет подан крепким, горячим ровно через семь минут. Малахов был уверен, что к нему солдаты никогда не будут относиться так, как относятся к Хуторчуку. Взять тех же раздатчиков… Когда он завтракает или обедает в одиночестве, приходится напоминать, чтобы дали, наконец, еду. А чай подают не спрашивая, сразу же, и пока он ест, успевает остыть. А Виталию достаточно снять шинель и сесть за стол…

— Нажимай, филолог. Пшенная каша в русской армии была и остается движущей силой боевых успехов. Куда им до нас на яичницах, верно? А вот и чай!.. Крепкий, горячий и сладкий, как поцелуй! Гран мерси! Точность в исполнении приказов привилегия настоящих мужчин, верно, служивый?

— Так точно, — сказал раздатчик, зардевшись от удовольствия, и скрылся на кухню.

— Виталий, ты не будешь возражать, если я приду к тебе на занятия?

Хуторчук пожал плечами, но по мелькнувшему в глазах огоньку Малахов понял, что он радуется служебному рвению друга.

— Валяй сам. Но предупреди на всякий случай Дименкова. Во избежание зазоров.

— Предупрежу. Хотя у меня такое впечатление, что Дименкова, кроме учебки, ништо не колышет. Даже боевая учеба на втором плане.

— Не суди, и не судим будешь, — сказал Хуторчук, надевая перед зеркалом фуражку. — Судьба ротного, филолог, намного тяжелей и ответственней судьбы взводного. Понять этот тезис тебе не дано: ты пришел взводным и уйдешь взводным… Но учти, если у тебя, не дай бог, что-нибудь случится с солдатом или ты погубишь казенное имущество — отвечать за это будет Дименков. И если вы учебку вовремя не сдадите, на ковре поджаривать будут все того же Дименкова… Достаточно материала для размышления или еще подкинуть?

— Что-то я тебя сегодня не пойму…

— И напрасно. Тебе неприятно, что я как бы защищаю Дименкова? Видишь ли, Боренька, человек по своей природе субъективен, но командир, офицер должен тяготеть к объективности, иначе делу хана, понял? И кроме всего прочего, среди некоторой части военно-инженерного состава есть такая теорийка — наше дело нехитрое, перед учениями за месяцок поднатаскаем…

— Что за ерунда! А если внезапность?

— То-то и оно… Ладно, филолог, теорий много, а дело у нас с тобой одно, настоящее. Разберемся!

Дименков не возражал, но и не одобрил решение Малахова пойти на занятия к Хуторчуку. Предоставил самому решать, тем более что взвод только с двенадцати часов должен приступить к работам на объекте.

— Проверьте на складе марку и качество краски для полов. Опять снабженцы подсунут какую-нибудь дрянь — к новому году не высохнет. Накладные в канцелярии.

— Есть, товарищ капитан.

Дименков помолчал, морща лоб. «Сейчас мне будет выдана еще одна порция руководящих указаний», — подумал Малахов. И капитан выдал ровным сухим голосом, без эмоций и модуляций. Точно читал метеосводку:

— Я не согласен с вами, Малахов. Солдатам вынесут благодарность перед строем.

— Но, товарищ капитан…

— Прошу не перебивать. Тушение пожара с риском для жизни исключительный случай. Не сарай с дровами. Бензовоз не взорвался, но мог, и тогда бы вы не сочли эту историю ординарной. Поступок ваших солдат — честь всей роты. Ясно?

— Так точно.

— В следующий раз прошу действовать по инстанции и не лезть со своими рассуждениями к командиру полка через голову командира роты. Вы не на гражданке. Ясно?

Малахов с ужасом почувствовал, как предательски заполыхало лицо.

— Я никогда и никуда не лезу, товарищ капитан. Меня вызвали и спросили мое мнение.

— Могли бы и промолчать, — голос Дименкова потеплел, — вы человек для армии временный, а другим еще служить да служить. Это-то вам ясно?

— Это-то мне вполне ясно. Разрешите быть свободным?

Малахов постоял возле приоткрытой двери класса, послушал, как Зуев проводит занятия: «Минирование строевым расчетом», но понять, что при этом говорит сержант, был не в состоянии. Унизительное чувство собственной никчемности после разговора с ротным не проходило…

«Как Дименков мог позволить себе так говорить со мной? — терзался Малахов. — Временный человек для армии… И прекрасно, что временный! Не дай бог всю жизнь служить, как Виталий, с такими дименковыми. К сожалению, нельзя уйти прямо сейчас…» Он нехотя поплелся в класс, где проводил со своей ротой занятия Хуторчук. Шел потому, что договорился и знал, что Виталий будет ждать, но утренний обостренный интерес к теме заметно снизился.

Телевизор стоял на высокой тумбочке, и солдатам не приходилось тянуться, выискивать просвет между головами, чтобы увидеть экран. Фильм снимался на натуре, и рев двигателей заглушал голоса людей. Хуторчук погасил звук и стоял рядом с указкой в руке, давая пояснения.

Малахов тихонько сел за последний стол, боясь, что солдаты начнут оглядываться и он помешает Виталию. Но солдаты, увлеченные показом и рассказом, не обратили внимания на приход офицера из другой роты. Да и знали они Малахова, как друга своего ротного.

На экране транспортер с навесным бульдозерным оборудованием расчищал от снега широкую полосу. Потом появилась команда понтонеров и начала размечать ось моста, линии границы стыков участков моста каждого подразделения. А к берегу уже подходили понтонеры с лопатами для расчистки разгрузочных площадок.

Хуторчук включил на минуту звук, и класс заполнил мощный рев множества двигателей. К месту наводки моста уже выдвигались подразделения, и во главе каждой колонны шел транспортер, за ним КрАЗ с лебедкой, а дальше понтонный автомобиль со звеном парка…

Малахов забыл о своих переживаниях. Он увлеченно следил за тем, что происходило на экране, невольно заражаясь азартом слаженной работы с ее четким ритмом. «Как все удивительно продумано, отработано, — думал Малахов, — ни одного лишнего движения. Вот она — настоящая работа, настоящее дело, и что рядом с ним все мелочные соображения и обиды?»

Хуторчук приглушил звук и повернулся к солдатам.

— Ну-ка, орелики, в темпе фокстрота. Сержант Курицын, ваши действия?

Рядом с Малаховым встал квадратный сержант с несколькими значками на выпуклой груди и сказал солидным басом:

— Я с буксирным тросом захожу на лед и жду звено, товарищ старший лейтенант.

Точно услышав слова Курицына, транспортер на экране зашел на лед и остановился в ожидании.

— Ефрейтор Семенов, прошу…

Бойкий тенорок где-то впереди зачастил:

— Мы, значит…

— Кто мы?

— Ну мы, товарищ старший лейтенант, с лебедкой ставимся бортом к берегу, чтобы, значит, параллельно течению.

Солдаты весело хохотнули, а на экране между тем автомобиль с лебедкой устанавливался на берегу.

Хуторчук сиял улыбкой, заражая солдат азартом игры.

— Все путем, джентльмены! Петров…

— Понтонный автомобиль выезжает… Товарищ старший лейтенант, да он выехал уже!

Голос Петрова задрожал от обиды — действия на экране опередили его ответ.

«Виталий держит в напряжении всю роту, — думал Малахов, — это здорово, это умно. Никто не отвлекается, знают, что ротный может вызвать и задать вопрос по ходу занятий».

На экране темп работ убыстрился, и Хуторчук вызывал солдат не глядя, точно выдергивал из грядки. Малахов дивился, как удается Виталию удерживать в памяти не только номера расчетов, но и те операции, которые должен выполнять каждый его солдат при наводке моста.

— Семенов, в темпе!

— Первый и второй номера снимают хомуты…

Автомобиль отъехал, и звено упало на площадку.

— Иванов, что делаешь?

— Вместе с первым снимаем петли троса…

— Порядок! Федоров?

— Цепляю петлю троса лебедки…

Темп вопросов и ответов все убыстрялся. Солдаты вскакивали и отвечали кратко и точно, словно и в самом деле боялись, что неверный ответ подведет понтонеров, которые на их глазах в мороз и ветер наводили мост.

Внезапно Малахов увидел капитана Дименкова с флажками. Капитан был неузнаваем, словно эта работа вдохнула в него живую силу. Из-под бровей, покрытых инеем, на Малахова мимоходом глянули напряженные глаза — Дименков что-то кричал и сигналил флагами… Вот он опустил на минуту руки, что-то сказал и засмеялся. По его лицу было видно, что все идет, как надо.

Солдаты впереди Малахова оживленно перешептывались. Перед ними мелькали знакомые лица солдат другой роты. Узнавать их было интересно, и солдаты ревниво следили за действиями Федора, Романа или Петра.

«Конечно, — думал Малахов, — индивидуальное владение техникой ничего не дает. Все равно что тысячу человек персонально обучить строевому шагу, а потом попытаться построить из них фалангу или каре. Только на учениях или вот таких показательных занятиях солдат воочию убеждается в силе и мощи нашей техники, и появляется у него сознание своей причастности и необходимости.

Какие одушевленные лица у понтонеров… Жаль, что фильм не цветной. Даже Дименков здесь живой человек, вон как ретиво машет флажками. Будто два разных человека — тот и этот. Какой же из них настоящий? Или и тут единство противоположностей?»

Автомобили лебедками подтягивали к оси моста очередные звенья. Мост вырастал на глазах. Звено смыкалось со звеном, и два автомобиля, передвигаясь по их палубам, приближались к противоположному берегу…

— Сабиров, что это там между звеном и лобовой частью транспортера? Не могу понять.

— Так это же резиновый баллон, товарищ старший лейтенант, — с удовольствием объяснил Сабиров, — чтобы легче было толкать звенья передом.

Мост был наведен. Он перекинулся с одного берега на другой с волшебной скоростью. Хотя в сказках джинны обычно тратят на постройку мостов целую ночь, а здесь с начала наводки и до окончания прошли минуты…

Со льда реки и моста уходила на берег техника.

— Макаров, танки можно пускать?

— А чего нельзя? Можно, — охотно разрешил Макаров.

Хуторчук обвел класс ехидным взором.

— Есть возражения? Думайте, думайте, джентльмены!

Поднялось несколько рук.

— Давай, Федоренко!

