Эмма Орци, Виктория Холт

Алый Пимпернель. Дьявол верхом

ЭММА ОРЦИ

АЛЫЙ ПИМПЕРНЕЛЬ

Глава первая

Париж, сентябрь 1792 года

Незадолго до захода солнца, у Западной баррикады — в том самом месте, где десять лет спустя гордый тиран воздвиг бессмертный монумент национальной славе и собственному тщеславию [1] — шумела, бурлила и волновалась толпа существ, которых можно было назвать людьми лишь условно. Глазу и уху они представлялись скорее диким зверьем, одержимым злобой, ненавистью и жаждой крови.

Большую часть дня гильотина выполняла свою жуткую работу. Знатные имена и голубая кровь — все, чем кичилась Франция в минувшие века, ныне платило дань за ее желание свободы и равенства. Бойня только прекратилась, но толпе предстояло еще одно, не менее увлекательное зрелище, прежде чем баррикады закроются на ночь. Стремясь не упустить его, народ устремился с Гревской площади [2] к различным баррикадам.

Упомянутое зрелище можно было наблюдать ежедневно — ведь эти аристократы такие глупцы! Разумеется, все они враги народа — и мужчины, и женщины, и дети, которые, к несчастью для себя, были потомками тех, кто со времен крестовых походов являл собой славу Франции — ее старинной noblesse [3]. Их предки угнетали народ, давили его алыми каблуками своих изящных туфель с пряжками, а теперь народ правил Францией и давил своих бывших угнетателей, правда не каблуками, ибо в те дни он в большинстве ходил босиком, а куда более действенным способом — ножом гильотины.

День за днем, час за часом жуткое орудие смерти требовало новых жертв — стариков, женщин, детей — в ожидании момента, когда оно сможет добраться до головы короля и молодой красивой королевы.

Новыми хозяевами Франции все это воспринималось как должное. Ведь каждый аристократ был изменником, как и все его предки. Век за веком народ страдал, голодал и трудился в поте лица, чтобы королевский двор мог сверкать ослепительным блеском. А теперь потомкам тех, кто придавал двору этот блеск, приходилось прятаться и убегать, спасая жизни от запоздалой мести своего народа.

Вся забава заключалась в том, что они и в самом деле пытались прятаться и убегать. Каждый день, перед тем как ворота закрывались, и рыночные повозки друг за другом покидали город, несколько глупцов-аристократов пробовали вырваться из лап Комитета общественной безопасности [4]. Под любыми предлогами и любой маскировкой они старались ускользнуть за баррикады, бдительно охраняемые гражданскими гвардейцами республики. Мужчины в женской одежде и женщины в мужской, дети, наряженные в нищенские лохмотья, оказывались ci-devant [5] графами, маркизами и даже герцогами, стремившимися бежать из Франции, добраться до Англии или какой-нибудь другой столь же проклятой страны, возбуждать там гнев против славной революции и поднимать армии с целью освободить заключенных в Тампле [6], некогда именовавших себя властелинами Франции.

Но, как правило, их ловите на баррикадах. Сержант Бибо, дежуривший у Западных ворот, отличался особенно острым нюхом на аристократов даже в самой искусной маскировке. Бибо играл со своей добычей, как кошка с мышью, иногда более четверти часа, притворяясь, что обманут бедной одеждой, париком и другими театральными атрибутами, скрывавшими ci-devant благородного маркиза или графа.

Поистине Бибо обладал замечательным чувством юмора! Стоило пооколачиваться у Западной баррикады, чтобы поглазеть, как он ловит очередного аристократа, пытавшегося спастись от народного мщения.

Иногда сержант позволял своей жертве очутиться за воротами и в течение двух минут думать, что ей удалось вырваться из Парижа, а быть может, удастся целой и невредимой достичь берегов Англии. Однако бедняга едва успевал отойти от ворот на десять метров, как Бибо посылал за ним двух своих людей, которые срывали с него весь маскарад и быстро возвращали назад.

Было необычайно забавно наблюдать, как беглец, особенно если он оказывался женщиной — какой-нибудь гордой маркизой — снова попадает в лапы Бибо, зная, что на следующий день его ожидает суд, а вскоре — нежные объятия мадам Гильотины.

Неудивительно, что в этот прекрасный сентябрьский день толпа, окружавшая ворота, где дежурил Бибо, была охвачена возбуждением. Жажда крови не знала пресыщения; народ, видевший, как сотня благородных голов пала сегодня под ножом гильотины, хотел убедиться, что на завтра обеспечена еще одна сотня.

Бибо восседал у ворот баррикады на перевернутой пустой бочке, под его командованием находились несколько гражданских гвардейцев. В последнее время приходилось работать, не покладая рук. Проклятые аристократы, потеряв голову от страха, стремились во что бы то ни стало выбраться из Парижа. Все они — мужчины, женщины и дети, чьи предки даже в давние времена служили этим предателям Бурбонам [7], — сами были предателями и достойной поживой для гильотины. Каждый день Бибо с удовольствием срывал маску с нескольких беглых роялистов и отправлял их назад — в руки Комитета общественной безопасности, возглавляемого добрым патриотом, гражданином Фукье-Тенвилем [8].

Робеспьер [9] и Дантон [10] хвалили Бибо за его усердие, и он очень гордился тем, что по собственной инициативе отправил на гильотину по крайней мере пятьдесят аристократов.

Однако сегодня все сержанты, командующие постами у разных баррикад, получили специальный приказ. Недавно большому количеству аристократов удалось бежать из Франции и добраться до Англии. Эти побеги были все более частыми и отчаянно смелыми, возбуждая людские умы и создавая странные слухи. Сержанта Гропьера послали на гильотину за то, что он позволил ускользнуть целому семейству аристократов через Северные ворота — под самым своим носом.

Утверждали, что эти побеги организованы группой англичан отчаянной смелости, которые из одного желания впутываться в дела, никак их не касающиеся, тратили свое время, выкрадывая жертвы, законно предназначенные мадам Гильотине. Слухи быстро распространялись; было несомненно, что шайка назойливых англичан существует в действительности, и более того — что ею руководит человек, обладающий поистине сказочной отвагой и дерзостью. По городу ходили рассказы о том, как он и спасаемые им аристократы у баррикад внезапно становились невидимыми и выбирались за ворота явно сверхъестественным способом.

Никто не видел этих таинственных англичан; что касается их вождя, то о нем говорили не иначе как с суеверной дрожью. В течение дня гражданин Фукье-Тенвиль получал клочок бумаги неизвестного происхождения; иногда он находил его в кармане сюртука, а иногда ему вручал его кто-нибудь в толпе по пути на заседание Комитета общественной безопасности. В записке всегда содержалось краткое извещение о том, что группа надоедливых англичан продолжает действовать, а в качестве подписи фигурировало изображение красного, похожего на звезду цветка, который в Англии называют алым пимпернелем [11]. Спустя несколько часов после получения дерзкого послания, граждане из Комитета общественной безопасности узнавали, что нескольким роялистам и аристократам удалось добраться до побережья, и что сейчас они находятся на пути в Англию.

Стража у ворот была удвоена, командующим постами сержантам грозили смертными приговорами, а за поимку смелых и дерзких англичан предлагали щедрое вознаграждение. Пять тысяч франков обещали тому, кто сможет поймать таинственного и неуловимого Алого Пимпернеля.

Все считали, что этим человеком окажется Бибо, а сам сержант позволил этому мнению пустить крепкие корни в умах парижан. Поэтому день за днем народ собирался у Западных ворот, чтобы не упустить момент, когда Бибо, наложит руки на беглого аристократа, которого будет сопровождать таинственный англичанин.

— Тьфу! — заявил сержант Бибо своему капралу. — Гражданин Гропьер был болваном! Если бы я дежурил у Северных ворот на прошлой неделе…

И гражданин Бибо сплюнул на землю, чтобы выразить презрение к тупости своего товарища.

— Как это произошло, гражданин? — спросил капрал.

— Гропьер дежурил у Северных ворот, — начал сержант напыщенным тоном, завидев, что вокруг него собралась толпа жаждущих услышать повествование. — Все мы знаем об этом проклятом англичанине — Алом Пимпернеле. Ему не удалось бы выбраться через мои ворота, morbleu [12], даже если бы он был бы самим дьяволом! Но Гропьер оказался глупцом. Одна из рыночных телег, проезжавших через ворота, была нагружена бочками. Ею правил старик, рядом с ним сидел мальчик. Гропьер был слегка пьян, но считал себя большим умником — он заглянул в большую часть бочек, убедился, что они пусты, и позволил телеге ехать дальше.

В толпе оборванцев, окружавших гражданина Бибо, послышался ропот гнева и презрения.

— Спустя полчаса, — продолжал сержант, — у ворот появился капитан гвардии с дюжиной солдат. «Здесь проезжала телега?» — спросил он у Гропьера, задыхаясь от спешки. «Да, — ответил Гропьер. — Еще не прошло и получаса». «И вы позволили им уехать? — в бешенстве завопил капитан. — Вы отправитесь за это на гильотину, гражданин сержант! В этой телеге скрывались ci-devant герцог де Шали и вся его семья!» «Что?!» — в ужасе воскликнул Гропьер. «Да, а возницей был не кто иной, как этот проклятый англичанин, Алый Пимпернель!»

Возгласы презрения сопровождали рассказ. Гражданин Гропьер заплатил за свою ошибку на гильотине, но все равно, какой же он болван!

Бибо так смеялся над собственным повествованием, что прошло некоторое время, прежде чем он смог продолжать.

— «За ними! — скомандовал капитан своим людям. — Помните о награде! Они не могли уехать далеко!» И он устремился в ворота, за ним последовала дюжина солдат.

— Но было слишком поздно! — закричала возбужденная толпа.

— Они их не догнали!

— Черт бы побрал этого Гропьера за его глупость!

— Он заслужил свою судьбу!

— Не осмотреть как следует эти бочки!

Но эти реплики, казалось, только забавляли гражданина Бибо, который хохотал, покуда у него не заболели бока, и слезы не потекли по щекам.

— Нет-нет! — заговорил он наконец. — В телеге не прятались аристократы, а возница не был Алым Пимпернелем!

— Что?!

— Вот именно! Проклятым англичанином оказался капитан гвардии, а переодетыми аристократами — его солдаты!

На сей раз толпа хранила молчание. История отдавала сверхъестественным, и хотя республика упразднила Бога, суеверные страхи продолжали гнездиться в людских сердцах. Поистине, этот англичанин — сам дьявол!

На западе солнце клонилось к горизонту. Бибо приготовился закрывать ворота.

— Повозки — en avant! [13] — скомандовал он.

Несколько дюжин крытых повозок, выстроившись в ряд, готовились покинуть город, чтобы на следующее утро доставить продукты из близлежащих деревень. Большей частью их возницы были известны Бибо, так как они проезжали через его ворота дважды в день — в город и из города. Перекинувшись несколькими словами с двумя-тремя возницами — в основном это были женщины — сержант собирался приступить к обследованию содержимого повозок.

— Никогда нельзя ни в чем быть уверенным, — мог бы сказать он, — а я не хочу, чтобы меня провели, как этого болвана Гропьера.

Женщины, правившие рыночными повозками, обычно проводили весь день на Гревской площади, у помоста гильотины, занимаясь вязанием и сплетнями и наблюдая за телегами, привозившими все новые и новые жертвы, которых постоянно требовало царство террора. Было очень забавно смотреть на аристократов, прибывающих на прием к мадам Гильотине, поэтому на места у помоста существовал большой спрос. Так как днем Бибо дежурил на площади, он знал в лицо многих из этих старых ведьм — tricoteuses [14], как их называли, которые сидели и спокойно вязали, несмотря на то, что их забрызгивала кровь проклятых аристократов, чьи головы одна за другой падали под ножом гильотины.

— Не, la mere! [15] — обратился Бибо к одной из этих мегер. — Что это у тебя?

Днем он видел старуху с ее вязанием и лежащим рядом кнутом. Теперь к ручке кнута были привязаны локоны всех цветов — золотистые и серебряные, светлые и темные. Поглаживая их костлявыми пальцами, карга хрипло расхохоталась.

— Я свела дружбу с любовничком мадам Гильотины, — ответила она, — и он срезает для меня волосы с отрубленных голов. Завтра он обещал мне еще, но не знаю, смогу ли я побывать на площади.

— Почему это, la mere? — осведомился Бибо, который хотя и был закаленным солдатом, не смог сдержать дрожи отвращения при виде этого мерзкого подобия женщины с жуткими трофеями на ручке кнута.

— У моего внука оспа, — объяснила старуха, ткнув пальцем внутрь повозки, — а мне сказали, что это может быть и чума. Если так, то завтра меня не впустят в Париж.

При слове «оспа» Бибо поспешно шагнул назад, а когда старая карга упомянула о чуме, он отскочил от нее, как ошпаренный.

— Черт бы тебя побрал! — выругался он, в то время как вся толпа шарахнулась от повозки, оставив ее в одиночестве.

— Черт бы побрал тебя за твою трусость, гражданин! — расхохоталась ведьма. — Тьфу! Что за мужчина, который боится хвори!

— Morbleu! Чума!

Все вокруг были охвачены ужасом, который грозная болезнь внушала даже этим одичавшим и жестоким созданиям.

— Убирайся отсюда со своим зачумленным отродьем! — заорал Бибо.

С хриплым смехом и грубыми шутками карга хлестнула тощую клячу, и повозка выехала за ворота.

Происшествие испортило весь день. Людей приводили в неописуемый страх две неизлечимые болезни, являвшиеся предвестниками одинокой и ужасной смерти. Они молча жались к баррикадам, инстинктивно избегая друг друга, словно чума уже проникла в их компанию. Внезапно, как и в случае с Гропьером, появился капитан гвардии. Но он был известен Бибо, поэтому не приходилось опасаться, что это переодетый англичанин.

— Повозка!.. — задыхаясь, крикнул капитан, не успев даже добраться до ворот.

— Какая повозка? — спросил Бибо.

— Крытая повозка, которой правила старая ведьма…

— Таких здесь множество.

— Да, но ведьма заявляла, что у ее внука чума…

— Верно, такая повозка здесь проезжала.

— И вы пропустили ее?!

— Morbleu! — воскликнул Бибо, чьи багровые щеки внезапно побледнели от страха.

— В повозке находились ci-devant графиня де Турней и ее двое детей — они все предатели и приговорены к смерти!

— А их возница? — осведомился Бибо, чувствуя, как дрожь суеверного ужаса пробежала по его спине.

— Sacre tonnerre! [16] — выругался капитан. — Боюсь, что это был тот самый проклятый англичанин — Алый Пимпернель!

Глава вторая

Дувр, «Приют рыбака»

Бедной Салли приходилось вертеться в кухне, как белке в колесе. На огромной каминной плите выстроились рядами кастрюли и сковородки, в углу стоял массивный горшок, вертел медленно и ритмично поворачивался, равномерно подставляя огню каждый бок говяжьего филе. Две юные судомойки с закатанными выше локтей рукавами суетились, стараясь помочь, и подсмеивались над собственными шутками, стоило мисс Салли хоть на момент отвернуться. Старая Джемайма, обладавшая солидным характером и столь же солидными габаритами, не переставая ворчать, подвинула горшок поближе к огню.

— Эй, Салли! — послышался из столовой веселый, хотя и не особенно мелодичный голос.

— Боже, благослови мою душу! — воскликнула Салли с добродушной усмешкой. — Интересно, что им теперь понадобилось?

— Пиво, конечно, — проворчала Джемайма. — Не думаете же вы, что Джимми Питкин удовольствуется одним кувшином!

— У мистера Хэрри сегодня вроде бы тоже необычайная жажда, — хихикнула Марта, одна из судомоек, подмигивая своей подруге, в результате чего обе девушки снова начали смеяться.

Салли сердито сдвинула брови, ощущая зуд в ладонях, которым явно не терпелось вступить в контакт с розовыми щечками Марты. Однако природное добродушие одержало верх, и она, пожав плечами, перенесла внимание на жареную картошку.

— Эй, Салли!

Крики, обращенные к миловидной дочери хозяина таверны, сопровождал стук оловянных кружек о дубовые столы.

— Салли! — послышался нетерпеливый голос. — Ты собираешься всю ночь возиться с этим пивом?

— Отец мог бы сам подать им пиво, — проворчала Салли, в то время как Джемайма, обойдясь без комментариев, сняла с полки пару кувшинов и начала наполнять высокие кружки пенистым домашним элем, которым «Приют рыбака» славился со времен короля Карла [17]. — Он ведь знает, как мы здесь заняты.

— Ваш отец тоже слишком занят, беседуя о политике с мистером Хемпсидом, чтобы думать о вас и о кухне, — буркнула Джемайма себе под нос.

Подойдя к маленькому зеркалу, висящему в углу кухни, Салли поспешно пригладила темные локоны и поправила гофрированный капор. Взяв по три кружки в каждую из своих сильных загорелых рук, она понесла их в столовую, где не ощущалось никаких признаков суеты и напряженной работы, которой были заняты в кухне четверо женщин.

Столовая «Приюта рыбака» в 1792 году еще не имела важного и значительного облика, приобретенного ею сто лет спустя. Все же солидный возраст этого места ощущался и тогда, ибо дубовые балки и перекладины почернели от возраста, как и стулья с высокими спинками и длинные полированные столы, на которых бесчисленное множество оловянных кружек оставило кольца различных размеров. На фоне темного дуба выделялись яркими красками алая герань и голубая жимолость в горшках на окне со свинцовой рамой.

То, что дела мистера Джеллибэнда, владельца «Приюта рыбака», процветали, становилось ясным даже стороннему наблюдателю. Олово в прекрасных старинных шкафах для посуды и медь над огромным камином сверкали, как золото и серебро; красная черепица пола не уступала яркостью герани на подоконнике. Это свидетельствовало о наличии многочисленной и хорошей прислуги, а также постоянной клиентуры, требующей содержания столовой в безукоризненной чистоте и порядке.

Когда в комнате появилась Салли, показывая в улыбке ослепительно белые зубы, ее приветствовали одобрительные возгласы и аплодисменты.

— Наконец-то! Ура красотке Салли!

— А я думал, что вы совсем оглохли у себя на кухне, — проворчал Джимми Питкин, проведя рукой по пересохшим губам.

— Ладно уж вам! — засмеялась Салли, ставя на стол полные кружки. — Куда вы так торопитесь? Можно подумать, что ваша бабушка умирает, и вы спешите в последний раз повидать бедняжку!

Шутка вызвала оглушительный взрыв хохота, дав повод для целой серии острот. Салли, казалось, не особенно спешила возвращаться к горшкам и кастрюлям. Ее внимание было поглощено молодым человеком со светлыми вьющимися волосами и ярко-голубыми глазами, пока весьма плоская шутка относительно вымышленной бабушки Джимми Питкина передавалась из уст в уста, смешиваясь с клубами едкого табачного дыма.

Достойный мистер Джеллибэнд, хозяин «Приюта рыбака», которым владели его отец, дед и даже прадед, стоял лицом к камину, расставив ноги и держа в зубах длинную глиняную трубку. Мистер Джеллибэнд был типичным сельским Джоном Буллем [18] тех дней, когда свойственные жителям Британских островов предубеждения были в полном расцвете, и любому англичанину — будь он лордом или крестьянином — весь европейский континент казался средоточием безнравственности, а остальной мир — обиталищем дикарей и людоедов.

Мистер Джеллибэнд, ничего не жалея для соотечественников, питал глубочайшее презрение ко всем иностранцам. Он носил алый жилет со сверкающими медными пуговицами, вельветовые штаны, серые чулки и щеголеватые башмаки с пряжками — подобная одежда отличала любого уважающего себя трактирщика в тогдашней Великобритании. В то время, как лишенной материнской заботы Салли не хватало рук для работы, ежедневно обрушивающейся на ее стройные плечи, достойный Джеллибэнд обсуждал государственные дела с наиболее привилегированными гостями.

Освещенная двумя свешивающимися с потолка отлично отполированными лампами столовая выглядела веселой и уютной. Сквозь густые клубы табачного дыма румяные физиономии клиентов мистера Джеллибэнда казались довольными собой, своим хозяином и всем миром. В каждом углу комнаты громовой хохот сопровождал дружелюбную, хотя и не слишком интеллектуальную беседу. Постоянные смешки Салли свидетельствовали, что мистер Хэрри Уэйт отлично использует предоставленный ему девушкой краткий промежуток времени.

Столовую мистера Джеллибэнда наполняли в основном рыбаки, которых вечно терзала жажда; соль, вдыхаемая ими в море, являлась причиной их пересохших глоток на берегу. Однако «Приют рыбака» служил не только местом встречи этих простых людей. Лондонские и дуврские экипажи отправлялись из гостиницы ежедневно, и все пассажиры, пересекшие пролив или же, напротив, едущие за границу, непременно знакомились с мистером Джеллибэндом, его французскими винами и домашним элем.

Был конец сентября 1792 года. Погода, весь месяц солнечная и жаркая, внезапно испортилась. Два дня дождь заливал юг Англии, уничтожая шансы на хороший урожай яблок, груш и поздних слив. И теперь ливень колотил в освинцованные окна и низвергался потоком по трубе, заставляя шипеть горящие в камине дрова.

— О Господи! Видели ли вы когда-нибудь такой сырой сентябрь, мистер Джеллибэнд? — спросил мистер Хемпсид.

Он занимал лучшее место у камина, являясь важным лицом не только в «Приюте рыбака», где мистер Джеллибэнд всегда избирал его объектом для политических дискуссий, но и во всей округе, где его ученость и глубокое знание Священного Писания внушали всем уважение. Опустив одну руку в просторный карман отлично скроенного, хотя и изрядно поношенного сюртука, а в другой держа длинную глиняную трубку, мистер Хемпсид сидел, устремив взгляд на ручейки, бегущие по оконным стеклам.

— Нет, мистер Хемпсид, никогда не видел, — откликнулся мистер Джеллибэнд. — А я прожил в этих местах почти шестьдесят лет.

— Ну, едва ли вы помните первые три года из этих шестидесяти, — рассудительно заметил мистер Хемпсид. — Никогда не видел, чтобы маленькие дети обращали внимание на погоду, по крайней мере, в здешних краях, где я прожил почти семьдесят пять лет, мистер Джеллибэнд.

Эта сентенция была настолько неопровержимой, что мистер Джеллибэнд не смог найти аргументов для излюбленного им спора.

— Нынешняя погода скорее напоминает апрель, чем сентябрь, не так ли? — меланхолично промолвил мистер Хемпсид, когда очередной град дождевых капель с шипеньем упал в камин.

— В самом деле, — согласился достойный хозяин, — но что можно ожидать, имея такое правительство, как наше нынешнее?

Мистер Хемпсид утвердительно кивнул, побуждаемый глубоко укоренившимся недоверием к британскому климату и британскому правительству.

— Я ничего и не ожидаю, мистер Джеллибэнд, — сказал он. — Мне отлично известно, что бедняков, вроде нас, в Лондоне не принимают в расчет, поэтому я редко жалуюсь. Но когда в сентябре начинаются такие ливни, все мои фрукты гниют и гибнут, а от этого польза только евреям-разносчикам с их апельсинами и другими богомерзкими иностранными плодами, которые никто бы не купил, если бы удалось собрать хороший урожай английских яблок и груш. Как сказано в Писании…

— Вы абсолютно правы, мистер Хемпсид, — прервал его Джеллибэнд. — Но, как я уже говорил, что можно ожидать, когда эти французские дьяволы по другую сторону пролива убивают своего короля и своих дворян, а мистер Питт [19], мистер Фокс [20] и мистер Берк [21] спорят о том, должны ли мы, англичане, позволять им продолжать эти безобразия. «Пускай себе убивают!» — заявляет мистер Питт. «Нет, их нужно остановить!» — возражает мистер Берк.

— И в самом деле, пускай себе убивают и будут прокляты! — заявил мистер Хемпсид, не обладавший, в отличие от своего друга Джеллибэнда, пристрастием к политическим спорам, которые выбивали у него почву из-под ног и не позволяли демонстрировать перлы разума, принесшие ему высокую репутацию в округе и множество кружек эля, опрокинутых за его здоровье.

— Пускай себе убивают, — повторил он, — лишь бы не было таких дождей в сентябре, ибо закон и Писание гласят, что…

— Господи, мистер Хэрри, вы меня уморите!

К несчастью для Салли и ее флирта, этот возглас вырвался у нее как раз в тот момент, когда мистер Хемпсид переводил дыхание, намереваясь разразиться очередной цитатой из Писания. В результате на хорошенькую головку девушки обрушился поток гнева ее отца.

— Салли, девочка моя! — заявил он, пытаясь придать своей добродушной физиономии сердитое выражение. — Прекрати болтать с молодыми нахалами и принимайся за работу.

— С работой все в порядке, отец.

Но мистер Джеллибэнд был неумолим. В его намерения относительно будущего единственной дочери, которой предстояло унаследовать «Приют рыбака», не входило видеть ее замужем за одним из молодых парней, живущих случайными заработками при помощи рыболовной сети.

— Слышала, что я сказал, девочка? — продолжал он спокойным голосом, которому, однако, никто в таверне не осмеливался противоречить. — Займись ужином для милорда Тони, и если он не будет им доволен, то тебе придется плохо.

Салли неохотно повиновалась.

— Вы ждете каких-нибудь особых гостей, мистер Джеллибэнд? — спросил Джимми Питкин, пытаясь из чувства дружбы к Хэрри Уэйту отвлечь внимание хозяина от обстоятельств, связанных с уходом Салли из столовой.

— Еще каких! — отозвался Джеллибэнд. — Друзей самого милорда Тони — герцогов и герцогинь с того берега пролива, которых милорд Тони, его друг Эндрю Ффаулкс и другие господа вызволяют из лап убийц.

Однако это было чересчур для ворчливой философии мистера Хемпсида.

— Господи! — воскликнул он. — Интересно, зачем они это делают? Я не одобряю вмешательства в чужие дела. Как сказано в Писании…

— Возможно, мистер Хемпсид, — ядовито осведомился Джеллибэнд, — вы говорите это в качестве личного друга мистера Питта, что позволяет вам заявлять вместе с ним и мистером Фоксом: «Пускай себе убивают»?

— Вовсе нет, мистер Джеллибэнд, — робко запротестовал мистер Хемпсид.

Но мистер Джеллибэнд, оседлав, наконец, любимого конька, не намеревался сразу же спешиться.

— А может, вы свели дружбу с теми французишками, которые, говорят, сюда наведываются, чтобы заставить нас, англичан, согласиться с их кровожадными идеями?

— Не знаю, что вы имеете в виду, мистер Джеллибэнд, — продолжал отбиваться мистер Хемпсид.

— Зато я знаю, — громогласно заявил хозяин, — что мой друг Пепперкорн, владелец «Голубого вепря», всегда бывший добрым и преданным англичанином, снюхался с лягушатниками, и стал водить компанию с этими бесстыжими шпионами. Теперь он только и говорит, что о революции, свободе и расправе с аристократами, совсем как мистер Хемпсид!

— Простите, мистер Джеллибэнд, — вновь попытался возразить мистер Хемпсид, — но я никогда…

Собравшиеся в столовой с открытым ртом и ужасом во взгляде слушали повествование мистера Джеллибэнда о падении мистера Пепперкорна. Сидящие за одним из столов двое посетителей — судя по одежде, джентльмены — отложив неоконченную партию в домино, также прислушивались, явно забавляясь оценками хозяином таверны международной ситуации. Один из них с саркастической усмешкой обернулся к центру комнаты, где стоял мистер Джеллибэнд.

— Очевидно, мой честный друг, — заметил он, — вы считаете этих французов настолько умными, что им сразу же удалось обратить в свою веру мистера Пепперкорна. Как же, по-вашему, они этого достигли?

— Боже мой, сэр, полагаю, они его просто уговорили. Все знают, что французы горазды трепать языком! Мистер Хемпсид может вам объяснить, как они обводят некоторых вокруг пальца,

— Как же именно, мистер Хемпсид? — вежливо осведомился незнакомец.

— Нет, сэр! — раздраженно откликнулся мистер Хемпсид. — Я не могу предоставить вам требуемую информацию!

— Тогда, мой достойный хозяин, — промолвил неизвестный джентльмен, — давайте надеяться, что этим коварным шпионам не удастся изменить ваши в высшей степени лояльные взгляды.

Это оказалось чересчур для спокойного добродушия мистера Джеллибэнда. Он разразился громовым хохотом, тут же подхваченным теми, кто был у него в долгу.

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хе-хе-хе! — заливался он на все лады, пока из глаз у него не потекли слезы. — Изменить мои взгляды! Странные же вещи вы говорите, сэр!

— Ну, мистер Джеллибэнд, — рассудительно заметил мистер Хемпсид, — вы же знаете, что в Писании сказано: «Стоящий на ногах да убоится падения».

— Ну, так Писание не было знакомо со мной, — заявил мистер Джеллибэнд, все еще держащийся за бока от смеха. — Я даже не выпью ни одной кружки эля ни с кем из этих французских головорезов, а изменить мои взгляды они и подавно не смогут. Я слыхал, что эти лягушатники и по-английски говорить толком не умеют, поэтому если кто-нибудь из них обратится ко мне, я сразу же пойму, с кем имею дело, а, как гласит пословица, кто предупрежден, тот вооружен.

— Вижу, мой честный друг, — весело произнес незнакомец, — что с таким проницательным человеком не совладать и двадцати французам, поэтому предлагаю вам прикончить вместе со мной эту бутылку вина, которое я выпью за нашего достойного хозяина.

— Вы необычайно любезны, сэр, — отозвался мистер Джеллибэнд, вытирая все еще слезящиеся глаза, — и я с удовольствием принимаю ваше предложение.

Наполнив вином две кружки, незнакомец придвинул одну хозяину, а другую взял сам.

— Хотя мы оба преданные англичане, — сказал он с той же насмешливой улыбкой на тонких губах, — все же следует признать, что из Франции к нам приходит по крайней мере одна хорошая вещь.

— Никто из нас не станет это отрицать, сэр, — согласился хозяин.

— Гип-гип-ура! — воскликнули все присутствующие. Стук кружек по столам и веселый смех сопровождали продолжающееся бормотание мистера Джеллибэнда:

— Чтобы меня переубедил какой-то паршивый иностранец! Право же, сэр, вы говорите странные вещи!

Незнакомец охотно согласился с этим утверждением. Безусловно, было нелепо предполагать, что кто-либо мог поколебать глубокое убеждение мистера Джеллибэнда в абсолютной никчемности всех обитателей европейского континента.

Глава третья

Беженцы

Чувство возмущения французами и творимыми ими деяниями распространилось в то время по всей Англии. Контрабандисты и честные торговцы, ведущие дела с Францией, привозили из-за пролива обрывки новостей, заставлявшие кипеть кровь каждого англичанина от гнева на проклятых убийц, заключивших в тюрьму своего короля и всю его семью, подвергавших всевозможным унижениям королеву и королевских детей и во всеуслышание требовавших крови всего семейства Бурбонов и всех их приверженцев.

Казнь принцессы де Ламбаль [22], юной и очаровательной подруги Марии-Антуанетты [23], наполнила англичан невыразимым ужасом; ежедневно проливающаяся на гильотине кровь роялистов, чья единственная вина заключалась в их знатном происхождении, казалось, вопиет об отмщении, обращаясь ко всей цивилизованной Европе.

И тем не менее, никто не осмеливался вмешаться. Берк истощил все свое красноречие, пытаясь призвать британское правительство к борьбе с революционным правительством Франции, но мистер Питт со свойственной ему осторожностью считал, что его стране не стоит ввязываться в кровопролитную и дорогостоящую войну. Пускай инициативу берет на себя Австрия, чья прекраснейшая дочь стала королевой, лишенной трона, заключенной в тюрьму и оскорбляемой бешеной толпой. Англии, как утверждал мистер Фокс, не следует браться за оружие из-за того, что одни французы убивают других.

Что касается мистера Джеллибэнда и ему подобных, то хотя они и смотрели на всех иностранцев с уничтожающим презрением, но в то же время были убежденными роялистами и контрреволюционерами, а потому вовсю негодовали на Питта за его умеренность и осторожность, естественно, ничего не смысля в дипломатических причинах, определявших политику этого великого человека.

Салли вновь прибежала в столовую, взволнованная и возбужденная. Веселая компания не слышала шума снаружи, но девушка, заметив насквозь промокших лошадь и всадника, остановившихся у двери «Приюта рыбака», бросилась встречать долгожданного гостя вместе с мальчиком-конюхом, спешившим заняться лошадью.

— Думаю, отец, что я видела во дворе лошадь милорда Энтони, — сообщила Салли.

В этот момент дверь открыли снаружи, мокрая рука обхватила талию девушки, а веселый голос эхом отозвался в полированных балках столовой.

— Ваши карие глаза необычайно остры, милая Салли, — сказал вошедший, в то время как достойный мистер Джеллибэнд, суетясь, ринулся навстречу самому уважаемому гостю своей таверны.

— С каждой нашей встречей вы все хорошеете, Салли, — добавил лорд Энтони, запечатлев поцелуй на румяной щечке девушки. — Моему доброму другу Джеллибэнду, очевидно, приходится прилагать немало усилий, чтобы удерживать парней на должном расстоянии от вашей стройной фигурки. Что вы на это скажете, мистер Уэйт?

Мистер Уэйт, разрываемый между уважением к милорду и неодобрением его манеры шутить, ответил неопределенным бормотанием.

Лорд Энтони Дьюхерст, один из сыновей герцога Эксетерского, являл собой в те дни совершенный образец молодого английского джентльмена — высокий, стройный и широкоплечий, он всюду, где бы ни появлялся, приносил с собой веселье и смех. Отличный спортсмен, прекрасный компаньон, хорошо воспитанный светский человек, не обремененный избытком ума, который мог бы испортить его характер, он был всеобщим любимцем как в лондонских гостиных, так и в столовых деревенских таверн. В «Приюте рыбака» его знал каждый, так как он часто ездил во Францию и всегда проводил ночь под гостеприимным кровом мистера Джеллибэнда на пути туда или обратно.

Кивнув Уэйту, Питкину и всем остальным, лорд Энтони направился к камину, чтобы согреться и обсохнуть. По пути он бросил быстрый подозрительный взгляд на двух незнакомцев, возобновивших игру в домино, и на его молодом и веселом лице на момент появилось серьезное, обеспокоенное выражение.

Впрочем, оно тут же исчезло, когда молодой человек повернулся к мистеру Хемпсиду, почтительно прикоснувшемуся к пряди волос на лбу.

— Ну, мистер Хемпсид, как поживают фрукты?

— Плохо, милорд, — печально откликнулся мистер Хемпсид, — но что можно ожидать с правительством, которое потворствует негодяям во Франции, намеревающимся убить своего короля и уничтожить все дворянство?

— Похоже на то, честный Хемпсид, — согласился лорд Энтони. — Но вскоре сюда прибудут несколько наших друзей, которым удалось вырваться из их лап.

Произнося эти слова, молодой человек бросил быстрый взгляд на сидящих в углу незнакомцев.

— Насколько я понимаю, с помощью вас и ваших товарищей, — заметил мистер Джеллибэнд.

Рука лорда Энтони предупреждающе опустилась на плечо хозяина.

— Тише! — властно произнес он, снова посмотрев на незнакомцев.

— Все в порядке, милорд, — успокоил его Джеллибэнд. — Я бы ничего не сказал, если бы не знал, что мы среди друзей. Этот джентльмен такой же честный подданный короля Георга [24], как и вы, милорд. Он недавно прибыл в Дувр и намерен заняться каким-то делом в этих краях.

— Делом? Ну, тогда это, должно быть, гробовщик, ибо, клянусь, я никогда не видел более унылой физиономии.

— Нет, милорд, думаю, что джентльмен — вдовец, и потому у него такой печальный вид. Но я ручаюсь, что он друг, а вы сами знаете, милорд, что никто не может судить о людях по лицу лучше хозяина таверны.

— Ну, раз мы среди друзей, тогда все в порядке, — заявил лорд Энтони, очевидно, не желая дискутировать на эту тему с хозяином. — Но скажите, больше никто здесь не остановился?

— Никто, милорд, и вроде бы никто не собирается приехать, кроме…

— Кроме?

— Против этих гостей вы не станете возражать, милорд.

— Кто же это?

— Ну, милорд, скоро сюда прибудут сэр Перси Блейкни и его супруга, но они не собираются останавливаться на ночь.

— Леди Блейкни? — удивленно переспросил лорд Энтони.

— Да, милорд. Здесь только что побывал шкипер сэра Перси. Он сообщил, что сегодня на «Мечте» — яхте сэра Перси Блейкни — уезжает во Францию брат миледи. Поэтому сэр Перси с супругой заедут сюда проститься с ним. Надеюсь, это не причинит вам неудобств, милорд?

— Нет, приятель, мне ничто не причинит неудобств. Разве только ужин в «Приюте рыбака» окажется не самым лучшим, какой только может приготовить мисс Салли.

— Этого вы можете не бояться, милорд, — заявила Салли, готовившая для ужина стол, который выглядел весьма привлекательно — с большим букетом георгин посредине, сверкающими оловянными кубками и посудой из голубого фарфора.

— На скольких человек накрыть стол, милорд?

— На пятерых, милая Салли, но еды должно хватить по меньшей мере на десятерых — наши друзья устали и наверняка проголодались. Что касается меня, то я в состоянии съесть толстый филей.

— А вот и они! — воскликнула Салли, услышав приближающийся топот копыт и скрип колес.

В столовой началось оживление. Всем было любопытно посмотреть на знатных друзей Энтони с другого берега пролива. Мисс Салли бросила быстрый взгляд в маленькое зеркало, висевшее на стене, а достойный мистер Джеллибэнд устремился к двери, чтобы первым приветствовать почтенных гостей. Только два незнакомца в углу не приняли участия во всеобщей суете. Даже не поглядев в сторону двери, они спокойно продолжали игру в домино.

— Прошу вас, графиня, дверь справа, — послышался снаружи приятный голос.

— Да, это и в самом деле они, — весело произнес лорд Энтони, — так что, любезная Салли, посмотрите, скоро ли вы сможете подать суп.

Дверь широко открылась и в столовую вошли четверо — двое дам и двое мужчин, предшествуемые мистером Джеллибэндом, который щедро расточал поклоны и приветствия.

— Добро пожаловать в старую Англию! — воскликнул лорд Энтони, с распростертыми объятиями бросаясь навстречу вновь прибывшим.

— Вы, очевидно, лорд Энтони Дьюхерст? — спросила одна из дам с сильным иностранным акцентом.

— К вашим услугам, мадам, — ответил молодой человек, церемонно целуя руки обеим дамам. Затем, повернувшись к мужчинам, он обменялся с ними крепким рукопожатием.

Салли помогла дамам снять дорожные плащи, после чего обе, дрожа от холода, направились к камину, в котором заманчиво потрескивали дрова.

В столовой продолжалась суета. Салли бросилась в кухню, в то время как Джеллибэнд, не переставая кланяться, придвинул к камину два стула, один из которых безмолвно освободил мистер Хемпсид. Все рассматривали гостей с почтительным любопытством.

— Ах, месье, что мне сказать вам? — промолвила старшая из двух женщин, протягивая к камину пару точеных аристократических рук и глядя с невыразимой признательностью на лорда Энтони и на одного из сопровождавших их молодых людей, снимавшего в этот момент тяжелый плащ с капюшоном.

— Только то, что вы рады очутиться в Англии, графиня, — ответил лорд Энтони, — и не очень устали от вашего утомительного путешествия.

— Мы и в самом деле очень рады оказаться в Англии, — сказала дама со слезами на глазах, — а об усталости уже успели забыть.

Голос ее был низким и мелодичным, благородные черты хранили печать спокойного достоинства и мужественно переносимых страданий, белые как снег волосы были зачесаны со лба по моде того времени.

— Надеюсь, мадам, мой друг, сэр Эндрю Ффаулкс, оказался хорошим компаньоном в путешествии?

— О, сэр Эндрю была сама доброта! Моим детям и мне никогда не удастся достойно отблагодарить вас, месье.

Ее спутница — стройная изящная девушка, чье детское личико делало особенно трогательным выражение усталости и печали — до сих пор не произнесла ни слова, но ее большие, карие, полные слез глаза, оторвавшись от пламени, встретились со взглядом сэра Эндрю Ффаулкса, придвинувшегося поближе к камину и к ней. Он с таким нескрываемым восхищением смотрел на девушку, что ее щеки покрыла краска.

— Значит, это Англия, — промолвила она, с детским любопытством окидывая глазами открытый очаг, дубовые балки и веселые румяные физиономии сельских жителей.

— Только небольшой ее кусочек, мадемуазель, — с улыбкой ответил сэр Эндрю, — но он весь к вашим услугам.

Девушка снова покраснела, но на сей раз ее личико озарила ласковая улыбка. Она ничего не сказала, сэр Эндрю также умолк, но оба отлично понимали друг друга, как понимают повсюду все молодые люди со времен сотворения мира.

— А как же ужин, честный Джеллибэнд? — послышался веселый голос лорда Энтони. — Где ваша хорошенькая дочка и обещанный суп? Пока вы глазеете на дам, дружище, они умрут с голоду!

— Одну минуту, милорд! — Открыв дверь в кухню, Джеллибэнд громко позвал: — Салли! Эй, Салли, девочка моя, ужин готов?

Ужин был готов, и через несколько секунд Салли появилась в дверном проеме, неся гигантскую супницу, от которой исходили клубы пара и аппетитный аромат.

— Наконец-то ужин! — радостно воскликнул лорд Энтони, галантно кланяясь графине. — Окажите мне честь, мадам! — И он церемонно проводил ее к столу.

В комнате началось всеобщее оживление. Мистер Хемпсид и большинство рыбаков и сельских жителей отложили трубки и начали расходиться, освобождая столовую для знатных гостей. Только двое незнакомцев остались на месте, продолжая невозмутимо потягивать вино и играть в домино, в то время как за другим столом Хэрри Уэйт быстро начинал терять терпение, наблюдая за суетящейся вокруг гостей Салли.

Девушка являлась весьма привлекательным воплощением английской сельской жизни, и неудивительно, что молодой француз не мог отвести взгляд от ее хорошенького личика. Виконту де Турней едва исполнилось девятнадцать, и трагедия, происходящая в его стране, едва ли произвела на него очень глубокое впечатление. Юноша был элегантно, даже щегольски одет и, благополучно прибыв в Англию, явно был готов забыть об ужасах революции.

— Pardi! [25] Если это Англия, — заметил он, с удовольствием поглядывая на Салли, — то я ею вполне удовлетворен.

Довольно затруднительно в точности передать восклицание, вырвавшееся в этот момент сквозь стиснутые зубы у мистера Хэрри Уэйта. Только уважение к господам и к милорду Энтони в частности удерживали его от более открытого выражения неодобрения по адресу юного иностранца.

— Да, это Англия, мой юный повеса, — со смехом вмешался лорд Энтони, — и умоляю вас не приносить в эту высокоморальную страну ваши свободные иностранные нравы.

Лорд Энтони уже уселся во главе стола слева от графини. Джеллибэнд суетился вокруг, наполняя бокалы и придвигая стулья. Салли ожидала, готовая разливать суп. Друзьям мистера Хэрри Уэйта удалось наконец вывести его из комнаты, ибо его настроение все более ухудшалось при виде восхищения, которое вызывала у виконта Салли.

— Сюзанна! — строго и властно окликнула дочь графиня.

Сюзанна снова покраснела; она потеряла ощущение времени и места, стоя у камина и позволяя красивым глазам молодого англичанина созерцать ее точеное личико, а его ладони словно бессознательно покоиться на ее руке. Голос матери вернул ее к реальности, и с послушным «Да, мама» она заняла место у стола.

Глава четвертая

Лига Алого Пимпернеля

Сидящие за ужином казались веселой и счастливой компанией: сэр Эндрю Ффаулкс и лорд Энтони Дыохерст — типичные знатные, красивые и воспитанные английские джентльмены образца 1792 года — и французская графиня с двумя детьми, только что спасшиеся от угрозы страшной смерти и нашедшие убежище на побережье Англии.

Двое незнакомцев в углу, очевидно, закончили игру; один из них поднялся и, стоя спиной к компании за большим столом, стал неторопливо и тщательно надевать плащ. Во время этого занятия он бросил вокруг себя быстрый взгляд и, увидев, что гости болтают и смеются, пробормотал: «Все в порядке!» Его компаньон с проворством, обусловленным долгой практикой, бесшумно опустился на колени и спрятался под дубовой скамьей. После этого первый незнакомец, громко пожелав всем доброй ночи, спокойно вышел из столовой.

Никто из ужинавших не заметил этого странного маневра, а когда незнакомец закрыл за собой дверь, все вздохнули с облегчением.

— Наконец-то мы одни! — весело воскликнул лорд Энтони.

Молодой виконт де Турней поднялся, поднял бокал и со свойственной той эпохе аффектацией провозгласил тост на ломаном английском:

— За его величество Георга III! Да благословит его Бог за гостеприимство, оказанное всем нам — бедным изгнанникам из Франции!

— За его величество короля! — откликнулись лорд Энтони и сэр Эндрю, в свою очередь поднимая бокалы.

— За его величество Людовика XVI! [26] — торжественно добавил сэр Эндрю. — Пусть Господь защитит его и дарует ему победу над врагами!

Все встали и молча выпили. Судьба несчастного короля Франции, ставшего пленником собственного народа, казалось, омрачила даже чело мистера Джеллибэнда.

— И за мсье графа де Турней де Бассрив! — весело произнес лорд Энтони. — За то, чтобы мы вскоре могли приветствовать его в Англии!

— О, мсье, — сказала графиня, поднося бокал к губам слегка дрожащей рукой. — Я едва смею на это надеяться.

Но лорду Энтони уже подали суп, и беседа прекратилась до тех пор, покуда Джеллибэнд и Салли не обнесли всех тарелками, и гости не приступили к еде.

— Ах, мсье, — промолвила графиня, тяжело вздохнув, — я полагаюсь на Бога и могу лишь молиться и надеяться…

— Разумеется, мадам! — вмешался сэр Эндрю Ффаулкс. — Однако вам следует полагаться не только на Бога, но хоть немного и на ваших английских друзей, которые поклялись доставить графа через пролив целым и невредимым, как сегодня доставили вас.

— Конечно, мсье, — согласилась графиня. — Я полностью доверяю вам и вашим друзьям. Уверяю, что слава о вас распространилась по всей Франции. То, как некоторые из моих друзей вырвались из когтей этого ужасного революционного трибунала, не назовешь иначе как чудом — и это чудо совершено вами и вашими товарищами.

— Мы были всего лишь исполнителями, мадам графиня…

— Но мой муж, мсье, — продолжала графиня, и в голосе ее послышались невыплаканные слезы. — Он в страшной опасности! Я бы никогда не покинула его, если бы не дети — мне пришлось разрываться между долгом по отношению к нему и к ним… Они отказывались ехать без меня, а вы и ваши друзья торжественно обещали мне, что мой муж будет спасен… Но теперь я здесь, среди вас, в прекрасной свободной Англии, а за моим супругом охотятся, словно за диким зверем! Мне не следовало оставлять его!..

Бедная женщина казалась полностью сломленной — горе и смертельная усталость одержали верх над ее аристократическими манерами и осанкой. Она тихо заплакала, а Сюзанна, подбежав к матери, пыталась стереть ее слезы поцелуями.

Лорд Энтони и сэр Эндрю хранили молчание, во-первых, из искреннего и глубокого сочувствия графине, а во-вторых, потому что тогда, как и во все времена, англичане стыдились открыто выражать свои эмоции. Спрятать их старались и двое молодых людей, чьи лица в результате приобрели необычайно глупое выражение.

— Что касается меня, мсье, — внезапно заговорила Сюзанна, глядя на сэра Эндрю, — то я абсолютно доверяю вам, и не сомневаюсь, что вы благополучно доставите в Англию моего отца, как сегодня доставили нас.

В ее голосе звучали такая твердая вера и надежда, что глаза графини высохли, как по волшебству, а на губах всех присутствующих появилась улыбка.

— Вы заставляете меня краснеть, мадемуазель, — ответил сэр Эндрю. — Хотя моя жизнь к вашим услугам, я был всего лишь орудием в руках нашего великого предводителя, который организовал и осуществил ваш побег.

Он говорил с такой горячностью, что Сюзанна посмотрела на него с нескрываемым изумлением.

— Вашего предводителя, мсье? — с интересом осведомилась графиня. — Ну конечно, у вас должен быть предводитель — я как-то не думала об этом ранее! Но скажите, где он? Я и мои дети должны немедленно отправиться к нему, припасть к его ногам и поблагодарить за все, что он для нас сделал!

— Увы, мадам! — промолвил лорд Энтони. — Это невозможно.

— Невозможно? Почему?

— Потому что Алый Пимпернель действует во мраке, и его личность известна только ближайшим соратникам, давшим торжественную клятву хранить эту тайну.

— Алый Пимпернель? — весело переспросила Сюзанна. — Какое смешное имя! Что такое Алый Пимпернель, мсье?

Она с любопытством посмотрела на сэра Эндрю. Лицо молодого человека преобразилось, в глазах сияли горячая любовь к своему предводителю и безграничное восхищение им.

— Алый Пимпернель, мадемуазель, — ответил он наконец, — это название скромного английского полевого цветка, но это также имя, под которым скрывается лучший и храбрейший человек во всем мире, чтобы преуспеть в достижении благороднейшей цели, которой он посвятил свою жизнь.

— Ах да! — прервал юный виконт. — Я слышал об этом Алом Пимпернеле. Вы говорите, полевой цветок? И красного цвета? Ну, так вот — в Париже ходят слухи, что каждый раз, когда роялистам удается бежать в Англию, этот дьявол Фукье-Тенвиль, общественный обвинитель, получает записку, где изображен маленький красный цветок… Значит, эти записки от вашего предводителя?

— Да, — подтвердил лорд Энтони.

— И Фукье-Тенвиль получит одну из них сегодня?

— Несомненно.

— О! Интересно, что он скажет? — весело воскликнула Сюзанна. — Я слышала, что изображение этого цветка — единственное, чего он боится.

— Отлично, — заметил сэр Эндрю, — ибо ему еще не раз представится возможность изучать форму этого маленького алого цветочка.

— Ах, мсье! — вздохнула графиня. — Все это похоже на роман, и я едва могу в это поверить.

— Так постарайтесь, мадам!

— Но скажите, почему ваш предводитель… почему все вы тратите деньги и рискуете жизнями — ибо ваши жизни, мсье, подвергаются опасности, едва вы ступаете на землю Франции, — ради незнакомых вам людей?

— Из спортивного интереса, мадам! — громко и весело откликнулся лорд Энтони. — Вы же знаете, что мы — нация спортсменов, а теперь вошло в моду вырывать зайца из зубов гончей.

— Нет-нет, дело не только в спорте, мсье. Уверена, что вашей деятельностью движут и более благородные мотивы.

— Хотел бы я, мадам, чтобы вы указали их мне! Что касается меня, то это самый увлекательный спорт, каким мне когда-нибудь приходилось заниматься. Смертельный риск, спасение находящихся на волосок от гибели — что может быть интересней!

Но графиня недоверчиво покачала головой. Ей казалось абсурдным, чтобы эти люди и их таинственный предводитель — очевидно, все молодые, богатые и знатные — шли на ужасный риск исключительно из спортивного интереса. Ведь во Франции их национальность не явилась бы для них спасением. Каждого, укрывавшего подозреваемых роялистов или помогавшего им ожидали безжалостный приговор и быстрая казнь, невзирая на подданство. А эта группа молодых англичан бросала вызов кровожадному и неумолимому революционному трибуналу прямо в самом Париже и похищала приговоренных к смерти почти что у самого помоста гильотины! С дрожью в сердце она припомнила события последних дней: бегство из Парижа вместе с двумя детьми; то, как они прятались в крытой повозке под грудой репы и капусты, не осмеливаясь вздохнуть, пока разъяренная толпа у Западной баррикады вопила: «A la lanterne les aristos! [27]

Графиня и ее муж понимали, что находятся в списке «подозрительных личностей», что означает скорый суд и казнь в течение нескольких дней, а быть может, и нескольких часов.

Затем пришла надежда на спасение: таинственное письмо, подписанное загадочной алой эмблемой и содержащее ясные и точные указания; расставание с графом де Турней, разорвавшее сердце бедной женщины; побег с двумя детьми в крытой повозке, которой правила старуха, походившая на страшную злобную ведьму, с жуткими трофеями на рукоятке кнута!

Графиня окинула взглядом опрятную старомодную английскую таверну, словно свидетельствующую о мире, который царил в этой стране гражданской и религиозной свободы, и закрыла глаза, отгоняя навязчивое видение Западной баррикады и толпы, отшатнувшейся в ужасе, когда старая карга упомянула о чуме.

Сидя в повозке, она каждую минуту ожидала, что ее и ее детей узнают, арестуют, отдадут под суд и приговорят к смерти. Но эти молодые англичане под руководством их отважного и таинственного предводителя, рискуя жизнью, спасли их, как спасли ранее многих невинных людей.

И все это только из спортивного интереса? Невозможно! Взгляд Сюзанны, устремленный на сэра Эндрю, говорил о ее уверенности в том, что он, по крайней мере, спасает своих ближних от ужасной и незаслуженной гибели, руководствуясь более возвышенными и благородными побуждениями, нежели те, в которые хотел заставить ее поверить его друг.

— Сколько человек состоит в вашей лиге, мсье? — робко спросила девушка.

— Двадцать, мадемуазель, — ответил сэр Эндрю. — Один командует, а девятнадцать подчиняются. Мы все англичане и служим одному делу — спасению невинных жизней.

— Да защитит вас Бог, месье! — горячо воскликнула графиня.

— До сих пор Он это делал, мадам.

— Это просто чудесно! Вы, англичане, день за днем рискуете жизнью, в то время как во Франции повсюду царит измена, прикрывающаяся лозунгами свободы и братства.

— Французские женщины еще сильнее озлоблены против аристократов, чем мужчины, — со вздохом промолвил виконт.

— О, да! — подхватила графиня, в глазах которой появились горечь и отвращение. — Например, эта особа, Маргерит Сен-Жюст. Она донесла на маркиза де Сен-Сира и всю его семью этому ужасному трибуналу террора.

— Маргерит Сен-Жюст? — переспросил лорд Энтони, бросив быстрый взгляд на сэра Эндрю. — Но, кажется…

— Да, — кивнула графиня, — вы, безусловно, ее знаете. Она была актрисой на ведущих ролях в «Комеди Франсез» [28] и недавно вышла замуж за англичанина.

— Конечно, мы все знаем леди Блейкни, — ответил лорд Энтони, — красивейшую женщину Лондона и жену богатейшего человека в Англии!

— Она была моей соученицей в монастыре в Париже, — вмешалась Сюзанна, — и мы вместе ездили в Англию изучать ваш язык. Я очень любила Маргерит и не могу поверить, что она способна на такую жестокость.

— Это, безусловно, кажется невероятным, — подтвердил сэр Эндрю. — Вы говорите, она донесла на маркиза де Сен-Сира? Зачем ей это нужно? Уверен, что здесь какая-то ошибка…

— Никакая ошибка невозможна, мсье, — холодно возразила графиня. — Брат Маргерит Сен-Жюст — видный республиканец. Ходили слухи о семейной вражде между ним я моим кузеном, маркизом де Сен-Сиром. Сен-Жюсты плебейского происхождения, а на службе у республиканского правительства полно шпионов. Уверяю вас, здесь нет никакой ошибки… Неужели вы не слышали об этой истории?

— Откровенно говоря, мадам, до меня доходили кое-какие слухи, но в Англии им никто не верит. Сэр Перси Блейкни, ее супруг, очень состоятельный человек и занимает высокое положение в обществе — он личный друг принца Уэльского [29]. А леди Блейкни — законодательница мод во всем Лондоне.

— Возможно, так оно и есть, мсье, но мы намерены вести уединенную жизнь в Англии, и я молю Бога, чтобы мы, пребывая в этой прекрасной стране, ни разу не встретили Маргерит Сен-Жюст.

На веселую компанию, собравшуюся за столом, словно опустилась черная туча. Сюзанна стала печальной и молчаливой. Сэр Эндрю беспокойно орудовал вилкой, в то время как графиня, закованная в броню аристократических предубеждений, сидела, выпрямившись на своем стуле с высокой спинкой. Что касается лорда Энтони, то он выглядел весьма смущенным и один-два раза бросил тревожный взгляд на Джеллибэнда, которому явно также было не по себе.

— В какое время вы ожидаете сэра Перси и леди Блейкни? — умудрился незаметно шепнуть хозяину лорд Энтони.

— В любой момент, милорд, — прошептал в ответ Джеллибэнд.

В тот же момент вдалеке послышался приближающийся топот копыт, которые вскоре застучали по булыжнику. Дверь в столовую открылась, и на пороге появился конюх.

— Сэр Перси Блейкни и миледи! — крикнул он. — Они как раз подъезжают!

Сопровождаемая звяканьем колокольчиков и криками кучеров великолепная карета, запряженная четверкой превосходных гнедых лошадей, остановилась у дверей «Приюта рыбака».

Глава пятая

Маргерит

В следующую минуту уютная столовая стала средоточием смущения и дискомфорта. При объявлении, сделанном конюхом, лорд Энтони, выругавшись, соскочил со стула и стал давать путаные указания сбитому с толку Джеллибэнду.

— Ради Бога, дружище, — умолял молодой человек, — постарайтесь задержать леди Блейкни снаружи разговорами, пока дамы удалятся. Черт возьми! — добавил он, присовокупив более сильное выражение. — Как это некстати!

— Быстро, Салли, свечи! — рявкнул Джеллибэнд, бегая взад-вперед и только усиливая суету.

Графиня также поднялась. Пытаясь скрыть волнение под маской sang-froid [30], она повторяла, как заведенная:

— Я не хочу ее видеть… Я не хочу ее видеть…

Снаружи быстро нарастало возбуждение, вызванное прибытием важных гостей.

— Добрый день, сэр Перси! Добрый день, миледи! Ваш покорный слуга, сэр Перси! — Хор приветственных возгласов внезапно перебило жалобное хныканье:

— Подайте бедному слепому! Ради Бога, миледи и джентльмен!

— Впустите этого беднягу и накормите ужином за мой счет, — внезапно послышался сквозь шум и суету низкий музыкальный женский голос, произносивший согласные звуки с легким иностранным акцентом.

В столовой все застыли, прислушиваясь. Салли держала свечу у двери, ведущей в спальни наверху; графиня готовилась поспешно отступить перед врагом, обладавшим столь мелодичным голосом; Сюзанна неохотно следовала за матерью, с сожалением глядя на дверь и все еще надеясь увидеть свою некогда любимую школьную подругу.

Джеллибэнд наконец открыл дверь в слепой надежде избежать висящей в воздухе катастрофы, и низкий музыкальный голос произнес с насмешливым испугом:

— Брр! Я промокла, как рыба! Dieu! [31] Видели ли вы когда-нибудь такую мерзкую погоду?

— Сюзанна! Идем сейчас же! — властно потребовала графиня.

— О, мама! — взмолилась Сюзанна.

— Миледи… э-э… хм!.. — бормотал Джеллибэнд, неуклюже суетясь на пути у вошедшей.

— Pardieu [32], друг мой! — нетерпеливо прервала леди Блейкни. — Почему вы прыгаете передо мной, точно хромой индюк? Пропустите меня к огню, иначе я умру от холода.

Отстранив хозяина, леди Блейкни направилась в столовую.

Сохранилось много портретов и миниатюр с изображением Маргерит Сен-Жюст, в то время уже ставшей леди Блейкни, но сомнительно, чтобы какие-нибудь из них полностью передавали ее удивительную красоту. Неудивительно, что даже графиня задержалась на момент в невольном восхищении, прежде чем повернуться спиной к столь поразительному зрелищу.

Маргерит Блейкни тогда едва исполнилось двадцать пять лет, и ее красота достигла наивысшего расцвета. Широкополая шляпа с волнистым плюмажем отбрасывала легкую тень на безупречных очертаний лоб в ореоле золотистых волос, не нуждавшийся в пудре; мягкий, словно детский, рот, прямой точеный нос, округлый подбородок, хрупкая шея и царственная осанка идеально соответствовали весьма живописному наряду, свойственному тому периоду. Нарядное платье из голубого бархата подчеркивало стройную грациозную фигуру; трость, сжимаемую миниатюрной рукой, украшала связка ярких лент, что являлось последним криком моды.

Окинув быстрым взглядом столовую, Маргерит Блейкни отметила каждого из присутствующих. Любезно кивнув сэру Эндрю Ффаулксу, она протянула руку лорду Энтони.

— Хеллоу, милорд Тони! Что вы делаете в Дувре? — весело спросила леди.

Не дожидаясь ответа, Маргерит повернулась и увидела графиню и Сюзанну. Ее лицо просияло, и она радостно протянула девушке обе руки.

— Неужели это моя малютка Сюзанна? Pardieu, юная гражданка, как ты очутилась в Англии? И мадам тоже здесь!

В ее улыбке и поведении не ощущалось ни малейшего смущения. Лорд Тони и сэр Эндрю с беспокойством наблюдали эту сцену. Будучи англичанами, они тем не менее достаточно много времени проводили во Франции и знали, с каким высокомерием и ненавистью относится французская noblesse к тем, кто содействовал ее падению. Арман Сен-Жюст, брат прекрасной леди Блейкни, хоть и придерживался умеренных и примиренческих взглядов, был убежденным республиканцем; его вражда с Сен-Сирами — о том, кто из них прав и виноват, не знал ни один посторонний — завершилась практически полным истреблением этого знатного семейства. Во Франции Сен-Жюст и его партия одержали верх, а здесь, в Англии, лицом к лицу с тремя беженцами, вынужденными покинуть свою страну, спасая жизнь, лишенными всей роскоши, которой они и их предки наслаждались в течение многих веков, стоял великолепный отпрыск одной из республиканских семей, сокрушивших трон и выкорчевавших аристократию, чье происхождение терялось в туманной дымке давно минувших столетий.

Маргерит Блейкни стояла перед ними во всей бессознательной дерзости своей красоты и протягивала к ним свою изящную ручку, словно перебрасывая мост над конфликтами и кровопролитиями прошедшего десятилетия.

— Сюзанна, я запрещаю тебе говорить с этой женщиной! — властно сказала графиня, взяв за руку дочь.

Она произнесла эти слова по-английски, так что их поняли и два молодых джентльмена, и хозяин с дочерью. Последняя едва не задохнулась от ужаса при оскорблении, нанесенной иностранкой английской леди, каковой стала Маргерит, выйдя замуж за сэра Перси, да еще подруге принцессы Уэльской.

Что касается лорда Энтони и сэра Эндрю Ффаулкса, то их сердца, казалось, остановились при этой беспричинной грубости. Один издал протестующий возглас, другой — предостерегающий, и оба инстинктивно уставились на дверь, из-за которой доносился приятный мужской голос, говорящий неторопливо и несколько растягивая слова.

Только Маргерит Блейкни и графиня де Турней казались абсолютно нетронутыми происходящим. Графиня стояла, надменно выпрямившись, держа дочь за руку и словно являя собой непреклонную гордость. Лицо Маргерит на мгновение стало белым, как кружевное фишю вокруг ее шеи, а внимательный наблюдатель мог бы заметить, как дрогнула ее рука, сжимавшая трость с лентами.

Но все это продолжалось буквально несколько секунд. Леди Блейкни пожала плечами и слегка приподняла тонкие брови, на ее губах мелькнула саркастическая усмешка, взгляд ярко-голубых глаз устремился в лицо графини.

— Право же, гражданка, — весело осведомилась она, — какая муха вас укусила?

— Сейчас мы в Англии, мадам, — холодно ответила графиня, — и я вправе запретить своей дочери протягивать вам руку дружбы. Пойдем, Сюзанна.

Сделав знак дочери и не удостоив более взглядом Маргерит Блейкни, она присела перед обеими молодыми людьми в старомодном реверансе и торжественно выплыла из комнаты.

В столовой царило молчание, пока шелест юбок графини исчезал в коридоре. Маргерит, стоявшая неподвижно, как статуя, смотрела вслед старшей даме, но когда юная Сюзанна покорно направилась по стопам матери, суровое выражение исчезло с лица леди Блейкни. Взгляд ее стал печальным и по-детски жалобным.

Сюзанна заметила этот взгляд, и сердце юной девушки вновь потянулось к красавице, едва старше ее самой, а симпатия к подруге пересилила дочернюю покорность. У двери она обернулась, подбежала к Маргерит, быстро обняла и поцеловала ее и лишь потом последовала за матерью. Салли с приятной улыбкой на пухлом личике замыкала шествие.

Искренний порыв Сюзанны разрядил напряженную атмосферу. Глаза сэра Эндрю не отрывались от изящной фигурки девушки, пока она не скрылась за дверью, а затем встретились с повеселевшим взглядом леди Блейкни.

Маргерит послала вслед дамам воздушный поцелуй, в уголках ее рта заиграла улыбка.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Сэр Эндрю, видели ли вы когда-нибудь такую неприятную особу? Надеюсь, что в старости я не буду походить на нее.

Подобрав юбки, Маргерит величавой походкой направилась к камину.

— Сюзанна, — произнесла она, подражая голосу графини, — я запрещаю тебе говорить с этой женщиной!

Улыбка, сопровождавшая эту реплику, была, возможно, несколько принужденной, но ни сэр Эндрю, ни лорд Тони не отличались особой наблюдательностью. Имитация была столь совершенной, а интонация передана так точно, что оба молодых человека дружно зааплодировали.

— Ах, леди Блейкни! — воскликнул лорд Тони, — как вас, должно быть, не хватает в «Комеди Франсез», и как парижане ненавидят сэра Перси за то, что он забрал вас от них.

— Господи, друг мой! — пожала грациозными плечами Маргерит. — Сэра Перси невозможно ненавидеть. Его остроты способны обезоружить даже мадам графиню.

Юный виконт, решивший не присоединяться к матери в ее достойном отступлении, шагнул вперед, намереваясь защитить графиню от стрел леди Блейкни. Но прежде чем он успел произнести хоть слово протеста, снаружи послышался приятный, хотя и глуповатый смех, и в следующий момент в дверном проеме появился необычайно высокий и богато одетый мужчина.

Глава шестая

Щеголь образца 1792 года

Сэру Перси Блейкни, как сообщают нам хроники того времени, в 1792 году оставался еще год или два до тридцати. Высокий даже для англичанина, широкоплечий и крепко сложенный, он мог бы считаться необычайно красивым, если бы не ленивый взгляд глубоко посаженных голубых глаз и постоянная глупая усмешка, словно уродующая его волевой и четко очерченный рот.

Прошел почти год с тех пор, как сэр Перси Блейкни, баронет, один из богатейших людей Англии, законодатель мод и личный друг принца Уэльского, поверг в изумление светское общество Лондона и Бата [33], привезя с собой из очередного путешествия за границу красивую, очаровательную и умную жену-француженку. Он, самый ленивый и скучный, самый британский из всех британцев, когда-либо заставлявших зевать хорошенькую женщину, завоевал великолепный приз, которого, как утверждают хроникеры, добивались очень многие.

Дебют Маргерит Сен-Жюст в аристократических кругах Парижа произошел как раз тогда, когда в стенах этого города начались величайшие социальные потрясения, какие только знал мир. Едва достигшая восемнадцати лет, щедро одаренная красотой и талантом, опекаемая только молодым и любящим братом, она вскоре собрала вокруг себя в своей очаровательной квартире на улице Ришелье кружок столь блестящий, сколь и избранный — правда, избранный лишь с одной точки зрения. По своим принципам и убеждениям Маргерит Сен-Жюст была республиканкой. Ее девизом было равенство при рождении, неравенство в судьбе являлось в ее глазах несчастной случайностью, а единственное неравенство, которое она признавала, относилось к таланту. «Деньги и титулы можно унаследовать, — говорила Маргерит, — а ум — нет». Поэтому ее салон предназначался для оригинального дарования и незаурядного мышления, для умных мужчин и талантливых женщин, а допуск в него вскоре стал в мире интеллекта, который находил точку опоры в Париже даже в те беспокойные дни, печатью артистической карьеры.

Одаренные люди, отличавшиеся возвышенным образом мыслей, создали блистательный двор вокруг молодой актрисы «Комеди Франсез», которая сверкала в республиканском, революционном и жаждущем крови Париже подобно комете с хвостом из всего самого интересного и выдающегося в интеллектуальной Европе.

Затем наступила кульминация. Одни снисходительно улыбались и называли это артистической эксцентричностью, другие рассматривали это как разумную меру предосторожности, учитывая происходившие в Париже события, но подлинные причины оставались тайной. Как бы то ни было, Маргерит Сен-Жюст в один прекрасный день вышла замуж за сэра Перси Блейкни без soiree de contrat, diner de fiancailles [34] и других непременных атрибутов французского светского брака.

Как этот недалекий и скучный англичанин добился, что его приняли в интеллектуальном кругу, собравшемся вокруг умнейшей женщины Европы, каковой единодушно считали Маргерит ее друзья, никто не догадывался. Правда, как утверждали злые языки, золотой ключик открывает любую дверь.

Одним словом, «умнейшая женщина Европы» связала свою судьбу с «законченным идиотом Блейкни», и даже самые близкие друзья Маргерит не могли дать этому странному поступку иное объяснение, кроме эксцентричного характера девушки. Они с презрением смеялись над предположением, что Маргерит Сен-Жюст вышла замуж за дурака, чтобы обрести с его помощью путь в высшее общество. Кроме того, что Маргерит абсолютно не волновали ни деньги, ни титулы, вокруг было немало мужчин, не менее знатных, чем Блейкни, пусть даже не таких богатых, как он, с удовольствием обеспечившим бы Маргерит Сен-Жюст любое положение, какое она желала бы занять.

Что касается сэра Перси, то, по общему мнению, он никак не подходил для взятой на себя трудной роли. К ней располагали только его огромное состояние и высокое положение при дворе, но лондонское общество считало, что с его ограниченным интеллектом ему следовало бы облагодетельствовать упомянутыми преимуществами менее блестящую и умную супругу.

Являясь столь заметной фигурой в британском высшем свете, сэр Перси тем не менее провел большую часть жизни за границей. Его отца, покойного сэра Элджернона Блейкни, постигло страшное несчастье, когда его обожаемая молодая жена помешалась после двух лет счастливой супружеской жизни. Перси только родился, когда покойная леди Блейкни стала жертвой ужасной болезни, считавшейся в то время абсолютно неизлечимой, и на всю семью словно пало проклятие Божье. Сэр Элджернон увез больную жену за границу, где Перси получил образование и рос в обществе безумной матери и поглощенного своим горем отца, пока не достиг совершеннолетия. Сэр Элджернон вел простую и уединенную жизнь, поэтому, когда родители Перси скончались один за другим, состояние семьи увеличилось в десять раз.

Сэр Перси много путешествовал за границей до того, как привез домой молодую и красивую жену-француженку. Светское общество было готово принять их с распростертыми объятиями. Сэр Перси был несметно богат, его супруга — блестяще воспитана и образована, и принц Уэльский относился к ним обоим с большой симпатией. В течение полугода оба стали законодателями мод и стилей. Костюмы сэра Перси обсуждались во всем Лондоне, а золотая молодежь на Элмак и Пэлл-Молл цитировала его шутки и подражала бессмысленному смеху. Все знали, что он безнадежно глуп, но это не вызывало особого удивления, так как многие поколения Блейкни были скучными и малоинтересными людьми, а мать сэра Перси умерла помешанной.

Общество нянчилось с сэром Перси Блейкни, потому что его лошади были самыми прекрасными, приемы — самыми пышными, а вина — самыми лучшими во всей Англии. Что же касается его женитьбы на «умнейшей женщине Европы», то никто ему не сочувствовал, так как он сам сделал свой выбор. В Англии было немало молодых леди знатного происхождения и привлекательной наружности, которые с удовольствием помогли бы транжирить состояние Блейкни, снисходительно улыбаясь его глупым выходкам. К тому же сэр Перси, казалось, не нуждается в жалости — он как будто очень гордился умницей-женой, нимало не заботясь, что она даже не пытается скрыть свое презрение к нему и забавляется, отпуская остроты на его счет.

Очевидно, Блейкни был настолько глуп, что не понимал, какое посмешище делает из него жена, и общество могло строить догадки относительно того, оправдывали ли его надежды супружеские отношения с очаровательной молодой парижанкой, к которой он питал собачью преданность.

В своем красивом доме в Ричмонде [35] сэр Перси играл вторую скрипку с невозмутимым bonhomie [36]; он щедро одаривал жену драгоценностями и окружал всевозможной роскошью, а леди принимала все это с неподражаемым изяществом, распространив на жилище мужа гостеприимство, которым она окружала собрание парижских интеллектуалов.

Внешне сэр Перси Блейкни был бесспорно красив, если не считать свойственного ему ленивого и скучного выражения лица. Всегда безукоризненно одетый, он носил подчеркнуто incroyable [37] костюмы, только что прибывшие из Парижа в Англию, проявляя присущий английским джентльменам отличный вкус. В этот сентябрьский день, несмотря на долгое путешествие в карете сквозь дорожную пыль и грязь, костюм его был безупречным, а кисти рук соперничали белизной с окружавшими их тончайшими мехельнскими [38] кружевами. Экстравагантного покроя атласный камзол, жилет с широкими отворотами и полосатые штаны в обтяжку отлично сидели на его массивной, но стройной фигуре. Глядя на сэра Перси Блейкни, можно было восхищаться совершенным представителем британского сильного пола, до тех пор пока фатоватые манеры и глупый смех не сводили это восхищение на нет.

Стряхнув грязь с плаща, сэр Перси расположился в комнате и, приложив к голубому глазу лорнет в золотой оправе, стал обозревать компанию, погрузившуюся в неловкое молчание.

— Привет, Тони! Здравствуйте, Ффаулкс! — поздоровался Блейкни с молодыми людьми, пожимая им руки. — Черт возьми, друзья! — добавил он, подавляя зевок. — Вы когда-нибудь видели такой мерзкий денек? Ну и погода!

Усмехнувшись наполовину смущенно, наполовину презрительно, Маргерит повернулась к мужу, окинув его взглядом с головы до ног. В ее голубых глазах играли насмешливые огоньки.

— Эй! — заметил сэр Перси после минутной паузы, ибо никто не прокомментировал его слова. — Какой у вас глупый вид! Что произошло?

— О, ничего, сэр Перси, — ответила Маргерит с несколько деланной веселостью. — Ничего такого, из-за чего вам бы следовало беспокоиться. Просто оскорбили вашу жену.

Смех, сопровождавший это замечание, очевидно, имел целью уверить сэра Перси в незначительности инцидента. Цели этой он, несомненно, достиг, ибо супруг оскорбленной дамы, откликнувшись взрывом хохота, добродушно промолвил:

— Не может быть, дорогая! Черт возьми, кто тот смельчак, который осмелился вас задеть?

Лорд Тони собирался вмешаться, но не успел, так как юный виконт быстро шагнул вперед.

— Мсье, — начал он, предваряя свою речь вежливым поклоном и говоря на ломаном английском, — моя мать, графиня де Турней де Бассрив, оскорбила мадам, которая, как я понял, является вашей супругой. Я не могу просить прощения за мать, ибо с моей точки зрения она права. Но я готов предложить вам обычное возмещение, которое принято среди людей чести.

Выпрямившись в полный рост, молодой человек с энтузиазмом и гордостью взирал на великолепное зрелище шести с лишним футов высотой, которое являл собой сэр Перси Блейкни, баронет.

— Боже мой, сэр Эндрю! — воскликнула Маргерит со своим заразительным смехом. — Как вам нравится эта картинка — английский индюк и французский петушок?

Сравнение было безупречным. Английский индюк ошеломленно взирал сверху вниз на угрожающе наскакивающего на него изящного французского боевого петушка.

— Скажите, сэр, — заговорил наконец сэр Перси, подняв к глазу лорнет и рассматривая юного француза с нескрываемым удивлением, — где вы учились говорить по-английски?

— Мсье! — Виконт был явно сбит с толку тем, как были восприняты его воинственные намерения этим тяжеловесным англичанином.

— По-моему, это просто чудесно! — невозмутимо продолжал сэр Перси. — Как вы считаете, Тони? Я бы никогда не смог так болтать по-французски.

— Это уж точно, — подтвердила Маргерит. — У сэра Перси такой британский акцент, что его ножом не вырежешь.

— Мсье! — снова вмешался виконт, говоря на еще более ломаном английском языке. — Боюсь, что вы меня не поняли. Я предлагаю вам единственно возможное возмещение, принятое среди джентльменов.

— Какого дьявола вы имеете в виду? — вежливо осведомился сэр Перси.

— Мою шпагу, мсье, — ответил виконт, начиная терять терпение.

— Предлагаю пари, как спортсмену, лорд Тони, — весело сказала Маргерит. — Ставлю десять против одного на петушка.

Несколько секунд сэр Перси сонно взирал на виконта из-под полуопущенных век, затем подавил зевок и сладко потянулся.

— Помилуйте, юноша, — добродушно промолвил он. — На кой черт мне ваша шпага?

Описание эмоций, обуревавших молодого виконта при таком оскорбительном обращении, могло бы составить несколько томов. Однако он смог выдавить из себя только два слова, ибо остальные застряли у него в горле, захлестнутые волной гнева.

— Дуэль, мсье… — запинаясь, начал он.

Блейкни вновь воззрился на него с высоты огромного роста, ни на момент не теряя добродушия. Сунув руки в карманы, он разразился мелодичным и глуповатым хохотом.

— Дуэль? Так вот что вы имеете в виду! Черт побери, да вы кровожадный юный головорез! Вам очень хочется проделать дырку в законопослушном джентльмене? Но, что касается меня, то я никогда не дерусь на дуэли, — заявил сэр Перси, усаживаясь и вытягивая перед собой длинные ноги. — Это дьявольски хлопотное занятие, верно, Тони?

Хотя виконт, несомненно, слыхал, что английский закон сурово карает за поединки среди джентльменов, для него, француза, воспитанного на выработанном столетиями кодексе чести, зрелище дворянина, отказывающегося драться на дуэли, было откровенно гнусным. Он уже раздумывал, стоит ли дать этому длинноногому англичанину пощечину и назвать его трусом, или такое поведение в присутствии дамы могут счесть недостойным, когда Маргерит вовремя вмешалась:

— Лорд Тони, — заговорила она своим мелодичным голосом, — умоляю вас сыграть роль миротворца. Мальчик кипит от гнева и, — не без сарказма добавила она, — может нанести сэру Перси оскорбление.

Леди Блейкни язвительно рассмеялась, что однако ни в коей мере не поколебало спокойного добродушия ее супруга.

— Британский индюк победил, — продолжала она, — хотя думаю, что сэр Перси, сдерживаясь, поминал про себя всех святых календаря.

Блейкни тотчас же присоединился к жене, смеясь над самим собой.

— Чертовски остроумно, не правда ли? — заметил он, любезно поворачиваясь к виконту. — Моя жена — весьма сообразительная женщина, сэр. Вы поймете это, если проживете в Англии подольше.

— Сэр Перси прав, виконт, — вмешался наконец лорд Энтони, дружески кладя руку на плечо молодого француза. — Вам едва ли подобает начинать карьеру в Англии, навязывая ему дуэль.

Несколько секунд виконт колебался, затем пожал плечами, выражая свое отношение к странному пониманию кодекса чести на этом туманном острове, и с достоинством произнес:

— Что ж, если мсье удовлетворен, то у меня нет никаких претензий. Вы, милорд, наш покровитель, и если, по-вашему, я был неправ, то беру свои слова назад.

— Вот и отлично! — удовлетворенно вздохнул Блейкни, пробормотав себе под нос: — Что за вспыльчивый молокосос! Послушайте, Ффаулкс, — обратился он к сэру Эндрю, — если это образец товаров, которые вы и ваши друзья доставляете из Франции, то советую вам, дружище, побросать их в пролив, иначе я добьюсь у старины Питта запрета на их ввоз, а если вы будете заниматься контрабандой, упеку вас в колодки.

— Вы забываете, сэр Перси, — кокетливо заметила Маргерит, — что сами привезли кое-какой товар из Франции.

Блейкни медленно поднялся, отвесил жене изысканный поклон и промолвил с неподражаемой галантностью:

— Я выбрал лучшее, что было на рынке, мадам, а мои вкусы безупречны.

— Боюсь, этого нельзя сказать о ваших рыцарских качествах, — с сарказмом откликнулась она.

— Черт возьми, дорогая, будьте же разумны! По-вашему, я должен предоставлять свое тело в качестве подушечки для булавок каждому лягушатнику, которому не понравится форма вашего носа?

— На этот счет можете не беспокоиться, сэр Перси, — ответила леди, присев перед мужем в ироническом реверансе. — Не существует мужчины, которому может не понравиться форма моего носа.

— Будь я проклят! Вы ставите под сомнение мою храбрость, мадам? Но я ведь недаром являюсь завсегдатаем ринга, верно, Тони? Недавно я боксировал с Рыжим Сэмом, и ему не удалось одержать верх!

Маргерит разразилась веселым смехом, отозвавшимся эхом в дубовых перекладинах комнаты.

— Хотела бы я на вас посмотреть в тот момент, сэр Перси — должно быть, вы являли собой прелюбопытное зрелище! А сейчас вы испугались мальчишки-француза — ха-ха-ха!..

— Ха-ха-ха! — сразу же присоединился добродушный сэр Перси. — Вы оказываете мне честь, мадам! Черт возьми, Ффаулкс, я сумел рассмешить свою жену — умнейшую женщину Европы!.. За это стоит выпить! — Он громко постучал по столу. — Эй, Джелли! Скорей сюда!

Гармония сразу же была восстановлена. Мистер Джеллибэнд с усилием отбросил эмоции, одолевавшие его в течение последнего получаса.

— Бокал пунша, Джелли, горячего и крепкого! — распорядился сэр Перси. — Человек, заставивший смеяться умнейшую женщину, достоин того, чтобы промочить глотку! Ха-ха-ха! Поспешите, мой славный Джелли!

— Сейчас не время, сэр Перси, — возразила Маргерит. — Шкипер скоро будет здесь, а мой брат должен поскорее попасть на борт «Мечты», иначе она пропустит прилив.

— Не время, дорогая? Любому джентльмену хватит времени выпить и успеть на корабль до прилива!

— Думаю, ваша милость, — почтительно заметил Джеллибэнд, — что молодой джентльмен сейчас идет сюда вместе со шкипером сэра Перси.

— Вот и отлично! — воскликнул Блейкни. — Значит, Арман выпьет вместе с нами. Как по-вашему, Тони, — добавил он, посмотрев в сторону виконта, — ваш юный забияка присоединится к нам? Скажите ему, что мы выпьем в знак примирения.

— У вас собирается такая веселая компания, — заявила Маргерит, — что, надеюсь, вы простите меня, если я попрощаюсь с братом в другой комнате.

Никто не протестовал. Лорд Энтони и сэр Эндрю понимали, что леди Блейкни сейчас не до веселья. Она питала глубокую и трогательную любовь к своему брату, Арману Сен-Жюсту, который провел несколько недель в ее английском доме, а теперь возвращался назад служить своей стране, в дни, когда преданность обычно вознаграждалась смертью.

Сэр Перси также не делал попыток удержать жену. С безупречной, даже несколько преувеличенной галантностью, отмечавшей каждое его движение, он открыл перед ней дверь и, согласно обычаям того времени, отвесил супруге низкий поклон, в то время как она выплыла из столовой, удостоив его лишь мимолетным презрительным взглядом. Только сэр Эндрю Ффаулкс, чьи чувства с того момента, как он впервые увидел Сюзанну де Турней, были обострены до предела, заметил странное выражение глубокой и безнадежной страсти, с которым легкомысленный сэр Перси следил за удаляющейся фигурой своей красавицы-жены.

Глава седьмая

Потайной сад

Оказавшись в одиночестве в тускло освещенном коридоре за дверью шумной столовой, Маргерит Блейкни, по-видимому, почувствовала себя более свободно. Тяжко вздохнув, как человек, испытывавший на себе нелегкую ношу постоянного самоконтроля, она позволила нескольким слезинкам скатиться по ее щекам.

Дождь прекратился, и бледные лучи солнца озаряли сквозь быстро несущиеся облака красоты берега Кента [39] и дома около адмиралтейского пирса. Шагнув за порог, Маргерит Блейкни посмотрела в сторону моря. Изящных очертаний шхуна с белыми парусами покачивалась на воде, слегка колеблемой бризом. Это была «Мечта» — корабль сэра Перси, готовый доставить Армана Сен-Жюста во Францию — в самое сердце кровавой революции, сокрушившей монархию, атаковавшей религию, разрушавшей общество с целью построить на развалинах поверженных устоев новую утопию, о которой многие мечтали, но которую никто так и не смог создать.

На некотором расстоянии были видны двое мужчин, приближавшихся к «Приюту рыбака»: один, пожилой, с седой щетиной вокруг массивного подбородка, шагал вразвалку, что безошибочно выдавало в нем моряка; другой, молодой и худощавый, в черном плаще с капюшоном, был гладко выбрит, а зачесанные назад темные волосы открывали высокий и чистый лоб.

— Арман! — воскликнула Маргерит Блейкни, издалека узнав брата, и на ее заплаканном лице засияла счастливая улыбка.

Через две минуты брат и сестра заключили друг друга в объятия, в то время как старый шкипер почтительно стоял в стороне.

— Сколько у нас времени, Бриггс, — спросила леди Блейкни, — до того, как мсье Сен-Жюст должен быть на борту?

— Мы должны поднять якорь через полчаса, ваша милость, — ответил старик, пощипывая седую бороду.

Взяв брата под руку, Маргерит направилась вместе с ним в сторону утесов.

— Еще полчаса, — промолвила она, с тоской глядя на море, — и ты окажешься вдали от меня, Арман! О, я не могу поверить, что ты уезжаешь, дорогой! Эти несколько дней, когда Перси отсутствовал, а я была с тобой, пролетели, как сон.

— Но я уезжаю недалеко, сестра, — мягко возразил молодой человек, — всего лишь пересеку узкую полоску пролива и проеду несколько миль по дороге. К тому же я скоро вернусь.

— Дело не в расстоянии, Арман — этот ужасный Париж…

Они поднялись на край утеса. Легкий бриз колыхал волосы Маргерит и кончики ее кружевного фишю, похожие на белых гибких змеек. Она устремила взгляд туда, где находились берега Франции, безжалостно взыскивающей кровавую дань со своих благороднейших сыновей.

— Наша прекрасная страна, Маргерит, — промолвив Арман, словно прочитав ее мысли.

— Они заходят слишком далеко, Арман! — горячо воскликнула Маргерит. — Мы с тобой оба республиканцы, имели одинаковые убеждения, приветствовали свободу и равенство, но и ты не можешь отрицать, что теперь они заходят слишком далеко…

— Тише! — прервал сестру Арман, инстинктивно бросая вокруг тревожный взгляд.

— Видишь — даже здесь, в Англии, ты боишься говорить об этом! — Маргерит по-матерински прижала к себе брата. — Не уезжай, Арман! — взмолилась она. — Что я буду делать, если… если…

Рыдания душили ее голос, нежные голубые глаза умоляюще смотрели на молодого человека, ответившего ей твердым взглядом.

— Моя храбрая сестра должна помнить, — сказал он, — что если Франция в опасности, ее сыновья не должны поворачиваться к ней спиной.

Трогательная детская улыбка озарила заплаканное лицо Маргерит.

— Иногда мне хочется, Арман, чтобы у тебя было поменьше возвышенных добродетелей… Уверяю тебя, маленькие грешки куда удобней и безопасней. Но ты будешь осторожен? — добавила она уже серьезно.

— Да, насколько это возможно. Обещаю тебе.

— Помни, дорогой, у меня нет никого, кроме тебя…

— Теперь это уже не так, малышка. У тебя есть Перси, который тебя обожает.

— Да, когда-то это было так…

— Но право же…

— Хорошо, дорогой, не беспокойся за меня. Перси очень добр ко мне…

— Нет! — резко прервал он. — Я буду беспокоиться за тебя, Марго! Слушай, дорогая, я никогда не говорил с тобой об этом раньше, так как что-то всегда останавливало меня, когда я собирался задать тебе этот вопрос. Но я чувствую, что не могу уехать, не задав тебе его… Можешь не отвечать, если не хочешь. — добавил он, заметив мрачное выражение, мелькнувшее в ее глазах.

— Что ты имеешь в виду? — просто спросила она.

— Сэру Перси Блейкни известно… я хотел сказать, он знает о роли, которую ты сыграла в аресте маркиза де Сен-Сира?

Маргерит рассмеялась невеселым, горьким и презрительным смехом, прозвучавшим фальшивым аккордом в ее музыкальном голосе.

— Ты имеешь в виду, что я донесла на маркиза де Сен-Сира трибуналу, который без лишних разговоров отправил его на гильотину вместе с семьей? Да, мой муж знает об этом. Я рассказала ему вскоре после свадьбы…

— А ты рассказала ему об обстоятельствах, полностью снимающих с тебя вину?

— Было слишком поздно говорить об «обстоятельствах», так как он услышал об этой истории из других источников, а мое признание казалось запоздалым. Так что я не могла приводить смягчающие обстоятельства и унижать себя попытками объяснений…

— Ну?

— Ну, в результате, Арман, я могу удовлетвориться тем, что самый большой дурак в Англии испытывает глубочайшее презрение к собственной жене. — Она говорила с нескрываемой горечью, и Арман Сен-Жюст, горячо любящий сестру, понял, что неуклюже задел все еще свежую рану.

— Но сэр Перси любит тебя, Марго, — мягко повторил он.

— Любит меня? Когда-то я тоже так думала, Арман, иначе не вышла бы за него замуж. Полагаю, — быстро продолжала Маргерит, словно стремясь сбросить тяжкое бремя, давившее на нее долгие месяцы, — даже ты думал, как и все остальные, что я вышла за сэра Перси из-за его состояния, но уверяю тебя, что это не так. Он, казалось, обожал меня с такой всепоглощающей страстью, которая не могла не проникнуть ко мне в душу. Ты знаешь, что до него я никого не любила, мне было тогда двадцать четыре года, и я считала, что просто по натуре не в состоянии влюбиться. Но мне представлялось таким чудесным быть обожаемой столь слепо и страстно, что даже леность и тупость Перси привлекали меня, так как я думала, что из-за этих качеств он только больше будет меня любить. У умных людей, естественно, есть другие интересы, у честолюбивых — их надежды, а глупец, как мне казалось, способен только обожать. И я была готова ответить на это обожание нежностью… — Маргерит вздохнула, и в ее вздохе слышалась бездна разочарования. Арман Сен-Жюст слушал сестру, не прерывая, в то время как его мысли неслись бурным потоком. Было ужасно видеть молодую и красивую женщину, едва перешагнувшую порог супружеской жизни и уже лишившуюся всех надежд, иллюзий и мечтаний, которые превращали ее юность в кажущийся бесконечным праздник.

Хотя Арман очень любил сестру, он, побывавший во многих странах и изучивший людей самого разного возраста, интеллекта и общественного положения, понимал то, что Маргерит оставила невысказанным. Возможно, Перси Блейкни и в самом деле был недалеким человеком, но в его неповоротливом уме наверняка хватало места для неистребимой гордости целой вереницей знатных предков, один из которых пал на Босуортском поле [40], а другой пожертвовал жизнью и состоянием ради вероломного Стюарта [41]. Та же гордость, являющаяся, по мнению республиканца Армана, глупостью и предрассудком, должна была болезненно уколоть его при известии о грехе леди Блейкни, в котором были повинны только ее молодость, неопытность и дурные советы окружающих. Это хорошо понимал Арман, а еще лучше те, кто воспользовался юностью, импульсивностью и неосторожностью Маргерит. Но тугодум Блейкни не стал бы вдаваться в «обстоятельства», а придерживался бы фактов, утверждающих, что леди Блейкни выдала своего ближнего не знающему пощады трибуналу Презрение к этому поступку, каким бы невольным он ни был, несомненно, убили бы всякую любовь в человеке, которому не свойственны сострадание и утонченность ума.

И все же сестра несколько озадачивала Армана. Жизнь и любовь порой выкидывают странные капризы. Могло ли быть, чтобы сердце Маргерит, лишившись обожания мужа, пробудилось для любви к нему? Неужели женщина, имевшая у своих ног половину интеллектуальной Европы, могла отдать свою привязанность глупцу? Маргерит, не отрываясь, смотрела на закат. Арман не мог видеть ее лица, но ему показалось, что нечто, блеснувшее на миг в золотистом сиянии заходящего солнца, упало из ее глаз на кружевное фишю. Однако он не стал развивать далее тему разговора. Арман хорошо знал необычную и страстную натуру сестры, сочетавшую в себе открытость и сдержанность. Они росли вдвоем, ибо их родители умерли, когда Арман был еще юношей, а Маргерит — ребенком. Будучи на восемь лет старше сестры, он опекал ее все эти блистательные годы, проведенные в квартире на улице Ришелье, и с тревогой и дурными предчувствиями наблюдал за ее новой жизнью в Англии.

Это был его первый визит в Англию после замужества Маргерит, и несколько месяцев раздельной жизни уже, казалось, возвели тонкую перегородку между братом и сестрой. Глубокая и искренняя любовь друг к другу оставалась прежней, но в душе у каждого завелся потайной сад, в который другой не осмеливался проникать.

Арман Сен-Жюст многое не мог сказать сестре. Политический аспект французской революции менялся почти с каждым днем, и Маргерит могла не понять изменения его взглядов и симпатий, происшедшего из-за преступлений, творимых его бывшими друзьями. Маргерит, в свою очередь, не могла открывать перед братом тайники своего сердца, в которых она сама ориентировалась с трудом, лишь понимая, что испытывает среди окружающей ее роскоши тоску и одиночество.

А теперь Арман уезжает туда, где его будет подстерегать страшная опасность. Маргерит не хотела портить последние минуты их прощания разговорами о собственных печалях. Взяв брата за руку, она спустилась вместе с ним на берег; им надо было сказать друг другу еще многое, лежащее за пределами потайного сада.

Глава восьмая

Аккредитованный агент

День быстро шел к концу, и холодный английский осенний вечер отбрасывал туманную пелену на зеленый кентский пейзаж.

«Мечта» отправилась в плавание, и Маргерит Блейкни больше часа в одиночестве стояла на утесе, наблюдая, как белые паруса быстро уносят от нее единственного человека, которого она осмеливалась любить и которому могла полностью доверять.

На некотором расстоянии слева от нее в окнах столовой «Приюта рыбака» сквозь туман поблескивали желтые огоньки; временами Маргерит казалось, словно оттуда до нее доносятся звуки веселья и бессмысленный смех мужа, раздражающе действующий на ее чувствительный слух.

У сэра Перси хватило деликатности оставить ее одну. Маргерит полагала, что его глуповатое добродушие позволило ему понять, что ей хочется побыть в одиночестве, пока паруса не исчезнут за туманным горизонтом на расстоянии многих миль. Он, чьи понятия о приличиях и этикете были крайне щепетильными, даже не предложил, чтобы жену сопровождал слуга. Маргерит была благодарна за это мужу; она вообще испытывала к нему признательность за его постоянную предупредительность и безграничную щедрость. Временами она даже пыталась обуздать горькие и саркастические мысли о нем, заставлявшие ее говорить злые и оскорбительные слова с надеждой, что они причинят ему боль.

Да, Маргерит часто хотелось причинить мужу боль, заставить его почувствовать, что она также относится к нему с презрением, также забыла, что когда-то почти любила его. Любила тупоголового фата, чьи мысли не возвышались над новым фасоном камзола или галстука! Тьфу! И все же смутные сладостные воспоминания, созвучные этому тихому летнему вечеру, прилетели к Маргерит на невидимых крыльях легкого морского бриза — воспоминания о времени, когда сэр Перси казался ее преданным рабом, испытывая к ней не бросающуюся в глаза и в то же время неистовую страсть, которая так очаровывала ее!

И внезапно любовь и преданность, на которые Маргерит смотрела, как на рабскую верность собаки, казалось, полностью исчезли. Спустя сутки после простой и скромной церемонии в старой церкви Святого Роха, она рассказала ему, как неосторожно говорила о некоторых вещах, связанных с маркизом де Сен-Сиром, своим друзьям, которые использовали эти сведения против несчастного маркиза, отправив на гильотину его и его семью.

Маргерит ненавидела маркиза. Несколько лет назад ее брат Арман влюбился в Анжель де Сен-Сир, но Сен-Жюст был плебеем, а маркиз раздувался от гордости и высокомерия, свойственных его сословию. Однажды Арман — робкий и почтительный влюбленный — рискнул послать объекту своих мечтаний полное страстного восторга небольшое стихотворение. На следующий вечер лакеи маркиза де Сен-Сира подстерегли его и избили до полусмерти только за то, что он осмелился поднять глаза на дочь аристократа. Подобные случаи за два года до революции происходили по всей Франции и привели несколько лет спустя к кровавой расплате, отправив на гильотину большую часть надменно поднятых голов.

Маргерит никогда не забывала страданий своего брата, чья мужская гордость была смертельно оскорблена, — страданий, которые она полностью разделяла с ним.

Затем наступили дни возмездия. Сен-Сир и ему подобные оказались под властью тех самых плебеев, которых они так презирали. Арман и Маргерит, подобно многим интеллектуалам, со всем энтузиазмом молодости восприняли утопические идеи революции, в то время как маркиз де Сен-Сир и его семья отчаянно сражались за сохранение каждой из привилегий, возвышавших их над другими. Маргерит, все еще ощущающая боль при мысли об ужасном оскорблении, нанесенном брату, случайно услышала в своем собственном кружке, что Сен-Сиры состоят в изменнической переписке с Австрией, надеясь обрести поддержку императора в подавлении растущей революции у себя в стране.

В те дни было достаточно одного словесного обвинения. Несколько неосторожных фраз о маркизе де Сен-Сире импульсивной и не задумывающейся над смыслом сказанного ею Маргерит принесли плоды в течение суток. Маркиз был арестован, его дом обыскан, а в бюро обнаружены письма от австрийского императора, обещавшего послать войска против парижской черни. Сен-Сира обвинили в измене нации и отправили на гильотину, причем семья — жена и двое сыновей — разделили его страшную судьбу.

Маргерит, охваченная ужасом при виде последствий своей неосторожности, была бессильна спасти маркиза. Ее собственный кружок, лидеры революционного движения — все провозглашали ее героиней. Выходя замуж за сэра Перси Блейкни, она не вполне осознавала, как сурово он должен отнестись к невольному греху, лежащему тяжелым камнем на ее душе. Маргерит во всем призналась мужу, не сомневаясь, что его слепая любовь к ней и ее безграничная власть над ним скоро заставят его забыть вещи, звучащие неприятно для английского уха.

Казалось, в тот момент сэр Перси воспринял это вполне спокойно и, судя по его виду, не вполне понял сказанное Маргерит, но с тех пор он ни разу не проявил никаких признаков обуревавшей его безумной любви к ней. Их пути полностью разошлись, и сэр Перси отбросил свою страсть, как неподходящую по размеру перчатку. Маргерит пыталась изощряться в остроумии по адресу мужа, вызвать его ревность, раз уж не могла сохранить любовь, побудить к отстаиванию своих прав, но все тщетно. Он оставался пассивным, медлительным, сонливым, хотя и неизменно безупречным джентльменом; она имела все, что свет и богатый муж могут дать хорошенькой женщине, и все же, глядя в этот прекрасный вечер на паруса «Мечты», скрывавшиеся в дымке, Маргерит ощущала себя более одинокой, чем нищий бродяга, устало бредущий мимо шершавых утесов.

Испустив очередной тяжкий вздох, Маргерит Блейкни отвернулась от моря и скал и медленно направилась к «Приюту рыбака». Когда она подходила ближе, звуки пирушки и шумного веселья становились все более отчетливыми. Маргерит могла различить приятный голос сэра Эндрю Ффаулкса, громкий хохот лорда Тони, сонные флегматичные замечания ее супруга; затем при виде сгущающейся темноты и пустой дороги она ускорила шаги. Заметив, что навстречу ей идет незнакомый мужчина, Маргерит ничуть не испугалась, так как «Приют рыбака» был совсем рядом.

Увидев быстро идущую Маргерит, незнакомец остановился и, когда она собиралась проскользнуть мимо него, тихо произнес:

— Гражданка Сен-Жюст!

Услышав свою девичью фамилию, Маргерит вскрикнула от изумления. Подняв взгляд на незнакомца, она с искренней радостью протянула к нему руки.

— Шовлен! [42]

— Собственной персоной, гражданка, к вашим услугам, — ответил незнакомец, галантно целуя кончики ее пальцев.

Несколько секунд Маргерит молча взирала на стоящего перед ней не слишком приятного на вид субъекта. Шовлену было под сорок, проницательный взгляд глубоко запавших глаз имел странное лисье выражение. Это был тот самый незнакомец, который час или два тому назад по-дружески предложил мистеру Джеллибэнду прикончить с ним бутылку вина.

— Шовлен, друг мой, — с удовлетворением промолвила Маргерит. — Я очень рада вас видеть.

Разумеется, бедная Маргерит Сен-Жюст, которой было очень одиноко в окружении чопорных друзей ее мужа, была рада увидеть лицо, напомнившее ей о счастливых днях в Париже, когда она царствовала над кружком интеллектуалов на улице Ришелье. Однако она не заметила саркастическую усмешку, мелькнувшую на тонких губах Шовлена.

— Но скажите, — весело продолжала Маргерит, — что вы делаете в Англии?

Она вновь направилась к таверне, и Шовлен зашагал рядом с ней.

— Я отвечу вам вопросом на вопрос, дорогая мадам, — сказал он. — Что здесь делаете вы?

— Я? — Маргерит пожала плечами. — Je m'ennuie, mon ami [43], — вот и все!

Они подошли к «Приюту рыбака», но Маргерит явно не хотелось заходить внутрь. Пролетевшая буря сменилась прекрасным вечером, к тому же она повстречала друга, который хорошо знал Армана, и с кем можно было беседовать о веселых и блестящих друзьях, оставленных ею во Франции. Маргерит замешкалась на пороге, слушая доносившиеся из столовой стук кружек и игральных костей, просьбы Салли принести пива и громкий хохот сэра Перси. Шовлен стоял рядом, устремив проницательный взгляд желтоватых глаз на ее лицо, казавшееся почти детским в осенних английских сумерках.

— Вы удивляете меня, гражданка, — заметил он, взяв понюшку табаку.

— Неужели? — усмехнулась Маргерит. — Откровенно говоря, мой маленький Шовлен, мне казалось, что вы с вашим умом должны догадаться, насколько не подходит Маргерит Сен-Жюст атмосфера, состоящая из сплошных туманов и добродетелей.

— Боже мой! — воскликнул Шовлен с насмешливым ужасом. — Неужели все обстоит так скверно?

— И даже более того, — ответила Маргерит.

— Странно! Я полагал, что хорошенькой женщине английская светская жизнь должна казаться весьма привлекательной.

— Я тоже так считала, — вздохнула Маргерит. — Хорошенькую женщину, — задумчиво добавила она, — едва ли ожидает в Англии хорошенькая жизнь, потому что все удовольствия, к которым она привыкла, здесь ей недоступны.

— Вот как?

— Вы не поверите, мой маленький Шовлен, — продолжала Маргерит, — но я часто провожу целый день, не сталкиваясь ни с единым соблазном.

— Не удивительно, — галантно заметил Шовлен, — что умнейшая женщина Европы страдает от ennui [44].

Маргерит рассмеялась своим детским мелодичным смехом. — Поэтому я так рада вас видеть, — лукаво промолвила она.

— И это после года романтического брака по любви?

— В том-то и вся трудность.

— Значит, — не без иронии осведомился Шовлен, — эти глупые идиллии длятся не более нескольких недель?

— Глупые идиллии никогда не бывают продолжительными, мой маленький Шовлен. Они сваливаются на нас, как корь, и также легко излечиваются.

Шовлен взял еще одну щепотку табаку — он казался пристрастившимся к этой вредной привычке, столь распространенной в те дни, возможно, маскируя ею проницательные взгляды, с помощью которых он прочитывал творящееся в душах тех, с кем вступал в контакт.

— Неудивительно, — повторил Шовлен с той же галантностью, — что самый активный мозг в Европе страдает от ennui.

— Быть может, у вас имеется лекарство от этого недуга, Шовлен?

— Как я могу преуспеть там, где потерпел неудачу сэр Перси Блейкни?

— Нельзя ли оставить сэра Перси в покое, друг мой? — сухо заметила Маргерит.

— Простите, но это невозможно, дорогая мадам, — возразил Шовлен, снова бросив на собеседницу быстрый взгляд своих лисьих глаз. — У меня имеется отличное лекарство против самой злостной формы ennui, которое я был бы счастлив передать вам, но…

— Что «но»?

— Но, если бы не сэр Перси…

— Какое он имеет к этому отношение?

— Боюсь, что очень большое. Лекарство, которое я предлагаю, обладает весьма плебейским названием — работа!

— Работа?

Шовлен окинул Маргерит долгим внимательным взглядом. Его светлые проницательные глаза, казалось, читали каждую ее мысль. Вокруг не было никого, мягкие вечерние шорохи тонули в шуме, доносившемся из столовой. Тем не менее Шовлен отошел шага на два от порога, быстро огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, снова подошел к Маргерит.

— Не окажете ли вы Франции маленькую услугу, гражданка? — спросил он, внезапно изменив поведение, отчего его худая лисья физиономия приобрела серьезное выражение.

— Какой у вас стал многозначительный вид! — легкомысленно воскликнула Маргерит. — Что касается услуги Франции, то это зависит от того, какого рода услугу требуют от меня она и вы.

— Вы когда-нибудь слыхали об Алом Пимпернеле, гражданка Сен-Жюст? — резко осведомился Шовлен.

— Слыхала ли я об Алом Пимпернеле? — переспросила она, весело рассмеявшись. — Право же, приятель, здесь больше ни о чем не говорят! Мы носим шляпы «a la [45] Алый Пимпернель», называем его именем своих лошадей, на ужине у принца Уэльского нам подавали «суфле а 1а Алый Пимпернель»… Недавно я заказала у модистки голубое платье, и разрази меня Бог, если она не назвала его «а 1а Алый Пимпернель»!

Шовлен не прерывал ее, когда она говорила, и когда ее смех отозвался эхом в спокойном вечернем воздухе. Но он оставался серьезным, а голос его звучал сурово и твердо.

— Коль скоро вы слыхали об этом загадочном персонаже, гражданка, вам должно быть известно, что человек, скрывающийся под таким странным псевдонимом, злейший враг Французской республики и таких ее граждан, как Арман Сен-Жюст.

— Очень может быть, — усмехнулась Маргерит. — У Франции в эти дни немало злейших врагов.

— Но вы, гражданка, — дочь Франции и должны быть готовы поддержать ее в минуту смертельной опасности.

— Мой брат Арман посвящает Франции всю свою жизнь, — гордо ответила Маргерит. — Что касается меня, то я не могу ничего поделать, находясь в Англии.

— Это не так, — возразил Шовлен, и его лисья мордочка внезапно приняла выражение властности и достоинства. — Вы можете помочь нам, гражданка, и находясь в Англии. Слушайте! Я послан сюда в качестве представителя республиканского правительства, и завтра в Лондоне вручу свои верительные грамоты мистеру Питту. Одна из моих обязанностей здесь — выяснить все об этой Лиге Алого Пимпернеля, ставшей постоянной угрозой Франции, ибо она имеет своей целью помогать проклятым аристократам — изменникам родины и врагам народа — спасаться от заслуженного наказания. Вы знаете так же хорошо, как и я, гражданка, что как только французские emigres [46] оказываются здесь, они сразу же начинают возбуждать общественное мнение против республики. Они готовы вступить в союз с любым врагом, у которого хватит смелости атаковать Францию. В течение последних месяцев многим из этих emigres — некоторым только подозреваемым в измене, другим уже приговоренным Трибуналом общественной безопасности — удалось перебраться через пролив. В каждом случае их спасение было спланировано, организовано и осуществлено этим обществом молодых английских нахалов, возглавляемым человеком, чей ум, по-видимому, столь же изобретателен, сколь таинственна его личность. Все усилия моих шпионов выяснить, кто он такой, потерпели неудачу; в то время, как другие члены Лиги всего лишь ее руки, он — голова, которая, скрывшись под причудливым прозвищем, спокойно продолжает работу с целью уничтожения Франции. Я намерен нанести удар по этой голове, и мне нужна ваша помощь. Алый Пимпернель, несомненно, один из молодых английских щеголей, и через него я доберусь до всей шайки. Найдите мне этого человека, гражданка, — найдите, ради Франции.

Маргерит выслушала бесстрастную речь Шовлена без единого слова, едва осмеливаясь шевелиться и дышать. Молодая женщина уже говорила ему, что этот таинственный романтический герой служил постоянной темой обсуждения в кругу, где она вращалась, но еще до того ее сердце и воображение возбуждали мысли об этом отважном человеке, который, оставаясь недоступным славе, спас сотни жизней от уготованной им беспощадной судьбы. Маргерит не питала симпатии к высокомерным французским аристократам, типичным представителем которых служила графиня де Турней де Бассрив, но, будучи республиканкой, она придерживалась либеральных принципов и ненавидела методы, которые использовала для своего становления молодая Французская республика. Маргерит не была в Париже несколько месяцев; ужасы и кровопролитие царства террора, достигшие кульминации во время сентябрьской резни [47], лишь недавно слабым эхом отозвались на другом берегу Ла-Манша. Робеспьер, Дантон, Марат [48] еще не были известны ей в новом обличье кровавых судей, безжалостно поставлявших поживу гильотине. В ее душе шевелились страх и отвращение, когда она слышала от своего брата Армана, бывшего умеренным республиканцем, рассказы об этих событиях, которые могли окончиться катастрофой.

Когда Маргерит впервые услышала о группе молодых англичан, только из любви к своим ближним спасавших от ужасной смерти женщин и детей, юношей и стариков, ее сердце наполнилось гордостью за них и за их таинственного предводителя, ежедневно рисковавшего жизнью ради торжества гуманности.

Когда Шовлен кончил говорить, глаза Маргерит были влажными, кружева на груди поднимались и опускались, свидетельствуя о быстром и возбужденном дыхании. Она больше не слышала ни шума пирушки в таверне, ни глупого смеха мужа; ее мысли устремились к таинственному герою. Если бы такой человек повстречался ей на пути, она смогла бы его полюбить. Все в нем взывало к ее воображению: его храбрость, сила, преданность ему тех, кто служил под его руководством благородной цели, а более всего таинственность, окружавшая его романтическим ореолом.

— Найдите его ради Франции, гражданка.

Голос Шовлена, прозвучав рядом с ухом Маргерит, пробудил ее от грез. Таинственный герой исчез, а на расстоянии менее двадцати ярдов от нее пил и смеялся мужчина, которому она дала клятву верности и преданности.

— Вы меня удивляете, — с притворным легкомыслием промолвила Маргерит. — Где я должна искать его для вас?

— Вы бываете всюду, гражданка, — вкрадчиво произнес Шовлен. — Леди Блейкни — центр лондонского высшего света. Вы видите и слышите все.

— Но, друг мой, — запротестовала Маргерит, выпрямившись в полный рост и не без презрения глядя вниз на стоящую перед ней маленькую худощавую фигуру, — вы, кажется, забываете, что между леди Блейкни и тем, что вы ей предлагаете, стоят шесть футов роста сэра Перси Блейкни и целая вереница его предков.

— Ради Франции, гражданка! — настаивал Шовлен.

— Фи, приятель, вы болтаете чепуху! Даже если вы узнаете, кто такой этот Алый Пимпернель, то все равно ничего не сможете с ним сделать — ведь он англичанин!

— И все-таки я попробую, — ответил Шовлен с сухим дребезжащим смехом. — Мы для начала отправим его на гильотину, дабы охладить его пыл, а после, когда начнется дипломатический скандал, принесем британскому правительству извинения и, если необходимо, выплатим компенсацию осиротевшей семье.

— То, что вы предлагаете, ужасно, Шовлен! — воскликнула Маргерит, отшатываясь от него, как от ядовитого насекомого. — Кто бы ни был этот человек, он храбр и благороден, и я никогда — слышите? — никогда не стану принимать участие в подобной мерзости!

— Вы предпочитаете, чтобы вас оскорблял каждый французский аристократ, прибывший в эту страну?

Шовлен уверенно пустил эту стрелу. Щеки Маргерит побледнели, она закусила нижнюю губу, стремясь не подать виду, что его выстрел достиг цели.

— Об этом не может быть и речи, — равнодушным тоном заявила молодая женщина. — Я могу защитить себя и отказываюсь делать грязную работу для вас и даже для Франции. В вашем распоряжении имеются другие средства — используйте их, друг мой.

И, не удостоив Шовлена взглядом, Маргерит Блейкни повернулась к нему спиной, направляясь в таверну.

— Это не последнее ваше слово, гражданка, — промолвил Шовлен, когда свет из коридора озарил ее элегантную фигуру. — Надеюсь, мы встретимся в Лондоне!

— Может быть, и встретимся, — бросила через плечо Маргерит, — но тем не менее это мое последнее слово.

Открыв дверь в столовую, она исчезла из поля зрения, но Шовлен задержался у порога, доставая очередную понюшку табаку. Несмотря на полученную презрительную отповедь, на его лисьей физиономии не было заметно ни смущения, ни разочарования — напротив, в уголках тонких губ змеилась удовлетворенная саркастическая улыбка.

Глава девятая

Нападение

За дождливым днем последовала ясная звездная ночь, прохладная и напоенная ароматами ранней осени — чисто английскими запахами сырой земли и опавших листьев.

Великолепная карета, запряженная четверкой прекраснейших чистопородных лошадей в Англии, катилась по дороге в Лондон. Сэр Перси сидел на козлах, держа поводья в изящных, как у женщины, руках; рядом поместилась леди Блейкни, закутанная в дорогие меха. Идея пятидесятимильной поездки звездной летней ночью была с энтузиазмом встречена Маргерит. Сэр Перси являлся завзятым кучером, его четверка лошадей прибыла в Дувр двумя днями раньше, успела отдохнуть и была готова к путешествию, а Маргерит предвкушала несколько часов одиночества, с мягким ночным бризом, обвевающим ее щеки. Она знала по опыту, что сэр Перси будет говорить мало, а то и вовсе не вымолвит ни слова. Он часто возил ее ночью в своей прекрасной карете, делая за всю поездку лишь пару замечаний о погоде и состоянии дорог. Сэр Перси обожал ночную езду, и Маргерит быстро приспособилась к его пристрастию. Часами сидя рядом с мужем и восхищаясь его ловким управлением лошадьми, она часто интересовалась, что происходит в это время в его неповоротливом уме. Но сэр Перси хранил молчание, а Маргерит ни о чем его не спрашивала.

В «Приюте рыбака» мистер Джеллибэнд, совершая обход, гасил огни. Посетители разошлись, но в аккуратных маленьких спальнях наверху поместились важные гости: графиня де Турней, Сюзанна и виконт; еще две спальни были приготовлены для сэра Эндрю Ффаулкса и лорда Энтони Дьюхерста, если молодые люди надумают оказать честь старой гостинице и остаться на ночь.

В настоящий момент оба упомянутых джентльмена удобно расположились в столовой у камина, в котором, несмотря на теплый вечер, весело потрескивали дрова.

— Все разошлись, Джелли? — осведомился лорд Тони у достойного хозяина, занятого мытьем бокалов и кружек.

— Как видите, милорд.

— А ваши слуги отправились спать?

— Все, кроме мальчика у буфетной стойки, — ответил мистер Джеллибэнд и смеясь, добавил: — Не сомневаюсь, что плут тоже скоро заснет.

— Значит, мы можем побеседовать здесь полчаса, чтобы нас не беспокоили?

— Конечно, милорд. Я оставлю ваши свечи на кухонном столике, а комнаты для вас уже приготовлены. Сам я сплю наверху, но если ваша милость крикнет погромче, то я сразу же услышу.

— Отлично, Джелли. И погасите свет — нам достаточно огня в камине, и мы не хотим привлекать внимание прохожих.

— Хорошо, милорд.

Мистер Джеллибэнд погасил свисавшую с потолка причудливую старинную лампу и задул свечи.

— Оставьте нам бутылку вина, Джелли, — попросил сэр Эндрю.

— Хорошо, сэр.

Джеллибэнд отправился за вином. В комнате было темно, если не считать красноватого мерцающего огня в камине.

— Все в порядке, джентльмены? — спросил Джеллибэнд, вернувшись с бутылкой и двумя бокалами, которые он поставил на стол.

— Да, спасибо, Джелли, — ответил лорд Тони.

— Доброй ночи, милорд! Доброй ночи, сэр!

— Доброй ночи, Джелли!

Двое молодых людей молча прислушивались к удаляющимся тяжелым шагам мистера Джеллибэнда в коридоре и на лестнице. Вскоре они замерли, и «Приют рыбака», казалось, погрузился в сон, если не считать обоих джентльменов, потягивающих вино у камина.

Несколько минут в столовой не слышалось ни звука, кроме тиканья высоких стоячих часов и потрескивания горящих бревен.

— На сей раз все снова обошлось, Ффаулкс? — заговорил наконец лорд Энтони.

Сэр Эндрю мечтал, глядя в огонь и, несомненно, видя там хорошенькое пикантное личико с большими карими глазами и густыми темными локонами вокруг детского лба.

— Да, — откликнулся он. — Обошлось.

— Никаких неприятностей?

— Никаких.

Лорд Энтони налил себе очередной бокал вина и усмехнулся.

— Полагаю, нет нужды спрашивать, приятно ли прошло ваше путешествие?

— Разумеется, дружище! — весело ответил сэр Эндрю. — Все прошло отлично!

— Тогда выпьем за здоровье мадемуазель Сюзанны! — жизнерадостно предложил лорд Тони. — Она превосходная девушка, хотя и француженка. И за успех твоего ухаживания.

Осушив бокал до последней капли, он присоединился к другу, сидящему у камина.

— Полагаю, в следующий раз путешествовать придется тебе, Тони, — заметил сэр Эндрю, с трудом оторвавшись от размышлений. — Тебе и Хейстингсу, и надеюсь, что у вас будет такая же приятная задача и столь же очаровательные компаньоны, как у меня. Ты не представляешь, Тони…

— Нет, не представляю, — поспешно прервал его друг, — но верю тебе на слово. А теперь, — добавил он, и его веселое лицо неожиданно приняло серьезное выражение, — теперь о деле.

Молодые люди придвинули стулья ближе друг к другу и, хотя они были одни, инстинктивно перешли на шепот.

— Два дня назад, — начал сэр Эндрю, — я в течение нескольких минут говорил в Кале с Алым Пимпернелем. Он прибыл в Англию на два дня раньше нас. Алый Пимпернель сопровождал беженцев всю дорогу из Парижа, переодетый — ты не поверишь! — старой рыночной торговкой, и правил крытой повозкой, где графиня де Турней, мадемуазель Сюзанна и виконт лежали спрятанные под репой и капустой. Он провез их сквозь пост солдат и толпу, вопящую «A bas les aristos!» [49]. Но рыночная повозка благополучно выехала из города вместе с множеством точно таких же, а Алый Пимпернель в платке, юбке и капоре кричал «A bas les aristos!» громче всех. Правда же, — добавил молодой человек, восторженно сверкая глазами, — он просто чудо! Его безрассудная дерзость помогает ему осуществить любое предприятие!

Лорд Тони, чей лексикон был более ограничен, нежели у его друга, мог только выразить свое восхищение их предводителем парой ругательств.

— Он хочет, чтобы ты и Хейстингс встретились с ним в Кале, — продолжал сэр Эндрю более спокойно, — второго октября — то есть в следующую среду.

— Ну?

— На сей раз предстоит заняться графом де Турней — это опасное дело, так как граф, чье бегство из собственного замка после объявления его «подозрительным» Комитетом общественной безопасности, было шедевром изобретательности Алого Пимпернеля, находится под смертным приговором. Вывезти его из Франции — нелегкая задача, поэтому, если тебе это удастся, можешь считать, что тебе крупно повезло. Сен-Жюст поехал встретиться с ним — его пока никто не подозревает, но придется вывозить их обоих. Да, это будет нелегким испытанием даже для нашего шефа! Надеюсь, мне тоже придется принять в этом какое-нибудь участие.

— У тебя есть какие-нибудь особые указания для меня?

— Да, и более точные, чем обычно. Республиканское правительство направило в Англию аккредитованного агента — человека по имени Шовлен, который имеет зуб против нашей Лиги и полон решимости открыть личность ее руководителя, чтобы схватить его, как только он в очередной раз ступит на землю Франции. Этот Шовлен привез с собой целую армию шпионов, и шеф считает, что нам следует как можно реже встречаться по делам Лиги и ни в коем случае не вести переговоры в общественных местах. Когда он захочет с нами поговорить, то даст нам знать.

Молодые люди склонились над камином, так как огонь в нем догорал, и только тлеющая зола отбрасывала зловещий отсвет на узкий полукруг перед очагом. Оставшееся пространство комнаты было погружено во мрак. Сэр Эндрю вынул из кармана записную книжечку, извлек оттуда сложенный лист бумаги, развернул его и вместе с другом попытался прочитать написанное на нем при тусклом свете камина. Они настолько погрузились в чтение драгоценного послания их обожаемого предводителя, что не слышали ни хруста пепла в очаге, ни монотонного тиканья часов, ни едва различимого шороха рядом с собой, когда из-под скамьи вылезла человеческая фигура, бесшумно, словно змея, прокралась мимо них и скрылась в непроглядной тьме.

— Ты должен прочитать эти инструкции, запомнить их, а письмо уничтожить, — сказал сэр Эндрю.

Он собирался положить книжечку в карман, когда из нее вылетел листок бумаги и упал на пол. Лорд Энтони наклонился и подобрал его.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — ответил сэр Эндрю.

— Листок выпал у тебя из кармана только сейчас. Он не относится к тому письму.

— Странно! Интересно, как он туда попал? Это от шефа, — добавил сэр Эндрю, взглянув на листок.

Оба склонились над листком, пытаясь разобрать поспешно нацарапанные на нем несколько слов, когда их внимание привлек слабый звук, казалось, доносившийся из коридора.

— Что это? — одновременно спросили оба. Подойдя к двери, лорд Энтони быстро открыл ее, и в тот же момент получил сильный удар в переносицу, отбросивший его назад. Одновременно темная фигура, скрючившаяся в потемках, прыгнула сзади на ничего не подозревающего сэра Эндрю, повалив его на пол.

Все это произошло в течение двух-трех секунд, и прежде чем лорд Энтони и сэр Эндрю успели крикнуть или попытаться сопротивляться, они были схвачены двумя незнакомцами и крепко привязаны спиной друг к другу со связанными руками и ногами и шарфами, обмотанными вокруг рта.

Тем временем человек в черной маске бесшумно закрыл дверь и застыл около нее, ожидая, пока другие завершат свою работу.

— Все в порядке, гражданин! — сказал один из нападавших, осмотрев веревки, связывающие молодых людей.

— Отлично! — отозвался человек у двери. — Теперь осмотрите их карманы и дайте мне все бумаги, которые там найдете.

Приказание было тихо и быстро выполнено. Завладев бумагами, человек в маске несколько секунд прислушивался, все ли спокойно в «Приюте рыбака». Очевидно, удовлетворенный тем, что это дерзкое нападение осталось незамеченным, он снова открыл дверь и властно указал на коридор. Четыре человека подняли с пола сэра Эндрю и лорда Энтони и так же бесшумно, как они вошли в столовую, вынесли двух связанных молодых джентльменов из гостиницы на дорогу и скрылись вместе с ними во мраке.

В столовой замаскированный предводитель нападавших быстро просматривал украденные бумаги.

— Неплохая работа для одного дня, — пробормотал он, срывая маску и устремив взгляд светлых лисьих глаз на тлеющий в камине огонь. — Совсем неплохая!

Открыв одно-два письма, спрятанных в книжечке сэра Эндрю Ффаулкса, он взглянул на листок бумага, который молодые люди едва успели прочитать, но особенное удовлетворение вызвало у него письмо, подписанное Арманом Сен-Жюстом.

— Значит, Арман Сен-Жюст все-таки изменник, — тихо заметил он и злобно добавил сквозь зубы: — Ну, прекрасная Маргерит Блейкни, думаю, что теперь вы поможете мне найти Алого Пимпернеля!

Глава десятая

В оперной ложе

Было одно из гала-представлений в театре «Ковент-Гарден» [50], открывавшее осенний сезон памятного 1792 года.

Народу было битком — и в ложах над оркестром, и в партере, и в более плебейских местах на балконах и галерке. Интеллектуальную публику притягивал «Орфей» Глюка [51]; тех же, кого мало интересовала «позднейшая музыкальная новинка из Германии», прельщала возможность поглазеть на модно и нарядно одетых дам, увешанных бриллиантами.

Многочисленные поклонники наградили Селину Стораче [52] бурными аплодисментами после ее большой арии; Бенджамин Инклдон, признанный любимец леди, удостоился особого приветствия из королевской ложи; когда же после блистательного финала второго акта занавес опустился, публика, очарованная волшебными мелодиями великого маэстро, коллективно испустила удовлетворенный вздох, прежде чем приступить к обычной фривольной болтовне.

В ложах можно было видеть немало известных лиц. Мистер Питт, с головой погруженный в государственные дела, позволил себе расслабиться, посетив сегодняшний спектакль; принц Уэльский, жизнерадостный, толстый и довольно невзрачный на вид, переходил из ложи в ложу, чтобы провести пятнадцатиминутный антракт с близкими друзьями.

В ложе лорда Гренвилла [53] всеобщее внимание привлекал низенький, худощавый субъект с ироническим выражением лисьей физиономии и глубоко посаженными проницательными глазками, жадно внимавший музыке, весьма критично настроенный по отношению к публике, одетый во все черное и с такими же черными ненапудренными волосами. Лорд Гренвилл — министр иностранных дел — оказывал ему заметное, хотя и холодное почтение.

С множеством чисто английских лиц контрастировало несколько иностранных; надменные аристократические черты выдавали французских эмигрантов-роялистов, которые, подвергаясь безжалостным преследованиям на своей охваченной революцией родине, нашли убежище в Англии. На этих лицах были написаны печаль и тревога; женщины вообще мало обращали внимание на музыку и блестящую публику, несомненно, думая о своих мужьях, братьях и сыновьях, которых окружали опасности, а быть может, уже постигла страшная судьба.

Среди них заметной фигурой была недавно прибывшая из Франции графиня де Турней де Бассрив; одетая в черное шелковое платье, чей траурный стиль нарушал лишь белый кружевной шарф, она сидела рядом с леди Портарлс, которая тщетно пыталась плоскими шутками вызвать улыбку на устах графини. Поблизости поместились Сюзанна и юный виконт, державшиеся молчаливо и довольно робко в окружении иностранцев. Глаза Сюзанны казались печальными; войдя в театр, она пытливо окидывала взглядом каждую ложу. Очевидно, девушка не увидела то лицо, которое хотела увидеть, ибо она тихо сидела рядом с матерью, равнодушно внимая музыке и больше не проявляя интереса к публике.

— Ах, лорд Гренвилл! — воскликнула леди Портарлс, когда после вежливого стука в дверях ложи появилась красивая и весьма толковая голова министра иностранных дел. — Вы не могли появиться более a propos [54]. Присутствующая здесь мадам де Турней де Бассрив, несомненно, жаждет услышать свежие новости из Франции.

Выдающийся дипломат шагнул вперед и обменялся рукопожатием с дамами.

— Увы! — печально промолвил он. — Новости самые плохие. Избиения продолжаются, Париж буквально залит кровью, а гильотина ежедневно требует сотню жертв.

Бледная и готовая расплакаться графиня откинулась на спинку стула, с ужасом слушая краткое и выразительное описание происходящего в ее заблудшей стране.

— Ах, мсье, — сказала она на ломаном английском, — как страшно все это слышать — ведь мой муж все еще во Франции! Какой ужас для меня сидеть здесь в театре, среди мира и покоя, когда он в такой опасности!

— Знаете, мадам, — напрямик заметила пухлая леди Портарлс, — если бы вы сидели в монастыре, это не помогло бы вашему мужу, а вам следует думать о детях — они слишком молоды, чтобы их постоянно пичкать тревогами и преждевременным трауром.

Горячая речь подруги заставила графиню улыбнуться сквозь слезы. Леди Портарлс, обладавшая золотым сердцем, скрывала искреннее сочувствие и душевную теплоту под грубыми манерами, модными в те дни среди светских дам, которые, однако, не могли никого обмануть.

— Кроме того, мадам, — добавил лорд Гренвилл, — разве вы не говорили мне вчера, что Лига Алого Пимпернеля ручается своей честью доставить вашего супруга целым и невредимым в Англию?

— О, да! — ответила графиня. — Это моя единственная надежда. Вчера я видела лорда Хейстингса, и он снова уверил меня в этом.

— Тогда не сомневаюсь, что вам нечего опасаться. Если Лига дает обещание, она его выполняет. Ах! — со вздохом добавил старый дипломат. — Будь я на несколько лет моложе…

— Да бросьте, приятель! — прервала его бесцеремонная леди Портарлс. — Вы достаточно молоды, чтобы повернуться спиной к этому французскому пугалу, рассевшемуся в вашей ложе.

— Я бы очень хотел это сделать, но вы должны помнить, леди, что служа нашей стране, нам приходится отбрасывать предубеждения. Мсье Шовлен — аккредитованный агент своего правительства…

— Черт бы вас побрал! — взорвалась леди Портарлс. — Как вы можете называть правительством эту банду кровожадных мерзавцев?

— Для Англии едва ли было бы разумно, — осторожно ответил министр, — разрывать дипломатические отношения с Францией, и мы не можем отказать в вежливом приеме представителю, которого она направляет к нам.

— К дьяволу дипломатические отношения, милорд! Не сомневаюсь, что эта маленькая хитрая лиса — просто-напросто шпион, которого интересует не дипломатия, а беженцы-роялисты, наш героический Алый Пимпернель и его отважная Лига.

— Я уверена, — промолвила графиня, скривив тонкие губы, — что если этот Шовлен намерен причинить нам беспокойство, то он найдет преданную союзницу в леди Блейкни.

— Что мне с вами делать! — воскликнула леди Портарлс. — Вы когда-нибудь видели такую упрямую особу? Милорд Гренвилл, у вас здорово подвешен язык, так не убедите ли вы мадам графиню, что она ведет себя, как последняя дура? В вашем положении в Англии, мадам, — продолжала она, сердито обернувшись к графине, — вы не можете позволить себе высокомерные штучки, которые вы, французские аристократы, так любите. Сочувствует или нет леди Блейкни этим негодяям во Франции, имела она или нет отношение к аресту и казни Сен-Сира или как там его, но она законодательница мод в этой стране, а у сэра Перси Блейкни денег больше, чем у полдюжины любых здесь присутствующих, и он на дружеской ноге с королевской семьей. Поэтому ваши попытки унизить леди Блейкни не причинят ей никакого вреда, а только выставят вас на посмешище. Разве не так, милорд?

Но что думал по этому поводу лорд Гренвилл, и на какие мысли навела тирада леди Портарлс графиню де Турней, осталось неизвестным, ибо занавес поднялся, начиная третий акт «Орфея», и во всем зале послышались призывы к тишине.

Лорд Гренвилл поспешно простился с дамами и вернулся к себе в ложу, где мсье Шовлен просидел весь антракт с неизменной табакеркой в руке, устремив в настоящий момент взгляд светлых глаз в ложу напротив. Туда только что вошла вместе с мужем Маргерит Блейкни, смеясь и шелестя шелковыми юбками и вызвав оживление в публике. Она казалась ослепительно прекрасной с ее густыми золотистыми вьющимися волосами, слегка припудренными и завязанными на затылке огромным черным бантом. Всегда одетая согласно последнему крику моды, Маргерит единственная из дам в зале не носила кружевное фишю и накидку с широкими отворотами, бывшие в ходу последние два-три года. На ней было строгого покроя платье с узкой талией, ставшее вскоре модным во всех странах Европы. Сверкающее золотым шитьем, оно подчеркивало совершенство ее стройной царственной фигуры.

Войдя, Маргерит склонилась на момент над перегородкой ложи, выискивая взглядом знакомых. При этом многие поклонились ей, а из королевской ложи также донеслось доброжелательное приветствие.

В течение третьего акта Шовлен, не отрываясь, наблюдал за молодой женщиной, поглощенной музыкой. Точеные пальчики Маргерит играли с богато инкрустированным веером, голова, руки и шея сверкали множеством драгоценных камней, подаренных обожающим ее мужем, который небрежно развалился рядом.

Маргерит страстно любила музыку. Этим вечером «Орфей» очаровал ее. Прекрасные черты лица, сверкающие голубые глаза, улыбка на алых губах сияли восторгом. Ей было всего двадцать пять, она находилась в расцвете молодости, ее окружали любовь и восхищение. Два дня назад «Мечта» вернулась из Кале с новостями о ее брате, который благополучно высадился на берег, помнит о своей дорогой сестре и обещает быть ради нее осторожным.

Слушая божественные мелодии Глюка, Маргерит забыла о своих разочарованиях, несостоявшихся любовных чаяниях, забыла даже о добродушном ленивом ничтожестве, которое за отсутствием духовного богатства даровало ей все блага светской жизни.

Сэр Перси оставался рядом с супругой в ложе ровно столько, сколько требовали приличия, уступив место его королевскому высочеству и процессии поклонников, одним за другими являвшихся выразить почтение королеве красоты. Очевидно, он отправился поболтать с друзьями. Маргерит не интересовалась, куда ушел муж; отпустив свой маленький двор, состоящий из jeunesse doree [55] Лондона, она на короткое время осталась наедине с Глюком.

