Ромен Гари

Вино мертвецов

Предисловие

Что было бы для меня самым страшным несчастьем? Потерять рукопись законченного романа.

Ромен Гари "Ливр де Франс”, № 3, 1967 г.

Тридцатое июня 1981 года: издательство “Галлимар” публикует сообщение, из которого литературный мир узнает, кто же скрывался под псевдонимом Эмиль Ажар: “Эмиль Ажар – это Ромен Гари. Скоро появится книга, в которой писатель сам в этом признается”. Три дня спустя Поль Павлович, племянник Гари, который долгое время считался подлинным Ажаром, подтверждает это признание по телевизору. А еще через несколько дней выходит в свет обещанная книга Гари “Жизнь и смерть Эмиля Ажара”.

В этой короткой посмертной публикации Гари прямо связывает рождение Ажара со своим первым романом “Вино мертвецов”:

Этот роман о смятении, панике молодого человека перед жизнью я писал с двадцати лет… так что друзья моей юности Франсуа Бонди и Рене Ажид спустя четыре десятилетия узнали в “Псевдо” два отрывка из “Вина мертвецов”[1].

Публикация вызвала множество толков, но никто не удивился упоминанию неизвестного романа, который Гари называл ключевым для всего своего творчества. Почему? Да потому, что, как ни парадоксально, о “Вине мертвецов” до той поры не слышал никто, кроме друзей детства.

Роман Кацев – в Ромена Гари он превратится лишь в 1945 году с появлением романа “Европейское воспитание” – родился 21 мая 1914 года в Вильне (ныне Вильнюс), в то время входившей в состав Российской империи. Мать его звали Мина Овчинская, отца – Арье-Лейб Кацев, он был еврей, торговец мехами. Подлинная биография Гари, особенно история ранних лет его жизни, теперь хорошо известна благодаря трудам Мириам Анисимов[2]. Из рассказов самого Гари в книгах “Обещание на рассвете”, “Ночь будет спокойной” и многочисленных интервью вырисовывается другая версия, основа легендарного образа Гари, будто бы родившегося в Москве от мимолетной связи матери-актрисы с великим актером русского немого кино Иваном Мозжухиным.

На самом деле в детстве Роман жил с матерью; отец его был мобилизован в русскую армию, вернулся лишь по окончании войны, в 1921 году, а в 1925-м Мина и Арье-Лейб расстались. Роман и Мина перебрались из Вильны в Варшаву, потом, в августе 1928 года, когда Роману было четырнадцать, во Францию. Обосновались они в Ницце – там уже жил брат Мины, дед того самого Поля Павловича, который в 1975 году выступит в качестве подставного Эмиля Ажара. В следующем, 1929 году Мина станет управляющей семейным пансионом “Мермон”, расположенным неподалеку от православной церкви, почти у самого моря. Здесь Роман – для одноклассников уже тогда Ромен – провел тревожные отроческие годы, здесь же он начал писать. В Ницце были написаны его первые рассказы, сказки и первые наброски романа – будущего “Вина мертвецов”.

“Я начал писать еще в девять лет по-русски”, – скажет Гари в “Смысле жизни”[3]. А в “Обещании на рассвете” уточнит, что почувствовал свое призвание в тринадцать лет:

Вот уже год с лишним я “писал” и заполнил стихами не одну школьную тетрадку. Причем старательно записывал их печатными буквами, чтобы было похоже на настоящую публикацию.

В Ницце он продолжает эти опыты и посылает свои сочинения разным издателям под псевдонимами. “Великий французский писатель не может носить русское имя”, – говорила Мина. В 1933 году Ромен поступил на юридический факультет университета в Экс-ан-Провансе. Ему девятнадцать лет, и он вплотную приступил к “Вину мертвецов”. “Все свободное время я просиживал в кафе “Дё Гарсон” на бульваре Мирабо, под сенью платанов и писал роман”. В следующем году он уезжает учиться в Париж и продолжает писать: “Я запирался в своем крошечном гостиничном номере и, прогуливая занятия на юрфаке, писал как одержимый”. Труды его увенчались успехом: 15 февраля 1935 года в еженедельнике “Гренгуар” был напечатан его первый рассказ “Гроза”, а 24 марта – второй, “Маленькая женщина”. Это единственные произведения, подписанные именем Ромен Кацев.

Всерьез за “Вино мертвецов” Ромен принялся в 1933 году в Эксе и работал над ним вплоть до 1937-го. Известно, что и позднее он неоднократно переделывал роман, например, в июне 1939 года в Швеции, когда жил у своего друга Сигурда Норберга и пытался в последний раз увидеться с Кристель Сёдерлунд. С этой рукописью он не расставался никогда. Как сказано в “Жизни и смерти Эмиля Ажара”: “…бросал, начинал снова, таскал за собой рукопись через войны, по морям и континентам”. И когда он пожелает отойти от ипостаси Гари и вернуться в обличье молодого Ромена Кацева, но под именем Эмиля Ажара, то обратится к “Вину мертвецов” как к исходному тексту. К нему восходят сюжетные линии “Голубчика” и гниющей в своем “еврейском логове” мадам Розы[4], а два его отрывка почти дословно воспроизведены в “Псевдо”.

С Кристель Сёдерлунд Ромен встретился в Ницце в июле 1937 года. Эта молодая шведская журналистка приехала из Парижа на Лазурный берег с двумя подругами. Как пишет биограф Гари Мириам Анисимов, “он сразу влюбился в Кристель, которая вела невероятно свободный образ жизни. В то время она разводилась с мужем, маленького сына оставила на попечение матери, а сама отправилась в Париж, чтобы добиться профессионального успеха”.

Бурная связь Ромена и Кристель (она выведена в “Обещании на рассвете” под именем Бригитты) продлилась почти год, с июля тридцать седьмого по апрель тридцать восьмого, когда Кристель по редакционному заданию перебралась из Парижа в Вену, чтобы освещать аншлюс. Долгое время они переписывались, а в июне 1939-го Ромен поехал в Стокгольм и безуспешно пытался снова увидеться с Кристель, которая вернулась к мужу. Ромен очень тяжело пережил разрыв и никогда не забывал Кристель. Еще много лет он писал ей письма, неизменно полные любви.

Скорее всего, именно в начале 1938 года, когда Кристель уезжала в Вену, Ромен подарил ей рукопись “Вина мертвецов” – быть может, как залог вечной любви.

До апреля тридцать восьмого Ромен и Кристель жили вместе в Париже, в гостинице “Европейская”, а напоследок, перед отъездом, Ромен пригласил ее на неделю в Ниццу. Расставание было волнующим: Мина подарила Кристель две шляпки с цветами, которые сделала в бытность модисткой, а Ромен “со слезами на глазах преподнес ей когда-то полученное от матери кольцо с черным камнем, оправленным мелкими бриллиантами”, и, вероятно, рукопись “Вина мертвецов”. Молодой писатель отправил эту свою книгу в несколько издательств и возлагал на нее все надежды. Но вскоре надежды рухнули – отовсюду пришли отказы. В “Обещании на рассвете” Гари с иронией рассказывает, как издатель Робер Деноель прислал ему длинный анализ “Вина мертвецов”, написанный Мари Бонапарт. Действительно, Деноель, ошарашенный невероятно дерзким романом, послал его на отзыв принцессе Мари Бонапарт, известной как крупный психоаналитик и близко знакомой с самим Фрейдом. Текст рецензии не сохранился, но Гари с нескрываемой досадой пересказал ее в романе:

Все совершенно очевидно. Я страдал комплексом кастрации, фекальным комплексом, во мне обнаруживалась склонность к некрофилии и прочие мелкие расстройства, вот только эдипова комплекса не оказалось – почему бы это?

И описал свою реакцию на эти обличения:

Я впервые почувствовал, что чего-то стою и что, пожалуй, начал оправдывать материнские чаяния.

Через год, в письме от 11 февраля 1939 года, Ромен поделился с Кристель своим разочарованием:

Я потерпел неудачу на литературном поприще… ты, верно, слышала. Но не отчаиваюсь и ни от чего не отступаюсь. даже от тебя!

Речь идет об отказах издателей публиковать “Вино мертвецов”, о них же Гари вспоминает на первых страницах автобиографического текста “Ночь будет спокойной”[5], когда Франсуа Бонди будто бы говорит ему:

В 1935–1937 годах я часто встречался с тобой в гостинице “Европейская” на улице Роллен. Ты вечно рыскал, где бы занять пару франков, а в остальное время сидел в своей комнатушке и писал. Издатели возвращали рукописи твоих романов, потому что они “слишком грубые, нездоровые и непристойные”. Так ответили Галлимар и Деноель.

