В сердце и в памяти

ПЕЧАТАЕТСЯ ВО ВСЕРОССИЙСКОЙ СЕРИИ «ВЕРНЫ ПОДВИГУ ОТЦОВ»

Память нашего народа свято и бережно хранит примеры мужества и героизма, подвиги, свершенные в годы Великой Отечественной войны во имя свободы и счастья Советской Отчизны. Иначе и быть не может! Ведь героическое прошлое Родины — это поистине бесценное достояние нынешнего молодого поколения советских людей. Именно им, сегодняшним комсомольцам и пионерам, принимать гордую эстафету. Им хранить и приумножать традиции своих отцов и дедов.

Память… В способности помнить, любить, дорожить бесценным наследием старших поколений заключена огромная нравственная сила. Она помогает каждому молодому человеку глубже осмыслить себя, свою жизнь, свое место в ней. Горячая память сердца становится оружием и учебником для вступающих в жизнь. В этой верности суть духовной преемственности отцов и детей, сила и несокрушимость нашего строя.

В постановлении «О 80-летии Второго съезда РСДРП» ЦК КПСС особо указывает на необходимость широко использовать в воспитательной работе с молодежью славные традиции борьбы за социализм, добиваться, чтобы комсомольцы хорошо знали историю партии, твердо и неуклонно проводили в жизнь ее решения.

Главное место в системе воспитания юношей и девушек на героических традициях занимает Всесоюзный поход комсомольцев и молодежи по местам революционной, боевой и трудовой славы Коммунистической партии и советского народа, экспедиция «Летопись Великой Отечественной».

Сегодня отправляются в поисковый поход молодые люди, чтобы самим пройти по дорогам минувшей войны, подняться на ту безымянную высоту, которую до последнего патрона защищали их ровесники в грозном сорок первом, найти ту землянку, куда возвращались после рейда по тылам врага партизаны, поставить скромный обелиск с красной звездой над братской солдатской могилой, сердцем прикоснуться к тому трагическому и героическому времени, унесшему миллионы жизней и родившему миллионы героев.

Большие задачи стоят перед юными следопытами. Собрать и сохранить бесценные свидетельства ратного, трудового подвига советских людей в годы военного лихолетья, записать воспоминания всех фронтовиков, участников партизанского движения, антифашистского подполья, тружеников тыла. Поднять ответственность своих сверстников за сохранение и упрочение всего того, что достигнуто советским народом в жестокой борьбе с врагами нашей Отчизны.

Таковы главные задачи Всесоюзной поисковой экспедиции комсомольцев и молодежи, пионеров и школьников «Летопись Великой Отечественной», начатой в сентябре 1981 года. За это время число участников экспедиции возросло до 50 тысяч человек. Ими собрано более 6 тысяч воспоминаний фронтовиков и реликвий военных лет. Заботой и вниманием юных патриотов окружены инвалиды войны, труда, семьи погибших воинов.

Несколько лет назад по инициативе комсомольцев Москвы в стране развернулось патриотическое движение «Работать за себя и за тех, кто погиб ради Победы». Оно нашло широкий отклик в сердцах молодых челябинцев. В социалистическом соревновании за именные призы и реликвии ратной и трудовой доблести старших поколений активно участвуют 55 комсомольско-молодежных бригад и коллективов предприятий Челябинска: металлургического комбината, производственного объединения «Полет», завода дорожных машин имени Д. В. Колющенко, станкостроительного имени С. Орджоникидзе и многих других. Здесь созданы музеи и уголки боевой и трудовой славы, экспозиции которых постоянно пополняются новыми материалами.

Здесь проходят единые политдни, Ленинские уроки, торжественные митинги, комсомольские собрания, встречи с ветеранами партии и комсомола.

Поиск продолжается.

Для увековечения памяти героев комсомольцами и пионерами города только в ходе X этапа Всесоюзного похода установлено 52 памятника, обелиска, мемориальных знака.

Большую помощь молодежи в поисковой работе оказывают советы ветеранов: организуют изучение боевого пути воинских соединений, формировавшихся в Челябинске, участвуют в создании штабов «Красные следопыты», оборонно-спортивных лагерей для призывников, в поисковых экспедициях…

Это они, ветераны, ярко и страстно рассказывают молодежи об истории Родины, партии. Великой Отечественной войны. Учат ее честности и верности, убежденности и бескомпромиссности в выборе своего жизненного пути.

Все это в полной мере относится к автору данной книги, полковнику в отставке М. Д. Воробьеву. Кадровый военный, он встретил войну в Белоруссии, знал горечь отступлений и поражений. Участвовал в обороне Тулы, в Сталинградской битве, освобождении Польши и штурме Берлина. Боевые награды украшают грудь ветерана. После службы в Советской Армии М. Д. Воробьев был на хозяйственной работе на Челябинском металлургическом заводе. И вот более 10 лет возглавляет секцию военно-патриотического воспитания молодежи при Металлургическом районном совете ветеранов.

За успехи в военно-патриотическом воспитании молодежи Металлургический район четыре года подряд награждался переходящим Красным знаменем Краснознаменного Уральского военного округа, неоднократно завоевывал переходящие Красные знамена обкома КПСС, облисполкома, обкома ВЛКСМ и горкома КПСС, горисполкома, горкома ВЛКСМ. Опыт работы секции обобщен и решением городского совета ветеранов партии, комсомола, войн и труда рекомендован для распространения.

Книга М. Д. Воробьева обращена к молодому читателю. Она повествует о мужестве. Опыт мужества — самый драгоценный опыт.

«Никто не забыт, ничто не забыто!» Это благородный девиз — святая святых связи поколений, наша сила, наше единство. Это наш долг, наша совесть перед теми, кто отдал жизнь ради сегодняшнего светлого дня.

С. В. КОЗЛОВ,

первый секретарь Челябинского горкома комсомола

ТРАДИЦИИ

— Сми-ирно! Равнение на знамя!

Замерли ряды призывников. Торжественно проплывает в голову колонны знамя райкома комсомола, напряжены лица ребят. И вот новая команда:

— Шаго-ом ма-арш!

Четок шаг будущих солдат. Строем проходят они по улицам родного городка металлургов. Оркестр исполняет «Прощание славянки». Ребятам и радостно: уже сегодня — отправка в армию, и грустно одновременно: последние часы в Челябинске.

У Дворца культуры металлургов призывников встречают представители общественных организаций, товарищи по работе, родственники. А потом во Дворце — митинг.

Много призывников с металлургического комбината. К ним обращается А. Метелев, секретарь комсомольской организации железнодорожного цеха № 2.

— Мы провожаем в армию помощника машиниста тепловоза Александра Гусарова. После окончания профессионально-технического училища № 32 он пришел в локомотивное депо нашего цеха, свою работу любил. Саша очень общительный и веселый, нам его будет не хватать. Но надеемся, что после службы он обязательно вернется в свой цех. Хорошей тебе службы, Саша!

В одной воинской части с Александром Гусаровым будут служить Олег Варышев, Юрий Тупикин, Владимир Гаврилов, Владимир Протопопов и другие ребята — молодые рабочие ЧМК.

Тепло приветствуют призывников представители райкома комсомола, совета ветеранов. Каждому вручается Наказ трудящихся Металлургического района — служить честно, умножать славу уральского края.

После митинга снова построение — и к Вечному огню, к монументу Славы на пост № 1. Затем автобусная экскурсия «Прощай, любимый город!» Маршрут — по местам революционной, боевой, трудовой славы родного Урала.

В постановлении ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы» подчеркивается необходимость «охватить идейным влиянием все группы молодежи, воспитывать ее на революционных, боевых и трудовых традициях партии и народа…»

Вот такую задачу ставит перед собой и наша секция военно-патриотического воспитания молодежи. Люди в ней подобрались энергичные, почти все в прошлом фронтовики — Даниил Федорович Щербаков, Иван Никифорович Волошко, Григорий Леонтьевич Ткаченко, Татьяна Павловна Журавлева, Софья Борисовна Эйдлина.

Чего только стоит работа с призывниками в оборонно-спортивных лагерях «Искра» и «Малый Байконур». А в пионерских лагерях! Военизированные игры «Зарница», беседы, политинформации на тему «Никто не забыт и ничто не забыто». Экскурсии по памятным местам Челябинска, турпоходы по родному краю. А в 1981 году несколько групп подростков (шестьсот человек!) съездили по маршруту «Минск — Брест», встречались с участниками обороны Брестской крепости, посетили мемориал «Хатынь», прошли по местам былых сражений в городе-герое Севастополе, побывали на Мамаевом кургане и в доме Павлова в Волгограде.

За тот год секция организовала 185 встреч молодежи с участниками Великой Отечественной войны. Значение этих встреч трудно переоценить. На них присутствовало свыше 15 тысяч юношей и девушек!

При Металлургическом райкоме ВЛКСМ создан штаб Всесоюзного похода комсомольцев по местам революционной, боевой и трудовой славы советского народа. В штабе две секции: одна — учебно-поисковая, вторая — музеев и памятников.

…Детский клуб при жилищно-эксплуатационном участке № 7 металлургического комбината поисковой работой занимается двадцать лет. Ребята собирают материалы об участниках Великой Отечественной войны, живущих в микрорайоне, приглашают их на встречи с пионерами.

Клуб носит имя летчика Героя Советского Союза Василия Денисовича Луценко. Несколько стендов посвящены ему — фотографии и письма. Вот он курсант аэроклуба, курсант Чкаловской военной школы летчиков. Сталинградский фронт. Здесь летчик-штурмовик принял боевое крещение. Потом Донбасс, Кривой Рог, Крым… Все время боевые вылеты. Домой писать приходится редко. Письма короткие, они — как стремительные молнии:

«Дорогие мама, папа и сестренки! Прежде всего хочу сообщить вам, что я принимаю активное участие в боях с фашистскими бандитами, которых уничтожил довольно много. Но и это не все. Они еще почувствуют месть за издевательства над советскими людьми, за моего погибшего товарища… Россия сильна. Она победит».

Ребята установили связь с однополчанами В. Д. Луценко, с Челябинской средней школой № 23, где он учился. Похоронен Герой в Челябинске, и ежегодно в День Победы поисковики проводят у могилы торжественную линейку.

В Металлургическом районе насчитывается более ста уголков, шесть комнат и семнадцать музеев революционной, боевой и трудовой славы. По-разному создавались они.

Вот музей в санаторной школе-интернате № 3. Начало ему положили ребята из 6 «б» класса вместе со своим классным руководителем Екатериной Васильевной Крыжановской. Обсуждали они книгу о легендарном разведчике Герое Советского Союза уральце Николае Ивановиче Кузнецове. И решили собрать о Кузнецове все, что о нем известно.

Сейчас руководит музеем учительница Мария Ивановна Головченко. Еще маленькой девочкой попала она с матерью в фашистский концлагерь. Не вернулись с войны отец и двое братьев…. Сердцем прикипела она к поисковой работе.

В школьном музее такие экспонаты, — все они любовно собраны детьми, — что позавидуют, наверное, иные краеведческие музеи. Есть несколько писем боевого друга Н. И. Кузнецова — Валентины Константиновны Довгер. В одном из них она рассказывает ребятам:

«Работая вместе с Кузнецовым в Ровно, где опасность подстерегала на каждом шагу, всегда поражалась его большой силе воли, выдержке, умению перевоплощаться, держать себя в самой критической обстановке. К работе разведчика он относился очень серьезно. Он говорил: «Забудьте другой язык, кроме немецкого, научитесь и думать по-немецки».

А вот письмо Николая Акимовича Гнидюка:

«Мне пришлось не только готовиться вместе с ним для разведывательной работы в тылу врага, но и вместе прыгать с парашютом, вместе почти два года плечом к плечу бороться с фашистами».

Ребята гордятся своим музеем. Здесь они проходят школу любви к Родине. Здесь, в музее, проводятся торжественные линейки — прием в пионеры, в ряды Ленинского комсомола, волнующие встречи с ветеранами Великой Отечественной войны.

…На экране мелькают кадры военной кинохроники. А в зале, в первых его рядах, сидят те, о ком повествует этот немой фильм далеких военных лет. Агния Алексеевна Полянцева, бывший командир эскадрильи 586-го женского истребительного авиаполка, комментирует кадры. Притихли ребята. У многих на глазах слезы.

Уже несколько лет, как средней школе № 103 присвоено имя 586-го женского истребительного авиационного полка. И ежегодно в гости к школьникам приезжают ветераны полка — то в День Победы, то 15 декабря — в день рождения полка.

А ведь начиналось, казалось бы, с обычного: мальчишки и девчонки хотели как можно больше собрать материала о знаменитых людях и героических событиях — о героях-уральцах, участниках обороны Бреста, членах экипажей 586-го женского истребительного авиационного полка.

…Уже вроде бы о 586-м полке было известно все. О каждом километре, проделанном им в воздухе и на земле.

Но вот к истории полка прикоснулись красные следопыты 103-й челябинской школы, и оказалось: еще далеко не все найдено. Но до чего же нелегкими были эти поиски! Случалось, что Света Салаватова, Сережа Колодкин, Олег Ершов, Саша Куколенко, Лена Кузнецова и другие ребята годами занимались выяснением какого-нибудь факта. По двадцать, по пятьдесят раз получали огорчительные ответы: «Ничего не известно».

Ребята из школьного штаба «Поиск» снова посылали запросы. И наконец приходили ответы: «Установлено…», «Подтверждаем…»

Как не поклониться, как не сказать спасибо ребятам за их терпение и самоотверженность, верность памяти не вернувшихся с полей войны. И им кланяются, им говорят сердечное «спасибо».

…Евгения Филипповна Прохорова установила два довоенных союзных рекорда по дальности и высоте полета на планере. Но как ни странно, о ней было известно до обидного мало. Ребята нашли школу, где училась Женя Прохорова, — и их сверстники из этой средней школы № 3 города Знаменка, что на далекой Кировоградчине, стали бороться за право присвоения школе имени летчицы Евгении Филипповны Прохоровой.

Челябинские следопыты установили, что Женя геройски погибла в декабре 1942 года при выполнении ответственного задания, нашли очевидцев ее гибели и похорон. Разыскали в Москве брата Жени — В. Ф. Прохорова, рассказали ему все, что узнали о его сестре и чего он не знал… Некоторых материалов не было даже в самом музее, и совет ветеранов прославленной авиационной части обратился в школьный штаб «Поиск» с просьбой поделиться с музеем документами.

…Летчица Нина Федоровна Дорофеева — большой мастер высшего пилотажа. Была она одной из первых летчиц на Южном Урале, но даже однополчанки об этом не знали — установили следопыты 103-й школы. Больше того, оказалось, живет Нина Федоровна в Челябинске.

Пионерские отряды были удостоены права называться именами героинь-летчиц Марии Батраковой, Екатерины Будановой, Ольги Голышевой, Антонины Лебедевой, Клавдии Нечаевой, Евгении Прохоровой, Лилии Литвяк и Валерии Хомяковой. Потом появились классы имени Героя Советского Союза Марины Расковой, первого командира 586-го полка Тамары Казариновой, Антонины Лебедевой…

Имя 586-го женского истребительного авиационного полка было присвоено пионерской дружине школы, школьной комсомольской организации, а затем и школе.

Уже сама по себе военно-патриотическая следопытская работа, которую проводит школьный штаб «Поиск», учитывая ее масштабность и результативность, — бесценна. А есть у нее еще одно замечательное достоинство: воспитанные на истории и традициях прославленного авиаполка учащиеся так «заболевают» авиацией, что уже вне ее не мыслят себя.

За годы, что следопыты занимаются историей полка, школа «передала» авиации не один десяток своих выпускников. Так, окончили Военно-инженерный Краснознаменный институт имени А. Ф. Можайского Владимир Сурнин и Виктор Кем, Военно-воздушную инженерную академию имени профессора Н. Е. Жуковского — Виктор Янц и Валерий Пеньков. А у скольких ребят за плечами летные училища! Даже появились летные династии: братьев Сурниных, Клементьевых, Кем.

И как признание заслуг поисковиков — письмо председателя Советского Комитета ветеранов войны дважды Героя Советского Союза генерала армии П. И. Батова:

«С большим удовлетворением отмечаем ваше деятельное участие в мероприятиях, связанных с революционной и боевой славой вашего города, и надеемся, что вы с любовью продолжите и дальше военно-патриотическую работу в вашей школе».

И еще об одном школьном музее — имени 46-го гвардейского Таманского орденов Красного Знамени и Суворова 3-й степени женского авиационного полка ночных бомбардировщиков. Открыт он в школе № 70 Металлургического района сравнительно недавно — в 1981 году. А сбор материалов, поисковая работа начались еще в 1965-м.

Инициатива была Р. Н. Прудниковой, матери учительницы школы В. Г. Арсеньевой. В войну Римма Николаевна служила техником в 46-м полку ночных бомбардировщиков. Своими рассказами о героических девушках она заинтересовала, зажгла и педагогов, и учеников. Завязалась переписка с оставшимися в живых летчицами, их родными и близкими. И уже через два года школе № 70 было присвоено имя полка.

Много реликвий в школьном музее. Но самой ценной ребята считают папку с письмами летчиц и их родных — от командира полка Е. Д. Бершанской-Бочаровой, от комиссара полка Е. Я. Рачкевич, которую летчицы называли не иначе как «наша мама», от штурмана звена О. Т. Голубевой… Каждое из них — частичка истории полка, их нельзя читать без волнения.

Вот письмо от матери погибшей летчицы Е. И. Крутовой:

«Советский человек верил, что победа будет за нами. Враг будет сметен! — эта фраза стала символом чаяний народа. Женя писала мне: «Мама, если со мной что случится, погибну я, то прошу — не плачь, дорогая. Здесь, на наших глазах, гибнут тысячи, но не гибнут их добрые дела. Пройдут годы, настанет счастливое время, и отыщут имена тех, кто честно боролся и погиб в боях».

Да, отыщут имена всех, кто честно боролся и погиб в боях. Никто не забыт и ничто не забыто!

А этот музей, можно сказать, в своем роде единственный в Челябинске — он расположен в молодежном общежитии. Все мне здесь знакомо, все здесь родное. Вместе с активистами готовил карты-схемы. С друзьями-фронтовиками собирал патроны на местах боев своей дивизии. Подбирал материалы для альбомов…

Как возник этот музей в молодежном общежитии № 2 Челябинского металлургического комбината? После двадцати семи лет службы в армии я вышел в отставку. В школах района часто выступал на уроках мужества с воспоминаниями о Великой Отечественной войне. Однажды пригласили в Металлургический райком партии. Предложили работать с молодежью. Так я стал заместителем начальника жилищно-коммунального отдела металлургического завода по молодежным общежитиям. Тогда и был создан музей боевой славы — о боевом пути 63-й гвардейской Челябинской добровольческой танковой бригады и 47-й гвардейской стрелковой дивизии.

Почему пал выбор на 63-ю танковую бригаду? Это — гордость Челябинска, военная слава нашего города. Помните? Март 1943 года. Набатом звучал Наказ уральцев:

«Бойцы и командиры Уральского добровольческого танкового корпуса!

На свои средства снарядили мы добровольческий танковый корпус. Своими руками любовно и заботливо ковали мы для вас оружие. Дни и ночи работали мы над ним. В этом оружии — наши заветные и горячие думы о светлом часе нашей полной победы; в нем — наша твердая, как Урал-камень, воля: сокрушить и истребить фашистского зверя. В горячие бои несите с собой эту нашу волю».

За двадцать два месяца 63-я гвардейская Челябинская танковая бригада прошла путь в более чем 5500 километров, в том числе 2000 километров — с боями.

Материалы музея повествуют о героических подвигах наших земляков — героев-танкистов. И неудивительно, что призывники заявляют о своем большом желании служить непременно в гвардейской танковой Уральско-Львовской ордена Октябрьской Революции Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова добровольческой дивизии имени Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского, продолжающей традиции Уральского добровольческого танкового корпуса.

Много в музее материалов о 47-й гвардейской дивизии. В ней мне долго довелось служить. Дивизия всегда была в рядах лучших воинских формирований нашей армии. Гвардейской стала за бои под Козельском, в 1942 году. Ее победное знамя развевалось у стен Сталинграда, на Днепре, Днестре, Висле, Одере и Шпрее, она громила фашистов на Зееловских высотах и в Берлине. За четыре года боев прошла путь в 7000 километров, освободив 2000 населенных пунктов, в том числе 43 города. Четырнадцать воинов дивизии удостоены звания Героев Советского Союза.

И чем особенно гордятся ветераны — 2 мая 1945 года дивизия первой принимала капитуляцию берлинской группировки гитлеровцев. Два ее полка — 140-й и 142-й стрелковые — получили наименование Берлинских, а 137-й стрелковый и 99-й артиллерийский награждены орденами Суворова 3-й степени.

Когда в Челябинск приезжают однополчане, обязательно веду их в музей боевой славы молодежного общежития № 2. Они выступают перед молодыми рабочими, пополняют музей новыми экспонатами. В «Альбоме отзывов» сделано немало хороших записей. Приведу только одну:

«Зал боевой славы оборудован прекрасно, заслуживает особого внимания. На стендах можно проследить основные вехи строительства Вооруженных Сил СССР, боевой путь уральцев-танкистов, героические подвиги наших земляков. Это воспитывает молодежь в духе патриотизма, любви к своей Родине, Коммунистической партии.

Я восхищен и с большим желанием ознакомился с этим небольшим музеем.

Капитан запаса А. Сотников».

* * *

…Как-то разговорились мы в городском совете ветеранов партии, комсомола, войн и труда с руководителем секции военно-патриотического воспитания молодежи Игнатом Игнатовичем Белобородовым, вспомнили о службе в коннице. Тогда-то и назвал я имя этого человека.

— А я могу устроить тебе встречу с ним, — сказал Белобородов.

И верилось, и не верилось. Ведь столько лет минуло с той далекой поры. Но подошло время очередного заседания городского совета ветеранов. До начала еще минут пятнадцать-двадцать. Хожу по уютному фойе гарнизонного офицерского клуба. И вдруг Игнат Игнатович подводит седого полковника с густым частоколом орденских планок на груди.

— Знакомьтесь, — говорит и весело щурится.

Смотрю… Годы, конечно, взяли свое, но как было не узнать Петю Шаламова!

В двадцатые годы жил я в Шумихинском районе (тогда Челябинской, ныне — Курганской области), в деревне Воробьево. В Шумихе находился райком комсомола. И хотя от Воробьево километров десять-двенадцать, в райком мы, сельские комсомольцы, наведывались в неделю по нескольку раз. Тянуло ребят к секретарю райкома комсомола Петру Шаламову. У него всегда для нас были и новости, и дела.

Петя и сам частенько бывал у нас, особенно во время хлебозаготовок. В трудное время жили. Во многих районах страны голод, а кулаки прятали хлеб. Зарывали его в лесу, огородах, топили в мешках в озерах, гноили в навозе. Такой мироед был и у нас — Шевелев.

По рекомендации Пети Шаламова многих комсомольцев включили в комиссии по хлебозаготовкам, и пусть громыхали по ночам кулацкие обрезы, деревенский актив не давался на испуг.

В одной из комиссий был и я. Мы долго наблюдали, пока не установили, что с некоторых пор появилось у Шевелева любимое место для прогулок — район лесного Сухого болота. Поделились своими мыслями в райкоме комсомола: «А что, если хлебный запас на Сухом болоте?» Секретарь посоветовал проверить. Вооружившись железными прутьями-щупами, сельский комсомольский актив — Степан Камышев, Алеша Горбунов, Степан Клещев, я и другие ребята — метр за метром прощупывали болото. И в самой глухой его части щупы, легко пройдя через дернину, уткнулись в потолочный деревянный настил «схорона»! Из кулацкого тайника тогда достали более пятидесяти пудов отборнейшей пшеницы.

И вот наш шумихинский комсомольский вожак Петр Григорьевич Шаламов сидит за столом напротив. Оказывается, работает в Челябинском трамвайно-троллейбусном управлении, председатель областной секции военно-патриотического воспитания молодежи…

Долго в тот вечер проговорили мы с Петром Григорьевичем. Делились заботами сегодняшнего дня. Вспоминали комсомольскую юность. И, конечно же, о том, что для каждого из нас защита Отечества стала делом всей жизни.

— А помнишь, как начинали? — спрашивает Петр Григорьевич и растроганно улыбается.

Как можно забыть…

1927 год. Империалисты отказывают нам в кредитах, проводят линию на экономическую изоляцию СССР, угрожают новой вооруженной интервенцией, консервативное правительство Англии порывает дипломатические отношения с СССР, пытается склонить к этому другие государства.

По стране зашумели митинги протеста.

Для нас, уральцев, едва ли не самым влиятельным и авторитетным военачальником был тогда Василий Константинович Блюхер: воевал в наших краях, герой гражданской войны, награжден орденом Красного Знамени номер один. И комсомольцы Шумихинского района на своем собрании пишут ему письмо: «Просим всех зачислить в ряды РККА!»

Но зачислить всех сразу было невозможно. Мы с Шаламовым призывались уже в октябре двадцать девятого. Как гордились, что идем в кавалерию! Это же здорово: «Шашки к бою! Марш-марш!..» Мы бредили буденновскими атаками.

Сборный пункт находился в Челябинске. Сюда за нами и приехали представители Ленинградского военного округа. Семеро высоких стройных командиров-кавалеристов. Особенно выделялся старший: капитанские «шпалы» в петлицах, орден Красного Знамени на груди. Тогда мы еще не знали, что это — один из первых буденновцев, герой гражданской войны Федор Яковлевич Костенко.

На вокзале капитан Костенко произнес перед нами, новобранцами, зажигательную речь. Говорил он с украинским акцентом, не спеша. Фразы подбирал такие, что у нас кровь бурлила. Говорил о том, что служить нам в городе, носящем имя великого Ленина, в кавалерийской дивизии, которую создавал в гражданскую войну сам Семен Михайлович Буденный, водил в атаки Климент Ефремович Ворошилов, которой командовали в разное время такие прославленные советские военачальники, как Ока Иванович Городовиков, Семен Константинович Тимошенко…

От призывников выступал Петр Шаламов. Он заверил, что уральцы не подведут, будут служить достойно.

Дивизия встретила нас плакатами, транспарантами: «Добро пожаловать, дорогие и храбрые уральцы!»

Я был зачислен красноармейцем в 23-й Сталинградский кавалерийский полк. Шаламов попал в учебно-полковую школу и очень скоро стал там секретарем комсомольской организации.

Наши с ним пути разошлись в 1932 году. Дивизия перебрасывалась в Белоруссию, а Шаламов получил назначение в политотдел авиационной части. В создаваемые авиачасти направляли лучших из лучших из других родов войск. Прошел Петр Григорьевич всю Великую Отечественную войну. Победу встретил в должности начальника политотдела гвардейского авиационного корпуса, в звании полковника. К сожалению, умер недавно П. Г. Шаламов.

Недолго прослужили мы вместе и с другим товарищем-челябинцем Сергеем Зиновьевым. Зачислен он был в 19-й Манычский кавалерийский полк. Хорошим был кавалеристом. Но начали создаваться в колхозах машинно-тракторные станции, и дивизия командировала его в один из политотделов МТС. В годы войны С. В. Зиновьев работал в Челябинском обкоме партии, не раз выезжал с делегациями трудящихся области на фронт. Сейчас возглавляет Челябинский городской совет ветеранов партии, комсомола, войн и труда.

По-разному сложились наши судьбы, но службу в 4-й кавалерийской дивизии имени К. Е. Ворошилова мы всегда вспоминали и вспоминаем с благодарностью.

«Как и в годы гражданской войны, — писал в своих «Воспоминаниях и размышлениях» Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, — 4-я дивизия осталась одной из лучших в нашей кавалерии. Личный состав дивизии бережно хранил и славные боевые традиции, успешно воспитывал у молодых конников чувство высокой ответственности и воинского долга».

Располагалась дивизия в местах, где раньше, при царской власти, стояли конногвардейские части. Штаб размещался в Петергофе, а наш 23-й Сталинградский полк — в Детском Селе.

Служить я начал в первом эскадроне. Был старательным и дисциплинированным. Сказались, видимо, солдатские традиции семьи. Прадед мой Иван Васильевич прослужил в армии 25 лет, дед Федор Иванович — двадцать, отец Данила Федорович — пятнадцать. Я гордился, что об отце в нашей деревне так и говорили: «Данила-солдат». Сколько себя помню, он мне внушал: «Ты — будущий солдат, будущий защитник Родины. А солдатская служба нелегкая, надо готовиться к ней». С шести лет брал меня на охоту, приучал к многокилометровым пешим переходам. Думаю, что отцовская школа хорошо помогла.

Командир эскадрона В. В. Минин предложил пойти к нему в коноводы. Забот прибавилось. До этого у меня был только свой конь Вражда, а теперь надо было ухаживать еще за двумя командирскими скакунами. Но я очень любил лошадей и хлопоты о них не считал за большой труд.

Однажды — было это в мае 1930-го — вызывают к командиру эскадрона. Прихожу. В кабинете за столом, кроме Виктора Васильевича Минина, Федор Яковлевич Костенко, начальник учебно-полковой школы.

— Нравится служба в армии? — задал он мне с ходу вопрос.

— Так точно! — гаркнул я в ответ.

— Пройдите, — пригласил Костенко. И когда я сел, удивил и обрадовал новостью: — Комэска рекомендует вас в учебно-полковую школу курсантом.

Школу эту в том же 1930 году закончил с отличием и был оставлен в ней командиром отделения. Потом стал помкомвзвода. Сбылась и давнишняя мечта: был принят в ряды ВКП(б). А рекомендацию мне давал сам Костенко.

Федор Яковлевич Костенко сыграл огромную роль в моем становлении как военного и просто как человека. Считаю великим счастьем, что в самом начале жизненного пути встретился я с ним. В 1942 году, будучи заместителем командующего Юго-Западным фронтом, он пал смертью героя в ожесточеннейшем сражении на Харьковском направлении. Для меня это было большим личным горем.