Негромкий стук в дверь оторвал ее от музыки.

— Войдите, — недовольно сказала Маргерит, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на незванного гостя.

Шовлен, дождавшись момента, когда Маргерит останется в одиночестве, без приглашения скользнул в ложу.

— На два слова, гражданка, — тихо произнес он.

Маргерит быстро повернулась с непритворным страхом.

— Господи, как вы меня напугали! — воскликнула она с деланным смехом. — К тому же ваше присутствие едва ли своевременно. Я хочу послушать Глюка и не настроена для беседы.

— Но для меня это единственная возможность, — возразил Шовлен и, не спрашивая, придвинул стул близко к Маргерит, чтобы шептать ей в ухо, не беспокоя публику и не будучи видимым в темной ложе. — Леди Блейкни постоянно окружена своим блестящим двором, так что старому другу остается мало шансов.

— И все-таки, приятель, — нетерпеливо откликнулась она, — вам бы следовало дождаться другой возможности. После оперы я собираюсь на бал к лорду Гренвиллу и там, возможно, смогу уделить вам пять минут…

— Мне достаточно трех минут наедине в этой ложе, — ответил Шовлен, — и думаю, что с вашей стороны было бы разумным выслушать меня, гражданка Сен-Жюст.

Молодая женщина инстинктивно содрогнулась. Шовлен продолжал говорить шепотом, спокойно беря из табакерки понюшку табаку, но что-то в его позе и светлых лисьих глазках заставляло кровь Маргерит застывать в жилах, как при ощущении неведомой, но неумолимо приближающейся опасности.

— Это угроза, гражданин? — спросила она наконец.

— Нет, мадам, — вежливо отозвался Шовлен. — Всего лишь стрела, пущенная в воздух.

Он сделал небольшую паузу, словно кот, завидевший бегущую мышь и готовый прыгнуть, но задержавшийся, наслаждаясь предвкушением расправы.

— Ваш брат, Сен-Жюст, в опасности, — сообщил он.

Ни один мускул не дрогнул на прекрасном лице собеседницы. Шовлен мог видеть его только в профиль, ибо Маргерит не отрывалась от происходящего на сцене, но будучи весьма наблюдательным, он заметил внезапную неподвижность взгляда, напряженность изящных контуров великолепной фигуры и жесткую складку рта.

— Очевидно, — сказала она с преувеличенной беспечностью, — речь идет об одном из ваших воображаемых заговоров, так что лучше вернитесь на свое место и дайте мне спокойно послушать музыку.

Маргерит начала отбивать рукой такт по подушечке. Селина Стораче как раз пела «Che faro» [56], и публика не отрывала зачарованного взгляда от губ примадонны. Шовлен не двинулся с места, наблюдая за нервно подергивающейся изящной ручкой — единственным свидетельством того, что его стрела попала в цель.

— Ну? — внезапно осведомилась Маргерит с тем же притворным безразличием.

— Ну, гражданка? — переспросил Шовлен.

— Что с моим братом?

— У меня есть новости о нем, которые, по-моему, могут вас заинтересовать. Но позволите ли вы мне сперва объясниться?

Вопрос был излишним. Шовлен ощущал напряжение каждого нерва Маргерит, ожидавшей его слов.

— На днях, гражданка, — начал он, — я просил вас о помощи. В ней нуждалась Франция, и мне казалось, что я могу положиться на вас, но вы дали отрицательный ответ… После этого мои обязанности и ваши интересы временно разлучили нас, но с тех пор произошли кое-какие события…

— Умоляю вас, гражданин, ближе к делу, — прервала Маргерит. — Музыка поистине очаровательна, и публику начинают раздражать ваши разговоры.

— Одну минуту, гражданка. В день, когда я имел честь встретить вас в Дувре, и менее чем через час после того, как услышал ваш окончательный ответ, я заполучил несколько бумаг, которые открыли очередной хитрый план бегства группы французских аристократов — в том числе изменника де Турнея — организованный небезызвестным Алым Пимпернелем. Некоторые нити, ведущие к этой таинственной Лиге, также попали в мои руки, и я хотел бы, чтобы вы… нет, вы должны помочь мне связать их воедино.

Маргерит, слушавшая его, казалось, с раздражением, пожала плечами.

— Разве я не говорила вам, что меня не интересуют ни ваши планы, ни Алый Пимпернель? К тому же вы ничего не сказали о моем брате…

— Немного терпения, умоляю, гражданка, — невозмутимо продолжал Шовлен. — Два джентльмена, лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Ффаулкс, находились в тот вечер в «Приюте рыбака» в Дувре.

— Знаю — я видела их там.

— Они уже были известны моим шпионам, как члены пресловутой Лиги. Это сэр Эндрю сопровождал графиню де Турней и ее детей в путешествии через пролив. Когда оба молодых человека сидели одни в столовой, мои люди схватили их, связали, отобрали у них бумаги и вручили их мне.

В этот момент Маргерит почуяла опасность. Бумаги!.. Неужели Арман был неосторожен?.. Эта мысль наполнила ее ужасом. Но не желая, чтобы Шовлен заметил ее испуг, она весело рассмеялась.

— Честное слово, ваша наглость не знает пределов! Кража и насилие в Англии, в переполненной гостинице! Ваших людей могли поймать на месте преступления!

— Что из того? Они дети Франции и были натренированы вашим покорным слугой. Если бы их поймали, они пошли бы в тюрьму и даже на виселицу без единого лишнего слова. Как бы то ни было, игра стоила свеч. Переполненная гостиница не так уж опасна для подобных маленьких операций, как вы думаете, а у моих людей достаточно опыта.

— Ну, так что с этими бумагами? — беспечно осведомилась Маргерит.

— К несчастью, они хоть и дали мне сведения об определенных именах и передвижениях их обладателей, по-видимому, достаточные для того, чтобы предотвратить готовящийся coup [57], но оставляют меня в неведении относительно личности Алого Пимпернеля.

— Вы снова о старом и не даете мне наслаждаться концом арии, — упрекнула Маргерит, делая вид, что подавляет зевок. — И опять вы ничего не сказали о моем брате.

— Я как раз перехожу к нему, гражданка. Среди бумаг было письмо сэру Эндрю Ффаулксу, написанное вашим братом Сен-Жюстом.

— Ну и что?

— Письмо доказывает, что он не только сочувствует врагам Франции, но и помогает Лиге Алого Пимпернеля, а быть может, и является ее членом.

Удар, наконец, был нанесен. Ожидавшая его Маргерит не проявила испуга, решив оставаться спокойной и даже беспечной, сосредоточив для его отражения весь свой ум, считавшийся самым острым женским умом в Европе. Маргерит знала, что Шовлен говорит правду: он был слишком серьезен, слишком предан ложной цели, слишком горд своими соотечественниками-революционерами, чтобы опуститься до бесполезной лжи.

Письмо глупого, неосторожного Армана попало в руки Шовлена! Маргерит знала это так же хорошо, как если бы видела письмо собственными глазами. Шовлен держал его при себе с определенными целями, намереваясь впоследствии уничтожить или использовать против Армана. Маргерит знала все это, но вновь рассмеялась еще громче и веселее.

— Так вот оно что! — воскликнула она, обернувшись и глядя в лицо Шовлену, — Разве я не говорила, что речь идет об очередном воображаемом заговоре? Арман, состоящий в Лиге таинственного Алого Пимпернеля!.. Арман, помогающий французским аристократам, которых он презирает!.. Честное слово, эта история делает честь вашему воображению!

— Поймите, гражданка, — с непоколебимым спокойствием заговорил Шовлен, — что Сен-Жюст безнадежно скомпрометирован и не может рассчитывать на пощаду.

В ложе на некоторое время воцарилось молчание. Маргерит сидела неподвижно, пытаясь обдумать ситуацию и постараться найти выход.

На сцене Стораче допела арию и теперь, стоя в своем античном облачении, скроенном однако по моде восемнадцатого столетия, кланялась бешено аплодировавшей публике.

— Шовлен, — тихо заговорила Маргерит Блейкни без малейших признаков бравады, отличавшей ее предшествующее поведение. — Шовлен, пожалуйста, постараемся понять друг друга! Я чувствую, что мой мозг заржавел от пребывания в этом сыром климате. Скажите, вы очень стремитесь открыть личность Алого Пимпернеля, не так ли?

— Он самый страшный враг Франции, гражданка, и особенно опасен тем, что действует в потемках.

— Столь же опасен, сколь благороден… Ну, так вы намерены принудить меня выполнить для вас шпионскую работу в обмен на безопасность моего брата Армана, верно?

— Фи, мадам, вы использовали два безобразных слова! — вежливо запротестовал Шовлен. — Не может быть и речи о принуждении, а службу, которую я прошу вас выполнить ради Франции, никак нельзя охарактеризовать как шпионскую.

— Во всяком случае, здесь ее называют именно так, — сухо заметила она. — Ваши намерения таковы, не так ли?

— В мои намерения входит, чтобы вы добились полного прощения Армана Сен-Жюста, выполнив для меня небольшую работу.

— А именно?

— Проявив наблюдательность сегодня вечером, гражданка Сен-Жюст, — с энтузиазмом откликнулся Шовлен. — Послушайте! Среди бумаг, найденных у сэра Эндрю Ффаулкса, была одна маленькая записка. Смотрите! — и он протянул ей клочок бумаги, который четыре дня назад читали два молодых человека, когда на них набросились приспешники Шовлена. Маргерит поднесла его к глазам и прочитала несколько слов, написанных корявым, очевидно, измененным почерком:

«Помните, что мы не должны встречаться чаще, чем требует необходимость. Вы получили все инструкции на 2-е число. Если хотите переговорить со мной снова, я буду на балу у Г. "

— Что это означает? — спросила она.

— Взгляните еще раз, и вы все поймете.

— В углу эмблема: маленький красный цветок…

— Вот именно.

— Алый Пимпернель, — продолжала Маргерит. — А «бал у Г. " означает бал у Гренвилла… Сегодня вечером он будет на балу у лорда Гренвилла!

— Так я и понял эту записку, гражданка, — вкрадчиво произнес Шовлен. — Лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Ффаулкс, после того как их связали и обыскали мои шпионы, были перенесены по моему приказу в одинокий дом на Дуврской дороге, который я арендовал для подобных целей, и оставались в нем пленниками до сегодняшнего утра. Прочитав эту записку, я решил, что они должны поспеть в Лондон, чтобы посетить бал милорда Гренвилла. Вы, надеюсь, понимаете, что им нужно многое сообщить своему шефу, и сегодня вечером им предоставляется для этого удобная возможность, согласно его записке. Поэтому два отважных джентльмена утром нашли все замки и засовы в доме на Дуврской дороге открытыми, их стражей исчезнувшими, а двух отличных лошадей стоящими наготове во дворе. Я еще не видел этих молодых людей, но думаю, мы можем не сомневаться, что они не опускали поводья, покуда не добрались до Лондона. Вы сами видите, гражданка, насколько все просто.

— На первый взгляд очень просто убить цыпленка, — в последний раз попыталась пошутить Маргерит, правда, на сей раз с горечью. — Нужно только поймать его и свернуть ему шею. Вот только цыпленку эта процедура не покажется такой уж простой. Вы держите нож у моего горла и заложника для моего послушания и находите все это необычайно простым, в отличие от меня.

— Нет, гражданка, я предлагаю вам спасти любимого брата от последствий его собственной глупости.

Лицо Маргерит смягчилось, а глаза стали влажными.

— Арман — единственный человек в мире, который всегда любил меня, — прошептала она, словно обращаясь к самой себе. — Но что вы хотите от меня, Шовлен? — добавила она с отчаянием в голосе. — В моем теперешнем положении я ничего не могу сделать!

— Вовсе нет, гражданка, — сухо возразил Шовлен, не обращая внимания на ее призыв, который мог бы смягчить даже каменное сердце. — Никто не станет подозревать леди Блейкни, и сегодня с вашей помощью мне, быть может, удастся наконец раскрыть личность Алого Пимпернеля. Вы скоро отправитесь на бал, и там, гражданка, держите глаза и уши открытыми. Вы можете случайно услышать чьи-нибудь слова или шепот, можете запомнить каждого, с кем будут говорить сэр Эндрю Ффаулкс или лорд Энтони Дьюхерст. Сегодня вечером Алый Пимпернель будет на балу у лорда Гренвилла. Узнайте, кто он, и даю вам слово, что ваш брат будет в безопасности.

Шовлен приставил нож к ее горлу. Маргерит чувствовала, что попала в паутину, из которой нет спасения. Заложник принудил ее к повиновению, ибо она знала, что Шовлен никогда не произносит пустых угроз. Несомненно, Комитету общественной безопасности уже доложено об Армане, как об одном из «подозрительных»; ему не позволят снова покинуть Францию, и его ожидает беспощадный приговор, если она откажет Шовлену. Стараясь выиграть время, Маргерит протянула руку человеку, которого теперь боялась и ненавидела.

— Если я пообещаю помочь вам, Шовлен, — любезно осведомилась она, — вы отдадите мне письмо Сен-Жюста?

— Если вы окажете мне полезное содействие сегодня вечером, гражданка, — ответил он с саркастической улыбкой, — то я отдам вам письмо… завтра.

— Вы мне не доверяете?

— Я полностью доверяю вам, дорогая мадам, но жизнь Сен-Жюста в залоге у его страны, и вам понадобится выкупить ее.

— Но я могу оказаться бессильной помочь вам, — взмолилась она, — даже если буду стараться изо всех сил.

— Это будет весьма прискорбно, — спокойно заметил Шовлен, — для вас… и для Сен-Жюста.

Маргерит содрогнулась. Она поняла, что от этого человека ей нечего ожидать милосердия. Шовлен держал в своих руках жизнь ее брата, и она знала, что он будет безжалостен, если не добьется своего.

Несмотря на душевную атмосферу зала, Маргерит ощутила холод. Трогательные звуки музыки, казалось, доносились откуда-то издалека. Набросив на плечи дорогой кружевной шарф, она, словно во сне, наблюдала за происходящим на сцене.

На мгновение ее мысли перенеслись от любимого брата, которому грозила страшная опасность, к другому мужчине, также имевшему право на ее доверие и привязанность. Чувствуя одиночество и страх за Армана, Маргерит хотела искать совета и успокоения у того, кто мог помочь ей и утешить ее. Сэр Перси Блейкни любил ее когда-то, он ее муж, так почему же она должна в одиночку проходить через это тяжкое испытание? Конечно, у него мало ума, зато достаточно мускулов. Если она приложит весь свой ум, а он — всю энергию и мужество, то им вдвоем, возможно, удастся перехитрить коварного дипломата и спасти из его мстительных лап заложника, не подвергая опасности жизнь благородного вождя героической маленькой Лиги. Сэр Перси хорошо знал и любил Сен-Жюста — Маргерит не сомневалась, что он не откажется помочь.

Шовлен больше не обращал на нее внимания. Сказав жестокое «или — или», он предоставил ей решать. Теперь он казался поглощенным волнующими мелодиями «Орфея» и кивал острой, похожей на мордочку хорька головой в такт музыке.

Стук в дверь оторвал Маргерит от ее размышлений. Это оказался сэр Перси, высокий, сонный, добродушный, со своей глупой улыбкой, которая совсем недавно так действовала ей на нервы.

— Карета ждет, дорогая, — сказал он, как обычно растягивая слова. — Вы, наверное, хотите поехать на этот дурацкий бал… Извините… э-э… мсье Шовлен — я вас не заметил.

Сэр Перси кивнул Шовлену, поднявшемуся при его появлении.

— Так вы идете, дорогая?

— Тише! Ш-ш! — зашипели отовсюду.

— Чертовская наглость! — заметил сэр Перси с добродушной улыбкой.

Маргерит тяжко вздохнула. Ее последняя надежда казалась ей развеявшейся, как дым. Она встала и набросила накидку.

— Я иду, — сказала она, не глядя на мужа.

У дверей ложи Маргерит обернулась и бросила взгляд на Шовлена, который со шляпой в руке и странной улыбкой на тонких губах готовился последовать за столь неподходящей друг другу парой.

— Аи revoir [58], Шовлен, — любезно простилась она. — Мы вскоре встретимся на балу у милорда Гренвилла.

Очевидно, проницательный француз прочел в ее глазах нечто, вызвавшее у него чувство удовлетворения, ибо он с все той же иронической усмешкой взял понюшку табаку и, почистив кружевное жабо, довольно потирал костлявые руки.

Глава одиннадцатая

Бал у лорда Гренвилла

Бал, даваемый министром иностранных дел лордом Гренвиллом, был самым ослепительным торжеством года. Хотя осенний сезон только начался, все, кто занимал хоть какое-нибудь положение в обществе, ухитрились в этот день оказаться в Лондоне и блистать на этом балу в меру своих возможностей.

Его королевское высочество принц Уэльский также обещал присутствовать. Он отправился на бал прямо из оперы. Лорд Гренвилл уехал из театра после первых двух актов «Орфея», чтобы подготовиться к приему гостей. В десять часов — в те дни это считалось весьма поздним временем — украшенные экзотическими цветами и пальмами комнаты министерства иностранных дел уже были заполнены. Одна из них предназначалась для танцев, и изящные звуки менуэта служили аккомпанементом веселой болтовне и смеху большой и блестящей компании.

В небольшом зале, выходящем на лестницу, стоял хозяин дома, встречая гостей. Известные мужчины, красивые женщины, знаменитости из всех стран Европы одни за другими проходили мимо него с требуемыми тогдашней традицией поклонами и реверансами и затем, болтая и смеясь, исчезали в холле, приемной и комнате для игры в карты.

Неподалеку от лорда Гренвилла Шовлен в своем неизменном черном костюме, склонившись на стол, обозревал блестящее собрание. Он отметил, что сэр Перси и леди Блейкни еще не прибыли, и его светлые проницательные глаза устремлялись на дверь при каждом появлении очередного гостя.

Шовлен пребывал в изоляции — посланник революционного правительства Франции едва ли мог рассчитывать на популярность в Англии в то время, когда новости об ужасной сентябрьской резне и разгуле террора и анархии начали проникать через Ла-Манш.

В качестве официального лица он был вежливо принят английскими коллегами: мистер Питт обменивался с ним рукопожатиями, лорд Гренвилл неоднократно принимал его у себя, но более интимные круги лондонского общества полностью его игнорировали — женщины открыто поворачивались к нему спиной, а мужчины, не занимавшие официальной должности, не подавали ему руки.

Но Шовлена мало беспокоили эти светские недоразумения — он считал их незначительными инцидентами в своей дипломатической карьере. Горячо любя свою страну и с фанатичной преданностью служа делу революции, Шовлен презирал всякое социальное неравенство, что делало его нечувствительным к пренебрежению, с которым он столкнулся в туманной, чопорной и старомодной Англии.

Шовлен твердо верил, что все французские аристократы были злейшими врагами франции, и мечтал видеть их униженными всех до единого. В царстве террора он одним из первых выразил свирепое желание, «чтобы у аристократов имелась одна голова на всех, дабы ее можно было отсечь простым ударом гильотины». Поэтому каждого французского дворянина, сумевшего бежать за границу, Шовлен рассматривал как законную добычу гильотины, несправедливо отнятую у нее. Несомненно, что эти роялистские эмигранты, попав за рубеж, сразу же начинали возбуждать гнев против Франции. Бесконечные заговоры плелись в Англии, Бельгии, Голландии с целью побудить какую-нибудь из великих держав послать войска в революционный Париж, освободить короля Людовика и перевешать кровожадных вождей этой чудовищной республики.

Таким образом, не приходилось удивляться, что романтическая и таинственная личность Алого Пимпернеля вызывала у Шовлена лютую ненависть. Этот человек и руководимая им шайка молодых наглецов, располагающие немалыми деньгами, а также необычайной смелостью и ловкостью, сумели вывезти из Франции сотни аристократов. Девять десятых эмигрантов, принятых с почетом при английском дворе, были обязаны своим спасением Лиге Алого Пимпернеля.

Шовлен поклялся своим коллегам в Париже, что узнает личность этого проклятого англичанина, заманит его во Францию, и тогда… Он удовлетворенно вздохнул при мысли о зрелище этой загадочной головы, падающей под ножом гильотины так же легко, как головы других людей.

Внезапно на лестнице началась суета, и все умолкли на момент, когда мажордом объявил:

— Его королевское высочество принц Уэльский и сопровождающие его сэр Перси Блейкни и леди Блейкни!

Лорд Гренвилл поспешно направился к двери, чтобы встретить почетного гостя.

Принц Уэльский, одетый в великолепный придворный костюм из оранжево-розового бархата, богато расшитый золотом, вошел под руку с Маргерит Блейкни. Слева от него шагал сэр Перси в кремовом атласном костюме экстравагантного incroyable покроя с воротником и манжетами из дорогого кружева; под мышкой он держал шляпу, на светлых волосах не было следов пудры.

После обычных почтительных приветствий лорд Гренвилл обратился к принцу:

— Позволит ли мне ваше высочество представить ему мсье Шовлена, аккредитованного агента французского правительства?

Шовлен сразу же после появления принца шагнул вперед, ожидая этого представления. Он поклонился, на что принц ответил кратким кивком.

— Мсье, — холодно произнес он, — мы постараемся забыть о пославшем вас правительстве и рассматривать вас как нашего гостя — джентльмена из Франции. В этом качестве добро пожаловать, мсье.

— Монсеньер, — снова поклонился Шовлен. — Мадам, — добавил он, отвешивая церемонный поклон Маргерит.

— А, мой маленький Шовлен! — весело воскликнула она, протягивая ему руку. — Мсье и я — старые друзья, ваше королевское высочество.

— Ну, тогда, — промолвил принц на сей раз весьма любезно, — вы вдвойне желанный гость, мсье.

— Есть кое-кто еще, кого я хотел бы представить вашему королевскому высочеству, — вмешался лорд Гренвилл.

— Кто же это? — осведомился принц.

— Мадам графиня де Турней де Бассрив и ее дети, недавно прибывшие из Франции.

— Тогда, клянусь честью, им крупно повезло!

Лорд Гренвилл обернулся в поисках графини, сидевшей в дальнем конце комнаты.

— Господи! — шепнул принц Маргерит, бросив взгляд на неподвижную фигуру пожилой дамы. — Она выглядит весьма печально и добродетельно!

— Право же, ваше королевское высочество, — с улыбкой ответила Маргерит, — добродетель, подобно ароматному цветку, благоухает сильнее, когда она растоптана.

— Увы, мадам! — вздохнул принц. — Добродетель очень не идет прекрасному полу.

— Мадам графиня де Турней де Бассрив, — представил гостью лорд Гренвилл.

— Очень рад, мадам. Как вам известно, его величество — мой отец — всегда счастлив приветствовать ваших соотечественников, вынужденных покинуть Францию.

— Ваше королевское высочество необычайно любезны, — с достоинством ответила графиня, указав затем на дочь, робко стоящую рядом. — Моя дочь Сюзанна, монсеньер.

— Она очаровательна! — сказал принц. — А теперь позвольте мне, графиня, представить вам леди Блейкни, которая почтила нас своей дружбой. У вас с ней, несомненно, есть что сказать друг другу. Каждый соотечественник леди Блейкни, благодаря ей, вдвойне желанный гость, ее друзья — наши друзья, а ее враги — враги Англии.

Голубые глаза Маргерит весело блеснули во время экзальтированного монолога ее знатного друга. Графиня де Турней, недавно так жестоко оскорбившая ее, получила публичный урок, который не мог не обрадовать Маргерит. Но для графини уважение к королевской крови являлось почти религией — она была слишком хорошо вышколена в области придворного этикета, чтобы проявить малейшие признаки смущения, когда обе дамы присели друг перед другом в церемонном реверансе.

— Его королевское высочество как всегда любезен, мадам, — с притворной скромностью промолвила Маргерит, во взгляде которой поблескивали озорные огоньки. — Но в его словах не было нужды — ваша доброжелательность ко мне при нашей последней встрече прочно запечатлелась в моей памяти.

— Мы, бедные изгнанники, мадам, — чопорно отозвалась графиня, — выражаем нашу признательность Англии, подчиняясь желаниям монсеньера.

И обе дамы вновь присели в реверансе.

Тем временем принц обменялся несколькими любезными словами с юным виконтом.

— Счастлив познакомиться с вами, мсье виконт, — сказал он. — Я знал вашего отца, когда он был послом в Лондоне.

— Ах, монсеньер! — ответил виконт. — Тогда я был маленьким мальчиком, а теперь я обязан чести этой встречи нашему покровителю, Алому Пимпернелю.

— Тише! — быстро шепнул принц, указывая на Шовлена, который стоял немного поодаль, наблюдая за Маргерит и графиней с саркастической улыбкой на тонких губах.

— Нет, монсеньер, — отозвался он на жест принца. — Умоляю не удерживать виконта от выражения признательности. Название этого красного цветка отлично известно мне и всей Франции.

Принц внимательно посмотрел на него.

— Право, мсье, — промолвил он, — Возможно, вы знаете о нашем национальном герое больше нас? Быть может, вам даже известно, кто он? Взгляните! — добавил его королевское высочество, оборачиваясь к группе женщин. — Все дамы не сводят с вас глаз! Вы завоюете прочную популярность среди прекрасного пола, если удовлетворите их любопытство.

— Монсеньер, — почтительно произнес Шовлен, — во Франции ходит слух, что ваше высочество может, если только пожелает, дать исчерпывающее описание этого загадочного полевого цветка.

Говоря, он бросил взгляд на Маргерит, но она бесстрашно встретила его, не обнаружив признаков волнения.

— Нет, друг мой! — ответил принц. — Мои уста на замке, а члены Лиги ревностно охраняют секрет их предводителя, так что его прекрасные поклонницы должны удовлетвориться обожанием тени. В Англии, мсье, одно только имя Алого Пимпернеля вызывает всеобщий энтузиазм. Никто его не видит за исключением преданных помощников. Мы не знаем, высокий он или низкорослый, блондин или брюнет, но не сомневаемся, что он храбрейший человек во всем мире, и гордимся тем, что он англичанин.

— Ах, мсье Шовлен! — добавила Маргерит, с вызовом глядя в непроницаемое лицо француза. — Его королевскому высочеству следовало бы упомянуть, что мы, женщины, думаем о нем как о легендарном герое. Мы обожаем его, носим его эмблему, дрожим за него, когда он в опасности, и восхищаемся им в час победы!

Шовлен молча поклонился принцу и Маргерит, не сомневаясь, что целью обеих речей было выразить ему презрение и бросить вызов. Принца Уэльского — любителя праздных развлечений — он в свою очередь презирал, а красавицу с цветками из бриллиантов и рубинов в золотистых волосах крепко держал в кулаке, и потому мог позволить себе молча ожидать дальнейших событий.

Последовавшую паузу нарушил громкий и глупый смех.

— Мы, бедные мужья, — воскликнул сэр Перси, — должны покорно терпеть, пока наши жены обожают тень!

Все рассмеялись, и принц громче всех. Напряжение спало, и в следующий момент толпа рассеялась по разным комнатам.

Глава двенадцатая

Клочок бумаги

Хотя Маргерит продолжала весело болтать, хотя ее окружало куда большее внимание, чем любую из присутствующих женщин, она глубоко страдала, чувствуя себя, как приговоренный к смерти, проводящий на земле последний день.

Ее нервы пребывали в состоянии болезненного напряжения, которое увеличивалось стократно в течение часа, проведенного в компании мужа между театром и домом лорда Гренвилла. Тоненький луч надежды на то, что она сможет обрести в этом ленивом добряке друга и советчика, исчез так же быстро, как появился, в тот момент когда Маргерит осталась наедине с ним. Отношение все того же добродушного снисхождения со стороны мужа, сходное с тем, какое испытывают к преданному слуге или домашнему животному, заставило ее отвернуться от человека, который должен был явиться для нее моральной поддержкой в теперешнем душераздирающем кризисе, кто обязан дать ей хладнокровный совет, когда она разрывается между любовью к брату, находящемуся в смертельной опасности далеко отсюда, и ужасом перед страшной службой, требуемой от нее Шовленом в обмен на безопасность Армана.

Однако ее моральная поддержка и хладнокровный советчик стоял в окружении пустоголовых молодых щеголей, с явным удовольствием повторяя сочиненное им нелепое четверостишие. Казалось, им больше не о чем говорить. Даже принц со смехом спросил у нее, как она оценивает последний поэтический шедевр своего супруга.

Тебя мы ищем тут и там.

Никто сказать не может нам,

В какую спрятался ты щель,

Неуловимый Пимпернель.

Bon mot [59] сэра Перси распространилась по всему дому. Принц был очарован и клялся, что жизнь без Блейкни превратилась бы в мрачную пустыню. После чего, взяв под руку сэра Перси, он увлек его в комнату для карт, где оба тут же включились в игру.

Сэр Перси, чей интерес к светским сборищам обычно сосредотачивался вокруг карточного стола, позволял жене флиртовать, танцевать и развлекаться, как ей заблагорассудится. И сегодня, сообщив гостям bon mot новейшего изготовления, он оставил Маргерит в окружении поклонников, жаждущих заставить ее забыть о присутствии щеголеватого лентяя, который был достаточно глуп, считая, что умнейшая женщина Европы может успокоиться в призрачных узах английского брака.

Все еще испытываемые тревога и напряжение только прибавили очарования прекрасной Маргерит Блейкни; эскортируемая стаей мужчин различных возрастов и национальностей, молодая женщина вызывала возгласы восхищения у каждого, мимо кого она проходила.

Маргерит больше не тратила времени на размышления. Несколько богемное воспитание сделало ее фаталисткой. Она ощущала, что не в силах управлять событиями, которые должны развиваться сами по себе. От Шовлена ей нечего было ожидать милосердия. Назначив цену за голову Армана, он предоставил ей выбор, платить ее или нет.

Несколько позже Маргерит заметила сэра Эндрю Ффаулкса и лорда Энтони Дьюхерста, казалось, только что прибывших. Она увидела, что сэр Эндрю тотчас же направился к Сюзанне де Турней, и молодые люди вскоре уединились в одной из оконных ниш, ведя там серьезный и, по-видимому, приятный для обоих разговор.

Два джентльмена выглядели усталыми и встревоженными, однако были безукоризненно одеты, и в их безупречном поведении ничто не выдавало ощущения катастрофы, грозившей их предводителю и им самим.

О том, что Лига Алого Пимпернеля не намерена отказываться от своих планов, Маргерит узнала от юной Сюзанны, которая сообщила ей, что граф де Турней должен быть вывезен Лигой из Франции в течение нескольких ближайших дней. Рассматривая блестящую и нарядную толпу в ярко освещенном танцевальном зале, Маргерит спрашивала себя, кто же из них таинственный Алый Пимпернель, держащий в своих руках нити рискованных заговоров и судьбы бесценных человеческих жизней.

Хотя Маргерит уже многие месяцы слышала об Алом Пимпернеле и воспринимала его анонимность, как и все общество, теперь ею овладело жгучее желание открыть его тайну, независимо от Армана и Шовлена, а исключительно из чувства восхищения перед его смелостью и ловкостью.

Конечно, Алый Пимпернель находится где-то на балу, так как сэр Эндрю Ффаулкс и лорд Энтони Дьюхерст, очевидно, явились сюда, чтобы встретиться со своим шефом и получить от него свежее mot d'ordre [60].

Маргерит окидывала взглядом аристократические нормандские лица [61], коренастых, светловолосых саксов [62], более мягкие и жизнерадостные кельтские черты [63], ища в ком-нибудь из присутствующих властность, энергию и хитрость, позволившие ему стать предводителем группы благородных английских джентльменов, среди которых, по слухам, был и сам принц Уэльский.

Сэр Эндрю Ффаулкс, устремивший нежный и томный взгляд голубых глаз на юную Сюзанну, уведенную от него и от их приятного tete-a-tete [64] ее суровой матерью? Конечно, нет, решила Маргерит, наблюдавшая, как он отвернулся с тяжким вздохом, когда хрупкая фигурка Сюзанны исчезла в толпе.

Она видела, как сэр Эндрю подошел к двери, ведущей в маленький будуар, и, прислонившись к ней, с беспокойством огляделся вокруг.

Отделавшись от очередного назойливого кавалера, Маргерит начала пробираться сквозь толпу к двери, у которой стоял сэр Эндрю. Она не могла объяснить, зачем ей это понадобилось. Возможно, ею руководил всемогущий рок, столь часто управлявший людскими судьбами.

Внезапно Маргерит остановилась, как вкопанная, завидев, что сэр Эндрю остается в том же положении, но лорд Хейстингс — молодой щеголь, приятель ее мужа и один из окружения принца Уэльского — проходя мимо него, что-то быстро сунул ему в руку.

С восхитительно изображенным безразличием Маргерит, чуть ускорив шаг, вновь двинулась к двери, за которой теперь скрылся сэр Эндрю.

С того момента, как Маргерит увидела сэра Эндрю, облокотившегося на дверь, и до того, как она последовала за ним в маленький будуар, прошло не более минуты. Судьба обычно быстро наносит удар.

Теперь леди Блейкни словно прекратила свое существование. Оставалась только Маргерит Сен-Жюст, проведшая детство и юность под надежной опекой своего брата Армана. Она забыла о своем положении, достоинстве, энтузиазме в отношении Алого Пимпернеля — обо всем, кроме опасности, грозящей жизни Армана, и о том, что на расстоянии менее двадцати футов от нее, в руках сэра Эндрю Ффаулкса, возможно, находится талисман, который спасет ее брата.

Прошло еще тридцать секунд после того, как лорд Хейстингс что-то вложил в руку сэра Эндрю, и до того, как Маргерит вошла в будуар. Сэр Эндрю стоял спиной к ней у стола, на котором находился массивный серебряный канделябр. Держа в руке клочок бумаги, он как раз приступил к изучению его содержимого.

Не осмеливаясь дышать, Маргерит бесшумно, так как ее мягкое облегающее платье не издавало ни единого звука, скользя по тяжелому ковру, приблизилась поближе к сэру Эндрю. Как только он обернулся и увидел ее, она издала стон, провела рукой по лбу и пробормотала:

— В комнате такая жара, и мне стало нехорошо… Ах!

Маргерит пошатнулась, словно собиралась упасть, и сэр Эндрю, придя в себя и скомкав в руке записку, которую читал, подоспел вовремя, чтобы поддержать ее.

— Вы больны, леди Блейкни? — с беспокойством спросил он. — Позвольте мне…

— Нет-нет, ничего страшного, — быстро прервала она. — Дайте мне стул.

Маргерит опустилась на стул рядом со столом, откинула голову и закрыла глаза.

— Ну, вот, — все еще полушепотом проговорила она. — Головокружение проходит… Не тревожьтесь за меня, сэр Эндрю; уверяю вас, мне уже лучше.

Несомненно, в подобные моменты — и психологи это подтверждают — в нас появляется некое шестое чувство. Мы не видим, не слышим и не трогаем окружающее нас, и тем не менее представляем его столь ясно, как будто делаем одновременно и то, и другое, и третье. Маргерит сидела, закрыв глаза. Сэр Эндрю стоял позади нее, а справа находился стол с канделябром, в котором горели пять свечей. Перед внутренним взором Маргерит не было ничего, кроме лица Армана, чьей жизни грозила страшная опасность, и кто смотрел на нее на фоне смутно вырисовывающейся кровожадной парижской толпы, голых стен Трибунала общественной безопасности, где общественный обвинитель Фукье-Тенвиль требовал жизни ее брата именем французского народа, и жуткой гильотины с ее запятнанным кровью ножом, ожидающим очередной жертвы…

На несколько секунд в будуаре воцарилось мертвое молчание. Доносившиеся из сверкающего танцевального зала мелодичные звуки гавота [65], шелест богатых платьев, разговоры и смех казались странным таинственным аккомпанементом происходящей здесь драмы.

Сэр Эндрю не говорил ни слова, но Маргерит Блейкни овладело упомянутое шестое чувство. Она не могла видеть, ибо ее глаза были закрыты, не могла слышать, так как шум из зала заглушал тихий шорох клочка бумаги, но тем не менее она твердо знала, что в этот момент сэр Эндрю поднес записку к пламени одной из свечей.

В ту же секунду, когда бумага начала гореть, Маргерит открыла глаза, протянула руку и двумя точеными пальчиками выхватила горящий клочок у молодого человека. Задув охватывающее бумажку пламя, она поднесла ее к ноздрям с великолепным спокойствием.

— Как это внимательно с вашей стороны, сэр Эндрю! — весело воскликнула Маргерит. — Очевидно, ваша бабушка научила вас, что запах горелой бумаги — отличное средство от головокружения.

Она удовлетворенно вздохнула, крепко сжимая между унизанными драгоценностями пальцами талисман, который, быть может, спасет жизнь ее брата Армана. Сэр Эндрю ошеломленно уставился на нее не в силах осознать, что произошло в действительности, и, разумеется, не понимая, что от этого клочка бумаги зависит жизнь одного из его товарищей.

Маргерит разразилась серебристым смехом.

— Что вы смотрите на меня с таким удивлением? — весело осведомилась она. — Уверяю вас, что я чувствую себя гораздо лучше: ваше средство оказалось весьма эффективным. В этой комнате такая чудесная прохлада, а звуки гавота из зала тоже отлично успокаивают.

Маргерит продолжала легкомысленно болтать, пока сэр Эндрю ломал голову над тем, как ему побыстрее извлечь клочок бумаги из изящной ручки собеседницы. В его мозгу инстинктивно мелькали тревожные мысли; внезапно он вспомнил о национальности Маргерит и об ужасной истории с маркизом де Сен-Сиром, которую в Англии никто не принимал всерьез из чувства всеобщего уважения к сэру Перси и его супруге.

— Вы все еще мечтаете? — смеясь, продолжала Маргерит. — Должна заметить, сэр Эндрю, что вы не слишком галантны, и что, как я теперь припоминаю, вы казались скорее испуганным, чем обрадованным, когда увидели меня здесь. Начинаю думать, что не забота о моем здоровье и не средство, которому научила вас бабушка, побудили вас сжечь этот клочок бумаги… Должно быть, вы стремились поскорее уничтожить последнее жестокое послание вашей возлюбленной. Признавайтесь, — добавила она, шутливым жестом подняв вверх листок, — было это ее последнее conge [66] с призывом расстаться друзьями?

— Что бы это ни было, леди Блейкни, — ответил сэр Эндрю, начиная постепенно обретать самообладание, — записка принадлежит мне, и…

Не заботясь о том, что его поступок может выглядеть неучтивым по отношению к даме, молодой человек попытался выхватить записку, но мысли и действия Маргерит под прессом внутреннего напряжения оказались более быстрыми и уверенными. Высокая и сильная, она отскочила назад, толкнув маленький шератоновский [67] столик, который с грохотом упал вместе со стоявшим на нем массивным канделябром.

Маргерит издала вопль ужаса.

— Свечи, сэр Эндрю! Скорей!

Вреда оказалось немного: две свечи погасли при падении канделябра, другие всего лишь испачкали жиром дорогой ковер, и лишь одна подожгла бумажный колпачок. Сэр Эндрю быстро и ловко потушил пламя и вернул канделябр на стол, но это заняло у него несколько секунд, в которых нуждалась Маргерит, чтобы прочитать записку — полдюжины слов, написанных тем же искаженным почерком, который она видела раньше, и завершающихся той же эмблемой — похожим на звезду цветком, изображенным красными чернилами.

Когда сэр Эндрю вновь взглянул на нее, он увидел на ее лице лишь облегчение по поводу счастливого завершения досадного инцидента; записка уже была брошена на пол. Молодой человек подобрал ее с явным облегчением.

— Вам должно быть стыдно, сэр Эндрю, — продолжала Маргерит, шутливо качая головой, — терзать сердце какой-то впечатлительной герцогини, добиваясь симпатии малышки Сюзанны. Очевидно, вам помог сам Купидон, рискуя спалить все министерство иностранных дел, с целью заставить меня уронить любовную записку, прежде чем ее осквернит мой нескромный взгляд. Только подумать, что минутой позже я могла бы узнать секреты заблудшей герцогини!

— Надеюсь, вы извините меня, леди Блейкни, — промолвил сэр Эндрю, к которому вернулось спокойствие, — если я вернусь к прерванному вами интересному занятию?

— Разумеется, сэр Эндрю! Я больше не рискну стать на пути бога любви! Как бы он не подверг меня какому-нибудь страшному наказанию за мою дерзость. Так что жгите на здоровье ваш залог любви.

Свернув бумажку в трубочку, сэр Эндрю вновь поднес ее к пламени свечи, сразу же охватившему ее. Он был так поглощен своим разрушительным занятием, что не заметил странной улыбки своей прелестной vis-a-vis [68], в противном случае выражение облегчения исчезло бы с его лица. Молодой человек наблюдал, как роковая бумажка извивалась в пламени. Когда последний кусочек упал на пол, он наступил ногой на пепел.

— А теперь, сэр Эндрю, — продолжала Маргерит Блейкни с присущим ей очаровательным легкомыслием, — не рискнете ли вы вызвать ревность вашей дамы, попросив меня станцевать с вами менуэт?

Глава тринадцатая

Или — или

Несколько слов, которые Маргерит Блейкни умудрилась прочитать на наполовину сморщившемся клочке бумаги, казались ей принадлежащими самой судьбе. «Отправляюсь завтра сам… " Это ей удалось прочитать отчетливо, затем дым от свечи заслонил следующие слова, но заключительная фраза стояла перед ее внутренним взором, словно написанная огненными буквами. «Если хотите снова поговорить со мной, я буду в столовой ровно в час ночи». Послание было подписано поспешно нацарапанной эмблемой — маленьким красным цветком, ставшим ей таким знакомым.

Ровно в час ночи! Сейчас было без нескольких минут одиннадцать, в зале танцевали заключительный менуэт, и сэр Эндрю Ффаулкс и леди Блейкни возглавляли пары, кружащиеся в причудливых фигурах.

Без нескольких минут одиннадцать! Стрелки стоящих на бронзовой консоли красивых часов в стиле Людовика XV [69], казалось, двигаются с бешеной скоростью. Еще два часа — и ее судьба вместе с судьбой Армана будет решена. За два часа она должна решить, сохранить ли ей при себе столь хитро приобретенные сведения и предоставить брата его судьбе или же коварно предать отважного человека, который посвятил жизнь служению своим ближним, кто был благороден, щедр и к тому же ни о чем не подозревал. Об этом было страшно даже подумать. Но Арман тоже был храбр и благороден. Он тоже ни о чем не подозревал. Арман любил ее, он охотно доверил бы ей свою жизнь, а теперь она колебалась, когда могла спасти его от смерти. Маргерит казалось, что доброе и мягкое лицо брата с упреком смотрит на нее. «Ты могла спасти меня, Марго, — словно говорил он ей, — но предпочла мне постороннего, которого ты не знала и никогда не видела, допустив, чтобы меня отправили на гильотину!»

Все эти противоречивые мысли роились в голове Маргерит, пока она с улыбкой на устах скользила в менуэте. Молодая женщина подметила, что ей удалось полностью рассеять опасения сэра Эндрю. Ее поведение было безупречным — в эти минуты она была лучшей актрисой, чем на подмостках «Комеди Франсез», но тогда от ее актерских способностей не зависела жизнь Армана.

Маргерит была слишком умна, чтобы переигрывать, и больше не упоминала предполагаемое billet doux [70], доставившее сэру Эндрю Ффаулксу мучительные пять минут. Наблюдая, как его беспокойство исчезает от ее лучезарной улыбки, она вскоре поняла, что какие бы сомнения ни мелькали в его уме, ей удалось к последним тактам менуэта полностью их рассеять. Сэр Эндрю так и не почувствовал, в каком напряжении пребывала молодая женщина, каких усилий ей стоило поддерживать банальную беседу.

Когда менуэт закончился, Маргерит попросила сэра Эндрю пройти с ней в соседнюю комнату.

— Я обещала спуститься поужинать с его королевским высочеством, — промолвила она, — но прежде чем мы расстанемся, скажите: я прощена?

— Прощены?

— Да! Признайтесь, я ведь вас напугала… Но помните, что я не англичанка и не смотрю на обмен billet doux как на преступление, поэтому могу поклясться, что ни о чем не расскажу малышке Сюзанне. А теперь скажите, придете ли вы на мой прием на воде в среду?

— Не уверен, леди Блейкни, — уклончиво ответил сэр Эндрю. — Может быть, мне завтра придется уехать из Лондона.

— На вашем месте я бы этого не делала, — серьезно сказала Маргерит, но, заметив беспокойное выражение, вновь появившееся в его глазах, весело добавила: — Никто не бросает мяч лучше вас, сэр Эндрю, поэтому нам будет недоставать вас на площадке для игры в шары.

Он проводил ее в комнату, где его королевское высочество ожидал прекрасную леди Блейкни.

— Мадам, нас ждет ужин, — заявил принц, предлагая руку Маргерит, — и я полон надежд. Фортуна упорно хмурилась на меня во время карточной игры, так что я рассчитываю на улыбку богини красоты.

— Вашему высочеству не повезло в картах? — спросила Маргерит, беря под руку принца.

— Еще как не повезло! Блейкни недостаточно быть самым богатым подданным моего отца — ему еще нужно постоянно выигрывать! Кстати, где он? Клянусь, мадам, жизнь превратится в пустыню без ваших улыбок и его острот.

Глава четырнадцатая

Ровно в час

Ужин прошел весело. Все присутствующие утверждали, что никогда леди Блейкни не была более восхитительной, а сэр Перси — более забавным.

Его королевское высочество хохотал до слез, слушая глупые, но смешные шутки Блейкни. Его дурацкое четверостишие «Тебя мы ищем тут и там… " исполнили на мотив «Веселые британцы, эй!» с аккомпанементом бокалов, громко стучащих по столу. Кроме того, у лорда Гренвилла был отличный повар — по утверждению шутников, потомок французских аристократов, который, лишившись состояния, решил искать счастья на cuisine [71] министерства иностранных дел.

Маргерит Блейкни сверкала неподражаемым блеском, и ни одна душа в переполненной комнате не догадалась об изматывающей борьбе, происходившей в ее сердце.

Часы продолжали немилосердно тикать. Уже миновала полночь, и даже принц Уэльский подумывал о том, чтобы встать из-за стола. Следующие полчаса должны были решить судьбу двух храбрых людей — любимого брата Маргерит и неизвестного героя.

В течение последнего часа Маргерит старалась избегать Шовлена, зная, что его лисьи глазки сразу же напугают ее и заставят принять решение в пользу Армана. Пока она не видела его, в сердце молодой женщины еще теплилась надежда, что случится какое-нибудь грандиозное событие, которое снимет с ее слабых плеч ужасную ношу ответственности, вынуждающей сделать жестокий выбор.

Но часы продолжали отсчитывать минуту за минутой, тикая с унылой монотонностью, заставляющей отзываться каждый нерв.

После ужина возобновились танцы. Его королевское высочество отбыл, за ним начали понемногу расходиться старшие гости, но молодежь была неутомима и начала танцевать очередной гавот, заполнивший следующую четверть часа.

Маргерит не испытывала желания танцевать — существовал предел даже ее удивительному самоконтролю. Сопровождаемая лордом Фэнкортом, одним из членов кабинета министров, она вернулась во все еще пустовавший маленький будуар. Маргерит знала, что Шовлен притаился где-нибудь, ожидая ее, чтобы воспользоваться возможностью для tete-a-tete. Во время предшествовавшего ужину менуэта ее глаза встретились с его проницательным взглядом, и она поняла, что опытный дипломат догадался о выполнении порученного ей задания.

Такова была воля судьбы, которой не могла противиться Маргерит. Арман должен быть спасен любой ценой, ибо он был ей не только братом, но отцом, матерью и другом, с тех пор как она маленьким ребенком лишилась своих родителей. Мысль о том, что Арман умрет на гильотине смертью предателя, наполняла ее сердце невыразимым ужасом. Этого никогда не должно произойти. Что же касается неизвестного героя, будь что будет. Любой ценой Маргерит нужно вырвать брата из рук безжалостного врага, а Алый Пимпернель пускай выпутывается, как знает!

Маргерит надеялась, что дерзкий искатель приключений, в течение многих месяцев обводивший вокруг пальца целую армию шпионов, сможет как-нибудь перехитрить Шовлена и остаться целым и невредимым.

Молодая женщина думала обо всем этом, одновременно внимая остроумным замечаниям министра, который радовался, найдя в леди Блейкни отличного слушателя. Внезапно она увидела лисью мордочку Шовлена, просунувшуюся сквозь занавесы дверного проема.

— Лорд Фэнкорт, — обратилась к министру Маргерит, — не окажете ли вы мне услугу?

— Я полностью в распоряжении вашей милости, — галантно ответил он.

— Не посмотрите ли вы, находится ли еще мой муж в карточной комнате? Если он там, скажите ему, что я устала и хотела бы поскорее поехать домой.

Просьба красивой женщины была законом для всех мужчин, не исключая членов кабинета министров. Лорд Фэнкорт был готов повиноваться.

— Мне не хотелось бы оставлять вашу милость одну, — заметил он.

— Не бойтесь — здесь я в полной безопасности, но я в самом деле устала. Вы же знаете, сэр Перси поедет назад в Ричмонд, и нам не добраться туда до рассвета.

Лорд Фэнкорт послушно удалился.

Как только он ушел, Шовлен тут же скользнул в будуар и остановился перед Маргерит, спокойный и бесстрастный.

— У вас есть новости для меня? — осведомился он.

На плечи Маргерит, казалось, внезапно опустилась ледяная мантия; хотя ее щеки пылали, все тело сковал холод. О, Арман, узнаешь ли ты когда-нибудь, какую страшную жертву принесла ради тебя любящая сестра?

— Ничего важного, — ответила она, глядя перед собой, — но это может оказаться ключом к тайне. Я застала в этой комнате сэра Эндрю Ффаулкса, сжигающего клочок бумаги в пламени свечи. Мне удалось — неважно, как, — подержать этот клочок между пальцев в течение двух минут и бросить на него взгляд буквально на десять секунд.

— Вам хватило времени ознакомиться с его содержимым? — спросил Шовлен. Маргерит кивнула и продолжала тем же лишенным эмоций голосом:

— Внизу стояла та же эмблема маленького красного цветка. Сверху я смогла прочитать две строки — все остальное почернело и сморщилось от огня.

— И что же было в этих двух строках?

Маргерит внезапно ощутила спазм в горле. Она почувствовала, что не в силах произнести слова, которые могут послать отважного человека на смерть.

— Удачно, что бумажка не сгорела целиком, — с иронией добавил Шовлен. — Это могло бы весьма скверно отразиться на Армане Сен-Жюсте. Так что же содержалось в двух строках, гражданка?

— В первой говорилось: «Отправляюсь завтра сам», — тихо отозвалась Маргерит. — Во второй: «Если хотите снова поговорить со мной, я буду в столовой ровно в час ночи».

Шовлен бросил взгляд на часы над каминной доской.

— Тогда у меня еще много времени, — спокойно заметил он.

— Что вы намерены делать? — спросила Маргерит.

Она была белой, словно статуя, руки сковал ледяной холод, напряженное сердцебиение гулко отдавалось в висках. Какая жестокость! Что она сделала, чтобы заслужить все это? Был ли ее выбор постыдным или возвышенным деянием? Только ангел, пишущий в золотой книге, мог дать на это ответ.

— Что вы намерены делать? — машинально повторила Маргерит.

— В настоящее время ничего. А потом — в зависимости от обстоятельств.

— От каких именно?

— От того, кого я обнаружу в комнате для ужина ровно в час.

— Разумеется, Алого Пимпернеля. Но вы же не знаете его.

— Нет. Но вскоре узнаю.

— Сэр Эндрю мог предупредить его.

— Не думаю. Когда вы расстались с ним после менуэта, он наблюдал за вами с таким выражением, которое сразу дало мне понять, что между вами что-то произошло. Естественно, я, примерно, догадался, что именно, и потому занял молодого джентльмена долгой и интересной беседой — мы обсуждали успех в Лондоне оперы герра Глюка до тех пор, пока какая-то дама не потребовала, чтобы он проводил ее к ужину.

— А потом?

— Я не терял его из виду во время ужина. Когда мы снова поднялись наверх, леди Портарлс затеяла с ним разговор о хорошенькой мадемуазель Сюзанне де Турней. Я знал, что он не двинется с места, пока леди Портарлс не исчерпает эту тему, на что потребуется, по крайней мере, еще четверть часа, а теперь уже без пяти час.

Подойдя к двери, Шовлен отодвинул занавес и указал Маргерит на стоящего поодаль сэра Эндрю Ффаулкса, беседующего с леди Портарлс.

— Думаю, — промолвил он с торжествующей улыбкой, — что я смело могу рассчитывать найти интересующее меня лицо в столовой.

— Он может быть там не один.

— Как только пробьет час, один из моих людей будет следить за каждым присутствующим там. Если один, возможно, двое или даже трое из них отправятся завтра во Францию, значит кто-то из этих людей и есть Алый Пимпернель.

— Ну, и тогда?..

— Я тоже, мадам, еду завтра во Францию. В бумагах, найденных в Дувре у сэра Эндрю Ффаулкса, упоминаются окрестности Кале, хорошо известная мне таверна «Серая кошка» и находящаяся где-то в уединенном месте на берегу хижина папаши Бланшара, которую мне придется отыскать. В этих местах прячутся граф де Турней и другие изменники, ожидая встречи с эмиссарами таинственного англичанина. Но на сей раз он, как будто, решил не посылать эмиссаров, а действовать самолично, судя по словам: «Отправляюсь завтра сам». Таким образом, один из тех, кого я застану в комнате для ужина, поедет в Кале, а я буду следить за ним до тех пор, пока он не приведет меня к беглым аристократам, ожидающим его. Этот человек, дорогая мадам, и есть тот, кого я ищу уже почти год, чьи хитрость и энергия превзошли мои, заставив меня, повидавшего за свою жизнь немало трюков, изумляться ловкости и дерзости таинственного и неуловимого Алого Пимпернеля!

— А Арман? — взмолилась Маргерит.

— Разве я когда-нибудь нарушал слово? Обещаю вам, что в тот день, когда Алый Пимпернель и я отправимся во Францию, я пошлю вам со специальным курьером неосторожное письмо вашего брата. Более того, даю вам слово от имени франции, что в тот день, когда я поймаю этого англичанина, причиняющего столько хлопот, Сен-Жюст будет находиться в Англии, в объятиях своей очаровательной сестры.

Бросив еще один взгляд на часы, Шовлен с изысканным поклоном выскользнул из комнаты.

Маргерит казалось, что сквозь звуки музыки, танцев и смеха она слышит кошачьи шаги Шовлена, идущего через просторные приемные, спускающегося по массивной лестнице и открывающего дверь столовой. Судьба заставила ее ради спасения горячо любимого брата совершить низкий и ужасный поступок. Бессильно откинувшись в кресле, она все еще видела перед глазами лицо безжалостного врага.

Когда Шовлен вошел в столовую, она казалась абсолютно пустой и выглядевшей жалко и заброшенно, как дамское платье после бала.

На столе громоздились полупустые бокалы, валялись смятые салфетки, стулья группами по два и по три стояли обращенными друг к другу, напоминая сиденья беседующих между собой невидимых духов. Два придвинутые очень близко стула в дальнем конце комнаты свидетельствовали о недавнем флирте за шампанским и холодным пирогом из дичи, три или четыре — об оживленном обсуждении свежих скандалов, несколько стоящих в ряд напоминали чопорных и ворчливых старомодных вдовцов. Одиночные стулья у стола, несомненно, занимали гурманы, сосредоточившиеся на recherche [72] блюдах, а перевернутые стулья на полу подтверждали наличие в погребах лорда Гренвилла достаточного количества вина.

Все это являлось как бы призрачным отражением блистательного собрания наверху, — скучной и бесцветной картиной, нарисованной мелом на сером картоне. Яркие шелковые изысканных платья и шитые золотом камзолы больше не заполняли авансцену, и лишь свечи сонно мерцали в канделябрах.

Улыбаясь и потирая длинные худые руки, Шовлен окинул взглядом пустую столовую, откуда удалились даже лакеи, чтобы присоединиться к своим товарищам в холле внизу. В тускло освещенной комнате царила тишина; звуки гавота, разговоры и смех, шум случайной кареты на улице долетали в этот замок Спящей Красавицы, подобно еле слышному бормотанию привидений.

Все казалось таким тихим и мирным, что даже прозорливый наблюдатель не догадался бы, что в этот момент пустая столовая служит западней для самого дерзкого и хитрого заговорщика, какой когда-либо существовал в эти беспокойные времена.

Задумавшись, Шовлен попытался заглянуть в ближайшее будущее. Как должен выглядеть человек, которого он и вожди революции поклялись отправить на гильотину? Все в нем было крайне таинственным: его личность, которую он столь искусно скрывал, власть над несколькими английскими джентльменами, казалось, слепо и восторженно повиновавшимися каждому его приказу, а главное, невероятные смелость и дерзость, позволявшие ему побеждать своих врагов в самых стенах Парижа.

Неудивительно, что во Франции sobriquet [73] загадочного англичанина возбуждала в людях суеверную дрожь. Сам Шовлен, оглядывая комнату, где вскоре должен был появиться неведомый герой, чувствовал, как по его спине бегают мурашки.

Но его план был безупречен. Он не сомневался, что Алого Пимпернеля не могли предупредить, и что Маргерит Блейкни не солгала ему. А если она все же попыталась его обмануть (при этом в светлых глазах Шовлена появилось выражение жестокости, которое привело бы Маргерит в ужас), то Арману Сен-Жюсту не избежать высшей меры наказания.

Но нет — конечно, она не обманывала его.

К счастью, столовая была пуста. Это облегчало задачу Шовлена на тот момент, когда ничего не подозревающий Алый Пимпернель войдет в комнату.

Однако, когда хитроумный агент французского правительства с удовлетворенной улыбкой обозревал пустую столовую, он услышал мирное и ровное дыхание одного их гостей лорда Гренвилла, который, очевидно, сытно поужинав, наслаждался спокойным сном вдали от шума бала наверху.

Оглядевшись снова, Шовлен заметил развалившегося на диване в темном углу с закрытыми глазами и открытым ртом разодетого в пух и прах супруга умнейшей женщины Европы. 1

Шовлен смотрел на него, крепко спящего в полном мире с самим собой и всем окружающим, и на мгновение его суровые черты смягчила жалостливая улыбка.

Безусловно, спящий не повредит западне, расставленной для поимки Алого Пимпернеля. Следуя примеру сэра Перси Блейкни, Шовлен растянулся в углу другого дивана, закрыл глаза, открыл рот и, спокойно дыша, стал ждать.

Глава пятнадцатая

Сомнение

Маргерит Блейкни наблюдала за худощавой, облаченной в черное фигурой Шовлена, когда он пробирался через танцевальный зал. Теперь, хотя ее нервы были напряжены до предела, ей оставалось только ждать.

Неподвижно сидя в маленьком, все еще пустом будуаре, она смотрела сквозь дверной проем на танцующие пары, не замечая их и не слыша музыки, испытывая лишь чувство тревожного томительного ожидания.

Перед ее внутренним взором мелькало то, что, должно быть, в этот момент происходит внизу. Полупустая столовая, роковое время — час ночи, Шовлен не отрывает взгляда от двери, и вот, наконец, появляется Алый Пимпернель, загадочный предводитель, ставший для Маргерит почти нереальным, такой таинственностью он окружал свою личность.

Ей хотелось в этот момент также находиться в столовой, видеть, как он входит туда. Она не сомневалась, что женская интуиция тут же позволила бы ей разглядеть в лице незнакомца, кто бы он ни был, могучую индивидуальность, присущую герою — смелому, высоко парящему орлу, чьи мощные крылья запутались в ловушке, расставленные хорьком.

С печалью думала Маргерит об иронии судьбы, позволившей бесстрашному льву попасть в зубы крысы. Ах, если бы только от этого не зависела жизнь Армана!..

— Очевидно, ваша милость считает меня крайне нерадивым, — внезапно послышался чей-то голос рядом с ней. — Мне стоило большого труда передать ваше сообщение, так как я сначала нигде не мог разыскать Блейкни…

Маргерит начисто забыла о своем муже и переданном ему сообщении от нее; его имя, произнесенное лордом Фэнкортом, казалось ей чужим и незнакомым. Последние пять минут она была полностью погружена в воспоминания о прежней жизни на улице Ришелье, с Арманом, всегда любившим и защищавшим сестру, оберегавшим ее от интриг, которыми в те дни был полон Париж.

— В конце концов, я его нашел, — продолжал лорд Фэнкорт. — Он сказал, что сразу же велит подавать лошадей.

— Значит, — рассеянно переспросила Маргерит, — вы нашли моего мужа и передали ему мою просьбу?

— Да, он спал в столовой так крепко, что я не сразу смог его разбудить.

— Благодарю вас, — машинально произнесла Маргерит, изо всех сил пытаясь контролировать свои мысли.

— Ваша милость удостоит меня контрданса [74], пока подают карету? — спросил лорд Фэнкорт.

— Простите меня, милорд, но я устала, а в танцевальном зале страшная духота.

— В оранжерее прохладно; позвольте, я отведу вас туда и дам вам что-нибудь выпить. Вы выглядите больной, леди Блейкни.

— Я просто очень устала, — ответила Маргерит, позволив лорду Фэнкорту отвести ее в оранжерею, где неяркий свет и обилие зелени, действительно, создавали прохладу. Он придвинул ей стул, на который она опустилась. Долгое ожидание становилось невыносимым. Почему Шовлен до сих пор не вернулся и не сообщил ей о результате своих наблюдений?

Едва слушая, что говорит внимательный лорд Фэнкорт, она внезапно ошарашила его вопросом:

— Лорд Фэнкорт, вы не заметили, кто находился в столовой, кроме сэра Перси Блейкни?

— Только агент французского правительства, мсье Шовлен, точно так же спящий в другом углу, — ответил он. — А почему это интересует вашу милость?

— Право, не знаю… А вы заметили, сколько было времени, когда вы там находились?

— Должно быть, пять или десять минут второго… Интересно, о чем думает ваша милость? — добавил он, ибо мысли леди, казалось, блуждали где-то далеко, и она явно не была склонна слушать его высокоинтеллектуальные речи.

Однако в действительности мысли Маргерит блуждали всего лишь этажом ниже, в столовой, где Шовлен все еще сидел на страже. Неужели ему не удалось добиться своего? На миг у нее мелькнула надежда, что сэр Эндрю предупредил Алого Пимпернеля, и птичка не попадет в западню Шовлена, но эта надежда тут же уступила место страху. Если Шовлен потерпел неудачу, что будет с Арманом?

Лорд Фэнкорт оставил попытки завязать разговор, убедившись, что его не слушают. Он искал возможности ускользнуть, ибо сидеть напротив леди, тем более красивой, которая явно игнорирует все попытки развлечь ее, занятие малопривлекательное даже для члена кабинета министров.

— Может быть, мне узнать, готова ли карета вашей милости? — спросил он наконец.

— О, благодарю вас… Если вы будете так любезны… Боюсь, что я составляю плохую компанию, но я безумно устала… и, возможно, мне лучше побыть одной.

Маргерит не терпелось избавиться от него, так как она надеялась, что Шовлен, подобно лисице, на которую он походит, рыщет вокруг, ожидая, пока она останется в одиночестве.

Но лорд Фэнкорт ушел, а Шовлен все еще не появлялся. Что же произошло? Маргерит чувствовала, что судьба Армана висит на волоске. Теперь она панически боялась, что дипломат потерпел неудачу, таинственный Алый Пимпернель вновь оказался неуловимым, а ей нечего рассчитывать ни на жалость, ни на милосердие Шовлена.

Французский посланник заявил ей свое «или — или», ничто иное не удовлетворит его. Злобный характер Шовлена побудит его считать, что она намеренно ввела его в заблуждение, и, упустив орла в очередной раз, он удовлетворит свою мстительность более легкой добычей — Арманом!

Маргерит сделала все, что могла, для спасения брата. Неужели все напрасно? Она не в силах более сидеть здесь и ждать — лучше уж сразу услышать даже самое худшее. Пусть бы Шовлен явился поскорее излить на нее свой гнев и свои насмешки.

Вскоре пришел лорд Гренвилл сообщить, что карета готова, и сэр Перси уже ожидает ее с вожжами в руках. Простившись с хозяином, Маргерит направилась к выходу. Когда она шла по комнатам, друзья останавливали ее, чтобы обменяться любезным au revoir [75].

Внизу, на лестничной площадке, солидное количество галантных джентльменов также намеревалось проститься с королевой красоты и моды. Снаружи, под массивным портиком, великолепные гнедые сэра Перси нетерпеливо рыли копытами землю.

Начав спускаться, Маргерит внезапно увидела Шовлена, который поднимался ей навстречу, потирая худые руки. На его подвижной физиономии застыло странное выражение — наполовину насмешливое, наполовину озадаченное; в проницательном взгляде, устремленном на Маргерит, светилась ирония.

— Мсье Шовлен, — попросила она, когда он остановился, отвешивая ей поклон, — моя карета ждет внизу; не могли бы вы проводить меня?

Как всегда галантный, Шовлен предложил ей руку и повел вниз. Толпа была большая, многие гости министра уезжали, другие, склонившись на перила, наблюдали за спускавшимися по лестнице.

— Шовлен, — не выдержала Маргерит, — я должна знать, что произошло.

— Что произошло, мадам? — переспросил он с притворным удивлением. — Где? Когда?

— Вы мучите меня, Шовлен. Я помогла вам, так что имею право знать. Что случилось в столовой ровно в час ночи?

Она говорила шепотом, полагая, что в шуме толпы на ее слова не обратит внимание никто, кроме собеседника.

— Там царили мир и покой, мадам. Я спал на одном диване, а сэр Перси Блейкни — на другом.

— И никто не заходил в комнату?

— Никто.

— Значит, вы и я потерпели неудачу?

— Возможно.

— А как же Арман? — взмолилась она.

— Шансы Армана Сен-Жюста висят на волоске. Молите небо, дорогая мадам, чтобы этот волосок не оборвался.

— Шовлен, я ведь искренне хотела вам помочь…

— Я помню свое обещание, — спокойно ответил он. — В тот день, когда Алый Пимпернель и я встретимся на французской земле, Сен-Жюст будет в объятиях своей очаровательной сестры.

— И следовательно, на моих руках окажется кровь храброго человека, — содрогнувшись, сказала Маргерит.

— Или его, или вашего брата. В настоящий момент вы, как и я, должны надеяться, что загадочный Алый Пимпернель сегодня отправится в Кале.

— Я надеюсь только на одно, гражданин.

— На что же?

— На то, что Сатана, ваш хозяин, потребует вас к себе еще до восхода солнца.

— Вы льстите мне, гражданка.

Маргерит пыталась проникнуть в мысли, таящиеся за непроницаемой маской в виде лисьей мордочки. Но Шовлен оставался вежливым, саркастичным и таинственным, ничем не дав понять измученной женщине, следует ли ей бояться или надеяться.

Внизу, на площадке, ее снова окружила толпа. Леди Блейкни никогда не покидала чей бы то ни было дом без эскорта мужчин, слетевшихся на ее красоту, словно мотыльки на свет. Но прежде чем отвернуться от Шовлена, она трогательным детским жестом протянула ему миниатюрную ручку.

— Дайте мне хоть немного надежды, мой маленький Шовлен, — взмолилась молодая женщина.

С безупречной галантностью он склонился над ее рукой, казавшейся такой хрупкой в черной кружевной перчатке, и поцеловал кончики розовых пальцев.

— Молите небо, чтобы волосок не оборвался, — повторил Шовлен со своей загадочной улыбкой.

И, шагнув в сторону, он позволил мотылькам подлететь поближе к пламени свечи — толпе jeunesse doree [76] жадно ловить взглядом каждое движение леди Блейкни, скрыв свою хитрую лисью физиономию из поля ее зрения.

Глава шестнадцатая

Ричмонд

Несколькими минутами позже Маргерит сидела, закутавшись в меха, рядом с сэром Перси Блейкни, на козлах его великолепной кареты, а четверка гнедых лошадей барабанила копытами по тихой улице.

Ночь была теплой, несмотря на легкий бриз, обвевающий пылающие щеки Маргерит.

Скоро лондонские дома остались позади, и сэр Перси, переехав старый Хэммерсмитский мост, направил лошадей в сторону Ричмонда.

Река извивалась серебристой лентой при свете луны. Деревья отбрасывали на дорогу длинные темные тени. Лошади мчались, сломя голову, лишь слегка придерживаемые сильными и ловкими руками сэра Перси.

Эти ночные поездки после лондонских балов и ужинов служили для Маргерит неиссякаемым источником удовольствия, и она была признательна мужу за его эксцентричность, побуждавшую отвозить ее ночью в их красивый дом у реки, а не оставаться в душном Лондоне. Сэр Перси любил править лошадьми на пустынных, залитых лунным светом дорогах, а Маргерит нравилось сидеть на козлах, подставляя лицо прохладе английской осенней ночи после удушливой атмосферы бала. Поездка была недолгой — она занимала менее часа, когда лошади были отдохнувшими, и сэр Перси отпускал поводья.

Этой ночью в его пальцы как будто вселился сам дьявол, и карета, словно птица, летела вдоль реки. Как обычно, сэр Перси не говорил с женой, а молча смотрел перед собой; поводья, казалось, свободно болтались в его тонких белых руках. Маргерит один-два раза пытливо смотрела на мужа, видя его красивый профиль, высокий лоб и один глаз под тяжелым веком.

Лицо сэра Перси, освещенное луной, выглядело необычайно серьезным, напомнив Маргерит о тех счастливых днях, когда он ухаживал за ней, еще не превратившись в ничтожного фата, проводящего жизнь в столовых и за картами.

Но теперь, не видя выражения его ленивых голубых глаз, она замечала лишь твердые и мужественные очертания лба и подбородка, властную линию рта. Следовало признать, что природа щедро одарила сэра Перси. Причиной его недостатков, очевидно, служило невнимание со стороны полубезумной матери и убитого горем отца, с детства дававшее свои печальные плоды.

Маргерит внезапно ощутила горячее сочувствие к мужу. Перенесенный ею только что жестокий кризис побуждал ее снисходительно относиться к недостаткам других.

Теперь Маргерит понимала, что человеческое существо часто оказывается бессильным перед безжалостной судьбой. Если бы кто-нибудь еще неделю назад сказал ей, что ее вынудят шпионить за друзьями, предать отважного и ни о чем не подозревающего человека в руки беспощадного врага, она бы с презрением рассмеялась над подобной идеей.

Все же Маргерит совершила это, и, возможно, кровь Алого Пимпернеля окажется у нее на руках, как и два года назад кровь маркиза де Сен-Сира в результате ее неосторожных слов. Правда, в том случае она не несла моральной ответственности, ибо не намеревалась причинить вреда, — всему виной было вмешательство судьбы. Зато на сей раз она вполне сознательно совершила низкое деяние по причине, которую многие моралисты едва ли сочли бы оправданием.

И теперь, чувствуя рядом сильную руку мужа, Маргерит понимала, что знай он о ее недавнем поступке, его презрение к ней возросло бы в несколько раз. Люди склонны к поверхностным и немилосердным суждениям друг о друге. Она презирала мужа за глупость и вульгарность, за пристрастие к не требующим интеллекта развлечениям, а он, несомненно, презирал бы ее куда сильнее за то, что у нее не хватило сил пожертвовать братом, повинуясь голосу совести.

Погруженная в свои мысли, Маргерит сочла этот час, проведенный в ночной прохладе, чересчур кратким и ощутила разочарование, когда лошади свернули в ворота ее теперешнего жилища.

Дом сэра Перси Блейкни, обращенный фасадом к реке, напоминал по размерам дворец, расположенный в центре обширного парка. Старые кирпичные стены времен Тюдоров [77], зеленая лужайка со старинными солнечными часами выглядели необычайно живописно. Вековые деревья с уже начинающими желтеть листьями отбрасывали на землю прохладные тени, придавая поэтичный облик освещенному луной саду.

Сэр Перси с удивительной точностью остановил четверку гнедых прямо у портала в елизаветинском [78] стиле. Несмотря на поздний час, целая армия грумов выросла, словно из-под земли, стоя на почтительном расстоянии от кареты.

Сэр Перси спрыгнул вниз и помог спуститься Маргерит. Задержавшись снаружи, пока он давал распоряжения слугам, она, пройдя вдоль дома, шагнула на лужайку, мечтательно глядя на залитый серебристым сиянием пейзаж. В сравнении с терзающими ее бурными эмоциями, природа казалась необычайно спокойной. Маргерит слышала мягкое журчание реки и призрачные звуки падающих листьев, топот копыт лошадей, упиравшихся, когда их уводили в расположенные поодаль конюшни, и шаги возвращавшихся в дом слуг. В двух апартаментах по краям здания, как раз над просторными гостиными, все еще горел свет; эти комнаты, принадлежащие ей и ее мужу, были отделены друг от друга так же, как их жизни. Маргерит невольно вздохнула — в этот момент она и сама не могла бы объяснить, почему.

Молодая женщина страдала от душевной боли — ей было мучительно жаль саму себя. Несмотря на окружающие ее комфорт и роскошь, она никогда не чувствовала себя такой одинокой. Еще раз вздохнув, Маргерит повернулась от реки к дому, думая, сможет ли она после такой ночи хоть ненадолго заснуть и обрести покой.

Внезапно, прежде чем Маргерит дошла до террасы, она услышала твердые шаги по хрустящему гравию, и в следующий момент из тени появилась фигура ее мужа, который тоже забрел на лужайку у реки. На его плечи все еще была наброшена тяжелая накидка для верховой езды со множеством воротников и отворотов, введенных в моду им самим; руки он по привычке держал в глубоких карманах атласных штанов; нарядный кремовый костюм с дорогим кружевным жабо казался странно призрачным на темном фоне дома.

Сэр Перси, очевидно, не заметил жену, ибо после небольшой паузы он зашагал к дому.

— Сэр Перси!

Блейкни уже шагнул на нижнюю ступеньку террасы, но услышав голос жены, остановился, устремив взгляд в тень, откуда она позвала его.

Маргерит появилась в лунном свете, и увидев ее, сэр Перси произнес с безупречной галантностью, которой всегда придерживался в разговоре с супругой:

— К вашим услугам, мадам!

Однако его нога оставалась на ступеньке, а вся его поза свидетельствовала о том, что он намерен идти в дом и не расположен к ночной беседе.

— Ночной воздух так свеж, — продолжала Маргерит, — а сад при лунном свете кажется таким поэтичным! Вы не останетесь здесь ненадолго со мной? Или мое общество столь нестерпимо для вас, что вы спешите избавиться от него?

— Совсем наоборот, мадам, — Спокойно возразил сэр Перси. — Уверен, что ночной сад покажется вам куда более поэтичным без моей компании, поэтому я спешу удалить досадное для вашей милости препятствие.

Он снова повернулся, чтобы уйти.

— Вы неправы, сэр Перси, — поспешно промолвила Маргерит, шагнув к нему. — Вспомните, что отчуждение, к сожалению, возникшее между нами, произошло не по моей вине.

— Простите, мадам, — холодно произнес он, — но у меня всегда была коротка память.

Сэр Перси смотрел в глаза жене с ленивым безразличием, ставшим его второй натурой. Взгляд Маргерит смягчился, когда она подошла к ступеням террасы.

— Коротка память? Должно быть, это с вами только последние месяцы, сэр Перси! Впервые вы видели меня в Париже, по пути на Восток, три или четыре года назад и всего один час, но когда вы вернулись, спустя два года, вы меня не забыли.

Маргерит выглядела божественно прекрасной, стоя в лунном свете в сверкающем золотым шитьем платье и с меховой накидкой на плечах, устремив на мужа взгляд своих детских голубых глаз.

Сэр Перси несколько секунд стоял неподвижно, вцепившись рукой в каменную балюстраду террасы.

— Надеюсь, мадам, — холодно сказал он, — вам понадобилось мое присутствие не для сентиментальных воспоминаний?

Его тон и поза не давали надежды на взаимопонимание. Женская гордость требовала от Маргерит ответить холодностью на холодность, пройти мимо мужа, кратко кивнув и не сказав более ни слова. Однако инстинкт, внушающий красивой женщине сознание своего могущества, с помощью которого она в состоянии поставить на колени мужчину, не обращающего на нее внимание, побудил ее остаться. Маргерит протянула мужу руку.

— Почему бы и нет, сэр Перси? Настоящее не так уж радостно, чтобы не желать хоть ненадолго вернуться в прошлое.

Взяв протянутую ему руку, сэр Перси церемонно поцеловал кончики пальцев.

— Думаю, мадам, — сказал он, — вы простите меня, если в вашем путешествии в прошлое вам придется обойтись без моей скучной компании.

Вновь Блейкни попытался уйти, и вновь его остановил нежный и детский голос.

— Сэр Перси!

— Ваш слуга, мадам.

— Неужели любовь может умереть? — с внезапной горячностью воскликнула Маргерит. — Мне казалось, что страсть, которую вы испытывали ко мне, в состоянии продлиться дольше жизни! Неужели от вашей любви не осталось ничего, Перси, что помогло бы вам преодолеть это печальное отчуждение?

При этих словах его массивная фигура, казалось, окаменела; волевой рот сурово сжался, а обычно ленивый взгляд голубых глаз приобрел безжалостное выражение.

— Преодолеть с какой целью, мадам? — холодно осведомился он.

— Я не понимаю вас.

— А между тем, это достаточно просто, — продолжал сэр Перси с внезапной горечью, которую изо всех сил старался скрыть. — Я почтительно задал вам вопрос, ибо мой неповоротливый ум не в состоянии постичь причину внезапной перемены настроения вашей милости. Вам угодно возобновить дьявольскую игру, в которую вы столь успешно играли в прошлом году? Вы желаете вновь увидеть меня у ваших ног, сходящим с ума от любви, чтобы иметь удовольствие отшвырнуть меня пинком, словно надоедливую собачонку?

Маргерит удалось вывести мужа из апатии — именно таким она помнила его год назад.

— Умоляю вас, Перси! — прошептала она. — Неужели мы не можем похоронить прошлое?

— Простите, мадам, но насколько я понял, вы только что выразили горячее желание туда вернуться.

— Я говорила не об этом прошлом, Перси! — продолжала Маргерит, и в ее голосе вновь прозвучала нежность. — Я имела в виду время, когда вы любили меня, а я… О, я была тщеславной и легкомысленной, ваше богатство и положение ослепили меня! Я вышла за вас замуж, надеясь в глубине души, что ваша великая любовь ко мне пробудит в моем сердце ответное чувство. Но, увы!..

Луна, спускавшаяся к горизонту, скрылась за облаками. На востоке мягкий сероватый свет лишь начинал рассеивать ночной мрак. Сэр Перси мог видеть только грациозный силуэт Маргерит, ее царственную голову с короной из густых золотистых волос, в которых поблескивал маленький, похожий на звезду красный цветок из драгоценных камней.

— Спустя сутки после нашей свадьбы, мадам, — заговорил он, — маркиз де Сен-Сир и вся его семья окончили жизнь на гильотине, и до меня дошел слух, что им помогла отправиться туда супруга сэра Перси Блейкни.

— Нет! Я же сообщила вам, что произошло в действительности…

— Только после того, как эту отвратительную историю со всеми ужасными подробностями мне поведали посторонние.

— И вы поверили им, не задавая вопросов и не требуя доказательств! — с горечью продолжала Маргерит. — Поверили, что та, которую вы поклялись любить больше жизни, способна на такой низкий поступок! Вы считали, что я обманула вас, что мне следовало обо всем сообщить вам до нашего брака. Конечно, я должна была рассказать вам в то самое утро, когда Сен-Сира отправили на гильотину, что я использовала все имеющееся у меня влияние, чтобы спасти маркиза и его семью. Но гордость запечатала мои уста, когда я увидела, что ваша любовь умерла, словно под ножом той же гильотины. Да, мне следовало рассказать, как меня, именуемую умнейшей женщиной Франции, попросту одурачили! Меня побудили совершить это люди, хорошо знающие, как сыграть на моей любви к единственному брату и желании отомстить за него. Разве эти чувства не естественны?

В ее голосе послышались слезы. Маргерит сделала паузу, пытаясь взять себя в руки. Она умоляюще смотрела на мужа, словно он был ее судьей. Сэр Перси позволил ей разразиться взволнованной речью, не сделав ни единого замечания и не произнеся ни слова сочувствия. А теперь, когда она умолкла, глотая слезы, застилавшие ей глаза, он продолжал хранить бесстрастное молчание. В серой предрассветной мгле его фигура выглядела еще более высокой и неподвижной. Ленивое добродушное лицо казалось странно изменившимся. Маргерит видела, что взгляд его, сверкавший из-под полуопущенных век, не был больше вялым, губы плотно сжались, словно он лишь колоссальным усилием воли сдерживал бушевавшие в нем страсти.

Маргерит Блейкни была прежде всего женщиной со всеми присущими ее полу очаровательными слабостями и недостатками. Она сразу же поняла, что ошибалась все последние несколько месяцев, что человек, стоящий перед ней неподвижно, как статуя, когда ее мелодичный голос звучал в его ушах, любил ее так же, как год назад, что его страсть, возможно, дремала, но оставалась такой же сильной и всепоглощающей, как в тот момент, когда их губы впервые встретились в долгом безумном поцелуе.

Гордость отдаляла его от нее, и Маргерит твердо решила вернуть то, что уже было завоевано ею раньше. Внезапно ей стало ясно, что счастливая жизнь для нее начнется лишь тогда, когда она вновь почувствует на своих губах поцелуй этого человека.

— Выслушайте меня, сэр Перси, — заговорила Маргерит, и ее голос вновь стал тихим и нежным. — Арман для меня все! У нас не было родителей, и мы сами воспитывали друг друга. Он был моим маленьким отцом, а я — его маленькой матерью. И вот, в один прекрасный день маркиз де Сен-Сир велел своим лакеям избить моего брата, вся вина которого заключалась в том, что он, плебей, осмелился полюбить его дочь — дочь аристократа. Лакеи подкараулили Армана и избили его до полусмерти! О, как я страдала! Его унижение разрывало мне сердце! Когда мне представилась возможность отомстить, я ею воспользовалась. Но я только хотела унизить гордого маркиза, причинив ему неприятности. Случайно мне удалось узнать, что он участвует в заговоре с австрийцами против собственной страны. Я во всеуслышание сказала об этом, но не знала, что меня просто завлекли в ловушку, а когда поняла, то было слишком поздно.

— Очевидно, мадам, — немного помолчав, заговорил сэр Перси, — к прошлому вернуться не так легко. Я уже признался вам, что у меня коротка память, но тем не менее мне помнится, что после смерти маркиза я просил вас дать объяснение этим досадным слухам. Если память мне вновь не изменяет, вы отказались объяснять что бы то ни было и заявили, что я обязан вам полностью доверять.

— Я хотела испытать вашу любовь ко мне, и она не выдержала испытания. Вы ведь говорили, что живете и дышите только ради меня.

— И чтобы доказать мою любовь, вы потребовали от меня поступиться честью, — сказал он, постепенно утрачивая бесстрастность и выходя из оцепенения, — безропотно и без единого вопроса принимать, подобно покорному рабу, каждое действие моей возлюбленной! Если бы вы произнесли хоть одно слово объяснения, я бы поверил ему без всяких сомнений! Но вы ограничились гордым признанием всех ужасающих фактов и вернулись в дом вашего брата, оставив меня на несколько недель в одиночестве, не знающего, чему верить, ибо святыня, которой я поклонялся, рассыпалась в прах у моих ног!

Маргерит теперь не приходилось жаловаться на холодность мужа; его голос дрожал от страсти, которую он пытался сдержать сверхчеловеческими усилиями.

— Во всем виновата моя безумная гордость, — печально промолвила Маргерит. — Я стала раскаиваться вскоре после того, как ушла. Но когда я вернулась, то нашла вас абсолютно изменившимся, носящим маску сонного равнодушия, которую вы никогда уже не снимали вплоть до этого момента.

Маргерит стояла совсем близко от мужа, ее волосы касались его щеки, наполненные слезами глаза сводили его с ума, мелодичный голос превращал кровь в пламя. Но он не должен поддаться волшебному очарованию этой женщины, которую он так горячо любил, и которая нанесла такой жестокий удар его чести и достоинству! Закрыв глаза, сэр Перси пытался отогнать от себя навязчивое видение этого прекрасного лица, снежно-белой шеи и изящной фигуры, освещенной розовеющей зарей.

— Нет, мадам, это не маска, — холодно ответил он. — Когда-то я поклялся, что моя жизнь принадлежит вам. В течение месяцев она служила вам игрушкой, и значит, выполнила свою роль.

Но теперь Маргерит знала, что холодность мужа — такая же маска. К ней вернулась мысль о постигшей ее беде, но теперь она чувствовала, что этот человек любит ее по-прежнему и должен помочь ей, сняв с ее плеч страшное бремя.

— Сэр Перси, — заговорила она, — видит Бог, вы изо всех сил постарались затруднить мне мою задачу. Только что вы упомянули о моем настроении. Что ж, можете называть это так! Я хотела поговорить с вами, потому что… потому что у меня неприятности, и мне нужно ваше сочувствие.

— Располагайте мной, мадам.

— Как вы холодны! — вздохнула Маргерит. — Честное слово, я едва могу поверить, что еще несколько месяцев назад одна моя слезинка была способна свести вас с ума. А теперь я пришла к вам с разбитым сердцем, и…

— Умоляю вас, мадам, — прервал ее сэр Перси почти столь же дрожащим голосом. — Чем я могу вам помочь?

— Перси, Арману грозит страшная опасность! Его письмо, пылкое и неосторожное, как и все, что он делает, адресованное сэру Эндрю Ффаулксу, попало в руки фанатика. Арман безнадежно скомпрометирован; возможно, завтра его арестуют и отправят на гильотину, если только не… О, это ужасно! — простонала Маргерит, вспоминая события прошедшей ночи. — Вы не понимаете… не можете понять… а мне не к кому обратиться за помощью и даже за сочувствием…

Теперь Маргерит уже не могла сдержать слезы. Тяжелая внутренняя борьба, страшная тревога за судьбу Армана дали себя знать. Пошатнувшись, она склонилась на балюстраду и горько зарыдала, закрыв лицо руками.

При упоминании имени Армана Сен-Жюста и грозящей ему опасности, лицо сэра Перси побледнело, а взгляд обрел твердую решительность. Молча он наблюдал за хрупкой фигуркой жены, сотрясавшейся от рыданий, пока его лицо не смягчилось, а в глазах не блеснуло нечто, похожее на слезы.

— Итак, — промолвил он с горькой иронией, — кровожадный пес революции начал кусать руки, вскормившие его… Осушите ваши слезы, мадам! Я никогда не мог вынести зрелище плачущей хорошенькой женщины, и…

При виде ее горя и беспомощности сэр Перси инстинктивно протянул к жене руки и в следующий момент уже держал бы ее в объятиях, готовый защищать ценой последней капли крови! Но гордость вновь одержала верх — могучим усилием воли он подавил свои желания и заговорил спокойно и мягко.

— Может быть, вы повернетесь ко мне, мадам, и сообщите, каким образом я могу удостоиться чести, оказав вам услугу?

Маргерит, сдержав рыдания, повернула к нему заплаканное лицо и снова протянула руку, которую сэр Перси поцеловал с прежней галантностью. Но теперь ее пальчики задержались на две секунды больше, чем этого требовала необходимость, в его заметно дрожащей горячей руке и под ледяными, как мрамор, губами.

— Можете ли вы помочь Арману? — просто спросила она. — Ведь у вас так много влияния и друзей при дворе…

— Не следовало бы вам, мадам, воспользоваться влиянием вашего французского друга, мсье Шовлена? Оно ведь распространяется, если я не ошибаюсь, даже на революционное правительство Франции.

— Я не могу просить его, Перси!.. О, как бы я хотела осмелиться сказать вам… Он запросил за голову моего брата цену, которая…

Маргерит обуревало желание рассказать мужу все, что она совершила прошлой ночью, как ее вынудили к этому, и как она страдала. Но она не посмела дать волю этому желанию в тот момент, когда к ней пришла уверенность, что он все еще любит ее, и надежда, что ей удастся его вернуть. Сэр Перси мог не понять ее признаний, не выразить сочувствия ее борьбе с искушением, и в итоге его дремлющая любовь заснула бы сном смерти.

Возможно, сэр Перси догадывался, что происходит в ее душе. Его поза свидетельствовала о напряженном ожидании доверия, сдерживаемого глупой гордостью жены. Но так как Маргерит молчала, он вздохнул и промолвил с подчеркнутой холодностью:

— Право, мадам, коль скоро все это так расстраивает вас, вряд ли стоит говорить об этом… Что касается Армана, умоляю вас не тревожиться. Даю слово, что с ним не произойдет ничего плохого. А теперь вы позволите мне удалиться? Мы и так задержались, и…

— По крайней мере, я могу выразить вам свою благодарность? — с неподдельной нежностью сказала Маргерит, приблизившись к мужу.

Ему страстно хотелось заключить жену в объятия и стереть слезы поцелуями, но он не мог забыть, как она уже однажды завлекла его в свои сети, а потом отбросила, словно не подошедшую по размеру перчатку. Сэр Перси полагал, что это всего лишь очередной каприз, и был слишком горд, чтобы тотчас поддаваться ему.

— Для благодарности еще не пришло время, мадам, — спокойно ответил он. — Я ведь пока что ничего не сделал. Уже утро, и вы, должно быть, устали. Ваши служанки заждались вас наверху.

Сэр Перси отошел в сторону, пропуская Маргерит. Она разочарованно вздохнула. Гордость и страсть боролись в нем, и гордость оказалась победительницей. Возможно, она вообще ошиблась, и в его глазах светилась не любовь, а ненависть. Несколько секунд Маргерит стояла, глядя на мужа, снова ставшего неподвижным и бесстрастным. Серый рассвет постепенно уступал место розовым краскам восходящего солнца. Птицы начинали щебетать. Природа пробуждалась, отзываясь счастливой улыбкой на тепло октябрьского утра. Но между двумя сердцами оставался непреодолимый барьер обоюдной гордости, который ни одна из сторон не желала нарушить первой.

Сэр Перси склонился в церемонном поклоне, когда Маргерит с еще одним горьким вздохом начала подниматься по ступенькам террасы.

Длинный шлейф ее шитого золотом платья с ритмичным шорохом смахивал со ступеней опавшие листья, когда она плавно скользила наверх, положив руку на балюстраду. Розовый свет зари окружал ее волосы золотистым ореолом, поблескивая в рубинах на голове и руках. Маргерит подошла к стеклянной двери, ведущей в дом. Перед тем, как войти, она снова бросила взгляд на мужа, все еще надеясь увидеть его протянутые к ней руки и услышать голос, просящий ее вернуться. Но он не шевелился; его массивная фигура казалась воплощением несгибаемой гордости или бешеного упрямства.

Слезы вновь обожгли глаза Маргерит. Не желая, чтобы муж увидел их, она быстро повернулась и побежала наверх, в свои апартаменты.

Если бы Маргерит еще раз бросила взгляд на залитый розовым светом сад, то ее страдания сразу бы уменьшились, ибо она увидела бы сильного человека, обуреваемого страстью и отчаянием. Гордость и упрямство, наконец, исчезли, уступая место слепой всепоглощающей любви. Как только шаги Маргерит замерли в доме, сэр Перси опустился на колени и стал, как безумный, целовать ступени террасы, к которым прикасалась ее маленькая ножка, и каменную балюстраду, где покоилась ее рука.

Глава семнадцатая

Прощание

Когда Маргерит вошла к себе в комнату, она застала там горничную, которая очень беспокоилась за нее.

— Ваша милость так устали, — промолвила бедная женщина, глаза которой слипались от сна. — Уже больше пяти утра.

— Конечно, устала, Луиза, — ласково ответила Маргерит. — Но ты устала не меньше, так что отправляйся спать. Я лягу сама.

— Но, миледи…

— Не спорь, Луиза. Дай мне халат и оставь меня одну.

Луиза с радостью повиновалась. Забрав нарядное бальное платье хозяйки, она облачила ее в мягкий халат.

— Ваша милость желает что-нибудь еще? — спросила Луиза.

— Нет, ничего. Погаси свет, когда будешь уходить.

— Хорошо, миледи. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Луиза.

Когда горничная ушла, Маргерит отодвинула занавесы и открыла окно. Сад и река перед ним были залиты розовым светом, который далеко на востоке уже скрашивался в золотой лучами восходящего солнца. Лужайка была пуста, и Маргерит бросила взгляд на лестницу террасы, где несколько минут назад она стояла, тщетно пытаясь вернуть любовь мужчины, некогда принадлежавшую ей.

Странно, что несмотря на все огорчения и беспокойства за Армана, она испытывала в этот момент лишь острую душевную боль. Маргерит жаждала любви человека, который с презрением отверг ее, остался глух к ее нежным призывам и надеждам на то, что счастливые дни в Париже еще не окончательно забыты.

Маргерит понимала, что все еще любит своего мужа. Вспоминая последние месяцы одиночества и враждебности, она сознавала, что никогда не переставала любить его и в глубине души всегда ощущала, что его дурачества, глупый смех и праздное времяпровождение — всего лишь маска, скрывающая сильного, страстного и целеустремленного человека. Его личность, словно магнит, привлекала Маргерит, которая всегда подсознательно чувствовала, что сэр Перси под внешним обликом тугодума прячет от всего мира и особенно от нее нечто совсем противоположное.

Женское сердце являет собой загадку, разгадать которую часто не под силу даже его обладательнице.

Неужели Маргерит Блейкни, «умнейшая женщина Европы», полюбила дурака? Можно ли назвать любовью чувство, испытываемое ею к сэру Перси год назад, когда она вышла за него замуж? Продолжала ли она любить его теперь, поняв, что он все еще ее любит, но больше не станет рабом, обожающим свою госпожу? Маргерит не могла ответить на эти вопросы, возможно потому, что гордость препятствовала ее уму понять ее сердце. Но она твердо знала, что намерена вернуть любовь мужа, несмотря на его упрямое противодействие, беречь и лелеять ее, чтобы никогда больше не потерять, ибо без этого для нее невозможно счастье.

Обуреваемая противоречивыми мыслями и эмоциями, Маргерит не следила за временем. Измученная усталостью, она вскоре закрыла глаза и погрузилась в беспокойный сон, наполненный сумбурными сновидениями, отражавшими смятение ее души. Внезапно она проснулась от звука шагов за дверью.

Вскочив, Маргерит прислушалась. Шаги удалились, и в доме стало тихо. Лучи утреннего солнца заливали комнату светом сквозь широко открытое окно. Она посмотрела на часы — была половина седьмого, слишком ранний час для того, чтобы кто-нибудь из слуг уже поднялся. И все же ей казалось, что ее разбудил звук шагов и даже тихие приглушенные голоса.

Медленно, на цыпочках, Маргерит пересекла комнату, открыла дверь и прислушалась. Ни звука — повсюду царила тишина, свойственная раннему утру, когда люди спят наиболее крепко. Внезапно увидев лежащее на пороге письмо, она не сразу смогла себя заставить поднять его. Ведь когда она поднялась наверх, письма, безусловно, не было. Быть может, его уронила Луиза или это дело рук призрака?

Подобрав, наконец, послание, Маргерит с удивлением увидела, что оно адресовано ей, о чем свидетельствовала надпись, сделанная крупным почерком ее мужа. О чем он мог писать ей на рассвете? Неужели это сообщение не могло подождать еще несколько часов?

Маргерит вскрыла конверт и прочла:

«Непредвиденные обстоятельства вынуждают меня срочно отбыть на Север, поэтому умоляю Вашу милость извинить меня, если я не воспользуюсь честью проститься с Вами. Дела могут задержать меня примерно на неделю, поэтому я не смогу присутствовать на приеме на воде, которую устраивает Ваша милость в среду. Остаюсь самым преданным и покорным слугой Вашей милости.

Перси Блейкни».

Должно быть, Маргерит заразилась у своего супруга тугодумием, ибо ей пришлось несколько раз перечитать эти простые строки, прежде чем она полностью поняла их смысл.

Стоя на лестничной площадке, молодая женщина вертела в руках краткое таинственное послание, обуреваемая волнением и непонятными предчувствиями.

У сэра Перси были обширные владения на Севере, и он часто ездил туда один и оставался там на неделю, но казалось очень странным, что обстоятельства вынуждали его уехать в шесть утра и в такой спешке.

Маргерит тщетно пыталась успокоиться — она дрожала с головы до ног. Ее охватило неудержимое желание увидеть мужа сейчас же, если только он уже не отправился в путь.

Забыв, что на ней один утренний пеньюар, и что волосы свободно падают ей на плечи, Маргерит сбежала с лестницы и бросилась через холл к парадной двери.

Она была, как обычно, заперта и закрыта на засовы, ибо домашняя прислуга еще не встала, но острый слух Маргерит различил звуки голосов и стук лошадиных копыт по каменным плитам.

Дрожащими пальцами Маргерит начала отодвигать тяжелые и крепкие засовы, царапая кисти рук и ломая ногти. Но она не обращала на это внимание, трясясь от ужаса при мысли, что муж может уехать до того, как она увидит его и пожелает ему доброго пути.

Наконец, Маргерит повернула ключ и открыла дверь. Слух не обманул ее. Грум держал наготове пару лошадей — одной из них был Султан, самый любимый и быстрый конь сэра Перси, оседланный для путешествия.

В следующий момент из-за дальнего угла дома появился сам сэр Перси и быстро направился к лошадям. Он сменил роскошный бальный костюм на столь же изысканный и нарядный камзол с кружевными манжетами и жабо, штаны и высокие сапоги для верховой езды.

Маргерит сделала несколько шагов вперед. Сэр Перси увидел ее и слегка нахмурился.

— Вы уезжаете, — быстро и взволнованно заговорила Маргерит. — Куда?

— Как я имел честь сообщить вашей милости, неожиданное дело срочно призывает меня на Север, — холодно отозвался он.

— Но… ваши завтрашние гости…

— Умоляю вашу милость принести почтительные извинения его королевскому высочеству. Впрочем, вы настолько безупречная хозяйка, что мое отсутствие едва ли будет замечено.

— Но вы могли бы отложить путешествие до нашего приема на воде, — продолжала Маргерит, — Едва ли дело такое срочное — ведь вы до сих пор даже не упоминали о нем…

— Мое дело, как я уже имел честь доложить вам, мадам, столь же срочное, сколь неожиданное. Потому умоляю позволить мне ехать. Могу ли я выполнить какое-нибудь ваше поручение в городе — по пути назад?

— Н-нет… благодарю вас… Но вы скоро вернетесь?

— Очень скоро.

— До конца недели?

— Еще не знаю.

Маргерит пыталась задержать мужа хотя бы на две минуты.

— Перси, — взмолилась она, — почему вы не хотите сообщить мне причину вашего отъезда? Ведь я ваша жена и имею право это знать. Никто не вызывал вас на Север. До того, как мы вчера вечером отправились в оперу, оттуда не было ни писем, ни курьеров, а когда мы вернулись с бала, вас не ожидали никакие известия… Я уверена, что вы не едете на Север. Здесь какая-то тайна, и…

— Здесь нет никакой тайны, мадам, — нетерпеливо ответил он. — Мое дело связано с Арманом. Теперь вы позволите мне ехать?

— С Арманом!.. Но вы не будете подвергаться опасности?

— Опасности? Я? Нет, мадам, хотя вы оказываете мне честь своим беспокойством. Как вы сказали, я имею некоторое влияние и намерен использовать его, прежде чем будет слишком поздно.

— По крайней мере, вы позволите мне поблагодарить вас?

— Нет, мадам, — холодно ответил он, — для этого нет нужды. Моя жизнь к вашим услугам, и я уже более чем вознагражден.

— И моя жизнь будет принадлежать вам, сэр Перси, если только вы примете ее в благодарность за то, что сделаете для Армана! — воскликнула Маргерит, протягивая ему обе руки. — Я не задерживаю вас. Прощайте и помните, что мои мысли всегда с вами!

Маргерит была невыразимо прекрасна в утреннем солнце, игравшем в ее струящихся по плечам волосах. Сэр Перси склонился над ее рукой, и когда она почувствовала его горячий поцелуй, ее сердце преисполнилось радости и надежды.

— Вы вернетесь? — с нежностью спросила она.

— Очень скоро! — ответил сэр Перси, пристально глядя в ее голубые глаза.

— И… вы будете помнить? — продолжала Маргерит, отвечая на его взгляд.

— Я всегда буду помнить, мадам, что вы почтили меня просьбой об услуге.

Слова были холодными и формальными, но они на сей раз не обескуражили Маргерит. Ее любящее сердце смогло прочитать их истинный смысл под маской, которую все еще вынуждала носить сэра Перси его оскорбленная гордость.

Маргерит стояла рядом с мужем, когда он садился на Султана, и помахала ему рукой, глядя, как он скачет к воротам.

Вскоре сэр Перси скрылся за изгибом дороги; грум еле поспевал за ним, так как Султан мчался вперед, ощущая возбужденное состояние своего хозяина. Маргерит, почти что счастливо вздохнув, повернулась и вошла в дом. Поднявшись к себе в комнату, она почувствовала, что ее клонит ко сну, словно усталого ребенка.

Хотя душа ее все еще томилась ожиданием, неопределенная сладостная надежда пролила на нее целительный бальзам.

Маргерит уже не беспокоилась об Армане, не сомневаясь в силе и могуществе человека, только что ускакавшего, чтобы помочь ее брату, Она удивлялась себе, что так долго считала мужа праздным глупцом, когда это была всего лишь маска, скрывающая рану, нанесенную его любви. Сэр Перси не мог позволить ей видеть, как сильны его страдания.

Но теперь все должно быть хорошо. Она отбросит собственную гордость, расскажет ему обо всем, и вернутся те счастливые дни, когда они гуляли в лесах Фонтенбло, почти не разговаривая, ибо сэр Перси, как правило, был молчалив, но Маргерит ощущала, что вблизи его мужественного сердца она всегда найдет покой и счастье.

Чем больше Маргерит думала о событиях прошлой ночи, тем меньше она страшилась Шовлена и его интриг. Несомненно, ему не удалось открыть личность Алого Пимпернеля. И лорд Фэнкорт, и Шовлен уверяли ее, что в час ночи в столовой не было никого, кроме самого француза и сэра Перси… Конечно, ей надо было попросить подтверждения у мужа… Но как бы то ни было, не приходится бояться, что неизвестный отважный герой угодит в западню Шовлена; его смерть, во всяком случае, не будет на ее совести.

Разумеется, ее брат все еще в опасности, но сэр Перси дал слово, что Арман будет спасен, а возможность, что ее муж может потерпеть неудачу, не приходила в голову Маргерит. Когда Арман окажется в Англии, она больше не отпустит его во Францию.

Чувствуя себя почти полностью счастливой, Маргерит задвинула оконные занавесы, спасаясь от ослепительных лучей солнца, легла в постель, положила голову на подушку и заснула крепким и мирным сном.

Глава восемнадцатая

Таинственная эмблема

День уже был в разгаре, когда Маргерит проснулась, освеженная долгим сном. Луиза принесла ей свежее молоко и блюдо с фруктами, и она с аппетитом приступила к скромному завтраку.

Когда Маргерит жевала виноград, в ее голове теснились мысли, устремленные вслед высокой и стройной фигуре мужа, которого более чем пять часов назад она видела быстро скачущим прочь.

В ответ на ее энергичные расспросы Луиза сообщила, что грум вернулся домой с Султаном, оставив сэра Перси в Лондоне. Грум полагал, что его хозяин сел на борт своей шхуны, стоящей на якоре у Лондонского моста. Сэр Перси прискакал туда и, встретив Бриггса, шкипера «Мечты», отправил грума назад в Ричмонд вместе с Султаном.

Новости озадачили Маргерит. Что могло понадобиться сэру Перси на «Мечте»? Он сказал, что уезжает по поводу Армана… Разумеется, сэр Перси повсюду имел влиятельных друзей — возможно, он отправился в Гринвич [79] или… Маргерит прекратила строить догадки — ведь муж обещал, что скоро вернется, и тогда он все ей объяснит…

Маргерит предстоял длинный и праздный день. Она ожидала посещения своей старой школьной подруги, юной Сюзанны де Турней. С присущим ей озорством Маргерит прошлой ночью в присутствии принца Уэльского попросила у графини, чтобы Сюзанна нанесла ей визит. Его королевское высочество приветствовал эту просьбу и заявил, что сам доставил бы себе удовольствие, пригласив обеих молодых дам. Графиня не осмелилась отказать и была вынуждена обещать отпустить Сюзанну провести счастливый день в Ричмонде с ее подругой.

Но Сюзанна еще не прибыла, и Маргерит оделась, готовясь спуститься вниз. Она казалась совсем юной девушкой в своем простом муслиновом платье с широким голубым поясом и кружевным фишю с несколькими поздними розами на груди.

Маргерит пересекла лестничную площадку снаружи своих апартаментов и остановилась у великолепной дубовой лестницы, ведущей на нижний этаж. Слева от нее располагались апартаменты мужа — анфилада комнат, в которую она практически никогда не заходила.

Она включала спальню, туалетную, гостиную и завершалась маленьким кабинетом, который, когда сэр Перси не находился в нем, всегда был заперт. Комната была на попечении Фрэнка, доверенного слуги хозяина дома. Никому не разрешалось туда входить. Впрочем, Маргерит и не пыталась это делать, а другие слуги, разумеется, не осмеливались нарушать строгий запрет.

Маргерит часто с добродушным презрением, которое она испытывала в последние месяцы по отношению к мужу, подшучивала над секретностью, окружающей его кабинет. Смеясь, она утверждала, что сэр Перси оберегает эту комнату от любопытных взоров, боясь, что кто-нибудь узнает о ее полной неприспособленности к кабинетным занятиям. Несомненно, наиболее значительным предметом мебели в ее четырех стенах является удобное мягкое кресло для сладких снов хозяина дома.

Маргерит вспомнила об этом в солнечное октябрьское утро, устремив взгляд в коридор. Фрэнк, очевидно, прибирал в комнатах хозяина, так как большинство дверей были открыты, в том числе и дверь кабинета.

Внезапно ею овладело детское любопытство и страстное желание заглянуть в святая святых ее супруга. Запрет, разумеется, не относится к ней, и Фрэнк вряд ли осмелится преградить ей путь. Все же она надеялась, что лакей занят в какой-нибудь из других комнат, и ей удастся заглянуть в кабинет незаметно.

Маргерит на цыпочках пересекла лестничную площадку и, словно жена Синей Бороды [80], дрожа от возбуждения и любопытства, остановилась на пороге, не решаясь идти дальше.

Дверь была слегка приоткрыта, и внутри ничего нельзя было разглядеть. Маргерит осторожно открыла дверь — в комнате не слышалось ни звука. Фрэнка явно не было в кабинете, и она храбро вошла внутрь.

Маргерит сразу же удивила суровая простота обстановки: темные и тяжелые портьеры, массивная дубовая мебель, пара географических карт на стене никак не ассоциировались у нее с праздным светским львом, завсегдатаем скачек и щеголеватым фатом, каким внешне казался сэр Перси Блейкни.

Никаких признаков поспешного отъезда хозяина в комнате не наблюдалось. Все находилось на своих местах, на полу не было ни клочка бумаги, все дверцы и ящики были закрыты, занавесы отодвинуты, впуская через открытое окно свежий утренний воздух.

В центре комнаты стоял громоздкий письменный стол, который, судя по его виду, уже давно служил хозяину кабинета. Слева от него стену от пола до потолка занимал помещенный в дорогую раму портрет женщины в полный рост, принадлежащий, как свидетельствовала подпись, кисти Буше [81]. Это была мать Перси.

Маргерит почти ничего не знала о ней, кроме того, что она умерла за границей, больная телом и душой, когда Перси был еще ребенком. Очевидно, когда Буше писал ее портрет, она была очень красивой женщиной, и глядя на картину, Маргерит не могла не удивиться необычайному сходству матери и сына. Тот же самый гладкий квадратный лоб, увенчанный густыми светлыми волосами; тот же ленивый взгляд глубоко сидящих голубых глаз под четко очерченными бровями, в котором тем не менее ощущалась скрытая напряженность и страстность, озарявшая лицо Перси в прежние дни, до брака, и снова замеченная Маргерит сегодняшним утром, когда она подошла к нему и заговорила с теплотой и нежностью в голосе.

Изучив заинтересовавший ее портрет, Маргерит повернулась и снова посмотрела на письменный стол. Он был покрыт надписанными сверху пачками бумаг, напоминающих аккуратно рассортированные счета и расписки. Маргерит раньше никогда не приходил в голову вопрос, каким образом сэр Перси, которого весь мир считал абсолютно безмозглым, умудрялся распоряжаться оставленным ему отцом огромным состоянием.

Удивленная доказательствами деловых способностей мужа, Маргерит поняла, что при помощи своих фатовских манер и глупой болтовни он не просто носил маску, а играл какую-то важную и тщательно продуманную роль.

Но для чего ему все это понадобилось? Почему он, очевидно, серьезный и умный человек, стремился выглядеть в глазах окружающих пустоголовым ничтожеством?

Сэр Перси мог хотеть скрыть свою любовь к жене, относившейся к нему с презрением, однако подобная цель не требовала постоянной и утомительной игры несвойственной ему роли.

Маргерит беспомощно огляделась вокруг, озадаченная и напуганная непроницаемой тайной и начинавшая чувствовать себя одиноко и неуютно в строгой темной комнате. Исключая великолепный портрет Буше, на стенах не было картин; их заменяла пара карт Франции: одна — северного побережья, другая — Парижа и его пригородов. Зачем они понадобились сэру Перси?

От пребывания в этой странной комнате Синей Бороды у Маргерит разболелась голова. Она не хотела, чтобы Фрэнк застал ее здесь, и, оглядевшись в последний раз, шагнула к двери. При этом ее нога толкнула какой-то маленький предмет, очевидно, лежавший на ковре у стола и теперь покатившийся по комнате.

Нагнувшись, Маргерит подобрала его. Это оказалось золотое кольцо с плоским щитом, на котором была выгравирована маленькая эмблема.

Повертев кольцо между пальцев, молодая женщина устремила взгляд на эмблему, представляющую собой похожий на звезду цветок, который она недавно видела дважды: один раз в опере, а другой — на балу у лорда Гренвилла.

Глава девятнадцатая

Алый Пимпернель

В какой именно момент сомнение закралось в ее голову, Маргерит не могла припомнить впоследствии. Зажав кольцо в кулаке, она выбежала из комнаты, быстро спустилась по лестнице и бросилась в сад, где, оставшись наедине с цветами, птицами и рекой, начала изучать эмблему более тщательно.

Сидя в тени сикамора, Маргерит тупо уставилась на золотой щит с выгравированным на нем маленьким цветком, походившим на звезду.

Конечно, это смехотворно — просто ее нервы напряжены до предела, и она видит тайны в самых простых совпадениях. Разве в последнее время весь Лондон не пользовался эмблемой загадочного и героического Алого Пимпернеля? Разве она сама не носила эту эмблему, вышитую на платьях и выложенную драгоценными камнями в волосах? Что же странного в том, если сэр Перси использует ее в качестве печати? Кроме того, какая может быть связь между щеголем-мужем с его изысканно-праздным образом жизни и дерзким заговорщиком, спасавшим прямо из-под носа кровожадных главарей французской революции их жертвы?

Мысли кружились водоворотом в голове Маргерит. Она не замечала ничего происходящего вокруг, и очень испугалась, когда молодой голос окликнул ее из сада:

— Cherie! [82] Где ты? — и юная Сюзанна, свежая, словно розовый бутон, с веселыми огоньками в глазах и каштановыми локонами, развеваемыми мягким утренним ветерком, выбежала на лужайку.

— Мне сказали, что ты в саду, — продолжала она, обнимая Маргерит, — и я решила сделать тебе сюрприз. Ты ведь не ждала меня так скоро, дорогая Марго?

Маргерит, поспешно спрятавшая кольцо в складках шарфа, старалась вести себя столь же весело и беспечно.

— Я очень рада, малышка, — сказала она с улыбкой, — что ты проведешь здесь целый день… Надеюсь, тебе не будет скучно?

— Скучно! Марго, как ты можешь такое говорить? Когда мы были в монастыре, мы так хорошо проводили время вдвоем!

— Да, и доверяли друг другу все секреты.

Взявшись за руки, они зашагали по саду.

— Какой у тебя красивый дом, дорогая Марго! — с восторгом воскликнула Сюзанна. — Как ты, должно быть, счастлива!

— Конечно! Как же может быть иначе, милая? — ответила Маргерит с тоскливым вздохом.

— Как печально ты это произнесла, cherie… Но теперь ты замужняя женщина, и вряд ли станешь сообщать мне свои секреты. А в монастыре у нас было столько общих тайн, и мы не делились ими даже с сестрой Терезой, хотя она была такой славной…

— А теперь у тебя одна, но очень важная тайна, — улыбнулась Маргерит, — которой тебе не терпится поделиться со мной, не так ли? Не красней, дорогая, — добавила она, видя, как лицо Сюзанны залил густой румянец. — Честное слово, здесь нечего стыдиться! Он благородный и честный человек, так что таким возлюбленным и мужем можно только гордиться.

— Я не стыжусь, cherie, — ответила Сюзанна, — и очень рада, что ты так отзываешься о нем. Думаю, что мама согласится на наш брак, и я буду так счастлива!.. О, но, конечно, об этом нечего и думать, пока папа не будет в безопасности.

Маргерит вздрогнула. Отец Сюзанны, граф де Турней — один из тех, чья жизнь окажется под угрозой, если Шовлену удастся установить личность Алого Пимпернеля!

Насколько она поняла по словам графини и одного-двух членов Лиги, их предводитель поклялся честью вывезти из Франции графа де Турней. Пока малютка Сюзанна, не думавшая ни о чем, кроме своей маленькой тайны, продолжала болтать, мысли Маргерит унеслись к событиям прошлой ночи.

Опасность, нависшая над Арманом, угроза Шовлена, его жестокое «или — или», которому ей пришлось подчиниться… Выполнение поставленной перед ней задачи, достигшее кульминации в час ночи, в столовой лорда Гренвилла, когда безжалостный агент французского правительства должен был, наконец, узнать, кто же такой этот Алый Пимпернель, открыто бросавший вызов целой армии шпионов и храбро выступивший на стороне врагов революционной Франции.

С тех пор она не имела вестей от Шовлена и решила, что он потерпел неудачу, не чувствуя в то же время тревоги за Армана, потому что муж обещал ей обеспечить его безопасность.

Но теперь, во время веселой трескотни Сюзанны, ее внезапно охватил ужас при мысли о содеянном. Шовлен действительно ничего ей не сказал, но она помнила его саркастическую и злую усмешку, когда он прощался с ними на балу. Значит, ему удалось что-то узнать? Быть может, он уже построил план поимки Алого Пимпернеля во Франции на месте преступления, дабы незамедлительно отправить его на гильотину?

Маргерит побледнела от страха, ее рука конвульсивно сжала кольцо.

— Ты не слушаешь меня, cherie, — упрекнула ее Сюзанна, прервав длительное и в высшей степени интересное повествование.

— Что ты, дорогая, конечно, слушаю! — ответила Маргерит, заставляя себя улыбнуться. — Мне нравится звук твоего голоса, и я так рада твоему счастью!.. Не бойся, твоя матушка не станет возражать. Сэр Эндрю Ффаулкс — благородный английский джентльмен, у него есть деньги и положение… Но скажи мне, малютка, какие последние новости о твоем отце?

— О, очень обнадеживающие! — радостно ответила Сюзанна. — Милорд Хейстингс рано утром приходил повидать маму. Он сказал, что с папой все в порядке, и что не пройдет и четырех дней, как он будет в Англии. Теперь нам нечего бояться — сам великий и благородный Алый Пимпернель отправился спасать папу! Сегодня утром он был в Лондоне, — возбужденно продолжала девушка, — а, возможно, завтра встретится с папой в Кале и тогда…

Удар был нанесен. Маргерит ожидала его все время, хотя последние полчаса пыталась обмануть себя и отогнать страхи. Алый Пимпернель, который утром был в Лондоне и уехал в Кале, — это сэр Перси Блейкни, ее муж, и она прошлой ночью предала его Шовлену!

Перси — Алый Пимпернель! Как же она могла быть настолько слепа? Теперь ей стали понятны и маска, которую он носил, и роль, которую он играл, пуская пыль в глаза окружающим.

Как утверждал лорд Энтони Дьюхерст, из чисто спортивного интереса он спасал от смерти мужчин, женщин и детей, подобно тому, как другие ради развлечения охотятся на зверей и птиц. Богатому и праздному джентльмену нужна была какая-нибудь цель в жизни — поэтому Алый Пимпернель и несколько молодых денди, которых он привлек под свое знамя, уже несколько месяцев забавлялись, рискуя жизнью ради спасения невинных.

Возможно, сэр Перси намеревался все рассказать Маргерит после их свадьбы, но его ушей достигла история маркиза де Сен-Сира, и он внезапно отвернулся от нее, несомненно, полагая, что в один прекрасный день она может предать его и его товарищей, поклявшихся следовать за ним, и стал обманывать ее так же, как и других, в то время как сотни человек и многие семьи были обязаны ему жизнью и счастьем.

Маска глупого фата отлично подходила для этой цели, и роль была превосходно сыграна. Неудивительно, что шпионам Шовлена не удалось открыть в безмозглом ничтожестве человека, чья отчаянная смелость и неистощимая изобретательность ставили в тупик агентов революционного правительства как во Франции, так и в Англии. Даже прошлой ночью, когда Шовлен отправился в столовую лорда Гренвилла в поисках Алого Пимпернеля, он увидел там только пустоголового сэра Перси Блейкни, спящего в углу дивана.

Но разгадал ли его проницательный ум тайну сэра Перси? В этом заключалась страшная и неразрешимая загадка. Если разгадал, то Маргерит Блейкни, предавая безымянного незнакомца с целью спасти брата, обрекла на смерть своего мужа.

Нет, тысячу раз нет! Судьба не могла нанести ей такой удар, противный самой природе; ее рука, державшая клочок бумаги, должна была скорее онеметь, чем совершить такое ужасное деяние!

— Что с тобой, cherie? — встревоженно спросила Сюзанна, так как лицо Маргерит приобрело пепельный оттенок. — Ты больна?

— Ничего, малышка, — пробормотала Маргерит, словно во сне. — Подожди минутку, дай мне подумать… Ты сказала, что Алый Пимпернель сегодня уехал?

— Маргерит, в чем дело? Ты пугаешь меня!

— Ничего, дорогая… Просто я должна побыть немного одна, и… мне придется сократить твое сегодняшнее пребывание здесь… Я буду вынуждена уехать…

— Я понимаю, Марго! Что-то случилось, и ты хочешь остаться одна. Не стану тебе мешать. Обо мне не думай — моя служанка Люсиль еще здесь, и мы с ней вернемся назад.

Сюзанна обняла Маргерит. Чувствуя мучительную тревогу подруги, она с инстинктивным тактом и девической нежностью не стала любопытствовать по этому поводу и была готова держаться в тени.

Поцеловав Маргерит, девушка печально побрела по лужайке, Маргерит не шевелилась, напряженно размышляя, как ей поступить.

Когда Сюзанна собиралась подняться на террасу, из-за дома выбежал грум, державший в руке запечатанное письмо. Сюзанна обернулась; сердце подсказало ей, что, возможно, послание содержит новые плохие известия для ее подруги, которых бедная Марго в ее теперешнем состоянии может не вынести.

Грум почтительно остановился перед хозяйкой и вручил ей письмо.

— Что это? — спросила Маргерит.

— Его принес посыльный, миледи.

Машинально взяв письмо, Маргерит вертела его дрожащими пальцами.

— От кого оно? — продолжала расспрашивать она.

— Посыльный сказал, миледи, — ответил грум, — что ему велели только доставить письмо, и что ваша милость сама поймет, от кого оно.

Маргерит разорвала конверт. Инстинкт уже подсказал ей, что в нем содержится, и взгляд лишь подтвердил это.

В конверте находилось письмо, написанное Арманом Сен-Жюстом сэру Эндрю Ффаулксу, которое шпионы Шовлена похитили в «Приюте рыбака», и с помощью которого Шовлен принудил ее к повиновению.

Теперь он сдержал слово — вернул компрометирующее послание Сен-Жюста, ибо напал на след Алого Пимпернеля.

У Маргерит закружилась голова; душа ее, казалось, покидает тело; она пошатнулась и упала бы, если бы ее не подхватила Сюзанна. Нечеловеческим усилием она взяла себя в руки — ей предстояло многое сделать.

— Приведите этого посыльного сюда, — спокойно сказала она слуге. — Он еще не ушел?

— Нет, миледи.

Грум удалился, и Маргерит обернулась к Сюзанне.

— А ты, девочка, иди в дом и вели Люсиль, чтобы она собиралась. Боюсь, что мне придется отослать тебя домой. Да, и скажи какой-нибудь из моих служанок, чтобы она приготовила мне дорожное платье и плащ.

Сюзанна не ответила. Она нежно поцеловала Маргерит и молча удалилась, напуганная непонятным несчастьем, постигшим ее подругу.

Спустя минуту возвратился грум, за которым следовал посыльный, принесший письмо.

— Кто передал вам конверт? — спросила Маргерит.

— Джентльмен в гостинице «Роза и чертополох» напротив Черинг-Кросса, миледи, — ответил посыльный.

— В «Розе и чертополохе»? Что он там делал?

— Ожидал экипаж, который он заказал, ваша милость.

— Экипаж?

— Да, миледи. Он заказал специальный экипаж и, насколько я понял, собирался ехать в Дувр.

— Хорошо. Можете идти. — Она повернулась к груму. — Немедленно приготовьте мою карету и четверку самых быстрых лошадей.

Грум и посыльный быстро удалились. На какое-то время Маргерит осталась на лужайке одна. Ее грациозная фигура была неподвижной, как статуя, взгляд — остановившимся, руки — плотно прижатыми к груди, губы шевелились, повторяя шепотом:

— Что делать? Что делать? Где его найти? Боже, помоги мне!

Но было не время предаваться отчаянию и угрызениям совести.

Она совершила ужасный поступок — самый страшный, какой только, по ее мнению, могла совершить женщина. Слепота, помешавшая проникнуть в тайну мужа, казалась ей теперь смертный грехом.

Как могла она вообразить, что человек, любивший ее так страстно, как Перси Блейкни с начала их знакомства, мог быть безмозглым идиотом, каким он старался выглядеть? Ей следовало понять, что он носит маску, и сорвать ее с лица, когда они были наедине.

Ее любовь к мужу оказалась жалкой и ничтожной, легко поддающейся собственной гордости. Она также носила маску презрения к нему, в то время как абсолютно его не понимала.

Но размышлять о прошлом не было времени. Своим грехом она была обязана собственной слепоте, и теперь приходилось расплачиваться не пустыми самообвинениями, а быстрыми и полезными действиями.

Перси отправился в Кале, явно не подозревая, что его самый беспощадный враг следует за ним по пятам. Он отплыл рано утром от Лондонского моста. При попутном ветре, Перси будет во Франции через двадцать четыре часа; несомненно, он выбрал этот путь, рассчитывая на ветер.

С другой стороны, Шовлен в экипаже быстро прибудет в Дувр, зафрахтует там судно и доберется до Кале примерно в то же самое время. В Кале Перси должен встретиться с теми, кто ожидает отважного и благородного Алого Пимпернеля, который явится спасти их от ужасной и незаслуженной смерти. Но так как Шовлен будет следить за каждым его шагом, то Перси подвергнет опасности не только собственную жизнь, но и жизнь отца Сюзанны, старого графа де Турней, и других беженцев, которые ждут его и доверяют ему, а также Армана, уехавшего, чтобы встретиться с графом и уверенного, что Алый Пимпернель заботится о его безопасности.

Все эти жизни, в том числе жизнь ее мужа, были в руках Маргерит. Она должна спасти их, если только это в пределах человеческой храбрости и изобретательности.

К несчастью, Маргерит не знала, где искать мужа, в то время как Шовлену, похитившему бумаги в Дувре, был известен весь маршрут. Больше всего она хотела предупредить Перси.

Теперь Маргерит достаточно о нем знала и не сомневалась, что он никогда не покинет тех, кто ему доверился, не повернется спиной к опасности и не позволит графу де Турней попасть в когти не знающих жалости палачей. Но, будучи предупрежденным, Перси сумел бы придумать новый, более осторожный план. По неведению он мог угодить в ловушку, а зная об опасности — добиться успеха. Если же Алый Пимпернель потерпит неудачу, если судьба и Шовлен со всеми имеющимися у него ресурсами все же окажутся сильнее отважного искателя приключений, тогда Маргерит должна быть рядом с мужем, чтобы любить и утешать его, чтобы в последнюю минуту перехитрить смерть, сделав ее сладостной, когда они умрут в объятиях друг друга, уверенные во взаимной любви и в том, что непонимание подошло к концу.

Маргерит решительно выпрямилась. Если Бог дарует ей разум и силу, она должна совершить задуманное. Отсутствующее выражение в ее глазах сменилось радостной надеждой на скорую встречу с мужем, на то, что она разделит с ним страшную опасность, постарается ему помочь и будет с ним до конца, если это ей не удастся.

Ее детское лицо стало суровым, брови нахмурились, губы плотно сжались. Маргерит твердо решила спасти мужа или умереть вместе с ним. Она уже составила план действий. Сначала нужно найти сэра Эндрю Ффаулкса — он был лучшим другом Перси, и Маргерит помнила, с каким восторгом молодой человек всегда говорил об их таинственном предводителе.

Он поможет там, где она бессильна. Карета готова — остается переодеться, проститься с Сюзанной, и можно отправляться в путь.

Маргерит решительно зашагала в дом.

Глава двадцатая

Друг

Менее чем через полчаса Маргерит, погруженная в свои мысли, сидела в карете, мчавшей ее в Лондон.

Она нежно простилась с Сюзанной и видела, как девушка со своей служанкой уехали в город в карете графини де Турней. Маргерит отправила посыльного с письмом к его королевскому высочеству, в котором просила извинения за отсрочку августейшего визита по случаю неотложных дел, и с запиской, обеспечивающей смену лошадей в Фейвершеме.

Затем она сменила муслиновое платье на темный дорожный костюм и плащ, запаслась деньгами, которые щедрость мужа полностью предоставляла в ее распоряжение, и отправилась в путь.

Маргерит не пыталась обманывать себя напрасными надеждами; условием безопасности ее брата Армана было скорое пленение Алого Пимпернеля. Если Шовлен вернул ей компрометирующее письмо Армана, значит, француз убедился, что человек, которого он поклялся отправить на гильотину, это сэр Перси Блейкни.

Для иллюзий не оставалось места. Перси, ее мужу, которого она страстно любила, чьей смелостью она восхищалась, грозила смертельная опасность по ее вине. Маргерит, хотя и невольно, предала его безжалостному врагу, и если Шовлену удастся завлечь в западню ничего не подозревающего сэра Перси, то его кровь будет на ее руках, хотя она с радостью отдала бы за него жизнь!

Маргерит приказала кучеру остановить карету у гостиницы «Корона», накормить лошадей и дать им отдохнуть. Подозвав носильщиков портшеза, она приказала отнести себя к дому на Пэлл-Молл, где жил сэр Эндрю Ффаулкс.

Среди друзей Перси, состоящих в Лиге, наибольшее доверие Маргерит внушал сэр Эндрю. Он всегда относился и ней по-дружески, а его любовь к юной Сюзанне еще сильнее их сблизила. Если его не окажется дома — кто знает, быть может, он отправился вместе в Перси в опасное путешествие — то придется обратиться к лорду Хейстингсу или лорду Тони. Без помощи кого-нибудь из этих молодых джентльменов она не сможет спасти мужа.

Однако сэр Эндрю был дома, и слуга сразу же впустил ее милость. Маргерит поднялась в комфортабельные холостяцкие апартаменты и вошла в маленькую, но роскошно меблированную столовую, где спустя две минуты появился сам сэр Эндрю.

Он явно был напуган, узнав, кто его посетительница, ибо, отвешивая ей требуемые тогдашним строгим этикетом изысканные поклоны, смотрел на нее с беспокойством и даже с подозрением.

Маргерит внешне держалась абсолютно спокойно.

— Сэр Эндрю, — начала она, ответив на приветствие молодого человека, — мне не хотелось бы тратить драгоценное время на лишние разговоры. Вам придется принять на веру все, что я собираюсь сообщить. Ваш предводитель и товарищ, Алый Пимпернель — мой муж, сэр Перси Блейкни — в смертельной опасности.

Если у Маргерит имелись хоть какие-нибудь сомнения в том, что она сказала, то они сразу же исчезли, ибо ошарашенный сэр Эндрю побледнел и даже не пытался возражать.

— Неважно, как я это узнала, — продолжала Маргерит, — Благодарите за это Бога, потому что еще, возможно, не слишком поздно спасти его. Но я не могу сделать это одна, и поэтому пришла к вам за помощью.

— Леди Блейкни, — заговорил молодой человек, пытаясь взять себя в руки. — Я…

— Выслушайте меня до конца, — прервала она его. — Вот как обстоят дела. Когда агент французского правительства похитил в Дувре ваши бумаги, он нашел среди них определенные планы, которые вы или ваш предводитель намеревались осуществить с целью спасения графа де Турней и других преследуемых. Алый Пимпернель — мой муж Перси — сам отправился сегодня выполнять эту миссию. Шовлену известно, что Алый Пимпернель и сэр Перси Блейкни — одно и то же лицо. Он последует за ним в Кале и там схватит его. Вы знаете не хуже меня, какая судьба ожидает Перси, если он попадет в руки революционного правительства. Никакое вмешательство Англии — даже самого короля Георга — не сможет его спасти. Робеспьер и его шайка позаботятся, чтобы это вмешательство опоздало. При этом ваш предводитель, сам того не зная, станет средством обнаружения графа де Турней и тех, кто надеется на Алого Пимпернеля. — Маргерит говорила спокойно и с твердой решимостью. Ее целью было убедить молодого человека помочь ей, ибо без него она была бессильна.

— Не понимаю, — заявил сэр Эндрю, пытаясь выиграть время для размышлений.

— Вы все отлично понимаете, сэр Эндрю, и должны знать, что я говорю правду. Взгляните в лицо фактам. Сэр Перси отплыл в Кале, полагаю, в какой-нибудь уединенный участок побережья, и Шовлен следует за ним по пятам. Он же отправился в экипаже в Дувр и к вечеру, очевидно, пересечет пролив. Что, по-вашему, произойдет тогда?

Молодой человек хранил молчание.

— Перси прибудет на место назначения, не зная, что его преследуют; он будет разыскивать графа де Турней и остальных — в том числе моего брата, Армана Сен-Жюста — не зная, что острейшие глаза в мире наблюдают за каждым его движением. Когда Перси невольно выдаст всех, кто слепо доверяет ему, и будет готов к возвращению в Англию с теми, кого храбро пытался спасти, капкан захлопнется, и ему придется окончить свою благородную жизнь на гильотине!

Сэр Эндрю по-прежнему молчал.

— Вы не верите мне! — с отчаянием воскликнула Маргерит. Схватив своими изящными ручками молодого человека за плечи, она вынудила его посмотреть ей в глаза. — Неужели я похожа на женщину, которая способна предать своего мужа?

— Боже упаси, леди Блейкни, — заговорил, наконец, сэр Эндрю, — чтобы я приписывал вам такие низкие помыслы, но…

— Но что? Говорите — дорога каждая секунда!

— Не можете ли вы сообщить мне, — решительно осведомился он, глядя в ее голубые глаза, — кто помог мсье Шовлену приобрести сведения, которыми он располагает?

— Я, — спокойно ответила Маргерит. — Не стану вам лгать, так как хочу, чтобы вы мне полностью доверяли. Но я ничего не знала и не могла знать о личности Алого Пимпернеля, а безопасность моего брата была ценой моего успеха…

— В том, чтобы помочь Шовлену выследить Алого Пимпернеля?

Она кивнула.

— Бесполезно рассказывать вам, как ему удалось принудить меня. Арман мне больше чем брат и… Но мы теряем время, сэр Эндрю! Мой муж и ваш друг в опасности — помогите мне спасти его!

Сэр Эндрю ощущал себя в весьма двусмысленном положении. Клятва, которую он дал своему предводителю, требовала абсолютного повиновения и строгого соблюдения тайны, однако очаровательная женщина, просившая верить ей, несомненно, говорит серьезно, и значит, его другу грозит опасность.

— Леди Блейкни, — сказал он наконец. — Видит Бог, вы так ошеломили меня, что я не знаю, как должен поступить. Чего именно вы от меня хотите. Нас девятнадцать человек, и все мы готовы пожертвовать жизнью ради Алого Пимпернеля, если он в опасности.

— Сейчас незачем жертвовать жизнью, — сухо промолвила леди Блейкни. — Моя сообразительность и четверка быстрых лошадей могут сослужить необходимую службу. Но я должна знать, где искать мужа. — Ее глаза наполнились слезами. — Я призналась вам в своей вине — должна ли я признаваться и в своей слабости? Мой муж и я отдалились друг от друга, потому что он не доверял мне, а я была слишком слепа, чтобы понять все. Он надел мне на глаза чересчур плотную повязку — неудивительно, что я не могла видеть сквозь нее. Но прошлой ночью, когда я невольно подвергла Перси такой страшной опасности, повязка внезапно спала с моих глаз. Если вы не поможете мне, сэр Эндрю, я все равно постараюсь спасти своего мужа. Я использую для этого все средства, имеющиеся в моем распоряжении, но меня может постигнуть неудача. Если я приеду слишком поздно, то вам на всю жизнь останутся угрызения совести, а мне — разбитое сердце.