Рукопись “Вина мертвецов” – представляет собой 331 непереплетенный лист порыжевшей от времени бумаги, первый и последний из которых сильно потрепаны из-за плохих условий хранения. Сверху на титуле заглавными буквами написано имя автора: РОМЕН КАЦЕВ, а посередине название романа: ВИНО МЕРТВЕЦОВ. На 331-й странице последние слова – “в огромной паутине”; потом надпись “Конец”, дата – “Январь 1937” и наискось – собственноручная подпись Ромена Кацева.

Ромен подарил эту рукопись Кристель, которая хранила ее до 1992 года, когда она была выставлена на аукцион в Париже.

Поначалу “Вино мертвецов” кажется причудливой сказкой, действие которой разворачивается под землей, в кладбищенских недрах, где, как оказывается, существует некая жизнь после смерти. Это своего рода “мир наизнанку”, “зазеркалье” в духе Льюиса Кэрролла, смесь юмора, абсурда, nonsense, солдатского фольклора и кровавого фарса на фоне ужасов Первой мировой войны, которая постоянно так или иначе присутствует в тексте. Напомним: Гари родился в 1914 году, когда началась война; отец его был призван в русскую армию, и военные события наложили отпечаток на его детство. В творчестве Ромена Гари очень громко звучит тема Второй мировой и ее последствий и почти никак не затронута Первая, хотя она не могла не оказать большого влияния на будущего писателя.

Итак, Тюлип, герой романа, бродит по запутанному лабиринту кладбищенского подземелья, где кишат живые мертвецы – гротесковые карикатуры на земное общество. Ему попадаются персонажи, характерные для ныне исчезнувшего межвоенного мира: монахи и монашки, пехотинец-окопник с его героическими историями, солдаты немецкой армии, полицейские и шлюхи, кронпринц и его министры… а то и более живописные существа: распутные святоши, учитель-педофил, неизвестный солдат, оказавшийся немцем, раскаявшийся самоубийца, покойница, которая грозится покончить с собой.

На первый взгляд “Вино мертвецов” представляется чередой скетчей (в изначальном смысле слова – набросков). Всего можно выделить три с лишним десятка тем, пронизывающих текст и позволяющих хоть как-то разделить на эпизоды это длинное, сплошное повествование[6].

Можно наметить три уровня прочтения романа. Первый – фантастический слой, состоящий из сюжетов, вложенных друг в друга, как матрешки, с вкраплениями подходящих к случаю еврейских шуточек. Извилистый подземный ход служит нитью Ариадны в этом лабиринте.

Второй уровень – очевидная, пронизывающая всю повествовательную канву, грандиозная метафора: “Что, если жизнь – всего лишь пародия на смерть”. Эта “перевернутая” оптика дает прекрасную художественную возможность отбросить все условности и правила приличия.

Наконец, третий уровень – злая сатира на буржуазное общество межвоенных лет. Недаром, как свидетельствует Мириам Анисимов, на машинописной версии “Вина мертвецов” стоял подзаголовок “Буржуазия”. Эта направленность характерна для всего творчества Гари. Даже смерть, показывает он, не уничтожает слабости и мерзости буржуазии: суетливость, гордыню, мстительность, лицемерие, цинизм, ревность, продажность. Даже смерть бессильна против причуд и извращений любви, ненависти, жажды власти. Вопреки посулам великих монотеистических религий, загробный мир ничуть не лучше земного, он – зеркальное отражение нашего мира, и подчас еще более гнусное, чем оригинал.

Идея “зазеркалья”, куда приглашает нас “Вино мертвецов”, как кажется, навеяна рассказом “Король Чума” Эдгара По, который Ромен читал в юности. Сходство бросается в глаза. В рассказе По двое в дымину пьяных матросов (вино развязывает языки), спасаясь от разгневанного кабатчика, попадают в заброшенный, опустошенный эпидемией чумы район Лондона. Они перескакивают через преграждающие доступ барьеры – нарушают запрет – и углубляются в зачумленные кварталы. Посреди развалин, в подвале лавки гробовщика, они натыкаются на компанию облаченных в саваны мертвецов, которые хлещут вино под предводительством адского короля Чумы. Это выходцы из преисподней, где все пьянствуют и развратничают.

Мы собрались здесь, – говорят они, – чтобы… испробовать и до конца распознать… природу и бесценные вкусовые свойства вина, эля и иных крепких напитков. во славу неземной владычицы, которая царит над всеми, владения коей безграничны, – имя же ей – Смерть![7]

Под конец этой плюющей в лицо всякой морали истории друзей приговаривают к штрафу – они должны выпить по галлону рома; матросы устраивают побоище и спасаются бегством, прихватив с собой единственных двух женщин, которые нашлись в царстве мертвецов. Преемственность Эдгар По – Ромен Кацев неоспорима: там и тут вино и подземный мир. Можно предположить, что этот рассказ произвел глубокое впечатление на молодого Ромена, задел в нем какие-то чувствительные струны, пробудил литературные ассоциации, связанные с образом живых мертвецов, и в конечном счете лег в основу его первого романа.

Однако, помимо темы мрачного потустороннего подземелья, в котором разворачивается действие романа, в нем прослеживается еще один важный лейтмотив: пансион “Мермон”.

Это место служило для Ромена неисчерпаемым источником вдохновения; жильцы пансиона, во всем разнообразии их судеб и характеров, превращались в персонажи молодого писателя. Гари не раз вспоминает пестрый, колоритный мир пансиона “Мермон”. Например, в “Обещании на рассвете”:

Итак, фасад перекрасили, фундамент укрепили, и отель-пансион “Мермон”… распахнул свои двери перед "постояльцами со всех концов света, гарантируя им покой, комфорт и стильное убранство”, – цитирую первый рекламный проспект слово в слово, поскольку сам его и сочинял. Тридцать шесть комнат на двух этажах и ресторан, всей обслуги: две горничных, один официант, шеф-повар и судомойка; дела с первого дня пошли в гору.

Отель-пансион располагался на трех последних этажах, Ромен и его мать Мина занимали комнатки на седьмом и восьмом, наподобие мадам Розы из романа “Жизнь впереди”, которая жила “на седьмом без лифта”. Перед юношей разворачивается череда человеческих типов. “Мне уже исполнилось шестнадцать, но людские контрасты в таких мощных дозах обрушились на меня впервые”. У каждого жильца обнаруживались свои причуды. “Месье Заремба снял комнату на “пару дней”, а остался на год”. Тот самый месье Заремба, что “целыми днями играл на пианино в гостиной восьмого этажа – вечный Шопен, приправленный чахоткой” (“Ночь будет спокойной”).

В “Вине мертвецов” пансион “Мермон” превратился в номера, которые держит супруга главного героя. “Вот у моей жены был постоялец.” – на каждом шагу приговаривает Тюлип. Десяток раз возникает на страницах романа семейный пансион, где Тюлипа с супругой (читай Ромена и Мину) постоянно будят среди ночи шум и крики; они прибегают и видят интимные подробности или тайные стороны жизни своих квартирантов, – точно так же открывалась изнанка жизни Ромену. “Вот у моей жены был постоялец” – бывший лакей известного министра, служащий ведомства изящных искусств, учитель-педофил, певец русского казачьего хора месье Никола, заядлый онанист, кюре, не верящий в чудеса… Множество персонажей, позволяющих рассказчику вставлять в свою историю другие истории, связанные единством места – семейным пансионом.

“Мермон” стал для будущего писателя настоящей творческой лабораторией. Именно там он вместе с матерью мечтает о литературной карьере (он станет большим артистом – тем, чем мечтала стать его мать), там начнет складываться образ Гари, который вскоре заменит Ромена Кацева, этого явного чужака, которого выдает фамилия – иностранная, да еще и еврейская в придачу. В “Мермоне” написаны первые рассказы, первые сказки, первые романы, там он приобретает первый любовный опыт, проходит трудную подготовку к жизни, которая у него впереди.