В ноябре 1931 года в звании старшины меня перевели в тот самый первый эскадронов котором начинал свою службу в дивизии.

Старшина эскадрона… Помню, мы, молодые красноармейцы, наивно, но со всей серьезностью обсуждали вопрос: кто в эскадроне старше — командир или старшина? Командира мы видели только на занятиях и в строю. А старшину? Утром поднимал с постели — старшина. Укладывал вечером спать — старшина. Поднимал ночью по тревоге — старшина. Он спрашивал за чистоту коня и оружия, вел в клуб, в столовую и на стрельбище. Так что поневоле задумаешься, кто в эскадроне старше — командир или старшина. Теперь, возможно, новобранцы говорили так же обо мне.

В 1932 году дивизию, как я уже писал, перебросили в Белоруссию. Вскоре она была переименована, стала 4-й Донской казачьей. Получила высшую награду Родины — орден Ленина. Дивизией командовал Г. К. Жуков. Впоследствии в книге «Воспоминания и размышления» он напишет:

«…У меня сохранились самые лучшие воспоминания о командирах и бойцах 4-й Донской казачьей дивизии имени К. Е. Ворошилова».

Перед самой войной дивизия была преобразована в 210-ю мотострелковую. Командиром соединения стал Ф. А. Пархоменко. В своей книге «Пройденный путь» Маршал Советского Союза М. С. Буденный так сказал о нем:

«Отчаянный рубака, человек большой физической силы и неукротимой отваги».

Я командовал в дивизии бригадной школой младших командиров.

ПЕРВЫЕ БОИ

Когда шел на пионерский сбор, в школу № 70, то был уверен: буду рассказывать о последних днях войны — наступал май, месяц нашей Великой Победы. Но из-за парты поднялась маленькая девочка и взволнованным голосом попросила:

— Расскажите, пожалуйста, а как для вас началась война?

И отчетливо встало перед глазами то далекое, никогда не забываемое.

…Пакет от начальника штаба дивизии доставили уже под вечер. Вскрыл:

«К утру 22 июня выгрузить боевую технику из прибывшего на станцию Лапичи эшелона».

Приказ есть приказ. Приглашаю своего заместителя по политической части капитана Я. В. Пшеничникова.

Удивительный у меня комиссар. Начинали еще с 4-й Донской, а ни командирской лексики, ни строевой выправки он так и не приобрел. Зато как любили курсанты замполита! Что бы ни попросил любого из них сделать (а он, действительно, больше просил, чем приказывал), — все выполнялось и быстро и четко.

Ознакомившись с содержанием штабной депеши, Пшеничников — не в восторге.

— Да-а, отдохнули ребята…

Как понимаю его состояние. Учебного времени не хватает. Едва успеваем за новинками в теории подготовки сержантского состава. Вот только что вернулись с учений. Устали все — до предела.

Но раз надо — значит, надо.

Поднятая по тревоге бригадная школа младших командиров выступила к Лапичам. Добрым курсантским шагом до них от нашего лесного военного городка всего несколько десятков минут.

Вот и Лапичи. По размерам, пожалуй, лишь условно примешь за станцию. Это, скорее, полустанок, разъезд. Несколько домиков вытянулись вдоль железнодорожного полотна. Постройки одноэтажные.

Курсанты действовали споро. Когда тихая теплая ночь заалела рассветом, разгрузка уже заканчивалась. Шел четвертый час утра.

И вдруг появились самолеты. В дивизии да и в корпусе их не было. И все же едва ли кто в ту минуту подумал, что самолеты могут быть чужие. Они шли тесными группами, будто тяжелая гудящая грозовая туча. Вот развернулись над селом, правее нас. От самолетов отделились маленькие черные точки. И почти тотчас загрохотали разрывы бомб, над домами заплясали жадные языки пламени.

Что это? Осколок долетевшего до нас пограничного инцидента, наглая провокация или… война?

Подтвердилось самое худшее из предположений — была война.

Школа, правда, не имела потерь. Курсанты сумели быстро рассредоточить прибывшие танки и новенькие автомашины. И когда над станцией нависли «юнкерсы», на путях стояли лишь порожние платформы.

Потом — марш-бросок в район Барановичей. 210-й мотострелковой отводился участок Валерьяны — Шишецы. Три дня — 23, 24 и 25 июня — дивизия готовила полосу обороны. Тщательно отрывались окопы с ходами сообщения.

То и дело приходилось отвлекаться — ловили немецких воздушных десантников. Непрерывно бомбила вражеская авиация. И непрерывным потоком шли через наши позиции беженцы. В глазах — страх, боль и тяжелый упрек нам, воинам. Это тягостно действовало на бойцов.

Позиция курсантов бригадной школы пришлась на большое, в два-три километра, поле ржи.

Утро 25 июня выдалось тихим: нас не донимали вражеские самолеты. Схлынул поток беженцев. Мы с замполитом в очередной раз проверяли готовность курсантов школы к бою, беседовали с ними. Переходили от окопа к окопу. Люди мы с Яковом Васильевичем крупные, но рожь так высока, что почти нам по плечи. Ни ветерка, ни шороха. И вдруг не то стон, не то плач. Пшеничников сразу насторожился.

— Подождите здесь, я сейчас узнаю, — говорит и скрывается во ржи. Вскоре зовет: — Товарищ капитан, идите сюда, здесь такое…

Бросаюсь на его голос. И увидел, действительно, такое, что зашлось сердце. Во ржи лежала убитая молодая женщина, рядом с ней два детских трупа — девочка лет шести и мальчик лет двенадцати. А еще один малыш, — было ему годика полтора или чуть больше, — весь перепачканный в крови, дергал мать за кофточку и тихо попискивал. Плакать у него уже не было сил. Глазки оплыли от комариных укусов, и он почти не открывал их.

Пшеничников наклонился над убитыми.

— Их, видно, еще вчера пулеметной очередью с самолета срезали, — заключил он.

Я взял ребенка на руки. Он обхватил меня за шею и не отпускал, пока не пришли на КП. Нас обступили курсанты. Один дал малышке банку разогретых консервов. Это послужило как бы сигналом — к мальчугану потянулись руки с хлебом, консервами. Но малыш прежде всего нуждался во врачебной помощи. Я отдал его ординарцу, приказав отнести в санчасть. Что потом сталось с ребенком, удалось ли его переправить на Большую землю, узнать не пришлось. События развертывались стремительно.

26 июня с раннего утра долго и методично наши боевые порядки бомбила авиация. На курсантские окопы был совершен довольно сильный по мощности и продолжительности артналет. Казалось, бомбы и снаряды перепахали весь рубеж. Лишь редкими пятнами на черном фоне вывороченной земли белели островки зреющей ржи.

Когда же на позиции ринулись фашистские танки и автоматчики — окопы ожили. Встретили врага залпами. А когда танки подошли совсем близко, в них полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью.

Волна атакующих схлынула. Но не успели мы как следует подправить свои окопы, пополниться боеприпасами, как атака возобновилась. И снова гремели залпы, почти сливались, становились неразличимыми пулеметные «та-та-та». А затем к ним присоединялись тяжелые разрывы гранат. И снова враг отступал.

И так — весь день, до наступления темноты.

27 июня противник стал более настойчив. Немцам несколько раз удавалось врываться в наши окопы. Разгоралась ожесточенная рукопашная схватка. И к этой ночи мы остались на своих позициях. Не сдвинулись с места и наши соседи справа и слева — моторизованные полки дивизии. Но настроение было неважное: ведь находились мы в глубоком тылу противника…

30 июня комдив получил приказ оставить позицию, отвести полки к реке Друть и занять вдоль нее оборону. Снялись организованно.

Отход прикрывала школа младших командиров. Комдив придал ей временно танковый батальон и артиллерийский дивизион. Ночью подошли к шоссе Минск — Бобруйск. Поступил приказ выдвинуться вперед. Быстро перестроились.

По шоссе двигалось большое количество танков в сторону Бобруйска. Не стоило большого труда установить, чьи они — 46-й корпус Гудериана, участвовавший в захвате Минска.

Генерал Пархоменко не стал выжидать, когда пройдут танковые колонны немцев.

— Советский солдат, даже когда он в тесном вражеском окружении, пока в его руках оружие — должен бить врага, — заявил комдив.

Два дня 1 и 2 июля продолжался неравный бой. Как много значили тогда для фронта, для страны выигранные на каком-то из боевых участков такие вот два дня!

3 июля врагу удалось плотно прижать нас к Березине. У села почти с таким же названием, что и река, — Березино мост сохранился. Дивизия, не задерживаясь, начала переход по нему. А наша школа, танковый батальон, в котором оставалось всего шесть танков, и артиллерийский дивизион снова получили приказ сдерживать наседающего врага. Отступали мы медленно, от рубежа к рубежу, и дали дивизии возможность переправиться на левый берег. Когда же подошли сами к реке, мост оказался разрушенным. Его разбомбили «юнкерсы».

Переправочных средств в селе не нашлось. И мы двинулись вниз по течению реки. Каждый километр пути давался с тяжелыми боями. На изгибе реки, километрах в десяти или пятнадцати от Березино, увидели пристань. К нашему счастью, там оказалось много плотов и даже были баржи.

Переправились довольно спокойно. Дальше путь лежал через заболоченный лес. Автомашины пришлось тянуть танками и тракторными тягачами. Только к утру 5 июля вышли, наконец, на дорогу, ведущую на Могилев. Разведка донесла, что сзади нас, от села, движется моторизованная колонна противника. Мы заняли оборону перед деревней Погост. Задача — не пропустить противника, пока части дивизии не выйдут на реку Друть.

Противник значительно превосходил нас силами. Но наш оборонительный рубеж был очень выгодным. Впереди — ручей с топкими берегами, мы — на высотке, за высоткой — небольшая речка.

Вражеская колонна подошла к ручью, ее встретила наша артиллерия. Немцы заметались по полю. Но вот паника улеглась, и они ответили сильным плотным огнем, особенно по деревне Погост. Несколько раз налетала авиация.

Все попытки гитлеровцев сбить нас не имели успеха. Но настало время, когда наши батареи уже не могли вступать в дуэль с артиллеристами противника, а только изредка посылали одиночные снаряды по его боевым порядкам. Бензина осталось ровно столько, чтобы поджечь свои машины. А из винтовок и автоматов стреляли лишь прицельно, когда была уверенность, что обязательно попадешь в этого проклятого фашиста, которому удалось-таки обложить тебя со всех сторон.

В каком мы положении, поняли и немцы. И на нас обрушивается настоящий шквал снарядов и мин. В ответ — ни выстрела. А может, только я не слышу? Лежу на дне окопа, не в силах пошевелить даже рукой. В крови шея, гудит голова… Надо мной склоняется боец, помогает сесть, отряхивает гимнастерку от земли. Готовится перебинтовать меня. Различаю отдельные звуки — встревоженные голоса у наших окопов и со стороны противника — глухой топот множества ног. Поднимаюсь в окопе. Боец пробует остановить меня, но так и замирает с зажатым в руке индивидуальным пакетом.

— Что это? — спрашивает, и голос его дрожит.

— Это? — переспрашиваю я, не в силах оторвать взгляда от надвигающейся на нас молчаливой серой стены. — Смотрел кино «Чапаев», видел, как беляки шли без единого выстрела — в психическую атаку? Вот в такую же атаку идут и эти…

Идут смело, нагло. Пусть у нас нет патронов. Но есть штыки и приклады. Мы постоим за себя. Хватаю свой автомат, выбираюсь из окопа. Боец с винтовкой — за мной.

— Товарищи! — кричу. — Идем на прорыв! В рукопашную!

Эти слова передают по цепочке, по всей линии окопов.

Уже можно различать лица вражеских солдат и офицеров. Выбираю для себя цель — высокого тощего офицера. Лихорадочно решаю, куда ударить прикладом автомата — в плечо, по голове?

Но до рукопашной не суждено было дойти. У немцев не выдержали нервы, и они открыли огонь. Горячим полоснуло по животу, потом ударило в левую ногу. Падая, потерял сознание.

…Спустя несколько месяцев в штабе Брянского фронта состоялась у меня короткая встреча с генералом Пархоменко. Обстановка была сложной. Феофан Агапович очень спешил, но успел все же рассказать, что от немногих пробившихся к своим курсантов он узнал: капитан Воробьев погиб у деревни Погост. «Так ты и числишься в дивизии погибшим», — сказал.

А спасли меня местные жители. Ночью перетащили в деревню, несколько дней укрывали, потом разыскали в лесу остатки нашего военного госпиталя и перевезли туда. Но был я настолько плох, что врачам ничего не оставалось делать, как оставить меня в селе Малиновка, километрах в пятидесяти от Бобруйска, у лесника Демидовича.

ПОДВИГ ТИМОФЕЯ ДЕМИДОВИЧА

В который раз перечитываю материалы торжественного заседания Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, состоявшегося 21 декабря 1982 года. И каждый раз волнуюсь. Ведь своими глазами видел все, о чем говорил в докладе «Шестьдесят лет СССР» Ю. В. Андропов:

«Реальные качественные изменения, происшедшие за 60 лет в национальных отношениях, свидетельствуют о том, что национальный вопрос в том виде, в каком он был оставлен нам эксплуататорским строем, успешно решен, решен окончательно и бесповоротно. Впервые в истории многонациональный состав страны превратился из источника ее слабости в источник силы и процветания».

И вспоминается сорок первый. Белоруссия…

«Граждане сознательные белорусы! Выдавайте коммунистов, офицеров и евреев», — взывали оккупанты к местному населению. А нас, тяжелораненых советских солдат и офицеров, у Демидовича жило шестнадцать человек. Тимофей Никифорович и его жена Лукерья Родионовна делали все, чтобы поднять нас на ноги. Помогали им в этом врач Мария, жительница Бобруйска, и соседи Демидовичей — Анна Никитична Шрубова, медработник, и молодые парни Борис Демешко, Григорий Бабич. А обшивали и обстирывали лазарет Катя и Нина, старшие дочери лесника.

Да и другие дети — Зина, Таня, Тамара, Соня, Аня и Фроня (всего у Демидовичей было восемь дочерей) — старались быть полезными для раненых. То воды подадут, то пот с лица вытрут. Даже просто рядом посидят, расскажут о чем-то — и уже легчает. Я быстро подружился с младшими Демидовичами. Им особенно понравилось, что служил я когда-то в кавалерийской части. И их стараниями за мной утвердилась кличка «казачок». Случалось, что и Тимофей Никифорович, обращаясь к жене, говорил.

— Ты бы, Лукерья, бульончику для нашего казачка сварила.

Здоровье мое заметно пошло на поправку. Уже начал, было, попрыгивать в комнате на костылях. Но вот однажды прибежала запыхавшаяся Катя. И с порога — отцу:

— Беда, батя, немцы у села!..

— Ах! — так и присела от неожиданности хозяйка и всхлипнула.

— Тихо, Лукерья, не паникуй, — спокойно заметил муж. — Давай-ка лучше самых тяжелых перетащим на сеновал. Остальных — в лес.

Был Демидович не то чтобы рослый, но коренастый и сильный. Опираясь на его плечо, я сравнительно быстро доковылял до сарая, стоявшего у самого леска, и поднялся на сеновал. Но в создавшейся ситуации была важна, пожалуй, не столько сила, сколько спокойствие Тимофея Никифоровича. Переправлять нас на сеновал было кому: Лукерья Родионовна — крепкая женщина, Катя и Нина тоже хорошая опора. А тут еще подошли наши докторши и Борис Демешко с Григорием Бабичем.

На сеновале нас оказалось семеро. Все были офицерами и все — с тяжелыми ранениями. В какое же трудное положение мы попали. Во дворы Демидовичей и их соседей входили автомашины. Наверное, расположится штаб какой-то немецкой части.

В спешке хозяева забыли сунуть нам хотя бы немного еды. Но хуже всего донимало отсутствие воды. В щель на сеновале мы не раз видели, как выходили на крыльцо то Тимофей Никифорович, то Лукерья Родионовна, то Катя, бросали украдкой на сарай беспомощные взгляды. Им, вероятно, разрешили быть только возле дома, потому что стоило кому-то отойти к дальним строениям, как раздавался сердитый окрик.

И все же Демидовичи нашли выход.

…У угла летней времянки кучка ребятишек лет семи-десяти. Среди них — Тамара, Соня, Аня. Играют в горелки. Почти без смеха, под взглядами чужих жестоких солдат детям не очень-то весело.

Вот лицом к бревенчатой стене становится малышка Аня. Старшие веером брызнули в разные стороны — к стожку сена, к бане, за колеса грузовика. Тамара с Соней, кажется, бегут к нашему сараю. Выглядят они какими-то неуклюжими. День теплый, а девчурки что-то понакрутили на себя одежонки.

Скрипит старая лестница. Открывается тихо и так же тихо закрывается дверка сеновала, и вот уже к нам ползут на коленках две девчушки.

— Казачок, где ты? — зовет кто-то из них.

— Сюда, сюда, — подаю я голос.

— Это на всех дядичек, — громким шепотом объявляют они и попеременно выкладывают из-за пазухи на подстилку, на которой я лежу, тонко нарезанные ломтики хлеба, картофелины, пластики сала. Потом ставят каждая по маленькой «чекушке» молока.

— Мои хорошие, — говорю я, и на глаза навертываются слезы. — Как это вы догадались обмануть так проклятых фашистов?

— А то батя придумал, — сообщают они. — Мы еще придем, казачок.

Все эти дни не покидали мысли об оставшихся на боевых позициях. Как они? Пробились? Стоило только закрыть глаза, как виделись родные лица курсантов, прокопченные дымом, перепачканные землей и кровью. Сколько раз «беседовал» с боевым своим комдивом…

Вначале я еще как-то ползал возле своих товарищей, помогал им с перевязкой. Но все меньше оставалось сил. Наступил день, когда и я уже не мог передвигаться.

Дети продолжали посещать нас. Приносили еды и воды. Но сколько они могли принести для нас, семерых… Да и нужна была помощь врача. Гнили раны.

Ежедневно мы устраивали «проверку». Где-то к началу второй недели на обычной нашей перекличке не отозвались сразу двое. Не услышали мы их голоса и на следующий день.

Нам, оставшимся в живых, просто повезло, что штаб немецкой части простоял в Малиновке только две недели. Состояние у всех было тяжелое: нужна квалифицированная медицинская помощь.

Демидович слышал, что в лесу вроде снова объявился какой-то госпиталь. И он разыскал его. Рассказал про нас начальнику госпиталя майору медицинской службы Алексееву. «Везите», — разрешил майор.

Я поцеловал на прощание малышей, подарил на память свою пилотку, а чернокосой Кате, нашей славной «няне», почти месяц обстирывавшей нас, — наручные часы в золотом корпусе. Попросил Тимофея Никифоровича понадежнее зарыть мой командирский планшет, карты и некоторые документы.

Куда бы потом ни кидала меня война, не забывал о своих белорусских спасителях и все искал возможности снова встретиться с ними, еще раз сказать свое сердечное спасибо, помочь, если они нуждались в моей помощи. Но такая возможность представилась только в сентябре 1944 года.

Наша 47-я гвардейская Нижне-Днепровская Краснознаменная ордена Богдана Хмельницкого стрелковая дивизия стояла тогда на Магнушевском плацдарме, южнее Варшавы. Дивизией командовал генерал-майор С. У. Рахимов — первый узбекский генерал. Талантливый военачальник, простой в обращении с подчиненными, Сабир Умарович пользовался большим авторитетом в войсках. Когда в марте сорок пятого он погиб, по воле узбекского народа урна с его прахом была доставлена в Ташкент и захоронена в парке имени Кафанова. В канун 20-летия Победы Указом Президиума Верховного Совета СССР генералу Рахимову было присвоено звание Героя Советского Союза. Его именем названы один из районов Ташкента, десять колхозов, пять средних школ, три Дома культуры, тридцать улиц в городах Узбекистана. А судостроители Польши в память о Герое, погибшем за освобождение польских городов и селений, один из построенных ими танкеров назвали «Генерал Рахимов».

На Магнушевском плацдарме я был у Рахимова заместителем по тылу. Воспользовавшись тем, что на плацдарме относительное затишье, я обратился к генералу с просьбой помочь мне повидать Демидовичей. Отличавшийся большой сердечностью, Сабир Умарович внимательно выслушал меня и сказал:

— Как не помочь в таком деле! Пиши, полковник, рапорт на имя командующего, я буду ходатайствовать о десятидневном отпуске.

47-я гвардейская дивизия входила в состав 8-й гвардейской Сталинградской армии, которой командовал генерал-полковник В. И. Чуйков. Я подал на его имя рапорт с подробным изложением мотивов просьбы об отпуске, Рахимов написал на нем: «Ходатайствую».

Разрешение пришло быстро. Я стал собираться. Комдив посоветовал ехать на «полуторке», чтобы можно было захватить побольше муки и продуктов, кое-что из трофейного обмундирования. Намеревался я еще попытаться разыскать семью своего бывшего комдива генерал-лейтенанта Ф. А. Осташенко, Героя Советского Союза, с кем воевал под Сталинградом и на Северном Донце. Федор Афанасьевич уже командовал корпусом. Семья его, по слухам, жила в Бресте. Найти ее оказалось делом не легким. Я щедро поделился с Ольгой Михайловной Осташенко своими запасами, сообщил координаты ее мужа — три года не могли они наладить связи друг с другом.

До Бобруйска добрался без особых приключений. А чтобы доехать до Малиновки, на оставшиеся километры не хватило горючего. Что же делать? Еще не решив, что именно, зашел в столовую перекусить. И тут — неожиданная встреча.

— Товарищ полковник! Казачок наш! — с этими словами ко мне бросилась рыдающая женщина.

Это была наша докторша Мария. Как же она изменилась! Бывало, там, у Демидовичей, поражались силой ее воли. И вдруг — слезы…

От нее узнал печальную историю семьи Демидовичей. Кто-то донес немцам, что у Демидовичей скрывались раненые командиры. Фашисты схватили Тимофея Никифоровича и его старшую дочь. Потом Мария слышала, будто бы Малиновку немцы сожгли, а Демидовича и Катю повесили. Лукерья Родионовна с остальными дочерьми ушла в партизаны, а из леса вышла уже одна.

— Сейчас она живет недалеко от Малиновки, не стала селиться на пепелище. Я встретила сегодня старика из тех мест, могу привести его, — так закончила свой грустный рассказ Мария.

Она довольно скоро возвратилась в сопровождении сухонького седого старичка. Дал я ему денег и продуктов для передачи Лукерье Родионовне. А сам стал ждать счастливого случая. Только через три дня удалось разжиться бензином. На Малиновку, конечно, не оставалось времени. Так и уехал в дивизию.

Л. Р. Демидович все-таки разыскал — откликнулась она на мое письмо. Переписывались. Время от времени помогал ей материально. Но вдруг в 1954 году перестала отвечать. А выяснить причины было мне делом сложным, так как служил я тогда в ГДР.

Наступил год 30-летия Великой Победы. Решил еще раз попытаться узнать что-либо о семье Демидовичей. Написал в Могилевскую область по нескольким адресам.

Жду ответа. И вот приходит письмо от общественного корреспондента районной газеты «Кировец» М. М. Ярчака.

«Малиновки в настоящее время нет. Жители ее погибли. Установил, что действительно до войны и в первые дни войны в деревне, а точнее в поселке Малиновка, жил местный лесник Демидович Тимофей Никифорович со своей женой Лукерьей Родионовной. У них было восемь детей… Я лично имел встречу с Катей и Аней. Вот что они сообщили мне: Демидович укрывал 16 человек советских воинов. Среди них был и казак Миша (так якобы звали вас)…»

А через несколько дней еще одно — с не совсем понятным обратным адресом: «п. о. Добрица, Кировского, Могилевской, Гайдук Анне Тимофеевне или…» И взялся за сердце. Последняя строчка обратного адреса была такой: «…или Демидович Анне Тимофеевне».

Неужели письмо от той самой малышки Ани? Боюсь поверить. Дрожащими руками вскрываю конверт, читаю:

«Привет из Белоруссии. Здравствуйте, многоуважаемый, часто нами вспоминаемый дорогой человек, Михаил Данилович, и в Вашем лице Ваша жена и детки! С глубоким уважением к Вам знакомые, Вами не забытые такие долгие годы после Великой Отечественной войны дети Демидович Тимофея Никифоровича…»

Анна Тимофеевна сообщила, как к ней на работу пришел общественный корреспондент районной газеты «Кировец» учитель М. М. Ярчак и показал мою фотокарточку.

«Я сразу сказала, — писала она, — это тот солдат, который во время войны жил у нас».

Чтобы разрешить окончательно сомнения, если они могли появиться у меня, Анна Тимофеевна сделала приписку:

«Ежели Вы разыскиваете семью Демидович Тимофея Никифоровича, который проживал в поселке Малиновка, то это мы».

В письме содержались некоторые сведения о семье:

«Живые мы остались после войны все, помимо отца. В 1958 году умерла мать, в 1965 году умерла сестра Нина…»

Анна Тимофеевна приглашала приехать к ним всей семьей. Недолгими были сборы. Выехали вчетвером: я, жена Нина Андреевна, сын, офицер Советской Армии, с женой.

В Кировске заехали к Михаилу Михайловичу Ярчаку, так много сделавшему для розыска Демидовичей. Вместе с ним и корреспондентом газеты «Кировец» В. Шевчуком отправились в село Добрица, где жила Анна Тимофеевна.

Встречала не только она — все село…

Спустя 30 лет. Встреча с сестрами Демидович.

Потом в соседнем селе Осовник встреча со старшей из Демидовичей — Екатериной Тимофеевной. Обнимая меня и плача, она, словно извиняясь, проговорила:

— А я ведь не сумела, Миша, сберечь твой подарок: немцы забрали…

— Ну, полно, полно, — только и нахожу слов в утешенье.

Потом в мои объятия попадают Тамара и Зина. К Соне пришлось ехать в больницу, она болела. Не удалось увидеть Таню — она жила в Карелии, не смогла приехать из Гурьева и самая младшая из сестер — Фроня.

На встречах с сельчанами в колхозном клубе вспоминали и вспоминали о том, что было тогда, в те суровые годы.

…За Тимофеем Никифоровичем каратели пришли вскоре после того, как все мы, раненые, были переправлены в лесной госпиталь. Они узнали, что в Малиновке продолжительное время скрывались раненые советские командиры. Но у кого? Хватали всех, кто вызывал подозрение. Жестоко избивали, в надежде, что кто-то не выдержит. Тимофея Никифоровича тоже избили, однако отпустили.

Но зря понадеялся Тимофей Никифорович, что беда прошла. Каратели приехали во второй раз.

— Где золотые часы? Где командирские вещи, документы? — требовали они.

Тимофей Никифорович молчал. Его раздели догола, повалили на землю возле дома и начали избивать сырыми оструганными палками. Били, пока у него не пошла носом и ртом кровь. Потом завели в дом и снова стали бить. Катя не выдержала, вырыла из тайника часы.

Но немцам нужны были документы. А Тимофей Никифорович молчал. Его повели в соседнее село Бачичи в комендатуру, продолжая избивать, Лукерья Родионовна и дети с плачем бросились вслед. Каратели открыли стрельбу. По дороге и погиб Тимофей Никифорович.

Погибли Григорий Бабич, Борис Демешко — молодые помощники патриота-лесника. Озверевшие каратели схватили четырнадцатилетних Таню Демидович и Лиду Бабич и стали травить их собаками. Таня выжила, а Лида была растерзана.

Лукерья Родионовна ушла с дочерьми в лес. А Малиновку немцы сожгли. Земля с пепелища этой деревни, как и земля с пепелищ 136 других белорусских деревень, сожженных фашистскими палачами, была передана в мемориальный комплекс «Хатынь».

В Хатыни я побывал, правда, позднее, в 1976 году. Тогда белорусское телевидение готовило фильм «Мальчишки-мальчишки…» Фильм о слете белорусских орлят — детей, которых жестокая война сделала солдатами. На слет были приглашены мы с Ниной Андреевной — через нашу судьбу тоже прошел такой сын полка.

Я не мог не посетить мемориал: пепел Малиновки стучал в сердце. Постоял в скорбном молчании у каменного надгробья с названием деревни, сказал еще раз «прости» Тимофею Никифоровичу и его бесстрашным землякам, погибшим вместе с ним…

Так уж устроен человек, что в особые минуты жизни перед мысленным его взором, как перед фотокамерой, может пройти многое из того, что пережито, дорогие ему люди.

Тогда, уже перед отъездом из села Добрица, выступая в колхозном клубе с воспоминаниями о фронтовых эпизодах, я сказал:

— Прощаясь в сорок первом, я подарил Кате Демидович свои часы. Фашисты их забрали. В 1973 году я был в Днепропетровске на 30-летии освобождения города. Вручили мне на этом празднике именные часы. Но если бы не семья Демидовичей, я бы не участвовал в освобождении Днепропетровска. Поэтому дарю эти часы тебе, дорогая Екатерина Тимофеевна, — и надел на руку ей часы — подарок украинских друзей.

С БОЯМИ — К СВОИМ

Когда на встречах с молодежью просят подробнее рассказать, как мы а жестоком сорок первом с боями выходили к своим из немецкого тыла, я обычно зачитываю слова из «Рассказов Ивана Сударева» Алексея Толстого. Есть там выстраданные, кровью выписанные строки:

«В тылу некоторые и до сих пор говорят, будто части Красной Армии тогда бежали. Нет, не оскорбляйте безвестных могил, в них лежат сыны Родины, — жизнью своей они купили возможность нашей победы. Об их груди разбилось безудержное немецкое нахальство. Стволы пулеметов и винтовок накалялись докрасна — так мы дрались, отступая. Он окружал нас бесчисленными танками, автоматчиками, бомбил и забрасывал минами, как хотел. Мы пробивались и пробились…»

Лесной госпиталь, куда я попал от Демидовичей, выглядел внушительно: пять санитарных палаток, несколько больших землянок, вырытых по всем правилам саперного искусства. Ранеными они были заполнены до отказа.