— Неможна, товарищ старший лейтенант. Обшивка у понтонов тонкая, можут подавить. Надо подорвать лед и сделать эту…

— Майну? — спросил Хуторчук.

— Так точно, создать эту… зыбкость.

— Грамотно мыслите, рядовой Федоренко. А тебе, Макаров, советую спать ночью, а не на занятиях. А то еще пустишь танки на мост, все понтоны погубишь.

Раздались веселые смешки, подтрунивания. Макаров обиженно оправдывался, что вообще не умеет днем спать.

— Ну, извини, — сказал Хуторчук, — я думал, что ты спал. Мы же на занятиях по минированию об этом говорили.

На льду с низовой и верховой сторон виднелись фигурки подрывников. Вот они побежали к берегу, исчезли из виду. Раздался взрыв. Звука не было слышно. В нескольких местах вспухли облачка дыма, сразу же унесенные ветром. Лед треснул. Понтонеры баграми начали заводить большие льдины под лед.

— Сейчас мост опустится в майну, и… вперед с песней! — сказал Хуторчук, включая звук.

В класс точно ворвался низкий рокот, и на экране, подминая снег, смешанный с землей, показался из-за леса головной танк.

Хуторчук выключил телевизор и объявил десятиминутный перерыв. Рота, сбросив оковы дисциплины, рванула к двери. Через минуту класс опустел. Хуторчук открыл форточку и подошел к Малахову.

— Не надоело, филолог?

— Что ты! Очень интересно. И воины твои неплохо знают дело.

— Это мы еще будем посмотреть. Не успеешь и глазом моргнуть, как начнется проверка в натуре. Тогда и увидим.

— Ты просто так говоришь или что-то знаешь?

Хуторчук засмеялся и сел на стол, за которым сидел Малахов.

— Чудак ты все же… Где это видано, чтобы река встала, а понтонеры не вышли на лед? Как там в песне поется: готовься и жди? Поэтому, филолог, жди и готовься — вот два кита, на которых мы стоим.

Глава XXIII

Комиссар, вы не помните, как называется состояние, когда ни холодной, ни горячей войны между странами нет, но и добрососедских отношений тоже? Примерно так можно определить тупик, в который зашли наши отношения с Вовочкой. Каждый крутится по своей орбите, иногда пересекаемся, но исключительно в интересах общего дела.

Сержант, естественно, догадывается, что мне известно его «самопожертвование». Должен, если не глуп — а Вовочка далеко не тупица, — учитывать, что нет ничего тайного в штабе, что не стало бы явным в казарме. Особенно произнесенное вслух при связистах, посыльных, дневальных… В таком случае не понимаю: что он хочет? Чтобы я всенародно раскаялся? Бил себя кулаками в грудь? Вы же знаете, комиссар, я перед отцом не каялся, хотя там было покруче.

Сегодня после развода мы всем штатным составом взвода выехали на реку для практических занятий. Сдается мне, комиссар, что лейтенант решил объять необъятное. Во-первых, он выбрал скользкий глинистый берег и, в порядке тренировки и приобретения опыта, заставил нас на спуске к воде укладывать под колеса хворост, чтобы машина не скользила и не вязла. Во-вторых, в бушлатах рубить жерди и собирать хворост было жарко. Я разделся и получил в спину ледяной заряд ветра с реки.

Когда мы выезжали, ветер дул вполсилы, точно презрительно фыркал нам в лицо, сидя за Полярным кругом. Дунет и затихнет. А когда мы разделись, взопрев в своих бушлатах, задул как сумасшедший, решив, видимо, вместе с нами поиграть в солдатики. По реке пошли крупные волны, но мы работали, потому что лейтенант сказал: «В боевых условиях задачу выполняют при любой погоде».

Теоретически я вполне освоил свою специальность. Мое дело, как говаривал ваш самый талантливый ученик, некто Семенюк: «Не дюже хитрое». Я вхожу в боевой расчет, где Зиберов второй номер, Рафик Акопян третий, я первый, а Коля, как водитель КрАЗа, четвертый. Сегодня вместо Коли, как вы знаете, он лежит в санчасти, четвертым номером на нашем понтоновозе Павлов.

Итак, четвертый номер подает своего зверя задом к реке и останавливается тютелька в тютельку на границе земли и воды, что на суровом воинском лексиконе называется урезом. Мы, выполняя каждый свою конкретную задачу, спускаем звено на воду. Оно раскрывается…

Простите, комиссар, вы же не знаете, что такое звено, а я затрудняюсь вам объяснить так, чтобы вы не только поняли, но и увидели… Звено состоит из четырех понтонов, соединяющихся замками. Помните, вы говорили: «Если хочешь, чтобы твоя мысль стала предельно понятной, доведи ее до абсурда»? Пожалуй, я прибегну к вашему совету. В создании звена использован принцип книжки-картинки. Опускаясь на воду или на лед, книжка раскрывается, и буксир — летом катер, а зимой транспортер — волокут к мосту, где ее прикрепляют к длинной цепи — количество зависит от ширины реки — таких же книжек… Несколько примитивно, но зато наглядней не скажешь.

В войну, к великому сожалению, у нас таких переправочных средств не было. Инженеры говорят: «Не парк, а игрушка». Кстати, парком называется все наличие понтонно-мостовых переправочных механизмов в подразделении. Современный парк создал полковник Глазунов. Говорят, он много лет создавал и пробивал свое изобретение… Я давно заметил: чем талантливее изобретение, тем труднее его пробить. Наверное, в самой талантливости есть угроза всему серому и среднему, вот они и сопротивляются.

Мои профессиональные обязанности, комиссар, сводятся примерно к двум простейшим операциям. Я не принимаю в расчет вспомогательные действия: рубка жердей и прочее… И теперь вполне понимаю Малахова. Кстати, ротный называет его за глаза теоретиком. Малахов пытается осмыслить все, с чем ему приходится сталкиваться: явление, человека, поступки… Во всем найти взаимосвязь. Я всегда считал это достоинством, но в устах капитана «теоретик» звучит даже не насмешкой, а этикеткой наивного человека.

Впрочем, я отвлекся. Лейтенант добивается, чтобы каждый солдат знал все операции по наводке моста. Я поговорил на эту тему с Митяевым — прапор сомневается: «Зачем вам Леопард, когда прав нету?» Он мужик опытный, но мне кажется, комиссар, что в нем говорит опыт мирного времени и для мирного времени. А представьте-ка себе, комиссар, такую ситуацию: под арт- или еще каким-нибудь обстрелом несутся к реке понтоновозы. Сзади уже выдвигается наша боевая техника, и переправа нужна, как воздух. А шофер убит, допустим, осколком снаряда. Что делать? По-моему, есть права или нет — верти баранку к реке. В бою не до формальностей. Главное, чтоб машина шла. Пусть от расчета останется два, один человек — задача должна быть выполнена.

Малахов и Вовочка Зуев, тоже раздетые, успевают поработать с каждым расчетом. Практический опыт, тот самый хваленый автоматизм, вырабатывается только на натуре. Иного пути к нему нет. Ни один взвод не может считаться полноценным, пока не научится самостоятельно обеспечивать паромную переправу войск, наводить участки моста… Только после этого взвод становится полнокровной боевой единицей и рука об руку со всей ротой движется по пути дальнейшего совершенствования. Сегодня мы вышли к водной преграде с целью научиться собирать паромы в любую погоду, укладываясь в норму времени, — уф! Боюсь, комиссар, что у меня начинает меняться лексикон…

Сначала все шло хорошо, но ветер усиливался и по реке заходили крутые волны. Паром ходил по волне, на скользкой палубе не удержаться… Какая к черту учеба — нужно было срочно расстыковывать звенья, грузить на машины, и адью!.. Малахов был бледен, но виду не подавал, хотя и для него эта ситуация была новой. И тут Вовочка, простите, старший сержант Зуев говорит:

— Товарищ лейтенант, прикажите составить расчет из крепких парней…

Мишка шагнул к нему мгновенно, за ним я, Степа, Рафик…

— Лозовский, — Вовочка скользнул взглядом мимо меня, — Михеенко, я…

Малахов встал в строй рядом с ними.

Река бушевала, набирая силу. Они стали мокрыми с ног до головы через две секунды. За брызгами не было видно лиц. Солдаты толпились на берегу, а я отошел за машину. Понимаете, комиссар, Зуев скользнул взглядом мимо меня как по гладкой стене…

До сих пор не могу простить себе, зачем я отошел от берега? Пока я стоял и курил за машиной, терзаясь обидой на Зуева, волна подхватила звено и вынесла на быстрину. Мишка сиганул с понтона, а Рафик с берега почти одновременно. И тут же в воде оказался Малахов. Я услышал крики солдат, бросился к берегу… Если бы я не ушел! Я же плаваю лучше Мишки и Рафика, да и физически сильнее обоих. Но когда я подбежал, Лозовский и Малахов были уже возле понтона, а Рафик подгребал… Маленький застенчивый Акопян, оказывается, он умел плавать только по-собачьи и все-таки ринулся в воду…

Пока звенья грузили на машины, парни развели костер, чтобы наша героическая пятерка могла согреться и обсохнуть. Мишка в мокрой, облепившей его одежде походил на длинную макаронину с синими губами. Его дружно раздели догола, закутали в бушлаты и посадили у костра. То же самое сделали с остальными, несмотря на протесты Малахова. Ему объяснили, что простуда не разбирает званий, ей все равно, что рядовой, что генерал. Впереди сдача учебки, подготовка к учениям и так далее, что не только взводу, но и роте без него не обойтись. Ввиду своей общественной необходимости Малахов сдался, но разделся в кустах, и туда ему мухой сволокли нагретые бушлаты. Одежду героев распялили на палках и сушили над костром, как иногда дома над газом.

Мишка почему-то долго не мог согреться, дрожал и заикался от холода. Рафик согрелся быстро, но он заикался от природы. Вы бы слышали, комиссар, как они обменивались впечатлениями… Взвод стонал от хохота. А Зуев смотрел на огонь и чему-то улыбался. По-моему, он был доволен случившимся. Зуев из той породы людей, которым по душе экстремальная ситуация, когда надо побеждать врага или стихию. Парни говорили, что он собирается после дембиля в Калининградское военно-инженерное училище. Думаю, что эта профессия для него, а еще больше ему подошли бы воздушно-десантные войска — категоричные там к столу.