— Но, леди Блейкни, — промолвил молодой человек, тронутый мольбой красивой женщины, — то, что вы намерены совершить, — мужское дело; вы же не можете ехать в Кале одна. Вы будете подвергаться страшному риску, а ваши шансы разыскать мужа, должен признаться, более чем слабы.

— О, я не возражаю против риска и опасностей, — вздохнула Маргерит. — Мне ведь нужно загладить свою вину. Но думаю, что вы ошибаетесь. Внимание Шовлена сосредоточено на вашей Лиге — меня он едва ли заметит. Торопитесь, сэр Эндрю! Карета готова, и нельзя терять ни минуты… Я должна найти Перси, должна предупредить его, что этот человек следит за ним!.. Пусть даже я не успею спасти его — по крайней мере, я буду рядом с ним до самого конца!

— Ну что же, приказывайте, мадам! Я и любой из моих товарищей с радостью положим жизнь за вашего мужа. Только стоит ли ехать вам?..

— Неужели вы не понимаете, что я сойду с ума, если позволю вам уехать без меня? — Она протянула к нему руку. — Вы доверяете мне?

— Я жду ваших распоряжений, — просто ответил сэр Эндрю.

— Тогда слушайте! Моя карета ждет, чтобы отвезти меня в Дувр. Следуйте за мной так быстро, как только лошади смогут вас домчать. Встретимся с наступлением темноты в «Приюте рыбака». Шовлен едва ли туда покажется, потому что его там знают, так что думаю, это место вполне безопасно. В Кале мне понадобится ваше сопровождение, так как, возможно, я не сумею иначе найти сэра Перси. Мы зафрахтуем шхуну в Дувре и ночью пересечем пролив. Если вы согласитесь изображать моего лакея, то на вас едва ли обратят внимание.

— Я полностью к вашим услугам, мадам, — откликнулся молодой человек. — Молю Бога, чтобы вы увидели «Мечту», прежде чем мы достигнем Кале. С Шовленом, идущим по пятам, каждый шаг Алого Пимпернеля на французской земле чреват страшной опасностью.

— Бог поможет нам, сэр Эндрю! А теперь, прощайте. Встретимся вечером в Дувре. Ночью состоятся гонки через пролив, в которых я буду соревноваться с Шовленом, а призом будет служить жизнь Алого Пимпернеля.

Сэр Эндрю поцеловал Маргерит руку и проводил ее к портшезу. Через четверть часа она вернулась в гостиницу «Корона», где ее ожидала карета с лошадьми, которые вскоре уже стучали подковами, стремительно мчась по лондонским улицам и дороге в Дувр.

Теперь у Маргерит не было времени предаваться отчаянию. Она была охвачена жаждой деятельности, и, заполучив в качестве компаньона и союзника сэра Эндрю Ффаулкса, чувствовала, что в ее сердце вновь оживает надежда.

Бог должен сжалиться и не допустить такого страшного преступления, как смерть храброго человека в результате опрометчивого поступка женщины, которая обожает его и с радостью отдаст за него жизнь!

Мысли Маргерит вернулись к таинственному герою, перед кем она преклонялась, даже когда его личность оставалась ей неизвестной. В былые дни Маргерит часто в шутку именовала Алого Пимпернеля властелином ее сердца, и теперь, когда она внезапно открыла, что загадочный предводитель Лиги отважных и человек, который так страстно любил ее, — одно и то же лицо, неудивительно, что перед ее внутренним взором представали счастливые видения. Маргерит уже спрашивала себя, что она скажет мужу, когда они окажутся лицом к лицу.

Молодая женщина в течение последних часов испытала столько тревог и волнений, что могла позволить себе удовольствие предаться радужным мыслям.

Постепенно монотонный шорох колес кареты стал успокаивающе действовать на Маргерит; ее глаза, болевшие от множества выплаканных и невыплаканных слез, невольно закрылись, и она погрузилась в беспокойный сон.

Глава двадцать первая

Ожидание

Было уже темно, когда Маргерит, наконец, добралась до «Приюта рыбака». Все путешествие заняло у нее менее восьми часов, благодаря частым сменам лошадей на различных почтовых станциях, за которые она щедро платила, приобретая самых быстрых.

Кучер, казалось, был неутомим, чему, несомненно, способствовало обещание солидного вознаграждения, поэтому из-под колес кареты его хозяйки буквально сыпались искры.

Прибытие леди Блейкни среди ночи вызвало в «Приюте рыбака» немалую суету. Салли поспешно соскочила с постели, а мистер Джеллибэнд прилагал все усилия, чтобы обеспечить достойный прием важной гостье.

И хозяин, и его дочь были достаточно натренированы в правилах поведения, приличествуемых содержателям гостиниц, чтобы не выразить удивления прибытием леди Блейкни в одиночестве и в столь необычайный час. Несомненно, они в мыслях строили на этот счет самые невероятные предположения, но Маргерит была слишком поглощена важностью цели своего путешествия, чтобы думать о подобных пустяках.

Столовая, не так давно служившая сценой дерзкого нападения на двух английских джентльменов, была абсолютно пуста. Мистер Джеллибэнд поспешно зажег лампу, развел огонь в камине и придвинул к нему удобное кресло, в которое с благодарностью опустилась Маргерит.

— Ваша милость останется на ночь? — осведомилась хорошенькая мисс Салли, которая уже постелила на столе белоснежную скатерть, готовясь подать скромный ужин леди Блейкни.

— Не на всю ночь, — ответила Маргерит. — Во всяком случае, мне не нужна никакая комната, кроме этой, если я смогу располагать ею час или два.

— Она к услугам вашей милости, — откликнулся честный Джеллибэнд, изо всех сил стараясь, чтобы на его румяной физиономии не отразилось изумление, которое он начинал испытывать.

— Я отплыву во Францию с началом прилива, — сказала Маргерит, — и на первом же судне, какое смогу зафрахтовать. Но мой кучер и слуги останутся здесь на ночь, а может быть, еще на несколько дней, поэтому я надеюсь, что вы устроите их поудобнее.

— Да, миледи, я позабочусь о них. Сказать Салли, чтобы она подала ужин вашей милости?

— Да, если можно. Подайте что-нибудь холодное, и как только приедет сэр Эндрю Ффаулкс, пошлите его сюда.

— Хорошо, миледи.

Лицо достойного Джеллибэнда против воли выразило огорчение. Он глубоко уважал сэра Перси Блейкни, и ему не нравилось видеть, как его супруга пускается в побег с молодым сэром Эндрю. Впрочем, это было не его дело, и мистер Джеллибэнд ни в коей мере не являлся сплетником. Он припомнил, что ее милость, в конце концов, всего лишь иностранка, так стоит ли удивляться, что она столь же аморальна, как и прочие представители этой категории?

— Вам незачем бодрствовать, мистер Джеллибэнд, — любезно продолжала Маргерит, — и вам тоже, мисс Салли. Сэр Эндрю может приехать поздно.

Джеллибэнд только радовался, что Салли может идти спать. Ему начинало очень не нравиться происходящее здесь. Однако, леди Блейкни щедро заплатила за услуги, а остальное его не касалось.

Салли подала простой ужин, состоящий из холодного мяса, вина и фруктов, и, присев в почтительном реверансе, удалилась, интересуясь про себя: почему ее милость выглядит такой серьезной, если она собирается бежать со своим кавалером?

Для Маргерит наступил период томительного ожидания. Она знала, что сэр Эндрю, который должен был обзавестись одеждой, подобающей лакею, не может прибыть в Дувр ранее, чем через два часа. Конечно, он великолепный наездник, и для него не составит особого труда расстояние в семьдесят с лишним миль между Лондоном и Дувром, но ему может не удастся так часто менять лошадей, и в любом случае он мог выехать из Лондона не раньше, чем через час после нее.

По дороге Маргерит не заметила никаких признаков Шовлена. Кучер, которого она спросила, также не видел никого, отвечающего данному его хозяйкой описанию высохшей низкорослой фигуры француза.

Следовательно, он, по-видимому, опередил ее. Маргерит не осмеливалась задавать вопросы людям на постоялых дворах, где они меняли лошадей. Она опасалась, что Шовлен на всем пути оставил шпионов, которые могли подслушать ее расспросы и, обогнав Маргерит, предупредить хозяина о ее приближении.

Маргерит интересовало, в какой гостинице остановился Шовлен, удалось ли ему зафрахтовать судно, и был ли он на пути во Францию. Эта мысль железными тисками сжимала ее сердце. Неужели она опоздала?!

В комнате царила тишина — лишь медленное и мерное тиканье больших стоячих часов раздавалось в стенах столовой.

Маргерит требовалась вся ее энергия, все жадное стремление к цели, чтобы не пасть духом во время этого ожидания.

Кроме нее все в доме, должно быть, спали. Она слышала, как Салли пошла наверх. Мистер Джеллибэнд ходил повидать ее кучера и слуг и, возвратившись, занял пост под портиком снаружи, в том месте, где Маргерит впервые повстречала Шовлена около недели назад. Очевидно, он намеревался дождаться сэра Эндрю Ффаулкса, но вскоре им овладела сладкая дремота, так как в добавление к тиканью часов Маргерит услышала его ровное и монотонное дыхание.

Вскоре она осознала, что блаженное тепло октябрьского дня сменилось сырой и холодной ночью. Молодая женщина ощущала пронизывающий холод и была рада огню, весело потрескивавшему в камине. Но постепенно становилось все холоднее, и звуки волн, разбивавшихся об Адмиралтейский пирс, долетали до нее, подобно отдаленным раскатам грома.

Порывы сильного ветра сотрясали освинцованные окна и массивные двери старого дома, раскачивали деревья снаружи и отзывались воем в дымоходе. Маргерит спрашивала себя: благоприятствует ли ветер ее путешествию? Она не страшилась бури и скорее пошла бы на более серьезный риск, чем отложила бы хоть на час переезд через пролив.

Внезапный шум пробудил ее от размышлений. Очевидно, прибыл сэр Эндрю Ффаулкс, так как она услышала топот копыт по камням и сонный, но веселый голос Джеллибэнда, приветствующего гостя.

На миг Маргерит смутила двусмысленность своего положения: одна в такой час, в месте, где ее хорошо знают, устраивает свидание с также хорошо известным здесь молодым кавалером, который к тому же прибыл переодетым! Какую пищу для сплетен это может дать злым языкам!

Однако эта мысль даже позабавила Маргерит своим разительным контрастом между серьезностью ее намерений и тем, как ее поведение может быть истолковано честным Джеллибэндом. Впервые в уголках ее детского рта появилась улыбка, а когда вскоре сэр Эндрю, почти неузнаваемый в одеянии лакея, вошел в столовую, она приветствовала его веселым смехом.

— Честное слово, мсье лакей! — воскликнула Маргерит. — Я удовлетворена вашей внешностью!

Мистер Джеллибэнд следовал за сэром Эндрю с весьма озадаченным выражением на лице. Наряд молодого джентльмена подтверждал его худшие подозрения. Без тени улыбки на добродушной физиономии он откупорил бутылку вина, придвинул стулья к столу и остановился в ожидании.

— Благодарю вас, друг мой, — сказала Маргерит, все еще улыбаясь при мысли о том, что мог в этот момент думать достойный хозяин. — Больше нам ничего не нужно, а это вам за все ваши хлопоты.

Она протянула три золотых монеты Джеллибэнду, который принял их с почтением и признательностью.

— Подождите, леди Блейкни, — вмешался сэр Эндрю, когда Джеллибэнд собирался уходить. — Боюсь, что нам придется еще на некоторое время воспользоваться гостеприимством нашего друга Джелли. К сожалению, мы не сможем пересечь пролив этой ночью,

— Не сможем? — удивленно переспросила Маргерит. — Но мы должны, сэр Эндрю! Не может быть и речи о задержке! Нам нужно сейчас же найти любое судно, чего бы это ни стоило!

Но молодой человек печально покачал головой.

— Боюсь, что это не вопрос стоимости, леди Блейкни. С берега Франции надвигается шторм, ветер дует нам навстречу, и мы, по-видимому, не сможем отплыть, пока он не переменится.

Маргерит смертельно побледнела. Этого она не предвидела. Природа сыграла с ней злую шутку. Перси грозит опасность, а она не может поехать к нему, потому что ветер дует с берегов Франции!

— Но мы должны ехать — должны! — настойчиво повторяла Маргерит. — Найдите какой-нибудь выход!

— Я уже побывал на берегу, — ответил сэр Эндрю, — и имел разговор с парой шкиперов. Они заверили меня, что отплыть невозможно. Никто, — добавил он, многозначительно глядя на Маргерит, — никто не мог отплыть из Дувра этим вечером.

Маргерит сразу же поняла, что он имеет в виду. Шовлен также не мог выбраться из Дувра.

— Тогда мне придется отдохнуть, — обратилась она к Джеллибэнду. — У вас найдется комната для меня?

— О да, ваша милость. Приятная, светлая и просторная комната. Я сейчас же приготовлю ее, и еще одну для сэра Эндрю.

— Отлично, мой честный Джелли! — весело сказал сэр Эндрю, хлопая по спине достойного хозяина. — Не запирайте обе этих комнаты и оставьте нам свечи здесь, на шкафу для посуды. Ручаюсь, что вы смертельно хотите спать, а леди должна поужинать перед отдыхом. Несмотря на необычный час, визит ее милости — большая честь для вашего дома, и сэр Перси Блейкни вознаградит вас вдвойне, если вы как следует позаботитесь об удобствах его супруги.

Сэр Эндрю, несомненно, догадывался о противоречивых мыслях и опасениях, роящихся в голове честного Джеллибэнда, и, будучи галантным джентльменом, попытался этим намеком отвести подозрения хозяина. Он был удовлетворен, увидев, что это отчасти удалось. Румяная физиономия Джеллибэнда просветлела при упоминании имени сэра Перси.

— Я сейчас же все приготовлю, сэр, — сказал он, оживившись. — У ее милости есть все необходимое для ужина?

— Да, благодарю вас, друг мой, и так как я голодна и умираю от усталости, умоляю вас заняться комнатой.

Как только Джеллибэнд удалился, Маргерит быстро обернулась к сэру Эндрю.

— Теперь сообщите мне поскорее ваши новости.

— Особенно нечего рассказывать, леди Блейкни, — ответил молодой человек. — Буря делает невозможным отплытие из Дувра любого судна с этим приливом. Но то, что кажется вам катастрофой, в действительности благо. Если мы не можем отправиться этой ночью во Францию, то и Шовлен испытывает точно такие же затруднения.

— Он мог уехать до того, как разразился шторм.

— Хорошо, если так, — весело откликнулся сэр Эндрю, — потому что в таком случае он наверняка собьется с курса! Кто знает, быть может, он уже лежит на дне, ибо буря крепчает, и маленькому судну, находящемуся сейчас в море, не позавидуешь. Но боюсь, мы не можем надеяться на то, что этот коварный дьявол потерпел кораблекрушение вместе со своими смертоносными планами. Моряки, с которыми я говорил, уверяли меня, что последние несколько часов ни один корабль не выходил из Дувра. С другой стороны, я узнал, что сегодня в экипаже прибыл какой-то незнакомец, который, подобно нам справлялся о возможности отплытия во Францию.

— Значит, Шовлен все еще в Дувре?

— Несомненно. Может, мне подстеречь его и проткнуть шпагой? Это скорейший способ избавиться от всех наших трудностей.

— Нет, сэр Эндрю, не шутите так! Увы, я и сама с прошлой ночи часто желала смерти этому дьяволу! Но то, что вы предлагаете, невозможно. Законы Англии не допускают убийства. Только в нашей прекрасной Франции можно, не нарушая закона, истреблять людей массами во имя свободы и братства!

Сэр Эндрю убедил Маргерит поужинать и выпить немного вина. Вынужденный отдых продлится не менее двенадцати часов — до следующего прилива — и окажется труднопереносимым для нее, учитывая ее возбужденное состояние. Маргерит послушно, как ребенок, начала есть и пить.

Сэр Эндрю, испытывающий ныне величайшую симпатию ко всем влюбленным, осчастливил Маргерит разговором о ее муже. Он поведал ей о самых дерзких спасениях Алым Пимпернелем бедных французских беженцев, которых безжалостная и кровавая революция вынудила покинуть родину. Молодой человек заставил ее глаза заблестеть от восторга, рассказывая о смелости и неистощимой изобретательности сэра Перси в способах похищения мужчин, женщин и даже детей из самой пасти алчущей крови гильотины.

Сэр Эндрю даже побудил Маргерит весело рассмеяться, говоря о многочисленных хитроумных маскировках Алого Пимпернеля, с помощью которых он дурачил многочисленную стражу, выставленную против него на баррикадах Парижа. Последний эпизод — спасение графини де Турней и ее детей — был подлинным шедевром, а зрелище Блейкни, переодетого старой рыночной торговкой в грязном чепце и с растрепанными седыми космами, могло вызвать смех у кого угодно.

Основная трудность в маскировке, по словам сэра Эндрю, заключалась в огромном росте Блейкни, скрыть который во Франции было вдвойне трудно.

Так прошел час. Предстояло провести еще много часов в вынужденном бездействии в Дувре. Маргерит, вздохнув, поднялась из-за стола. Она со страхом ожидала ночи в комнате наверху в компании беспокойных мыслей и рева бури, отгоняющих сон.

Маргерит спрашивала себя, где сейчас находится Перси. «Мечта» была крепкой и отлично построенной яхтой. По мнению сэра Эндрю, она переплыла пролив до начала шторма, а быть может, не рискнула выйти в море и спокойно стоит на якоре в Грейвсенде [83].

Бриггс был опытным шкипером, а сэр Перси управлялся с кораблем не хуже любого капитана. Так что шторм едва ли угрожал им.

Было уже далеко за полночь, когда Маргерит отправилась на отдых. Как она и опасалась, сон не приходил к ней. Долгие томительные часы во время шторма, отделявшего ее от Перси, были наполнены мрачными мыслями. Отдаленные звуки прибоя вызывали у нее боль в сердце. В том настроении, в каком пребывала Маргерит, море действует раздражающе. Только когда мы радостны и счастливы, мы можем весело смотреть на бескрайние просторы воды и слушать монотонные звуки волн, аккомпанирующие нашим мыслям. Если эти мысли веселые, то волны вторят им весело, а если печальные, то они лишь усугубляют мрачное настроение, словно говоря о тщетности наших надежд.

Глава двадцать вторая

Кале

Самая утомительная ночь и самый длинный день рано или поздно должны подойти к концу.

Маргерит провела более пятнадцати часов в такой душевной муке, что едва не лишилась рассудка. После бессонной ночи она встала раньше всех обитателей дома, боясь упустить возможность отправиться в путь.

Спустившись вниз, Маргерит застала сэра Эндрю Ффаулкса сидящим в столовой. Он поднялся полчаса назад и успел сходить к Адмиралтейскому пирсу, где узнал, что ни один французский пакетбот и ни одно частное судно еще не выходили из Дувра. Шторм был в разгаре, начинался прилив, и если ветер не ослабнет или не переменится, то им придется ждать еще десять-двенадцать часов до следующего прилива, чтобы выйти в море. Судя по всему, буря не собиралась прекращаться.

Маргерит ощутила отчаяние, услышав эти неутешительные новости. Только твердая решимость позволила ей не пасть духом окончательно и не усилить тем самым и без того мучительное беспокойство молодого человека.

Хотя сэр Эндрю старался не подавать виду, Маргерит понимала, что он волнуется за своего предводителя и друга, и вынужденное бездействие угнетает его не меньше, чем ее.

Впоследствии Маргерит не могла припомнить, как они провели этот утомительный день в Дувре. Боясь попасться на глаза шпионам Шовлена, она сидела с сэром Эндрю в уединенной гостиной час за часом, изредка принимая пищу, которую приносила им Салли, и продолжая напряженно думать, строить планы и иногда надеяться.

Шторм прекратился слишком поздно — прилив спал, не позволяя судам выйти в море. Зато ветер переменился весьма удачно — дул легкий северо-западный бриз, весьма благоприятный для быстрого переезда во Францию.

Маргерит и сэр Эндрю с нетерпением ожидали, когда, наконец, они смогут отправиться в путь. Одним из немногих счастливых моментов дня был тот, когда сэр Эндрю, вернувшись после очередного похода на пирс, сообщил Маргерит, что зафрахтовал быстроходную шхуну, шкипер которой был готов выйти в море, как только позволит прилив.

Теперь время побежало быстрее, ожидание стало менее безнадежным, и, наконец, в пять часов вечера, Маргерит, чье лицо покрывала вуаль, и сэр Эндрю Ффаулкс, переодетый лакеем и несущий багаж, отправились на пирс.

На борту корабля свежий морской воздух приободрил Маргерит; бриз надувал паруса «Пенистого гребня», быстро рассекавшего волны.

Закат после шторма был необычайно красив, и Маргерит, глядя на белые утесы Дувра, постепенно исчезающие из поля зрения, вновь обретала покой и надежду.

Сэр Эндрю был очень внимателен, и она радовалась, что он находится рядом в это тревожное время.

Постепенно из быстро сгущающегося вечернего тумана начал появляться берег Франции. Уже можно было разглядеть несколько мерцающих огоньков шпилей церквей.

Полчаса спустя Маргерит ступила на французскую землю. Она вернулась в страну, где люди тысячами истребляли своих соотечественников и отправляли на плаху женщин и детей.

Даже здесь, в этом отдаленном приморском городе, ощущалось дыхание революции, свирепствовавшей на расстоянии трехсот миль, в прекрасном Париже, ныне внушавшем ужас нескончаемыми потоками крови благороднейших сыновей франции, плачем вдов и криками осиротевших детей.

Все мужчины носили различной степени чистоты красные колпаки с трехцветной кокардой, приколотой на левой стороне. Маргерит заметила, что веселое добродушие на лицах ее соотечественников сменилось выражением опасливого недоверия.

Теперь каждый шпионил за своим соседом, самая невинная шутка могла в любой момент явиться доказательством симпатий к аристократам или измены народу. Даже во взглядах женщин светились страх и злоба, и наблюдая за сходящей на берег Маргерит и следующим за ней сэром Эндрю, они бормотали себе под нос: «Sacres aristos!» [84] или «Sacres Anglais!» [85].

Других комментариев их появление не вызвало. Кале даже в те дни находился в постоянных деловых отношениях с Англией, и английских торговцев можно было часто видеть в этих местах. Из-за существовавших в Англии высоких пошлин французские вина и коньяки постоянно переправлялись туда контрабандой. Это вполне удовлетворяло французских буржуа, которым нравилось смотреть, как обирают ненавидимых ими английское правительство и английского короля. Поэтому в захолустных тавернах Кале и Булони английские контрабандисты всегда были желанными гостями.

Таким образом, когда сэр Эндрю вел Маргерит по извилистым улочкам Кале, горожане, отпускавшие ругательства при виде чужестранцев, одетых по английской моде, считали, что они прибыли сюда присматривать товары для своей туманной страны.

Тем не менее, Маргерит интересовалась, как могло случиться, что высокая массивная фигура ее мужа оставалась в Кале незамеченной; к какой же изощренной маскировке ему приходилось прибегать, чтобы делать свое благородное дело, не привлекая излишнего внимания.

Почти не разговаривая, сэр Эндрю вел ее через весь город по направлению к мысу Гри-Не [86]. Улицы были узкими и грязными, повсюду ощущался запах несвежей рыбы и сырых погребов. Во время шторма прошлой ночью шел сильный дождь, Маргерит часто ступала в липкую грязь, так как на дорогу лишь местами падал свет из окон домов.

Но молодая женщина не обращала внимания на эти досадные неудобства. «Мы можем найти Блейкни в «Серой кошке», — сказал ей сэр Эндрю, когда они сошли на берег, и Маргерит шла, словно по аллее, устланной лепестками роз.

Наконец они достигли места назначения. Сэр Эндрю, очевидно, знал дорогу, так как он безошибочно ориентировался в темноте и ни разу не обратился с вопросом к прохожим. Было слишком темно, чтобы Маргерит смогла рассмотреть внешний облик дома. «Серая кошка», по-видимому, была маленькой придорожной таверной в пригороде Кале на пути к Гри-Не. Она находилась на некотором расстоянии от берега, ибо шум волн доносился издалека.

Сэр Эндрю постучал в дверь набалдашником трости, и Маргерит услышала изнутри дома ворчание и серию ругательств. Сэр Эндрю постучал вновь — на сей раз более властно, и после очередных ругательств послышались шаркающие шаги. Вскоре дверь открылась, и Маргерит увидела, что стоит на пороге самой грязной и убогой комнаты, какую только можно было себе представить.

Обои клочьями висели на стенах, среди мебели не было ни одного целого предмета. Одни стулья были со сломанными спинками, у других не имелось сидений, угол стола вместо сломанной ножки подпирала вязанка хвороста.

В углу комнаты находился очаг, над которым висел горшок, распространявший запах супа. Наверху одной из стен виднелось подобие чердака, прикрытого бело-голубой занавеской, куда вели шаткие ступени.

Бесцветные обои покрывали пятна грязи, среди которых выделялись написанные мелом слова: «Liberte — Egalite — Fraternite» [87].

Убогое жилище освещала зловонная масляная лампа, свешивавшаяся с перекладин потолка. Облик помещения был настолько отталкивающим, что Маргерит не могла себя заставить переступить порог.

Однако сэр Эндрю решительно шагнул вперед.

— Мы английские путешественники, гражданин! — заявил он по-французски.

Субъект, открывший дверь на стук сэра Эндрю и являвшийся, очевидно, хозяином таверны, был пожилым коренастым крестьянином, одетым в грязную голубую блузу, тяжелые сабо, пучки соломы из которых устилали весь пол, поношенные голубые штаны и неизменный красный колпак с трехцветной кокардой, свидетельствующий о его политических взглядах. В руке он держал короткую деревянную трубку, от которой исходил запах отвратительного табака. Он с подозрением оглядел двоих путешественников, пробормотал: «Sacrrres Anglais!» [88] и плюнул на пол, демонстрируя тем самым высокую степень свободы духа, но, тем не менее, отошел в сторону, позволяя им войти, так как, несомненно, знал, что «Sacrrres Anglais» обычно имеют туго набитые кошельки.

— О Боже! — воскликнула Маргерит, входя в комнату и держа у носа надушенный носовой платок. — Что за мерзкая дыра! Вы уверены, что это то самое место?

— Совершенно уверен, — ответил молодой человек, в свою очередь доставая отделанный кружевом носовой платок и смахивая им пыль со стула, чтобы на него могла сесть Маргерит, — но клянусь, что никогда не видел более гнусной берлоги.

— Да, — заметила Маргерит, с отвращением глядя на грязные стены, сломанные стулья и колченогий стол, — привлекательным это заведение не назовешь.

Хозяин «Серой кошки», которого звали Брогар, не обращал никакого внимания на своих гостей, считая, что свободному гражданину не подобает оказывать почтение кому бы то ни было, даже если они модно и богато одеты.

У очага, скрючившись, сидела фигура, облаченная в тряпье и, по всей вероятности, являющаяся женщиной, хотя на это указывали только чепчик, когда-то бывший белым, и некое подобие юбки. Она что-то бормотала про себя и время от времени помешивала варево в горшке.

— Эй, друг мой! — окликнул хозяина сэр Эндрю. — Мы хотели бы поужинать. Эта гражданка, — он указал на груду тряпья у очага, — готовит необычайно аппетитный суп, а моя хозяйка не ела уже несколько часов.

Брогару потребовалось несколько минут, чтобы обдумать это заявление. Свободному гражданину не пристало отвечать слишком быстро, когда кто-то что-то от него требует.

— Sacrrres aristos! [89] — пробормотал он и в очередной раз плюнул на пол.

Медленно подойдя к шкафу с пустой посудой, стоящему в углу комнаты, Брогар вытащил из него старую оловянную супницу и молча вручил ее своей прекрасной половине, которая также без единого слова стала наполнять супницу варевом из горшка.

Маргерит с ужасом наблюдала за этими приготовлениями. Если бы не стоящая перед ней серьезнейшая задача, она пулей бы вылетела из этого грязного и вонючего логова.

— Наши хозяева не слишком любезны, — заметил сэр Эндрю, видя страх на лице Маргерит. — Я бы хотел предложить вам более гостеприимное пристанище, но думаю, что суп окажется съедобным, а вино — хорошим. Эти люди барахтаются в грязи, но живут, как правило, неплохо.

— Умоляю вас, сэр Эндрю, не беспокойтесь обо мне, — сказала Маргерит. — Мне сейчас едва ли до ужина.

Брогар, не спеша, продолжал свои отвратительные приготовления, поместив на стол пару ложек и два стакана, которые сэр Эндрю предусмотрительно как следует вытер.

Хозяин извлек бутылку вина и хлеб, и Маргерит, заставив себя придвинуть стул к столу, начала делать вид, что ест. Сэр Эндрю, следуя своей роли лакея, стоял за ее стулом.

— Умоляю вас хоть немного поесть, мадам, — промолвил он. видя что Маргерит не в состоянии притронуться к пище. — Помните, что вам понадобятся все ваши силы.

Суп и в самом деле оказался совсем не плох — Маргерит наслаждалась бы им, если бы не омерзительное окружение. Тем не менее, она надкусила хлеб и выпила немного вина.

— Мне не нравится видеть вас стоящим за моим стулом, сэр Эндрю, — заметила молодая женщина. — Вы нуждаетесь в пище так же, как и я. Можете сесть за стол и воспользоваться этим подобием ужина — хозяин всего лишь подумает, что я — эксцентричная англичанка, бежавшая с собственным лакеем.

Действительно, Брогар, поставив на стол самое необходимое, не проявлял больше к гостям ни малейшего интереса. Мамаша Брогар, шаркая ногами, вышла из комнаты, а хозяин бродил взад-вперед, дымя зловонной трубкой иногда под самым носом Маргерит, как подобает свободному гражданину, для которого все вокруг равны.

— Черт бы побрал эту скотину! — выругался сэр Эндрю, охваченный чисто британским гневом, в то время как Брогар, покуривая и опершись на стол, высокомерно взирал на двух «sacrrres Anglais».

— Ради Бога, друг мой, — поспешно предупредила Маргерит, видя, что сэр Эндрю угрожающе сжал кулак, — помните, что вы во Франции, где народ в этом благословенном году не блещет добродушием.

— Я бы свернул шею этому мужлану! — сердито пробормотал сэр Эндрю.

Вняв совету Маргерит, он сел за стол рядом с ней, и оба изо всех сил старались обмануть друг друга, делая вид, что едят и пьют.

— Умоляю вас, не злите хозяина, — сказала Маргерит, — иначе он откажется отвечать на наши вопросы.

— Сделаю все, что от меня зависит, но я бы с большим удовольствием надавал ему пинков, чем стал бы расспрашивать о чем бы то ни было! Друг мой, — любезно обратился он к Брогару по-французски, постучав его по плечу, — вы много видели английских путешественников в этих местах?

Брогар, бросив на него взгляд через плечо, некоторое время продолжал попыхивать трубкой, а затем буркнул:

— Видел иногда…

— Англичане всегда знают, где раздобыть хорошее вино, не так ли, приятель? — легкомысленно продолжал сэр Эндрю. — Миледи желает узнать, не видели ли вы ее большого друга, высокого английского джентльмена, который часто приезжает в Кале по делам. Он недавно отправился в Париж, и миледи надеялась встретить его в Кале,

Маргерит старалась не смотреть на Брогара, чтобы не обнаружить беспокойства, с которым она ожидала его ответа. Но свободный французский гражданин никогда не спешит отвечать на вопросы. Помолчав, Брогар медленно произнес:

— Высокий англичанин? Да, я видел его сегодня.

— Видели сегодня? — переспросил сэр Эндрю.

— Ага! — буркнул Брогар. Затем он бесцеремонно взял со стула шляпу сэра Эндрю, надел ее себе на голову и подтянул свою грязную блузу, пытаясь изобразить с помощью пантомимы, что человек, о котором идет речь, был очень красиво одет. — Этот высокий англичанин — sacrrre aristo!.

Маргерит с трудом подавила вскрик.

— Это сэр Перси! — прошептала она. — Он даже не был переодет!

Молодая женщина улыбнулась сквозь набежавшие слезы при мысли о своем муже, пустившемся в смертельно опасное предприятие в камзоле, скроенном по последней моде, с жабо и манжетами из дорогих кружев.

— Какое безрассудство! — вздохнула она. — Скорее, сэр Эндрю, спросите этого человека, когда ушел Перси.

— В самом деле, приятель, — обратился к Брогару сэр Эндрю, — милорд всегда красиво одевается — высокий англичанин, которого вы видели, несомненно, друг миледи. Вы сказали, он ушел?

— Ушел, но вернется — он заказал ужин.

Сэр Эндрю предупреждающе положил ладонь на руку Маргерит — это было сделано как раз вовремя, ибо в следующую секунду она выдала бы себя радостным криком. Перси цел и невредим, он вернется сюда, и она скоро его увидит!..

— Вы говорите, — сказала она Брогару, превратившегося в ее глазах в посланного небом вестника блаженства, — что английский джентльмен должен вернуться сюда?

Вестник блаженства плюнул на пол, выражая презрение к аристократам, облюбовавшим «Серую кошку».

— Он заказал ужин, — буркнул хозяин, — значит, вернется.

— А вы не знаете, куда он пошел? — продолжала допытываться Маргерит, кладя точеную белую ручку на грязный рукав его голубой блузы.

— Достать лошадь и повозку, — лаконично ответил Брогар, сердито стряхивая руку, которую были бы счастливы поцеловать принцы.

— Когда же он ушел?

Но Брогар явно решил, что с него достаточно вопросов. Он считал, что свободному гражданину не подобает подвергаться допросам каких-то sacrrres aristos, даже если они богатые англичане. Поэтому, дабы не выглядеть раболепным, достойный трактирщик старался отвечать как можно более грубо.

— Не знаю, — огрызнулся он. — Я сказал достаточно, voyons, les aristos!.. [90] Он приходил сегодня, заказал ужин, ушел и вернется. Voila! [91]

И с этой прощальной демонстрацией права человека и гражданина грубить, сколько душе угодно, Брогар вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Глава двадцать третья

Надежда

— Право, мадам, — заметил сэр Эндрю, видя, что Маргерит намерена позвать назад сердитого хозяина, — лучше оставить его в покое. Больше из него ничего не удастся вытянуть, а мы можем возбудить в нем подозрения. Кто знает, сколько шпионов рыщет в этих Богом забытых местах.

— Что мне до этого, — беспечно откликнулась Маргерит, — когда я знаю, что мой муж цел и невредим, и что я скоро увижу его!

— Тише! — с тревогой предупредил сэр Эндрю, ибо от радости она заговорила в полный голос. — Во Франции в эти дни и стены имеют уши!

Быстро встав из-за стола, он обошел грязную комнату, остановился, прислушиваясь у двери, за которой только что скрылся Брогар, и откуда доносились ругательства и шарканье ног, и поднялся по ступенькам к чердаку, чтобы убедиться в отсутствии шпионов Шовлена.

— Мы одни, мсье лакей? — весело осведомилась Маргерит, когда молодой человек вновь сел рядом с ней. — Можем мы говорить?

— Да, но как можно тише, — ответил он.

— Не понимаю, почему у вас такое мрачное лицо? Что касается меня, то я готова плясать от радости! Больше нет причин для страхов. Наша лодка на берегу, «Пенистый гребень» стоит на якоре менее чем в двух милях, а мой муж, возможно, будет здесь в течение получаса. Никто нам не сможет воспрепятствовать — Шовлен и его шайка еще не прибыли в Кале.

— Боюсь, мадам, что в этом мы не можем быть уверены.

— Что вы имеете в виду?

— Шовлен был в Дувре одновременно с нами.

— Да, и задержан там тем же штормом, что и мы.

— Совершенно верно. Но — я не говорил об этом раньше, так как не хотел вас тревожить — я видел его на берегу за пять минут до того, как мы сели на корабль. Он был переодет cure [92], так что сам Сатана, его покровитель, с трудом бы его узнал. Я слышал, как он договаривался насчет переезда в Кале, и думаю, что он отплыл менее чем через час после нас.

Лицо Маргерит тотчас же утратило радостное выражение. Она осознала страшную опасность, которая угрожала Перси, находившемуся на территории Франции. Здесь, в Кале, Шовлен, следующий за ним по пятам, был всемогущ; достаточно одного его слова, чтобы Перси арестовали, и тогда…

Кровь застыла в жилах молодой женщины. Шовлен поклялся отправить Алого Пимпернеля на гильотину, и теперь отважный герой, чья анонимность, до сих пор защищавшая его, была уничтожена ее собственной рукой, был во власти безжалостного врага!

Шовлен, после того, как он подстерег лорда Тони и сэра Эндрю в столовой «Приюта рыбака», получил в свое распоряжение все планы теперешнего предприятия. Арман Сен-Жюст, граф де Турней и другие беглые роялисты должны были встретиться с Алым Пимпернелем — или, как предполагалось сначала, с двумя его эмиссарами — сегодня, второго октября, в месте, очевидно, известном Лиге и неопределенно именуемом «хижиной папаши Бланшара».

Арман, чьи связи с Алым Пимпернелем и отречение от жестокой политики террора еще оставались неизвестными его соотечественникам, покинул Англию чуть более недели назад, везя с собой необходимые инструкции, которые должны были помочь ему встретить беженцев и доставить их в упомянутое место.

Все это сознавала Маргерит, и сэр Эндрю подтвердил ее догадки. Она понимала также, что когда сэр Перси узнал о краже Шовленом его планов и указаний помощникам, было уже поздно связаться с Арманом или послать беженцам новые распоряжения.

Таким образом, они должны собраться в назначенное время и в условленном месте, не зная, какая серьезная опасность угрожает их храброму спасителю.

Блейкни, как всегда лично планировавший и организовывавший предприятие, не мог позволить кому-нибудь из его младших товарищей идти на риск почти неминуемого ареста. Поэтому он поспешил написать им на балу у лорда Гренвилла: «Отправляюсь завтра сам».

А теперь, когда его личность известна врагу, с того момента, как он ступил на берег Франции, за каждым его шагом будут пристально следить. Шпионы Шовлена не спустят с него глаз, пока он не приведет их к хижине, где его ожидают беженцы, и где западня захлопнет и его, и их.

Оставался один час, на который Маргерит и сэр Эндрю опередили Шовлена, чтобы предупредить Перси о грозящей ему опасности и уговорить отказаться от предприятия, могущего окончиться только его гибелью.

— Шовлен знает об этой таверне из украденных бумаг, — продолжал сэр Эндрю, — и после высадки направится прямиком сюда.

— Он еще не высадился, — возразила Маргерит. — Мы ведь опередили его на час, а Перси скоро будет здесь. Мы уже окажемся посреди пролива, когда Шовлен осознает, что мы ускользнули у него между пальцев.

Она говорила возбужденно и энергично, стараясь внушить своему младшему другу надежду, все еще не покинувшую ее. Но он печально покачал головой.

— Почему вы так мрачны, сэр Эндрю? — с нетерпением спросила Маргерит.

— Откровенно говоря, мадам, — ответил он, — потому что вы в своих радужных надеждах забываете одно важное обстоятельство.

— Что вы имеете в виду? Какое обстоятельство?

— Обстоятельство шести футов росту, — спокойно отозвался сэр Эндрю, — и по имени сэр Перси Блейкни.

— Не понимаю, — заявила Маргерит.

— Думаете, Блейкни оставит Кале, не выполнив намеченной задачи?

— Вы считаете?..

— Помните, что здесь находятся старый граф де Турней, Сен-Жюст и остальные.

— Мой брат! — простонала Маргерит. — Боже, помоги мне! Я забыла о нем!

— В настоящий момент беженцы с уверенностью ожидают прибытия Алого Пимпернеля, который поклялся честью переправить их целыми и невредимыми через пролив.

Маргерит и в самом деле забыла об этом. С эгоизмом страстно влюбленной женщины она в течение последних суток не думала ни о чем, кроме мужа и опасностей, грозящих его драгоценной и благородной жизни.

— Мой брат! — вновь прошептала Маргерит, и ее глаза наполнились слезами при воспоминании об Армане, верном спутнике ее детства, ради которого она совершила смертный грех, поставив под угрозу жизнь Алого Пимпернеля.

— Сэр Перси Блейкни не стал бы почетным предводителем группы английских джентльменов, — с гордостью заявил сэр Эндрю, — если бы он бросал в беде тех, кто ему доверился. Сама мысль о том, что он может нарушить слово, просто смехотворна!

Последовала длительная пауза. Маргерит закрыла лицо руками, позволяя слезам течь между ее дрожащими пальцами. Молодой человек молчал; его сердце болело за эту прекрасную женщину, испытывающую тяжкое горе. В то же время он понимал, в какой безысходный тупик загнал их всех ее опрометчивый поступок. Сэр Эндрю хорошо знал безудержную отвагу своего друга и предводителя и его верность слову. Он не сомневался, что Блейкни скорее пойдет на самый страшный риск, чем нарушит обещание, и, несмотря на Шовлена, идущего за ним по пятам, предпримет отчаянную попытку спасти доверившихся ему людей.

— Вы правы, сэр Эндрю, — наконец заговорила Маргерит, мужественно пытаясь осушить слезы, — и я не стану унижаться, пытаясь отговорить мужа от исполнения долга. Как вы сказали, это все равно бы оказалось тщетным. Пусть же Господь дарует ему силу и способность перехитрить врагов! Возможно, Перси не откажется взять вас с собой в свое благородное предприятие, так что да хранит Бог вас обоих! А пока что мы не должны терять времени. Я по-прежнему считаю, что Перси будет в большей безопасности, зная, что Шовлен идет по его следу.

— Безусловно. Возможностей у Блейкни более чем достаточно. Узнав об опасности, он будет соблюдать осторожность и использует всю свою изобретательность, которая способна совершить чудо.

— Поэтому вам следует отправиться на разведку в деревню, пока я буду ожидать здесь возвращения мужа. Вы можете встретить Перси и выиграть драгоценное время. Если найдете его, то скажите, чтобы он был осторожен — злейший враг идет за ним по пятам!

— И вы останетесь ждать в этой зловонной дыре?

— Ничего страшного. Но вы можете попросить хозяина, чтобы он позволил мне ждать в другой комнате, вне досягаемости любопытных взглядов случайных посетителей. Предложите ему денег, чтобы он не забыл сообщить мне, как только вернется высокий англичанин.

Теперь Маргерит говорила спокойно и даже весело, продумав план действий, и, в случае необходимости, будучи готовой к худшему. Она не должна больше обнаруживать слабость, оставаясь достойной своего мужа, готового пожертвовать жизнью ради других людей.

Сэр Эндрю повиновался ей без возражений. Маргерит инстинктивно ощущала, что ее ум и воля теперь были более сильными, и что молодой джентльмен с готовностью подчинится ее руководству, предоставив себе роль исполнителя.

Сэр Эндрю подошел к двери, за которой скрылись Брогар и его жена, и постучал в нее. В ответ, разумеется, послышался приглушенный залп ругани.

— Эй, дружище Брогар! — властно окликнул молодой человек. — Миледи желает отдохнуть. Не могли бы вы предоставить ей другую комнату? Она хочет побыть одна.

Вынув из кармана несколько монет, сэр Эндрю многозначительно звякнул ими. Брогар открыл дверь и выслушал, не выходя из обычной апатии, просьбу молодого человека. Однако при виде золота его грубые черты слегка смягчились; вынув трубку изо рта, он прошаркал в комнату и указал на чердак вверху стены.

— Она может подождать там, — буркнул хозяин. — Там удобно, а у меня больше нет комнат.

— Меня это вполне устроит, — по-английски сказала Маргерит сразу поняв преимущества, которые ей давало место на чердаке, скрытое от посторонних взглядов. — Дайте ему денег, сэр Эндрю. Мне будет там достаточно удобно, и я смогу все видеть, оставаясь незамеченной.

Она кивнула Брогару, который снизошел до того, что поднялся на чердак и встряхнул лежавшую на полу соломенную подстилку.

— Умоляю вас, мадам, будьте осторожны, — предупредил сэр Эндрю, когда Маргерит в свою очередь собиралась подняться по ступенькам. — Помните, что это место кишит шпионами. Не открывайте ваше присутствие сэру Перси, пока не удостоверитесь, что вы с ним полностью наедине.

Но говоря это, сэр Эндрю понял, что в его предупреждении нет нужды. Маргерит была спокойна и хладнокровна, не уступая любому мужчине. С ее стороны едва ли можно было опасаться опрометчивых поступков.

— Это я могу легко вам обещать, — ответила молодая женщина. — Я не стану подвергать опасности ни жизнь мужа, ни его планы, заговаривая с ним при посторонних. Не бойтесь, я дождусь удобной возможности и постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь Перси.

Брогар спустился вниз, и Маргерит опять приготовилась подниматься в свое убежище.

— Я не осмеливаюсь поцеловать вам руку, будучи вашим лакеем, мадам, — сказал ей вслед сэр Эндрю. — Не падайте духом! Если я не встречу Блейкни в течение получаса, то вернусь в надежде найти его здесь.

— Да, вы правы. Мы можем себе позволить подождать полчаса. Раньше этого Шовлен здесь вряд ли появится. Да поможет Бог кому-нибудь из нас увидеть за это время Перси. Удачи вам, друг мой! Не бойтесь за меня.

Маргерит легко поднялась по ступенькам, ведущим на чердак. Брогар более не обращал на нее внимания, так что она могла устраиваться, как хочет. Сэр Эндрю наблюдал, как молодая женщина, поднявшись, опустилась на солому. Она задвинула занавески, и он отметил, что расположение и впрямь позволяет ей видеть все, оставаясь незамеченной.

Сэр Эндрю щедро заплатил Брогару, и ворчливому старому трактирщику вроде было незачем выдавать свою гостью. У двери молодой человек снова обернулся и бросил взгляд наверх. Сквозь рваные занавески на него смотрело лицо Маргерит, и он с радостью отметил, что она улыбается. Кивнув ей на прощание, сэр Эндрю вышел в ночь.

Глава двадцать четвертая

Смертельная ловушка

Следующая четверть часа пробежала быстро и спокойно. В комнате внизу Брогар убирал стол, готовясь к прибытию очередного гостя.

Наблюдение за этой процедурой сделало времяпрепровождение Маргерит более приятным. Ведь это подобие ужина предназначено Перси! Очевидно, Брогар питал определенное уважение к высокому англичанину, так как он явно старался придать помещению чуть более гостеприимный облик.

Хозяин даже извлек из потайных недр посудного шкафа нечто, похожее на скатерть, а расстелив ее на столе и обнаружив, что она полна дыр, он с сомнением покачал головой и постарался пристроить скатерть так, чтобы скрыть большинство погрешностей.

После этого Брогар достал салфетку, столь же старую и потрепанную, но не слишком грязную, и тщательно протер ею стаканы, ложки и тарелки, которые ставил на стол.

Маргерит не могла сдержать улыбку, глядя на эти приготовления, идущие под аккомпанемент ворчливых ругательств. Ясно, что огромный рост и широкие плечи, а быть может, и вес кулака англичанина внушали страх свободному французскому гражданину, иначе он никогда бы так не хлопотал ради какого-то «sacrrre aristo».

Когда стол был более-менее приготовлен, Брогар посмотрел на него с очевидным удовлетворением. Затем он счистил пыль с одного из стульев уголком блузы, помешал варево в горшке, бросил в огонь вязанку хвороста и неуклюже выбрался из комнаты.

Маргерит осталась наедине со своими мыслями. Расстелив на соломе плащ, она устроилась на нем вполне удобно, так как солома была свежей, а дурные запахи снизу доходили до нее в смягченном виде.

На мгновение молодая женщина ощутила радость, глядя сквозь дырявую занавеску на колченогий стул, рваную скатерть, стакан, тарелку и ложку. Эти убогие и безобразные предметы ожидали Перси; они говорили ей, что он очень скоро будет здесь, и они окажутся наедине в грязной пустой комнате.

Маргерит закрыла глаза, чтобы представить себе это счастье. Еще несколько минут — и она сбежит вниз навстречу мужу, который заключит ее в объятия и поймет, что Маргерит будет рада умереть за него и вместе с ним.

А что затем? Этого она не могла себе представить. Разумеется, Маргерит знала, что сэр Эндрю прав и Перси сделает все, чтобы осуществить задуманное, а она может только предупредить его, чтобы он держался настороже, так как Шовлен следит за ним. А потом он отправится выполнять свою смелую и опасную миссию, и Маргерит не сможет ни словом, ни взглядом попытаться его удержать. Ей придется делать то, что скажет муж; быть может, просто ждать, испытывая невыразимую душевную муку, пока он, возможно, идет навстречу смерти.

Но даже это казалось менее ужасным, чем мысль о том, что Перси никогда не узнает, как она любит его. Правда, такое было не слишком вероятным — ожидающая его грязная комната свидетельствовала, что он скоро должен придти.

Внезапно напряженный слух Маргерит уловил звук приближающихся шагов. Сердце ее подпрыгнуло от радости. Неужели это Перси? Но нет, шаги были более легкими и быстрыми; к тому же, прислушавшись, Маргерит поняла, что к трактиру приближаются двое. Возможно, это просто запоздалые путники, которым хочется выпить вина…

У нее не было времени на размышления, ибо вскоре в дверь властно постучали и в следующий момент ее открыли настежь снаружи.

— Эй, гражданин Брогар! — крикнул громкий и грубый голос.

Маргерит не могла видеть вновь прибывших, но через дырку в занавеске наблюдала за одним из участков комнаты.

Она услышала шаркающие шаги Брогара, когда он вышел из смежной комнаты, бормоча обычные ругательства. Увидев незнакомцев, он застыл посредине комнаты, в пределах поля зрения Маргерит, глядя на них с еще более уничтожающим презрением, чем даже на предыдущих гостей, и бормоча: «Sacrrre soutane!» [93]

Сердце Маргерит, казалось, сразу же перестало биться; ее расширенные глаза устремились на одного из вновь прибывших, который в этот момент шагнул к Брогару. Он был одет в сутану, широкополую шляпу и башмаки с пряжками, как любой французский кюре, но, стоя перед хозяином трактира, пришедший на миг распахнул сутану, продемонстрировав трехцветный шарф официального лица, мгновенно превративший презрение Брогара в раболепие.

При виде этого кюре кровь застыла в жилах Маргерит. Она не могла разглядеть лицо, прикрытое полями шляпы, но костлявые руки, легкая сутулость и характерная осанка не позволяли ей сомневаться в личности гостя. Это был Шовлен!

Охвативший Маргерит ужас был подобен внезапному удару по лицу. От страха перед тем, что могло произойти вскоре, у нее закружилась голова, и ей понадобилось почти сверхчеловеческое усилие, чтобы не упасть в обморок.

— Тарелку супа и бутылку вина, — властно потребовал Шовлен у Брогара, — а потом убирайтесь отсюда, понятно? Я хочу остаться один.

Хозяин повиновался, на сей раз молча и без единого ругательства. Шовлен уселся за стол, приготовленный для высокого англичанина, и Брогар захлопотал вокруг него, наливая суп и вино. Человек, пришедший с Шовленом, которого Маргерит не могла видеть, по-прежнему стоял у двери.

Следуя повелительному жесту Шовлена, Брогар удалился в свою комнатушку, и дипломат кивнул человеку, сопровождавшему его.

В нем Маргерит сразу же узнала Дега, секретаря и доверенного слугу Шовлена, кого она часто видела в былые дни в Париже. Он пересек комнату и несколько секунд внимательно прислушивался у двери, за которой скрылся Брогар.

— Никто не подслушивает? — резко осведомился Шовлен.

— Нет, гражданин.

Маргерит испугалась, что Шовлен велит Дега обыскать помещение — что произойдет, если ее обнаружат, она даже не решалась представить. К счастью, Шовлен предпочел поискам шпионов разговор с секретарем, которого он подозвал к себе.

— Что с английской шхуной? — спросил он.

— После захода солнца, — ответил Дега, — она направилась на запад, к мысу Гри-Не.

— Отлично! — пробормотал Шовлен. — А что сказал капитан Жютле?

— Он заверил меня, что все распоряжения, которые вы отправили ему на прошлой неделе, в точности выполнены. Все дороги, ведущие к этому месту, патрулируются ночью и днем; берег и скалы обысканы и строго охраняются.

— Ему известно, где находится хижина папаши Бланшара?

— Нет, гражданин, никто вроде бы не слыхал такого названия. Конечно, по всему берегу полно рыбачьих хижин, но…

— Ладно. Как насчет сегодняшней ночи? — нетерпеливо прервал Шовлен.

— Дороги и берег патрулируются как обычно, гражданин, и капитан Жютле ожидает дополнительных приказов.

— Тогда немедленно возвращайтесь к нему и скажите, чтобы он послал подкрепления ко всем патрулям — особенно к тем, которые на берегу, понятно?

Шовлен говорил резко и лаконично; каждое его слово звучало для Маргерит подобно похоронному звону по ее радостным надеждам.

— Часовые, — продолжал Шовлен, — должны тщательно проверять любого, передвигающегося пешком, верхом или в повозке по дороге или берегу. Особенно им следует быть внимательными, если они увидят высокого иностранца. Более подробные описания давать нет смысла, так как он несомненно будет переодет, но рост ему полностью скрыть не удастся, разве только с помощью сутулости. Ясно?

— Абсолютно ясно, гражданин, — ответил Дега.

— Как только кто-нибудь из часовых завидит незнакомца, двое из них должны держать его в поле зрения. Тот, кто потеряет из виду высокого иностранца, заплатит жизнью за свою оплошность. Один патрульный пусть скачет сюда и доложит мне. Понятно?

— Все понятно, гражданин.

— Хорошо. Сейчас же отправляйтесь к Жютле. Проследите, чтобы подкрепления отправили на все посты, а потом попросите у капитана еще полдюжины людей и возвращайтесь с ними сюда. Я жду вас через десять минут. Идите!

Отдав честь, Дега направился к двери.

Когда охваченная ужасом Маргерит слушала указания Шовлена подчиненному, весь план поимки Алого Пимпернеля стал ей полностью ясен. Шовлен хотел, чтобы беглецы, считая себя в безопасности, ожидали в своем тайном убежище прибытия Перси. Алый Пимпернель должен быть окружен и пойман на месте преступления, в процессе помощи роялистам, являющимся изменниками республики. Таким образом, если его арест поднимет шум за границей, даже британское правительство не сможет легально заявить протест; за соучастие в заговоре с врагами республики Франция вправе приговорить его к смерти.

Спасение казалось невозможным. Все дороги патрулировались и охранялись, капкан был расставлен, и паутина все туже стягивалась вокруг дерзкого заговорщика, чья сверхъестественная изобретательность теперь вряд ли могла спасти его.

Дега уже уходил, когда Шовлен вновь подозвал его.

Маргерит спрашивала себя, какие новые дьявольские планы он построил, чтобы завлечь в ловушку храбреца, действующего в одиночку против многочисленных врагов? Когда Шовлен повернулся к Дега, она на момент смогла увидеть его лицо, скрываемое до того широкополой шляпой. Худая физиономия и маленькие глазки отражали такую смертельную ненависть и дьявольскую злобу, что в сердце Маргерит исчезла всякая надежда, ибо она поняла, что от этого человека не приходится ожидать милосердия.

— Я забыл кое-что, — сказал Шовлен, с жестоким удовлетворением потирая руки с пальцами, походившими на птичьи когти. — Высокий иностранец может оказать сопротивление. Но стрелять следует только в крайнем случае. Я хочу, чтобы его взяли живым… по возможности.

Он засмеялся, как, по словам Данте [94], дьяволы смеются при виде мучений грешников. Маргерит полагала, что она уже перенесла полный набор страданий и ужасов, какие только может выдержать человеческое сердце, но теперь, когда Дега ушел из дома, и она осталась в грязной комнате наедине с этим монстром, ей казалось, что все предыдущие муки — ничто по сравнению с этой. Шовлен продолжал усмехаться сам себе и потирать ладони в предвкушении триумфа.

Он имел основания торжествовать — планы были отлично продуманы. Не оставалось никакой лазейки, сквозь которую мог спастись отважный и хитрый Алый Пимпернель. Все дороги охранялись, каждый уголок находился под наблюдением, а где-то на берегу, в одинокой хижине, маленькая группа людей ожидала своего спасителя, идущего навстречу смерти — даже хуже, чем смерти! Этот демон в одеянии священника не позволит храброму человеку погибнуть легко и быстро, словно солдат на посту.

Шовлен жаждал заполучить в свои руки коварного врага, так долго дурачившего его, восторжествовать над ним, насладиться его падением, подвергнуть его всем душевным и умственным страданиям, которые только способна изобрести смертельная ненависть. Храброму орлу, попавшему в клетку и лишенному крыльев, предстояло терпеть укусы крысы. И она, его любящая жена, приведшая мужа к этому состоянию, ничего не могла сделать для его спасения.

Ничего, кроме надежды умереть рядом с ним и успеть сказать, что вся ее любовь — глубокая, искренняя и страстная — целиком принадлежит ему!

Шовлен снял шляпу, и Маргерит стали видны очертания его худого профиля и острого подбородка, когда он склонился над тарелкой супа. Он явно был доволен собой и ожидал событий с полнейшим спокойствием, казалось, даже испытывая удовольствие от скудной пищи Брогара. Маргерит спрашивала себя, сколько же ненависти может таить одно человеческое существо против другого.

Внезапно, наблюдая за Шовленом, она услышала звук, превративший ее сердце в камень, хотя сам по себе этот звук едва ли мог внушать ужас. Чей-то веселый голос напевал: «Боже, храни короля!»

Глава двадцать пятая

Орел и лиса

Маргерит затаила дыхание; она чувствовала, что время словно остановилось. Веселую песню пел ее муж. Шовлен также услышал ее; бросив быстрый взгляд на дверь, он поспешно нахлобучил на голову широкополую шляпу.

Голос приближался; на секунду Маргерит охватило жгучее желание сбежать вниз, выскочить из комнаты и, чего бы это ни стоило, прервать песню и заставить певца спасать свою жизнь, пока еще не слишком поздно. Она вовремя подавила в себе этот импульс. Шовлен не дал бы ей даже добраться до двери, а к тому же Маргерит не была уверена, что рядом нет солдат, которых он мог окликнуть. Ее порыв способен погубить человека, которого она стремится спасти.

«Долго царствуй над нами. Боже, храни короля!» — все громче раздавалось пение. В следующий момент дверь распахнулась, и на несколько секунд воцарилось мертвое молчание.

Дверь находилась вне поля зрения Маргерит, и она, едва дыша, пыталась представить себе происходящее.

Перси Блейкни, конечно, сразу же заметил сидящего за столом кюре, но его колебания длились недолго. Маргерит увидела его высокую фигуру, шагающую по комнате, и услышала громкий веселый голос.

— Эй, кто-нибудь! Куда девался этот болван Брогар?

На Перси был все тот же великолепный костюм для верховой езды, который он носил, прощаясь с Маргерит; дорогое мехельнское кружево воротника и манжет выглядело безукоризненно; руки сверкали белизной; светлые волосы были аккуратно причесаны; изящным и небрежным жестом он поднес к глазам лорнет. Казалось, что сэр Перси Блейкни, баронет, явился на прием под открытым небом, устраиваемый принцем Уэльским, а не в ловушку, расставленную для него смертельным врагом.

Он стоял посреди комнаты, пока Маргерит, парализованная ужасом, не смела вздохнуть.

Каждую секунду она ожидала, что Шовлен подаст сигнал, комната наполнится солдатами, и ей ничего не останется, как бежать вниз и помогать Перси подороже продать свою жизнь. Маргерит еле удерживалась, чтобы не закричать:

— Беги, Перси — это твой враг! Беги, пока не поздно!

Но у нее все равно не хватило бы на это времени, так как в следующий момент Блейкни спокойно подошел к столу и весело похлопал кюре по спине.

— Черт возьми! Никогда не думал встретить вас здесь, мсье… э-э… Шовлен!

Шовлен чуть не подавился супом. Его тощая физиономия побагровела, и только приступ кашля помог хитрому дипломату скрыть самое большое изумление, какое он когда-либо испытывал. Неожиданная дерзость противника поставила его в затруднительное положение.

Очевидно, Шовлен не удосужился расставить вокруг таверны солдат. Блейкни, несомненно, догадался об этом, и его изобретательный ум уже составил план, как обернуть на пользу эту внезапную встречу.

Маргерит не шевелилась. Она дала сэру Эндрю торжественное обещание не говорить с мужем при посторонних, и у нее хватило выдержки не вмешиваться в его действия. Но сидеть на чердаке и наблюдать за Шовленом и сэром Перси было тяжким испытанием. Маргерит слышала, как Шовлен давал распоряжения о патрулировании на дорогах, и знала, что если Перси сейчас уйдет из «Серой кошки», то в каком бы направлении он ни двинулся, его быстро заметит кто-нибудь из людей капитана Жютле. С другой стороны, если Перси останется здесь, то его застанет Дега с шестью солдатами, которых потребовал Шовлен.

Ловушка вот-вот захлопнется, а Маргерит могла только сидеть и смотреть на это. Двое мужчин внешне являли собой полную противоположность друг другу, и Шовлен обнаруживал явные признаки страха. Маргерит знала его достаточно хорошо и понимала, что происходит в его уме. Шовлен не боялся за себя лично, хотя находился наедине с человеком, обладавшим недюжинной силой и безудержной смелостью. Ради пользы дела он бы мог вступить в опасную схватку, но опасался, что если здоровяк-англичанин выведет его из строя, то у него будет больше шансов на опасение. Подчиненные Шовлена могли не добиться успеха в поимке Алого Пимпернеля, не будучи руководимыми коварным и проницательным умом их начальника, которого вдохновляла смертельная ненависть.

Однако в данный момент представителю французского правительства, очевидно, было нечего опасаться своего могучего противника, который с добродушным и глупым смехом похлопывал его по спине.

— Простите, что напугал вас, — продолжал сэр Перси. — Один мой друг умер, подавившись ложкой супа!.. Что за скверная дыра, не так ли? Вы не возражаете? — добавил он, садясь за стол и придвигая к себе супницу. — Этот болван Брогар, наверное, заснул!

Блейкни невозмутимо налил себе тарелку супа и стакан вина.

Маргерит интересовало, не станет ли Шовлен, воспользовавшись отличной маскировкой, утверждать, что Блейкни обознался. Но дипломат был слишком умен для подобного опрометчивого шага. Придя в себя, он любезно протянул руку.

— Очень рад вас видеть, сэр Перси! Вы должны извинить меня — я думал, что вы находитесь по другую сторону пролива и едва не задохнулся от неожиданности.

— Вам незачем извиняться — это вполне естественно, мсье… э-э… Шамбертен, — добродушно откликнулся сэр Перси,

— Простите, Шовлен.

— Прошу прощения тысячу раз! Ну, разумеется, Шовлен! Просто я никогда не был силен в иностранных фамилиях…

Он продолжал спокойно есть суп, словно единственной целью его поездки в Кале был ужин в грязной гостинице в компании своего архиврага.

Маргерит спрашивала себя, почему Перси не выведет из строя тщедушного француза одним ударом. Несомненно, подобные мысли мелькали у него в голове, так как в его ленивом взгляде появлялись угрожающие огоньки, когда он останавливался на тощей фигуре Шовлена, который уже полностью взял себя в руки и также ел суп.

Но проницательный ум Алого Пимпернеля, позволивший ему осуществить столько дерзких предприятий, удерживал его от ненужного риска. Таверна, возможно, кишела шпионами, а хозяин мог находиться на жаловании у Шовлена. На крик дипломата двадцать человек могли наброситься на Блейкни и схватить его, прежде чем ему удастся спастись или хотя бы предупредить беглецов. Он не мог рисковать, ибо дал слово спасти этих людей и должен был его сдержать. Болтая и ужиная, сэр Перси продолжал строить планы, в то время как на чердаке несчастная женщина ломала голову над тем, как ей поступить, и еле сдерживалась, чтобы не броситься вниз, но боялась воспрепятствовать его намерениям.

— Я не знал, — любезно заметил Блейкни, — что вы состоите в духовном звании.

— Я… э-э… хм!.. — запинаясь, произнес Шовлен. Дерзкое спокойствие противника явно выводило его из равновесия.

— Но я все равно узнал вас, — продолжал сэр Перси, наливая себе еще один стакан вина, — хотя парик и шляпа вас здорово изменили!.. Вас не обижают мои слова? Я чертовски плохо выражаю свои мысли…

— Что вы, нисколько не обижают. Надеюсь, леди Блейкни в добром здравии? — спросил Шовлен, поспешно меняя тему разговора.

Блейкни доел суп, выпил стакан вина и, как показалось Маргерит, окинул комнату быстрым взглядом.

— Да, благодарю вас, — сухо ответил он наконец. Последовала пауза, в течение которой Маргерит наблюдала за двумя противниками, очевидно, мысленно примерявшимися друг к другу. Лицо Перси находилось от нее на расстоянии менее десяти ярдов. Теперь она уже не испытывала неудержимое желание открыть ему свое присутствие. Мужчина, способный так великолепно играть роль в опаснейшей ситуации, не нуждается в том, чтобы женщина предупреждала его о необходимости соблюдать осторожность.

Глядя на мужа сквозь дырявую занавеску, Маргерит теперь ясно ощущала таящиеся за его красивым лицом, ленивым взглядом и глуповатой улыбкой силу, энергию и изобретательность, за которые так почитали Алого Пимпернеля его последователи. «Нас девятнадцать человек, готовых отдать жизнь за вашего мужа, леди Блейкни», — сказал ей сэр Эндрю, и Маргерит теперь понимала то завораживающее действие, которое оказывал Перси на своих друзей. Разве не очаровал он точно так же ее сердце и воображение?

Шовлен, пытавшийся скрыть нетерпение любезными манерами, бросил взгляд на часы. Через две-три минуты вернется Дега, и нахальный англичанин окажется в надежных руках шести лучших солдат капитана Жютле.

— Вы едете в Париж, сэр Перси? — спросил он.

— Черт возьми, нет! — со смехом ответил Блейкни. — Не дальше Лилля — Париж теперь для меня слишком неудобное место, мсье Шамбертен… прошу прощения, Шовлен.

— Едва ли такое неудобное для англичанина, вроде вас, сэр Перси, — иронически заметил Шовлен, — который не интересуется происходящими там конфликтами.

— Еще бы! Какое мне до них дело, да и наше правительство вроде как на вашей стороне. Старина Питт так робок, что и мухи не обидит… Вы спешите, сэр, — добавил он, так как Шовлен снова посмотрел на часы. — Возможно, у вас свидание. Умоляю не обращать на меня внимания. Мое время принадлежит мне.

Сэр Перси встал из-за стола и придвинул стул к очагу. Снова Маргерит захотелось спуститься к нему, ибо время шло, и в любой момент мог вернуться Дега с солдатами. Перси не знает об этом, а она чувствует себя такой беспомощной!

— Я не спешу, — любезно продолжал Блейкни, — но не хочу торчать дольше, чем этого требует необходимость, в такой Богом забытой дыре! Но, сэр, — добавил он, когда Шовлен в третий раз исподтишка глянул на часы, — ваши часы не станут идти быстрей оттого, что вы на них постоянно смотрите. Быть может, вы ожидаете друга?

— Да… друга.

— Надеюсь, не даму, мсье аббат? — расхохотался Блейкни. — Ведь святая церковь этого не позволяет… Но лучше вам подойти к огню, а то становится чертовски холодно.

Сэр Перси толкнул каблуком сапога дрова в очаге, заставив их весело затрещать. Казалось, он никуда не спешит и не сознает грозящей ему опасности. Блейкни придвинул к очагу еще один стул, и Шовлен, сдерживая нетерпение, уселся на него в такой позе, чтобы держать дверь в поле зрения. Дега отсутствовал уже четверть часа. Маргерит не сомневалась, что как только он вернется, Шовлен, отбросив планы, касающиеся беженцев, тотчас же арестует дерзкого Алого Пимпернеля.

— Эй, мсье Шовлен! — весело заговорил последний. — А у вашего друга хорошенькая мордашка? Эти француженки иногда чертовски привлекательны… Впрочем, незачем спрашивать, — добавил он, снова подойдя к столу. — В вопросах вкуса с церковью трудно состязаться…

Шовлен не слушал. Он не отрывал взгляд от двери, сквозь которую вскоре должен был появиться Дега. Мысли Маргерит тоже устремились к двери, ибо ее слух внезапно уловил в ночной тишине звуки приближающихся мерных шагов нескольких человек.

Несомненно, это Дега с солдатами. Через три минуты они будут здесь, а еще спустя три минуты случится ужасное: отважный орел угодит в ловушку, расставленную хорьком! Теперь пришло время с криком бежать вниз, но она не осмеливалась сделать это, ибо, слушая шаги приближающихся солдат, наблюдала за каждым движением Перси. Он стоял у стола, на котором были разбросаны остатки ужина, тарелки, стаканы, ложки, горшочки с солью и перцем. Повернувшись спиной к Шовлену, Блейкни продолжал свою пустую болтовню, тем временем вытащив из кармана табакерку и быстро высыпав в нее содержимое горшочка с перцем.

— Вы что-то сказали, сэр? — обернулся он к Шовлену.

Француз был слишком поглощен звуками приближающихся шагов, чтобы обращать внимание на действия своего хитроумного противника. Он старался выглядеть спокойным перед долгожданным триумфом.

— Нет, — откликнулся Шовлен. — Это вы что-то говорили, сэр Перси.

— Я говорил, — сказал Блейкни, подходя к сидящему у огня Шовлену, — что один еврей на Пиккадилли [95] продал мне самый лучший табак, какой я когда-либо пробовал. Не окажете мне честь, мсье аббат?

Он стоял рядом со своим архиврагом и с обычным легкомысленным и debonnaire [96] видом протягивал ему табакерку.

Шовлен, сказавший однажды Маргерит, что повидал в своей жизни немало трюков, на сей раз ничего не заподозрил. Прислушиваясь к быстро приближающимся шагам и косясь на дверь, сквозь которую должны были войти Дега с солдатами, убаюканный притворной беспечностью манер дерзкого англичанина, он даже отдаленно не мог представить себе трюк, который проделывали с ним.

Шовлен взял понюшку табаку.

Только тот, кто хоть раз по ошибке втягивал в нос перец, может понять, в какое безнадежное состояние приводит любого подобная понюшка.

Шовлену показалось, как будто его голова взорвалась; он не переставал чихать, ослепнув, оглохнув и онемев на несколько секунд. Этих секунд оказалось достаточно, чтобы Блейкни спокойно и без всякой спешки надел шляпу, положил на стол несколько монет и вышел из комнаты.

Глава двадцать шестая

Еврей

Маргерит понадобилось время, чтобы прийти в себя. Все случившееся заняло менее минуты, а Дега с солдатами находились еще на расстоянии двухсот ярдов от «Серой кошки».

Когда она поняла, что произошло, ее сердце наполнили радость и удивление ловкостью и изобретательностью Перси. Шовлен до сих пор был куда более беспомощен, чем если бы он получил удар кулаком, так как он не мог ни видеть, ни слышать, ни говорить, в то время как его хитрый противник выскользнул у него из рук.

Блейкни ушел, очевидно, намереваясь присоединиться к беглецам в хижине папаши Бланшара. Благодаря беспомощности Шовлена, Алого Пимпернеля не схватили Дега и его солдаты. Но все дороги и берег охранялись, и каждый посторонний сразу же будет замечен. Тем более Перси в его нарядном костюме не удастся уйти далеко.

Теперь Маргерит упрекала себя, что не спустилась к мужу со словами любви и предупреждения, в котором он, видимо, все-таки нуждался. Он ведь не мог знать о приказах, отданных Шовленом с целью его поимки, и, возможно, в этот момент…

Но прежде чем эти ужасные мысли приняли в ее мозгу конкретные очертания, она услыхала бряцание оружия у двери и команду Дега «Стой!», адресованную его подчиненным.

Шовлен отчасти пришел в себя: он стал чихать менее неистово и попытался подняться на ноги. Ему удалось добраться до двери как раз в тот момент, когда в нее постучал Дега.

Открыв дверь, Шовлен, прежде чем чихнуть в очередной раз, и не дав Дега произнести ни слова, быстро заговорил:

— Высокий иностранец… Кто-нибудь из вас видел его?

— Где, гражданин? — с удивлением спросил Дега.

— Здесь! Не прошло и пяти минут, как он вышел через эту дверь!

— Мы никого не видели, гражданин! Луна еще не взошла, и…

— И вы опоздали ровно на пять минут, приятель, — прервал его Шовлен, едва сдерживая бешеный гнев.

— Гражданин… Я…

— Я знаю, вы следовали моим распоряжениям, — нетерпеливо перебил Шовлен, — но вы выполняли их слишком долго. К счастью, особой беды не произошло, иначе вам пришлось бы плохо, гражданин Дега.

Дега немного побледнел, почувствовав гнев, кипевший в его начальнике.

— Высокий иностранец, гражданин… — начал он, запинаясь.

— …был здесь в этой комнате пять минут назад, ужинал за этим столом. Черт бы побрал его наглость! По вполне понятным причинам я не осмелился задерживать его в одиночку. Брогар слишком глуп, а проклятый англичанин силен, как бык! В итоге ему удалось ускользнуть под вашим носом.

— Он не может уйти далеко, оставаясь незамеченным, гражданин. Капитан Жютле послал сорок человек укрепить патрули; двадцать из них отправились на берег. Он снова заверил меня, что наблюдение велось весь день, и ни один посторонний не мог незаметно пробраться на берег или сесть в лодку.

— Отлично! Люди знают, что им делать?

— Они получили точные приказы, гражданин, и я сам говорил с солдатами, которых послали в качестве подкрепления. Они должны незаметно следовать за любым посторонним, которого увидят, особенно если он высокий или сутулится, чтобы скрыть свой рост.

— И, разумеется, ни в коем случае не задерживать этого человека, — энергично добавил Шовлен. — Алый Пимпернель легко выскользнет из неловких пальцев. Нам нужно позволить ему добраться до хижины папаши Бланшара, окружить ее и захватить его.

— Солдаты это понимают, гражданин, и знают, что как только высокий незнакомец будет замечен, один человек должен вернуться и доложить об этом вам.

— Совершенно верно, — подтвердил Шовлен, довольно потирая руки.

— У меня есть новости для вас, гражданин.

— Какие?

— Примерно, три четверти часа назад высокий англичанин долго беседовал с евреем по имени Рейбен, живущим в нескольких шагах отсюда.

— Ну? — нетерпеливо осведомился Шовлен.

— Разговор шел о лошади и повозке, которые хотел нанять высокий англичанин, и которые должны быть готовы для него к одиннадцати часам.

— Сейчас уже больше одиннадцати. Где живет этот Рейбен?

— В нескольких минутах ходьбы от этого дома.

— Пошлите одного из солдат узнать, уехал ли высокий незнакомец в повозке Рейбена.

— Слушаюсь, гражданин!

Дега дал распоряжения одному из своих людей. Ни единое слово беседы между ним и Шовленом не ускользнуло от ушей Маргерит, наполняя ее сердце безнадежностью и мрачными предчувствиями.

Она проделала весь путь сюда с твердой уверенностью, что ей удастся помочь мужу, но пока что она смогла только наблюдать с болью в сердце за паутиной, в которую вот-вот попадет отважный Алый Пимпернель.

Он не мог сделать и нескольких шагов, оставаясь незамеченным. Беспомощность Маргерит наполняла ее чувством горького разочарования. Возможность оказания даже самой слабой поддержки мужу свелась почти к нулю, и она могла надеяться лишь разделить его судьбу, какой бы страшной она ни была.

В настоящий момент шанс увидеть Перси снова казался весьма слабым. Все же Маргерит решила не спускать глаз с его врага, надеясь, что пока она держит Шовлена в поле зрения, у Перси еще есть надежда на спасение.

Дега оставил Шовлена мрачно шагавшим взад-вперед по комнате и стал ждать снаружи солдата, которого отправил на поиски Рейбена. В течение этих нескольких минут Шовлена переполняло нетерпение. Он уже не доверял никому; последний трюк Алого Пимпернеля заставил его сомневаться в успехе, если только он сам не будет наблюдать за всем и лично руководить арестом дерзкого англичанина.

Примерно пять минут спустя Дега вернулся в сопровождении старого еврея в грязном и поношенном длиннополом кафтане с жирными пятнами на плечах. Рыжие волосы с пейсами по обеим сторонам лица, какие носят польские евреи, пронизывали седые пряди; грязные щеки и подбородок придавали ему отталкивающий вид. Осанка его отличалась сгорбленностью, которую приобрели представители его расы в течение многих веков преследований и унижений, прежде чем в вопросах веры наступили свобода и равенство; он шел следом за Дега характерной походкой, свойственной континентальным еврейским торговцам вплоть до наших дней.

Шовлен, разделявший предубеждения большинства французов в отношении презираемой нации, оставался на почтительном расстоянии от еврея. Все трое стояли под висящей на потолке лампой, в поле зрения Маргерит.

— Это тот человек? — осведомился Шовлен.

— Нет, гражданин, — ответил Дега. — Рейбена не нашли, так что его повозка, очевидно, уехала с незнакомцем, но этот человек вроде бы знает кое-что, что хотел бы сообщить за вознаграждение.

Шовлен с брезгливостью отвернулся от стоящего перед ним малопривлекательного представителя рода человеческого.

Еврей робко и терпеливо ожидал, опираясь на толстую сучковатую палку, пока его превосходительство соизволит задать ему вопрос; заляпанная жиром широкополая шляпа отбрасывала тени на его грязную физиономию.

— Этот гражданин сказал мне, — властно заговорил Шовлен, — что ты знаешь что-то о моем друге, высоком англичанине, с которым я хотел бы встретиться… Morbleu! [97] Держись от меня подальше! — поспешно добавил он, когда еврей шагнул вперед.

— Да, ваше превосходительство, — ответил еврей, заметно шепелявя, что выдавало его восточное происхождение. — Этим вечером я и Рейбен Гольдштейн встретили высокого англичанина на дороге, неподалеку отсюда.

— Вы говорили с ним?

— Он говорил с нами, ваше превосходительство. Англичанин спросил, не может ли он нанять лошадь и повозку, чтобы поехать по дороге в Сен-Мартен, к месту, куда ему нужно добраться ночью.

— Что вы ответили?

— Я — ничего, — обиженно ответил еврей. — А вот Рейбен Гольдштейн, этот проклятый предатель, сын Велиала… [98]

— Короче! — грубо прервал его Шовлен.

— Когда я уже собирался предложить богатому англичанину свою лошадь и повозку, Рейбен вылез вперед и подсунул ему свою полуголодную клячу и сломанную телегу!

— И что же сделал англичанин?

— Он вытащил из кармана горсть золотых, показал их этому потомку Вельзевула и сказал, что отдаст все монеты ему, если только лошадь и повозка будут приготовлены для него к одиннадцати.

— И, конечно, они были приготовлены?

— Ну, в некотором роде, ваше превосходительство. Кляча Рейбена хромала, как всегда, и сначала вообще не хотела двигаться с места, пока не получила несколько пинков, — сказал еврей, злорадно усмехаясь.

— Но все-таки они уехали?

— Да, уехали, примерно пять минут назад. Ну и глуп же этот англичанин! Неужели он не понял, что на клячу Рейбена полагаться нельзя?

— А если у него не было выбора?

— Как это не было, ваше превосходительство, — запротестовал еврей скрипучим голосом. — Разве я не повторял ему несколько раз, что моя повозка куда удобнее, а моя кобыла довезет его быстрее, чем рейбеновский мешок с костями? Но он не слушал! Рейбен завзятый лжец, но умеет уговаривать, вот он и убедил незнакомца. Если он спешил, то лучше бы потратил деньги, наняв мою повозку.

— Значит, у тебя тоже есть лошадь и повозка? — осведомился Шовлен…

— Да, есть, и если вашему превосходительству нужно куда-нибудь поехать…

— Ты случайно не знаешь, куда отправился мой друг в повозке Рейбена Гольдштейна?

Еврей задумчиво почесал грязный подбородок. Сердце Маргерит бешено колотилось. Услышав вопрос, она с беспокойством посмотрела на еврея, но его лицо скрывали поля шляпы. Однако, она чувствовала, что он держит судьбу Перси в своих длинных и грязных руках.

Последовала длительная пауза. Шовлен нетерпеливо хмурился, глядя на стоящую перед ним согбенную фигуру. Наконец, еврей медленно запустил руку в нагрудный карман и извлек из его глубин несколько серебряных монет.

— Это дал мне высокий англичанин, когда уезжал с Рейбеном, за то, чтобы я держал язык за зубами по поводу его дел…

Шовлен раздраженно пожал плечами.

— Сколько здесь? — спросил он,

— Двадцать франков, ваше превосходительство, — ответил еврей, — а я всю свою жизнь был честным человеком!

Шовлен без дальнейших комментариев вынул из кармана несколько золотых и позвенел ими в ладони.

— Сколько, по-твоему, золотых монет у меня в руке? — осведомился он.

Очевидно, Шовлен решил не запугивать еврея, а расположить его к себе, так как его поведение внезапно стало любезным. Несомненно, он опасался, что угроза гильотины и другие подобные методы окончательно собьют беднягу с толку, и предпочел действовать с помощью подкупа.

Еврей бросил быстрый взгляд на золото в руке собеседника.

— По крайней мере, пять, ваше превосходительство, — угодливо ответил он.

— Этого достаточно, чтобы развязать твой честный язык?

— Что желает узнать ваше превосходительство?

— Могут ли твои лошадь и повозка доставить меня туда, где я могу встретить своего друга — высокого англичанина, уехавшего в повозке Рейбена Гольдштейна?

— Моя повозка подберет вашу честь здесь, когда вам будет угодно.

— И отвезет к хижине папаши Бланшара?

— Ваша честь догадались? — изумленно воскликнул еврей.

Ты знаешь это место/

— Знаю, ваша честь.

— Какая дорога туда ведет?

— Сен-Мартенская дорога, ваша честь, и тропинка к скалам.

— Ты знаешь дорогу? — резко повторил Шовлен.

— Каждый камень и каждую травинку, ваша честь, — ответил еврей.

Шовлен молча бросил пять золотых еврею, который, опустившись на четвереньки, стал собирать их. Одна монета закатилась под посудный шкаф, и ему пришлось потрудиться, чтобы достать ее. Шовлен спокойно ожидал, пока старик ползал по полу.

— Скоро ты можешь приготовить лошадь и повозку? — спросил Шовлен, когда еврей, наконец, поднялся.

— Они уже готовы, ваша честь.

— Где?

— В десяти метрах от этой двери. Быть может, ваше превосходительство соизволит посмотреть?

— Незачем мне смотреть. Далеко ты можешь меня отвезти?

— К самой хижине папаши Бланшара, ваша честь, и дальше, чем кляча Рейбена отвезла вашего друга. Я уверен, что не проехав и двух лье, мы наткнемся на этого подлеца Рейбена и его повозку с высоким иностранцем, которая сломалась на дороге.

— А ближайшая деревня далеко отсюда?

— Микелон находится меньше чем в трех лье по дороге, по которой поехал англичанин.

— Значит, он мог достать другую повозку, если хотел ехать дальше?

— Мог — если только добрался до деревни.

— А ты сумеешь добраться?

— Ваше превосходительство желает попробовать? — спросил еврей.

— Таково мое намерение, — ответил Шовлен. — Но помни: если ты меня обманул, то я велю двум самым крепким своим солдатам так избить тебя, чтобы вышибить дух из твоего скрюченного тела. Если же мы найдем моего друга — высокого англичанина — на дороге или в хижине папаши Бланшара, то ты получишь еще десять золотых. Согласен?

Еврей вновь задумчиво почесал подбородок, глядя на монеты, которые держал в руке, на своего сурового собеседника и на Дега, молча стоявшего рядом. После паузы он решительно произнес:

— Согласен.

— Тогда жди снаружи, — сказал Шовлен, — и помни о своем обещании, потому что я о своем не забуду.

Отвесив униженный поклон, старый еврей, шаркая, вышел из комнаты. Шовлен казался довольным разговором, так как потирал руки, что являлось его обычным жестом злобного удовлетворения.

— Мои плащ и сапоги, — приказал он Дега.

Тот подошел к двери и, очевидно, отдал соответствующее распоряжение, так как вскоре вошел солдат, неся плащ, сапоги и шляпу Шовлена.

Дипломат снял сутану, под которой носил обтягивающие штаны и жилет, и начал переодеваться.

— Тем временем вы, гражданин, — обратился он к Дега, — как можно скорее возвращайтесь к капитану Жютле, скажите ему, чтобы он предоставил вам еще двенадцать человек и отправляйтесь с ними по Сен-Мартенской дороге, где, надеюсь, догоните повозку еврея, в которой буду находиться я. Если не ошибаюсь, в хижине папаши Бланшара вскоре предстоит жаркое дело. Мы закончим там нашу игру, потому что у Алого Пимпернеля хватило наглости или глупости — не знаю, чего именно, — придерживаться первоначальных планов. Он намерен встретиться с графом де Турней, Сен-Жюстом и другими предателями, хотя я думал, что ему пришлось отказаться от этой затеи. Когда мы обнаружим их, это будет группа отчаянных людей, загнанных в угол. Думаю, что некоторые из наших солдат окажутся hors de combat [99]. Роялисты — отличные фехтовальщики, а англичанин дьявольски хитер и выглядит очень сильным. Вы с вашими людьми можете следовать рядом с повозкой по Сен-Мартенской дороге, через Микелон. Англичанин будет впереди нас и едва ли станет оглядываться назад.

Давая эти краткие указания, Шовлен успел изменить облик. Наряд священника был отброшен, и он снова облачился в темный обтягивающий костюм.

— Я передам в ваши руки интересного пленника, — с усмешкой промолвил Шовлен, взяв под руку Дега с несвойственной ему фамильярностью и направившись с ним к двери. — Мы не станем убивать его на месте, не так ли, дружище Дега? Если не ошибаюсь, хижина папаши Бланшара находится в уединенном месте на берегу, а нашим ребятам понравится забава с раненой лисицей. Тщательно отберите среди ваших людей тех, которые будут наслаждаться этим развлечением. Мы должны позаботиться, чтобы Алый Пимпернель несколько сморщился и увял, покуда, наконец… — Он сделал выразительный жест, сопроводив его злобным смехом, который наполнил душу Маргерит леденящим ужасом, и вышел из комнаты вместе с секретарем.

Глава двадцать седьмая

По следу

Маргерит Блейкни не колебалась ни минуты. Звуки шагов снаружи «Серой кошки» замерли в ночной тишине. Она слышала, как Дега дал распоряжение солдатам и затем направился к форту, чтобы получить у капитана еще дюжину людей. Шестерых было явно недостаточно для того, чтобы поймать дерзкого англичанина, чья хитрость казалась еще опасней его храбрости и силы.

Через несколько минут Маргерит вновь услышала хриплый голос еврея, очевидно, покрикивавшего на свою клячу, а затем скрип колес и шум повозки на ухабистой дороге.

Внутри таверны было тихо. Брогар и его жена, напуганные Шовленом, не подавали признаков жизни, надеясь, что о них забыли. Маргерит не слышала даже привычных залпов ругани.

Подождав еще минуты две, она тихо спустилась вниз, завернулась в плащ и выскользнула из таверны.

Ночь была достаточно темной, чтобы скрыть из виду фигуру молодой женщины, в то время как ее острый слух ловил звуки повозки на дороге впереди. Маргерит надеялась держаться в тени канавы, идущей вдоль дороги, чтобы ее не заметили люди Дега, когда они ее догонят, или патрульные, очевидно, все еще продолжающие дежурство.

Так она вступила в последнюю стадию своего путешествия — одна, ночью и пешком. Ей предстояло пройти почти три лье до Микелона и еще неизвестно сколько до хижины папаши Бланшара, которая Бог знает где находится.

Кляча еврея не могла передвигаться быстро, и Маргерит не сомневалась, что несмотря на усталость, вызванную долгим нервным напряжением, ей удастся догнать повозку, учитывая, что бедное и наверняка полуголодное животное будет вынуждено часто отдыхать. Холмистая дорога, идущая на некотором расстоянии от моря, окаймлялась с обеих сторон кустарником и низкорослыми деревьями с чахлой осенней листвой и ветками, казавшимися в полумраке волосами призраков, которые развевал непрекращающийся ветер.

К счастью, луна не проявляла желания выходить из-за туч, и Маргерит, державшаяся на обочине за линией кустарника, была надежно скрыта от посторонних взглядов. Вокруг царила тишина, лишь вдалеке нарушаемая шумом моря, подобным тихому стону.

Воздух был свежим и насыщенным запахом морской соли. После вынужденного бездействия в грязной и зловонной таверне Маргерит упивалась ароматами осенней ночи и отдаленным меланхоличным рокотом волн. Ей доставили бы невыразимое наслаждение тишина и покой этого одинокого места, лишь изредка нарушаемый печальным криком чайки или скрипом колес на дороге, если бы ее сердце не переполняли мрачные предчувствия и тревога за человека, ставшего для нее самым дорогим существом на свете.

Ноги Маргерит скользили по травянистой почве, так как ей казалось более безопасным не идти в центре дороги. Она считала, что лучше особенно не приближаться к повозке — в ночной тишине скрип колес служил вполне достаточным ориентиром.

Кругом не было видно ни души. Позади, где остался Кале, мерцало несколько тусклых огоньков, но на дороге не было никаких признаков человеческого жилья — даже убогой хижины рыбака или лесоруба. Справа вдалеке, под обрывом утеса, начинающийся прилив с глухим бормотанием атаковал каменистый берег, а спереди доносился скрип повозки, везущей безжалостного врага к его триумфу.

Маргерит думала о том, в каком месте этого пустынного побережья находится сейчас Перси. Несомненно, где-то неподалеку, так как он менее чем на пятнадцать минут опередил Шовлена. Интересно, знает ли Алый Пимпернель, что по этому глухому, пропахшему морем клочку французской земли рыщет множество шпионов, жаждущих увидеть его высокую фигуру, пойти следом, чтобы узнать, где ждут его ничего не подозревающие друзья, и набросить сеть на него и на них?

Тем временем Шовлен, трясущийся в повозке еврея, предавался сладостным мыслям. Он довольно потирал руки, думая о сплетенной им паутине, спастись из которой у этого дерзкого и вездесущего англичанина не было никакой надежды. Пока старый еврей неторопливо, но уверенно ехал по темной дороге, правительственный агент все с большим нетерпением ожидал грандиозного финала своей долгой и утомительной охоты за Алый Пимпернелем.

Пленение бесстрашного заговорщика должно явиться прекраснейшим листом в венце славы гражданина Шовлена. Пойманный на месте преступления, во время акта помощи предателям Французской республики, англичанин не мог рассчитывать на покровительство своей собственной страны. Шовлен со своей стороны продумал все, чтобы любое вмешательство пришло слишком поздно.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу ужасного положения, в которое им была поставлена несчастная женщина, невольно предавшая своего мужа. Шовлен даже не думал о ней — Маргерит явилась полезным орудием, только и всего.

Тощая кляча еврея трусила медленной рысцой, и вознице часто приходилось давать ей отдых.

— Далеко еще до Микелона? — время от времени спрашивал Шовлен.

— Не очень, ваша честь, — следовал стандартный ответ.

— Мы ведь еще не догнали наших друзей, свалившихся в дорожную грязь, — ядовито заметил Шовлен.

— Терпение, ваше превосходительство, — откликнулся потомок Моисея, — Они впереди нас. Я вижу следы колес повозки этого сына амалекитян! [100]

— Ты уверен, что мы едем правильно?

— Так же уверен, как и в наличии десяти золотых монет в благородных карманах вашего превосходительства, которые, надеюсь, скоро станут моими. Постойте-ка! Что это такое? — внезапно встрепенулся еврей.

В тишине отчетливо слышался топот лошадиных копыт по грязной дороге.

— Это солдаты! — добавил еврей благоговейным шепотом.

— Остановитесь — я хочу послушать, — приказал Шовлен.

Маргерит также услышала топот копыт, приближающийся к повозке и к ней самой. Она боялась, что их нагонят Дега и его солдаты, но звук доносился с противоположной стороны, очевидно, из Микелона. Темнота надежно скрывала ее. Маргерит поняла, что повозка остановилась, и, стараясь шагать бесшумно, подкралась ближе.

Сердце ее бешено колотилось, она дрожала всем телом при мысли о том, какие известия могли сообщить всадники. «Нужно следить за каждым посторонним на этих дорогах или на берегу, особенно, если он высокий или сутулится, чтобы скрыть свой рост. Когда вы заметите его, пусть кто-нибудь из солдат сразу же прискачет ко мне и доложит об этом». Таковы были распоряжения Шовлена. Неужели высокого незнакомца заметили, и всадник скачет доложить, что заяц, наконец, угодил в капкан?

Маргерит подкрадывалась все ближе к стоящей повозке, надеясь услышать сообщение вестника.

До нее донеслись слова пароля: «Liberte, Fraternite, Egalite» [101] и быстрый вопрос Шовлена:

— Какие новости?

Двое всадников остановились у повозки.

Маргерит могла видеть их силуэты на фоне ночного неба, слышать их голоса и фырканье лошадей. Но теперь до нее донеслись сзади мерные шаги приближающихся людей. Несомненно, это Дега и его солдаты.

Последовала длительная пауза, в течение которой Шовлен, очевидно, удостоверял свою личность всадникам, ибо послышались быстро чередующиеся вопросы и ответы:

— Вы видели незнакомца? — спросил Шовлен.

— Нет, гражданин, мы не видели высокого незнакомца — мы шли краем утеса.

— Ну?

— Менее чем в четверти лье от Микелона мы наткнулись на деревянное сооружение, похожее на рыбачью хижину, где хранятся сети. Когда мы увидели ее, она выглядели пустой, и сначала мы не заметили ничего подозрительного, пока не разглядели дым, идущий через отверстие сбоку. Я спешился и подкрался поближе. Хижина оказалась пустой, но в комнате стояли два табурета, а в углу еще дымился очаг. Я посоветовался с товарищами, и мы решили, что они, должно быть, спрятались где-нибудь с лошадьми, и что мне следует остаться караулить, как я и поступил.

— Ну, и вы увидели что-нибудь?

— Примерно полчаса спустя я услышал голоса, гражданин, и вскоре двое мужчин вышли на край утеса, по-моему, с Лилльской дороги. Один был молодой, другой — старик. Они говорили шепотом, поэтому я ничего не расслышал.

Один — молодой, другой — старик… Маргерит ощутила боль в сердце. Неужели это были ее брат Арман и граф де Турней — два беглеца, которых, неведомо для них самих, использовали в качестве ловушки для их бесстрашного и благородного спасителя?

— Вскоре оба вошли в хижину, — продолжал солдат, в то время как напряженный слух Маргерит уловил довольную усмешку Шовлена, — и я подошел поближе. В стенах оказалось полно щелей, и мне удалось уловить обрывки разговора.

— Ну и что же вы услышали?

— Старик спросил у молодого, уверен ли он, что они находятся в правильном месте. Молодой ответил, что уверен, и при свете огня в очаге показал старику бумагу. «Это план, — объяснил он, — который я получил от него, когда уезжал из Лондона. Мы должны были строго придерживаться его, если ко мне не поступят другие указания, а они не поступили. Смотрите: вот дорога, по которой мы шли, вот развилка, здесь мы пересекли Сен-Мартенскую дорогу, а вот тропинка, приведшая нас на утес». Должно быть, я издал какой-то звук, потому что молодой человек подошел к двери и стал с подозрением осматриваться вокруг. Когда он вернулся к своему спутнику, они стали говорить так тихо, что я больше ничего не услышал.

— Ну? — нетерпеливо произнес Шовлен.

— Нас было шестеро, патрулирующих на этом участке берега, поэтому мы посоветовались и решили, что четверо останутся наблюдать за хижиной, а я с одним из товарищей сразу же поскачу доложить об увиденном.

— А вы не заметили высокого иностранца?

— Нет, гражданин.

— Если его увидят ваши товарищи, что они сделают?

— Не будут терять его из виду, и если у берега появится лодка, и он обнаружит намерения бежать, то подойдут ближе, а в случае необходимости начнут стрелять, и на шум сбегутся остальные. Как бы то ни было, они не позволят ему скрыться.

— Да, но я не хочу, чтобы его ранили — пока что не хочу, — свирепо пробормотал Шовлен. — Ладно, вы сделали все, что могли. Надеюсь, я не опоздаю.

— Мы встретили шестерых солдат, которые уже несколько часов патрулировали на этой дороге.

— Ну?

— Они не видели никого постороннего.

— Все же он либо впереди нас, в повозке, либо… Нельзя терять ни минуты! Далеко отсюда эта хижина?

— Примерно, в паре лье, гражданин.

— Вы сможете сразу же найти ее снова?

— Разумеется, гражданин.

— И найдете тропинку на утес даже в темноте?

— Ночь не такая уж темная, а я знаю дорогу, — уверенно ответил солдат.

— Тогда следуйте за нами. Пускай ваш товарищ отведет ваших лошадей назад в Кале — вам они не понадобятся. Держитесь рядом с повозкой и показывайте еврею дорогу, затем остановите его на расстоянии четверти лье от тропинки.

Покуда Шовлен говорил, Дега и его люди быстро приближались — Маргерит могла слышать их шаги в сотне ярдов за собой. Ей казалось небезопасным и ненужным оставаться на дороге, так как она услышала достаточно. Молодая женщина словно утратила способность страдать — ее сердце, мозг и нервы полностью онемели после многочасовых мучений, приведших ныне к отчаянию.

Ибо теперь не оставалось никакой надежды. На расстоянии двух лье беглецы ожидали их отважного избавителя. Он был на пути к ним, где-то на этой пустынной дороге, и вскоре должен был добраться до места назначения. Тогда захлопнется ловко приготовленная ловушка, и маленькая группа беглецов вместе с их смелым вожаком будут окружены двумя дюжинами солдат, чей предводитель питает к Алому Пимпернелю смертельную ненависть. Все будут схвачены. Арман, если полагаться на слово Шовлена, вернется невредимым к Маргерит, но Перси, ее муж, которого она любила все сильнее с каждой минутой, попадет в лапы врага, не испытывающего ни жалости к храброму сердцу, ни восхищения душевным благородством, а одержимому лютой злобой на хитроумного противника, столь долго обводившего его вокруг пальца.

Услышав, как солдат дал несколько кратких распоряжений еврею, она быстро вернулась на обочину и спряталась за кустами, пропуская Дега и его людей, которые последовали за повозкой по темной дороге. Подождав, пока звуки их шагов замерли вдали, Маргерит бесшумно двинулась вперед в темноте, казалось, внезапно ставшей еще более густой.

Глава двадцать восьмая

Хижина папаши Бланшара

Маргерит плелась, как во сне. С каждой минутой паутина все сильнее стягивалась вокруг того, кто был для нее дороже всех на свете. Ее единственной целью стало снова увидеть мужа, сказать ему, как она страдала, как ошибалась в нем. Видя, как вокруг Перси сжимается кольцо, молодая женщина отказалась от надежды спасти его. Оглядываясь во мраке, она спрашивала себя, откуда он вскоре должен появиться, направляясь прямо в западню, приготовленную безжалостным врагом.

Отдаленный шум волн, уханье совы или крик чайки теперь заставляли Маргерит вздрагивать, наполняя ее сердце ужасом. Она думала о кровожадных зверях в человеческом облике, которые залегли в ожидании добычи, готовые уничтожить ее, подобно голодным волкам, дабы насытить свою ненависть. Маргерит не боялась темноты; она страшилась только человека, едущего впереди в грубой деревенской повозке и лелеющего мысль о мести, которая заставит радостно посмеиваться демонов в преисподней.

Ноги Маргерит болели, колени дрожали от усталости. Несколько дней она прожила в диком напряжении, три ночи почти не смыкала глаз, а теперь уже два часа шла по скользкой дороге, но ее решимость не ослабевала ни на момент. Она должна увидеть мужа, рассказать ему обо всем, и, если он простит ей преступление, совершенное в слепом неведении, с радостью умереть рядом с ним,

Маргерит шагала словно в трансе, ведомая инстинктом по следу врага, когда внезапно напряженный слух сообщил ей, что повозка и солдаты остановились. Они приблизились к цели — впереди справа находилась тропинка, ведущая на утес и к хижине.

Нечувствительная к риску Маргерит подкралась ближе к Шовлену, стоящему в окружении своего маленького отряда; он слез с повозки и давал распоряжения солдатам. Она хотела слышать его слова, чтобы узнать, останется ли у нее хоть маленькая надежда чем-нибудь помочь Перси.

Место, где остановилась вся компания, находилось, очевидно, на расстоянии около восьмисот метров от берега» Шовлен и Дега, за которыми следовали солдаты, свернули с дороги направо — вероятно, на тропинку, ведущую к утесам. Еврей остался на дороге с повозкой и кобылой.

Маргерит также свернула направо, буквально ползя на четвереньках, продираясь сквозь низкорослый кустарник, царапавший ей руки и лицо, и изо всех сил стараясь, чтобы ее не видели и не слышали. К счастью, дорога, как обычно в этих местах, была обрамлена живой изгородью, за которой находилась канава, наполненная сухой травой. В ней и нашла убежище Маргерит, оставаясь скрытой от взглядов на расстоянии трех ярдов от Шовлена, инструктирующего солдат.

— Где находится хижина папаши Бланшара? — властным шепотом осведомился он.

— В восьмистах метрах отсюда по тропинке, — ответил солдат, исполняющий обязанности проводника, — и на полдороге к утесу.

— Отлично! Вы поведете нас. Прежде чем мы начнем спускаться к утесу, вы бесшумно подкрадетесь к хижине и проверите, там ли предатели-роялисты. Понятно?

— Понятно, гражданин.

— Теперь слушайте внимательно, — продолжал Шовлен, обращаясь ко всем солдатам, — ибо в дальнейшем нам не удастся обменяться ни единым словом. Запомните все, что я скажу, как если бы от этого зависела ваша жизнь. Тем более, что, возможно, так оно и есть, — сухо добавил он.

— Мы слушаем, гражданин, — ответил Дега, — а солдат республики никогда не забывает приказа.

— Тот солдат, который подкрадется к хижине, должен попытаться заглянуть внутрь. Если там с этими предателями находится англичанин — человек очень высокого роста или сутулящийся, чтобы казаться ниже, — то солдат должен быстро свистнуть, давая сигнал товарищам. Тогда вы все ворветесь в хижину и схватите всех, кто в ней находится, прежде чем они успеют взяться за оружие. Если кто-нибудь начнет сопротивляться, стреляйте в руку или в ногу, но ни в коем случае не убивайте высокого англичанина. Ясно?

— Ясно, гражданин.

— Англичанин, по-видимому, обладает не только огромным ростом, но и немалой силой. Чтобы справиться с ним, понадобятся четыре или пять человек. — Сделав паузу, Шовлен продолжал: — Если, что более вероятно, изменники-роялисты еще одни, тогда предупредите ваших товарищей, которые будут ждать здесь. Все должны спрятаться за скалами и валунами, окружающими хижину, без единого звука дожидаться появления высокого англичанина, и броситься в хижину только тогда, когда он войдет внутрь. Но помните: вы должны двигаться бесшумно, как волк в ночи, когда он подкрадывается к загону. Я не хочу тревожить роялистов — если кто-нибудь из них крикнет или выстрелит из пистолета, это может побудить высокого англичанина держаться подальше от хижины и утесов, а ваша основная задача — схватить этого человека.

— Все будет исполнено в точности, гражданин.

— Тогда идите, а я последую за вами.

— А что делать с евреем, гражданин? — осведомился Дега, когда солдаты один за другим начали бесшумно, словно тени, красться по узкой тропинке.

— Ах, да! Я совсем забыл о нем, — сказал Шовлен и повернулся к еврею.

— Эй, ты, Аарон, Моисей, Авраам, или как там тебя! — властно окликнул он старика, который стоял рядом со своей тощей кобылой, стараясь держаться подальше от солдат.

— Беньямин Розенбаум, если это удовлетворит вашу честь, — робко отозвался еврей.

— Меня вообще не удовлетворяют звуки твоего голоса, но я буду доволен, если ты выслушаешь мои распоряжения и будешь им повиноваться…

— Как будет угодно вашей чести…

— Придержи свой грязный язык! Ты останешься здесь с лошадью и повозкой до нашего возвращения. Ни при каких обстоятельствах не издавай ни единого звука — даже дышать старайся потише — и не покидай свой пост, покуда я тебе не разрешу. Все понял?

— Но, ваша честь… — жалобно запротестовал еврей.

— Никаких «но»! — прервал Шовлен тоном, заставившим несчастного старика задрожать с головы до пят. — Если я не застану тебя здесь, когда вернусь, то торжественно обещаю, что где бы ты ни прятался, тебя разыщут и подвергнут быстрому и суровому наказанию. Ты слышишь меня?

— Но, ваше превосходительство…

— Ты слышишь меня? — повторил Шовлен.

Солдаты уже скрылись, а Шовлен, Дега и еврей стояли втроем на темной дороге. Маргерит, прячась за изгородью, слушала приказы Шовлена, словно собственный смертный приговор.

— Я все слышу, ваша честь, — заговорил еврей, пытаясь приблизиться к Шовлену, — и клянусь Авраамом, Исааком и Иаковом, что охотно повиновался бы вашему превосходительству и не двинулся бы с этого места, пока ваша честь не соизволит вновь явить свой лик вашему нижайшему слуге. Но помните, ваша честь, что я всего лишь бедный старик, и мои нервы не такие крепкие, как у молодого солдата. Если появятся ночные грабители, то я могу закричать и помчаться прочь. Так неужели за это меня могут лишить моей жалкой старой головы?

Еврей казался смертельно напуганным, он весь дрожал мелкой дрожью. Ясно, что его нельзя было оставлять на пустой дороге. Он и в самом деле мог завизжать от страха и предупредить тем самым Алого Пимпернеля.

Шовлен подумал несколько секунд.

— По-твоему, можно бросить здесь твою телегу и лошадь? — грубо осведомился он.

— Мне кажется, гражданин, — вмешался Дега, — что они будут в большей безопасности без этого грязного трусливого еврея, чем в его присутствии. Если он чего-нибудь испугается, то, несомненно, завопит, как будто его режут, или пустится бежать со всех ног.

— Так что же мне делать с этой скотиной?

— Почему бы вам не отправить его назад в Кале, гражданин?

— Нет, так как вскоре он нам понадобится, чтобы отвозить раненых, — с мрачной значительностью ответил Шовлен.

Последовала очередная пауза, во время которой Дега ожидал решения начальника, а старый еврей хныкал рядом со своей клячей.

— Эй, ты, ленивый трус! — заговорил, наконец, Шовлен. — Пожалуй, тебе лучше пойти с нами. Гражданин Дега, завяжите ему рот.

Шовлен вручил Дега шарф, который тот начал с торжественным видом обматывать вокруг рта еврея. Беньямин Розенбаум безропотно переносил процедуру, очевидно, предпочитая ее пребыванию в одиночестве на Сен-Мартенской дороге. Затем все трое двинулись вперед.

— Быстрее! — поторопил Шовлен. — Мы и так потратили много драгоценного времени.

Вскоре твердые шаги Шовлена и Дега и шарканье еврея замерли на тропинке.

Маргерит не упустила ни единого слова Шовлена. Она стремилась полностью разобраться в ситуации, чтобы в последний раз призвать на помощь ум, часто именуемый острейшим в Европе.

Положение, безусловно, было отчаянным. Маленькая группа людей спокойно ожидала своего спасителя, который также не подозревал о ловушке, расставленной для них всех. Глубокой ночью на пустынном берегу смертельная паутина затягивала беззащитных людей, один из которых был обожаемым мужем, а другой любимым братом Маргерит. Ее интересовало, кто были остальные, ждущие Алого Пимпернеля, в то время как смерть пряталась за каждым близлежащим валуном.

Сейчас Маргернт могла только следовать за солдатами и Шовленом. Если бы не страх сбиться с пути, она бы бросилась вперед, разыскала хижину и, возможно, успела бы предупредить беглецов и их храброго предводителя.

На миг ей пришла в голову мысль закричать изо всех сил, чтобы попытаться подать сигнал Алому Пимпернелю и его друзьям, чего опасался Шовлен, в безумной надежде, что они услышат и успеют убежать, пока не поздно. Но Маргерит не знала, на каком расстоянии она находится от края утеса, и долетят ли ее крики до обреченных людей. Ее попытка может оказаться преждевременной, а другой она уже не сможет предпринять, потому что ей заткнут рот, как еврею, оставив беспомощной пленницей в руках людей Шовлена.

Словно призрак, Маргерит скользила за изгородью. Она сняла туфли и порвала чулки. Но молодая женщина не ощущала ни боли, ни усталости; неистребимое желание предупредить мужа, несмотря на противодействие судьбы и коварного противника, подавило ощущение физических страданий, одновременно удвоив остроту инстинктов.

Маргерит не слышала ничего, кроме мягких шагов врагов Перси впереди; ничего не видела, кроме стоящей перед ее внутренним взором деревянной хижины и Перси, идущего навстречу своей гибели.

Внезапно инстинкт побудил ее остановиться и съежиться в тени изгороди. Луна, до сих пор державшаяся дружественно по отношению к Маргерит, оставаясь за тучами, внезапно появилась во всем великолепии на осеннем ночном небе, озарив серебристым сиянием пустынный пейзаж.

Менее чем в двухстах метрах впереди находился край утеса, а внизу море, простиравшееся до далеких берегов свободной и счастливой Англии, мирно и спокойно катило свои волны. Маргерит бросила взгляд на залитую серебром водную поверхность, и ее онемевшее от многочасовой боли сердце смягчилось, а глаза наполнились слезами. В трех милях от берега виднелась шхуна с белыми парусами.

Маргерит не столько узнала ее, сколько догадалась, что это «Мечта», любимая яхта Перси, со старым Бриггсом, принцем шкиперов, и экипажем английских матросов на борту. Ее белые паруса, сверкающие в лунном свете, словно внушали Маргерит радостные чаяния, которые, как она опасалась, могут никогда не сбыться. Словно прекрасная птица, готовая к полету, яхта ожидала своего хозяина, а он, быть может, уже никогда не ступит на ее палубу, никогда не увидит белых скал Англии, острова свободы и надежды.

Вид шхуны, казалось, вдохнул в измученную женщину сверхчеловеческую силу отчаяния. Ниже края утеса находилась хижина, где вскоре ее муж должен встретить свою гибель. Но при свете луны Маргерит сможет заметить хижину издалека, подбежать к ней и предупредить беглецов, чтобы они, по крайней мере, дорого продали свои жизни, а не были пойманы, как крысы в норе.

Маргерит двинулась вперед по травянистому дну канавы, прячась за изгородью. Должно быть, она бежала очень быстро и опередила Шовлена и Дега, так как вскоре добралась до края утеса и услышала сзади их шаги. Ее фигура отчетливо вырисовывалась на серебристом фоне моря.

Однако, это продолжалось несколько секунд — в следующий момент Маргерит съежилась, как преследуемое животное. Глядя на утесы, она подумала, что спуск не должен оказаться трудным, так как они не были крутыми, а валуны образовывали подобие лестницы. Внезапно Маргерит увидела слева от себя и, примерно, на полпути вниз грубое деревянное строение, сквозь стены которого мерцал красный огонек, похожий на маяк. Сердце ее замерло, а внезапная вспышка радости была подобной острой боли.

Маргерит не могла определить, на каком расстоянии находилась хижина, но она без колебаний начала спускаться, скользя с одного валуна на другой, не думая о врагах позади и о солдатах, которые, очевидно, прятались повсюду, так как высокий англичанин еще не появился.

Когда молодая женщина падала, попав ногой в щель или поскользнувшись на камне, она тут же вставала на ноги, продолжая бежать вперед, чтобы успеть предупредить беглецов и заставить их уйти, не дожидаясь Алого Пимпернеля, а его умолять спешить прочь от неминуемой гибели. Но теперь Маргерит осознала, что более быстрые шаги врагов раздаются уже совсем рядом. В следующий момент чья-то рука схватила ее за юбку, вынудив опуститься на колени, а какая-то материя была обмотана вокруг рта, лишив возможности кричать.

Ошеломленная и полубезумная от горького разочарования Маргерит беспомощно огляделась, увидев рядом с собой пару злобных глаз, которые, как казалось ее воспаленному воображению, сверкали сверхъестественным зеленым светом.

Она лежала в тени большого валуна. Шовлен, бывший не в состоянии разглядеть черты пленницы, провел худыми белыми пальцами по ее лицу.

— Клянусь всеми святыми! — прошептал он. — Это женщина! Конечно, ей нельзя позволить уйти. Интересно…

Внезапно Шовлен умолк, и после нескольких секунд тишины, послышался его приглушенный смех, а длинные пальцы вновь прикоснулись к лицу Маргерит.

— Боже мой! Какой очаровательный сюрприз! — тихо промолвил он с притворной галантностью, поднося руку Маргерит к своим тонким насмешливым губам.

Ситуация могла бы стать гротескной, не будь она столь трагичной: молодая женщина, сломленная душевно от постигшего ее разочарования, стоя на коленях, принимала комплименты от своего злейшего врага.

Задыхаясь от тряпки, обматывающей рот, Маргерит не могла ни шевелиться, ни кричать. Возбуждение, все это время придававшее силу ее хрупкому телу, покинуло ее, а чувство отчаяния парализовало мозг и нервы.

Шовлен отдал распоряжения, которые ошеломленная Маргерит не расслышала. Она почувствовала, как ей укрепили повязку вокруг рта, после чего пара сильных рук подняла ее и понесла по направлению к маленькому красноватому огоньку впереди, на который она смотрела, как на последний маяк надежды.

Глава двадцать девятая

В ловушке

Маргерит не знала, как долго ее несли; она утратила ощущение времени и пространства, и милосердная природа на несколько секунд лишила се сознания.

Когда молодая женщина пришла в себя, она поняла, что сидит не без некоторого комфорта на расстеленном мужском плаще, опершись спиной о скалу. Луна вновь скрылась за облаками, и темнота стала еще более густой. Двумя сотнями футов внизу ревело море, и, оглядевшись, Маргерит не заметила мерцания красного огонька.

То, что наступил конец путешествия, Маргерит поняла из вопросов и ответов, которыми обменивались шепотом Шовлен и Дега.

— В хижине находятся четверо, гражданин; они сидят у огня и вроде бы спокойно ждут.

— Сколько сейчас времени?

— Около двух.

— Прилив?

— Уже начался.

— Шхуна?

— Очевидно, английская — стоит на расстоянии трех километров. Но шлюпок мы не заметили.

— Ваши люди спрятались?

— Да, гражданин.

— Они не совершат промаха?

— Солдаты не пошевелятся, пока не появится высокий англичанин; тогда они окружат хижину и схватят всех пятерых.

— Отлично. Что с дамой?

— По-моему, женщина все еще в обмороке. Она рядом с вами, гражданин.

— А еврей?

— С кляпом во рту и связанными ногами. Он не сможет ни двигаться, ни кричать.

— Хорошо. Держите оружие наготове. Подойдите поближе к хижине, а я присмотрю за дамой.

Дега, по-видимому, повиновался, так как Маргерит услышала, как он крадется по утесу. Затем она почувствовала, что ее руки стальными тисками сжали костлявые пальцы.

— Прежде чем с вашего хорошенького ротика снимут платок, мадам, — прошипел ей в ухо Шовлен, — я хочу кое о чем предупредить вас. Не могу в точности догадаться, чему я обязан столь очаровательной компаньонке в путешествии через пролив, но, если не ошибаюсь, цель вашего внимания ко мне едва ли особенно лестна для моей особы. Думаю, я прав, предполагая, что первым же звуком, который слетит с ваших губок после того, как с них уберут повязку, окажется предупреждение хитрой лисице, с таким трудом загнанной мной в нору.

Он сделал паузу, казалось, еще сильнее стиснув руки Маргерит, и продолжал:

— Если я опять-таки не ошибаюсь, то в хижине ваш брат, Арман Сен-Жюст, изменник де Турней, и еще двое неизвестных вам ожидают прибытия таинственного спасителя, чья личность столь долго озадачивала наш Комитет общественной безопасности, — знаменитого Алого Пимпернеля. Несомненно, что если вы закричите, начнется свалка и раздадутся выстрелы, то длинные ноги, приведшие сюда этого загадочного субъекта, столь же быстро доставят его в безопасное место. Таким образом, цель, ради которой я путешествовал столько миль, окажется не достигнутой. С другой стороны, только от вас зависит, чтобы ваш брат Арман этой ночью вернулся с вами в Англию или же отправился, куда его душе угодно.

Маргерит не издала ни звука так как платок крепко связывал ей рот, но взгляд Шовлена был устремлен сквозь темноту прямо ей в лицо, а се рука, вздрогнув, дала ответ на его последнее предложение.

— Я хочу, — продолжал он, — чтобы вы обеспечили безопасность Армана простейшим путем, дорогая мадам.

— Каким именно? — казалось, откликнулась рука Маргерит.

— Оставаясь на этом месте без единого звука, пока я не позволю вам говорить. — Почувствовав, как сжалась Маргерит, Шовлен добавил с сухим смешком: — Впрочем, я не сомневаюсь в вашем повиновении, ибо если вы крикнете — нет, даже произнесете хоть слово — или попытаетесь двинуться с места, мои люди — а их здесь около тридцати — схватят Сен-Жюста, де Турнея и двух других и по моему приказу расстреляют их у вас на глазах.

Маргерит слушала речь беспощадного врага с возрастающим ужасом. Парализованная физической болью, она сохраняла достаточно ясное сознание, чтобы понимать смысл страшного «или — или», которое он вновь поставил перед ней, — куда более страшного, чем предложенное им в ту роковую ночь на балу.

На сей раз слова Шовлена означали, что Маргерит должна сидеть тихо и позволить ничего не подозревающему мужу идти навстречу верной гибели, или же, попытавшись подать ему сигнал об опасности, который, возможно, не достигнет цели, приговорить к смерти родного брата и еще троих ни в чем не повинных людей.

Маргерит не могла видеть лица Шовлена, но она ощущала на себе злобный взгляд его светлых пронизывающих глаз, а произносимые шепотом слова, звучали для нее, как похоронный звон по ее последней слабой надежде.

— Таким образом, мадам, — любезно добавил Шовлен, — с вашей стороны бессмысленно заботиться о ком-либо, кроме Сен-Жюста, а для его безопасности вам достаточно оставаться на месте и хранить молчание. Мои люди получили строгий приказ щадить его. Что касается Алого Пимпернеля, то поверьте, никакое ваше предупреждение не сможет спасти его. А теперь, дорогая мадам, позвольте мне убрать этот неприятный предмет с вашего хорошенького ротика. Как видите, я предоставляю вам свободу в выборе решения.

Мысли Маргерит кружились в бешеном водовороте, тело казалось парализованным, виски раскалывались от боли. Она сидела в темноте, окутывающей ее, подобно мантии. Со своего места Маргерит не могла видеть морс, но она слышала траурный рокот прилива, словно оплакивающий ее погибшие надежды, потерянную любовь и мужа, которого она предала и обрекла на смерть.

Шовлен снял повязку с ее рта. Маргерит не проронила ни звука; в этот момент у нее хватило сил только на то, чтобы выпрямиться и постараться подумать.

Минуты шли одна за другой — в мертвой тишине Маргерит не могла ориентироваться во времени. Она ничего не видела, не ощущала сладковатого аромата осеннего воздуха и соленого запаха моря, не слышала бормотания волн и шороха гальки. Все вокруг казалось нереальным. Не может быть, чтобы она, Маргерит Блейкни, царившая в лондонском высшем свете, сидела среди ночи на пустынном побережье бок о бок со своим злейшим врагом, а где-то в нескольких сотнях футов, человек, которого она еще недавно презирала, и который с каждой минутой становился для нее все ближе и дороже, ничего не подозревая, шел навстречу гибели, а она ничем не могла ему помочь.

Не должна ли она испустить вопль, который отзовется эхом по всему берегу и побудит Перси остановиться, ибо здесь притаилась смерть? Один или два раза Маргерит едва не поддалась искушению так поступить, но в таком случае ее брата и еще троих человек расстреляли бы у нее на глазах, и она стала бы их убийцей.

Да, стоящий рядом с ней зверь в человеческом облике отлично знал женскую натуру. Он играл на ее чувствах, как опытный музыкант на своем инструменте, точно предугадав все ее мысли.

Маргерит не решалась подать сигнал, ибо она была всего лишь слабой женщиной. Как могла она допустить, чтобы Армана убили перед ее глазами, чтобы он умер, возможно, посылая ей проклятие, чтобы его кровь оставалась у нее на совести? А престарелый отец малютки Сюзанны, а другие беглецы?.. Нет, это слишком ужасно!

Как долго оставалось ждать? Рассвет еще не начался, море продолжало свое печальное бормотание, осенний бриз мягко шелестел в ночи, а на пустынном берегу было тихо, как в могиле.

И внезапно поблизости послышался веселый и громкий голос, поющий «Боже, храни короля!»

Глава тридцатая

Шхуна

Измученное сердце Маргерит, казалось, перестало биться. Она скорее почувствовала, чем услышала, что солдаты приготовились к схватке, и что каждый пригнулся, держа в руке саблю.

Голос звучал все ближе и ближе. Среди пустынных утесов и на фоне шума прибоя было невозможно определить, на каком расстоянии находится и откуда идет веселый певец, просящий Бога хранить его короля, в то время как он сам находится в смертельной опасности. Голос становился все более громким, время от времени под ногами певца шуршала галька, скатывающаяся со скал на берег.

Услышав рядом с собой щелканье курка ружья Дега, Маргерит ощутила, что жизнь покидает ее тело.

Нет, нет, нет! Этого не должно быть! Пусть кровь Армана падет на ее голову, пусть ее заклеймят, как братоубийцу, пусть даже тот, кого она обожает, будет до конца дней презирать и ненавидеть ее за это, все равно, Господи, спаси его любой ценой!

С громким криком Маргерит вскочила на ноги и бросилась бежать вокруг скалы, за которой она сидела. Увидев красноватый свет, мерцавший сквозь щели хижины, она подбежала к ней и начала бешено колотить кулаками в ее деревянные стены, продолжая кричать:

— Арман! Ваш предводитель близко! Его предали! Стреляй, Арман, ради Бога!

Чьи-то руки схватили Маргерит и швырнули на землю, но она кричала, не обращая внимание на боль:

— Перси, муж мой, ради Бога, беги! Арман! Арман! Почему ты не стреляешь?

— Кто-нибудь пусть заставит эту женщину замолчать! — прошипел Шовлен, еле сдерживаясь, чтобы не ударить ее.

На голову Маргерит что-то набросили, она не могла дышать и была вынуждена умолкнуть.

Храбрый певец также замолчал, несомненно, предупрежденный об опасности криками Маргерит. Солдаты выскочили из укрытий — прятаться далее не имело смысла, так как душераздирающие женские вопли отозвались эхом по всем скалам,

Шовлен, пробормотав ругательство, не сулившее ничего хорошего той, кто расстроила бережно взлелеянные им планы, поспешно прокричал команду:

— Все в хижину, и не давайте никому уйти оттуда живым!

Луна вновь появилась из-за туч, и темнота уступила место серебристому свету. Несколько солдат бросились к деревянной двери хижины, один остался охранять Маргерит.

Дверь была приоткрыта, один из солдат распахнул ее настежь, но внутри хижины было темно, только в углу огонь в очаге тускло поблескивал красноватым светом. Солдаты замешкались у двери, ожидая дальнейших приказаний.

Шовлен, ожидавший, что четверо беглецов окажут отчаянное сопротивление под покровом темноты, на момент застыл от изумления, увидев солдат, стоящих наготове, словно часовые на посту, в то время как из хижины не доносилось ни звука.

Охваченный мрачными предчувствиями, он также подошел к двери и, устремив взгляд во мрак, осведомился:

— Что все это значит?

— Думаю, гражданин, что внутри никого нет, — невозмутимо отозвался один из солдат.

— Неужели вы позволили этим людям бежать? — угрожающе прогремел Шовлен. — Я же приказал вам никого не отпускать живым! Скорей бегите за ними!

Солдаты, послушные, как машины, бросились вниз по каменистому спуску и что было сил понеслись направо и налево по берегу.

— Вы и ваши люди заплатите жизнью за свою оплошность, гражданин сержант, — злобно прошипел Шовлен, — и вы тоже, — добавил он, обернувшись к Дега, — за невыполнение моих приказаний!

— Вы приказали нам, гражданин, ждать до тех пор, пока не появится высокий англичанин и не присоединится к людям в хижине. Но никто не появился, — сердито возразил сержант.

— Но когда женщина закричала, я приказал вам бежать в хижину и никого не выпускать живым!

— Но, гражданин, четверо, находившиеся здесь, по-моему, ушли раньше…

— По-вашему! — Шовлен задохнулся от бешенства. — Значит, вы позволили им уйти?

— Вы приказали нам ждать, гражданин, — запротестовал сержант, — и под страхом смерти повиноваться вашим приказаниям. Поэтому мы и ждали. Я слышал, как люди выбирались потихоньку из хижины, вскоре после того как мы засели в укрытии и задолго до того, как женщина закричала, — добавил он, пока Шовлен от гнева был не в силах произнести ни слова.

— Слушайте! — внезапно воскликнул Дега.

Издалека донеслись два выстрела. Шовлен устремил взгляд на берег, но луна в этот момент опять скрылась за облаками, и он ничего не увидел.

— Пусть кто-нибудь войдет в хижину и зажжет свет, — распорядился он наконец.

Сержант флегматично повиновался; подойдя к очагу, он зажег фонарик, висевший у него на поясе, и осветил им пустое помещение.

— Куда они пошли? — осведомился Шовлен.

— Не знаю, гражданин, — ответил сержант. — Они спустились с утеса и исчезли среди валунов.

— Тише! Что это?

Все трое внимательно прислушались. Вдалеке раздался постепенно замирающий звук полудюжины весел, плещущих о воду. Шовлен вытер платком пот со лба.

— Лодка со шхуны! — воскликнул он.

Очевидно, Арману Сен-Жюсту и его троим спутникам удалось пробраться вдоль берега, пока отлично вымуштрованные солдаты республиканской армии под страхом смерти слепо повиновались приказаниям Шовлена, предписывающим ждать высокого англичанина, арест которого является наиболее важной задачей.

Беглецы, несомненно, добрались до одного из ручейков, во множестве сбегавших к морю на этом участке побережья, где их поджидала шлюпка с «Мечты», и теперь они вот-вот очутятся в полной безопасности на борту британской шхуны.

Как бы подтверждая последнее предположение, с моря донесся пушечный выстрел.

— Шхуна отплывает, гражданин, — спокойно объяснил Дега.

Шовлену понадобилось все присутствие духа, чтобы удержаться от приступа недостойного и бессмысленного гнева. Ясно, что проклятый англичанин в очередной раз перехитрил его. Как ему удалось пробраться к хижине, оставшись незамеченным окружавшими ее тридцатью солдатами, Шовлен не мог понять. Безусловно, Алый Пимпернель раньше их добрался к тропинке, ведущей на утес, но как он смог проделать весь путь из Кале в повозке Рейбена Гольдштейна, не попавшись на глаза многочисленным патрулям, было невозможно представить. Отважного заговорщика словно оберегала сама судьба, и Шовлен, окидывая взглядом торчащие вверх утесы и пустынный берег, ощутил суеверную дрожь.

Тем не менее, все это произошло в действительности в 1792 году, без участия фей и домовых. Шовлен и его тридцать подчиненных своими ушами слышали голос, поющий «Боже, храни короля» спустя двадцать минут после того, как они заняли место в укрытии за хижиной. К этому времени четверо беглецов уже, должно быть, добрались до ручья и сели в шлюпку, а ближайший ручей находился более чем в миле от хижины.

Куда же исчез смелый певец? Неужели сам Сатана одолжил ему крылья, чтобы он мог пролететь эту милю за две минуты, которые прошли между его пением и звуками весел в море? Очевидно, он оставался на берегу и все еще прячется среди скал, а значит, его можно разыскать.

Два человека, пустившиеся в погоню за беглецами, медленно карабкались назад на утес; один из них поравнялся с Шовленом как раз в тот момент, когда в сердце опытного дипломата вновь загорелась надежда.

— Слишком поздно, гражданин, — сообщил солдат. — Мы спустились на берег перед тем, как луна опять зашла за тучи. Лодка, несомненно, стояла наготове у первого ручья, милей в стороне, но она уже далеко в море. Мы, конечно, выстрелили ей вслед, но без толку. Она быстро плыла к шхуне — мы ясно ее видели в лунном свете. Очевидно, лодка отплыла с началом прилива — за несколько минут до того, как женщина подняла крик.

За несколько минут до крика Маргерит! Значит, надежда Шовлена не являлась ложной. Алый Пимпернель мог устроить так, чтобы беглецы пошли вперед к шлюпке, но у него самого не было времени добраться до нее — он все еще на берегу; а дороги хорошо охраняются. Во всяком случае, пока этот дерзкий британец пребывает на французской земле, еще не все потеряно.

— Принесите света! — нетерпеливо скомандовал Шовлен, снова входя в хижину.

Сержант поднял фонарь, и оба обследовали тесную каморку. Быстрым взглядом Шовлен окинул ее содержимое: котел, стоящий в углублении в стене, в котором тлели несколько угольков, пара табуретов, перевернутых, очевидно, во время поспешного ухода, лежащие в углу рыбачьи сети и снасти и перед ними что-то маленькое и белое.

— Подберите это, — велел сержанту Шовлен, указывая на непонятный предмет, — и принесите мне.

Это оказался скомканный клочок бумаги, вероятно, забытый беглецами в спешке. Сержант, напуганный гневом и нетерпением начальника, поднял листок и почтительно вручил Шовлену.

— Читайте, сержант, — резко приказал последний.

— Эти каракули почти невозможно разобрать, гражданин…

При свете фонаря сержант с трудом начал читать:

«Я не могу явиться к вам, не рискуя вашими жизнями и успехом вашего спасения. Когда вы получите это, подождите две минуты, а затем потихоньку выходите их хижины один за другим, сверните налево и осторожно спускайтесь с утеса. Идите по берегу налево, пока не доберетесь до первой скалы, выдающейся в море. За ней в ручье вас ожидает шлюпка. Издайте резкий и длинный свист, и она подплывет к вам. Мои люди доставят вас на шхуну, а потом целыми и невредимыми в Англию. На борту «Мечты» сразу же отправьте шлюпку назад ко мне и скажите моим людям, что я буду находиться у ручья напротив таверны «Серая кошка» в пригороде Кале. Они знают, где это. Я буду там так скоро, как смогу — они должны ждать меня на некотором расстоянии от берега, пока не услышат обычный сигнал. Не задерживайтесь и в точности следуйте полученным указаниям».

— Здесь есть подпись, гражданин, — добавил сержант, передавая бумагу Шовлену.

Но тот не стал терять времени. Из всего послания ему врезалась в ум одна фраза: «Я буду находиться у ручья напротив таверны «Серая кошка» в пригороде Кале», которая все еще могла обеспечить ему победу.

— Кто из вас знает хорошо здешний берег? — окликнул он солдат, вернувшихся с бесполезной погони и вновь собравшихся около хижины.

— Я, гражданин, — ответил один из них. — Я родился в Кале и знаю каждый камень на этих скалах.

— Есть ручей прямо напротив таверны «Серая кошка»?

— Есть, гражданин. Отлично его знаю.

— Англичанин надеется добраться до этого ручья. Так как он не знает каждый камень на этих скалах, то может пойти кружным путем и в любом случае будет двигаться с осторожностью, опасаясь патрулей. Как бы то ни было, у нас еще есть шанс схватить его. Тысяча франков тому, кто доберется до ручья раньше длинноногого англичанина!

— Я знаю короткую дорогу через утесы, — сказал солдат и, подбадривая себя криком, бросился бежать; за ним устремились остальные.

В течение нескольких секунд топот их ног замер вдали. Обещание вознаграждения явно придало скорости солдатам республики. Некоторое время Шовлен стоял, прислушиваясь; блеск ненависти и предвкушаемого триумфа вновь появился в его глазах.

Рядом с ним молчаливый и бесстрастный Дега ожидал его распоряжений, в то время как еще двое солдат опустились на колени около неподвижного тела Маргерит. Шовлен злобно покосился на секретаря. Его хорошо продуманный план потерпел неудачу, в результате чего Алый Пимпернель все еще мог спастись, и Шовлен, охваченный слепым гневом, который иногда овладевает даже сильными натурами, жаждал излить его на кого угодно.

Солдаты связали Маргерит, хотя бедняжка не оказывала никакого сопротивления. Смертельная усталость, наконец, дала себя знать, и она лежала в глубоком обмороке. Глаза окружали пурпурные круги, свидетельствующие о долгих бессонных ночах; спутанные влажные волосы свисали на лоб; губы скривились, словно от боли.

Умнейшая женщина Европы, элегантная и нарядная леди Блейкни, поразившая лондонское высшее общество своей красотой, умом и оригинальностью, являла собой жалкое зрелище изможденной и страдающей женщины, способное оставить равнодушным только сердце се жестокого и мстительного врага.

— Нет смысла караулить полумертвую женщину, — с презрением бросил солдатам Шовлен, — когда вы позволили бежать пятерым весьма живым мужчинам.

Солдаты покорно поднялись.

— Лучше помогите мне добраться до сломанной повозки, которую мы оставили на дороге.

Внезапно какая-то мысль пришла ему в голову.

— Кстати, где еврей?