Начальник госпиталя, майор медицинской службы Алексеев, был с манерами строевого командира. Слушались его беспрекословно и раненые, и медицинский персонал. А в подчинении у него находились несколько врачей, медсестер и санитарок. Дело свое они знали, и уход за ранеными в госпитале был поставлен образцово.

Выздоравливающие часто пробирались в близлежащие села. Туда они ходили за продуктами, бинтами. Отправлялись, как правило, вечером, возвращались под утро. Местные жители — белорусы — готовы были отдать для советских солдат последнее.

И, пожалуй, через месяц, другой мы смогли бы залечить свои раны. Да только спокойная лесная жизнь продолжалась недолго. Стало известно, что немцы прочесывают леса. Всех, кого обнаруживают, расстреливают на месте, отправляют в концлагеря.

Надо было что-то делать. Мы надеялись, что майор Алексеев примет правильное решение — все безгранично верили ему.

В один из поздних августовских вечеров по лагерю передали приказ: «Собраться к землянке начальника госпиталя». Все, кто мог передвигаться, потянулись к указанному пункту сбора. Пришел туда на костылях и я. На поляне, перед землянкой, было много раненых. Как ни велико было наше нетерпенье, а соблюдалась тишина.

Вот из землянки Алексеева вышли несколько человек. Впереди — знакомая энергичная фигура майора медицинской службы. Алексеев подошел к высокой толстой сосне. Двое из его спутников прикрепили к дереву большой лист бумаги с какой-то схемой.

— Вот какое дело, товарищи, — начал майор. — Думал я еще некоторое время побыть с нашим госпиталем в этом лесу. Но, как сообщают из Бобруйска, карательные немецкие части взялись за прочесывание лесов. Завтра или послезавтра они могут быть здесь. Необходимо создать небольшие группы и начать выход к своим, в район города Жлобина, — он указал какую-то невидимую точку на схеме. — Двигаться по лесу параллельно шоссейной дороге, идущей от Бобруйска на Рогачев…

Я подбирал группу, с которой должен был перейти линию фронта. В госпитале оказались три курсанта из школы. Помню фамилию лишь одного из них — Орлов. Пятым в группе стал рядовой Сеньков. Осколок снаряда угодил ему в правую ногу. Солдат уже выздоровел, чувствовал себя не плохо. Был он большой весельчак, исключительно расторопный и находчивый. В трудном пути, который предстоял нам, такой человек — находка. К тому же у него еще и компас оказался. Вот с таким надежным товарищем (звали мы его попросту Васей) и вышла наша группа ночью из лесного лагеря.

За первую ночь прошли 15 километров. Невелико расстояние, но раны мои разболелись. Орлов предложил связать две разлапистые елочки, набросать сверху веток, получилось что-то похожее на носилки. Бойцы попеременно несли меня. Но как полегчало — снова взялся за костыль.

Как магнитом, притягивало к Днепру. Знали, что за ним — наши. Километрах в пятнадцати от Рогачева среди бела дня завернули в одну деревушку. Предварительно разведали: немцев не было. Но хозяин крайней избы, старик лет шестидесяти, набросился на нас:

— И цэ воины! Ходют, а немцы вже в глубь России пруть!

Что возразишь? Молча заворачиваем, чтобы прочь со двора. Хозяйка дома нагнала нас уже у ворот. Утирая платком слезы, говорила:

— Ах, стары, стары… А можэ, и наш Гриша вот так. Не обижайтесь, сыночки. Заходьте, заходьте до хаты…

Растроганные, поднимаемся мимо старика — он молча сидит на крыльце. Следом за хозяйкой входим в дом. Она велит нам раздеваться, крикнула мужу умыть дорогих гостей.

На столе появляются сало, масло, молоко, жареная картошка. Рядом с несколькими караваями хлеба старик выставил большую чашку самого что ни есть свежего меда — в сотах.

На какое-то время умолкли даже Орлов с Сеньковым, обычно любившие поговорить и пошутить. Глядя, как мы едим, хозяйка почти не отнимала платка от глаз.

Из рассказа стариков узнали, что их Гриша — офицер Красной Армии, в чине старшего лейтенанта служил на самой границе. Писем от него не приходило, как началась война.

Хозяева проводили нас до лесной (сказали, мало кому известной) дороги, по которой можно было попасть в район Жлобина. Как ни был близок Днепр у Рогачева, но рискнуть не решились. Район Жлобина был назван начальником госпиталя как наилучшее место переправы через Днепр.

Обнялись, расцеловались с нашими добрыми провожатыми.

— Ну, помоги вам бог, — сказал на прощание старик.

— Доброй дороги, сыночки, — добавила старушка. И сквозь слезы: — А Гришу нашего повстречаете, расскажите, как тут мы…

— Расскажем, мамо!..

Но только отойдя несколько километров от деревушки, вспомнили, что забыли спросить фамилию стариков. Спасибо вам, безымянные наши спасители, на трудных дорогах солдатских скитаний. Сколько вас было!

* * *

В леса около Жлобина вышло много наших солдат. До своих было рукой подать. Мы слышали, что будто бы между реками Птичь и Березина, в направлении от Калинковичей на Бобруйск действует большая конно-механизированная группа под командованием героя гражданской войны Оки Ивановича Городовикова.

Впоследствии действительно подтвердилось, что группе Городовикова удалось очистить от немцев весь западный берег реки Березины, начиная от ее устья у Горваля и выше к Светлогорску и Паричам. У Паричей и Октябрьского шли ожесточенные бои.

И мы повернули на запад — к Березине, где дрались конники и мотопехота Городовикова. В прифронтовых лесах настоящий людской поток. Бойцы и командиры, идущие поодиночке, группами, организованные в отряды…

Надо было преодолеть каких-то 50 километров. А что они были для нас, проползших и прошагавших уже не одну сотню километров…

За две ночи прошли половину пути. Остановились в лесу километрах в пяти юго-восточнее большого населенного пункта Щедрин.

Одним из отрядов командовал высокий майор. На вид ему было лет тридцать. Русые волосы выбивались из-под форменной фуражки, портили весь командирский вид. А он с улыбкой все пытался безуспешно водворить их под фуражку.

Улучив момент, я обратился с просьбой взять в его отряд мою группу. Он оценивающе окинул нас:

— Ребят возьму, оружие для них достанем. — Усмехнувшись, кивнул в мою сторону. — Ну а тех, кто только учится ходить, принять не могу.

Видя, что я огорчен его ответом, майор потрепал меня дружески по плечу.

— Не обижайтесь, капитан. На моем месте вы сделали бы то же самое.

Я не обижался, понимал его. Но ребята мои не захотели оставить меня.

До Березины добрались с трудом. Остановились в лесу юго-восточнее Паричей. Западный берег Березины занят нашими. Только форсировать реку невозможно — на ее восточном берегу немцы.

А немцы прочесывали леса. Погиб один из курсантов. Отбиваться было нечем, пришлось отходить в глубь массива.

В первых числах сентября дошли до места, где Березина впадает в Днепр. Севернее Горваля, в густом лесу, соорудили отличнейший шалаш. И трое суток, почти все время один, я отлеживался в нем. Снова разболелись раны. Мои боевые спутники терпеливо и неутомимо исследовали берега Днепра и Березины. Старик, местный житель, согласился дать нам большую лодку. Когда-то принадлежала она рыбацкой артели.

Мы хотели переправиться в первую же ночь. Но не удалось. Немцы что-то уж очень были возбуждены, всю ночь освещали берег ракетами и стреляли по переправляющимся. А их было немало.

На следующий день ребята ушли наблюдать за берегом. Тщательно изучали, где у немцев расположены огневые точки. И вот она, последняя ночь во вражеском тылу. Томительная, мучительная. Накатились низкие, набухшие дождем тучи. Стало так темно, что с трудом угадывалась ладонь вытянутой руки. Порывом прошелся по верхушкам деревьев ветер, и на землю ринулись настоящие потоки воды.

— Ну вот и наше время, — весело проговорил Орлов. — Пошли.

И мы пошли. Ребята довольно уверенно продвигались в лесу, словно на деревьях для них и только им видимые были развешаны опознавательные фонари. Вытянули из кустов огромную лодку. Но хватит ли сил подтащить такую громадину к берегу, спустить на воду? Под корпус просунули большую палку, за концы ее взялись курсанты, а нос лодки поддерживал Сеньков.

Вот и долгожданный берег. Перевели дух у последнего кустика на берегу, подхватили лодку и скорым шагом — к воде. Когда лодка оттолкнулась от берега, немцы подняли тревогу. Повисли осветительные ракеты. Но лодка уже на середине реки, так энергично гребли ребята. И все равно она была удобной мишенью. Немцы били по ней из автоматов и пулеметов.

Меня уложили на дно, наказав не высовываться. Да разве утерпишь. Я приподнялся и чуть не вскрикнул от радости — до берега оставалось несколько десятков метров. Теперь все. Теперь спасены. И вдруг Орлов начал медленно заваливаться на бок, накрыв меня собою. Еще не понимая, что произошло, я, однако, почувствовал неладное. Я тряс его за плечи, звал все громче. Он не отзывался.

Лодка тем временем ткнулась в берег, Сеньков и курсант, не мешкая, выскочили из нее, ухватили за цепь и — откуда только силы взялись! — почти бегом потащили от берега в лес. А я все тряс и звал Орлова.

Со всех сторон уже подбегали наши солдаты. Обнимали. Целовали. И засыпали вопросами.

Днем мы вырыли могилу и похоронили с воинскими почестями боевого нашего товарища Орлова, храброго солдата.

Вечером я простился со своими товарищами, с кем пробивался по занятой врагом территории сотни километров. Спасибо за солдатское братство! И как завидовал я им. Они, может, уже завтра получат оружие и будут громить ненавистного врага. Когда еще я встану в строй. Меня отправляли в госпиталь…

* * *

После лечения, в последних числах сентября, я получил направление в распоряжение отдела кадров Брянского фронта. Управление и контрольный пункт фронта располагались в лесу. Добраться туда не стоило большого труда — движение различных видов транспорта было интенсивным. Но вот получить в отделе кадров фронта назначение, о котором так мечтал, оказалось делом не простым.

— Хотел бы в кавалерию, — попросил я.

— У нас нет кавалерии, — ответили.

Решил поговорить с командующим фронтом генерал-лейтенантом А. И. Еременко. Я его знал, в тридцатых годах он командовал кавалерийским корпусом. Случай представился. Я так и начал:

— Товарищ командующий, обращаюсь к вам, как к бывшему кавалеристу. Надеюсь, вы поймете меня. Ведь из двенадцати лет, которые я посвятил Красной Армии, одиннадцать отданы кавалерии…

Андрей Иванович выслушал меня очень внимательно и сочувственно:

— Я понимаю вас, капитан. Понимаю, что значит кавалеристу без коня. Но должен огорчить — в отделе кадров правильно сказали: на нашем фронте конницы нет. Мой совет: соглашайтесь на стрелковую часть. Нам очень трудно, люди позарез нужны…

Нас, пятнадцать офицеров, направили в 154-ю стрелковую дивизию, входившую в состав 50-й армии. Дивизии ставили задачу — прикрывать отход армии, оборонять Брянск.

Меня назначили командиром первого батальона 510-го стрелкового полка, старшего лейтенанта В. А. Гусева — моим заместителем.

И оглядеться толком не удалось, даже со всеми командирами взводов не сумели познакомиться, как уже должны были вести батальон в бой. Да и не только в первом батальоне было так. Дивизию, и без того недоукомплектованную, еще не залечившую всех ран после жлобинских боев, подняли по тревоге и бросили против прорвавшихся гудериановских танков и мотопехоты.

6 октября немцы, хотя и понесли огромные потери, но заняли Брянск и Карачев. Войска Брянского фронта оказались рассеченными на две части, а пути их отхода — перехваченными.

Надвое была рассечена и 154-я стрелковая дивизия. В тяжелейшее положение попал наш полк. Немцы его отрезали не только от дивизии, но от его же тыловых подразделений.

Личного состава в полку осталось не больше трехсот человек. Лишились мы и 45-миллиметровых орудий и минометов, их передавили немецкие танки. Командование полка переформировало полк в два батальона, в них влили всех, кто был способен носить оружие. При штабе оставили лишь небольшую группу разведчиков.

Остро встал вопрос снабжения продуктами питания и боеприпасами, вещевого обеспечения. Командир полка принял решение создать специальную группу снабжения.

Меня вызвали в штаб полка. Была уже глубокая ночь, лил дождь. Я изрядно вымок. Но и в штабе не подсушился. Полк отступал, бойцы не то что землянки, окопы не успевали отрывать. И для штаба полка, расположившегося в густом сосновом лесу, наспех соорудили из сосновых веток вместительный шалаш.

Там и встретили меня командир полка майор А. Н. Гордиенко, его заместитель капитан В. М. Шугаев и комиссар старший политрук А. И. Долматов. В шалаше темно, только изредка Василий Минаевич Шугаев включал свой единственный на все командование полка ручной фонарик. Кто говорит, приходилось определять по голосам.

— Догадываешься, зачем пригласили?

Голос, что называется, без улыбки. Значит, командира полка. И хотя моим собеседникам не видно, я пожимаю плечами:

— Понятия не имею.

Майор Гордиенко продолжает.

— Придется тебе сдать батальон Гусеву, а самому переходить на должность заместителя командира полка по снабжению.

Это так неожиданно, что я растерялся. «Как же так, столько лет строевым командиром, и вдруг приниматься за снабжение…»

Но у начальства на все мои возражения были свои доводы. Вышел из штабного шалаша с тяжелым чувством.

С чего начинать?

В мой первый день в новой должности первой моей помощницей стала врач Анна Прокофьевна Зайцева. Молоденькая, лишь недавно окончила медицинский институт. Но за дни боев так закалила свою волю, что ни при каких обстоятельствах не терялась. С ней мы детально обсудили, где будем принимать раненых, как и куда потом эвакуировать, кто может быть санитаром. Ни медикаментов, ни медицинских инструментов у нее еще не было.

Помню, было это уже в Тульской области, отправились мы с Зайцевой в маленький городок Крапивна: там немцы разбомбили городскую больницу.

— Может, посчастливится что-нибудь откопать в развалинах, — мечтала врач.

Мне первому повезло. Из битого кирпича и стекла извлек докторскую трубку для прослушивания больных — стетоскоп. Поспешил к Анне Прокофьевне.

— Вот, возьмите, — и протянул ей свою находку.

Как она обрадовалась!

Разыскали мы в тот день самый различный медицинский инструмент.

— Ну, теперь заживем, — говорила довольная Анна Прокофьевна.

Вторым моим помощником стал Стефановский, командир взвода снабжения из первого батальона, которым мне так недолго пришлось командовать. Было Стефановскому лет двадцать пять. Был он на редкость неутомим и энергичен. Успевал работать буквально за всех начальников служб, положенных по штату: начпрода, начвещ, начартснабжения… В полку появились лошади, приличный по размерам обоз.

Майор Гордиенко не на шутку встревожился. Он собрал своих заместителей, а также начальника штаба и комиссара полка и произнес речь о том, как вредно обрастать тыловыми подразделениями:

— Нужно отказаться от всего, что мешает маневренности, что демаскирует полк. Я имею в виду лошадей. Это и большая мишень, и на лошадях не везде можно пройти. Предлагаю оставить у бойцов только винтовки и автоматы, обеспечить их в достаточном количестве патронами и гранатами.

Майор Гордиенко был пехотный командир, но его заместители и комиссар Долматов в прошлом все кавалеристы. Шугаев решительно встал на мою сторону. Его поддержали остальные. В конце концов командир полка вынужден был согласиться с нашими доводами. Жалеть ему об этом не пришлось.

В непрерывных боях постоянно таял людской состав, и в конце концов было принято решение посадить всех на коней. К Туле мы уже подходили без пеших.

ПОД СТЕНАМИ ТУЛЫ

7 декабря 1976 года Указом Президиума Верховного Совета СССР за мужество и стойкость, проявленные защитниками Тулы при героической обороне города, сыгравшей важную роль в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой в период Великой Отечественной войны, городу Туле присвоено почетное звание «Город-герой».

Как-то, уже много лет назад, получили мы с женой письмо из Тулы. Писали ребята из школы-интерната № 3. О том, что решили они собрать материал о нашей 154-й стрелковой дивизии и просят ветеранов дивизии поделиться воспоминаниями о днях героической обороны города осенью сорок первого года.

Школа-интернат № 3… До войны в ней было артиллерийское училище, во дворе его мы хоронили своих погибших боевых товарищей. Там потом располагалось Тульское суворовское училище и в нем (целых 10 лет!) учился наш Сергей — воспитанник полка, наш с Ниной Андреевной приемный сын.

Мы ответили на письмо ребят. Переписывались несколько лет. В переписку втянулись друзья, товарищи по оружию. Ребята приглашали приехать к ним, писали, что для них мы будем самыми дорогими гостями…

В октябре 1981 года, когда отмечалось 40-летие начала обороны Тулы, мы побывали в городе-герое.

Какие же молодцы наши юные друзья! Как бережно ухаживают за могилой под скромным обелиском. Здесь проводят свои линейки, принимают в пионеры и клянутся, что никогда не забудут, во имя чего в те грозные годы воевал советский солдат.

Нас пригласили в музей имени 154-й стрелковой дивизии. Волнуясь, входим. Со стендов глядят на нас наши товарищи… Молодые, красивые лица… Живые и мертвые… Наша военная молодость!..

29 октября 1941 года 154-я стрелковая дивизия прибыла в Тулу.

Тула… Прославленный город русских оружейников. Чего стоили одни названия улиц: Штыковая, Дульная, Курковая, Ствольная, Пороховая, Литейная, Арсенальная.

Городу было ох как трудно! Развивая наступление от Орла, враг намного превосходил советские войска в живой силе и технике. Но туляки не дрогнули.

Подготовка к активной обороне началась еще в первых числах октября. А 22-го по решению Государственного Комитета Обороны был создан Тульский городской комитет обороны под председательством первого секретаря обкома партии В. Г. Жаворонкова. На следующий день комитет принял постановление об ускорении строительства оборонительных сооружений вокруг города и в самом городе. На это мобилизовали все трудоспособное население.

Вторым решением было объединить истребительные батальоны и отряды народного ополчения в Тульский рабочий полк, который возглавил майор А. П. Горшков. Нашей дивизии, нисколько не отдохнувшей после арьергардных боев, пришлось, не задерживаясь на улицах, проследовать на южную окраину юрода, чтобы занять рубеж обороны от Орловского до Воронежского шоссе.

Значение обороны Тулы каждый из нас понимал — позади Москва. Мы обязаны оправдать возлагавшиеся на нас надежды Ставки, фронта, туляков.

Согласно приказу комдива, полки вместе с частями усиления должны были за ночь оборудовать огневые позиции для артиллерии, минометов и пулеметов. В кромешной темноте, под проливным дождем работали саперы. Они устанавливали минные поля, проволочные заграждения, оборудовали противопехотные и противотанковые препятствия.

Всю ночь подвозились боеприпасы, горячее питание. Люди работали без устали. Только бы успеть! Знали, что еще днем оставлены Ивановские дачи и Ново-Басово, противник почти у стен города.

Я получил распоряжение командира полка как можно больше завезти противотанковых гранат и бутылок с горючей смесью, снабдить бойцов сухим пайком на весь день.

Перед рассветом с заместителем командира полка Шугаевым решили еще раз побывать в батальоне капитана Филиппова, стоявшем на танкоопасном направлении. С капитаном мы были хорошо знакомы. В дивизию пришли в одно и то же время. К тому же были мы земляки: Василий Филиппов до армии жил в Кизильском районе Челябинской области.

У Филиппова встретились с комдивом генералом Я. С. Фокановым, начальником политотдела дивизии А. В. Шевченко и комиссаром батальона связи А. А. Кузнецовым.

Комдив не скрывал, что утром будет жарко.

— Предстоят встречи с тактически грамотным врагом, — говорил он бойцам. — Рядом с вами в окопах — рабочие Тулы, старики и совсем юные ребята. Они поклялись умереть, но врага в город не пустить.

Ранним утром, чуть только стало светать, противник начал наступление. Поддерживаемый сильнейшим артиллерийско-минометным огнем, он двигался колоннами вдоль Орловского и Воронежского шоссе.

30 октября. Из боевого приказа № 5 штаба 50-й армии.

«…Войскам 50-й армии удерживать подступы к Туле с юга, юго-запада и юго-востока.

Для непосредственного руководства войсками на подступах к Туле с юга создать Тульский боевой участок… В состав ТБУ включить 217-ю стрелковую дивизию, 58-й запасной полк, 173-ю 280-ю, 260-ю, 154-ю стрелковые дивизии, 1005-й стрелковый полк…»

В. Г. Жаворонков в 11 часов докладывал ЦК ВКП(б):

«Идет бой на подступах к городу. Противник пытается прорваться в город танками с двух направлений — Орловского и Воронежского. Неоднократные атаки танков противника отбиты нашей зенитной артиллерией… Город защищают войска и рабочие…»

Вдоль Орловского шоссе наступало до двух батальонов с 50 танками.

Восточнее, в направлении Гостеевка — Тула — пехотный батальон и 30 танков. А по Воронежскому шоссе — рота мотоциклистов и 18 танков.

Машины противника подрывались на минах, поставленных ночью саперами. Артиллеристы 571-го артполка дивизии, находившиеся в боевых порядках рот и батальонов, тоже подбили несколько танков.

Храбро действовал старшина Матушкин. В 1939 году за бои на озере Хасан он получил орден Красного Знамени. И сейчас славно поработал станковым пулеметом, уничтожив до 10 фашистов.

Атака противника захлебнулась.

Но вот снова вражеские танки на шоссе. Красноармеец нашего полка Азанов замаскировался в окопчике и метнул противотанковую гранату в головную машину. Прополз еще немного по кювету и второй гранатой вывел из строя еще одну. Выскочивших из машины фашистов он скосил из автомата.

Артиллеристы капитана Вайсмана и старшего лейтенанта Голубцова, занимавшие позиции на окраине поселка Красный Перекоп, вкатили орудия на второй этаж одного из домов. Стволы пушек направили в окна, выходящие на Воронежское шоссе, мыловаренный завод и балку с мостиком, и начали расстреливать танки противника.

Враг делал попытки овладеть городом, но успеха не имел. 30 октября защитники Тулы уничтожили 31 танк и более батальона пехоты противника.

«Попытка захватить город с ходу, — напишет впоследствии в своей книге «Воспоминания солдата» командующий 2-й немецкой танковой армией Гудериан, — натолкнулась на сильную противотанковую и противовоздушную оборону и окончилась провалом, причем мы понесли значительные потери в танках и офицерском составе».

С рассветом следующего дня немцы вели атаки в основном вдоль Орловского шоссе. Одна за другой следуют восемь танковых атак, поддерживаемых пехотой.

Тяжесть ударов всецело пришлась на полки 154-й стрелковой дивизии: 437-й полковника М. М. Данилова, 473-й полковника Н. П. Краснопивцева и наш 510-й майора А. Н. Гордиенко.

Наши позиции оказались на острие атак врага. Взводу младшего лейтенанта Хисамова за день пришлось отбить четыре яростные атаки фашистов, из которых две были танковые.

Атака за атакой накатывались на батальон Филиппова.

— Капитан Воробьев, помоги-ка своему земляку, — распорядился комполка.

Иду в первый батальон. Филиппову тяжело, все на пределе — люди, боеприпасы. И в этот критический момент откуда-то из центра города, через наши головы, в сторону противника полетели снаряды «катюш» и с грохотом, к неописуемой нашей радости, стали рваться в наступающих колоннах противника.

Атаки гитлеровцев на некоторое время прекратились. Но подошли их новые танковые подкрепления, мотопехота, и бой разгорелся с прежней силой. Батальон капитана Филиппова уничтожил 200 вражеских солдат и офицеров и отстоял свой рубеж. В тот день, 31 октября, гитлеровцы потеряли 16 танков и до батальона пехоты. Но и у нас были большие потери. Погиб и боевой комбат Филиппов.

Гудериан не раз намечал сроки взятия Тулы. Последним и окончательным сроком своего торжественного въезда в город русских оружейников назвал он 1 ноября.

И опять на бреющем полете проносятся над нашими позициями самолеты с паучьей свастикой на крыльях. Чудовищный артиллерийский налет заново перепахивает окопы и ходы сообщения защитников Тулы. И еще не успевают смолкнуть разрывы последних снарядов, как на нас устремляются громады танков, а за ними — десятитысячный эсэсовский моторизованный полк «Великая Германия». Стойко дрались все наши соединения. И снова не состоялся въезд в Тулу Гудериана.

Много лет спустя, собирая материалы для этой книги, я ознакомился с оперативной сводкой № 5, подписанной 1 ноября 1941 года начальником штаба 154-й стрелковой дивизии подполковником Агевниным и начальником оперативного отдела капитаном Ерошкиным. Скупые фразы военного документа рисовали суровую картину:

«1. Дивизия в течение дня вела бои с танками и пехотой противника, наступавшими с юга и юго-запада из поселка Болоховский, Кирпичного завода, Гостеевки, и к 20.00 сохранила свое прежнее положение.

2. 510-й стрелковый полк, отразив атаку до двух взводов пехоты, поддержанных огнем станковых пулеметов, минометов и артиллерии из районов Болоховский, Новое Басово, к 20.00 удерживает прежнее положение.

Потери: убито 88 человек, пропало без вести 18 человек. Подбито 4 орудия, 3 станковых пулемета, 1 ручной пулемет.

Убито до взвода пехоты и 8 автоматчиков противника.

3. 437-й стрелковый полк дважды отбивал атаки пехоты и танков противника. В 16.00 из района кирпичного завода противник произвел атаку силою двух пехотных рот при поддержке 9—10 танков; атака отбита, полк к 20.00 сохранил прежнее положение.

Трофеи: подбито 4—5 танков.

4. 473-й стрелковый полк в течение дня вел огневую борьбу с противником. В 16.00 несколько танков и бронемашин из района Гостеевки пытались подойти к переднему краю обороны, но успеха не имели; к 20.00 полк удерживает прежнее положение. Потери уточняются.

Трофеи: подбиты 1 танк, 1 бронемашина, захвачено 2 станковых и 2 легких пулемета»…

С болью и гордостью вспоминаю тот день. Поле боя покидали только тяжелораненые. Те же, кто мог еще держать в руках винтовку и автомат, дрались до последнего дыхания.

Я видел, как был убит едва ли не последний пулеметчик нашего полка. Тогда за станковый пулемет лег представитель политотдела дивизии И. Ф. Обшаров. Член партии с 1918 года, участник гражданской войны, Иван Фролович пользовался большим уважением солдат. Враг на его участке не прошел.

«Стоять насмерть!» — требовала Родина. Защитники Тулы свято выполняли ее приказ.

6 ноября закончился первый этап Тульской оборонительной операции. Гудериан записал в своем дневнике:

«Наши войска испытывают мучения, и наше дело находится в бедственном состоянии, ибо противник выигрывает время, а мы со своими планами находимся перед неизбежностью ведения боевых действий в зимних условиях. Поэтому настроение у меня очень грустное»…

Зато у нас оно было отменное. Под Тулу прибывали свежие советские воинские части, и инициатива постепенно переходила к нам. Как всегда, готовились торжественно отметить 24-ю годовщину Великого Октября.

Праздничный вечер для бойцов и офицеров 510-го стрелкового полка решено было провести в ночь с 6 на 7 ноября в помещении механического института. Правда, место не совсем безопасное: по территории, примыкающей к институту, проходил наш передний край. Зато институт располагал очень удобным и вместительным полуподвальным помещением. Там можно было провести торжественное собрание.

Ночь выдалась темная и морозная. Днем немцы провели ряд безуспешных атак и в эти часы не очень-то досаждали огнем. Командиры батальонов и рот получили приказ оставить в окопах усиленные посты, а остальных бойцов и офицеров послать на вечер. Были среди приглашенных и жители города.

Доклад о 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции сделал комиссар штаба дивизии Борис Семенович Народецкий. Выступил он темпераментно, и слушали его с большим вниманием.

А после официальной части начался концерт полковой художественной самодеятельности. Для большинства он оказался настоящим сюрпризом. Готовилось немного номеров. А от желающих выступить не было отбоя. Бойцы и командиры, только что бывшие зрителями, поднимали руки и, получив разрешение ведущего, выходили на сцену. Плясали, декламировали, пели…

Я немало удивился, когда вдруг объявили, что выступает заместитель командира полка капитан Шугаев. Мы дружили с Василием Минаевичем. Это был веселый, жизнерадостный человек. Знал он много анекдотов. Но одно дело — повеселить друзей, другое — выступить на сцене.

— Михаил Шолохов, — сказал он, — «Дед Щукарь» из «Поднятой целины».

Впоследствии мне не раз доводилось слушать этот отрывок из замечательного шолоховского романа в исполнении профессиональных артистов. И всегда казалось, что тогда, в осажденной Туле, в памятную предпраздничную ночь в ноябре сорок первого года мой друг выступал ничуть не хуже.

Мы, его боевые товарищи, были в восторге, аплодировали ему, не жалея ладоней. И конечно, никто не думал тогда, что приветствуем своего будущего комдива, генерала, которого Родина отметит Золотой Звездой Героя!

А с рассветом 7 ноября войска 50-й и соседней 3-й армий пошли на врага. За три дня боев они изрядно перемололи живой силы и техники фашистов, усилили свои позиции. И что особенно было важно — приобрели практические навыки ведения наступательных операций.

Жители города, как могли, помогали войскам. Женщины и старики разыскивали раненых, выносили их с поля боя.

Девчата-комсомолки пополнили медико-санитарные подразделения наступавших дивизий, в том числе и медико-санитарный батальон нашей 154-й стрелковой. Это Г. Санаева, А. Лобанова, А. Дунина, сестры Бедовы, З. Куренкова, А. Ермакова, Т. Кулакова, В. Головина.