О псевдонимах писателя, дважды получившего Гонкуровскую премию – как Ромен Гари за “Корни неба” в 1956-м и как Эмиль Ажар за “Жизнь впереди” в 1975 году, говорилось очень много. Однако известны не только эти два, но и дюжина других псевдонимов, гетеронимов и прозвищ. В семейном пансионе-лаборатории Гари примеряет разные личины: “.мы сошлись на том, что этот псевдоним [Франсуа Мермон] нехорош, и следующую книгу [“Вино мертвецов”] я написал под именем Люсьена Брюлара” (“Обещание на рассвете”). Этот изумительный псевдоним – сочетание Люсьена Левена, героя одноименного романа Стендаля, и Анри Брюлара, двойника Стендаля (под этим именем он изобразил себя в автобиографической повести). Такой выбор свидетельствует о том, как важна для Гари символическая преемственность со Стендалем, хоть он о ней и умалчивает. Заметим, однако, что в имени Brûlard Гари ставит надстрочный знак, которого нет в стенда-левском гетерониме. Это воспринимается как отсылка к глаголу brûler – по-русски “гореть”, в повелительной форме – “гори”, что звучит так же, как Гари. Ромен подтверждает эту догадку: “Это приказ (гори!), от которого я никогда не уклонялся, ни в творчестве, ни в жизни” (“Ночь будет спокойной”).

Филипп Брено

Мухлюешь![8]

Тюлип перелез через кладбищенскую ограду и мешком рухнул по ту сторону. Но тут же встал, покряхтел, прошел, шатаясь, несколько шагов, наткнулся на какой-то крест и вцепился в него, чтобы не свалиться.

– Мухлюешь! – вдруг проскрипел где-то совсем близко хриплый голос.

С испугу Тюлип выпустил крест и резво отскочил в потемки.

– Мухлюешь! – злобно повторил тот же голос. – Как это, как это я мухлюю? – плаксиво пробубнил Тюлип.

После минутного молчания голос заговорил еще отчетливее:

– А я говорю, мухлюешь! Ясно?

– Нет! Не мухлюю я! – заорал Тюлип.

Снова молчание, подольше прежнего.

– Это что такое было? – осведомился тот же голос. – Слышал, Джо?

– Ну, мало ли… – ответил ему другой, лениво-безразличный. – […][9] или еще что… Да я вроде ничего и не слышал.

Тюлип от ужаса не мог ни шевельнуться, ни дохнуть. Волосы на голове поднялись дыбом. Затряслись поджилки. Застучали зубы.

– Да черт возьми, Джо! – взъярился первый голос. – Опять мухлюешь, мерзавец!

– Больно слышать, как ты ругаешься, Джим, – невозмутимо ответил второй. – Эта твоя привычка и при жизни-то была отвратительна, а уж покойнику она тем более не к лицу!

Тюлип едва не лишился чувств.

– Спасите! – пискнул он.

Рванул с места, потерял равновесие, судорожно схватился за первое, что подвернулось под руку, оно обломилось, и Тюлип, дико взвизгнув, рухнул куда-то вниз. Приземлился, ударился головой, однако боли не почувствовал, а вскочил на ноги и, скрючившись, застыл с раскрытым ртом, готовый истошно завыть. Место, куда он попал, освещал лишь тусклый огарок свечи, установленный на чем-то вроде стола. Но выглядел этот стол странновато, а пожалуй что и страшновато. От удивления Тюлип забыл закрыть рот – так и пялился, с отвисшей челюстью и вылупив глаза. Столешницей, судя по всему, служила крышка гроба. Но самая жуть – это ножки. Вернее, ноги, а еще вернее – берцовые кости. Четыре воткнутых в землю берцовых кости, а на них крышка от гроба – такой вот стол.

– Говорил я тебе, Джо, там, наверху, кто-то есть, а? Прислушался бы хорошенько, так и сам бы заметил. Но где там, Джо, ты не ничего не слышишь, тебе бы только мухлевать!

На вид произнесший эти слова был древним-древным, дряхлым-дряхлым старцем. Седые космы свисали на лицо, так что виднелся только кончик острого носа. Тщедушный, маленький, он был одет в старомодный сюртук и панталоны в обтяжку. То и другое неопределенного грязно-зеленого цвета.

Двигался хозяин этого костюма крайне осторожно, будто боясь за его сохранность, а потому каждое движение получалось комически плавным и величавым. Тюлип ошеломленно глядел на диковинного старца. Тому это, видно, не понравилось, и он хрипло осведомился:

– Чего зенки вылупил, парниша? Никогда не видал джентльмена?

Тюлип, словно не расслышав, еще какой-то миг таращился на старика и вдруг разразился заливистым смехом.

– Ха-ха-ха! – Его так и корчило. – Ха-ха-ха-ха!

Щуплый Тюлип трясся от хохота и даже непроизвольно приплясывал на месте.

– Ох-ха-ха!

Старикашку это неуместное веселье довело до белого каления.

– Пусть меня вздернут, Джо, – закричал он в бешенстве, но избегая резких движений, дабы не повредить костюм, – пусть меня вздернут, если этот хмырь, от которого разит сивухой, надо мной не издевается! Смеется мне в лицо – пусть меня вздернут, коли не так!

– По второму разу никого не вздернешь, Джим. По второму разу – никак.

Приятель Джима, бросивший этот мрачный намек, походил на него как две капли воды. Такой же сухонький, такой же коротышка, в таком же допотопном сюртуке и панталонах в обтяжку. С такими же седыми космами, что заслоняли лицо и смешно колыхались при каждом его слове.

– Чем отпускать дурацкие шуточки, лучше сказал бы, Джо, откуда взялся этот парень и почему засыпал грязью наш стол и наши чудные картишки. Вот это было бы гораздо лучше, Джо. Но ты вечно, с того самого дня, как мамаша произвела нас с тобою на свет, делаешь не то, что надо. Так-то вот, Джо!

– Что ж, Джим, таким я, видно, уродился. А что за фрукт этот чудак, лучше спросить у него самого.

Оба старикана, как по команде, повернулись к Тюлипу и строго на него уставились.

– Э-э… – промычал он в замешательстве. – Э-э… Я это… я тут переночевать собрался.

– Слышал, Джо? Нет, ты слышал, что он сказал?

– Слышал, Джим. Не глухой.

– И что ты на это скажешь, Джо? Что до меня, то я с самой смерти ничего забавнее не слыхал.

– И я, Джим, сроду ничего забавнее не слыхал.

– Позволим ему провести тут у нас ночку, а, Джо?

– Право, не знаю, Джим. Право, не знаю.

– Ну, так я сам тебе скажу, Джо. И не подумаем! Наоборот – предложим этому молодчику убираться подобру-поздорову! Да еще, сдается мне, Джо, и сами ему поможем. Верно, Джо?

– Верно, Джим. Совершенно верно!

Старикашки стали надвигаться на непрошеного гостя. Шаг! У Тюлипа словно отнялись ноги. Еще шаг! Тюлип ни с места. Вдруг они обеими руками обхватили свои головы, проворно сдернули их с плеч и, как по команде, сунули под нос Тюлипу.

– У! У! У! – страшными голосами взвыли зажатые в костлявых лапах головы, зажмурив правый глаз и вытаращив левый, высунув черные засохшие языки и яростно тряся космами. – У! У! У!

– Спасите! – заорал Тюлип.

Он крутанулся на месте, помчался с места в карьер и очутился в длинном проходе, там стояла темень, сырость и воняло кошками. Вскоре старикашки остались далеко позади. Однако же он еще долго слышал их голоса.

– Чертовски здорово сработало, а, Джо? Видал, как он перепугался? Небось в другой раз не скоро сунется!

– Не скоро, Джим, это точно. Оглоушило его будь здоров! Ну что, сыграем еще?

– Отчего бы и не сыграть?

Голоса затихли, но спустя мгновение до Тюлипа донеслось:

– Черт тебя побери! Опять мухлюешь, Джо, мерзавец!

– Да не мухлюю я, Джим! Тебе, видать, померещилось!

– А покажи-ка, Джо, что у тебя в рукаве! Спорим, ты там туза припрятал?

– А вот и нет, братец Джим, вот и нет, ошибся! Не туза, а короля.

– Так бы и дал тебе, братец Джо, хорошего пинка под зад! За милую душу!

– Весьма вульгарное желание, позволь тебе заметить, Джим!

– И все-таки не знаю, что меня удерживает!

– Не знаешь? Хм! А я могу сказать! Ты просто-напросто боишься шевельнуть ногой. Чтобы твои драгоценные штаны не лопнули!

Голоса отдалялись, стихали, заглохли… и кругом воцарилась мертвая тишина.

Легаш-громадина

– Ну и ну… – боязливо лопотал Тюлип.