— Здесь, гражданин, — ответил Дега. — Я заткнул ему рот и связал ноги, как вы распорядились.

Невдалеке послышался жалобный стон. Шовлен последовал за секретарем к противоположной стене хижины, где со связанными ногами и ртом лежал несчастный сын Израиля.

Освещенное луной, его лицо помертвело от ужаса, казавшиеся стеклянными глаза были широко открыты; он весь дрожал, как в лихорадке; с бескровных губ срывались стоны. Веревка, ранее связывавшая его плечи и руки, лежала рядом, свернутая в кольцо, но еврей, очевидно, даже не замечал этого, ибо не делал никаких попыток сдвинуться с места, куда его поместил Дега, подобно испуганному цыпленку, чьи движения парализованы линией, проведенной мелом на столе.

— Тащите сюда этого жалкого труса, — приказал Шовлен.

Переполненный лютой злобой и не имея причин излить ее на солдат, которые в точности следовали его указаниям, Шовлен чувствовал, что сын презираемого народа отлично подойдет для этой цели. С нескрываемым отвращением он смотрел на испуганного и продолжавшего стонать еврея, которого притащили солдаты, не делая ни шага ему навстречу.

— Полагаю, — с сарказмом заговорил Шовлен, — что у тебя, как и у всякого еврея, хорошая память на сделки? Отвечай! — рявкнул он, так как дрожащие губы несчастного, казалось, были не в состоянии произнести ни слова.

— Да, ваша честь, — запинаясь, произнес старик.

— Следовательно, ты должен помнить, о чем мы с тобой договаривались в Кале, когда ты взялся нагнать Рейбена Гольдштейна, его клячу и моего друга — высокого иностранца, не так ли?

— Н-но, в-ваша ч-честь…

— Никаких «но»! Помнишь или нет?

— Д-да, ваша честь!..

— Так в чем заключалась сделка?

Последовало мертвое молчание. Несчастный кидал взгляды на скалы, луну, бесстрастные лица солдат, даже на бедную женщину, но не произносил ни слова.

— Ты будешь говорить? — грозно прогремел Шовлен.

Бедняга пытался, но у него ничего не получалось. Несомненно, он понимал, что от стоящего перед ним человека ему не приходится ожидать снисхождения.

— Ваша честь… — умоляюще начал еврей.

— Так как ужас, по-видимому, парализовал твой язык, — ядовито заметил Шовлен, — мне придется освежить твою память. Мы условились, что если нам удастся догнать моего друга, высокого англичанина, прежде чем он доберется до этого места, то ты получишь десять золотых.

С дрожащих губ еврея вновь сорвался стон.

— Но, — медленно добавил Шовлен, — если ты не выполнишь своего обещания, то тебя поколотят так, что ты навсегда отучишься лгать.

— Я не лгал, ваша честь! Клянусь Авраамом…

— Знаю-знаю, и всеми прочими патриархами. К несчастью, согласно твоей вере, они все еще в ином мире и не могут помочь тебе выпутаться из неприятного положения. Итак, ты нарушил свои условия сделки, но я готов соблюдать свои до конца. Эй! — добавил он, обращаясь к солдатам. — Пройдитесь-ка пряжками ваших ремней по спине этого проклятого еврея!

Когда солдаты послушно стали снимать пояса, еврей издал вопль, который должен был бы призвать всех патриархов из царства теней и позволить им защитить своего потомка от жестокости французского чиновника.

— Думаю, что я могу положиться на вас, граждане солдаты, — злобно усмехнулся Шовлен. — Пускай этот старый лжец получит такую порку, какой никогда не получал. Но не убивайте его, — добавил он сухо.

— Так точно, гражданин, — ответили солдаты, невозмутимые, как обычно.

Шовлен не стал наблюдать за выполнением приказа, зная, что может доверять солдатам в подобных поручениях.

— Когда этот жалкий трус получит заслуженное наказание, — обратился он к Дега, — пусть солдаты проводят нас к повозке, и кто-нибудь из них отвезет нас в Кале. Еврей и женщина могут позаботиться друг о друге, пока мы пришлем кого-нибудь за ними утром. В своем теперешнем состоянии им далеко не уйти, так что можно о них не беспокоиться.

Шовлена не покидала надежда. Он знал, что его люди также надеются на обещанное им вознаграждение. Загадочный и дерзкий Алый Пимпернель, по следу которого идут тридцать солдат, едва ли сможет ускользнуть вторично.

Но Шовлен не испытывал прежней уверенности: коварному англичанину уже удалось поставить его в тупик, превратив с помощью вмешательства женщины и тупости его собственных солдат козырные карты на его руках в проигрышные. Если бы Маргерит не закричала, если бы солдаты обладали хотя бы каплей разума, если бы… «Если бы» получалось очень много, поэтому Шовлен прекратил их подсчитывать, разом предав анафеме тридцать с лишним человек. Поэтичная природа, яркая луна, отливающее серебром море наводили на мысли о мире и покое, а Шовлен тем временем проклинал природу, мужчин, женщин, а более всего ненавистного длинноногого англичанина.

Раздававшиеся позади вопли еврея, подвергавшегося наказанию, проливали бальзам на его душу, переполненную мстительной злобой. Он улыбался, испытывая облегчение при мысли о том, что, по крайней мере, еще одно человеческое существо имеет основания сетовать на своих собратьев.

Обернувшись, Шовлен бросил взгляд на пустынный участок побережья, где стояла деревянная хижина, теперь купающаяся в лунном свете, явившаяся сценой величайшего поражения, которое когда-либо приходилось испытать члену Комитета общественной безопасности.

У скалы, на твердом каменном ложе, лежала неподвижная фигура Маргерит Блейкни, а несколькими шагами в стороне несчастный еврей получал по своей широкой спине удары жестких кожаных поясов, наносимые сильными руками двух солдат республики. Вопли Беньямина Розенбаума были способны поднять мертвецов из могил. Во всяком случае, они разбудили чаек, с интересом взиравших на деяния венцов творения.

— Хватит с него, — распорядился Шовлен, когда стоны начали слабеть, как будто бедняга вот-вот потеряет сознание. — Нам незачем его убивать.

Солдаты послушно надели пояса, а один их них злобно пнул еврея в бок.

— Оставьте его здесь, — распорядился Шовлен, — и быстро идите к повозке. Я следую за вами.

Он подошел к лежащей Маргерит и посмотрел на нее. Она, очевидно, пришла в себя и делала слабые усилия подняться. Ее большие голубые глаза с ужасом смотрели на залитый лунным светом пейзаж, со страхом задержались на еврее, чьи вопли привели ее в чувство, и, наконец, устремились на Шовлена в его аккуратном темном костюме, который в течение последних беспокойных часов даже не был измят. Он саркастически улыбался, а в его светло-голубых глазах, остановившихся на лице Маргерит, застыла злоба.

Наклонившись, Шовлен с насмешливой галантностью поднес к губам ледяную руку Маргерит, наполнив ее ощущением неописуемого отвращения.

— Должен выразить сожаление, дорогая мадам, — заговорил он с безупречной вежливостью, — что обстоятельства, против которых я бессилен, вынуждают меня оставить вас здесь. Но меня утешает мысль, что я не покидаю вас беззащитной. Несомненно, наш друг Беньямин, несмотря на испытанные им небольшие неприятности, послужит вам надежным покровителем. На рассвете я пришлю за вами эскорт, а до тех пор, полагаю, вы найдете в лице Беньямина преданного, хотя и несколько медлительного слугу.

У Маргерит хватило сил только на то, чтобы отвернуться. Ее сердце мучительно сжалось. Вместе с сознанием к ней вернулась страшная тревога. Что с Перси? Что с Арманом?

Молодая женщина не знала, что произошло после того, как она услышала веселое пение «Боже, храни короля!», которое показалось ей вестником смерти.

— С большой неохотой я вынужден вас покинуть, — закончил Шовлен. — Au revoir, дорогая мадам. Надеюсь, мы скоро встретимся в Лондоне. Увижу ли я вас на приеме в саду у принца Уэльского? Нет? Ну, что ж, тогда умоляю напомнить обо мне сэру Перси Блейкни.

И с последней иронической улыбкой и поклоном он снова поцеловал ей руку и исчез на тропинке, по которой до него направились солдаты, сопровождаемый невозмутимым Дега.

Глава тридцать первая

Спасение

Маргерит, все еще в полуобморочном состоянии, прислушивалась к быстро удаляющимся шагам четверых мужчин.

Так как вокруг по-прежнему царила тишина, она могла, прижав ухо к земле, отчетливо слышать звуки их шагов, пока они, наконец, не свернули на дорогу, а вскоре слабое эхо колес старой повозки и вялый топот тощей клячи дали ей понять, что враги находятся на расстоянии четверти лье от нее. Маргерит потеряла счет времени, устремив взгляд в залитое лунным светом небо и прислушиваясь к монотонному рокоту волн.

Бодрящий запах моря проливал бальзам на ее усталое тело, в то время как ум терзало сознание его бесполезности, мучительное ощущение неизвестности.

Маргерит даже теперь не знала, где Перси, находится ли он в руках солдат республики, подобно ей терпя насмешки жестокого врага. Она не знала, не лежит ли рядом в хижине безжизненное тело Армана, в то время как Перси, которому, возможно, все-таки удалось бежать, считает, что руки его жены запятнаны кровью родного брата и его друзей.

Боль и усталость были столь сильны, что Маргерит искренне надеялась после всех тревог, волнений и интриг последних дней остаться навсегда под этим ясным небом, шорохом прибоя и осенним бризом, нашептывавшими ей последнюю колыбельную. Кругом было тихо и пустынно, как во сне. Даже слабый скрип колес телеги затих вдали.

И внезапно торжественное молчание нарушил звук, который едва ли когда-нибудь слышали эти пустынные утесы побережья Франции.

Звук этот был столь необычным, что, казалось, бриз перестал шелестеть, а камешки скатываться вниз! Измученная Маргерит решила, что затуманенное сознание в момент приближения смерти играет с ней какую-то таинственную шутку.

Этим звуком являлось чисто британское, доброе и старое «Черт возьми!»

Чайки, пробудившись в своих гнездах, оглядывались с изумлением; одинокая сова заухала вдалеке; остроконечные утесы словно нахмурились при этом неслыханном святотатстве.

Маргерит не верила своим ушам. Приподнявшись на локтях, она напрягала зрение и слух, стараясь понять значение этого в высшей степени земного звука.

На несколько секунд над пустынным побережьем вновь воцарилась тишина.

И затем Маргерит решила, что она, должно быть, просто грезит в эту волшебную лунную ночь. С расширенными от изумления глазами и готовым остановиться сердцем она оглядывалась вокруг, услышав:

— Черт возьми! Крепко же бьют эти ребята!

На сей раз Маргерит не могла ошибиться — только одна пара чисто английских губ могла произнести эти слова характерным, слегка ленивым тоном.

— Черт возьми! — послышалось в третий раз. — Я слаб, точно крыса!

Маргерит вскочила на ноги.

Неужели она спит? Неужели эти пустынные утесы — врата рая? Неужели благоуханное дыхание бриза разбужено взмахами крыльев ангелов и несет ей несравненную радость после испытанных страданий? Или же она просто бредит?

Маргерит снова прислушалась и опять услышала вполне земной английский язык, ни в коей мере не напоминавший шепот райских кущ или шелест ангельских крыльев.

Она окинула взглядом утесы, одинокую хижину, длинную полосу скалистого берега. Где-то выше или ниже, за валуном в расщелине, должен скрываться от ее жадного взгляда обладатель этого ленивого голоса, еще недавно так раздражавшего ее, а теперь готового сделать счастливейшей женщиной на свете.

— Перси! Перси! — истерически закричала Маргерит, разрываемая между надеждой и сомнением. — Я здесь! Иди сюда! Где ты, Перси?

— Рад слышать твой зов, дорогая, — откликнулся все тот же сонный голос, — но, увы, я не в силах к тебе подойти. Эти проклятые лягушатники скрутили меня, точно гуся на вертеле, а я слаб, как мышь, и не могу даже пошевелиться.

Маргерит все еще ничего не понимала. Откуда исходит этот дорогой ей голос, в котором звучат нотки боли и слабости? Ведь поблизости никого не видно, кроме еврея у скалы… О Боже! Неужели это возможно?!

Тот, кого Маргерит принимала за старого еврея, сидел спиной к ней, скрючившись и тщетно пытаясь подняться при помощи связанных рук. Маргерит подбежала к нему, сжала ладонями его голову и… увидела устремленный на нее взгляд добродушных и веселых голубых глаз, сверкающих на грязной и уродливой маске.

— Перси!.. Муж мой!.. — проговорила Маргерит, задыхаясь от переполнявшей ее радости. — Слава Богу!

— Мы сможем возблагодарить Бога совместно, дорогая, — весело ответил он, — если ты сумеешь ослабить эти проклятые веревки и избавить меня от весьма неэстетичной позы.

У Маргерит не было ножа, ее пальцы ослабели и онемели, но она со слезами счастья начала распутывать зубами веревки, связывающие эти дорогие и измученные руки.

— Черт возьми! — воскликнул сэр Перси, когда веревки, наконец, поддались ее бешеным усилиям. — Случалось ли когда-нибудь, чтобы англичанин оказался выпоротым проклятыми иностранцами и даже не попытался дать сдачи?

Было очевидно, что его терзает боль, так как, когда веревки были сброшены, он в изнеможении рухнул около скалы.

Маргерит беспомощно огляделась вокруг.

— Достать бы хоть каплю пресной воды на этом ужасном берегу! — воскликнула она в отчаянии, видя, что сэр Перси вот-вот потеряет сознание.

— Нет, дорогая, — с улыбкой пробормотал он, — лично я предпочел бы каплю доброго английского бренди! Если ты пошаришь в карманах этого грязного балахона, то найдешь мою флягу, а то я не в силах шевельнуться…

Выпив немного бренди, сэр Перси заставил жену последовать его примеру.

— Вот так-то лучше, малышка! — сказал он, удовлетворенно вздохнув. — Да, в весьма странном состоянии обнаружила сэра Перси Блейкни, баронета, его супруга! Клянусь Богом! — добавил он, проведя рукой по подбородку. — Я не брился почти двадцать часов и, должно быть, омерзительно выгляжу… Что же касается этих пейсов…

Смеясь, сэр Перси стащил парик с пейсами и попытался распрямить затекшие от долгой неподвижности руки и ноги. Затем он склонился вперед, устремив долгий и внимательный взгляд в голубые глаза жены.

Нежные щеки и шея Маргерит покрылись густым румянцем.

— Перси, — прошептала она, — если бы ты только знал…

— Я все знаю, дорогая, — мягко произнес он.

— Но сможешь ли ты когда-нибудь простить…

— Мне нечего прощать тебе, любимая. Твои героизм и преданность, которые я, увы, столь мало заслужил, с лихвой искупили этот злосчастный эпизод на балу.

— Так значит, — прошептала Маргерит, — ты все время знал?..

— Да, — ответил ей муж. — Но если бы я знал, какое благородное сердце у моей Марго, я бы доверял ей так, как она того заслуживает. Тебе бы не пришлось бежать вслед за мужем, который должен за многое просить у тебя прощения.

Они сидели бок о бок, облокотившись на скалу, и он опустил усталую голову на ее плечо. Теперь Маргерит заслуживала, чтобы ее называли «счастливейшей женщиной Европы».

— Мы в том положении, когда слепой ведет хромого, не так ли, дорогая? — промолвил сэр Перси со своей прежней веселой улыбкой. — Но я не знаю, что больше болит — мои плечи или твои маленькие ножки.

Он наклонился, чтобы поцеловать пальцы на ногах Маргерит, торчащие из разорванных чулок, являя собой трогательное свидетельство ее страданий и преданности.

— Но Арман!.. — внезапно воскликнула она, охваченная ужасом и угрызениями совести, ибо вернувшееся к ней счастье стерло в ее голове мысли о любимом брате, ради которого ей пришлось пойти на тяжкий грех.

— О, не беспокойся об Армане, любимая, — ответил сэр Перси. — Разве я не поручился тебе, что с ним будет все в порядке? Сейчас твой брат с графом де Турней и другими беглецами находится на борту «Мечты».

— Но каким образом? — задохнулась от изумления Маргерит. — Я не понимаю.

— И тем не менее, это достаточно просто, дорогая, — улыбнулся он, — Когда я обнаружил, что эта скотина Шовлен присосался ко мне, как пиявка, я решил, что так как я не могу стряхнуть его, то лучше всего взять его с собой. Мне нужно было добраться до Армана и остальных, а все дороги патрулировались, и каждый солдат охотился на твоего покорного слугу. Я знал, что после того, как мне удалось ускользнуть от Шовлена в «Серой кошке», он будет подстерегать меня здесь, каким бы путем я ни пришел. Мне хотелось не спускать с него глаз, а британская голова никогда не уступит французской.

В действительности, она ее значительно превзошла, и сердце Маргерит наполнилось радостью и гордостью, когда она слушала рассказ мужа о том, как ему удалось увести беглецов из-под самого носа Шовлена.

— Переодевшись грязным и старым евреем, — весело продолжал сэр Перси, — я не сомневался, что меня никогда не узнают. Еще раньше вечером я встретил в Кале Рейбена Гольдштейна. За несколько золотых он снабдил меня этим тряпьем и одолжил мне повозку и клячу, согласившись исчезнуть из поля зрения.

— Но если бы Шовлен все-таки разоблачил тебя, несмотря на отличный маскарад? — воскликнула Маргерит.

— Что ж, — спокойно ответил сэр Перси, — играя, приходится рисковать. Но я хорошо знаю человеческую натуру, — добавил он, и в его веселом молодом голосе послышались печальные нотки, — и изучил французов вдоль и поперек Большинство из них так ненавидят евреев, что не подойдут к ним ближе, чем на пару ярдов, а я к тому же постарался выглядеть как можно непривлекательнее.

— Ну, а потом? — с нетерпением спросила Маргерит.

— Потом я осуществил свой маленький план. Сначала я намеревался предоставить все случаю, но, услышав, как Шовлен отдает приказания солдатам, я подумал, что судьба и я можем действовать на пару. Я сыграл на слепом повиновении солдат. Шовлен приказал им под страхом смерти не двигаться, покуда не появится высокий англичанин. Дега швырнул меня на землю совсем рядом с хижиной, и солдаты не обращали внимание на еврея, который привез гражданина Шовлена. Мне удалось освободить руки от веревок, которыми эта скотина приказал меня связать; у меня всегда при себе карандаш и бумага. Поспешно нацарапав на клочке важные инструкции, я подполз к хижине под самым носом солдат, которые неподвижно залегли в укрытии, выполняя приказ Шовлена, бросил записку в хижину через щель в стене и стал ждать. В этой записке я велел беглецам бесшумно выбраться из хижины, спуститься на берег, где их подберет шлюпка с «Мечты», стоящей на якоре недалеко в море. К счастью для них и для меня, они в точности исполнили распоряжения. Солдаты, заметившие их, с той же точностью исполнили приказ Шовлена и не двинулись с места! Подождав около получаса и поняв, что беглецы в безопасности, я подал сигнал, который вызвал такую суматоху.

Все оказалось предельно простым, и Маргерит не могла надивиться неистощимой изобретательности, смелости и дерзости, которые помогли ее мужу осуществить этот отчаянный план.

— Но эти звери высекли тебя! — в ужасе воскликнула она, вспомнив об оскорблении, нанесенном его достоинству.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул сэр Перси. — Пока судьба моей женушки оставалась неопределенной, я был вынужден находиться рядом с ней. Ну, ничего! — весело добавил он. — Шовлен может подождать. Как только мне удастся заманить его в Англию, он заплатит за эту порку с процентами, обещаю тебе!

Маргерит рассмеялась. Было так хорошо сидеть рядом с Перси, слышать его веселый голос, видеть смешинку в его голубых глазах, когда он грозил кулаком в предвкушении заслуженного наказания, которое предстояло понести его врагу.

Внезапно Маргерит вздрогнула, румянец исчез с ее щек, а радостный блеск померк в ее глазах. Она услышала шаги наверху, и звук камня, скатившегося с утеса на берег.

— Что это? — с тревогой прошептала молодая женщина.

— О, ничего, дорогая! — улыбнулся сэр Перси. — Просто ты забыла об одном пустяке — моем друге Ффаулксе.

— Сэр Эндрю! — воскликнула Маргерит.

И в самом деле, она начисто забыла о своем преданном друге и спутнике, находившемся рядом с ней долгие часы волнений и страданий. Теперь Маргерит вспомнила о нем с запозданием и с угрызениями совести.

— Да, ты забыла о нем, верно, дорогая? — весело продолжал сэр Перси. — К счастью, я встретил его неподалеку от «Серой кошки» перед весьма интересным ужином с моим другом Шовленом… С этим юным негодником мне еще предстоит разобраться, а тогда я просто указал ему самую длинную и кружную дорогу сюда, которой никогда бы не воспользовались Шовлен и его люди. В результате Ффаулкс прибыл как раз тогда, когда мы готовы к встрече, малышка?

— И он тебя послушался? — с недоверием спросила Маргерит?

— Без единого слова. Смотри, вот он идет. Прибыл как раз вовремя! Да, малютка Сюзанна получит в высшей степени пунктуального мужа.

Тем временем сэр Эндрю Ффаулкс осторожно спускался с утеса. Раз или два он останавливался, прислушиваясь к шепоту, который указывал ему на местонахождение сэра Перси.

— Блейкни! — решился он, наконец, позвать. — Вы здесь?

В следующий момент он обогнул скалу, у которой сидели сэр Перси и Маргерит, и застыл в изумлении, увидев оборванного старого еврея.

Но Блейкни уже с трудом поднялся на ноги.

— Я здесь, приятель! — откликнулся он со своим глуповатым смехом. — Живой, хотя не вполне невредимый и похожий на пугало в этих лохмотьях.

— Черт возьми! — воскликнул сэр Эндрю, ошеломленно глядя на своего предводителя. — Какого…

Молодой человек заметил Маргерит и успел сдержать сильное выражение, готовое сорваться с его губ при виде всегда щеголеватого сэра Перси, облаченного в грязное тряпье.

— Вот именно! — спокойно подтвердил сэр Перси. — Я еще не успел спросить вас, какого… хм!.. вы делаете во Франции, когда я велел вам оставаться в Лондоне? Неподчинение? Ну, погодите, пока мои плечи прекратят болеть, и вы получите достойное наказание!

— Подумаешь! Я с радостью его вынесу, — весело откликнулся сэр Эндрю, — видя, что вы живы и в состоянии осуществить его. Но ради всего святого, дружище, где вы раздобыли этот наряд?

— Он весьма оригинален, не так ли? — со смехом сказал сэр Перси и добавил серьезным и повелительным тоном: — Теперь, когда вы здесь, Ффаулкс, мы не должны терять времени. Эта скотина Шовлен может послать кого-нибудь за нами.

Маргерит была так счастлива, что могла остаться здесь навсегда, слушая голос мужа и задавая ему бесконечные вопросы. Но при упоминании имени Шовлена, она вздрогнула в страхе за дорогую ей жизнь, которую была готова спасти ценою собственной.

— Как же мы вернемся? — спросила она. — Дороги в Кале полны солдат и…

— Нам незачем возвращаться в Кале, любимая, — ответил сэр Перси — Достаточно добраться на другую сторону мыса Гри-Не, где нас будет ожидать шлюпка с «Мечты».

— Шлюпка с «Мечты»?

— Да, это еще один мой маленький трюк. Я забыл сказать тебе, что бросив в хижину записку, я добавил к ней другую для Армана, которую велел ему оставить в помещении, и которая отправила Шовлена с его людьми бегом в «Серую кошку» в поисках моей персоны. В первой же записке содержались подлинные указания — в том числе те, которые я дал старику Бриггсу. Он должен выйти в море и плыть на запад, а когда потеряет из виду Кале, послать шлюпку к ручью на другой стороне Гри-Не. Гребцы разыщут меня по заранее условленному сигналу, и мы благополучно доберемся на борт «Мечты», пока Шовлен с солдатами будут сидеть и ждать у ручья напротив «Серой кошки».

— На другой стороне Гри-Не? Но я… я не могу идти, Перси! — беспомощно простонала Маргерит, безуспешно пытаясь удержаться на усталых ногах.

— Я понесу тебя, дорогая, — просто ответил он. — Слепой ведет хромого!

Сэр Эндрю был готов взять на себя драгоценную ношу, но сэр Перси не доверял жену ни чьим рукам, кроме своих собственных.

— Когда вы и она очутитесь в безопасности на «Мечте», — сказал он младшему товарищу, — и я почувствую, что мадемуазель Сюзанна не встретит меня в Англии укоризненным взглядом, придет и мой черед отдыхать.

И его руки, все еще сильные, несмотря на боль и усталость, подняли Маргерит, словно перышко.

Пока сэр Эндрю скромно держался поодаль, они много сказали — вернее прошептали друг другу того, что не уловил даже осенний бриз, ибо он окончательно стих.

Сэр Перси позабыл о своей усталости; плечи его болели, так как солдаты наносили удары изо всех сил, но он обладал стальными мускулами и сверхчеловеческой энергией. Во время утомительного похода в пол-лье по каменистому берегу бодрость ни разу не покинула его, — он двигался вперед твердым шагом, держа в объятиях драгоценную ношу. Маргерит, счастливая и спокойная, иногда подремывала, а иногда смотрела на освещенное утренней зарей красивое лицо мужа, его голубые глаза и добродушную улыбку, шепча слова, помогавшие ему сократить трудную дорогу и служившие бальзамом для его утомленного тела.

Восток уже сверкал многоцветными красками рассвета, когда они, наконец, добрались до ручья на другой стороне мыса Гри-Не. Лодка поджидала их, приблизившись по сигналу сэра Перси, и два крепких британских матроса удостоились чести усадить в нее миледи.

Полчаса спустя они уже были на борту «Мечты». Экипаж, в силу необходимости посвященный в секреты хозяина и сердечно приветствовавший его, не проявил удивления при виде странного наряда.

Арман Сен-Жюст и другие беженцы уже ожидали прибытия их отважного спасителя, не он не стал дожидаться выражения их благодарности, а сразу же отправился к себе в каюту, оставив счастливую Маргерит в объятиях брата.

Все на борту «Мечты» было обставлено с милой сердцу Перси роскошью, и к моменту прибытия в Дувр он успел облачиться в нарядный костюм, запас которых всегда находился на яхте.

Трудность возникла в снабжении Маргерит обувью, и велика была радость корабельного юнги, когда миледи решила, что сможет сойти на берег в его лучшей паре.

О радости тех, которые, много страдая, обрели, наконец, заслуженное счастье, мы не имеем подробных сведений.

Но в анналах записано, что на блестящей церемонии бракосочетания сэра Эндрю Ффаулкса, баронета, с мадемуазель Сюзанной де Турней, которую почтил своим присутствием его королевское высочество принц Уэльский и на которой побывала elite [102] общества, самой красивой женщиной была, несомненно, леди Блейкни, в то время как костюм сэра Перси Блейкни служил многие дни темой разговоров лондонской jeunesse doree [103].

Известно также, что мсье Шовлен, аккредитованный агент правительства Французской республики, не присутствовал ни на этом, ни на другом светском торжестве в Лондоне после памятного бала у лорда Гренвилла.

ВИКТОРИЯ ХОЛТ

ДЬЯВОЛ ВЕРХОМ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Деррингем-Мэнор

Глава первая

В Шато-Сильвен меня привела цепь несчастливых событий. Мой отец — капитан дальнего плавания — утонул вместе со своим кораблем, когда мне было пять лет, и моей матери, проведшей жизнь в относительном комфорте, пришлось зарабатывать на жизнь себе и дочери. Безденежная женщина, говорила мать, вынуждена существовать при помощи швабры или иглы, разве только она имеет образование. Так как мать принадлежала к последней категории, то перед ней открывались две возможности: учить младших или быть компаньонкой старших — и она остановила свой выбор на первой. Моя мать обладала сильным характером и твердо решила добиться успеха: сняв небольшой дом в поместье сэра Джона Деррингема в Сассексе[104], она открыла в нем школу для молодых леди.

В течение нескольких лет школа если и не процветала, то во всяком случае давала нам средства к существованию. Я была одной из учениц и получила под руководством матери отличное образование. С самого начала подразумевалось, что со временем я присоединюсь к ней в качестве учительницы, обязанности которой я исполняла последние три месяца.

— Это даст тебе хороший заработок, Минелла, — говорила мне мама.

Она назвала меня Вильгельминой, как звали и ее. Матери это имя подходило, а мне оно совсем не нравилось. Еще ребенком меня стали называть Минеллой — имя осталось за мной на всю жизнь.

Думаю, самая большая радость, которую приносила маме школа, состояла в том, что она обеспечивала мне средства к существованию. Ее всегда беспокоило то, что у нас нет родственников, которые бы поддерживали меня в случае необходимости. Мы с мамой могли рассчитывать только на себя. Дочери сэра Джона Деррингема, Сибил и Мария, учились в нашей школе, и этого оказалось достаточно, чтобы и другие семьи послали к нам своих детей. Всем нравилось, что школа избавляла от необходимости держать в доме гувернантку. Когда в Деррингем-Мэноре останавливались гости с детьми, то дети становились временными учениками. Помимо чтения, письма и арифметики, мама обучала хорошим манерам и танцам, что считалось весьма необычным.

Сэр Джон был добрым и щедрым человеком и стремился помочь моей матери, которой он искренне восхищался. По его обширным землям протекала маленькая, но очень красивая речка, где водилось много форели. Многие состоятельные люди, в том числе бывавшие при дворе, приезжали в Мэнор удить рыбу, стрелять фазанов и ездить верхом. Эти визиты были важными для нас, так как слава о маминой школе распространялась среди друзей сэра Джона, горячо рекомендовавшего им ее, и гости охотно посылали туда своих детей. Мама откровенно признавала, что эти временные ученики служили для нас вареньем на хлеб. Конечно, мы могли зарабатывать на жизнь и за счет постоянных учеников, но за временное обучение полагались более высокие гонорары, поэтому они были особенно выгодны. Я не сомневалась, что сэр Джон знал об этом и потому с таким удовольствием посылал их к нам.

Наступил день, ставший одним из самых значительных в моей жизни. В тот день французское семейство Фонтен-Делиб прибыло в Деррингем-Мэнор и остановилось там. Граф де Фонтен-Делиб не понравился мне с первого взгляда. Он казался не только надменным и высокомерным, но и ставившим себя выше всех прочих человеческих существ. Графиня была совсем другой, но ее видели очень мало. Должно быть, в молодости она была очень красивой — впрочем, и теперь ее едва ли можно было назвать пожилой, но в то время я считала стариком каждого, перешагнувшего за тридцать. Их дочери Марго было тогда шестнадцать лет, а мне — восемнадцать. Позже я узнала, что Марго родилась спустя год после свадьбы графа и графини, когда последней было всего семнадцать лет. Фактически я многое узнала о браке от Марго, которую, разумеется, отправили в нашу школу, благодаря любезности сэра Джона.

Мы с Марго сразу же подружились. Возможно, причиной послужило то, что я обладала природной способностью к языкам и могла болтать с ней по-французски еще более бойко, чем даже мама (хотя, конечно, она говорила более грамотно) и чем Сибил и Мария, чьи успехи в этом языке двигались, по маминым словам, черепашьими темпами.

Из наших бесед создалось впечатление, что Марго не уверена, любит она своего отца или ненавидит. Она признавалась, что боится его. Своими слугами и крестьянами из соседних деревень он управлял, как средневековый феодал. Казалось, все страшатся его. Временами граф бывал веселым и щедрым, но основной его чертой являлась полнейшая непредсказуемость. Марго говорила, что он мог приказать высечь слугу, а на следующий день дать ему полный кошелек. Причем оба случая не имели друг к другу отношения. Граф никогда — или почти никогда — не сожалел о совершенной им жестокости, и его великодушные поступки не были угрызениями совести. «За исключением одного случая», — таинственно добавила Марго, и мои попытки узнать подробности не увенчались успехом. Она с гордостью сообщила, что ее отца называли Le Diable[105] (разумеется, за его спиной).

Граф Фонтен-Делиб отличался мрачной демонической красотой. Его внешность соответствовала тому, что я о нем слышала. Впервые я увидела графа около школы; сидящий на вороном коне, он и впрямь походил на персонажа из легенды. «Дьявол верхом», тут же назвала я его и долгое время именовала его так в своих мыслях. Граф был великолепно одет. Французы вообще отличались элегантностью, и хотя сэр Джон всегда выглядел безупречно, он не мог сравниться с графом. Галстук и манжеты «Дьявола верхом» были изготовлены из тончайшего кружева; он носил темно-зеленый жакет, шляпу того же цвета и гладкий парик; в кружевном воротнике поблескивали бриллианты.

Граф не заметил меня, поэтому мне удалось рассмотреть его как следует.

* * *

Конечно, моя мать никогда не бывала гостьей в Деррингем-Мэноре. Даже свободомыслящему сэру Джону не могло прийти в голову пригласить в гости школьную учительницу, и, несмотря на его постоянную вежливость и предупредительность, вообще свойственные его натуре, мы, естественно, не рассматривались как стоящие с ним на одной ступени общественной лестницы.

Несмотря на это, моя дружба с Марго поощрялась, в надежде, что она пойдет на пользу ее английскому, поэтому, когда родители Марго вернулись во Францию, она осталась здесь, чтобы совершенствоваться в нашем языке. Это обрадовало маму, так как одна из самых высокооплачиваемых учениц задерживалась еще на некоторое время. Родители Марго — главным образом, отец — иногда ненадолго приезжали в Мэнор, и в описываемые мною дни они как раз были там.

Марго и я были неразлучны, и в один прекрасный день меня в качестве вознаграждения (это ни в коей мере не следовало рассматривать как прецедент) пригласили на чай в Мэнор, чтобы я могла провести часок с нашими ученицами.

Мама была очень довольна. За день до моего визита в дом сэра Джона она выстирала и погладила единственное платье, которое ей казалось подобающим для такого случая, — голубое, отороченное неплохим кружевом, принадлежавшее некогда моей бабушке по отцовской линии. Во время глажки мама мурлыкала от гордости за дочь, которой так легко удалось занять место среди сильных мира сего. Разве ее Минелла не получила воспитание, позволяющее ей достойно выглядеть в любом обществе? Разве для своих лет она не более образована, чем любая из присутствующих там? (Это была правда). Разве она не так же красива и хорошо одета? (А вот это, опасалась я, чистая фантазия).

Вооруженная маминой уверенностью во мне и своей решимостью ее оправдать, я отправилась в дорогу. Идя через сосновый лес, я не испытывала особого волнения. Ведь мне предстояло пребывание в привычной компании — я столько времени проводила в классе с Сибил, Марией и Марго. Только помещение будет другим. Но когда, выйдя из леса, я увидела дом с серыми каменными стенами и занавешенными окнами, окруженный лужайками, то ощутила радость при мысли, что побываю там. Старое здание было разрушено людьми Кромвеля[106] и перестроено после Реставрации[107]. Дэниэл Деррингем, сражавшийся за короля, был вознагражден титулом баронета и землями.

Каменная дорожка пересекала лужайки, на которых росли древние тисы, очевидно, пережившие «круглоголовых»[108], так как говорили, что им двести лет. В центре одной из лужаек помещались солнечные часы, и я не смогла удержаться от того, чтобы не подбежать к ним по траве. Почти стершаяся от времени надпись была выгравирована на них причудливым шрифтом, с трудом поддающимся расшифровке.

Мне удалось прочитать только первые три слова: «Береги каждый час» — все остальное было покрыто зеленоватым мхом. Я стала тереть его пальцами, с отвращением глядя на остающиеся на них зеленые пятна. Мама упрекнула бы меня за то, что я рисковала явиться в Деррингем-Мэнор в не вполне безупречном виде.

— Не можете разобрать надпись?

Я резко обернулась. Джоэл Деррингем стоял рядом со мной. Я была так поглощена изучением солнечных часов, что не расслышала его шагов по мягкой траве.

— Почти все слова покрыты мхом, — ответила я.

До этого я очень редко разговаривала с Джоэлом Деррингемом. Единственному сыну сэра Джона было года двадцать два. Уже тогда он очень походил на отца, а достигнув теперешнего возраста хозяина поместья, очевидно, стал бы его точной копией. У Джоэла были такие же каштановые волосы, светло-голубые глаза, орлиный нос и мягкий рот. Глядя на сэра Джона и его сына, на ум приходило прилагательное «приятный». Оба были добрыми и сострадательными, что, по-моему, является самым большим комплиментом, который можно сделать по адресу любого человеческого существа.

Джоэл улыбнулся мне.

— Могу сообщить вам, что там написано:

«Береги каждый час.

Не задерживайся в прошлом.

Живи полной жизнью каждый день.

Ведь он может оказаться последним».

— Довольно мрачное предупреждение, — заметила я.

— Зато хороший совет.

— Очевидно. — Мне пришло в голову, что я должна объяснить свое присутствие. — Я Вильгельмина Мэддокс — меня пригласили к чаю…

— Разумеется, я знаю, кто вы, — ответил Джоэл. — Позвольте проводить вас к моим сестрам.

— Благодарю вас.

— Я видел вас около школы, — добавил он, когда мы зашагали по лужайке. — Мой отец часто радуется, что у нас по соседству есть школа.

— Приятно, зарабатывая на жизнь, приносить пользу.

— О, разумеется, мисс… э-э… Вильгельмина. Простите, но это имя для вас чересчур формальное.

— Меня обычно называют Минеллой.

— Вот это куда лучше, мисс Минелла.

Мы подошли к дому. Тяжелые двери были слегка приоткрыты. Джоэл распахнул их, и мы вошли в холл. Высокие окна, выстланный плитами пол, сводчатый потолок показались мне очаровательными. В центре находился огромный дубовый стол с оловянными тарелками и кубками. Каменные стены были увешаны оружием. Стулья принадлежали эпохе Карла II[109], большой портрет этого монарха занимал одну из стен. Я задержалась на несколько секунд, разглядывая некрасивое чувственное лицо, которое можно было бы счесть грубым, если бы не юмор, светящийся в глазах, и добродушная складка рта.

— Благодетель нашей семьи, — промолвил Джоэл.

— Великолепный портрет.

— Подарен самим веселым монархом после его визита к нам.

— Должно быть, вы любите свой дом.

— Естественно. Ведь наша семья живет здесь уже долгие годы. Хотя здание почти полностью перестроено в период Реставрации, отдельные участки сохранились с эпохи Плантагенетов[110].

Я ощутила укол зависти, хотя она не относилась к моим недостаткам. Какую гордость, должно быть, испытываешь, живя в таком доме, принадлежа к такому семейству! А Джоэл Дсррингем, вероятно, принимал все это как само собой разумеющееся. Ведь он родился в Деррингем-Мэноре и должен унаследовать его, будучи единственным сыном.

— Полагаю, — сказала я, отвечая на собственные мысли, — это и называется родиться с серебряной ложкой во рту.

Джоэл выглядел испуганным, и я поняла, что мама едва ли одобрила бы мою манеру размышлений вслух.

— Все это, — продолжала я, — ваше со дня рождения — только потому, что вы родились здесь! А предположим, что вы родились бы в одном из коттеджей поместья!

— Но с другими родителями я не был бы самим собой, — заметил он.

— Предположим, двух младенцев поменяли местами, и родившегося в коттедже воспитали как Джоэла Деррингема, а вас — как ребенка из коттеджа. Когда вы выросли, едва ли кто-нибудь смог бы обнаружить подмену.

— Но я по характеру очень похожу на отца.

— Это потому, что вы здесь росли.

— Я и внешне вылитый отец!

— Да, конечно…

— Рождение, окружение — как оно влияет на человека? Над этим уже давно ломают голову ученые, но на такой вопрос нелегко ответить.

— Боюсь, что я проявила нескромность. Я просто думала вслух.

— Что вы, это очень интересная теория!

— Ваш дом произвел на меня такое впечатление…

— Рад, что он на вас так подействовал. Вы почувствовали дух моих давно усопших предков.

— Я могу только выразить сожаление.

— А я — нет! Мне понравилась ваша искренность. Вы позволите проводить вас наверх? Сестры уже ждут вас.

Мы поднялись на галерею, увешанную портретами, затем, поднявшись по винтовой лестнице, очутились на площадке, на которую выходило несколько дверей. Джоэл открыл одну из них, и я сразу же услыхала голос Сибил:

— Она здесь! Входи скорей, Минелла! Мы ждем тебя.

Комната представляла собой то, что именовали солярием, так как она была построена таким образом, чтобы в нее проникало как можно больше солнечного света. В одном углу находился гобелен в раме, над которым, как я вскоре узнала, работала леди Деррингем. В противоположном углу виднелась прялка — меня заинтересовало, кто ею пользуется. В центре стоял стол, на котором лежало рукоделие. У стен помещались клавесин и клавикорд, и я попыталась представить, как выглядит эта комната, освобожденная для танцев, со свечами, горящими в канделябрах, и нарядно одетыми леди и джентльменами.

— Не стой с выпученными глазами, Минель, — заговорила Марго со своим французским акцентом — она всегда переделывала наши имена на французский лад. — Неужели ты никогда не видела солярий?

— Думаю, — заметила Мария, — Минелле он кажется весьма непохожим на школу.

Мария не имела в виду ничего плохого, но я ощутила болезненный укол. Из двух сестер в ней было больше снобизма.

— Ну, девочки, я вас оставлю, — сказал Джоэл. — До свидания, мисс Мэддокс.

Когда за ним закрылась дверь, Мария осведомилась:

— Где ты встретила Джоэла?

— Когда подходила к дому. Он проводил меня сюда.

— Джоэл всегда считает себя обязанным всем помогать, — продолжала Мария. — Он бы поднес судомойке корзину, если бы решил, что она слишком тяжела для нее. Мама говорит, что это унизительно, и она права. Джоэлу следовало бы об этом помнить.

— И смотреть свысока на школьную учительницу, — резко откликнулась я. — Она по положению настолько ниже его, что надо удивляться, как ему вообще удалось ее заметить.

Марго расхохоталась.

— Браво, Минель! — воскликнула она. — Не знаю, что следовало бы помнить Жоэлю, но ты, Мари, не забывай, что спорить с Минель бесполезно — она все равно окажется в выигрыше, потому что умнее тебя, хотя ты дочь помещика, а она — школьной учительницы.

— Ох, Марго, какая ты смешная! — улыбнулась я, зная, что в моем голосе она услышит благодарность за поддержку.

— Раз ты здесь, позвоню, чтобы принесли чай, — заявила Сибил, вспомнив о своих обязанностях хозяйки. — Его подадут в комнате для занятий.

Во время разговора я окидывала взглядом окружающую обстановку, думая, какой приятной была моя встреча с Джоэлом, и насколько он симпатичнее своих сестер.

Как сказала Сибил, чай был сервирован в комнате для занятий. К нему были поданы тонко нарезанный хлеб с маслом, вишневый пирог и круглые булочки с тминовыми зернами. Слуга вертелся вокруг, пока Сибил разливала чай. Сначала мы держались несколько принужденно, но уже вскоре весело болтали, как в школе, так как хоть я теперь и являлась учительницей, но еще недавно была такой же ученицей, как они.

Марго удивила меня, предложив поиграть в прятки, так как это была детская забава, а она гордилась своим жизненным опытом.

— Тебе нравится эта глупая игра, — сказала Сибил, — потому что ты так ловко прячешься, что мы никогда не можем тебя найти.

— Ну и что? Это меня развлекает! — пожала плечами Марго.

Хозяйские девочки подчинились. Полагаю, им сказали, что они должны забавлять гостью.

— Когда они все отдохнут внизу, — Марго указала на пол, — то будут пить чай в гостиной. Так что мы сможем поиграть. Правда, лучше играть ночью, когда темно, и по дому ходят привидения.

— Привидений не бывает, — резко возразила Мария.

— Бывают, Мари, — настаивала Марго. — Здесь бродит призрак горничной, которая повесилась, потому что буфетчик бросил ее. Только он тебе не покажется, потому что, как ты говоришь, знает свое место.

— Марго вечно болтает чушь! — покраснев, пробормотала Мария.

— Ну, давайте же поиграем в прятки! — взмолилась Марго.

— Это едва ли честно по отношению к Минелле, — запротестовала Сибил. — Она ведь не знает дом.

— Но мы будем играть только здесь, а то на нас рассердятся, если мы спустимся и будем бегать среди гостей. Ну, я пойду прятаться!

Глаза Марго сверкали в предвкушении удовольствия, что меня весьма удивляло. Но мысль о том, что я смогу осмотреть дом, хотя бы ограничиваясь верхним этажом, так возбуждала меня, что я быстро забыла о своем изумлении неожиданным ребячеством Марго. В конце концов, она еще девочка и всегда отличалась непредсказуемым поведением.

— Глупое занятие! — ворчала Мария. — Интересно, почему ей приспичило играть в прятки? Загадки, по-моему, гораздо интереснее. Где же она спряталась? Мы ее никогда не найдем. А прячется почему-то всегда именно она!

— Возможно, на этот раз мы сможем ее найти с помощью Минеллы, — заметила Сибил.

Мы вышли из комнаты для занятий на лестничную площадку. Мария открыла одну дверь, Сибил — другую, куда вслед за ней вошла и я, сразу же поняв, что очутилась в спальне Марии и Сибил. В противоположных углах комнаты стояли две кровати с навесами.

Я снова вышла на площадку. Марии там не оказалось, и мной овладела неудержимая жажда исследований. Я вернулась в солярий, который показался мне совсем другим, когда в нем никого не было. Помещения в больших домах всегда меняют облик, как только в них появляются люди, — они моментально оживают.

Мне неудержимо хотелось обследовать дом, знать все, что происходит в нем теперь и происходило в прошлом.

Марго могла бы меня понять, а хозяйские девочки — никогда. Они просто решили бы, что дочь учительницы ошеломлена окружающим ее великолепием.

Меня не интересовали детские забавы Марго. Было очевидно, что ее нет в солярии. Здесь ей просто негде было спрятаться.

Услышав на площадке голос Марии, я быстро пересекла комнату, увидела еще одну дверь и открыла ее. Там оказалась винтовая лестница. Повинуясь инстинкту, я спустилась по ней, очутившись в широком коридоре с бархатными занавесками на окнах. Выглянув в одно из них, я увидела лужайку с солнечными часами и поняла, что нахожусь в передней части дома.

В коридор выходило несколько дверей. Осторожно я открыла одну. Опущенные шторы не пропускали солнечный свет, и понадобилось несколько секунд, чтобы мои глаза привыкли к полумраку. Затем я увидела женщину, спящую в шезлонге. Это была графиня, мать Марго. Тихо и быстро я закрыла дверь. Если бы она проснулась и увидела меня, я оказалась бы в ужасном положении. Маме пришлось бы краснеть за меня, а о повторном приглашении в Деррингем-Мэнор не могло быть и речи. Впрочем, вполне возможно, что меня больше не пригласят в любом случае, поэтому следовало полностью воспользоваться представившейся возможностью.

Мама часто говорила, что если я намерена совершить сомнительный поступок, то должна иметь для этого вескую и достойную причину. А какая причина была у меня для того, чтобы тайком рыскать по чужому дому? Джоэл Деррингем радовался, что мне понравился дом. Я была уверена, что он не стал бы возражать против моей экспедиции, как, быть может, и сэр Джон. К тому же вполне вероятно, что это мой единственный шанс.

Я пошла по коридору, с радостью обнаружив, что одна из дверей слегка приоткрыта. Толкнув ее, я заглянула в комнату. Она походила на ту, в которой лежала в шезлонге графиня, за исключением того, что здесь стояла большая кровать с пышными занавесками. Стены были украшены гобеленами.

Не в силах удержаться, я на цыпочках вошла в комнату.

Внезапно мое сердце подпрыгнуло от ужаса, так как я услышала, что дверь закрылась за мной. Никогда в жизни я не была так напугана. Кто-то закрыл дверь. Оказываясь в подобных ситуациях, я обычно быстро находила извинения, но теперь страх парализовал меня. После недавнего разговора о привидениях, я чувствовала, что нахожусь в присутствии одного из них.

Внезапно сзади послышался мужской голос, говоривший с иностранным акцентом:

— Добрый день. Счастлив встретить вас.

Я резко обернулась. У двери стоял граф. Взгляд его почти абсолютно черных глаз был устремлен на меня, губы кривила усмешка, вполне соответствующая прочим деталям его облика, которую я не могла назвать иначе как дьявольской.

— Простите, — пролепетала я. — Кажется, я вошла, не спросясь…

— Вы кого-нибудь ищете? — осведомился он. — Знаю, что не мою жену, так как вы уже заглядывали к ней в комнату. Возможно, вы ищете меня?

Я поняла, что обе комнаты смежные, и что граф был в комнате жены, когда я туда заходила. Несомненно, он тотчас поспешил в эту комнату и специально приоткрыл дверь, чтобы поймать меня в ловушку, когда я войду.

— Нет-нет, — ответила я. — Это игра. Марго спряталась…

Граф кивнул.

— Может быть, вы присядете?

— Нет, благодарю вас. Мне не следовало спускаться сюда. Я должна была оставаться наверху.

Я храбро направилась к двери, но граф не отошел от нее ни на шаг, и мне пришлось остановиться, беспомощно глядя на него и ломая голову над тем, что он намерен делать. Шагнув вперед, граф взял меня за руку.

— Вы не должны уходить так скоро, — сказал он. — Раз уж вы посетили меня, то вам следует задержаться.

Его пытливый взгляд повергал меня в смущение.

— Думаю, мне все же надо идти, — ответила я, стараясь говорить как можно более беспечно. — Они будут меня искать.

— Но ведь спряталась Марго. Вряд ли они нашли ее — дом большой, и ей есть где укрыться.

— Нет, мы договорились прятаться только на верхнем этаже… — Я закусила губу, поняв, что выдала себя.

Граф торжествующе рассмеялся.

— Тогда что вы делаете здесь, мадемуазель?

— Это мой первый визит сюда. Я заблудилась…

— И заглядывали в эти комнаты с целью найти дорогу?

Я молчала. Граф подвел меня к окну. Я стояла совсем близко от него, ощущая исходивший от его одежды запах сандалового дерева и видя большое кольцо с гербовой печатью на мизинце его правой руки.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Минелла Мэддокс.

— Минелла Мэддокс, — повторил граф. — Я слышал о вас. Вы дочь школьной учительницы.

— Да. Надеюсь, вы никому не скажете, что я спустилась сюда.

Он кивнул с серьезным видом.

— Значит, вы нарушили приказ…

— Я просто потерялась, — упрямо заявила я, — и мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь узнал о моей глупости.

— Следовательно, вы просите меня об одолжении?

— Всего лишь о том, чтобы вы не упоминали об этом пустячном событии.

— Для меня оно не пустячное, мадемуазель.

— Не понимаю, мсье граф.

— Значит, вы меня знаете?

— Здесь вас все знают.

— Интересно, что именно вы обо мне знаете?

— Только то, кто вы такой, что вы отец Марго и время от времени приезжаете из Франции в Деррингем-Мэнор.

— Моя дочь говорила вам обо мне, не так ли?

— Разумеется.

— И она рассказывала о моих… как это сказать?

— Вы имеете в виду, о ваших грехах? Если вы предпочитаете говорить по-французски…

— Вижу, вы уже сформировали мнение обо мне. Я грешник, который говорит на вашем языке хуже, чем вы на моем. — Граф быстро заговорил по-французски, безусловно, надеясь, что я не пойму, но я прошла хорошую школу. К тому же страх покинул меня. Хотя я знала, что нахожусь в трудном положении, а граф едва ли проявит рыцарство и поможет мне выбраться из него, я не могла избавиться от радостного возбуждения. Я ответила по-французски, что если предложенное мною слово было не тем, которое он пытался вспомнить, то пусть назовет мне его на своем родном языке, и я уверена, что смогу его понять.

— Вижу, — заметил граф, — что вы весьма бойкая молодая леди. Теперь давайте поймем друг друга. Вы ищете мою дочь Маргерит, которую зовете Марго. Она прячется на верхнем этаже. Вам это известно, и тем не менее вы ищете ее здесь. Так вот, мадемуазель, вы не разыскиваете мою дочь, а удовлетворяете ваше любопытство. Признайтесь, что это так. — Он нахмурил брови с выражением, которое, несомненно, могло повергнуть в ужас. — Не люблю людей, говорящих мне неправду.

— Ну, — ответила я, твердо решив не дать себя запугать, — это мой первый визит в такой дом, и не скрою, что я ощущала некоторое любопытство.

— Вполне естественно. У вас очень красивые волосы, мадемуазель. Я бы сказал, что они имеют цвет пшеницы в августе. Вы со мной согласны?

— Вы мне льстите.

Протянув руку, граф поймал прядь моих волос, которые мама тщательно завила, связав сзади голубой лентой под цвет платья.

Мне было не по себе, но радостное волнение не исчезало. Потянув меня за волосы, граф вынудил меня подойти ближе. Я ясно видела его лицо, тени под сверкающими глазами, красивый рисунок густых бровей. Впервые я встречала мужчину, обладавшего столь яркой и примечательной внешностью.

— А теперь, — сказала я, — мне нужно идти.

— Вы пришли ради собственного удовольствия, — напомнил мне он, — и по-моему, из любезности вам следует задержаться ради моего.

— Коль скоро речь зашла о любезности, не удерживайте меня против воли.

— Но мы говорим о любезности, которую вы обязаны оказать мне. Я же вам ничем не обязан. Не забывайте, что вы вторглись в мои апартаменты без спросу. Заглянули в мою спальню, мадемуазель! Шпионили! Какой стыд!

Его глаза сверкали. Я вспомнила, как Марго говорила о непредсказуемом поведении отца. Сейчас он явно забавлялся, но в следующую минуту его настроение могло измениться.

Вырвав руку из его руки, я выпрямилась.

— Приношу извинение за свое любопытство, — сказала я. — С моей стороны это крайне невежливо. Можете поступать, как считаете нужным. Если хотите сообщить сэру Джону…

— Благодарю вас за позволение, — прервал граф. К моему неописуемому ужасу он привлек меня к себе и приподнял мою голову за подбородок. — Когда мы совершаем проступок, то должны за него платить. Вот плата, которую я прошу. — Взяв мое лицо в свои ладони, он поцеловал меня в губы, причем не один, а несколько раз.

Я была смертельно напугана. Меня еще никогда так не целовали. Вырвавшись, я бросилась бежать.

Меня сверлила мысль, что граф обошелся со мной, как со служанкой, и я сама в этом виновата.

Выбежав из комнаты, я начала быстро подниматься по винтовой лестнице и вздрогнула, услышав за собой шум. На миг я решила, что граф гонится за мной, и застыла, парализованная страхом.

— Что ты делаешь здесь, Минель? — послышался голос Марго.

Я обернулась. Глаза Марго блестели, на щеках играл румянец.

— Где ты была? — осведомилась я.

— А ты? — она приложила палец к губам. — Пойдем наверх.

Поднявшись, мы вместе вошли в солярий. Мария и Сибил уже были там.

— Минель нашла меня, — сообщила Марго.

— Где? — спросила Сибил.

— Думаешь, я скажу? — усмехнулась Марго. — А если мне захочется снова спрятаться там?

* * *

Это послужило началом. Граф обратил на меня внимание, и я не могла забыть о нем. Весь день мне не удавалось выбросить его из головы. Пока мы сидели в солярии и загадывали друг другу загадки, я каждую минуту ожидала, что он войдет и опозорит меня. Правда, мне казалось более вероятным, что граф обо всем расскажет сэру Джону. Особенно беспокойные мысли вызывали у меня воспоминания о его поцелуях. Что он хотел ими сказать?

Я знала, что предметом постоянного беспокойства моей матери было, чтобы я оставалась добродетельной и удачно вышла замуж. Она намеревалась найти для меня лучшую партию. Как-то мама сказала, что хотела бы видеть меня замужем за врачом, но единственный врач, которого мы знали, оставался холостяком до пятидесяти пяти лет и едва ли решил бы жениться теперь. Но даже если бы он и остановил свой выбор на мне, я бы отклонила эту честь.

— Мы находимся между двумя мирами, — говорила мама, имея в виду жителей деревни и обитателей Деррингем-Мэнора, стоящих соответственно ниже и выше нас по своему общественному положению. Поэтому она так стремилась оставить мне в наследство процветающую школу. Хотя должна признаться, что перспектива провести всю жизнь, обучая девочек из знатных семей, не казалась мне особенно привлекательной.

Я вспомнила об этом из-за поступка графа, сердито думая, что он бы не осмелился поцеловать подобным образом молодую леди из хорошей семьи. Но вскоре я поняла, что неправа. Сословные ограничения едва ли помешали бы графу осуществить свои намерения. Конечно, он очень рассердился и мог рассказать сэру Джону, что я заглядывала в его спальню. Но вместо этого он поступил со мной, как… Как с кем? Откуда мне знать! Я только была уверена, что если бы мама узнала о происшедшем, то пришла бы в ужас.

Когда я вернулась, мама с нетерпением ожидала меня.

— Ты слишком разрумянилась, — ласково упрекнула она, предпочитая видеть дочь полностью сохраняющей хладнокровие, словно чаепитие в Деррингем-Мэноре было в моей жизни каждодневным событием. — Тебе там понравилось? Расскажи обо всем.

Я сообщила ей, что подавали к чаю, и как были одеты девочки.

— Сибил председательствовала за столом. А потом мы играли…

— В какие игры? — продолжала расспрашивать мама.

— О, совсем в детские. Сначала в прятки, затем в угадывание городов и рек…

Мама кивнула и тут же нахмурилась. Мое платье выглядело весьма неопрятным.

— Я бы хотела достать тебе новое платье, — вздохнула она. — Покрасивее. Может быть, бархатное?

— Но, мама, когда же мне его носить?

— Кто знает… А вдруг тебя снова пригласят?

— Сомневаюсь. Одного раза в жизни достаточно для подобной чести.

Очевидно, в моем голосе послышалась горечь, так как лицо мамы стало печальным. Я подошла к ней и обняла ее.

— Не огорчайся, мама. Мы ведь здесь счастливы, правда? И в школе дела идут хорошо. Знаешь, — внезапно вспомнила я, — по дороге в Мэнор я встретила Джоэла Деррингема.

Ее взгляд просветлел.

— Ты мне об этом не говорила.

— Я забыла.

— Забыла, что встретила Джоэла Деррингема! Он ведь когда-нибудь станет сэром Джоэлом! Дом и поместье будут принадлежать ему. Как ты его повстречала?

Я все рассказала, повторив нашу беседу слово в слово.

— Он просто очарователен! — воскликнула мама.

— Да, и очень похож на сэра Джона. Даже забавно! Глядя на него, можно подумать, что это сэр Джон тридцать лет назад.

— Он был с тобой весьма любезен.

Я могла догадаться, какие планы роятся в ее голове.

* * *

Два дня спустя сэр Джон пришел в школу. Было воскресенье, и занятия не проводились. Мы с мамой только что пообедали и, как обычно по выходным, сидели за столом, обсуждая уроки на будущей неделе.

Хотя моя мать была женщиной весьма прозаического склада ума, в вопросах, касающихся меня, она могла предаваться романтическим мечтам, словно юная девушка. Я знала о ее надеждах на то, что меня часто будут приглашать в Мэнор, и там я встречу кого-нибудь, пусть даже не особенно знатного, но могущего предложить мне больше того, на что я могла рассчитывать, проводя все дни в школе. Раньше мама хотела, чтобы я получила как можно лучшее образование, дабы обеспечить себе будущее в качестве учительницы. Теперь ее обуревали куда более смелые мечты, не знающие границ, так как она привыкла добиваться успеха.

Через окно нашей маленькой столовой мама увидела сэра Джона Деррингема, который привязывал лошадь к железному столбу, установленному для этой цели. Я похолодела. Мне сразу же пришло в голову, что рассерженный граф пожаловался на меня. Я ведь убежала от него, ясно дав понять, что возмущена его поведением. Он мог пожелать отомстить.

— Интересно, — промолвила мама, — зачем к нам пожаловал сэр Джон?

— Возможно, из-за новой ученицы… — услышала я собственный голос.

Сэр Джон Деррингем вошел в столовую, и я с облегчением увидела на его лице обычную доброжелательную улыбку.

— Добрый день, миссис Мэддокс. Здравствуйте, Минелла. Я к вам по поручению леди Деррингем. Нам не хватает гостя для сегодняшнего soiree[111] и ужина. Графиня Фонтен-Делиб прикована к постели, а без нее нас будет тринадцать. Как вы знаете, это плохая примета, и некоторым из наших гостей, если они суеверны, будет не по себе. Не мог бы я убедить вас позволить вашей дочери присоединиться к нам?

Так как мама за последние два дня начала привыкать к тому, что ее мечты сбываются, она восприняла предложение как самое обычное.

— Конечно, Минелла придет к вам, — ответила она.

— Но, мама, — запротестовала я, — у меня нет подходящего платья.

Сэр Джон засмеялся.

— Это уже приходило в голову леди Деррингем. Одна из девочек может одолжить вам все, что нужно. — Он повернулся ко мне. — Приходите днем в Мэнор, выберете себе платье, и портниха переделает все необходимое. Очень любезно с вашей стороны, миссис Мэддокс, что вы отпускаете дочь к нам. — Он улыбнулся мне. — Увидимся позже.

Когда сэр Джон удалился, мама заключила меня в объятия.

— Я знала, что это случится! — воскликнула она. — Твой отец всегда говорил, что если я что-нибудь задумаю, то это непременно сбудется!

— Мне не кажется особенно привлекательным красоваться в заимствованных перьях.

— Чепуха! Кто будет об этом знать?

— Ну, прежде всего Сибил и Мария, а Мария напомнит мне при первой возможности, что я присутствую там в качестве замены.

— Если она не напомнит об этом кому-нибудь еще, то это не имеет никакого значения.

— Мама, почему ты так возбуждена?

— Я всегда на это надеялась!

— Значит, ты желала зла графине только для того, чтобы твоя дочь смогла пойти на бал?

— Это не бал! — в ужасе воскликнула она. — Иначе тебе понадобилось бы бальное платье.

— Я говорила метафорически.

— Какое счастье, что я дала тебе хорошее образование! В музыке ты разбираешься не хуже тех, кто там будет… Думаю, волосы нужно собрать в пучок на макушке — это подчеркнет их цвет. — В ушах у меня зазвучал циничный голос: «Цвет пшеницы в августе». — Волосы — самое лучшее, что есть в твоей внешности, и мы должны ими воспользоваться. Надеюсь, платье будет голубым — под цвет твоих глаз. У них такой редкий васильковый оттенок…

— Ты делаешь принцессу из школьной учительницы, мама.

— А почему школьная учительница не может быть такой же красивой, как любая леди?

— Конечно, может, если она твоя дочь.

— Сегодня вечером ты должна прикусить язык, Минелла. А то ты всегда говоришь первое, что придет в голову.

— Я буду сама собой, а если это их не удовлетворит…

— Они могут не пригласить тебя снова!

— А почему они должны приглашать меня? Не придаешь ли ты слишком большого значения просьбе сэра Джона? Меня пригласили потому, что им нужен еще один гость. Не первый раз кого-нибудь просят быть четырнадцатым. А если недостающий гость все-таки явится, меня вежливо заверят, что в моем присутствии более нет необходимости.

В действительности мой ум работал так же лихорадочно, как и мамин. Почему приглашение последовало так скоро после моего первого визита в Мэнор? Кто был его инициатором? И не являлось ли совпадением, что заболела именно жена графа? Не мог ли он предложить, чтобы я заполнила образовавшуюся брешь? Что за нелепая мысль! Зачем ему это? Потому что он хотел увидеть меня снова? В конце концов, он не доложил о моем недостойном поведении. Я вспомнила, как он держал в руке прядь моих волос, а затем его поцелуи… Это было просто оскорбительно! Интересно, в каких выражениях он предложил эту идею? «Приведите в Мэнор ту девочку»? Именно так подобные люди ведут себя в своем мире. Я слышала о существовании droit de seigneur[112], гласившего, что когда девушка выходит замуж, хозяин поместья, если ему она нравится, может привести ее к себе в постель на одну ночь или даже на несколько ночей, если она его удовлетворит, а потом ее возвращают мужу с каким-нибудь подарком, если сеньер проявит великодушие. Я легко могла себе представить графа, пользующегося этим правом.

Но мне было нечего бояться. Я не новобрачная, а сэр Джон никогда не допустил бы ничего подобного в своих владениях. Мне стало стыдно за эти мысли. Очевидно, разговор с графом подействовал на меня куда сильнее, чем мне казалось.

Мама заговорила о Джоэле Деррингеме. Мне пришлось повторить все, что он мне сказал. Тогда мама вновь пустилась в романтические предположения. Она была уверена, что недомогание графини — миф, и что Джоэл, желая продолжить наше с ним знакомство, убедил родителей пригласить меня на вечер. Ох, мамочка, подумала я, ты становишься глупой только в вопросах, касающихся меня. Если бы ты убедилась, что моя жизнь счастливо устроена, то умерла бы со спокойной душой!

Возбужденная Марго примчалась в школу повидать меня.

— Как здорово! — воскликнула она. — Значит, ты придешь вечером! Минель, дорогая, Мари нашла для тебя платье, но я бы на твоем месте его не надевала. Возьми лучше какое-нибудь из моих — прямо от парижской couturiere[113]. Тебе нужно голубое, под цвет глаз, а Мари выбрала коричневое. Оно так безобразно! Но я сказала: нет! Это не для Минель! Хотя ты, конечно, не такая красивая, как я, в тебе тоже кое-что есть! Поэтому я буду настаивать, чтобы ты носила мое платье.

— О, Марго, — сказала я, — ты в самом деле хочешь, чтобы я пришла?

— Конечно! Это будет так забавно! Maman1 весь вечер просидит у себя в комнате. Она сегодня плакала. Это все из-за отца. Он злой, но я думаю, что она любит его. Его вообще любят женщины. Интересно, почему?

— А твоя мать действительно больна?

Марго пожала плечами.

— Отец считает, что это фантазии. Может быть, они поссорились. Правда, мама не осмеливается ссориться с ним — это он нападает на нее, а если она начинает плакать, то сердится еще сильнее. Он терпеть не может женщин, которые плачут.

— А она часто плачет?

— Не знаю, Наверное, да. Во всяком случае, с тех пор, как она вышла замуж за Le Diable.

— Марго, какие ужасные вещи ты говоришь о своем отце!

— Если тебе не по душе правда…

— По душе. Но я не уверена, что ты знаешь всю правду. Твоя мать и дома всегда запирается у себя в комнате?

— Полагаю, что да.

— Но ты должна знать точно!

— Я редко вижу маму. Ну-Ну заботится о ней и говорит, что ее нельзя беспокоить. Но зачем нам говорить о них? Я рада, что ты придешь, Минель. Думаю, тебе это доставит удовольствие — ведь тебе понравилось чаепитие с нами, верно?

— Да, это было забавно.

— А что ты делала на лестнице? Обследовала дом? Признавайся!

— Лучше скажи, что ты там делала, Марго.

Она прищурилась и усмехнулась.

— Говори, — настаивала я.

— Если я скажу, ты скажешь, что ты делала? Впрочем, это не честный обмен. Ты ведь просто осматривала дом.

— Марго, что ты имеешь в виду?

— Неважно.

Я была рада оставить эту тему, но меня интересовали отношения графа и графини. Я понимала, что она боится мужа и закрывается в комнате, чтобы спастись от него, прикрываясь болезнью. Все это было весьма таинственно.

Марго отвела меня в свою комнату в Мэноре. Она была красиво меблирована и напоминала мне спальню графа. Кровать была точно такой же, только с занавесами из голубого бархата с меньшим количеством украшений. На одной из стен висел гобелен голубоватого оттенка, господствовавшего в комнате.

Платье, предназначенное для меня, лежало на кровати.

— Я немного толще, но это не страшно, — сказала Марго.

— Ты чуть-чуть повыше, но видишь, какая здесь кайма. Я скажу швее, чтобы она сейчас же распорола ее. Примерь платье, и я пошлю за швеей, чтобы она им занялась.

— Ты хорошая подруга, Марго, — промолвила я.

— Конечно, — согласилась она. — Ты меня интересуешь, а Сибиль и Мари — pouf![114] — Марго дунула. — Они скучные. Я заранее знаю, что они скажут. Ты — другое дело. Кроме того, ты всего лишь дочь учительницы.

— Какое это имеет отношение?

Марго снова засмеялась, но ничего не ответила. Я надела платье. Оно мне очень шло. Марго позвонила, и на вызов явилась швея с булавками и иглами. Менее чем через час все было готово.

Мария и Сибил пришли поглядеть на меня. Мария слегка фыркнула.

— Ну? — осведомилась Марго. — Что не так?

— Оно не слишком ей идет, — заметила Мария.

— Почему? — возмутилась Марго.

— Коричневое было бы лучше.

— Лучше для кого? А, понимаю, ты боишься, что Минель будет выглядеть красивее тебя!

— Какая чушь! — рассердилась Мария, но больше не заикнулась о том, что платье мне не идет.

Марго настояла на том, чтобы причесать меня, и во время этой процедуры не переставая болтала.

— Вот так, ma cherie[115]! Разве это не прекрасно? Ты не должна с такой внешностью проводить жизнь, обучая глупых детей. — Марго окинула меня оценивающим взглядом.

— Пшеничного цвета волосы, — комментировала она, — васильковые глаза, губы, алые, как мак…

[116]

Я рассмеялась.

— Ты описываешь меня, как поле.

— Зубы ровные и белые, — продолжала Марго. — Нос немного… как бы это сказать?… агрессивный. Рот твердый — может улыбаться, но может быть суровым. Вот эти контрасты и делают тебя такой привлекательной, Минель. Глаза мягкие, но нос, рот… Они словно говорят: «Я красивая и страстная, но, пожалуйста, никаких глупостей!»

— Да уж, довольно глупостей, — подтвердила я. — А когда мне потребуется подробный анализ моей внешности и характера, я сама скажу об этом.

— Не скажешь, потому что уверена, что и так все знаешь лучше всех и можешь сама ответить на все вопросы, — это еще одна твоя черта. Конечно, ты привыкла в классе быть впереди всех нас — это естественно для дочери учительницы — а теперь ты сама нас учишь и объясняешь, что правильно, а что нет. Но знаешь, Минель, ты хоть и умная, но тебе еще надо многому научиться.

Я посмотрела на ее смуглое улыбающееся лицо, блестящие, почти черные глаза, так похожие на отцовские, густые брови, темные волосы. Марго была очень привлекательной, к тому же в ней было нечто таинственное. Я вспомнила, как она присоединилась ко мне на винтовой лестнице. Где же она была?

— Научиться тому, что ты уже знаешь? — осведомилась я.

— Некоторые рождаются с такими знаниями, — ответила Марго.

— И ты одна из них?

— Да.

* * *

В галерее играл маленький оркестр.

Леди Деррингем, хрупкая и изящная, одетая в розово-лиловое шелковое платье, увидев меня, стиснула мою руку и шепнула:

— Спасибо за то, что вы выручили нас, Минелла!

Это замечание, хотя и вполне любезное, сразу же напомнило мне о причине моего присутствия здесь.

Когда появился граф, я вновь заподозрила, что это присутствие организовано им. Он окидывал взглядом музыкальную комнату, пока не увидел меня. Тогда он поклонился, стоя на другом конце комнаты и обозревая каждую деталь моей внешности таким образом, который показался мне довольно оскорбительным. Я ответила ему высокомерным взглядом, что его как будто весьма позабавило.

Леди Деррингем устроила так, чтобы я сидела рядом с ее дочерьми и Марго, как бы давая понять собравшимся, что мы хоть и присутствуем, но формально еще не вполне допущены в общество. Мы уже не совсем дети и можем появиться на soiree и ужине, но после этого должны как можно скорее удалиться.

Все происходящее мне очень нравилось. Я любила музыку, особенно Моцарта, чьи произведения в основном исполнялись в концерте. Слушая, я испытывала подлинное наслаждение и думала о том, какое счастье жить так, как живут многие мои ученицы. Казалось несправедливостью судьбы то, что будучи поставленной по ту сторону подобной жизни, я находилась от нее не настолько далеко, чтобы не видеть, чего я лишена.

Во время перерыва в концерте гости расхаживали по галерее, приветствуя старых друзей. Джоэл подошел ко мне.

— Рад, что вы пришли, мисс Мэддокс, — сказал он.

— Вы думаете, кто-нибудь заметил бы, если бы я не пришла? Неужели люди и в самом деле способны верить, что им угрожает смерть из-за того, что в доме тринадцать гостей?

— К счастью, этой ситуации удалось избежать — с вашей помощью. Надеюсь, вам еще не раз представится возможность посетить нас.

— Не можете же вы рассчитывать, что четырнадцатый гость снова не явится в последнюю минуту, чтобы снабдить меня подобной возможностью.

— По-моему, вы придаете слишком много значения этой причине.

— Приходится, потому что, если бы не она, меня бы здесь не было.

— Давайте забудем об этом и порадуемся, что вы здесь. Что вы скажете о концерте?

— Он великолепен!

— Вы любите музыку?

— Очень.

— У нас часто устраиваются такие концерты. Вам следует придти снова.

— Вы очень любезны.

— Этот концерт дают для графа. Он большой поклонник Моцарта.

— Я не ошибся? Кто-то упомянул обо мне? — осведомился граф.

Он сел рядом со мной, и я почувствовала на себе его пристальный взгляд.

— Я говорил мисс Мэддокс, граф, что вы любитель Моцарта, и концерт дается в вашу честь. Могу я представить вам мисс Мэддокс?

Граф встал и поклонился.

— Счастлив видеть вас, мадемуазель, — сказал он и обернулся к Джоэлу. — Мадемуазель Мэддокс и я уже встречались ранее.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Он намерен опозорить меня! Сказать Джоэлу, как я заглядывала к нему в спальню, и дать понять, что неразумно допускать в высшие сферы людей моего положения! Как ловко, однако, он выбрал для этого момент!

Граф устремил на меня иронический взгляд, явно читая мои мысли.

— Правда? — с удивлением спросил Джоэл.

— Около школы, — ответил граф. — Я проходил мимо, увидел мадемуазель Мэддокс и подумал: это та самая мадемуазель, которая столько сделала для моей дочери. Рад, что имею возможность выразить вам признательность.

Он улыбался мне, разумеется, видя, как я покраснела, и зная, что я думаю о его поцелуях и своем недостойном бегстве.

— Мой отец постоянно возносит хвалы школе миссис Мэддокс, — вежливо промолвил Джоэл. — Она избавила нас от необходимости нанимать гувернанток.

— Гувернантки бывают очень утомительными, — заметил граф, вновь садясь рядом со мной. — Они не принадлежат к нашему кругу и в то же время не относятся к слугам. Иметь в доме таких людей нелегко. Не для нас — для них. Они так чувствительны к своему положению. Вообще, на классовые различия не стоит обращать внимания. Вы согласны, Джоэл? Когда нашему покойному королю, Людовику XV[117], один из его друзей, герцог, напомнил, что его любовница — дочь повара, его величество ответил: «В самом деле? А я и не знал! Дело в том, что вы все настолько ниже меня, что я не вижу разницы между герцогом и поваром».

Джоэл рассмеялся, а я не удержалась от вопроса:

— А вы, мсье граф, видите эту разницу?

— Хоть я и ниже короля, но все же занимаю достаточно высокое положение, мадемуазель, чтобы не замечать разницу между дочерями сэра Джона и дочерью школьной учительницы.

— Следовательно, я не являюсь нежелательной персоной?

Его взгляд словно ожег мне глаза.

— Мадемуазель, уверяю вас, что вы весьма желательны.

Джоэл казался смущенным. Он явно находил эту беседу проявлением дурного вкуса, но я видела, что граф, как и я, не мог побороть искушение и отказаться от нее.

— Думаю, — заметил Джоэл, — что перерыв кончается, и нам надо вернуться на наши места.

Девочки уже сидели на местах. Марго выглядела веселой, Мария — кислой, а Сибил — безразличной.

— Ты привлекаешь внимание, Минель, — шепнула Марго. — Двое красивых мужчин беседовали с тобой одновременно. Ты просто сирена![118].

— Я их не подзывала.

— Сирены тоже этого не делают — они просто используют свои чары.

Во время продолжения концерта я думала о графе. Несомненно, я привлекала его в определенном отношении. Он любил женщин, а я уже приближалась к подходящему возрасту. То, что его намерения были бесчестными, не вызывало сомнений. Однако самое ужасное заключалось в том, что я была не сердита, а очарована.

Когда мы спустились в столовую, где был подан холодный ужин, один из лакеев в великолепной ливрее Деррингемов вошел в комнату, приблизился к сэру Джону и прошептал ему несколько слов.

Сэр Джон кивнул и направился к графу, который, как я заметила не без досады, оживленно беседовал с леди Эгглстон, молодой и легкомысленной женой престарелого, страдающего подагрой супруга. Она жеманно улыбалась, и я легко- могла себе представить характер их разговора.

Сэр Джон обратился к графу, после чего они вдвоем вышли из столовой.

Джоэл подошел ко мне.

— Пойдемте к буфету, — предложил он. — Там вы сможете выбрать, что хотите, а потом мы найдем столик.

Я была весьма признательна ему. По доброте душевной он не сомневался, что я, никого не знающая здесь, нуждаюсь в покровительстве.

Я взяла немного рыбы и холодного мяса, так как не была голодна.

Мы нашли столик под деревьями, и Джоэл сказал мне:

— По-моему, вы находите графа несколько необычным.

— Ну, он не англичанин…

— Мне показалось, что он вызвал у вас раздражение.

— Да, как всякий человек, привыкший всегда поступать по-своему.

— Вы заметили, как он вышел вместе с моим отцом? Один из его слуг прибыл из Франции с сообщением. Оно может оказаться важным.

— Конечно, если слуге пришлось ради этого пускаться в путешествие.

— Вы, разумеется, знаете, что во Франции уже некоторое время неспокойно. Надеюсь, что не произошло ничего серьезного.

— Да, в этой стране тяжелое положение, — согласилась я. — Кто знает, к чему оно приведет.

— Два года назад я вместе с отцом побывал у графа, и уже тогда во Франции ощущалось напряжение. Правда, в семье графа этого как будто не замечали — очевидно, такие вещи более заметны со стороны.

— Я слышала о причудах королевы…

— Она очень непопулярна. Французы вообще не любят иностранцев, а королева — австриячка[119].

— Но она вроде бы очаровательная женщина.

— О, да! Граф представил нас ей. Помню, что она восхитительно танцевала и была очень красиво одета. Но мне кажется, хотя граф и не признает этого, что ситуация тревожит и его.

— Он не производит такого впечатления… Возможно, я говорю опрометчиво… ведь я его едва знаю.

— Граф — не тот человек, который обнаруживает свои чувства. Но если начнутся неприятности, он может многое потерять. Среди других владений ему принадлежат Шато-Сильвен в сорока милях к югу от Парижа и Отель-Делиб, большой дом в столице. Граф — представитель очень древнего рода, связанного с королевской династией. Он имеет большое влияние при дворе.

— Понятно. Весьма важный господин.

— Разумеется. Разве это не видно по его поведению?

— Граф, кажется, уверен, что все должны быть об этом осведомлены. Не сомневаюсь, что он приходит в ярость, если убеждается в обратном.

— Вы не должны судить его чересчур сурово, мисс Мэддокс. Он французский аристократ, а аристократия во Франции занимает более важное положение, чем здесь.

— Я и не собираюсь его судить. Ведь я же говорила, что ничего о нем не знаю.

— Уверен, что граф встревожен. Только вчера вечером в разговоре с отцом он упоминал волнения, происшедшие несколько лет назад, когда толпа громила рынки, захватила корабли на Уазе[120], которые везли зерно в Париж, и побросала мешки с зерном в реку. Граф назвал это «репетицией революции», чем весьма обеспокоил отца. Но я наскучил вам своими мрачными разговорами.

— Вовсе нет. Моя мать всегда настаивает, чтобы мы разбирались в новейшей истории не хуже, чем в древней. В классе мы читаем французские газеты — вернее, храним их и перечитываем по нескольку раз. Так что я слышала об этом тревожном периоде. Но трагедию удалось предотвратить.

— Да, но я не могу забыть слов графа. «Репетиция»… Когда случается что-нибудь подобное, слуги всегда прибывают с сообщениями. Так что мне не по себе.

— А, вот и Минелла! — Это были Мария и Сибил в сопровождении молодого человека. Они несли тарелки. — Мы присоединяемся к вам, — заявила Мария.

Джоэл представил мне молодого человека.

— Это Том Филдинг, мисс Мэддокс.

Том Филдинг поклонился и спросил, понравилась ли мне музыка.

— Очень, — ответила я.

— Отличный лосось, — продолжал он. — Вы пробовали?

— Джоэл, — вмешалась Мария, — если хочешь уделить внимание нашим гостям, не сомневаюсь, что Минелла извинит тебя.

— Уверен, что извинит, если бы я и в самом деле этого хотел, — ответил Джоэл, улыбаясь мне. — Но я не хочу.

— Но мне кажется, что ты должен…

— Сегодня я настроен развлекаться.

Я ощутила признательность к Джоэлу. Мария явно дала ему понять, что он не должен обращаться с дочерью школьной учительницы, как с обычной гостьей; это было вполне типично для нее. Понял ли это Джоэл или нет, я не знала, но мне понравился его ответ.

Разговор зашел о мелочах, и я видела, что Джоэл, который, несомненно, был серьезным молодым человеком, с удовольствием возобновил бы нашу с ним беседу.

— Мама говорит, что когда ты будешь уходить, Минелла, — сказала Сибил, — она пошлет кого-нибудь проводить тебя до школы. Тебе не следует возвращаться одной.

— Это очень любезно с ее стороны, — ответила я.

— Я провожу мисс Мэддокс домой, — тотчас же заявил Джоэл.

— Думаю, что ты понадобишься здесь, Джоэл, — заметила Мария.

— Ты переоцениваешь мою важность, сестрица. От моего отсутствия ничего не изменится.

— По-моему, мама ожидает…

— Том, попробуй марципан, — прервал Джоэл. — Это гордость нашей кухарки.

После слов Марии я начала спрашивать себя, не пора ли мне уходить. Была половина одиннадцатого, а мне определенно не следовало покидать дом последней.

Я обернулась к Джоэлу.

— Спасибо вам, что предложили проводить меня.

— Это я должен благодарить вас за разрешение сделать это, — галантно ответил он.

— Возможно, мне следует найти леди Деррингем и выразить ей признательность.

— Я отведу вас к ней, — сказал Джоэл.

Леди Деррингем любезно приняла мою благодарность, а сэр Джон похвалил меня за то, что я сразу же откликнулась на просьбу.

Я нигде не видела графа, и меня интересовало, вернулся ли он к гостям после того, как вышел вместе с сэром Джоном. Впрочем, Марго была в зале, явно наслаждаясь обществом молодого человека, казалось, полностью ею очарованного.

Джоэл и я прошли около полумили по дороге от Мэнора к школе.

На небе светила полная луна, отбрасывавшая на кусты бледный призрачный свет. Я чувствовала себя как во сне, шагая ночью рядом с Джоэлом Деррингемом, который ясно давал понять, что наслаждается моей компанией. Очевидно, это было ясно не только мне, иначе Мария не проявляла бы такого раздражения. Меня интересовало, что скажет мама, которая наверняка поджидает меня, думая, что я приду в сопровождении какого-нибудь слуги из Мэнора. Как же она удивится, увидев меня рядом с сыном и наследником владельца поместья!

Конечно, все это не значило ровным счетом ничего — как поцелуи графа. Я должна помнить об этом и внушить это маме.

Джоэл сказал, что очень доволен вечером. Его родители часто устраивали музыкальные soirees, но этот он запомнит навсегда.

— Я тоже запомню, — легкомысленно откликнулась я, — потому что он для меня первый и последний.

— Первый — возможно, но никак не последний, — возразил он. — Вы же так любите музыку! Смотрите, какое ясное небо! Жаль, что из-за луны плохо видны звезды. Взгляните на созвездие Плеяд на северо-востоке. Вам известно, что их появление — признак конца лета? Я всегда интересовался звездами. А вот теперь мы с вами — два маленьких человечка — смотрим в вечность. Разве это не замечательно?

Глядя в небо рядом с ним, я чувствовала, что меня переполняют эмоции. Я провела необычный вечер, и что-то говорило мне, что меня ожидают важные события, что Джоэл Деррингем, а быть может, даже граф де Фонтен-Делиб — не просто случайные знакомые, и в будущем наши пути непременно встретятся каким-нибудь непостижимым образом.

— Плеяды, — продолжал Джоэл, — это семь дочерей Атланта и Плейоны, подруги Артемиды[121], которых преследовал охотник Орион. Когда они воззвали к богам о спасении от его страстных объятий, то превратились в горлиц и поселились на небе.

— Возможно, такая судьба лучше того, что их ожидало в противном случае, — заметила я.

Джоэл рассмеялся.

— Хорошо, что я встретил вас, — сказал он. — Вы непохожи на девушек, которых я встречал раньше.

Он продолжал, снова устремив взгляд на небо: — Все Плеяды вышли замуж за богов, кроме одной, Меропы, которая стала женой смертного. Поэтому она светит более тускло.

— Значит, общественное неравенство существует и на небесах?

— Это просто легенда.

— Тогда ее портит конец. Я бы предпочла, чтобы Меропа светила ярче всех, потому что она оказалась более храброй и независимой, чем се сестры. Но, конечно, никто со мной не согласится.

— Я соглашусь, — заверил он меня.

Я вновь ощутила радостное возбуждение и чувство, что стою на пороге приключений.

— Вам не стоит задерживаться, а то дома подумают, что с вами что-нибудь произошло, — предупредила я Джоэла.

Мы умолкли, так как подошли к школе.

Как я и предполагала, мама поджидала меня. Ее глаза расширились от удовольствия, когда она увидела моего спутника.

Джоэл отклонил приглашение зайти, но вручил меня матери, словно какую-то хрупкую драгоценность. Затем он пожелал доброй ночи и удалился.

Мне пришлось еще долго сидеть, описывая маме вечер во всех подробностях. Я не упомянула только о графе.

Глава вторая

Мама отправилась спать с довольной улыбкой и мечтательным взглядом. Я хорошо понимала, что у нее на уме, и немного страшилась ее безрассудства.

Конечно, Джоэл Дсррингем держался со мной по-дружески. Мне было восемнадцать, и, несмотря на отсутствие светского опыта, я выглядела достаточно взрослой. Возможно, это являлось следствием более серьезного характера, чем у дочерей сэра Джона, а тем более, чем у Марго. После смерти отца мама постоянно внушала мне, что я должна получить как можно лучшее образование, дабы с его помощью зарабатывать себе на жизнь. Я запоем читала все, что попадалось под руку, чувствуя себя обязанной знать обо всем хотя бы понемногу, и, несомненно, поэтому Джоэл находил меня непохожей на других. С той поры он постоянно искал моего общества. Когда я отправлялась на свою любимую прогулку по лугам, Джоэл поджидал меня и присоединялся ко мне. Он часто скакал верхом мимо школы и иногда заходил к нам. Мама принимала его любезно и без всякой суеты, и только по легкому румянцу на щеках я догадывалась о ее волнении. Эта самая практичная из женщин теряла равновесие лишь в вопросах, касающихся ее дочери, и было совершенно ясно, что она решила, будто Джоэл Деррингем намерен жениться на мне, и мое будущее будет протекать не в школе, а в Деррингем-Мэноре.

Это была безумная мечта, ибо даже если Джоэл думал о чем-либо подобном, его семья никогда бы этого не допустила.

Все же за следующую неделю мы стали добрыми друзьями. Я наслаждалась нашими встречами, которые казались случайными, но, как я подозревала, были им подстроены, так как я натыкалась на него постоянно. Я выезжала на Дженни, нашей лошадке, которую мы запрягали в двухколесную повозку — единственное имеющееся у нас транспортное средство. Дженни была немолодая, но послушная, а мама заботилась о том, чтобы я научилась хорошо ездить верхом. Несколько раз я встречала Джоэла на одном из великолепных скакунов из конюшен Деррингема. Неизменно оказывалось, что нам с ним по пути, и он скакал рядом со мной. Джоэл был очарователен и знал много интересного, поэтому мне нравилась его компания. К тому же мне льстило, что он ищет моего общества.

Марго сказала мне, что ее родители вернулись во Францию из-за происходящих там событий, но она не выглядела огорченной, а скорее радовалась, что осталась одна в Англии. В то же время я заметила, что Марго один день бывала веселой и оживленной, а другой — грустной и подавленной. Перемены в ее настроении были непредсказуемы, но, будучи поглощена собственными делами, я приписала это ее галльскому темпераменту.

Это Джоэл сообщил мне о причине внезапного отъезда графа. Я выезжала на Дженни обычно после занятий в школе — с наступлением вечера, и неизменно видела высокую фигуру, едущую мне навстречу.

Говоря об отъезде графа, Джоэл был серьезен.

— При французском дворе затевается большой скандал, — сказал он. — В нем замешано несколько представителей аристократии, и граф решил, что ему следует вернуться. Дело касается бриллиантового ожерелья, которое, как говорят, королева приобрела с помощью кардинала де Роана, и что в благодарность за свою услугу он надеялся стать, а может, уже и стал, ее любовником. Разумеется, королева все отрицает, а кардинал и его сообщники арестованы. Это обещает стать cause сelebre[122].

— А каким образом это касается графа Фонтен-Дслиба?

— Предполагают, что это коснется всей Франции. Королевская семья не может допустить скандала в такое время. Возможно, я не прав — надеюсь на это… Отец думает, что я преувеличиваю, но я уже говорил вам, что когда был во Франции, то чувствовал растущее возмущение. В стране чудовищное неравенство — одни несметно богаты, другие страшно бедны.

— Разве такое происходит не повсюду?

— Очевидно, но во Франции нарастает гнев. Уверен, что граф прекрасно это знает. Потому он и решил срочно вернуться, начав готовиться к отъезду сразу после soiree.

Я решила, что, очевидно, больше не увижу блестящего аристократа, и подумала, что это совсем неплохо. Что-то говорило мне, что из моего знакомства с ним не выйдет ничего хорошего. Мне следует поскорее выбросить его из головы. В данный момент это было несложно, ибо я наслаждалась дружбой с самым завидным женихом в округе.

После этого мы почти не говорили об отце Марго. Джоэл интересовался делами графства и надеялся когда-нибудь стать членом парламента. Однако его семья была не в восторге от подобной перспективы.

— Они считают, что я, будучи единственным сыном, должен уделять внимание поместью.

— А у вас иное мнение?

— Ну, конечно, меня интересует и поместье, но я не могу посвятить ему всю жизнь. Можно предоставить это управляющим. Почему мужчина не может участвовать в управлении страной?

— Мистер Питт[123] и вовсе посвящает все время своей парламентской карьере.

— Да, но он премьер-министр.

— Вы тоже должны стремиться занять высший пост в правительстве.

— Возможно, и так. Конечно, мне нужно уделять внимание здешним делам, но сейчас нелегкие времена, мисс Мэддокс. Они чреваты опасными событиями. Если по другую сторону Ла-Манша начнутся неприятности…

— Какие именно? — быстро спросила я.

— Помните, я упоминал о «репетиции»? Что, если приближается спектакль?

— Вы имеете в виду гражданскую войну?

— Я имею в виду, что бедные могут подняться против богатых, голодные — против праздных расточителей.

Я поежилась, представив себе гордого графа в его chateau[124], осажденном кровожадной толпой.

Мама часто говорила, что я даю много воли своему воображению. «Воображение подобно огню, — заявляла она. — Оно хороший друг, но плохой враг. Ты должна научиться обращать его себе на пользу».

Я спросила себя, почему мне следует беспокоиться о том, что произойдет с этим человеком. Если графа настигнет злая судьба, думала я, то он, несомненно, это заслужил. Однако подобный исход представлялся мне маловероятным. Граф принадлежал к тем людям, которые всегда выигрывают.

— Отец всегда упрекает меня, когда я говорю об этом, — продолжал Джоэл. — Он считает, что все это лишь бесплодные предположения. Очевидно, так оно и есть. Тем не менее граф решил вернуться.

— А разве то, что он оставил здесь дочь, не говорит о многом?

— Ни в коей мере. Графу нравится образование, которое его дочь получает в Англии. Он считает, что с тех пор, как Марго стала учиться в вашей школе, она говорит по-английски лучше него. Граф хочет, чтобы Марго совершенствовалась в английском языке. Так что она наверняка проведет с вами еще год.

— Мама будет очень рада.

— А вы? — спросил он.

— Мне нравится Марго. Она такая забавная!

— Марго еще очень молода…

— Она быстро взрослеет.

— …и легкомысленна, — закончил он.

О самом Джоэле едва ли можно было сказать такое. Он воспринимал жизнь со всей серьезностью. Джоэлу нравилось говорить со мной о политике, потому что я была осведомлена о происходящем в стране. Мы с мамой всегда читали все газеты, которые попадали к нам в руки. Джоэл восхищался мистером Питтом, самым молодым из наших премьер-министров. Он горячо говорил о его уме и службе Англии и верил, что образование им фонда погашения постепенно уменьшит национальный долг.

Когда произошло покушение на жизнь короля, Джоэл прибежал в школу, чтобы сообщить нам об этом. Мама была рада его видеть и выставила бутылку домашнего вина, придерживаемого для подобных случаев, и несколько маленьких винных кексов, которыми она очень гордилась.

Сидя за столом, Джоэл рассказал нам о сумасшедшей старухе, которая поджидала короля, когда он выходил из кареты, под предлогом подачи прошения и попыталась ударить его ножом в грудь.

— Слава Богу, — продолжал Джоэл, — что охранники его величества вовремя схватили ее за руку. Король повел себя так, как и следовало от него ожидать. Он беспокоился только о несчастной женщине. «Я не пострадал! — крикнул он. — Позаботьтесь о ней!» Потом он говорил, что она безумна и, следовательно, не отвечает за свои поступки.

— Я слышала, — заметила мама, — что его величество[125] испытывает особую жалость к душевнобольным.

— О, до вас, несомненно, дошли слухи о состоянии здоровья самого короля, — промолвил Джоэл.

— А вам известно, насколько эти слухи правдивы? — спросила мама.

— Я знаю о самих слухах, но не о том, есть ли в них правда.

— По-вашему, эта старуха действовала сама по себе или же являлась членом какой-то банды, намеренной убить короля? — задала я вопрос.

— Почти уверен в первом.

Джоэл потягивал вино и, сделав маме комплимент по поводу его и кексов, перешел к анекдотам из придворной жизни, которые очень позабавили нас, находящихся вдали от нее.

Визит доставил нам большую радость, и когда Джоэл ушел, мама просто сияла от гордости, напевая «Отважные ребята» приятным голосом, но бессовестно фальшивя. Так как она всегда делала это, когда была довольна жизнью, я сразу поняла, что у нее на уме.

* * *

Мой день рождения был в сентябре — в этом, 1786 году мне исполнилось девятнадцать — и когда я вышла к навесу, служившему нам в качестве конюшни, чтобы оседлать Дженни, то увидела ожидавшую меня там красивую гнедую кобылу.

Я застыла от изумления. Услышав сзади шорох, я обернулась и увидела маму. После смерти отца она еще никогда не казалась такой счастливой.

— Теперь, — сказала мама, — выезжая вместе с Джоэлом Деррингемом, ты будешь выглядеть как надо.

Я подбежала к ней, и мы крепко обняли друг друга. Когда мама отпустила меня, в се глазах были слезы.

— Как могла ты себе это позволить? — спросила я.

— О таких вещах не спрашивают, получая подарок, — глубокомысленно произнесла мама.

Внезапно я все поняла.

— Копилка! — воскликнула я. Мама откладывала деньги «на черный день» и хранила сбережения в старом сундуке времен Тюдоров[126], принадлежавшем нашей семье долгие годы. Мы всегда именовали наши сбережения «копилкой».

— Ну, я подумала, что лошадь в конюшне лучше нескольких соверенов в сундуке. Но это еще не все. Пойдем наверх.

С гордостью мама отвела меня к себе в спальню, где на кровати лежал полный костюм для верховой езды — темно-голубые жакет и юбка и высокая шляпа того же цвета.

Я не могла удержаться и тут же примерила его. Все подошло как по мерке.

— Отлично! — заметила мама. — Твой отец так бы тобой гордился! Теперь ты выглядишь так, словно принадлежишь к…

— К кому?

— Так же великолепно, как гости в Мэноре.

Я понимала ход мыслей мамы. Моя дружба с Джоэлом Деррингемом лишила ее значительной доли здравого смысла. Она и в самом деле решила, что он намерен жениться на мне, поэтому и взяла деньги из «копилки», которая всегда была для нее неприкосновенной. Я могла представить, как мама убеждает себя в том, что лошадь и костюм — это не причуда, а необходимость, призванная объявить всему миру, что ее дочь собирается вступить в высшее общество.

Я ничего не сказала, но моя радость от полученных подарков несколько уменьшилась.

Когда я выехала из дома, мама смотрела на меня из окна верхнего этажа, и я ощутила прилив нежности к ней и в то же время уверенность, что ее ожидает разочарование.

Несколько недель протекли как обычно. Наступил октябрь. В школе было меньше учениц, чем в то же время в прошлом году. Мама всегда беспокоилась, когда количество учениц уменьшалось. Разумеется, Сибил и Мария по-прежнему ходили на занятия, так же как и Марго, но уже было условлено, что, когда Марго вернется к родителям, Сибил и Мария поедут с ней и будут посещать школу неподалеку от Парижа.

Я не могла нарадоваться новой лошади. Бедная старушка Дженни наконец избавилась от необходимости возить меня на себе, а гнедая кобыла, которую я назвала Копилкой, требовала частых упражнений. Поэтому я выезжала каждый день, и Джоэл всегда поджидал меня. Особенно долго мы скакали по субботам и воскресеньям, когда в школе не было занятий.

Мы говорили о политике, о звездах, о сельской жизни и на многие другие темы, о которых он так много знал. Мне нравился его спокойный энтузиазм, и тем не менее я не могла сказать, что испытываю радостное волнение, находясь в его обществе. Я бы не обратила на это внимания, если бы не моя встреча с графом. Воспоминания о его поцелуях до сих пор заставляли меня вздрагивать. Я начала даже видеть графа во сне, и хотя эти сны были довольно пугающими, проснувшись, мне всегда хотелось вернуться к ним. Видела я постоянно одно и то же: граф заставал меня в какой-нибудь неловкой ситуации и сверлил меня загадочным взглядом, так что я никогда не могла понять, что он собирается делать.

Конечно, казалось глупым и смехотворным, что серьезная девушка моего возраста может быть столь наивной. Я оправдывала себя тем, что вела уединенную жизнь и никогда не бывала в обществе. Иногда я чувствовала, что мама так же наивна, как я, что, очевидно, соответствовало действительности, иначе она бы не думала, что Джоэл Деррингем хочет на мне жениться.

Я была так поглощена собственными делами, что едва замечала изменения, происходящие с Марго. Она стала менее энергичной, а временами казалась подавленной. Я всегда замечала в Марго склонность к внезапным переменам настроения, но это никогда не было так очевидно, как теперь. Моменты почти истерического веселья сменялись глубокой меланхолией.

Марго стала невнимательной к занятиям, и как-то, оставшись с ней наедине, я упрекнула се.

— Английские глаголы! — воскликнула она, взмахнув руками. — По-моему, это так скучно! Кому интересно, как я говорю по-английски, если меня понимают?

— Мне, моей матери и твоей семье, — ответила я.

— Семья тут не при чем. Они все равно не заметят разницы.

— Твой отец позволил тебе остаться здесь, потому что был доволен твоими успехами.

— Он позволил мне остаться, так как хотел от меня избавиться.

— Я не верю такой чепухе.

— Минель, ты… как это называется?… ханжа! Притворяешься такой хорошей, учила свои глаголы, несомненно, вдвое быстрее всех остальных. А теперь ты скачешь на своей новой лошади, в элегантном костюме, и в лесу тебя кое-кто поджидает. Кто же это?

— Я позвала тебя, чтобы поговорить серьезно, Марго.

— Что может быть серьезнее этого? Ты нравишься Жолю, Минель, очень нравишься. Я рада, потому что… Я скажу тебе кое-что: они предназначают его для меня. О, ты испугалась, верно? Мой отец и сэр Джон об этом говорили. Я знаю, так как подслушивала у замочной скважины. Мой отец хотел бы, чтобы я осталась в Англии. Он считает, что во Франции теперь небезопасно. Поэтому, если бы я вышла замуж за Жоэля, который дал бы мне состояние и титул, все бы устроилось. Конечно, он не из такой древней семьи, как наша, но отец готов об этом забыть. А теперь, ты выезжаешь на новой лошади и в нарядном костюме, и Жоэль не замечает меня — он видит только тебя.

— Никогда не слышала подобной ерунды!

— Все началось, когда ты пришла к чаю. Ты встретила Жоэля на лужайке около солнечных часов. Наверное, стоя там, ты выглядела такой красивой! Ты становишься прекрасной, когда солнце блестит в твоих волосах. Скажи, Минель, ты влюблена в Жоэля?

— Марго, я хочу, чтобы ты уделяла больше внимания урокам.

— А я хочу, чтобы ты уделила внимание мне. Впрочем, ты и так это делаешь. Ты покраснела, когда я упомянула о Жоэле Деррингеме. Можешь доверять мне, так как…

— Мне нечего тебе доверять. Марго, тебе следует усерднее заниматься английским, иначе не останется причин для твоего пребывания здесь, и тебе придется вернуться в замок твоего отца.

— Я не похожа на тебя, Минель. Я не притворяюсь.

— Мы говорим не о наших характерах, а о твоих занятиях.

— О, Минель, ты можешь просто с ума свести! Интересно, почему ты так нравишься Жоэлю?

— Кто сказал, что я ему нравлюсь?

— Я сказала, а также Мари и Сибиль. Думаю, что уже все это говорят. Нельзя все время ездить верхом с молодым человеком, чтобы люди не обратили на это внимание и не сделали соответствующие выводы.

— Тогда это весьма бесцеремонно с их стороны.

— Они не позволят Жоэлю жениться на тебе, Минель.

Я похолодела, подумав не о себе и не о Джоэле, а о маме.

— Это так забавно…

Марго начала смеяться. Ее смех испугал меня — он казался неконтролируемым. Когда я обняла ее за плечи, она начала плакать, прижавшись ко мне; ее стройная фигурка сотрясалась от рыданий.

— Марго, Марго! — воскликнула я. — Что случилось?

Но я не смогла ничего добиться от нее.

* * *

В ноябре выпал снег. Я не могла припомнить, чтобы в это время когда-нибудь было так холодно. Мария и Сибил не могли добираться из Мэнора в школу, и учениц стало совсем мало. Мы с трудом поддерживали тепло в доме, и хотя в каждой комнате горел камин, сильный восточный ветер, казалось, проникал в каждую щель. У мамы началась простуда. Она страдала от нее каждую зиму, и сначала мы не обратили на это внимания. Но болезнь оказалась упорной, и я заставила маму оставаться в постели, пока я буду вести занятия. Так как многие ученицы отсутствовали, это было несложно.

Мама начала кашлять по ночам, и так как ей становилось хуже, я хотела вызвать доктора, но она не пожелала и слышать об этом, так как визит врача слишком дорого стоил.

— Но это необходимо, — настаивала я. — У нас же есть «копилка».

Но мама покачала головой. Я подождала еще несколько дней, и когда у нее начались жар и бред, попросила доктора прийти. Он сказал, что у мамы воспаление легких.

Это была серьезная болезнь, а не обычная зимняя простуда. Мне пришлось закрыть школу и посвящать все время уходу за мамой.

Эти дни были самыми несчастными в моей жизни. Вид мамы, лежащей в постели, поддерживаемой подушками, наблюдавшей за мной блестящими от жара глазами, наполнял меня страхом и горем. Мне становилось ясно, что шансы на ее выздоровление невелики.

— Мамочка, — плакала я, — скажи, что мне делать. Я сделаю все, чтобы тебе стало лучше.

— Это ты, Минелла? — прошептала она.

Я опустилась на колени рядом с кроватью и взяла ее за сухую горячую руку.

— Я здесь, дорогая. Я не отходила от тебя с тех пор, как ты заболела, и всегда буду с тобой…

— Минелла, я собираюсь к твоему отцу. Прошлой ночью я видела его во сне. Он стоял на носу своего корабля и протягивал ко мне руки. «Я иду к тебе», — сказала я ему, а он улыбнулся и кивнул. «Но мне придется покинуть нашу малышку», — продолжала я, и твой отец ответил: «Ты знаешь, что о ней хорошо позаботятся». Тогда великий покой снизошел на меня, и я поняла, что все будет в порядке.

— Ничего не может быть в порядке без тебя!

— Может, моя любовь. У тебя своя жизнь. Он хороший юноша. Я часто мечтала об этом… — Ее голос был едва слышен. — Он добрый… как его отец… и будет любить тебя. И ты его достойна, не сомневайся. Ты ничем не хуже любой из них — даже лучше… Помни это, дитя мое…

— О, мамочка, я только хочу, чтобы ты поправилась. Все остальное не имеет значения!

Она покачала головой.

— Всем нам когда-то приходится умирать, Минелла. Мое время пришло. Но я ухожу счастливой, потому что он…

— Послушай, — настаивала я, — ты поправишься. Мы закроем школу на месяц, возьмем деньги из «копилки» и уедем куда-нибудь вдвоем.

Скривив губы, мама покачала головой.

— Эти деньги были истрачены на нужное дело…

— Не говори, дорогая. Побереги силы.

Мама кивнула и улыбнулась мне. В ее глазах светилась такая любовь, что я с трудом сдерживала слезы.

Она закрыла глаза и вскоре начала бормотать себе под нос. Я склонилась над ней, стараясь разобрать ее слова.

— Моя девочка… почему бы и нет?… — шептала мама. — Она не хуже любой из них… и достойна занять среди них место… Я всегда этого хотела… Благодарю тебя, Боже, что ты ответил на мою молитву… Теперь я могу умереть счастливой…

Я сидела у кровати, внимая ее мыслям вслух, которые, как всегда после смерти моего отца, были сосредоточены только на мне. Я знала, что мама умирает, и не могла утешать себя самообманом. Но она была счастлива, так как верила, что Джоэл Деррингем любит меня и попросит стать его женой.

Бедная наивная мама! Как она была неопытна! Даже я, жившая уединенной жизнью, знала о мире больше, чем она. Быть может, ее ослепила любовь ко мне. Дочь казалась ей лебедем среди гусей, достойным всеобщего внимания.

Но я была благодарна за то, что она умерла счастливой, веря, что мое будущее обеспечено.

* * *

Маму похоронили во дворе деррингемской церкви в холодный декабрьский день, за две недели до Рождества. Стоя на пронизывающем ветру и слушая звуки комьев земли, падающих на ее гроб, я чувствовала, как меня переполняет горе. В качестве своего представителя сэр Джон прислал дворецкого — весьма достойного человека, уважаемого всеми, кто служил у Деррингемов. Миссис Коллан, экономка, также пришла. На похоронах присутствовали еще человека два из поместья, но я их едва заметила.

Когда мы уходили с церковного двора, я увидела Джоэла. Он стоял у ворот со шляпой в руке. Джоэл молча взял меня за руку, но я отняла ее, чувствуя себя не в силах говорить ни с кем. Мне хотелось только остаться одной.

Школа была пуста. Я ощущала запах дубового гроба, стоявшего в нашей гостиной до сегодняшнего утра. Теперь и в комнате, и в доме, и в моем сердце оставалась только пустота.

Я пошла к себе в спальню, легла на кровать и стала думать о маме, о том, какие мы с ней строили планы, и как она радовалась, что после ее смерти мне останется школа, пока она не уверила себя, что Джоэл Деррингем хочет на мне жениться, обеспечив блестящее и безопасное будущее.

Остаток дня я провела одна со своим горем.

* * *

Я долго спала, так как была вконец измучена, и, проснувшись, почувствовала себя немного отдохнувшей. Надо было обдумать свое будущее, которое я не могла себе представить без мамы. Мне казалось, что я должна продолжать заниматься школой, как она всегда хотела, пока…

Я отбросила мысли о Джоэле Деррингеме. Конечно, он нравился мне, но даже если он попросил бы меня выйти за него замуж, я не уверена, что согласилась бы. Меня только тревожило сознание, что мамино сердце было бы разбито, если бы до нее наконец дошло, что я не могу выйти замуж за Джоэла.

Даже если бы я и Джоэл хотели пожениться, Деррингемы никогда бы этого не допустили. Марго говорила мне, что его предназначали ей в мужья, и их рассматривали как вполне подходящую пару. По крайней мере, мамочке не придется страдать от разочарования.

Мне же необходимо было продолжать жить и, следовательно, продолжать заниматься школой. У меня имелись только деньги, оставшиеся в сундуке в маминой спальне. Сундук принадлежал еще ее прапрапрабабушке и переходил по наследству к старшей дочери в семье. Деньги клали в него со дня рождения девочки, и к тому времени, когда она достигала возраста, подходящего для замужества, там собиралась достаточная сумма. Ключ хранился на цепочке у мамы на поясе, которая также передавалась по наследству к женщине, ведущей хозяйство.

Я нашла ключ и открыла сундук.

В нем было только пять гиней.

Я была поражена, так как надеялась найти в нем по крайней мере сотню. Очевидно, лошадь и костюм для верховой езды стоили куда больше, чем я предполагала.

Позже я нашла несколько отрезов материи в мамином комоде, и когда Джилли Бартон явилась с бархатным платьем, сшитым для меня, я поняла, что произошло.

Содержимое сундука было истрачено на покупку одежды для меня, чтобы я могла выглядеть достойной парой для Джоэла Деррингема.

* * *

В первый день Рождества я проснулась с ощущением горя и одиночества. Лежа в постели, я вспоминала былые рождественские праздники, когда мама приходила ко мне в комнату с таинственными пакетами в руках и говорила: «Счастливого Рождества, дорогая!», а я доставала подарки для нее. Разбрасывая обертки по кровати, мы вскрикивали от удивления (часто притворного, потому что были всегда практичны в выборе подарков). Но когда мы заявляли: «Это именно то, что я хотела!», то были искренни, так как отлично знали желания друг друга. Теперь я была одна в своей спальне. Это случилось слишком внезапно. Если бы мама болела дольше, я могла бы постепенно привыкнуть к мысли, что должна потерять ее, и это, возможно, смягчило бы удар. Она ведь была еще не старая. Я негодовала на судьбу, лишившую меня самого дорогого человека.

Затем мне словно послышался ее голос, убеждающий меня. Я должна продолжать жить и добиться успеха, а этого мне никогда не удастся, если я буду поддаваться горю.

Горе всегда тяжелее переносить в праздничные дни, и причина этого — жалость к себе. Мать будто говорила мне, что если другие наслаждаются жизнью, это не должно делать меня более несчастной.

Я встала и оделась. Меня пригласили провести день у Мэнсеров, бывших фермерами в угодьях Деррингема. Они были нашими добрыми друзьями, и мы с мамой несколько лет проводили Рождество с ними. Все шесть дочерей Мэнсеров учились в нашей школе — двое младших посещали ее и поныне. Этим рослым и крепким девушкам, несомненно, предстояло стать женами фермеров. Сын Мэнсеров, Джим, был на несколько лет старше меня и во всем помогал отцу. Нам всегда казалось, что на их ферме царит изобилие. Мэн-серы часто посылали нам свиные и бараньи ноги, а также снабжали молоком и маслом.

У миссис Мэнсер не хватало слов благодарности за образование, полученное ее детьми. У семьи не доставало средств послать их учиться в какую-нибудь отдаленную школу, а гувернанток фермеры не нанимают. Поэтому, когда мама открыла школу поблизости, Мэнсеры заявили, что это ответ на их молитвы. Несколько других семей испытывали те же чувства, так что у нас было достаточно учениц, чтобы поддерживать школу.

Я поехала к ним на Копилке и была принята Мэнсерами с трогательной теплотой. Мне пришлось постараться скрыть свое горе и быть веселой, насколько это возможно при моих обстоятельствах. Я едва притронулась к гусю, заботливо приготовленному миссис Мэнсер, но пыталась не выглядеть мрачной и присоединилась к играм, которые миссис Мэнсер устраивала так, чтобы моим партнером оказывался Джим. Понимая, что у нее на уме, я могла бы этому позабавиться, если бы не пребывала в таком печальном настроении.

Я не могла себе представить, что в состоянии стать хорошей женой для фермера, но по крайней мере, надежды миссис Мэнсер казались более реальными, чем безумные мечты, которым предавалась мама.

Миссис Мэнсер настаивала, чтобы я осталась ночевать и провела с ними следующий день, что я и сделала, испытывая признательность за то, что мне не придется возвращаться в пустую школу.

Я вернулась домой после полудня. Школа начинала работать со следующей недели, и мне было нужно подготовить учебный план. Я с трудом переносила мертвую тишину и пустые комнаты.

Не прошло и часа после моего возвращения, как в школу пришел Джоэл.

Он взял меня за руки и посмотрел на меня с таким состраданием, что я едва удержалась от слез.

— Не знаю, что сказать вам, Минелла, — заговорил он.

— Пожалуйста, не говорите ничего, — ответила я. — Так будет лучше. Или говорите о чем угодно, только не о…

Джоэл кивнул и выпустил мои руки. Он сказал, что заходил вчера утром и не застал меня. Я объяснила ему, где я была, и рассказала о доброте Мэнсеров.

Джоэл вынул из кармана коробочку и заявил, что у него есть для меня маленький подарок. Открыв коробочку, я увидела брошь, лежащую на черном бархате, — сапфир в окружении розовых бриллиантов.

— Меня привлек сапфир, — сказал Джоэл. — Я подумал, что он подойдет по цвету к вашим глазам.

После смерти мамы меня трогали до слез любые проявления доброты. Брошь была очень красивая, и таких ценных вещей у меня еще никогда не было.

— Как приятно, что вы подумали обо мне, — промолвила я.

— Я все время думал о вас, с тех пор как…

Кивнув, я отвернулась, затем вынула брошь и приколола ее к платью.

— Благодарю вас. Я всегда буду бережно хранить ее.

— Минелла, — сказал Джоэл. — Мне нужно поговорить с вами.

Его голос звучал мягко и слегка боязливо. Перед моим мысленным взором предстали счастливые глаза мамы, радостная улыбка на ее губах. Неужели ее мечта сбывалась?

Меня охватила паника. Мне требовалось время, чтобы подумать, привыкнуть к своему горю и одиночеству…

— Как-нибудь в другой раз, — сказала я.

— Увижу вас завтра. Может быть, поедем верхом?

— Возможно, — ответила я.

Джоэл ушел, а я долго сидела, глядя перед собой.

Дом казался мне странно безмятежным — словно мама все еще была здесь. Мне чудилось, что я слышу, как она напевает «Отважные ребята».

* * *

Я провела бессонную ночь, ломая себе голову над тем, что я должна ответить, если Джоэл попросит меня выйти за него замуж. Брощь, очевидно, служила символом его намерений, которые, несомненно, были честными — иных у такого человека просто не могло быть. Мне казалось, что я слышу голос мамы, убеждающий меня не колебаться. Я представила себе, что мы с ней вдвоем обсуждаем проблему. «Я не люблю его так, как любят мужчину, за которого выходят замуж». При этом я словно увидела, как мамины губы скривились, — так бывало всегда, когда она выражала презрение к чьему-нибудь мнению. «Ты ничего не знаешь о любви, дитя мое. Она обязательно придет. Он хороший человек и может дать тебе все, что я хотела бы для тебя: комфорт, безопасность и любовь, достаточную для двоих — на первое время. Ты не сможешь не полюбить такого человека. Я уже вижу твоих малюток, играющих на лужайке около солнечных часов, где вы с Джоэлом впервые увидели друг друга. О, какое счастье иметь детей! У меня был только один ребенок, но после смерти твоего отца он стал для меня всем». «Ты часто бываешь права, мамочка, но уверена ли ты, что так будет лучше для меня?»

Я никогда не говорила ей о чувствах, которые вызвали у меня поцелуи графа. Эти ощущения были пугающими и в то же время манящими. Хотя я их не понимала, мне было ясно, что для вступления в брак необходимо нечто подобное. Граф заставил меня осознать, что Джоэл не вызывает у меня таких чувств.

Мне почудился мягкий смех мамы: «Граф! Известный донжуан! Весьма неприятный субъект. То, как он поступил с тобой, доказывает, какой он злой, — ведь его жена спала в соседней комнате! Подумай о Джоэле, который неспособен ни на что бесчестное и может дать тебе все, что я для тебя хотела». «Все, что я для тебя хотела…» Эти слова отзывались эхом в моей голове.

Глава третья

Драматические события начались на следующий день. Их вестником явился сэр Джон, прискакавший в школу. Я сразу обратила внимание на его встревоженный вид.

— Мисс Мэддокс! — крикнул он мне. — Марго здесь?

— Марго? — удивленно переспросила я. — Нет. Я не видела ее уже несколько дней.

— Боже мой! Что же могло с ней случиться?

Я изумленно уставилась на него.

— Марго не видели со вчерашнего вечера, — продолжал сэр Джон. — Ее постель не тронута. Она сказала девочкам, что хочет лечь пораньше из-за головной боли. Тогда ее видели в последний раз. Можете вы предположить, куда она могла подеваться?

Я покачала головой и попыталась вспомнить свою последнюю беседу с Марго. Ничего не указывало на то, что она собирается бежать.

После отъезда сэра Джона назад в Мэнор мне было не по себе. Я пыталась уверить себя, что это шутка Марго, и что она вскоре появится и посмеется над нами. Правда, уже некоторое время Марго вела себя несколько странно. Мне следовало бы больше обращать на это внимания, но я была поглощена своими делами.

Не придя ни к какому решению, я не выдержала и после полудня отправилась в Мэнор узнать, есть ли какие-нибудь новости. Когда я ожидала в холле, Мария и Сибил спустились ко мне. На их лицах было написано возбуждение и явное наслаждение происходящей суматохой.

— Уверена, что Марго убежала с кем-нибудь, — заявила Мария.

— С кем же?

— Это нам нужно выяснить. Джоэл очень расстроен. — Мария бросила взгляд на меня. — Конечно, ведь у них намечалась помолвка.

— Марго не с кем было убегать, — возразила Сибил. — Кроме того, она знала, что ей предстоит выйти замуж за Джоэла, как только она подрастет. Поэтому ее родители и хотели, чтобы она учила английский.

— А вы расспрашивали слуг? — осведомилась я.

— Каждого из них, — ответила Мария, — но они ничего не знают. Папа вне себя, и мама тоже. Папа говорит, что ему придется отправить сообщение графу и графине, если Марго не найдут до завтра.

— Марго ведь находилась под папиной опекой, — сказала Сибил. — Для него все это просто ужасно. Надеюсь, что ничего плохого не случилось. Мы думали, что она могла довериться тебе — с тобой она ведь дружила больше, чем с нами.

— Ничего она мне не доверила, — ответила я и вспомнила, что несколько раз видела в ее взгляде намек на какую-то тайну. Мне, конечно, следовало спросить у нее, в чем дело. Ей, безусловно, хотелось мне все рассказать. Марго не из тех, кто умеет хранить секреты.

— Не знаю, что мы можем сделать… — начала я.

— Мы можем только ждать, — прервала Сибил.

Когда я собиралась уходить, один из грумов вошел в холл, таща за собой мальчишку из конюшни, выглядевшего смертельно испуганным.

— Мисс Мария, — сказал грум, — мне нужно срочно сообщить кое-что сэру Джону.

— Это касается мадемуазель Фонтен-Делиб? — спросила Мария.

— Да, французской молодой леди, мисс Мария.

Сибил сразу же побежала искать отца, а Мария, дернув шнур звонка, послала слугу с тем же поручением. К счастью, сэра Джона быстро разыскали, и он поспешно спустился в холл. Я знала, что не могу претендовать на право остаться, но так беспокоилась о Марго, что не двинулась с места.

— У Тима есть что сказать, сэр Джон, — выпалил грум.

— Говори, Тим. Расскажи все, что знаешь.

— Нашего Джеймса нет на месте, сэр, — сообщил Тим.

— Он убежал с французской леди. Джеймс говорил нам, что собирается это сделать, но мы ему не верили.

— О Господи! — пробормотал себе под нос сэр Джон. Он закрыл глаза, словно пытаясь убедить себя, что ничего подобного не произошло. Я помнила Джеймса. Это был юноша весьма запоминающейся наружности — высокий, красивый и самоуверенный. Очевидно, внешние данные позволили ему сформировать весьма высокое мнение о собственной персоне.

Придя в себя, сэр Джон устремил взгляд на мальчика.

— Расскажи мне все, что знаешь.

— Я ничего не знаю, кроме того, что Джеймса нигде нет, сэр. Он говорил, что собирается жениться на французской леди…

— Что?! — воскликнул сэр Джон.

— Да, сэр, Джеймс сказал, что они убегут куда-то в Шотландию, там поженятся, и тогда он станет джентльменом.

— Нельзя терять времени, — заявил сэр Джон. — Я должен догнать их и вернуть девушку назад, пока еще не слишком поздно.

* * *

Я вернулась в школу, так как мне незачем было оставаться в Мэноре. Мне казалось, что Мария и Сибил склонны думать, будто я сыграла какую-то роль в поведении Марго, так как были убеждены, что она мне доверяла. Конечно, мне следовало уверить их, что это не так, но пусть лучше это сделает сама Марго после своего возвращения.

Я сидела в гостиной и думала о Марго, пустившуюся в такую нелепую авантюру. Что если она и в самом деле вышла замуж за конюха? Как на это прореагирует граф? Он никогда не простит нам того, что мы это допустили. Марго, несомненно, попросту выгонят, ибо гордый граф никогда не примет конюха в качестве зятя. Как могла Марго решиться на такое? Едва достигнув шестнадцати лет, влюбиться в конюха! Как это на нее похоже! Безусловно, Марго сперва находила ситуацию очень забавной — в ней ведь еще столько детского! Но чем же может кончиться эта история?

Миссис Мэнсер пришла навестить меня. Она принесла несколько яиц, но подлинной причиной ее визита было желание посплетничать. Когда она села за стол, ее глаза были круглыми от возбуждения.

— Ну и ну! Мамзель сбежала с Джеймсом Уэддером! Боже милостивый! В Мэноре этого не переживут!

— Сэр Джон вернет ее назад.

— Если еще не поздно. Джеймс Уэддер всегда был малый не промах, там где дело касалось девушек. Он слишком много о себе думает. Конечно, парень ведь очень хорош собой. Говорят, в нем есть кровь Деррингемов. Дед сэра Джона вроде бы был жутким распутником. Он не разбирал, где леди, а где служанка, поэтому в округе полным-полно Деррингемов, хотя они и носят другие фамилии. Говорят, что одна из Уэддеров родила от него двоих ребятишек, и от одного из них происходит Джеймс. Он ведь всегда держался петухом. А теперь вот такая история!

— Они не могли убежать далеко, — заметила я.

— Конечно, их могут вернуть. Ну и что тогда? — Она внимательно посмотрела на меня. — Говорят, у нее с мистером Джоэлом намечалась помолвка. Поэтому ее и оставили здесь. А что же будет теперь?

— Марго еще очень молода, — промолвила я. — Я ведь хорошо ее знаю — благодаря школе. Думаю, что ее склонили на этот безрассудный поступок, и она о нем скоро пожалеет. Надеюсь, сэр Джон поспеет вовремя.

— Я слышала, что мистер Джоэл тоже решил не допустить этого брака. Он поехал за ними вместе с отцом. Можете быть уверены, что они вдвоем положат этому конец. Но какой скандал для Мэнора!

Хотя мне хотелось получить всю возможную информацию, я была рада, когда миссис Мэнсер ушла. Думаю, она пыталась сделать мне косвенное предупреждение, так как все знали, что я езжу верхом вместе с Джоэлом Деррингемом. Хотя пропасть между нами была не такой широкой, как между Марго и се конюхом, все же она существовала.

Очевидно, миссис Мэнсер полагала, что мне следует принять ухаживания ее сына Джима и привыкнуть к положению жены фермера.

* * *

Остаток дня и ночь прошли в беспокойном ожидании. Наутро вернулись сэр Джон и Джоэл и привезли с собой Марго. Я не видела ее. Она была усталой и изможденной и сразу же отправилась в постель. Никто не приходил из Мэнора, чтобы сообщить мне новости, и мне опять пришлось добывать информацию у миссис Мэнсер.

— Они нашли их как раз вовремя. Их удалось выследить, а то они уже отмахали более семидесяти миль! Я слышала об этом от Тома Хэрриса, конюха, который ездил с сэром Джоном. Он говорит, что они оба были смертельно напуганы, а мистер Джеймс уже не храбрился, очутившись лицом к лицу с сэром Джоном. Его выгнали из поместья. Не удивлюсь, если мы больше никогда не услышим о Джеймсе Уэддере. На сэра Джона непохоже выгонять человека, которому некуда идти, но тут, полагаю, другое дело. Это послужит ему уроком.

— А что вы слышали о мадемуазель?

— Том Хэррис сказал, будто она так плакала, что сердце разрывалось, но они привезли ее назад, так что больше ей не видать Джеймса Уэддера.

— Как Марго могла оказаться такой глупой! — воскликнула я. — Она же должна была понимать, чем все это кончится.

— Джеймс смазливый парень, а когда молодая девушка влюбляется в кого-нибудь, то она обычно не задумывается над тем, что из этого выйдет.

И снова я почувствовала, что миссис Мэнсер предупреждает меня.

* * *

Жизнь быстро менялась. Мамы не стало, и на меня обрушились новые обязанности. Школа была уже не той — она утратила достоинство, придаваемое маминым присутствием. Я была хорошо образована и могла преподавать, но казалась еще очень молодой и не вызывала такого доверия к себе, как мама. Люди помнили о том, что мне всего девятнадцать. Мне стало труднее справляться с ученицами — в классе расшаталась дисциплина. Хотя Мария и Сибил вернулись к занятиям, Марго к ним не присоединилась. Мария сказала мне, что в начале лета они с сестрой поедут завершать образование в Швейцарию.

При этом известии я упала духом. Без дочерей хозяина поместья школа потеряет всех учениц из Мэнора — варенье для нашего хлеба, как их называла мама. Но я беспокоилась не столько о варенье, сколько о самом хлебе.

— Джоэл, возможно, отправится в большое путешествие, — с явным злорадством сообщила Мария. — Папа думает, что это расширит его кругозор, и так поступают все молодые люди его положения. Так что брат скоро уедет.

Казалось, что приключение Марго с конюхом все привело в движение, целью которого являлись всеобщие изменения.

Внезапно я ощутила тоску по обществу Джоэла — он всегда так спокоен и надежен. А если он уедет в путешествие, то его, возможно, не будет здесь года два. За это время может произойти многое. Еще недавно процветающая маленькая школа рискует стать банкротом. Что я смогу сделать без Деррингемов? Мне казалось, что меня порицают за выходку Марго, — ведь все считали нас близкими подругами. Возможно, начались разговоры о моих чересчур дружеских отношениях с Джоэлом, которые не могли привести ни к какому благоприятному исходу и дурно повлияли на Марго.

Когда сестры объявили о намерении учиться в Швейцарии, это послужило для меня сигналом опасности. Я выехала на Копилке, надеясь встретить Джоэла и услышать из его собственных уст о предстоящем путешествии, но не увидела его, и это тоже показалось мне плохим признаком.

В воскресенье утром Джоэл пришел навестить меня. Мое сердце забилось сильнее, когда я увидела, как он привязывает лошадь. Когда Джоэл вошел в гостиную, он казался очень печальным.

— Я скоро уезжаю, — сообщил он.

Последовало молчание, нарушаемое только тиканьем больших стоячих часов.

— Мария упоминала об этом, — услышала я собственный голос.

— Разумеется, это рассматривается как часть моего образования.

— Куда вы едете?

— В Европу — в Италию, во Францию, в Испанию, словом, в большое путешествие.

— Это должно быть очень интересным.

— Я предпочел бы не ехать.

— Тогда почему вы едете?

— Отец настаивает.

— Понимаю, и вы должны ему повиноваться.

— Я всегда так поступал.

— И, естественно, не собираетесь теперь изменять этой привычке. Но почему вы не хотите ехать?

— На то есть причина. — Он бросил на меня пытливый взгляд. — Я очень ценю нашу дружбу.

— Да, в ней было много хорошего…

— И будет. Я вернусь, Минелла.

— Да, но нескоро.

— И все же я вернусь и тогда поговорю с вами очень… очень серьезно!

Он улыбнулся, и я спросила:

— Когда вы отправляетесь?

— Через две недели.

Я кивнула.

— Могу я предложить вам бокал вина? Мама так гордилась нашими домашними винами. А может, хотите терновый джин? Он очень вкусный.

— Не сомневаюсь, но сейчас я ничего не хочу. Я просто пришел поговорить с вами.

— Вы увидите замечательные произведения искусства, великолепную архитектуру, сможете изучать ночное небо в Италии, познакомитесь с политикой многих стран. Конечно, это пополнит ваше образование.

Джоэл смотрел на меня почти жалобно. Мне казалось, что если я подам ему знак, он тут же бросится ко мне, заключит в объятия и будет умолять меня вести себя так же глупо и опрометчиво, как Марго со своим конюхом. Но я твердо решила, что подобный путь не для меня. Меня интересовало, что сделали бы Деррингемы, если бы Джоэл сказал им, что хочет жениться на мне. Второе несчастье, и так похожее на первое! Они бы сочли это mesalliance[127].

О, дорогая мама, как ты была неправа!

— Я повидаюсь с вами до отъезда, — сказал Джоэл. — Мне хотелось бы, чтобы мы покатались верхом. Я хочу многое с вами обсудить.

После ухода Джоэла я сидела за столом, думая о нем. Я знала, что он имел в виду. Семья, видя интерес ко мне единственного сына и наследника, отсылала его. Эпизод с Марго явился для них предупреждением.

Над камином висел портрет мамы, нарисованный отцом в первый год их брака. Она была на нем, как живая. Я смотрела на ее спокойные глаза и улыбающийся рот. «Ты мечтала слишком о многом, — подумала я. — Это не может сбыться никогда».

К тому же я совсем не была уверена, что хочу этого. Я знала только, что мой мир рушится вокруг меня. Я боялась, что ученицы разбегутся, и чувствовала себя одинокой и испуганной.

* * *

Джоэл уехал, и дни потекли медленно. Я радовалась окончаниям уроков, хотя страшилась длинных вечеров, когда я зажигала лампу и пыталась занять себя подготовкой к завтрашним занятиям. Я была благодарна Мэнсерам за то, что они часто составляли мне компанию, но не забывала об их планах в отношении Джима и меня и представляла себе, как миссис Мэнсер уверяет мужа, что я пришла в себя и перестала думать о Джоэле Деррингеме.

Я очень сожалела об утрате наших сбережений. Ведь мне приходилось думать и о содержании двух лошадей — Копилки и старушки Дженни, от которой я ни за что не стала бы избавляться, так как она нам долго и верно служила.

Мария и Сибил постоянно говорили о своем приближающемся отъезде в Швейцарию, и меня охватывало предчувствие, что школу ожидает крах.

Одинокими вечерами я представляла себе, что мама по-прежнему со мной, и часто разговаривала с ней. Воображая, что ее голос доходит до меня через великую пропасть, отделяющую мертвых от живых, я обретала покой.

«Когда закрываются одни двери, отворяются другие». У мамы на каждый случай был в запасе один из подобных затасканных трюизмов, за что я часто ее поддразнивала. Но теперь я вспоминала их и находила в них утешение.

Меня тревожила прохладность, появившаяся в отношении ко мне сэра Джона и леди Деррингем. Они считали, что я вела себя неподобающе, позволяя их сыну увлечься мной. Несомненно, они видели во мне ловкую авантюристку. Даже после отъезда Джоэла в путешествие они, безусловно, заботились о том, чтобы лишить меня возможности осуществлять свои злые намерения, лишая меня своего покровительства. Это было самым худшим во всей ситуации. Мама постоянно говорила о том, как нам повезло с Деррингемами, и теперь я не знала, как я смогу содержать школу.

Одним бурным мартовским днем Марго пришла проститься со мной. Она выглядела подавленной, но я заметила озорные искорки в ее глазах.

Было воскресенье, и в школе не проводились занятия, поэтому я решила, что Марго по этой причине пришла именно сегодня.

— Здравствуй, Минель, — сказала она. — На следующей неделе я уезжаю домой и пришла попрощаться.

Внезапно я почувствовала себя несчастной. Марго, как и все, что любила, ускользала от меня.

— Этот маленький эпизод, — она распростерла руки, словно желая обнять школу, меня и всю Англию, — кончен.

— Ну, надеюсь, он послужит тебе хорошим опытом.

— Печальным и в то же время счастливым и забавным. Бедный Джеймс! Я часто спрашиваю себя, где он сейчас? Его выгнали с позором, но он найдет себе новое место… и новых девушек.

— Ты поступила глупо, Марго.

— Конечно, любую авантюру приятнее планировать, чем осуществлять. Мы часто лежали под изгородью в кустах и строили планы. Это было самым интересным. Я бегала к нему в каждый удобный момент.

— И даже играя в прятки, — заметила я.

Марго, смеясь, кивнула.

— Нас в любую минуту могли заметить, но мы об этом не заботились.

— Но ты ведь боялась, что это случится?

— О, да! Но мне нравится бояться. А тебе? Хотя нет, ты для этого чересчур правильная. Впрочем, как насчет тебя и Жоэля, а? Мы с тобой некоторым образом в одинаковом положении — обе потеряли своих возлюбленных.

— Джоэл не был моим возлюбленным.