В обычной небоевой обстановке на них без улыбки и нельзя было смотреть. Почти все в шинелях и шапках непомерно больших — дивизионные снабженцы, конечно, не могли предусмотреть появления в числе своих подопечных солдат такого роста.

Не раз видели мы, как плачет сандружинница около убитого.

— Что же ты так? — спросил однажды Нину Бедову.

— Так ведь жалко, — ответила, а сама еще больше в слезы.

Но вот кто-то крикнул: «Санитара!» — и она решительно смахнула слезы, поправила ремень санитарной сумки и бросилась на зов. Пусть свистят пули, рвутся снаряды, а в мыслях только одно: «Скорей! Тебя ждут!» Выйдет из боя, признается:

— Страшно было, но понемногу привыкать начинаю…

Четыре тысячи своих комсомольцев послал Тульский городской комитет комсомола в дивизии, оборонявшие город. Многие из них полегли у стен родной Тулы, погибли на длинном боевом пути до Берлина. Погибли девушки-медики из нашего полка Валя Батова, Лиза Бедова, Нина Майорова, Маруся Васильева, Лина Чевелева. Но многим посчастливилось дойти до логова фашистского зверя, вбивать в него осиновый кол.

За 154-й стрелковой дивизией так и утвердилось название «Тульская». Потому, наверное, что едва ли не самой первой пробилась она на помощь этому городу. Потому, что больше, чем другие, пополнялась туляками. А еще потому, — говорят улыбаясь ветераны, — что многие солдаты и офицеры поженились на хлебнувших фронтового лиха тулячках.

Но с полным правом дивизию можно было назвать и уральской. Пополнения с Урала получали часто. В трудные октябрьские дни обороны Тулы пришла к нам челябинка Таня Добрягина (Журавлева). Недавняя школьница, она записалась на фронт добровольцем. И уже с первого месяца пребывания в санроте нашего полка удивляла даже бывалых солдат своим бесстрашием.

Свою первую правительственную награду — медаль «За отвагу» — она получила в феврале 1944 года. Был тяжелый бой под Михайловкой. Крупные силы немцев навалились на батальон и разведроту 142-го полка. Много тогда погибло наших, много было и раненых. Двух офицеров вынесла Таня из того боя.

Особо памятен мне вот какой эпизод. Было это в августе сорок четвертого. Мы только что форсировали Вислу южнее Варшавы, зацепились за плацдарм на левом берегу. Фашисты навалились всеми своими силами, атаковали ожесточенно. Раненых было исключительно много. Старшину медицинской службы Добрягину тоже ранило, вдобавок ко всему и контузило. Ей предлагали отправиться в санроту, но девушка не покинула плацдарма, пока всех раненых не переправила на правый берег. За проявленное бесстрашие ей вручили медаль «За боевые заслуги».

Закончила Татьяна Павловна Добрягина войну в Берлине, награждена еще орденом Красной Звезды, другими медалями. Работала медсестрой в медсанчасти Челябинского металлургического завода, сейчас на пенсии. Татьяна Павловна с фронтовых дней друг нашей семьи.

Перед боем — прием в партию.

В один из зимних дней в полк прибыл восемнадцатилетний Федя Орлов. Был он из поселка Сыртенского, что в Кизильском районе Челябинской области. Федя как-то сразу расположил к себе. Не по годам расчетливый и спокойный, он воевал обстоятельно и надежно. Летом сорок третьего был назначен моим адъютантом (в то время я командовал полком) и в этой должности дошел до Берлина.

Много раз было так, что от решительности, бесстрашия лейтенанта Орлова зависел исход боя. Он был мне первым помощником при форсировании Северного Донца под жестоким огнем противника. Быстро, четко действовал в весеннюю распутицу в степях Украины, когда намертво застревала в грязи техника.

Федор Васильевич Орлов, вернувшись после войны в родные места, был председателем сельского Совета, потом председателем колхоза. Сейчас его уже нет в живых, но продолжается наша дружба с его женой Натальей Федоровной, тоже ветераном нашей дивизии. Была она связисткой.

Под стенами Тулы погиб младший политрук П. И. Косых. Родом он из города Тавды, Свердловской области. Воевал храбро, горячим словом умел зажечь воинов.

…Это был смелый рейд наших разведчиков во вражеский тыл. Возглавлял их политрук Косых. В деревне Петелино располагался штаб крупной воинской части противника. Штаб хорошо охранялся. Ударили наши внезапно, дружно. Особенно отличился политрук. Он снял пулеметчика и в самую решительную минуту боя открыл огонь из захваченного пулемета. Как потом рассказывали разведчики П. Лагунов и Н. Власов, Павел Иванович Косых уничтожил тогда 52 вражеских солдата и офицера.

Трофеи достались богатые: карты, документы, «язык». Но разведчики потеряли в этом бою своего командира. Тело его принесли в полк. И похоронили политрука П. И. Косых в Туле, во дворе бывшего артиллерийского училища.

Много было таких утрат. И как дорога дружба с теми, кто остался жив, пройдя огонь войны. Мы и сейчас переписываемся со свердловчанином М. К. Филинковым, курганцами Т. Г. Демьяновой и Б. Т. Васильевым.

Борис Тимофеевич Васильев был полковым разведчиком. Невысокий, неторопливый с виду, с «кошачьей походкой» охотника, он был способен мгновенно принимать решения. Выросший среди лесов, хорошо ориентировался на местности даже ночью. Словно самой природой создан для разведки.

В сентябре сорок третьего дивизия находилась на днепровском плацдарме. Командованию позарез нужны сведения о противнике — количество и расположение частей, сколько танков, артиллерии. Хорошо бы достать «языка». Несколько попыток закончились безрезультатно.

Решено послать еще две группы. Одну из них возглавил командир взвода разведки Борис Васильев.

Ночью разведчиков переправили через линию фронта. Двое суток не было от них вестей. К исходу вторых суток появилась группа Васильева.

Разведчиков сразу увезли в штаб дивизии, потом доставили в медсанбат. Комдив, довольный ценными данными и добытым «языком» — унтер-офицером, представил всю группу к наградам. Я зашел в медсанбат, чтобы поздравить земляка.

Вот что рассказал тогда Борис Тимофеевич. Линию фронта пересекли благополучно. На рассвете углубились в немецкий тыл на два-три километра и… вышли в расположение вражеской артиллерийской части, оборудовавшей огневые позиции. Выручила находчивость. Разведчики были одеты в немецкие маскхалаты и, перекинувшись несколькими немецкими фразами, прямо перед артиллеристами… расположились на отдых. И те, видимо, посчитали их за своих: ждут, когда стемнеет, чтобы отправиться в русский тыл.

«Отдохнув», разведчики «испарились». Скрытно добрались до лесного массива. Изучили передний край, дошли до второго эшелона. И тут столкнулись с группой немецких солдат. Во время перестрелки был убит один боец, двое ранены, в том числе сам командир. А ночью взяли «языка» — унтер-офицера, производившего смену часовых.

Войну Борис Тимофеевич Васильев закончил командиром разведроты.

На войне порой бывали удивительные встречи. Какова же была моя радость, когда в один из дней, уже за Днепропетровском, вошел в блиндаж мой племянник Федор Вершинин и доложил:

— Капитан Вершинин прибыл в ваше распоряжение!

Федор — челябинец, на фронт вырвался чуть ли не семнадцати лет. Воевал в 323-й стрелковой дивизии. В районе Гомеля получил тяжелые осколочные ранения, контузило. К тому времени служил он командиром минометной роты.

Как он искал и догонял меня, Федор рассказывал:

— Из Тулы должны были отправить на дальнейшее излечение подальше в тыл. Я выпросил Днепропетровск. Там, в госпитале, ваши раненые солдаты на путь наставили: «Следуй по вешкам с белым конвертом — попадешь в нашу дивизию».

Части, продвинувшиеся вперед, обычно на дорогах ставили свои указатели: «Хозяйство такого-то». Или знак на столбах, вешках. Воины 47-й дивизии рисовали белый конверт — на бортах машин, вешках…

Федора направили в 137-й стрелковый полк. Хороший это был офицер. Храбрый, решительный. Заботился о солдатах.

2 февраля 1945 года 47-я гвардейская дивизия в составе 8-й гвардейской армии генерал-полковника В. И. Чуйкова вышла к реке Одер. До Берлина оставалось 60—70 километров. Но немцы отчаянно сопротивлялись. Вдобавок еще разбит бомбами лед, а переправочных средств нет. Вышли из положения: сформировали гвардейские спецгруппы и отряды. В их задачу входило создание микроплацдармов на берегу противника. Один из отрядов возглавил командир 137-го полка полковник Иван Афанасьевич Власенко, и в нем — капитан Федор Михайлович Вершинин.

В труднейших условиях, неся большие потери, шли на штурм вражеского берега. И не выдержав их натиска, противник стал отходить. Часто дело доходило до рукопашных схваток. Плацдарм на Одере был захвачен.

Федор Михайлович Вершинин дошел до Берлина. После войны женился на медсестре из медсанбата Ольге Осипенко, вернулся в Челябинск.

Не менее радостно произошла встреча в марте 1943 года. В дивизию прибыло большое пополнение с Урала. И среди них увидел Ивана Абрамовича Воробьева, с кем еще в родной деревне бегал босиком по пыльным улицам. Был он сапером, в звании сержанта. Дальше мы друг друга уже не теряли из виду. Вместе освобождали Кривой Рог, Одессу, Кишинев, Лодзь, Люблин…

У сапера трудная служба. Отступают войска — сапер в арьергарде: разрушает переправы, дороги. Стоят войска в обороне — строит блиндажи, коммуникации… Наступают войска — сапер впереди: делает проходы в минных полях, проволочных заграждениях, наводит переправы…

Иван Абрамович честно исполнял свой воинский долг. Много боевых наград у него.

А с челябинцем Петром Алексеевичем Шуплецовым и миассцем Петром Владимировичем Кустовым шагали военными дорогами от самой Тулы. Тоже отличные были солдаты. После войны с Петром Алексеевичем часто встречались. А вот Петр Владимирович разыскал меня с помощью военкомата через тридцать лет. Нам было о чем вспомнить.

На Северном Донце, когда мы десять дней удерживали под натиском врага свой плацдарм-пятачок, солдат-связист Кустов и его напарник Григорий Иванович Михеев (родом он из Казани) показывали образцы героизма. Под шквальным огнем не раз переплывали они реку, ныряли, искали места разрыва провода.

В ту нашу первую послевоенную встречу не сказал мне Кустов, — написал об этом потом, — что не все медали вручены ему. Съездил я в Миасский горвоенкомат… Получил теперь Петр Владимирович все свои награды.

* * *

Сражение за Тулу принимало все более ожесточенный характер, и командующий 50-й армией генерал-майор А. Н. Ермаков осуществил ряд мер по реорганизации обороны города. Тульский боевой участок сначала возглавил заместитель командующего армией генерал-майор В. С. Попов, а с 11 ноября — командир нашей дивизии генерал-майор Я. С. Фоканов.

Наступившие холода всем прибавили забот. Надо было доставать полушубки, валенки, теплое нательное белье. А где? Армейские, а тем более дивизионные склады еще только создавались после выхода из окружения.

11 ноября Тульский городской комитет обороны принял постановление об организации работы швейных предприятий — артелей. В другом документе, принятом на следующий день, говорилось:

«В целях быстрейшего обеспечения Красной Армии теплыми вещами, теплым бельем, фуфайками, шапками, перчатками, рукавицами, валенками, полушубками — обязать горком и райкомы ВКП(б), райисполкомы организовать производство теплых вещей на предприятиях местной промышленности и промысловой кооперации как из местного сырья, так и из сырья привозного».

Распределение всей этой продукции по воинским частям городской комитет обороны взял на себя.

Командир полка майор Гордиенко напутствовал меня коротко:

— Стучи во все двери, но обуй и одень бойцов во все теплое!

И я стучал. Шел к председателю городского комитета обороны первому секретарю обкома партии В. Г. Жаворонкову, председателю облисполкома Н. И. Чмутову, в Центральный райком партии, на территории которого располагалась дивизия.

За короткое время удалось получить для бойцов 600 овчинных полушубков, 2000 пар теплого нательного белья, большое количество разного имущества — для медико-санитарной части.

22 ноября командование 50-й армией принял генерал-лейтенант И. В. Болдин. В те дни возникла реальная угроза соединения восточного и западного крыла фашистских войск севернее Тулы, в районе Лаптево. Этот участок мог служить серьезным заслоном для врага на его возможном продвижении к столице вдоль железной дороги Тула — Москва или по Московскому шоссе.

В Лаптево, кроме 510-го стрелкового полка, направлялись еще танковая рота 124-го полка, отряд саперов с минами и бронепоезд. Командование Лаптевским боевым участком поручалось майору А. Н. Гордиенко.

Не просто было попасть в Лаптево. Мне рассказывала военфельдшер Соня Латухина:

— Дул сильный порывистый ветер, жег лицо. Дорогу перемело, мы шагали, утопая в снегу. Еле добрались до станции. Было это уже ночью. Силы оказались на пределе, и где попало, как попало завалились спать. Но еще не начало светать, как все были на ногах. Лаптевский боевой участок начал действовать…

А я в это время хлопотал в Туле о дополнительном зимнем обмундировании, продовольствии и боеприпасах. В распоряжении было пять бортовых автомашин, мечтал наполнить их до предела. Для бойцов нового боевого участка ни дивизия, ни Тульский городской комитет обороны ничего не жалели. Две автомашины загрузили боеприпасами. На остальных разместил продовольствие, 300 полушубков, 200 пар сапог, 400 шапок-ушанок и другое имущество.

Выезд из Тулы наметили на 30 ноября, с наступлением темноты. В нашей маленькой колонне 12 человек: я, начальник обоз-но-вещевого снабжения, старший лейтенант Василий Федорович Пирогов, мой ординарец Григорий Иванович Бузулуков, четыре бойца и пять шоферов.

Начальник штаба дивизии подполковник М. И. Агевнин напутствовал нас:

— Будьте осторожны. Обстановка такая, что в пути можете встретиться с противником.

Обещаю быть предельно внимательным. Агевнин подает на прощание руку, и мы трогаемся.

Я сел в кабину головного грузовика, старшего лейтенанта Пирогова посадил на замыкающую машину. Мало ли что может произойти в пути, но при любом исходе колонна не останется без командира.

Снегопад при сильном встречном ветре очень затруднял движение. Дорогу то и дело переметало. Двигатели натужно выли, казалось, еще чуть-чуть — и не выдержат. Но все пока обходилось, даже еще не брали в руки лопаты.

Мы знали, что наш полк занял оборону недалеко от Лаптево по обе стороны железной дороги и что шоссе идет параллельно этой дороге. Как бы не проехать в этакую непогоду поворот. Время от времени освещаю фонариком карту, сверяю с нею выхватываемые из темноты фарами грузовика куски местности. Кажется, поворот недалеко.

Говорю шоферу:

— У поворота остановимся, проверим, все ли в порядке, как с машинами…

Не успел докончить фразы, как метрах в 500—800 впереди резанул пулемет, полетели вверх осветительные ракеты. Просвистели совсем рядом первые пули. Разлетелось вдребезги ветровое стекло, потухли фары. Машина остановилась. Мы с шофером выскочили из кабины.

Подошли остальные машины. Не ожидая такой остановки, они чуть не надвинулись на головную. А она уже пылала.

Раздумывать некогда, подаю команду:

— Задний ход!

Шоферам не надо повторять. Пятимся так по шоссе несколько десятков метров. К счастью, оно оказалось достаточно широким и в этом месте не перенесенным снегом. Все машины благополучно развернулись и по только что пробитой колее устремились назад.

Проехали километра полтора-два, и я приказал остановиться. Короткое совещание: ехать ли в Тулу или выяснить, кто же нас обстрелял. Пирогов и шоферы убеждены, что немцы. Ну, а если кто-нибудь из наших: не разобрал в темноте и спутал нас с немцами?

Принимаю решение: надо разведать. Вместе с Бузулуковым направляемся к месту происшествия. Продвигаемся осторожно, хотя темнота и снежная метель надежно хоронят нас от чужих глаз.

Горящая машина служит хорошим ориентиром. Она все ближе и ближе. Пожалуй, дальше и не стоит подбираться. Отчетливо видно, как у автомашины суетятся немцы. Значит, врагу все же удалось перерезать шоссе Тула — Москва, и нам об этом предстоит сообщить командованию Тульского боевого участка.

В Тулу прибыли уже под утро. В штабе дивизии докладываю подполковнику Агевнину о причине возвращения в город. Начальник штаба расстроен.

— Да, я это предполагал, — говорит он тихо.

Какое-то время покусывает в задумчивости губы, затем подходит к телефону.

— Генерала Фоканова, — хрипло бросает в трубку.

Разговор с комдивом короткий. Задав несколько уточняющих вопросов, генерал советует поставить в известность о происшедшем начальника штаба 50-й армии полковника Н. Е. Аргунова. Агевнин звонит Аргунову. И, получив его указания, обращается ко мне:

— Вы, товарищ Воробьев, будете находиться при штабе дивизии, в моем распоряжении. Сейчас идите, отдыхайте. Ночью вам предстоит нелегкая работа. Когда понадобитесь, я вызову.

Отдыхать, однако, долго не пришлось. Надо было определиться, куда поставить машины с полковым имуществом, куда направить своих людей. И толком не поспал, как вызов в штаб дивизии. Глянул на часы: стрелки показывали 16.00.

Подполковник Агевнин вручил пакет, опечатанный сургучной печатью. Инструктировал подробно, стараясь ничего не упустить:

— К утру 2 декабря этот документ должен быть у начальника Лаптевского боевого участка майора Гордиенко. А с 3 на 4 декабря с пакетами для штаба дивизии от Гордиенко и для штаба армии от заместителя командующего армией генерала Попова, возглавляющего сейчас в районе Лаптево оперативную группу войск, пойдете обратно. Нужно спешить. До Лаптево по прямой 35 километров. Вам по прямой не придется идти. Пойдете по азимуту. Снег глубокий, берите лыжи.

Предупредил, чтобы особенно были осторожны в районе железнодорожной станции Ревякино: установлено, что там немцы перерезали железную дорогу. В Ревякино сосредотачиваются танковые части противника.

Уже стоя в дверях кабинета, начальник штаба сказал:

— Постарайтесь разведать, какие силы у противника в Ревякино. Доложите об этом майору Гордиенко. — И пожелал: — Ну, в добрый путь!

Я взял с собой двух автоматчиков и испытанного, закаленного в разных передрягах своего ординарца Григория Ивановича Бузулукова. Тронулись в путь с темнотой. Ориентировались на железную дорогу Тула — Москва.

Ночь выдалась на редкость морозная, лицо так и обжигало на ветру. Часто приходилось оттирать снегом то нос, то щеки, то уши…

Станция Ревякино почти на середине пути от Тулы до Лаптево. По рыхлому и глубокому снегу шли часа три. Оставалось метров восемьсот.

Дорога, ведущая от Ревякино к Московскому шоссе, жмется к лесу, сплошь забита танками и автомашинами. Как ни старались, никак не могли проскочить ее — всюду натыкались на вражеские посты. Предлагаю, пока не поредеет лес, двигаться вдоль. Где-то должна же быть брешь в немецком охранении.

Входим в густой ельник, совсем наседающий на дорогу. На ней с выключенными двигателями танки врага, танкисты толпятся у костров. Говорю своим:

— Проскакиваем здесь. Сразу все, одним махом.

Постовые подняли крик, открыли огонь. Стреляли долго и долго освещали лес ракетами. Но счастье сопутствовало нам. По ту сторону, куда мы проскочили, тоже густой лес, и он укрыл нас от вражеского глаза, от вражеских пуль.

Прошли километра два. И неожиданно, почти нос к носу, столкнулись с немецким караулом. Повернуть назад и бежать уже нельзя. Оставалось одно — пустить в ход оружие.

Лес снова выручил нас. Но лес молодой, такой густой, что на лыжах идти почти невозможно.

— Пойдем без лыж, — говорю автоматчикам.

Они отстегивают их, закидывают на плечи. А без лыж тяжело. Сугробы еще не улежались, то и дело проваливаемся в рыхлый снег. За голенищами валенок — холодная мокрота.

В 8 утра наконец прибываем в Лаптево. Вручил пакет по назначению. Майор Гордиенко удивлен:

— Как только удалось проскользнуть…

Уже по одному его виду можно было догадаться, что очень трудно здесь нашим. Начальник Лаптевского боевого участка осунулся, глаза ввалились.

Гордиенко рассказывает:

— Жмет немец и с севера, и с юга, и с запада, и с востока… Лаптевская больница забита ранеными. Командир санроты капитан Тимофеев послал туда двух медиков — доктора Карашевича и военфельдшера Латухину и несколько санитаров.

3-го декабря я весь день пробыл в полку, своими глазами увидел, какую тяжелую задачу выполняет он. Этот день оказался самым трудным в обороне Тулы. Противник в нескольких местах перерезал Московское шоссе. Перерезал и железную дорогу, ведущую на столицу.

В 1950 году генерал-полковник И. В. Болдин в товарищеской беседе с нами, своими офицерами, рассказывал об эпизоде того дня:

— Мне доложили, что вызывает к телефону командующий фронтом Георгий Константинович Жуков. Признаюсь: шел к телефону с предчувствием, что разговор будет не из приятных. Так оно и оказалось. «Что ж, генерал Болдин, — говорит командующий, — в третий раз за несколько месяцев войны попадаете в окружение. Не считаете, что многовато?»

Этот разговор потом Иван Васильевич привел в своей книге воспоминаний «Страницы жизни».

Командование армии и Ставка приняли меры, обеспечившие перелом в ходе боевых действий.

…3-го декабря вечером в штабе Лаптевского боевого участка со мной беседовали заместитель командующего армией генерал-майор В. С. Попов и начальник боевого участка майор А. Н. Гордиенко.

Полный, в очках, Василий Степанович, если бы не его генеральская форма, сошел, пожалуй, за завуча школы. Говорил негромко, размеренно. С ним было как-то удивительно просто, спокойно.

— Придется вам, товарищ капитан, повторить свой ночной путь, — генерал словно извинялся. — Знаю, нелегко пришлось вам минувшей ночью. Но, понимаете, надо.

— Я готов, товарищ генерал.

— Вот и чудесно, — улыбнулся Попов и спохватился. — А вы садитесь, голубчик, садитесь: разговор будет длинный…

Проговорили мы, действительно, долго. Пересказал мне Василий Степанович и содержание своего сообщения в штаб армии — на случай, если придется пакет уничтожить, — и переадресовал меня майору Гордиенко. А у того много важного было для комдива…

В ту же ночь, с теми же автоматчиками и ординарцем Бузулуковым отправились обратно в Тулу. На этот раз наше путешествие прошло без особых происшествий. 4 декабря утром был уже на углу улиц Литейной и Арсенальной, где в нескольких деревянных домиках разместился штаб армии. В одном из них я и разыскал полковника Н. Е. Аргунова и вручил ему пакет от генерал-майора В. С. Попова.

Невысокий, по-юношески стройный, начальник штаба производил приятное впечатление. Знали мы о нем еще как о человеке с поразительной памятью, всегда превосходно осведомленном о положении в дивизиях и полках.

Кончив читать, Николай Емельянович быстро взглянул на меня.

— Что-то добавить к этому можете?

Выслушав меня, поблагодарил за службу и отпустил.

Если бы я еще немного задержался, то не застал бы в штабе дивизии генерал-майора Я. С. Фоканова. Он уже был одет в свой короткий полушубок из черной овчины, знакомый каждому туляку. Перетянут ремнем и в валенках.

— А-а, Воробьев, — встретил он меня. — Откуда, из Лаптево? Ну, рассказывай, как там.

Я доложил. Комдив не казался огорченным. Больше того, меня приободрил на прощание:

— Ничего, капитан. Через денек, другой уже спокойно отправишься в Лаптево. Готовь машины и людей.

И точно, 6 декабря я был в своем полку. Бойцы и офицеры встретили нас с радостью. Обнимали, целовали и даже качали на руках. Они только что вместе с танкистами 112-й танковой дивизии полковника А. Л. Гетмана и 999-м полком подполковника А. Я. Веденина из 258-й стрелковой дивизии очистили от фашистов Московское шоссе. И готовились гнать их дальше. Так что теплое обмундирование и боеприпасы оказались очень кстати.

С яростью обреченных гитлеровцы еще кое-где пробовали наступать. 7 декабря, например, они атаковали западную окраину Тулы. Но это уже не могло повлиять на ход событий.

Как потом выяснилось, со 2 по 8 декабря немцы потеряли около 5000 солдат и офицеров убитыми и ранеными, до 100 танков, 500 автомашин, свыше 600 мотоциклов, 25 станковых пулеметов, 85 ручных пулеметов, 22 миномета, 57 орудий.

Гудериан попытался поднять дух своего потрепанного воинства. Он обратился с воззванием:

«Солдаты 2-й танковой армии! Мои друзья!.. Чем больше суровы противник и зима, противостоящие вам, тем крепче мы должны сплотить свои ряды… Каждый должен всеми силами и наилучшим способом использовать свое оружие и транспорт. Только единство нашей воли и согласие лежат в основе успеха. Я знаю, что я могу надеяться на вас. Речь идет о Германии!»

Но заклинания уже не помогали. 14 декабря войска 50-й армии освободили Ясную Поляну — ценнейший памятник русской и мировой культуры. А 17 декабря фашистов вышибли из Щекино и Алексина.

47-дневная героическая оборона Тулы закончилась. Славный город русских оружейников становился нашим тылом.

КАЛУГА НАША!

Много пришлось шагать по фронтовым дорогам. Принимать участие в освобождении больших и малых городов, биться под Сталинградом, брать Берлин. Но всегда по-особому дорога была Калуга — первый город, который отбили у врага в тяжелых боях. И мы, ветераны дивизии, были очень растроганы, когда в год 30-летия Победы нас пригласили калужане на годовщину освобождения своего города.

Долго мы стояли у памятника, что на улице Московской. По обеим сторонам дороги — гранитные постаменты.

Справа — пушки Отечественной войны 1812 года. Высечены слова: «Здесь проходили русские солдаты, разгромившие французские орды в 1812 г.»

Слева — 76-миллиметровые орудия. И слова: «Здесь проходили советские солдаты, разгромившие фашистские орды зимой 1941 г. под Москвой». И строки, написанные С. Шевцовым, участником боев за Калугу:

Мы шли вперед — от Тулы до Калуги,

Громя врага, на запад вновь и вновь.

К винтовкам примерзали наши руки,

Мороз суровый леденил нам кровь.

Врага мы гнали по полям, по склонам,

Мы били их в холодном снежном рву.

И защитили мы стальным заслоном

Родную нашу матушку Москву.

Командующий Западным фронтом генерал армии Г. К. Жуков поставил перед командармом 50-й задачу: взаимодействуя с войсками 49-й армии, овладеть Калугой.

Была создана подвижная группа, в которую вошли: 154-я стрелковая дивизия генерал-майора Я. С. Фоканова, 112-я танковая дивизия полковника А. Л. Гетмана, 31-я кавалерийская дивизия полковника М. А. Борисова, Тульский рабочий полк подполковника В. М. Баранова, сменившего к тому времени на посту командира туляков майора А. П. Горшкова, 131-й отдельный танковый батальон, 21-й отдельный гвардейский минометный дивизион и подразделение фугасных огнеметов. Командование группой командарм И. В. Болдин возложил на своего заместителя генерал-майора В. С. Попова.

Даже провоевав четыре года, я не могу припомнить более трудного фронтового пути, чем этот путь на Калугу. 90 километров полнейшего бездорожья. Идем — в глубоком снегу, при 25—30-градусном морозе.

Автомашины зарывались в снег по самый радиатор. Все брались за лопаты и расчищали дорогу. Или по пояс в снегу проталкивали машины через заносы — уж счет потеряли им. И с ног валились многие мужчины — солдаты и офицеры, не говоря уж о сандружинницах. Как-то в полдень подошел к грузовику, возле которого находились девчата из медсанбата. Спрашиваю:

— Вы что-нибудь ели сегодня?

Достают из-за пазух завернутые в тряпочки перемерзшие хлеб и колбасу.

— Никак не оттают. Можно бы и в таком виде грызть, — шутят девчата, — да боимся остаться без зубов. А кто таких замуж возьмет…

Веселая шутка побеждала усталость. Но, бывало, вымотаешься так, что нет сил даже разжечь костер. Вырывали в снегу ямы, ложились на дно, потесней друг к другу, и спали. Да и не сон был — короткое забытье. Утром — ни рук, ни ног согнуть не можешь, так закоченеют.

Но настроение бодрое. От сознания превосходства над таким врагом, как Гудериан.

20 декабря 1941 года передовые части подвижной группы вышли к реке Оке. Впереди высокий и крутой противоположный берег. Укрепил его враг основательно. Наверняка в надежные укрепления превращены и каменные здания города. А понтонный мост через Оку усиленно охраняется и, надо полагать, заминирован…

Генерал Попов совещается с командирами соединений и частей, входящих в группу.

— Обстановка такая, — говорит он. — Противник оказал упорное сопротивление 49-й армии, и войска ее к Калуге не подошли. Придется штурмовать город только силами подвижной группы.

Детально обсуждается каждый этап предстоящей операции. Кажется, все взвешено, учтено…

Ранним утром 21 декабря Оку форсировали эскадроны 31-й кавалерийской дивизии и 473-й стрелковый полк 154-й дивизии. Удары, стремительные и неожиданные, следуют один за другим. В наших руках южная и юго-восточная окраины Калуги.

Вражеская авиация и артиллерия разбили лед на Оке, а там, где он сохранился, в отдельных местах, вода стоит почти 50-сантиметровым слоем. Генерал-майор Я. С. Фоканов принимает решение ввести в прорыв два батальона 510-го полка. Танки 112-й танковой дивизии войти в город не могут: лед разбит, к тому же очень крутые берега, а мост еще в руках немцев.