Потом Малахов сказал, что отвез нашу песню своему отцу. Я вспомнил, что Микторчик назвал его отца «профессором по стихам», и лишний раз подивился осведомленности Сашки. Профессор, оказывается, назвал нашу песню «плохо зарифмованными пожеланиями» и отдал поэту Вольту Суслову, чтобы тот сделал из них песню.

— А шо отот поэт про нас знает? — засомневался Степа Михеенко. — Нам же не какая-нибудь песня нужна, а наша, солдатская.

Мишкино самолюбие было тоже сильно задето.

— Пожелания… Твой Петр… — Он осекся и надолго закашлялся. Степа со смехом постучал по его спине.

— Хватит, туберкулезный! Все равно в медпункте к Миколе не положат, не надейся.

Солдаты засмеялись. Зиберов бросил со смешком.

— Он без Степанова, как непарный сапог… Ни туда и ни сюда.

Пока мы были втроем, Зиберов, раз попробовав, больше не нарывался. А теперь, видно, решил, что настал его час.

— И ты захотел подобрать ему пару? — спросил я как бы между прочим. — Думаешь, по зубам тебе эта работенка?

Зиберов метнул на меня взгляд, словно потрогал пальцем, здорово ли я раскалился, и ушел на попятную.

— Ну, интеллигенция… Пошутить нельзя — сразу кусаются!

— А ты, главное, не напрягайся, — спокойно посоветовал я, хотя внутри у меня все кипело. — Тебе напрягаловка не по мозгам.

Ну и тип… Интуиция у него, как у первобытного. Шкурой опасность чувствует. Я был на пределе с той минуты, как Вовочка не захотел пойти вместе со мной на риск и открыто показал это. Хорошо, что Зиберов слинял, — я мог бы сорваться. Мишка все еще кашлял, несмотря на старания Михеенко помочь ему, а Малахов задумчиво помешивал палочкой в костре, не обращая внимания на Мишкин кашель и на нашу скоротечную перепалку с Юркой.

— Степан, кончай, почки отобьешь, — взмолился Мишка и продолжил фразу, на которой споткнулся, но как-то нарочито: — Твой Петроград — это тоже песня Суслова?

Никто не заметил нарочитости, а я-то хорошо изучил своего друга…

— Никогда не слышал такой песни, — сказал Малахов, — а насчет поэта, Михеенко, можете не беспокоиться. Он фронтовик.

— Ну, як що фронтовик, — сказал Степа, — фронтовик, то ж зовсим другое дило. А когда писню привезете?

— Съезжу в город, и получите. Чтоб к строевому смотру выучили. А музыку подберет Лозовский. Справитесь, Лозовский?

— Постараюсь, товарищ лейтенант, — сказал Мишка.

Я положил в костер хвороста, обломки жердей, нарубленных для машин, и отключился от разговоров. Судьба песни меня не трогала. Получится — не получится, что в мире от этого изменится? Мишкин общественный энтузиазм меня умилял, но и только. В конце концов, каждый коротает время по-своему… Я думал о том, что из-за Зуева наша тройка если не раскололась еще, то дала глубокую трещину. Даже Зиберов это понял. И вдруг жутко затосковал по Степанову… Хоть бросай все и беги в медпункт. Я пересел поближе к Мишке.

— Смотаемся к Николаю?

— Из учебки?

— Быстро и бесшумно.

— Понял. На месте разберемся.

Я твердо решил: если Мишка откажется, сбегаю один. Просто приду и скажу: «Здравствуй, друг». А за этим, как в романах между строк, будет стоять: «Как твои раны? Выздоравливай скорей, нам… нет, мне тебя здорово недостает. Можешь пилить меня хоть на четвертушки, не обижусь. Только не молчи и не гляди в сторону, как Вовочка…»

А ветер не стихал. Начал накрапывать дождь. Капли были полновесными, перезревшими — того и гляди хлынут стеной. К счастью, одежда успела высохнуть, только лейтенантов китель был сыроват под мышками и борта у воротника. Но Малахов надел его сырым, не слушая уговоров подождать немного.

— На мне высохнет. Не сидеть же нам здесь до обеда…

— Погодка! — сказал Зиберов. — В такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит.

Он сказал это вроде бы шутя, но у парней начало гаснуть настроение. До этих слов все были в приподнятом, лихом состоянии духа, словно не четыре человека во главе с лейтенантом спасли положение, а весь взвод. Может, чужая удача, отчаянный поступок заразительны, как вы думаете, комиссар? Уверен, если бы понтоны разметало водой вторично — бросились бы в воду все. Наверное, человеку нужно хотя бы увидеть, что можно… Что ничего не страшно, если за тобой идут другие.

Слова Зиберова упали во взвод, как закваска в молоко. Парни вдруг вспомнили, что погодка действительно того… не сахар, и ветер ледяной продувает насквозь, и дождь вот-вот хлынет…

— Зиберов, никак собаке позавидовал? — спросил с презрением Лозовский.

Зиберов оскорбился. Он же никого не хотел задеть, он просто сказал свое мнение…

— Точно. Позавидовал теплой конуре. А что, нельзя? Может, ты у нас морозоустойчивый, а я замерз.

— И я, — сказал Павлов, засунув руки в рукава бушлата. — Я в детстве фурункулезом сильно болел, врачи говорили, от простуды это бывает.

— Надо было на полигоне сначала потренироваться…

Малахов не растерялся, когда понтоны мотало по реке волной, а сейчас не знал, как поступить. Зиберов нахально смотрел на него и простодушно улыбался: а что такого? Он только сказал вслух то, о чем все молчат. Правду-то никто не любит, особенно начальнички…

— От же хвороба погана, а не людына! — возмутился Степа Михеенко.

Я промолчал. Зиберовская трепотня никого из нас троих не касалась, хотя мне и было интересно, как выпутается из этой истории лейтенант. Но тут Зуев подошел к нему, что-то вполголоса спросил и заорал:

— А ну, гляди веселей, инвалидная команда! Сейчас вы у меня согреетесь! Тушить костер!

— А чо тушить? Дождь идет — само потухнет…

Зуев глядел орлом, уперев руки в бока.

— На дождик надейся, а сам не плошай! А ну, быстро!

Все зашевелились, задвигались, снова послышались шутки. Мы с Мишкой отыскали в кустах консервные банки — следы цивилизации — и побежали к реке за водой. Несколько человек с удовольствием лупили костер палками, сбивая огонь.

Когда костер был потушен и добросовестно затоптан, Зуев скомандовал:

— Взво-о-од, становись! Равняйсь! Смирна! — И подошел к лейтенанту журавлиным шагом. — Товарищ лейтенант, второй взвод по вашему приказанию построен. Заместитель командира взвода старший сержант Зуев.

Не знаю, комиссар, что хотел сказать Зуев этим торжественным рапортом на глинистом скользком берегу разбушевавшейся реки, под пронизывающим ветром и начинающимся дождем. Разве только лишний раз напомнить нам, что мы не школьники, а солдаты? Так это мы знали и без него…

Малахов приказал:

— Водители, по машинам! Остальные, напра-во… Бегом — марш!

Оскальзываясь на раскисшей дороге, я бежал в первой шеренге рядом с Мишкой, с удивлением поглядывая на бежавшего справа лейтенанта. Оказывается, у него есть характер… Никто из нас еще вчера и подумать не смог бы, что наш интеллигентный лейтенант может заставить взвод бежать пять километров до расположения полка, после всего пережитого…

Глава XXIV

К Степанову я вырвался только после обеда. В учебке от нас ни на минуту не отходил капитан. Он лично следил, чтобы подмена первого взвода проходила без минутного перерыва в работе. Каждый из нас подходил к воину, брал у него из рук еще теплую кисть или какой-нибудь другой инструмент — у взводных все было заранее расписано и все заранее знали, чем будут сегодня заниматься на объекте. Ни суеты, ни бессмысленной траты времени. За инструмент отвечали оба взвода, и тот, кто работал сегодня, например, последний, завтра начинал первый. Эта круговая система, придуманная Малаховым, практически исключала потери.

Первый взвод строем направился в учебно-техническую базу, а мы с Мишкой остались красить полы в классе на втором этаже. Остальные разошлись по другим классам, и… пошла работка аж до самого обеда.

Третий этаж был уже полностью готов. Высохнет краска, и проше пана электроника монтировать тренажеры и макеты.

Я люблю красить, комиссар. Помните, как мы быстро и красиво отремонтировали свою мастерскую? Когда мы с Федором и Сеней Вагиным красили стены, вы научили меня легко и экономно работать валиком… Кто бы мог подумать, что ваша наука пригодится мне в армии. Полы красить тяжелее, чем стены. Кисти короткие, и если долго работаешь внаклонку — начинает болеть голова и не разогнуть поясницу. Мишка, конечно, подтрунивает надо мной. Ему-то что, баскетболисту.

Когда мы дошли до середины класса, я хотел было устроить перекур, но в класс заглянул свеженький, чистенький, лоснящийся, как парниковый огурец, Сашка Микторчик.

— Белосельский, пляши! — сказал он, вертя над головой конвертом.

Я с трудом распрямился.

— Давай письмо, Сашка.

Он спрятал конверт за спину, наслаждаясь минутной властью надо мной.

— Не отдам! Сначала спляши.

Мишка сунул руку в карман, вытащил сжатый кулак, заглянул в него, удивленно вытаращил глаза и заржал. У Сашки вспыхнули глаза. Весь полк знал, что он любопытен, как белка.

— Лозовский, чего у тебя там?

Мишка снова заглянул в кулак и буквально зашелся от хохота. Даже слезы выступили на глазах.

— Покажи, Лозовский, — заканючил Сашка.

— Не покажу — умрешь от смеха! Такое еще никто не видел!

— Ну, Лозовский, жалко да?

— Ладно, — сдался Мишка, — так и быть, иди сюда… Только смотри, никому…

— Ты что, меня не знаешь?! — искренне возмутился Сашка.

Он подбежал к Мишке, забыв обо всем. Мишка тут же выхватил у него конверт, закрыл дверь на палку и встал, уперев руки в бока, загородив дверь собой.

— Ну, ваше сиятельство Шланг великолепный, попался? Не уйдешь отсюда, пока весь пол не выкрасишь. А ну, бери кисть!

У Сашки отвисла челюсть. В буквальном смысле, комиссар.