Его шатало и бросало из стороны в сторону в кромешной темноте, как ослепшее суденышко в штормовом океане. – Что за чертовщина со мной творится. Жена не поверит, опять скажет – примерещилось спьяну! Вдуматься хорошенько – впору в штаны наложить… и так уж невтерпеж… Но думать, размышлять – вреднющая привычка… только начни – тут тебе и крышка, глазом моргнуть не успеешь… Иэк! – Он рыгнул в кулак. – Вот у моей жены был постоялец… такой, с шикарными бакенбардами… бывший лакей одного важного министра. И вот он рассказывал, что этого министра угораздило ужасно разжиреть… жутко… постыдно… на откормленную свинью стал похож! Он уж на люди боялся выходить. Над ним все смеялись. Издевались. Свистели ему вслед. Орали: “Улюлю! Ворюга! Грабитель! Вон! Долой! Отъел рожу, хряк! Нашей крови напился!” Позвали наконец врача. Тот осмотрел его… пощупал… постукал… понюхал… послушал уши… заглянул в зубы… засунул палец в зад. И говорит: “Все ясно! Пустяки! Ерунда! Проще простого! Элементарно! Четверть часика хорошего раздумья по утрам… натощак! Но не больше! Ни в коем случае! Ни под каким предлогом! Ровно четверть часа! Иначе передозировка… тяжелые последствия… непредсказуемые осложнения… назальный паралич… Скоротечно! Летально!” Ладно. На следующее утро министр дергает звонок… зовет лакея… Тот тут как тут… бегом по лестнице… бакенбарды вразлет… заходит… “Родольф, мой завтрак!” – “Ваше превосходительство изволили забыть? Сначала четверть часика раздумья… а уж потом жратва!” Ну, ладно. Наш Родольф выходит… бегом по лестнице… бакенбарды вразлет… И вдруг – ужасный вопль! Истошный рев! “О, черт!” Бегом назад… бакенбарды вразлет… и что он видит? Министр… на полу… в луже крови… мычит… кошмар! “Умираю! Родольф! Падение! Крах! Провал! Непоправимо! Слишком поздно!” Раззявил рот и отдал Богу последний свой портфель! Вдова потащила врача в суд и выбила-таки компенсацию за причиненный ущерб… Медицинская ошибка… серьезная… непоправимая! Эксперты единодушны… четверть часа раздумья натощак – это слишком! Надо было начать с десяти секунд и увеличивать дозу… постепенно… потихоньку… до двух минут, не более! А четверть часа вот так, разом – прямое убийство!

Темный проход вдруг уперся в тупик, точнее в дверь, перед которой сидел на могильной плите громаднейший легаш. Пузатый, волосатый, поперек себя шире, этакое страшилище со скудно светящейся свечкой в руке. Он курил трубку, хотя прямо у него над головой надпись мелом на стенке могилы гласила: “Курить запрещается!” Из одежды, не считая ветхого выцветшего кепи, на нем была только изъеденная червями пелерина, она доходила до середины спины, а дальше – голое тело, зеленое, мосластое. Ноги утопали в тяжелых корявых сапогах с отвислыми подметками, так что длиннющие замшелые пальцы торчали наружу.

– Нэк! – струхнув, икнул Тюлип.

Легавый, не замечая его, по-собачьи поскреб в затылке и что-то вытянул двумя пальцами. Добытая тварь возмущенно трепыхалась, а легаш выпустил клуб едкого дыма и довольно громыхнул:

– Попался!

– Будь ты проклят! – пропищала тварь.

– Тысяча девятьсот девяносто первый! – гаркнул легаш и придавил добычу сапогом.

– Иэк! – икнул Тюлип, оцепенев от страха.

Легавый же его в упор не видел. Теперь он стал с остервенением скрести себе грудь и скоро снова обдал Тюлипа черным вонючим дымом:

– Тысяча девятьсот девяносто второй!

В руке у него извивалась пойманная тварь, и он разглядывал ее, ликуя:

– Что, попался?!

– Кретин! – пропищала тварь.

– Мразь! – изрыгнул легаш и придавил добычу сапогом.

– Иэк! – икнул Тюлип.

Он извлек из кармана окурок, потянулся, привстав на цыпочки, к свечке и робко спросил:

– Дашь, дядя, огоньку?

Надо же завязать разговор, хоть какой-никакой…

– Тысяча девятьсот девяносто третий! – рявкнул легаш, вытянул нового червяка из пупка и уже занес ногу.

– Умру, но не сломаюсь! – отважно пропищал червяк.

– Так получай! – взревел легаш и опустил сапог.

– Иисусе! – пискнул червь и испустил дух.

– Иэк! – икнул Тюлип. – Дай, дядя, огоньку!

– Видали? Это еще что такое? – удивился легаш. Схватил Тюлипа за шкирку, поднял, обнюхал и поднес к кишащим червями глазницам.

– Ой, мама! – завизжал Тюлип и забарахтался на весу.

– Слюнтяй какой-то! – решил легаш и разжал пальцы.

Тюлип упал на землю, а легаш-громадина занес сапог, но топнуть не успел – так с задранной ногою и застыл и давай скрести себе спину…

– Тысяча девятьсот девяносто пятый! – гаркнул он, потрясая рукой.

– Смерть легавым! – пропищала пойманная тварь. Легаш не дал ей продолжить – с размаху раздавил сапожищем.

– О-огоньку? – пролепетал Тюлип. – Огонечку… Смерив его брезгливым взглядом, легаш снова выпустил изо рта вонючее черное облако:

– Здесь курить запрещается!

Но в ту же секунду дернулся и топнул ногой:

– Ага, тысяча девятьсот девяносто шестой!

– Имя мне легион! – гордо вымолвил червь, прежде чем проститься с жизнью.

Тюлип сунул окурок обратно в карман, собрал все свое мужество и ринулся на приступ преграждавшей ему путь великанской ноги, цепляясь за волосины, чтобы не сорваться. Штурм увенчался успехом, Тюлип, живым и невредимым, оказался за спиной у легаша, утер выступившие на лбу капли холодного пота, толкнул заржавевшую дверь и тут же получил обильный плевок в правый глаз.

– Что за шутки? – возмутился Тюлип.

Двое крошек-легашечек в штатском сидели под ручку на гробу, а в свободной ручке держали по зажженной свечке. Вид у обоих был довольно неопрятный, прямо скажем, неряшливый вид: расстегнутые жилеты, распущенные пояса, – должно быть, для большей вольготности. Одутловатые физиономии отражали самую чистую радость и самое светлое блаженство, какие только могут расцвести на лице мертвеца. Оба смачно хохотали хрипловатыми, но не вовсе лишенными приятности голосами, а шляпы-котелки, разделяя веселье хозяев, задорно подпрыгивали у них на головах.

– Что, говорю, за шутки? – повторил Тюлип, старательно утирая глаз.

– Ну, видишь ли, дружище… мы тут… ах ты! – Он проворно нагнулся и ухватил себя за ногу.

– Поймал? – спросил второй легашик.

– Поймал! – ликующе отозвался первый. – Да какого здорового!

И поднес червяка к желтому пламени свечки.

– Сыночек! Братик! – заверещали голоса, идущие, казалось, из его утробы. – Любимый мой! О горе!

– Мужайтесь, други! – храбро отвечал им пойманный червяк. – Да, я умираю… Но, знайте, я нассал ему в ладонь!

И скукожился на огне, послав палачам последний вызов – звучный треск.

– Здоровый! – повторил первый легаш. – Небось из главарей!

– Это что! – сказал второй. – Мои длиннее и жирнее. Глянь!

Он вытянул что-то белое из подбородка и тоже поднес к свечному пламени.

– Свобода, милая свобода! – пропищал червь, содрогаясь в предсмертных корчах. И скукожился, как предыдущий.

– Ничего! – одобрил первый. – Но мои понастырнее, вгрызаются глубже. И позиции выбрали отменные – окопались в печенке и в сердце.

– Еще один, что ли? – вскинулся он вдруг.

– Ага! – сказал второй. – Нынче ночью я в хорошей форме – ни одного не упустил!

Он поднес и этого пленника к свечке и участливо спросил:

– Что, нравится?

– Нравится, – с ненавистью отвечал червяк, корчась в огне. – Еще как! Ой-ой-ой! Но все равно мы победим!

– Так вот, – как ни в чем не бывало продолжил первый легаш, обращаясь к Тюлипу, – мы, видишь ли, дружище, стараемся покрыть плевками вон те три слова на двери: “свобода, равенство, братство”. Кто первый закончит, тот выиграл. Такая безобидная игра.