Командованию 137-й пехотной дивизии противника удается создать устойчивую оборону. Яростной контратакой немцы в конце дня возвращают себе несколько населенных пунктов. Наши передовые части оказываются отрезанными. Командир 473-ю стрелкового полка полковник М. П. Краснопивцев получает приказ штаба подвижной группы взять командование над всеми, кто сражается в городе.

Положение осложнилось, когда противник начал спешно перебрасывать из Можайска свою 20-ю танковую дивизию. Но солдаты М. П. Краснопивцева, батальоны 510-го стрелкового полка под командованием майора А. Н. Гордиенко и кавалеристы 31-й кавалерийской дивизии ни одного квартала не уступили врагу 22 декабря.

Переправившийся с первыми отрядами заместитель начальника политотдела дивизии А. А. Митрофанов помогал советом и делом полковнику М. П. Краснопивцеву. Анатолий Александрович — бывший фрезеровщик Московского автомобильного завода. Волевой и решительный, он всегда на самых сложных и ответственных участках. Бойцы верили ему и любили.

В районе лесопильной фабрики сильным огнем противника солдаты были прижаты к земле. Митрофанов с артиллеристами выкатывает орудия на прямую наводку, потом поднимает бойцов в атаку.

А в ночь на 23 декабря калужские комсомольцы неведомыми врагу оврагами и тропками, минуя его оборонительные рубежи, привезли к Еловке, пригороду Калуги, боеприпасы. Пришли с ними и медики.

Ожесточеннейшее сражение развернулось 24 декабря. Враг понимал: если удастся выбить советских солдат с улицы Свердлова, сплошь застроенной каменными домами, то едва ли наши удержатся в городе, во всяком случае в юго-восточной части. И сюда бросил танки и автоматчиков. Но наши хорошо укрепились. Оконные и дверные проемы домов заложили мешками и наволочками, набитыми песком и землей, улицу во многих местах перегородили баррикадами. Наступающих всюду встречали жестоким огнем. Но тех было много, и они лезли и лезли.

Командарму передали из штаба фронта телеграмму.

«24 декабря в Ставке получены сведения, что калужским войскам противника отдан решительный приказ упорно сопротивляться и не сдавать Калугу.

Верховное Главнокомандование предупреждает о необходимости особой бдительности с вашей стороны. Нужно особенно энергично бить противника в Калуге, беспощадно уничтожать его, не допускать никакой уступки и не отдавать врагу ни одного квартала. Наоборот, нужно приложить все усилия, чтобы разгромить противника в Калуге».

Командарм распорядился, чтобы дивизии, составляющие основные силы армии, повысили темп продвижения. 25 декабря они уже были у города.

На следующий день в Еловку прибывает и сам командарм с оперативной группой штаба. 29 декабря один за другим падают последние узлы немецкой обороны в деревнях Турынино, Тинино, Пучково, Ромаданово, Желыбино, преграждавшие путь в Калугу…

И в самом городе ни на час не стихает бой. Солдаты Краснопивцева и Гордиенко не только удерживали занятые позиции, но и расширяли плацдарм.

Храбро дерутся уральцы. В этих уличных боях каждый из них стоит доброго отделения.

В одну из внезапных ночных атак наши выбивают гитлеровцев из здания тюрьмы, освобождают улицу Льва Толстого.

Почти на каждом шагу приходится натыкаться на следы бесчинств гитлеровцев. В одном из больших домов размещалось гестапо. Стены и пол в комнатах-камерах были залиты кровью. Во дворе здания штабелями лежали трупы мужчин, женщин и детей. На телах страшные раны. У некоторых отрублены головы.

Бойцы клялись беспощадно громить врага.

Под утро 30 декабря войска 50-й армии после мощного огневого налета перешли в решительное наступление. Оборона противника треснула, распалась на отдельные очаги сопротивления.

Выявлять и подавлять огневые точки, проникать в тыл вражеской обороны помогали жители города, особенно ребята. Они знали все ходы и выходы, каждый дом, каждый двор.

Несколько таких ребят находились в батальонах нашего полка. Отличился шестнадцатилетний Толя Соколов. С его помощью мы подавили огонь не одного вражеского дзота.

К одиннадцати часам 30 декабря Калуга была полностью очищена от фашистов. Над зданием городского Совета взметнулось Красное знамя. Его водрузили бойцы нашего полка.

Командир 154-й стрелковой дивизии генерал-майор Я. С. Фоканов был назначен начальником гарнизона города Калуги.

Калужане обнимали, целовали наших солдат и офицеров. Смеясь, вспоминали, когда впервые увидели бойцов. Партизаны не партизаны, а кто, не разберешь. Ясно, что свои, раз немцы бегут. Но вот одеты уж очень странно: и меховые шапки, и валенки, и дубленые полушубки, и пестрые маскировочные халаты. Когда же встречали бойцов Тульского рабочего полка — в пальто и сапогах, а то и в ботинках, — совсем терялись.

Одна женщина подошла к заместителю начальника политотдела дивизии Митрофанову.

— Вроде бы командир? — спросила нерешительно.

— Вроде так, — улыбнулся Анатолий Александрович.

— А чьи же будете?

— Да Красной Армии бойцы, — весело ответил он.

Но женщина еще сомневается. Поколебавшись, она отгибает ворот полушубка на Митрофанове. И, только увидев петлицы с красными «шпалами», бросается на шею.

— Родные вы наши! — и по лицу бегут, бегут неудержимо слезы счастья.

Мне надо было в медсанбат — перевязать раненую руку. Медсанбат остановился в здании городского детдома. Зашел. Во дворе заплаканные девчата-медики. Остановил одну:

— Что случилось?

— Да все в порядке, — и постаралась побыстрее уйти.

После перевязки я снова встретил тех самых девушек. Они подошли сами:

— Хотите посмотреть, отчего мы плачем?

И привели в комнату, где находилось много малышей. Вид их — ужасный. Кожа да кости. Немцы для детей продуктов не отпускали. И детдом превратился в дом смерти.

Завидев командира, малыши повеселели, обступили. И едва не разорвали сердце просьбой:

— Дяденьки военные, пожалуйста, не уходите больше!

А улицы города все бурлили. В четыре вечера стихийно возникает митинг. Калужан взволновало решение командующего армией раздать детям новогодние подарки.

В этот же день наш проводник Толя Соколов вдруг заявил, что твердо решил остаться в 154-й стрелковой дивизии, а точнее — в полюбившемся ему 510-м стрелковом полку. Понимая, что судьбу его будут решать командиры, паренек уговорил просить за него офицера-артиллериста В. С. Денисенкова, заместителя командира полка В. М. Шугаева и меня.

Но комдив заявил:

— В шестнадцать лет надо учиться, а не воевать.

Все же удалось уговорить Якова Степановича Фоканова. Впоследствии ни ему, ни нам, ходатаям Анатолия, не пришлось жалеть о принятом решении. Отважный доброволец прошел с боями от своей родной Калуги до Берлина, войну закончил капитаном, командиром роты автоматчиков.

Начал он воевать как рядовой, сначала в 473-м стрелковом полку, потом был переведен в наш 510-й. Связной, повар, ездовой… Он за все брался одинаково охотно. В марте 1942-го Толю приняли в комсомол, на следующий год направили на курсы младших лейтенантов. А после я поручил Соколову второй взвод в роте автоматчиков.

Воевал молодой офицер лихо. И после одного из боев в Булгаковке, на Северном Донце, когда взвод Соколова действовал стремительно и результативно, я с большим удовольствием вручил воспитаннику полка его первую награду — медаль «За боевые заслуги». Потом были и другие награды, и звания, и, к сожалению, ранения. Он, надо все же сказать, не берег себя. Из госпиталей, как правило, возвращался, толком не долечившись, — все боялся отстать от родного полка.

31 декабря Совинформбюро сообщило:

«После освобождения от противника городов Наро-Фоминск, Угодский завод, Алексин, Таруса, Щекино, Одоев, Черепеть, Перемышль, Лихвин, Козельск и сотен поселков, сел и деревень — нашими войсками 30 декабря с боем взят город Калуга. В городе Калуга захвачены большие трофеи, которые подсчитываются».

Вместе с калужанами на площади Ленина мы слушали по репродуктору новогоднее выступление Председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Ивановича Калинина:

«Новый год начинается при хороших перспективах, — говорил Всесоюзный староста. — На значительной части фронта враг отступает… Красная Армия 20 дней назад перешла на ряде участков фронта от активной обороны к наступлению на вражеские войска. И за это время героической Красной Армией освобождены Ростов-на-Дону, Тихвин… Яхрома, Венев, Епифань… Алексин… Керчь, Феодосия, Калуга и другие города… Наши силы в борьбе с врагом растут. Мы уверены в победе».

Я получил задание от командира и комиссара полка организовать «отличный новогодний вечер». Вызвал к себе начальников служб. Капитан С. С. Пронин просит слова:

— Я знаю столовую, где немцами оставлено много продуктов — заготовили для Нового года.

Забираю Пронина с собой, сажаю в машину, и мы едем разыскивать чудо-столовую. Нашли быстро. На кухне горы готового мясного фарша.

— А если отравлено?

— Это мы сейчас проверим, — откликается Семен Семенович.

Удивительно расторопный человек. Организовал мальчишек, и они наловили с десяток собак и кошек. Дегустация прошла успешно.

Через несколько часов праздничный ужин готов. Девушки из санроты разукрасили елку. Кто-то из полковых врачей нарядился Дедом Морозом. Появилась и Снегурочка. А местные жители организовали оркестр.

Вечер получился на славу. Комиссар полка А. И. Долматов сказал проникновенную речь. Выступили представители штаба и политотдела дивизии, поблагодарили солдат и офицеров полка за ратный подвиг, поздравили с Новым 1942-м годом.

Часа в два ночи меня разыскал начальник караула, отвечающий за охрану здания столовой, докладывает:

— Подъехал на легковой машине незнакомый командир.

Выскакиваю на улицу, у машины прохаживаются двое рослых в папахах. Строевым шагом подхожу. Луна освещает лица приехавших. Как было не узнать командующего армией генерал-лейтенанта И. В. Болдина и члена Военного Совета армии бригадного комиссара К. Л. Сорокина!

Вскидываю руку к виску, докладываю по уставу обстановку… и приглашаю на вечер. Болдин недовольным голосом выговаривает:

— Мы вот с членом Военного Совета армии товарищем Сорокиным весь город объехали, на всех улицах побывали, но такого веселья, как в вашем полку, не видели.

— Так мы же первые и в драке, и в веселье, товарищ командующий! — вырывается у меня.

Сорокин смеется. И Болдин, вижу, смягчается, губы тронула улыбка. Тот и другой знали меня еще по Туле. Я не думал, что может быть какая-то неприятность, и все же совсем отлегло от сердца, когда услышал слова командарма:

— Большое спасибо, капитан Воробьев, за приглашение. К сожалению, не можем его принять. Передайте командиру полка о нашем приезде. И пора расходиться.

Утром нам вручили новогодние подарки с Урала. Чего только не было: пельмени и кисеты, вышитые ласковыми девичьими руками, теплые носки и перчатки. В посылках лежали записки, письма:

«Товарищ боец! Я долго думала, что бы такое послать на фронт, что очень было бы нужно вам. И решила: сейчас зима, а зимой самое нужное, пожалуй, так это носки. У нас есть коза, мама несколько лет собирала с нее пух. Вот из него я и связала носки. Правда ведь, очень теплые?»

«У меня больше ничего нет, только вот этот шарф. Послала бы брату Володе, но он уже три месяца не пишет. Ты, товарищ красноармеец, не думай только, что я буду жалеть о шарфе. Ты просто знай: когда дарят самое дорогое — значит самому дорогому»…

Бойцы и командиры показывали друг другу эти письма и записки, часто подписанные только одним именем: Маша, Нина, Коля, 7 лет…

Растрогали они нас. У каждого дома кто-нибудь остался — родители, жена, дети. Любая, даже самая маленькая вещица волновала. Ее ведь посылали на фронт не от ахти какого достатка.

Первый новогодний день получался из сплошных радостей. Еще не утихли волнения, вызванные посылками с Урала, как пришла телеграмма от Михаила Ивановича Калинина. Он благодарил бойцов и командиров 50-й армии за освобождение Калуги.

Телеграмму зачитали во всех полках, батальонах и ротах. Мы были горды безмерно от сознания сопричастности к великим событиям, к великим делам.

В этот же день 154-я стрелковая дивизия выступила из Калуги. Путь ее лежал дальше — на запад.

НА ЗАПАД НАМ ДОРОГА

2 февраля. Темная морозная ночь. Идем по глубокому снегу, сначала лесом, потом по не промерзшему толком болоту. Пушки артиллеристам и пехотинцам приходится тащить на себе. Так же передвигаются кухни и повозки тыловых хозяйств — выбившиеся из сил лошади то и дело вязнут в трясине.

Вместе с 413-й стрелковой дивизией генерала А. Д. Терешкова перед нами ставилась задача: от Мосальска пройти лесными массивами и болотами на север, скрытно выйти к Варшавскому шоссе, внезапным ударом пересечь его и отрезать войска противника, оборонявшие Юхнов, от основных сил группы армий «Центр».

К утру достигаем намеченных рубежей. На рассвете части нашей 154-й дивизии внезапным ударом в районе деревни Барсуки перерезали шоссе и взорвали мост через реку Шмею.

Первая часть задачи, поставленная командующим армии, выполнена: мы — в тылу противника, его юхновская группировка отрезана от рославльской базы снабжения.

Теперь предстояло выдержать бешеный натиск немцев, не желавших получать еще один котел. Завязались горячие бои.

Противник все вводил и вводил свежие части. Ключом к его позициям на варшавском шоссе являлась высота 186,1, как она значилась тогда на наших фронтовых картах. Мы противостояли очень малыми силами. Дивизии не имели общего фронта. Даже «коридора» не было для сообщения с собственными тылами. Оставалась лишь единственная лесная дорога, чуть ли не тропа, и ею небезопасно было пользоваться.

5 февраля, около десяти вечера, меня вызвал командир полка Гордиенко. Как всегда, немногословен:

— Вот что, капитан Воробьев. Выезжайте сейчас же на розыск полковых тылов. К утру чтобы было все необходимое для боя.

Приказав Бузулукову выбрать самую лучшую лошадь, я зашел в штабную землянку. Застал там начальника штаба капитана М. И. Смирнова и заместителя командира полка капитана В. М. Шугаева, который незамедлительно обрисовал обстановку.

— Ты вот что, Миша, имей в виду, — Шугаев подошел, положил свои жилистые руки мне на плечи. — Дорога, связывающая нас с Большой землей, может оказаться перерезанной. Так что обязательно возьми с собой автоматчиков.

Мы обнялись, расцеловались. У штабной землянки уже ждал ординарец.

— Товарищ капитан, — доложил он, — к выезду готов. В сани запряжена Серуха, ездовым взял Ивана Прощелыгу.

Не знаю, с чьей легкой руки, а только к пареньку с хорошим русским именем Иван прилипла эта нелепая кличка. Был он толковый, бойкий, веселого нрава. Для нашей поездки, да еще на такой доброй коняге, как Серуха, и не нужно желать лучшего ездового.

Я решил обойтись без автоматчиков — Серухе тяжело. А вот патронами и гранатами запаслись.

Выехали ровно в полночь. Ночь морозная, на редкость светлая. Поют полозья саней, звучно похрустывает свежий снежок. Луна щедро разливает по земле молочную белизну. Шустро бегут рядом с санями громадные наши тени. И как-то забылось, что совсем рядом война. Молча любовались лесной сказкой вокруг нас.

Через километра три выехали на большую поляну. Наезженная дорога, как ножом, разрезает ее на аккуратные две половинки. Справа, метрах в пятидесяти, серый кустарник в низине, слева — большая возвышенность с мощными соснами. И тишина, тишина… Но что-то чернеет около дороги. Останавливаемся. Это два трупа. Убитые — наши, босые, без шапок. Судя по всему, произошло это совсем недавно.

— Едем дальше, — говорю. — Проскакиваем опушку галопом, «аллюр три креста».

Подобрались мы, как по заказу: все кавалеристы, понимаем один другого с полуслова:

— Появятся немцы: я и Гриша — стреляем, забрасываем гранатами, Ваня — хлыстом по Серухе.

До опушки оставалось не больше ста метров, как рядом с дорогой поднялись в полный рост люди в белых маскировочных халатах. Резкое, как выстрел:

— Хальт!

Действуем, как договорились. Немцы открывают ответный огонь.

Скошенная автоматной очередью, со всего маху падает на дорогу наша верная Серуха. Громко вскрикивает Ваня и с залитым кровью лицом замертво валится навзничь в сани. Мы с Бузулуковым вылетаем в рыхлый сугроб. Быстро вскакиваем, бросаем по гранате и, пока грохочут один за другим два взрыва, бежим по глубокому снегу к серому кустарнику, что справа от дороги. По нам ударяет трассирующими пулемет.

Чувствую, как ожгло шею и горячее, липкое потекло за ворот. Бега не замедляю. А Бузулуков вдруг спотыкается, раскидывает руки, но, словно раздумал падать, снова бежит. Только уже скорость не та и след на снегу петляющий. Догоняю.

— Ты что, ранен?

— Легко, — тянет на бегу Григорий Иванович.

Вот и кусты. С ходу влетаем в какое-то жидкое месиво. Мокрый снег почти до горла, а внизу вода. Похоже, мы попали в ручей, который под глубоким снегом ухитряется не замерзать зимой.

На какое-то мгновение теряю сознание. Когда очнулся, не сразу понял, где я и что со мной. Стал доходить до слуха голос Григория Ивановича:

— Ну давайте еще немного, товарищ капитан, и вылезем.

Выбравшись на твердую землю, валимся под елью, распластавшей над сугробами мохнатые лапы. Мороз сковал наши полушубки, валенки и ватные брюки так, что не согнуть, не разогнуть руки, ноги. С трудом, помогая друг другу, подымаемся. Одежда блестит и звенит, как стальная.

Стоило немалых усилий, чтобы заставить рукава и штанины хоть немного повиноваться нашему желанию, делать какие-то движения. А с автоматами совсем плохо. Затворы и спусковые крючки — ни с места, намертво схвачены льдом. Случись встретиться с противником, исход был бы плачевный.

Но и оставаться на месте нельзя. Надо выходить к дороге. Идем рядом с ней. Бузулуков вдруг останавливается, настораживается.

— Вроде бы кто-то едет, — неуверенно произносит он.

Ему говорить нелегко. Щеки и губы опухли, из ноздрей сосульки. Я тоже прислушиваюсь. Действительно, тонко посвистывают полозья, легкий ход хорошего коня.

Вышли на опушку. Вороной конек, красиво выгнув шею, идет играючи, в кошевке на скамейке и на облучке несколько человек в полушубках. Это были люди из 413-й стрелковой дивизии — адъютант комдива с двумя автоматчиками. В нескольких словах рассказываем им, что с нами произошло. Адъютант генерала Терешкова приглашает в кошевку и приказывает ездовому поворачивать обратно.

Дорогой узнаем, что Терешков, услышав стрельбу в глухом лесу, приказал адъютанту выяснить, что стряслось на участке его дивизии. Произошло самое худшее — немцы на лесной дороге. А это уже окружение.

В плачевном виде предстал я перед генералом А. Д. Терешковым. Видел его впервые, но слышал как об очень смелом комдиве. У него могучая грудь, гимнастерка того и гляди поползет по швам. Властные губы, строгий взгляд…

Хочу представиться, как положено по уставу, но не могу этого сделать. Ноги налиты свинцовой тяжестью, правая рука онемела.

— Ладно, ладно, — жестом успокоил он. — Объясни лучше, как и где это произошло.

Я рассказал, комдив озабоченно смотрел на карту.

— Эта поляна? — карандаш уткнулся в круглое зеленое пятно.

— Эта, — подтвердил я.

— Та-а-ак, — тяжело выдавил он из себя. И резко: — Адъютант! Капитана переодеть во все сухое, ко мне командира лыжного батальона.

Алексей Дмитриевич позвонил начальнику штаба нашей дивизии, сообщил обстановку, сказал, чтобы не теряли меня — задерживает у себя. Пока искали для меня сухое обмундирование, генерал расспрашивал о службе: когда, где, у кого, в каких участвовал операциях.

— Вот что, капитан, вижу, вы не новичок, — заключил он. И продолжал: — Сейчас прибудет командир лыжного батальона, которому поставлю задачу уничтожить просочившуюся группу немцев. Но он у нас в боях мало участвовал. Ваша задача: точно проинформировать его и помочь в бою. За операцию отвечает командир лыжного батальона, но и с вас ответственности не снимаю.

На рассвете мы выступили. Но только начали подходить к поляне, немцы открыли ураганный огонь. Били не только из автоматов и минометов. Они успели подтянуть артиллерию и танки. Все же дорогу удалось освободить, и по ней прошло несколько санных обозов в 154-ю дивизию. Но успех был недолгим. Немцы снова замкнули кольцо окружения.

Из боя за лесную поляну я вышел в таком виде, что генерал Терешков удивленно спрашивал:

— Неужели цел?

— Цел. А что? — не понял сразу.

— Да осмотри себя, капитан.

Осмотрел и тоже удивился. Полушубок мой, казалось, состоял из одних дыр. Это я угодил под немецкую мину. Поразительно, но ни один осколок не задел тогда. А ранен был через несколько дней, 13 февраля. Рана тяжелая — в живот. Оказать медицинскую помощь некому. Положили меня в блиндаж командира полка.

Там Гордиенко собрал офицеров штаба и командиров батальонов.

— На ночь назначен прорыв. Поднять всех, кто еще способен идти, будем пробиваться к своим, — объявил он.

Будто что-то оборвалось у меня внутри. Стал просить командира полка:

— Не оставляйте, лучше пристрелите.

Гордиенко нагнулся, обнял меня. Потом позвал:

— Старший лейтенант Таранников!

— Я! — отозвался заместитель начальника штаба полка.

Командир полка редко обращался к нам по имени-отчеству, а сейчас говорил Таранникову:

— Саша, с Воробьевым вы старые друзья, еще по коннице. Надеюсь, ты сумеешь сохранить жизнь капитану.

— Не беспокойтесь, товарищ майор, сохраню, — взволнованно ответил Таранников.

Мы, действительно, были с ним старыми друзьями, с тридцатых годов. Вместе служили в 4-й Донской казачьей дивизии.

Таранников взял себе в помощники завделопроизводством штаба полка П. М. Степочкина и двух писарей. Меня положили на плащ-палатку и понесли. А впереди — уже жаркий бой. Немцы осветили все вокруг ракетами и били, били из автоматов и пулеметов почти в упор. У прорывающихся основное оружие — штыки и приклады.

Как готовился прорыв, о подробностях ночного боя я, конечно, узнал позднее.

…Командир группы генерал А. Д. Терешков вызвал к себе командира 473-го стрелкового полка М. П. Краснопивцева и командира разведроты В. А. Вьюникова.

— Вы будете в авангарде своей дивизии, — сказал он. — Ваша задача: ночной атакой сломить сопротивление противника в долине реки Пополта и соединиться с главными силами нашей армии.

Для операции отберите самых смелых и выносливых.

Первыми двинулись вперед разведчики Вьюникова. Шли без дорог, по колено в снегу. За ними отряд прорыва полковника Краснопивцева, а в метрах в ста он него — остальные.

Главный опорный пункт у фашистов на Пополте — село Вышняя. Расположение его очень удобное — на возвышенности, с обширной зоной обстрела. И когда противник осветил ракетами подходы к деревне, атакующие были, как на ладони.

Но выбора нет, только путь вперед. Краснопивцев сам возглавил атаку. В этом бою он и погиб, прошитый очередью из автомата. Но группа прорыва вышла из окружения. На следующий день, 14 февраля, все сосредоточились в селе Ленском, уже в расположении 50-й армии. И здесь же провожали в последний путь Михаила Петровича Краснопивцева.

В том бою погибли еще два командира полков нашей дивизии: 510-го стрелкового — майор А. Гордиенко и артиллерийского — подполковник Э. Браже.

…В эту ночь нашей группе не удалось выбраться из вражеского кольца. И следующий день мы пролежали в густом ельнике, в снегу. Гитлеровцы прочесывали лес. С криками, непрерывно ведя огонь из автоматов, проходили совсем рядом.

А мне виделись совсем другие картины — тоже охота, только не на людей.

…Меня, мальчонку, брат отца Александр Федорович, страстный охотник, всегда брал с собой на охоту — и на волков, и на лис, и на зайцев, и на горностая. Но больше всего я любил охоту на косачей. В ноябре, декабре выезжали мужики из нашей деревни Воробьево обычно километров за 20—30 в леса. Ставили в облюбованных местах шалаши, балаганы, размещали на ветках деревьев чучела-приманки.

«Косачи, косачи», — шепчу я. Надо мной лицо Таранникова. Двигаются губы, Саша что-то говорит — не могу понять. Горит голова, в ушах какой-то свист. Ах, это же не Таранников, а мой дядя. Свистом подманивает косачей к чучелам. Значит, и мне надо свистеть.

Только где же косачи? Вон они, как раз надо мной. Качаются на сосновых ветках. Но почему розовые? И все увеличиваются в размерах. «Все равно надо свистеть», — решаю я. Тяжелая рукавица Таранникова закрывает мне рот.

— Миша, что с тобой? Перестань, — шепчет он. — Немцы же вокруг…

Значит, я бредил. Этого еще не хватало.

Все же до ночи пролежали под спасительными елями. У нас карта, компас. Намечаем маршрут. С наступлением темноты трогаемся и… напарываемся на немецкий караул.

Фашисты открыли отчаянную стрельбу, ранили одного из писарей. На огонь не отвечаем — нечем. В наганах всего по одному патрону — для себя, когда придет последняя наша минута…

Положение группы еще более ухудшилось. С двумя ранеными передвигаться намного сложнее. Все же к рассвету подошли к деревне Ситское. Она занята противником. Возвращаться в лес уже нет сил.

— Что будем делать, товарищ капитан? — обращается Таранников.

Когда группа в сборе, он всегда подчеркивает, что я старше по званию.

— Что делать? — переспрашиваю. — Сколько дней питаемся одним снегом. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Давай вон в тот сарай. Может, чего раздобудем там.

Саша вернулся возбужденный, довольный: в сарае никого нет.

Устроились как нельзя лучше. В конце сарай до самой крыши забит соломой. Вырыли вместительную нору, залезли в нее, лаз завалили соломой. Лежим, ожидая начала сумерек. Изредка перебрасываемся короткими фразами. О том, что отлично устроились. О том, что еще бы лучше было, найдись у кого-нибудь в карманах по сухарю. Ну хотя бы два — на всех.

И вдруг — двери распахиваются, немцы вкатывают полевую кухню. Час от часа не легче! Наши голодные желудки едва выдерживают запахи аппетитного варева. Насытившись, фашисты высыпали из сарая. Возле кухни остался один повар. Он зажигает фонарь. Сквозь солому из темноты на свет нам хорошо видно, как он моет посуду.

— Да кончит он когда-нибудь? — раздается совсем рядом горячий шепот Степочкина.

— Надо разделаться с ним, — неуверенно предлагает раненый писарь.

Я кладу свою руку на руку Таранникова, пожимаю и шепчу:

— Осторожней, Саша.

Старший лейтенант осторожен. Мы даже не слышим, как он выбирается из лаза. Потом метнулась по стене сарая угловатая тень, слышим удар по чему-то мягкому, еще и еще.

Один за другим выползаем из своего укрытия. Таранников тем временем осматривает кухню. Пустые котлы, ни куска хлеба. Нашел только с пригоршню соли.

Решаем немедленно уходить. Таранников и Степочкин снова укладывают меня на плащ-палатку. Идем на восток. Неожиданно впереди, метрах в 150, не более, вспыхивает ракета. Мои спутники плашмя падают в снег. Но все обходится, противник нас не заметил.

Прошли еще с километр, вспыхивает вторая ракета. Коварно-неожиданная, она застала врасплох. Немцы обнаружили нас, резанули из пулемета. Но совсем рядом снежный вал, и мы укрываемся за ним. Приглядевшись, Таранников вдруг простонал:

— Братцы, а ведь это трупы! Наши солдаты…

Спасибо же вам, погибшим, что снова берете на себя пули врага, спасаете нас, своих товарищей…

Уходим в лес. Очень скоро оказываемся на небольшой поляне. Теперь бы остановиться, перевести дух. Но резкий окрик: «Стой, кто идет?» заставляет броситься за стволы деревьев. Уже оттуда Таранников откликается:

— Свои, ходили в разведку!

С противоположного конца поляны предлагают:

— Положите оружие и идите к нам.

Странное предложение. В подобных случаях обычно пароль спрашивают. Дивизионная разведка доносила: здесь провокационно действуют два батальона финнов. Русским языком владеют в совершенстве, одеты в красноармейскую форму.

Советуемся, кому идти. Вызвался здоровый писарь. Договариваемся, если заподозрит неладное, даст знать. Он уже был около них, когда резанули автоматы. Наш товарищ падает. Стрельба продолжается. Пули сбивают кору с деревьев. Надо уходить.

Ко мне с плащ-палаткой пристраиваются Степочкин с Таранниковым. Но откуда что берется — я ползу сам, по борозде, проложенной раненым писарем. Уже преодолено порядочное расстояние, когда сзади раздается:

— Прощай, Миша!..

Это Таранников. Стиснув зубы, ползу на голос. Вот и Саша. Уже приставил к виску пистолет. Хватаю его за руку. Сил у меня совсем мало, но и у Таранникова их не больше. После короткой борьбы отнимаю пистолет.

— Умереть… всегда… успеется, — говорю, с трудом глотая воздух. — Надо… живым… остаться…

— Нет, Миша, — отвечает Таранников, — отвоевался я. Расскажи обо всем Аньке.