— Ты что?! — опомнился он наконец. — Я жаловаться буду! Меня… Меня сам командир ждет!

Мишка сгреб Микторчика за шиворот, подтянул к себе и, глядя ему в глаза, мрачно сказал:

— Не орать.

Сашка замолчал.

— Крась пол, а то по шее…

— Иван, ну скажи ему, — взмолился Сашка.

Письмо было от Насти. Я никогда не читаю ее писем, пока не останусь один. Могу целый день ходить с письмом в кармане и ждать своего часа… Но в этот раз я не выдержал — слишком долго от нее ничего не было. «Ваня, Ванечка, Ванюша, — писала Настя, — от тебя так долго не было весточки. Я ужасно беспокоилась и хотела уже бросить все и мчаться к тебе…»

Сашкины вопли мешали мне, и я сказал:

— Отпусти его, Мишка. Надоел этот визг.

— Что же ты, Сашенька, физического труда боишься, а усталых людей плясать заставляешь? — спросил Мишка. — Откуда ты, канареечка, знаешь, что написано в том письме? А если беда?

Он отпустил Сашку и подтолкнул его к двери коленом.

— Хромай отсюда, весельчак. Но смотри у меня, еще раз так пошутишь — пожалеешь.

— Сам пожалеешь! — крикнул Сашка, выбегая в коридор.

Из двери напротив вышел капитан Дименков.

— В чем дело? — недовольно спросил он.

Мишка с невинным видом уже красил пол флейцем.

— Ерунда, товарищ капитан. Проводил среди Микторчика беседу о пользе труда.

— Напрасно время тратили, — сказал капитан и ушел.

Мы с Мишкой покатились со смеху. Сашка исчез, яко дым. Мы даже шагов его по лестнице не услышали. Он как-то сразу оказался возле штаба, но капитан-то был поблизости, и мы усердно проработали без перекура до самого обеда.

А после обеда Зуев увел куда-то Мишку, мы с ним даже словом не успели перекинуться.

И я остался один.

Коля лежал, подоткнув под руку подушку, и листал затрепанную подшивку «Юности» десятилетней давности. Кто-то когда-то притащил ее в медпункт, и с тех пор все болящие повышают с ее помощью свой культурный уровень. Дневальным в медпункте оказался знакомый хуторовец. Он охотно пропустил меня к Николаю и сел на стороже возле окна в коридоре — капитан был в штабе и мог каждую минуту явиться. Начальник медпункта не терпел посетителей, законно считая, что с их помощью в его стерильное царство проникают микробы, а у больных появляются антирежимные настроения.

Я вошел в палату и бодро сказал:

— Здравия желаю, аника-воин!

— Привет, Иван.

Коля захлопнул подшивку и сел, спустив босые ноги в белых кальсонах на под. Вид у него был средненький. Руки в бинтах, на лице наклейки, а в глазах тоска. Я почувствовал, что он здорово рад мне. В медпункте, кроме него, никого не было. Койки с белоснежными подушками и голубыми ворсистыми одеялами выглядели такими нетронутыми, словно в полку отродясь никто не болел. Представляю, как радовался капитан, когда Колю доставили к нему.

— Садись, Иван, вон там у окна табуретка… Рассказывай, как дела? Что нового?

Я рассказал о сегодняшней тренировке, шторме и пляшущих понтонах в юмористическом тоне. Сначала он смеялся, а потом расстроился — такие дела во взводе, а он вынужден помирать здесь от скуки и глотать пилюли. Я не был уверен, что пилюли помогают от ожогов, Коля тоже. Он отогнул угол матраса и показал, куда он их складывает. Мы посмеялись. Потом, я рассказал ему о песне и о том, что Малахов отдал наши «плохо зарифмованные пожелания» настоящему поэту. Коля обрадовался, что у нас будет настоящая песня. Пройти по плацу на строевом смотре со своей песней — это высший пилотаж. Хорошая оценка обеспечена.

О Вовочке мы не говорили. Вообще. Каждый оставался при своем мнении. Не знаю, как ему, комиссар, а мне это здорово мешало. Когда разговариваешь с другом и боишься в разговоре коснуться какой-то темы, значит, дело плохо… Вы всегда говорили нам, что настоящая дружба не терпит паутинных закоулков. Теперь я почувствовал это на себе.

Понимаете, комиссар, в училище я мог не дружить с кем-то и не общаться с ним без всякого для себя ущерба. После занятий мы расходились по домам, где у каждого была своя отдельная жизнь. В армии нет ничего своего: ни имущества, ни дела, ни жизни…

Коля попросил:

— Принеси мне что-нибудь почитать.

Я обрадовался. О книгах можно говорить бесконечно, не боясь наступить на мозоль.

— Завтра возьму в библиотеке. Что ты хочешь? Из военных мемуаров или современную прозу? Выбор не велик, но я видел кое-какие новинки…

— Роман, — сказал Коля и улыбнулся, — хорошо бы с продолжением. Хуже нет, только понравится герой, а книге конец и что там с ним, неизвестно. Раньше все романы кончались свадьбой, а сейчас производственной победой…

— Может, писатели считают, раз герой победил консерваторов на производстве — все остальное приложится?

Тут я вспомнил, что мельком видел у лейтенанта в общежитии какие-то книги на тумбочке и среди них повесть Олега Куваева «Территория» — я ее сразу по обложке узнал. Когда она вышла, я прочел ее взахлеб, а через некоторое время перечел заново — до того понравилась.

— Я тебе достану книгу, почище любого детектива захватит. У лейтенанта есть. Я сегодня же попрошу и сразу принесу.

— Неудобно, — сказал Коля.

— Почему? Малахов сам книжник — поймет. Тем более что ты у нас теперь герой.

— Не издевайся. Я не один на бензовозе был.

— Они позже.

— Какая разница?

Я согласился. В огонь лезть одинаково страшно, что первым, что вторым.

— Меня удивляет лейтенант, — сказал я, — тогда в огонь сам полез, сегодня в воду… Но мужики оценили.

Коля как-то странно посмотрел на меня в упор.

— А ты? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказал я, — скорее да, чем нет.

С Колей нельзя иначе. Фальшь он чувствует на расстоянии. В принципе, лейтенант мне нравится. В нем, как вы любите говорить, комиссар, есть сермяга.

— А Лозовский готов за него в огонь и в воду, — сказал я и засмеялся. Мишка-то действительно полез за ним в огонь и в воду. Но Коля даже не улыбнулся.

— А ты? — снова спросил он.

Я сделал вид, что не понял вопроса.

— А я не успел.

— Ты прекрасно понял, о чем я спросил.

Мне стало не по себе от этого допроса. Должен сказать, что у Коли за последнее время появилась неприятная черта — расставлять в отношениях с людьми все знаки препинания. Может быть, она была у него и раньше, только я не замечал? Или появилась необходимость? Хорошо же, сам напросился… И я сказал жестко, чтобы раз и навсегда поставить точку:

— Есть только один человек, за которым я готов в огонь и в воду, — этой мой комиссар. Есть еще вопросы?

Коля спрятал под одеяло ноги и уперся спиной в стенку. Я много рассказывал ему о вас, он хорошо понял, о чем я сказал.

— Кроме твоего комиссара есть и другие люди… Ты застыл, Иван. Топчешься на одном месте… Боишься шаг вперед сделать.

Я растерялся от неожиданности, словно получил гол от своего же игрока!

— Неправда!

— Правда, Иван. К сожалению, — сказал Коля с досадой, словно сто лет обдумывал этот разговор и заранее знал, что я не соглашусь с ним. — Ты привык брать у комиссара из рук, а не стало его рядом — ты и скис.

Громы планетные! А я-то несся сломя голову проведать больного друга! Больше всего мне хотелось встать и уйти, но я взял себя, в руки.

— Странный у нас разговор, Николай. А я, между прочим, ничего обидного тебе не сказал. И никого не учу, как жить.

— Вот-вот, я об этом самом и толкую. Ты все приемлешь одинаково: плюс, минус, верх, низ, если это тебя лично не касается… Поэтому у тебя и с Вовочкой расход получился… Знаешь, как эта называется?

— Просвети, сделай милость…

— Безработица души.

Я встал. Пожалуй, хватит с меня поучений. Я-то думал, что между нами небольшая трещина. Какое там — разлом!

— Мое душевное состояние — это мое личное дело.

— Ошибаешься. Хотите вы того или нет, но парни к вам с Мишкой прислушиваются. Если бы вы тогда выступили на собрании, все было бы иначе… И Зиберов не обнаглел бы вконец.

Вот, оказывается, в чем дело! Я никогда не думал, комиссар, что Николай такой злопамятный…

— Ладно, я пошел. Извините, как говорят, за компанию.

Коля встал. В белой рубашке и кальсонах с тесемками он казался таким худым и слабым — дунь ветер, и упадет.

— Как там Леопард? Бегает?

Признаться, комиссар, я был удивлен. Мне казалось, что говорить нам больше не о чем. Разлом так разлом… Но Коля, как выяснилось, считал иначе.

— Ты что, обиделся? На прямой разговор? Ну, извини… Я думал — мы друзья.

И я пересилил обиду.

— Леопард пока отдыхает. Лейтенант форсирует практику наводки. Связисты треплются о какой-то внеплановой поверке…

Коля забеспокоился.

— Иван, если что — скажи. Я сбегу.

— Тебе не бегать, а летать в пору. Светишься, как херувим. Лежи, накачивай мышцы добавочным питанием. Когда еще такая удача привалит?

Мы посмеялись, и я ушел. Наши уже, наверное, вкалывали в учебке, и я по дороге прикидывал, что сказать капитану, если не сумею проникнуть на объект незаметно.

Возле штаба стояли две черные «Волги», а от них к учебке шла неторопливо группа высоких чинов. Среди них был наш полковник Муравьев, подполковник Груздев, остальных я никогда не видел, наверное, деятели из штаба округа. А над всеми крепостной башней возвышался наш самый грозный начальник генерал-лейтенант Духов.

Я мгновенно свернул с проезжей дороги и побежал в учебку с другой стороны, работая под посыльного.