– Это как посмотреть, – уклончиво сказал Тю-лип. – Вот у моей жены был постоялец, которому привычка плеваться почем зря, просто так и прицельно, дорого обошлась. Плевака, надо вам сказать, он был изрядный, не чета нам с вами. Метал харчок на метр, а то и на два… вот так!

Он набрал слюны, прицелился и хорошенько харкнул в глаз первому легашу.

– По-ду-ма-ешь! – презрительно протянул тот. – А ты попробуй вот так.

Он плюнул вверх, потом поймал плевок языком, перехаркнул товарищу, тот поймал на лету и послал обратно, они по-жонглерски перебросились им пару раз, потом подключили Тюлипа – он тоже поймал и послал плевок первому легашу, который, наконец, его проглотил и хвастливо сказал:

– Вот так! Знай наших!

– Неплохо, – согласился Тюлип. – Но тот мужик умел еще и не такое. Закладывал, к примеру, в рот кусочки свинца и как нечего делать голубя сбивал на лету Как я уже говорил, он был плевака не простой, а председатель Французского клуба плевак, официально признанного общественно полезным, да еще и генеральный прокурор в придачу! Так вот, однажды его разобрало прямо в суде, когда адвокат распинался, оправдывая своего подзащитного. “Не удержался я, – рассказывал он нам с женой у камелька. – Встал. Прищурился. Нацелился. И залепил ему прямо в раскрытый рот! А потом меня понесло! Я как пошел плеваться! Во всех подряд! Очередями! В обвиняемого! В судей! В присяжных заседателей! В гражданского истца! Ливень! Поток! Водопад! Так прямо вижу, как я влез на стул и смачно харкнул на гладкую макушку председателя суда – он лысый был! Неподражаемый плевок! Упекли меня тогда в тюрягу на полгода… карьера ко всем чертям… жизнь насмарку… катастрофа!” Разрешите пройти…

Он вежливо обогнул легашей.

– Да, грустная история, – вздохнул кто-то из них за спиной у Тюлипа. – Ах ты!.. Кажись, Тото, я одного упустил!

– Да, точно, упустил, Жюло. А ну-ка, теперь я. Эх!

Дверь со скрипом приоткрылась, и коридор наполнился зловонным дымом.

– Тысяча девятьсот девяносто восьмой! – рявкнул легаш-громадина, пытаясь просунуть голову в щель. – Тысяча девятьсот девяносто девятый! Ну, на сегодня хватит. А то моей бесценной женушке еще все убирать. Двухтысячный!

– Блаженны павшие в той битве правой![10] – героически пропищал червяк, принимая смерть под сапогом.

– Иэк! – икнул Тюлип.

– Эх! – вздохнули легашики.

На этот раз они хорошо прицелились, и громадный легаш получил в глаз приличную порцию слюны. Он чертыхнулся, выпустил в отместку несколько особенно вонючих порций дыма и ретировался. А два легашика запрыгали от радости, горячо поцеловались, в обнимку улеглись в свой гроб и задули свечу.

Позор!

Тюлип ощупью пробирался в темном проходе, безуспешно пытаясь найти выход из подземелья, как вдруг очутился у входа в чуланчик. Под сводчатым потолком теплился огонек масляного светильника, сделанного из человеческого черепа. Две скелетины, дылда и коротышка, сидели рядышком на двух дешевых, грубо обструганных гробах. Дылда болтала без умолку, надраивая какую-то кастрюлю, а коротышка слушала, усердно вытирая грязную треснутую тарелку.

– Ты, он ей, значит, говорит, гулящая девка! Проститутка! Шлюха! Потаскуха! Кулаком на нее замахнулся.

– Позор! – возмутилась коротышка.

– Ага. Но ударить не ударил. Она ему в ноги, колени обнимает. Мы с Сидони в коридоре со смеху прям помирали. А она рыдает: ах да ох! “Разбей меня, любимый! Разбей, но дай быть рядом с тобой!” А он завопил: “Так я и сделаю!” Схватил черепушку – и шварк! Правда разбил. “Вот так! Так! – она стонет. – Разбей еще раз! Вдребезги! Бедняжечка ты мой!” Ну, он больше бить ничего не стал и даже помог ей подняться.

– Позор! – воскликнула коротышка.

– Ага. Тут он давай ее жалеть: “Пусечка моя! Тебе больно!” А она плачет-заливается, икает сквозь слезы: “Разбей, разбей меня! Как я разбила твое благородное сердце!” Он затряс головой – нет, дескать, сердце его не разбилось, и благородство никуда не делось. А потом вдруг заскулил по-щенячьи. Взял ее руку и обцеловал мелкими поцелуйчиками, с охами, вздохами, слюнями и соплями…

– По-зор! – вскричала коротышка.

– Ага. “Прости меня, детка, – говорит, – это я виноват. Я забросил тебя, уделял тебе мало внимания! Моя бедная крошка!” А она завыла по-волчьи: “Нет, нет, любимый! Не жалей меня! Швырни меня на землю! Растопчи, смешай меня с грязью!” А он бряк на колени, ноги ей целует, умоляет простить. Что самое смешное, эта комедия повторяется седьмой раз и заканчивается одинаково. Первый раз был молодой художник, новенький, только-только его похоронили, второй раз – смазливый альфонс…

– Стыд и позор! – убежденно воскликнула коротышка.

– В третий раз она сбежала с одним подонком из общей могилы. С самоубийцей! Старикан отыскал их на другом конце кладбища: они две недели беспробудно трахались в обшарпанной могиле, которую сдавал какой-то нищий. И он же, старикан, еще и счет за них оплатил!

– Порядочные мертвецы так себя не ведут! – покачала головой коротышка. – Позор!

– И у этой шлюхи еще хватает наглости орать, что я ее обсчитываю! Оно, конечно, так и есть, но не ей меня упрекать!

– Позор! – припечатала коротышка.

– Так я ей, знаете, что сказала? “Вы, говорю, мадам, дешевка, сучка, прошмандовка, общемогильская подстилка, тьфу!” А она мне про Страшный суд да про знакомого префекта полиции.

– Позор, – отрезала коротышка.

– Так я ей, знаете, что в ответ?

Коротышка не знала.

– Я ей в ответ: чихала я на вашего префекта! Мне дела нет, что вы с ним тоже путались…

– Тоже! Так и сказала – тоже! – всплеснула руками коротышка.

– Ага, так и сказала – тоже! Мне дела нет, что вы с ним тоже путались, с этим самым префектом полиции, меня не испугаешь! Бесстыжая дешевка, сучка, общемогильская подстилка, тьфу! Она и присмирела: де, может, все и правильно посчитано, а она сама ошиблась. Вы вытерли тарелку, дорогая? Тогда спокойной ночи!

Коротышка зевнула, юркнула в гроб и натянула крышку. Дылда тоже собралась на боковую, но тут увидала Тюлипа – он стоял, руки в карманы, и безмятежно на нее глядел.

– Какой красавчик! – сладко проворковала дылда. – Просто душка!

– Хе-хе! – усмехнулся Тюлип. – Люблю худышечек. Вроде бы не за что взяться, а как до дела дойдет – огонь!

Он подступил к скелетине, приобнял ее за талию…

– Позор! – раздался сзади гневный голос.

Это коротышка приподняла крышку своего гроба, высунула дырявый нос и наблюдала за ними с живым неодобрением в глазницах.

– Не суйтесь, куда не просят! – взвизгнула дылда и поспешно нырнула в гроб. – Молодой человек спросил у меня дорогу.

Она яростно захлопнула пыльную крышку гроба. А коротышка тем временем с любопытством разглядывала Тюлипа.

– По сути, этот гроб – не такое жесткое ложе, как может показаться, – обратилась она к нему – А уж я до чего горяча!

– Позор! – раздался сзади раздосадованный голос. И коротышка тотчас спряталась под крышкой.

Юркая крыса, виляя, как заговорщик, перебежала через весь чулан.

Майн гот!

– Здорово, камерад!

Тюлип ойкнул, крутанулся на месте, как волчок, и очутился нос к носу с хорошеньким покойничком, который выскочил из гроба и стоял, как аист, на одной ноге, поджав другую. Он был похож на куколку в увешанном орденами мундире. Лысая, размером с кулачок, головка, пухленькое личико, в правом глазу монокль, левый – с полуспущенным, как у курицы, веком.

– Майн гот! Живой человек, какое счастье! Я так рад, так рад. О, майи гот!

– Боши, вон! – благим матом заорал Тюлип и показал ему задницу.