Анька — жена его. Оказывается, Саша ранен. Разрывная пуля ударила в ягодицу.

Заставляю Таранникова ползти. И сам рядом, время от времени подтягивая друга за рукав полушубка.

Вообще было трудно понять, кто кому помогал. Я ранен, Таранников и писарь — тоже, Степочкин обморозил ноги. Заползли в густой ельник. Прижались друг к другу, лежим. Слышно каждое движение товарища и, конечно же, малейший шорох поблизости. Нервы и слух напряжены до предела. Нужны силы, а их нет. Ведь мы уже, кажется, больше десяти дней всерьез не ели, и раны нас ослабляют. А тут еще такой мороз.

И вдруг до слуха доносится: Хру-уп!.. Хру-уп!.. Кто-то идет. Идет с востока, от наших. Толкаю локтем Таранникова, тот Степочкина, Степочкин — солдата-писаря. Все четверо приготовились к встрече. Как только красноармеец поравнялся с нами, в голос закричали:

— Стой!

От неожиданности он даже присел. Но быстро изготовил винтовку к бою.

— Кто такой? — спрашиваю.

— Связной первой роты лыжного батальона, — отвечает.

— Вот что, дружище, доставь-ка нас побыстрее в свой лыжный батальон.

Боец убежал. И вскоре возвратился с товарищами. Через полчаса мы уже были на командном пункте лыжного батальона, километрах в полутора юго-западнее деревни Гороховки. Комбат не стал долго мучить расспросами — отослал в медсанбат своей дивизии. А когда сделали перевязки, я стал упрашивать переправить всех в медсанбат 154-й стрелковой.

— Понимаете, там ведь всех ждут, кто выходил из окружения…

Нам выделили сани, лошадь. В дивизии нас действительно ждали. Хирург Хапов сделал мне операцию, извлек из живота пулю. Прооперировали и моих товарищей. Потом всех отправили в Тулу. Там, в госпитале в школе № 20 по улице Ленина, через несколько дней нас с Таранниковым подготовили к отправке в Алма-Ату. Я решительно отказался. Не хотел отставать от полка. Врачи уступили.

Перед самым выходом из госпиталя получил письмо от девушек из санроты нашего полка:

«Ваш друг Снегурочкин был тяжело ранен, и мы его отправили в медсанбат в район Юхнова, деревня Мочалово».

Язык фронтовиков было не трудно понять: ехать в район Юхнова, в деревню Мочалово. Там найду свой 510-й стрелковый полк.

Вышел из госпиталя апрельским днем. В кармане — направление на сборный пункт облвоенкомата. Там мне сразу сказали:

— Слушай, Воробьев, ты еще довольно плох. Оставайся пока работать у нас.

Но как я мог без своего полка! Без своей дивизии!

— Ладно, езжай, — сжалился военком.

Я сел на московский поезд. Из Москвы легче добраться до любого места фронта — не было еще такого, чтобы в столице возвращавшиеся из госпиталя не встречали кого-нибудь из своих дивизий. Повезло и мне. На Киевском вокзале, готовясь перебегать улицу, заметил совсем рядом нашу дивизионную машину. Я бы узнал ее среди тысяч других: у видавшего виды грузовика рядом с номером был нарисован белый конверт!

Оказалось, шла колонна из десяти машин. Я поднял руку. Головной грузовик резко затормозил. Распахнулась дверца кабины, выскочил высокий стройный офицер и заключил меня в объятия. Целуя, приговаривал:

— Да откуда ты здесь взялся, дорогой мой! Вот не ожидал.

Не ожидал и я. Это был полковник Б. Н. Воронин, в ведении которого находилось дивизионное тыловое хозяйство. Борис Никанорович — коренной москвич.

— Сейчас сдадим груз и заедем ко мне, — говорил он, продолжая обнимать меня своими мощными ручищами. — А к вечеру тронемся до дому.

Да, для солдата даже родной дом не дом. Настоящий дом — это его дивизия.

Бориса Никаноровича в дивизии любили, считали замечательным человеком. И не менее замечательным снабженцем. Для него не существовало безвыходных положений, и я, к слову сказать, многому у него научился. Вот и сейчас полковник Воронин привез в Москву 30 тонн мяса убитых при артобстреле и бомбежке лошадей. И 40 процентов от их веса (12 тонн) получил свежей колбасы.

Борис Никанорович рассказал о событиях, свидетелем которых мне не довелось быть.

Из окружения дивизия вышла очень поредевшей, но боеспособной. Занимала она оборону юго-западнее Юхнова, освобожденного нашими войсками 5 марта. Пострадал город сильно, уцелевших домов оставалось не больше десяти.

Город стоял на стратегическом направлении, и немцы атаковали его почти беспрерывно. Потери в дивизии были большие. Но оставшиеся отчаянно дрались — каждый за десятерых.

* * *

16 апреля 154-я стрелковая выводится в Малоярославец на доукомплектование. Там включается в состав 58-й резервной армии. Дни до предела заполнены хлопотами об обмундировании и обучении прибывающего пополнения.

Первое мая для меня было вдвойне радостным: друзья в этот день поздравили с очередным воинским званием — майора.

А вскоре дивизия опять на новом месте, севернее Тулы. В составе другой армии — 3-й танковой. Командовал ею генерал-лейтенант П. Л. Романенко.

Дивизию стали доукомплектовывать на этот раз по штатам значительно большим, чем обычная стрелковая. Особенно много получили новой техники. Понимали, не зря уделяется такое внимание. Были уверены: готовят нас для больших дел. Только вот куда направят?

Подразделения снабжались всем необходимым. Руководители партийных и советских организаций, трудящиеся Тулы помогали во всем. Часто приезжали делегации туляков, давали концерты артисты.

У 510-го стрелкового полка были и свои особые шефы — жители поселка Лаптево. Того самого, который мы обороняли в ноябре сорок первого года. Слишком многое связывало нас. Военное лихолетье сроднило, совместно пролитая кровь сцементировала дружбу. Да и новым комиссаром полка был уроженец Лаптево Павел Захарович Мусатов.

Днем и ночью шла боевая подготовка. В основе — испытанный суворовский принцип: тяжело в ученье — легко в бою.

Каждый лень приходили тревожные сводки Совинформбюро: бои уже на подступах к Сталинграду, в тисках жестокой блокады Ленинград…

В один из августовских дней дивизию в полном составе построили на лагерном стадионе. В форме, что называется, «с иголочки», замерли ряды пехотинцев, саперов, артиллеристов, медиков. Все уже знают: снова приехала делегация трудящихся. На этот раз, чтобы вручить Красное знамя Тульского обкома ВКП(б) и облисполкома — за бои в дни обороны Тулы.

Принимая знамя, комдив Я. С. Фоканов сказал:

— Стойко билась 154-я стрелковая дивизия в дни героической обороны славного города Тулы. Готова она громить врага до полной победы! Готова отстоять свободу и независимость нашей Родины!

Мимо трибун — на них представители партийных и советских организаций Тулы и области, командование дивизии и командующий 3-й танковой армией генерал-лейтенант П. Л. Романенко — парадным шагом проходят роты, батальоны, полки…

Командующий говорит Фоканову:

— А хорошо идут, комдив, хорошо! Выправка, опрятность. Хорошо!

И вдруг сдвигает брови.

— Генерал Фоканов!

— Да, товарищ командующий, — отзывается комдив.

Но на лице командарма уже веселые лучики смешинок.

— Что это за «кот в сапогах»?

Фоканов смотрит туда, где проходит сейчас санрота 510-го стрелкового полка. И не знает, то ли смеяться, то ли возмущаться: в шеренге медиков идет, с трудом поднимая ноги в больших сапогах, маленькая наша фельдшерица Соня Латухина. Заметив, что смотрят на нее, девушка по-своему оценивает внимание. И старается показать свою выправку. Это вызывает улыбку у всех на трибуне.

Соня Латухина член партии, добровольцем пошла на фронт. В свои 22 года много пришлось ей вынести. Вместе с дивизией, формировавшейся на ее родине, в Горьком, военфельдшер Латухина попадает в окружение, выходит из него. В Туле остатки дивизии вливаются в нашу 154-ю. Соня становится фельдшером медпункта 510-го стрелкового полка. И уже забегая вперед, скажу, дошла с этим полком до Берлина.

У девушки был славный характер и громаднейшая сила воли. Бывало, после изнурительного боя всего тебя тянет к земле, а запоет Латухина, и — прочь усталость у всех.

С того случая на стадионе Соню так и стали звать «кот в сапогах». Но сапоги все же ей перешили — с сорок первого размера на… тридцать третий!

Двое суток провел в нашей дивизии генерал-лейтенант П. Л. Романенко. Побывал не только в полках и батальонах, но и в ротах, разговаривал с солдатами, интересовался их подготовкой, настроением. Во все вникнул, все проверил до мелочей. Замечаний у генерала было немного — мы исправляли их буквально на ходу.

В день отъезда командарм собрал офицеров:

— Дивизией я доволен, — сказал, — и вашей работой тоже.

Такой отзыв генерала приятно было слышать.

В свой полк я возвращался вместе с майором Шугаевым. Василий Минаевич после излечения стал командиром полка. Я у него теперь был заместителем.

— Ну, Миша, уже недолго ждать, — радостно-возбужденно говорил Шугаев. — Попадем обязательно на ответственный участок.

Он как в воду глядел. 17 августа ночью дивизию подняли по тревоге, погрузили в железнодорожные эшелоны, и оказались мы в районе Козельска. Туда, как стало известно, прорвалась мощная немецкая группировка, которой командовал фельдмаршал фон Клюге.

В «Военном дневнике» начальника генерального штаба гитлеровских сухопутных войск генерал-полковника Франца Гальдера есть такая запись, сделанная им 14 августа 1942 года: «Операция «Смерч» развивается довольно успешно». Но буквально через несколько дней, 22-го, он вынужден признать, что «наступление по плану «Смерч» из разряда решающих переводится в категорию сковывающих». И дальше следующая строка — об оценке положения теми, кто «наверху»: «Уже понимают, что достигнуть ничего не удастся».

Запись примечательная и имеет непосредственное отношение к нашей дивизии.

20 августа 154-я стрелковая прибывает в район Новогрынь, Чернышино, Мешалки, Воронов, Калининский и занимает исходное положение для контрнаступления. В этот же день, вечером, боевой разведкой начинаем активные действия. 510-й полк выходит к Сметским Выселкам, стремительной атакой занимает одну из высот, имевшую важное тактическое значение.

На следующий день части дивизии очищают от противника леса северо-восточнее населенного пункта Мызин. А в 8 утра 22 августа после мощного артиллерийского удара идут в решительное наступление. Противник ожесточенно сопротивляется, против одной нашей дивизии действуют его 26-я и 56-я пехотные, усиленные двумя артиллерийскими полками и различными спецподразделениями. Наконец он вводит в дело до пятидесяти танков. Активизируется вражеская авиация. Но и это не могло остановить нас!

СЫН ПОЛКА

«Выдела я Сережу в киножурнале… Для меня это было так неожиданно, что не выдержала и вскрикнула на весь зал: «Сережа!» А потом уже опомнилась».

Из письма однополчанки В. Яковлевой, г. Псков

«В музее Обороны Волгограда одна из фотографий привлекла особое внимание. На ней запечатлен бывший воспитанник 142-го гвардейского стрелкового полка Сережа Алешков. Он прошел с полком весь его боевой путь. А сейчас живет в Челябинске…»

Из письма учительницы К. Бессоновой в газету «Челябинский рабочий»

Ему бы сидеть с мамой на крыльце их дома в маленькой тихой деревеньке Грынь. Мама бы гладила по головке, перебирала его реденькие, выгоревшие на солнце русые волосенки и рассказывала сказку. Она их знала множество и умела так рассказывать, что рядом на крыльцо усаживался старший брат Петя, подходили и совсем взрослые братья Иван и Андрей.

А сейчас у Сережи никого не было. Папка уже давно умер. Ушли на войну Иван с Андреем. Потом эта война пришла в их село вместе с чужими злыми солдатами. Они схватили брата Петю и убили на глазах у всех. Кто-то из взрослых сказал тихо: «Партизанский разведчик». А мама билась в руках тети Насти, та ее уговаривала, плача: «Не надо, не надо, голубушка Анисея Ивановна».

Но мама вырвалась, побежала с криком: «Петенька, сынок!..» Сережа — за ней. Она уже добежала до Пети, когда выстрелил из автомата солдат в железной каске, с цепью и круглой бляхой на груди. Мама упала. Сережа ухватился за ее руку, заплакал. Он ведь был еще маленький — чуть больше пяти лет — и не понимал, что на войне люди часто падают, чтобы уже никогда больше не подняться. А солдат в каске подошел к Сереже и пинком кованого сапога отбросил его в сторону.

Уже теряя сознание от чудовищной боли, увидел он, как подбежала к нему тетя Настя, схватила на руки. Потом куда-то бежали много-много людей, в них стреляли и люди падали.

С разных сторон запылали избы в деревне, когда Сережа с тетей Настей уже были в лесу. Но и там все еще стреляли. Тетя Настя держала Сережу за руку, он еле поспевал за ней. А потом вдруг остался один. Куда девалась тетя Настя, односельчане, малыш так и не мог вспомнить. Он плакал и звал их. Потом уже и звать перестал — обессилел.

Провел он в лесу не одну ночь. Когда его нашли разведчики капитана Мещерякова, был совершенно голый, чудом только сохранилась на голове кубанка, весь в коростах и истощен настолько, что и говорить стоило ему больших усилий.

Ему было 6 лет.

Сережу принес в блиндаж мой ординарец Вали Шаяхметов. Он разворачивал попону, в которую был завернут мальчик, словно бинты с раны снимал — и осторожно, и медленно. А по щекам солдата катились и катились слезы.

Я и не подозревал, что Вали может быть таким. В дивизии Шаяхметов от самого Брянска. Был он сначала в транспортной роте. Когда я после госпиталя возвратился в родной полк и не нашел своего старого ординарца Бузулукова, попавшего тоже в госпиталь, — взял в ординарцы Шаяхметова. Был он смелым и решительным, никогда не размагничивался. А тут… Но когда я сам увидел, что вышибло слезы у бывалого солдата, стоило неимоверного труда взять себя в руки.

Сережа едва стоял на своих тонюсеньких ножках и смотрел испуганно, умоляюще. В блиндаже все словно онемели. Хотелось ринуться туда, к линии окопов, чтобы вцепиться в горло первому же попавшемуся фашисту.

Я подошел к нему, погладил по головке и спросил:

— Как же звать тебя?

— Сережа.

— Сергеем, значит, — я старался говорить с ним, как со взрослым. — И фамилию помнишь?

— Алешкины мы, — подумав, ответил он.

Под этой фамилией мальчик долго и значился у нас. Пока через односельчан не удалось установить, что он совсем не Алешкин, а Алешков.

Мальчик все больше нравился своей серьезностью, рассудительностью. Он уже почти «оттаял», как выразился Вали. Но вот я задал неосторожный вопрос:

— Где же мамка твоя?

И малыш расплакался. Не враз его успокоили. Потом Сережу покормили. Шаяхметов снова завернул его в жесткую попону и унес к медикам. Утром я поинтересовался у Вали:

— Как Сережа?

— Хорошо, товарищ командир, — ответил ординарец и засмеялся. — Едва-едва не всю зеленку и йод потратили на него. И портной всю ночь не спал. Теперь Сережа совсем солдат. Гимнастерка? Есть! Брюки? Есть! Пилотка? Есть! Сапоги из плащ-палатки шьют.

Я постарался перед боем повидаться с Сережей еще раз. Солдаты славно экипировали его.

У мальчика, как и говорил Шаяхметов, была полная форма — гимнастерка, брюки, пилотка, сапоги. Но все это пока аккуратно сложено рядом с постелькой. Сережа еще очень плох. Я, как можно бодрее, спрашиваю:

— Как дела, герой?

— Хорошо, — оживился мальчик.

— О, да ты даже улыбаться научился.

А малышка вдруг тихо и очень серьезно проговорил:

— Я ждал вас.

Я присел перед постелькой на корточки, обнял мальчика. Потом много раз ругал себя за нерешительность. Вот уже, кажется, приготовлюсь отдать распоряжение отправить маленького Алешкова в тыл, но вспомню его слова: «Я ждал вас», — и духу не хватает расстаться. А ведь судьбу ребенка надо было решить как можно скорее. Здесь его нельзя оставлять. Сегодня мы уже отбили восемь атак противника.

Слух о найденыше распространился по всему полку. И пока Сережа отлеживался у медиков, кто только не навестил его! Солдаты, офицеры — все тянулись к малышу. И вызывали ответное чувство. Но по-настоящему он привязался, пожалуй, ко мне и к старшине медицинской службы Нине Бедовой. Я видел, что он с нетерпением ждал моего прихода.

А я все больше и больше скучал по нему. И решился. В очередную встречу так и начал:

— Вот что, Сережа. Хочешь быть моим сыном?

— А это можно? — у него радость плясала в глазах, худенькое тельце так и вытянулось. Сережа только ждал одного моего слова.

И я произнес его:

— Можно.

Он бросился мне на шею и так вцепился… Лишь спустя некоторое время смогли мы сравнительно спокойно продолжить разговор:

— Только как мы с тобой, сынок, жить будем? Мы мужчины, а тебе еще мама нужна, ты же пока маленький.

Он словно готовился услышать именно это.

— А я нашел, — сказал он и хитро взглянул на меня.

— Что нашел? — не понял я сразу.

— Да маму нашел! — мальчик даже ручонками всплеснул от избытка чувств.

— Какую маму? — все еще не доходило до меня. Я подумал: «Может, слухи о гибели Сережиной матери не подтвердились?»

Но мальчик как уже раз и навсегда решенное объявил:

— В мамы мы возьмем старшину Нину.

— Так вон ты о какой маме! — вырвалось у меня удивленное и радостное. — Но это не так просто, Сережа. Мы ведь еще не знаем, захочет ли старшина Нина стать твоей мамой.

И на это у названого сына был заготовлен ответ:

— А ты прикажи ей, товарищ майор.

— Эх, сынок, тут я не волен приказывать, — вздохнул я…

А Сережа был всеобщим любимцем. О нем уже знали и в дивизии. В дивизионной газете «Красный воин» даже появилось стихотворение, так и названное: «Сережа».

Стихотворение принадлежало офицеру В. С. Денисенкову, ветерану дивизии. Сережина судьба его настолько взволновала, что и спустя много лет Василий Семенович не забудет о сыне полка. В 1972 году он напишет книгу «Шестилетний гвардеец».

Дети войны… Им выпала на долю трудная жизнь.

В полку Сережа ни для кого не был обузой. Он нашел для себя занятие — взялся разносить письма и газеты.

Было это на хуторе Чеботаревском незадолго до Сталинградского наступления. Сережа помог распространить в подразделениях газету «Красная звезда» с приказом Верховного Главнокомандующего. «Недалек тот день, — говорилось в нем, — когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии». Как это поднимало настроение солдат!

Мы должны были сменить на позиции 14-ю гвардейскую дивизию. Условия — строжайшей секретности. А газету с приказом Верховного ждут…

Вот тут и появился Сережа. Шестилетнего малыша с высоты самолетной едва ли заметно. А он ползком, ползком. И так нужный документ оказался в каждом батальоне, роте, взводе, отделении.

Вечером в штабе хвалю Сергея. К разговору подключается командир взвода артразведки младший лейтенант А. Зак:

— Товарищ майор, а Сергей сегодня помог нам обезвредить вражеских лазутчиков.

А ведь Сергей об этом — ни слова. Аркадий Зак рассказывает:

— Пришел Сережа к артиллеристам и говорит, что видел двух мужчин, которые прятались в скирде соломы. Решили проверить. И действительно, вырыли из соломы двух гитлеровцев с рацией! Они должны были корректировать огонь своих батарей.

— Молодец! — погладил я мальчика по головке.

Но маленький солдатик сердито отстранился. Он вообще не терпел ласку на людях. Был не по годам серьезен. Но и по-детски тщеславен. Считал себя не просто сыном заместителя командира полка, но и его адъютантом. А поскольку все адъютанты — офицеры, то Сережа и для себя потребовал офицерское звание. В шутку мы «произвели» его в младшие лейтенанты, выдали потом и соответствующие погоны по форме, когда они были введены. И мой названый сын каждое утро исправно являлся в штаб: докладывал, что прибыл для несения службы. А раз на службе, то — различные, посильные для него поручения. При выполнении одного из них Сережу и ранило в ногу.

Было это во время бомбежки. Мальчика перевязали в медпункте. Держался юный солдат мужественно. Маруся Васильева, Таня Добрыгина и Вера Головина, девчата из санроты, старались как-то отвлечь раненого от боли.

— Ты, наверно, удирал, Сергей, — шутили они. — Почему осколок попал тебе в пятку?

«Адъютант» так объяснил:

— Когда уже немецкие летчики отбомбились и собрались улетать, один вдруг увидел идущего по дороге офицера — вот он развернулся и сбросил на меня бомбу…

Прошло несколько месяцев. Я уже был командиром полка. Однажды, как всегда явившись «на службу» в мой блиндаж, Сережа встретил комдива — генерала Ф. А. Осташенко, сменившего генерала Я. С. Фоканова, ставшего командиром корпуса.

Мальчик не растерялся. Попросив у комдива разрешения, он обратился ко мне:

— Товарищ гвардии майор, какое сегодня дадите задание?

И спустя годы Федор Афанасьевич еще сомневался, не разыграли ли его тогда.

В боях гвардейцы поизносились, а дивизионное начальство не очень-то было щедрым. Но в ту минуту я совсем не думал о каком-то «дипломатическом» ходе. Просто как-то вырвалось само собой:

— Отправляйтесь в пулеметную роту, проверьте состояние обмундирования и снаряжения.

Вечером уже все знали, как мой «адъютант» выполнял «приказ».

Пулеметчики были на отдыхе. Сережа обратился к их командиру Александру Мещерякову:

— Постройте бойцов для проверки.

Комроты хотел было все обратить в шутку. Рассмеялся, ласково привлек маленького солдата за плечи. Но Сережа решительно отстранился:

— Я выполняю приказ командира полка.

Рота была построена. Сережа скомандовал:

— У кого рваные сапоги — три шага вперед!

Вышли вперед многие. Стольких не запомнишь. «Адъютант» достал из планшета блокнот и карандаш, подошел к правофланговому. Чтобы никто не слышал, тихо спросил:

— Скажи, ты писать умеешь?

Получив утвердительный ответ, приказал бойцу:

— Запиши фамилии…

Когда Сережа возвратился, генерал Осташенко еще был у меня. Посмеялся, оказавшись свидетелем рапорта «адъютанта» командиру полка. А перед уходом все же сказал:

— Давай, майор, свою заявку на обмундирование, так уж и быть подпишу.

А 27 апреля 1943 года Федор Афанасьевич Осташенко вручил солдату Алешкову медаль «За боевые заслуги» — за спасение жизни командира полка.

…Случилось так, что, когда мы с Сережей шли на КП, неожиданно налетели «юнкерсы».

— Сережа, быстро в щель! — скомандовал я. А сам перебежками — к блиндажу. Только заскочил в него, как прямое попадание бомбы.

Это, оказывается, видел Сережа. Самолеты еще не отбомбились, а он уже был на КП. Попробовал сдвинуть балку, преградившую вход, но было не по силам. Сережа бросился к саперам.

— Там, — еле переводя дух, крикнул он, — папа!..

Саперы откопали меня, я был ранен и контужен.

Принимая награду, гвардеец Алешков четко произнес:

— Служу Советскому Союзу!

Шел ему тогда седьмой год.

Расстался с родным полком Сережа уже в Польше, на Магнушевском плацдарме.

По случаю вручения Сталинградской армии генерал-полковника В. И. Чуйкова гвардейского знамени был в частях торжественный обед. Были тосты, песни и отчаянные пляски. К нам в полк приехал командарм. В разгар веселья увидел Сережу, подошел.

— Что же спляшем с тобой, герой? — спросил, улыбаясь.

— Сесетку.

Он еще плохо выговаривал отдельные буквы. Но плясал тогда чечетку с прославленным генералом, по нашему общему мнению, отменно.

Об этом они — Маршал, дважды Герой Советского Союза и сын гвардейского полка — вспомнили при встрече, состоявшейся уже через двадцать восемь лет. Тогда Сергей приехал из Челябинска в командировку в Москву. И решил навестить Василия Ивановича Чуйкова. Маршал, оказывается, не забыл его. Крепко обнялись, расцеловались. А потом долго беседовали. О том, как плясали тогда, в сорок четвертом, «сесетку», как командарм подарил юному гвардейцу маленький браунинг системы «вальтер» и, к великому огорчению сына полка, распорядился послать его в Тульское суворовское училище. Но приемная комиссия училища не допускала Сережу до занятий, найдя его здоровье слабым. Пришлось снова вмешиваться Василию Ивановичу Чуйкову.

После суворовского Сергей учился в военном училище, затем закончил юридический институт. Из суворовского училища он часто писал мне на фронт. Вот одно из писем:

«Дорогой папа! Учусь я хорошо. Преподаватели довольны. Очень скучаю без Вас. Здесь много таких, как я, детей офицеров. Папы у некоторых погибли на фронте. Мы дружим между собой. Ваши письма читаем вместе. Вслух. И всегда очень ждем фронтовых вестей. Расскажите о последних битвах подробнее. Привет Вам от моих товарищей».

И пусть времени было в обрез, ему всегда отвечал аккуратно. Я знал, как педантично точен Сергей во всем, за что ни брался. Это помогло ему в условиях походной жизни довольно быстро научиться читать и писать. Да и о фронте у воспитанника гвардейского полка представление не книжное. Затяни с ответом, что может подумать мальчонка?

И в Тулу уходили от меня настоящие письма-отчеты. Сергей мне недавно показал последнее фронтовое. Вот его текст (с некоторыми сокращениями):

«Дорогой Сережа!

Выполняю твою просьбу и подробно сообщаю о последних фронтовых новостях.

Я уже рассказывал тебе, как дивизия форсировала Одер, при свете мощных прожекторов прорывала вражескую оборону, штурмовала Зееловские высоты. Сегодня же с радостью сообщаю, что война для нас закончилась.

Утром 2 мая на участке Ивана Афанасьевича Власенко (ты его должен помнить) в качестве парламентера линию фронта перешел начальник штаба обороны Берлина полковник Дуфвинг. Он сообщил, что Гитлер покончил жизнь самоубийством, поэтому немецкое командование просило о перемирии. Ему ответили, что речь может идти только о безоговорочной капитуляции. Полковник заявил, что он доложит об этом командованию, и попросил назвать пункты, где немецкие войска могут сосредоточиваться для сдачи в плен. Такие пункты были установлены.

Дуфвингу разрешили вернуться в свой штаб с тем, чтобы он мог доложить о решении Советского командования.

Через некоторое время немцы сообщили, что они готовы сложить оружие. С первыми подразделениями сдался и командующий Берлинским гарнизоном Вейдлинг…

Сегодня мы осматривали город. Все улицы, ведущие к центру, перекрыты баррикадами. Сейчас эти завалы разбирают сами же немцы. Теперь в городе тишина. Почти из всех окон вывешены белые флаги. Война, как видишь, закончилась там, откуда пришла…

Мы расписались на рейхстаге, побывали в имперской канцелярии и бункере Гитлера, осматривали уцелевшие памятники. Фотографировались. Снимки я тебе потом пришлю.

Поздравляю тебя с Победой. Ты ведь тоже внес свой вклад. Желаю тебе успехов в учебе.

Привет от однополчан. Целую. Папа».

…На прощание Маршал и Сергей сфотографировались. На одной из фотографий Василий Иванович написал:

«Сыну полка Алешкову. В. Чуйков».

На прощание Маршал и Сергей сфотографировались.

А еще на одной фотографии появились такие строки:

«Пионерам школы № 19 г. Челябинска от Маршала Советского Союза Чуйкова Василия Ивановича и бывшего сына полка Алешкова Сергея Андреевича».

В этой школе есть пионерское звено имени Алешкова.

Есть такие звенья и отряды в Козельске, Калуге, Туле и Волгограде.

МЫ — ГВАРДЕЙЦЫ

За бои под Козельском дивизии было присвоено звание гвардейской. Приказ об этом председатель Совета Народных Комиссаров И. В. Сталин подписал 23 октября 1942 года. Дивизия стала называться 47-й гвардейской стрелковой, 510-й стрелковый полк — 142-м гвардейским.

Бои под Козельском для всех были памятны, стали для нас школой мужества. Но потери были большие. Только медпункт 510-го полка принял около 700 раненых. Персонал работал в условиях постоянных бомбежек. Потом еще долго вспоминали, как медики носили по три каски: одну на голове, вторую — на груди и третью — на спине, чтобы как-то предохранить себя от осколков авиабомб.

Настоящий героизм проявил санитар Ростовцев. Ему оторвало руку, однако он не бросил раненых, которых собрал на поле боя. Погрузил всех на повозку и доставил в полковой медпункт.

У реки Вытебеть, в первых числах сентября, враг вклинился в боевые порядки 437-го стрелкового полка. Командир полка М. М. Данилов, комиссар А. И. Долматов и заместитель начальника политотдела дивизии по комсомолу П. Я. Объедков подняли подразделения в контратаку. Все перемешалось в жаркой рукопашной. Враг дрогнул, откатился. Из 437-го полка передали: погибли комбат капитан Белов, батальонный комиссар Долматов и младший политрук Объедков. В дивизии это сообщение принял инструктор политотдела Г. И. Кондратенко.

А через 27 лет, 8 мая 1969 года, на Красной площади в Москве Григорий Иванович Кондратенко встретился с давно оплаканным своим другом, Петром Яковлевичем Объедковым! К сожалению, не у всех фронтовых историй счастливый конец.