Генерал что-то говорил своим редким громыхающим басом и показывал рукой на учебку. Я не так много встречался в своей жизни с генералами, комиссар, и все-таки рискну утверждать, что Духов не стандартный генерал. Среди солдат о нем ходит столько легенд, что бессмысленно доискиваться, где вымысел, а где правда. Например, раз столкнувшись с солдатом, генерал запоминает его надолго и, приезжая в часть, здоровается, называя по имени. Я как-то спросил ротного: правда ли это? Капитан сказал с гордостью: «У генерал-лейтенанта феноменальная память. Он помнит все!»

Старожилы полка, в основном прапорщики, утверждают, что генерал хорошо знает, на что способен каждый офицер, каждый солдат, которых он знает. А знает он большинство. И когда дело касается очень тонкой инженерной задачи, то идет разговор не генерала с солдатами, а инженера с рабочими. Он умеет не только четко и грамотно объяснить, что надо, но и показать, как надо делать.

Несмотря на огромный рост… Понимаете, комиссар, я не случайно сравнил его с крепостной башней. Генерал не просто высокого роста… в конце концов, Степа Михеенко, да и Малахов не маленькие — но генерал огромен. Одна его ладонь — две мои. Рядом с ним даже полковник Муравьев кажется подростком. Так вот, несмотря на свою громадность, Духов не любит сидеть в кабинете. Его шофер как-то курил с нами возле полковой пепельницы. Ребята, как водится, стали подначивать: дескать, повезло мужику при генерале состоять: и сытно, и не пыльно, а служба идет… Шофер обиделся, даже папиросу недокуренную швырнул.

— Может, у других служба — не бей лежачего. Может, другой подаст машину и спит целый день… И машина цела, и никаких хлопот — только мух отгонять. А мы с генералом с утра в одну часть, а к вечеру в другую за двести километров несемся!

Духов любит появляться в полку неожиданно. Особенно в воскресенье да еще на собственной машине. Дело в том, комиссар, что на КПП есть такой хитрый звоночек. Когда генерал едет на казенной машине — ее издали видно. Дежурный раз на звоночек — и в штабе уже знают, что приехал генерал или другое воинское начальство. А на собственных «Жигулях» не сразу увидят. Мало ли машин в выходные дни ездит по шоссе? Иногда он оставляет машину на дороге, а сам по тропинке, маскируясь за кустами, подберется к КПП и хвать дежурного за руку: «Не смей звонить!» Он вообще любит ходить по части один. Однажды зашел к нам в роту, когда мы занимались пахотно-хозяйственной деятельностью. У дневального глаза из орбит полезли, когда перед ним вдруг появился Духов в полной генеральской форме. С перепугу дневальный как заорет: «Смирно!», хотя в таких случаях не положено — солдаты в разобранном виде: кто в одной майке, кто в чем, и все в мыле, с мокрыми тряпками и щетками… Уборка.

А Духов пробасил добродушно — любит, когда народ делом занят:

— Продолжайте работу. У вас своя задача, у меня своя.

И ушел к Митяеву в каптерку. Говорят, они большие друзья.

В другой раз пришел также один, без сопровождения. Спрашивает дежурного:

— Чем рота занята?

Тот рапортует:

— Товарищ генерал-лейтенант, первая рота занимается чисткой личного оружия.

Духов зашел в оружейку, открыл первый попавшийся шкафчик, достал автомат и проверил затвор.

— Молодцы, хорошо оружие содержите.

Митяев раздулся от гордости. А Духов сел с нами и рассказал, к случаю, фронтовой эпизод, связанный с плохо вычищенным оружием.

Я думаю, комиссар, вам не надо говорить, как к этому генералу относятся солдаты? Да, еще одна, характерная для Духова деталь: он терпеть не может тех офицеров, которые изо всех сил пыжатся, строя из себя великое начальство, а свое дело знают плохо.

Я постоял немного возле окна на первом этаже, глядя на генерала. Как ни крути, а генералов, о которых среди солдат ходят легенды, в армии не так много. И помчался наверх предупредить собственное начальство.

Дименков с Малаховым стояли у окна в коридоре и складывали в стопку какие-то бумажки. Я постарался с ходу упредить ротного, который уже открыл рот, чтобы спросить, почему я не был на разводе.

— Товарищ капитан, сюда идет генерал-лейтенант Духов вместе с полковником, замполитом и другим начальством. По виду из штаба округа.

Малахов расстроился.

— Только этого не хватало. На третьем этаже еще полы не высохли. Натопчут, грязи нанесут…

А Дименков посерел. Мое отсутствие на разводе вылетело у него из головы птичкой. Высшего начальства наш капитан боится ужасно. Когда к нему обращается генерал, у Дименкова стекленеют глаза и начисто отказывают мозги. Он сразу стал как-то меньше ростом и засуетился.

— Лейтенант, прикажите всем бросить работу и привести себя в порядок.

— Зачем? — удивился Малахов.

— Как только генерал-лейтенант войдут, подайте команду «Смирно». Пусть все выскочат в коридор и построятся.

— Зачем? — еще раз спросил Малахов. — Они же работают.

— Не ваше дело! — сорвался на фальцет Дименков. — Выполняйте!

И побежал вниз встретить высокое начальство у порога.

— Белосельский, предупредите взвод, — сказал Малахов.

Я промчался по классам. Парни радостно бросили работу — махать кистью не так легко, как некоторым кажется, но в коридор, кроме Зуева, никто не вышел. Старый солдатский закон: к столовке поближе, от начальства подальше. На лестнице показался генерал Духов. Рядом с ним шел полковник Муравьев, за ними подполковник Груздев и приезжие чины. Сзади всех на деревянных ногах передвигался Дименков.

Малахов скомандовал: «Смирно!» — мы с Вовочкой вытянулись.

— Товарищ генерал-лейтенант, второй взвод выполняет строительные работы. Командир взвода лейтенант Малахов.

— Добро, лейтенант, — пробасил генерал, — к празднику управитесь?

— Так точно, управимся.

Я первый раз видел Духова вблизи. Пожалуй, он чем-то напомнил мне Деда Мороза на новогодних открытках: большой мясистый нос, ясные голубые глаза под густыми светлыми бровями, мощный подбородок. Не хватало только бороды и усов.

— Мне сказали, третий этаж полностью готов? Добро. Пойдемте, товарищи, посмотрим.

Малахов даже глазом не моргнул.

— Нежелательно, товарищ генерал-лейтенант. Там полы еще не высохли.

«Хана лейтенанту», — подумал я и увидел, как внизу, за полковничьими спинами, тихо соскользает по стене Дименков.

Духов изумленно хмыкнул, повернулся к сопровождавшим его чинам и сказал:

— Отставить. Лейтенант не разрешает…

Полковники вежливо заулыбались, показывая, что вполне оценили шутку. А Духов спросил, именно спросил, как у равного:

— А второй этаж ты нам разрешишь посмотреть?

— Пожалуйста, — сказал Малахов, — они однотипны.

Когда генерал и полковник ушли, Дименков сел на ступеньку лестницы, снял фуражку и вытер платком мокрое лицо и шею.

— Ну, Малахов… — только и сказал он. Я отозвал лейтенанта в сторону.

— Товарищ лейтенант, вы не дадите «Территорию» Степанову? Он пропадает в медпункте без книг.

Малахов откровенно обрадовался, что может хоть что-то сделать для Степанова. И я подумал, что нам все-таки здорово повезло с командиром. Жаль, что парни не видели, как он держался с начальством.

Ровно в семь, как мы договорились, я прибежал за книгой в общежитие. Ни Малахова, ни Хуторчука еще не было. Я постоял возле дома, соображая: как быть? Надо подождать, но отсвечивать на глазах у офицеров не хотелось, и я сел на ящик в кустах под сосной возле детской площадки. Меня в темноте не видно, а я хорошо видел всех, кто проходил мимо дома под фонарем.

За моей спиной шел высокий плотный забор, отделяющий территорию части от военного городка, поэтому ветра здесь не было. Я мог бы задремать, но мешал писк разнокалиберной ребятни, играющей на площадке. Видеть их мне мешали кусты, но по какой-то очень отдаленной ассоциации я начал думать о Сережке Димитриеве. Удивительно, не правда ли, комиссар? Сережка совсем взрослый парень, пэтэушник, а мне он видится почему-то прежним лопоухим шестиклассником, рыцарем чистой справедливости. Помните, как мы с вами ходили в милицию вытаскивать его из глупейшей истории со спичками в замке? Как давно это было! Словно в другом измерении. Может и на самом деле — в другом? На ящике сидеть было неудобно, нога затекла, но я сидел не шевелясь, огорошенный странной мыслью: а что если Коля прав?

Внезапно за кустами, совсем близко от меня, заговорил мальчишка:

— Пап, ты знаешь, а наша кошка шпион.

— Не может быть, — удивился папа.

Голос его показался мне знакомым, но я думал о нашем разговоре с Колей и поэтому слушал их вполуха.

— Ага! Он все время у мамы под кроватью сидит.

— Наверное, от тебя прячется?

— Не-ет, я ему только один раз хвост покрутил, и все.

— Не надо кота обижать, сынка. Нехорошо это.

— Почему?

— Ты во-он какой большой, а он вон какой маленький. Разве хорошо, когда большие маленьких обижают?

Голос был определенно знаком… Впрочем, чему удивляться? В этих домах живут офицеры, с которыми мы сталкиваемся на дню по десять раз. Скорее всего кто-то из штаба.

— Да ладно уж, не буду. А один раз считается?

— Не считается. Ты же не знал, верно? Пойдем, сынка, домой. Ужин приготовим, маму накормим.

— А почему ты за мной в садик не пришел? Я ждал, ждал, а потом взял и заплакал…

— Ты плакал? Не верю. Ты же у меня во какой большой, как солдат!

Мальчишка засмеялся. Знаете, я позавидовал ему. Мы с отцом никогда друзьями не были…

— Шутю, шутю, — сказал мальчишка. — Почему ты не пришел?

— Задержался, сынка. Ты же знаешь, какая у твоего папки важная работа. Сегодня даже сам генерал приезжал смотреть. Собирай игрушки, завтра подольше погуляем.

— Ты каждый день обещаешь… И на самолете покататься, и на море сколько раз обещал. И луноход обещал купить… А мы все не едем…

— Поедем, сынка. Поправится наша мама, и поедем.