– Майн гот, зачем вы так? – обиженно проговорил симпатяга покойничек. – Мы вас так любим, зо зер, зо зер![11] Помню, накануне мобилизации я гостил в замке барона фон Гогенлиндена. Прекрасный праздник, отменные вина, хорошая музыка и молоденькие мальчики… ммм… какие мальчики… – Монокль его вспыхнул ярким блеском, правый глаз совсем закрылся, по лицу разлилось выражение полнейшего блаженства. – Беленькие, нежненькие, такие лапоньки… чисто амурчики! Амурчики и есть!

Но я ничего не видел, сидел, печальный, в углу зала и плакал навзрыд…

По его розовым щечкам скатились слезинки.

– Бей заклятого врага! – не унимался Тюлип.

– Увидал меня кронпринц, милейший кронпринц Август, мой добрый друг, теперь уж такой дружбы не бывает, – увидал и говорит: “Что с тобой, Бонцо, отчего ты платчешь?” – “Ах, Гутти, Гутти, – отвечаю я. – Я платчу из-за войны. Не хочу я, Гутти, воевать с Францией!” – “Ах, Бонцо, – говорит на это кронпринц, – лучше замолчи, не надрывай мне душу! Я и сам не хочу воевать с Францией!” Я поднимаю голову и – ах, что я вижу! – незабываемое зрелище: кронпринц Август платчет! Та-та, он платчет, потому что должен воевать с Францией! Такими вот слезами… – Он вытянул палец. – Слезами истинного аристократа! Вокруг музыка, танцы, шампанское, красивейшие юноши Берлина – амурчики, чисто амурчики!.. – а мы с кронпринцем ничего не видим, сидим и горько платчем! Такими вот слезами. – Он снова вытянул палец. – Та-та! Слезами истинного аристократа. И вдруг – кого я вижу? Барон фон Гогенлинден собственной персоной! Вельможа! Красавец-мужчина! “Отчего вы платчете, ваше высотчество?” – “Ах, Фриц, Фриц, – говорит кронпринц, – мы платчем из-за войны. Не хотим воевать с Францией! Мы хотим помогать французам! Всем сердцем! Всей душой!” – “Ах, ваше высотчество, ваше высотчество, – говорит барон. – Бедная, несчастная Франция!” И тоже давай плакать. Вот такими слезами. – Он вытянул палец. – Слезами настоящего аристократа.

– Бей бошей, бей бошей! – вопил Тюлип. – На Берлин, ура!

– И вдруг… кого я вижу! Подходят супруга и дочка барона. – “Отчего вы так платчете?” – “Ах, Пупхен, ах, Гретхен! – отвечает барон. – Мы не хотим воевать с Францией! Ах-ах-ах!” – “Ах-ах-ах!” – сказала Пупхен. “Ах-ах-ах!” – сказала Гретхен, и обе тоже в слезы. Славные женщины! Благородные души! И тут все милые юноши и все гости нас окружили. “Ах, отчего вы так платчете? Ах, отчего?” – “Ах, оттого, что не хотим воевать с Францией. Мы любим Францию всем сердцем! Ах-ах-ах!” – “Ах-ах-ах! – запричитали все хором. – Ах, какое несчастье! Бедная, несчастная Франция!” Какое зрелище! Никогда не забуду! Кронпринц рыдает, и барон рыдает, рыдают Пупхен с Гретхен, рыдают гости и лакеи, рыдают музыканты; все платчут и рыдают в три ручья. “Ах, Бонцо, – говорит мне тогда кронпринц. – Ты имеешь влияние на кайзера, моего августейшего отца, поговори же с ним, спаси Францию, Бонцо!” Ах, золотое, золотое сердце у нашего храброго Гутти!

Лицо его дрогнуло и расплылось в умиленной улыбке.

– Бей, убивай заклятого врага! – надрывался Тю-лип. – Рви его сердце! Жри печенку!

А симпатяга покойничек знай себе продолжает:

– И вот мы пошли во дворец. Приходим – стража отдает нам честь. Идем вверх по лестнице, нас вводят в зал, и… – о, майи гот! Какое зрелище! Никогда не забуду! Хох, хох, сам кайзер сидит и платчет, а рядом с ним Людендорф сидит и платчет. А рядом с ним фон Клюкен-Похмеллинг сидит и платчет, и фон Мольтке сидит и платчет, весь генеральный штаб сидит и платчет! Такими вот слезами. – Он вытянул палец. – Та-та, слезами истинных аристократов! “Ах, Бонцо, либер Бонцо! – говорит его величество. – Мы все тут платчем – как не плакать! И наше сердце, императорское сердце, разрывается – хох, хох, драймаль хох! – от мысли, что придется воевать с Францией. Бедная Франция, Бонцо! Ах, бедная, несчастная Франция!” – “Ах!” – произнес я в ответ, “ах!” – произнес кронпринц, “ах! ах!” – произнесли фон Мольтке и фон Клюкен-Похмеллинг. И мы всю ночь проговорили о прекрасной Франции и плакали, плакали… вот такими слезами. – Он вытянул палец. – Та-та! Слезами истинных аристократов!

– Убивай, убивай, убивай вражье племя! – визжал Тюлип и носился вокруг гроба, исполняя воинственную пляску скальпа.

– Но вот… прошло четыре года. И ах! – вздохнул симпатяга покойничек. – Какое зрелище, майи гот! Никогда не забуду! Берлин в крови! Орущая толпа! Бунт, революция! Все пошатнулось, рухнуло, все гибнет! Дворец осажден, кайзер в опасности, генштаб в опасности! И кто же охраняет императора? Кто охраняет генеральный штаб? Я! Я! Бонцо фон Громм-Отводен! Застыл – со шпагой наголо и пистолетом наготове. И вдруг… что я вижу? Дверь в кабинет его величества открывается настежь и… о майи гот! – какое зрелище! Никогда не забуду! Выходит кайзер, а за ним фон Людендорф, фон Клюкен-Похмеллинг и фон Мольтке. “Отважный Бонцо! – кричат они мне хором. – Спаси нас! Спаси императора!” И я, оберлейтенант Бонцо фон Громм-Отводен, что я делаю? Я опускаюсь на колено и – с саблей в одной руке, с пистолетом в другой! – кричу сквозь слезы: “Ваше императорское величество! Фюр майнен кайзер унд Гогенцоллерн, кемпфен унд штербен! Сражаться и умереть! Драймаль хох!” И – прыг в окно! И его величество – прыг! – в окно, а за его величеством – прыг! – фон Людендорф, прыг! – фон Мольтке и фон Клюкен-Похмеллинг. Все – прыг в окно! Весь генеральный штаб – прыг в окно! Я! Спас! Императора! Спас генеральный штаб! Драймаль хох! Ура оберлейтенанту Бонцо фон Громм-Отводену!

Он опустил поджатую правую ногу, щелкнул пятками и вытянулся по стойке “смирно”. Из него посыпалась густая пыль.

– Смерть бошам! – упрямо голосил Тюлип.

Он повернулся и с гиканьем бросился в потемки.

Девочка

– Пойдешь со мной?

Тюлип резко остановился. Голос был женский, утомленный до крайности. И прозвучал совсем близко.

– Нет! – прошептал Тюлип и попятился.

– Пойдешь со мной? – настойчиво спросил голос. – Ты что, мам, не слышала? – тихо проговорил такой же близкий детский голосок. – А я слышала: он сказал “нет”!

– Пойдешь со мной? – упорствовал женский голос, не меняя тона.

Чувствовалось, что женщина готова снова и снова повторять свой вопрос.

– Но, мама, он же сказал “нет”! – нетерпеливо возразил детский голосок. – Неохота ему. Ты что, оглохла?

За поворотом подземного хода забрезжил огонек. Появилась женщина со свечой в руке. Ей могло быть лет двадцать или тридцать, а то и все пятьдесят, но не больше шестидесяти. Лицо мертвенно-бледное, без всякого выражения. Две пряди белесых волос свисали на глаза, застывшие словно бы от удивления, язычок свечного пламени придавал им стеклянный блеск. На женщине был засаленный халат такого же грязно-соломенного цвета, что и волосы. Видать, потому она его и выбрала. Незапахнутые полы халата выставляли напоказ жеваную комбинацию, еле прикрывающую плоские, обвислые, похожие на пустые мешочки груди, и бледные, тощие, корявые коленки. Свободной рукой она прижимала к себе девочку, до странности на нее похожую: те же белесые пряди, то же невыразительное лицо с ошарашенной гримасой полузадушенной курицы в затянувшейся агонии, те же глаза навыкате. Такой же, как у матери, засаленный халат, такая же жеваная комбинашка, грудей еще нет, зато коленки точно такие же: до жути бледные, тощие и корявые. Тоненькими, как спички, ручками, девочка обхватила материнскую шею, и вот так, крепко-крепко прижавшись друг к другу, точно перепуганные, загнанные дикие зверьки, они предстали перед Тюлипом.