— Ну так он надеялся им стать. И ты на это надеялась. Жоэль и школьная учительница, я — и конюх!.. Все сословия перемешались! Тебе это не кажется забавным?

— Нет, не кажется.

— Ты становишься настоящей учительницей, Минель. Но нам было хорошо вместе, а теперь я возвращаюсь во Францию. Сэр Джон и леди Деррингем жаждут от меня избавиться.

— Мне тебя будет очень не хватать.

Марго вскочила и порывисто обняла меня.

— А мне тебя, Минель. Я очень тебя любила. С Мари и Сибиль стало невозможно разговаривать. Они воротят от меня нос, как от зачумленной, и все потому, что я испытала то, чего они, быть может, не испытают никогда. Я так хочу, чтобы ты приехала ко мне во Францию.

— Не представляю себе такой возможности.

— Я могу тебя пригласить.

— Очень любезно с твоей стороны, Марго.

— Минель, я очень беспокоюсь.

— Беспокоишься? Из-за чего?

— Не знаю, что мне делать.

— Возможно, тебе лучше объясниться.

— Когда Джеймс и я лежали под изгородью в кустах, мы не только строили планы.

— Что ты имеешь в виду?

— Минель, я жду ребенка.

— Марго!

— Какой стыд! — заплакала она. — Теперь все узнают обо всем. Понимаешь, Джеймс мог быть моим любовником, и весь этот досадный инцидент можно было бы замять и забыть. Но если появится живое свидетельство нашей связи, что тогда? Стыд, позор!.. Скажи, Минель, что мне делать?

— Сэр Джон и леди Деррингем знают об этом?

— Никто не знает, кроме нас с тобой.

— Марго, что же ты теперь будешь делать?

— Я и хотела спросить у тебя совета.

— Какой же тут может быть совет? Ты ждешь ребенка, и скрыть это будет невозможно.

— Женщины часто имеют незаконных детей и прячут их.

— Как же ты собираешься его спрятать?

— Вот это я и должна решить.

— Марго, чем я могу тебе помочь?

В ее глазах мелькнул страх.

— Я боюсь возвращаться домой. Скоро все станет заметным, и мой отец…

Мысленно я увидела перед собой графа так же ясно, как в первый раз в Деррингем-Мэноре, и словно ощутила его губы- на своих губах.

— Возможно, он поймет — предположила я.

Марго горько усмехнулась.

— Если бы речь шла о его незаконном ребенке, то это был бы пустяк. Но что приемлемо для такого человека, как мой отец, то является позором и бесчестьем для его дочери.

— Как это несправедливо!

— Конечно, несправедливо, Минель, но что мне делать? Когда я думаю о встрече с отцом, то мне хочется выброситься из окна!

— Не говори так!

— Разумеется, я этого не сделаю — мне всегда интересно узнать, что произойдет дальше. Знаешь что, Минель, давай убежим! Говорят, что в твоей школе дела идут скверно. Жоэль уехал. Что это за влюбленный, который слушается родителей, а не своего чувства? Pouf! — Она щелкнула пальцами. — Джеймс сначала был храбрым. «Мы станем цыганами, — говорил он. — Я заполучу целое состояние, и мы будем жить в таком же большом замке, как у твоего отца». А когда нас разыскал сэр Джон, он сразу скис и стал похож на испуганного мальчишку. Я не такая слабая, и ты тоже. Мы не будем поступать так, как все, а пойдем своим путем. Мы умеем бороться!

— Ты говоришь чепуху, Марго.

— Что же мне тогда делать?

— Есть только один выход. Ты должна пойти к сэру Джону и сказать ему, что ожидаешь ребенка. Он добрый человек и поможет тебе.

— Уж лучше сказать ему, чем отцу!

— А твоя мать не может тебе помочь?

Марго рассмеялась.

— Моя мать ни на что не осмелится. Она просто все расскажет отцу, а это я и сама в состоянии сделать.

— А как, по-твоему, поступит граф?

— Придет в бешенство. У отца с матерью я единственный ребенок. Это само по себе приводит его в отчаяние. Нет сына, чтобы продолжить древний род, а мать слишком слабая и больная, и доктора настаивают, что она больше не должна иметь детей. Так что я — единственная надежда семьи, и мне следует удачно выйти замуж. Был разговор насчет Жоэля и меня. Не думаю, что отец считал такой брак идеальным. Он обдумывал его из-за волнений во Франции, полагая, что поместье в Англии может пригодиться в ближайшем будущем. А теперь надежда семьи собирается произвести на свет незаконного ребенка от конюха!

Марго громко расхохоталась, что меня очень встревожило, так как я поняла, что, несмотря на легкомысленную болтовню, она находится на грани истерики.

Бедная Марго! Она и впрямь была в тяжелом положении, из которого я видела только один выход: все рассказать сэру Джону и попросить его о помощи.

Марго была против этого и продолжала строить дикие планы нашего совместного бегства, но я в конце концов убедила ее, что это кончится так же, как ее побег с Джеймсом. Уходя, она казалась несколько успокоившейся, и я надеялась, что заставила ее понять необходимость признаться в своем состоянии.

На следующий день, после уроков, когда я, отложив книги, пыталась бороться с депрессией, овладевшей мной, так как еще две ученицы утром сообщили об уходе из школы, Марго пришла вновь.

Она чуть дышала, потому что бежала всю дорогу из Мэнора. Я заставила ее сесть, дала ей успокаивающее, которое, по словам мамы, хорошо и быстро действовало, и, когда она выпила его, начала слушать.

Марго сообщила, что пошла к сэру Джону и все ему рассказала.

— Я думала, что его хватит удар. Он считал, что хотя мы любили друг друга и собирались пожениться, у нас было достаточно ума, чтобы не вести себя «столь безответственно». Сначала сэр Джон мне просто не поверил. Он полагал, что я абсолютно невинна и считаю, что детей находят в крыжовнике. Он все время повторял: «Не может быть! Это ошибка! Марго, дорогая, ты же еще совсем девочка!» Я ответила, что достаточно взрослая, для того чтобы родить ребенка и делать все необходимое, чтобы его заиметь. Видела бы ты, как он смотрел на меня! Я бы расхохоталась, если бы не была испугана. Тогда он сказал именно то, чего я ожидала: «Мне придется сразу же сообщить обо всем твоим родителям». Видишь, Минель, что ты наделала! Я последовала твоему совету и оказалась в том положении, которого хотела избежать.

— Избежать этого невозможно, Марго. Как ты можешь скрыть подобное от родителей? Ведь ребенка нужно не только родить, но и вырастить. Как же ты думаешь спрятать его от них?

Марго покачала головой.

— Я так боюсь встречи с ними! — жалобно промолвила она, глядя на меня своими огромными темными глазами, блестевшими на бледном лице.

Охотно веря этому, я делала все, чтобы успокоить ее. Следуя своему непредсказуемому характеру, Марго переходила от глубокого отчаяния к бурной joie de vivre[128], но в ее смехе часто слышались истерические нотки, и я знала, что она смертельно боится своего отца.

Марго не уехала во Францию в назначенное время. Она пришла в школу сообщить мне, что ее отец приезжает в Англию, и ей придется остаться в Мэноре до его прибытия. Теперь Марго старалась держаться храбро, но я не сомневалась, что в глубине души бедняжка по-прежнему испытывает страх.

О том, что граф прибыл в Мэнор, я узнала от миссис Мэнсер.

— Очевидно, — заявила она, — граф приехал забрать мамзель домой. Думаю, что он ей как следует всыпет. Представляете себе, как граф рассвирепел, когда узнал, что его дочка сбежала с конюхом! Этот господин имеет о себе высокое мнение! Стоит посмотреть на него, когда он скачет верхом, и сразу можно это понять. А его дочери вздумалось выйти замуж за Джеймса Уэддера! Никогда не слыхала ничего подобного! По-моему, людям следует держаться того положения, в каком их создал Бог.

Я была не расположена слушать ее проповеди, и когда она пригласила меня на ужин, то сослалась на обилие работы в школе.

— А как идут дела в школе, Минелла? — Лицо миссис Мэнсер выражало беспокойство, но на губах мелькала довольная улыбка. По ее мнению, единственное занятие для женщины — быть хорошей женой и хозяйкой, а чем менее прибыльной будет становиться школа, тем скорее я возьмусь за ум. Она хотела видеть своего Джима женатым по ее выбору (как ни странно, она выбрала меня), а внуков — бегающими по ферме, учащимися доить коров и кормить кур. Я улыбнулась, представив себе мамино возмущение подобной перспективой для меня.

Вскоре после ухода миссис Мэнсер пришел слуга из Мэнора. Там нуждались в моем присутствии, и сэр Джон и леди Деррингем просили меня придти как можно скорее.

Я подумала, что это как-то связано с уходом из школы Марии и Сибил. Возможно, они уезжают, не дожидаясь окончания оплаченного срока.

Не без трепета я вспомнила о присутствии графа, но решила, что вряд ли его увижу.

Я пересекла лужайку мимо солнечных часов и вошла в холл. Один из слуг сказал, что сэр Джон ожидает меня в голубой гостиной и примет без промедления. Когда он открыл дверь и доложил обо мне, я увидела сэра Джона, стоящего спиной к камину. Внезапно мое сердце дрогнуло, ибо я заметила в комнате графа, глядевшего в окно.

— А, вот и вы, мисс Мэддокс, — сказал сэр Джон.

Граф повернулся и отвесил поклон.

— Вы, наверное, интересуетесь, почему мы вас позвали сюда, — продолжал сэр Джон. — Это касается досадного происшествия с Маргерит. Граф хочет кое-что предложить вам, и я оставлю вас с ним, чтобы он мог объяснить свои намерения.

Сэр Джон указал на стоящий у окна стул с высокой спинкой, и я села.

Когда дверь за хозяином дома закрылась, граф опустился на подоконник и устремил на меня пристальный взгляд.

— Коль скоро, мадемуазель Мэддокс, вы говорите на моем языке лучше, чем я на вашем, то давайте беседовать по-французски. Я хочу, чтобы вы полностью понимали суть моего предложения.

— Если мне что-нибудь будет непонятно, то я скажу вам, — ответила я.

Слабая улыбка мелькнула на его губах.

— Вы все поймете, мадемуазель, ибо вы весьма хорошо осведомлены. Речь идет об истории с моей дочерью. Какой стыд! Какой позор для нашего благородного дома!

— Разумеется, все это крайне неприятно.

Граф взмахнул рукой, и я вновь обратила внимание на кольцо с гербовой печатью и дорогое кружево манжеты.

— Но я не намерен позволять этому становиться еще более неприятным. Должен сказать вам, что я не имею сына. Моя дочь — единственная, кто может продолжить наш знатный род. Ничто не должно воспрепятствовать этому. Но сначала ей предстоит произвести на свет ублюдка — сына конюха! Он не будет носить наше благородное имя.

Я напомнила ему, что ребенок может оказаться девочкой.

— Будем на это надеяться. С дочерью хлопот меньше. Но сначала необходимо обдумать план действий. Ребенок должен родиться тайно. Я могу это устроить. Маргерит поедет в место, которое я для нее на Гаду, под чужой фамилией и в сопровождении компаньонки. Она будет представлена, как вдова, пребывающая в нервном расстройстве, так как ее молодой супруг погиб в результате несчастного случая, и опекаемая своей доброй кузиной. Когда ребенок родится, его отдадут приемным родителям, а Маргерит вернется домой, и, таким образом, эта досадная история окажется как бы никогда не происходившей.

— Мне это представляется достаточно простым выходом из положения.

— Не так уж он прост. Все нужно как следует спланировать. Держать ребенка в семье нельзя — такие секреты рано или поздно выходят наружу. Как видите, мадемуазель, мне предстоит нелегкая задача.

— Да, понимаю…

— Вы весьма понятливы. Я знаю это с нашей первой встречи. — На его губах мелькнула улыбка. — Вижу, что вы озадачены и спрашиваете себя, какое вы имеете ко всему этому отношение. Отвечаю: вы будете кузиной.

— Какой кузиной?!

— Кузиной Маргерит, разумеется. Вы будете сопровождать ее в то место, которое я для вас подберу, присматривать за ней, следить, чтобы она вновь не наделала глупостей, а я буду знать, что моя дочь в надежных руках.

Я была так ошеломлена, что едва смогла ответить:

— Это… это невозможно!

— Невозможно? Мне не нравится это слово! Когда люди говорят мне «невозможно», то я всегда стараюсь доказать им обратное.

— У меня же школа!

— А, ваша школа! К сожалению, я слышал, что дела в ней идут не так хорошо, как следовало бы.

— Что вы имеете в виду?

Граф развел руками, давая понять, что огорчен моими неприятностями, хотя уголки его рта свидетельствовали, что моя ситуация его забавляет и вполне устраивает.

— Пришло время поговорить откровенно, — сказал он. — Мадемуазель Мэддокс, у меня свои беды, у вас свои. Что вы будете делать, когда школа станет для вас обузой, а не средством к существованию?

— Об этом пока нет речи.

— Послушайте, я же просил вас говорить откровенно! Простите мне мою дерзость, но вы выглядите не так солидно, как ваша матушка. Люди колеблются — они не знают, стоит ли им посылать своих дочерей в школу, где единственная учительница — сама почти что девочка. Одна из учениц уже сбежала с конюхом. Могло бы такое произойти при вашей матери?

— Побег вашей дочери не имеет никакого отношения к школе.

— Моя дочь проводила с вами очень много времени в вашей школе. Несомненно, она сплетничала и поверяла вам свои любовные тайны. А после этого она бежит с конюхом. Это катастрофа не только для нее и для нас, но и для вас и вашей школы. Я особенно укрепляюсь в своем мнении, когда слышу сплетни о том, что сына владельца поместья отправили в путешествие из-за вас.

— Вы… вы меня оскорбляете!

— Знаю. Говоря откровенно, оскорбительные манеры — часть моего шарма, так что я всегда их придерживаюсь. Они куда привлекательнее, нежели добродушие. Особенно, когда я говорю правду, а она состоит в том, дорогая мадемуазель, что вы в весьма затруднительном положении… впрочем, как и я. Давайте будем друзьями и поможем друг другу. Как вы поступите, когда ваша школа перестанет служить вам средством к существованию? Вы станете гувернанткой у каких-нибудь отвратительных детей, которые превратят вашу жизнь в ад. Или выйдете замуж за фермера, что вообще обернется для вас величайшей трагедией.

— Вы, кажется, прекрасно осведомлены о моих личных делах.

— Я всегда подробно узнаю о том, что меня интересует.

— Но я не могу согласиться на ваше предложение.

— Для такой смышленой молодой особы вы иногда говорите удивительные глупости. Но так как я знаю, что вы имеете в виду совсем не это, то не меняю мнение о вас. Я заинтересован в вас, мадемуазель. А вы разве не чувствуете себя ответственной за мою дочь и не хотите быть поближе к ней? Я хотел бы, чтобы вы уехали как можно скорее, но понимаю, что вам нужно уладить дела здесь. Так что можете особенно не спешить, тем более, что я, к счастью, располагаю некоторым временем.

— Вы слишком торопитесь.

— Я всегда тороплюсь. Это лучший способ путешествовать. Но, как я уже сказал, вам незачем особенно спешить. Ну, дело улажено, и мы можем перейти к деталям.

— Дело далеко не улажено. Предположим, я соглашусь остаться с Марго до рождения ребенка, что тогда?

— Тогда вы займете место в моем штате.

— Место? Какое место?

— Это мы решим. Вы будете кузиной Маргерит, живя в доме, который я для вас подыщу, а может быть, и после этого. Я всегда считал, что если начинать обманывать, то до конца. Причем обман должен быть как можно ближе к правде и выглядеть абсолютно правдоподобно. Правду и вымысел следует искусно сплетать между собой, дабы они казались убедительнее. Так что если вы представитесь кузиной, то может быть, для вас есть смысл играть эту роль и в дальнейшем. Конечно, ваша национальность создает трудности. Придется сказать, что дочь прапрапрадедушки Маргерит вышла замуж в Англии, и вы происходите из этой семьи, являясь, хотя весьма отдаленной, но кузиной. Вы станете компаньонкой Маргерит и будете присматривать за ней. Недавний злосчастный эпизод доказал, что она нуждается в присмотре. Ну, разве это плохое предложение? Оно избавит вас от ваших трудностей, а меня от моих.

— Выглядит это просто оскорбительно!

— Все самое лучшее в жизни выглядит именно так. Я сразу же начну приготовления.

— Я еще не дала согласие.

— Но вы его дадите, так как вы весьма здравомыслящая молодая женщина. Вы, как и все мы, делаете ошибки, но не станете их повторять. Я знаю это и хочу, чтобы вы уступили Маргерит некоторую долю вашего здравого смысла. Боюсь, что она капризный ребенок.

Граф поднялся и подошел к моему стулу. Я тоже встала и посмотрела на него. Он положил руки мне на плечи, и я живо вспомнила о происшествии в спальне. Думаю, что граф тоже его припомнил, потому что он почувствовал, как я сжалась, и это его позабавило.

— Глупо бояться жизни, — заметил он.

— А кто сказал, что я ее боюсь?

— Я могу читать ваши мысли.

— Значит, вы необычайно умны.

— О том, насколько я умен, вы, возможно, узнаете со временем. А теперь я намерен быть не только умным, но и добрым Мое предложение повергло вас в страх. Вы не ожидали его услышать, и я отлично понимаю, какие мысли роятся у вас в голове. Моя дорогая мадемуазель, взгляните в лицо фактам. Ваша школа в упадке — выходка моей дочери шокировала местнее дворянство. Вы можете утверждать, что не имеете к этому отношения, но Маргерит училась в вашей школе, а вы имели несчастье увлечь наследника Деррингема. Вы, конечно, не виноваты в том, что очаровательны, но эти люди не так дальновидны, как я. Они будут говорить, что вы расставили ловушку для молодого человека, а Деррингемы вовремя об этом узнали и отправили сына в путешествие. Вы скажете, что это несправедливо, и что вы не намеревались завлечь юношу в западню. Но правде не всегда верят. Даю вашей школе шесть или, по крайней мере, восемь месяцев, а что потом? Будьте благоразумной и станьте кузиной Маргерит. Я позабочусь, чтобы финансовые дела вас больше не беспокоили. Бросьте школу и печальные воспоминания. Я знаю, как вы любили мать, но здесь вы сможете только сидеть и тосковать. Бегите от клеветы и сплетен. Мадемуазель, нынешние неприятности могут создать вам новую жизнь.

Многое из того, что он говорил, было правдой.

— Я не могу сразу же принять решение, — услышала я собственное бормотание.

Граф облегченно вздохнул.

— Нет-нет, я не требую столь многого. Для принятия решения у вас есть сегодняшний и завтрашний день. Подумайте обо всем — в том числе о состоянии моей дочери. Она ведь любит вас, мадемуазель. И не забывайте о вашем будущем.

Граф взял меня за руку и поцеловал ее. Я стыдилась эмоций, вызванных во мне этим, и ненавидела себя за то, что на меня производит столь большое впечатление такой развратник, коим он, несомненно, являлся.

Затем граф поклонился и вышел.

Я вернулась в школу и задумалась.

* * *

Я не ложилась поздно, просматривая книги, так как знала, что все равно не смогу заснуть. Меня изумляло впечатление, производимое этим человеком. Он отталкивал и одновременно привлекал меня. Я никак не могла выбросить его из головы. Жить в его доме на положении кузины! Мне предстояло играть роль бедной родственницы и компаньонки Марго! Ну а что мне оставалось делать?

Графу незачем было убеждать меня, что школа приходит в упадок. Люди винили меня за нескромность Марго и считали, что я завлекаю в ловушку Джоэла Деррингема. Неужели действительно ходили подобные сплетни? Портниха знала о платьях, заказанных для меня мамой, и многие видели меня на новой лошади, катающейся верхом рядом с Джоэлом. Легко можно было представить себе, что об этом болтали.

Я ощутила острую нужду в твердом и спокойном руководстве матери и внезапно поняла, что без нее уже никогда не буду счастлива в школе. Вокруг слишком многое навевало воспоминания. В каждом уголке дома я могла ясно представить себе маму.

Мне захотелось уехать. Граф был прав — надо смотреть в лицо фактам. Мысли о поездке во Францию, пребывании с Марго до рождения ее ребенка и последующей жизни в доме графа отвлекали меня от моего горя сильнее, чем что бы то ни было.

Неудивительно, что я не могла заснуть.

На следующий день, во время уроков, я все время была рассеянной. Конечно, было гораздо легче, когда мы с мамой делили учениц. Она брала себе старших, а я достаточно легко справлялась с младшими. Впрочем, маме отлично все удавалось и до того, как я начала преподавать, но даже она считала облегчением то, что я к ней присоединилась. Тем не менее, мама была прирожденной учительницей, а я нет.

Весь день я думала о предложении графа, и оно начало казаться приключением, которое может вернуть мне интерес к жизни.

После занятий ко мне прибежала Марго и обняла меня.

— О, Минель, значит, ты поедешь с нами! С тобой все будет гораздо легче. «Мадемуазель Мэддокс позаботится о тебе, — сказал мне папа. — Правда, она еще не решила, но я не сомневаюсь в ее согласии». Теперь я чувствую себя почти счастливой!

— Я и в самом деле еще ничего не решила, — ответила я.

— Но ты ведь согласишься, правда? О, Минель, если ты откажешься, что же мне делать?

— Мое присутствие вовсе не обязательно. Ты поедешь в деревню, где родишь ребенка, которого передадут приемным родителям, а потом вернешься в дом своего отца и будешь жить там, как прежде. Насколько я знаю, в таких семьях, как ваша, подобные истории не так уж редки.

— О, какая же ты хладнокровная и рассудительная! Именно такая компаньонка мне и нужна. Но, Минель, дорогая, мне ведь придется хранить эту ужасную тайну! Я так буду нуждаться в твоей поддержке! Папа говорит, что ты будешь считаться моей кузиной. Кузина Минель — разве это не превосходно звучит? А после того, как этот кошмар кончится, мы будем вместе.

— А как же Джеймс Уэддер?

— О, сначала это было забавно, но смотри, к чему все привело… Правда, все обернулось не так уж плохо, как я опасалась. Я имею в виду папу. Сначала он бушевал, всячески унижал меня — причем не столько из-за связи с Джеймсом, сколько потому, что я оказалась такой глупой и забеременела. По словам папы, ему следовало бы знать, что во мне есть немало от шлюхи… Но если ты поедешь со мной, Минель, все будет в порядке. Ты должна согласиться!

Марго упала на колени и сложила руки, словно в молитве.

— Пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы Минель поехала со мной!

— Встань и прекрати валять дурака, — прикрикнула я. — Сейчас не время для спектаклей.

Марго разразилась звонким смехом, который, как мне показалось, едва ли приличествовал падшей женщине.

— Я нуждаюсь в тебе, Минель! — сказала она. — Ты хоть и такая serieuse[129], но заставляешь меня смеяться. Я хорошо тебя знаю. Ты хоть и изображаешь учительницу, но никогда не сможешь стать ею по-настоящему. Жоэль просто дурак. Папа говорит, что у него вместо крови опилки.

— Почему граф вдруг заговорил о Джоэле?

— Потому что он послушался папашу Деррингема и уехал. Папа смеется над этим.

— А граф не смеется над тобой, потому что ты согласна ехать туда, куда он тебя посылает?

— Это другое дело. Жоэль ведь не беременный, — и Марго вновь расхохоталась. Я не могла понять, было ли это истерией или же простым легкомыслием. Но я чувствовала, что ее бессвязные речи укрепляют мою решимость. Когда она уговаривала меня ехать с ней, в ее глазах светился панический ужас.

— Я все вынесу, если ты будешь рядом, — продолжала Марго более серьезно. — Это даже будет почти забавно. Я стану изображать молодую вдову, чей муж внезапно умер. Моя степенная кузина — англичанка, но все же родственница, благодаря давно происшедшему мезальянсу, — присматривает за мной. Она такая спокойная, хладнокровная и строгая, что отлично с этим справится. О, Минель, ты должна поехать! Должна!

— Марго, мне нужно подумать. Это важный шаг, и я еще не приняла решение.

— Папа придет в бешенство, если ты откажешься.

— Его чувства меня не касаются.

— Но они касаются меня! Он-то ведь сразу принял решение, и ты играешь в нем важнейшую роль. Я знаю, что ты поедешь, Минель. Если нет, то я умру от отчаяния!

Глаза Марго возбужденно блестели. Она уверяла, что ни капельки не будет бояться, если я поеду с ней, говоря об этом так, словно мы намеревались провести вместе веселые каникулы. Это было глупо, но я начала заражаться ее энтузиазмом.

Возможно, я все время знала, что намерена принять это предложение. Я должна уехать из дома, ставшего без мамы таким мрачным, убежать от нависающей надо мной тени бедности. Но это означало шаг в неизвестное.

В ту ночь мне снова снилось, что я стою около школы, но передо мной был не знакомый пейзаж, а густой лес. Я понимала, что это зачарованный лес, и сквозь него мне предстоит пробраться. Затем я увидела графа, который кивнул мне.

Проснувшись, я приняла решение.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Временное пребывание в Пти-Монли

Глава первая

Пти-Монли был очаровательным городком в сотне миль к югу от Парижа, находящимся в тени своего старшего брата Гран-Монли. Мы прибыли туда в конце апреля. Я продала мебель с помощью сэра Джона и отдала Дженни Мэнсерам с просьбой заботиться о ней. Сэр Джон заплатил мне хорошую цену за мою новую лошадь, которую, как вы помните, я назвала Копилкой, и пообещал, что если я вернусь в Англию, то он продаст мне ее назад за ту цену, которую за нее заплатила мама. Мне предстояло получать более чем солидное жалование от графа, и только теперь, когда эта ноша упала с моих плеч, я поняла, как же меня беспокоило мое финансовое положение.

Миссис Мэнсер покачала головой, когда я сообщила ей о своем решении. Она его явно не одобряла. Разумеется, ей не было известно, что Марго беременна, а она просто думала, что, согласно истории, распространяемой Деррингемами, я заняла место компаньонки в штате графа.

— Не более чем через пару месяцев вы вернетесь назад, — пророчествовала миссис Мэнсер. — Здесь вас будет ждать комната. Ручаюсь, что вы скоро поймете, с какой стороны на хлебе масло.

Я поцеловала миссис Мэнсер и поблагодарила ее.

— Вы всегда были добрым другом маме и мне.

— Мне не нравится видеть, как разумная женщина делает глупости, — ответила она. — Я знаю, в чем дело. Вы просто расстроились из-за Джоэла Деррингема и хотите на время уехать отсюда.

Я оставила миссис Мэнсер при ее мнении. Мне не хотелось показывать ей то радостное возбуждение, которое я испытывала.

Мы ехали в почтовой карсте до побережья и на корабле во Францию. Пролив мы пересекли благополучно, и на том берегу нас встретила пара средних лет — очевидно, преданные слуги графа, которые должны были сопровождать нас в путешествии.

Мы не стали проезжать через Париж — останавливаясь в маленьких гостиницах, спустя несколько дней прибыли в Пти-Монли, где поселились в доме мадам Гремон, которой предстояло быть нашей хозяйкой в течение ближайших месяцев.

Она тепло приняла нас и очень сочувствовала Марго, назвавшейся мадам ле Брен, вынужденной, находясь в подобном состоянии, пуститься в столь длительное путешествие. Я радовалась, что смогла сохранить свое собственное имя.

Должна сказать, что Марго весьма наслаждалась своей ролью. Ей всегда нравилось играть в пьесах, а эта роль была самой важной в ее жизни. Согласно вымышленной истории, ее муж, Пьер ле Брен, управляющий поместьем знатного вельможи, утонул, пытаясь спасти любимого волкодава своего хозяина во время наводнения в Северной Франции. Его вдова, убитая горем и узнавшая о том, что ждет ребенка, вместе со своей кузиной, по совету врача, решили уехать с места трагедии, дабы несчастная женщина могла сохранять относительное спокойствие до рождения младенца.

Марго вошла в роль и с любовью вспоминала о Пьере, проливая слезы над его безвременной кончиной и даже придумав имя любимому волкодаву.

— Бедный Шон-Шон! Он был так предан моему дорогому Пьеру! — говорила она. — Кто бы мог предугадать, что он станет причиной его гибели!

После этого Марго начинала выражать сожаление по поводу того, что Пьер никогда не увидит своего ребенка. Меня интересовало, думала ли она в это время о Джеймсе Уэддере.

Путешествие и в самом деле было утомительным, и хорошо, что мы проделали его теперь, так как через некоторое время оно явилось бы тяжелым испытанием для Марго.

Мадам Гремон оказалась в высшей степени скромной женщиной, и я в течение нескольких месяцев ломала себе голову над тем, подозревает ли она правду. Оставаясь красивой и ныне, мадам Гремон, должно быть, отличалась в молодости необычайной привлекательностью. Сейчас ей было за сорок, и у меня мелькала мысль, не являлась ли она некогда одной из многочисленных любовниц графа, участвуя в теперешнем спектакле ради своего старого друга.

Дом был небольшим, но очень приятным. Хотя он на" о-дился в городе, но казался полностью изолированным из-за окружавших его деревьев и сада.

Марго и мне предоставили соседние комнаты в задней части дома, выходящие окнами в сад. Они были меблированы без особой роскоши, но весьма удобно. Обязанность обслуживать нас была возложена на двух горничных, Жанну и Эмили Дюпон. Жанна любила поболтать, а Эмили, напротив, казалась замкнутой и едва ли произнесла хоть слово, когда к ней не обращались. Жанна очень интересовалась нами; в ее маленьких и темных, похожих на обезьяньи глазках постоянно светилось любопытство. Она все время суетилась вокруг Марго, стараясь ей услужить. Марго, обожавшая находиться в центре внимания, вскоре очень к ней привязалась. Я часто видела их весело болтающими.

— Будь осторожна, — предупредила я. — Ты можешь легко себя выдать.

— Вовсе нет, — возразила она. — Знаешь, иногда я просыпаюсь среди ночи и едва не плачу о бедном Пьере, настолько я вошла в роль. Мне и вправду кажется, что он был моим мужем.

— Очевидно, он походил на Джеймса Уэддера.

— В точности. По-моему, лучший способ убедительно сыграть роль — это держаться как можно ближе к правде. В конце концов, Джеймс — отец ребенка, и я его внезапно потеряла, только другим способом.

— Безусловно, другим, — сухо заметила я.

Но я с радостью видела, что Марго оправилась от шока, вызванного недавними событиями. Теперь она была веселой и явно наслаждалась ситуацией, что было нелегко понять, не зная ее характера.

Марго обладала одной очень полезной для нее чертой. Она всегда жила настоящим, не думая о том, чем ей может грозить будущее. Признаюсь, что я иногда попадала под ее влияние и считала все происходящее не серьезным делом, а просто веселым приключением.

Погода стояла прекрасная. Весь июнь мы наслаждались солнечным светом. Сидя под сикамором, мы шили и беседовали. Нам очень нравилось готовить одежду для ребенка, хотя должна признаться, что мы не имели большого опыта в обращении с иглой, а Марго часто уставала и бросала работу неоконченной. Однако Эмили оказалась хорошей портнихой и не раз приходила нам на помощь, ловко украшая распашонки швами в елочку. Она забирала недошитую одежду с собой, и мы вскоре находили ее законченной и аккуратно сложенной в одной из наших комнат. Когда мы ее благодарили, она очень смущалась. Общение с ней казалось мне весьма трудным занятием.

— Бедная Эмили — она такая дурнушка, — сказала мне Марго. — Жанна куда более хорошенькая.

— Зато Эмили хорошо работает, — ответила я.

— Может быть, но это вряд ли поможет ей найти мужа. Жанна хочет выйти замуж за садовника Гастона — она все рассказала мне об этом. Мадам Гремон обещала им один из домиков во дворе, который они превратят в коттедж. У Гастона золотые руки.

Я снова повторила свое предупреждение.

— Тебе не кажется, что ты слишком много сплетничаешь с Жанной?

— А почему я не могу болтать с ней? Так быстрее идет время.

— Мадам Гремон будет жаловаться, что Жанна разговаривает с тобой вместо того, чтобы работать.

— По-моему, единственное желание мадам Гремон — сделать так, чтобы нам было как можно удобнее.

— Интересно, почему нас послали к ней?

— Так устроил мой отец.

— Ты думаешь, она была его… другом?

Марго пожала плечами.

— Возможно. У него много друзей.

Я обычно просыпалась по утрам от солнечного света и опускала шторы на окнах, с удовольствием глядя в сад, на зеленые лужайки, плетеные стулья под сикамором, пруд, в котором плавали птицы. Все дышало миром и покоем.

Первые недели мы часто бродили по городу, делая покупки. Нас знали, как мадам ле Брен, молодую вдову, потерявшую мужа, который никогда не увидит будущего ребенка, и ее английскую кузину. Я знала, что жители городка сплетничают о нас; иногда они с трудом дожидались, пока мы выйдем из лавки. Конечно, наш приезд был событием для такого местечка, как Пти-Монли, и я временами сомневалась, что граф поступил разумно, прислав нас сюда. В большом городе мы могли бы затеряться, а здесь находились в центре внимания.

Иногда мы делали покупки и для мадам Гремон. Я наслаждалась, приобретая горячие булки прямо из печи в стене, и булочник, доставая их длинными щипцами, клал перед нами, чтобы мы выбрали слабо или сильно пропеченные. Хлеб у него был просто великолепный!

После этого мы ходили по рынку, который работал каждую среду. В эти дни из окрестных деревень съезжались крестьяне, везя продукты на ослах и раскладывая их на рыночной площади. Нам настолько там нравилось, что мы специально предлагали мадам Гремон купить для нее что-нибудь и на рынке. Иногда с нами ходила Жанна или Эмили, потому что мадам Гремон говорила, что крестьяне будут взвинчивать цены, увидев печальную вдову и ее английскую кузину.

К концу июля нам стало казаться, что мы находимся в Пти-Монли уже несколько месяцев. Иногда меня пугало то, что моя жизнь так резко изменилась. Еще год назад мама была жива, а я и помыслить не могла о чем-нибудь, кроме карьеры школьной учительницы, которую она наметила для меня.

Дни были похожи друг на друга, и благодаря этой приятной, хотя и монотонной жизни, время текло незаметно.

Беременность Марго стала очевидной для посторонних глаз. Мы делали для нее свободные платья, и она смеялась, глядя в зеркало.

— Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь буду так выглядеть!

— Кто бы мог подумать, что ты это себе позволишь, — не удержалась я.

— Конечно, моя строгая и благонравная английская кузина не преминула это отметить! О, Минель, как я тебя люблю! Мне даже нравится, когда ты пытаешься поставить меня на место, хотя это не оказывает на меня никакого воздействия.

— Марго, — промолвила я, — иногда мне кажется, что тебе следует быть более серьезной.

Ее лицо внезапно омрачилось.

— Знаешь, Минель, теперь, когда ребенок стал шевелиться, я понимаю, что он существует на самом деле. Теперь это уже личность. Что же будет, когда он родится?

— Твой отец ведь сказал, что его отдадут приемным родителям.

— И я никогда не увижу его снова?

— Ты знаешь, что все задумано именно так.

— Раньше это казалось легким решением, но теперь… Минель, я начинаю хотеть этого ребенка, любить ею…

— Ты должна быть мужественной, Марго.

— Знаю.

Больше она ничего не сказала, но я понимала, что се мучает. Моя легкомысленная малышка Марго осознала, что собирается стать матерью. Меня это беспокоило, и я иногда предпочитала, чтобы она оставалась такой же легкомысленной и непоследовательной, чем сделалась несчастной, горюя о ребенке.

Однажды в городке произошел довольно неприятный инцидент, нарушивший безмятежное течение дней. Марго редко сопровождала меня теперь, так как она стала слишком неповоротливой и предпочитала бродить по саду. Купив ленты для украшения одежды ребенка, я вышла из лавки, и в это время мимо проехала элегантная карета, запряженная двумя великолепными лошадьми. На запятках стоял молодой человек в ливрее цвета павлиньих перьев и с золотыми галунами.

Группа мальчишек на углу улицы усмехалась, глядя на лакея, а один из них швырнул в него камнем. Он не обратил на это внимания, и карета покатилась дальше.

Мальчишки продолжали возбужденно говорить. Несколько раз я услышала презрительно произнесенное слово «аристократы» и вспомнила, что мне сказал Джоэл Деррингем.

Вышедшие из лавок люди кричали друг другу:

— Видел карету?

— Ага! И аристократишек внутри тоже видел. Ну и задирают же они носы!

— Так будет не всегда.

— Черт бы их побрал! Почему они должны жить в роскоши, когда мы голодаем?

Я не видела никаких признаков голода в Пти-Монли, но знала, что крестьяне, обрабатывающие небольшой клочок земли, и впрямь живут трудно.

Инцидент на этом не кончился. К несчастью, пассажиры кареты пожелали купить сыр, который они заметили в одной из лавок, и послали за ним лакея. Вид его блестящей ливреи окончательно вывел из себя мальчишек. Они с гиканьем помчались за ним, пытаясь оторвать галуны.

Лакей поспешил в сырную лавку, а ребятишки остались снаружи. Мсье Журден, бакалейщик, очень рассердился бы, если бы они отпугнули покупателей, от которых можно было ожидать солидной платы. Я находилась близко и видела все происходящее.

Как только лакей вышел из лавки, шестеро мальчишек бросились к нему, цепляясь за ливрею и вырывая сыр у него из рук. В отчаянии он расшвырял их, и один мальчик свалился на каменную мостовую. На его щеке показалась кровь.

Послышались бешеные вопли, и лакей, видя численное превосходство противников, вырвался из melee[130] с орущими детьми и побежал.

Пройдя вперед по улице, я увидела, что карета стоит на площади. Лакей крикнул что-то кучеру и вскочил на запятки. Карета тронулась, однако из домов выбежали люди, выкрикивая проклятия в адрес аристократов. Вслед экипажу полетели камни, и я была рада, когда он скрылся из виду.

Бакалейщик, оставивший лавку, чтобы взглянуть на происходящее, заметил меня.

— С вами все в порядке, мадемуазель? — спросил он.

— Да, благодарю вас.

— Вы выглядите расстроенной.

— Все это было довольно мерзко.

— Да, но такое случается часто. Разумные люди не ездят в своих карстах по сельской местности.

— Как же они тогда передвигаются?

— Бедняки ходят пешком, мадемуазель.

— Но если у кого-нибудь есть карета…

— Печально, что у одних имеются карсты, а другим приходится передвигаться пешком.

— Но так было всегда.

— Да, но не всегда будет. Народ устал от неравенства. Богатые слишком богаты, а бедные слишком бедны. Богачи не обращают внимания на бедняков, мадемуазель, но скоро им придется это сделать.

— А карста — кому она принадлежала?

— Наверное, какому-нибудь знатному господину. Пускай пользуется ею… покуда может.

Я задумчиво побрела к дому. Войдя в прохладный холл, я встретила мадам Гремон.

— Мадам ле Брен отдыхает? — спросила она.

— Да. Она начала испытывать нужду в отдыхе. Я была рада, что сегодня она не пошла со мной. Случилось кое-что весьма неприятное.

— Пойдемте ко мне в salon[131] и расскажете обо всем, — предложила мадам.

В комнате царил полумрак — опущенные шторы не пропускали солнечный свет. Темные плотные занавесы, красивый севрский фарфор[132] в застекленном шкафчике придавали помещению несколько старомодный облик. На стене висели позолоченные часы причудливой формы. У мадам Гремон явно имелось несколько прекрасных вещей. Очевидно, подарки от возлюбленного, подумала я, быть может, от самого графа.

Я описала ей происшедший инцидент.

— Теперь такое случается часто, — сказала она. — Карста действует на людей, как красная тряпка на быка. Хорошая карета символизирует богатство. Своей я не пользуюсь уже шесть месяцев. Глупо, но я боюсь, что людям это не понравится. — Мадам Гремон поежилась. — Раньше я и не подумала бы, что такое возможно. Времена меняются и притом быстро.

— А для нас безопасно ходить в город?

— Вам они не причинят вреда. Народ настроен против аристократов. Франция теперь неспокойная страна.

— В Англии тоже бывают волнения.

— Да, весь мир меняется. Те, кто теперь богаты, могут в будущем стать нищими. Во Франции слишком много бедности. Она порождает зависть. Многие богатые люди делают немало добра, но значительная их часть абсолютно праздны и приносят тем самым вред. По всей стране растут зависть и гнев. Думаю, что в Париже это еще более очевидно. То, что вы видели сегодня, стало обычным явлением.

— Надеюсь, больше я этого не увижу. В воздухе пахло кровью. По-моему, они были готовы растерзать ни в чем не повинного лакея.

— Они бы сказали, что напали на него, потому что он служит богачам и является врагом народа.

— Это опасные разговоры.

— Опасность витает в воздухе, мадемуазель. Вы недавно из Англии, и потому многого не понимаете. Там, должно быть, совсем не так, как здесь. Вы жили в деревне?

— Да.

— И вы оставили семью и друзей, чтобы уехать к кузине?

— Разумеется. Она нуждается в чьем-нибудь присутствии.

Мадам Гремон сочувственно кивнула. Я ощутила, что ее одолевает любопытство, и быстро поднялась.

— Мне нужно идти к мадам ле Брен. Она будет волноваться, где я.

Марго лежала на кровати у себя в комнате, а Жанна складывала детские распашонки, которые Марго явно ей демонстрировала.

— Куда бы Пьер ни пошел, Шон-Шон бежал за ним, — говорила она. — Пьер так и ходил по поместью с ружьем и собакой. Поместье было очень большое — одно из самых больших в стране.

— Оно, наверное, принадлежало богатому господину?

— Необычайно богатому. И Пьер был его правой рукой.

— А его господин был герцогом, мадам? Или графом?

— Как дела? — вмешалась я.

— А, дорогая кузина, как же мне тебя не доставало!

Взяв у Жанны распашонки, я сунула их в ящик.

— Благодарю вас, Жанна, — промолвила я и кивнула, давая понять, чтобы горничная оставила нас. Она присела в реверансе и вышла.

— Ты слишком много болтаешь, Марго, — упрекнула ее я.

— А что еще мне делать? Сидеть и хандрить?

— Ты наверняка скажешь что-нибудь лишнее.

У меня появилось чувство, что кто-то подслушивает за дверью. Я быстро подошла к ней и открыла се. Там никого не было, но мне показалось, что я слышу звук быстро удаляющихся шагов. Я не сомневалась, что Жанна пыталась нас подслушать, и мне стало не по себе.

Виденное мною сегодня в городе посеяло тревогу в моей душе. Волнения в стране не касались нас лично. И все же меня одолевали дурные предчувствия.

* * *

Срок Марго приближался. Ребенок должен был родиться в конце августа, а сейчас был июль. Пригласили акушерку, мадам Лежер. Она оказалась добродушной особой, походившей фигурой на кочан капусты, одетой во все черное (почему-то этот цвет предпочитало в те дни большинство женщин), с явно искусственным румянцем на щеках, проницательными темными глазками и едва заметными усиками над верхней губой.

Мадам Лежер заявила, что Марго в отличном состоянии и носит ребенка как следует. «Будет мальчик, — сказала она и тут же добавила: — А может, девочка. Обещать ничего не могу».

Акушерка стала приходить раз в неделю и как-то заметила, что моя кузина — весьма необычная дама, из чего я поняла, что ей платят значительно больше, чем всегда.

Я чувствовала, что вокруг нас создается атмосфера тайны, и полагала, что это неизбежно, но все же мне было не по себе из-за того, что я все чаще замечала любопытные взгляды окружающих.

О происшедшем в тот день неприятном инциденте я не упоминала Марго. Мне казалось, что ей лучше не знать об этом. Я помнила, как спешно ее отец покинул Англию после soiree. С тех пор мне удалось узнать кое-что об истории с ожерельем королевы Марии-Антуанетты, знаменитым украшением, изготовленным из прекраснейших бриллиантов мира. Я знала, что кардинал де Роан, которому обманом внушили, что если он поможет Марии-Антуанетте приобрести ожерелье, то она станет его любовницей, был арестован, а затем оправдан, и что его оправдание считали доказательством виновности королевы.

Как я поняла, королеву осуждали по всей Франции. Ее презрительно именовали Австриячкой и винили во всех бедах, постигших страну. Нет нужды говорить, что история с ожерельем никак не послужила всеобщему успокоению. Фактически она явилась спичкой, поднесенной к хворосту.

В окружении этой напряженной атмосферы, злобных выкриков на улицах вслед проезжавшим каретам, мы с Марго вели странную полузатворническую жизнь в ожидании рождения ее ребенка.

— Иногда, Минель, я задумываюсь над тем, что будет дальше, — сказала мне как-то Марго, когда мы с ней сидели в саду. — Мы поедем домой — в Шато-Сильвсн в деревне или Отель-Делиб в Париже. Я снова стану бойкой и веселой, а малыша заберут, как будто ничего этого никогда и не было.

— Так не бывает, — сказала я. — Мы будем помнить обо всем — особенно ты.

— Я иногда буду навещать ребенка — мы станем ездить к нему вдвоем.

— Уверена, что нам это запретят.

— Конечно, запретят. Отец сказал мне: «Когда ребенок родится, его отдадут на попечение каких-нибудь хороших людей. Я все устрою, и ты никогда его больше не увидишь. Тебе придется начисто забыть о происшедшем. Никогда о нем не говори, но в то же время считай его уроком и следи, чтобы это больше не повторилось».

— Ему пришлось немало потрудиться, чтобы помочь тебе.

— Не помочь мне, а спасти мое имя от бесчестья. Иногда мысль об этом вызывает у меня смех. Я ведь не единственная в семье, заимевшая незаконного ребенка. Почему же я должна отличаться от других?

— Тебе следует быть разумной, Марго. Твой отец планирует все так, чтобы было лучше для тебя.

— Да, а при этом я должна никогда больше не видеть своего малыша!

— Нужно было думать об этом раньше.

— Что ты понимаешь в таких делах! Неужели, по-твоему, когда твой возлюбленный обнимает тебя, надо думать о несуществующем ребенке?

— Однако тебе все же должна была прийти в голову мысль о его возможном появлении.

— Подожди, Минель, пока ты влюбишься сама!

Заметив мою раздраженную гримасу, Марго засмеялась.

— Здесь так спокойно и мирно, — продолжала она, пошевелившись в кресле. — В замке и в Париже будет по-другому. У отца роскошные дома, в них множество красивых и ценных вещей, но мне куда приятнее жить здесь с тобой.

— Разумные люди всегда ценят мир и покой, — согласилась я. — Расскажи мне о жизни в домах твоего отца.

— Я редко бывала в Париже. Когда родители ездили туда, то меня обычно оставляли в деревне, так что я провела там почти всю жизнь. Замок построен в тринадцатом столетии. Сначала видишь главную башню. В старину там всегда дежурил кто-нибудь, предупреждавший о приближении врага. Даже теперь там сидит человек и звонит в колокол, когда появляются гости. Это один из музыкантов, который коротает там время, сочиняя и распевая песни. Вечером он спускается и поет для нас эти chansons de guette — песни сторожа. Это один из старых обычаев, а мой отец всегда старается по возможности их придерживаться. Иногда мне кажется, что он родился слишком поздно. Отец приходит в бешенство из-за новых веяний, которые теперь появляются повсюду, и заявляет, что рабы стали вести себя дерзко со своими господами.

Я молчала, вспоминая о недавнем инциденте в городе.

— Большинство замков относится к более позднему времени, чем наши, — продолжала Марго. — Франциск I[133] построил замки на Луаре[134] лет на двести позже. Конечно, наш замок неоднократно перестраивался. Большая старая лестница ведет в наши апартаменты. Справа наверху находится площадка, на которой много лет назад владельцы замка вершили правосудие. Отец до сих пор использует ее, и если между крестьянами возникает спор, он вызывает их туда и разбирает дело. У подножья лестницы расположен внутренний двор, где происходили рыцарские турниры. Теперь мы летом играем там и устраиваем праздники. О, Минель, я вспоминаю все это и опять начинаю бояться того, что произойдет, когда мы уедем отсюда!

— Подумаем об этом, когда это случится, — ответила я. — Расскажи мне о людях, живущих в замке.

— Моих родителей ты знаешь. Бедная мама очень часто болеет или притворяется больной. Отец ненавидит болезни. Он не верит в них и считает их выдумками. Мама очень несчастна. Все это из-за того, что она родила меня, а не сына, и больше не может иметь детей.

— Для такого человека, как граф, должно быть тяжелым разочарованием не иметь сына.

— Разве не ужасно, Минель, что все хотят только мальчиков? В нашей стране женщина не может занимать трон. У вас в Англии все по-другому…

— Да, ты помнишь из моих уроков, что в два важнейших периода английской истории трон занимали женщины — Елизавета[135] и Анна[136].

— Это принадлежит к тому немногому, что я запомнила из твоих уроков истории. Ты всегда с таким энтузиазмом говорила об этом, словно размахивала знаменем нашего пола.

— Правда, им обеим повезло с умными министрами.

— Ты хочешь продолжать давать мне уроки или слушать о моей семье?

— Конечно, слушать.

— Ну, ты знаешь, что отец и мать совсем не подходят друг другу. Их брак устроили, когда матери было шестнадцать лет, а отцу — семнадцать. До свадьбы они редко виделись. В таких семьях, как наша, это обычная вещь, а они казались прекрасной парой. Бедная мама! Мне жаль только ее. Отец, естественно, мог найти утешение, где угодно.

— Этим он и занимался?

— Разумеется У него и до брака были любовные приключения. Интересно, почему его так шокировала моя история? Хотя, как я говорила, его возмутило не столько само происшествие, сколько то, что о нем узнали. Служанки часто имеют одного-двух незаконных детей (это даже их долг, если хозяин замка оказывает им внимание), но дочери знатного семейства такое, конечно, не подобает. Так что, как видишь, для богатых существуют одни законы, а для бедных — другие, и на сей раз это правило сработало против нас.

— Марго, будь наконец серьезной! Я хочу узнать что-нибудь об обитателях замка, прежде чем поеду туда.

— Отлично — я как раз к этому перехожу. Я собиралась рассказать тебе об Этьене — одном из последствий папиной бурной молодости. Этьен живет в замке — он сын моего отца.

— Я поняла из твоих слов, что у него нет сына.

— Минель, какая ты бестолковая! Он незаконный сын моего отца. Папе было только шестнадцать, когда Этьен появился на свет. Не знаю, какое он имеет право осуждать меня. Разные законы существуют не только для богатых и бедных, но и для мужчин и женщин. Я родилась спустя год после того, как мои родители поженились. Мать при родах ужасно страдала и чуть не умерла. Как бы то ни было, и она, и я пережили это испытание, но результатом явилось то, что ей больше никогда не удастся иметь детей. Таким образом, мой отец, бывший в свои восемнадцать лет главой знатного семейства и имевший все, что можно пожелать, столкнулся с фактом, что у него никогда не будет сына. А каждый мужчина, особенно обладающий благородным именем и желающий его сохранить, хочет иметь сына и даже не одного, дабы быть вдвойне уверенным, что его род не угаснет.

— Должно быть, это явилось для него страшным ударом.

— Не то, чтобы он любил мою мать. Мне всегда казалось, что если бы она умела хоть немного настаивать на своем, то отец больше бы о ней думал. Но мама никогда этого не делала. Она всегда его избегала, так что они редко видели друг друга. Большую часть времени мама проводит в своих комнатах с Ну-Ну — ее старой няней, которая охраняет се, словно огнедышащий дракон, и даже осмеливается возражать папе. Но я должна рассказать тебе об Этьене.

— Да, расскажи о нем.

— Естественно, в то время меня еще не было, но я слышала разговоры слуг. Их забавляло, что отец стал мужчиной в столь юном возрасте. У Этьена с детства весьма высокое мнение о собственной персоне. Характером он очень похож на отца. Ну, когда стало ясно, что мать не сможет больше иметь детей и надежд на законного сына больше нет, отец привел Этьена в замок и начал обходиться с ним, как с законным сыном. Он получил образование и часто проводит время с отцом. Все знают, что Этьен незаконнорожденный, и это приводит его в бешенство, но он надеется унаследовать если не титул, то хотя бы поместья. Этьен часто пребывает в дурном настроении, а его вспышки гнева могут напугать кого угодно. Если бы мама умерла, а отец женился снова, не знаю, что бы он устроил.

— Разумеется, он считает все это несправедливым.

— Бедняга Этьен! Он копия моего отца… но не во всем. Ты знаешь, как ведут себя люди, занимающие не совсем то положение, которое хотят занимать. Я видела, как Этьен избил хлыстом мальчишку, назвавшего его ублюдком. И все-таки он очень привлекательный. Служанки могут это подтвердить. Этьен — граф во всем, кроме того, что его мать не вышла замуж за моего отца, и он так стремится, чтобы никто не помнил об этом факте, что сам никак не может о нем забыть. А потом есть еще Леон…

— Как, еще один сын?

— Леон — совсем другое дело. Ему нет нужды хлестать мальчишек, так как он не ублюдок, а родился в законном браке. Его родители — крестьяне, и ему было бы бесполезно пытаться скрыть свое происхождение, даже если бы он этого хотел, так как все о нем знают. Правда, Леон получил такое же образование, как Этьен, и по нему никогда не догадаешься, что он крестьянский сын. Ему присущи благородные манеры, и он бы только засмеялся, если бы кто-нибудь назвал его мужиком. Когда смотришь на Леона в его прекрасном бархатном камзоле и штанах из оленьей кожи, то не сомневаешься, что он аристократ. Это доказывает, что на человеке больше сказывается воспитание, чем происхождение.

— Я никогда в этом не сомневалась. Но расскажи мне о Леоне. Почему он живет в замке?

— Это довольно романтическая история. Леон поселился в замке, когда ему было шесть лет. Я была слишком мала, чтобы это помнить. Фактически это произошло после моего рождения, когда отец понял, что мама больше не сможет иметь детей. Он был очень разгневан на судьбу, которая женила его на женщине, ставшей бесплодной после рождения первого ребенка, да еще девочки, и осмелившейся после этого продолжать жить.

— Марго!

— Дорогая Минель, ты хочешь, чтобы я говорила правду, или нет? Если бы моя мать умерла при родах, отец через некоторое время мог бы жениться снова, а я могла бы иметь несколько сестер и, что еще важнее, братьев. Тогда мой маленький грешок был бы не так уж важен. Но мама осталась жить, что было весьма неосмотрительно с се стороны, и папа стал пленником семьи, женатым на женщине, от которой он не имеет никакой пользы.

— Марго, как ты можешь так говорить о своих родителях!

— Отлично, я скажу тебе, что они без ума друг от друга, что папа не отходит от мамы и думает только о ней. Ты этого хочешь?

— Не валяй дурака, Марго. Естественно, я хочу услышать правду, но высказанную с уважением.

— Какая ты забавная! Ты хочешь знать, как обстоят дела, или убедиться в моем уважении к родителям?

— Я хочу узнать как можно больше о замке, прежде чем попаду туда.

— Тогда не рассчитывай на волшебные сказки. Мой отец далеко не прекрасный принц, уверяю тебя. Когда он узнал, что его жена стала бесплодной, то так рассвирепел, что вскочил на коня и скакал на нем, пока тот не свалился от изнеможения. Таким образом он давал выход своему бешенству. Слуги радовались, что графа нет дома, потому что если бы кто-нибудь из них рассердил бы его, ему бы не поздоровилось. Люди называли отца «Дьявол верхом», и когда видели его на коне, шарахались в сторону

Я вздрогнула, потому что дала графу именно такое прозвище, когда впервые увидела его. Оно отлично к нему подходило.

— Иногда, — продолжала Марго, — папа ездил в своем кабриолете, которым правил сам, используя самых быстрых лошадей в конюшнях. Это было еще опаснее, чем когда он просто скакал верхом. Однажды, когда отец таким образом мчался через деревушку Лапин в десяти километрах от замка, он наехал на ребенка и задавил его насмерть.

— Какой ужас!

— Думаю, что папа очень сожалел об этом.

— Надеюсь.

— Очевидно, это происшествие привело его в чувство. Так вот, Леон был братом-близнецом погибшего мальчика. Мать его едва не помешалась. Она настолько утратила рассудок, что явилась в замок и пыталась заколоть отца ножом. Конечно, он легко с ней справился. Папа мог бы добиться, чтобы ее казнили за покушение, но он не стал делать этого.

— Как великодушно с его стороны! — с сарказмом заметила я. — Полагаю, граф просто понял, что она пыталась сделать с ним только то, что он сделал с ее ребенком.

— Вот именно. Отец сказал ей, что глубоко сожалеет о случившемся и понимает ее желание отомстить. Он попытается хоть как-то загладить свою вину. У погибшего мальчика был брат-близнец. А всего у этой женщины было, кажется, десять душ детей. Отец дал ей столько денег, сколько мог бы заработать ее сын, проживи он шестьдесят лет. Но это не все. Он взял его брата-близнеца в замок и стал воспитывать как члена семьи. Таким образом, несчастье обернулось для родителей мальчика удачей.

— Не вижу, что может возместить потерю ребенка.

— Ты не знаешь крестьян. Каждый ребенок обходится им в кучу денег. А детей у них столько, что они могут лишиться одного без особого сожаления, тем более, если эта потеря хорошо вознаграждена.

— Меня это не убеждает.

— Ничего не поделаешь. В итоге, кроме Этьена-бастарда, в замке проживает и Леон-мужик, и должна тебе сказать, что если бы я не объяснила ситуацию, ты бы никогда не догадалась об их происхождении.

— Да, у тебя необычные домочадцы.

Мои слова рассмешили Марго.

— Пока я не приехала в Англию, не познакомилась с обычаями Деррингем-Холла, где неприятные вещи вообще не принято упоминать, словно они не существуют, не побывала в твоей школе, где все так просто и ясно, я не понимала, насколько у меня необычное семейство.

— Ты видишь только внешнюю сторону. У всех нас есть свои проблемы. В школе нам приходилось решать немало трудных вопросов, с которыми мне особенно часто приходилось сталкиваться в последние недели.

— Знаю, так как этим вопросам я и обязана твоему присутствию здесь. Поэтому все, что ни делается, к лучшему. Если бы школа процветала, ты бы ее не бросила, и мне пришлось бы оставаться одной. Если бы не юношеская нескромность отца, Этьен не жил бы в замке, а если бы не его бешеная скачка через Лапин, Леон всю жизнь рылся бы в земле и часто голодал. Разве думать об этом не утешение?

— Твоя философия — урок всем нам, Марго.

Я была рада видеть ее в таком приподнятом настроении, но разговор о замке утомил ее, и я настояла, чтобы она выпила стакан молока и легла.

Глава вторая

В начале августа мадам Лежер въехала к нам. Она заняла маленькую комнатку рядом с комнатой Марго, и ее приезд живо напомнил нам, что интерлюдия подходит к концу. Думаю, что никто из нас не хотел ее окончания. Наша дружба с Марго стала еще более тесной, и мы не собирались расставаться. Как будет реагировать Марго, когда у нее заберут ребенка, я не могла себе представить, ибо с приближением родов она начала испытывать к нему явный интерес и, боюсь, чувство материнской любви. Это было вполне естественно, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, довольно печально.

В течение этих месяцев я оглядывалась на прошлое и жалела, что не могу обсудить с мамой будущее. Задумываясь о том, какой бы стала моя жизнь, если бы я оставалась в школе, я не жалела о содеянном. Мне бы было все труднее и труднее, и в отчаянии я могла бы выйти замуж за Джима Мэнсера. В то же время я чувствовала, что устремилась в неизвестное, и что мое будущее покрыто мраком. Меня ожидали замок, граф и его странные домочадцы. Я смотрела вперед с нетерпеливым ожиданием, и это меня радовало.

Мадам Лежер полностью взяла на себя заботу о Марго. Она постоянно была при ней, а передышки, когда мы с Марго оставались вдвоем, были очень недолгими; пухлое маленькое создание вскоре появлялось, желая знать, что поделывает «Petite Maman»[137].

«Petite Maman» сначала забавляло это прозвище, но через несколько дней она заявила, что будет визжать, если мадам Лежер еще раз се так назовет. Но акушерка все делала по-своему, давая понять, что берет на себя полную ответственность, ибо в противном случае не сможет быть уверенной, что ребенок благополучно появится на свет, a «Petite Maman» обойдется без осложнений.

Было очевидно, что нам придется смириться с мадам Лежер.

Акушерка любила пропустить рюмочку коньяка и держала бутылку под рукой. Я подозревала, что она часто к ней прикладывалась, но так как на ней это никак не отражалось, то нам вроде не о чем было беспокоиться.

— Если бы я имела столько бутылок коньяка, сколько я приняла детей, — говорила она, — то я была бы богатой женщиной.

«Скорее виноторговкой или алкоголичкой», — не удержалась я от мысли.

Мадам Лежер не особенно мне доверяла, и я слышала, как она весьма неодобрительно отзывалась об «английской кузине».

Иногда, сидя у себя в комнате и пытаясь читать, я слышала пронзительный голос акушерки и благодаря тому, что привыкла к местному произношению, могла свободно следить за разговором.

Жанна постоянно вертелась под боком, и они с мадам Лежер состязались в болтовне, причем мадам, как правило, выигрывала. Я часто говорила Марго, чтобы она отослала их прочь, но она отвечала, что ее забавляют их разговоры.

День был жаркий. Август подходил к концу. Я пыталась вспомнить, что происходило в это время в прошлом году. Перед моими глазами мелькали туманные картины — большой замок, широкая каменная лестница, ведущая в семейные апартаменты, Марго, Этьен, Леон, граф…

Визгливый голос мадам Лежер пробудил меня от грез.

— У меня было много странных случаев. Но это секрет! Дамы и господа вовсе не всегда такие, какими стараются казаться. Они часто занимаются любовью, не освященной законами божескими и человеческими… Все хорошо, покуда нет последствий. Впрочем, не мне жаловаться на эти последствия, так как они дают мне средства к существованию. И чем сильнее скандал, тем лучше. За некоторые дела мне очень неплохо платят, уверяю вас! Одна очень знатная дама… о, но это секрет! Мне бы хотелось сказать вам, кто она была, но я не могу…

— О, пожалуйста, скажите, мадам Лежер, — заскулила Жанна.

— Если бы я сказала, то нарушила бы слово. А мне платят и за хранение тайны, а не только за то, что я помогаю малюткам появиться на свет. Эти роды были нелегкими. Но я была рядом и говорила: «Раз с вами старая Лежер, Petite Maman, значит, все будет в порядке». Это ее успокаивало. Ну, а когда ребенок родился, в карете приехала женщина и забрала его. Бедная Petite Maman, она чуть не умерла. А мне велели сказать ей, что ребенок умер. Ее сердце разбито, но думаю, что так было лучше.

— А что случилось с младенцем? — спросила Марго.

— Можете не беспокоиться — о нем хорошо позаботились. На это ушло немало денег. Все, что они хотели, это чтобы Petite Maman вернулась к ним стройная, как девушка, за которую ей предстояло себя выдавать.

— А она поверила, что ребенок умер? — спросила Жанна.

— Еще как поверила! Думаю, что она теперь важная дама, замужем за богатым господином, с множеством детей, бегающих по огромному дому. Только она их не так уж часто видит — детьми занимаются няни.

— По-моему, это неправильно, — заявила Жанна.

— Конечно, неправильно, но так уж у них принято.

— Но я хотела бы знать, что случилось с ребенком, — вмешалась Марго.

— О нем можете не волноваться, — успокоила се мадам Лежер. — Дети, рожденные при подобных обстоятельствах, всегда попадают в хорошие семьи. В конце концов, в их жилах течет голубая кровь, а аристократы очень заботятся о таких вещах.

— У них кровь такая же, как у нас, — возразила Жанна.

— Мой Гастон говорит, что народ когда-нибудь это покажет.

— Ты лучше следи, чтобы мадам Гремон не слышала подобных разговоров, — предупредила мадам Лежер.

— Конечно — она ведь считает себя одной из них. Но придет время, и ей нужно будет решить, на чьей она стороне.

— Что с тобой происходит, Жанна? — спросила Марго.

— Ты стала злой.

— Она просто наслушалась этого Гастона. Ты лучше скажи ему, чтобы он был поосторожнее. Люди, которые слишком много болтают, часто попадают в неприятности. Чем плохи аристократы? У них такие милые детки! Некоторые из моих лучших младенцев были аристократами. Помню, однажды…

Я потеряла интерес к их болтовне, будучи не в силах забыть рассказ о даме, у которой после родов забрали ребенка. Меня интересовало, много ли акушерка знает о Марго. Она явно пытается вынюхивать. О чем же ей удалось догадаться? Замечания Жанны также наводили на размышления. Казалось, растущее недовольство становилось постоянной темой разговоров.

Глава третья

Примерно неделю спустя я проснулась от шума в соседней комнате. Мадам Лежер давала распоряжения Жанне.

У Марго начинались роды. Они не были ни долгими, ни мучительными. К утру у нее родился сын.

Вскоре я пошла к ней. Марго лежала на кровати, сонная и усталая, но с торжествующим видом.

Младенец лежал в кроватке, завернутый в красную фланель.

— Вот и все, Минель, — вздохнула Марго. — Это мальчик — чудесный малыш.

Я кивнула, слишком растроганная, чтобы говорить.

— Petite Maman должна теперь отдохнуть, — заявила мадам Лежер. — Когда она проснется, я приготовлю ей прекрасный бульон, но сначала надо поспать.

Марго закрыла глаза. Мне было не по себе при мысли о том, что она будет испытывать, расставаясь с младенцем. Жанна последовала за мной в мою комнату.

— Вы скоро уедете, мадемуазель? — спросила она.

Я кивнула, опасаясь ее пытливого взгляда.

— Вы останетесь с мадам и малышом?

— На некоторое время, — кратко ответила я.

— После всех несчастий малыш послужит ей утешением. У нее есть отец и мать?

Я хотела сказать, что мне некогда разговаривать, но боялась возбудить подозрения.

— Да, есть.

— Они, наверное, хотят, чтобы она к ним вернулась?

— Конечно. А теперь, Жанна, мне надо заняться делами.

— Мадам как-то упомянула своих родителей. Мне показалось, что она боится отца, и что он вроде бы знатный господин.

— Уверена, что у тебя создалось неверное впечатление.

Закрывая за Жанной дверь комнаты, я заметила насмешливое выражение ее лица. Она что-то подозревала и, как мадам Лежер, пыталась вынюхивать.

Марго слишком много болтала. Конечно, наш приезд сюда выглядел несколько странно. Для молодой вдовы казалось более естественным поехать рожать к отцу и матери, а не в захолустье с кузиной-иностранкой.

Так или иначе, скоро нам предстояло отсюда уехать. Но меня интересовало, что будет делать Марго, когда придет время расстаться с ребенком.

* * *

Прошло две недели. Мадам Лежер оставалась с нами. Но Марго не давала ей пеленать ребенка — она купала его и заботилась о нем сама. Марго сказала, что назовет сына Шарлем, и малыш стал Шарло.

— Я назвала его в честь моего отца — Шарля-Огюста де Фонтен-Делиба, — объяснила она. — Маленький Шарло похож на своего деда.

— Я этого не замечаю, — возразила я.

— О, но ты ведь едва знаешь моего отца. Его нелегко понять. Интересно, вырастет ли маленький Шарло похожим на него? Будет забавно посмотреть…

Марго прервалась, и се лицо сморщилось. Я понимала, что она не в состоянии поверить, будто ребенка могут забрать у нее.

Я была молода, неопытна и не знала, как с ней обращаться. Иногда я позволяла ей мечтать, что ребенок будет с ней, и мы останемся здесь навсегда.

Но я знала, что должно произойти. Вскоре мужчина и женщина, которые привезли нас сюда, приедут за нами. После путешествия ребенка передадут приемным родителям, а Марго и я отправимся в замок.

Иногда мне приходилось напоминать ей об этом.

— Я не расстанусь с ним навсегда, — плакала Марго. — Не могу же я бросить своего маленького Шарло! Я буду к нему приезжать. Должна же я быть уверенной, что приемные родители любят его!

Я пыталась ее успокоить, но все больше страшилась дня разлуки.

Когда я ходила в город, лавочники спрашивал» о мадам — бедняжке, так трагически потерявшей мужа. Но теперь у нее есть утешение — ребенок! Они ведь знают, что она хотела мальчика.

Меня интересовало, как много они о нас знали. Я видела, как Жанна сплетничает в лавках. Мы служили темой для разговоров, и мне снова пришло в голову, что граф совершил ошибку, послав нас в маленький городишко, где приезд двух женщин был целым событием.

В первую неделю сентября прибыли наши провожатые. На следующий день нам предстояло уехать.

Все было кончено. Карета стояла у наших дверей. Мы сообщили, что мсье и мадам Бельгард — еще один кузен и его жена — приехали, чтобы отвезти нас домой.

— Какие у вас добрые кузены, мадам, — заметила мадам Лежер. — Они отвезут вас к родителям, и дедушка и бабушка, несомненно, будут без ума от маленького Шарло!

Они столпились у дверей — мадам Гремон, мадам Лежер, а позади Жанна и Эмили.

Группа ясно запечатлелась в моей памяти, и в течение ближайших месяцев я часто видела се перед своим мысленным взором.

* * *

Марго держала ребенка, и я заметила, что слезы катятся по ее щекам.

— Я не могу расстаться с ним, Минель, — прошептала она.

Но в глубине души она понимала, что это неизбежно.

Первую ночь мы провели в гостинице. Марго и я занимали одну комнату, и ребенок был с нами. Мы проговорили почти целую ночь.

У Марго были самые дикие идеи. Она хотела бежать и забрать с собой ребенка. Я соглашалась с ней, чтобы ее успокоить, но утром заговорила серьезно и посоветовала отбросить безумные мечты.

— Если ты не хочешь расставаться с малышом, то тебе следовало бы сначала выйти замуж, а потом заводить ребенка.

— Такого малыша, как Шарло, у меня никогда не будет! — плакала Марго.

Она и в самом деле любила ребенка. Интересно, насколько сильно? Ее чувства были мимолетными, но в тот момент, несомненно, искренними, и, по-видимому, она еще не испытывала такой нежности ни к кому.

Меня радовало холодное и сдержанное поведение Бельгардов — слуг графа. Им было поручено дело, и они намеревались в точности его исполнить.

— Я познакомлюсь с приемными родителями Шарло, — сказала мне Марго, — и приеду повидать его. Не могут же они думать, что заберут у меня сына навсегда.

Но расставание было устроено весьма хитро.

После целого дня утомительного путешествия мы приехали в очередную гостиницу, рано легли в постель и сразу же заснули, а пробудившись наутро, увидели, что Шарло исчез.

Марго выглядела беспомощной. Она не представляла, что разлука произойдет так.

Бельгарды вежливо объяснили ей, что ночью в гостиницу приехали приемные родители и забрали малыша. Ей незачем волноваться за него. Он отдан в очень хороший дом, где о нем будут заботиться всю жизнь. Нам нужно было ехать. Граф ожидал нашего прибытия в замок в течение ближайших нескольких дней.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В Шато-Сильвен

Глава первая

Марго словно окаменела. Когда я заговаривала с ней, она не отвечала. Я знала, что мои слова не могут ее утешить, и поэтому умолкла также.

Когда мы проезжали через деревню, я понимала, что Марго старается запомнить приметы местности, обещая себе вернуться и найти Шарло.

Бедная Марго! Она впервые поняла, что случившееся не было увлекательным приключением. Конечно, и прежде ей довелось испытать тяжкие минуты — например, когда она узнала о своей беременности, — но возбуждение помогало ей переносить их. Теперь же, потеряв ребенка, она осознала, что пришли подлинные горести.

Я никогда не забуду момент, когда впервые увидела Шато-Сильвен. Он был построен на возвышенности, и его величавая башня виднелась на расстоянии нескольких миль. Замок, представлявший собой огромную крепость с четырьмя башенками по углам и большой сторожевой башней в центре, выглядел весьма внушительно и даже грозно, как, насколько я поняла, и предполагалось, ибо в тринадцатом столетии он и впрямь служил больше крепостью, нежели домом.

С нашим приближением великолепие здания все увеличивалось.

Должно быть, менестрель в сторожевой башне заметил нас, так как грумы уже были наготове.

Мы очутились в большом, вымощенном камнем внутреннем дворе. Впереди виднелась серая мраморная лестница, о которой говорила Марго.

— Добрый день, — обратилась к грумам Марго, и один из них ответил:

— Добро пожаловать в замок, мадемуазель. Счастлив видеть вас.

— Спасибо, Жак, — ответила она. — Мой отец ожидает нас?

— О, да, мадемуазель, он сказал, чтобы вы и английская мадемуазель, как только прибудете, сразу же шли в красную гостиную, и чтобы ему тут же доложили о вашем приезде.

Марго кивнула.

— Это моя английская кузина, мадемуазель Мэддокс.

— Мадемуазель, — поклонился Жак.

Я кивнула в ответ.

— Мы должны сразу же идти в красную гостиную, — сказала Марго. — А потом пойдем в наши комнаты.

— А не лучше сперва умыться и переодеться? — предложила я. — Мы ведь все в пыли после путешествия.

— Отец сказал, чтобы мы шли в красную гостиную, — ответила Марго, и я поняла, что слово графа здесь закон.

— Нам незачем подниматься по большой лестнице, — продолжала Марго. — Есть и другой путь в жилые апартаменты замка. По лестнице ходили в Средние века, но с тех пор многое здесь перестроили для удобства передвижения.

— Мсье, мадам, прошу вас сюда, — указал Жак путь Бельгардам.

Марго повела меня через двор к двери. Пройдя сквозь нее, мы очутились в холле, похожем на холл Деррингем-Мэнора, но мебель здесь была более роскошная, а позолота и резьба придавали ей особую утонченность.

Мы поднялись по изящной винтовой лестнице, прошли по коридору, и Марго открыла дверь в красный салон. Никогда я еще не видела такой красивой и элегантно меблированной комнаты. Занавесы были изготовлены из алого шелка с золотой каймой. В гостиной находились три дивана и несколько позолоченных стульев. За стеклом шкафа поблескивали бокалы и графины. Единственное, чего здесь не хватало, это комфорта. Все казалось слишком хрупким и изысканным, чтобы быть пригодным для пользования.

Я ощущала свой не слишком опрятный после путешествия облик и подумала, что для графа было весьма типичным не дать нам привести себя в порядок перед встречей с ним. Я уже начинала испытывать к нему неприязнь и не сомневалась, что он поступил так, дабы заставить нас почувствовать себя неудобно.

Когда граф вошел, мое сердце забилось сильнее, несмотря на твердую решимость не дать застать себя врасплох. Одежда его была простой и в то же время явно высшего качества. Пуговицы на отлично скроенном шерстяном камзоле, безусловно, были из чистого золота; кружева на шее и запястьях сверкали белизной.

Граф стоял, слегка расставив нога, заложив руки за спину и переводя взгляд с Марго на меня; на его губах мелькала удовлетворенная усмешка.

— Итак, наше маленькое приключение кончено, — заметил он.

Марго присела в реверансе, в то время как граф смотрел на нее не то весело, не то с раздражением.

Затем его взгляд переместился на меня.

— Счастлив видеть вас, мадемуазель Мэддокс.

Я поклонилась.

— Должен поблагодарить вас, — продолжал граф, — за то, что вы помогли нам выпутаться из этой неприятной истории. Насколько я понял, все прошло так, как мы надеялись.

— Полагаю, что да, — ответила я.

— Пожалуйста, садитесь. И ты тоже, Маргерит.

Граф указал нам на два стула и сам занял место спиной к окну, так чтобы его лицо находилось в тени, а свет полностью падал на нас. Я тут же вспомнила о своем неряшливом внешнем виде.

— Давайте подумаем о том, что у нас впереди. Это маленькое происшествие окончено, и мы никогда больше не станем говорить о нем. Будем считать, что ничего не случилось. Мадемуазель Мэддокс просто приехала к нам погостить — думаю, она сможет продолжать фигурировать в качестве кузины. Мы обнаружили наши родственные связи во время моего пребывания в Англии. Маргерит неважно себя чувствовала, а ее английская кузина только что потеряла мать. Они утешали друг друга, и мадемуазель Мэддокс по доброте сердечной согласилась сопровождать Маргерит на маленький отдых. Месяц или два они провели в деревушке на юге, попутно изучая язык друг друга, причем с явным успехом. Мадемуазель, поздравляю вас с великолепным французским. Мне кажется, что ваши интонация и произношение заметно улучшились после нашей последней встречи. Грамматика у вас, разумеется, всегда была безупречной, но в то время, как многие иностранцы умеют читать по-французски, говорить на нем как следует могут лишь некоторые. Вы — исключение.

— Благодарю вас, — промолвила я.

— Поскольку вы моя кузина, хотя и весьма отдаленная, мне кажется неподобающим именовать вас «мадемуазель Мэддокс». Я буду называть вас кузина Минель, а вы меня — кузен Шарль. Почему вы выглядите такой испуганной?

— Думаю, мне это будет нелегко, — смущенно ответила я.

— Но ведь это так просто! Мне казалось, что такая женщина, как вы, способна преодолеть самые трудные препятствия, а вы споткнулись об имя!

— Мне трудно рассматривать себя причастной к… — взмахнув рукой, я окончила фразу, — такому великолепию.

— Весьма польщен, что вы смотрите на это с такой точки зрения. Следовательно, вы должны быть счастливы, став членом нашей семьи.

— У меня на это весьма сомнительные права.

— Но ведь они даны вам мной. — Граф встал, подошел ко мне, положил руки на мои плечи и торжественно поцеловал в лоб. — Кузина Минель, — промолвил он, — я приветствую вас в лоне нашего семейства.

Я покраснела от смущения, ощущая на себе изумленный взгляд Марго. Граф вновь занял свое место.

— Вот и все, — заявил он. — Этот поцелуй — как печать на документе. Мы очень признательны вам, кузина, не так ли, Маргерит?

— Не знаю, что бы я делала без Минель, — с жаром ответила она.

— Вот и отлично. Мы устраиваем в замке приемы, и вы как моя кузина, разумеется, присоединитесь к нам.

— Это весьма неожиданно, — откликнулась я, — и должна признаться, что не готова присоединиться к подобному обществу.

— Не готовы, дорогая кузина? В смысле ума или в смысле одежды?

— Определенно, не в смысле ума, — резко ответила я.

— Я шучу, ибо ни на миг не предполагал ничего подобного. Что касается одежды, то в замке есть портные. Так что обещаю вам, кузина, что у вас будет все необходимое. Я хорошо представляю вас в роскошном платье. Итак, все устроено.

— Далеко не все, — возразила я. — Я приехала сюда, чтобы исполнять обязанности компаньонки Марго, пока она будет во мне нуждаться, и считала себя нанятой…

— Вы наняты. Но как кузина, а не как компаньонка.

— То есть в качестве бедной родственницы?

— Это звучит печально. Разумеется, родственницы и, возможно, не такой богатой, как некоторые из нас, но мы слишком хорошо воспитаны, чтобы напоминать вам об этом.

Марго, до сих пор молча слушавшая нашу беседу, внезапно вмешалась:

— Я должна иногда видеть Шарло!

— Шарло? — холодно переспросил граф. — А кто такой этот Шарло?

— Мой ребенок, — тихо ответила Марго.

Лицо графа приняло суровое, даже жестокое выражение. «Настоящий дьявол», подумала я.

— Разве я не выразился достаточно ясно, что эта история закончена, и о ней не следует более упоминать?

— По-твоему, я могу перестать думать о своем малыше?

— Во всяком случае, перестать говорить об этом.

— «Об этом»! Ты говоришь о моем сыне, как о вещи, которую можно выбросить, если она причиняет неудобства!

— «Это» или «он» — как тебе будет угодно — именно причиняет неудобства.

— Но не мне. Он мне нужен. Я люблю его.

Граф перевел раздраженный взгляд с Марго на меня.

— Возможно, я несколько поспешил поздравить вас с окончанием этой досадной истории.

— Я должна иногда его видеть, — упрямо повторила Марго.

— Ты что, не слышала, как я сказал, что дело закончено? Кузина Минель, отведите Маргерит в ее комнату. Она покажет вам вашу. По-моему, вас поместили рядом с ней. Я не желаю больше слышать об этом событии!

— Папа! — Марго подбежала к отцу и взяла его за руку, которую он тут же вырвал.

— Ты слышала мои слова? Покажи кузине ее комнату и убери с моих глаз свою глупую физиономию!

В этот момент я ненавидела его. Граф привел в семью своего незаконного сына, но не имел ни капли сочувствия к бедной Марго! Я подошла к ней и обняла ее.

— Пойдем, Марго! Мы должны отдохнуть, так как устали с дороги.

— Шарло… — прошептала она.

— Шарло в хороших руках, — мягко произнесла я.

— Кузина Минель, — заявил граф, — я распорядился, чтобы имя ребенка в доме не упоминалось. Пожалуйста, потрудитесь это запомнить.

Внезапно выдержка покинула меня. Я и так устала после путешествия, а граф, даже не позволив мне умыться и переодеться, вынудил меня предстать перед ним и видеть его еще более властным и грозным, чем я могла помыслить.

— Неужели у вас совсем нет человеческих чувств?! — взорвалась я. — Она же мать, и у нее отняли ребенка, которого она только что родила!

— Отняли? Мне это неизвестно. Я приказал, чтобы его потихоньку забрали.

— Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

— Боже, что за мелодрама! — воскликнул он. — Конечно, «отняли» звучит более эффектно, чем «потихоньку забрали». По-вашему, из-за этого… ублюдка вот-вот начнется война! Вы меня удивляете, кузина. Я считал англичан более сдержанными. Возможно, мне еще предстоит многое узнать о них.

— Да, например, что они ненавидят жестокость.

— А вы бы хотели перечеркнуть из-за глупости моей дочери все ее надежды на будущее? Позвольте заметить, что я пошел на немалые хлопоты и расходы с целью вытащить ее из этой нелепой ситуации. Вас я нанял, так как считал, что вы обладаете здравым смыслом. Боюсь, что вам придется улучшить свою квалификацию в этом отношении, если вы останетесь у меня на службе.

— Не сомневаюсь, что я вам не подойду. Так что, если вы рассчитываете, что я буду молча терпеть вашу жестокость и несправедливость, то вы ошибаетесь, и мне лучше уехать как можно скорее.

— Поспешность! Сентиментальность! Неповиновение! Я не одобряю ни одно из этих качеств.

— Едва ли я смогу заслужить ваше одобрение. Единственно, о чем я вас прошу, это предоставить мне перед отъездом ваш кров на одну ночь, что необходимо при данных обстоятельствах.

— Безусловно, я предоставлю вам убежище на ночь. Интересно, как легко создаются неверные мнения о нациях! Английское sang-froid[138] — какая чушь! Правда, вы, быть может, не типичная англичанка.

Марго с плачем бросилась ко мне.

— Минель, неужели ты меня бросишь? Я не дам тебе уехать! Папа, она должна остаться со мной! — Марго повернулась ко мне. — Мы уедем вместе и найдем Шарло!

Она вновь обратилась к отцу, дернув его за рукав: — Я не позволю тебе отнять у меня моего малыша!

Ее плач сменился истерическим смехом, и меня охватила тревога.

Внезапно граф ударил ее по лицу.

На мгновение наступило напряженное молчание. Казалось, в красной гостиной остановилось время, и даже полуобнаженные дамы на гобелене словно застыли в ожидании.

Наконец граф нарушил молчание.

— Вы скажете, что я поступил жестоко, ударив свою дочь, — произнес он, глядя на меня. — А по-моему, это лучшее лекарство при подобной истерии. Видите — она сразу успокоилась. Ну, идите. Поговорите с Маргерит и объясните ей, что к чему. Я полагаюсь на вас, кузина Минель. В ближайшие недели нам предстоит многое сказать друг другу.

Эти слова прозвучали музыкой в моих ушах. Граф завершил наш разговор, проигнорировав мою угрозу отъезда. Но теперь нужно было позаботиться о Марго.

— Пойдем, Марго, — сказала я, взяв ее за руку. — Покажи мне наши комнаты.

* * *

Марго лежала на кровати, приходя в себя после бурной сцены. У себя в комнате я умывалась прохладной водой, которую я обнаружила в месте, известном мне по занятиям французским языком как ruellc — род примыкающего к спальне алькова за занавесами, где можно умыться и переодеться.

Моя спальня была столь же элегантной, как, вне всякого сомнения, каждая комната в замке. Занавесы были темно-синими, так же как и драпировка на кровати. На полу лежал обюссонский ковер[139]. Изящная мебель была выдержана в стиле прошлого столетия, культивируемом Людовиком XIV[140] и распространившемся по всей Франции. Зеркало на красивом туалетном столике обрамляли позолоченные купидоны, пуфик имел мягкое парчовое голубое сиденье с синей бахромой. Я могла бы восторгаться роскошной обстановкой, если бы не ощущала дурных предчувствий, полностью связанных с хозяином замка. Во мне росло убеждение, что граф пригласил меня сюда, руководствуясь какими-то скрытыми и, несомненно, бесчестными мотивами.

Французы были реалистами и куда более циничными, чем мы. Конечно, в Англии мужчины тоже заводили любовниц, и по этому поводу постоянно вспыхивали скандалы, но такое поведение считалось предосудительным. Если это и было ханжеством, то оно, во всяком случае, делало общество более высокоморальным. А французские короли открыто имели любовниц, и быть maitresse en titre[141], как именовали главных из них, считалось почетным. В Англии подобное никогда не могло произойти. Правда, у теперешнего короля Франции любовниц;:с было, но не потому, что наличие их сочли бы неподобающим, а из-за того, что он просто не имел к этому склонности. Даже у его супруги, фривольной и легкомысленной Марии-Антуанетты, не было любовников, во всяком случае, открытых. Конечно, слухи ходили разные, но кто мог сказать, насколько они обоснованы? Эти король и королева не походили на своих предшественников. Однако французские аристократы имели и жен, и любовниц, и никто их за это не порицал.

Понимая, что граф питает ко мне интерес, я могла видеть лишь одну его причину.

Как бы я хотела, чтобы со мной была мама! Я представляла, как бы заблестели ее глаза при виде роскоши замка, но поведение графа ее бы ужаснуло, и она, безусловно, тотчас же забрала бы меня отсюда. Мне казалось, что я слышу ее голос: «Ты должна уехать как можно скорее, Минелла!»

Она права, подумала я. Именно это я и должна сделать.

Если бы я могла сказать себе, что полностью равнодушна к графу, то было бы даже забавно противостоять его властным манерам. Но вся беда заключалась в том, что я отнюдь не была в этом уверена. Когда он поцеловал меня в лоб как кузину, я вновь ощутила волнение, которое никто другой никогда не пробуждал во мне. Я подумала о Джоэле Деррингеме — милом, очаровательном Джоэле. Мне нравилось проводить с ним время, его беседы были очень интересными, он так много знал. Но когда Джоэл уехал, повинуясь отцу, это не разбило моего сердца — я просто несколько разочаровалась в нем.

А теперь я находилась в замке графа…

Я умылась и переоделась в одно из платьев, которое мама заказала для меня, дабы я выглядела достойно рядом с Джоэлом Деррингемом. В школе оно казалось великолепным, а здесь всего лишь сносным.

Затем я направилась в комнату Марго.

Она все еще лежала на кровати, устремив пустой взгляд в потолок, где резвились купидоны.

— О, Минель! — воскликнула Марго. — Как я смогу это вынести?

— Со временем тебе станет легче, — заверила ее я.

— Отец так жесток!..

Я попыталась защитить графа.

— Он думает о твоем будущем.

— Они ведь попытаются выдать меня за кого-нибудь замуж, ничего не сказав мужу о Шарло. Это будет страшной тайной!

— Крепись, Марго. Я уверена, что когда у тебя появятся другие дети, ты примиришься с обстоятельствами.

— Ты говоришь точно, как они, Минель!

— Потому что это правда.

— Минель, не уезжай!

— Ты же слышала, что сказал твой отец? Он меня не одобряет.

— А мне кажется, ты ему нравишься.

— И тем не менее, он сказал именно это.

— Да, но ты не должна уезжать. Подумай, что я буду делать без тебя! Останься, Минель, мы придумаем какой-нибудь план…

— Какой еще план?

— Относительно поисков Шарло. Мы отправимся в обратное путешествие и будем искать повсюду, пока не найдем его.

Я молчала, понимая, что она нуждается в снисхождении к ее фантазиям. Ибо только время может предоставить веревку, которая вытащит Марго из пропасти, куда ее ввергло горе

Поэтому, пока я мыла ей лицо и помогала переодеваться, мы строили планы поисков Шарло — планы, которым, как я чувствовала, никогда не суждено материализоваться.

* * *

Слуга проводил меня в апартаменты мадам графини, которая выразила желание повидать меня. Я застала ее лежащей в шезлонге, и тут же вспомнила первый и единственный раз, когда я видела графиню в той же позе в Деррингем-Мэноре.

Здесь была та же роскошная мебель прошлого столетия, мягкие цвета которой словно были призваны щадить слабое здоровье графини.

Она была очень худой и бледной, напоминая фарфоровую куклу, которую легко разбить при грубом обращении. На ней было обтягивающее фигуру темно-лиловое шифоновое платье, темные локоны свободно ниспадали на плечи, а черные глаза оттеняли длинные ресницы. Рядом с ее шезлонгом стоял стол, загроможденный пузырьками и стаканами.

Когда я вошла в комнату, высокая женщина, одетая во все черное, поспешила мне навстречу. «Ну-Ну», — подумала я. Женщина выглядела весьма внушительно, ее янтарного цвета глаза напоминали мне львиные, да и сама она походила на львицу, защищающую детеныша, если только это слово было уместно по отношению к хрупкому изделию из фарфора в шезлонге. Кожа у Ну-Ну была желтоватой, губы — плотно сжатыми; как я узнала позже, их смягчала нежная улыбка только в разговоре с графиней.

— Вы мадемуазель Мэддокс? — осведомилась она. — Графиня хотела вас видеть. Только не утомляйте ее — она быстро устает. Мадемуазель здесь, — обратилась Ну-Ну к хозяйке.

Хрупкая рука протянулась в мою сторону. Взяв ее в свою, я склонилась над ней, следуя здешнему обычаю.

— Принеси стул для моей кузины, — распорядилась графиня.

Ну-Ну последовала приказу, шепнув мне:

— Помните, она быстро утомляется.

— Можешь оставить нас, Ну-Ну, — сказала графиня.

— Разумеется — у меня достаточно дел.

Ну-Ну удалилась, по-моему, несколько рассерженная. Очевидно, ее гнев вызывал каждый, сумевший привлечь внимание любимой хозяйки.

— Граф рассказал мне о той роли, которую вы сыграли,

— продолжала графиня. — Я хотела поблагодарить вас. Муж говорил, что вы будете считаться нашей кузиной.

— Да, — ответила я.

— Я была в отчаянии, когда услышала о том, что произошло с Маргерит.

— Печальная история, — согласилась я.

— Но теперь все улажено — и, по-моему, более-менее удовлетворительно.

— Не так удовлетворительно для вашей дочери. Она потеряла своего ребенка.

— Бедная Маргерит! Хотя, конечно, она поступила плохо. Боюсь, что девочка унаследовала отцовский характер. Надеюсь, больше она не пустится в подобные приключения. Надеюсь, вы последите за ней. Я буду называть вас кузина Минель, а вы зовите меня кузина Урсула.

— Кузина Урсула, — повторила я, впервые услышав ее имя.

— Сначала будет трудно привыкнуть, — продолжала она, — но если вы один-два раза ошибетесь, это не имеет значения. Большую часть времени я провожу в своей комнате. Вам незачем беспокоиться относительно Ну-Ну — ей известно все, происходящее в семье. Она не одобряет решение мужа. — На губах графини мелькнула улыбка. — Ей всегда хотелось, чтобы в доме был ребенок. Ну-Ну любит детей. Она бы не возражала, если бы у меня была целая дюжина.

— Очевидно, все няни таковы.

— Во всяком случае, Ну-Ну. Она пришла со мной сюда, когда я вышла замуж. — Ее лицо исказила легкая гримаса, словно она вспомнила о чем-то неприятном. — Это было много лет назад. С тех пор я почти все время болею.

Оживление покинуло ее лицо. Она бросила взгляд на столик рядом с ней.

— Мне нужно принять сердечные капли. Вы не подадите их мне? А то я каждый раз устаю, протягивая руку.

Я подошла к столику и взяла пузырек, на который указала графиня. Она внимательно наблюдала за мной, и мне пришло в голову, что просьба накапать лекарство была вызвана желанием, чтобы я подошла поближе к ней, дав шанс получше изучить меня.

— Пожалуйста, совсем немножко, — сказала графиня. — Капли приготовила Ну-Ну — она очень ловко это делает. Они все из трав, которые она выращивает. Вот эти содержат дягиль — они помогают от головных болей, которые меня так мучают!.. А вы разбираетесь в лекарствах, кузина Минель?

— Абсолютно не разбираюсь. К счастью, я никогда в них не нуждалась.

— Ну-Ну стала изучать их с тех пор, как я заболела. Это было около семнадцати лет назад…

Графиня сделала паузу, и я поняла, что она имеет в виду рождение Марго, лишившее ее сил и здоровья.

— Ну-Ну показывает мне травы, которые она использует. В старину лекари именовали дягиль корнем Святого Духа из-за его целебной силы. Вам это интересно, мадемуазель… кузина Минель?

— Конечно, интересно.

Графиня кивнула.

— Базилик тоже хорош от головной боли. Когда Ну-Ну дает мне его, он так чудесно на меня действует! У нее рядом маленькая комнатка, где она готовит свои лекарства. К тому же она стряпает для меня. — Графиня украдкой бросила взгляд через плечо. — Ну-Ну никому больше не позволяет готовить для меня пищу.

Меня заинтересовало значение этих слов, и на миг мне показалось, будто графиня намекает, что граф хочет избавиться от нес. Неужели смысл этого разговора — скрытое предупреждение?

— Ну-Ну очень предана вам, — заметила я.

— Хорошо иметь рядом преданного человека, — ответила графиня. Затем, с трудом оторвавшись от мыслей о болезнях, она спросила: — Вы уже видели графа после того, как прибыли сюда?

Я ответила утвердительно.

— Он говорил с вами о предполагаемом браке Маргерит?

— Нет, — с тревогой отозвалась я.

— Очевидно, граф хочет дать ей время, чтобы прийти в себя. Это будет отличный брак. Жених принадлежит к одной из древнейших фамилий Франции. Когда-нибудь он унаследует титул и поместья.

— А Маргерит знает об этом?

— Еще нет. Может быть, вы постараетесь примирить ее с этой мыслью? Граф говорит, что вы имеете на нее влияние. Он будет настаивать на повиновении, но было бы лучше, если бы Маргерит сама убедилась, что это ей на пользу.

— Мадам, она ведь только что родила ребенка и потеряла его.

— Не забывайте, что вы должны называть меня кузина Урсула. Но разве граф не говорил вам, что об этой истории не следует упоминать, словно она вовсе не происходила?

— Да, кузина Урсула, но…

— Думаю, нам не стоит забывать об этом. Графу не нравится, когда игнорируют его желания. Марго нужно приучить к предстоящему браку постепенно, но не слишком. Граф бывает очень нетерпелив, и он очень хочет, чтобы Маргерит поскорее вышла замуж.

— Не думаю, что разумно поднимать эту тему сейчас.

Графиня пожала плечами и полузакрыла глаза.

— Я чувствую слабость, — сказала она. — Позовите Ну-Ну.

Ну-Ну сразу же пришла. Очевидно, она находилась поблизости, подслушивая наш разговор.

— Вы утомили ее, — недовольно закудахтала она. — Няня здесь, mignonne[142]. Я дам тебе капли Королевы Венгрии, ладно? Они всегда тебе помогают. Я сделала их этим утром, так что они совсем свежие.

Я вернулась к себе в комнату, думая о графине и преданной Ну-Ну и интересуясь, с какими странными людьми мне еще предстоит столкнуться в этом доме.

* * *

К вечеру Марго немного пришла в себя и заглянула в мою комнату, когда я причесывалась.

— Мы поужинаем этим вечером в одной из маленьких столовых, — сообщила она. — Присутствовать будут только члены семьи — об этом позаботился папа.

— Очень этому рада. Знаешь, Марго, я не экипирована для той роли, которую мне придется здесь играть. Когда я согласилась приехать сюда, то думала, что буду твоей компаньонкой, и не знала, что меня повысят в ранге до кузины.

— Забудь об этом. Со временем мы найдем для тебя одежду. А для ужина сойдет то, что ты носишь сейчас.

Сойдет! На мне было мое лучшее платье. В итоге мама оказалась права, считая, что мне понадобится нарядная одежда. Марго провела меня в семейную salle a manger[143] — маленькую, но столь же прекрасно меблированную комнату, как и все остальные, виденные мной в этом доме. Граф уже был там вместе с двумя молодыми людьми.

— Ах! — воскликнул он. — Вот и моя кузина Минель! Разве мне не повезло, что за свое пребывание в Англии я был вознагражден такой родственницей? Этьен, Леон, познакомьтесь с моей кузиной.

Оба молодых человека встали и поклонились. Граф взял меня за руку; его прикосновение было ласковым и успокаивающим

— Кузина, это Этьен, — мой сын. Вы замечаете сходство?

Этьен, казалось, с нетерпением ожидал моего ответа.

— Безусловно, замечаю, — сказала я, и он улыбнулся мне.

— А это Леон, кого я усыновил, когда ему было шесть лет.

Леон понравился мне с первого взгляда. В его смеющихся глазах было нечто необычайно привлекательное. Когда я увидела их при дневном свете, то поняла, что они темно-синие — почти фиолетовые. У него были темные вьющиеся волосы, и он не носил парик. Одет Леон был хорошо, но без излишней роскоши, в отличие от Этьена, на чьем камзоле были пуговицы из ляпис-лазури, а в галстуке сверкали два бриллианта.

— Я подумал, — заговорил граф, — что так как это первый вечер, который кузина проводит с нами, то мы должны поужинать en famille[144]. По-вашему, это хорошая идея, кузина?

Я ответила, что, по-моему, отличная.

— А вот и Маргерит! Ты выглядишь лучше, дорогая. Каникулы пошли тебе на пользу. Ну, давайте садиться. Вы, кузина, займите место по одну сторону от меня, а Маргерит — по другую.

Мы послушно сели.

— Теперь, — продолжал граф, — поговорим по душам. Мы редко ужинаем без гостей, кузина. Но так как это ваш первый вечер здесь, то я решил, что так вам будет легче познакомиться с семьей.

Мне казалось, что я сплю. Что все это значило? Граф обращался со мной, как с почетной гостьей.

— Этот замок, дорогая кузина, один из древнейших в стране, — сообщил он мне. — Вы можете легко заблудиться в лабиринте комнат и коридоров. Не так ли, Этьен, Леон?

— Совершенно верно, мсье граф, — ответил Этьен.

— Они здесь уже много лет, — объяснил граф, — поэтому их ничем не удивишь.

Слуга принес пищу, обильно приправленную пряностями, которая мне не слишком понравилась. Да и вообще я не была голодна.

Леон, сидящий напротив, рассматривал меня с интересом. Его дружеская улыбка действовала на меня ободряюще. Отношение ко мне Этьена было совсем иным — в нем явно ощущалась подозрительность. Меня интересовало, насколько они осведомлены о происшедшем. Оба казались мне весьма колоритными личностями, очевидно, потому что я знала об их происхождении от Марго. Этьен, по-моему, больше боялся графа, чем Леон, державшийся свободно и с достоинством.

Граф говорил о замке, старая часть которого использовалась только для церемониальных целей.

— Один из вас должен завтра показать кузине Минель замок.

— Конечно, — согласился Этьен.

— Я претендую на эту честь, — заявил Леон.

— Благодарю вас, — ответила я, улыбаясь обоим.

Этьен стал расспрашивать об Англии, и я отвечала как можно подробнее, в то время как граф внимательно слушал.

— Вам следует говорить с кузиной по-английски, — заметил он. — Это будет проявлением вежливости. Давайте перейдем на английский.

Это оборвало беседу, так как Этьен и Леон весьма скверно владели английским языком.

— А ты чего молчишь, Маргерит? — недовольно осведомился граф. — Я хочу услышать, как ты усвоила язык нашей кузины.

— Марго говорит по-английски достаточно бегло, — сказала я.

— Но с французским акцентом! Почему жители наших стран с таким трудом учат язык друг друга? Можете вы объяснить мне это?

— Это вызвано движениями рта во время разговора. Французы используют лицевые мускулы, которые никогда не используют англичане, и наоборот.

— Я уверен, кузина, что у вас на все готов ответ.

— По-моему, так оно и есть, — заметила Марго.

— Значит, к тебе вернулся дар речи?

Марго слегка покраснела, а я спросила себя, почему, как только граф начинал мне нравиться, он сразу же портил дело какой-нибудь злой выходкой.

— Не думаю, чтобы Марго когда-нибудь его теряла, — резко ответила я. — Просто, как большинство из нас, она иногда не расположена к беседе.

— Тебе повезло с защитником, Маргерит.

Леон, запинаясь, спросил по-английски, где мы провели наш отдых.

Последовала краткая пауза, после которой граф ответил по-французски, что неподалеку от Канна.

— Примерно в пятнадцати милях от границы, — добавил он, и я была шокирована его бойкой ложью.

— Я плохо знаю эти места, — сказал Леон, — но мне приходилось там бывать. — Он обернулся ко мне. — Как называется это место?

Я не ожидала так быстро оказаться в затруднительном положении, но понимала, что это мог быть первый случай из многих.

Прежде чем я смогла ответить, граф пришел на помощь.

— Кажется, Фрамерси — не так ли, кузина? Признаюсь, что раньше никогда не слышал этого названия.

Вместо меня ответил Этьен:

— Должно быть, это маленькая деревушка.

— Таких мест тысячи по всей стране, — продолжал граф. — Во всяком случае, там им было спокойно, а именно в этом Маргерит нуждалась после болезни.

— В наши дни во Франции нелегко найти спокойное место, — заметил Этьен, вновь перейдя на французский. — В Париже не говорят ни о чем, кроме дефицита.

— Жаль, — обратился ко мне граф, — что вы приехали во Францию, когда страна в таком трудном положении. Пятнадцать-двадцать лет назад все было по-другому. Удивительно, как быстро могут собираться тучи. Сначала появляется легкая тень на горизонте, и сразу же небо начинает темнеть, становясь все более грозным. — Он пожал плечами. — Кто может сказать, куда идет Франция? Все, что мы знаем, это то, что гроза приближается.

— Возможно, ее удастся избежать, — предположил Этьен.

— Если только еще не слишком поздно, — пробормотал граф.

— Не сомневаюсь, что уже слишком поздно. — Глаза Леона внезапно сверкнули. — В стране избыток бездействия, бедности, налогов, а высокие цены на продукты означают для многих голод.

— Но всегда же существовали богатые и бедные, — напомнил ему граф.

— А теперь появились люди, которые утверждают, что так не всегда будет.

— Они могут это утверждать, но что они в состоянии сделать?

— Некоторые горячие головы считают, что могут кое-что сделать. Они собираются не только в Париже, но и во всей стране.

— Банда оборванцев! — с презрением произнес граф. — Пока армия остается верной королю, им ничего не удастся сделать. — Нахмурившись, он обернулся ко мне. — В этом столетии во Франции неспокойно. Когда в прошлом веке нашей страной управлял Людовик XIV — король-солнце, великий монарх — никто не осмеливался оспаривать его власть. В его эпоху Франция была впереди всего мира. В науках, в искусстве, на поле битвы никто не мог сравниться с нами. В тс годы народ не возвышал голос. Потом на престол взошел его правнук Людовик XV — весьма обаятельный человек, однако, совершенно не понимавший народ. В молодости его именовали Людовиком Возлюбленным, так как он был очень красив. Но легкомыслие, расточительность, равнодушие к воле народа сделали его одним из самых ненавидимых монархов, которых когда-либо знала Франция. Бывали времена, когда он не осмеливался проехать верхом через Париж, и для него специально строили дорогу в объезд. Именно тогда монархия стала непрочной. Наш теперешний король[145] добр и благороден, но, увы, он слаб. Хорошие люди не всегда оказываются хорошими правителями. Вы хорошо знаете, кузина, что добродетель и сила сочетаются весьма редко.

— Позволю себе не согласиться с вами, — возразила я. — Не будете же вы отрицать, что святые, умиравшие за свою религию зачастую мучительной смертью, располагали не только несомненной добродетелью, но и силой?

За столом на миг воцарилось молчание. Марго казалась обеспокоенной. Я осознала, что прерывать рассуждения графа, да еще противоречить ему было весьма необычным явлением.

— Фанатизм! — фыркнул он. — Умирая, они верили, что идут к славе. Что значат несколько часов мучений в сравнении с вечным блаженством? Но чтобы хорошо управлять, нужно быть сильным и уметь, ради целесообразности, иногда нарушать моральный кодекс. Важнейшее качество для правителя — сила.

— А по-моему, справедливость.

— Моя дорогая кузина, вы знаете историю по книгам.

— А как ее узнают другие?

— С помощью опыта.

— Для этого нужно прожить слишком долго. Разве мы никогда не выражаем мнение о деянии, которое сами не совершали?

— Если мы разумны, то будем выносить суждения с осторожностью. Я уже говорил вам о нашем короле. Он отнюдь не царственная личность, и, к несчастью, его супруга не слишком ему помогает.

— Вы слышали, как сейчас именуют королеву? — спросил Этьен. — Мадам Дефицит.

— Ее порицают за дефицит, — заговорил Леон, — и, возможно, справедливо. Говорят, что счета ее портных просто чудовищны. Ее платья, шляпы, причудливые украшения для волос, развлечения в Малом Трианоне[146], так называемая сельская жизнь в Ле Амо, где она доит коров в кувшины из севрского фарфора, повсюду служат темой для разговоров.

— А почему королева не должна иметь то, что хочет? — осведомилась Марго. — Она ведь не хотела приезжать во Францию. Ее заставили выйти замуж за Людовика. Она никогда не видела его до брака.

— Дорогая Марго, — холодно прервал ее граф, — естественно, что дочь Марии-Терезии[147] должна рассматривать как честь брак с дофином Франции. Ее приняли здесь с подобающим уважением, а покойный король был ею очарован.

— Не сомневаюсь, что он был очарован молодой и хорошенькой девушкой, — заметил Леон. — Мы все знаем о его пристрастии к ним — чем моложе, тем лучше. Примером может служить скандал в Оленьем парке.

— Это неподходящая тема для семейного ужина, Леон, — вмешался Этьен.

— Наша кузина — светская женщина и прекрасно все понимает, — возразил граф и снова обернулся ко мне. — Наш покойный король в старости обладал нередко встречающимся пристрастием к молодым девушкам, которых поставляли ему сводники. Он держал их в особняке, окруженном парком, где водились лани, — Оленьим парком.

— Неудивительно, что его называли Людовиком Возлюбленным, — заметила я.

— Он был очаровательным человеком. — Граф вызывающе улыбнулся мне.

— Очевидно, мое представление об очаровании отличается от вашего.

— Дорогая кузина, эти девушки подбирались из бедных семей. Король не мог использовать аристократок подобным образом. Никто их не насиловал и не принуждал. Они действовали по собственной воле, а иногда их даже приводили родители. Мидинетки с парижских улиц, девушки, не надеющиеся заработать честным трудом… Многих из них ожидала жизнь среди разврата и преступлений, другие трудились бы до конца дней, пока не умерли бы от чахотки или не ослепли бы от постоянной работы с иглой. Их единственное достояние — красота; ведь розы иной раз вырастают на навозной куче. Их замечали, подбирали и учили развлекать короля.

— А когда он уставал от них? — спросила я.

— Он был благородным человеком, и давал девушкам щедрое приданое. Сводники подыскивали им женихов, и они жили счастливо. Теперь скажите мне, дорогая кузина, что было лучшим для этих девушек — вянуть и умирать на навозной куче или, пожертвовать на короткое время добродетелью, получить в обмен легкую и беззаботную жизнь, а быть может, хорошую работу?

— Это зависит от того, какое значение они придают добродетели.

— Вы уклоняетесь от ответа. Должны ли они губить свое тело тяжким трудом или же предоставлять его своему царственному повелителю?

— Я могу лишь сказать, что задавать этот вопрос вам позволяет несправедливое устройство общества.

— Это устройство существует не только во Франции. — Граф пристально посмотрел на меня. — Против него и ропщет теперь народ.

— Все будет в порядке, — вмешался Этьен. — Тюрго[148] и Неккер[149] ушли. Посмотрим, чем нам сможет помочь мсье Калонн[150].

— Не наскучили ли мы мадемуазель Мэддокс нашей политикой? — спросил Леон.

— Вовсе нет. Я нахожу это весьма интересным. Мне хочется знать, что здесь происходит.

— Я убежден, — сказал Леон, — что мы сами должны уладить то, что здесь происходит. Если перемены неизбежны, то нам следует смириться с ними.

— Я бы не хотел видеть перемены, которые приведут в замок толпу черни, — проворчал Этьен и, увидев, что Леон пожал плечами, сердито добавил: — Конечно, тебе нечего особенно бояться — ты бы отлично выглядел и в крестьянской лачуге!

За столом воцарилось молчание. Граф переводил взгляд с Этьена на Леона с насмешливо-снисходительным выражением. Этьен кипел от злобы, а Леон оставался невозмутимым.

— Разумеется, — спокойно ответил он. — Я помню раннее детство. Барахтаясь в грязи, я не чувствовал себя несчастным. Уверен, что я мог бы без особого труда вернуться к прежней жизни. По счастью, я знаю оба мира.

Этьен молчал. Меня интересовало, часто ли между ними возникали ссоры. Мне казалось, что Этьен, ревностно заботившийся о сохранении своих отношений с графом, был недоволен появлением Леона, но того это мало волновало.

Граф сменил тему, и я, понимая, что он привык направлять в нужное русло застольные беседы, подумала, не испытывал ли он удовольствия, наблюдая за подобными конфликтами.

— Мы создадим у кузины Минель плохое впечатление о нашей стране, заговорил граф. — Давайте побеседуем о том, чем мы вправе гордиться. Надеюсь, кузина, вам понравится Париж — город великой культуры, который, скажу не хвастаясь, не имеет равных в мире. У меня есть там дом. Он называется «отель», но таким образом мы именовали в прошлом наши большие дома — это не отель в том смысле, в каком вы используете это слово. Дом принадлежит семье уже почти триста лет. Да, он был построен в царствование Франциска I, когда во Франции появились многие прекраснейшие образцы зодчества. Надеюсь, вы посетите великолепные замки на Луаре, а потом мы с удовольствием представим вам Париж.

Оставшуюся часть ужина граф говорил о контрастах между жизнью в деревне и в большом городе.

В целом, беседа была для меня неожиданной. Я знала, что мама была бы ею шокирована, и что подобные разговоры не ведут за столом в Деррингеме в присутствии леди. И все же она показалась мне интересной.

После ужина мы направились в другой салон, где граф пил коньяк. Он настоял, чтобы я его попробовала. Коньяк ожег мне горло, и я боялась сделать больше одного глотка, чем, безусловно, изрядно позабавила хозяина дома.

Когда позолоченные часы пробили десять, граф заявил, что в это время Маргерит должна быть в постели. Нам не следует забывать, что она перенесла недомогание. Он хотел, чтобы она как можно скорее полностью выздоровела. Поэтому мы с Марго пожелали всем доброй ночи и направились в наши комнаты.

— Не знаю, как я все это вынесу, Минель, — сказала Марго. — Тебе ведь известно, что здесь намечается? Они намерены найти мне мужа.

— Еще нет, — успокоила я. — Ты слишком молода.

— Слишком молода! Семнадцать лет — вполне достаточный возраст.

— Что верно, то верно — ты это доказала.

— Видела, как отец смотрел на меня, говоря о короле и королеве и о том, как ее привезли во Францию, чтобы выдать замуж? Это было предупреждение.

— Должна сказать, что беседа показалась мне несколько необычной.

— Ты имеешь в виду risque[151]. Когда разговор зашел об Оленьем парке, верно? По-моему, это было сделано намеренно. Отец давал мне понять, что я больше не невинная девушка, и что он не потерпит от меня никакой чепухи. Мне придется делать все, что мне скажут, для моей же пользы — как тем девушкам в Париже.

— У вас всегда ведут такие беседы в присутствии дам?

Марго молчала, и мое смущение увеличилось.

— Скажи мне, о чем ты думаешь, — настаивала я.

— Отец, безусловно, неравнодушен к тебе, Минель.

— Он, несомненно, с удовольствием принимает меня здесь и называет кузиной. Но мне все же кажется странным, что он позволил беседе идти таким путем.

— Он сделал это сознательно.

— Интересно, зачем?

Марго только покачала головой, а я, почувствовав сильное желание остаться наедине со своими мыслями, пожелала ей доброй ночи и пошла к себе.

Горничная зажгла свечи, и при их свете комната выглядела очаровательно. Я еще никогда не видела подобной роскоши. Мне вспомнились девушки, подобранные на грязных улицах и привезенные в такую же обстановку. Что они при этом испытывали?

Сев перед зеркалом, я вынула заколки, позволив волосам свободно упасть на плечи. В пламени свечей я казалась почти красивой. Лицо слегка покраснело, глаза сверкали от возбуждения, смешанного со страхом.

Бросив взгляд через плечо на дверь, я с облегчением заметила, что в ней торчит ключ. Я тут же подошла к двери, намереваясь запереть ее, но услышала бормотание голосов и застыла, держась рукой за ключ. У двери послышались шаги, и я не устояла перед искушением приоткрыть ее, увидев спины Этьена и Леона и услышав их разговор.

— Но кто она? — осведомился Леон.

— Кузина! — усмехнулся Этьен. — Полагаю, очередная любовница.

— А мне почему-то так не кажется.

— Ну так она скоро ею станет. Это новшество — до сих пор он не приводил их в замок.

Я закрыла дверь и заперла ее дрожащими пальцами. Вернувшись к столу, я несколько секунд в ужасе взирала на свое отражение, затем произнесла вслух:

— Ты должна уехать отсюда как можно скорее!

* * *

Я плохо спала этой ночью. Услышанное мной настолько меня шокировало, что я долго пыталась убедить себя, будто неправильно поняла слова молодых людей. Однако из того, что мне было известно о графе, следовало, что их выводы вполне логичны. Что же мне оставалось делать? Продав всю школьную мебель, я сожгла за собой мосты. Конечно, мне не надо было покидать Англию; я сразу должна была понять причину интереса графа ко мне. Ведь я достаточно хорошо представляла, что он за человек. И все же его предложение сопровождать Марго казалось достаточно разумным. Марго нуждалась в том, чтобы кто-нибудь присматривал за ней и помогал пройти через испытания, а на эту роль я являлась наиболее подходящим кандидатом. Я считала, что, приехав в замок, стану компаньонкой Марго и буду жить так, как, по моим сведениям, живут компаньонки и гувернантки — в комнатах, расположенных где-то между хозяйскими апартаментами и помещениями для слуг. Мне казалось, что примерно через год, когда Марго выйдет замуж, я приобрету достаточно денег и опыта, чтобы, вернувшись в Англию, открыть школу и преподавать французский язык.

Возможно, к тому времени Джоэл Деррингем вступит в брак, подобающий его положению, а сэр Джон и леди Деррингем, поняв, что с «глупостями» покончено, снова будут присылать мне учениц.

Однако поведение графа и подслушанный мной разговор ясно дали мне понять, что я должна как можно скорее уехать.

Услышав, что дом пробудился, я поднялась и отперла дверь, после чего почти сразу же появилась служанка с горячей водой. Умывшись и одевшись в ruelle, я направилась в комнату Марго.

Так как она выглядела посвежевшей и успокоившейся, я решила, что лучше немедленно перейти к делу.

— Марго, — заговорила я, — мне кажется, что мое положение здесь ненормально.

— Что?! — воскликнула она.

— Я имею в виду, двусмысленно.

— Что ты имеешь в виду? Какое у тебя здесь положение?

— Это я и хотела бы знать. Мне казалось, что приехав сюда, я займу положение компаньонки, что мне будут платить за исполнение соответствующих обязанностей, за то, что я помогу тебе пережить трудное время и буду обучать тебя английскому языку. Но я оказалась в положении кузины, и со мной обращаются, как с гостьей.

— Ну, о выдумке с кузиной ты ведь знала заранее, а я всегда буду обращаться с тобой, как с подругой.

— Да, но остальные…

— Ты имеешь в виду отца? Он часто ведет себя эксцентрично. Сейчас его забавляет делать из тебя кузину. Завтра он может начать обходиться с тобой как с компаньонкой дочери.

— Но я не готова к тому, чтобы меня вот так швыряли вверх и вниз! Ты должна понять, Марго, что у меня нет возможностей вращаться в подобном обществе.

— Ты говоришь об одежде? Мы скоро это устроим. Ты можешь носить мою или приобрести новую. Вскоре мы поедем в Париж и купим там материал…

— У меня нет на это средств.

— Расходы будут приписаны к счетам — так всегда делают.

— Да, когда речь идет о тебе или, возможно, об Этьене и Леоне. Вы члены семьи, а я нет. Я должна вернуться в Англию, и хочу, чтобы ты поняла, почему.

Ее глаза потемнели от страха.

— Пожалуйста, Минель, не покидай меня! Если ты уедешь, я останусь одна!

— Я не могу находиться здесь в таком положении, Марго. Это унизительно.

— Не понимаю. Объясни.

Но я не могла заставить себя сказать ей: «Твой отец намерен сделать меня своей любовницей». Это прозвучало бы абсурдно и мелодраматично, к тому же я могла ошибочно представлять себе ситуацию. Конечно, смысл разговора обо мне двух молодых людей был очевиден, но ведь и они могли ошибаться.

Марго схватила меня за руки. Я боялась, что у нее начнется очередной приступ истерии. Такие вещи очень пугали меня, так как в эти моменты она казалась совершенно безумной.

— Минель, обещай мне… Я не могу потерять и тебя, и Шарло! Кроме того, мы же собирались найти его, а я никогда не смогу этого сделать без тебя! Я не отпущу тебя, пока ты не обещаешь, что не уедешь!

— Конечно, я не уеду, не предупредив тебя, — ответила я и добавила: — Подожду немного. Посмотрим, что произойдет дальше.

Марго была удовлетворена.

— Леон собирается показать мне замок, — продолжала я, посмотрев на часы. — Он скоро будет ждать меня в библиотеке.

— Библиотека рядом с гостиной, где мы ужинали вчера вечером.

— Марго, — спросила я, — что ты думаешь об Этьене и Леоне?

— Думаю о них, как о братьях. Они ведь всегда рядом.

— Ты любишь их?

— Ну, в общем, да… Правда, Леон всегда меня поддразнивает, а Этьен слишком высокого мнения о себе. Этьен ревнует ко всякому, на кого папа обратит внимание, а Леона это не заботит. По-моему, папу это забавляет. Однажды, рассердившись на Леона, он крикнул: «Можешь возвращаться в свою мужичью лачугу!» Ну, Леон и впрямь приготовился уходить. Ему тогда было пятнадцать. Произошла ужасная сцена. Отец ударил Леона и запер его в комнате. Но думаю, что в душе он им восхищался. Понимаешь, когда отец убил брата-близнеца Леона, он обещал, что даст Леону отличное образование и будет обращаться с ним как с членом семьи. Поэтому если бы Леон ушел, то папа не выполнил бы свою клятву. Так что Леону пришлось остаться.

— И он с удовольствием это сделал?

— Конечно, ему не слишком хочется возвращаться в бедность. Но дело в том, что Леон снабжает свою семью пищей и деньгами, и они очень от него зависят.

— Хорошо, что Леон не отвернулся от них.

— Он бы никогда так не поступил. Этьен — другое дело. Ему очень нравится, что он живет здесь, и что папа признает его как сына. Единственное, что бесит его, так это незаконное происхождение. Думаю, папа тоже об этом сожалеет. Этьен все время надеется, что его узаконят.

— А это возможно?

— Очевидно, что-то в этом отношении можно сделать. Этьен хотел бы унаследовать титул и все остальное. Думаю, папа сделал бы его наследником, если бы не мысль, что когда мама умрет, он женится снова. Он ведь еще не старый. Отец женился на матери, когда ему было всего семнадцать. Уверена, что он надеется когда-нибудь иметь законного сына.

— Как это ужасно для твоей матери!

— Она ненавидит отца, а он ее презирает. Думаю, мама боялась бы отца, если бы не Ну-Ну. Она не доверяет моему отцу и никогда не доверяла. Естественно, Ну-Ну считает, что ее малышка Урсула слишком хороша для кого бы то ни было. Ну-Ну нянчила маму с детских лет, а ты знаешь, как такие женщины привязываются к своим питомцам. Ну-Ну была и моей няней, но мать всегда оставалась для нее единственной, и когда она стала инвалидом, Ну-Ну никому не позволяет вмешиваться в ее заботы о ней. Это, конечно, ставит отца в несколько неловкое положение, так как Ну-Ну настаивает, что готовить для мамы пищу будет только она сама.

— Неужели она имеет в виду?… Интересно, почему твой отец не выгонит ее?

— Папу это забавляет, а он уважает людей, которые его развлекают и умеют ему противостоять.

— Тогда почему вы все так не поступаете?

— Знаешь, когда смотришь на отца и видишь его взбешенным и похожим на дьявола, душа уходит в пятки. Во всяком случае, у меня. А впрочем, у Этьена тоже. Не уверена в отношении Леона — один-два раза он решился противостоять отцу. А Ну-Ну готова умереть, если это понадобится, чтобы защитить мою мать.

— Но ведь ее действия подразумевают, что граф замышляет убийство!

— Убил же он брата Леона.

— Это был несчастный случай.

— Да, но тем не менее он его убил.

Я поежилась, чувствуя сильнее, чем прежде, что должна возвращаться домой.

Пришло время идти в библиотеку на встречу с Леоном, но спустившись, я, к своему смущению, застала там графа, который сидел в кресле и читал.

Библиотека производила впечатление огромным канделябром, заслонявшими все стены полками с книгами, длинными окнами с бархатными занавесками. Но в тот момент я не замечала ничего, кроме графа.

— Доброе утро, кузина, — сказал он, вставая. Граф подошел ко мне и поцеловал мне руку. — Утром вы выглядите свежей и похорошевшей. Надеюсь, вы хорошо спали.

— Благодарю вас, — неуверенно ответила я. — Настолько хорошо, насколько это возможно в незнакомом месте.

— О, я так часто спал в чужих постелях, что такие вещи меня не беспокоят.

— Я пришла встретиться в Леоном, который обещал показать мне замок.

— Я освободил его от этой обязанности, взяв ее на себя.

— О! — Я была испугана.

— Надеюсь, вы не разочарованы? Я подумал, что мне следует показать вам свой замок. Ведь я им так горжусь.

— Это естественно.

— Он принадлежит моей семье целых пятьсот лет. Немалый срок, не так ли, кузина?

— Весьма немалый. Вы считаете необходимым продолжать разыгрывать этот фарс с кузиной, когда мы одни?

— Говоря по чести, мне нравится думать о вас как о своей кузине. Вы разделяете мои чувства?

— Фактически, это так называемое родство представляется мне настолько абсурдным, что я никогда не задумывалась о нем всерьез. Разумеется, пока Марго и я были…

Граф поднял руку.

— Помните, что я запретил упоминать об этой истории.

— Как можно о ней не упоминать, когда она является причиной моего пребывания здесь?

— Это всего лишь печальный гамбит. Вы играете в шахматы, кузина? Если нет, то я научу вас.

Я ответила, что мы с мамой часто играли в шахматы. Ее научил отец, но, конечно, я играю куда хуже графа.

— Это ничего. Я предвкушаю вечера, когда мы будем упражнять наши мозги над шахматной доской. Но давайте начнем осмотр. Мы поднимемся по большой лестнице и попадем в старую часть замка. Я буду лучшим гидом, чем Леон. В конце концов, замок в течение нескольких веков принадлежит моей, а не его семье. И хотя он весьма уверенно чувствует себя в своем нынешнем положении, все же Леон никогда не забывает, кому он этим обязан. Впрочем, как и Этьен. Некоторые вещи следует забывать, а некоторые помнить. Разумный человек разберется, где какие, что пойдет ему на пользу. В конце концов, разумные люди — самые счастливые. Вы согласны со мной, кузина?

— Думаю, что да.

— Я в восторге! Наконец-то мы нашли точку соприкосновения. Надеюсь, это не будет происходить слишком часто. Мне доставляет истинное наслаждение скрещивать с вами шпагу.

Мы вышли в большой внутренний двор, где, как сообщил мне граф и еще раньше говорила Марго, когда-то происходили турниры.

— Взгляните на эти ступени. Видите, как износились камни под шагами тысяч ног? Многие века гости прогуливались вверх-вниз по лестнице, а во время турниров они садились на ступени и наблюдали за происходящим. Моя семья в окружении самых важных гостей сидела на площадке наверху лестницы. На этой же площадке они вершили суд, словно короли, и назначали наказание провинившимся. Некоторых приговаривали к заточению в подземелья, откуда многие из них уже никогда не вышли. Это были жестокие времена, кузина.

— Будем надеяться, что сейчас в мире меньше жестокости, — промолвила я.

— Я в этом не уверен, — ответил граф, положив мне руку на плечо. — Будем лучше надеяться, что катастрофы можно избежать, ибо один Бог знает, что случится с нами, если она наступит.

Помолчав немного, он стал рассказывать о нищих, попрошайничавших под лестницей и получавших огромную милостыню в те дни, когда графы де Сильвен устраивали турниры.

— С площадки можно пройти в главные апартаменты старой части замка. Пойдемте в холл, кузина.

— Он очень просторный, — заметила я.

— Да, в силу необходимости. Здесь хозяин замка принимал вестников, судил преступников, собирал своих вассалов перед уходом на войну.

Я поежилась.

— Вам холодно, кузина? — Он притронулся к моей руке и улыбнулся, когда я слегка отодвинулась.

— Нет, — ответила я. — Просто я подумала о событиях, происходивших здесь в течение столетий. Такое впечатление, словно они оставили свой отпечаток.

— Рад, что у вас богатое воображение. Здесь в замке вы получите для него обильную пищу.

— Надеюсь. — Что-то заставило меня добавить: — Это придаст интерес моему краткому пребыванию здесь.

— Рассчитываю, дорогая кузина, что ваше пребывание здесь не будет таким уж кратким.

— Я решила уехать, как только поправится Маргерит.

— Возможно, нам удастся найти другую причину, чтобы задержать вас.

— Очень в этом сомневаюсь. Я пришла к выводу, что мое место в Англии — преподавать в школе, к чему меня готовили.

— Если мне будет позволено заметить, то вы не подходите для этой роли.

— Заметить вы, безусловно, можете, но ваше мнение не изменит моих намерений.

— По-моему, вы слишком разумны, чтобы действовать столь поспешно. Школа не приносила вам денег. Разве вы не потому бросили ее? Этот трусливый мальчишка Джоэл отказал вам в своем расположении, повинуясь требованиям семьи, и сбежал. Я могу только презирать его за это.

— Все было вовсе не так.

Он поднял брови.

— Я знаю, что он был вами увлечен, и мне это вполне понятно, но как только папочка щелкнул плеткой и сказал: «Уезжай!», он тотчас же уехал.

— Полагаю, что сэр Джон, как и другие родители, ожидает послушания от своих детей.

— Ваш галантный Джоэл отнюдь не ребенок. От него можно было ожидать сопротивления. Влюбленный увалень не вызывает у меня восторга.

— Не было никаких разговоров о любви — мы просто дружили. К тому же я нахожу эту тему весьма неприятной. Не возражаете, если мы продолжим осмотр замка?

Граф поклонился.

— Доставить вам удовольствие — мое величайшее желание, — сказал он. — За холлом находится гостиная, которая вместе со спальней составляла главные апартаменты сеньера и его супруги. Как видите, замок построен в виде крепости. Комфорт был не так важен, как фортификации.

— Эта комната почти такая же большая, как холл.

— Да, здесь принимали гостей. Столы ставили на подмостки, за самым большим восседали сеньер, его супруга и важные гости. После трапезы столы уносили, и гости рассаживались у большого камина здесь, в центре комнаты.

— Могу представить их, сидящих у огня и рассказывающих истории.

— И поющих песни. Менестрели были постоянными посетителями замка. Они обычно скитались по деревням и заглядывали в большие дома, где пели, получая в награду ужин. Бедняги трудились, не щадя себя, и часто испытывали дурное обращение, когда после пения им отказывали в плате.

— Надеюсь, не в этом замке?

— Я тоже надеюсь. Мои предки были буйными людьми, не признававшими законов. Я слышал рассказы об их жестокости, но никогда — о низости. Мы были мотами и расточителями, но не отказывались платить тем, кто сослужил хорошую службу. Большой стол возвышался над малыми, чтобы хозяева могли наблюдать свысока за менее значительными гостями. Мы сохранили эту часть замка без изменений и используем ее только для разных церемоний. Мне нравится вспоминать, как жили мои предки. Конечно, мы не покрываем пол тростником — это был весьма неопрятный обычай. Приходилось часто использовать empimenter. Вы озадачены, кузина? Неужели вы не знаете, что такое empimenter? Признавайтесь! Наконец-то я одержал победу!

— Победу? — переспросила я. — Не понимаю, почему у вас сложилось впечатление, будто мне кажется, что я все знаю?

— Потому что вы такая образованная, и я всегда чувствую, что каждый вызов окончится вашей победой.

— А зачем нужны эти битвы без оружия? — резко осведомилась я.

— Они, как будто, составляют суть наших отношений.

— Наши отношения — это отношения хозяина и наемного служащего. Моя обязанность — хорошо работать, а не вступать с вами в поединки.

— Только один раз мне удалось смутить вас, кузина. Это произошло, когда вы заглянули в мою спальню и были пойманы на месте преступления. Тогда вы походили на нашкодившего ребенка, и должен признаться, что с этого момента вы очаровали меня.

— Вы должны понять, что…

— О, я все отлично понимаю! Я знаю, что должен действовать осмотрительно, что вы настроены умчаться прочь. Какой трагедией это обернулось бы для меня… а быть может, и для вас! Не бойтесь, кузина. Я говорил вам, что мои предки были бесшабашными людьми, но я действую стремительно, только когда этого требуют обстоятельства.

— Какой, однако, необычный разговор происходит у нас лишь потому, что я оказалась невежественной и не знаю слова… кажется, empimenter?

— Вы едва ли могли знать это слово, ибо, к счастью, его теперь используют крайне редко. Это означало ароматизирование воздуха горелым можжевельником или восточными духами, когда зловоние от тростника становилось невыносимым.

— По-моему, гораздо проще было выбросить тростник.

— Его и так выбрасывали, но зловоние оставалось. Видите эти сундуки? В них хранились наши сокровища: золотые и серебряные сосуды и меха: соболя, горностаи, белки… В запертом виде их использовали, как сиденья, так как сидячих мест, вырезанных в стене, для гостей часто не хватало. Многие сидели на корточках на полу, особенно зимой у огня. Теперь пройдем в спальню. Здесь родились многие из моих предков.

Наши шаги гулко звучали на каменном полу. В комнате не было кровати — только несколько тяжеловесных предметов мебели, используемых, очевидно, еще до перестройки замка.

Из спальни мы проследовали в меньшие комнаты — скудно меблированные, с каменными стенами и полом.

— Жилище средневекового аристократа, — пояснил граф. — Неудивительно, что нам пришлось строить для себя более элегантные апартаменты. Хотя мы гордимся нашими замками. В царствование Франциска I процветало зодчество. Мы во всем подражали королю. Он был большим поклонником искусств и как-то заметил, что люди могут создать короля, но только Бог может создать художника. Король интересовался архитектурой; это стало модным и среди его друзей, которые соревновались друг с другом в постройке красивых зданий. Делалось это отчасти для того, чтобы продемонстрировать свое богатство, а отчасти из любви к тайнам. В каждом из старинных замков имеются потайные ходы и комнаты, о которых никто, кроме хозяев, не должен был знать, но наши я, возможно, когда-нибудь вам покажу. Одна знатная дама велела отрубить голову своему архитектору, дабы быть уверенной, что он никому не передаст секретные чертежи ее дома.

— Весьма крутая мера.

— Зато надежная. О, дорогая кузина, до чего же мне нравится вас шокировать!

— Боюсь, мне придется умерить ваше удовольствие, сказав, что я не верю в эту историю.

— А почему? Сеньер — полный хозяин в своем замке и обширных поместьях. Его действия не могут оспариваться вассалами.

— Тогда я надеюсь, что вы не станете использовать свою власть подобным образом.

— Это зависит от того, насколько сильным будет искушение.

— Полагаю, в замке жило много людей, — заметила я, меняя тему, хотя граф явно не считал ее исчерпанной.

Он поднял брови, очевидно, собираясь напомнить мне об этом, но внезапно изменил решение.

— Очень много, — ответил он. — Во-первых, так называемые оруженосцы — люди, отвечающие за различные области домашнего хозяйства: стол, комнату, винный погреб и так далее. Многие из них происходили из знатных семей и готовились к посвящению в рыцарский сан. Слуг также было великое множество. Важную часть замка составляли конюшни. В старину не было карет, зато лошадей держали самых разных — упряжных, верховых, а также несколько прекрасных коней для сеньера. В обмен на услуги сеньер был должен давать образование своим оруженосцам, и по их количеству судили о его богатстве и знатности.

— Этот обычай, очевидно, более не существует, хотя полагаю, что Этьен и Леон в какой-то степени живут на положении оруженосцев.

— Можно считать и так. Они получают образование и воспитание, приличествующие дворянину, так как я в долгу перед их родителями. А, вот еще комната, которую я хотел вам показать. Chambre des Pucelles — девичья комната.