— Да-да, ты всегда так говоришь, а мама все не поправляется и не поправляется…

Они собрали, наконец, игрушки и пошли. Большой и маленький, держась за руки. Когда они проходили под фонарем, я узнал капитана Дименкова… Громы планетные! Так вот почему я не мог узнать его — я никогда не слышал у Дименкова такого голоса…

Глава XXV

— Где это вы пропадали всю ночь, гражданин Малахов?

— Я же тебя предупредил, что поеду в город.

— А какую фильму смотрели?

Малахов подавился борщом и закашлялся надолго. Хуторчук неспешно намазал на кусочек хлеба горчицу, присолил и, отправив все это в рот, зажмурился от удовольствия.

— С чего ты взял? — спросил Малахов, вытирая вспотевшее от напряжения лицо.

— С билетов, сударь. Чтобы замести следы бурной жизни, умные люди их выбрасывают, а не хранят в карманах вместе с носовыми платками. Прошу…

И он жестом фокусника положил на стол два использованных билета в кино.

— Вы обронили их, сударь, когда вытирали ручки, брезгуя общим полотенцем.

— Ну, знаешь… Это старые билеты.

— Ага. Со вчерашнего дня они здорово успели постареть.

Малахов отодвинул тарелку.

— Не понимаю, Виталий, почему ты взял на себя роль ментора? Допустим, я ходил вчера в кино. Что дальше?

— Ничего. Ходи себе на здоровье. А с кем, не секрет?

— Не секрет. С Ксюшей Груздевой. Потом я проводил ее до общежития. Какие подробности еще тебя интересуют?

Но Виталий был невозмутим и небрежно ироничен.

— Естественно. Не бросать же девушку на улице. Тем более такую девушку…

— Объяснись, — еле сдерживая закипавшую в нем злость, попросил Малахов, — что значит — такую?

— Дочь начальника, — спокойно сказал Хуторчук, — я уже предупреждал тебя, но ты…

Он замолчал. Раздатчик принес картошку с тушенкой и клюквенный кисель.

— Но ты остался глух, — продолжал Виталий вполголоса, когда раздатчик скрылся в кухне, — с дочками начальников не шутят.

Малахов обиделся всерьез. Хуторчук говорил с ним так, словно он, Малахов, пошлый фат, от которого нужно оберегать девушек.

— Для меня все равно, чья она дочь — министра или уборщицы, — сказал он с мрачным достоинством, — не понимаю, что дает тебе право обвинять меня в подобном… в подобном…

Он поискал точное слово, не нашел и обиженно уткнулся в тарелку. Хуторчук виновато улыбнулся, тронул Малахова за локоть.

— Прости, Боря. Неловко получилось. Я тебя не обвиняю… Беспокоюсь о тебе — это верно. Когда испытаешь на себе…

Он замолчал и стал задумчиво катать по столу хлебный шарик. Малахов подождал, потом сказал с недоумением:

— Ты все время как-то странно говоришь… намеки, недосказы. Хочешь, чтоб я сам догадался? Извини, не буду. Не люблю гадать о личной жизни моих друзей.

— И правильно делаешь. Личная жизнь друзей не всегда кино. Иногда драма. Чаще — комедия…

— А у тебя?

— У меня оборванная кинолента.

— Ты… был женат?

— Был.

Он встал, надел фуражку и снова стал энергичным старшим лейтенантом Хуторчуком, ежесекундно готовым к труду и обороне.

— И хватит об этом, филолог. Пошли домой, отдохнем до пятнадцати сорока. Возражения есть?

В комнате было свежо. Уходя в полк, они всегда оставляли форточку открытой, хотя батареи грели слабо. Малахов лег на кровать и укрылся пледом, привезенным из дома. Он начал было задремывать, когда Хуторчук сказал:

— Я был женат, Боря, на очень милой, очень красивой девушке… Но однажды…

Он замолчал. Малахов приподнялся на локте и взглянул на Виталия поверх тумбочки. Хуторчук лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. В этой позе он лежал всегда, когда одолевали его серьезные и невеселые мысли. Малахов подождал немного и напомнил:

— Но однажды?..

— Однажды моя милая и очень красивая жена сказала, что лучше бы она вышла замуж за Славу Куранова, своего однокурсника, который любил ее и не раз предлагал сердце и жилплощадь… Правда, вместе с предками, сказала моя очень милая жена, но его предки тоже очень и очень милые и известные люди… Так вот, лучше бы она вышла за него.

— Почему?

— Потому что Слава работает в Главке на должности с хорошим окладом — не чета моему лейтенантскому содержанию. Каждый день приходит домой вовремя, а ты, то есть я, с утра до ночи в своей армии… Дежурства, командировки, учения… Никакой личной жизни. Да плюс жизнь не в городе, а где-то в гарнизоне. Я молча собрал в чемодан казенные шмотки и ушел.

— Так сразу? — поразился Малахов. — Ты… ты не любил ее?

— И сейчас люблю, — ровным голосом сказал Хуторчук.

— Не понимаю… Как же ты мог?! Мало ли что она сказала в раздражении. Нельзя на всякую ерунду обращать внимание!

Хуторчук резко выпростал руки и сел.

— Спокойнее, филолог. В этих вопросах ерунды нет. Если она вспомнила о Куранове, значит, ей все равно, за кем быть замужем… Не я, Виталий Хуторчук, один-единственный из всех мужиков планеты ей нужен, а удобный муж с хорошим окладом. Я так не согласен. И все. Точка.

— Все-таки это жестоко, — подумав, сказал Малахов.

— А жизнь вообще жестокая штука, если не юлить и не приспосабливаться к удобненькому и тепленькому. Я считаю, Борис, если работать, так в полную силу. Любить — тоже. А иначе зачем? Ладно, филолог, поговорили и будя.

Хуторчук лег лицом к стене и затих. А у Малахова напрочь пропал сон. Он думал о Ксюше и о Виталии. Поступок друга был для него непостижимым. «Нельзя так рубить», — думал Малахов, сознавая в то же время, что человеческое достоинство и половинчатость, всепрощение несовместны. Конечно, его забота теперь понятна, но у них с Ксюшей сложились добрые, товарищеские отношения. Разве не могут просто и хорошо дружить женщина и мужчина? Ну, а если серьезно? Во-первых, он не собирается оставаться в армии, а если… Ксюша выросла в семье военного и хорошо знает, что такое служба. Она-то никогда не упрекнет мужа за то, что он работает в полную силу. Тут Виталий прав: служить так служить, а иначе зачем? Да и солдаты мгновенно усекают, с каким настроением служит офицер, и соответственно к нему относятся. Недаром Виталию солдаты даже подражают во всем. Малахов вспомнил, как обрадовались его воины, когда после развода он раздал им распечатанные экземпляры песни. Мишка не подкачает, подберет хорошую мелодию. То-то будет разговоров в полку после строевого смотра… А завтра снова тренировочный выезд. Надо с этим делом поднажать, а то вдруг…

— Виталий, учения всегда бывают внезапно?

— Всегда, — пробормотал Виталий, — спи.

— Не могу. Сам же разбередил.

— Справедливо. Упрек принят. Что, мысли появились?

— Появились…

Виталий лег на спину и заложил руки под голову.

— Даже плановые учения, филолог, всегда начинаются внезапно. То, что они будут, известно, но в какой день, никто не знает. Сигнал «сбор», и… вперед с песней!

— Расскажи: как это бывает?

— Обычно. Командир сообщает комбатам, комбаты — ротным, ротные, естественно, взводным, прапорщикам, сержантам. Начинают готовить матчасть, проводить тренировочные занятия с личным составом. А в день икс дается сигнал, и все заверте…

— Хутор, не ерничай. Я же серьезно прошу.

— Угу. Видишь ли, мой друг, весь механизм армии в обычные дни, как бы это поинтеллигентнее выразиться… с налетом провинциальности, что ли… В городе потоки машин, бешеное движение, людской водоворот, а в армии, в подразделениях тихо. Все что-то не спеша делают… Есть некая заторможенность во всем.

— Я думал, это только мне кажется, — сказал с удивлением Малахов.

— Другим тоже. А перед учениями эта заторможенность исчезает. Все начинает быстрее и четче двигаться, работать, жить. А в день икс, с получением сигнала, точно свежий ветер проносится по части, срывая все запоры, и армейский механизм начинает работать в таком бешеном темпе, что штатским и не снился. На последних учениях наш батальон не был задействован. Я прибыл к командиру с донесением и имел возможность увидеть его со стороны. Это — зрелище! Там словно не было ни людей, ни отдельных деталей. Работал четкий автомат, в железном ритме. Как часы!

«Поэтому на всех тренировках и ведется борьба за секунды, — подумал Малахов. — Понтонеры еще только начинают наводить мост, а колонны техники уже выдвигаются и практически в ту минуту, когда последнее звено касается другого берега, головная машина танковой колонны должна въехать на мост.

— От скорости и скрытности наведения моста зависит оперативный успех, — сказал Виталий, — зачастую умелое решение такой задачи влечет за собой коренные изменения всего хода операции.

— Даже так? А ты не преувеличиваешь значение понтонеров?

— Шевелите мозгами, сударь! Что такое переправа? Это перевес техники на том или ином участке фронта, внезапный удар во фланг или прорыв в тыл — и противник просто не успеет сконцентрировать на этом участке достаточные силы, чтобы отразить мощную лавину или забить брешь в прорыве. А вследствие нашего неожиданного удара противник начинает метаться и затыкать дыры, то есть вынужден вести военные действия по системе «тришкин кафтан», что и требовалось, ясно? Это, конечно, в том случае, если у противника нет резерва. Если резерв есть, то бросают его, но… это опять же связано с потерей времени. Кроме того, понтонеры могут в одном месте навести сразу две или три переправы и по ним за считанные часы перебросить такое количество боевой техники, что может быть с успехом решена задача во фронтовом масштабе. Надеюсь, я убедил тебя, филолог, как много зависит от понтонеров? Вот они какие мы! Пока без нас разве только авиация может обойтись.

— Это все впечатляет, — сказал Малахов упрямо, — но я-то просил тебя рассказать об учениях.

— Я дал тебе нравственно-психологический заряд, — сказал Хуторчук с укоризной, — поднял твой боевой дух, вдохнул в тебя веру в глобальную значимость родных войск — это главное, филолог, и основополагающее. А учения увидишь сам. Рассказать о них невозможно. Все равно что слепому показывать немое кино.

— Благодарствую за сравнение.