В те дни в дивизии героями были все — и погибшие, и оставшиеся в живых. Отлично бились с врагом и другие советские части. Гитлеровская операция «Смерч» натолкнулась на непреодолимую преграду.

После Козельской операции нас вывели в резерв Ставки Верховного Главнокомандования. Стояли в Плавском районе Тульской области. Дивизия пополнилась личным составом, техникой. Приехал командующий 5-й танковой армией генерал-лейтенант П. Л. Романенко, собрал офицерский состав и сказал:

— Вашу дивизию забирают из армии, а куда направят — не знаю. Завтра будете грузиться в эшелоны. Пожелаю успехов на новых рубежах, бить фашистов так же, как били вы их здесь.

Эшелоны уходили ночью, по разным направлениям, строго соблюдалась светомаскировка. Запрещалось вести переписку в штабах, телефонные и радиопереговоры. Через несколько дней, на рассвете, прибыли на станцию Панфилово. И каково было наше удивление, когда на перроне увидели генерала П. Л. Романенко. Прокофий Логвинович улыбается, говорит:

— Ну, вот и встретились опять…

Итак, мы на Сталинградском фронте.

Готовились основательно. Ежедневно проводились занятия по боевой и тактической подготовке, изучению оружия и боевой техники — с пополнением, а со всем составом — всесторонняя партийно-политическая работа.

В нашем стрелковом полку была создана специальная группа из младших командиров и рядовых, участвовавших в боях под Козельском. С ними провели учебные сборы, а затем распределили средь вновь прибывшего и необстрелянного пополнения — передавать свои фронтовые «секреты».

18 ноября нашему полку поручили провести разведку боем к юго-западу от хутора Чеботаревского. Эту задачу возложили на первый батальон капитана Юдаева и четвертую роту второго батальона лейтенанта Казакова. Они с честью выполнили ее, отбив у противника очень важную, господствовавшую над местностью высотку. Досталась она дорогой ценой — почти целиком полегла рота Казакова вместе со своим бесстрашным командиром.

Какую же добрую службу сослужила высота, когда на следующий день началось генеральное наступление! Отсюда дивизия пошла на прорыв, а за ней устремились другие — танковые и кавалерийские соединения.

После войны, изучая в стенах академии опыт ведения боевых действий войсковыми соединениями, я познакомился с данными по обеспечению наступательных боев под Сталинградом.

Оказывается, к началу операции предстояло подвезти три боевых комплекта боеприпасов (для артиллерии трех наших фронтов — Юго-Западного, Донского и Сталинградского), что составляло более 7 миллионов снарядов и мин всех калибров. На это требовалось около 50 тысяч полуторатонных автомашин. А ведь кроме боеприпасов надо было доставить войскам огромное количество и других грузов — продовольствия, фуража, горючего. Только горючего три фронта получили 30 881 тонну. И хотя все это прошло через наши руки, даже мы, участники тех боев, удивлялись: «Как только сумели?»

Сумели. И во многом благодаря той громадной работе, которую провели перед грандиозным сражением политработники. В 47-й гвардейской дивизии ответственным за обеспечение боеприпасами был назначен заместитель начальника политотдела Б. С. Народецкий. Коммунист ленинского призыва, Борис Семенович блестяще справился с поставленной перед ним задачей. А сколько работники политотдела только в нашем полку провели бесед и собраний! Перед самым наступлением в партию было принято 150 бойцов и командиров.

К исходу 23 ноября 47-я гвардейская дивизия вклинилась в расположение противника на 70 километров, освободив 22 населенных пункта. Строем, большими колоннами, а то толпами и в одиночку, шли и шли в наш тыл пленные румыны из пехотной и кавалерийской дивизий.

— Папа, а почему у немцев так много полковников? — удивился Сережа.

Объясняю, что это румыны, а у них солдаты носят высокие шапки, похожие на наши папахи. Сережа слушает с каким-то недоверием: странные у неприятеля порядки.

* * *

Метели, метели… Нелетная погода. Наша авиация не действует и не помогает давить огневые точки врага. Противник часто переходит в контратаки.

Плохо и без воздушной разведки. Сплошного фронта нет, фланги нередко открыты.

…137-й полк полковника Ф. В. Фесенко взял станицу Чернышевскую и ушел вперед, оставив тыловые подразделения, раненых и противотанковый дивизион. 25 ноября, к вечеру, 35 танков противника при поддержке пехоты внезапно атакуют и врываются в станицу. Отчаянный неравный бой. Попавших в плен фашисты вывели на лед реки Чир.

По рации в наш полк был передан приказ срочно спешить на помощь. Передовые подразделения вел начальник штаба старший лейтенант коммунист Амамбаев. В ночном бою он и погиб, храбрый сын казахского народа.

Станица была освобождена. Мы стояли на льду Чира, и сердце разрывала боль. Бойцы и командиры, многие в окровавленных бинтах, лежали ровными шеренгами, скошенные пулеметными и автоматными очередями. Простите, товарищи. Мы очень спешили к вам, но опоздали.

Погибла и фельдшер Маруся Севостьянова, тулячка. За мужество и бесстрашие, неоднократно проявленные в боях, была она награждена двумя орденами. Раненые предлагали девушке бежать огородами, но она отказалась бросить их.

Со зверствами фашистов приходилось сталкиваться постоянно. У хутора Пронин наш второй батальон отбил лагерь военнопленных. Я был в этом лагере.

В степи ровная площадка обнесена колючей проволокой. Несколько навесов ниже человеческого роста. А над ними — крыша из жердей, слегка присыпанных просяной соломой. Узники лагеря были настолько истощены, что не могли передвигаться.

На следующий день освобождаем Демино. Снова лагерь военнопленных, и снова страшная картина. Темный закут из плетня, кирпичная печь, дырявая крыша. Более десяти трупов — не убираются уже около месяца, замерзли. Рядом с мертвыми — полуживые люди с открытыми ранами.

В небольшом сарайчике лежал человек: ввалившиеся глаза, обмороженные ноги. Возле него — кости с остатками сырого мяса. Первыми его словами, обращенными к нам, были: «Помогите мне встать на ноги. Я своими руками буду душить этих гадов!»

Я не относил себя к людям со слабыми нервами. Но, признаться, в тот день пожалел, что согласился с предложением работников политотдела дивизии поехать в освобожденный лагерь военнопленных составлять акт о зверствах фашистских варваров.

Сталинградская группировка немецко-фашистских войск попадала в жесткие клещи и предпринимала отчаянные попытки, чтобы не допустить котла.

28 ноября противник силою до батальона пехоты при поддержке авиации и танков атаковал хутор Леонтьевский, в котором находились командный пункт нашей дивизии и штабы 137-го и 99-го полков. Сведения о местонахождении КП дивизии и полковых штабов немцы получили от лазутчика, укрывшегося на чердаке домика, стоявшего почти над берегом Чира. Лазутчика этого наши потом взяли. Но положение тогда создалось отчаянное. И если удалось быстро организовать оборону и выбить врага из хутора, то во многом благодаря смелости и находчивости комдива. Генерал Я. С. Фоканов сам не раз ходил в атаку с автоматом и гранатами.

С каким же сожалением расставались мы с ним. В конце декабря Яков Степанович принимал корпус. Будь наша воля, не отпустили бы. Ведь он был с нами в самые тяжелые дни, когда отступали от Брянска. С ним защищали Тулу, освобождали Калугу, Козельск.

На смену Я. С. Фоканову пришел полковник Ф. А. Осташенко. Боевой и энергичный командир, он вскоре стал генерал-майором. В нашей дивизии был удостоен звания Героя Советского Союза.

Ветераны дивизии шутили после войны: «К нам комдивы приходили за Золотыми Звездами Героев».

14 февраля 1943 года. Шахтерский поселок Зверево. На западной его окраине еще идет бой, а на восточной — замерли в торжественном строю представители полков дивизии. И даже вражеский минометный налет не может поколебать наши шеренги. Раненые отказываются покинуть строй.

— Да как можно уйти, сестричка. Мы этого дня так ждали!..

Он наступил — день вручения дивизии гвардейского знамени. Его проносят вдоль строя. Чеканят шаг знаменосец, его ассистенты.

Гвардия! Немеркнущее слово.

Гвардия! Она хранит

Благородно, просто и сурово

Нашей русской стойкости гранит, —

скажет проникновенно поэт-фронтовик.

Из-за сильного вражеского артогня пришлось все же уйти за поселок, в балку. Там у развернутого гвардейского знамени солдаты и офицеры получали правительственные награды. Вручали их командарм генерал-лейтенант И. Т. Шлемин и член Военного Совета генерал-лейтенант Г. Л. Туманян.

— Служу Советскому Союзу! — гремело в морозном воздухе.

И не раз, когда называли фамилию, за наградой не выходили из строя. Она была посмертной.

В каком же яростном порыве с мощным «ура!» ринулись потом гвардейцы на врага! Противник был опрокинут, вышвырнут из Зверево.

Честь освобождения этого поселка принадлежала 137-му полку подполковника А. И. Малышева. 140-й гвардейский полк полковника В. В. Кононовича и разведрота лихого лейтенанта Анисима Голоско брала Красный Сулин, наш 142-й — город Гуково.

Пройдут годы, и в городе горняков Гукове станет работать учителем знаменосец нашей дивизии И. А. Евтухов. Появится здесь народный музей 47-й гвардейской.

И улицы города будут названы в честь прославленного соединения. Имени командира дивизии генерал-лейтенанта Героя Советского Союза Ф. А. Осташенко, подполковника А. И. Малышева, погибшего недалеко от этих мест…

В марте дивизию передислоцируют на Северный Донец. Она входит в состав 3-й гвардейской армии генерала Д. Д. Лелюшенко, включается во второй ее эшелон — на отдых и пополнение техникой, людьми. Происходит перестановка в командном составе. Меня назначили командиром 142-го гвардейского полка. Комиссаром полка стал И. Н. Хорцев. С ним мы прошли бок о бок два года войны, съели, как говорится, не один пуд соли.

И еще одно очень важное событие произошло в моей жизни в этот короткий период между боями. Я обратился к командованию дивизии с рапортом, в котором просил разрешить мне и старшине медслужбы Нине Андреевне Бедовой пожениться. Разрешение такое в виде приказа по дивизии мы получили. Не меньше нас ему был рад Сергей Алешков: теперь-то, наконец, он получал и маму!

Хорошая была свадьба. На лужайке, на лесной опушке расстелили брезент — вот и стол готов. На костре напекли пирожков. Наполнили водкой алюминиевые кружки и банки из-под консервов.

Приехали из дивизии верные друзья Василий Минаевич Шугаев и Павел Захарович Мусатов, сестра Нины Андреевны — Лиза. Были тосты за победу и, конечно, за счастье молодых, у которых уже сын герой. За то, чтобы всегда встречать вот так же — этот день. И таким же составом близких людей.

Мы, конечно, были великими фантазерами. Словно война без смертей. Ведь пройдет всего несколько месяцев, и не станет среди нас Лизы Бедовой — «трассирующей» Лизы, как ее называли в полку за быстроту, с которой она всегда выполняла приказы своих начальников.

Нину и Лизу солдаты любили, но очень немногие верили, что они — сестры. Считали, что просто однофамильцы. Нина — худенькая, черноволосая, веселая. У Лизы волосы рыжие. Она крупнее, серьезная, деловая. В хуторе Зимовском, на Дону, когда тыл дивизии попал под жестокую бомбежку, Лиза прямо на улице перевязывала раненых, а потом таскала и таскала их в укрытия до изнеможения. За этот подвиг и была награждена своей первой солдатской медалью «За боевые заслуги».

Здесь, на Северном Донце, мы с Ниной Андреевной едва не потеряли нашего Сережу. А произошло это при следующих обстоятельствах. В подразделения поступили санитарные собаки. В условиях позиционных боев они оказались просто незаменимы. В каждой упряжке было по четыре-шесть собак, возили они или тележку, оснащенную маленькими колесиками, или деревянный лоток в виде лодки с выпуклым дном. Использовался такой транспорт там, где на открытой местности нельзя было подъехать на лошади, а тем более на санитарной машине. Наши четвероногие друзья вывезли из-под огня сотни тяжелораненых.

Наш полк получил десять таких упряжек. Их разместили в тылу полка, в деревне Булгаковке. Однажды сержант-инструктор вел по улице на поводке упряжку. Как мог Сережа пропустить такую чудесную возможность прокатиться! Получив разрешение сержанта, он завалился в тележку. И вдруг откуда ни возьмись на дорогу выскочила деревенская собачушка. Увидев чужака, собаки-санитары бросились на нее. Собачушка в поле наутек, они — за ней. Сержант, к великой радости Сергея, не смог удержать упряжку за поводок.

Поначалу казалась смешной картина: бежит маленькая собачонка, за ней во весь дух — упряжка мощных собак, а в тележке сияющий сын полка. А мчались они в сторону противника. Ничего уже нельзя было поделать. К счастью, к деревне подъезжал на мотоцикле мой адъютант Федор Орлов. Он бросился наперерез собакам. Сережа был спасен…

* * *

Тяжело терять близких… Как-то, уже после войны, встретились три бывших командира 142-го гвардейского полка — Герой Советского Союза генерал-майор Василий Минаевич Шугаев, полковник Иван Васильевич Шевелев и я — и с грустью вспомнили о том, что за войну перебывало в должности комполка двенадцать человек, а уцелели вот только трое.

Слов нет, комполка не часто ходит в атаку, как рядовой боец. Но часто бывают на войне такие минуты, когда никто другой, а именно комполка должен возглавить атакующие цепи. Так было на Северном Донце в июле сорок третьего.

Стояли мы в районе станицы Кременской. В полк приехал командующий армией генерал-лейтенант Д. Д. Лелюшенко. Он проверял готовность частей к предстоящей наступательной операции. Вручил ордена и медали бойцам и командирам, отличившимся в предыдущих боях. Получил и я свой второй орден Красной Звезды.

Генерала Лелюшенко я знал давно. Когда-то мы вместе служили в кавалерии, от него и тогда можно было слышать: «Правда, как бы ни была она сурова, помогает находить самый кратчайший путь к сердцу солдата». Руководствовался этим правилом генерал и сейчас. Вручив награды, он обратился к нам с такими словами:

— Нам нужен плацдарм. Вы обязаны вцепиться зубами в тот берег и удержать его, чего бы это ни стоило. У врага, конечно, большое преимущество — он занимает господствующие высоты. Но вы — гвардейцы, и у вас есть опыт. Вы уже вышибали немцев с господствующих высот на реке Чир, под Сталинградом. Уверен, победите и на этот раз…

Командующий уехал. Я отправился в подразделения. В каждом батальоне, роте знакомился с расстановкой сил.

За войну пришлось форсировать много рек — Березину, Дон, Ингул, Ингулец, Днепр, Буг, Днестр, Вислу, Одер, Шпрее, одетые в бетон каналы Берлина. И дьявольски было трудно. Но нигде не было так трудно, как здесь, на Северном Донце.

Нам только что вручили награды Родины.

…Пристреляны позиции у артиллеристов. Командиры батарей Абрамов, Мачнев и Кузнецов — три Николая — обещают:

— Дадим огонька, сколько нужно, когда нужно и куда нужно.

Такими они были всегда, потому и уважали их пехотинцы. И если когда надо было вытащить орудия из воды, песка, полуметровой грязи — брались за это без лишних просьб.

Перед рассветом ночь очень темная. Это время мы и выбрали для переправы через Северный Донец. Только передовые цепи спустили лодки и плоты на воду, как противник осветил реку и открыл ураганный огонь. Но бойцы уже на берегу. В ход идут и бочки, и доски. Многие отправляются вплавь.

— Коммунисты, за мной! — раздается призыв политрука Евгения Жванюка.

Потери большие. И тогда я решаюсь: забираю резервный батальон, и форсируем с ним реку.

Плацдарм на том берегу мы захватили небольшой — три километра по фронту, два — в глубину. Но важно, что плацдарм есть и задача выполнена. Оказывается, из дивизии лишь нашему полку удалось форсировать реку и закрепиться на плацдарме.

Даю распоряжение подтянуть тылы и окапываться, окапываться… Докладывают о потерях, раненых. В самый разгар боя на середине реки прямым попаданием мины был накрыт плот с комиссаром полка Хорцевым. А вместе с Игорем Николаевичем на плоту почему-то оказался и Сережа Алешков.

Вот мальчишка! Ведь я же отправил его к тыловикам. А он сказал комиссару, что я будто бы приказал быть вместе с ним. Самое ужасное, что ни Сергей, ни комиссар плавать не умели.

— Все обошлось. И комиссара, и Сергея вытащили бойцы, — успокаивает Федор Орлов. — Сейчас Сергей рядом — у связистов, а комиссар в первом батальоне у Белистова.

Десять дней шли ожесточенные бои за этот плацдарм. Отбиваться приходилось из последних сил. Но мы выстояли.

В полку, как и во всей дивизии, было много молодых солдат из среднеазиатских республик — узбеки, киргизы, не имеющие достаточного боевого опыта, нередко даже на знавшие толком русского языка. Особенно много их поступило перед отправкой под Сталинград.

В бою новобранцы показали себя настоящими солдатами. Большую и кропотливую работу провели командование и политработники. Подобрали специальные группы переводчиков. Было сделано все, чтобы солдаты нового пополнения знали боевые традиции дивизии и подразделении, в которых им предстояло нести службу.

У нас в полку все знали солдата В. И. Андреева, бывшего колхозника из Ленинградской области. Политработники постарались донести до всех то, что сказал Василий Иванович Андреев на партийном собрании, когда его принимали в партию:

— Я был ранен в левую руку, рука и сейчас еще не работает. Но когда меня хотели уволить из армии, я отказался. Мои братья сражаются на фронте, а семья в окружении. И пусть я с одной рукой, но стреляю отменно. Я клянусь перед партией, что за нашу Родину буду драться, пока бьется мое сердце, пока последний фашистский гад не будет уничтожен.

Вот такие солдаты и сделали дивизию гвардейской. Они стояли насмерть в обороне, увлекали за собой, когда дивизия шла в наступление.

У ДНЕПРОВСКИХ КРУЧ. В МОЛДАВИИ

Короткое письмо из Днепропетровска разволновало. Первый секретарь горкома партии Е. В. Качаловский сообщал:

«25 октября 1973 года трудящиеся Днепропетровска отмечена 30-летие со дня освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Приглашаем Вас, участника освобождения города, принять участие в юбилейных торжествах, которые состоятся 24 и 25 октября 1973 года».

Удивительное воздействие таких приглашений. Встряхиваешься, будто сбрасываешь с плеч груз прошумевших над седой головой лет.

Кроме нас с женой на торжествах были еще два ветерана 47-й гвардейской стрелковой дивизии — Герой Советского Союза командир 137-го гвардейского Гнездинского стрелкового полка Иван Афанасьевич Власенко, воспитанник 142-го гвардейского стрелкового полка капитан Анатолий Александрович Соколов. Вместе с ними мы побывали на местах многих боев, у памятников погибшим. Участвовали в закладке Аллеи освободителей.

Побывали в Амур-Нижнеднепровском районе — это тот район, через который проходила с боями наша дивизия.

Как бережно здесь сохраняются десять воинских кладбищ. Поездка растревожила. Каждый метр прибрежной земли вызывал воспоминания. Вот здесь готовили мы свои немудреные переправочные средства. Отсюда вот войска совершали свой беспримерный бросок через Днепр. А тут потом была переправа.

— Помнишь, Нина? — обращаюсь к жене.

Она молча кивает. Чувствую, как крепко-крепко сжимает мою руку. Глаза у обоих повлажнели.

Вечером в городе состоялся митинг-реквием, торжественное опускание венков в Днепр.

— Мы пришли склонить головы перед светлой памятью советских воинов, не доплывших до правого берега, — говорит С. В. Качаловский. — Сегодня волны Днепра понесут мимо сотен селений и городов цветы вечной скорби о погибших, цветы вечной памяти народа, цветы вечной благодарности новых поколений, спасенных в жестокой битве…

Плывут и плывут по Днепру цветы — белые, красные… Цветы солдатам без могил, цветы героям…

После войны мы узнали о том, что в 1943 году на совещаниях с высшими военными руководителями в Виннице, а затем в Запорожье Гитлер категорически настаивал на удержании Донбасса и Левобережья Днепра любой ценой.

…Войска Юго-Западного фронта под командованием генерала Р. Я. Малиновского на землю Днепропетровщины вступили 8 сентября. Наша дивизия входила в состав 8-й гвардейской армии генерала В. И. Чуйкова.

К Днепру мы подошли после 200-километрового преследования врага. Гвардейцы 47-й в ходе боев освободили сотни населенных пунктов. Наступательный порыв был очень велик, и дивизия получила задачу с ходу форсировать Днепр в районе села Майорки.

Но дважды — 25 и 26 сентября — предпринимали попытки переправиться через реку, и оба раза безрезультатно. Противник на пути ставил сплошную огневую завесу.

Положение осложнялось еще тем, что фашисты на Днепропетровщине в полном объеме применили тактику выжженной земли. Вот как об этом свидетельствовал бывший командующий группами армий «Дон» и «Юг» генерал-фельдмаршал фон Манштейн. В своей книге «Утерянные победы» он писал:

«В зоне 20—30 километров перед Днепром было разрушено, уничтожено и вывезено в тыл все, что могло помочь противнику немедленно продолжать свое наступление на широком фронте по ту сторону реки, то есть все, что могло явиться для него при сосредоточении сил перед нашими днепровскими позициями укрытием или местом расквартирования, и все, что могло облегчить ему снабжение, в особенности продовольственное снабжение войск… Главное командование германской армии приказало переправить через Днепр и местное население»…

Переправу нашим гвардейцам пришлось искать в другом месте. Найти удалось — у села Войсковое.

Ночь на 30 сентября. Темнота надежная. Медленно заскользили по почти неподвижной реке лодки, плоты, пустые бочки.

Вскоре ночь взорвалась грохотом выстрелов, гулом артиллерийской канонады. Днепр буквально кипел от разрывов снарядов. Но тщетны усилия врага: бой уже за первые траншеи, за южную окраину Войскового…

Ценой огромных усилий дивизия захватывает плацдарм. Он невелик пока — не более трех километров по фронту и двух с половиной — в глубину. И 25 дней пришлось вести непрерывные бои за удержание и расширение этого плацдарма!

…Долгое время единственным укрытием для зацепившихся на плацдарме служил крутой правый берег Днепра. Здесь находились штаб дивизии, артиллерийские и продовольственные склады полков, санитарные части. Это было моим «хозяйством» — недавно я был назначен заместителем командира дивизии по тылу. Должность беспокойная. Постоянно на колесах — то у армейских интендантов и артснабженцев, то в полках…

Через Днепр действовала паромная переправа, которая, несмотря на частые налеты вражеской авиации, всегда была в рабочем состоянии. В тот день я возвращался из очередной поездки в штаб армии. Юркий «виллис», съехав со сходней парома, карабкается на берег. Вдоль наезженной дороги валяются груды обезвреженных противотанковых мин. И вдруг страшной силы взрыв бросает машину в сторону…

Не один десяток машин прошел по этой же дороге. А наша зацепилась за смертоносный диск. Погиб шофер. Я и другие офицеры были ранены, контужены. К счастью, Сережа Алешков сидел на заднем сидении. Его взрывной волной отбросило на несколько метров и благополучно приземлило в стороне от обочины дороги.

Трудными были эти километры по украинской земле. Вот и Николаевка… В книге маршала В. И. Чуйкова «Гвардейцы Сталинграда идут на запад» помещено несколько схем операций 8-й гвардейской армии, проведенных на Украине. И среди них — прорыв обороны противника в районе Николаевки.

Николаевка была ключевой позицией в обороне противника. С нее должен был начаться разгром Никопольской группировки немцев. Враг защищался остервенело.

В числе других штурмовал Николаевку и 142-й гвардейский стрелковый полк. Дорого досталась полку Николаевка. Перед самым селом крупный опорный пункт — станция Лошкаревка. Гвардейцы ворвались на окраину. Командир полка Мозыльков и комиссар майор Хорцев шли в цепях атакующих. Надо было уточнить обстановку. Комполка и комиссар заскочили в одну из хат. Мозыльков раскинул на столе карту. В это время за окном послышалась усиленная стрельба. Хорцев побежал узнать, в чем дело, и только захлопнулась за ним дверь из комнаты, как сени развалил вражеский снаряд.

Так погиб любимец полка и мой друг Игорь Николаевич Хорцев.

В самой Николаевке погибла при бомбежке и Лиза Бедова. Похоронили тогда ее в огороде возле той хаты, где ее и сразил осколок. Установили на могильном холмике деревянный памятник с пятиконечной красной звездой.

И вот, спустя столько лет после войны, едем в Николаевку. Раннее утро. Остановились у сельсовета. Фамилию Лизы в «Книге захоронения в братских могилах» нашли быстро. Перехоронена она вместе с 1128 нашими солдатами и офицерами. И еще 600 бойцов и офицеров в другой могиле. Всего же в Николаевской операции полегло 27 тысяч советских воинов.

Побывали мы на могиле Лизы, на могиле И. Н. Хорцева, постояли в скорбном молчании. А тем временем с невероятной быстротой распространилась весть: «Приехали гвардейцы, освобождавшие наше село!» С братских могил мы возвращались, окруженные плотным кольцом жителей. Зазывали буквально в каждый дом: «Заходите, родные!»

Но ко всем ведь не зайдешь. Собрались в клубе. Он — заполнен до отказа. Попросили поделиться воспоминаниями, как гвардейцы 47-й освобождали Николаевку. Дрожал мой голос, прерывался временами. И зал откликался всхлипываниями — раны войны незаживаемы.

На следующий год, когда отмечалось 30-летие освобождения Украины, мы посетили еще одно село — Сурско-Михайловку, вошедшее в историю дивизии глубоким военным шрамом: здесь могилы более чем двух тысяч гвардейцев. Ни одна не забыта благодарными михайловцами. Всегда в цветах. А мрамор для памятников завезен с Урала.

Исключительно хорошо сказала 80-летняя Оксана Сидоровна Костенко, жительница этого села:

— Мы всегда должны помнить, что победа над фашизмом досталась дорогой ценой. Сегодня у нас в гостях наши освободители. Еще раз низкий поклон им за их великий подвиг.

С этой женщиной много было связано у моей семьи. Познакомились мы в военное лихолетье. И вот в эту встречу Оксана Сидоровна долго не хотела нас отпускать.

— Родные вы мои! — приговаривала она, обнимая нас с Ниной Андреевной. — Я ведь часто вспоминаю, как вы останавливались в моей хате, а ваш приемный сынишка отогревал озябшие ножки у меня на печке…

Из двух тысяч похороненных в селе поименно были известны только триста. Еще четверых солдат и офицеров, погибших здесь, назвал ветеран дивизии Иван Афанасьевич Власенко, бывший командир полка.

И еще в нашей памяти осталась одна Михайловка.

…Дивизия завершала окружение Никопольской группировки противника. Основные ее силы двигались на Апостолово. А 142-му гвардейскому полку была поставлена задача: занять Михайловку и от нее наступать в сторону Днепра.

В село полк вошел в составе одного батальона и разведроты. Отстали артиллерия и минометчики, тыловые подразделения. Подполковник И. С. Мозыльков не стал ждать, когда подойдут все. Дорога была каждая минута, надо туже стянуть кольцо окружения. Уже в сумерках головной отряд выступил к Днепру. В селе остались штабные работники, повозочные, писаря…

О том, что произошло в ту ночь, рассказал помощник начальника штаба полка старший лейтенант Ф. Истомин:

— Проснулся ночью от выстрелов: немцы в селе! Схватил рацию и перебежками — за село в лесопосадки, где у нас стояли кухня и повозки. Почти следом за мной прискакал туда коновод начальника штаба полка Гамаюнов. Говорит: начштаба майор Воронин убит у него на глазах очередью из автомата. В лесопосадках нас собралось человек тридцать. Силы, конечно, ничтожные. Открытым текстом переговорил с комдивом Шугаевым, попросил помощи. Василий Минаевич направил в Михайловку учебный батальон во главе с майором Гусевым. С ним мы и выбивали немцев из села. Тяжелый был бой…

А потом стало известно о печальной участи отряда Мозылькова. Немцы, вырываясь из окружения, навалились со страшной силой на гвардейцев. Отряд не пятился, весь полег под гусеницами танков и самоходок противника. Погиб в том бою Иван Степанович Мозыльков. Его нашли в поросшей бурьяном канаве. Он был ранен в обе ноги. Немцы его схватили, подвергли страшной пытке: изрезали ножами грудь, свернули челюсти, выкололи глаза…

Дивизия, действовавшая в направлении главного удара при разгроме Никопольской группировки врага, удостоилась наименования Нижне-Днепровской и всему личному составу ее была объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего. За прорыв обороны немцев и форсирование Ингульца дивизию наградили орденом Красного Знамени. А за освобождение Одессы — орденом Богдана Хмельницкого.

После Одессы путь наш лежал на Молдавию. Уже 25 апреля 1942 года дивизия в составе 8-й гвардейской армии наступала на Паланку. С середины апреля начался паводок на Днестре. Внезапно подул сильный ветер с моря, морская вода вошла в лиман, уровень Днестра начал быстро подниматься. Вода пошла по плавням, затопляла места расположения боевых порядков дивизии…

И по такой воде мы шли на противника! Артиллерия уже не могла помочь пехоте — позиции ее поглотил Днестр. Противник же окопался на высотах и поливал атакующих шквальным огнем.

К утру 27 апреля вода полностью затопила плавни. Снабжение частей, особенно боеприпасами, было нарушено. Бойцы держались стойко, мужественно. Собирались на отдельных островках земли, пока еще не затопленных, даже подшучивали над артиллеристами. А у тех положение и совсем плачевное, орудийные расчеты позалезали на деревья.

В таких условиях было уже не до наступления, и командарм В. И. Чуйков приказал оставить позиции, вывести войска на левый берег Днестра.