Я заглянула в просторное помещение. В углу стояла прялка, стены были увешаны гобеленами.

— Их сделали девушки, — сказал граф. — Вообразите их сидящими в этой светлой комнате, склонив голову над работой и орудуя иглами. Девушек принимали в замке так же, как и оруженосцев. Они должны были обладать хорошим происхождением и умением обращаться с иглой. Последнее считалось обязательной принадлежностью хорошего воспитания. А как в этом отношении обстоят дела у вас, кузина?

— Боюсь, что совсем плохо. Я шила только в случае необходимости.

— Очень этому рад. Постоянное сидение над шитьем скверно отражается на зрении и осанке. Я могу придумать множество занятий, в которых женщину можно использовать куда лучше.

— А что изображено на гобеленах?

— Война между французами и… очевидно, англичанами. Они вечно воевали.

— И французы, разумеется, побеждают?

— Естественно. Ведь гобелены изготовлены француженками. У каждой страны свои гобелены, так же как и книги по истории. Удивительно, как слова или изображения могут превратить поражение в победу.

— Меня учили, что англичан выгнали из Франции, и никто не пытался отрицать это. Мама и я учили наших учениц тому же самому.

— Вы весьма разумная учительница, кузина.

Я не сомневаюсь, что граф смеется надо мной, но мне это нравилось, — нравилось слушать его голос, наблюдать за выражением лица, движением губ и тонких бровей. Я наслаждалась, демонстрируя ему то, что он хотя и может командовать всеми обитателями замка, но не в состоянии командовать мной. При этом я понимала, что поступаю безрассудно, и, следуя тому, чему меня учили, должна как можно скорее покинуть этот дом.

— С девушками в их комнате сидела гувернантка, — продолжал граф. — Я хорошо представляю себе вас в этой роли. Ваши золотистые волосы распущены или заплетены в косы, одна из которых падает на плечо. Когда девушки делают неверный шов или слишком много болтают, вы становитесь суровой, но в действительности с удовольствием слушаете их сплетни о хозяевах замка. Вы упрекаете их, но надеетесь, что они будут продолжать, а я не сомневаюсь, кузина, что вы умеете хорошо притворяться.

— Почему вы так считаете?

— Потому что я это вижу. Вы говорите, что намерены поскорее уехать, и в то же время знаете, что останетесь. Вы смотрите на меня неодобрительно, но интересно, насколько ваш неодобрительный взгляд отражает ваши чувства?

Граф выбил меня из колеи. Неужели я обманывала сама себя? С тех пор, как я познакомилась с ним, я утратила уверенность во всем, а более всего в самой себе. Разум говорил мне, что я должна уехать, пока не поздно, и все же… Возможно, он был прав — я обманываю себя, планируя отъезд и в то же время намереваясь остаться.

— Не мое дело одобрять или не одобрять вас, — резко ответила я.

— Мне кажется, вы наслаждаетесь моим обществом. Вы сердитесь, острите, подшучиваете… Фактически, я произвожу на вас тот же эффект, что и вы на меня, а этому нам следует радоваться, а не сопротивляться.

— Мсье граф, вы абсолютно неправы.

— Это вы неправы, отрицая истину и называя меня мсье граф, когда я ясно приказал вам именовать меня Шарлем.

— Я не сочла это приказом, которому непременно должна повиноваться.

— Все приказы существуют для повиновения.

— Но я не отношусь к вашим оруженосцам. Завтра я могу уехать, и ничто меня здесь не задержит.

— А ваша привязанность к моей дочери? Девочка в плохом состоянии. Мне не понравился вчерашний истерический припадок. Но вы можете успокоить Маргерит, заставить ее вести себя разумно. Вскоре ей предстоит выйти замуж — это мое твердое решение. Я хочу, чтобы вы оставались с ней, пока она не вступит в брак. После этого можете думать об отъезде. В течение этого времени я буду выплачивать вам деньги, которых хватит, чтобы открыть школу — возможно, в Париже, где вы сможете преподавать английский язык. Я мог бы направлять к вам учениц, как сэр Джон в Англии. Вам не придется долго ждать. Маргерит продемонстрировала, что вполне созрела для брака. Я знаю, что вы разумная женщина. Ведь я прошу не так уж много.

— Мне надо будет посмотреть, как сложатся обстоятельства. — осторожно ответила я. — Обещать я ничего не могу.

— По крайней мере, подумайте о бедной Маргерит.

Я сказала, что, безусловно, подумаю.

Мы перешли в другую часть замка, которая была построена на триста лет позже. Здесь господствовала элегантность шестнадцатого и семнадцатого столетий.

— Остальное вы постепенно осмотрите сами, — сказал мне граф. — Я хотел показать вам самую древнюю часть замка.

Прогулка была окончена. Настроение графа внезапно изменилось. Он стал замкнутым. Я не понимала, в чем дело, и хотя наслаждалась его обществом, но почувствовала облегчение, оставшись одна, так как хотела обдумать все сказанное. Я не сомневалась, что в беседе было немало скрытых намеков.

Глава вторая

Марго страдала не только душевно, но и физически. Она быстро уставала и по-прежнему тосковала по ребенку. Конечно, я была ей необходима. Мне было жаль се, так как я понимала, что ей одиноко в собственной семье. При таких родителях это меня не удивляло, и я испытывала еще большую благодарность за любовь и разум моей матери — более ценный дар, чем все благородное происхождение и фамильное состояние Марго. Что касается Этьена и Леона, то, хотя они и воспитывались в замке, их едва ли можно было в полной мере считать ее братьями.

Ну-Ну понимала состояние Марго, ибо была одной из немногих посвященных в тайну. Она прописала ей несколько дней постельного режима и диету, состоящую из отваров собственного изготовления, от которых Марго долго спала. Я не сомневалась в их пользе, так как после отдыха Марго казалась посвежевшей и более бодрой.

Это давало мне много свободного времени. Этьен и Леон держались со мной по-дружески. С каждым из них я выезжала верхом, и происходившее во время этих поездок позднее казалось мне весьма многозначительным.

В тот день, когда граф показывал мне старую часть замка, Этьен спросил меня после полудня, не хотела бы я проехаться с ним верхом. Он показал бы мне поместье.

Я всегда любила ездить верхом — даже на бедной старушке Дженни — а о Копилке я вообще вспоминала с тоской. Поэтому я охотно приняла предложение. Так как у меня был при себе элегантный костюм для верховой езды, который купила мама с целью произвести впечатление на Джоэла Деррингема, я была полностью экипирована.

Единственная проблема заключалась в лошади, но Этьен уверял, что легко подберет для меня подходящую в конюшнях замка.

Он оказался прав, найдя красивую чалую кобылу.

— Она не слишком резвая, — сказал Этьен. — О, я знаю, что вы отличная наездница, но для первого раза…

— Понятия не имею, откуда вам это известно, — отозвалась я. — Конечно, я умею ездить верхом, но хорошая наездница — это уж слишком.

— Вы чересчур скромны, кузина.

Услышав слово «кузина», я улыбнулась про себя. Если я была кузиной графа, то Этьен заявлял свои права так же числиться моим кузеном. Я начинала понимать его.

Манеры Этьена были безукоризненными. Он помог мне сесть в седло и сделал комплимент моему костюму, назвав его необычайно элегантным.

— Дома я тоже так считала, — ответила я, — но здесь — другое дело. Странно, как определение качества одежды зависит от окружения.

— Вы выглядите очаровательно в любом окружении, — галантно заявил Этьен.

Поместье казалось удивительно красивым, ибо листья на деревьях еще только слегка были тронуты осенней желтизной. Мы скакали галопом, и я радовалась, что хорошо попрактиковалась, катаясь на Копилке. Забота Этьена была очень трогательной — он часто подъезжал ко мне, проверяя, все ли у меня в порядке.

На обратном пути в замок — мы отъехали от него, должно быть, мили на две — нам попался дом, стоящий в лощине. Ему придавали удивительное очарование серые каменные стены, увитые плющом с уже начинающими краснеть листьями.

У ворот стояла женщина, словно поджидая кого-то. Меня сразу же поразила ее яркая красота: высокая стройная фигура, хотя и слегка склонная к полноте, густые рыжие волосы и зеленые глаза.

— Позвольте представить вам мадам Легран, — сказал Этьен.

— Она, вероятно, ближайшая ваша соседка?

— Вы абсолютно правы, — ответил Этьен.

Мадам Легран открыла ворота. Мы спешились. Пока я слезала с лошади, Этьен держал ее под уздцы, а потом привязал обеих лошадей к столбу, предназначенному для этой цели.

— Это мадемуазель Мэддокс, — представил меня он.

Мадам Легран направилась ко мне. На ней было зеленое платье, в точности подходящее к цвету глаз. Обруч под юбкой подчеркивал стройную талию, а за складками дорогой материи, опускавшейся до земли, виднелась атласная нижняя юбка тоже зеленого цвета, но чуть более темного оттенка. Искусная высокая прическа соответствовала моде, введенной во Франции королевой, которой она была необходима из-за ее большого лба. Низкий вырез открывал белую шею и верх полной груди.

— Я слышала о вашем приезде в замок, мадемуазель, — заговорила мадам Легран, — и очень хотела познакомиться с вами. Надеюсь, вы окажете мне честь, выпив бокал вина?

Я с удовольствием согласилась.

— Пойдемте в гостиную, — предложила она.

Мы вошли в прохладный холл, декорированный листьями различных оттенков зелени. Ее любимым цветом явно был зеленый. Он и в самом деле очень ей шел. Зеленые глаза с длинными черными ресницами создавали яркий контраст с огненно-рыжими волосами.

Гостиная была маленькой, но, возможно, мне это просто показалось после комнат замка. В сравнении с помещениями школы ее можно было назвать большой. Мебель, как и в замке, отличалась изяществом, а пол покрывали красивые ковры. Бледно-зеленые портьеры гармонировали по цвету с подушками.

Принесли вино, и мадам Легран спросила меня, довольна ли я пребыванием в замке своего кузена.

Я колебалась. Несмотря ни на что, мне было трудно думать о себе, как о кузине графа. Я ответила, что нахожу все это весьма интересным.

— Как странно, что вы внезапно повстречались с графом и Маргерит! Хотя, должно быть, вы и раньше знали о вашем родстве с ними.

Она и Этьен внимательно наблюдали за мной.

— Нет, — ответила я. — Это явилось сюрпризом.

— Как интересно! А каким образом вы встретились?

Граф говорил, что, играя роль, нужно держаться как можно ближе к правде.

— Это произошло, когда граф с семьей гостили в доме сэра Джона Деррингема в Англии.

— Значит, вы гостили там тоже?

— Нет, я жила поблизости. У моей матери была там школа.

— Школа? Как странно!

— Мадемуазель Мэддокс — высокообразованная молодая дама, — вставил Этьен.

— В этом нет ничего странного, — отозвалась я. — Моя мать, овдовев, была вынуждена содержать себя и дочь. И так как она обладала способностями к преподаванию, то решила этим заняться.

— А граф прослышал о школе, — снова вмешался Этьен.

— Его дочь была там ученицей.

— А, понимаю, — промолвила мадам Легран. — И тогда он обнаружил, что вы его родственница?

— Ну… в общем, да.

— Вам, наверное, кажется странным оказаться после школы… здесь, — она махнула рукой в сторону замка.

— Разумеется. Я была очень счастлива в школе. Пока мама была жива, там все шло хорошо.

— Значит, вы приехали во Францию после кончины матери?

— Маргерит болела и нуждалась в отдыхе. Поэтому я поехала с ней.

— А школа?

— С ней все кончено.

— Так вы намерены остаться здесь… на неопределенное время?

Мне пришло в голову, что она задает слишком много вопросов для вежливой собеседницы, и что я поступила глупо, полагая, что должна на них отвечать.

— Мадам, — холодно произнесла я, — у меня нет конкретных планов, поэтому я не в состоянии обсуждать их с вами.

— Мадемуазель Мэддокс превосходно говорит по-французски, правда, Этьен?

Этьен улыбнулся мне.

— Я редко слышал, чтобы англичане говорили так хорошо.

— Только с еле слышным акцентом.

— Но очаровательным, — добавил Этьен.

Мадам кивнула, и я подумала, что пришла моя очередь задавать вопросы.

— У вас прекрасный дом, мадам. Вы давно здесь живете?

— Почти девятнадцать лет.

— Должно быть, это ближайший дом к замку?

— Он находится меньше чем в двух милях отсюда.

— И, наверное, вы счастливы, имея столь очаровательное жилище?

— Мне нравится жить здесь, но дом мне не принадлежит — как и все имение, он принадлежит графу де Фонтен-Делибу. Мадемуазель, вы часто бывали во Франции?

— Никогда не была до того, как приехала вместе с Маргерит.

— Как интересно!

Я переменила тему, мы заговорили о красотах поместья, сходствах и различиях его с английскими имениями, и беседа потекла по традиционному руслу.

Через некоторое время мы встали, чтобы уходить. Мадам Легран, взяв меня за руки, выразила желание, чтобы я навещала се.

— Этьен, к счастью, часто здесь бывает. Ты должен снова привести с собой мадемуазель, Этьен. Или приходите одна, мадемуазель — я буду очень рада.

Я поблагодарила ее за гостеприимство, пока Этьен отвязывал наших лошадей.

Когда мы тронулись в путь, я заметила:

— Какая красивая женщина!

— Я тоже так считаю, — ответил он. — Правда, возможно, я предубежден.

Я удивленно посмотрела на него. Этьен улыбнулся и добавил, глядя на меня и словно наблюдая за моей реакцией:

— Разве вы не поняли, что она моя мать?

Я была потрясена и сразу же подумала о ее отношениях с графом. Меня заинтересовало, намеренно ли они скрывали это от меня, чтобы Этьен мог меня удивить подобным образом.

К счастью, я внешне оставалась спокойной, помня слова матери, что английская леди никогда не должна обнаруживать свои чувства, особенно в моменты потрясений. Не знаю насчет потрясения, но это явилось для меня огромной неожиданностью.

— Должно быть, вы очень гордитесь такой красивой матерью, — заметила я.

— Конечно, — ответил Этьен.

Была ли мадам Легран и теперь любовницей графа? Ее дом был неподалеку от замка. Неужели он посещает ее здесь? А может быть, она приходит к нему в замок?

Я безуспешно пыталась внушить себе, что это не мое дело.

* * *

На следующий день я выезжала верхом с Леоном. Беседовать с ним мне было легче, чем с Этьеном. Он держался более естественно и непринужденно. Леон не видел причин скрывать свое крестьянское происхождение, и мне в нем это очень нравилось.

Если Леон и не обладал броской красотой Этьена, то он куда более щедро был наделен обаянием. Синие глаза выделялись на его смуглом лице. Темные, вьющиеся волосы были коротко острижены. Одежда отличалась хорошим покроем, но выглядела скорее практичной, нежели элегантной, как у Этьена.

Леон хорошо правил лошадью, словно составляя с ней одно целое. Я ехала на гнедой кобыле, на которой скакала вчера. Сегодня мне было гораздо легче иметь с ней дело, и я не сомневалась, что и ей со мной тоже.

Леон был веселее по натуре и, возможно, более беспечен, чем Этьен. Он также сделал мне комплимент по поводу костюма, и мы поговорили о лошадях. Я рассказала ему о Копилке, о том, как мне было жаль оставлять новую лошадь, и как я до ее приобретения ездила на Дженни.

Рассказывая ему о матери, я испытывала облегчение, говоря о ней с такой непосредственностью и ощущая, что Леон меня поймет, хотя почему я испытывала такое чувство после столь недавнего знакомства, мне было не вполне ясно. Очевидно, его откровенность и естественность передались мне.

— Что бы подумала ваша мать, узнав о вашем пребывании здесь? — спросил Леон.

Я не знала, что сказать. То, что мама не одобрила бы графа, я не сомневалась. Но ей было бы приятно знать, что в замке со мной обращаются как с гостьей.

— Думаю, — ответила я, — она бы согласилась, что я поступила разумно, оставив школу, прежде чем там начались бы трудности.

— И, полагаю, она сочла бы с вашей стороны comme il faut[152] решение погостить у ваших родственников?

— Маргерит очень хотела, чтобы я поехала с ней, — уклончиво ответила я.

— Граф тоже этому рад, — улыбнулся Леон. — Он этого не скрывает.

— Он просто гостеприимный хозяин.

Разговор о том, что должно было оставаться тайной, сразу же поставил барьер перед нашей откровенностью.

— Я слышал, — продолжал Леон, — вы вчера посетили Габриель Легран.

— Да.

— Она очень близкий друг графа, как вы, несомненно, поняли.

— Я узнала, что она мать Этьена.

— Да. Она и граф многие годы были друзьями.

— Понимаю, — промолвила я.

Припомнив подслушанный мной его разговор с Этьеном, я подумала, что Леон предупреждает меня. Они не верили в мое родство с графом, что меня не удивляло. Очевидно, Леон полагал, что граф встретил меня в Англии, я ему понравилась, и он привез меня во Францию, дабы осуществить свои планы в отношении меня. Но как я могла объяснить ему, что приехала только потому, что Марго нуждалась во мне?

— Очевидно, — заметил он, — жизнь в Англии совсем не похожа на здешнюю.

— Естественно, хотя в своей основе они не так уж отличаются.

— Разве ваш сэр Джон Деррингем мог бы открыто поселить рядом свою любовницу? И что на это сказала бы его жена?

Я была шокирована, но постаралась не показывать этого.

— Нет. Это было бы неприемлемо. Сэр Джон, во всяком случае, никогда не стал бы вести себя подобным образом.

— А здесь такое в порядке вещей. Некоторые из наших королей показывали подобный пример.

— У нас тоже бывали такие короли — например, Карл II.

— Его мать была француженкой[153].

— Вы, кажется, намерены утверждать, что ваши соотечественники весьма легкомысленны в вопросах морали.

— Думаю, что у нас иные стандарты.

— То, что вы имеете в виду, происходит и в Англии — просто там это делается менее открыто. Не уверена, что подобная секретность является добродетелью, но она облегчает жизнь людям, замешанным в такие истории.

— Некоторым из них.

— Прежде всего, женам. Не очень приятно, когда муж изменяет тебе чуть ли не на глазах. С другой стороны, возможность встречаться открыто избавляет мужа и его любовницу от множества отговорок.

— Вижу, что вы реалистка, мадемуазель, и слишком честны и очаровательны, чтобы когда-нибудь оказаться замешанной в эти грязные дела.

Несомненно, Леон предупреждал меня. Я могла бы ощутить себя оскорбленной, но в его глазах светилось неподдельное беспокойство, и я чувствовала симпатию к нему.

— Можете не сомневаться, что не окажусь, — твердо заявила я.

Леон казался удовлетворенным. Читая его мысли, я поняла, что он думает, будто граф, встретив кузину (если он изобрел это родство, то, очевидно, без моего ведома), пригласил ее сюда в качестве компаньонки дочери, и что я, будучи воспитанной в чопорных английских традициях, не имела понятия о его намерениях.

Он был неправ во всем, но мне нравились его забота и мнение обо мне.

Леон, казалось, отбросил беспокойство на мой счет и был готов наслаждаться прогулкой верхом. Он заговорил о себе с очаровательной откровенностью.

Странно, что его судьбу определил один случай — невольное убийство графом его брата-близнеца.

— Если бы не это, — продолжал Леон, — моя жизнь была бы совсем иной. Бедный маленький Жан-Пьер! Я часто думаю, что он смотрит на меня и говорит: «Всем этим ты обязан мне».

— Это было ужасно, но, как вы сказали, обернулось вам на пользу.

— Не только мне, но и моей семье. Я ведь могу помогать им. Граф знает об этом и очень этим доволен. Он тоже им помогает. У них лучший дом в деревне и несколько акров земли. Они могут себя обеспечить — соседи им даже завидуют. Я слышал, как многие из них говорили, что Бог улыбнулся моим родителям в тот день, когда погиб Жан-Пьер.

Я слегка поежилась.

— Реализм, мадемуазель, типичен для французов. Если бы Жан-Пьер в тот день не выбежал на дорогу и не угодил под копыта графских лошадей, то он бы жил в нищете вместе со всей семьей. Так что их выводы можно понять.

— Я думаю о вашей матери. Что чувствует она?

— Мать — другое дело. Каждую неделю она носит цветы на могилу Жана-Пьера и сажает там вечнозеленые кусты в знак того, что память о нем всегда живет в ее сердце.

— Но она, по крайней мере, радуется, видя вас?

— Да, но это напоминает ей о моем брате. Люди до сих пор говорят о происшедшем. Они все больше порицают графа, забывая, что он сделал для нашей семьи. Сейчас против аристократов поднимается волна гнева, и им припоминают все, что только можно.

— Я чувствую это с тех пор, как приехала во Францию, и знала об этом до того.

— Да, грядут перемены. Я слышу об этом, посещая свою семью. Со мной они достаточно откровенны. Возмущение нарастает все сильнее. Конечно, причин для этого немало, видит Бог — в стране много несправедливости. Народ разочарован в своих правителях. Я часто думаю, как долго это может продолжаться. Теперь не безопасно бывать одному в деревне, если ты не одет, как крестьянин. Раньше такого никогда не было.

— Чем же все это кончится?

— Чтобы узнать это, дорогая мадемуазель, нам придется ждать, и боюсь, не очень долго.

Подъезжая к замку, мы услышали топот копыт и увидели всадника, движущегося нам навстречу. Это был высокий, скромно одетый мужчина без парика на рыжей шевелюре.

— Это Люсьен Дюбуа! — воскликнул Леон. — Люсьен, друг мой, рад тебя видеть!

Всадник натянул поводья и снял шляпу, завидев меня. Леон представил меня, как мадемуазель Мэддокс, кузину графа, гостившую в замке.

Выразив удовольствие от встречи, Люсьен Дюбуа спросил, долго ли я здесь пробуду.

— Это зависит от обстоятельств, — ответила я.

— Мадемуазель — англичанка, но говорит на нашем языке, как француженка, — заметил Леон.

— Боюсь, что не вполне, — сказала я.

— Но вы и впрямь превосходно говорите, — похвалил меня мсье Дюбуа.

— Ты, конечно, приехал к сестре, — сказал Леон. — Надеюсь, останешься здесь на некоторое время?

— Как и в случае с мадемуазель, это зависит от обстоятельств.

— Вы уже встречались с мадам Легран, — обратился ко мне Леон. — Мсье Дюбуа — ее брат.

Я отметила некоторое сходство — броскую красоту, рыжие волосы, глаза, правда, не такие зеленые, как у сестры, но, возможно, он не владел искусством подчеркивать их цвет.

Меня интересовало, что думает мсье Дюбуа об отношениях его сестры с графом. Возможно, будучи французом, он считал их нормальными. Я цинично подумала, что знатность графа делала ситуацию приемлемой. Быть королевской любовницей почетно, а любовницей бедняка — постыдно. Я не могла принимать подобных различий, и если причина заключалась в моей незрелости и отсутствии реализма, то я радовалась этим качествам.

— Ну, надеюсь, мы скоро тебя увидим, — сказал Леон.

— Если мне не окажут честь, пригласив в замок, то можешь зайти к сестре, — ответил мсье Дюбуа. Кивнув нам, он поскакал прочь.

— Вот человек, недовольный жизнью, — промолвил Леон.

— Почему?

— Потому что, по его мнению, она обошлась с ним не так, как он того заслуживает. Впрочем, все неудачники в мире жалуются на судьбу.

— Вина лежит не в наших звездах, а в нас самих, как отметил наш национальный поэт.

— Таких, как он, здесь много, мадемуазель. Зависть — весьма распространенное чувство. Она является составной частью каждого из смертных грехов. Бедняга Люсьен! Он имеет повод для недовольства, и думаю, что никогда не простит семейству Фонтен-Делиб.

— А что они ему сделали?

— Не ему, а его отцу. Жан-Кристоф Дюбуа был заключен в Бастилию и умер там.

— Но по какой причине?

— Потому что графу — отцу теперешнего — приглянулась жена Жана-Кристофа, мать Люсьена и Габриель. Она была очень красивой женщиной. Габриель унаследовала ее внешность. Есть такая вещь, именуемая lettre de cachet[154]. Она могла быть приобретена влиятельными людьми, и с ее помощью они были в состоянии отправить своих врагов в тюрьму. Жертвы никогда не узнавали причины их заключения. Lettre было достаточно, чтобы засадить их туда. Это просто чудовищно! Сами слова lettre de cachet могут посеять ужас в чьем угодно сердце. Возражать бесполезно. Графы де Фонтен-Делиб, разумеется, всегда пользовались влиянием в придворных кругах и парламенте. Могущество их велико. Отец нынешнего графа пожелал эту женщину, ее муж возражал и намеревался увезти ее. Затем однажды ночью к нему в дом прибыл курьер, имевший при себе lettre de cachet. Больше Жана-Кристофа никогда не видели.

— Какая жестокость!

— Да, мы живем в жестокое время. Поэтому люди и намерены изменить его.

— И они это сделают?

— Чтобы исправить ошибки столетий, требуется больше, чем несколько недель. У Жана-Кристофа были сын и дочь. Граф умер спустя три года после того, как сделал жену Жана-Кристофа своей любовницей, и хозяином замка стал теперешний граф, Шарль-Огюст. Габриель была молодой вдовой восемнадцати лет. Она пришла просить за отца. Шарля-Опоста поразила ее красота. Он был молод и впечатлителен. Но оказалось слишком поздно — Жан-Кристоф умер в тюрьме, не дождавшись приказа об освобождении. Как бы то ни было, Шарль-Огюст влюбился в Габриель, и спустя год после их встречи она родила Этьена.

— Какие, однако, драмы окружают замок!

— Там, где присутствуют графы де Фонтен-Делиб, всегда происходят драмы.

— Габриель, по крайней мере, простила несправедливость, причиненную ее отцу?

— Да, но Люсьен — другое дело. Я часто думаю, что он лелеет мстительные замыслы.

Когда мы подъезжали к замку, я не могла отогнать мысли о несчастном, которого безжалостно обрекли на окончание жизни в тюрьме лишь потому, что кто-то пожелал убрать его с дороги. Мне казалось, что атмосфера интриги и драмы, царящая в замке, начинает сгущаться вокруг меня.

* * *

Марго позвала меня к себе в комнату. Она выглядела веселой, и я снова удивилась ее быстрым переходам от подавленности к жизнерадостности.

На ее кровати лежало несколько рулонов материи.

— Посмотри, Минель! — воскликнула она.

Я обследовала рулоны бархата. Один был коричнево-красного цвета с золотым кружевом, а другой — голубой с серебряным.

— У тебя будут прекрасные платья, — заметила я.

— Только одно. Второе предназначено для тебя. Голубое с серебром очень тебе пойдет. Скоро будет бал, и отец велит, чтобы я выглядела на нем как можно лучше.

Я потрогала голубой бархат и сказала:

— Такой подарок я не могу принять.

— Не будь глупой, Минель. Неужели ты сможешь пойти на бал в том, что привезла с собой?

— Конечно, не смогу. Значит, я не пойду на бал.

Марго с раздражением топнула ногой.

— Тебе не позволят не пойти. Именно для бала тебе и предлагают платье.

— Когда я согласилась сюда приехать, то не знала, что мне предстоит быть… фальшивой кузиной. Я прибыла как твоя компаньонка.

Марго расхохоталась.

— В чем бы ни заключалась твоя работа, ты первая, кто жалуется, что с ней обращаются слишком хорошо. Конечно, тебе придется пойти на бал. Я ведь нуждаюсь в сопровождающей даме, не так ли?

— Ты говоришь глупости. Зачем тебе сопровождающая на балу, который устраивают твои родители?

— Один родитель. Не думаю, что мама будет присутствовать. Как говорит папа, у нее всегда найдется для такого случая очередное недомогание.

— Это недобрые слова, Марго.

— О, перестань изображать чопорную старую учительницу! Ты уже не преподаешь в школе. — Завернувшись в коричнево-красный бархат, она подошла к зеркалу. — Разве это не чудесно? Какой великолепный цвет! Как раз для меня! Правда, Минель? Неужели ты не рада видеть меня веселой?

— Меня удивляет, что у тебя так быстро меняется настроение.

— Ну, не совсем меняется. В душе я все еще тоскую по Шарло. — Марго указала себе на грудь. — Но я же не могу печалиться все время, а радость по поводу бала и нового платья не уменьшает мою любовь к малышу.

Марго обняла меня, но я все еще была в нерешительности.

— Не думаю, что могу принять это платье, Марго, — сказала я, наконец.

— Почему? Это ведь род жалования.

— У меня есть свое жалование. А это другое дело.

— Папа придет в бешенство, а он в последнее время был в таком хорошем настроении! Он сказал мне, чтобы я выбрала материал для нас обеих, а потом сам стал предлагать цвета, что для него весьма типично. Уверена, что папа был бы весьма недоволен, если бы я выбрала не то, что он предложил.

— И все-таки мне не следовало бы это принимать.

— Аннетт, наша портниха, сегодня придет, чтобы начать работу.

Я решила, что должна повидать графа и готовиться к отъезду. Слишком много я узнала о нем и о его образе жизни, чтобы чувствовать себя счастливой в его семье. Я не могла отбросить в течение нескольких месяцев то, чему меня учили со дня рождения. Более того, я не сомневалась, что жизненные принципы моей матери куда более достойны, чем те, которые господствовали в замке.

Я знала, что в это время граф обычно сидит в библиотеке и не любит, чтобы его беспокоили. Но я решила пойти на риск вызвать его неудовольствие, тем более что это только облегчило бы мой отъезд.

Однако граф отнюдь не был раздосадован, увидев меня. Он тут же поднялся, взял меня за обе руки, отвел в комнату и предложил стул. Я села, и он поступил так же, придвинул прежде свой стул поближе к моему.

— Чем я обязан этой радостью? — осведомился граф.

— Думаю, что пришло время объясниться, — начала я, однако смелость и решительность, с которыми я вошла в библиотеку, быстро испарились.

— Ничего лучшего я не мог желать. Не сомневаюсь, что столь понятливая женщина, как вы, должны быть осведомлены о моих чувствах в отношении вас.

— Прежде чем вы скажете что-либо еще, позвольте довести до вашего сведения, что я не могу принять от вас бальное платье.

— Почему?

— Потому, что не считаю это… приличным.

Граф поднял брови, и я увидела насмешливый блеск в его глазах.

— Так как я весьма невежествен в подобных делах, вы должны объяснить мне, что прилично принимать, а что нет.

— Я принимаю свое жалование, так как зарабатываю его, как компаньонка вашей дочери, в качестве которой я была нанята.

— О, но вы стали кузиной — членом семьи. Уверен, что один член семьи может сделать другому подарок, причем желательно такой, в котором тот нуждается, а не бесполезную безделушку.

— Пожалуйста, когда мы одни, не разыгрывайте этот фарс.

— Хорошо. Все дело в том, что я в вас влюблен, и вы это знаете. Зачем же нам притворяться?

Я вскочила. Граф подошел ко мне и обнял меня.

— Позвольте мне идти, — твердо сказала я.

— Сначала скажите, что вы тоже меня любите.

— Мне это не кажется забавным.

— А мне, как ни странно, кажется, хотя мои чувства задеты так сильно. Вы и чаруете, и забавляете меня. Думаю, поэтому я так увлечен вами. Вы не похожи ни на кого из тех, кого я знал раньше.

— Обещайте мне одну вещь.

— С радостью обещаю исполнить любое ваше желание.

— Тогда будьте любезны сесть и позволить мне сказать вам о своих чувствах.

— Подчиняюсь вашему требованию.

Граф сел, и я сделала то же самое. Это было необходимо, так как мои ноги дрожали, и я боялась, что он заметит, насколько я взволнована.

— Я не принадлежу к вашему кругу, мсье граф, — твердо заявила я.

— Шарль, — поправил он.

— Я не могу называть вас по имени. Для меня вы граф и всегда им будете. Меня воспитывали в иных моральных принципах и правилах поведения. Моя точка зрения полностью противоположна вашей. Уверена, что вы найдете меня весьма скучной.

— Меня радует, что мы никогда ни в чем не можем согласиться друг с другом. Это только придает вам дополнительный шарм.

— Очевидно, вы предлагаете, чтобы я стала вашей любовницей. Я знаю, что вы имеете их более чем достаточно, и что для вас это естественный образ жизни. Поймите, что с таким положением я не соглашусь никогда, и этим вызвано мое решение вернуться в Англию. Я думала подождать, пока Марго будет устроена, но теперь вижу, что это невозможно вследствие ваших намерений. Я сразу же начну готовиться к отъезду.

— Боюсь, что не могу с этим согласиться. Вы были наняты, чтобы присматривать за моей дочерью, и я ожидаю, что вы выполните ваше обязательство.

— Обязательство! Какое?

— Как какое? Наше с вами джентльменское соглашение, правда, заключенное между представителями разного пола. Вы не можете оставить Маргерит теперь!

— Она поймет.

— Разве? Вы видели ее реакцию вчера вечером. Но почему мы должны говорить о ней? Давайте побеседуем о нас с вами. Вам следует отбросить предубеждения и стремиться завоевать себе положение. Все, что вы пожелаете, будет вашим!

— Вы считаете, что сможете соблазнить меня этим самым «положением»?

— Возможно, не только им.

Я опустила глаза под его дерзким и страстным взглядом, боясь его, а если говорить честно, то и себя.

— Скажите только одно, — продолжал граф. — Если бы я был в состоянии предложить вам выйти за меня замуж, вы бы согласились?

Посте, возможно, слишком длительной паузы я ответила:

— Мсье, я недостаточно хорошо вас знаю…

— А то, что вы обо мне слышали, по-видимому, не всегда свидетельствовало в мою пользу.

— Не мне об этом судить.

— Однако вы именно это и делаете.

— Нет, я просто пытаюсь объяснить вам, что у нас разные жизненные пути, и что мне надо вернуться.

— К чему?

— Какое это имеет значение?

— Для вас это будет иметь очень большое значение. Скажите, что вы намерены делать? Вернуться в вашу школу, надеясь, что мастер Джоэл уже дома? Маловероятно.

— У меня есть немного денег…

— Не достаточно, моя храбрая малышка. Я понимаю, что действую слишком поспешно. Но ваш приезд выбил меня из колеи. Видит Бог, я сдерживал себя достаточно долго. По-вашему, я сделан из льда? Вы созданы для меня! Я знаю это с того момента, как вы заглянули ко мне в спальню, и краска смущения покрыла ваше лицо. Мне нравится смущать вас, так как я ставлю вас при этом в невыгодное положение. Мне нравится ссориться с вами, нравятся наши словесные поединки. Я часто думаю о том, к какой они приведут кульминации. С тех пор, как я встретил вас, я не обращал внимание ни на одну женщину.

— Надеюсь, это не причинило неудобств вашим любовницам?

— Только немного, как вы можете себе представить, — с улыбкой ответил он.

— Тогда мне следует уехать, и спокойствие будет восстановлено.

Граф разразился хохотом.

— Дорогая Минель, я часто думаю, какой же глупец этот юный Джоэл! Он-то ведь мог предложить вам выйти за него замуж. Клянусь Богом, я хотел бы оказаться в его положении! Если бы я мог взять вас за руку и сказать: «Будьте моей женой», я бы чувствовал себя счастливейшим человеком во Франции.

— А пока что вы поздравляете себя с невозможностью поступить так и спасаетесь от подобной глупости.

— Мы были бы счастливы вместе, не сомневаюсь! Я знаю женщин…

— Вам незачем уверять меня в этом.

— Минель, любовь моя, у нас были бы сыновья! Вы созданы для того, чтобы рожать сыновей. Сойдите же со своего пьедестала и сделайте счастливыми себя и меня!

— Я не могу продолжать выслушивать все это! Мне это кажется оскорбительным. Ведь под кровом замка находится ваша больная жена.

— Не думайте, что наш разговор ее бы огорчил. Все, что ей нужно, это лежать в постели и жаловаться на бесчисленные недуги своей кудахтающей няне, которая ее поощряет.

— Вижу, что вы необычайно сострадательный человек!

— Минель…

Я направилась к двери, и граф не сделал попытки остановить меня. Меня обуревали и радость, и печаль. Я боялась, что он снова заключит меня в объятия, ибо когда он сделал это, я ощущала его необычайную привлекательность и могла легко отбросить все полученные наставления. По этой причине я и намеревалась уехать.

Прибежав к себе в комнату, я закрыла дверь и села перед зеркалом. Я едва узнала себя. Мои щеки пылали, волосы были растрепаны. Я представляла себе неодобрительный взгляд мамы и словно слышала ее голос: «На твоем месте я бы сразу начала упаковывать вещи. Ты в большой опасности и должна немедленно оставить этот дом».

Конечно, она была права. Согласно ее стандартам, мне нанесли оскорбление! Граф де Фонтен-Делиб предложил, чтобы я стала его любовницей. Я бы никогда не поверила, что такое возможно, и что я при этом могу испытывать искушение. Следовательно, нужно немедленно уезжать.

Я начала складывать одежду.

«Куда же ты пойдешь?» — спрашивал практичный внутренний голос.

«Не знаю. Поселюсь где-нибудь и стану работать. У меня есть немного денег. Возможно, я вернусь в Деррингем и попытаюсь вновь открыть школу. Теперь у меня прибавилось жизненного опыта, и я могу преуспеть».

Затем я села и закрыла лицо руками, чувствуя, что меня охватывает отчаяние.

* * *

В дверь постучали. Прежде чем я успела ответить, Марго ворвалась в комнату и бросилась ко мне с искаженным от ужаса лицом.

— Минель, нам нужно бежать отсюда! Я не останусь здесь! Не могу!

— В чем дело? Что ты имеешь в виду?

— Мой отец только что сказал мне…

Я удивленно посмотрела на нее. Должно быть, граф послал за ней сразу же после моего ухода.

— Виконт де Грасвиль просил моей руки. Его семья не менее знатная, чем наша, и папа согласился. На этом балу нам предстоит стать женихом и невестой, а в течение месяца мы должны обвенчаться. Я не хочу! Я такая несчастная, Минель! Меня утешает только то, что ты здесь.

— Я не останусь здесь надолго.

— Конечно, нет! Ты уедешь вместе со мной, правда? Это единственный выход.

— Марго, я должна тебе сказать, что собираюсь уехать отсюда.

— Уехать? Почему?

— Потому что мне нужно вернуться в Англию.

— Ты имеешь в виду, что собираешься оставить меня?!

— Мне лучше уехать, Марго.

— О! — Она начала плакать, не пытаясь сдерживать сотрясающие ее рыдания. — Я такая несчастная, Минель! Если ты останешься, я смогу все это пережить! Вместе нам будет веселее! Ты не можешь уехать! Я не отпущу тебя! — Марго умоляюще посмотрела на меня. — Мы же собирались вдвоем искать Шарло, придумали план… Ты же обещала! Не может же все быть плохо! Если мне придется выйти замуж за этого Грасвиля, то, по крайней мере, ты будешь со мной! — Она начала смеяться, а эти быстрые чередования слез и смеха всегда меня пугали.

— Прекрати, Марго! — крикнула я. — Перестань сейчас же!

— Не могу! Это так забавно…

Я взяла ее за плечи и встряхнула как следует.

— Удивительно забавно, — уже спокойнее сказала она.

— Только не уезжай, Минель! Обещай мне, что сейчас ты не уедешь.

Мне пришлось обещать, чтобы успокоить Марго, и таким образом вынудить себя задержаться еще на некоторое время.

Меня интересовало, не потому ли граф сообщил дочери о ее предстоящем браке, что предвидел ее реакцию. Он был дьявольски умен и привык добиваться своего. Это пугало меня и в то же время странным образом, которого мама явно не одобрила бы, радовало.

* * *

Явилась портниха, но я отказалась принимать подаренный материал. Марго была вне себя.

— Ты должна пойти на бал! — кричала она. — Как ты можешь так меня подводить! Мне ведь придется встретиться там с этим Робером де Грасвилем, и я знаю, что возненавижу его. Я смогу это выдержать, только если там будешь ты.

— У меня нет подходящего платья, — твердо ответила я,

— и я не намерена принимать такой подарок от твоего отца.

Марго ходила взад-вперед, говоря о своей тоске по Шарло и жалуясь на тяжелую жизнь. Я знала, что поступаю жестоко, так как понимала, как она страдает и не помогала ей.

Пришлось заверить, что я сделаю все возможное, дабы выручить ее.

— Все? — драматически переспросила она.

— Все, что позволяет достоинство.

У Марго тут же возникла идея. Если я так горда, то она продаст мне какое-нибудь из своих старых платьев. Я должна буду купить несколько лент и кружев и сделать из него новое, чувствуя удовлетворение при мысли, что за него заплачено.

— Представляешь папино лицо, когда он увидит тебя в нем! — сразу же развеселилась Марго. — О, Минель, это будет так забавно!

Я согласилась, чтобы доставить удовольствие ей, а если говорить честно, то и себе. Мне тоже хотелось увидеть выражение лица графа. Он считает, что одержал временную победу, а я докажу ему обратное! Я не стану ничего от него принимать, чтобы он понял, насколько оскорбительным было его предложение, и как я им возмущена. Он должен знать, что я осталась в замке только из-за Марго. Как только она выйдет замуж за своего виконта, я тут же уеду.

Я хотела пойти на бал, зная, что он окажется более грандиозным, чем я могла себе представить, хотела увидеть графа среди гостей. Возможно, он не снизойдет до того, чтобы обратить на меня внимание. Интересно, будет ли там присутствовать Габриель Легран?

Должна признаться, что с удовольствием стала участвовать в заговоре с платьями. Эта история, по крайней мере, делала Марго счастливой. Роясь в своем гардеробе и заставляя меня по очереди примерять свои туалеты, она забывала о будущем.

Мы нашли простое голубое платье.

— Как раз твой цвет, — заявила Марго.

Платье было из прозрачного газа и с низким вырезом. Золотые и серебряные узелки сверкали на нем, как звездочки.

— Мне оно никогда не нравилось, — сказала Марго. — Но если его немного подновить, тебе оно будет к лицу. Правда, для бального платья оно простовато. Давай позовем Аннетт и спросим, что можно сделать.

Вошла Аннетт, внимательно осмотрела меня в предложенном платье и опустилась на колени с булавками во рту.

— Коротковато и слишком широко в поясе, — вынесла они приговор, покачав головой.

— Но ты же все можешь, Аннетт! — умоляюще воскликнула Марго.

— Не думаю, чтобы это было возможно переделать.

— Мы всегда называли ее Аннетт Pas-Possible[155], — сказала Марго. — Она сначала говорит, что это невозможно, а потом все делает как надо.

— Едва ли так будет на сей раз, мадемуазель, — лицо Аннетт выражало скорбь.

— Спусти-ка его с плеч, Аннетт, — посоветовала Марго. — У мадемуазель Мэддокс такие красивые покатые плечи, что их стоит показать. А если ты найдешь еще такой материал со звездочками… — И так как Аннетт продолжала качать головой, она добавила: — Чепуха! Я уверена, что он у тебя где-нибудь припрятан. Ты же всегда хранишь остатки.

Чем более мрачной становилась Аннетт, тем сильнее росла уверенность Марго в том, что с платьем все будет в порядке.

Марго оказалась права. Я была удивлена, глядя на переделанное платье из голубого шелка, газа и кружев. Хотя я не сомневалась, что оно будет выглядеть более простым в сравнении с другими, но это было настоящее бальное платье, и оно не нанесло почти никакого урона моему кошельку и совсем никакого — моей гордости.

Бал должен был происходить в старом зале, а граф — принимать гостей наверху большой мраморной лестницы. Торжество предстояло грандиозное даже по здешним стандартам — ведь на балу собирались объявить о помолвке графской дочери!

Я жалела Марго, которую впервые представят виконту и скажут: «Это твой будущий муж». Так было принято у аристократов, и я радовалась, что не принадлежу к их числу.

За день до бала произошла ночная тревога. Рано утром я услышала голоса на лестнице. Я открыла дверь и выглянула наружу.

Шум доносился из апартаментов графини. Я услышала усталый голос графа:

— Моя дорогая Ну-Ну, все это уже неоднократно случалось. Вы знаете, что это просто нервы.

— Нет, мсье граф, это не так. Она мучилась от боли. Я дала ей успокоительное, но оно не подействовало. Это настоящая боль, и я хочу, чтобы ее осмотрели врачи.

— Ну, так пошлите за ними.

— Я сделаю это без отлагательств.

— Тогда вам незачем так волноваться, Ну-Ну, и будить меня в такой час.

— Я знаю мою девочку. Она нуждается в помощи.

— Это не основание, чтобы поднимать шум на весь дом из-за crise de nerfs[156].

— Дело гораздо серьезнее.

— Вы же знаете, Ну-Ну, что послезавтра будет бал в честь моей дочери. Вот ее мать и хочет привлечь к себе внимание.

— Вы безжалостный человек, мсье граф.

— В подобных обстоятельствах приходится быть таким. Если бы вы проявляли больше твердости, возможно, эти приступы прекратились бы.

— Я все-таки пошлю за докторами.

— Делайте, как вам будет угодно.

Я осознала, что подслушиваю, и, пристыженная, вернулась в комнату. Бедная графиня! Ею пренебрегали, и, она, очевидно, пыталась пробудить к себе внимание с помощью своего слабого здоровья. Но если она пыталась привлечь внимание мужа, то использовала неверную тактику. Ей следовало бы проявить большую твердость духа, как это сделала я…

Я тут же взяла себя в руки, отогнав эти мысли и понимая, что я все больше и больше впутываюсь в дела семьи. С таким человеком, как граф, женатым на такой женщине, как графиня, это могло кончиться весьма плачевно. Я знала это и тем не менее все сильнее вмешивалась в их жизнь.

В тот же день прибыли врачи. Ну-Ну поджидала их и сразу же отвела к хозяйке. Графа не было в замке, но врачи изъявили желание подождать его.

* * *

Марго и я провели вечер вместе. Когда суета с платьем окончилась, она стала менее веселой.

— Интересно, как выглядит Робер? — сказала она.

— Странно, что ты никогда его не видела.

— Думаю, что видела, когда мы были детьми. Поместья его семьи находятся к северу от Парижа. По-моему, Робер как-то посещал нас, когда мы были в столице. Этот скверный мальчишка съел все gateaux[157], в том числе с кремом, которые я приберегала для себя.

— Не очень благоприятное начало для брачного союза, — заметила я и добавила: — Люди меняются с возрастом. Самые ужасные дети, подрастая, становятся очаровательными.

— Уверена, что он окажется веснушчатым толстяком!

— Неплохая мысль предвкушать отталкивающее зрелище. В итоге ты, возможно, будешь приятно удивлена.

Марго снова начала смеяться.

— Ты очень добра ко мне, Минель, и действуешь успокаивающе. Папа ценит это в тебе. Ты ему вообще ужасно нравишься.

— Так как я все равно уеду отсюда, когда ты выйдешь замуж, не очень важно, что он обо мне думает.

— Ты поедешь со мной, не так ли?

— Я еще не решила. Но ты должна понять, что я не могу провести всю жизнь в подобном положении.

— У меня есть план. Когда я выйду замуж, я хочу забрать к себе Шарло.

— Каким образом?

— Это ты должна придумать.

— Понятия не имею, как к этому приступить.

— Теперь ты говоришь, как Аннетт Pas-Possible! Все возможно, если только подумать как следует. А я твердо решила забрать Шарло. Я все время о нем думаю… ну, почти все время. Откуда я знаю, что за люди — его приемные родители? Только подумать, что он растет, разговаривает…

— Едва ли он уже разговаривает.

— И будет называть мамой другую женщину!

Я видела, что Марго доводит себя до очередного припадка истерии, и хотела этого избежать. Поэтому я успокоила ее, начав строить нелепые планы поисков Шарло. Мы должны поехать в гостиницу, где его от нас забрали, расспросить людей, и, возможно, нападем на след.

Марго обожала эту игру, и мы предавались ей долгое время, входя в такие подробности, что она и впрямь подумала, будто это возможно.

Да, я хорошо понимала, что Марго нуждается во мне.

Глава третья

Граф являл собой величественное зрелище, стоя наверху лестницы и принимая гостей. Марго была рядом с ним — раскрасневшаяся и привлекательная в своем коричнево-красном бархатном платье. Когда граф заметил меня, его взгляд воспламенился. Он посмотрел на мое платье. Я оказалась права, предвидя, что оно будет казаться простым в сравнении с нарядами других дам, но упустила из виду, что именно простота сделает его особенно заметным.

В моей спальне мне показалось, что я выгляжу весьма элегантной. Я расчесывала волосы, пока они не заблестели, став и вправду, как говорила мама, моей гордостью. Сделав модную высокую прическу, я позволила одной пряди свободно падать мне на плечо. Марго настояла, чтобы я прилепила крошечную черную мушку рядом с виском.

— Это подчеркнет размер и цвет твоих глаз, — сказала она. — Кроме того, такова мода.

Что это было за великолепное собрание! Большой зал, должно быть, повидал немало таких, но я никогда не видела ничего подобного. Из оранжереи замка принесли цветы. Яркие и душистые, они стояли в больших горшках и урнах. А как роскошно одеты были мужчины и женщины! Драгоценностей в тот вечер в замке, наверное, хватило бы на целое состояние. Музыканты расположились вокруг большого стола, а танцы были не похожими на те, что мы устраивали дома, и куда более изящными.

В моем переделанном платье, украшенном только брошью, которую мама надевала два раза в жизни, я, должно быть, выглядела невзрачным мотыльком, оказавшимся среди ярких стрекоз.

Если бы ты приняла подарок графа, то ни в чем не уступала бы гостям, упрекнула я себя. Но, конечно, об этом не могло быть и речи. Если я и была мотыльком, то, по крайней мерс, гордым.

Леон подошел ко мне и спросил, что я думаю о бале.

— Что мне не следовало на него приходить. Я выгляжу неподходяще.

— Это почему?

Я бросила взгляд на свое платье.

— Оно очаровательно, — заверил он меня. — Смотрите, как много дам похожи друг на друга, потому что они слепо следуют моде. Вы — другое дело. У вас свой стиль, и мне он очень нравится.

— Вы твердо решили быть со мной любезным?

— А почему нет? Может, присоединимся к танцующим?

— Я училась танцевать в школе, под маминым руководством. Но эти танцы совсем другие.

Тогда пойдемте станцуем наш собственный танец.

Мы так и поступили. Я всегда любила танцевать и забыла о недостатках моего наряда.

— Вы уже видели будущего жениха? — спросила я.

— Робера де Грасвиля? Да. Симпатичный юноша.

— Он очень молод?

— Ему лет восемнадцать.

— Надеюсь, он понравится Марго.

— Это хороший брак с точки зрения обеих семей. Я имею в виду, что за Маргерит дают отличное приданое, а Робер обеспечит ей солидное положение. Союз богатых семейств всегда желателен — он делает их еще сильнее. Это будет брак года. Маргерит, конечно, одна из главных членов семьи. Теперь понадобится искать невесту для Этьена.

— Полагаю, ему тоже обеспечен выгодный брак?

— Да, но здесь существуют оговорки. Помните, он ведь незаконнорожденный. Думаю, что брак Этьена служит причиной разногласий между его матерью и графом. Возможно, ее брат Люсьен прибыл как раз с целью обсудить этот вопрос. Они стремятся, чтобы Этьена узаконили, что граф, безусловно, мог бы устроить, если бы не надеялся иметь законного сына.

— Каким образом?

— Он ждет смерти графини.

Я поежилась.

— Да, — продолжал Леон, — это звучит бессердечно, но, как я уже говорил вам, мы, французы, — реалисты. Мы смотрим в лицо фактам — в том числе и граф. Он очень хотел бы избавиться от графини и жениться на молодой здоровой женщине, которая родила бы ему сыновей.

— Мерзко говорить так о графине, которая лежит больная в этом же доме!

— Скрипучие двери могут скрипеть очень долго. Скрипя, они привлекают к себе внимание и могут продержаться дольше крепких и сильных дверей.

Разговор о графине был мне неприятен, и я переменила тему.

— Так значит, у Этьена вскоре появится невеста?

— О, да, но де Грасвили не для него. Если только, конечно, его не узаконят. Разумеется, если Этьен будет признан наследником графа, все изменится. Мы привыкли к мысли, что граф женится на Габриель, как только овдовеет, и все решится само собой. Поэтому Этьен ждет. Он не хочет жениться на женщине без всяких перспектив, а уже после, став наследником громкого титула, понять, что заключил весьма невыгодный брак.

— Вы весьма циничны. А как насчет вас самого?

— Я, мадемуазель, свободный человек. Я могу выбрать любую невесту, если только, конечно, подойду ей, лишь бы она не была знатной дамой — в этом случае возникнут осложнения с ее семьей. Правда, графа это бы только позабавило. Но мое происхождение всем известно — я всего лишь крестьянин, которому повезло. Так что за меня могут выйти замуж лишь по любви.

— То же самое относится и ко мне, — улыбнулась я. — Знаете, я думаю, что нам с вами и впрямь повезло.

Кто-то притронулся к моему плечу. Я обернулась и увидела графа.

— Спасибо тебе, что развлекаешь мою кузину, Леон, — сказал он. — Теперь я сам потанцую с ней.

Это был приказ удалиться. Леон поклонился и отошел. Граф, взяв меня за руку, окинул взглядом мое платье. На его губах мелькнула улыбка.

— Вижу, дорогая кузина, что вы одеты согласно вашей гордости, — заметил он.

— Жаль, если вам не нравится мое платье, — ответила я, — и если вы считаете мое присутствие здесь неподходящим и нежелательным…

— На вас непохоже напрашиваться на комплименты. Вы отлично знаете, что здесь нет гостя, более подходящего и желательного для меня. Единственное, что меня разочаровывает, то, что нам приходится напрасно тратить время, а его у нас не так уж много.

— Вы говорите загадками.

— Которые вы в состоянии легко и правильно разгадать. Мы могли бы быть вместе, а не расходовать дни на… как бы вы это назвали — ухаживание?

— Безусловно, я бы так это не назвала.

— Тогда как же?

— Бесполезное преследование, которое, несомненно, скоро вас утомит.

— Уверяю вас, что я неутомимый охотник, и никогда не бросаю преследование, пока не настигаю добычу.

— В жизни наступает время, когда любого охотника постигает первая неудача. Сейчас именно это происходит с вами.

— Может, заключим пари?

— Я никогда не держу пари.

— Мне бы хотелось видеть на вас платье, которое приготовил вам я. А это одно из платьев Маргерит — я узнал его. Значит, вы взяли у нее то, чего не можете принять от меня?

— Я купила у нее это платье.

Граф громко расхохотался, и я заметила, что несколько человек наблюдают за нами. Я хорошо могла представить себе их комментарии — они размышляли обо мне так же, как Леон и Этьен, когда мне удалось их подслушать.

— Хорошо, что вы пришли на бал, — продолжал граф.

— Разумеется, вас убедила Маргерит.

— Я сказала ей, что вскоре собираюсь уезжать.

— И она заставила вас изменить решение? Славная девочка!

— Я уеду при первой возможности.

— Полагаю, вы планируете поехать с Маргерит после ее замужества?

— Она просила меня об этом, но я, наверное, вернусь в Англию.

— По-вашему, это любезно после того, как мы сделали все, чтобы вам понравиться?

— Вы сделали невозможным мое пребывание здесь.

— О, жестокая кузина! — пробормотал граф и добавил:

— Вам следует познакомиться с Робером. Пойдемте.

Я с удовольствием согласилась и была приятно удивлена, когда меня представили молодому человеку со свежим лицом и обаятельной улыбкой. Рассказ Маргерит о жадном мальчишке заставил меня ожидать увидеть толстого самодовольного юнца. Но ничего подобного. Робер де Грасвиль оказался высоким элегантным юношей.

Я ощутила к нему симпатию — ведь у него могли быть такие же дурные предчувствия, как у Марго. Робер поговорил со мной немного о лошадях и сельской жизни, после чего Марго подошла к нам в сопровождении ее партнера по танцам.

— Так вы познакомились с моей кузиной, мсье де Грасвиль? — спросила она.

Обращение казалось формальным для людей, которым вскоре предстояло вступить в брак. Робер ответил, что знакомство со мной доставило ему большое удовольствие.

— Сожалею, но вынужден вас оставить, — шепнул мне граф. — Увидимся позже.

— Пойдемте ужинать, — предложила Марго. Она повернулась ко мне. — Во время ужина будет сделано объявление о помолвке. Минель, пойдем с нами. Вы с Робером должны подружиться.

Я почувствовала облегчение, видя, что Марго хорошо относится к Роберу и не возражает против замужества. Конечно, нельзя было ожидать, что они влюбятся друг в друга с первого взгляда, но, по крайней мере, знакомство не вызвало у них взаимной антипатии.

Гости двинулись с новый зал, где находился буфет, и меня вновь поразила роскошь и элегантность обстановки. Повсюду ощущалось изобилие, а лакеи и дворецкие в пышных ливреях Фонтен-Делибов казались статистами на сцене.

На столах стояло вино с виноградников графа, и я, вспомнив о живущих неподалеку голодных крестьянах, испытала облегчение при мысли, что они всего этого не видят. Я огляделась вокруг в поисках Леона, интересуясь, думает ли он о том же, но не смогла его найти. Зато мне попались на глаза Габриель с братом. Она выглядела весьма ярко в своем, на мой взгляд, слишком блестящем платье, которое, однако, было ей к лицу. Думаю, что стоящий рядом с матерью Этьен гордился ею.

Я села за один из столов неподалеку от окна, вместе с Марго, Робером и еще одним молодым человеком — его приятелем.

Беседа текла легко, и я с радостью подметила, что Маргерит не выглядит несчастной. Коль скоро она смирилась с идеей, что мужа для нее выберут, ей вряд ли приходилось рассчитывать на более очаровательного юношу, чем Робер де Грасвиль.

Во время ужина граф объявил о помолвке. Это было встречено аплодисментами, а Марго и Робер встали рядом с графом, чтобы принимать поздравления. Я осталась за столом, разговаривая с соседом, но через несколько минут шум сзади заставил меня повернуться. Находясь близко к окну, я увидела за ним чье-то лицо, заглядывающее в комнату.

Мне показалось, что это лицо Леона.

Лицо исчезло, а я все еще смотрела в окно, когда тяжелый камень разбил стекло и влетел в комнату.

Краткое молчание сменили испуганные крики и звуки бьющегося стекла и посуды.

Я в страхе отшатнулась. Граф подбежал к окну и выглянул наружу. Затем он крикнул слугам:

— Обыщите сад! Спустите собак!

Послышался всеобщий шум, в котором вскоре вновь прозвучал голос графа:

— Ничего страшного! Какая-то злобная выходка! Будем считать, что этого неприятного инцидента не было.

Это походило на приказ, и меня удивило, что гости безоговорочно ему повиновались.

Я снова села. Разумеется, мне опять пришлось столкнуться с завистью тех, кто с трудом зарабатывал на жизнь, к людям, утопавшим в роскоши.

Что меня беспокоило более всего, так это воспоминание о мелькнувшем за окном лице. Неужели оно принадлежало Леону?

— Такие вещи происходят часто, — сказал мне мой сосед.

— На прошлой неделе это случилось у де Курси. Камень влетел в окно как раз тогда, когда я там обедал. Но это было в Париже.

Увидев приближающегося ко мне Леона, я почувствовала, как бешено заколотилось мое сердце.

— Скверная история, — заметил он, садясь напротив меня.

Я бросила взгляд на его туфли — на них не было ни пятнышка. Казалось невозможным, чтобы несколько минут назад он находился снаружи. Весь день шел дождь, трава до сих пор была мокрой, поэтому на обуви, безусловно, должны были присутствовать какие-нибудь следы.

— Надеюсь, вы не испугались? — спросил у меня Леон.

— Это произошло так внезапно!

— Но вы находились так близко от окна — на первой линии огня.

— Кто мог это сделать? — осведомилась я, в упор глядя на него. — Кому такое могло понадобиться?

— Несколько лет назад, я мог бы ответить, что какому-нибудь маньяку. Но теперь — другое дело. Это просто очередное выражение народного недовольства. Давайте вернемся в старый зал. Там снова начались танцы.

Я простилась с соседом по столу, и мы направились в старый зал. Я с облегчением подумала, что, наверное, ошиблась

— это никак не мог быть Леон.

Мысль об этом вызвала у меня радость, так как он мне очень нравился.

* * *

Я вернулась к себе в комнату. Мое платье лежало на кровати, а волосы были распущены, когда в дверь постучали.

Я вскочила, с ужасом подумав, что это может оказаться граф.

Вошла Марго.

— О, ты уже разделась, — сказала она. — Я должна поговорить с тобой. Этой ночью мне вряд ли удастся уснуть.

Она села на мою кровать.

— Что ты о нем думаешь, Минель?

— О Робере? О, я нахожу его очаровательным.

— И я тоже. Забавно, не так ли? Я ожидала увидеть нечто ужасное, но ты, как всегда, оказалась права. Если заранее строишь себе ужасную картину, то потом ощущаешь приятный сюрприз. Робер мне очень понравился. Когда я с ним танцевала, то желала, чтобы никогда не влюблялась в Джеймса Уэддера.

— Теперь уже бесполезно желать этого. Все уже произошло, и тебе остается только постараться забыть.

— Думаешь, я смогу?

— Не навсегда — время от времени к тебе будут возвращаться воспоминания.

— Да, если делаешь ложный шаг, то забыть о нем никогда не удастся.

— Но все время думать об этом тоже бессмысленно.

— Знаешь, Минель, по-моему, я смогла бы забыть о Джеймсе Уэддере, если бы не Шарло. Что мне делать, Минель? Должна ли я все рассказать Роберу?

Я молчала, не зная, что ей посоветовать. Откуда мне знать, что лучше для счастья Марго и Робера?

— Пока что ничего не рассказывай, — пошла я на компромисс. — Подожди, пока вы и Робер не начнете лучше понимать друг друга. В ваших отношениях появятся дружба, любовь, терпимость, и ты сама увидишь, когда придет время для правды.

— А Шарло?

— Я уверена, что о нем хорошо позаботятся.

— Но как я об этом узнаю? Если бы только я могла его видеть!

— Это невозможно.

— Ты говоришь, как Аннетт. Нет ничего невозможного! Скоро я поеду в Париж, остановлюсь там в папином доме, где мы будем принимать Грасвилей, а потом вернусь сюда, и мы с Робером поженимся. Ты поедешь в Париж со мной — там нам может представиться удобная возможность.

— О чем ты говоришь?

— Я имею в виду возможность отыскать Шарло. Если я смогу убедиться, что он счастлив, и приемные родители любят его, тогда все в порядке.

— Но как ты сможешь это сделать? Ты ведь даже не знаешь, где он.

— Мы узнаем это вместе, Минель! Мы поедем к кому-нибудь в гости — например, к милой старой Иветт, которая помогала Ну-Ну возиться с детьми…

— Но нам не позволят ехать одним.

— Я придумала план. Мы возьмем с собой мою горничную Мими и моего грума Бесселя. Они любят друг друга и хотят пожениться. Я обещала им, что когда буду жить в Грасвиле, они смогут приехать туда и там обвенчаться. Мими и Бессель так поглощены друг другом, что не замечают ничего вокруг. В любом случае они сделают для меня что угодно.

Я сочла этот план безумным, но, как всегда, не стала развеивать мечты Марго, потому что когда речь заходила о Шарло, она часто впадала в истерику.

Я никогда не подозревала, что у Марго могут возникнуть глубокие материнские чувства, но она была непредсказуемой, а многие женщины, похожие на нее, после рождения ребенка становились хорошими матерями.

Марго обсуждала план столь энергично, что мне едва удалось упомянуть о брошенном в окно камне.

— О, это! — равнодушно промолвила она. — Такое сейчас случается по всей стране. Никто на это не обращает внимания.

Наконец Марго ушла. Я чувствовала усталость, но долго не могла уснуть, а когда задремала, то во сне меня преследовало обезображенное ненавистью лицо Леона.

* * *

Все семейство занималось планами свадьбы Марго. Аннетт была расстроена и заявляла, что ни за что не успеет вовремя. Материалы были не того цвета, а гардероб Марго пребывал в ужасном состоянии. Тем не менее, оттуда извлекались платья одно красивее другого.

Марго весело щеголяла в них передо мной. Она хотела подарить мне кое-какую старую одежду, которую Аннетт могла, по ее выражению, «улучшить». Я купила несколько платьев, и сама произвела необходимые изменения под руководством Аннетт.

— Тебе понадобится одежда для поездки в Париж, — сказала Марго. Каждый раз, когда речь заходила об этом путешествии, ее глаза возбужденно блестели, и я знала, что она думает о своем плане.

Марго, Леон, Этьен и я часто ездили верхом. Иногда к нам присоединялся граф, и когда он делал это, то всегда устраивал так, чтобы мы с ним теряли других и оставались наедине. Все знали о его желании и, как обычно, старались идти ему навстречу. Против четверых я оказывалась беспомощной.

— Итак, мы продвигаемся не слишком быстро, не так ли? — заметил как-то граф.

— К чему?

— К блистательному концу, ожидающему нас обоих.

— Вижу, что вы в насмешливом настроении.

— Я всегда в отличном настроении, когда нахожусь в вашем обществе. Это хорошее предзнаменование.

— Это только показывает, что вы можете пребывать в хорошем настроении, когда захотите.

— Нет, только когда я счастлив, а это не всегда зависит от меня.

— А я думала, что такой человек, как вы, может контролировать свои настроения.

— Этого я так и не научился делать. Возможно, вы научите меня, потому что вам это отлично удастся. Вы были расстроены во время бала, когда в окно влетел камень?

— Я была испугана.

— Это какой-нибудь жалкий крестьянин.

— А вы не предполагаете, кто именно?

— Кто-то из ближайших деревень.

— То есть, из ваших собственных вассалов?

— Что за эпитет! Да, это мог быть один из моих собственных вассалов. Фактически, я в этом уверен.

— И это вас беспокоит?

— Разбитое окно — пустяк. Тревожно само намерение. Иногда я чувствую, что распадаются сами основы общества.

— А нельзя попытаться сделать их более устойчивыми?

Граф покачал головой.

— Это следовало сделать пятьдесят лет назад. Возможно, нам удастся пережить бурю. Видит Бог, моя страна за прошедшие века перенесла немало потрясений, да и ваша тоже. Но ваш народ иной — не столь легко воспламеняющийся. У них хватит ума подумать о последствиях возможной революции. Мы более импульсивны. Разница в натурах наших наций отражаются в вас и во мне. Вы всегда спокойны, пряча волнения в себе. Несомненно, ваша мать внушила вам, что показывать свои чувства — дурной тон. О, Минель, как много я бы дал, чтобы уехать из Франции с вами вдвоем на какой-нибудь остров посреди тропического моря! Там мы могли бы спокойно жить и любить друг друга!

Я была глубоко тронута его серьезностью, но он был прав, — меня приучили скрывать свои чувства, когда разум подсказывал мне, что так будет лучше.

— Уверена, что не прошло бы и недели, как вы устали бы от вашего острова, — сказала я.

— Давайте попробуем и поглядим, правы ли вы. Согласны?

— Такой вопрос не нуждается в ответе. Вы знаете, что я собираюсь уехать отсюда. Я остаюсь только до брака Марго, а потом вернусь в Англию.

— А бедность?

— Возможно, мне повезет. У меня есть квалификация.

— Уверен, что вы добьетесь успеха, чем бы ни занялись. Вы могли бы продолжать руководить школой, если бы не этот олух Джоэл. Какой глупец! Возможно, он когда-нибудь поймет, что потерял, и вернется, чтобы попробовать снова. Ответьте мне серьезно, Минель. Я знаю, что вы не одобряете мой образ жизни, но поверьте — это вопрос воспитания. Я живу так, как жили мои предки. Вы воспитаны по-другому. Вам я кажусь жестоким, аморальным и безжалостным. Это так?

— Безусловно, — согласилась я.

— И все же, говоря по-честному, Минель, я вам не вполне безразличен? — Так как я молчала, он добавил:

— Полноте! Неужели вы боитесь сказать правду?

— По-моему, — ответила я, — когда мужчина выражает восхищение женщиной, он так взывает к ее тщеславию, что ей трудно не испытывать благосклонности к тому, кто проявил такой хороший вкус.

— Как всегда, очаровательно! — рассмеялся граф. — Значит, восхищаясь вами, я в какой-то мере заслужил ваше расположение. Вы знаете степень моего восхищения, так что я вправе рассчитывать на вашу благосклонность.

— Я не могу вам верить, — серьезно сказала я. — Вы любили слишком многих женщин.

— Опыт всегда ценен — не имеет значения, в какой области, — а мой говорит мне, что я никогда не любил никого так, как люблю вас.

— Но вы не свободны…

— В один прекрасный день я могу стать таковым. Я прошу вас сказать, каков будет ваш ответ, когда я приду к вам с честным предложением брака.

— Которое вы никогда не сделаете, так как понимаете, что наш брак был бы весьма неподобающим.

— Уверен, что он был бы самым подобающим из всех, что когда-либо существовали!

— Что? Благородный аристократ и неудавшаяся школьная учительница!

— Аристократ испытывает настоятельную нужду в обучении.

— Вы смеетесь надо мной.

— Нет, — серьезно ответил он. — Я хочу, чтобы вы научили меня быть простым и человечным, показали мне, как быть счастливым.

— У вас слишком высокое мнение о моих возможностях.

— Но я убежден, что оцениваю их правильно. Неужели ваше расположение ко мне не усиливается при виде моей безумной любви к вам?

— Я подозрительна, и зная, что вы привыкли добиваться от женщин желаемого, опасаюсь, что вам просто интересно пробовать различные способы убеждения.

— Вы несправедливы ко мне. Более того, вы избегаете ответа. Надеюсь, я не вызываю у вас неприязни?

— Вы сами знаете, что нет.

— И вы наслаждаетесь нашими словесными поединками?

— Разумеется.

— Вот я и вырвал у вас признание! У меня сложилось впечатление, что вы избегаете меня, потому что я не могу предложить вам брак, а принять иное предложение вам не позволяет воспитание. Это верно, не так ли?

Снова я колебалась слишком долго.

— Я считаю, что получил ответ, — промолвил граф.

Мы поскакали к замку бок о бок.

Глава четвертая

— Кузина!

Голос был едва слышен в вечернем воздухе. Я прогуливалась в саду, и, подняв взгляд, увидела на балконе графиню, склонившуюся в шезлонге.

— Мадам? — вопросительно произнесла я, остановившись.

Ее бледное лицо было устремлено на меня.

— Могу я прервать вашу прогулку? Мне бы хотелось поговорить с вами.

— Конечно.

— Тогда поднимитесь. Лестница приведет вас на террасу. Я повиновалась, испытывая некоторое беспокойство, вполне понятное, если учитывать отношение ко мне ее супруга.

Поднявшись по каменным ступеням, я очутилась на террасе, примыкающей к спальне графини. Разумеется, она находилась не в средневековой части замка, а в более поздней и вполне комфортабельной.

— Сегодня тепло, — сказала графиня, — и я подумала, что немного воздуха пойдет мне на пользу. — Она улыбнулась. — Должно быть, такой здоровой женщине, как вы, кажется странным, когда люди все время говорят о своих недомоганиях. Садитесь.

Я села и ответила:

— Полагаю, когда человек здоров, он воспринимает это, как само собой разумеющееся и не думает о таких вещах.

— Вот именно. Какое счастье, когда не нужно беспокоиться о том, что и как на вас подействует! Сразу видно, кузина, что у вас отличное здоровье. Скажите, как вам здесь живется? Наверное, все кажется необычным после вашей школы? Я вам очень признательна за то, что вы сделали для моей дочери.

— За это мне платят, мадам.

— Да, но вы и впрямь делаете это отлично! — она приподнялась на подушках. — По-моему, у меня от воздуха начинает болеть голова. Нужно попросить Ну-Ну, чтобы она приготовила мне припарку на лоб. Ну-Ну великолепно делает ее из Бороды Юпитера. Вы выглядите удивленной — не знаете, что это такое… Когда живешь с Ну-Ну, то узнаешь все о таких вещах. Борода Юпитера — растение, которое, как говорят, служит талисманом от злых чар. Судя по вашему скептическому выражению лица, кузина, вы не верите в злые чары?

— Откровенно говоря, не верю.

— Это не обязательно связано с ведьмами, произносящими колдовские заклинания. Злые чары могут распространяться вполне естественным путем. Существуют люди, которые никогда и никому не делают ничего хорошего. Они и являются источником зла.

— Ну, это может быть правдой.

— Таких людей желательно избегать. Вы согласны, кузина?

Мне очень хотелось, чтобы графиня не называла меня кузиной. Она делала это с определенной долей иронии. Что-то явно крылось за ее желанием видеть меня.

— Конечно, согласна, — кивнула я.

— Я знала, что вы разделите мою точку зрения. Вы ведь такая разумная молодая женщина. Марго часто говорит о вас. Она считает вас источником разума. Я поняла, что мой муж… э-э… также высокого мнения о ваших способностях.

— Мне об этом неизвестно, — ответила я.

— Неизвестно мнение моего мужа? Неужели?

— Я… я не знаю его мнения обо мне.

Графиня улыбнулась.

— А мне казалось, он достаточно ясно дает понять, что находит вашу компанию весьма интересной. Графу нравится общество женщин… если они молоды, красивы и не лишены интеллекта. Им льстит его внимание, хотя оно всего лишь мимолетно, и они забывают о положении графа.

— Я никогда не забывала ни о положении графа, ни о своем собственном, — резко отозвалась я.

Графиня бросила взгляд на свои изящные руки.

— В конце концов, граф мой муж, — сказала она. — Он не может об этом забыть, хотя другие забывают достаточно легко.

— Я никогда не забуду об этом, мадам, — ответила я, ощущая смущение и гнев и желая дать ей понять, что не собираюсь покушаться на ее супруга.

— Вижу, вы и вправду очень разумны, — заметила графиня.

— Благодарю вас. Вскоре я вернусь в Англию.

— Ах! — вздохнула она. — Думаю, что с вашей стороны это правильное решение. — Графиня сделала паузу, и мне показалось, она сожалеет, что говорила столь откровенно. — Из рассказов Марго я поняла, что в Англии все по-другому.

— Это в самом деле так.

— Я почти никогда не покидаю замок, — продолжала она. Другое дело — муж, Он редко задерживается здесь надолго. Часто он уезжает в Париж, а я остаюсь в замке с Ну-Ну.

— Да, я знаю, что она служит вам большой поддержкой.

— Не представляю, что бы я без нее делала. Она мой друг, моя компаньонка, мой сторожевой пес. — Графиня взмахнула рукой. — Когда наступает темнота, мне становиться страшно, А вам, кузина?

— Нет, — ответила я.

— Вы храбрая, я это знаю. Я часто наблюдала за вами и Марго в саду, видела, как вы возвращаетесь после поездки верхом с моим мужем. Ну, Марго скоро выйдет замуж, а вы вернетесь в Англию. Так будет лучше, кузина. Я рада, что вы со мной в этом согласны. Мне бы хотелось, чтобы, вернувшись на родину, вы сохранили счастливые воспоминания о пребывании во Франции. — Графиня в упор смотрела на меня. Только что она предупреждала, чтобы я держалась подальше от ее мужа, что казалось вполне естественным для ревнивой супруги. Но теперь ее предупреждение было иного рода. Что она имела в виду, говоря о Ну-Ну, как о своей сторожевой собаке? Что граф — опасный человек, и чтобы я была с ним осторожна?

Графине не было нужды убеждать меня в этом.

— Да, — продолжала она, — вам следует вернуться в Англию. Здесь вас не ожидает ничего хорошего. О Боже! — графиня прижала руку ко лбу. — Моя голова просто раскалывается! Пожалуйста, пойдите в комнату, разыщите Ну-Ну и попросите ее приготовить припарку из Бороды Юпитера.

Это был сигнал об окончании аудиенции. Я прошла в комнату и передала просьбу Ну-Ну.

— Говорите, она позвала вас? — засуетилась та. — Она же знает, что разговоры ее утомляют! Ничего, припарка скоро ей поможет. Вы поднялись по лестнице из сада?

— Да, — ответила я.

— Ну, так можете вернуться тем же путем. Скажите, что я сделаю ей припарку после того, как заберу ее в комнату.

Я вышла на террасу. Графиня лежала с закрытыми глазами. Это означало, что ей больше нечего мне сказать, и что я могу удалиться.

Я все еще пылала от гнева и унижения. Когда я говорила с графиней, то не сразу осознала всю нелепость ее намеков. Сначала она дала мне понять, чтобы я держалась подальше от графа, так как он женат на ней и не может волочиться за мной. Можно подумать, что я сама этого не понимаю! Но затем графиня стала делать более зловещие намеки, будто ее муж одержим какими-то темными силами, о которых мне не известно.

Все это было весьма досадно, и еще сильнее укрепило меня в мысли, что я должна готовиться к отъезду.

* * *

Я много думала о графине. Если я испытывала из-за нее беспокойство, то она, безусловно, из-за меня. Возможно, до нее дошли какие-то сплетни, раз она сочла нужным дать мне двойное предупреждение.

Конечно, графиня была права — мне следует уехать как можно скорее. Я не должна была задерживаться так долго, но оправдывала себя тем, что Марго впадала в истерику каждый раз, когда я заводила разговор об отъезде.

Я не хотела обсуждать этот вопрос с Марго, и боялась, что она сама поднимет эту тему. Впрочем, избежать подобного разговора было не так уж сложно. Марго настолько была поглощена собственными делами, что едва ли захотела бы обсуждать чьи-нибудь еще.

Тем не менее я часто стала уединяться в саду, чтобы обдумать положение.

Во время разговора с графиней я чувствовала себя виноватой. Все же я ничего не делала, чтобы привлечь внимание графа. Ну-Ну бросала на меня из-под мохнатых бровей такие взгляды, словно я была самой Иезавелью[158]. Ее отношение укрепляло меня в мысли, что я должна уехать, даже не дожидаясь свадьбы Марго.

Ситуация становилась невозможной. Если бы год назад мне рассказали о другой женщине, очутившейся в подобном положении, то я бы заявила: «Она должна сразу же уехать, если только у нее есть чувство собственного достоинства».

Бродя в окрестностях замка, я оказалась рядом с домом Габриель. Любовница графа поселилась рядом, чтобы им было удобнее встречаться! Я покраснела от стыда. И подобному человеку я позволила завладеть всеми моими помыслами!

Услышав стук копыт, я вздрогнула и подошла ближе к изгороди, пропуская всадника. Мне почудилось в нем что-то знакомое, хотя я не могла припомнить, что именно.

Незнакомец привязал лошадь к столбу у ворот дома Габриель. Когда я проходила мимо, он обернулся, и мы посмотрели друг на друга. Он казался немного испуганным и явно тоже подумал, что где-то меня видел.

Открыв ворота, мужчина направился по тропинке к дому. Я пошла своей дорогой, но внезапно мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Я вспомнила, кто этот человек.

Это был Гастон — возлюбленный Жанны, служанки мадам Гремон.

* * *

Я не стала упоминать Марго о том, что видела Гастона. Это могло только расстроить ее. Я даже пыталась убедить себя, что ошиблась. В конце концов, я едва видела этого человека, когда мы жили у мадам Гремон. Приезжий мог быть просто похож на Гастона, чья внешность не содержала особенно характерных черт. Что он мог делать у мадам Легран? Забирать письма для своей хозяйки? Возможно ли, чтобы мадам Гремон и мадам Легран были знакомы? Конечно, возможно, если связующим звеном является граф. Две покинутые любовницы утешают друг друга. А может быть, не покинутые? С каждым днем это казалось все более отталкивающим.

Разумеется, я не могла быть уверенной, что права, и предпочитала думать, что ошибаюсь.

Пока я размышляла, ко мне подошел Этьен. Он сообщил, что его мать выразила желание повидать меня снова, и спросил, не позволю ли я ему проводить меня к ней.

Я сказала, что с удовольствием навещу мадам Легран, и несколько дней спустя мы с Этьеном подъехали к ее дому.

Меня провели в гостиную, где ожидала мадам Легран, одетая элегантно, но немного излишне нарядно в бледно-голубое шелковое платье с кружевом.

— Как я рада видеть вас, мадемуазель Мэддокс! — тепло приветствовала меня она. — Очень любезно, что вы пришли.

— Я очень рада, что вы меня пригласили, — ответила я, довольная, что мне представилась возможность надеть подаренный мамой костюм для верховой езды.

Этьен оставил нас, и я поняла, что мадам хочет побеседовать tete-a-tete[159].

Она предложила выпить le the[160], так как знает, насколько англичане любят его.

— Вы заметили, что мы во Франции все больше подражаем англичанам? Это должно вам льстить. Впрочем, в Париже такое куда заметнее, чем здесь. В лавках повсюду надписи: «Здесь говорят по-английски», а продавцы лимонада продают le Punch[161] — английский напиток. Молодежь щеголяет в английских костюмах, женщины носят английские шляпы, и даже ипподром в Венссне подражает вашему Нью-маркету.

— Я этого не знала.

— Вам, очевидно, еще предстоит много узнать о Франции. Мы с каждым днем становимся все больше похожими на англичан.

— Это очень интересно.

— Вы сами все увидите, когда поедете в Париж. Вы, кажется, собираетесь ехать вместе с Маргерит?

— Да.

— Ей повезло с женихом. Граф сказал мне, что очень доволен помолвкой. Союз между Фонтсн-Делибами и Грасвилями — что может быть лучше!

Чай принес лакей, чья ливрея очень походила на ливреи слуг в замке — только чуть менее яркая и великолепная, а также с серебряными пуговицами вместо золотых. Последнее различие вызвало у меня улыбку.

— Мадемуазель улыбается? Вам нравится чай?

— Он превосходен, мадам.

И действительно, чай, сервированный на блюдцах из севрского фарфора, был очень хорош, хотя и не походил на нашу домашнюю заварку.

К чаю подали несколько необычайно вкусных пирожных с кремом.

— Мне казалось, что нам следует познакомиться поближе,

— продолжала мадам Легран. — Я видела вас на балу, но в таких условиях едва ли возможно побеседовать. Какая отвратительная история с этим камнем, брошенным в окно! Если негодяя поймают, то не хотела бы оказаться на его месте. Граф — суровый человек и не проявит к нему милосердия.

— Вы думаете, его найдут?

Передо мной словно в тумане мелькнуло лицо Леона, и я мысленно велела себе не быть дурой. Ведь это была просто иллюзия. Конечно, Леон тут не при чем. Он не мог появиться в комнате так скоро и в абсолютно чистой обуви. Очевидно, у меня просто разыгралось воображение.

— Сомневаюсь, — ответила мадам Легран. — Разве только его выдаст кто-нибудь из недругов. Такие вещи происходят по всей стране. Не знаю, чем все это кончится. Вы останетесь во Франции, мадемуазель?

— Я побуду некоторое время с Марго, а когда она выйдет замуж, вернусь в Англию.

Мадам Легран не сумела скрыть облегчения.

— Должно быть, было интересно, — быстро сказала она,

— обнаружить ваше родство с семьей графа — пусть даже весьма отдаленное.

Так как я не ответила, мадам продолжала:

— Скажите, кто именно в семье графа женился на англичанке? Я давно знаю Фонтен-Делибов, и никогда ни о чем подобном не слышала.

— Вы должны спросить об этом графа, — ответила я.

— Эти дни я его редко вижу, — вздохнула она. — А было время… Граф сделал большую ошибку, вступив в этот брак. Вы, конечно, знакомы с графиней?

— Да, — холодно отозвалась я, так как считала бестактным ее упоминание о графине в таком аспекте.

— Я спрашиваю, — промолвила мадам Легран, — потому что она ведет уединенную жизнь и редко бывает на людях. Бедная Урсула! Ведь с самого начала было ясно, что у них ничего не получится. Нет смысла скрывать мою связь с графом, потому что о ней знают все. У нас прекрасный сын — наш Этьен. А она смогла родить ему только Маргерит. Скажу вам откровенно, он никогда не переставал жалеть, что не женился на мне.

— Так почему же граф этого не сделал? — все так же холодно осведомилась я.

— Моя семья была вполне приличной, но все же не могла сравниться с его. Я была вдовой. — Она пожала плечами. — Мы оба были тогда очень молоды. Я никогда не забуду те дни! Как мы были влюблены друг в друга! — Мадам рассмеялась. — Вижу, вы немного шокированы. Англичане не говорят столь свободно о таких вещах, как мы. Да, ему пришлось осознать, что он совершил трагическую ошибку.

— Пирожные великолепны, мадам. У вас, должно быть, отличная кухарка.

— Я рада, что они вам понравились. Граф очень их любит. Впрочем, не знаю, придутся ли они ему по вкусу завтра — он весьма непостоянен в своих привязанностях.

— Они такие воздушные, что их хочется есть еще и еще.

— Этьену они тоже нравятся. Мы планируем и для него подходящий брак, но он не спешит.

— Никогда не стоит спешить в важных вопросах.

— Вы, наверное, знаете, что Этьен воспитывался в замке.

— Да, знаю.

— Граф гордится им. Он красивый молодой человек, не так ли?

— Разумеется. Он очень красив.

— Кто может сказать, как сложится его будущее…

— Будущее никто из нас не в состоянии предугадать.

Мне доставляло довольно злобную радость переводить беседу на общие темы, хотя я видела, что мадам Легран все время пытается сделать ее личной. Я хорошо понимала ее мотивы. Как и графиня, она предупреждала меня, но делала это по иной причине. Я верила, что графиня хоть немного беспокоилась обо мне, в то время, как Габриель думала только о себе.

— Но мы можем попытаться, — возразила она. — Если знаешь кого-то очень давно, то можно предвидеть, как он поведет себя в определенных обстоятельствах. Вы согласны?

Я ответила, что, конечно, каждый может строить догадки, но так как большинство людей непредсказуемы, ни в чем нельзя быть уверенным.

Мадам Легран кивнула.

— У нас была странная жизнь. Я встретилась с графом, будучи молодой вдовой. Я пришла к нему просить за отца, которого заточил в тюрьму его отец. Но граф не сумел мне помочь. Мой отец умер в тюрьме, обвиненный неизвестно в чем.

— Да, — сказала я. — Я слышала об этих ужасных lettres de cachet.

— По-моему, одна из причин сожалений графа о том, что он не женился на мне, заключается в том, что это в какой-то мере могло бы искупить зло, причиненное его отцом моему. Граф как-то сказал, что если бы ему вновь представилась такая возможность…

Я кивнула.

— С вашим отцом поступили чудовищно несправедливо.

— Шарль-Огюст — странный человек. У него бывают приступы угрызений совести. Посмотрите на Леона. Он определенно выиграл от вреда, причиненного его семье. Пожалуй, лучше оставить все, как есть. Этьен, конечно, будет узаконен — Шарль-Огюст обещал сделать это, если только снова не женится и не заимеет законного сына. Но ведь он не может поступить так, будучи женатым, верно?

— Это весьма сложное дело, — заметила я. — Кто знает, как оно кончится.

— Ну, вы скоро покинете нас и забудете о наших проблемах. — Ее блестящие глаза как будто сверлили меня насквозь. Она словно внушала мне мысль об отъезде.

Затем мадам Легран настояла на том, чтобы показать мне свои сокровища, основными из которых были золотые часы и замок из слоновой кости. Вещички были красивые и искусно сделанные.

— Подарки от графа после рождения Этьена, — объяснила мне она, показав затем другие подношения.

— Шарль-Огюст очень щедр к тем, к кому он привязан. Конечно, у него были и другие женщины, но их царствование было недолгим. Они быстро исчезали, и о них не вспоминали.

— Весьма печально, — сухо промолвила я, — если только они сами не были рады удалиться.

Мадам удивленно на меня посмотрела, явно не поняв моих слов.

Я ощутила облегчение, когда пришел Этьен, чтобы сопровождать меня в замок.

— Я поведу вас по дороге, которую вы, безусловно, еще не знаете, — сказал он. — Она ведет от дома к замку. Граф приказал сделать ее восемнадцать лет назад.

Тропинка шла из сада через лес, и я удивилась, как быстро мы добрались до замка.

— Почему эту дорогу так мало используют? — спросила я.

— Граф дал понять, что она предназначена только для него и моей матери. Поэтому люди держались от нее подальше, что стало правилом.

Мы подъехали к стене замка, и через дверь проникли во двор. Я и впрямь никогда еще не пользовалась этим путем.

* * *

Ближе к вечеру Ну-Ну резко постучала в дверь и, не дожидаясь разрешения, вошла ко мне в комнату.

— Графиня желает вас видеть, — заявила она, бросая на меня презрительный взгляд с явным намерением смутить меня, что ей удалось.

Я поднялась.

— Не сейчас. В восемь вечера. Она хочет вам что-то сказать.

Я ответила, что приду в назначенное время.

— Не опаздывайте. Мне хотелось бы приготовить ее ко сну до девяти.

Кивнув, Ну-Ну вышла из комнаты.

Странная женщина, подумала я. Немного сумасшедшая, как все люди с навязчивыми идеями. Впрочем, ее идеи были абсолютно бескорыстны. Бедная Ну-Ну, потеряв мужа и ребенка, обратилась к Урсуле за утешением и до известной степени обрела его.

Я задумалась о том, каково было детство Урсулы до того, как она стала инвалидом, и как она могла мириться с жизнью затворницы. Ей как будто нравилась подобная жизнь, так как она давала возможность почти не видеть мужа. Урсула, должно быть, ненавидела графа, а еще вероятнее — боялась. Что же он сделал, чтобы внушить ей такой страх? Казалось, Ну-Ну что-то знает. Несомненно, Урсула полностью доверяла ей. Граф пренебрегал женой, потому что она его не интересовала; он чувствовал себя обманутым, так как она не сможет родить ему сына; он открыто имел любовниц и даже поселил одну из них неподалеку от замка. Но что заставляло графиню бояться его?

Я многое хотела узнать об Урсуле.

Без нескольких минут восемь я направилась к ней в комнату. Было еще рановато, и я, зная пунктуальность Ну-Ну, помешкала в коридоре, глядя в окно.

Наконец пробило восемь.

Я подошла к слегка приоткрытой двери, толкнула ее и заглянула внутрь. Почувствовав сквозняк из двери, ведущей на террасу, я заметила спину выходящего через нее графа.

Какое счастье, что я не пришла раньше и не застала его в комнате жены! Это было бы весьма неудобно.

На цыпочках я приблизилась к кровати.

— Мадам, — начала я и тут же осеклась. Графиня лежала на подушках, полузакрыв глаза, и явно дремала.

— Вы хотели видеть меня, мадам?

Глаза закрылись полностью. Казалось, она спит.

Меня заинтересовало, почему графиня не отменила нашу встречу, если она настолько устала. На столе у кровати стояла обычная батарея пузырьков и стакан. Я его и понюхала, так как на дне был осадок. Очевидно, графиня приняла снотворное, что всегда делала перед тем как ложиться вечером. Но она должна была знать, как скоро лекарство начинает действовать, и не принимать его перед тем, когда я собиралась придти к ней по ее же просьбе.

Стоя в комнате, я услышала шорох позади. Вошла Ну-Ну и устремила взгляд на стакан в мой руке.

— Я пришла повидать мадам в восемь, — сказала я, возвращая стакан на стол.

Ну-Ну посмотрела на спящую женщину, и выражение ее лица изменилось.

— Бедная овечка, — промолвила она. — Должно быть, она устала. Он побывал здесь и утомил ее, как всегда. Наверное, она заснула внезапно.

— Вы скажете графине, когда она проснется, что я приходила к ней?

Ну-Ну кивнула.

— Возможно, она захочет повидать меня завтра.

— Посмотрим, как она себя будет чувствовать, — сказала Ну-Ну.

Пожелав ей доброй ночи, я вышла из комнаты.

* * *

Следующий день надолго запечатлелся в моей памяти.

Я проснулась, как обычно, когда одна из служанок принесла горячую воду и поставила ее в ruelle. Я умылась и выпила кофе с brioche1, уже находившимися в комнате.

Марго явилась с подносом для нашего совместного petit dejeuner2.

Мы говорили о предстоящей поездке в Париж, и я была рада, что она не упоминала Шарло. Меня утешало, что мысли о предстоящем браке успокаивают ее, так как я опасалась противоположного эффекта.

Когда мы болтали, дверь открылась, и вошел граф. Я никогда не видела его расстроенным, но сейчас он находился именно в таком состоянии.

Граф переводил взгляд с Марго на меня и, наконец, сообщил:

— Маргерит, твоя мать умерла.

Я почувствовала, что меня охватывает ужас, и боялась, что заметят, как я дрожу.

— Она, должно быть, скончалась во сне, — продолжал граф. — Ну-Ну только что обнаружила это.

Он избегал моего взгляда, и мой страх усилился.

* * *

В замке ощущалось напряжение. Слуги перешептывались по углам. Меня интересовало, о чем они говорят. Отношения между графом и графиней были хорошо известны, и слуги безусловно знали, что граф желал бы освободиться от супруги.

Марго снова пришла ко мне.

— Я должна поговорить с тобой, Минель, — сказала она. — Это ужасно. Она ведь была моей матерью, а я едва знала ее. Она как будто не хотела, чтобы я была рядом с ней. Когда я была маленькой, то считала, что являюсь причиной ее болезни. Ну-Ну, казалось, думает так же. Бедная Ну-Ну! Она сидит около ее кровати, раскачивается взад-вперед и вытирает слезы передником. Я слышала, как она бормочет: «Урсула, малышка».

— Марго, — спросила я, — как это произошло?

— Мама ведь давно болела, правда? — ответила Марго, словно защищаясь, и я спросила себя, о чем она думает.

— Очевидно, — продолжала Марго, — она была больна более серьезно, чем мы считали. Нам ведь все время казалось, что она только воображает свои болезни.

[162]

[163]

Вскоре прибыли врачи. Они долго оставались с графом в комнате покойной.

* * *

Граф позвал меня в библиотеку, и я пошла туда, полная дурных предчувствий.

— Пожалуйста, садитесь, Минель, — сказал он. — Это неожиданный удар.

Его слова принесли мне огромное облегчение.

— Я всегда считал, что болезнь графини — плод ее воображения, — продолжал граф. — Но я оказался несправедлив к жене. Она действительно была серьезно больна.

— А какая у нее была болезнь? Он покачал головой.

— Доктора сбиты с толку. Им не вполне ясно, что явилось причиной ее смерти. Ну-Ну слишком расстроена, чтобы говорить. Она ведь была с графиней, начиная с ее рождения, и очень к ней привязалась. Боюсь, что этот удар окажется для нее слишком тяжелым.

Я ждала продолжения, но граф, казалось, не находит слов.

— Будет вскрытие, — медленно произнес он наконец.

Я с изумлением уставилась на него.

— Таков порядок, — объяснил он, — когда причина смерти не установлена. У врачей, однако, сложилось мнение, что она что-то приняла.

— Не может быть! — воскликнула я.

— Ее лицо спокойно и мирно, — промолвил граф. — Мы можем быть уверенными только в одном — моя жена умерла без мучений. Она просто скончалась во сне.

— И, по-вашему, причиной ее сна явилось какое-то лекарство?

— Возможно. Завтра Ну-Ну придет в себя и, наверное, сможет нам помочь. По-моему, у Урсулы была привычка принимать на ночь снотворное. — Граф не сводил блестящих глаз с моего лица, но я избегала его взгляда. Меня терзал страх.

— Конечно, Ну-Ну должна знать, принимала ли графиня снотворное, — кивнула я.

— Ну-Ну всегда готовила для нее лекарства. Уверен, что, когда она сможет говорить, мы поймем, как это произошло.

— Вы думаете, что графиня…

— Что она сделала это намеренно? Нет, конечно. По-моему, произошла какая-то ужасная ошибка. Но догадки нам не помогут. Все это крайне неприятно, и я предпочел бы, чтобы вас и Маргерит здесь не было. Так что готовьтесь к отъезду в Париж. Думаю, вам следует ехать сразу же после вскрытия. — Он сделал паузу и затем продолжал: — Очевидно, вам не стоит подолгу находиться в моем обществе. — Граф криво усмехнулся, и я поняла его мысли. Графиня умерла внезапно, а его интерес ко мне был очевидным, так что мы оба могли попасть под подозрение. — Пошлите ко мне Маргерит, — добавил он. — Предупрежу ее, чтобы она готовилась к скорому отъезду в Париж.

* * *

Это была кошмарная неделя. Подозрения витали в воздухе, сосредотачиваясь на мне. Я спрашивала себя, что будет, если графа или меня обвинят в убийстве. Мне уже чудились строгие голоса, расспрашивающие меня о моих отношениях с графом. Я его кузина, не так ли? Ну, тогда не буду ли я любезна объяснить…

Граф был менее обеспокоен. Он не сомневался, что все должно выясниться. Весьма неприятная сцена произошла однажды вечером с Ну-Ну, которая зашла ко мне в комнату, когда я уже собиралась ложиться спать.

Ну-Ну выглядела совсем больной. Я не сомневалась, что она ни разу не заснула после смерти графини. Глаза ее были ввалившимися, волосы — растрепанными, седые пряди свисали на лицо. Завернувшаяся в халат, она напоминала привидение.

— Вы выглядите виноватой, мадемуазель, — заметила Ну-Ну.

— Я не выгляжу и не чувствую себя виноватой, — ответила я. — Вам отлично известно, Ну-Ну, что для этого нет никаких оснований.

— Это было ее снотворное, — продолжала она. — Я обычно давала его ей, когда она не могла заснуть. Но я точно знала количество, а вчера она приняла тройную дозу. Снотворное, как правило, действует через час, но когда я вошла, она уже спала… И вы, и он были у нее в тот вечер…

— Вам известно, что графиня спала, когда я к ней приходила. Было ровно восемь часов.

— Я не поняла, что происходит. Лекарство стояло у ее кровати. Но кто-то пробрался в комнату и увеличил дозу…

— Говорю вам, она спала, когда я приходила…

— Я вошла и застала вас со стаканом в руке.

— Что за ерунда! Я только что вошла в комнату.

— Но ведь там был кто-то еще, верно? Вы знаете это. Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам.

— На что вы намекаете?

— Излишняя доза не могла попасть в стакан без того, чтобы кто-то подлил ее туда. Кто-то сделал это… кто-то, живущий в замке…

На мгновение я была слишком ошеломлена, чтобы ответить. Я вспомнила, как граф выскользнул на террасу через французское окно. Сколько он пробыл в комнате жены? Достаточно, чтобы дать ей роковую дозу и дождаться, пока она примет ее? Нет, сказала я себе, я этому не верю!

— Вы же не знаете причину ее смерти, — неуверенно промолвила я. — Ведь еще ничего не доказано.

Глаза Ну-Ну в упор уставились на меня.

— Я все знаю, — заявила она, подойдя ко мне и взяв меня за руку. — Если бы моя малышка не вышла замуж, то она была бы жива. Помню, как в ночь перед венчанием я не могла ее утешить. Будь прокляты эти браки! Почему детям не могут позволить оставаться детьми, пока они не поймут, что такое жизнь?

Несмотря на не покидавший меня страх при мысли, насколько глубоко я замешана в эту историю, я чувствовала жалость к Ну-Ну. Казалось, что после кончины ее любимой подопечной она несколько повредилась в уме. Свирепый дракон, охранявший сокровище, превратился в жалкое существо, желающее только уползти в угол и умереть. Ну-Ну оглядывалась вокруг в поисках виноватого. Бедняжка ненавидела графа, и ее злоба была направлена главным образом против него, но так как о его расположении ко мне хорошо знали, то она обратила ее и на меня.

— О, Ну-Ну, — промолвила я с состраданием, — я так жалею о случившемся!

Она искоса взглянула на меня.

— Вы, очевидно, думаете, что теперь, когда ее убрали с пути, вам будет легче…

— Ну-Ну! — воскликнула я. — Прекратите эти злые речи!

— Вас ожидает приятный сюрприз. — Она расхохоталась жутким смехом, напоминающим кудахтанье курицы. — Вы и он сговорились…

— Вы не должны так говорить. Это неправда. Позвольте, я отведу вас в вашу комнату. Вы нуждаетесь в отдыхе — для вас это было страшным ударом.

Внезапно Ну-Ну беззвучно заплакала и слезы градом струились по ее лицу.

— Бедная моя овечка, дорогая моя малышка, она была для меня всем! Никого и ничего у меня больше не было…

— Я знаю…

— Но я потеряла ее. Теперь ее нет.

— Пойдемте, Ну-Ну. — Взяв старую женщину за руку, я повела ее к ней в комнату.

Когда мы подошли к двери, Ну-Ну вырвалась от меня.

— Я пойду к ней, — заявила она и направилась в комнату, где лежало тело графини.

* * *

Это были трудные дни. Я редко видела графа. Он избегал меня, что было весьма разумно, так как я не сомневалась, что повсюду гуляют сплетни, в которых его имя связывали с моим.

Когда мы с Маргерит, Этьеном и Леоном ехали верхом по деревне, в нас бросили камнем, который ударил Этьена по руке, но, очевидно, предназначался мне.

— Убийца! — послышался крик.

Мы увидели компанию парней и поняли, что камень швырнул кто-то из них. Этьен хотел погнаться за ними, но его остановил Леон.

— Лучше соблюдать осторожность, а не то может вспыхнуть мятеж. Не обращай на них внимания.

— Но они нуждаются в уроке!

— Лучше позаботимся, чтобы они не преподали его нам.

После этого я старалась не выходить из дома.

Мы не могли уехать из замка до вскрытия, потому что положение графа привлекло всеобщее внимание. Я очень боялась, так как знала, что все считают, будто он убил свою жену.

Я испытала огромное облегчение, узнав, что не должна давать показания, так как боялась, что начнут выяснять причину моего приезда во Францию, и всплывет история с Марго. Как бы реагировал на это Робер де Грасвиль? Захотел бы он в таком случае жениться на ней? Иногда мне казалось, что ей лучше во всем ему признаться, но с другой стороны, я не считала себя достаточно опытной, чтобы судить, насколько это было бы разумно.

Граф вернулся после процедуры вскрытия. Дело было закрыто, и вердикт гласил, что причиной смерти явилась излишняя доза снотворного, содержащего опиум в большом количестве. Графиня, как выяснилось, страдала заболеванием легких, от которого скончалась ее мать. Врачи, недавно посещавшие ее, не сомневались, что у нее ранняя стадия этого недуга. Если графине было это известно, то она знала, что позже ей предстоит переносить мучительные боли. Поэтому не исключено, что она покончила с собой, приняв смертельную дозу снотворного, уже некоторое время употребляемого ей в небольших количествах, действие которых было безвредным и вызывало всего лишь крепкий сон.

В тот день, когда вернулся граф, Ну-Ну зашла ко мне в спальню. Она, казалось, испытывала радость, видя, что мне не по себе.

— По-вашему, мадемуазель, дело закончено? — осведомилась Ну-Ну.

— Закон удовлетворен, — ответила я.

— Закон! А что такое закон? Кто его всегда осуществлял? Он и ему подобные! Один закон существует для богатых, другой — для бедных. А у него есть друзья повсюду. — Она подошла поближе ко мне. — Он угрожал мне. «Прекратите ваши скандальные сплетни, Ну-Ну, — сказал он. — Или можете убираться отсюда! Вы хотите, чтобы вас выгнали прочь от комнат, где она жила, от ее могилы, где вы можете плакать и упиваться вашей скорбью?» А я ему ответила: «Вы приходили к ней в комнату. А потом туда явилась эта женщина. Наверное, пришла поглазеть, сделали ли вы то, что задумали вдвоем с ней».

— Перестаньте, Ну-Ну, — сказала я. — Вы знаете, что1 я приходила, потому что графиня пожелала меня видеть. Вы же сами сообщили мне об этом. Когда граф ушел, она почти спала.

— Значит, вы видели, как он уходил, верно? Вы вошли как раз в этот момент. Да, странное дело…

— В нем нет ничего странного, Ну-Ну, — твердо заявила я. — И вы это отлично знаете.

Она казалась испуганной.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что единственно возможный вердикт уже вынесен.

Ну-Ну расхохоталась. Я взяла ее за руку.

— Вернитесь к себе, Ну-Ну. Постарайтесь отдохнуть и успокоиться. Это ужасная трагедия, но она уже окончена, и нет смысла смаковать подробности.

— Она окончена для некоторых, — мрачно промолвила Ну-Ну. — Жизнь кончилась для моей малышки и ее старой няни. А другие, возможно, думают, что для них она только началась.

Я сердито сдвинула брови, а она внезапно села и закрыла лицо руками.

Спустя некоторое время Ну-Ну позволила отвести ее к себе в комнату.

* * *

Камень с прикрепленной к нему запиской обнаружила я. Он лежал в коридоре, у двери моей спальни. Сначала я увидела разбитое стекло, а затем какой-то предмет на полу.

Я подобрала его. Это был тяжелый камень, к которому прикрепили клочок бумаги. На нем было написано корявым почерком: «Аристократ! Ты убил свою жену, но один закон существует для бедных, а другой — для богатых. Берегись! Твое время придет.»

Несколько ужасных секунд я стояла неподвижно с запиской в руке.

Я обычно принимала быстрые решения, хотя, возможно, далеко не всегда правильные. Сейчас я решила, что никто в замке не должен видеть это послание.

Я положила камень на пол, и забрала записку к себе в спальню, где внимательно изучила ее. Почерк был скверным, но мне казалось, что писавший намеренно старался произвести впечатление малограмотного человека. Я пощупала бумагу — она была плотной и хорошего качества, а не такой, которой пользуются бедняки, если они умеют писать. Бумага была бледно-голубого оттенка и казалась почти белой.

В моей комнате стояло бюро, где хранились листы писчей бумаги с адресом замка, написанным сверху изящными золотыми буквами. Записка была написана на бумаге того же сорта — клочок мог быть оторван от листа.

В этом мне виделось нечто многозначительное. Возможно ли, что кто-либо из обитателей замка был злейшим врагом графа?

Как всегда в трудные минуты, я обратилась за советом к маме и словно услышала ее голос: «Уезжай! Тебе грозит опасность! Ты уже замешана в дела графского семейства, и с этим надо кончать без промедления! Возвращайся в Англию, поступи работать компаньонкой или гувернанткой, а еще лучше открой школу».

Она права, подумала я. Я слишком привязалась к графу. Он как будто и в самом деле околдовал меня. Я пыталась не верить, что он подлил роковую дозу в стакан графини, но не могла сказать себе честно, что не испытываю сомнений на этот счет.

Марго подошла к двери.

— Опять разбили окно, — сообщила она. — Камень лежит в коридоре.

Я встала и вышла посмотреть.

— Глупые люди! — пожала плечами Марго. — Чего они хотят этим добиться?

Она не была испугана — такое случалось повсюду.

* * *

Граф послал за Марго и за мной. Он выглядел старше и суровее, чем до смерти жены.

— Я хочу, чтобы завтра вы отправились в Париж, — сказал он. — Думаю, так будет лучше. Я получил записку от Грасвилей. Они хотят, чтобы вы посетили их, но мне кажется, что для вас разумнее остановиться в моей парижской резиденции. Вы в трауре, и Грасвили пускай навестят вас там. Можете купить все необходимое. — Внезапно граф повернулся ко мне. — Я полагаюсь на вас. Надеюсь, вы присмотрите за Маргерит.

Я подумала, следует ли рассказать ему о записке, брошенной в окно вместе с камнем, но решила, что это лишь усилит его тревогу, а кроме того не могла упоминать об этом в присутствии Марго. Я надеялась до отъезда увидеться с графом наедине, но ему, несомненно, было известно, что за нами пристально наблюдают, и что о нем говорят, будто он избежал правосудия, потому что имел много влиятельных друзей.

Я пошла к себе в комнату готовиться к отъезду. Вытащив из ящика записку, я задумалась над тем, что с ней делать. Я не могла оставлять ее здесь, но боялась взять ее с собой и потерять. В конце концов, я приняла одно из моих внезапных решений: разорвала записку в клочки, вынесла их в холл и бросила в горящий камин, наблюдая, как их охватывает пламя. Сморщенная бумага напомнила мне злобное лицо, которое я видела за окном во время бала.

Леон! И бумага, очевидно взятая в замке!

Это казалось невозможным. Леон не мог предать человека, столько сделавшего для него. Я была так расстроена недавними событиями, что у меня просто разыгралось воображение.

Мы уехали рано — вскоре после рассвета.

Граф спустился во двор, чтобы проводить нас.

— Берегите мою дочь… и себя, — сказал он, взяв меня за руку, и добавил: — Будьте терпеливы.

Я знала, что он имеет в виду, и его слова наполнили меня дурными предчувствиями.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ожидающий город

Глава первая

Париж! Какой очаровательный город! Если бы я приехал туда при других обстоятельствах, то влюбилась бы в него. Мы с мамой часто говорили о различных местах, которые хотели бы посетить, и первым в этом списке фигурировал Париж.

Это был царь всех городов, где красота и безобразие соседствовали бок о бок. Когда я изучала карту, мне показалось, что остров на Сене, на которой расположен Париж, напоминал по форме колыбель, но когда я обратила на это внимание Марго, это не вызвало у нее особого интереса.

— Колыбель! — сказала я. — Это кажется многозначительным. Ведь в этой колыбели лелеяли саму красоту. Франциск I с его любовью к архитектуре, литературе, музыке и живописи заложил здесь основу самого интеллектуального двора Европы!

— Все, что ты говоришь, похоже на урок истории, — ответила Марго. — А в итоге в этой колыбели взлелеяли революцию.

Я удивилась, так как серьезный разговор был не в характере Марго.

— Я не перестаю думать о камнях, брошенных в окна замка, — продолжала она. — Десять лет назад они бы на такое не осмелились, а теперь мы не осмеливаемся предпринять какие-нибудь меры по этому поводу. Грядут перемены, Минель. Это ощущается повсюду.

Это и вправду ощущалось. Улицы, по которым сновали толпы, где торговцы громко предлагали свои товары, были улицами ожидающего города.

Резиденция графа находилась в предместье Сент-Оноре, среди домов, принадлежащих аристократии. Надменные и элегантные здания простояли там две или три сотни лет. А совсем неподалеку находился лабиринт узких улочек, куда было рискованно заглядывать, не имея в качестве провожатых нескольких сильных мужчин. По этим темным и дурно пахнущим переулкам сновали те, кто рассматривал любого прохожего как жертву.

По настоянию Марго мы как-то отправились туда вместе с Бесселем и еще одним слугой. У дверей сидели женщины с нелепо размалеванными лицами; их платья с низкими вырезами были весьма откровенными. Я запоминала названия улиц: Рю о Фев, Рю де ла Жувери, Рю де ла Коландр, Рю де Мармузет. На этих улицах, помимо продажных женщин, обитали красильщики; снаружи многих домов стояли ведра, в которых смешивались краски; красные, зеленые и синие ручейки бежали по сточным канавам.

Моя комната в графском отеле была еще роскошней той, которую я занимала в замке. Она выходила окнами в красивый сад, опекаемый множеством садовников. В оранжереях росли экзотические цветы, используемые для украшения комнат.

Комната Марго находилась рядом с моей.

— Я так устроила, — сказала она мне. — Мими поместили в передней, а Бесселя — с конюхами.

Я забыла, что наш план включает эту пару. Фактически я вообще не принимала его всерьез и не упоминала о нем в течение первых двух-трех дней, проведенных нами в Париже.

Граф и графиня де Грасвиль навестили нас в первый же день. Марго, как мне показалось, весьма изящно исполняла обязанности хозяйки. Она ходила с ними в сад, и все держались весьма торжественно. Как нам перед отъездом напомнил граф, мы ведь были в трауре.

Я спрашивала себя, значит ли это, что свадьба будет отложена, и пришла к утвердительному ответу.

Меня представили графу и графине. Они держались слегка надменно, и я заинтересовалась, не дошли ли до них слухи о моем положении в доме графа де Фонтен-Делиба.

Позднее я заговорила об этом с Марго.

Она ответила, что не заметила ничего подобного, и что Грасвили отзывались обо мне весьма любезно.

— Мы говорили о свадьбе, — сказала Марго. — По правилам ее следует отложить на год. Не знаю, поступим ли мы таким образом. Но я буду вести себя так, как если бы никакой отсрочки не предполагалось.

Приходилось делать много покупок. Мими и Бессель всегда нас сопровождали, а если мы выезжали в карете, то на запятках стоял лакей. Иногда мы ходили пешком, что мне очень нравилось. Для подобных экспедиций мы одевались поскромнее, хотя никто из нас не заводил об этом разговор.

Я никогда не забуду запах Парижа. Грязи здесь, казалось, было больше, чем в любом другом городе. Я припомнила, что в Древнем Риме Париж именовали Лютецией, что означало «грязный город», и подобное название меня не удивляло. На перекрестках дежурили мальчишки со швабрами, чтобы подмести дорогу для тех пешеходов, которые были готовы заплатить су за услугу.

Мне нравилось смотреть, как в семь утра город оживает, когда аккуратно одетые клерки спешат на службу, а садовники катят свои тачки на рынок. Постепенно Париж начинал гудеть, как растревоженный улей. Я говорила Марго, что это напоминает мне пение птиц на рассвете. Сначала запевает одна, потом к ней присоединяются другие, пока не начинает звучать разноголосый хор.

Марго немного раздражал мой энтузиазм. В конце концов, она уже давно знала Париж, а многие вещи, когда к ним привыкаешь, перестаешь замечать.

И все же, как интересно было смотреть на различных ремесленников, встречавших новый день! Цирюльники, покрытые пудрой, которой они посыпали парики; торговцы лимонадом, открывающие двери своих лавок; буфетчики, выносящие подносы с горячим кофе и булочками, которые заказали прошлым вечером жители ближайших домов. Позднее появлялись служители юриспруденции, в своих развевающихся мантиях походившие на черных воронов, направляющиеся в Шатле и другие суды.

Обед в фешенебельных кругах происходил в три часа, и было забавно видеть, как щеголи и дамы — некоторые в каретах, а некоторые пешком — тщательно пробираются по грязи. Уличный шум замирал после обеда, чтобы начаться снова около пяти часов, когда праздная толпа направлялась в театры или в сады развлечений.

Я хотела увидеть как можно больше, а Марго считала это желание детским. Она не знала, что мое стремление узнать все об этом чудесном городе было вызвано стремлением преодолеть беспокойство о том, что в это время происходит в замке.

Оглядываясь назад, я радуюсь, что повидала Париж тогда. Он уже никогда не будет таким.

Какое изобилие товаров было в парижских лавках! Их витрины были переполнены. Готовые платья, материалы, плащи, накидки, муфты, ленты, кружева Самыми удивительными, пожалуй, были шляпы, отличавшиеся необычайной причудливостью согласно моде, введенной королевой. Ее портниха, Роза Бертен, выполняла заказы приближенных ко двору и любезно согласилась обслужить дочь графа де Фонтен-Делиба.

— Я бы на твоем месте обратилась к портнихе, которая была бы более заинтересованной в заказах от тебя, — заметила я.

— Ты не понимаешь, Минель. Одеваться у Розы Бертен кое-что значит!

Поэтому мы отправились к портнихе королевы. Она заставила нас прождать час, а затем прислала приглашение зайти на следующий день.

Когда мы вышли, я заметила стоящую на углу группу людей, которые что-то злобно бормотали, наблюдая за тем, как мы садимся в карету.

Да, в Париже, безусловно, было неспокойно. Но я была слишком очарована его красотой и поглощена мыслями о происходящем в замке, чтобы обращать на это внимание, а Марго и вовсе ничего не замечала.

Мне было приятно видеть, что к Англии здесь относятся с величайшим уважением. Как говорила Габриель Легран, лавки ломились от одежды, изготовленной из английских тканей. Повсюду виднелись надписи, что здесь говорят по-английски. В витринах рекламировался Le Punch Anglais[164], а в любом кафе подавали чай. Даже высокие экипажи походили на английские.

Это забавляло и, должна признаться, льстило. В лавках я не пыталась скрыть, что прибыла, как и многие продающиеся здесь товары, из-за Ла-Манша.

Однажды, когда мы покупали красивый атлас для платья Марго, продавец склонился над прилавком и с любопытством спросил у меня:

— Мадемуазель из Англии?

Я ответила утвердительно.

— Тогда мадемуазель следует возвращаться домой, не теряя времени, — заявил он.

Я с удивлением воззрилась на продавца, который продолжал:

— В любой момент может разразиться буря. Сегодня, завтра, на будущей неделе, в следующем году А когда она придет, то не пощадит никого. Поэтому вы должны уехать, пока еще есть время.

Внутри у меня все похолодело. Конечно, можно было не обращать внимания на неприятные факты, но иногда их не удавалось игнорировать.

Париж поистине был ожидающим городом.

Мы вышли на солнечный свет и направили наши стопы в сторону Кур дю Me. Я не могла забыть предупреждения лавочника, и меня одолевали мрачные предчувствия.

Позднее, на Кур дю Me, мне предстояло вспомнить о них.

* * *

Марго пришла ко мне в комнату. Она вся раскраснелась, а ее глаза блестели.

— Все устроено, — сообщила она. — Мы навестим Иветт.

— Кто такая Иветт?

— Не притворяйся, Минель, я рассказывала тебе об Иветт. Она работала с Ну-Ну в детской. Иветт живет в деревне — неподалеку от места, где у меня забрали Шарло.

— Марго, дорогая, неужели ты еще не оставила мысли найти его?

— Конечно, нет. Ты думаешь, я позволю, чтобы он исчез, а я никогда не узнала, что с ним произошло? Я должна убедиться, что Шарло счастлив и не тоскует обо мне.

— Так как в момент вашего расставания ему было всего лишь несколько недель, он едва ли может тебя помнить.

— Конечно, он меня помнит. Ведь я его мать!

— Ох, Марго, не будь такой глупой! Ты должна забыть об этом злосчастном эпизоде. Тебе повезло — у тебя есть жених, который тебе нравится. Он будет добр к тебе.

— Пожалуйста, не изображай оракула! Не забывай, что ты больше не учительница. Ты обещала, что мы поедем искать Шарло, а теперь хочешь нарушить слово?

Я молчала. Действительно, я обещала это Марго в момент очередного приступа истерии, но никогда не воспринимала наш план всерьез.

— Я все устроила, — продолжала Марго. — Я поеду навестить мою старую няню Иветт, чтобы рассказать ей о помолвке с Робером. Мы, разумеется, отправимся в карете, а Мими и Бессель будут нас сопровождать. Ночевать мы будем в гостиницах, а так как мы возвращаемся в места, где родился Шарло, я снова стану именоваться мадам ле Брен. Это совсем как маскарад. Мими я сказала, что лучше не путешествовать под собственным именем из-за недавнего скандала в связи со смертью матери и настроений народа. Почему ты молчишь, как будто не одобряешь мой чудесный план?

— Я только надеюсь, что ты не сделаешь глупость.

— Почему ты всегда думаешь, что я сделаю какую-нибудь глупость? — осведомилась она.

— Потому что ты очень часто поступаешь подобным образом, — ответила я.

Но я видела, что Марго полна решимости осуществить свой план, и ничто ее от этого не удержит.

* * *

Подумав, я пришла к выводу, что это не такая уж плохая идея. Если Марго убедится, что о ребенке хорошо заботятся, то, возможно, перестанет тосковать о нем. Но как нам его найти?

Марго решила, что мы должны ехать в Пти-Монли, но, разумеется, не заходить к мадам Гремон. Даже она понимала, какой бы это было глупостью.

— Нам нужно найти гостиницу, где мы останавливались, когда у нас забрали Шарло, и навести справки в этих местах.

— Это все равно, что искать иголку в стоге сена, — заметила я.

— Даже иголку иногда находят, — ответила Марго. — А я хочу найти Шарло.

Мы отправились в путь, проделав за три дня несколько миль и ночуя в гостиницах, которые находил для нас Бессель.

Так как у мадам ле Брен, путешествующей в сопровождении кузины, слуги и горничной, несомненно, имелось достаточно денег, чтобы платить за услуги, ее повсюду встречали гостеприимно.

К несчастью, одна из наших лошадей потеряла подкову не более чем в миле от Пти-Монли, и нам пришлось обратиться к ближайшему кузнецу.

Оставив карету в кузнице, мы отправились в деревню, которую я помнила по своему пребыванию в Пти-Монли. Мы решили отдохнуть в гостинице, ожидая, пока кузнец закончит работу.

Хозяин оказался весьма болтливым. В таких местечках новости распространяются быстро, и он уже знал, что мы прибыли в карете, а также о причине нашей задержки.

— Это дает мне возможность угостить вас хлебом прямо из печи — его готовит жена — с маслом и сыром. Может быть, вы желаете кофе? Могу подать пунш «Мерсье» — отличный английский напиток; не хуже тех, что продают в Париже.

Марго, Мими и я заказали кофе с горячими булками. Бессель попробовал «Мерсье» и нашел его превосходным.

— Как живется в Париже? — спросил хозяин.

— Очень весело, — ответил ему Бессель.

— Да, давненько я там не был. По-моему, мадемуазель, я видел вас раньше. — Он посмотрел на меня. — Вы англичанка, не так ли?

— Да.

— И останавливались у мадам Гремон с вашей кузиной, которая перенесла тяжелую утрату?

Я бросила взгляд на Марго.

— Да, это так, — ответила она. — Я потеряла моего бедного мужа.

— Надеюсь, мадам, что с тех пор вы стали чувствовать себя счастливее.

— Со временем горе забывается, — сказала Марго.

Я заметила, что Бессель и Мими недоуменно переглядываются, и промолвила:

— Нам не стоит задерживаться — кузнец, наверное, уже кончил работу.

Мы вышли на улицу. Марго смеялась, словно происшедшее было всего лишь шуткой. Но я не разделяла ее веселья.

Когда мы шли к кузнице, навстречу нам бросилась молодая женщина.

— Ой! — воскликнула она. — Да ведь это мадам ле Брен и мадемуазель Мэддокс!

Отрицать не имело смысла, ибо это оказалась Жанна.

— Рада видеть вас, мадам, мадемуазель, — продолжала она. — Мы часто говорим о вас. Как поживает малыш?

— Превосходно, — невозмутимо отозвалась Марго.

— Такой славный мальчик! Мадам Лежер говорила, что никогда не видела более красивого ребенка.

Как глупо мы поступили, приехав сюда! Мне следовало предвидеть, что это чревато опасностями. Хотя указывать на это Марго все равно было бесполезно.

— Он, наверное, с няней, — не умолкала Жанна. — Я слышала о прекрасной карете, которая стоит в кузнице, и подумала, что приехали дамы из Парижа, но никак не могла догадаться, что это вы!

— Нам пора идти, — сказала я, взяв Марго за руку.

— Вы зайдете повидать мадам Гремон?

— Боюсь, что нет, — быстро ответила я. — Передайте ей наши наилучшие пожелания и скажите, что мы, к сожалению, очень торопимся. Мы сбились с пути и потому оказались здесь. А тут еще лошадь потеряла подкову.

— Куда вы едете? — спросила Жанна.

— В Парфур, — откликнулась я, придумав название.

— Никогда не слышала о таком месте. Рядом с каким городом оно находится?

— Это мы и хотим узнать. Нам пора идти за каретой. Всего хорошего.

— Было приятно повидать вас, — сказала Жанна, окидывая маленькими обезьяньими глазками ливрею Бесселя и аккуратную одежду Мими. Я была рада, что мы оделись попроще, и что платье Марго не свидетельствовало о ее аристократическом происхождении.

Молча мы сели в карсту, уже поджидавшую нас. Я заметила задумчивый взгляд Мими, но, будучи вышколенной горничной, она не упомянула о происшедшем. Очевидно, позднее она обсудит это с Бесселем.

Встреча не обескуражила Марго. Она сказала, что потом придумает какое-нибудь объяснение для Мими. Другой вопрос, поверит ли в него горничная.

Мы разыскали гостиницу, где были с Шарло. Хозяин помнил нас. Мы оставили о себе память, потому что я была иностранка, а Марго приехала с ребенком и уехала без него, что заставляло делать определенные выводы.

Марго сказала, что намерена задать несколько осторожных вопросов, но она плохо сочеталась с осторожностью. Вскоре хозяину, безусловно, стало ясно, что посетительница пытается выследить пару, которая увезла ребенка, и что этого ребенка она родила тайно. Ей удалось выудить информацию, что эта пара проследовала по дороге на юг — в сторону городка Бордро.

В Бордро было три гостиницы, расспросы в которых не дали ничего. Изучив указатели, мы поняли, что таинственная пара могла выехать в трех различных направлениях.

— Мы должны попытать счастья на всех трех, — твердо заявила Марго.

Как мы устали от этих бесполезных поисков! И тем не менее Марго не покидала надежда.

— Мы не можем продолжать поиски, — настаивала я. — И так мы уже достаточно обратили на себя внимание. Что, по-твоему, думает Мими и Бессель?

— Они — слуги, — высокомерно ответила Марго. — Им платят не за то, чтобы они думали.

— Разумеется, если только это не в твоих интересах! У них уже наверняка сложилось мнение о происходящем. Ты считаешь это разумным?

— Меня не интересует, разумно это или нет. Я хочу найти моего ребенка!

Поэтому мы продолжили наши расспросы, которые ни к чему не привели.

Наконец я сказала Марго:

— Ты сообщила в Париже, что мы едем навестить твою старую няню Иветт. Тебе не кажется, что к ней стоило бы заглянуть, раз уж это считается целью нашего путешествия?

Марго ответила, что не хочет тратить время, но мне, в конце концов, удалось ее убедить. Снова я вспомнила слова графа о том, что если плетешь паутину обмана, то лучше, чтобы в ней было несколько нитей правды.

Иветт жила в небольшом доме, окруженном садом. Она вышла навстречу карете, которая смогла проехать сквозь достаточно широкие ворота.

Ее добродушное лицо сразу же вызвало у меня симпатию, однако я заметила, как она испугалась, узнав, кто ее гости.

Марго бросилась к ней в объятия.

— Вот так сюрприз! — воскликнула Иветт. — Никак не ожидала увидеть мою малышку!

— Мы были поблизости и не могли не повидать тебя, — сказала Марго.

— А к кому вы приехали? — спросила Иветт.

— Ну, вообще-то, к тебе. Я давно тебя не видела! Это мадемуазель Мэддокс, моя подруга и кузина.

— Кузина? — переспросила Иветт. — Не знала, что у тебя есть кузина. Добро пожаловать, мадемуазель! Пожалуйста, входите. О, неужели это Мими? Здравствуй, Мими!

Однако смущение Иветт явно усилилось.

— Жозе позаботится о Мими и вашем кучере, — сказала она.

Жозе была служанкой одного возраста с Иветт. Мими и Бессель последовали за ней, а Марго и я вошли в дом вместе с Иветт. Комнаты были чистыми, аккуратными и комфортабельно меблированными.

— Ты счастлива здесь, Иветт? — спросила Марго.

— Мсье граф всегда был добр к тем, кто хорошо служил ему, — ответила она. — Когда ты перестала нуждаться во мне, и я покинула замок, он подарил мне этот дом и достаточно денег, чтобы я могла иметь при себе Жозе. Мы с ней живем здесь очень счастливо.

Она проводила нас в гостиную.

— А мадемуазель Мэддокс прибыла из Англии?

Меня заинтересовало, откуда ей это известно, так как я об этом не упоминала, а мой акцент не мог меня выдать, ибо я едва произнесла несколько слов. Мое имя? В произношении Марго оно не звучало по-английски.

— Садись, дитя мое, и вы садитесь, мадемуазель. Вы должны остаться пообедать — у нас хороший цыпленок, а Жозе отличная кухарка.

Иветт подобрала шитье, лежащее на стуле.

— Ты все еще занимаешься вышивкой, Иветт? — Марго обернулась ко мне. — Она украшала ею все мои платья.

— Я всегда любила работать иглой. А ты, я слышала, помолвлена?

— Откуда ты об этом знаешь? Кто тебе рассказал?

Иветт замялась.

— Граф всегда интересуется, как я поживаю, — ответила она наконец, — и он иногда навещает меня.

Об этой черте характера графа я до сих пор не подозревала и с радостью услышала о ней.

— Мы с удовольствием поедим цыпленка, правда, Минель? — сказала Марго.

Я кивнула, все еще думая о заботливости графа по отно, — шению к тем, кого он считал себя обязанным опекать.

— Я хочу показать тебе, как замечательно шьет Иветт, — продолжала Марго. Встав с крест, она подобрала шитье, над которым трудилась Иветт, и протянула его мне. — Смотри! Какой прекрасный шов в елочку! Но что это такое, Иветт? — В руках у Марго была детская распашонка.

— Я делаю это для подруги, — покраснев, промолвила Иветт.

Лицо Марго сморщилось, как бывало всегда, когда речь заходила о детях. Я подумала, что ей не удастся справиться со своим горем, пока она не заведет еще одного ребенка.

— Хорошенькая вещица, — заметила Марго, кладя распашонку на стул.

— Как дела в замке? — спросила Иветт.

— Как обычно. Только в окна стали бросать камни.

Иветт печально покачала головой.

— Иногда мне кажется, что люди сходят с ума. Здесь мы мало слышим об этом, но приходят вести из Парижа.

Затем она заговорила о прошедших днях и рассказала несколько забавных историй о детстве Марго. Было ясно, что она ее очень любит.

— Я слышала о смерти твоей матери, — продолжала Иветт. — Это очень печально. Бедная мадам! Ну-Ну, должно быть, убита горем. Для нее ведь не существовало никого, кроме графини. Это понятно — она ведь нянчила ее со дня рождения. У нас не было своих детей, и их место в нашем сердце заняли наши воспитанники. Конечно, я просто глупая старуха, но я всегда любила малышей. Судьба часто играет странные шутки, давая детей людям, которые их не хотят, и лишая их тех, кто о них мечтает. Да, бедняжка Ну-Ну! Могу себе представить ее горе.

— Она переносит это очень тяжело, — подтвердила Марго и внезапно осведомилась: — Что это?

Мы прислушались.

— Мне показалось, что я слышу плач ребенка.

— Нет-нет! — возразила Иветт. — Если вы извините меня, то я схожу на кухню посмотреть, как Жозе управляется с курицей.

Когда она открыла дверь, мы явственно услыхали детский плач.

Марго подбежала к Иветт.

— У тебя здесь ребенок! — воскликнула она.

Иветт покраснела.

— Ну, я согласилась присмотреть за малышом на короткое время, — запинаясь, пробормотала она.

Марго взбежала по лестнице и через несколько секунд уже стояла с ребенком на руках. На ее лице играла торжествующая улыбка. Пути Господни неисповедимы, подумала я, ибо прежде чем Иветт успела что-либо объяснить, поняла, что мы все-таки нашли Шарло.

* * *

Сияющая Марго принесла ребенка в комнату и села, держа его на коленях. Малыш кудахтал, дрыгал ножками и был явно доволен жизнью, несмотря на недавний плач.

— Смотри, какой он красивый! — восторгалась Марго, имея на то все основания, так как мальчик был пухленьким и веселым.

Иветт медленно покачала головой.

— Тебе не следовало приезжать сюда, дорогая, — сказала она.

— Не повидать моего Шарло! — воскликнула Марго. — Знаешь, как я скучала по малышу. И нашла его у тебя! Ты обманщица, Иветт, хотя хорошо заботилась о ребенке.

— Конечно. Я люблю всех детей, а твой малыш мне особенно дорог. Граф мне так и сказал: «Я знаю, что вы отлично позаботитесь о ребенке, потому что это сын Маргерит». Но, дорогая, ты не должна была приезжать сюда, будучи помолвленной. Не знаю, что скажет граф

— Это мое дело, — заявила Марго.

— Ты должна понять, Марго, — сказала ей я, — что для Шарло самое лучшее оставаться здесь.

Марго не ответила. Держа в объятиях Шарло, она не могла ни о чем думать. Она не хотела отпускать ребенка, когда он заснул, и Иветт сказала, что его нужно уложить в кроватку. Марго отнесла малыша наверх. Я поняла, что она хочет побыть с ним одна, и осталась с Иветт.

— Я знаю, мадемуазель, что вы присматривали за Маргерит, — сказала мне она. — Граф рассказал мне обо всем. Он очень тепло говорил о вас. Правда, не знаю, что он скажет, узнав, что вы побывали здесь.

— Чувства Марго вполне естественны — граф должен это понять.

Иветт кивнула.

— Меня беспокоит еще кое-что. О ребенке расспрашивали. Жозе слышит многое, что до меня не доходит, так как ходит в город по рыночным дням. Раньше я бранила ее за сплетни, но иногда они бывают полезными. То что у нас живет ребенок, разумеется, невозможно держать в секрете, и вокруг считают, что я присматриваю за ним по поручению каких-то знатных господ. Граф приказал, чтобы у малыша было все самое лучшее, и хотя я и раньше не бедствовала, но с появлением малыша стала жить еще лучше. Такие вещи всегда замечают. Жозе говорила мне, что какой-то господин, пытавшийся выдать себя за коммивояжера, хотя он явно был аристократом, расспрашивал о ребенке и хотел выяснить, кто он.

— Интересно — начала я и тут же умолкла. Иветт я инстинктивно доверяла. К тому же она долгие годы служила графу и была выбрана им для присмотра за малышом. Поэтому я продолжила:

— Не мог ли это быть Робер де Грасвиль — жених Марго!

— Мне такое приходило в голову. Узнать о том, что я служила в замке графа, было нетрудно. Граф — очень известный человек, и он посещал меня дважды с тех пор, как малыш здесь поселился. Граф беспокоится за Шарло и хочет быть уверенным, что с ним все в порядке. Конечно, он приезжает сюда одетым по-простому, но таким людям нелегко скрыть знатное происхождение. Иногда я вся дрожу, думая о будущем.