Малахов взглянул на часы. До условленного времени оставалось пятнадцать минут. «Высплюсь ночью», — подумал он и встал.

Хуторчук взялся руками за изголовье кровати, подтянулся и рывком спрыгнул на пол.

— Время лежать и время бежать, — философски изрек он. — Могу похвастаться, филолог, мои гаврики подвели сегодня медпункт под крышу. Скоро капитан Саврасов переедет в новый, модерновый, многокоечный дворец.

— Интересно, кого он будет лечить в модерновом, если в старом мой Степанов пропадает в одиночестве?

— Наше дело петушиное, — весело сказал Хуторчук, — прокукарекал, а там пусть хоть не рассветает. Нам, главное, вперед и с песней!

Малахов снова вспомнил о песне, которую привез сегодня. Все это время он ощущал неловкость за молчание, о котором просили ребята. Им хотелось удивить полк, но Хуторчук щедро делился с ним всем, что знает и умеет… Да и что бы он вообще делал без Виталия?

— Знаешь, у нас теперь есть своя, собственная песня.

— Не понял…

— Понимаешь, я не хотел говорить прежде времени…

Виталий огорошенно сел и положил сапог, который собирался надеть, на тумбочку.

— Понятно… Одному котлеты, а другому мухи? Неужели не мог на две песни расстараться?

Малахов с огорчением подумал, что Виталий прав. Если бы он сразу догадался, а теперь обращаться заново…

— Ладно, не угрызайся… Дай хоть слова посмотреть.

Малахов протянул ему лист с текстом.

Речка — водная преграда

У солдата на пути.

Через речку эту надо

Переправу навести.

Отставить разговоры!

А песню — заводи!

Саперы-понтонеры

Повсюду впереди!

— Пока годится, — сказал Виталий, — сами сочиняли?

— Что ты! Известный поэт писал — Вольт Суслов.

Кто-то где-то лезет в горы,

Кто-то в землю, словно крот!

А солдаты-понтонеры

Над волною круглый год.

— Ну, положим, круглый год над волною — это перебор. Волна зимой имеет обыкновение замерзать.

— Не придирайся. Это гипербола — главное поэтическое оружие, — сказал Малахов, смеясь.

— Может быть, может быть, поэзия не моя стихия. Я все больше над волною круглый год. Пропускаем припев…

В небе молнии сверкают,

Злые ветры бьют в упор.

Нас они не испугают!

Понтонер не паникер!

А вот это по мне. Метко сказано!

Уважать нас есть причины

И любить — наверняка!

Настоящие мужчины —

Инженерные войска!

Неплохо, в общем и целом, филолог. Совсем даже ничего. Главное, отражена профессиональная суть. Ладно, в этом деле ты обошел меня на полголовы. Жди реванша.

— Интересно, какого?

— Увидишь. На учениях. Там мы будем посмотреть, кто настоящие мужчины в инженерных войсках.

Все-таки он был задет, хотя и прятал обиду за шуткой, это Малахов сразу почувствовал. И должен был предвидеть. Виталий всегда переживал, если его рота хоть в чем-то отставала.

Глава XXVI

После разговора с командиром Груздев не переставал думать о роте Дименкова. Командир прав — внешне там все благополучно, но… взять, к примеру, роту Хуторчука. Два нарушения, конечно, со счета не скинешь, но его солдаты не просто выполняют задачи, а проявляют инициативу, стараются отдать максимум. А когда его рота идет, любо-дорого: ни одного унылого лица! Почему же у Дименкова такой отдачи нет? Может, он излишне контролирует каждый шаг взводных, подавляет в них самостоятельность, а это передается и солдатам?

В это утро Груздев пришел в полк с намерением еще раз побывать на занятиях роты, заново присмотреться к солдатам. Почувствовать и понять нравственный климат, в котором они живут.

На столе дежурного по полку Груздева ждала телеграмма из Душанбе: «Все в порядке. Помог военком. Большое спасибо от меня и Фариды. Тураев». Груздев обрадовался. Хоть он и поручился за солдата перед командиром, но тревога не оставляла его. Слишком молод и горяч парень, а ситуация сложная.

Перед отъездом Саид зашел попрощаться.

— Придешь, выясни сначала, сама ли Фарида замуж идет, — сказал ему Груздев, — если сама — будь гордым, понял? Я лично и бровью бы не повел в ее сторону. Пусть видит, какого парня теряет. Ну, а если родители принуждают — иди к военкому. Армия не выдаст. Ты все понял?

— Не беспокойтесь, товарищ подполковник. Я не подведу.

Сдержал свое слово солдат — молодец! И телеграмму догадался послать — знает, что о нем беспокоятся в полку.

— Здравия желаю, Владимир Лукьянович, — сказал, входя в штаб, майор Черемшанов и с нахальным любопытством уставился на телеграмму: — Надеюсь, ничего серьезного?

Груздев сложил телеграмму, спрятал в карман кителя и сказал мрачно, с наигранной значительностью:

— Более чем, Сергей Сергеевич. Более чем!

Черемшанов насторожился.

— Сверху?

— Именно. Ну, я пошел. Скажи полковнику, что я у Дименкова.

— Подождите, Владимир Лукьянович, как же так? А телеграмма? Надо же меры принимать! О чем хоть она?

— На ходу? О таких вещах? Вы шутите…

И довольный, что в кои-то веки удалось разыграть хитроумного майора, Груздев в превосходном настроении двинулся в парк, где готовилась к выходу в поле рота Дименкова. Недалеко от КПП Груздева обогнал капитан Саврасов с санитарной сумкой в руках. Медик что-то крикнул ему на бегу, Груздев не расслышал, что, но предчувствие беды словно толкнуло его в спину. Он ускорил шаги, потом побежал, молясь про себя всем богам, чтобы беда не коснулась людей.

— Какая у вас была задача?

— Отработка нормативов подачи машин к урезу воды и обучение понтонеров на воде, товарищ полковник, — осипшим от испуга голосом доложил капитан Дименков.

Муравьев бросил фуражку на рожок стойки и не раздеваясь, в шинели, сел за свой стол.

— Как это случилось, капитан?

Дименков понуро стоял с фуражкой в руке на полшага впереди Малахова, и он видел, как обреченно шевельнулась и замерла под шинелью сутулая спина капитана.

— Товарищ полковник, разрешите? — сказал Малахов и сделал шаг вперед. Он считал виновным себя и не желал прятаться за спину командира роты. — Несчастный случай произошел в моем взводе и по моей вине.

Муравьев оторвал тяжелый взгляд от поникшего даже не головой, а всем своим существом капитана и посмотрел на Малахова. В гневно прищуренных глазах полковника синела сталь.

— Слушаю вас, лейтенант.

Груздев пошевелился в своем кресле, вытащил сигарету и закурил. Все это время он молчал, и Малахов подумал, что у замполита есть все основания разочароваться в нем как в офицере. Малахов не искал оправданий. Если бы он с первого же дня взял взвод в твердые руки, заставил капитана дать ход рапорту на Зиберова, а не тратил время на психологизмы и сочинение песенок — все было бы иначе. Скромный, душевный Рафик Акопян не лежал бы сейчас в медпункте с искалеченной ногой, в ожидании отправки в гарнизонный госпиталь, а на Зиберова сегодня не пришлось бы писать записку об аресте.

Хуторчук говорит, что офицер должен точно мыслить и кратко излагать. Почти афоризм, красивый и неприменимый на деле, как и большинство афоризмов. Если судить по форме, то все происшествие уложится в несколько минут. Когда первые машины выезжали из парка, Зиберов на ходу прыгнул в КрАЗ, отобрал у перепуганного Павлова руль: «Дай поведу немного. Не ты один умеешь!», дал газ и, не сумев удержать интервал, ударил впереди идущую машину. Задний борт от удара раскрылся, Рафик Акопян, сидевший с края, выпал и попал ногой под переднее колесо КрАЗа…

Так выглядит происшествие, если по форме и кратко. А если по существу?

Утром Зиберов рассыпал в умывальнике коробку зубного порошка. Зуев приказал ему убрать за собой. Зиберов оскорбился и стал кричать, что он не дневальный — это их дело убирать! Что сержант выручает своего дружка Лозовского, который сегодня дневалит, и вообще развел любимчиков: одним все прощает, а других держит в черной шкуре… А он, Зиберов, «никому шестеркой не будет»! Михеенко и Павлов поддержали Зуева, и то, что Дима Павлов встал на сторону сержанта, привело Зиберова в ярость…

Малахов обязан был сразу же наказать Зиберова за пререкания и грубость, но… вспомнил свой рапорт и решил поговорить с Зиберовым после занятий. Провести еще одну беседу…

Но утреннее происшествие тоже не исчерпывает существа дела. Разве Зиберов сегодня впервые проявил себя, как мелкий, злой, внутренне распущенный человек? Если быть точным и далеко не кратким, то придется начинать с первых дней…

— Я допускал мягкотелость и позволил недисциплинированному солдату распуститься окончательно. Это и явилось причиной несчастного случая, товарищ полковник, — твердо сказал Малахов.

И услышал, как возле окна откашлялся Черемшанов, словно у него застряло в горле. Груздев вынул изо рта сигарету и повернулся к Малахову всем корпусом.

— Так уж и мягкотелость, — пробасил он озадаченно, — пытался же воздействовать?

Малахов не принял спасательный круг. Жизненный закон жесток: не умеешь плавать — не лезь в воду.

— Мало и неумело, товарищ подполковник.

Черемшанов обошел Малахова и встал к нему лицом.

— Лейтенант, не лезь на крест. Подожди, пока поведут.

— И давно вы пришли к такому выводу? — спросил Муравьев.

— Нет, — честно сказал Малахов, — сегодня… У машины.

Груздев неожиданно засмеялся.

— Каков хитрец, а? Так себя высек, что командованию остается только вынести выговор и отпустить с миром…

У Малахова мгновенно запылали и щеки и уши. Неужели Владимир Лукьянович на самом деле так дурно его понял?

— Лейтенант приходил ко мне по этому вопросу, — вдруг сказал Дименков, — да времени не было поговорить. Стройка, сроки…

Малахов подождал, скажет ли ротный о рапорте, но он промолчал. «Ну и правильно, — подумал Малахов, — теперь-то зачем?»

Муравьев встал, застегнул шинель.

— Дисциплинарное взыскание будет наложено на солдата впервые?