Отдыхать однако не пришлось. Едва бойцы привели себя в порядок, как последовал приказ: выйти на марш. Это было в ночь с 28 на 29 апреля. Предстояло пройти не менее ста двадцати километров. И это по весеннему бездорожью, в дождь и снег!

Особенно тяжелой выдалась для нашей дивизии ночь на 1 мая, когда уже с вечера начался сильнейший дождь, совершенно размывший дорогу. А потом налетел холодный пронизывающий ветер. Идти было невероятно тяжело: шинели — колом, на ногах — по пуду грязи. Солдаты устали так, что многие не выдерживали и валились на землю. Но тут же поднимались и снова шли. Буксовали автомашины, то и дело сползали в кюветы, наполненные водой и грязью. Их по очереди вытаскивали тракторами. Пробкам на дорогах, казалось, не будет конца.

Так дошли до хутора Ближний, в десяти километрах от Тирасполя. Смертельно уставшие бойцы валились в хатах прямо на пол. Но солдат оставался солдатом: проходило десять-двадцать минут, и поднимались бойцы, сушили одежду и обувь, приводили в порядок оружие.

Утром подул теплый ветер, вышло на небо щедрое молдавское солнце. Солдаты повеселели. Да и жители помогали, чем могли: кормили солдат, стирали белье, сушили. Даже нашлось по чарке доброго молдавского вина.

К утру 7 мая гвардейцам генерала В. И. Чуйкова предстояло сменить на плацдарме на правом берегу Днестра в районе хуторов Пугачены — Шерпены 5-ю гвардейскую армию генерала А. С. Жадова. Смена частей тоже проходила в трудных условиях. Плацдарм был небольших размеров, свободно простреливался артиллерийским и даже минометным огнем противника. Понтонный мост был единственным, и по нему в одну ночь шли наши части — туда, в другую — обратно.

В пути и на плацдарме нас радостно встречали: «Пришли сталинградцы!» Настроение от этого здорово поднималось. Да и было тепло, цвели сады, ночами пели соловьи…

В ночь с 9 на 10 мая, примерно в 3 часа утра, противник пошел в наступление. Он обрушил против 47-й дивизии всю мощь своей артиллерии и авиации. А потом двинул танки и пехоту. Силы у него были большие. Против нашего небольшого плацдарма — двенадцать километров по фронту и пять-восемь в глубину — он сосредоточил танковую и несколько пехотных дивизий. А у нас танков на плацдарме вообще не было.

Бой шел весь день с переменным успехом.

Ночью похоронили убитых, подобрали раненых. А утром немцы, перегруппировав свои силы, снова пошли в атаку. Отбили и ее. И опять по 30—40 самолетов над нашими головами. А уйдут они — на позиции бросаются танки.

Противник обрушился танками и пехотой на соседнюю 35-ю гвардейскую стрелковую дивизию и потеснил ее. Танки врага стали обходить и второй батальон нашего 142-го стрелкового полка. Еще пять, десять минут — и батальон может быть окружен, смят, раздавлен. Командование полка отдает приказ: отойти на новый рубеж. Батальон выведен из полукольца без потерь.

Но противник снова нажимает на 35-ю дивизию, бросает свои резервы, и она под натиском его превосходящих сил начинает отходить к реке, оставив хутор Шерпены. Не считаясь с потерями, немцы вновь и вновь бросают в бой свои части…

Это был тяжелый, напряженный момент. В некоторых наших подразделениях началось замешательство. Взводы второго батальона потянулись к Днестру. Не растерялся в эти минуты заместитель командира 142-го стрелкового полка по политчасти майор М. Е. Шимченко. Он повернул бойцов обратно, расставил по окопам.

Семь раз атаковал противник позиции второго батальона, бой продолжался днем и ночью, но сломить сопротивление наших солдат ему не удалось.

Яростные атаки противника не прекращались и 12 и 13 мая, но успеха не имели. Силы врага таяли. А к нам подошла свежая дивизия.

За отличные действия по удержанию плацдарма многие солдаты и офицеры были представлены к наградам. Много героев было и в 142-м гвардейском стрелковом полку.

Мы покидали эти ставшие для нас святыми места с могилами наших товарищей — хутора Пугачены, Шерпены, Буторы. Там не осталось ни домов, ни цветущих садов. Все перемолола пришедшая война.

Получаем с Ниной Андреевной письмо совета ветеранов дивизии:

«35-летие Победы отмечаем в Молдавии. Сбор — в городе Тирасполь».

Тирасполь встретил словами привета ветеранам 47-й гвардейской стрелковой. Не дошли еще до гостиницы с таким хорошим названием «Дружба», как попадаем в объятия однополчан — неразлучных друзей В. С. Денисенкова и Я. Г. Миско. Обнимаемся с С. А. Буренным и А. Ф. Токаревым.

Сразу вспомнился Северный Донец, бои под Лисичанском. Два молодых офицера на малюсеньком плацдарме под самый носом у немцев ведут беспрерывный огонь. Как тогда они здорово помогли атакующим гвардейцам!

Вот и Александр Рязанцев.

— Ну, значит, будет порядок, если артснабжение на ногах, — встречаем его шуткой.

Здесь, на молдавской земле. 35 лет назад, артснабженец Рязанцев, казалось, делал невозможное. Не просто было доставить боеприпасы, еще сложнее — переправить их на плацдарм Рязанцев ухитрялся делать то и другое. Он и сейчас неугомонный и очень уважаемый человек. На своем заводе в Туле возглавляет совет наставников.

Тираспольцы выделили для нас несколько автобусов. На первом транспарант: «Ветераны 47-й гвардейской стрелковой дивизии 8-й гвардейской армии — освободители Молдавии». На других — флажки с номерами полков, на последнем — красный крест и три буквы: МСБ (медсанбат). Сначала мы еще делились по полкам, но потом на все махнули рукой. Взять хотя бы нас с женой. Я в 142-й полк прибыл в сорок первом, был в нем до осени сорок третьего, а Нина Андреевна в это время служила в медсанбате, а потом, до самой победы. — в 142-м гвардейском.

— Батя, садись с нами, — позвали из автобуса с флажком «142 гв. с/п».

Еще в конце войны офицеры полков «разобрали» девушек из медсанбата, и сейчас автобус МСБ оказался свободным. Даже командир медсанбата В. И. Тимофеев с женой Верой Ивановной, военфельдшером, шутливо спросив, хватает ли в 142-м медиков, перебираются в наш автобус.

В горкоме партии председатель совета ветеранов дивизии Елена Григорьевна Макеева (Фокина), в прошлом капитан медслужбы, делает нам перекличку. Объявляет, что на встречу однополчан прибыло 70 человек…

Не перестаю удивляться этой женщине, а ведь знаю ее давно — с сорок первого. В дивизию Лена Фокина пришла в дни обороны Тулы. Ее полюбили — за отношение к работе, за отзывчивость и доброту. Казалось, ничто не могло выбить ее из равновесия, что ей неведома усталость. Это она — инициатор почти всех встреч ветеранов дивизии.

…От имени горкома партии нам вручили адреса — благодарности. А потом через весь Тирасполь — к памятнику павшим, к вечному огню Славы. В руках у каждого большие букеты цветов — это жители города подарили их нам…

И снова в пути. Едем на встречу со своей военной молодостью.

Село Кацканы. Осматриваем музей боевой славы. Радостные улыбки, охапки цветов. Жители угощают нас дарами молдавской земли.

Хутор Буторы. Конечно, не узнаем мест былых боев. В окружении цветущих садов — голубые хаты.

На братском кладбище — митинг. А потом ходим и ходим меж могильных плит. На одной читаю: «Дементьев Н. С.» Коля! Мой веселый русоволосый шофер, мой земляк из Курганской области.

У Днестра, где 35 лет назад был понтонный мост армии, теперь памятник. А нам так хотелось найти место, где был наш небольшой корпусной понтонный мост и стояли паромы. И все же нашли! Подняли стаканы с молдавским вином за тех, кто сражался насмерть на плацдарме и не сдал его врагу. Небольшой плацдарм, а как был нужен для Победы!

9 мая мы приехали в Шерпены.

К Нине Андреевне подошла уже немолодая женщина и представилась:

— Я Руденко Маргарита Михайловна, из Сум. Ищу кого-нибудь из части, кто служил с моим другом, погибшим здесь, на 144 Шерпенском плацдарме, 12 мая.

Показала документ: там стояла печать 99-го артиллерийского полка. Нина Андреевна подозвала бывшего комиссара артполка Павлова. Тот в задумчивости произнес:

— Лейтенант Гузук Владимир… Знакомая фамилия, только не помню, в какой он был батарее.

Маргарита Михайловна протянула маленькую пожелтевшую фронтовую фотокарточку, письмо с фронта. Павлов воскликнул:

— Это же мой командир огневого взвода!

И рассказал, как храбро сражался здесь, в Шерпенах, взвод Гузука.

Мы держим в руках письмо нашего погибшего боевого товарища. Он написал его ночью 28 апреля 1944 года. Мы тогда вели бои под Паланкой.

«Жестокий огонь противника, кругом вода… Немцы отчаянно сопротивляются, но мы даем жару и гоним их. Немецкие осколки жужжат над головой, в ровике темно и сыро. Скоро рассвет и бой.

Я хочу, чтобы люди радовались моему пребыванию на фронте, а не тосковали и плакали, поддерживали меня теплыми словами, надеялись и мечтали о моем скором победном возвращении».

Ему не пришлось вернуться с Победой. Так же, как не вернулись четыре тысячи солдат и офицеров, оставшихся лежать в земле Бутор, Пугачен и Шерпен. Но приказ Родины они выполнили.

Рядом со мной, читая это письмо, стоял Анатолий Александрович Соколов — воспитанник нашего полка. Вот здесь же, на Шерпенском плацдарме, когда вокруг был настоящий ад, он, улыбаясь, сказал:

— Поздравь, батя. Мне вручили сегодня партийный билет!

Никто тогда не думал ни о страхе, ни о смерти. С такими воинами можно было только побеждать. И мы победили.

После митингов хор молдавских девушек исполнил нашу дивизионную:

Эх, сорок седьмая, дивизия стальная,

Назад ни шагу! Вперед, вперед!

И еще прозвучала песня. Слова ее написал наш однополчанин Сергей Александрович Бурсин:

И теперь мы снова с вами вместе

На земле Молдавской, у Днестра…

Вечером мы с Ниной Андреевной поинтересовались у хозяев: что там за домики в отдалении? И услышали в ответ:

— Это для студентов из Челябинска. Прошлый год их у нас работало шестьсот человек. Ждем снова. Хорошие ребята, славно потрудились.

НА МАГНУШЕВСКОМ ПЛАЦДАРМЕ

В конце июля 1944 года 8-я гвардейская армия генерал-полковника В. И. Чуйкова вышла к реке Висла, южнее Варшавы. 1 августа главная река Польши была форсирована.

Бывший командир 137-го гвардейского стрелкового полка И. А. Власенко прислал мне свои воспоминания о тех боях.

«Фашистское командование не ожидало такого решительного удара Советской Армии, — пишет он, — предприняло все, чтобы отбросить наши войска к Висле. С этой целью в район Магнушевского плацдарма были спешно подтянуты отборные фашистские танковые дивизии «Мертвая голова», «Герман Геринг» и «Викинг». Авиация врага беспрерывно бомбила переправы и весь плацдарм, где закрепились наши войска. Фашисты предпринимали ежедневно до десяти атак…»

Спокойны строки письма моего боевого товарища. Конечно, острота момента, напряженность тех дней значительно сгладилась давностью лет. Да и Иван Афанасьевич Власенко остается самим собой: тогда он даже в самом жарком деле был спокоен и решителен. Но я помню, чего нам стоило в том далеком августе сорок четвертого удерживать этот плацдарм на левом берегу Вислы. А мы не только удерживали, но и расширяли его с каждым днем!

Противник контратаковал волнами. Только отобьем одну, как накатывалась другая. А надо заметить, что первое время мы были на плацдарме без прикрытия авиации, не успевшей из-за стремительности нашего наступления сменить аэродромы, и даже без танков. На восточном берегу оставалась и корпусная и армейская артиллерия.

Объяснение, почему немцы с таким ожесточением лезли на нас, можно найти в книге В. И. Чуйкова «Конец третьего рейха»:

«Форсирование реки Вислы и захват плацдарма в районе Магнушева 8-й гвардейской армией создавали угрозу удара с юга всей варшавской группировке противника, что и заставило гитлеровское командование уйти с правого берега Вислы и перебросить главные силы против Магнушевского плацдарма».

Но наши силы росли. Дивизии, наконец, получили не только авиационную, но и танковую и артиллерийскую поддержку.

Бои с каждым днем принимали все более ожесточенный характер. Расход боеприпасов во всех частях был большим, а в нашей дивизии, пожалуй, особенно. Она находилась на самом трудном, решающем участке.

Как важно было бесперебойное обеспечение полков снарядами и патронами! Но армейские тылы отстали.

Я решился обратиться за помощью к члену Военного Совета армии генералу Д. П. Семенову, отвечавшему за состояние армейского тылового хозяйства. Он сказал:

— Сейчас все склады в Люблине. А транспорта под рукой нет. Если организуете свой, я напишу записку начальнику артиллерийского снабжении: пусть отпустит боеприпасы в любом количестве, на всю заявку дивизии.

Получив записку, я — к комдиву Шугаеву:

— Василий Минаевич, разрешите взять «студебеккеры» под боеприпасы. Что на «ЗИС-5» вывезем?

Просьба — не простая, комдив задумался. Мощные «студебеккеры» использовались в качестве артиллерийских тягачей. А если немцы снова нажмут? Без тягачей тогда придется туго.

— До Люблина километров сто, обернуться можем быстро, — убеждал я Шугаева.

И Василий Минаевич сдался, разрешил. Случилось, однако, то, чего он опасался: немцы вдруг снова полезли. Да так — невзирая на потери…

Гвардейцы 47-й стояли мужественно. Но у правого соседа дивизии — подразделений 1-й Польской армии — создалось трудное положение.

Командарм В. И. Чуйков распорядился перебросить часть тяжелых орудий в помощь польским дивизиям. А в 47-й многие орудия — без тягачей. Когда об этом стало известно командующему, он возмутился:

— Вызвать виновных!

И поехали мы с начальником артиллерии дивизии полковником А. М. Казаковым в штаб армии. Переволновались, конечно, изрядно. Командарм подобных промахов не прощал. Но мы с Александром Михайловичем были убеждены, что поступили правильно, и защищались дружно.

А утром, как мы и ожидали с Казаковым, из Люблина пришли машины с боеприпасами. И соседи наши слева и справа — в голос: «Дайте снарядов!» Наша дивизия не жалела, выручала. И немцев отбросили на всех участках плацдарма.

Командарм снова вызвал нас с Казаковым. На этот раз — за правительственными наградами. Вручили нам с Александром Михайловичем ордена Отечественной войны 1-й степени. Как выразился командарм: «За инициативу, военную предусмотрительность»…

А очень скоро — 14 января 1945 года — с этого самого Магнушевского плацдарма 8-я гвардейская армия начала свое мощное наступление, имея конечную цель — Берлин.

БЕРЛИНСКИЙ ЭПИЛОГ

С 14 января по 2 февраля 8-я гвардейская армия, ведя непрерывные бои с противником, победно прошла 570 километров и вышла к Одеру. Так завершилось полное освобождение братской Польши. Впереди лежала Германия.

Еще несколько выдержек из воспоминаний гвардии полковника И. А. Власенко:

«2 февраля полк под моим командованием первым вышел к реке Одер в районе канатной фабрики южнее Кюстрина. Разведав западный берег реки, мы с ходу форсировали Одер и овладели плацдармом глубиной до шести километров. О захвате плацдарма было доложено командованию, которое отдало приказ о принятии всевозможных мер для его удержания.

Командующий 8-й гвардейской армией Василий Иванович Чуйков, связавшись со мной по телефону, еще раз предупредил, что для нас на правом берегу нет места. Командование полка сумело мобилизовать весь личный состав. Примеры мужества и героизма показывали коммунисты и комсомольцы. Непрерывные атаки врага с суши и воздуха. Однако попытки были тщетными. Полк, отрезанный от основных сил, сумел удержать занятый плацдарм до их подхода. За эту операцию полк был награжден орденом Красного Знамени, а все бойцы и командиры получили ордена и медали».

Сам Иван Афанасьевич Власенко стал Героем Советского Союза.

С Кюстринского плацдарма по прямой до Берлина оставалось километров 70—80. Мы готовы были их пройти!

На Берлинском направлении к тому времени было сосредоточено 2,5 миллиона наших солдат, около 42 тысяч орудий разных калибров, 7500 самолетов, 6250 танков и самоходных артиллерийских установок. Войска трех фронтов — 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского — ждали сигнала к наступлению.

16 апреля после полуночи на наблюдательный пункт командующего 8-й гвардейской армии прибыл командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. А в 5 часов, чуть забрезжил рассвет, по его приказу началась грандиозная Берлинская операция. Над Кюстринским плацдармом воздух содрогнулся от орудийного грохота и гула самолетов. А потом на вражеские позиции ринулись танки и пехота.

Исключительный эффект был от прожекторов. В страшном грохоте разрывающихся снарядов, леденящем душу вое сирен, установленных на танках, на окопы противника устремилось море света — более чем сто миллиардов свечей. Прожекторы ослепили всех находившихся в окопах.

Но потом начались трудные километры. Чего стоили нам залитые в бетон Зееловские высоты! На пятидесятиметровые крутые вершины в отдельных местах Зеелова и без боя нелегко было подниматься. А ведь подступы к ним проходили по открытой местности, простреливавшейся многослойным перекрестным артиллерийским и минометным огнем. Не случайно фашистское командование и геббельсовская пропаганда называли Зееловские высоты то «замком Берлина», то «непреодолимой крепостью», то «ключом к обороне».

Наша дивизия на Зееловских высотах действовала совместно с 57-й. В неудержимом порыве шли мы.

До последних дней войны кровно связан я был с родным своим 142-м полком. Когда перед боем комдив распределял своих заместителей по полкам, то всегда говорил: «Воробьев идет в свой полк». На Зееловских высотах я тоже находился в боевых порядках полка.

18 апреля «замок Берлина» был взломан. А 23 апреля 47-я стрелковая форсировала Шпрее, завязала бои уже непосредственно в Берлине.

Кто воевал, тот знает, как трудно вести уличные бои в населенных пунктах. А в таком большом городе, как Берлин, — многократно труднее. Только один пример. Наш дивизионный наблюдательный пункт находился на одной из улиц на чердаке пятиэтажного дома. А напротив через улицу такой же дом занимали поэтажно наши и немцы. На первом и втором — наши, а выше — фашисты. В таких условиях не так-то просто применять артиллерию и танки, не говоря уже об авиации. Расчет только на оружие ближнего боя — винтовку, автомат, пистолет, гранаты.

30 апреля дивизия получила приказ форсировать в центре Берлина Ландвер-канал и штурмом овладеть важнейшим очагом фашистской обороны Тиргартеном. Все подступы к каналу простреливались, все мосты через него взорваны. Но с наступлением темноты полки начали форсирование и к утру 1 мая основными силами закрепились на его северном берегу.

Каждый наш командир, каждый боец знает: как только дивизия очистит от фашистских войск знаменитый Тиргартен-парк, сражение за Берлин будет окончено. Потому что дальше — Бранденбургские ворота, рейхстаг, над которым со вчерашнего дня реет Красное знамя Победы.

Итак, последние два-три километра…

До полудня бой не ослабевает ни на минуту, а продвинуться дальше канала не можем. Даже с дивизионным наблюдательным пунктом не повезло. Его трижды пришлось менять из-за постоянных вражеских артналетов, то и дело обрывавших проводную связь с полками. Последний наш наблюдательный пункт противник наконец-то потерял. Расположен он на четвертом этаже полуразрушенного дома. Посмотришь вниз — развороченные этажные перекрытия, посмотришь вверх — безоблачное голубое небо. Но обзор с этого наблюдательного пункта отличный.

Комдив генерал В. М. Шугаев накануне был ранен, и боем дивизии руководит полковник И. С. Семченков.

На лестничную площадку поднимаются начальник штаба дивизии полковник В. М. Ионов и начальник оперативного отдела майор Я. Г. Миско.

— Что-то важное, раз вместе? — вопросом встречает их Семченков, откладывая в сторону бинокль.

— Боевое распоряжение на завтра, 2 мая, — говорит полковник Ионов.

Семченков берет распоряжение, пробегает его быстрым взглядом.

— Так, так… — отмечает он. — Задача, значит, прежняя. А вот детали…

Детали требовали внимания: частная перегруппировка к правому флангу; за ночь пополнить войска всеми видами снабжения; сосредоточить на назначенных направлениях танковые части и подразделения; предельно подтянуть к линии фронта артиллерии, вплоть до орудий большой мощности…

Начальник штаба предлагает вызвать начальников штабов полков и частей усиления и нанести уточненные боевые задачи на их карты. Семченков соглашается: части в результате этого получают на выполнение приказа четыре, а то к пять часов светлого времени.

— Идем в штаб, — распоряжается полковник Семченков.

И пока мы спускаемся по лестнице, связисты названивают в полки: передают приказ начальникам штабов полков явиться в штаб дивизии.

Штаб дивизии располагается в одном из массивных домов на Потсдамерштрассе. Это всего в двухстах метрах от переднего края. Но для вражеской артиллерии и танков совершенно не уязвим, так как дом со всех сторон защищен крепкими каменными стенами других. Но вот внутри он совсем не соответствует назначению штаба: два десятка комнат с зеркальным паркетом, старинная сверкающая мебель, на стенах картины в золоченых рамах… Не иначе, здесь жил какой-то высокопоставленный гитлеровец.

Разбор предстоящей задачи затянулся. Рисковать солдатскими жизнями, когда Победа — вот она, рядом, никому не хочется. Офицеры стараются обсудить все, что поможет обойтись без крови, потерь…

Заметно сгущаются сумерки. Идем в полки: проверять готовность к завтрашнему бою. Чтобы пересечь улицу, переулок, приходится ловить подходящий момент — артналеты почти не прекращаются.

Железное кольцо советских войск неумолимо сжималось, дальнейшее сопротивление становилось бессмысленным. В 0 часов 40 минут 2 мая радиостанция 79-й стрелковой дивизии перехватила радиограмму на русском языке с таким текстом:

«Алло! Алло! Говорит 56-й германский танковый корпус. Просим прекратить огонь. К 0.50 минут ночи по берлинскому времени высылаем парламентеров на Потсдамский мост. Опознавательный знак — белый флаг, на его фоне красный крест».

О радиограмме немедленно доложили командующему армией В. И. Чуйкову. Последовал приказ:

«Штурм прекратить на участке встречи парламентеров».

Потсдамский мост в зоне действия нашей дивизии. Высылаем туда офицеров штаба. Ждем сообщений. И вот телефонный звонок на дивизионный наблюдательный пункт. Полковник И. С. Семченков подходит к телефону. Докладывает командир 137-го гвардейского стрелкового полка Власенко:

— Только что на участке моего полка перешел линию фронта немецкий полковник, назвавшийся начальником штаба 56-го танкового корпуса и оборонительных сил Берлина.

— Откуда такие данные?

— Сам говорит, — отвечает полковник Власенко. — Еще с ним два майора и переводчик.

Семченков распорядился доставить всю группу в штаб дивизии. Вскоре парламентеры прибыли. Старший представился:

— Полковник фон Дуфвинг, начальник штаба 56-го танкового корпуса. Я уполномочен командиром корпуса генералом артиллерии Вейдлингом заявить советскому командованию о решении прекратить сопротивление и капитулировать. Генерал Вейдлинг, как известно русскому командованию, является командующим обороной Берлина.

На вопрос Ивана Семеновича Семченкова, сколько войск обороняет Берлин, он ответил:

— Гарнизон Берлина сформирован из частей 56-го танкового корпуса, 9-й армии, усилен частями, которые постоянно дислоцировались в городе. Всего войск 180—200 тысяч.

— Сколько времени нужно командованию корпуса для того, чтобы личный состав сложил оружие и был передан Советскому командованию? — продолжал полковник Семченков.

Фон Дуфвинг ответил:

— На это потребуется три-четыре часа. Мы намерены поторопиться и использовать ночное время, так как Геббельс отдал приказ стрелять в спину всем, кто попытается перейти к русским.

Обо всем снова было доложено командующему 8-й гвардейской армией генерал-полковнику В. И. Чуйкову. Командарм приказал:

— Полковника фон Дуфвинга отправить к генералу Вейдлингу с заявлением о принятии капитуляции, а двух немецких майоров, пришедших с ним, оставить у себя.

Полковник фон Дуфвинг ушел. Ждем результатов. Понимаем историческое значение предстоящего события, не скрываем волнения.

Перед рассветом 2 мая в нашем штабе первым появляется среднего роста худощавый старик в генеральском мундире. В очках, дышит тяжело. Некоторое время сидит перед полковником Семченковым с закрытыми глазами.

— Назовите себя, генерал, — обращается к нему Иван Семенович.

Тот оживляется.

— Вейдлинг, — говорит, — генерал артиллерии, командир 56-го танкового корпуса, с некоторых пор командующий обороной города Берлина.

Генерал обращается к Семченкову с просьбой организовать ему встречу с представителями высшего командования Советской Армии.

— Я уже отдал части сил приказ о капитуляции. Полагаю, он будет встречен одобрительно?

— Безусловно, — подтверждает полковник Семченков.

Прибыл заместитель начальника разведотдела армии подполковник И. А. Матусов, передаем Вейдлинга ему.

Делимся впечатлениями. Говорим, что еще в сорок первом знали, что враг обязательно будет капитулировать, только не могли представить в деталях, как это произойдет. А все оказалось так просто…

Мне показалось, что генерал Вейдлинг вел себя как-то странновато. Он все вертелся на стуле, осматривал комнату, будто ожидал встретить здесь еще кого-то.

Объяснилось все у командарма В. И. Чуйкова. Вейдлинг посетовал:

— Да будет вам известно, что полчаса назад ваш полковник будто по злой иронии судьбы имел неповторимый случай допрашивать меня в моем родовом доме, в моем личном рабочем кабинете. Каково?

Там же, в штабе командующего 8-й гвардейской армией, генерал Вейдлинг написал приказ гарнизону Берлина:

«30 апреля фюрер покончил жизнь самоубийством, и нас, присягнувших ему на верность, оставил одних. Согласно приказу фюрера вы должны продолжать борьбу за Берлин, несмотря на недостаток в тяжелом оружии и боеприпасах, несмотря на общее положение, которое делает борьбу явно бессмысленной. Каждый час продолжения борьбы увеличивает ужасные страдания гражданского населения Берлина и наших раненых. Каждый, кто падет в борьбе за Берлин, принесет напрасную жертву. По согласованию с верховным командованием советских войск, требую немедленного прекращения борьбы».

2 мая началась капитуляция. Части фашистской армии строились в колонны и в назначенных пунктах бросали в кучи оружие, знамена.

— Наши солдаты и офицеры идут к рейхстагу, пойдем? — предложил жене.

— Конечно! — живо отозвалась она. — Только сниму форму. Лучше прочувствуешь в цивильном платье, какой он, этот первый день без войны.

Так и сфотографировалась моя Нина Андреевна в тот первый мирный день рядом со мной и товарищами по оружию в легком цветастом платье.

Размашисто написали на стене рейхстага: «Мы — с Урала!» И расписались, как расписывались тогда многие. В назидание любителям военных авантюр.

На площади у Бранденбургских ворот скопление наших солдат и офицеров. Подошли. Поэт Евгений Долматовский читал свои стихи:

Идут гвардейцы по Берлину

И вспоминают Сталинград…

Воздух Берлина еще пахнет гарью, а дышится легко, вольно: мир!

В поверженном Берлине, у рейхстага.

Вот дописал фразу и задумался…

С каждым годом все дальше отодвигается от нас Великая Отечественная война, беспримерная по масштабам, кровопролитию и напряжению битва с коричневой чумой фашизма. Мы были свидетелями и участниками этой великой войны.

Людям моего поколения пришлось очень трудно. Они приняли на себя яростные удары врага, рвавшегося к выращенному нами хлебу, добытому нами углю и металлу. Они не жалели ни сил, ни жизни, их не останавливали ни лишения, ни утраты — лишь бы была Родина, ее свобода и независимость!

Я счастлив, что знал многих из них. Они закаляли мой дух, оттачивали мое мужество. Рядом с ними я становился лучше. Многие из них не дожили до Победы. А те, кто вернулся, с честью несут высокое звание фронтовика. И главным для них был и остается лозунг: «В труде — как в бою!»

С грустью приходится отмечать, что год от года все меньше и меньше ветеранов приезжают на слеты своих дивизий. Но сердца наши наполняются радостью и гордостью от сознания, что на смену нам пришло достойное молодое поколение, что дело защиты Родины в надежных руках.

В Отчетном докладе Центрального Комитета КПСС XXVI съезду партии было отмечено:

«Теперь в рядах защитников Родины стоят уже сыновья и внуки героев Великой Отечественной войны. Они не прошли суровых испытаний, выпавших на долю их отцов и дедов. Но они верны героическим традициям нашей армии, нашего народа».

Да, традиции эти не стареют. Они живут в делах, в памяти и сердце каждого советского человека.

Content

В сердце и в памяти

ТРАДИЦИИ

ПЕРВЫЕ БОИ

ПОДВИГ ТИМОФЕЯ ДЕМИДОВИЧА

С БОЯМИ — К СВОИМ

ПОД СТЕНАМИ ТУЛЫ

КАЛУГА НАША!

НА ЗАПАД НАМ ДОРОГА

СЫН ПОЛКА

МЫ — ГВАРДЕЙЦЫ

У ДНЕПРОВСКИХ КРУЧ. В МОЛДАВИИ

НА МАГНУШЕВСКОМ ПЛАЦДАРМЕ

БЕРЛИНСКИЙ ЭПИЛОГ