— Я хорошо вас понимаю. Спасибо вам за то, что вы мне это рассказали.

— Это еще не все, мадмуазель. Жозе на днях рассказала, что она слышала, как болтали, будто граф — отец ребенка,

— Что?!

Иветт окинула меня изучающим взглядом.

— Вы были с Марго, когда родился малыш. Вы жили в замке. Так что видите

Я покраснела от негодования.

— Вы же не можете предполагать, что я…

— Об этом ходят слухи. Не знаю, кто их распустил, но вы ведь сами видите, что они выглядят правдоподобно.

— Да, конечно, — согласилась я. — Но неужели граф послал бы свою дочь с женщиной, которая ожидает от него незаконного ребенка?

Иветт пожала плечами.

— Разумеется, это чепуха. Но ребенок здесь, я была няней в замке, а граф приезжал сюда справляться о малыше. Люди подмечают все это и делают неправильные выводы.

У меня закружилась голова. Казалось, что паутине интриг, сплетающейся вокруг меня, не будет конца.

— Думаю, я должна была предупредить вас, мадемуазель. Следите за Марго. Она всегда действует без оглядки. Я бы очень хотела видеть, что ее жизнь устроена, а теперь для этого, как будто, появилась возможность. Грасвили хорошая семья — я имею в виду их репутацию Они хорошо обращаются со своими крестьянами и слугами и очень щедры к ним. Такой брак — подходящий для Марго. Но все дело в ребенке Как бы я хотела, чтобы малютка Шарль был законным сыном Робера де Грасвиля!

— Конечно, это было бы идеально, и в таком случае для нас не было бы нужды находиться здесь сейчас.

— Вижу, мадемуазель, что вы очень разумная молодая женщина. Граф полностью полагается на вас. Берегите Марго! Возможно, расспросы и впрямь исходят от Грасвилей, и если они узнают, что ребенок — незаконный сын Марго, то могут отказаться от брака. Думаю, вам следует быть к этому готовой.

— По-моему, лучше пока ничего не говорить Марго.

— Я рада, что мне удалось побеседовать с вами наедине.

— Мы можем только ожидать дальнейших событий, — продолжала я. — Если справки наводил Робер, то мы скоро об этом узнаем.

Иветт кивнула.

— Но лучше заранее быть готовыми к худшему.

Марго вернулась в полном восторге.

— Шарло крепко спит. Он просто ангел!

Я подумала о том, как она будет горевать, когда придет время расставаться с ребенком.

Мы заночевали в доме Иветт, так как Марго сказала, что хочет подольше побыть с малышом. Она отправила Мими и Бесселя ночевать в гостиницу, и должна сказать, что я почувствовала облегчение, когда они ушли из дома.

Марго и я легли в одной комнате и долго разговаривал.

— Как же мне поступить? — спросила она.

— Разумно, — ответила я.

— Я знаю, что ты скажешь. Чтобы я оставила Шарло здесь.

— Здесь за ним присмотрят лучше, чем где бы то ни было.

— Если бы я должна была нанять няню, то наняла бы только Иветт.

— Ну, так Иветт и без того отлично о нем заботится. Он ни в чем не нуждается.

— Кроме своей матери.

— При данных обстоятельствах ему лучше обходиться без нее.

— Ты бессердечная, Минель! Иногда мне хочется поколотить тебя за твой холодный и логичный ум! Я все сильнее его ненавижу, так как большинство людей сказали бы, что ты права.

— Конечно, я права. Ты нашла Шарло и убедилась, что он в хороших руках. Ты можешь иногда приезжать к нему. Что еще тебе нужно?

— Чтобы он все время был со мной.

— Тогда тебе следовало бы произвести его на свет достойным образом.

— Не хочешь же ты, чтобы я вышла замуж за Джеймса Уэддера!

— Разумеется, это был бы неудачный брак, но тебе нужно смириться с последствиями своего поведения. Твой отец сделал для тебя много хорошего. Теперь ты должна выполнить его желание.

— Разве это честно по отношению к Роберу?

— Ну так расскажи ему все.

— Какая ты смелая! А если он откажется от меня?

— Если он на это способен, так, быть может, пусть лучше откажется.

— Как легко ты решаешь чужие проблемы!

С этим мне пришлось согласиться.

Поднявшись утром, Марго поняла, что надо уезжать, но она чувствовала себя счастливой, так как знала, что если будет тосковать по Шарло, то сможет приехать его навестить.

Наша экспедиция окончилась более удовлетворительно, чем я ожидала. Марго нашла Шарло, а я узнала, что в характере графа были и иные стороны, помимо тех, что он выставлял напоказ. Он заботился об Иветт и решил оберегать ребенка, несмотря на то, что возмущался обстоятельствами его появления на свет. Значит, граф был способен на добрые чувства.

В ту ночь я была очень счастлива.

Глава вторая

Когда мы прибыли в Париж, нас ожидало срочное сообщение от графа. Нам следовало немедленно возвращаться в замок. Так как послание прождало нас два дня, мы не могли тратить время на сборы.

Когда через два дня мы добрались до замка, граф был весьма недоволен.

— Я ожидал вас раньше, — холодно заявил он. — Разве вы не получили мое письмо?

Я объяснила, что мы ездили в деревню и вернулись только два дня назад, а прочитав послание, тут же ему повиновались.

— Вы поступили глупо, — проворчал граф. — Сейчас не время для увеселительных прогулок.

Меня интересовало, что бы он сказал, узнав, что мы ездили к Иветт?

Позднее в тот же день граф вызвал меня, и все его дурное настроение как рукой сняло.

— Мне вас не доставало, — просто сказал он, и я почувствовала, как во мне пробуждается знакомое волнение. — Но меня донимали тревоги. Вам следует знать, кузина, что мы быстро движемся навстречу катастрофе. Только чудо может нас спасти.

— Чудеса иногда случаются, — заметила я.

— Нужно немало человеческой изобретательности, чтобы побудить божественное провидение совершить чудо. Но, увы, в то время, когда мы нуждаемся в изобретательности, наши правители проявляют только глупость.

— Но ведь еще не слишком поздно.

— Это наш единственный шанс. Не говорите мне, что мы сами навлекли на себя все это, потому что я и так это отлично знаю. Наше сословие вело себя глупо и эгоистично. Во время прошлого царствования король и его любовница говорили: «После нас хоть потоп!» Сейчас я чувствую, что потоп вот-вот настигнет нас.

— Но раз вы об этом знаете, следовательно, вы предупреждены, и потопа можно избежать.

— Король собирает Генеральные штаты[165]. Он просит два богатейших сословия страны — духовенство и дворянство — принести жертвы и спасти Францию. Ситуация чревата взрывом. Мне нужно ехать в Париж — я отправляюсь завтра. Не знаю, сколько я там пробуду, и когда увижу вас снова. Минель, я хочу, чтобы вы оставались здесь, пока я не пошлю за вами. Обещайте, что будете беречь себя.

— Обещаю, — сказала я.

— И позаботьтесь о Маргерит. Не делайте глупостей, вроде вашей поездки на поиски ее ребенка.

Я задохнулась от изумления.

— Так вы об этом знали?

— Моя дорогая кузина, у меня есть люди, которые поставляют мне информацию. Я должен знать, что происходит в моей семье. Я уверен, что вы, как и я, считали, что Маргерит лучше не знать, где находится ребенок. С другой стороны, вы уважали ее материнские чувства. Мне известно, что вы побывали у Иветт, и Марго нашла сына. Отлично! Она будет посещать его время от времени, но в один прекрасный день ее обнаружат, и ей придется все объяснить мужу. Когда Марго обвенчается с Робером, это будет касаться только их двоих. Но пока она не замужем, это мое дело.

— Вы словно всеведущи, — заметила я.

— Хорошо, что вы находите меня таковым. — Граф улыбнулся, и его лицо смягчилось. — Теперь я должен поговорить с вами серьезно, так как некоторое время нам, возможно, не удастся увидеться. Я уезжаю в Париж, на собрание Генеральных штатов. Мы должны смотреть правде в лицо: в любой момент народ может восстать, и не знаю, сможем ли мы подавить мятеж. Но мы живем на острие бритвы, Минель. Поэтому я хочу, чтобы вы знали о глубине моего чувства к вам.

— Именно этого я и не знаю, — ответила я. — Мне известно, что вы увлечены мной и привезли меня сюда по этой причине. Но я также знаю, что вы увлекались очень многими женщинами, поэтому не могу быть уверенной в глубине ваших чувств.

— А вы придаете этому важное значение?

— Безусловно.

— Я не мог говорить с вами об этом, пока была жива моя жена.

Я ощутила приступ страха. Сомнения и подозрения теснились у меня в голове. Я пыталась стряхнуть охватившие меня чары, словно слыша предупреждающий голос матери.

— Ведь со смерти графини прошло так мало времени, — услышала я собственный голос. — Возможно, вам следует подождать.

— Подождать! Чего? Собственной смерти? Клянусь Богом, Минель, неужели вы не понимаете, что я могу больше никогда не увидеть вас? Вы же знаете о настроении народа, видели камни, брошенные в наши окна. Если бы такое случилось пятьдесят лет назад, то виновного бы нашли, высекли и отправили в тюрьму на несколько лет.

— Неудивительно, что народ жаждет перемен.

— Конечно, неудивительно. Теперь нам ясно, что должны существовать справедливость, сострадание, забота о бедных. Но они требуют не только этого. Они хотят отомстить, и если им это удастся, то вместо установления справедливости нас просто будут убивать. Положение в стране трагично и безнадежно. Минель, я хочу поговорить о нас с вами Что бы ни произошло, знайте, мои чувства к вам глубоки и искренни. Сначала я просто считал это мимолетным увлечением, какие испытывал неоднократно. Но когда вы были в Париже, я боялся за вас. Я знал, что если потеряю вас, то уже никогда не буду счастлив. Поэтому прошу вас стать моей женой.

— Вы должны понимать, что это невозможно.

— Почему? Ведь теперь мы оба свободны!

— Вы стали свободным лишь недавно. И обстоятельства смерти вашей жены…

— Неужели вы верите тому, что говорят обо мне? Минель, дорогая, сейчас пользуются любым поводом, чтобы приписать аристократам самые черные дела. Вот меня и обвиняют в убийстве жены. И вы верите, что я убил ее, что я проскользнул к ней в спальню и вылил в ее стакан смертельную дозу лекарства Ну-Ну! Неужели вы в самом деле так думаете?

Я не могла вымолвить ни слова. Мне казалось, что мама стоит рядом со мной и говорит мне: «Если ты считаешь, что этот человек — убийца, как же ты можешь любить его?»

Но она никогда не могла бы понять охватывающие меня чувства. Ведь не всегда влюбляешься в идеал, а иногда страсть оказывается столь сильной, что не может исчезнуть, в чем бы ни был повинен твой возлюбленный. Конечно, моя любовь не походила на ту, что связывала моих родителей. Отец был прямым и честным человеком, храбрым моряком, всегда заботившимся о своей семье и достойно прожившим жизнь. Но ведь не все мужчины таковы.

Граф пристально наблюдал за мной.

— Значит, вы и вправду так думаете, — заговорил он. — Но я хочу жениться на вас, пока еще не слишком поздно. Ведь я уже не так молод, а мир, к которому я привык, ныне рушится вокруг меня Я испытывал страстное желание…

— Вы хотите сказать мне, что убили вашу жену? — прервала его я.

— Нет. Но я буду честен и признаюсь, что хотел убрать ее с дороги. Я всегда презирал ее, но начал ненавидеть, когда она превратилась в препятствие между вами и мной. Раньше я надеялся, что когда-нибудь женюсь снова, и у меня будет законный сын. Теперь появились вы, и я хочу жениться по другой причине. Я часто мечтал о нашей с вами мирной жизни в этом замке, где рядом будут подрастать наши дети. А потом она умерла. Она приняла смертельную дозу снотворного, так как знала, что страдает длительной и мучительной болезнью, которая убила ее мать. Теперь вы верите мне?

Я не могла смотреть ему в лицо, так как знала, что он прочтет в моем взгляде сомнение, а я, возможно, увижу в его глазах ложь. Я думала о его бешеной скачке через деревню, о маленьком мальчике, игравшем на дороге, и о том, как граф, промчавшись, оставил за собой изуродованный труп. Мальчик умер, удовлетворяя графскую прихоть. Прав да, он воспитал его брата и старался поддержать его семью, но что может возместить смерть?

— Я хорошо вас понимаю, — медленно произнесла я. — Всю жизнь вы считали, что все, кто не принадлежит к вашему сословию, находятся на низшей ступени. Когда я думаю об этом, то понимаю, что перемены неизбежны.

— Вы правы. Но не верьте всему, что слышите обо мне. Слухи распространяют о тех, кто возбуждает зависть в других. Вы тоже не защищены от них.

— Кто может мне завидовать?

— Очень многие. Те, кто знают о моих чувствах к вам. Как ни странно, это вызывает у людей зависть. Так что в сплетнях обо мне фигурируете и вы.

— Я все сильнее убеждаюсь, что должна вернуться в Англию.

— Бежать с тонущего корабля?

— Это не совсем мой корабль.

— Позвольте, я скажу вам, о чем ходят слухи. О существовании ребенка известно многим. Я слышал сплетни, что его родители — мы с вами.

Я густо покраснела, а граф продолжал почти насмешливо:

— Теперь вы понимаете, что не стоит верить всему, что вы слышите.

— Но такая злая сплетня…

— Большинство сплетен злые. Распространители слухов используют подлинные факты, поэтому их россказни выглядят убедительно. Но разумные люди не верят всему, что слышат. Впрочем, я зря трачу время, так как вынужден ехать в Париж и оставить вас здесь. Минель, берегите себя! Не поступайте опрометчиво! Будьте готовы действовать так, как я вам скажу. Не сомневайтесь, что это пойдет вам на пользу.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он привлек меня к себе и поцеловал так, как никто не целовал меня прежде. Мне хотелось вечно оставаться в его объятиях.

— О, Минель! К чему отрицать то, что говорит ваше сердце? — Граф отпустил меня. — Впрочем, иначе вы бы не были самой собой. Но когда-нибудь вы отбросите все доводы рассудка и придете ко мне только потому, что не сможете противиться желанию. Вас не будет заботить то, кто я, и каковы мои былые грехи. Вы полюбите меня не ради несуществующих добродетелей, а ради меня самого Но я должен вас покинуть — мне нужно многое сделать до отъезда. Я отправляюсь в путь на рассвете, но когда-нибудь, Минель…

И граф поцеловал меня вновь, обняв так крепко, словно вовсе не намереваясь отпустить. Я быстро приблизилась к той стадии, когда все, что бы он ни сделал, в чем бы ни был повинен, казалось незначительным в сравнении с моим чувством к нему.

Я поспешно ушла, боясь эмоций, которых, как мне казалось еще совсем недавно, никогда не смогу испытывать.

* * *

Я провела бессонную ночь, а на рассвете, услышав топот копыт, выглянула из окна и увидела проезжавшего мимо графа. Заметив меня, он помахал мне рукой.

Я рано встала и оделась, когда горничная принесла мой завтрак, а вместе с ним письмо.

— Мсье граф велел передать его вам, — сообщила она. В ее глазах светилось любопытство.

Записка была написана на бумаге с гербом — такой же, какая была прикреплена к камню, брошенному в окно. «Моя любимая!

Я должен был написать Вам несколько строк после нашего расставания. Еще раз прошу Вас беречь себя. Будьте терпеливы — когда-нибудь мы сможем быть вместе. Обещаю Вам, что все будет хорошо.

Шарль-Огюст»

Я читала и перечитывала письмо. Шарль-Огюст! Имя звучало для меня, как незнакомое. Я всегда думала о нем, как о графе или «Дьяволе верхом» — такое прозвище я ему дала, впервые увидев. Эти имена подходили ему, а Шарль-Огюст — нет. Конечно, я многое узнала о нем с тех пор, как именовала его про себя «Дьяволом верхом». Граф, разумеется, держался высокомерно — он был воспитан в убеждении, что его класс представляет собой соль земли. Так было многие столетия. Аристократы брали все, что хотели, а если кто-нибудь становился на его пути, то его безжалостно сметали прочь. Все это наложило отпечаток на характер графа. Удастся ли ему измениться? Ведь в его натуре с высокомерием уживалась и доброта. Разве он не взял к себе Леона и не заботился о нем? Не пытался хоть как-то возместить ущерб, причиненный им его семье? Не обеспечил хороший уход маленькому Шарло и не посещал Иветт, дабы убедиться, что с ребенком все в порядке? А я? Была ли искренней его нежность ко мне? Отличалось ли его чувство от того, которое он испытывал к другим женщинам? Если я выйду за него замуж и не смогу подарить ему сына, не получу ли я в один прекрасный день роковую дозу снотворного, и не найдут ли меня на следующее утро мертвой?

Выходит, я и впрямь верила, что он убил Урсулу. Все получилось так кстати! Графиня умерла как раз в нужный момент. Вряд ли она, прожив жизнь вечно ноющим инвалидом, внезапно решила покончить с собой.

Итак, я считала графа способным на убийство и тем не менее любила его. По крайней мере, я могла взглянуть в лицо правде, а это мама всегда считала необходимым.

Я всегда считала отношения между моими родителями образцом любви мужчины и женщины. Жена должна обожать мужа и восхищаться его достоинствами. Но если мужчина, который волнует тебя больше всех, пребывание в обществе которого является для тебя наивысшей радостью, может оказаться убийцей, что тогда?

Я бы с удовольствием посоветовалась об этом с мамой, но когда она была жива, мне не приходилось оказываться в подобной ситуации. Мама никогда бы не одобрила мою поездку во Францию, а если бы она очутилась здесь, то, несомненно, сказала бы: «Мы должны немедленно возвращаться в Англию».

Пока я предавалась размышлениям, в комнату вошла Марго со своим завтраком.

Я поспешно сунула записку графа в ящик, а она так была поглощена своими мыслями, что ничего не заметила.

— Мне нужно поговорить с тобой, Минель, — сказала Марго. — Это беспокоило меня всю ночь. Я почти не спала.

Я подумала, не видела ли она, как ее отец, уезжая, помахал мне. Но это было маловероятно. Когда Марго думала о своих делах, она ни на кого не обращала внимание.

— Я была так шокирована, — продолжала Марго. — Никогда такого от них не ожидала.

— О ком ты говоришь?

— О Мими и Бесселе. Конечно, слуги теперь изменились — они стали дерзкими. Но Бессель, а особенно, Мими… Конечно, это задумал Бессель. Мими без него никогда бы на такое не решилась.

— Что произошло? — спросила я. У меня защемило сердце — я знала, что было неосторожно делиться с ними тайной.

— Вчера вечером Мими пришла ко мне и сказала, что Бессель хочет со мной поговорить. Тогда мне не пришло в голову, что это значит. Я подумала, что речь идет о чем-то, связанном с лошадьми. Но Бесселю было нужно другое Он явился с весьма неприятным выражением лица и не извинился за несвоевременный визит. Бессель сказал, что в поместье имеется свободный коттедж, и ему хотелось бы получить его, чтобы они с Мими смогли пожениться.

— Ну, по-моему, это естественное желание.

— Я сказала, что ему следует повидать старшего конюха, но Бессель ответил, что тот ему не симпатизирует, и он предпочитает обратиться ко мне через его голову. Бессель слышал от друга, служащего у Грасвилей, что они с нетерпением ожидают свадьбы и надеются, что не случится ничего, что может ей помешать.

— Ну? — спросила я, затаив дыхание.

— Бессель долго распространялся о том, как он дружит с этим человеком и другими слугами Грасвилей, и как их хозяева огорчаются из-за отсрочки свадьбы по случаю смерти моей матери и рассчитывают, что больше ничего такого не произойдет…

— О, Марго! — воскликнула я. — Мне это не нравится.

— Мне тоже. Бессель после нашего путешествия пришел к мысли, что я могла бы замолвить за него словечко, чтобы уладить дело с коттеджем в его пользу.

— Это шантаж! — заявила я. — Бессель намекает, что если ты не раздобудешь для него коттедж, то он расскажет своему другу из поместья Грасвилей о нашем путешествии, а тот позаботится, чтобы эта история достигла ушей хозяев.

Марго медленно кивнула.

— Сделать можно только одно, — продолжала я. — Ты не должна подчиняться шантажу. Тебе следует повидать Робера и сообщить ему всю правду, прежде чем он узнает ее от кого-нибудь еще.

— Если он узнает, что у меня есть незаконный ребенок, то не захочет на мне жениться.

— Захочет, если он любит тебя.

Марго покачала головой.

— Нет. Я знаю, что он откажется от брака.

— Ну так значит, брака не будет.

— Но я хочу за него замуж!

— Ты уже однажды хотела замуж за Джеймса Уэддера и даже убежала с ним для этого.

— Я была молодой и глупой. Тогда я не знала, что делаю. А теперь я выросла, и у меня есть ребенок. Я уже построила планы на будущее, и не мыслю его без Робера, потому что люблю его!

— Тем более ты не должна его обманывать.

— Ты иногда бываешь такой суровой, Минель!

— Я стараюсь найти для тебя лучший выход.

— Но я не могу сказать Роберу! И в любом случае, я уже сказала Бесселю, что он получит коттедж. О, не делай возмущенное лицо! Я согласилась ради Мими, которая хорошо мне служила. Когда я выйду замуж за Робера, они останутся здесь, и я больше никогда их не увижу.

— Шантажисты обычно так не поступают, Марго. Первое требование редко оказывается последним.

— Я все расскажу Роберу, когда мы поженимся, но не раньше. О, как бы я хотела, чтобы не было этой отсрочки!

Я печально посмотрела на нее, чувствуя, что события вокруг нас быстро становятся угрожающими.

* * *

Согласно приказу графа, мы никогда не выезжали верхом без сопровождения грума. Но я начала замечать странные взгляды, бросаемые в мою сторону. Одно время я не вызывала к себе ненависть, так как была иностранкой, и все считали, что я нахожусь в замке почти что на положении служанки. Но теперь все изменилось. Я спрашивала себя, откуда пошел слух, что у меня был ребенок от графа.

Так как мы проводили все время в замке и поблизости от него, я чаще, чем раньше, видела Леона и Этьена. У них обоих были обязанности в поместье, и даже они не рисковали выезжать в одиночку.

Было интересно беседовать с ними и наблюдать за их отношением к происходящему. Этьен не сомневался, что старый режим устоит. Он питал величайшее презрение к тем, кого именовал «чернью». Если они попытаются восстать, говорил Этьен, то призовут армию, которая твердо стоит за короля. Леон, однако, придерживался противоположного мнения.

После еды они подолгу засиживались за столом и спорили.

— Сейчас армия и вправду за короля, — говорил Леон, — но в один прекрасный день все может измениться.

— Чепуха! — возражал Этьен. — Во-первых, армия никогда не выйдет из повиновения, а во-вторых, даже если такое произойдет, власть и деньги принадлежат аристократии.

— Ты отстал от жизни, — доказывал ему Леон. — Герцог Орлеанский[166] в Пале-Рояле[167] подстрекает к мятежу. Он всячески подбадривает агитаторов. Повсюду говорят о свободе, равенстве и братстве, ропщут против королевы и даже против короля. Ты просто ничего не желаешь замечать.

— А ты вечно якшаешься с мужичьем и придаешь ему слишком большое значение.

— По-моему, только то, которого оно заслуживает.

Прислушиваясь к их спорам, я начинала разбираться в ситуации, которая с каждым днем становилась более опасной. Меня постоянно мучили мысли о графе, который находился в Париже.

— Моя мать очень хочет, чтобы вы навестили ее, — сказал мне как-то Этьен. — Она настаивала, чтобы я пригласил вас. Мать приобрела фарфоровую вазу, вроде бы английскую, и ей хотелось бы услышать ваше мнение о ней.

— Боюсь, что я не специалист по фарфору.

— И все-таки она хотела, чтобы вы на нее взглянули. Можно я провожу вас к ней завтра?

— Да, с удовольствием.

На следующий день я была готова в назначенное время. Когда мы выехали, было около половины четвертого.

— Лучше поедем по тропинке, которую я вам показывал, — предложил Этьен. — По-моему, я говорил вам, что граф проложил ее несколько лет назад, чтобы быстрее добираться к дому моей матери. Правда, сейчас она заросла, так как ее редко используют.

Он оказался прав — тропинка заросла. Ветви и подлесок создавали летом существенную помеху.

Габриель уже ждала нас.

— Хорошо, что вы пришли, — сказала она. — Я так хотела показать вам мое приобретение. Но сначала выпьем чаю — я знаю, как его любят англичане.

Мадам Легран провела меня в гостиную, где я сидела с ней в прошлый раз. Когда мы пили чай, она спросила, понравился ли мне Париж?

Я ответила, что нашла город необычайно интересным.

— А вы заметили, как мы подражаем англичанам?

— Я обратила внимание на то, что в магазинах полно английских товаров, и на надписи, извещающие, что здесь говорят по-английски.

— Да, и везде пьют чай. Вам должно быть приятно, мадемуазель, что ваша страна у нас столь популярна.

— Думаю, это просто мода.

— По-вашему, мы — непостоянные люди?

— Моды приходят и уходят, не так ли?

— Да, как любовницы. Они тоже приходят и уходят. Умным людям следует знать, что на свете не существует постоянства. Сегодняшняя фаворитка завтра может быть отвергнута. Вам нравится чай?

Я заверила ее, что очень нравится.

— Попробуйте эти пирожные. Этьен их очень любит. Он ест их слишком много. Мне повезло, что сын посещает меня так часто. Мой брат также приезжает ко мне. Мы дружная семья, и я считаю себя счастливой. Хотя я не вышла замуж за графа, но, по крайней мере, не потеряла сына. А то ведь многие мужчины предпочитают, чтобы их незаконные дети воспитывались вдалеке от родителей. По-моему, для матери такое весьма печально, не так ли?

Я почувствовала, что краснею. Очевидно, до Габриель дошел слух, что я родила от графа ребенка.

— Конечно, печально, — холодно ответила я. — Однако женщинам следовало бы предвидеть подобную возможность, прежде чем ставить себя в столь неприятное положение.

— Но ведь не все женщины обладают даром предвидения.

— Вероятно. Но я бы хотела поглядеть на вашу вазу.

— Сейчас покажу вам ее.

Казалось, мадам Легран затягивает чаепитие. Я заметила, что она время от времени посматривает на часы в форме замка, которые, как мне уже было известно с прошлой встречи, подарены ей графом. Очевидно, Габриель хотела напомнить мне о его любви к ней.

Мадам Легран болтала о Париже, а так как я была очарована этим городом и чувствовала, что мой визит туда был слишком кратким, то слушала ее с интересом. Габриель сказала, что для того, чтобы увидеть настоящий Париж, мне следовало посетить Les Halles[168], и весьма колоритно его описала. Я словно видела перед глазами огромную круглую площадь, к которой вели шесть улиц, и прилавки, наполненные товарами. Потом она рассказала мне о распродажах по понедельникам поношенной одежды на Гревской площади. По непонятной причине они именовались ярмарками Святого Духа.

— Забавно смотреть, как женщины роются в одежде и вырывают ее друг у друга. Они все примеряют на публике — юбки, корсажи, шляпы

Наконец мадам послала горничную за вазой. Она оказалась очень красивой — темно-голубой с белыми фигурками. Я сказала, что это, очевидно, веджвуд[169], чем доставила хозяйке немалую радость. Она сообщила, что это подарок человека, которому известно ее пристрастие к английским изделиям, и я подумала, не является ли это очередным намеком на графа.

Когда я заявила, что должна уходить, Габриель снова задержала меня разговорами, и я пришла к выводу, что эта женщина не только ревнива, но и болтлива.

На миг мадам Легран стала серьезной.

— Ах! — вздохнула она. — Когда вы молоды и неопытны, то верите всему, что вам говорят. Клятвам мужчин не следует придавать значение — у них всегда одно на уме. Но у меня есть сын, мадемуазель, и это великое утешение.

— Разумеется, — согласилась я.

— Я так и знала, что вы, мадемуазель, меня поймете, — многозначительно произнесла мадам.

Вид у нее был почти заговорщический. Меня не покидало неприятное ощущение, что она знает о существовании Шарло и действительно думает, что он мой сын.

— Я чувствую, что могу быть с вами откровенной, — продолжала Габриель. — Мы с графом всегда хорошо понимали друг друга. Вы мне верите?

— Ну конечно, — ответила я. — Это естественно при существующих обстоятельствах.

— Граф был так горд, когда родился наш сын, — продолжала она. — Он всегда очень любил Этьена. Они ведь так похожи, верно? Граф хотел бы бросить вызов традициям и жениться на мне. Он ведь так мечтал о законном наследнике! Какая будет трагедия, если титул и поместья отойдут какому-нибудь дальнему родственнику! Никогда граф этого не допустит! Между нами было решено, что мы поженимся, если нам представится возможность.

— Вы имеете в виду, — холодно осведомилась я, — если умрет графиня?

Габриель опустила глаза и кивнула.

— Если бы она не умерла, Этьена было бы труднее узаконить. А теперь наш брак — только вопрос времени.

— Неужели?

— Безусловно. Мадемуазель, мы с вами светские женщины. Я хорошо знаю графа. Мне отлично известна его слабость к молодым привлекательным женщинам, а вы в своем роде весьма привлекательны.

— Благодарю вас, — промолвила я ледяным тоном.

— Было бы неразумно придавать слишком много значения его вниманию. Возможно, вы считаете меня несколько бесцеремонной, но, учитывая мои отношения с графом и то, что я знаю его много лет, я чувствую, что должна предупредить вас. Вы иностранка и, возможно, не вполне понимаете здешнюю жизнь. По-моему, вы можете оказаться в весьма неприятном положении. Смерть графини, ваше присутствие в замке Иногда я думаю, не устроил ли граф все это?

— Что именно?

Она пожала плечами.

— Когда вы вернетесь в Англию, начнут говорить, что вы надеялись…

Я выпрямилась.

— Мадам, если вы на что-то намекаете, то прошу вас говорить более ясно.

— Хорошо. Давайте будем откровенны. В течение года мы с графом поженимся. Наш сын будет признан законным. Но неприятные разговоры о смерти графини будут продолжаться.

— Но ведь установлено, что она покончила с собой.

— О, мадемуазель, мы ведь говорим о слухах. Вы уедете отсюда. Таковы намерения графа, и уверяю вас, что он скоро пришлет за вами. Вы поедете с Маргерит или же вернетесь в Англию. Люди скажут, что графиня умерла, когда в замке жила англичанка, которая надеялась выйти замуж за графа, и…

— Вы предполагаете, что я… Но ведь это грязная ложь!

— Разумеется. Но ведь вы действительно жили здесь, поддерживали дружбу с графом и, очевидно, питали определенные надежды. Так что основания для слухов имеются.

— Мадам, — заявила я. — Я нахожу этот разговор бессмысленным и оскорбительным. Извините меня, но я хочу немедленно его прекратить.

— Простите, но мне казалось, что вы должны знать правду.

— Всего хорошего, мадам.

— Я понимаю ваше возмущение. С вами обошлись несправедливо. Боюсь, что граф поступил безжалостно. Он использует людей для своих целей.

Я кивнула и направилась к двери.

— Вы должны подождать Этьена, — заметила мадам Легран. — Он проводит вас в замок.

— Я ухожу немедленно. Прощайте.

Потрясенная и дрожащая, я двинулась к конюшне, желая как можно скорее избавиться от общества этой особы. Ее намеки были не только оскорбительными, но и пугающими.

Как смела она предположить, что граф привез меня сюда в качестве козла отпущения, что он убил свою жену с целью жениться на Габриель и сделал это таким образом, чтобы подозрение пало на меня!

Все это казалось диким бредом ревнивой женщины. Как я могла сомневаться в искренности графа после нашего последнего разговора? Он никогда не отрицал своих грехов. На душе у него было немало, но он не мог обойтись со мной так низко, как намекала мадам Легран.

И все же… Конечно, я стала подозрительной, будучи брошенной в мир, которого не понимала, ибо была воспитана богобоязненной матерью с четкими понятиями о добре и зле.

Сколько времени длилась связь графа и мадам Легран? Не продолжалась ли она и поныне? Неужели Габриель все еще привлекала его? В обществе, где росла я, господствовала иная мораль, но в высших кругах Англии творилось то же, что и во Франции. Старший сын короля, принц Георг[170], и его братья прославились своими любовными похождениями. Среди аристократии постоянно происходили скандалы. Я не сомневаюсь, что те, кто жили так, как мама, были куда более счастливы. Меня удивляло, что простые люди считались менее умными, чем знатные, хотя жили зачастую гораздо счастливее, а ведь умный человек — это тот, кто умеет найти и сберечь свое счастье.

Терзаемая тягостными мыслями, я ехала по тропинке, добравшись до места, где подлесок был особенно густым.

Не знаю почему, но внезапно я почувствовала, что за мной наблюдают. Возможно, где-то треснула ветка, а быть может, просто сработала интуиция, но в ту же секунду я вся напряглась, ощущая, что за мной следят явно с недобрыми намерениями.

«Вы никогда не должны выходить одна», — предупреждал меня граф. Я не послушалась его. Правда, не совсем — Этьен сопровождал меня по дороге к дому его матери и, несомненно, пришел бы проводить меня назад, но я не дождалась его, возмущенная инсинуациями мадам Легран.

Фифин, моя кобыла, неторопливо двигалась вперед, так как скакать по тропинке галопом не представлялось возможным. Лошадь могла споткнуться о корень или запутаться в папоротниках.

— Что это, Фифин? — прошептала я, оглядываясь вокруг.

Среди деревьев царил полумрак. В мертвой тишине внезапно послышался звук, словно кто-то совсем близко случайно толкнул ногой камень

В тот день мне повезло. Когда я наклонилась, чтобы попросить Фифин ехать быстрее, пуля просвистела в том месте, где несколько секунд назад находилась моя голова.

Без колебаний я вонзила шпоры в бока Фифин и шепнула ей: «Вперед!» Но лошадь не нуждалась в приказах, чувствуя опасность не менее остро, чем я.

Никто из нас уже не думал о плохой дороге, спасаясь от того, кто пытался убить меня.

В намерениях незнакомца не приходилось сомневаться, ибо вскоре прозвучал еще один выстрел. Пуля прошла еще дальше, но целились, безусловно, в меня.

Когда я добралась до замковых конюшен, то ощутила колоссальное облегчение.

Один из грумов забрал у меня Фифин. Я ничего ему не сказала, считая более разумным промолчать. Мои ноги так дрожали, что я едва могла идти.

Придя к себе в комнату, я бросилась на постель.

Я лежала, уставившись на балдахин над кроватью. Кто-то пытался убить меня. Почему? Кто-то прятался в подлеске, поджидая, пока я проеду мимо. Кто знал о том, что я отправилась в гости к Габриель? Прежде всего, Этьен. Леон тоже был в комнате, когда Этьен предложил мне нанести этот визит. Я упоминала о нем Марго. Слуги тоже могли быть в курсе.

Если бы я не пригнулась, чтобы поговорить с Фифин, то, наверное, лежала бы мертвая на тропинке.

В комнату заглянула Марго.

— Минель, ты здесь? Я слышала, как ты входила, — затем она увидела меня. — Что случилось? Ты выглядишь так, словно увидела привидение.

Я ответила, все еще стуча зубами:

— Кто-то только что пытался меня убить.

Марго опустилась на кровать и уставилась на меня.

— Что? Когда? Где?

— На тропинке, ведущей от дома Габриель Легран к замку. На полпути я почувствовала, что за мной следят. К счастью, я наклонилась, чтобы шепнуть два слова Фифин как раз в тот момент, когда пуля просвистела у меня над головой.

— Очевидно, кто-то охотился на птиц.

— А по-моему, меня хотели убить. Был еще один выстрел, и целились явно в мою сторону.

Марго побледнела.

— Сначала, — сказала она, — они кидали камни нам в окна, а теперь решили начать убивать нас!

— Мне кажется, кто-то хочет убрать меня с дороги.

— Чепуха! Кому это может понадобиться?

— Это, — ответила я, — мне и придется выяснить.

* * *

Столкнуться с покушением на собственную жизнь — малоприятный опыт. Шок оказывается сильнее, чем ощущаешь в первый момент.

Марго рассказала о случившемся. Она была встревожена и напугана. Мы обсуждали это за столом.

— Они сменили камни на ружья, — заметил Этьен.

Однако Леон не был убежден в этом.

— У них нет огнестрельного оружия. Если они восстанут, то с косами и вилами. Откуда им взять ружья, когда им не хватает денег даже на хлеб.

— Все же, — возразил Этьен, — кто-то из них мог раздобыть ружье.

— Но зачем стрелять в мадемуазель?

— Теперь ее считают одной из нас, — ответил Этьен.

Они продолжали спорить, а я могла только согласиться с Этьеном. Очевидно, кому-то удалось завладеть ружьем. Разве не мог один из слуг украсть его из оружейной комнаты? После поведения Бесселя и Мими я знала, что даже тех, кому мы доверяли, нельзя считать нашими друзьями.

Атмосфера в замке заметно изменилась. Известие о покушении на мою жизнь все сочли весьма многозначительным. Оно как бы являлось символом перемены настроения народа. Время бросания камней прошло — наступала пора более серьезных действий. В доме ощущалось напряжение, которого я раньше не замечала, хотя знала о его существовании за пределами замка.

Когда я встречала Мими, она отводила глаза, как будто ей было стыдно, что могло соответствовать действительности. Поведение Бесселя было совсем иным — оно стало почти наглым. Он словно давал понять: подумайте хорошенько, прежде чем приказывать мне; я знаю слишком много.

Больше всего меня огорчала Ну-Ну. Почти все время она просиживала в апартаментах графини, не позволяя ничего там трогать. Граф не возражал, считая, что ей следует потакать. Слуги говорили, что они часто слышат, как Ну-Ну беседует с графиней, словно с живой. Когда она сталкивалась со мной, то смотрела на меня широко открытыми, как будто невидящими глазами. По-видимому, смерть графини помутила ее разум.

Леон и Этьен были очень обеспокоены происшедшим со мной. Этьен во всем корил себя.

— Мне следовало проводить вас назад в замок, — говорил он. — Я хотел прийти за вами через полчаса, так как думал, что вы пробудете у матери подольше.

Мне не хотелось говорить ему, что я была вынуждена уйти из-за оскорбительных намеков мадам Легран.

— Даже в вашем присутствии из-за кустов могли выстрелить, — сказала я.

— Вероятно, — согласился он. — Конечно, они намеревались причинить зло не лично вам, а любому, кто не является крестьянином. Но будь я с вами, то смог бы поймать негодяя. Вам следует быть поосторожнее. Никогда больше не выходите одна.

Леон также был встревожен. Как-то раз он подстерег меня, когда я гуляла в саду, и сказал:

— Я хочу поговорить с вами, мадемуазель Минель. Мне кажется, вам может грозить опасность.

— Вы имеете в виду выстрелы?

Он кивнул.

— Этьен считает, что они не предназначались лично мне. Очевидно, мы все в опасности.

— Меня озадачивает оружие, — продолжал Леон. — Будь это камень или хотя бы нож, все было бы понятно. Не думаю, что это происшествие — всего лишь отражение духа времени.

— А что же это, по-вашему?

— По-моему, вам следует поскорее вернуться в Англию. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Минель, дорогая, вы не должны во все это впутываться. Это слишком опасно.

— Но кто может хотеть меня убить? Ведь за пределами замка меня практически никто не знает.

Леон пожал плечами.

— В замке произошла смерть, и ходят неприятные слухи.

— Вы не верите, что графиня покончила с собой?

Снова то же пожатие плеч.

— Ее смерть произошла слишком своевременно. Теперь граф свободен. Он давно этого хотел. Мы не знаем, что именно случилось, и, возможно, не узнаем никогда, но люди еще не один год будут обсуждать смерть графини. Так и рождаются легенды. Не позволяйте себе впутываться в это

— уезжайте и забудьте обо всем. Вы же не принадлежите к этому разлагающемуся обществу.

— Я обещала остаться с Марго.

— У нее будет своя жизнь, а у вас — своя. Вы оказались замешанной в дела, которых не понимаете. Вы судите о людях по себе, но ведь не все такие честные, как вы. — Его лицо озарила улыбка. — Я хотел бы остаться вам добрым другом, так как по-настоящему восхищаюсь вами. Может быть, я бы даже последовал за вами в Англию, но у меня есть обязанности, и я должен оставаться здесь. Не пренебрегайте моим предупреждением. До сих пор вам везло, но это не всегда может продолжаться.

— Скажите мне, что вы знаете. Кто хочет убить меня?

— Я знаю только, что вы должны подозревать каждого, пока твердо не убедитесь в его невиновности.

— Вам что-то известно?

— Только то, что вы добрая и очаровательная женщина, которой я восхищаюсь и желаю всяческого счастья. Пожалуйста, возвращайтесь в Англию! Еще есть время. Кто знает, быть может, вскоре уже будет слишком поздно.

Я повернулась к Леону и посмотрела ему прямо в лицо. В его голубых глазах светилась неподдельная тревога, а улыбка была не такой веселой, как обычно. Мне очень нравился Леон, и я хотела сказать ему, как мне жаль, что я видела его лицо в окне, когда в комнату бросили камень во время бала.

Меня охватило неприятное ощущение опасности. «Не доверяйте никому», — сказал Леон. Я не должна доверять ни Этьену, ни самому Леону, ни даже графу

— Возможно, — промолвил Леон, с тоской глядя на меня, — когда все будет кончено, я приеду в Англию навестить вас. Тогда мы сможем поговорить о… о многом.

* * *

Марго была встревожена.

— А если бы тебя убили? Что бы я тогда делала?

Я не смогла сдержать улыбку. Это замечание было так типично для Марго!

Однако она беспокоилась за меня не меньше, чем за себя. Я часто ловила на себе ее внимательный взгляд.

— Эта история напугала тебя, Минель, — сказала Марго. — Ты выглядишь совсем по-другому.

— Ничего, я приду в себя.

— Готова поклясться, что ты не спала ночью.

— Иногда я дремала и во сне оказывалась на тропинке. Мне показалось, что в кустах я вижу лицо…

— Чье лицо?

— Ничье. Просто лицо.

Но это не вполне соответствовало действительности. Я видела то же лицо, что и за окном во время бала. Это было лицо Леона — и в то же время не Леона. Словно какой-то художник ради злой шутки нарисовал на нем несколько штрихов, исказивших его выражением злобы, зависти и ненависти. Эти чувства я никак не могла связывать с Леоном. Во время нашего недавнего разговора он казался искренне и глубоко озабоченным. Я знала, что ему куда больше, нежели Этьену, свойственна терпимость. Леон видел, что народ серьезно болен, но не верил в разрушение общества. Я считала, что он более других членов семьи способен правильно оценивать ситуацию, и это было вполне естественно, так как именно Леон видел обе ее стороны.

Марго часто говорила о Шарло и о том, как она счастлива, что нашла его. Пребывая в состоянии эйфории, Марго даже радовалась, что открыла подлинную натуру Бесселя. Она не верила в вину Мими, считая, что на нее влияет Бессель, но с удовольствием избавилась бы от них обоих.

— Сколько времени продолжается траур? — спросила меня Марго.

— В Англии, по-моему около года, — ответила я. — Возможно, столько же и во Франции.

— Год — так долго!

— По-моему, нет нужды устанавливать время для траура, — печально заметила я. — Когда теряешь по-настоящему дорогого тебе человека, траур длится всю жизнь. Конечно, постепенно чувство утраты притупляется, но я не верю, что о ней можно вовсе забыть.

— Ты опять думаешь о своей матери. Тебе повезло с ней, Минель!

— Но если бы мама не была такой доброй и понимающей, я не оплакивала бы ее так горько. Иногда мне кажется, что она до сих пор дает мне советы.

— Возможно, так оно и есть. Наверное, это она посоветовала тебе пригнуться, благодаря чему ты и спасла свою жизнь.

— Кто знает!

— Минель, ты выглядишь измученной! — продолжала Марго. — Это непохоже на тебя. В тебе всегда было раз в десять больше энергии, чем во всех нас. Ты должна лечь поспать и постараться не видеть во сне лица в кустах.

Я и впрямь ощущала усталость, хотя сомневалась в необходимости сна. Но мне хотелось побыть одной, поэтому мы пожелали друг другу спокойной ночи, и Марго ушла к себе.

Я лежала в постели, очень утомленная, но тем не менее не могла заснуть. Перед моими глазами во всех подробностях проходили события того дня, начиная с момента, когда я простилась с Габриель, и кончая прибытием к конюшням замка. Я снова ощущала беспокойство при мысли, что за мной наблюдают, и усиливающийся ужас, когда стало ясно, что меня хотят убить.

Услышав звуки у моей двери, я испуганно вскочила и с бешено колотящимся сердцем уставилась на дверь.

Вошла Марго со стаканом в руке.

— Это для тебя, Минель, — сказала она. — Снотворное Ну-Ну, которое поможет тебе заснуть. Я взяла его у нее.

Я поспешно опустила взгляд, подумав о графе, вошедшем в комнату Урсулы. Неужели он взял пузырек из запасов Ну-Ну и вылил его содержимое в стакан жены, прежде чем я увидела его выскользнувшим в дверь на террасу? Но ведь если он это сделал, графиня не заснула бы так быстро, а когда я пришла, она уже почти спала. К тому же Ну-Ну находилась неподалеку. Что же сказали друг другу супруги во время их последней встречи? Покончила ли графиня с собой, и узнаю ли я об этом когда-нибудь? Возможно ли, что граф… Но я не могла даже подумать об этом. Однако так ли уж много я о нем знала? Его чары столь сильно опутали меня, что усыпили чувство здравого смысла, и я была способна лишь подыскивать для него оправдания.

Марго вопросительно смотрела на меня.

— Ты что, еще видишь во сне лица? Выпей это, и утром встанешь как ни в чем не бывало.

— Я выпью попозже, — ответила я. — Лучше останься и поговори со мной.

— Тебе нужно поспать! — твердо заявила Марго и поставила стакан на столик у кровати. Затем она опустилась на стул у туалетного стола, на котором стояли три свечи, хотя горели только две.

— Здесь очень темно, — заметила Марго.

— Одна свеча погасла, когда ты открыла дверь.

— Хорошо, что не все три. Это предвещает смерть. Один из слуг сказал, что в ночь, когда умерла моя мать, в их комнате погасли три свечи — одна за другой.

— Неужели ты веришь в такую чушь, Марго?

— Никто из нас не верит в приметы, пока не убедится в их истинности.

— Многие люди суеверны.

— Обычно те, кому есть чего бояться, — вроде матросов и рудокопов, которые всегда рискуют…

— Мы все чем-то рискуем.

— Но не настолько. Смотри, еще одна свеча погасла!

— Ты сама ее задула.

— Нет!

— Ну так зажги ее снова.

— О, нет, это тоже к несчастью! Мы должны подождать и посмотреть, не погаснет ли третья свеча.

— Просто откуда-то сквозит.

— У тебя на все найдется разумное объяснение.

— Это не так уж плохо.

— Значит, ты не веришь в примету со свечами?

— Конечно, нет.

Некоторое время мы молчали, потом Марго заговорила вновь:

— Я чувствую, что скоро что-то случится. Как ты думаешь, может, нам стоит поехать навестить Шарло?

— Разумеется, нет! Ты же видела, к какой беде привел наш первый визит.

— К беде? Когда я нашла своего малыша? О, ты думаешь об этом мерзком Бесселе! Ну, мне удалось с ним справиться. Мими так за него стыдно, что она не знает, как меня ублаготворить.

— Мне не нравится это, Марго.

— Если бы только не это ожидание! Так глупо! Я даже не могу горевать по матери, потому что мой брак отложен. Сейчас странное время, Минель! Наша жизнь стала опасной из-за того, что мы вообще не знаем, долго ли нам еще осталось жить… Бедная Минель, ты выглядишь такой утомленной! Прими лекарство и ложись спать. Спокойной ночи!

Когда Марго, уходя, захлопнула дверь, погасла третья свеча. Я хоть и смеялась над суевериями, но не смогла сдержать дрожь. На мгновение я очутилась в полном мраке, но вскоре мои глаза начали привыкать к темноте и видеть очертания знакомых предметов. Взглянув на стакан у кровати, я взяла его, но не смогла поднести к губам.

Графиня умерла от смертельной дозы снотворного. Кто-то пытался убить меня. Но ведь лекарство принесла мне Марго, а я знала, что она никогда не причинит мне вреда.

Я встала с кровати, со стаканом в руке подошла к окну и вылила его содержимое. Мне не хотелось, чтобы Марго думала, что я испугалась лекарства, которое она принесла.

Теперь я полностью проснулась. Хотя мое тело нуждалось в отдыхе, мозг был не в состоянии его обеспечить.

Лежа, я ощущала беспорядочный хоровод мыслей. Я слышала, как часы на башне пробили двенадцать, потом час, но никак не могла заснуть.

Возможно, мне следовало принять снотворное, но теперь уже было поздно.

Я дремала, но не спала. Мои чувства были слишком напряжены. Внезапно я вновь встрепенулась, услышав шаги в коридоре, задержавшиеся у моей комнаты. Затем дверь медленно открылась.

Сначала я подумала, что вижу привидение, — столь странно выглядела фигура, вошедшая в мою спальню. Это была женщина, казавшаяся серой во мраке; ее растрепанные волосы свисали на плечи.

Она остановилась у кровати, глядя на меня, затем подняла стакан и понюхала его. Наклонившись ко мне, она заметила, что я за ней наблюдаю.

— Ну-Ну! — воскликнула я. — Что вы здесь делаете?

Ну-Ну моргала глазами и казалась озадаченной.

— А что вы здесь делаете? — осведомилась она.

Я встала с постели и завернулась в халат.

— Ну-Ну, — мягко заговорила я. — В чем дело? Что вы от меня хотите?

Дрожащими пальцами я зажгла три свечи.

— Она ушла, — пробормотала Ну-Ну, — и никогда не вернется. Иногда мне кажется, что я слышу ее голос. Он зовет меня, но я не могу понять, куда…

Бедная Ну-Ну! Смерть любимой подопечной и вправду повредила ее рассудок.

— Вам нужно вернуться к себе и лечь спать, — сказала я. — Примите одно из ваших снотворных.

— Она после этого умерла, — ответила Ну-Ну.

— Потому что приняла слишком много. Вам незачем себя винить. Графиня была тяжело больна, и вы знали об этом.

— Но она не знала! — пронзительно крикнула Ну-Ну. — Она не знала, какие муки ей предстоят!

— А может быть, знала, и именно поэтому.

— Он убил ее! С того времени, как родилась Маргерит, он хотел убить ее! Ему нужно было убрать ее с пути, и моя бедняжка об этом знала! Она ненавидела его, а он — ее. Я тоже его ненавидела! Здесь слишком много ненависти — это ее и убило.

— Ну-Ну, нет смысла размышлять об этом. Возможно, все это к лучшему для нее.

— Для нее! — Она разразилась каркающим смехом. — К лучшему для него! — Внезапно Ну-Ну устремила на меня пронизывающий взгляд. — И вы считаете, что для вас! Но не будьте слишком в этом уверены! Он — дьявол! От него вам нечего ждать ничего хорошего!

— Вы сами не понимаете, что говорите, Ну-Ну, — сказала я. — Пожалуйста, возвращайтесь к себе.

— Вы не спали, когда я пришла, — внезапно заявила она. Ее безумие сменилось хитрой проницательностью, страшившей меня еще сильнее.

Я утвердительно кивнула.

— А должны были спать.

— Тогда я не могла бы говорить с вами.

— Я не затем пришла сюда.

— А зачем?

Ну-Ну некоторое время не отвечала.

— Я пришла искать ее, — заговорила она. — Где она? Они похоронили ее в склепе, но я не думаю, что она там.

— Она покоится в мире, Ну-Ну.

Я увидела, как слезы медленно потекли по ее щекам.

— Моя птичка, моя бедная малышка…

— Не расстраивайте себя. Постарайтесь смириться с происшедшим. Графиня была больна — вскоре ей пришлось бы страдать от боли…

— Кто вам это сказал? — осведомилась Ну-Ну, снова становясь подозрительной.

— Так я слышала.

— Это все его оправдания!

— Ну-Ну, пожалуйста, идите спать!

— Три свечи! — пробормотала Ну-Ну и, повернувшись, задула их.

Перед тем, как задуть последнюю, она посмотрела на меня, и я увидела злобу на ее лице.

После этого старуха двинулась к двери, держа руки перед собой, словно сомнамбула.

Дверь захлопнулась. Встав с кровати, я заперла ее и сразу же почувствовала себя в безопасности.

Затем я снова легла, спрашивая себя, зачем Ну-Ну приходила ко мне. Если бы я приняла ее снотворное, то уже бы крепко спала. Что произошло бы тогда?

Как я хотела заснуть и спастись от беспокойных мыслей, вертевшихся в моей голове!

Мой единственный вывод заключался в том, что опасность близка, и больше всех она угрожает мне. Но от кого она исходит? И почему?

Только с наступлением рассвета я смогла заснуть.

Глава третья

Три дня спустя граф послал за нами. Марго и я должны были немедленно ехать в Париж.

Я без сожаления оставляла замок. Растущее напряжение становилось невыносимым. Я ощущала, что за мной наблюдают, и каждый раз, оставаясь одна, бросала испуганные взгляды через плечо. Мне казалось, что слуги как-то странно посматривают на меня. Короче говоря, я не чувствовала себя в безопасности.

Поэтому, получив вызов, я испытала облегчение.

Мы выехали в жаркий июньский день. В природе царило спокойствие, казавшееся зловещим. Было душно, и вдалеке гремел гром.

Париж нисколько не утратил своего очарования, хотя после свежести деревни жара была невыносимой.

Я сразу же заметила, что на улице было много швейцарских и французских королевских гвардейцев. Небольшие группы народа собирались на площадях и возбужденно разговаривали. Каф, откуда доносился аппетитный кофейный аромат, были переполнены. Многие сидели за уличными столиками под цветастыми навесами, защищавшими от солнца.

Граф с нетерпением ожидал нас в предместье Сент-Оноре.

Он крепко сжал мои руки.

— Я слышал о случившемся. Это ужасно! Я тут же послал за вами. Вы не должны возвращаться в замок без меня.

Казалось, только теперь заметив Марго, граф обратился к ней:

— У меня есть для тебя новости — на следующей неделе ты выйдешь замуж.

Мы обе были слишком изумлены, чтобы отвечать.

— Учитывая создавшуюся ситуацию, — граф выразительно взмахнул рукой, — Грасвили и я пришли к выводу, что брак не следует откладывать. Венчание пройдет здесь без лишнего шума. Потом вы поедете в Грасвиль, и Минель отправится с вами — временно, пока нельзя будет что-нибудь устроить.

Марго была приятно удивлена, и когда мы отправились в наши комнаты, чтобы умыться с дороги, она тут же пришла ко мне.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Конечно, ждать было бы глупо. Теперь мы уедем отсюда, и отец больше не сможет командовать мной.

— Возможно, этим займется твой муж.

Марго расхохоталась.

— Робер? Никогда! Думаю, с ним я отлично уживусь. У меня есть планы…

Мне стало не по себе. Планы Марго всегда были безумными и опасными.

Граф попросил меня придти к нему в библиотеку.

— Когда я услышал о происшедшем, то чуть с ума не сошел от волнения, — сказал он. — Мне пришлось найти повод, чтобы вызвать вас сюда.

— И поэтому вы ускорили брак дочери?

— Этот способ не хуже других.

— Вы используете решительные меры, чтобы добиться своего.

— Полно! Марго пора замуж. Она принадлежит к тем женщинам, которым муж просто необходим. Семейство Грасвилей всегда пользовалось популярностью в народе, хотя никому не известно, сколько еще будет продолжаться эта популярность. Анри де Грасвиль — как родной отец для своих крестьян, поэтому трудно вообразить, чтобы они восстали против него. Хотя в нынешней ситуации это не исключено. Злобы в народе сейчас куда больше, чем верности и признательности. Но я буду чувствовать себя счастливее, когда вы окажетесь там.

— С вашей стороны очень любезно так обо мне заботиться.

— Как обычно, я думаю о собственной выгоде, — рассудительно заметил он. — Но расскажите, что именно случилось на тропинке.

Выслушав меня, граф промолвил:

— Какой-то крестьянин решил подстрелить кого-нибудь из замка, и случайно ему подвернулись вы. Для них такие поступки внове. Где же они достали ружье? Это тайна! Мы следим, чтобы в руки черни не попадало огнестрельное оружие, так как это может обернуться бедой.

— Значит, ситуация ухудшается? — спросила я.

— Она все время ухудшается. Каждый день мы делаем шаг навстречу катастрофе. — Он серьезно посмотрел на меня. — Я все время думаю о вас, мечтаю о том времени, когда мы будем вместе. Ничто не должно этому помешать!

— И тем не менее, многое мешает, — заметила я.

— Что именно?

— Я ведь не знаю вас по-настоящему. Иногда вы кажетесь мне совсем чужим, иногда удивляете меня, а иногда я точно знаю, как вы поступите.

— Ну, это только сделает жизнь более интересной, так как вам предстоит много открытий. Теперь выслушайте мои планы. Маргерит выйдет замуж и вы поедете с ней. Я буду навещать вас в Грасвиле, а через некоторое время мы поженимся.

Я не ответила, думая о Ну-Ну, стоящей у моей кровати, о намеках Габриель Легран. Она дала понять, что граф убил Урсулу, чтобы скорее жениться на ней. Он хотел иметь законного сына. Габриель уже подарила ему Этьена, которого осталось только узаконить, что не составило бы труда, если бы они поженились. Согласно Габриель, идея графа заключалась в том, чтобы использовать меня в роли козла отпущения. Теперь она, возможно, предположила бы, что он хочет убрать меня со сцены. Что если граф стрелял в меня или поручил это кому-нибудь?

Как я могла поверить такому? Это было абсурдно! И все же какой-то инстинкт предупреждал меня.

Граф обнял меня, с нежностью произнося мое имя. Мне хотелось не слушать голоса разума и навсегда остаться в его объятиях.

* * *

Мне казалось, что Марго хранит какую-то тайну, слишком важную, чтобы поделиться ею даже со мной.

Меня удивляло, как легко она отбросила свои огорчения и вела себя так, словно их никогда не было. Я радовалась, что у нее хватило ума не брать с собой Мими. Впрочем, Мими могла отказаться ехать, так как собиралась замуж, а под влиянием Бесселя ее поведение наверняка изменилось бы к худшему. Новая горничная Луиза, особа средних лет, была счастлива занять место Мими. В то время Марго относилась к поведению Бесселя и Мими, словно оно не имело никакого значения. Мне бы очень хотелось так думать.

Мы провели насыщенную неделю, главным образом, занимаясь покупками, и я снова ощутила возбужденную жизнь города. Снова я наблюдала из окна, как ежедневно в два часа состоятельные люди вылезали из карет, отправляясь обедать. На это стоило посмотреть, ибо экстравагантные прически дам выглядели почти комично. Они были вынуждены балансировать, дабы сохранить в целости сооружения на головах, изображавшие то райских птиц, то парусные корабли. Народ передразнивал аристократов, что было чревато неприятностями. В доме графа, как и в других знатных семействах, обед происходил в шесть, чтобы можно было успеть в оперу или другой театр к девяти часам, когда город приобретал иной облик.

Мы как-то посетили частный театр, чтобы посмотреть пьесу Бомарше[171] «Женитьба Фигаро», которую, по словам графа, не следовало бы показывать в эти дни, так как она была полна критических намеков в адрес деградирующего общества на радость тем, кто жаждал его уничтожения.

Когда мы возвращались в отель, он был задумчив и мрачен.

У него было много дел, и он часто отлучался, бывая при дворе. Меня трогало, что, несмотря на все происходящее, граф находил время заботиться о моей безопасности, хотя, конечно, я не верила, что брак его дочери был ускорен по этой причине.

Робер де Грасвиль с родителями и их слугами прибыли в Париж.

Будучи взволнованной, Марго была столь красивой, что я почти поверила, будто она в самом деле влюблена. Хотя ее эмоции, возможно, были поверхностными, она относилась к ним серьезно.

Бракосочетание происходило в капелле на верхнем этаже дома. Поднявшись из роскошных апартаментов по винтовой лестнице, мы очутились в совсем иной атмосфере.

Там было холодно. Пол был выложен камнем, скамьи стояли перед алтарем, покрытым расшитой золотом материей, над которым возвышалась статуя Мадонны, сверкающая драгоценными камнями.

Церемония быстро завершилась. Сияющие Марго и Робер вышли из капеллы.

Вскоре мы уже сидели за столом: граф во главе стола, его зять справа от него, а Марго слева. Я сидела рядом с отцом Робера, Анри де Грасвилем.

Обе семьи, несомненно, были довольны браком. Анри де Грасвиль шепнул мне, что молодые, безусловно, влюблены друг в друга, и что он очень этому рад.

— В таких семьях, как наши, браки редко бывают удачными, — сказал он. — Часто оказывается, что молодые не подходят друг другу, хотя бывает, что они росли вместе. Но наши дети вроде бы счастливы.

Я согласилась с ним, но не переставала думать, что бы он почувствовал, узнав о печальном опыте Марго, и горячо надеялась, что все обойдется, но мне было не по себе, когда я вспоминала требования двух доверенных слуг.

— Хорошо, что мы скоро уедем из Парижа, — продолжал Анри де Грасвиль. — В Грасвиле нам будет спокойно. Там нет никаких волнений.

Мне очень нравился отец Робера, хотя он был абсолютно не похож на графа. В нем было что-то простодушное. Казалось, он видел в каждом только самое лучшее. Я бросила взгляд через стол на довольно мрачное лицо графа. Он выглядел, как человек, испытавший за свою жизнь всевозможные приключения, в результате чего его идеалы потускнели, если вовсе не рассыпались в прах. Я почувствовала, как мои губы изогнулись в улыбке, и в этот момент граф посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула усмешка.

Когда трапеза была закончена, мы собрались в гостиной, и граф заметил, что по его мнению было бы разумно, не теряя времени, отправляться в Грасвиль.

— Невозможно предугадать, когда начнутся волнения, — сказал он. — Для этого достаточно самого незначительного предлога.

— О, Шарль-Огюст, — засмеялся Анри де Грасвиль, — уверен, что вы преувеличиваете.

Граф пожал, плечами, твердо решив поступать по-своему. Подойдя ко мне, он шепнул:

— Я должен переговорить с вами наедине, прежде чем вы уедете. Идите в библиотеку — я присоединюсь к вам там.

Анри де Грасвиль посмотрел на часы, висящие на стене.

— Если мы должны ехать сегодня, — сказал он, — то лучше отправиться через час. Это всех устраивает?

— Безусловно, — откликнулся граф, отвечая за всех.

Я сразу же пошла в библиотеку, и он вскоре последовал за мной.

— Дорогая Минель, — заговорил граф, — вам, наверное, интересно, почему я отсылаю вас так скоро?

— Я понимаю, что мы должны ехать.

— Бедный Анри! Он едва ли осознает ситуацию. Живя в деревне, он полагает, что пока овцы блеют, а коровы мычат, ничего не изменится. Молю Бога, чтобы он смог и дальше думать так же.

— Эта философия весьма удобна.

— Вижу, что вы настроены на дискуссию и намерены утверждать, что Анри — счастливый человек. Он продолжает верить, что все идет хорошо, Бог хранит нас, а народ невинен и простодушен. В один прекрасный день его ожидает жестокое пробуждение. Конечно, вы скажете, что он, по крайней мере, был счастлив до того. Я мог бы поймать вас на слове, но для этого у нас мало времени. Минель, вы никогда не говорили, что любите меня.

— Я не могу говорить так легко о подобных чувствах, как вы, влюблявшийся в стольких женщин. Думаю, что вы часто говорили им, что любите их, хотя на самом деле испытывали лишь мимолетное увлечение.

— Значит, когда вы мне это скажете, я смогу быть полностью уверенным в ваших словах?

Я кивнула.

Он привлек меня к себе и прошептал:

— О Боже, Минель, как я жду этого дня! Когда же он наступит, Минель?

— Я еще многое должна понять.

— Стало быть, вы не так любите меня, как я вас.

— Прежде чем я смогу полюбить вас, мне нужно узнать, что вы из себя представляете.

— Вам ведь нравится мое общество. Вы не находите меня отталкивающим. Ваши глаза сияют, когда вы смотрите на меня…

— Но моя жизнь была так непохожа на вашу! Мне нужно приспособиться к новым стандартам, и я не знаю, смогу ли я это сделать.

— Минель, неужели вы не слышите предупреждающий набат? Разве вы не знаете, что произошло в этом городе в канун дня Святого Варфоломея двести лет назад — точнее, двести семнадцать?[172] Некоторые чувствовали, как это приближается. Несколько недель это носилось в воздухе, пока не разрешилось ужасающей резней. Теперь происходит нечто подобное, но по сравнению с грядущим кошмаром, Варфоломеевская ночь покажется незначительной. Колокола словно говорят: живите полной жизнью сегодня, ибо завтра вы, возможно, не будете жить вообще. Почему же вы отвергаете меня, когда каждая ночь может оказаться для меня последней?

Я испуганно прижалась к нему и тут же подумала: а вдруг это трюк, чтобы выудить у меня признание. Однако теперь я осознала природу своих чувств к графу.

Я любила его, если любовь к мужчине означает желание постоянно находиться с ним рядом, в его объятиях, быть для него всем. Но я не могла ему доверять. Когда я была в состоянии ясно мыслить, то понимала, что смерть Урсулы произошла уж очень кстати. Я была новичком в любви, а граф располагал обширным опытом, включавшим искусство обманывать.

Мне нужно быть осторожной. Пока что я могла поздравить себя с тем, что мне удавалось держать графа на должном расстоянии, несмотря на властный зов моих чувств. Строгое воспитание и память о маме удерживали меня от глупостей.

— Значит, — с нежностью произнес граф, — я вам небезразличен?

— Я полюбила вашу семью, — ответила я, — провела некоторое время в вашем доме, а Марго всегда была моей подругой. Но я вижу, что наши жизни не похожи друг на друга, и у нас разные моральные устои. Поэтому мне нужно подумать.

Граф, прищурившись, смотрел на меня.

— Да, вы росли в ином обществе, но вы искатель приключений, Минель. Вы не хотите запереться в своем маленьком мирке и не исследовать другие миры. Ваша натура стала для меня ясной, когда вы заглядывали в комнаты в ДеррингемМэноре. Так не поступают хорошо воспитанные девочки.

— С тех пор я выросла.

— Да, и изменились. Вы смотрите на мир другими глазами. Вы поняли, что и мужчины, и женщины не делятся четко на хороших и плохих, не так ли, Минель?

— Разумеется. Никто не может быть ни полностью хорошим, ни полностью плохим.

— Даже я?

— Даже вы. — Я подумала о том, как он заботился об Иветт и следил, чтобы с Шарло все было в порядке.

— Ну, тогда…

— Я не уверена.

— Все еще?

— Мне нужно время.

— Времени нам как раз и не хватает. Я мог бы дать вам все, кроме этого.

— Но мне требуется именно время. Я еще многое должна понять.

— Вы думаете об Урсуле?

— Когда решаешь вопрос, выходить ли замуж за человека, который уже имел жену, трудно о ней не думать.

— Вам незачем к ней ревновать.

— Я не имею в виду ревность.

— Значит, ее печальную кончину? О Господи, вы думаете, что я убил ее! Вы считаете меня способным на это?

Я твердо посмотрела на него и ответила:

— Да!

Он уставился на меня и внезапно разразился хохотом.

— И несмотря на это, вы обдумываете, выходить ли за меня замуж?

Я не знала что ответить, и он продолжал:

— Ну, конечно, обдумываете. Иначе зачем вам время? Вам нужно убедить чопорную сторону вашей натуры, что выйти замуж за убийцу может оказаться comme il faut. О, Минель, любовь моя, сколько у нас будет забавы с этой вашей чопорной стороной!

Граф снова обнял меня, и я не могла удержаться от смеха. Я отвечала на его поцелуи, не имея никакого опыта, что, несомненно, доставляло ему удовольствие.

Часы на бюро нетерпеливо тикали, напоминая нам о времени.

— По крайней мерс, — сказал граф, сжимая мои руки в своих, — ваши слова дают мне надежду. Мне придется некоторое время пробыть в Париже. Опасные люди возбуждают народ против короля, стремясь уничтожить монархию. Самый опасный из них герцог Орлеанский, который каждый вечер призывает к мятежу в Пале-Рояле. Я должен оставаться здесь и не буду спокоен, пока вы не окажетесь в деревне, хотя бы в относительной безопасности. Уезжайте с Марго. Присматривайте за ней. Она ведь всего лишь капризный ребенок. Ее секрет может осложнить ей жизнь. Так что ей нужна ваша забота, Минель, ваш трезвый аналитический ум. Берегите ее и себя. Защищайте ее от ее же собственной глупости, и в один прекрасный день я защищу вас от вашей. Я научу вас принимать жизнь такой, какая она есть, брать то, что она предлагает, и никогда не отворачиваться от счастья!

Он нежно поцеловал меня, и я покинула его.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

В Шато-Грасвиль

Глава первая

Грасвиль оказался красивым замком, возвышавшимся над небольшим городком к северу от Парижа. В этом месте и в самом деле сразу же ощущалась мирная атмосфера. Зависть, злоба и ненависть, царившие повсюду, словно обходили его стороной.

Когда мы проезжали мимо, мужчины прикасались к шляпам, а женщины приседали в реверансе. Я заметила, что Анри и Робер де Грасвиль приветствовали многих из них и расспрашивали об их семьях, и мне становилось понятным, почему приближающаяся буря казалась здесь такой далекой.

Это правда, что Анри де Грасвиль согласился на то, чтобы венчание произошло теперь, хотя обычай требовал более длительного срока траура для невесты, но я не сомневалась, что на этом настоял граф, а Грасвиль-старший всегда был готов согласиться с желаниями других.

Марго пребывала в полном восторге. Она говорила мне, что они с Робером безумно влюблены друг в друга и не хотят расставаться ни на минуту. Тем не менее ей иногда удавалось забежать ко мне в комнату. Эти беседы стали неотъемлемой частью нашей жизни, и я была уверена, что Марго очень тосковала бы по ним, если бы они прекратились.

Как-то Марго заявилась ко мне, плюхнулась в кресло около зеркала и с удовлетворением уставилась на собственное отражение. Она и впрямь выглядела необычайно хорошенькой.

— Робер и мечтать не мог, что у нас с ним все будет так великолепно! — заявила она. — По-моему, Минель, я создана для брака.

— Не сомневаюсь.

— А ты создана для того, чтобы учить — это твое metier[173] в жизни.

— Спасибо! Весьма волнующая перспектива.

Она рассмеялась.

— Робер не может на меня надивиться. Он ожидал, что я окажусь чересчур боязливой и скромной.

— Чего, безусловно, не случилось.

— Разумеется.

— Марго, а он не догадывается…

Она покачала головой.

— Робер — святая невинность. Ему и в голову не может прийти ничего подобного. Я уже и сама не верю в это фантастическое приключение. — Ее лицо внезапно сморщилось. — Конечно, я все еще думаю о Шарло.

— Самое лучшее, если бы ты утешила себя мыслью, что он в надежных руках Иветт.

— Знаю. Но ведь он мой сын.

Марго вздохнула, и ее восторги несколько утихли. Впрочем, она была так довольна своим браком, что ее тоска по Шарло, несомненно, должна была притупиться.

В Грасвиле для поездок верхом не существовало никаких ограничений. Никто здесь не думал об опасностях. Марго и я ходили в городок за покупками, и нас с уважением приветствовали в каждой лавке. Разумеется, все знали, что мы из замка, и что Марго — будущая графиня.

Все это походило на оазис в пустыне. Когда мы уставали, то садились у patisserie[174] под цветными зонтиками и пили кофе с маленькими кремовыми пирожными — самыми вкусными, какие я когда-либо ела. Чай, как и объявления о разговорах по-английски, не дошли до Грасвиля, в чем я усматривала еще один признак отсутствия перемен.

Миф о моем родстве с Марго поддерживался по-прежнему, и я была известна в городке, как «мадемуазель английская кузина». Мое владение французским было безупречным, и я болтала со встречными чаще и охотнее, чем Марго, слишком поглощенная собственными делами, чтобы интересоваться делами других.

Как я любила запах свежевыпечснного хлеба и горячего кофе, наполнявший улицы рано утром! Мне нравилось смотреть, как пекарь вытаскивает из печи булки длинным, похожим на щипцы, инструментом. Особенно мне были по душе рыночные дни, когда в тачках или телегах, запряженных ослами, привозили продукты: фрукты, овощи, яйца, пищащих цыплят. Я очень любила покупать кондитерские изделия, искусно упакованные и завязанные лентами. Думаю, что продавцы с радостью встречали Марго, меня и наших слуг.

Лавки не походили на магазины в большом городе. Покупки занимали много времени, так как каждый подолгу раздумывал, прежде чем купить даже какой-нибудь пустяк. Поспешные решения не одобрялись, потому что они лишали многих радостей как покупателя, так и продавца.

Больше всего мне нравилась лавка бакалейщика-аптекаря, где продавали корицу, растительное масло, краски, коньяк, различные травы, сушившиеся на балках под потолком, варенье, перец, яды, вроде мышьяка и концентрированной азотной кислоты, и вездесущий чеснок. В лавке стояли высокие табуреты, на которых можно было сидеть и разговаривать с хозяином, часто выступавшим в роли врача, советовавшего, что принимать при разных недугах.

Каким наслаждением было ходить по городу в эти солнечные дни и обмениваться любезностями со встречными! На голубом небе не было ни единого облачка, а вокруг не ощущалось никаких признаков происходивших в стране волнений. Увы, эти волнения неумолимо приближались и сюда.

Лишь изредка через город проезжали кареты. Как-то я, сидя в сквере, видела одну из них. Пассажиры вышли из экипажа и зашли в гостиницу перекусить. Судя по одежде и манерам, это были аристократы. Держались они неуверенно, не зная, как их здесь примут. Двое мужчин и женщина вошли внутрь, а два грума следовали за ними на случай, если начнутся неприятности. На вывеске была надпись «Король-Солнце», а изображенный на ней Людовик XIV во всем великолепии высокомерно взирал на происходившее на улице.

Я дождалась, пока посетители вышли, подкрепившись вином и моими любимыми пирожными. До меня долетели обрывки их разговора.

— Какое чудесное место! Как в старые времена…

Карета покатилась дальше, оставляя за собой облако пыли. Визитеры по достоинству оценили открытый ими наш оазис.

Задумавшись, я вернулась в замок, где вскоре ко мне пришла Марго. По ее возбужденному виду я поняла, что в голове у нее созрел очередной план.

— Вскоре произойдет нечто чудесное! — возвестила она.

На миг я решила, что Марго ждет ребенка, но скоро поняла, что для такого сообщения еще не пришло время. Однако ее следующие слова удивили и встревожили меня.

— Скоро сюда привезут Шарло!

— Что?!

— Не выгляди такой испуганной. Разве не естественно, чтобы мой ребенок был со мной?

— Значит, ты рассказала Роберу, и он согласился…

— Рассказала Роберу! По-твоему, я с ума сошла? Конечно, я ничего ему не рассказывала. Я читала Библию, и меня осенило. Бог указал мне выход!

— Могу я узнать об этом божественном откровении?

— Помнишь Моисея в тростнике? Мать положила маленького Моисея в корзинку и спрятала в тростнике[175]. Вот также мы спрячем моего Шарло!

— Что тут общего с Моисеем в тростнике?

— Это подало мне идею. Я знаю, что Иветт и ты мне поможете. Ты найдешь его!

— Не понимаю, Марго, о чем ты?

— Конечно, не понимаешь, потому что ты все время прерываешь меня. Это отличный план — он не может не сработать! Иветт спрячет малыша — не в тростнике, потому что здесь его нет, а где-нибудь рядом с замком. Шарло будет чудесно выглядеть в корзине! Кто-то должен найти его, и я решила, что это будешь ты. Ты принесешь его в замок и скажешь: «Я нашла ребенка. Что нам с ним делать?» Я схвачу его, буду всем показывать, что полюбила малыша с первого взгляда, и умолять Робера позволить мне оставить его себе. Он сейчас мне ни в чем не может отказать. Таким образом я верну Шарло.

— Ты не можешь поступить так, Марго?

— А почему?

— Потому что все и так достаточно скверно, но это уже двойной обман.

— Пускай хоть сотый, лишь бы он вернул мне Шарло!

Я задумалась. План был прост, но изобретателен и, конечно, мог увенчаться успехом. Правда, Марго не учла, что о существовании ребенка уже известно Мими и Бесселю.

— Ты идешь на огромный риск, — заметила я.

— Я — мать, Минель! — драматически провозгласила она.

Я закрыла глаза и представила себе все это. Согласно плану, мне предстояло найти ребенка. Разумеется, было рискованно ожидать, пока его найдет кто-нибудь другой.

— Иветт… — начала я.

— Я все устроила с Иветт.

— И она согласна?

— Не забывай, что Шарло — мой ребенок!

— Да, но ей поручили держать его подальше от тебя. Это приказ графа.

— Меня не заботят отцовские приказы. Шарло мой сын, и я не могу жить без него. Кроме того, план на этом не кончается. Помнишь мать младенца в тростнике?

— Да, Иошевед.

— Она пришла к дочери фараона и стала няней младенца. Вот тут нам и понадобится Иветт. Мне придется нанять для ребенка няню, и я вспомню об Иветт, которая, по счастливому совпадению, гостит поблизости и приедет повидать меня. Все это будет, как по воле Божьей.

— Слишком много совпадений, чтобы это походило на правду.

— Жизнь полна совпадений — это всего лишь одно из многих. Иветт придет, и я скажу ей: «Ты должна стать няней этому милому малышу, которого я усыновила и назвала Шарло в честь моего отца».

— Возможно, твой муж сочтет, что тебе следовало бы назвать ребенка в его честь.

— Я откажусь. «Нет, дорогой Робер, — скажу я ему. — Твое имя мы прибережем для нашего первенца».

— Марго, ты стала законченной лгуньей!

— Это полезный дар, который очень облегчает жизнь.

— Честность мне кажется более достойным даром.

— Ты хочешь, чтобы я пошла к Роберу и сказала ему: «До того, как мы познакомились, у меня был любовник. Я собиралась выйти за него замуж, и в результате появился Шарло». Неужели я должна быть такой недоброй с Робером?

— Марго, ты неисправима! Я могу только надеяться, что твой план успешно осуществится.

— Конечно, так и будет! Мы должны постараться! Твоя роль очень легкая! Тебе нужно только найти ребенка.

— Когда?

— Завтра утром.

— Завтра!

— Нет смысла откладывать. Завтра утром выйди пораньше. Иветт не спрячет ребенка, пока не увидит тебя. Она будет сидеть в кустарнике. Ты не могла заснуть и вышла подышать свежим воздухом. В саду ты услышала детский плач и нашла корзину, в которой сидел Шарло и улыбался тебе. Ты сразу же привязалась к нему и уговорила меня его взять.

— А тебя придется долго убеждать?

— Мне понадобится посоветоваться с мужем. Может быть, будет нужно немного поплакать, но думаю, что Робер сразу же согласится. Он полюбит Шарло — ему ведь так хочется, чтобы у нас был ребенок.

— Да, но многие не так сильно жаждут усыновлять чужих детей. Ты же не скажешь ему, что это твой сын.

— Боже мой, конечно, нет! И, пожалуйста, не называй Шарло «это»!

— Меня удивляет, что Иветт согласна, будучи нанятой твоим отцом.

— Иветт знает, что я никогда не буду счастлива без Шарло, и если она останется здесь, как его няня… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Хорошо понимаю.

— Тогда давай как следует обдумаем план.

Сделав это, я признала, что план может удасться, если все пойдет так, как мы задумали.

У меня были дурные предчувствия, но я знала еще до рождения Шарло, что вся эта история вызовет немало трудностей.

Таким образом, я поднялась солнечным утром без нескольких минут шесть, надела халат и туфли и направилась к кустарнику. Иветт уже была там. Она держала корзину, которую при виде меня осторожно поставила в кустах.

Когда я подбежала к корзине, Шарло открыл глаза, посмотрел на меня, словно узнавая, и засмеялся, как будто был отлично осведомлен о заговоре.

Я принесла корзину в замок. Один из лакеев в холле изумленно уставился на меня.

— В кустах оставили ребенка, — объяснила я.

Лакей молчал, недоуменно глядя на Шарло. Он положил руку на шаль, в которую был завернут ребенок, и яркий золотой галун на его рукаве тут же привлек внимание Шарло. Он вцепился в него пухлой ручонкой, а лакей отскочил, словно в корзине лежала змея.

— Он не кусается, — заметила я и поняла, что назвала пол ребенка.

Шарло смеялся, глядя на нас обоих.

— Мадемуазель, что вы намерены с ним делать?

— Думаю, нужно сообщить мадам, — ответила я. — Пусть решает она.

В этот момент на лестнице появилась Марго, готовая играть свою роль.

— В чем дело? — осведомилась она, по-моему, несколько чересчур надменно. — Кузина, почему ты встала так рано и тревожишь всех нас?

Драма начинала походить на комедию.

— Марго, — сказала я, — я нашла ребенка.

— Нашла что? Ребенка? Что за чепуха! Ты, наверное, шутишь! Где ты могла найти… О, но здесь и в самом деле ребенок! Что это может значить?

Щеки Марго раскраснелись, глаза сверкали. Она явно наслаждалась этим рискованным спектаклем.

— Младенец! — воскликнула Марго. — И какой милый! Правда, кузина, это чудесно!

Она играла свою роль лучше меня, и я знала, чего ей стоило говорить о Шарло «это».

Марго повернулась к лакею.

— Не правда ли, хорошенький малыш, Жан?

Так как лакей тупо смотрел на нее, она продолжала, склонившись над корзиной, в которой Шарло торжественно взирал на нее:

— Никогда не видела более красивого ребенка! По-моему, ему подойдет имя Шарло. Как ты считаешь, кузина?

— Вполне подойдет, — согласилась я.

— Значит, с этой минуты его будут звать Шарло! Я должна показать его мужу. Как он обрадуется, узнав, что у нас появился ребенок!

Робер спустился посмотреть, что происходит. Он стоял на лестнице, и я подумала, как он еще молод и как мало знает о девушке, на которой женился.

Марго подбежала к нему и взяла его под руку. Робер улыбнулся ей. Было несомненно, что он очень ее любит.

— Что случилось, дорогая? — спросил он.

— О, Робер, такое чудо! Минель нашла ребенка!

Бедный молодой человек казался ошеломленным, что было вполне понятно.

— Да, он был в кустах, — продолжала лепетать Марго.

— Его, наверное, там оставили. Смотри, какой он очаровательный!

— Мы должны разыскать его родителей, — заметил Робер.

— Конечно! — нетерпеливо прервала она. — Возможно, позже. О, посмотри, какой славный малыш! Как охотно он идет ко мне!

Марго взяла Шарло на руки, пока Робер с улыбкой наблюдал за ними, несомненно, думая о своем будущем потомстве.

Новость быстро распространилась по замку. Граф и графиня пришли поглядеть на ребенка и с радостью смотрели на восторги Марго. Их мысли были очевидны. Марго будет хорошей матерью, что до появления в замке младенца едва ли можно было с уверенностью предполагать.

Казалось, что вокруг найденыша суетится весь замок. Граф заявил, что они быстро разыщут родителей. Кто-то должен знать, чей ребенок. Было странно, заметила графиня, что о младенце отлично заботились. Судя по одежде, он явно не из бедной семьи.

Она была не так уверена, как граф, что родителей ребенка удастся скоро найти.

Поиски продолжались несколько дней. Весь город узнал о младенце, появившемся в замке. По мнению графа, кому-то срочно понадобилось покинуть страну, что неудивительно в такие времена, и они оставили ребенка у замка, зная, что Грасвили о нем позаботятся. Впервые я услышала в замке о том, что наступают тревожные времена. Графиня не согласилась с мужем. Она считала, что родители никогда бы не бросили своего ребенка. По ее мнению, какая-нибудь бедная женщина украла одежду у своих хозяев и подбросила малыша к замку, надеясь, что здесь у него будет хорошая жизнь.

Как бы то ни было, Шарло остался, и Марго стала заботиться о нем к удовольствию ее новой семьи. Грасвили не переставали удивляться, глядя, как Марго возится с ребенком, и будучи добрыми людьми, сами привязались к нему. Очевидно, Шарло и впрямь обладал особым обаянием, так как он быстро стал всеобщим любимцем. Мальчик, по-моему, унаследовал материнскую властность и авантюрную натуру отца. В итоге Марго убедила Робера, что никогда больше не будет счастлива, если у нее заберут Шарло, и что он должен стать первым прибавлением в их будущей большой семье.

Для Шарло оборудовали детскую комнату. Когда мы ходили на рынок, нас останавливали на улице и спрашивали, как поживает ребенок.

— Значит, малыша оставили в замке? Как ему повезло, что он попал к мадам!

Быть может, Шарло не слишком удачно появился на свет, однако он быстро занял в нем важное место. Даже граф де Грасвиль надеялся, что никто не придет заявлять на него права.

Марго говорила, что еще никогда не была так счастлива, и это казалось соответствующим действительности. Она вся расцвела, часто смеялась, и я знала, что этот торжествующий смех служит поздравлением с удачным осуществлением ее хитроумного замысла.

— Пришло время, — говорила мне Марго, — привести в действие вторую часть нашего плана. Я намекнула Роберу, что нам нужна няня, а кто лучше подходит для этого, чем надежная женщина, которая нянчила меня в детстве.

Следовательно, вскоре Иветт должна была появиться в Грасвиле.

Глава вторая

Иветт мне понравилась с того момента, как я увидела ее, но мне не приходило в голову, что ее появление в замке окажется для меня таким важным.

Когда она прибыла, Марго с нежностью обняла ее.

— Чудесно, что ты смогла приехать, — сказала она в присутствии слуг. — Я уже говорила тебе о происшедшем. Ты полюбишь маленького Шарло.

В спальне Марго мы остались втроем.

— Все отлично сработало! — воскликнула Марго и снисходительно добавила: — Вы обе хорошо сыграли свои роли.

— Не так хорошо, как ты, — заметила я. — Естественно, у тебя была ведущая роль.

— И я автор нашей маленькой пьесы. Вы должны признать, что это была прекрасная идея.

— Об этом я буду судить, когда все благополучно завершится, — сказала я.

— Вечно ты портишь всем удовольствие! — Марго показала мне язык, как всегда делала, когда мы были в школе. Затем она обернулась к Иветт. — Шарло с каждым днем становился все красивее. Интересно, он тебя помнит?

— Давай посмотрим, — предложила Иветт.

При виде Иветт Шарло засмеялся и задрыгал ножками.

Марго взяла его на руки.

— Не слишком радуйся, мой ангел, а не то я стану ревновать.

Иветт забрала у нее ребенка и положила назад в кроватку.

— Ты его перевозбуждаешь, — сказала она.

— А ему нравится, когда его возбуждают! Не забывай, что это моя плоть и кровь.

— А вот об этом мы как раз и должны забыть, — мягко заметила Иветт. — Ты получила Шарло, он твой приемный сын, так что можешь радоваться.

— Думаешь, я когда-нибудь забуду, что он мой родной сын?

Иветт покачала головой.

* * *

Иветт и я много времени проводили вместе. Думаю, это происходило потому, что жизнь в замке отражала происходящее за его пределами, а люди больше не наносили друг другу визиты, как в былые времена. Граф и графиня де Грасвиль не устраивали пышных приемов, когда повсюду ходили разговоры о бедности в стране. Очевидно, они вообще предпочитали вести более простую жизнь.

В результате Иветт и я часто сидели или гуляли в саду, где мы могли говорить спокойно, не опасаясь быть подслушанными и выдать истинную историю появления в замке Шарло.

Иветт часто говорила о прошлом.

Самые волнующие годы ее жизни прошли в Шато-Сильвен.

— Я прибыла туда, когда мне было пятнадцать лет, — рассказывала она мне, — и стала прислуживать в детской под руководством мадам Роше — вы знаете ее как Ну-Ну. Она заботилась о графине Урсуле с тех пор, как та родилась. Мадам Роше обожала графиню! Вся ее жизнь была сосредоточена на ней. Она недолгое время была замужем за мсье Роше. Не знаю, что там произошло, но я слышала, что незадолго до рождения ее ребенка муж умер в результате какого-то несчастного случая. Мадам Роше потеряла ребенка. Поэтому она перенесла всю свою нежность на Урсулу. Говорили, что хозяйская дочь спасла ее рассудок. Это очень печально.

— Бедная Ну-Ну!

— Она была кормилицей Урсулы и всегда говорила: «Эта малышка — часть самой меня». Ну-Ну места себе не находила, если хоть несколько минут не видела свою воспитанницу, а когда у той случались неприятности, то тут же вставала на ее защиту. Это не шло на пользу девочке. Когда Урсула была маленькая, то если ей казалось, что ее обижают, она грозила пожаловаться Ну-Ну. Та ее только поощряла, так что Урсула в те годы была довольно неприятным ребенком. Но лет в шесть-семь она освободилась из-под влияния Ну-Ну, хотя не полностью — для этого они были чересчур близки. Однако преданность няни стала стеснять девочку.

— А что за женщина была Урсула? — спросила я.

— До брака она была обычной девушкой, интересующейся балами и нарядами. А потом она сильно изменилась.

— Сколько времени вы провели с ней?

— Я ушла из замка примерно шесть лет назад. Марго подрастала и уже не нуждалась в няне. У нее появилась гувернантка, а позже она поехала в Англию. Тогда граф выделил мне дом и достаточно денег, чтобы содержать себя и служанку. Я устроилась там с Жозе и рассчитывала провести остаток дней в этом доме.

— Когда-нибудь вы туда вернетесь.

— Да, когда Шарло подрастет.

— Вы скучаете по замку? Ведь ваш дом не похож на него.

Иветт помолчала, ее взгляд омрачился.

— Да, скучаю, — ответила она. — Но единственного друга, который был у меня, больше нет. Поэтому я не хочу туда возвращаться.

Мне очень хотелось узнать про единственного друга, но я чувствовала, что спрашивать об этом было бы невежливо. Поэтому я молча ожидала и вскоре Иветт заговорила вновь:

— Я знаю, что это звучит странно, но наша дружба возникла постепенно. Она была доброй, хотя и немного высокомерной, но в этом повинно ее воспитание.

— Вы имеете в виду Урсулу?

— Да. Как-то я сделала что-то — не помню, что именно, но это обидело ее. Последовал обычный крик: «Я скажу Ну-Ну!» Должно быть, я была в дурном настроении, так как ответила: «Ну и говори, маленькая ябеда!» Урсула уставилась на меня. Я хорошо помню ее личико, покрасневшее от гнева. Тогда ей было, наверное, лет восемь. Она помчалась к Ну-Ну, которая, разумеется, тотчас же бросилась на меня, словно ангел с огненным мечом, защищая свою любимицу. «Я устала вечно уступать этому испорченному ребенку», — заявила я. «Тогда, — сказала она, — вам лучше собрать вещи и убираться отсюда». «Отлично, так я и сделаю», — ответила я, хотя идти мне было некуда, что Ну-Ну прекрасно знала. «И куда же вы отправитесь?» — осведомилась она, а я ответила: «Туда, где мне не придется угождать глупой испорченной девочке и ее полоумной старухе-няне». «Убирайтесь!» — завопила Ну-Ну. В семействе Бруссо она пользовалась неограниченной властью. Мадам и мсье де Бруссо души не чаяли в дочке и были в восторге от того, как Ну-Ну перед ней танцует, так что если Ну-Ну велела мне уходить, то жаловаться на нее хозяевам было бесполезно.

Я начала укладывать свои немногочисленные вещи и думать, что мне делать, так как мое положение было отчаянным. От страха и горя я заплакала, но вскоре почувствовала, что за мной наблюдают, и подняв голову, увидела стоящую рядом Урсулу. Я помню ее, как сейчас, в белом платьице до лодыжек и с голубыми лентами в каштановых локонах. Она была очень хорошенькой девочкой, с большими карими глазами и густыми гладкими волосами, которые Ну-Ну старательно завивала каждый вечер.

Даже теперь я помню, как Урсула сидела у ног Ну-Ну, пока та завивала ей волосы и пела бретонские песни или рассказывала легенды и сказки монотонным голосом, под который хотелось спать. В тот момент, когда Урсула стояла и смотрела на меня, что-то произошло между нами. Я с удивлением поняла, что девочка сожалеет о вызванной ею буре. Раньше я считала, что Урсула не думает ни о ком, кроме себя. Но, очевидно, она не была такой бесчувственной.

Позднее Урсула говорила мне, что она тогда сама не понимала своего отношения ко мне, но знала только, что не хочет, чтобы я уходила. Она обратилась ко мне как всегда властным тоном: «Перестань укладываться!» И затем с неожиданной мягкостью стала вынимать мои вещи и класть их назад в ящики. Вошла Ну-Ну и, увидев меня стоящей на коленях на полу, сказала с усмешкой: «Собирайтесь! На этот раз вам ничто не поможет». Но моя маленькая защитница подняла головку и заявила: «Она не уедет, Ну-Ну! Я хочу, чтобы она осталась!» «Она плохая и дерзкая девчонка! — сказала Ну-Ну. «Знаю, — ответила Урсула, — но я хочу, чтобы она осталась». «Но, малышка, она ведь назвала тебя ябедой». «А я и есть ябеда, Ну-Ну». Бедная Ну-Ну пришла в замешательство, но, конечно, слово ее воспитанницы было законом.

— И с того дня Урсула изменилась?

— Ну, не внезапно. Бывали взлеты и падения. Но, в отличие от Ну-Ну, я не давала ей спуску, и, по-моему, ей это нравилось. Я была гораздо моложе Ну-Ну. В то время мне было лет пятнадцать, а Урсуле — восемь. Тогда это являлось большой разницей, но она со временем уменьшалась. С того дня Урсула стала проявлять ко мне интерес. До некоторой степени я была ее творением, так как, если бы не она, меня бы выгнали. Хотя Урсула по-прежнему проводила много времени с Ну-Ну, она часто прибегала ко мне и доверяла свои маленькие секреты. Сначала Ну-Ну немного ревновала, но потом поняла, что ее отношения с Урсулой совсем не такие, как мои, а она так любила свою малышку, что была готова согласиться на все, что доставляло той удовольствие.

Я любила возиться с одеждой — не шить ее (для этого у нас были портнихи), а снабжать разными украшениями, что придавало ей своеобразие. Поэтому я всегда присутствовала, когда швеи примеряли платья Урсуле. Мы с ней вместе ходили в город за покупками, так как она настаивала, чтобы я сопровождала ее.

Урсула часто просила у меня советов, хотя редко им следовала. Мы быстро становились друзьями, что было необычно между служанкой и хозяйской дочерью.

Мсье и мадам де Бруссо относились к этому снисходительно. Иветт славная девушка, говорили они, и следит за Урсулой так, как не смогла бы Ну-Ну. Поэтому мы росли вместе, как две сестры.

— И это была самая крепкая дружба в вашей жизни. Что же вас заставило уехать?

— Я раздражала графа, так как говорила Урсуле, что она должна настаивать на своем и критиковать его в лицо. Он заявил, что Маргерит больше не нуждается в няне, и отослал меня.

— Удивительно, что Урсула позволила это.

Иветт поджала губы.

— С тех пор, как она вышла замуж, все изменилось. Он напугал ее с самой первой встречи.

— Значит, несмотря на то, что граф обеспечил вас домом и всем необходимым, вы его не любите?

— Не люблю! — она рассмеялась. — Эти слова кажутся странными по отношению к нему. Интересно, есть ли вообще кто-нибудь, кто любит графа. Люди его боятся, некоторые уважают за богатство и положение, а многие ненавидят. Даже его любовницы едва ли могли бы сказать, что любят его.

— А вы принадлежите к тем, кто его ненавидит?

— Я бы возненавидела всякого, кто бы поступил с Урсулой так, как он.

— Граф был настолько жесток к ней?

— Если бы она не вышла за него замуж, то была бы жива.

— Вы не имеете в виду, что он… убил ее?

— Можете понимать и так, мадемуазель.

Я покачала головой, и Иветт положила ладонь на мою руку.

Больше она ничего не сказала, и в тот день наше tete-a-tete завершилось.

Я много думала о разговоре с Иветт. Казалось, она располагает какими-то тайными сведениями. Если это так, то я должна узнать, в чем они заключаются. Иветт дала понять, что в них не содержится ничего хорошего для графа. Я поежилась, вспоминая, с каким выражением лица она говорила, что он повинен в смерти жены.

Если бы граф был рядом со мной, я бы не поверила, что это правда, но в его отсутствие я могла рассматривать факты более хладнокровно. Нужно еще поговорить с Иветт. Если я узнаю больше о характере Урсулы, то, быть может, мне удастся пролить свет на эту историю.

Марго попросила меня сходить в город и купить ленты для костюмчика Шарло.

— Ты сумеешь выбрать нужный цвет, Минель, — сказала она.

Я отправилась одна. Днем в Грасвиле мы не нуждались в сопровождении, поэтому я не впервые пошла в город в одиночку.

Шато-Грасвиль был не столь великолепен, как Шато-Сильвен, и походил скорее на великолепный сельский дом, чем на замок. У семьи был еще один замок в сорока милях к северу — как я слышала, гораздо больший — но они предпочитали этот. Окруженный серой каменной стеной, Шато-Грасвиль с его четырьмя изящными башенками был хорошо виден из города.

Было не слишком раннее утро, солнце уже высоко поднялось, и день обещал быть жарким.

В городе несколько человек приветствовали меня. Одна женщина спросила, как поживает малыш. Я ответила ей, что у Шарло все в порядке.

— Бедный малютка! Быть подброшенным таким образом! Я бы сворачивала шею матерям, которые бросают своих детей так же легко, как мсье Беррей сворачивает шеи своим цыплятам!

— Но о Шарло сейчас заботятся так, как этого можно только пожелать, мадам.

— Я знаю. А молодая мадам просто рождена для того, чтобы быть матерью! Вот она и стала ею, спустя всего лишь несколько недель после свадьбы! — Она весело расхохоталась.

— Мадам очень любит детей, — сказала я.

— Да благословит ее Бог!

Я двинулась дальше. Почти каждый встречный спрашивал меня о ребенке.

Потратив некоторое время на выбор лент, я решила выпить чашку кофе с моим любимым пирожным, прежде чем возвращаться в замок.

Сидя под голубым зонтиком, я слушала болтовню мадам Дюран, которая принесла мне кофе и не переставала радоваться счастливой судьбе ребенка, которого оставили у ворот замка.

Когда она ушла, я задумалась о разговоре с Иветт и о том, почему она так ненавидит графа. Ну-Ну испытывала к нему те же чувства. Причиной могло быть его отношение к Урсуле, которую они обе очень любили. Я многого не знала о ней. Раньше я считала ее всего лишь капризной ипохонд-ричкой, но подобное суждение с трудом подходило к женщине, способной внушать окружающим такую любовь и преданность. В отношении Ну-Ну, потерявшей собственного ребенка, это еще можно было понять, но Иветт — другое дело. Иветт обладала здравым смыслом и независимым мышлением, и если она так сильно подружилась с дочерью своих хозяев, значит, в той было что-то необычное.

Когда я думала о графе и его делах, то рано или поздно заходила в тупик.

Сидя под голубым зонтиком, защищавшим меня от солнца, потягивая кофе и закусывая пирожными, я внезапно ощутила странное чувство, словно за мной наблюдают.

Это чувство казалось особенно необычным, так как оно охватило меня ярким солнечным утром в центре города. Стараясь держаться естественно, я обернулась и заметила человека, сидящего поодаль. Как только я повернулась, он дернул головой и уставился перед собой. Я была уверена, что он наблюдал за мной. Затем мне внезапно пришло в голову, что я видела его раньше. Это произошло, когда мы ехали из Парижа в Грасвиль. Он был в гостинице, где мы остановились на ночь. Что-то в посадке головы делало его легко узнаваемым. Шея была довольно короткой, плечи круглыми. Он носил темный парик и высокую шляпу с полями, частично закрывавшими лицо, — такие шляпы в те дни можно было встретить повсюду. Жакет и штаны были того же неброского коричневого цвета, что и шляпа. Короче говоря, его одежда не привлекла бы внимание ни в городе, ни в деревне. Я узнала его только по посадке головы.

Должно быть, мне почудился его интерес к моей особе. Для этого просто не было причины. Разве только незнакомец услышал, что я — кузина молодой мадам из замка, которая недавно усыновила найденного ребенка.

И все же на какой-то момент мне стало не по себе. С тех пор, как на лесной тропинке я едва не лишилась жизни, меня не покидала настороженность.

Встав и пойдя по улице, я все еще думала о человеке в темном парике. Казалось странным, что он был в гостинице, где останавливались мы. Но, быть может, он просто живет здесь. Надо будет осторожно навести о нем справки.

Я снова зашла в лавку, решив купить кружево, которое там видела. Выйдя оттуда и проходя мимо кондитерской, я увидела, что незнакомца за столиком больше нет.

Возвращаясь в замок, я бросила с холма взгляд назад. Человек следовал за мной на почтительном расстоянии.

Я вернулась в дом, все еще думая о нем.

* * *

Было нелегко вызвать Иветт на разговор об Урсуле. Найдя ее сидящей в саду за шитьем, я присоединилась к ней.

— Нужно пользоваться возможностью, — промолвила она. — Это не продлится долго.

— Вы имеете в виду мир и покой?

Она кивнула.

— Интересно, что происходит в Париже. Должно быть, там очень жарко. Странно, как жара влияет на настроение! Люди, наверное, выходят по вечерам на улицы, в Пале-Рояле все время собрания, на которых звучат речи, клятвы, угрозы…

— Правительство должно принять решение. Граф, безусловно, посещает собрания.

Иветт покачала головой.

— Ненависть и зависть слишком сильны. Теперь едва ли что-нибудь можно поделать. Если народ восстанет, не завидую аристократам, которые попадут в руки толпы.

Я вздрогнула, подумав о графе, гордом и надменном, кажущемся всемогущим в своем замке. Но улицы Парижа — другое дело…

— Это расплата, — продолжала Иветт. — Граф де Фонтен-Делиб был деспотичным господином. Его слово было законом. Но теперь такие, как он, будут свергнуты.

— Почему Урсула вышла за него замуж? — спросила я.

— Бедное дитя, у нее не было выбора.

— А я думала, что родители в ней души не чаяли.

— Так оно и было, но они хотели устроить для нее как можно лучший брак. А более блестящего жениха можно было найти разве только в королевской семье. Они желали для нее почестей — им казалось, что счастье последует само собой. У нее будет прекрасный замок, знатное имя, муж, занимающий важное положение в Париже и во всей стране. То, что он дьявол во плоти, не имело значения.

— Неужели он таков? — почти жалобно спросила я, надеясь услышать о графе хоть что-нибудь хорошее.

— Когда они поженились, он был всего на год старше ее, но успел накопить столько грехов, словно прожил долгую жизнь. Можете не верить, но я не сомневаюсь, что у него и в четырнадцать лет были любовные приключения. А в восемнадцать лет, когда он вступил в брак, у него уже имелась постоянная любовница. Вы ее знаете.

— Да, Габриель Легран.

— И она родила ему сына. Вам известно, как Этьен стал воспитываться в замке. Можете вы себе представить более жестокий поступок, чем привести в дом сына от другой женщины, чтобы похваляться им перед женой, которая больше не в состоянии иметь детей?

— Согласна, это бессердечно.

— А у него вообще нет сердца. Он считает, что самое важное — это удовлетворение его желаний.

— Мне казалось, что с такими родителями, Ну-Ну и вами Урсула могла отказаться выходить за него замуж.

— Вы же знаете его. — Иветт искоса взглянула на меня, и я подумала, не дошли ли до нее определенные слухи обо мне и графе. Очевидно, она что-то слышала, и в этом заключалась причина ее горячности. Иветт предупреждала меня. — В нем есть определенный, чисто дьявольский шарм. Многим женщинам трудно устоять против него. Но связаться с ним — все равно, что шагнуть в зыбучие пески. Они могут выглядеть весьма заманчиво, но стоит вам ступить на них, как вас начинает засасывать, и если у вас не хватит ума и силы быстро вылезти, то вы погибли.

— По-вашему, кто-то может быть таким воплощенным злом?

— По-моему, некоторые люди находят высшее удовлетворение во власти над другими. Для них важны только собственные нужды и желания, которые должны быть выполнены, даже если это принесет страдание многим.

— Но ведь граф позаботился о вас, когда вы уехали, — напомнила я. — Он дал вам дом и средства, чтобы жить в комфорте и иметь служанку.

— Сначала я считала это добрым поступком, но позже начала думать, что у графа были на то свои причины.

— Какие?

— Возможно, он хотел убрать меня с пути.

— Зачем?

— У него могли иметься определенные планы в отношении Урсулы.

— Вы же не думаете, что…

— Дорогая мадемуазель, меня удивляет, что столь здравомыслящая молодая женщина, как вы, может так обманываться. Но это случалось и с другими. Моя бедная Урсула! Я хорошо помню тот вечер, когда за ней послали. Она вошла в приемную и была представлена графу. Брачный контракт уже был приготовлен. О, они казались такой великолепной парой! Семейство Бруссо достаточно древнее, но уже давно утратило значительную часть своего состояния. В лице графа они приобретали зятя, не уступавшего им в знатности и значительно превосходившего в богатстве и положении. Брачный договор с лихвой возмещал им приданое дочери. Этот союз казался выгодным обеим сторонам.

— А Урсула?

— Граф очаровал ее — так же, как и многих других. Потом она пришла ко мне… К Ну-Ну Урсула приходила, как обиженный ребенок, который хочет, чтобы его погладили по головке, а мне она доверяла серьезные проблемы. «Иветт, — сказала она, — я никогда еще не видела никого, похожего на него!» Урсула была так невинна — жизнь являлась для нее романтической мечтой.

— А каким граф показался вам?

— Тогда я еще не знала его и решила, что граф и впрямь обладает тем очарованием, которое так привлекло Урсулу. Но позже я узнала, какую жизнь он вел. А сначала Ну-Ну и я считали, что он почти достоин Урсулы. Но мы быстро в этом разуверились.

— Насколько быстро? — настаивала я.

— Они поехали на медовый месяц в один из его деревенских домов, Вильер-Брабант. Конечно, он был меньше замка, но очень красив, в окружении прекрасной природы — одним словом, идеальное место для медового месяца, разумеется, при наличии идеального мужа, каковым граф отнюдь не являлся.

— Как вы об этом узнали?

— Как только увидели Урсулу. Мы с Ну-Ну отправились в Сильвен, чтобы все приготовить к приезду молодоженов. Ну-Ну впервые рассталась с Урсулой и вела себя, как курица, потерявшая цыпленка, — все время кудахтала, не находя себе места. Она сидела на башне вместе со сторожем, ожидая их возвращения. Затем они приехали, и стоило нам бросить взгляд на лицо Урсулы, как все стало ясно. Она была ошеломлена и напугана. Бедняжка ведь ничего не знала о жизни — особенно с таким мужем. Она боялась графа, боялась всего. За две недели ее нельзя было узнать.

— Граф ведь тоже был молод, — попыталась я подать голос в его защиту.

— Молод по годам, но стар по опыту. Он, должно быть, нашел ее совсем непохожей на тех распутных женщин, с которыми раньше имел дело. Когда они вернулись, я подумала, что, возможно, Урсула уже беременна, и вскоре это подтвердилось. Беременность также явилась для нее тяжким испытанием. Она боялась иметь ребенка. В те дни мы с ней стали ближе, чем когда-либо. «Есть вещи, которые я не могу обсуждать с Ну-Ну», — говорила мне Урсула, рассказывая, как не похож оказался брак на то, о чем она мечтала, как она разочаровала мужа, и как ей хотелось быть одной. «Хоть бы у меня родился сын, Иветт, — говорила она. — Тогда мне больше не придется рожать снова. Но если будет девочка…» Урсула вздрогнула и прижалась ко мне. Тогда я начала ненавидеть его.

— В конце концов, — заметила я, — каждый мужчина, вступив в брак, хочет иметь детей. Быть может, вся беда а том, что Урсула не была к этому готова.

— Вы просто ищете для него оправдания. Бедная Урсула! Как она болела перед рождением Маргерит! Ну-Ну боялась, что ей никогда не выздороветь. Но у нас были лучшие доктора, лучшая акушерка, и наконец ребенок появился на свет. Никогда не забуду лица Урсулы, когда ей сказали, что это девочка. Она так болела, что врачи предупредили: следующая беременность может стоить ей жизни. Она не должна больше пытаться иметь детей. Урсула при этом известии выглядела, словно королева на коронации, а мы с Ну-Ну плакали от облегчения, будто нашу малышку вернули нам.

— Зато граф, наверное, был очень разочарован.

— Он обезумел от гнева. Целыми днями скакал верхом или правил лошадьми, как бешеный. Говорили, что он проклинает день, когда женился. Теперь у него были больная жена и дочь, и никакой надежды на сына. Вы, должно быть, слышали, что он убил мальчика?

— Да, брата-близнеца Леона.

— Это было настоящее убийство.

— Но ведь непреднамеренное. Это просто несчастный случай. И граф щедро обошелся с семьей. Вы же знаете, что он сделал для Леона.

— Ему это ничего не стоило. Граф — абсолютно безжалостный человек. Через некоторое время он привел в замок Этьена, своего незаконного сына, дабы показать жене, что если она не может дать ему сыновей, то другие могут. Какая жестокость!

— А Урсула была обижена?

— «Меня это не заботит, — сказала она мне. — Пускай приводит хоть двадцать незаконных сыновей, лишь бы не принудил меня рожать ему законного». Этьен и его мамаша надеются, что граф узаконит сына и сделает его своим наследником, но он нарочно держит их в неизвестности — это его забавляет.

— В этой истории все заслуживают жалости, — заметила я.

Иветт бросила на меня резкий взгляд и словно в отчаянии покачала головой.

— По крайней мере, у Урсулы была дочь, — продолжала я.

— Она не особенно любила Маргерит. Думаю, что девочка напоминала ей о родах и других ее страданиях.

— Это не вина Маргерит, — резко заявила я. — По-моему, для матери естественно любить своего ребенка.

— Маргерит вскоре показала, что не слишком нуждается в материнской заботе. Ну-Ну ею тоже не слишком интересовалась. Нянчить девочку пришлось в основном мне, и я очень к ней привязалась. Она была веселая, своенравная, импульсивная… словом, почти такая же, как теперь.

— Удивительно, что Урсула была к ней равнодушна.

— Она стала безразличной ко всему. Вскоре после рождения Маргерит Урсулу постиг новый удар — скончалась ее мать, которую она очень любила.

— Это произошло неожиданно?

Иветт помолчала, затем ответила:

— Ее мать покончила с собой.

Я была испугана.

— Да, — продолжала Иветт, — это потрясло всех нас. Мы не знали, что мадам де Бруссо была серьезно больна. Она уже некоторое время страдала от мучительных болей, но никому об этом не говорила. Однако, когда боли стали усиливаться, хранить секрет было уже невозможно. Узнав, что ничего нельзя сделать, она приняла смертельную дозу снотворного.

— Как Урсула… — пробормотала я.

— Нет, — твердо ответила Иветт. — Не как Урсула. Урсула никогда бы не покончила с собой, и я знаю, что она этого не делала. Урсула была очень религиозной и искренне верила в загробную жизнь. «Наши страдания на земле мимолетны, Иветт, — говорила она мне. — Мы должны стойко переносить их, и чем сильнее мы страдаем здесь, тем больше будем радоваться в ином мире. Моя мать мучилась от боли и не смогла вынести этого. Если бы она потерпела! Если бы я об этом знала и могла с ней поговорить!..»

— И все же нечто похожее произошло и с Урсулой.

— Я знаю, что у нее не было сильных болей.

— Вас же не было в замке, — напомнила я.

— Когда я уехала из замка, мы стали переписываться. Она хотела знать все о моей жизни и подробно описывала свою. Урсула ничего от меня не утаивала. Мы договорились об этом перед моим отъездом. Позже она сообщила, что наши письма более откровенны, чем личные беседы, так как на бумаге изложить все гораздо легче. Поэтому я знала о ней больше, находясь вдалеке, и не сомневаюсь, что она не убивала себя.

— Почему же она умерла?

— Кто-то убил ее, — ответила Иветт.

* * *

Я вернулась к себе в комнату, так как не хотела продолжать разговор о смерти Урсулы, не хотела слушать Иветт, твердо уверенную, что граф убил свою жену.

Я не сомневалась, что целью этой беседы было предупредить меня. В своих мыслях Иветт ставила меня в один ряд с другими женщинами, которые были очарованы графом, а спустя некоторое время брошены им. Лишь некоторые из этих связей имели для него чуть большее значение — например, та, которая подарила ему Этьена.

Но несмотря ни на что, я не могла в это поверить. Конечно, я знала, что у графа было множество любовных приключений, да он и сам не делал из этого секрета, но не сомневалась, что наши отношения с ним совсем иного рода.

Иногда я считала, что смогу забыть все, происшедшее ранее. Все? Даже убийство? Но я была не в состоянии поверить, что граф убил Урсулу. Конечно, он повинен в гибели брата Леона, но это другое дело. Его безрассудство и бешеный гнев привели к трагедии, однако это не являлось преднамеренным убийством.

Пока я предавалась размышлениям, дверь открылась и' вошла Марго. Вид у нее был не слишком веселый.

— Что-нибудь не так? — спросила я, приподнявшись на локте, так как лежала на кровати.

Марго села на стул у зеркала и медленно кивнула.

— Что случилось? Шарло?…

— Шарло бодр и весел, как обычно.

— Тогда в чем дело?

— Я получила записку. Арман сказал, что какая-то женщина велела ему передать ее мне или тебе.

— Записка? Арман?

— Пожалуйста, Минель, не повторяй за мной, как попугай! Это меня бесит!

— Почему женщина дала записку Арману?

— Должно быть, она знала, что он из замка.

Арман был грумом, которого мы привезли с собой из Шато-Сильвен. Нам рекомендовал его Этьен.

— Где записка? — спросила я.

Марго протянула мне клочок бумаги. Я взяла его и прочла: «Одной из вас лучше придти в «Кафе де Флер» в четверг в десять утра. Если не придете, то пожалеете. Я все знаю о ребенке».

Я уставилась не нее.

— Кто это может быть?

Она нетерпеливо тряхнула головой.

— О, Минель, что нам делать? Это хуже, чем Бессель и Мими.

— А по-моему, это то же самое.

— Но здесь, в Грасвиле… Я боюсь, Минель!

— Кто-то пытается шантажировать тебя, — заметила я.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

— По тону письма. «Если не придете, то пожалеете…» Кто-то узнал эту тайну и хочет ею воспользоваться.

— Ну и что же мне делать?

— Ты можешь сказать Роберу правду?

— Ты с ума сошла! Никогда не смогу… по крайней мере, теперь. Он считает меня такой совершенной!

— Рано или поздно ему так или иначе придется признать свою ошибку. Так почему не теперь?

— Как ты можешь быть такой безжалостной!

— Тогда почему бы тебе не обратиться к кому-нибудь другому?

— К кому? Ты в этом замешана. Ведь в письме сказано: «Одной из вас…»

— По-моему, идти следует тебе.

— Не могу! Мы с Робером собирались покататься верхом.

— Ну так отмени поездку.

— Под каким предлогом? Ему это покажется странным, и он захочет выяснить причину…

Я колебалась, льстя самой себе уверениями, что с этой деликатной миссией я справлюсь лучше Марго. В конце концов, я и вправду в этом замешана! Все это трудное время я была вместе с Марго. Меня терзала мысль, кто может быть автором записки. Мадам Гремон? Кто-нибудь из Шато-Сильвен, кому Мими и Бессель, возможно, рассказали о том, что знают, и кто, видя их удачу, решил также на этом заработать?

Когда я, наконец, сказала, что пойду, Марго обняла меня и воскликнула:

— Я всегда знала, что могу на тебя положиться, и что ты все уладишь.

— Послушай, — возразила я. — Ничего еще не улажено. Это только начало. Думаю, что тебе так или иначе придется рассказать все Роберу. Тогда шантажистам будет нечего требовать. А то ты вечно будешь бояться, что Мими и Бессель снова начнут угрожать тебе.

— О, Минель, но ты ведь пойдешь к ним и обо всем договоришься.

— С шантажистами возможен только один разговор: сказать им, чтобы они делали все, что хотят.

Марго покачала головой, в ее глазах застыл ужас. Я очень любила Марго, радовалась ее счастью с Робером и была довольна, что ей так ловко удалось привести в семью своего ребенка. Но ситуация сложилась не из легких, и пока она хранит такой секрет, о котором неизбежно знают и некоторые другие, опасность никуда не денется.

Меня удивляла легкость, с какой Марго умудрялась все перекладывать на мои плечи. Она всегда жила сегодняшним днем, что, возможно, было не так уж плохо, но создавало существенные проблемы на будущее.

Без пяти десять я подошла к «Кафе де Флер» и заказала кофе с пирожным. У меня не было никакого аппетита, но я опасалась, что хозяйка удивится, если я не сделаю обычный заказ, а мне хотелось, чтобы все выглядело, как всегда.

Увидев подходившего мужчину в темном парике, я испытала легкое потрясение. Это шантажист, подумала я. Не зря он следил за мной. Но незнакомец занял место поодаль и, казалось, даже не смотрел в мою сторону.

Ко мне направилась женщина, в которой я узнала Эмили, горничную мадам Гремон, молчаливую сестру болтливой Жанны. Я всегда испытывала недоверие к этим тонким губам и светлым глазам, всегда смотрящим в сторону.

— Мадемуазель удивлена? — спросила она с неприятной ухмылкой.

— Не особенно, — ответила я. — Что вы хотели сказать? Говорите поскорей и уходите.

— Я уйду, когда мне понадобится, мадемуазель. Не забывайте: сейчас не вы заказываете музыку. Дело не займет много времени. Теперь я знаю, что мать ребенка была не мадам ле Брен, а мадам де Грасвиль, в то время мадемуазель де Фонтен-Делиб, дочь знаменитого графа.

— Вы усердно потрудились, — ядовито заметила я. — Жаль, что не с более достойной целью.

— Это было несложно, — скромно отозвалась Эмили. — Мы все знали, что мадам Гремон некогда была близким другом графа де Фонтен-Делиба. Она очень этим гордилась. Он приезжал навещать ее. Мы считали, что мадам ле Брен — одна из любовниц графа, и что он отец ребенка. А когда Гастон отвозил письма мадам Гремон к мадам Легран — эти покинутые, хотя и не вполне забытые графом дамы поддерживают переписку, — Эмили противно хихикнула, — то увидел мадемуазель де Фонтен-Делиб, узнал, что она собирается замуж, и все стало на свои места. Гастону и Жанне нужны средства, чтобы начать семейную жизнь, а я бы хотела получить немного на старость. Короче, каждому из нас требуется по тысяче франков, и если мы их не получим, то я отправлюсь в замок и все расскажу мужу мадам.

— Вы бессовестная и злая женщина

— Кто в моем положении не стал бы бессовестным ради трех тысяч франков?

— И давно вы промышляете подобным образом?

— Такая удача случается не часто, мадемуазель. Мадам де Грасвиль слишком много болтала. Это наводило на размышления. Моя сестра слушала и все обсуждала с Гастоном. Если бы мадам была любовницей графа, мы бы ничего не осмелились требовать. Но тут другое дело. Нам ведь придется разговаривать не с графом, а с мсье де Грасвилем.

— Я позабочусь, чтобы мадам Гремон узнала, какие люди состоят у нее в услужении.

— Если мы получим деньги, то какая нам разница? Мадам Гремон пускай позаботится о себе. Сейчас плохие времена для таких, как она… и как вы. Вам следует быть с людьми поосторожнее. Принесите деньги завтра, и все будет хорошо.

— До следующего требования?

— Возможно, больше требований не будет.

— Это постоянное обещание шантажистов, которое они всегда нарушают.

Эмили пожала плечами.

— Пусть решает мадам. Ей придется иметь дело с мужем. Интересно, как он себя будет чувствовать, узнав, что воспитывает ублюдка собственной жены?

Если бы мы не сидели в кафе, я бы дала ей пощечину. Мне казалось, что человек в парике наблюдает за нами и старается подслушать разговор.

— Я передам ваше сообщение, — сказала я, вставая. — Но, пожалуйста, не забывайте, что шантаж — преступное деяние.

— Нам всем следует быть осторожными и помогать друг ДРУГУ. — усмехнулась Эмили.

Я пошла назад, ощущая на себе ее взгляд и взгляд человека в темном парике.

Добравшись до холма, я оглянулась. Незнакомец шел в сторону замка на некотором расстоянии от меня. Но моя голова была занята мыслями об Эмили, и для него в ней не оставалось места.

* * *

Мы втроем — я, Иветт и Марго — обсуждали угрозу Эмили.

Иветт и я придерживались одного мнения. Марго должна во всем признаться мужу. Если она не сделает этого и выполнит требование Эмили, то за ним последуют другие.

— Ты никогда не будешь иметь покоя, — сказала я. — Не будешь знать, в какой момент она явится с очередным требованием.

— Но я не могу сказать Роберу! — хныкала Марго. — Это все испортит.

— А что тебе остается делать? — осведомилась я.

— Не обращать на Эмили внимания.

— Тогда она может заговорить. Если Робер все равно узнает правду, то лучше от тебя.

— Я могу дать ей денег.

— Это было бы крайне глупо, — заметила Иветт.

Марго плакала, бушевала, заявляла, что ничего не расскажет Роберу, и спрашивала, почему ее не могут оставить в покое. Неужели она не достаточно настрадалась?

— Послушай, Марго, — уговаривала ее я. — Если ты скажешь мужу, то, возможно, он поймет, и все будет в порядке. Только представь, как ты будешь счастлива, когда с тебя свалится эта ноша. Подумай, сколько людей может тебя шантажировать. Ты ведь еще не покончила с Бесселем и Мими.

— А я им так доверяла! — вздохнула Марго.

— Это доказывает, что ты никому не можешь доверять, — указала Иветт. — Минель права. Робер очень добрый, и он любит тебя.

— Для такого, возможно, недостаточно, — сказала Марго.

— А я уверена, что вполне достаточно, — заявила я.

— Как ты можешь это знать?

— Я знаю, что вы очень счастливы вместе, и он не захочет от этого отказываться.

— Но Робер считает меня такой чудесной, так непохожей на других девушек…

Марго убежала к себе в комнату и заперлась там, но вскоре вышла и потребовала, чтобы я с ней поговорила. Мы снова все обсудили, возвращаясь к одному и тому же. Я придерживалась прежнего мнения; она перескакивала с одного решения на другое.

Я напомнила ей, что Эмили на следующий день будет ждать в кондитерской.

— Ну и пускай ждет! — воскликнула Марго.

За ужином она была очень весела с Робером, словно ее ничто не тревожило. Хотя, возможно, как я подумала впоследствии, слишком весела.

Я провела бессонную ночь, думая о том, что произойдет завтра, но рано утром ко мне прибежала сияющая Марго.

Она послушалась наших советов и рассказала Роберу, что Шарло ее сын.

— И он по-прежнему любит меня! — воскликнула Марго, бросаясь ко мне в объятия.

Я испытывала такое облегчение, что не могла произнести ни слова.

— Сначала Робер был ошеломлен, — продолжала Марго. — Но потом сказал, что он рад, что я привела Шарло сюда, и что я, несомненно, буду хорошей матерью нашим детям, когда они появятся. Как видишь, Минель, я решила нашу проблему.

— Нашу? — переспросила я.

— Ты замешана в этом так же, как и я.

— Мою роль едва ли можно сравнить с твоей. Но это неважно; я очень рада. Как тебе повезло с Робером! Надеюсь, ты это понимаешь.

* * *

Я не могла отказать себе в удовольствии пойти на встречу с Эмили. Она ждала у кондитерской, и просветлела при виде меня.

— Вы принесли деньги? — осведомилась она. — Дайте их мне.

— Не спешите, — ответила я. — Я не принесла денег. Можете отправляться в замок и рассказывать мсье де Грас-вилю все, что знаете о его жене. Но не рассчитывайте на благодарность за сведения, которые ему уже известны.

— Я этому не верю!

— Тем не менее, это правда.

— Я слышала совсем не то.

— А вы хотите слышать обо всем, что происходит между мужем и женой?

Эмили явно скисла.

— Вы, конечно, лжете.

— Это не в моих привычках.

— Да ну? Однако когда вы жили у нас, то рассказывали бойкие истории о мадам ле Брен и ее утонувшем муже. Если вы могли лгать тогда, то можете и теперь.

— Есть только один способ убедиться. Идите в замок и поговорите с мсье де Грасвилем. Уверена, что он согласится с вами побеседовать. Но вы можете встретить там еще кое-кого, кто не обойдется с вами столь любезно. Так что лучше уезжайте, пока можете выбраться отсюда целой и невредимой.

— Не воображайте, мадемуазель, что я все брошу. Я выясню правду и тогда решу, как поступить.

— Пожалуйста, но помните, что не существует более презренного занятия, чем шантаж. Прощайте. Советую вам больше никогда здесь не показываться.

Смертельно бледная Эмили встала и бросила на меня ненавидящий взгляд.

— Когда-нибудь все будет по-другому. В один прекрасный день мы сможем отомстить таким, как вы! Вскоре я увижу вас болтающимися на фонарях!

Она удалилась, высоко подняв голову. От ее слов у меня мороз пробежал по коже. Победное торжество моментально исчезло. От страха я даже забыла посмотреть, следует ли за мной человек в темном парике.

Глава третья

Атмосфера в семье несколько изменилась, что, очевидно, было неизбежным после признания Марго. Она пыталась быть такой же веселой, как прежде, но ей это не удавалось, а Робер казался подавленным. Несомненно, это явилось для него ударом.

Марго была очень ласкова с мужем, и Робер, конечно, ценил это, но я видела, как он смотрит на Шарло, словно не в силах поверить истории его появления на свет.

— Ничего, он привыкнет к этой мысли, — успокаивала меня Иветт, — а так как об этом уже известно стольким бессовестным людям, то кто-нибудь из них так или иначе все ему рассказал бы. Хорошо, что Робер узнал об этом от Маргерит. Он славный молодой человек, а ей повезло с мужем, в отличие от ее матери…

Это снова привело нас к Урсуле, и так как я была не в силах удержаться от предложенной темы, то устремилась на поиски новых открытий.

— Урсула ведь почти все время оставалась у себя в комнате, — сказала я. — Что думали об этом люди? Ведь в замке, наверное, часто бывали приемы?

— Разумеется, и сначала Урсула выходила к гостям. Сперва они с графом изображали любящую пару, но потом она все чаще стала ссылаться на недомогание. Конечно, Урсула очень ослабла после родов и уже так и не смогла поправиться полностью.

— Но она возвела свои болезни в культ, не так ли?

— Да, конечно. Иногда Урсула вела себя совсем по-детски. Когда происходил прием, которого она хотела избежать, то ей достаточно было сказать: «О, как у меня болит голова!» А Ну-Ну тут же предлагала: «Я дам тебе болеутоляющее или сок майорана». Но Урсула качала головой и отвечала: «Нет, Ну-Ну, я не хочу твоих настоек. Я просто посижу с тобой, и голова пройдет». Разумеется, Ну-Ну нравилось думать, что ее малышке становится легче от одного присутствия старой няни. Но я начала понимать, что многие свои болезни Урсула выдумывала для оправдания. Мы обе так ненавидели графа, что всегда бросались ей на выручку и говорили ему, что графиня плохо себя чувствует, и лучше ей остаться у себя.

— Придумывать себе болезни — опасное занятие, — заметила я. — Вы притворяетесь больной, чтобы избежать чего-нибудь, а потом начинаете понимать, что и вправду больны.

— Может и так. С годами Урсула действительно превратилась в инвалида, хотя вроде бы у нее не было никаких серьезных недугов. Граф презирал ее, считая симулянткой, кем она в какой-то степени и была. И все же мне казалось, что она в самом деле больна, только не теми болезнями, на которые жалуется. Урсула почти перестала выходить из комнаты, прячась от мужа на диване и в шезлонге.

— Так можно ли порицать графа за измены?

— Можно! — свирепо заявила Иветт. — Мне известно побольше вашего.

Некоторое время мы молчали.

— Когда-нибудь… — заговорила Иветт, но не кончила фразу. — Неважно.

— Но что вы хотели сказать?

— Я храню все письма Урсулы, — ответила она. — Более шести лет она писала мне регулярно раз в неделю, давая выход своим чувствам. Она просто излагала мысли на бумаге. Для меня это было все равно, что говорить с ней. Иногда я получала одновременно несколько писем. Урсула обычно нумеровала их, чтобы я читала по порядку.

Следующие ее слова испугали меня.

— Из ее писем я узнала о вас. Она сообщила мне о вашем приезде в замок и о том, какое впечатление вы производите на графа… а он на вас.

— Я не знала, что Урсула настолько осведомлена обо мне.

— Хотя она почти не выходила из комнаты, ей было известно, что происходит в замке.

— И что же она писала обо мне?

Иветт молчала.

* * *

В Грасвиль прибыл курьер от графа. Он привез письма графу де Грасвилю, Марго и мне.

Я взяла письмо к себе в спальню, чтобы прочесть его в одиночестве.

«Моя любимая!

Я очень доволен, что Вы в Грасвиле, и хочу, чтобы Вы оставались там, пока я не приеду или не пришлю за Вами. Не знаю, когда это произойдет, но можете не сомневаться, что я не буду терять времени и осуществлю это, как только представится возможность. Ситуация в Париже быстро ухудшается. Уже были волнения, и около лавок хозяева установили баррикады. По улицам маршируют толпы с трехцветными флагами. Герои дня — Неккер и герцог Орлеанский, но завтра их могут сменить другие. Перемен можно ожидать в любой момент. Иногда мне хотелось бы посмотреть, что будет делать герцог Орлеанский во время столкновения короля и аристократии с Дантоном[176], Демуленом[177] и прочими. Наверное, вообразит, что его провозгласят королем. Но, по-моему, не будет ни монархии, ни короля. А коронованный король останется таковым до самой смерти.

Моя дорогая Минель, как бы я хотел, чтобы Вы были здесь, и я мог бы поговорить обо всем этом с Вами. Единственное, что поддерживает меня в этом мрачном мире, — надежда на то, что Вы и я когда-нибудь будем вместе.

Шарль-Огюст.»

Я перечитывала письмо снова и снова, сияя от счастья. В эти минуты ничего, что бы я ни услышала о графе, не могло изменить мои чувства к нему.

В тот вечер я легла рано. Ужин прошел в молчании. Грасвили mere[178] и pere[179] были явно расстроены известиями из Парижа. Бывали времена, когда тревожная атмосфера ощущалась даже здесь. Робер тоже стал невесел. Трудно было ожидать от него особой радости по поводу открытия, что у его жены до брака родился незаконный ребенок. Требовалось время, чтобы привыкнуть к этой мысли. На Марго всегда удручающе действовали разговоры с отцом и письма от него. Меня интересовало, что он ей написал.

Когда я причесывалась за туалетным столиком, в дверь постучали, и после приглашения войти в комнате появилась Иветт с пачкой бумаг в руке.

— Надеюсь, я не помешала? — спросила она.

— Конечно, нет.

— Я хочу показать вам кое-что. Я долго ломала голову, стоит ли это делать, но решила, что да.

Прежде чем Иветт сообщила мне, что она держит в руке, я уже это знала.

— Письма Урсулы! — воскликнула я.

— Последние, которые я получила, — ответила Иветт. — Она, должно быть, написала их за несколько дней до смерти. Фактически они пришли ко мне в тот день, когда ее не стало. Их привез курьер, и ни он, ни я еще не знали о происшедшем.

— Почему вы решили показать их мне?

— Потому что, по-моему, в них есть кое-что, что вам следовало бы знать.

Я опустила глаза. Иветт, очевидно, стало известно, что сегодня пришли письма от графа, и одно из них предназначалось мне.

— Если вы хотите, чтобы я их прочла… — начала я.

— Думаю, вам стоит это сделать. Доброй ночи.

Иветт положила пачку на туалетный столик и вышла.

Я зажгла три свечи в канделябре у кровати и легла в постель. Опираясь на подушки, я развернула три письма. Они были пронумерованы.

Мне не хотелось читать письма, так как они были адресованы не мне, и я чувствовала, что сую нос в чужие дела. Од-1ако я честно призналась себе, что хочу знать все об Урсуле, и что моя неохота вызвана, главным образом, не щепетильностью, а боязнью обнаружить что-либо ужасное о графе.

Я развернула первое письмо.

«Моя дорогая Иветт!

С каким удовольствием я тебе пишу! Ты знаешь, что наша переписка меня очень утешает. Читая твои письма, я словно говорю с тобой, а ведь я всегда рассказывала тебе обо всем.

Жизнь идет, как прежде. Ну-Ну приносит мне завтрак, отодвигает занавесы, убеждается, что солнце меня не беспокоит, и что я как следует укрыта одеялом от сквозняка Впрочем, никаких сквозняков в моей комнате она никогда не допускает. Маргерит вернулась после долгого пребывания за границей в сопровождении особы, именуемой кузиной, что, разумеется, не соответствует действительности. Это его очередное увлечение, правда, он прежде никогда не представлял их, как кузин. Она англичанка, Маргерит познакомилась с ней, живя в Англии. Ее представили мне. Высокая миловидная девушка с красивыми густыми волосами и голубыми глазами несколько необычного оттенка; выглядит независимой и ни в коей мере не легкомысленной. Я даже удивлена — она совсем не его тип. Я наблюдала за ней, когда она гуляла в саду с Маргерит. О людях всегда узнаешь многое, когда они не подозревают, что за ними следят. Он явно изменился. Мне внезапно пришло в голову, что на сей раз это может оказаться серьезным.