Дименков быстро и виновато взглянул на Малахова, стоящего с пылающим, как у школьника, лицом.

— Так точно, впервые, товарищ полковник.

— Составьте записку на пять суток, капитан. Вы свободны. Начальника штаба и замполита прошу остаться.

Малахов и Дименков вышли из кабинета. Лицо капитана и короткие редкие волосы потемнели от пота. Он достал носовой платок и повернулся к Малахову:

— Ну зачем вы так-то, Борис Петрович? Правду майор сказал: как на крест… Всякое за службу бывает. Нервы в вас играют.

— Да, конечно, — сказал Малахов.

Он еще не мог разговаривать — слишком велико было напряжение. Он даже не обратил внимания, что капитан первый раз назвал его по имени-отчеству.

Груздев окликнул Малахова, когда он уже выходил из штаба. Он поднялся наверх и следом за Груздевым вошел в пустой парткабинет. Секретарь парткома был в командировке, и замполит второй день работал здесь — в его кабинете меняли рассохшийся паркет.

— Послушай, сынок. Ты необъективен к себе, следовательно, не сможешь быть объективным к другим. Закон равновесия… Не кидайся в крайности. Ты берешь вину на себя, значит, те, кто виновен так же, останутся безнаказанными… Пусть нравственно, но безнаказанными, что же здесь хорошего? Ты сам-то убедился, во что выливается безнаказанность?

— Убедился, товарищ подполковник.

— Ну и ладно. Иди, сынок, иди и работай.

— Спасибо, товарищ подполковник. А… а выговор будет?

Груздев улыбнулся.

— А как же! Настоящая служба, она, брат, с выговора только и начинается. Так что с днем рождения, взводный!

Малахов сбежал вниз, но Дименкова возле штаба не было. Малахов постоял на крыльце, стараясь дышать глубоко и ровно, чтобы восстановить душевное равновесие. У него не было права идти к солдатам в разобранном виде. Мимо штаба проехала «скорая помощь», повезла Рафика. В госпитале сделают рентген, и будет ясно, что у него с ногой и насколько это серьезно. Он вспомнил о Зиберове и впервые пожалел, что на нем офицерская форма…

…Малахов не помнил, как он очутился возле Рафика. Услышал крик и словно перелетел по воздуху. Сначала ему показалось, что Акопян погиб. Это была страшная минута. Когда Акопян застонал и попытался сесть, Малахов чуть не заплакал от счастья.

Солдаты толпились вокруг них, испуганные, недоумевающие. Никто не понимал, как Зиберов очутился за рулем. Потом, спустя минуты, кто-то вытащил Зиберова из машины. И крик Павлова:

— Это он виноват! Он! Руль у меня отобрал и газанул!

И мгновенный взрыв ярости… Если бы не Зуев и Михеенко, Зиберову пришлось бы плохо.

А Малахов стоял с Акопяном на руках и смотрел на своих солдат. Вот тогда и сдавила его сердце беспощадная обида на себя и на них.

Дименков был в ротной канцелярии. Здесь же ждал Малахова и Зуев.

— На восемнадцать ноль-ноль соберем личный состав роты, — сказал Дименков, — хватит миндальничать с нарушителями. Сержант, оповестить командиров отделений и офицерский состав.

— Есть, товарищ капитан. Товарищ лейтенант, там вас ждут…

— Я сейчас, — сказал Малахов капитану и вышел вместе с Зуевым в коридор. За дверьми Ленинской комнаты стоял крик.

— Что за базар? — спросил Малахов.

— Товарищ лейтенант, — Зуев замялся, и Малахов насторожился: кого-кого, а сержанта мямлей не назовешь. — Товарищ лейтенант, вы… у машины сказали ребятам: «Это на вашей совести»…

— Я? — удивился Малахов. Он совершенно не помнил, когда и кому говорил эти слова, но был готов повторить их снова.

— Большинство не понимает… Говорят, виноват Зиберов, а не мы, — Зуев хмурился и запинался. Было видно, что и ему вся эта история непросто досталась.

— Понял, — сказал Малахов, — пошли, сержант. Поговорим, наконец, как взрослые люди.

Он рванул дверь и прошел через разноголосицу на середину комнаты. Солдаты смолкли и привычно сели за столы.

— Обиделись? — с ходу спросил Малахов. — Не понимаете? Могу повторить: то, что сегодня случилось, на вашей совести! На вашей, Белосельский. На вашей, Лозовский. На вашей, Михеенко, — он перечислил по фамилиям весь взвод, чтобы ни у кого не осталось иллюзий на свой счет.

Малахов говорил жестко, и солдаты не узнавали своего лейтенанта. Они понимали, что он на взводе, но принять его слова, значит, признать и обвинение. А они не хотели быть виноватыми и возмутились:

— При чем здесь мы, товарищ лейтенант?! Это Юрка — псих!

— Юрке всегда чтоб только по его было!

— Молчать! — гневно сказал Малахов. — Стыдно слушать!

Крики стихли. От неожиданности.

— Вспомните комсомольское собрание. Вспомнили? Искалеченный Акопян — вот ему цена. Он чудом остался жив, а могло случиться, что на вашей совести была бы человеческая жизнь… На совести тех, кто на собрании спал, потому что им было неинтересно. На совести тех, кто не хотел портить отношений… И тех, кто считает своим долгом покрывать разгильдяя, раз он свой брат-солдат.

Малахов помолчал, глядя на стенд с текстом присяги. Многие невольно обернулись и тоже взглянули на стенд.

— А что в результате? — спросил Малахов в полной тишине. — Один ваш брат-солдат сидит на гауптвахте, и неизвестно, что с ним дальше будет. А второй брат-солдат лежит в госпитале… А вам что, вы сейчас обедать пойдете.

Он сел и прикрыл лоб рукой.

Солдаты еле слышно перешептывались, кашляли, скрипели стульями. Малахов и не глядя видел всех, почти угадывая, о чем они сейчас думают. Слева послышался сухой кашель — это Павлов. Он все еще не пришел в себя. В прозрачных глазах страдание. Это тот Павлов и уже не тот… Что-то же изменилось в нем за последнее время, если он решился встать на сторону сержанта против своего недавнего повелителя? А в правом углу возле окна беспокойно поскрипывает стулом Иван Белосельский. Этот зациклен на себе и все еще верит, что можно два года прослужить в армии, как в театре — зрителем. Или уже не верит? Что-то он сегодня, против обыкновения, беспокоен… Или Степа Михеенко. Этот всегда рядом с Белосельским и Лозовским. Тянется к ним умная Степина душа, тянется к городским людям, которые знают и видели больше него. Но сам в городе жить не станет. Ему нужен простор на все четыре стороны и живая земля в руках. А возле двери крутится на стуле Мишка. Он сегодня дневальный и через несколько минут ему заступать на пост возле тумбочки. Что же они молчат? Неужели мимо?

Малахов опустил руку и взглянул на солдат. Степа Михеенко тут же встал, одернул курточку, расправил под ремнем складки.

— Товарищ лейтенант, а чому вы сказали, что неизвестно, як с тем Юркою дальше будет? Отсидит пять суток, та выйдет.

— А если Акопян инвалидом останется? Не пятью сутками — дисбатом запахнет. Вот к чему ваша молчанка привела. Поймите, наконец, одно дело, когда офицер пытается объяснить, и совсем другое, когда свои же товарищи. Пора переправляться с детского берега на взрослый… Хватит играть в песочек.

— Недопоняли, товарищ лейтенант, — сокрушенно сказал Михеенко и сел.

Солдаты поддержали Степу одобрительными возгласами. Малахов почувствовал перелом в настроении и встал.

— С этого дня все. Недопонял, недослышал — не принимаю в расчет. Вас народ призвал защищать Родину — так защищайте же ее, как положено солдатам!

— Товарищ лейтенант, разрешите? — спросил Белосельский.

Малахов кивнул, внутренне ликуя, — вот оно! Первый раз Белосельский сам попросил слово на собрании. Значит, тронулся лед, тронулся!

— Разве нас призвали защищать? Я хорошо помню: когда нас провожали, никто не говорил об этом. Все говорили, что мы едем учиться, чтобы быть готовыми, если потребуется… Выходит, нас неправильно ориентировали?

Солдаты снова заговорили, вспоминая проводы в армию. Малахов утихомирил взвод и сказал с новой для него убежденностью:

— С моей точки зрения — неправильно. Эта установка неверна по сути. Армия не ПТУ и не родная школа… Мы с вами — здоровые, взрослые парни. Солдаты. Мы защищаем Родину уже тем, что мы есть у нее. Из года в год несут эту вахту поколения сыновей. Настала наша очередь. Я уверен: чем боеспособнее мы будем, тем дольше будет на земле мир. Вот с этой установкой мы будем отныне жить и работать. Есть вопросы? У вас, Белосельский?

Иван молча покачал головой.

Прерывистый сигнал, похожий на вызов междугороднего телефона, но чаще и тревожней, раздался под утро.

Солдаты еще спали, а сигнал уже проникал в мозг, как нечто постороннее, и вдруг, как вспышка — общий сбор!

И крик дежурного:

— Рота! В ружье!

И грохот множества сапог, как горный обвал с нарастающей скоростью. Ване казалось, что рушится казарма. Он одевался, еще плохо соображая, что к чему. Руки действовали сами, не дожидаясь приказа.

В эти секунды он не думал ни о чем. Не было даже страха: вдруг по-настоящему? Вдруг не учебный… В голове, точно удары крови: скорей, скорей…

Очередность действий точно жила в нем: бушлат, шапка, ремень на ходу, и напротив — в оружейную. Глаз выхватил строгое лицо Митяева, а руки уже работали: автомат, подсумок с магазинами, штык-нож, противогаз…

На улице темно. Нигде ни огонька. Только сирена, как пульс над городком, и рев двигателей в парке. Лязг оружия, тяжелое дыхание и топот сотен бегущих к машинам людей.

Рядом с Ваней, впереди него и сзади бежали его товарищи. Но не Мишки и Кольки, Степы и Вовочки… бежали по сигналу солдаты. И для каждого главным смыслом жизни стало: успеть! Успеть!..

Примечания

1

Инструментум вокале (лат.) — «Говорящее орудие», так римляне называли рабов, прикованных к тачке.

Content

Жанна Александровна Браун
Переправа

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Примечания