– Пойдешь со мной? – взялась за свое женщина.

Свеча в ее руке дрожала.

– Не-ет! – выдавил из себя Тюлип.

– Скажи: пойдешь со мной, дорогуша? – быстро прошептала девочка на ухо матери. – Надо им всем говорить “дорогуша”. Скорей подействует.

– Пойдешь со мной, дорогуша? – послушно повторила женщина.

У них и голоса были похожи. Только по движению губ и угадаешь, которая говорит.

– Нет, нет! – упирался Тюлип.

– Скажи, что у тебя есть мягкие подушки! – лихорадочно нашептывала девочка. – Скажи, что с тобой все можно.

– У меня есть мягкие подушки. Со мной все можно.

– Нет… нет, – лепетал Тюлип.

Он уперся спиной в ледяную стенку – стоп.

Свеча в руке у женщины дрожала все сильнее, отчего кругом плясали юркие тени.

– Давай, покажи ему что-нибудь скорее! – закричала девочка. – Скорее! Он уйдет!

– Гляди! – сказала женщина, задирая юбки.

– Фэ-э… – поморщился Тюлип.

– Подставь ему зад, да отклячь посильнее! – вопила девчонка.

– На! – Не опуская юбки, женщина неуклюже повернулась задом.

– Улыбнись, да пошире!

– Вот! – Женщина снова развернулась и скорчила жуткую гримасу.

– На помощь! – завопил Тюлип и с воем рванул со всех ног мимо кошмарной парочки и дальше, дальше…

– Стойте, месье, стойте! – крикнула девочка и попыталась ухватить его на бегу. – Может, я вам больше понравлюсь? Может, со мной пойдете? Может… Месье! Месье! Слишком поздно, ушел… Вот тебе, дура!

Тюлип услышал звук пощечины и подавленный стон.

– Ду-ра! Бестолочь! – бесилась девчонка. – Упустила его! Не смогла удержать! На тебя уже никто, даже мертвец не польстится! Крыса и та сбежит! Ушел… Ну, что мы будем завтра есть?

– Знай я, что и на том свете будет то же самое, – плачущим голосом сказала женщина, – не стала бы умирать. Не открыла бы газ!

– Ушел, он ушел! – причитала девочка. – Вот ду-ра!

Вскоре голоса смолкли. Тюлип долго бежал, потом шел шагом и наконец остановился, еле переводя дух. Пот лил с него градом. Он утер его дрожащей рукой. И даже попробовал пошутить:

– Никогда не сказал бы, что эта шлюха мертва! Право слово! Еще немного – и поцеловал бы ее в губки!

Он зашелся судорожным смехом. В потемках смех метался меж каменных стен и гулким эхом возвращался обратно, словно исходил из огромной разинутой глотки – хохочущий мрак…

– То-то была бы промашка! – фальцетом пискнул Тюлип, пытаясь обуздать дрожь в коленках. – Так промахнуться очень скверно. И опасно. Я-то знаю! Вот у моей жены был постоялец, который, помню, так и влип! Он жил в комнате напротив другой, которую снимала одна потаскушка, девка с панели. Вроде той, что мне попалась только что! Хи-хи-хи! Ой, не могу, уписаюсь…

Он расстегнул ширинку и помочился. В темноте журчала по камням струя и стучали его зубы.

– Но девчонка при этом славная. Платила исправно. А деньги не пахнут. Вернее, пахнут… И недурственно, хи-хи! Так что жена помалкивала и только требовала, чтобы “девица, как приходит, хорошенько вытирала ноги”. Ну, ноги она вытирала хорошенько, и супружница моя была довольна. А рядом с ее комнатой была наша с женушкой спальня. Ну и вот, однажды ночью этот квартирант задумал подкатиться к цыпочке да чуток с ней позабавиться. Но ошибся дверью, бедняга, и ввалился к нам. Я не спал, лежу себе и вдруг слышу – кто-то крадется по-волчьи мимо моей кровати и – плюх! – ныряет в женину койку! Да ну нашептывать всякие нежные словечки. Я понял, что он промахнулся, но молчу… потеха! Затаился и слушаю, как он там крякает и пукает в любовном пылу. “О-о! – стонет. – Милая! Ого-го!” И старуха моя ему вторит: “О-о! Милый! Ого-го! Вот это, – говорит, – я понимаю, любовь! Слушай, Тото, да бери пример, старый ты хрыч!” А надо вам сказать, моя супружница, хоть ей пошел седьмой десяток, пердит как из пушки, ей-ей! Прям канонада! В общем, они наяривают вовсю, а я слушаю и про себя ухмыляюсь: то-то рожу он скроит, когда увидит, какая промашка вышла! Ну, возня все тише, стихает совсем, он вздыхает: “Мими, дорогая!” А жена ему спокойненько: “Я не Мими. Меня зовут Фернанда!” Красавец наш как взвоет, как вскочит с постели, как зубами заклацает! “Как так? Кого ж я дрючил?” – “А вот кого!” – я говорю и включаю свет. Стоит он такой, в чем мать родила, хрен висюлькой, зенки вылупил – то на меня глянет, как я со смеху помираю, то на мою старуху, она тоже корчится, аж лохматка трясется, – посерел, позеленел, волосы на себе дерет, заорал благим матом да такую истерику нам закатил – водой отливать пришлось, чтоб очухался… Мы с женой еще долго этот финт вспоминали, всем соседям рассказали, они тоже надрывали животики. А жилец в конце концов от нас съехал, не выдержал – весь квартал над ним насмехался… Так и было, ей-ей! Скверное это дело – промахнуться. И опасное! Брр!..

Газовый шантажист

Тюлип сжал зубы, чтобы не слышать, как они стучат. Тогда у него начала трястись вся голова. Все же постепенно он успокоился и еще раз от души помочился. Тут ему совсем полегчало, и он уже вытянул руки, чтобы ощупью двинуться дальше в кромешной тьме, но вдруг – крысиный писк, кошачий мяв, взмах крыл летучей мыши, – и три мерзейших скелета, откуда ни возьмись, возникли посреди прохода и, хрустя костями, опустились на корточки около заросшего мхом могильного камня. Маленький жевал кусок голландского сыра, большой держал перед собой истекавшую воском свечку, а средний что-то рассказывал.

– Ну да, – веско сказал он скрипучим женским голосом, – последний раз мне разрешили выйти на поверхность… года два, что ли, тому назад. Или, может, чуть меньше… Под землей время летит так быстро! Во всяком случае, тогда еще у меня оставалось достаточно мяса на костях, чтоб можно было показаться на глаза живым. Хотя черви к тому времени уже завелись, а внутри так и вовсе все изъели: сердце, брюхо, печенку… Кишмя кишели, ползали, извивались, щекотались, в костяшки забирались… страшное дело, как эти твари костный мозг обожают! Самое для них лакомство. Но снаружи-то еще было не видать. Разве что в метро от меня пованивало. Так, самую малость! Первым делом я, понятно, к деткам своим побежала. Всех навестила: Кармен, Ноэми и Жюло… Думала, им приятно будет, они же так любили свою мамочку! Начала с младшенькой, с Кармен. Их с мужем тогда еще из старого дома не выкинули, но, похоже, к тому шло – я, как вошла, на хозяина наткнулась. Маленький такой, толстенький, с бакенбардами. Консьержку распекал за то, что уголь у него воровала. Латижели, говорите? Сейчас узнаю, дома они или как. “А зачем вам Латижели?” – консьержка спрашивает. “Вам-то, – говорю, – что за дело? Может, я мамаша ихняя”. – "Мамаша? – говорит хозяин. – Так может, вы, дамочка, заплатить за них желаете? А то они уж целый год как не платят!” А я ему: “Сами вы дамочка! Что ж вы их на улицу-то не выставите?” – “Чего-чего?” – он спрашивает. А консьержка ахает: “Ну и ну!” И вылупились на меня оба. “Чего, – говорю, – уставились?” – “Да так, – хозяин говорит, – ничего. Мы-то, – говорит, – думали, вы взаправду мамаша ихняя”. – “Мамаша, – говорю, – и есть. И что с того?” – “Да так, – говорит, – ничего. Мое дело сторона. Но коли уж вы к ним идете, передайте: еще раз кто-нибудь из их паршивцев на лестнице напрудит или кучу навалит, шею сверну!” – “Во-во!” – консьержка поддакивает, а сама меня оглядывает да принюхивается. “Чего, – спрашиваю, – опять уставилась, гусыня? Мое, что ли, дерьмо на лестнице?” – “Сама гусыня! – отвечает. – Дерьмо-то не твое, но ты его, похоже, жрешь!” Я ей: “Шалава!” Она мне: “Ханжа!” Я ей: “Мразь!” Она мне: “Стерва!”