Вчера у меня произошел необычный приступ боли. Ну-Ну устроила панику и стала пичкать меня настойками омелы. Она все время пристает ко мне со своими травами и отварами. Я уже раз шестьсот слышала, как друиды[180] называли то или иное растение, как они считали, что оно может исцелить все недуги и даже обеспечить бессмертие. Как бы то ни было, лекарство Ну-Ну успокоило боль, и я проспала почти весь день.

Его я не видела около недели. Думаю, что скоро он нанесет мне визит. Меня удивляет, что он считает это своим долгом. Я боюсь его посещений, и думаю, что отказ от них не был бы для него потерей.

Но хочу тебе сказать, что на сей раз он держался по-иному. Обычно он сидит на стуле, не отрывая глаз от часов. Я знаю, что он считает время, которое должен провести у меня. Свое презрение он просто не в состоянии скрыть. Оно заметно во всем — в его взгляде, голосе, позе.

Ну-Ну рассказала ему о моем приступе боли. Ты знаешь, что она всегда винит его во всем. Если я порежу палец, то Ну-Ну найдет способ представить происшедшее, будто в этом виноват он. Но теперь мне показалось, что я вижу в его глазах какую-то странную задумчивость.

Это каким-то образом связано с той девушкой. Она совсем не похожа на тех, кого бы ты легко могла себе представить. Она была школьной учительницей. Я что-то слышала о ней, когда не так давно ездила в Англию. Какое ужасное это было время! Но он настаивал на моей поездке, так как мы были должны повидать Маргерит. Я, как тебе известно, все время плохо себя чувствовала и не хотела расставаться с Ну-Ну. Она чуть с ума не сошла, пока я не вернулась, и тут же начала пичкать меня всевозможными снадобьями, дабы очистить от иноземной скверны!

С этой девушкой он, должно быть, познакомился, когда Маргерит посещала школу, которую содержала ее мать. Она очень хорошо говорит по-французски.

Однажды я видела его с ней в саду. Конечно, я смотрела издали, но что-то в его жестах и поведении сказало мне, что она не его любовница. Глядя на них, я подумала о Габриель Легран, и это почему-то меня так рассмешило, что Ну-Ну испугалась, не начинается ли у меня истерика.

У нас очень странная семья. Впрочем, какой семьи можно ожидать при таком главе?

Я всегда с радостью пишу тебе, Иветт. Мне было бы очень одиноко без нашей переписки. Иногда я чувствую себя такой усталой.

Жду новостей от тебя, дорогая Иветт, и не думай, что меня утомляют подробности. Меня очень интересует то, как Жозе переварила суп или пережарила курицу. Я хочу знать, что происходит за пределами нашего дома, где вечно разыгрывается какая-то высокая трагедия, от которой хочется спрятаться. Это делает простую спокойную жизнь такой привлекательной!

Так что жду писем, милая Иветт. Доброй ночи!

Урсула».

Прочитав первое письмо, я вновь сложила его. Мое сердце билось подозрительно быстро. Я уже понимала, к какому выводу должны привести эти письма, увидев себя глазами Урсулы и узнав, что она незаметно наблюдала за мной.

Я открыла следующее письмо.

«Дорогая Иветт!

Я получила очередную порцию настойки омелы. Ну-Ну ходит вокруг меня и бормочет, выражая недовольство моими болями и удовлетворение своим лечением.

Она говорила обо мне с ним и потребовала врачей. Я знаю, что у нее на уме. Ну-Ну думает о моей матери. От меня это всегда скрывали, но я знаю, что она покончила с собой, потому что боялась будущего. Ее болезнь продолжала бы ухудшаться и медленно убивать ее. Я знала об этом, так как часто притворялась, что сплю, когда рядом сплетничали слуги. Ты знаешь, как я умею делать вид, будто верю всему, что мне говорят. Думаю, они боялись рассказывать мне правду о смерти матери, потому что знали, что я тоже больна, и опасались, что могу уйти из жизни таким же образом. Но Ну-Ну, которая все время была рядом со мной, должна понимать, что я никогда не пойду на самоубийство. В этом я твердо уверена. Помнишь, как мы с тобой говорили на эту тему? Я считаю, что человек должен прожить отведенный ему срок, как бы тяжела ни была его жизнь. Ну-Ну очень за меня тревожится. «Что с тобой будет, когда я уйду?» — часто спрашивает она. «Куда уйдешь?» — дразню я ее. «На небеса». Я смеюсь, а она так расстраивается, что мне приходится ее утешать и говорить, насколько она мне необходима. Я согласилась, чтобы Ну-Ну потребовала у него вызвать врачей. Уверена, что он сказал: «Очередная симуляция». Но меня это мало заботит.

Убеждена, что его чувство к молодой англичанке-учительнице не совсем обычно. Для него она явно Женщина с большой буквы. Ну-Ну в бешенстве. Она ненавидит эту девушку, а Маргерит, напротив, очень ее любит. Они все время вместе, поддерживая миф о «кузине». Это хорошая выдумка, чтобы держать ее в замке, не привлекая особого внимания. Конечно, присутствие девушки причиняет сильное беспокойство кое-кому, как ты можешь догадаться.

Когда я думаю о Габриель Легран, сидящей в своем доме, как паук, подкарауливающий муху, то меня охватывает такой смех, что Ну-Ну хватается за настойку подмаренника. Если ты успела об этом забыть, то напоминаю тебе, что это лекарство от истерии. Я отлично подкована в таких вещах, что не удивительно в обществе Ну-Ну. Интересно, что думает Габриель об этой девице. Но пока я жива, какое это имеет значение! Габриель утешается тем, что я инвалид и постоянно болею, в то время, как она подарила ему Этьена — сына, надежду всего дома! О, Иветт, какое это оскорбление нашему полу! Дочерей в семье не хотят. Если бы Маргерит была мальчиком, кто знает, какой стала бы наша жизнь. Сколько женщин оказались отвергнутыми из-за того, что они не могли родить сына! Как это характеризует наше общество! Но мне еще повезло. Многие женщины ходят беременными несколько лет подряд и рожают только дочерей, если дело не кончается выкидышем. Я избавлена от этого. Со мной этот опыт больше не повторится — я для такого не приспособлена. Я сразу же это знала, как и он — поэтому он меня так ненавидит. Тебе известно, что он за человек. Женщины необходимы ему, как воздух. Он не может без них жить. Так было и будет с юношеских лет до самой смерти. Поэтому история с учительницей и кажется мне такой странной. Конечно, это не будет продолжаться вечно. Но странно, что такое случилось вообще.

Девушка и вправду очень симпатичная, хотя Ну-Ну так не считает. У нее есть природное чувство собственного достоинства и она не держится высокомерно. Строгое воспитание не позволяет ей пускаться в легкомысленные любовные приключения, потому, очевидно, она и держит его на расстоянии. Ну, посмотрим, что будет дальше.

Врачи приходили сегодня. Они выстукивали меня и задавали бесконечные вопросы, а потом долго говорили с Ну-Ну. Его при этом не было, что им, несомненно, показалось странным. Он считает, что это фарс. Очевидно, так оно и есть, но я согласилась на врачей, чтобы успокоить Ну-Ну. Она стала очень серьезной, заставляет меня подолгу отдыхать и все время спрашивает, есть ли у меня боли. Я иногда притворяюсь, что есть, дабы дать ей возможность поить меня своей омелой. Доброй ночи. Мне пора спать.

Урсула».

Оставалось еще одно письмо. Я начала понимать, что Урсула была совсем не такой, какой я ее себе воображала. Она не была капризным инвалидом. Просто эта женщина ненавидела брак, причем не именно свой, а всякий. У нее отсутствовали страсть и материнские инстинкты, но она могла испытывать привязанность к людям — примером служили Ну-Ну и Иветт. Урсула не хотела участвовать в происходящих событиях — ей нравилось, сидя в своей комнате, наблюдать за ними. При этом она испытывала интерес к творившемуся вокруг, но предпочитала быть не актером, а зрителем.

Я взяла последнее письмо.

«Моя дорогая Иветт!

Я внезапно поняла происходящую вокруг нас драму. Народ пробудился, и мы на грани революции. Я читаю газеты и вижу, что дело обстоит куда серьезнее, чем мы себе внушали. Интересно, что же будет с нами? Я болтала с одной из горничных, которая пришла убирать. Ну-Ну задремала, поэтому она говорила со мной свободно, на что никогда бы не осмелилась в ее присутствии. Как тебе известно, меня нужно оберегать от всего неприятного. Я узнала от девушки, что во многих местах страны произошли волнения, и что народ готов восстать и требовать своих прав. Должна сказать, что девушка сообщала об этом с явным удовольствием. Она при этом так смотрела на мое неглиже, будто считала, что оно по справедливости должно принадлежать ей. После этого я не могла не задуматься над тем, что произойдет со мной, если начнутся беспорядки. Я не могу себе представить, чтобы люди осмелились попытаться отнять у него замок. Он бы утихомирил их одним взглядом.

То, что я так долго не знала о происходящем в стране, внушило мне мысль, что я могу не догадываться и о многом, что творится у меня под носом.

Он все еще тоскует по учительнице, а она держит его на расстоянии, возможно, стремясь подобным образом распалить его страсть. Но я в этом не уверена. Из того немногого, что я узнала от Маргерит, эта девушка — просто кладезь премудрости. Маргерит только и говорит о своей замечательной Минель. Думаю, что она коверкает ее имя. Оно звучит по-французски, а наша классная дама — англичанка с головы до пят. Французский язык звучит в ее устах как-то неподходяще, хотя говорит она на нем великолепно.

Он хочет убрать меня с пути. Конечно, его давно уже обуревало это желание, но никогда оно не было таким сильным, как теперь. Когда я говорю «убрать», то имею в виду не из поля зрения, а из земной жизни. Я внезапно со страхом осознала это, потому что, как тебе известно, этот человек не успокаивается, пока не удовлетворит свое желание.

Я, проведшая все эти годы в условиях, которые едва ли можно назвать жизнью, неожиданно оказалась в центре интриги. Дело в том, Иветт, что несколько человек желают, и притом страстно, избавиться от меня. Во-первых, мой горячо любимый супруг, которому не терпится предложить своей учительнице достойный брак. Не сомневаюсь, что именно таковы его намерения.

Во-вторых, Габриель, долгие годы терпеливо ожидающая моей смерти и в то же время желающая, чтобы я продолжала жить. Если я умру, он может жениться снова, но женится ли он на ней? Габриель доказала, что в состоянии родить сына. Демонстрацией этого ростом в шесть футов служит Этьен. Кто может усомниться, что граф его отец? Бедная Габриель, в каком же она затруднительном положении! Я знаю, что она долгое время была ему верной возлюбленной, но мужчина, овдовев, обычно женится не на стареющей любовнице, а находит себе молодую девушку. Можешь себе представить, что она испытывает, глядя на юную учительницу, очаровавшую ее любовника? А Этьен, что чувствует он?

К тому же есть еще и Леон. В тот вечер, когда происходил бал, я кое-что о нем узнала. Я всегда посылала семье Леона еду, одежду и даже деньги, так как считала себя отчасти виноватой перед ними. Ведь из-за того, что я не родила сына, мой муж так бешено гнал лошадей, что случилось несчастье. Раз в месяц я посылала к родным Леона Эдуара, одного из своих грумов. Он сообщал мне новости о них. Так вот, во время бала мне удалось кое-что разузнать, и Леону это известно. Поэтому он боится меня. Но я устала, а это слишком длинная история, так что расскажу тебе ее в следующий раз.

Как видишь, Иветт, в этом семействе сплошные драмы. Интересно, чем все это кончится. Но, как бы то ни было, это делает мою жизнь менее скучной. Мне не терпится узнать, что произойдет дальше.

Меня всегда интересовали люди. Правда, я хотела только наблюдать за ними, а не выходить на сцену сама. Особенно для меня отвратителен брак и все, что с ним связано. Очевидно, так бывает не со мной одной.

Завтра напишу тебе более подробно. Сейчас я немного утомилась, а мне хочется сообщать тебе обо всем на свежую голову.

Спокойной ночи!

Урсула.»

Письмо выпало из моей руки. Я посмотрела на дату. Оно было написано накануне смерти Урсулы.

Теперь я точно знала, почему Иветт решила показать мне эти письма. Она хотела убедить меня, что Урсула не могла лишить себя жизни.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз, думая о прочитанном.

* * *

Я воспользовалась первой же возможностью, чтобы вернуть письма Иветт.

— Вы прочли их? — осведомилась она.

Я кивнула.

— Вы поняли, когда было написано последнее?

— Да, накануне смерти. Она, должно быть, написала его перед тем, как принять роковую дозу.

— По-вашему, это письмо женщины, решившейся на самоубийство?

— Нет.

— Значит, остается одно решение. Он убил ее.

Я молчала, и Иветт продолжила:

— Он хотел убрать ее с пути. Она об этом знала и даже упомянула в письме.

— Я этому не верю! Вскрытие…

— Моя дорогая Минель, вы не знаете могущества графа. Врачи сказали бы все, что он им велел.

— Неужели они настолько бесчестны?

— Вы просто не знаете, как поступают с теми, кто ослушается важной персоны. В один прекрасный день они получают lettre de cachet, и больше о них ничего не известно.

Я молчала, а Иветт, подойдя ко мне, положила ладонь на мою руку.

— Если бы вы были разумны, — сказала она, — то немедленно вернулись бы в Англию и забыли, что когда-нибудь встречались с ним.

— Куда же мне возвращаться?

— А куда вы пойдете, если начнутся волнения?

— Полагаю, останусь здесь — с Марго, со всеми вами…

— А если за вами приедет граф — что тогда? Он может предложить вам стать его женой. Неужели вы вышли бы замуж за убийцу?

— Но ведь нет доказательств…

— Разве вы не нашли их в письме? Вы же читали, что Урсула писала перед смертью. У нее были врачи. Он послал за ними, чтобы они установили у нее какую-нибудь воображаемую болезнь.

— За ними посылала Ну-Ну.

— Ну-Ну постоянно просила врачей для Урсулы. Оставалось лишь дождаться очередного требования.

— Если граф так хотел избавиться от жены, почему он не сделал этого раньше?

— Потому что рядом не было вас.

— Но ведь он всегда хотел жениться снова, мечтал иметь сына…

— Не находилось подходящей женщины. Он был готов предоставить все судьбе и в случае необходимости узаконить Этьена.

— В ваших словах слишком много догадок.

— Неужели вам не ясна истина, или вы сознательно на все закрываете глаза?

Я знала, что верно второе предположение. Письма служили достаточным доказательством. Накануне смерти Урсула заявляла, что ей интересно жить.

Еще никогда я не чувствовала себя такой несчастной.

* * *

Жаркие дни следовали друг за другом. Каждое утро я, просыпаясь, сразу же думав о графе. Перед глазами у меня стояла сцена его прихода в спальню жены. Осторожно он открывает аптечку Ну-Ну, где все ее снадобья, аккуратно снабжены ярлычками. Он выливает в стакан Урсулы двойную или тройную дозу снотворного — это означает смерть…

Что я могла поделать? Если бы я напрямик спросила графа, он бы солгал, как и раньше, а может, сказал бы правду, попытавшись убедить меня, что все совершенное им для нас не имеет значения. Могла ли я решиться на подобное испытание? Не было бы трусостью бежать от него?

Однако мне следовало именно бежать. Вначале я могла бы забыть обо всем в пылу страсти, но что я чувствовала бы потом, живя с убийцей?

В моих снах мама умоляла меня уехать. Затем она превращалась в Иветт, говорящую то же самое.

Неожиданное событие произошло спустя неделю после того, как я прочитала письма. Я была готова поверить, что это устроила моя мать с Божьей помощью.

Я сидела у себя в комнате, ломая голову над тем, как мне поступить, когда вбежала Марго.

— Спускайся сразу же! — крикнула она. — У нас гость! Он тебя очень удивит!

— Кто это? — спросила я, сразу же подумала о графе.

— Не скажу — это сюрприз! Спускайся и увидишь сама.

Я сомневалась, чтобы прибытие графа явилось для Марго таким великим сюрпризом, и чтобы оно вызвало у нее такую реакцию. На всякий случай я посмотрела в зеркало.

— Ты выглядишь прекрасно, — уверила меня Марго. — А на переодевание нет времени. Спускайся немедленно!

Я пошла вместе с ней и к своему крайнему изумлению обнаружила, что гостем был Джоэл Деррингем.

— Вы удивлены, увидев меня, — сказал он, взяв мои руки в свои.

— Еще как!

— Я приехал на юг Франции из Италии и получил из дома известие, что вы во Франции. Мне показалось хорошей идеей навестить графа и его семью. Я отправился в Шато-Сильвен и узнал там, что Маргерит вышла замуж, и вы поехали с ней в Грасвиль. Поэтому я здесь.

— Надеюсь, вы погостите у нас? — осведомилась Марго, войдя в роль chatelaine[181].

— С вашей стороны очень любезно предложить мне гостеприимство, и я с радостью им воспользуюсь.

— Минель, — властно распорядилась Марго, — развлекай нашего гостя, пока я позабочусь, чтобы ему приготовили комнату. Хотите чего-нибудь выпить, Жоэль? Мы обедаем в шесть.

— Благодарю вас, я закусил в гостинице и вполне могу подождать до шести.

Мы сели.

— Приятно видеть вас снова, — сказал Джоэл, когда мы остались одни.

— Со времени нашей последней встречи произошло так много, — ответила я весьма банальной фразой.

— Очень много. Я жалею, что был вынужден уехать так внезапно. А как случилось, что вы покинули Англию?

— Как вы знаете, моя мать скончалась, и школа без нее стала приходить в упадок. Когда мне подвернулась возможность ехать с Марго, это казалось хорошим выходом.

Он кивнул.

— Вы мало изменились, Минелла. Смерть вашей матери, наверное, была для вас тяжелым ударом.

— Самым тяжелым, какой мне только приходилось переносить.

Джоэл отвел взгляд, очевидно, поняв из моих слов, что его внезапный отъезд не причинил мне особой боли.

— Миссис Мэддокс была чудесной женщиной, — продолжал он. — Мой отец всегда так говорил.

Однако не настолько чудесной, подумала я, чтобы считать ее дочь подходящей партией для его сына. Правда, гордо уверила я себя, я бы все равно за него не вышла. Но как бы радовалась мама, если бы этот союз стал возможен!

— Вам понравилось ваше путешествие? — спросила я.

— Оно еще не окончено.

— А я думала, что вы на пути домой.

— Никоим образом. Просто я узнал, что вы во Франции, и очень захотел вас увидеть. Эта страна — кипящий котел беспорядков.

— Знаю. Трудно жить здесь и не видеть этого.

— Франция — не самое безопасное в мире место для молодой англичанки.

— Это достаточно справедливо.

— Вы не должны оставаться здесь. Не могу понять, почему граф не отослал вас в Англию!

Я ничего не сказала.

Вскоре вернулась Марго.

— Я покажу вам вашу комнату. Вы, наверное, желаете умыться и переодеться? Я видела, что с вами прибыл слуга. О нем позаботятся. Я так рада, что вы приехали, и Минель, разумеется, тоже.

Она бросила на меня слегка насмешливый взгляд и увела Джоэла в его комнату.

Я вернулась к себе. Встреча с Джоэлом потрясла меня, напомнив о доме. Я ясно представила себе маму, ее радостный взгляд, когда она показывала мне лежащий на кровати костюм для верховой езды.

Вошла Марго и уселась на свое любимое место перед зеркалом, где она могла во время разговора восхищаться собственным отражением.

— Тебе не кажется, что Жоэль стал еще красивей? — осведомилась она.

— Он всегда был благообразным.

— Он очень приятный молодой человек. Меня он особенно интересует, так как одно время предполагалось, что я выйду за него замуж.

— Ты рада, что этого не случилось?

— Интересно, что бы он сказал насчет Шарло? Не думаю, что Жоэль был бы так же снисходителен, как Робер. А ты как считаешь?

— Не имею представления.

— О, какое высокомерие! А ведь, насколько я помню, он был сильно тобой увлечен. Не потому ли его так поспешно отправили путешествовать?

— Все в прошлом.

— Но прошлое оживает, Минель! Жоэль оживил его своим появлением. Он мне очень нравится. Уверена, что Робер будет ревновать, когда узнает, что меня хотели выдать за него замуж. Но я скажу ему, на кого в действительности заглядывается Жоэль. Уверена, что он приехал только из-за тебя.

— Чепуха!

— Звучит весьма неубедительно. По-моему, ты всегда гордилась своим пристрастием к правде. Конечно, Жоэль приехал повидать тебя.

Внезапно она стала серьезной.

— О, Минель, если он предложит тебе ехать с ним в Англию, ты должна согласиться.

— Ты хочешь от меня избавиться?

— Какие гадости ты говоришь! Ты же знаешь, как мне ненавистна мысль о твоем отъезде! Я думаю не о себе.

— Это для тебя первый опыт.

— Прекрати свои глупые поддразнивания! Я говорю серьезно. Положение здесь все ухудшается. Взрыва можно ожидать в любое время. Ты думаешь о моем отце. Я знаю о ваших чувствах друг к другу. Но ты дура, Минель. Ты его не знаешь. Я же с самого начала предупреждала тебя, что в нем сидит дьявол. Он никакой женщине не даст ничего хорошего.

— Прекрати, Марго!

— Не прекращу! Я волнуюсь за тебя. Ты все время помогала мне с Шарло… Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива… как я. Хочу, чтобы ты поняла, что значит выйти замуж за хорошего человека. Если ты станешь женой Жоэля Деррингема, то у тебя будет счастливая жизнь, и ты это отлично знаешь.

— Может быть, подождем, пока он сделает мне предложение? Как тебе известно, он с этим не спешил и, послушавшись совета, предпочел уехать.

— Во всем виновато его глупое семейство.

— Тем не менее он их послушался.

— Жоэль так поступил, потому что привык всегда им повиноваться. Теперь он повзрослел и изменил решение.

— Вечно ты воображаешь невесть что, Марго! Джоэл просто приехал повидать старых друзей. И давай кончим на этом, ладно?

Марго подошла ко мне, взяла меня за руку и поцеловала в щеку.

— Я знаю, что всегда была эгоисткой, но есть люди, которых я люблю, — Шарло, Робер и ты, Минель. Я хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы я приехала к тебе в Англию, и наши дети играли вместе в садах Деррингем-Мэнора. А ты будешь приезжать в Грасвиль, и когда мы состаримся, то станем вспоминать обо всем, что с нами происходило. Такое будущее для нас лучше всего, и ты в глубине души прекрасно это понимаешь. О, я так рада, что Жоэль приехал!

Она снова поцеловала меня и выбежала из комнаты.

* * *

Мы с Джоэлом поехали покататься верхом и поговорить о старых временах. Это наполнило меня горьким чувством ностальгии по давно минувшим дням, когда новая лента для платья была важным событием, а мы с мамой долгие часы сидели на лужайке и строили планы на будущее.

— Я знаю, как вы тоскуете по матери, — сказал Джоэл. — Вы правильно поступили, что уехали, только жаль, что вы оказались во Франции в такое время. Но в школе вас постоянно преследовали бы печальные воспоминания.

— Когда вы возвращаетесь домой?

— Возможно, скорее, чем я думал.

— Уверена, ваша семья не захочет, чтобы вы задерживались во Франции.

— Конечно. Несколько моих знакомых уже готовятся покинуть эту страну. Здесь, в деревенской глуши, вы и понятия не имеете, насколько быстро ухудшается ситуация. При дворе становится все меньше людей — они ищут предлог, чтобы покинуть Версаль.

— Это звучит зловеще.

— Еще бы! Минелла, вы должны вернуться в Англию.

— И что я там буду делать?

— Вы вернетесь со мной.

Я удивленно подняла брови.

— Куда?

— Я думал об этом с тех пор, как уехал. Я был глуп, что согласился отправиться в путешествие. Не знаю, почему я так поступил. Все это время я пытался отвлечься, но не мог. Дело в том, Минелла, что после нашей разлуки не прошло и дня, чтобы я не думал о вас, и знаю, что так будет всегда. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

— А как же ваша семья?

— Они согласятся. Отец и мать никогда не были суровыми людьми. Прежде всего они хотят, чтобы я был счастлив.

Я покачала головой.

— Это было бы неразумно. Меня не примут в вашей семье.

— Моя дорогая Минелла, мы преодолеем все препятствия за неделю.

— Я не хочу, чтобы меня только терпели.

— Если вы колеблетесь исключительно по этой причине…

— Не совсем, — ответила я.

— Тогда по какой же?

— В таком случае, как наш, когда брак сочтут неравным…

— Неравным? Что за чушь!

— Ваши родители так не считали. Будем говорить откровенно, Джоэл. Нам придется вернуться в маленькое общество, где меня знают исключительно как дочь школьной учительницы. Я и сама учила детей ваших друзей и знакомых. Не закрывайте на это глаза. Я более образованна, чем ваши сестры, потому что могла лучше их усваивать знания, но это не имеет значения. Они — дети сэра Джона Деррингема, баронета и владельца поместья, а я — дочь школьной учительницы. В таком обществе это непреодолимая пропасть.

— Вы хотите сказать, что женщина вашей силы духа может позволить глупому предубеждению стать на пути того, чего она хочет?

— Конечно, нет, если она достаточно сильно этого хочет.

— Иными словами, вы не любите меня.

— В ваших устах это скверно звучит. Вы мне нравитесь. Для меня большое удовольствие видеть вас снова, но брак — серьезное дело, это на всю жизнь. Думаю, что вы действуете опрометчиво. Вы смотрите на меня, как на сказочную принцессу, попавшую в беду. Я очутилась в стране, где наступает революция, мне некуда бежать, и вы намерены спасти меня, как средневековый рыцарь. Это очень благородно, но на такой основе нельзя строить брак.

— Вы не можете забыть, что я уехал. Если бы я не послушал родителей и остался, то все было бы по-другому.

— Кто знает. С тех пор случилось так много.

— Вы были огорчены моим отъездом?

— Я была немного обижена, но это не нанесло мне глубокой раны.

— Давайте поженимся здесь, во Франции, и вернемся в Англию как муж и жена.

— Это смелое предложение, Джоэл. Как же вы после этого посмотрите в глаза вашим родителям?

— Вы пытаетесь обидеть меня. Это понятно — я ведь обидел вас, когда уехал. Поверьте, я глубоко об этом сожалею. Но взгляните на ситуацию с моей точки зрения, Минелла. Я всю жизнь жил с родителями, исключая время учебы в университете. Мы очень дружная семья. Мы всегда старались угодить друг другу — это наша вторая натура. Когда отец требовал, чтобы я уехал в путешествие и подумал о своем будущем, то я, естественно, ему повиновался, хотя очень желал остаться. Когда вы поближе познакомитесь с моим отцом, то все поймете. Если вы вернетесь в качестве моей жены, он с радостью примет вас, так как это сделает меня счастливым. Отец всегда восхищался вами, а теперь он полюбит вас. Пожалуйста, не позволяйте прошлому влиять на ваше решение. Простите мне мой поступок. Вы считаете его слабостью — так оно и есть, но это заставило меня разобраться в своих желаниях и понять, что без вас я никогда не буду счастлив. Конечно, многое во мне может вас раздражать. Я излишне осторожен и редко действую необдуманно — такой уж у меня характер. Поэтому, когда я влюбился в первый и, безусловно, последний раз, то был не уверен в своих чувствах. Только когда я уехал и остался наедине с самим собой, мне все стало ясно. Теперь я знаю, что хочу жениться на вас больше всего на свете. Я хочу привезти вас в Деррингем и прожить там с вами всю жизнь.

Пока Джоэл говорил, мне казалось, что рядом с ним стоит моя мать. Я словно видела слезы радости, катящиеся по ее щекам.

— Ну, Минелла? — мягко спросил он.

— Это невозможно, — промолвила я. — Слишком поздно.

— Что вы имеете в виду?

— То, что все стало иным.

— Вы хотите сказать, что если бы я вас попросил бы об этом до отъезда, то ваш ответ мог бы быть другим?

— Жизнь не стоит на месте, не так ли? Я повзрослела вдали от Дсррингема. Еще несколько дней назад я и понятия не имела, что когда-нибудь увижу вас снова. А теперь вы неожиданно явились и говорите мне: «Выходите за меня замуж». Вы просите меня за пять минут изменить мою жизнь.

— Понимаю, — промолвил Джоэл. — Мне следовало бы подождать, позволить вам привыкнуть ко мне. Хорошо, Минелла, я подожду. Подумайте обо всем в течение нескольких дней. Вспомните наши прогулки верхом и то, о чем мы говорили. Вы не забыли это?

— Да, это были хорошие времена.

— Нас ждут еще лучшие, дорогая. Мы вместе вернемся туда, где родились, и с каждым годом будем становиться ближе. Помните, как мы с первого взгляда понравились друг другу? Минелла, ваша мать больше всего хотела бы, чтобы мы поженились.

Меня глубоко тронули его слова. Джоэл был прав. Мама, желавшая мне самого лучшего, мечтала об этом. Я вспомнила, как она потратила наши сбережения на одежду для меня, и словно услышала ее радостный шепот: «В конце концов, это оказалось не напрасным!»

Ради нее мне следовало подумать.

Джоэл заметил мои колебания,

— Да, Минелла, нужно время, чтобы все решить. Но, дорогая, не раздумывайте слишком долго. Мы здесь живем, как на вулкане. Я не буду чувствовать себя в безопасности, пока мы с вами не очутимся на борту пакетбота, плывущего в Англию.

Ч ощутила облегчение, поняв, что от меня не требуют немедленного ответа. Мне надо было побыть одной и подумать.

Я не была влюблена в Джоэла. Он нравился мне, я доверяла ему, уважала и понимала его и хорошо представляла себе, какой может быть наша совместная жизнь. Такой человек являлся для меня идеальным женихом, как и считала мама.

А граф? Люблю ли я его? Я этого не знала. Мне только было ясно, что он волновал меня, как ни один мужчина. Испытывала ли я к нему доверие и уважение? Как могла я питать подобные чувства к человеку, которого подозревала в убийстве собственной жены? Понимала ли я его? Откуда я могла знать, что происходит у него в голове. А какая у меня может быть с ним жизнь? Я вспоминала слова его жены. Конечно, граф увлечен мной, но сколько времени это будет продолжаться? Я подумала о его любовнице, затаившейся, словно паук в паутине в ожидании добычи. И что за жизнь может быть у нас в измученной стране, где вот-вот разразится катастрофа. Что тогда может произойти с такими людьми, как граф и его семья?

Я подумала о мирных лугах Англии, о лесах, где в сумерках колокольчики под деревьями казались голубым туманом, о примуле и фиалках под изгородями, об орехах, которые мы собирали осенью, о моих экскурсиях с ученицами для наглядных уроков ботаники, и на меня вновь нахлынула волна ностальгии.

Джоэл привез с собой эти воспоминания, а образ матери казался мне более четким и ясным, чем когда-либо.

Джоэл сжал мою руку.

— Подумайте, дорогая Минелла. Подумайте о том, что это значит для нас обоих.

Я посмотрела на него, на его лицо, светившееся добротой, и подумала, насколько же он похож на отца. Я знала, что если Джоэл привезет меня домой как свою жену, то тот факт, что сэр Джон и леди Деррингем не останавливали на мне свой выбор, не помешает им радушно принять меня. Я не сомневалась, что без труда сумею завоевать их любовь и преодолеть все препятствия на пути к счастливой жизни, о которой так мечтала моя мать.

Но граф… Если бы не он, вопрос был бы решенным. А теперь в прошлое уже не было пути.

* * *

Следующие два дня я почти все время находилась в обществе Джоэла. Будучи самым тактичным из людей, он не упоминал о браке. Мы гуляли и беседовали на самые различные темы: о болезни короля Англии и скандальном поведении его сына, принца Уэльского, о разочаровании англичан в королевской семье, о различиях между недовольством у нас и во Франции.

— У нас разные темпераменты, — говорил Джоэл. — Не думаю, чтобы в Англии дело дошло до революции. В нашей стране тоже есть богатые и бедные, тоже вспыхивают волнения, но атмосфера там совсем иная. А здесь, Минелла, чувствуешь, что гроза вот-вот разразится.

Джоэл отлично разбирался в ситуации, и казалось парадоксальным, что я узнаю о ней от него — стороннего наблюдателя. Но он обладал проницательностью и широким политическим кругозором.

— Людовик XVI — самый худший король, какого только можно себе представить в эти времена, — продолжал Джоэл. — Это печально, потому что он хороший человек. Король сочувствует народу, но он слишком флегматичен и верит, что все люди так же благодушно настроены, как он сам. А королева, бедная Мария-Антуанетта, слишком молода, чтобы взвалить на себя подобное бремя. Конечно, она виновата в непомерным тратах. Но ведь королева была, по сути дела, еще ребенком, когда, вырвавшись из-под опеки властной матери, она стала любимой игрушкой при легкомысленном французском дворе. Естественно, все это вскружило ей голову, а она слишком беспечна, чтобы понять, какой вред наносит ее поведение. Перемены неизбежны, и они не принесут Франции ничего хорошего. Толпа будет расправляться с каждым аристократом, попавшим к ней в руки, независимо от того, виновен он в чем-нибудь или нет. Конечно, существовавшие несправедливости было необходимо устранить, но зависть — самое сильное чувство в мире, и вскоре чернь в лохмотьях поднимется на аристократов, сидящий в своих замках.

Слушать это было малоприятно, и я не переставая думала о графе.

Джоэл любил гулять со мной после наступления темноты, когда он мог показывать мне звезды — блестящий Арктур, мерцающую Капеллу и зловещий красноватый Марс.

Я снова испытывала удовольствие от его общества. С ним никогда не бывало скучно. Мы могли подолгу спорить, но никогда не утрачивали добродушия.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Царство террора

Глава первая

Было послеполуденное время. Мы только что закончили второй завтрак. Семейство в эти часы, как правило, отдыхало, хотя я никак не могла усвоить эту привычку.

Ко мне в комнату постучали, и открыв дверь, я увидела конюха Армана.

— Мадемуазель, — сказал он, — я получил сообщение от моего хозяина.

От хозяина? Значит, от графа! Ведь Арман приехал с нами из Шато-Сильвен.

— Да, Арман?

— Мсье граф хочет, чтобы вы встретились с ним, и я должен проводить вас к нему.

— Когда?

— Сейчас, мадемуазель. Он желает, чтобы мы незамедлительно покинули замок и чтобы никто не знал, что он находится поблизости.

— Он в Грасвиле?

— Неподалеку от города, мадемуазель. Граф ожидает вас там. Я уже оседлал вашу лошадь, и она стоит наготове в конюшне.

— Подождите, пока я переоденусь в костюм для верховой езды.

— Хорошо, мадемуазель, но умоляю вас поторопиться и никому не сообщать, что вы уезжаете. Это распоряжение графа.

— Можете на меня положиться, — заверила я его.

Арман вышел. Я заперла дверь и быстро переоделась. К счастью, никто меня не заметил, когда я шла к конюшням. Увидев меня, Арман с облегчением вздохнул.

— Все в порядке, мадемуазель?

— Да, — ответила я. — Никто не видел меня.

Он помог мне сесть в седло, и вскоре мы поскакали, оставив город в стороне.

Я едва замечала дорогу, так как дрожала от волнения при мысли о скорой встрече с графом. Все мои недавние сомнения относительно будущего как рукой сняло. Как я могла даже допускать возможность брака с Джоэлом, когда при первом же известии от графа я была готова мчаться к нему?

До сих пор я не бывала в этих местах. Пейзаж изменился — он стал холмистым, и нам приходилось пробираться через лес. Один-два раза Арман резко натягивал поводья, и я останавливалась вместе с ним.

Казалось, он прислушивается. В лесу не раздавалось ни единого звука, кроме журчания ручья и внезапного жужжания пролетающей пчелы.

Арман удовлетворенно кивнул и поехал дальше.

Мы приблизились к маленькому дому, стоявшему среди деревьев. Каменные стены были покрыты ползучими растениями, а сад зарос сорняками и кустарником.

— Это цель нашей поездки? — удивленно спросила я.

— Следуйте за мной, мадемуазель, — ответил Арман. — Мы отведем лошадей к задней части дома и привяжем их там.

Мы зашли за дом. Кто бы ни жил здесь, он не ухаживал за садом по крайней мере год. Я искала глазами лошадь графа, которая должна была находиться здесь, если он выбрал это место для свидания, но нигде ее не видела.

Кругом было очень мрачно, и я инстинктивно боялась сойти с лошади.

— Почему, — осведомилась я, — граф выбрал такое странное место? — Арман пожал плечами, как бы говоря, что его дело не обсуждать графские приказы, а повиноваться им.

Он привязал свою лошадь и помог мне спешиться. Я ощутила внезапное желание пришпорить кобылу и поскакать отсюда прочь. От этого места веяло каким-то злом. Быть может, мне это казалось потому, что последние дни я думала о мирной жизни в Деррингеме.

Арман привязал мою лошадь рядом со своей.

— Арман, — спросила я, — вы войдете в дом со мной?

— Разумеется, мадемуазель.

— Здесь так… неприятно.

— Это из-за того, что сад зарос кустарником. Внутри все по-другому.

— Чей это дом?

— Он принадлежит графу де Фонтен-Делибу, мадемуазель.

— Странно, что у него есть здесь дом. Ведь это не его владения.

— Когда-то это был охотничий домик. У графа они есть по всей стране.

Я посмотрела направо, где лежала куча земли.

— Кто-то недавно здесь копал, — заметила я.

— Не знаю, мадемуазель.

— Но посмотрите…

— О, возможно, вы правы. Давайте войдем в дом.

— Но я хочу выяснить, что это такое. Смотрите, здесь яма. Это похоже… — я почувствовала, что меня охватывает ужас. — Это похоже на могилу!

— Может быть, кто-то хотел похоронить собаку.

— Яма слишком большая для собаки, — возразила я.

Арман взял меня за руку и повел к двери. Вынув из кармана ключ, он отпер дверь и слегка подтолкнул меня. В прихожей было темно, и меня вновь охватили мрачные предчувствия.

— Арман, — заговорила я, когда дверь захлопнулась вновь, — граф не стал бы приезжать в подобное место. Где его лошадь? Если он уже здесь…

— Возможно, он еще не прибыл.

Я резко повернулась к нему. Выражение его лица слегка изменилось. Раньше я никогда не присматривалась к Арману — он ведь был просто конюхом, приехавшим с нами из Шато-Сильвен. Теперь он казался напряженным, а взгляд его беспокойно бегал. Чепуха, подумала я, игра воображения! Он ведь уже много лет состоит на службе у графа, и Марго как-то говорила о нем, как об отличном конюхе. Просто сама атмосфера этого места так на меня подействовала. А тут еще эта яма в саду, похожая на могилу. Очевидно, кто-то побывал здесь недавно и выкопал ее.

Арман стиснул мою руку, словно боялся, что я собираюсь убежать. Это было весьма странным поведением для конюха.

Он снова подтолкнул меня вперед. Мне почудился какой-то звук. Подняв глаза, я увидела повсюду толстый слой пыли. Дом выглядел нежилым. Тогда кто же вырыл яму в саду?

Я слышала сзади тяжелое дыхание Армана, и внезапно меня пронзила страшная мысль. Я здесь для того, чтобы умереть! Могила в саду предназначена для меня! Я сама шагнула в капкан! В течение нескольких секунд в голове у меня быстро мелькали беспорядочные мысли. Граф послал своего слугу, чтобы привезти меня сюда. Зачем? Чтобы убить и похоронить в приготовленной могиле, где я останусь лежать, забытая всеми? Почему? Ведь граф любит меня — он сам это сказал. Но кто может знать? Ведь я часто слышала, что в этом человеке сидит дьявол. Граф хотел убрать с пути Урсулу и убил ее. Он намерен жениться на Габриель, которая подарила ему сына. А как же я? Меня предназначали на роль козла отпущения. Если я исчезну, то будут говорить, что это я налила смертельную дозу снотворного в стакан Урсулы. Ну-Ну поддержит эту теорию, и граф освободится от подозрений. О, какая чушь! И все-таки он послал за мной и велел привезти в это страшное место, где все говорит мне, что я смотрю в лицо смерти.

Я повернулась, ища путь к спасению. Затем дверь внезапно открылась. Я закрыла глаза, не желая видеть графа, будучи не в силах вынести, как мир моей мечты рушится передо мной. Если мне предстоит умереть, то пусть я умру в неведении, отказываясь верить тому, о чем многие пытались меня предупредить

Арман снова очутился позади меня. Я подняла взгляд. В дверном проеме стояла фигура, казавшаяся странно знакомой. Я успела узнать короткую шею, шляпу с полями и темный парик, прежде чем незнакомец прыгнул вперед и схватил меня. Перед глазами мелькнула ослепительная вспышка, и я очутилась на полу, ощущая мучительную боль… Мрачный дом, зловещий незнакомец, давно следивший за мной, мои смятенные мысли быстро проваливались во тьму…

* * *

Когда я открыла глаза, то увидела, что лежу в своей спальне в Отель-Делибе, парижском доме графа. Рука была перевязана и сильно болела. Я попыталась приподняться, но почувствовала головокружение и откинулась на подушки.

— Лежите спокойно, — послышался голос. — Так будет лучше.

Я не знала, кому принадлежит этот голос, но он звучал успокаивающе.

— Что со мной случилось? — спросила я.

— Попытайтесь заснуть, — последовал ответ, которому я тут же повиновалась.

Когда я проснулась, то увидела рядом с моей кроватью женщину.

— Вы чувствуете себя лучше? — спросила она, и я узнала тот же успокаивающий голос.

— Да, спасибо. Как я здесь очутилась?

— Граф все объяснит вам. Он велел позвать его, как только вы проснетесь.

— Значит, он здесь? — Я ощутила внезапную радость.

Граф уже был рядом. Он поцеловал мою оставшуюся невредимой руку.

— Слава Богу, что Периго следил за вами. Он отлично поработал.

— Но что произошло?

— Вы едва не погибли, дорогая. Этот негодяй собирался убить вас, и мы бы никогда ни о чем не узнали. Он застрелил бы вас, а потом похоронил в этом Богом забытом месте. Почему вы отправились туда?

— Вы имеете в виду, с Арманом? Но ведь он сказал, что везет меня к вам.

— О Боже, как бы я хотел, чтобы мерзавец попался ко мне в руки! Я еще доберусь до него!

— Но ведь он давно у вас на службе…

— Вы хотите сказать, на службе у Этьена. Только подумать, что мой сын… Чего люди не сделают ради денег, поместий, титула! Но даже если у меня больше никогда не будет сына, теперь Этьен не получит ничего!

— Вы имеете в виду, что Арман затащил меня туда, чтобы убить по приказу Этьена?

— Безусловно. Арман исчез. Когда он понял, что кто-то проник в дом с целью помешать ему, он сразу же сбежал.

— А этот Периго?

— Отличный парень! Он наблюдал за вами.

— Человек в темном парике и с короткой шеей?

— Не знаю насчет парика, но что касается шеи, вы правы.

— Так вы послали его охранять меня?

— Естественно. Мне не понравилось, что произошло с вами на тропинке около Шато-Сильвен, где вас едва не застрелили. Периго хорошо справился с делом. Он следил за Арма-ном, когда тот ездил в дом в лесу, видел, как он копает могилу, и быстро обо всем догадался. Когда Периго заметил, что вы с Арманом уезжаете из замка, он поспешил в лес и стал поджидать вас у дома. Арман прикончил бы вас, если бы не Периго. В результате пуля угодила вам в руку, а не в голову или в сердце, как намеревалось. Периго расстроен, что не успел схватить Армана, прежде чем тот выстрелил, но его вряд ли стоит за это винить. Если мы вернемся к нормальной жизни, то Периго получит за свою службу землю и состояние.

— Арман! — пробормотала я. — Но почему Арман?

— Арман действовал по поручению Этьена — он ведь всегда был его грумом. Они скорее соучастники, чем просто господин и слуга. Уверен, что это Этьен — возможно, с согласия его матери, что мне еще предстоит выяснить, — устроил вам маленькое приключение на тропинке. Оно насторожило меня, и я решил принять меры предосторожности. Я знал, что могу полностью доверять Периго. Хочу послать за ним, чтобы вы могли лично его поблагодарить.

В комнату вошел Периго. Без парика и высокой шляпы он выглядел гораздо моложе, а короткая шея была не так заметна.

Периго поклонился, а я сказала:

— Благодарю вас — вы спасли мне жизнь.

— Сожалею, мадемуазель, — ответил он, — что не спас вас и от ранения. Боюсь что я был неловок, так как вы, кажется, обратили на меня внимание.

— Не могла же я не заметить вас, когда вы постоянно находились рядом. Но иначе вам не удалось бы так хорошо оберегать меня.

— Мы оба очень признательны тебе, Периго, — промолвил граф. — Твоя служба не будет забыта.

— Мой долг служить вам, мсье граф, — ответил он. — Надеюсь, что смогу это делать еще много лет.

Граф был глубоко тронут, а я почувствовала, что у меня на глазах показались слезы. Сейчас я спрашивала себя, как я вообще могла усомниться в графе, но его присутствие всегда производило на меня подобный эффект.

Когда Периго вышел, граф сел у моей кровати. Он сказал, что для него все происшедшее абсолютно ясно. Этьен всегда надеялся быть узаконенным и стать наследником титула и состояния. Так бы и случилось, если у графа когда-нибудь не появился бы законный сын.

— Конечно, — продолжал граф, — Этьен знал о моих чувствах к вам и начал опасаться последствий. Он справедливо считал, что я собираюсь жениться на вас, а если у нас будет сын — на что мы в полном праве рассчитывать, не так ли? — то его надежды рухнут. Следовательно, вы представляли для него угрозу.

— А где же сейчас Этьен?

— Он был в Шато-Сильвен, присматривая за поместьем. Теперь Арман поспешит к нему и сообщит о крушении их планов. Думаю, что Этьен сразу же покинет замок, так как поймет, что мне все известно. Больше он никогда не осмелится взглянуть мне в глаза. С Этьеном все кончено. А мы с вами должны немедленно обвенчаться.

Я издала протестующий возглас, вспомнив, о своих беседах с Джоэлом. Хотя я и не обещала выйти за него замуж, но все же и не совсем ему отказала. Как же я могла сразу же стать женой графа? Кроме того, как только я подумала о браке с ним, прежние страхи и сомнения вновь подняли голову. Граф был в ужасе от попытки Этьена убить меня, но как быть со смертью Урсулы? Не умерла ли она, потому что стояла на пути его желаний, точно так же как я стояла на пути желаний Этьена?

— Почему вы отказываетесь? — свирепо осведомился граф.

— Я не готова, — ответила я.

— Что за чушь вы несете?

— Это не чушь, а здравый смысл. Я должна быть уверена.

— Неужели вы еще не уверены?

— Ну, вообще-то, да, но еще нужно многое обдумать. В таком серьезном деле, как брак, это необходимо.

— Моя дорогая Минель, в таком деле, как брак, обдумывать нужно только одно: любят ли друг друга мужчина и женщина. Я вас люблю. У вас есть какие-нибудь сомнения на этот счет?

— Может быть, мы с вами понимаем под словом «любовь» не вполне одно и то же. Я знаю, что вы хотите быть со мной, но является ли это любовью?

— Если не это, то что же?

— Общие интересы, взаимное уважение, понимание. Это важнее страсти. Ведь желанию присуща мимолетность. Перед тем, как выйти замуж, я хочу быть уверенной, что мой муж будет хорошим отцом нашим детям, что он разделяет мои моральные принципы, что ему во всем можно доверять.

— У вас высокие требования, — заметил граф. — Очевидно, учительница не может обойтись без того, чтобы не устроить своему поклоннику экзамен.

— Возможно, и так. И, возможно, учительница — неподходящая жена для человека, проведшего жизнь в поисках новых любовных приключений.

— А по-моему, она самая подходящая жена для него. Послушайте, давайте прекратим всю эту ерунду. Я найду священника, который обвенчает нас через несколько дней.

— Мне нужно время, — настаивала я.

— Вы разочаровываете меня, Минель. Я думал, что вы тоже любите приключения.

— Вот видите — я права. Вы уже мной разочарованы.

— Лучше я буду разочарован вами, чем доволен какой-нибудь другой женщиной.

— Это просто нелепо!

— Разве так разговаривают со своим супругом и повелителем?

— Уверяю вас, что мой гордый дух не потерпит никаких повелителей. Так что мне следует хорошенько подумать, прежде чем очертя голову решиться на брак, который может стать бедствием.

— Это будет весьма увлекательное бедствие.

— Лучше избегать всяких бедствий — даже увлекательных.

— Вы просто очаровываете меня!

— Не могу понять, почему. Ведь я никогда с вами не соглашаюсь.

— Слишком много людей со мной соглашаются или притворяются, что делают это. Такое может наскучить.

— Не сомневаюсь, что несогласие вскоре также вам наскучит и будет раздражать куда сильнее.

— Испытайте меня, Минель! Послушайте, любовь моя. У нас мало времени. Предместья готовятся восстать. Они уничтожат нас. Давайте же наслаждаться жизнью, пока это возможно.

— Что бы нас ни ожидало, я должна подумать, — настаивала я.

Граф просидел около моей кровати еще некоторое время. Мы мало говорили, но само его молчание было умоляющим. Я уже колебалась и была готова сказать: «Хорошо! Давайте поженимся и будем хоть немного счастливы вместе», но не могла забыть прогулки и разговоры с Джоэлом, а больше всего — маму.

— А вы послали в Грасвиль сообщение о том, где я? — внезапно спросила я.

Граф ответил, что позаботился обо всем.

— Благодарю вас. А то они начали бы беспокоиться.

Я закрыла глаза, ощущая желание спать. Мне хотелось подумать, но мои мысли могли привести меня все к тому же мучительному вопросу.

* * *

Было 14 июля — эту дату во Франции никогда не забудут. Я уже чувствовала себя хорошо, и хотя моя рука все еще была перевязана, рана начала заживать.

Предыдущий день был жарким и душным. В Париже царило спокойствие, но меня не оставляло ощущение, что город подобен притаившемуся зверю, готовому к прыжку.

Я чувствовала постоянное напряжение. За короткое время на мою жизнь уже дважды покушались. Такие испытания всегда оставляют шрамы.

Мне хотелось побыть одной. В таком настроении я набросила легкую накидку и вышла из дома. Проходя по узким улицам, я ощущала на себе косые взгляды. Прохаживающимся взад-вперед королевским гвардейцам было явно не по себе. Издалека доносилось пение.

Кто-то схватил меня за руку.

— Минель, вы с ума сошли!

Это оказался граф. Он был скромно одет в коричневый плащ и высокую шляпу с полями, такую же, как я видела на Периго. Из осторожности люди старались не выходить на улицу хорошо одетыми.

— Вам не следовало покидать дом. Я искал вас и понял, что вы пошли в сторону Нового моста по набережной Орлож. Мы должны сейчас же возвращаться.

Он оттащил меня к стене, так как мимо проходила группа молодых людей — очевидно, студентов. Их крики заставили меня содрогнуться:

— A bas les aristocrates! A la lanterne![182].

Мы быстро пошли назад. Я вся дрожала — не за себя, а за графа, понимая, что, несмотря на простую одежду, в нем можно безошибочно признать аристократа.

Прежде чем мы добрались до предместья Сент-Оноре, весь Париж, казалось, превратился в ад. На улицах слышались вопли. Толпы народу бегали туда-сюда, крича:

— A la Bastille![183].

— Они идут к тюрьме, — сказал граф. — Боже мой! Кажется, началось.

До Сент-Оноре нам удалось дойти благополучно.

— Вы должны немедленно уехать из Парижа, — заявил граф. — Оставаться здесь небезопасно. Скорее переодевайтесь и спускайтесь к конюшне.

Я повиновалась. Граф с нетерпением ожидал меня там. Он давал распоряжения слугам, чтобы они покидали дом, но не все сразу, а постепенно, не привлекая внимания.

Граф и я поехали в Шато-Сильвен и прибыли туда вечером.

— Как видите, вы опоздали с вашими раздумьями, — печально сказал мне он, когда мы стояли в холле. — Революция началась. Вам следует, не теряя времени, возвращаться в Англию. Ради Бога, не говорите по-французски, ибо толпа может принять вас за француженку и врага народа.

— А что будет с вами? Вы тоже поедете в Англию?

Он покачал головой.

— Это только начало. Кто знает, быть может, еще есть время спасти рушащийся режим. Не мне покидать тонущий корабль, Минель. Для меня здесь есть работа. Я вернусь в Париж, повидаю короля и его министров. Возможно, еще не все потеряно. Но вы должны сразу же уезжать — это моя первейшая забота.

— Вы имеете в виду… оставить вас?

На миг в его лице появилась такая нежность, что оно показалось мне незнакомым. Граф привлек меня к себе и поцеловал в голову.

— Глупышка, — промолвил он. — Вы слишком долго раздумывали, Минель. Теперь нам придется расстаться. Вам нужно ехать, а мне — оставаться.

— Тогда я тоже останусь, — заявила я.

Он покачал головой.

— Ни в коем случае.

— Значит, вы меня отсылаете?

Граф с минуту колебался, и я ясно видела борьбу эмоций на его лице. Он знал, что если я останусь, то соглашусь даже стать его любовницей, потому что в отчаянной ситуации, когда смерть подступает к дверям, люди цепляются за все, что может предложить жизнь. Но если бы я осталась, то подверглась бы опасности.

— Я немедленно начну приготовления к вашему отъезду, — твердо произнес граф. — Периго доказал, что ему можно доверять. Он отвезет вас в Кале, и вечером вы покинете замок.

Вот как все кончилось. То, что я не могла решить, за меня решила революция.

* * *

Стемнело. Я готовилась к отъезду. В конюшне меня ждали лошади. Граф сказал, что мое отбытие должно произойти как можно более незаметно.

— Мне не будет покоя, пока вы здесь. А под охраной Периго у вас немалый шанс спастись. Помните, не говорите по-французски без крайней необходимости. Подчеркивайте свою национальность — это вам поможет. Народ настроен не против иностранцев, а против своих же соотечественников.

Я спорила с ним и хотела остаться. Дважды я уже находилась на волосок от смерти и была готова рискнуть еще раз. Все лучше, чем разлука.

Граф был тронут, но по-прежнему непреклонен.

— Забавно, — промолвил он, — что когда опасности не было, вы колебались, хотели подумать, не доверяли мне. Не произошло ничего, что бы могло внушить вам доверие, и все же вы готовы рисковать жизнью и остаться со мной. О, непостижимая Минель!

Я могла только молить его.

— Позвольте мне остаться или поезжайте вместе со мной. Почему бы вам не уехать в Англию?

Он покачал головой.

— Я не могу покинуть своих друзей, оказавшихся в беде. Франция — моя родина. Ее хотят растерзать на куски. Я должен остаться и сражаться за то, что считаю правым делом. Когда все будет кончено, Минель, я приеду к вам.

Но я печально покачала головой.

— Вы не верите в это? Вы думаете, что я вас забуду? Так знайте: что бы ни случилось в прошлом и будущем, я люблю вас! Вы для меня единственная женщина, и хотя вы еще этого не осознаете, я для вас единственный мужчина. Конечно, наши жизни текли по-разному. Вы воспитаны доброй христианкой, а я… Ну, я жил в разлагающемся обществе. Мне никогда не приходило в голову задуматься, имею ли я право поступать так, как всегда поступал. Только когда я убил ребенка, я начал критически оценивать себя, но и тогда среда давала себя знать. А когда появились вы, я изменился. Вы заставили меня увидеть все в новом свете, смотреть на жизнь вашими глазами. Мне нужно еще много уроков, моя маленькая учительница, и лишь вы способны мне их преподать!

— Тогда я выйду за вас замуж и останусь с вами.

— Если бы я женился на вас, то вы бы стали графиней де Фонтен-Делиб, а это не слишком хорошее имя в новой Франции. Бог знает, что они с нами сделают, но это будет месть, жестокая и беспощадная. Так что последнее, что вы должны делать, это становиться одной из нас. Вам нужно ехать — для всего остального уже слишком поздно. Мы теряем время. Прощайте, любимая. Нет, до свидания. Мы встретимся вновь!

Я прижалась к нему. Теперь я была уверена, что принадлежу графу. Я не знала, убил он свою жену или нет, но в тот момент не сомневалась, что даже если он виновен, это не изменит моих чувств к нему.

— Периго ждет у конюшен. Задерживаться нельзя.

Он обнял меня за плечи, и мы вышли в жаркий вечерний воздух.

Как только мы приблизились к конюшням, я поняла, что что-то не так. Я ощущала чьи-то взгляды, слышала звуки движения и тяжелого дыхания. Граф также чувствовал это. Сильнее сжав мою руку, он увлек меня к конюшням. Внезапно раздался крик:

— Он здесь! Хватайте его!

Как только граф оттолкнул меня в сторону, рядом вспыхнул факел. Я увидела толпу в двадцать-тридцать человек, наступавшую на нас; в их глазах светилась жестокая радость. Они были полны жаждой мести за сотни лет бесправия и унижений.

— Идите в конюшню! — бросил мне граф.

Я не двинулась с места, так как не могла оставить его.

Внезапно я застыла от ужаса, увидев во главе толпы знакомое лицо — лицо Леона!

Оно было настолько искажено, что я еле узнала его при свете факелов. Я никогда не думала, что Леон мог выглядеть подобным образом. Его рот был злобно искривлен, в глазах пылала дикая ненависть. Как он не походил на доброго и любезного молодого человека, которого я знала до сих пор!

— Повесить его! — крикнул чей-то голос.

— Повесить? Это для него слишком хорошо!

Леон и все остальные бросились на графа. Я увидела, как он упал.

Слова Леона до меня не доносились, но я поняла, что он ими командует.

Графа увели. Он пытался сопротивляться, но не мог ничего сделать со столькими противниками. Я дрожала от страха и горя.

«Боже мой,» — думала я, — «он был прав. Слишком поздно!»

Глава вторая

Рядом со мной появился Периго.

— Мадемуазель, мы должны ехать.

— Нет, — сказала я. — Я не поеду.

— Но здесь вы ничем не поможете.

— Что они с ним сделают?

— По всей стране аристократов убивают, мадемуазель. Граф хотел, чтобы вы сразу же ехали в Англию. Здесь вам нечего делать.

Я покачала головой.

— Я не поеду, пока не узнаю, что с ним случилось.

— Мадемуазель, — печально промолвил Периго, — мы ничего не можем сделать для графа — только повиноваться его желаниям.

— Я останусь здесь, — твердо заявила я.

* * *

Вернувшись к себе в комнату, я устало опустилась на стул, не переставая думать о графе. Что они сделают с ним? Какое наказание полагалось за то, что народ именовал многовековой несправедливостью? Преступление графа состояло в том, что он принадлежал к сословию угнетателей. Теперь пришла очередь других становиться угнетателями.

Граф так старался спасти меня. Все его мысли были только обо мне. Если бы он не вернулся со мной в замок, то был бы сейчас в Париже. Конечно, и там граф не находился бы в безопасности, но будучи рядом со своими друзьями при дворе, он мог бы постоять за себя.

Что же я могла поделать теперь? Только ждать.

Куда они увели графа? Где он сейчас?

Я боялась об этом думать.

Леон оказался предателем. Я любила Леона и с трудом могла поверить, что он может возглавить нападение на графа. Ведь он почти всю жизнь воспитывался в замке — получал там еду, одежду, образование. Но все это время он таил в себе злобу против своего благодетеля. Граф убил его брата, и этого Леон никогда не мог забыть.

Но ведь граф пытался искупить свою вину. Он взял Леона в свой дом, заботился о его семье, которой помогала и Урсула. Но эти люди ничего не простили. Долгие годы они ждали возможности отомстить, а Леон так тщательно скрывал свои чувства, что обманул всех нас.

Ведь я видела лицо Леона за окном во время бала. Это должно было послужить мне предупреждением. Но тогда я не могла этому поверить и убедила себя, что ошиблась.

Но что пользы думать об этом теперь? Сейчас имеет значение лишь одно: что происходит с человеком, которого я люблю.

Я стояла у окна, глядя на свет вдалеке. Быть может, граф находится там и в этот момент его убивают! В их глазах я видела жажду крови, ненависть к тем, кто со дня рождения обладал тем, чего они домогались.

Мне казалось, что внутри меня что-то умерло. Судьба предоставила мне возможность любить, жить волнующей, быть может, даже опасной жизнью, но мое пуританское воспитание не позволило мне это принять. Я хотела быть уверенной во всем и упустила свой шанс.

Беда была неизбежна, и она пришла бы все равно, но мы, по крайней мере, могли быть вместе хоть немного времени.

Кто-то вошел ко мне в комнату. Я резко обернулась и увидела Ну-Ну.

— Итак, они схватили его, — промолвила она.

Я кивнула.

— Ну так помоги ему Бог, ибо они не в благодушном настроении.

— Они обезумели, словно дикари! — воскликнула я. — А ведь эти люди жили на земле графа, пользовались его щедростью…

— Вы ведете опасные речи, — заметила Ну-Ну.

— Может быть, — согласилась я. — Ну-Ну, что с ним будет?

— Скорее всего, его повесят, — бесстрастно ответила старуха.

— Нет!

— Я слышала, что так они поступают с аристократами — вешают их на фонарях. Они взяли Бастилию. Это только начало. Для графа и таких, как он, все кончено. Хорошо, что моя Урсула успела умереть. Какой это для нее был бы ужас! Ведь они не щадят и женщин.

У меня не было сил смотреть на Ну-Ну, которая говорила спокойно и даже радостно. Я хотела остаться наедине со своим горем.

Но она подошла ко мне, села рядом и положила мне на руку свою холодную ладонь.

— Теперь вы никогда не будете с ним, верно? Не будете испытывать восторг от того, чего моя бедняжка так боялась. Ее мать была такой же. Бывают женщины, которым вообще не следует выходить замуж. Они воспитываются в неведении, и супружество оказывается для них невыносимым. Такой была и моя Урсула. В детстве она так любила играть со своими куклами, что ее называли маленькой мамой. А потом ее выдали замуж, да еще именно за него! Но Урсула во всех отношениях походила на мать…

Мне хотелось, чтобы Ну-Ну ушла. Я не могла думать ни о чем, кроме графа. Что они с ним сделают? Я знала, что от унижения он будет страдать сильнее, чем от физической боли. Мне вспомнилось, как я впервые увидела его, назвав про себя «Дьяволом верхом», — гордого, властного, непобедимого…

— Теперь я могу сказать правду, — продолжала Ну-Ну, — и ноша упадет с ваших плеч. Несколько раз я порывалась это сделать. Вы ведь подозревали его, так же, как и все, не так ли? А кое-кто думал, что и вы в этом замешаны. Он был крепко связан браком с Урсулой, а она не могла дать ему сына. И тут появилась молодая, здоровая женщина — вы, мадемуазель! О его чувствах к вам можно было без труда догадаться. Все ждали смерти Урсулы. Я смеялась, думая о том, какой удар вы нанесли Габриель Легран! Правда, ей следовало бы знать, что граф все равно на ней не женится, даже став свободным. Но она имела о себе такое высокое мнение, что продолжала надеяться…

— Пожалуйста, Ну-Ну! — взмолилась я. — Я очень устала.

— Да, вы устали, а его забрали у вас. Они не проявят к нему милосердия. Ведь он тоже не отличался этим качеством. Ну что ж, теперь ему предстоит болтаться на фонаре.

— Перестаньте, Ну-Ну!

— Я ненавижу его! — свирепо произнесла старуха. — Ненавижу за то, что он сделал с моей Урсулой. Она боялась одного его вида.

— Вы же сами сказали, что такие чувства у нее вызывал любой мужчина.

— Но другой мог бы оказаться добрее.

— Прошу вас, Ну-Ну, оставьте меня одну.

— Нет, покуда вы не выслушаете меня. Лучше вам знать всю правду. Хотя едва ли это теперь поможет — наверное, поэтому я вам и хочу все рассказать. Я хорошо знала мать Урсулы. Она была добра ко мне, взяла меня к себе, когда я потеряла мужа и ребенка, дала мне Урсулу и сказала: «Теперь это ваша малышка, Ну-Ну». И тогда у меня опять появилось то, ради чего стоило жить. Когда я возилась с малюткой, то это притупляло боль от потери собственного ребенка. Урсула стала для меня всем на свете. Ее мать была больная женщина. Как и Урсула, она стала безразличной, не хотела ничего делать, отворачивалась от еды… А потом начались боли. Они усиливались с каждым днем. Она ужасно страдала и лишила себя жизни, потому что больше не могла этого выносить. Я догадывалась, что это ожидает и Урсулу. Когда у нее начались боли, я сразу же потребовала врачей. Они сказали, что у нее та же болезнь, которая убила ее мать. Я знала, какие муки ей предстоят.

Теперь Ну-Ну завладела моим вниманием. Я смотрела на нее с возрастающим ужасом.

— Да, — продолжала она, — Урсула страдала бы всю оставшуюся жизнь, а покончить с собой она бы не смогла. Она часто говорила, что никогда бы такого не сделала. «Мы живем на Земле, чтобы достичь высшей цели, Ну-Ну, — сказала она мне, — и нельзя сворачивать на полпути, а то придется вернуться и все начинать сначала». Я не могла допустить, чтобы моя малышка страдала, и позаботилась, чтобы этого не произошло.

— Вы, Ну-Ну? Вы убили ее!

— Чтобы избавить ее от боли, — просто ответила Ну-Ну.

— Вы считаете, что я убийца, что меня должны повесить на фонаре или отправить на гильотину?

— Я знаю, что вы сделали это из любви к ней, — сказала я.

— Да, из любви. Без Урсулы моя жизнь стала пустой. Но я утешаю себя тем, что она не страдает от боли…

— Но вы позволяли думать, что…

В ее глазах блеснул огонек.

— Что он убил ее? Да, позволяла! В своих мыслях он убивал ее тысячу раз! Он хотел убрать ее с пути, но убила ее я, которая больше всего на свете мечтала, чтобы моя малышка всегда была рядом со мной.

Ну-Ну закрыла лицо руками и заплакала.

— Моя дорогая бедняжка! Она выглядела такой спокойной — просто заснула, чтобы никогда не просыпаться. Больше не будет болей и страха перед ним! Моя малышка счастлива — сейчас оба моих ребенка вместе…

Я попыталась обнять Ну-Ну, но старуха вырвалась.

— Теперь вам не получить его! — злобно прошипела она.

— Все кончено!

Поднявшись, Ну-Ну направилась к двери, но задержалась на пороге и повернулась ко мне.

— Уезжайте домой, — сказала она, — и забудьте, что здесь случилось, если только сможете.

Шагнув назад в комнату, она устремила на меня полубезумный взгляд.

— Вы тоже в опасности. Сегодня вам позволили уйти, но помните, что вы одна из них! — Ее губы скривила мрачная усмешка. — Кузина! Теперь вы поймете, что значит принадлежать к такой семье. Этим вечером охотились за крупной рыбой. Но любая рыба бывает вкусной, а для народа сладка кровь всех аристократов! Они хотят видеть болтающимися на фонарях и их самих, и их сыновей, дочерей, племянников, кузин…

— Ну-Ну, — начала я, но она отвернулась и пробормотала:

— Не сомневайтесь — они придут за вами.

Ну-Ну вышла и оставила меня одну.

Ее рассказ поразил меня. Я ведь подозревала графа, и, возможно, уже никогда не смогу попросить у него прощения.

Что же происходит с ним теперь? Я отчаянно старалась представить себе это, не в силах отогнать зрелище жутких лиц, искаженных жаждой крови и мести.

Слова Ну-Ну отзывались эхом в моих ушах:

«Они придут за вами!»

* * *

Я сидела у окна, ожидая рассвета и не зная, что мне делать. Куда они увели графа? Что с ним происходит? Возможно, он уже…

Я не могла допускать подобных мыслей. «Пусть я увижу его хоть один раз! — молила я Бога. — Дай мне возможность сказать ему, как я была к нему несправедлива, что я люблю его и любила всегда, но была слишком неопытна и связана условностями, чтобы понять это!»

Граф хотел, чтобы я уехала с Периго, покуда еще есть возможность. Но как я могла так поступить? Я была не в состоянии ни о чем думать, кроме него. Моя собственная безопасность не имела для меня никакого значения. Если они намерены убить графа, то пусть убьют вместе с ним и меня!

Снаружи послышались крики. Я выглянула в окно. Среди деревьев мелькали факелы. Я услышала чьи-то голоса, и мне почудилось слово: «кузина».

Они что-то пели.

За дверью раздались быстрые шаги, и до меня донесся шепот слуг:

— Теперь они идут за кузиной…

Я вернулась к окну.

— A bas la cousine! A la lanterne![184] — отчетливо услышала я.

В горле у меня пересохло. Итак, обезумевшая толпа явилась за мной. Я позволила выдавать себя за кузину Марго и участвовать в обмане, а теперь это притворство может стоить мне жизни.

Я не хотела умирать. Мне очень хотелось жить и состариться рядом с моим любимым. Мне еще так много предстояло узнать и о нем, и о жизни вообще…

Шум внизу усиливался. Я закрыла глаза, и мне тут же представились озверелые лица, изуродованные злобой и алчностью.

Факелы уже отбрасывали свет в мою комнату. В зеркале я увидела женщину с диким испуганным взглядом, в которой едва узнала себя.

Теперь в любой момент можно было ожидать чего угодно.

Послышался стук в дверь, и я бросилась к ней.

— Откройте скорее! — Это был голос Периго.

Я повернула ключ. Периго схватил меня за руку и потащил в коридор, а затем вверх по винтовой лестнице.

Мы поднялись на сторожевую башню. Периго притронулся к панели, и она скользнула в сторону, обнаружив нишу.

— Входите сюда, — велел он мне. — Здесь вы будете в безопасности. Они будут обыскивать замок, но мало кто знает об этом месте. Я вернусь за вами, когда они уйдут.

Панель задвинулась, и я очутилась в полной темноте.

* * *

Я слышала, как они поднялись на башню. До меня донеслись их смех и злобные угрозы расправиться со мной, когда они меня найдут.

Снова и снова звучало слово «кузина», и мои мысли вернулись к мирным дням, когда была жива мама, и было невозможно представить, чтобы я стала жертвой французской революции. Кузина — с этого все и началось. Если бы я не согласилась приехать во Францию с Марго и выдавать себя за ее кузину…

Нет, сказала я себе, несмотря на все опасности и даже угрозу насильственной смерти, я бы сделала это снова. Я ни о чем не сожалела, кроме сомнений по поводу графа. «Дьявол верхом»… Я с нежностью произнесла про себя это прозвище. Ведь это мой дьявол, и я пожертвовала бы всем, чтобы быть с ним. Мы любили друг друга, и я была готова отдать за него жизнь.

В любой момент я ожидала, что панель отодвинется. Возможно, они просто сломают стену.

Но внезапно я поняла, что шум удаляется. Неужели опасность миновала?

Казалось, я просидела в темноте несколько часов, прежде чем пришел Периго.

Он принес подстилку и свечи.

— Вам придется некоторое время оставаться здесь, — сказал Периго. — Разъяренная толпа обыскала и разграбила дом. Слава Богу, что они его не подожгли. Я убедил их, что вы уехали, когда они схватили графа. Несколько человек взяли из конюшни лошадей и пустились в погоню. Через день здесь все успокоится — они займутся другими. Вы должны оставаться здесь, пока я не приду за вами. Как только представится возможность, я отвезу вас в Грасвиль.

— Периго! — воскликнула я. — Вы уже второй раз спасаете мне жизнь!

— Мадемуазель, — серьезно ответил он, — граф никогда бы мне не простил, если бы я позволил, чтобы вам причинили вред.

— Вы говорите о нем, как будто…

— Граф всегда находил выход из любых ситуаций. Ему удастся это и теперь.

— О, Периго, как же это может произойти?

— Это известно лишь Богу и графу, мадемуазель. Но так будет.

Слова Периго осветили мое убежище ярче принесенных им свечей.

Я провела ночь, лежа на подстилке и думая о графе. Периго прав — он найдет путь к спасению.

Периго пришел рано утром. Он принес пищу, которую я не могла есть.

Слава Богу, бунтовщики не взяли всех лошадей, сообщил Периго, и сейчас две ожидают нас в конюшне. С наступлением темноты мы должны незаметно ускользнуть, так как он не знал, кому здесь можно доверять. Мне следует поесть и быть наготове.

* * *

Следующей ночью Периго снова пришел в башню. Я знала, что днем он не может часто приходить, не возбуждая подозрений.

— Вы едете немедленно, — прошептал он. — Будьте осторожны. Не разговаривайте. Нам нужно добраться до конюшен незамеченными.

Я вышла из убежища, а Периго задвинул панель и повернулся ко мне.

— Теперь мы должны спуститься по винтовой лестнице. Я пойду первым. Следуйте потихоньку за мной.

Я кивнула и собиралась заговорить, но он приложил палец к губам.

Потом мы начали спускаться.

В основной части замка следовало соблюдать особую осторожность, ибо было неизвестно, кто из слуг мог предать меня. Периго шел впереди, а я за ним. Это казалось долгим путешествием, но наконец мы вышли из замка. Проведя многие часы в душной нише сторожевой башни, я с наслаждением вдыхала прохладный ночной воздух.

Внезапно мое сердце сжалось от ужаса. Как только мы вошли в конюшню, нам навстречу шагнул какой-то человек.

Это конец, подумала я, но тут же узнала его.

— Джоэл! — воскликнула я.

— Тише! — прошептал Периго. — Все готово.

— Садитесь, Минелла, — сказал Джоэл и помог мне сесть в седло.

Периго подошел ближе.

— Ваш английский друг будет сопровождать вас, мадемуазель, — сказал он. — У меня есть новости о графе. Они не убили его.

— О, Периго! Это правда?

Он кивнул.

— Они отвезли его в Париж. Он в Консьержери[185].

— Где ожидает смерти?

— Граф еще не мертв, мадемуазель.

— Слава Богу! Не знаю, как мне благодарить вас, Периго…

— Скорей! — прервал он. — Надейтесь на лучшее.

— Поехали, Минелла, — снова поторопил Джоэл.

Мы выехали из конюшен и начали быстро удаляться от замка

Глава третья

Мы скакали в ночи, пока Джоэл не предложил дать лошадям отдохнуть. Еще не вполне рассвело, когда мы подъехали к лесу и подвели лошадей к ручью попить. После этого Джоэл привязал их, и мы сели, облокотившись на ствол дерева.

Джоэл рассказал мне, как он беспокоился, когда я исчезла, и какое испытал облегчение, когда пришло сообщение от графа, что я в Париже. Приехав в Париж, Джоэл узнал, где я нахожусь.

В Шато-Сильвсн он направился с целью забрать меня назад в Грасвиль, так как Марго решила ехать в Англию с мужем и Шарло, но не хотела уезжать без меня.

Прибыв в замок, Джоэл узнал о происшедшем и понял, что поспел как раз вовремя, словно по воле провидения. Он договорился с Периго, что сразу же уедет со мной.

— Париж ужасен, — сказал Джоэл. — Народ только и говорит о том, как будут расправляться с аристократами, которых удалось схватить.

— А графа тоже упоминали?

— Его имя хорошо известно.

Я вздрогнула.

— И они схватили его. Леон, подлый предатель, привел их в замок!

— Слава Богу, что они не схватили вас.

— Меня уже второй раз спас Периго.

— Он преданный слуга.

— О, Джоэл! — воскликнула я. — Графа держат в Консьержери. Эту тюрьму называют преддверием смерти.

— Но он жив, — напомнил мне Джоэл. — Этьен тоже там. Я слышал, что его схватили вместе с Арманом.

— Значит, они будут там вместе. Я боялась, что толпа убила графа.

— Нет. Периго говорит, что граф для них слишком ценная добыча, чтобы прикончить его на месте. Они решили отвезти его в Париж.

От страха у меня закружилась голова. Заключив графа в Консьержери, мятежники намерены устроить из его казни пышное зрелище, которое явится символом их власти. Расправившись с ним, они продемонстрируют, что аристократам, попавшим в руки народа, нечего ожидать милосердия. В то же время я воспрянула духом, узнав, что он жив.

— Я должна ехать в Париж, — заявила я Джоэлу.

— Нет, Минелла. Мы едем в Грасвиль. Нам нужно немедленно покинуть эту страну.

— Не нам, а вам, Джоэл. Я останусь в Париже. Пока граф жив, я хочу быть рядом с ним.

— Это безумие! — воскликнул Джоэл.

— Возможно, но я намерена поступить именно так.

Терпению Джоэла можно было только удивляться. Если я останусь в Париже, то и он отправится туда. Ради меня он был готов на все. У него был друг на улице Сен-Жак, и мы остановились у него в доме — скромном жилище, окруженном книжными лавками и зданиями, построенными в прошлом столетии. Там обитали студенты, и в простой одежде, приобретенной для нас Джоэлом, мы ничем не выделялись среди окружающих.

Достаточным страданием было находиться в городе, таком гордом и прекрасном, и превращенном ныне в клоаку захватившими власть бешеными толпами, но куда худшее горе охватывало меня при мысли, что человек, которого я люблю, находится в руках врагов, не ведающих милосердия. Полчища орущих личностей в красных шапках бродили по улицам. Особенно ужасны были ночи. Я лежала в постели, дрожа от ужаса, так как знала, что если мы рискнем выйти утром на улицу, то увидим висящие на фонарях безжизненные тела, многие из которых зверски изуродованы.

— Мы должны уехать, — постоянно твердил Джоэл. — Здесь нам больше ничего не удастся сделать.

— Но я не могу уехать, пока не узнаю, что граф мертв.

Я часто посещала Кур дю Me и наблюдала за тем, как подъезжают повозки с осужденными на казнь. Стоя среди завороженной страшным зрелищем толпы, я слушала ее насмешки над очередным аристократом, идущим на смерть без парика и с выбритой головой, но сохраняющим высокомерное и презрительное выражение.

Я была там, когда привезли Этьена. Он не выказал признаков страха, гордый тем, что умирает, как аристократ, ради права называться которым он пытался убить меня.

Сегодня Этьен, подумала я. Не последует ли за ним завтра его отец?

* * *

Наступила еще одна страшная ночь. За окном слышались вопли толпы.

Внезапно раздался стук во входную дверь. Я накинула халат и вышла на лестничную площадку. Джоэл уже был там.

— Оставайтесь на месте, — велел мне он.

Я повиновалась, и он спустился вниз. Потом я услышала, как кто-то разговаривает с Джоэлом, и увидела человека, поднимавшегося вместе с ним по лестнице. На нем были плащ и шляпа, надвинутая на глаза.

Увидев меня, он снял шляпу.

— Леон! — воскликнула я, не в силах более произнести ни слова из-за нахлынувшей на меня волны гнева.

— Вы удивлены, увидев меня? — осведомился он.

Я наконец обрела голос.

— Удивляюсь, как вы осмелились явиться сюда! Вы, предавший графа, который привел вас в замок, дал вам образование…

Леон поднял руку.

— Вы неверно судите обо мне, — сказал он. — Я пришел попытаться спасти графа.

Я горько усмехнулась.

— Я видела вас в тот момент, когда его схватили.

— Думаю, — заметил Джоэл, — нам следует пройти куда-нибудь, где мы сможем поговорить. Пройдемте в мою комнату.

Я покачала головой.

— Мне не о чем разговаривать с этим человеком. Пусть он уходит. Он пришел, чтобы предать и нас, Джоэл. Для его мести ему мало одного графа.

Джоэл все-таки привел нас к себе. В комнате стоял стол с несколькими стульями.

— Проходите и садитесь, — предложил он.

Я села, и Джоэл опустился на стул рядом со мной. Леон сел напротив. Он внимательно смотрел на меня.

— Я хочу помочь вам, — промолвил он. — Ведь я всегда питал к вам величайшее уважение. — Он криво улыбнулся.

— Одно время я даже подумывал попросить вас стать моей женой, но понимал, куда идут дела. Я хочу, чтобы вы знали: для вас я готов на все. Я страшно рискую, но сейчас время риска. Кто жив сегодня, может умереть завтра.

— Не желаю иметь с вами никакого дела, — ответила я.

— Мне известно, что вы из себя представляете. Я видела, как вы бросили в окно камень во время бала, но не могла поверить своим глазам и решила, что мне это показалось. Теперь я поняла, что была неправа, так как обнаружила вас во главе тех, кто схватил графа. Вы привели их в замок. Я видела злобу и ненависть в ваших глазах и на сей раз не могла ошибиться.

— И все-таки вы ошиблись. Я понимаю, что мне придется убедить вас в моей преданности графу.

— Вам это не удастся, даже если вы проговорите целую ночь. — Я обернулась к Джоэлу: — Прогоните его. Он предатель!

— У нас очень мало времени, — продолжал Леон. — Дайте мне несколько минут на объяснения, потому что если вы собираетесь спасти графа, вам понадобится моя помощь, а все, что я в состоянии сделать, окажется бесполезным, если вы не будете готовы придти на помощь.

Джоэл посмотрел на меня.

— Я видела его, — настаивала я. — В этом не может быть никаких сомнений.

— Вы видели не меня. — сказал Леон, — а моего брата-близнеца.

Я расхохоталась.

— Этот номер не пройдет! Мы знаем, что он умер. Он попал под копыта лошадей графа, поэтому вас и привезли в замок.

— Мой брат был изувечен. Думали, что он никогда не поправится. Родители считали, что Жан-Пьер умирает. Граф взял меня в замок, чтобы искупить свою вину. Но мой брат не умер.

— Я этому не верю, — заявила я.

— И тем не менее это правда.

— Но где же он был все эти годы?

— Когда стало ясно, что он поправится, то родители поняли, что всем графским подачкам придет конец. Меня отошлют из замка, а величайшей радостью отца и матери было то, что их сын получит образование. Мысль о потере всего этого стала для них невыносимой. Они были хорошими родителями и любили своих детей Им пришла в голову идея показать всем, что мой брат умер. Они положили его в гроб, а когда пришло время для похорон — мой дядя был гробовщиком, что упрощало дело, — гроб был заколочен, а брата тайно переправили в другую деревню, на расстоянии пятидесяти миль, где он воспитывался вместе с моими кузенами.

— Это невероятная история, — с подозрением сказала я.

— Да, но правдивая. Мы были абсолютно идентичными близнецами. Конечно, видя нас рядом, можно было обнаружить разницу, но порознь нас часто принимали одного за другого. В отличие от всей семьи, мой брат затаил злобу против графа. После того несчастного случая он на всю жизнь остался с безобразными шрамами на лице и прихрамывающим на одну ногу. Теперешняя ситуация дала ему шанс, которого он ждал всю жизнь. Жан-Пьер стал возбуждать недовольство среди крестьян, когда ему только минуло десять лет. Он хотя и необразован, но умен, проницателен, смел и способен на все, чтобы отомстить ненавидимому им классу и тому его представителю, которого он ненавидит больше всего на свете.

Леон был так серьезен и столь связно излагал свою историю, что я начала ему верить и бросила взгляд на Джоэла, внимательно слушавшего Леона.

— Сообщите нам ваш план, — сказал он.

— Мой брат признан одним из вождей народа. Он осуществил арест графа и доставил его в Париж. Граф известен по всей стране, как аристократ из аристократов. Для мятежников будет великим триумфом, когда они смогут провезти его по улицам в повозке. В тот день у гильотины соберутся целые толпы народа.

— Какой у вас план? — быстро спросила я.

— Я должен попытаться вывести графа из Консьержери.

— Это невозможно! — воскликнул Джоэл.

— Почти, — ответил Леон. — Но если действовать хитро, осторожно и смело, это может удасться, хотя нам всем придется рисковать жизнью.

— Мы и так рискуем жизнью, находясь здесь, — заявила я.

— Это будет куда больший риск. Вы вправе отказаться. Если вас поймают, то вас ждет не просто смерть, а ужасная смерть. Народ обрушит на вас свой бешеный гнев.

— Я готова на все, чтобы спасти графа, — сказала я и посмотрела на Джоэла. — А вы не должны принимать в этом участия, Джоэл.

— Боюсь, — заметил Леон, — что я рассчитывал на вашу помощь.

— Если вы участвуете в этом, Минелла, то я буду с вами, — твердо заявил Джоэл. — Давайте послушаем, что нам предстоит делать.

— Как я уже сказал, — продолжал Леон, — мой брат — один из вождей революции. Во всей Франции народ знает и уважает его. Жан-Пьер многим внушает страх своей безжалостностью, и он в самом деле не щадит никого, кто препятствует революции. Когда вы видели его в толпе, то не заметили разницы между нами. Во время бала вам тоже показалось, что вы видите меня. Если моему брату понадобилось бы пройти в Консьержери, повидать заключенного и вывести его, чтобы перевезти в другую тюрьму, ему бы это удалось.

Я начала понимать, к чему он клонит.

— Вы хотите сказать, что отправитесь в Консьержери под видом вашего брата?

— Я попытаюсь это сделать. Я хорошо знаю его манеры, голос, походку и могу им подражать. Вопрос в том, добьемся ли мы успеха. Предупреждаю, что если нас поймают, толпа разорвет нас на куски, и наше приключение окончится весьма малоприятно.

— Тогда почему вы беретесь за это? — спросила я.

Леон пожал плечами.

— Сегодня опасность грозит отовсюду. Видите ли, я нахожусь между двумя мирами. По происхождению я из народа, а по воспитанию принадлежу к другой стороне. Как вы только что продемонстрировали, мне не доверяют ни те, ни другие. Я должен примкнуть к какой-нибудь из сторон, а у меня всегда была слабость к проигравшим. К тому же граф мне как отец, хоть и неизмеримо выше меня по положению. Но я горжусь тем, что являюсь его протеже. Я всегда стремился походить на него, и мне ненавистна мысль, что такой человек кончит дни на гильотине. Мои мотивы смешанные. Всю жизнь мне говорили: «Сделай то, сделай это… Таково желание графа». А теперь у меня появилась возможность прийти к графу и сказать: «Сделайте вот так, и я, Леон, ваш крестьянский протеже, смогу спасти вашу жизнь». Подумайте, какое это будет удовлетворение! Другая причина в том, что я люблю его… и вас, мадемуазель Минель. Я подозревал Этьена и проклинал себя, что не был рядом с вами, чтобы вас спасти. Но теперь мне представился для этого случай.

— Вы вполне уверены, что хотите взяться за это?

— Абсолютно. Слушайте. Я пойду в тюрьму, надев такой же плащ, какой носит мой брат, и красную шапку, буду подражать его голосу и походке так, что никто не заметит разницы. Я скажу, что назначен день казни графа, которую мы превратим в великое торжество революции. По этой причине приговоренного повезут через Париж. Для этого его нужно тайно перевезти в другую тюрьму, что поручено мне — то есть моему брату Жану-Пьеру Буррону. Мой кабриолет будет ждать снаружи. — Он обернулся к Джоэлу. — Вы будете моим кучером. Как только мы сядем в кабриолет, вы помчитесь со всей скоростью. Вы, Минель, будете ждать на набережной Межиссери, где мы вас подберем. На окраине мы пересядем в фиакр со свежими лошадьми. Потом мы отправимся в Грасвиль, оттуда вы продолжите путешествие к побережью.

— Что ж, это может получиться, — заметил Джоэл. — Но нужно все тщательно продумать.

— Можете не сомневаться, что я это уже сделал. Вы готовы присоединиться ко мне?

Я посмотрела на Джоэла. Он приехал во Францию, чтобы забрать меня домой, предложить выйти за него замуж, а мы требуем, чтобы он рисковал жизнью и, возможно, взглянул в лицо страшной смерти, чтобы я могла обрести счастье с другим мужчиной!

Но Джоэл ни минуты не колебался, в чем я и не сомневалась. Я словно слышала слова мамы: «Видишь — я оказалась права. Он был бы для тебя прекрасным мужем».

— Конечно, мы должны спасти графа, — сказал Джоэл, спокойно подчиняясь судьбе. Он вызывал у меня такое восхищение, какое граф едва ли мог бы вызвать. Но, увы, наши чувства нам неподвластны!

— Тогда, — продолжал Леон, — перейдем к деталям. Если нам удастся увезти графа, все должно быть в порядке. Но вы не будете в безопасности, пока не ступите на английскую землю.

Всю ночь мы по нескольку раз обсуждали каждую подробность. Леон вновь напомнил нам о риске, на который мы идем, и о страшной судьбе, которая ждет нас в случае неудачи.

Достигнем ли мы успеха?

* * *

Я наблюдала за ним, когда они уезжали в кабриолете. Джоэл был одет кучером, Леон облачился в наряд, который обычно носил его брат, надев на голову красную шапку.

Когда они уехали, я отправилась на свой пост на набережной Межиссери.

Мы не осмеливались действовать в дневное время, но и ночью на улицах было полно народа. Я пыталась выглядеть старухой. Мои волосы скрывал капюшон, и я, сгорбившись, волочила ноги. Город являл собой ужасное зрелище. Лавки были забаррикадированы, многие из них — разграблены. Повсюду происходили пожары. Навстречу попадались группы детей, распевающих «Ca Ira»[186]

Возможно, это моя последняя ночь в Париже. Так должно быть! Я отказывалась верить в неудачу.

Каким долгам казалось ожидание! Я была настороже, готовясь вскочить в кабриолет, как только он проедет мимо. Если он не появится в течение часа, то мне следовало вернуться в наш дом на улице Сен-Жак и ждать там. Если же они не возвратятся до утра, то я должна ехать в Грасвиль и отправляться в Англию с Марго и Робером.

Никогда я не забуду эти ужасные минуты, которые провела в самом сердце революционного Парижа. Я ощущала запах крови на улицах и видела мертвые тела в реке. Слыша, как часы бьют девять, я поняла, что если они преуспели, то уже находятся на пути ко мне.

Жестокое воображение рисовало мне тысячи ужасов. Я начинала думать, что наш план слишком безумен и опасен, чтобы остаться нераскрытым.

Если они не подъедут через несколько минут, то мне придется возвращаться на улицу Сен-Жак.

Какой-то подозрительный субъект пристал ко мне. Я поспешно отскочила, но боялась отходить далеко. По дороге шла толпа студентов. Если появится кабриолет, то они могут задержать его.

«Боже, — молилась я, — пошли нам удачу! Я бы пожертвовала всем, чтобы увидеть его снова!»

Послышался стук колес. Кабриолет быстро мчался в мою сторону.

Леон соскочил на землю и помог мне сесть.

Я посмотрела на своего возлюбленного. На руках у него были наручники, лицо было смертельно бледным, на левой щеке запеклась кровь. Но он улыбнулся мне, и этого было достаточно.

Никогда я не была более счастлива в своей жизни, чем в эти минуты на набережной Межиссери.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Нам удалось бежать. Леон оставил нас, как только мы выехали из города, и вернулся в кабриолете в Париж.

Джоэл, граф и я прибыли в Грасвиль, где нас ожидали Робер и Марго. Через несколько дней мы были в Англии, где я стала графиней де Фонтен-Делиб. Мой муж был очень болен, и прошло несколько недель, прежде чем я смогла его выходить. Дсррингемы вели себя по отношению к нам, как добрые друзья.

Шарль-Огюст — я долго не могла привыкнуть к этому имени и в мыслях продолжала именовать мужа графом — больше не был богатым и могущественным человеком, но он и не остался без гроша в кармане. У него имелись деньги в самых различных частях света, так что мы могли жить со всеми удобствами в небольшом поместье по соседству с Деррингемами. Мой муж был прирожденным землевладельцем, и вскоре имение начало процветать. К тому времени, когда родился наш первый ребенок — это был сын — наши владения значительно расширились.

Граф мало изменился. Он был все таким же властным, надменным, непредсказуемым, но, в конце концов, это был человек, в которого я влюбилась, и мне не хотелось, чтобы он становился другим. Жизнь нелегко обошлась с ним. Он всегда с горечью говорил о «черни», и я понимала, что дни, проведенные в тюрьме, оставили в его душе неизгладимый след. Шарль-Огюст не мог полностью радоваться жизни, пока ему не удастся вернуться во Францию и восстановить утраченные владения. Франция была у него в крови, и он страстно любил свою родину. Мы часто спорили, сравнивая наши страны, и он никогда не сомневался, что настанет день, когда мы сможем вернуться.

Марго родила еще одного сына, и я радовалась, что она дала Роберу то, чего он желал более всего. Граф всегда смеялся, вспоминая, как ловко она привела в свою семью Шарло, и не без гордости говорил, что она вся в него. Родители Робера никогда не узнали правды. В конце концов, говорила Марго, это только расстроило бы их.

Шарло рос сильным здоровым мальчуганом. Меня часто интересовало, что стало с его отцом, и позднее я узнала от одного из слуг, что он уехал на север и вполне там преуспел.

Джоэл так и не женился. Я испытывала по его поводу угрызения совести. Он был так добр и великодушен, а без его помощи нам не удалось бы спасти моего мужа из Консьержери. Мне очень хочется, чтобы Джоэл женился и был счастлив. Он заслуживает самого лучшего.

Мы очень горевали в тот день, когда казнили короля Франции, и когда вскоре за ним последовала королева. Это казалось концом прежней жизни.

— Убийцы не добьются успеха, — сказал Шарль-Огюст. — Они падут так же, как пали мы. Тогда мы вернемся во Францию и начнем все сначала.

Мне казалось, что я очень изменилась.

— Школьная учительница затаилась, — говорил Шарль-Огюст, — но она готова выскочить в любой момент и, не сомневаюсь, будет держать нас в строгости до конца дней.

Я довольна своей судьбой. Мне довелось испытать великий восторг и великий страх, великую радость и великое горе. Полагаю, теперь мне известно, что такое жизнь.

Мой брак, конечно, не был ложем из роз. Мы ссорились очень часто. Шарль-Огюст очень упрям и не терпит возражения, а я никогда не отказываюсь от своего мнения, если считаю его правильным. Мы оба знали, что это сделает неизбежными бури в нашей жизни. Но, очевидно, никто из нас не стремился к мирному и не богатому событиями существованию, которое я могла бы иметь в Деррингеме, и которого так ждала для меня моя мать.

Когда Шарль-Огюст собрался на короткое время во Францию посмотреть, что сталось с его владениями, я делала все, что в моих силах, чтобы предотвратить эту поездку. Он упорствовал, а я заявила, что поеду вместе с ним. Муж категорически запретил мне это, но я сделала по-своему — поехала на том же пакетботе, и когда он явился в гостиницу, то нашел меня там.

Шарль-Огюст пришел в неописуемое бешенство. Так мы еще никогда не ссорились. Он отказался взять меня с собой, потому что это могло быть опасным, а я отказалась остаться дома по той же причине. В этих столкновениях характеров мы по очереди оказывались победителями, но в той гостинице в Кале мы потом от души смеялись над собственной злостью.

Не могло быть сомнения, что мы созданы друг для друга.

Так проходили годы.

Революция прекратилась, и эмигранты стали возвращаться назад. Леон отличился в армии Наполеона.

Новый режим оказался не более успешным, чем старый. Бедняки по-прежнему завидовали богатым, и ненависть, злоба и эгоизм продолжали проявлять себя повсюду.

Мы вернулись в Шато-Сильвен, который каким-то чудом остался невредимым. Какое волнение мы испытывали, вновь поднимаясь по старой лестнице!

Марго, Робер и трое их детей вернулись вместе с Шарлем-Огюстом, мной и нашими двумя сыновьями. Жизнь продолжалась со всеми ее волнениями. Между нашими странами возникали конфликты, ибо когда Франция восстала из пепла, она вознамерилась завоевать весь мир под властью корсиканского авантюриста. Мы часто спорили на эту тему: я стояла за мою страну, а Шарль-Огюст — за свою.

— Знаешь, тебе следовало выйти замуж за Джоэла Деррингема, — сказа мне как-то муж. — Вы бы с ним соглашались по каждому поводу. Представь себе, какая у вас была бы легкая жизнь!

— Ты в самом деле считаешь, что я должна была так поступить? — спросила я.

Он покачал головой и посмотрел на меня с хорошо знакомой усмешкой, которую я впервые увидела, когда заглянула в его спальню и была на этом поймана.

— Для тебя такая жизнь была бы слишком скучной. Ты стала бы похожей на сотни других английских леди — внешне была бы приятной и очаровательной, а в душе бы скучала. Скажи честно, тебе хоть раз было скучно с тех пор, как ты вышла за меня замуж?

— Нет. Зато я часто приходила в бешенство и спрашивала себя, почему я продолжаю с тобой жить?

— Ну и что ты себе отвечала на этот важный вопрос?

— Что я остаюсь с тобой только потому, что, покинув тебя, стала бы самой несчастной женщиной на свете.

Шарль-Огюст рассмеялся и нежно обнял меня.

— Ура! — воскликнул он. — Наконец-то мы хоть в чем-то пришли к согласию!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Где-то незадолго до начала перестройки, просматривая в ожидании автобуса висевшую на стенде газету, я наткнулся на заметку, в которой рассказывалось о телесериале под названием «Красный пимпернель». Автор статьи клеймил позором западных зрителей, восторженно следящих за приключениями английского дворянина, спасавшего вместе с группой друзей французских аристократов от смерти на гильотине, па которую их обрекал праведный народный гнев. Больше всего журналиста ужасало возникновение под влиянием сериала, кажется, в одной из Скандинавских стран, общества «Голубой пимпернель», ставившего своей целью спасение советских политзаключенных

— а их существование являлось, как известно, вымыслом

империалистической пропаганды.

Заметка застряла у меня в памяти, и, увидев через некоторое время на прилавке букинистического магазина иностранной книги роман баронессы Орци «Алый Пимпернель», я приобрел его и прочитал. С тех пор я испытываю искреннюю благодарность к автору статьи, под чьим влиянием я познакомился с одним из самых обаятельных героев приключенческой литературы о французской революции и с творчеством выдающейся писательницы, которая и поныне остается в нашей стране совершенно неизвестной.

Эммушка Орци (1865–1947) — ее полное имя Эмма Магдалена Розалия Мария Иожефа Барбара Орци — родилась в городе Тарна-Эрш, в знатной венгерской семье. Из-за крестьянских волнений она еще в детстве выехала вместе с родителями за границу. Училась Эммушка Орци в Брюсселе, Париже и Лондоне. Англия стала ее второй родиной, и хотя некоторые страницы ее произведений навеяны воспоминаниями о Венгрии, она писала только по-английски и, даже выйдя замуж за англичанина Монтегыо Барстоу, продолжала подписывать свои книги как «Баронесса Орци».

Одна из ярких представителей литературного неоромантизма, Эммушка Орци развива. ча традиции Вальтера Скотта и Александра Дюма-отца, создав ряд историкоприключенческих книг, колоритно и увлекательно повествующих о драматических событиях в периоды реставрации монархии Стюартов в Англии («Огонь в жнивье amp;apos;), Ста дней Наполеона («Бронзовый орел»), другие минувшие эпохи. Наряду с Агатой Кристи и Дороти Сейере в Англии, Энн Кэтрин Грин и Мэри Робертс Райнхарт в США, баронесса Орци явилась одной из литераторов-женщин, стоящих у истоков современной детективной классики. «Старик в углу» — безымянный герой ее одноименной книги — занял достойное место в галерее «великих сыщиков». Чертами детективного жанра отмечены и сборник рассказов «Человек в сером» о сотруднике наполеоновской полиции, расследующем деятельность заговорщиков-шуанов, и романы «Истинная женщина», «Леди Молли из Скотланд-Ярда.

Однако главными произведениями Эммушки Орци, принесшими ей мировую славу, явились книги об Алом Пимпернеле. Первая из них, представляемая ныне российскому читателю, написана в 1905 году. За ней последовал «Триумф Алого Пимпернеля», в которой герой способствует крушению диктатуры Робеспьера. После этого писательницей создано еще несколько романов и сборников рассказов об Алом Пимпернеле («Эльдорадо», «Жена лорда Тони», «Сэр Перси наносит ответный удар» и др.). Последняя книга серии, «Мамзель Гильотина», вышла в 1940 г.

«Его цели, — пишет о своем герое баронесса Орци в предисловии к роману «Эльдорадо», — не имели отношения к политике. Он никогда не участвовал в заговорах, направленных на реставрацию монархии или даже свержение ненавидимой им республики.

Единственной его задачей было спасти невинных, протянуть руку помощи несчастным, которые попали в сети, расставленные своими же соотечественниками — безбожными, беззаконными и безденежными, стремившимися отнять у других их религию, убеждения и состояние.

Алый Пимпернель не ставил своей целью наказание виновных, он заботился лишь о невинных и беспомощных.

Ради своей цели он каждый раз, ступая на французскую землю, рисковая жизнью; ради нее жертвовал своим состоянием и даже своим личным счастьем; она одна составляла смысл его существования».

Богатый английский аристократ, внешне кажущийся праздным и никчемным щеголем, но таящий в сердце беспредельную отвагу, доброту и бескорыстие, Алый Пимпернель прочно завоевал симпатии читателей всего мира, с увлечением следящих за его напряженными интеллектуальными поединками с Шовленом — коварным и безжалостным агентом французского революционного правительства (прототипом этого персонажа послужил маркиз де Шовлен, осуществлявший вместе с Талейраном дипломатическую миссию республиканского правительства в Лондоне, однако его злодейства и деятельность в качестве архиврага Алого Пимернеля являются, разумеется, вымыслом писательницы).

Романы об Алом Пимпернеле, как и другие произведения Эммушки Орци, отличают напряженный сюжет, рельефность образов, яркость колорита описываемой эпохи, превосходный язык. Они не устарели и поныне, если не считать, быть может, излишне сентиментальных описаний переживаний героев (например, Маргерит в представленной книге).

Некоторые произведения баронессы Орци, в том числе и несколько книг об Алом Пимпернеле, были переведены на русский язык до революции. Однако явное отвращение, испытываемое писательницей к революциям и революционерам, поставило непреодолимый барьер на пути к изданию ее книг в нашей стране после октябрьского переворота. С тех пор имя Эммушки Орци было у нас прочно забыто, а возвращение ее творчества стало возможным лишь сейчас.

Недавно санкт-петербургское издательство «Гриф» опубликовало дореволюционные переводы нескольких романов об Алом Пимпернеле, озаглавив книгу «Маргарита по имени жены героя (которая во втором из напечатанных романов и вовсе не принимает участия). Название, очевидно, преследовало цель облегчить реализацию книги, поставив ее в один ряд с «Анжеликой», «Марианной» и другими окололитературными и псевдоисторическими многотомными эпопеями, переживающими ныне в России расцвет популярности и не имеющими ничего общего с подлинной приключенческой классикой, к которой принадлежат романы баронессы Орци. Переводы 1911 года не только безнадежно устарели, — они сильно сокращены; так объемистый роман «Я заплачу», опубликованный в сборнике под названием «Месть и любовь», занимает там буквально несколько страниц; роман «Эльдорадо amp;apos; почему-то превращен в два — «В борьбе за принца» и «Мученик идеи, при этом тоже не избежав купюр. Новый переводу представленный в этой книге, содержит полный текст первого романа об Алом Пимпернеле.

Действие книг об Алом Пимпернеле происходит в 1792–1794 годах — в самый страшный и кровавый период французской революции, о котором наши историки и литературоведы, беспрекословно подчиняясь указаниям свыше, писали исключительно в восторженных тонах. Бдительно оберегая смертный покой палачей французского народа, коммунистическое руководство стояло на страже еще более страшных монстров отечественной формации. Разнузданный террор, убийства, грабежи, потоки невинной крови, пролитой Дантонами, Робеспьерами, Фукье-Тенвилями со товарищи, превозносились в советских школьных учебниках и научных трудах, где порицались лишь недостаточная решительность монтаньяров, расправа Робеспьера в числе прочих оппозиционеров и с «бешеными» — французскими «Шариковыми», уже тогда призывавшими «все взять и поделить», наподобие Эбера, чья непревзойденная гнусность шокировала даже якобинских главарей. «Девяносто третий год» Виктора Гюго, «Повесть о двух городах» Чарлза Диккенса, «Жозеф Фуше» Стефана Цвейга, другие произведения мировой литературной классики, посвященные этому драматическому периоду мировой истории, и поныне еще выходят с комментариями, растолковывающими читателю, чего именно недопонимали их авторы, не обладавшие «классовым подходом» к описываемым событиям. Однако недавние публикации статей отечественных и зарубежных историков, а также выходе свет в 1991 году фундаментального труда английского историка прошлого века Томаса Карлайла «Французская революция» открыли путь к объективному и непредвзятому рассмотрению трагедии революции во Франции.

Действие романа «Алый Пимпернель развертывается в сентябре 1792 года — одной из самых черных страниц мировой истории. Возникшее в условиях чудовищного сословного неравенства, диких пережитков феодальной системы, обнищания и голода деревни, политического бесправия буржуазии, тормозившего развитие страны, революционное движение во Франции, вдохновленное просветительскими идеями, ставило своей целью достижение свободы, равенства и братствси Людовик XVI, слабый, безвольный и нереши тельный монарх, то идущий навстречу реформам, то под-дающийся давлению аристократии, не желавшей поступаться своими привилегиями, решается на созыв Генеральных штатов, большинство в которых занимают представители третьего сословия. 14 июля 1789 года восставший народ захватывает цитадель тирании — Бастилию. Одна за другой уходят в прошлое ненавистные сословные привилегии. Однако люди, как и в наши дни, были не в силах понять, что свобода и демократия не означают имущественного равенства и всеобщего материального благосостояния. Повсюду происходят вспышки насилия, становящегося постепенно нормой жизни. Люди, стоявшие у истоков реформ, понимают, что события выходят из-под разумного контроля. Навсегда покидает Францию Неккер, Мирабо и вожди партии фейянов — сторонников конституционной монархии — ищут связей с двором, летом 1791 года королевская семья, ощущая надвигающуюся опасность, предпринимает неудачную попытку бегства. Власть короля становится номинальной — пожалуй, не многим большей, чем у нынешней английской королевы, но и она тяготит даже получивших весной 1792 года большинство в правительстве жирондистов — партии, основную часть депутатов которой ранее составляли выходцы из департамента Жиронда. Сторонники мирных конституционных преобразований, они все чаще начинают сваливать экономические неурядицы на происки внешних врагов, в их речах господствует напыщенная патриотическая риторика. В результате Франция объявляет войну Австрийской империи, поначалу не принесшую успеха. Офицерский состав, укомплектованный почти полностью дворянами, сражается без энтузиазма; австрийские, а затем и прусские войска вступают на французскую территорию. Кровавые силуэты лидеров якобинцев — наиболее радикальной группировки революционеров — встают во весь рост. Дантон, Марат и другие агитируют истреблять «врагов народа» внутри страны. «Августовский путч» 1792 года поворачивает революцию в криминальное русло. Король и королева лишены власти и заключены в Тампль вместе с семьей, их защитники безжалостно перебиты. Но самое страшное начинается в сентябре. Жирондисты еще сохраняют большинство в правительстве, однако министром юстиции становится Дантон. Жестокий, решительный, развратный «лев революции», кумир алчущей крови парижской черни, он пользуется в столице практически диктаторской властью. «Друг народа» Марат со скрупулезностью математика подсчитывает количество голов аристократов, требуемое для удушения измены. Париж захлестывает кровавый кошмар, невиданный со времен Варфоломеевской ночи. Самозваные суды выносят смертные приговоры, бросая осужденных озверевшей толпе, «врагов народа» зверски убивают на улицах, вешают на фонарях, разрывают на части, пьют их кровь. Вся Европа содрогнулась от ужаса и отвращения при виде действий поборников «свободы и равенства». Англия, передовая европейская держава, обладавшая в то время наиболее прогрессивным государственным устройством, долгое время придерживалась политики изоляционизма, проводимой премьер-министром Уильямом Питтом-младшим; многие либерально настроенные британцы приветствовали прогрессивные преобразования в революционной Франции. Однако теперь Англия присоединяется к антифранцузскому союзу, а вскоре становится наиболее активным его членом. Разбой на площадях и улицах вызвал протесты даже в среде якобинцев; против него возражал и не выносивший беспорядка, педантичный Робеспьер. Однако его прекращение не остановило вереницу преступлений. Казнь короля и королевы, захват власти якобинцами, диктатура Робеспьера — этого, по определению Вальтера Скотта, «сладкоречивого изверга», безжалостно расправившегося с оппозицией справа (в том числе и с Дантоном и Демуленом) и слева, придал и террору организованную, упорядоченную систему. Комитет общественной безопасности — зловещий прообраз нашей «чрезвычайки» — трудился в поте лица, разыскивая «врагов народа», которых революционный трибунал и общественный обвнитель Фукье-Тенвиль тысячами отправляли под нож «красной вдовушки» — гильотины. Для ревнителей «классового сознания» следует напомнить, что среди казненных в период якобинского террора 1793–1794 годов аристократы составляли ничтожную часть — повозки везли на гильотину в основном рабочих, ремесленников, лавочников, крестьян. Гильотина не щадила ни стариков, ни женщин, ни детей. Эмиссары Робеспьера свирепствовали в провинции: Фуше устраивал резню в Лионе, Карье топил людей в Нанте, связывая их попарно. Термидорианский переворот 1794 года, покончивший с шайкой Робеспьера, в нашей историографии всегда клеймился как «реакционный», а для его лидеров не жалели черных красок. Безусловно, Барраса, Тальена и других термидорианцев едва ли можно причислить к лучшим представителям человечества; их отличала бессовестность и продажностъ, многие из них были замешаны в преступлениях пери-ода диктатуры. Однако чудовищный геноцид был остановлен именно 9 термидора (27 июля) 1794 года.

Нетрудно заметить, что описывая события осени 1792 года во Франции, Эммушка Орци допускает анахронизмы. Деятельность Комитета общественной безопасности, Фукье-Тенвиля и Робеспьера, конвейерная поставка жертв на гильотину — приметы не сентябрьской резни, а якобинского террора 1793–1794 годов. Однако царившую в стране атмосферу ненависти, нетерпимости, всеобщей подозрительности и страха писательница передает верно и беспощадно.

Хочется верить, что бесстрашный и неуловимый Алый Пимпернель завоюет любовь и популярность у современного российского читателя, и это сделает возможным знакомство с другими книгами о его приключениях. Что касается упомянутого телефильма, то в одной из газет промелькнуло сообщение о его приобретении для показа в России, поэтому не исключено, что еще до выхода в свет книги в нашей стране познакомятся с Алым Пимпернелем на экранах телевизоров.

* * *

Виктория Холт для российского читателя — еще одна terra incognitа. Между тем эта современная английская писательница широко популярна во всем мире, создавая многочисленные книги под тремя разными именами (какое из них подлинное, справочники не сообщают).

Как Джин Плейди, писательница выступает в качестве автора исторических романов из жизни королей и принцев различных стран и эпох («Канун дня Святого Фомы», «Людовик Возлюбленный», «Испанский жених», «Дочь Сатаны», «Пленная королева шотландцев» и др.). Как Филиппа Карр, она создает серию любовно-приключенческих романов, в которых прослеживается история английского семейства от эпохи Тюдоров до наших дней. («Чудо в Сент-Бруно», Торжествующий лев», «Ведьма из-за моря\ «Сарабанда для двух сестер» и др.). Наконец как Виктория Холт, она оаботает в жанре, который можно назвать неоготиче-ским романом или «дамским триллером» (последнее вовсе не означает, что книги не представляют интерес и для мужского пола).

Жанр так называемого готического романа возник на рубеже XVIII и XIX веков в Англии. У его истоков стояла женщина — писательница Анна Рэдклиф, в чьих романах «Удольфские тайны» и «Итальянец» любовная интрига сочеталась с таинственной атмосферой, кажущиеся сверхъестественными события находили в конце реальное объяснение. В XIX столетии готический роман получил многообразное развитие: его разновидности встречаются в творчестве литераторов обоих полов («Монастырь», «Вудсток amp;apos; Вальтера Скотта, «Джейн Эйр» Шарлотты Бропте, «Франкенштейн» Мэри Шелли), в них используются элементы мистики, фантастики, детектива (классический пример последнего — «Собака Баскервилей» А.Ко-нан Дойла). В нашем веке в этой области интенсивно работают писательницы, специализировавшиеся в «легком» жанре: Мэри Робертс Райнхарт, Филлис Уитни, Мэри Хиггинс Кларк в США, Этель Лайна Уайт, Мэри Стюарт, Виктория Холт в Англии (упомянутые авторы принадлежат к высокоталантливым мастерам жанра, о котором, к сожалению, подвизается изрядное число писательниц куда более низкого уровня). В их творчестве «дамский триллер» обрел ряд характерных черт. Повествование, как правило, ведется от лица героини — молодой девушки, попавшей в результате замужества или поступления на службу в поместье (если действие происходит в викторианскую эпоху) или в современный дом, где действуют некие таинственные темные силы. В преступлении подозревается возлюбленный (или муж) героини, оказывающийся в конечном счете невиновным и обретающий счастье с молодой женой.

Разумеется, это лишь общая схема, которая многообразно варьируется у той же Виктории Холт. Действие ее романов развертывается и в прошлом, и в нашем веке, б Англии — особенно часто на овеянном легендами полуострове Корнуолл («Хозяйка Меллина», «Невеста Пендор-рика», «Менфрейя») — «в других странах — вымышленном германском герцогстве («В ночь на седьмую лупу»), в Австралии («Гордость павлина»), Гонконге («Дом тысяч фонариков»), Египте («Проклятие царей»).

Правда, при всем, богатстве фантазии писательницы ог рапиченность используемой ею схемы дает себя знать. Ее последние романы («Маска чаровницы», «Секрет для соловья», «Дорога на Райский остров» и др.) толщиной и красочностью обложек превосходят ранние, но значительно уступают им в увлекательности и напряженности интриги.

Одно из самых привлекательных качеств романов писательницы, под какой фамилией они бы ни были написаны, ото удивительная чистота, ясность и прозрачность языка. В этом отношении ее можно сравнить с Агатой Кристи — книги обоих авторов являются великолепной школой для изучающих английский язык. Романы Виктории Холт, Филиппы Карр и Джин Плейди не претендуют ни на психологическое раскрытие характеров героев, ни на философское постижение исторических событий. Это образцы легкого чтения, но талантливого и познавательного, не имеющего ничего общего в пошлыми и бездарными поделками, заполонившими ныне наши книжные «развалы», да еще в скверных и малограмотных переводах.

Роман «Дьявол верхом» написан в 70-х годах. Быть может, он не принадлежит к самым лучшим произведениям Виктории Холт, будучи чрезмерно перегруженным описаниями любовных переживаний — таинственные события наступают лишь во второй его половине. Однако роман, бесспорно, интересен и выбран для этой книги, так как его действие развертывается в период французской революции. К этому времени писательница обратилась и в романе «Исповедь королевы», построенном, как повествование о прожитой жизни, от лица несчастной Марии-Антуанетты.

Нетрудно заметить, что в описаниях событий, последовавших за взятием Бастилии, автор сгущает краски. Разумеется, вспышки насилия имели место и тогда, однако развертываемые перед читателем жуткие сцены скорее можно отнести ко времени действия «Алого Пимпернеля.

Представленные в сборнике романы разделяет около семидесяти лет. Они абсолютно разные по жанру, стилю, драматургии. Но их роднит решительное осуждение насилия и террора, какими бы благими целями ни прикрывалось их использование. Четкая гуманистическая позиция обеих писательниц, как и увлекательный сюжет их произведений, несомненно, сделают интересным знакомство с ними любителей приключенческой литературы в нашей стране.

В. Тирдатов

1

Очевидно имеется в виду Вандомская колонна, воздвигнутая императором Наполеоном I, правда, не «десять лет спустя», а только в 1805 г.

2

Площадь в Париже, где совершались публичные казни.

3

знати (франц.)

4

Полицейская организация, занимающаяся поисками «врагов революции» — прообраз служб безопасности при тоталитарных режимах XX в. Очевидно, писательница допускает анахронизм — создание Комитета относится к 1793 г.

5

бывшими (франц.). Во время революции этот эпитет предшествовал упоминанию дворянского титула.

6

Тампль — в средние века монастырь ордена тамплиеров в Париже; после августовского переворота 1792 г. служил местом заключения королевской семьи.

7

Бурбоны — королевская династия во Франции, занимавшая престол в 1589–1792 и 1814–1830 гг.

8

Фукье-Тенвиль Антуан Кантен (1746–1795) — общественный обвинитель революционного трибунала; кровавый монстр, ежедневно отправлявший на гильотину ни в чем не повинных людей; казнен после термидорианского переворота. Начало его активной деятельности относится не к 1792-му, а к 1793 г.

9

Робеспьер Максимильен де (1758–1794) — фактический глава революционного правительства в период якобинской диктатуры, вдохновитель кровавого террора 1793–1794 гг., жестоко расправившийся с оппозицией. Казнен во время термидорианского переворота.

10

Дантон Жорж Жак (1759–1794) — политический деятель французской революции, представитель якобинцев. Был одним из вдохновителей августовского переворота (занял после него кресло министра юстиции) и сентябрьской резни 1792 г., однако, в период диктатуры Робеспьера выступал против террора, в результате чего окончил жизнь на гильотине.

11

Pimpernel — очный цвет, один из полевых цветов (англ.)

12

черт возьми (франц.)

13

вперед! (франц.)

14

вязальщиц (франц.)

15

Эй, мамаша! (франц.)

16

Гром и молния! (франц.)

17

Карл II Стюарт (1630–1685) — с 1660 г. король Англии.

18

Джон Булль (то есть «Джон Бык») — насмешливое прозвище англичан.

19

Питт Уильям Младший (1759–1806) — британский политический деятель, в 1783–1801 и 1804–1806 гг премьер-министр в правительстве тори. Один из главных организаторов коалиции европейских государств против революционной и наполеоновской Франции.

20

Фокс Чарлз Джеймс (1749–1806) — британский политический деятель, лидер партии вигов, неоднократно занимал министерские посты, был сторонником мира с Францией.

21

Берк Эдмунд (1729–1797) — английский политический деятель и публицист, ярый противник французской революции.

22

Ламбаль Мария Тереза Луиза, принцесса де (1749–1792) — приближенная королевы Марии-Антуанетты, зверски умерщвлена во время сентябрьской резни 1792 г.

23

Мария-Антуанетта Австрийская (1755–1793) — супруга короля Людовика XVI, с 1774 г. королева Франции. Казнена по приговору революционного трибунала.

24

Георг III (1738–1820) — король Англии с 1760 г., из Ганноверской династии.

25

Черт возьми! (франц.)

26

Людовик XVI Бурбон (1754–1793) — король Франции с 1774 г., казнен по приговору революционного трибунала.

27

На фонарь аристократов! (франц.)

28

Театр в Париже, основан в 1680 г.

29

Принц Уэльский (1762–1830) — наследник английского престола, с 1811 г. регент королевства при душевнобольном Георге III, с 1820 г. король Англии Георг IV.

30

хладнокровия (франц.)

31

Боже (франц.)

32

Господи (франц.)

33

Бат — курортный город в Англии, в графстве Сомерсетшир.

34

вечера в честь подписания контракта, обеда в честь помолвки (франц.)

35

Ричмонд — город неподалеку от Лондона, в графстве Саррей.

36

добродушием (франц.)

37

щегольские (франц.)

38

Мехельн (Малин) — город в Бельгии, центр кружевного производства.

39

Кент — графство на юге Англии.

40

Босуортское поле — местность в Англии, в графстве Лестершир, где в 1485 г. произошла битва между войсками короля Ричарда III из Йоркской династии и сторонниками Генриха Тюдора, одержавшего победу и ставшего королем Англии Генрихом VII.

41

После свержения в 1688 г. английского короля Иакова II Стюарта его сын Джеймс (1688–1766) и внук Чарлз Эдуард (1720–1788) пытались вернуть престол.

42

Шовлен Франсуа, маркиз де (1766–1832) — французский посланник в Лондоне в 1791–1792 гг. Использовав фамилию реально существовавшего дипломата, писательница создала вымышленный персонаж.

43

Я тоскую, мой друг (франц.)

44

тоски (франц.)

45

в стиле (франц.)

46

эмигранты (франц.)

47

Избиение озверевшей толпой «врагов народа», в том числе заключенных в парижских тюрьмах в сентябре 1792 г.

48

Марат Жан Поль (1743–1793) — политический деятель французской революции. Выдающийся медик и ученый-естествоиспытатель, он, примкнув к якобинцам, явился одним из инициаторов сентябрьской резни, а в издаваемой им газете «Друг народа» публиковал изуверские призывы, требуя все большего количества голов «врагов революции». Убит Шарлоттой Корде.

49

Долой аристократов! (франц.)

50

Оперный театр в Лондоне.

51

Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787) — австрийский композитор, выдающийся оперный реформатор. Его наиболее популярная опера «Орфей и Эвридика», созданная в 1762 г., впервые поставлена в Лондоне не в 1792-м, а в 1770 г.

52

Стораче (Сторас) Анна Селина (1766–1817) — певица (сопрано) англо-итальянского происхождения. Пела партию Сюзанны в премьере оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

53

Гренвилл Уильям Уиндем, барон (1759–1834) — английский политический деятель, с 1791 г. министр иностранных дел.

54

более кстати (франц.)

55

золотой молодежи (франц.)

56

«Потерял я Эвридику» — знаменитая ария Орфея из третьего акта оперы Глюка (в первой редакции партия Орфея предназначалась для сопрано).

57

удар (франц.)

58

До свидания (франц.)

59

Острота (франц.)

60

распоряжение (франц.)

61

Имеются в виду потомки жителей герцогства Нормандского, чей повелитель — герцог Вильгельм — в XI в. завоевал Англию.

62

Саксы — германское племя, в V–VI вв. завоевавшее Англию.

63

Кельты — группа племен, населявших в древности многие страны Европы. На Британских островах их потомками являются жители Шотландии, Ирландии и Уэльса.

64

пребывания наедине (франц.)

65

Гавот — западноевропейский танец французского происхождения, распространенный в XVII–XVI1I вв.

66

прости (франц.)

67

Шератон — легкий элегантный стиль мебели, введенный на рубеже XVIII–XIX вв. англичанином Томасом Шератоном.

68

визави, сидящий напротив (франц.)

69

Людовик XV Бурбон (1710–1774) — король Франции с 1715 г.

70

нежное послание (франц.)

71

кухне (франц.)

72

(франц.)

73

кличка (франц.)

74

Контрданс — английский танец сельского происхождения, распространившийся DO второй половине XVIII в., предшественник кадрили.

75

до свидания (франц.)

76

золотой молодежи (франц.)

77

Тюдоры — королевская династия в Англии, занимавшая престол 1485–1603 гг.

78

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г.

79

Пригород Лондона на берегу Темзы.

80

Персонаж французской сказки. Синяя Борода запрещал своей восьмой жене входить в чулан. Нарушив запрет, она узнала, что там хранятся тела убитых Синей Бородой его первых семи жен.

81

Буше Франсуа (1703–1770) — французский художник.

82

Дорогая! (франц.)

83

Грейвсенд — порт и Англии (графство Кент), в устье Темзы.

84

Проклятые аристократы! (франц.)

85

Проклятые англичане! (франц.)

86

Гри-Не (Серый Нос) — мыс во Франции, на берегу пролива Па-де-Кале.

87

Свобода — равенство — братство (франц.).

88

Пррроклятые англичане! (франц.).

89

Пррроклятые аристократы! (франц.)

90

вот так, аристократы! (франц.)

91

Вот! (франц.)

92

священником (франц.)

93

Пррроклятый поп! (франц.)

94

Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт. В первой части, «Ад», его «Божественной комедии» повествуется о вечных муках грешников.

95

Улица в Лондоне.

96

добродушным (франц.)

97

Черт возьми! (франц.)

98

Велиал — Сатана.

99

выведенными из строя (франц.)

100

Амалекитяне — бедуинское племя, согласно Библии, враждовавшее с израильтянами.

101

Свобода, братство, равенство (франц.)

102

элита (франц.)

103

золотой молодежи (франц.)

104

Сассекс — графство на юге Англии. (Здесь и далее примечание переводчика).

105

дьявол (франц.)

106

Кромвель Оливер (1599–1658) — крупнейший деятель английской революции середины XVII в. Содействовал казни короля Карла I Стюарта, разогнал оппозицию, а в 1653 г. провозгласил себя лордом-протектором, установив режим личной диктатуры.

107

Имеется в виду реставрация монархии в Англии, ознаменованная возведением на престол Карла II Стюарта в 1660 г.

108

Так именовали пуритан — английских последователей кальвинизма, явившихся движущей силой революции и часто носивших короткую стрижку.

109

Карл II Стюарт (1630–1685) — сын казненного в 1649 г. английского короля Карла I, с 1660 г. король Англии.

110

Плантагенеты — королевская династия в Англии, занимавшая трон в 1154–1399 гг.

111

званого вечера (франц.)

112

права сеньера (франц.). Имеется в виду феодальное «право первой ночи».

113

портнихи (франц.)

114

тьфу! (франц.)

115

тьфу! (франц.)

116

моя дорогая (франц.)

117

Людовик XV Бурбон (1710–1774) — король Франции с 1715 г.

118

Сирены — в греческой мифологии птицы с женскими головами, завлекавшие чудесным пением моряков, которые бросались в воду и гибли, разбиваясь о скалы.

119

Мария-Антуанетта (1755–1793) — принцесса из австрийского императорского дома Габсбургов, с 1770 г. супруга наследника французского престола, ставшего в 1774 г. королем Людовиком XVI. Казнена по приговору революционного трибунала.

120

Уаза — река на севере Франции.

121

Артемида — богиня охоты в греческой мифологии.

122

громким делом (франц.). Речь идет о скандальной истории, связанной с дорогим бриллиантовым ожерельем, которое было выкуплено у парижских ювелиров кардиналом Луи де Роаном, думающим, что он действует по поручению королевы. В действительности письма Марии-Антуанетты были подделаны авантюристкой Жанной де Ламотт, вместе со своим супругом занимавшейся вымогательством. Громкий процесс 1786 г. послужил поводом для распространения грязных слухов о ненавидимой в народе королеве-австриячке.

123

Питт Уильям Младший (1759–1806) — английский политический деятель, в 1784–1801 и 1804–1806 гг. премьер-министр, организатор войн с революционной и наполеоновской Францией.

124

замке (франц.)

125

Георг III (1738–1820) — с 1860 г. король Англии, представитель Ганноверской династии. Страдал душевной болезнью, вследствие чего с 1811 г. регентом стал его сын, принц Уэльский.

126

Тюдоры — королевская династия в Англии, занимавшая трон в 1485–1603 гг.

127

мезальянсом, неравным браком (франц.)

128

жизнерадостности (франц.)

129

серьезная (франц.)

130

схватки (франц.)

131

гостиную (франц.)

132

Изделия из фарфора, изготовленные в г. Севре, близ Парижа.

133

Франциск I Валуа (1494–1547) — король Франции с 1515 г. Покровительствовал искусствам и архитектуре.

134

Луара — самая длинная река Франции.

135

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г., в период се царствования успешно отражена агрессия Испании.

136

Анна I Стюарт (1665–1714) — королева Англии с 1702 г., в царствование которой страна участвовала в войне за испанское наследство.

137

Маленькая мама (франц.)

138

хладнокровие (франц.)

139

Обюссон — город во Франции, центр коврового производства.

140

Людовик XIV Бурбон (1638–1715) — король Франции с 1643 г.

141

официальной любовницей (франц.)

142

малышка (франц.)

143

столовую (франц.)

144

в семейном кругу (франц.)

145

Людовик XVI Бурбон (1754–1793) — король Франции с 1774 г., в 1792 г. свергнут с престола, 21 января 1793 г. казнен по приговору революционного трибунала.

146

Королевский дворец в Версале.

147

Мария Терезия (1717–1780) — с 1740 г. австрийская эрцгерцогиня, мать Марии-Антуанетты.

148

Тюрго Анн-Робер-Жак, барон де Л'Он (1727–1801) — французский государственный деятель, в1774-1776 гг. генеральный контролер финансов. Осуществил ряд прогрессивных реформ, отмененных после его отставки.

149

Неккер Жак (1732–1804) — швейцарский банкир, живший во Франции. В 1777–1781 гг. генеральный директор финансов. Осуществлял реформаторскую политику. В 1788 г. вновь призван к делам, способствовал перевесу в Генеральных штатах представителей третьего сословия. Отставка и высылка его из Франции в 1789 г. привела к восстанию, завершившемуся взятием Бастилии. Вскоре Неккер вернулся, но в 1790 г. окончательно уехал в Швейцарию.

150

Калонн Шарль-Александр (1734–1802) — генеральный контролер финансов Франции в 1783–1787 гг.

151

рискованной (франц.)

152

подобающим (франц.)

153

Английский король Карл I в 1625 г. вступил в брак с принцессой Генриеттой Марией, дочерью короля Франции Генриха IV.

154

письмо с печатью (франц.); так именовался королевский указ о заточении в тюрьму.

155

Невозможно (франц.)

156

истерического припадка (франц.)

157

пирожные (франц.)

158

Иезавель — в Библии жена израильского царя Ахава, повинная в идолопоклонстве и других преступлениях.

159

наедине (франц.)

160

чаю (франц.)

161

Пунш (франц.)

162

бриошью (франц.)

163

первого завтрака (франц.)

164

Английский пунш (франц.)

165

В 1302–1789 гг. высшее сословно-представительное учреждение Французского королевства.

166

Герцог Орлеанский Луи-Филипп-Жозеф де Бурбон, прозванный «Филипп-Равенство» (1747–1793) — принц крови, примкнувший из ненависти к королеве и политического авантюризма к революционерам и голосовавший за казнь Людовика XVI. Во время террора, однако, вызвал подозрение у своих друзей-якобинцев и был гильотинирован.

167

Пале-Рояль — дворец в Париже, принадлежавший тогда герцогу Орлеанскому.

168

Центральный рынок в Париже (франц.)

169

Фарфоровые изделия, изготовленные на производстве, которое основал английский керамист Джон Веджвуд (1730–1795).

170

Принц Уэльский, старший сын короля Англии Георга III (1762–1830). В 1811–1820 гг. принц-регент при душевнобольном отце, с 1820 г. король Англии Георг IV.

171

Бомарше Пьер Огюстен Карон де (1732–1799) — французский драматург, авто трилогии о хитроумном цирюльнике Фигаро, вторая пьеса которой, «Женитьба Фигаро», изобилующая острой критикой феодальных устоев, была почти повсеместно запрещена.

172

В ночь на 24 августа 1572 г. — «Варфоломеевскую ночь» — в Париже произошло массовое избиение гугенотов — французских кальвинистов.

173

ремесло (франц.)

174

кондитерской (франц.)

175

В Библии (Исход, гл. 2) рассказывается, как, когда фараон велел топить всех мальчиков, рожденных еврейками, мать Моисея спрятала маленького сына в корзине в тростнике, где его нашла дочь фараона.

176

Дантон Жорж-Жак (1759–1794) — деятель французской революции, один из вождей якобинцев. Организатор августовского переворота 1792 г., после которого стал министром юстиции, и кровавой сентябрьской резни. В период диктатуры Робеспьера, однако, выступил против террора и был гильотинирован.

177

Демулен Камиль (1760–1794) — поэт и журналист, деятель французской революции, друг и сподвижник Дантона, казненный вместе с ним.

178

мать (франц.)

179

отец (франц.)

180

Жрецы кельтских племен, населявших Британию до завоевания ее англосаксами.

181

хозяйки замка (франц.)

182

Долой аристократов! На фонарь! (франц.)

183

В Бастилию! (франц.). Бастилия — парижская тюрьма для государственных преступников. Взята штурмом восставшим народом 14 июля 1789 г.

184

Долой кузину! На фонарь! (франц.)

185

Тюрьма и Париже, служившая местом заключения «врагов революции»

186

«Дело пойдет» (франц.) — революционная песня на мелодию танца «Народный перезвон» композитора Ж.Бекура.

Content

Эмма Орци, Виктория Холт
Алый Пимпернель. Дьявол верхом

ЭММА ОРЦИ АЛЫЙ ПИМПЕРНЕЛЬ Глава первая Париж, сентябрь 1792 года

Глава вторая Дувр, «Приют рыбака»

Глава третья Беженцы

Глава четвертая Лига Алого Пимпернеля

Глава пятая Маргерит

Глава шестая Щеголь образца 1792 года

Глава седьмая Потайной сад

Глава восьмая Аккредитованный агент

Глава девятая Нападение

Глава десятая В оперной ложе

Глава одиннадцатая Бал у лорда Гренвилла

Глава двенадцатая Клочок бумаги

Глава тринадцатая Или — или

Глава четырнадцатая Ровно в час

Глава пятнадцатая Сомнение

Глава шестнадцатая Ричмонд

Глава семнадцатая Прощание

Глава восемнадцатая Таинственная эмблема

Глава девятнадцатая Алый Пимпернель

Глава двадцатая Друг

Глава двадцать первая Ожидание

Глава двадцать вторая Кале

Глава двадцать третья Надежда

Глава двадцать четвертая Смертельная ловушка

Глава двадцать пятая Орел и лиса

Глава двадцать шестая Еврей

Глава двадцать седьмая По следу

Глава двадцать восьмая Хижина папаши Бланшара

Глава двадцать девятая В ловушке

Глава тридцатая Шхуна

Глава тридцать первая Спасение

ВИКТОРИЯ ХОЛТ ДЬЯВОЛ ВЕРХОМ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Деррингем-Мэнор Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Временное пребывание в Пти-Монли Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ В Шато-Сильвен Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Ожидающий город Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ПЯТАЯ В Шато-Грасвиль Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Царство террора Глава первая

Глава вторая

Глава третья

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

* * *

1