– Господи помилуй! Агониза, милочка! – вскричал большой скелет, взмахнул свечой и стыдливо прикрыл лицо. – Какие ужасные слова! Вы вводите нас в краску! Правда, Падонкия, милочка?

Скелет с голландским сыром открыл было рот, но, не найдя что сказать, снова стал шумно жевать.

– Что хочу, то и говорю, Полипия, милочка! – огрызнулась рассказчица. – Так вот, я, значит, ей: “Мразь!” А она мне: “Стерва!” Мы бы собачились и дальше, да вмешался хозяин. “Хорош! – говорит. – Не заводитесь. А вы, мадам, скажите там, чтоб через две недели духу их тут не было. Не надо мне от них и денег, пусть только убираются! Терпеть не могу малявок!” Плюнул на пол и пошел прочь.

– Ну и скотина этот ваш хозяин! – рявкнул высокий скелет, так что у Тюлипа мурашки по спине побежали, а подземелье ответило гулким эхо. – Ну и скотина! Правда, Падонкия, милочка? Детишки – это же чудесно!

– Да! – с вожделением согласилась пожирательница сыра. – Особенно прожаренные в меру, да с хренком, да с каштановым пюре! Ммм…

Она сочно рыгнула, вздохнула и снова принялась за свой кусок.

– Так вот, – продолжила Агониза. – Он, значит, плюнул и ушел. А я консьержке говорю: “Паскуда!” – и харк ей в рожу. А она мне: “Падаль!” – и тоже харк! Тогда я снова харк! И, чтоб последнее слово за мной осталось, дунула вверх по лестнице и постучала к своим в дверь. Слышу: “Кто там?” – голосок моей Кармен. И тут же голос Люсьена: “Это хозяин, душечка! Я открываю газ!” – “Да погоди, – говорит ему Кармен, – вдруг он нам даст последнюю отсрочку!” – “Не даст, не даст! Нет, душечка, я открываю газ!” А Кармен отодвинула засов, видит – это я. “Ой, мама! Это мама!” – говорит, а сама побелела. Я ее потрепала по щечке, гляжу, а из другой, полуоткрытой двери высунул голову Люсьен. Как увидал меня, как заорет: “Батюшки-светы! Газ! Открываю газ!” Тут у него между ногами пролез малец, бегом к Кармен и ну тянуть ее за юбку. Она: “Чего тебе, малыш?” А он, сопляк, хихикает: “Да вот Жожо опять сожрал… ”

При этом слове скелет с голландским сыром отчаянно заскрежетал костями:

– Что, что сожрал?

Большой скелет рывком вскочил, крутанул пируэт и тоже крикнул:

– Да! Что же? Говорите скорей, Агониза!

– Так не перебивайте меня каждую минуту! – с досадой взвизгнул третий. – “Да вот, – сопляк хихикает, – Жожо опять сожрал… пуговицу от своих штанов!”

– Ммм… – со смаком протянула пожирательница сыра.

– Кармен всполошилась, побледнела еще больше: “Он же умрет! Несчастное дитя умрет! Люсьен! Люсьен! Не стой столбом! Сделай же что-нибудь!” А он стоит и хлопает глазами, весь тоже белый. “Я только одно могу, моя душечка, сделать – открыть газ!” А малец ему: “Задолбал ты нас своим газом!” – и ухмыляется. “Слышишь, душечка? – это уже Люсьен моей доченьке. – Нет, ты слышишь, что несет твой сыночек!” – “И правильно! – я говорю. – Ничего с молокососом не сделается. Не помрет. А и помрет – одним ртом будет меньше, не беда!” Кармен бледнеет еще пуще: “Мама!” А Люсьен говорит: “Слышишь, душечка? Нет, ты слышишь, что несет твоя мамаша? Я открываю газ!” Но не тронулся с места. А малец, руки в карманы, говорит им: “Не знаю, – говорит, – что вам обоим не понравилось! По мне, так она клевая!” И дерг мать за юбку: “Это что, моя бабка?” – “Ну да”. – “Вот здорово! Мне бы такую цыпочку! – малец-то говорит. – Матерая. Небось работает как зверь!” А я и говорю дочурке: “Кармен, доченька, малыш-то – вылитый покойный твой папаша. Держи, – говорю, – сорванец! Выпей за мое здоровье!” И даю ему монетку двадцать су. Он цап! – и поскорей ее разглядывать, ощупывать, обнюхивать, подкидывать… на зуб попробовал, одобрил, сплюнул и юрк назад между отцовских ног. А Люсьен говорит: “Слышишь, душечка? Нет, ты слышишь, что несет твой сыночек?” – “Да слышит она, слышит, – отвечаю. – Вы нас уже достали! Шли бы уж, что ли, открывать свой газ!” А он мне: “И открою! Слово чести! Но у меня тут кой-какой должок остался! Хи-хи-хи-хи!” И ржет, да так, что глаза закатились и зубы стучат. “Кармен, – говорю, – он, что ли, тронулся?” А она: “Ничего он не тронулся! Но ты же знаешь, он уже пять лет как ходит без работы”. А тут малец опять выныривает у папаши между ног: “Мама, мама! – кричит. – Вот потеха! Я дал Жожо спички, а он их сожрал!”

– Ммм! – облизнулась пожирательница сыра.

– Люсьен опять свое: “Я открываю газ!” – и ни с места. А Кармен побелела: “Боже мой! Зачем, Нене, ты дал малютке спички? Целых сорок сантимов коробка, а в доме денег нет, ты что, не знаешь?” А тот ей важно так: “Не в деньгах счастье! И потом, я ж не думал, что он их сожрет. Я думал, только так, пожар устроит, да и всё!” А Люсьен: “Слышишь, душечка? Нет, ты слышишь, что несет твой сыночек?” А Кармен в слезы: “Кто, как не ты, мне его заделал!” А я: “Что правда, – говорю, – то правда. Детишек делать, это вы умеете!” Люсьен опять: “Я открываю газ! – Аж зубами скрежещет. – Кто виноват, что ваша дочь, только тронь, сразу и забрюхатеет?” – “А кто вас просит трогать? – говорю. – Кто вас просил на ней жениться?” Он: “Ха-ха-ха! Слышишь, душечка? Опять твоя мамаша завела свою старую песню!” – “Никакая, – говорю, – это не песня, а чистая правда! Зачем вы увели Кармен, мою малютку! Она мне так была нужна!” А он: “Нужна, конечно! Чтоб на панель послать! Я открываю газ!” А я ему: “Повесьтесь лучше – дешевле обойдется!” А он: “Как ни крути, а похороны, дорогая теща, оплачивать-то вам!” – “Еще чего! – я говорю. – Безработных никто не хоронит. Выкидывают вон к чертям собачьим!” Он чуть не захлебнулся. “Слышишь, душечка?! Нет, ты слышишь, что несет твоя мамаша?” А тут опять малец пролез между отцовских ног: “Хватит вам уже лаяться! Жожо опять сожрал носок!”

– Ммм… ммм! – промурлыкал скелетик с голландским сыром.

– Кармен побледнела: “Носок? Да нету у Жожо носков!” Малец заржал: “Известно, нету! – говорит. – Так это не его носок. Отцовский! Это я ему дал”. Люсьен опять: “Слышишь, душечка? Нет, ты слышишь, что несет твой сыночек? Он угостил Жожо моей последней парой носков! Придется мне теперь ходить на босу ногу! Слыхала, ты слыхала, душечка?” – “Да устыдится кто подумает плохое!” – говорит малец. “Откуда, – говорю, – он этих умностей набрался?” – а сама сую ему в ладонь еще двадцать су. А Кармен говорит: “Он же поет в церковном хоре. И господин кюре немножечко с ним занимается”. Малец пролез между отцовских ног обратно. А я и говорю: “Я только что видала вашего хозяина. Он сильно недоволен. Кто-то из ваших ребятишек пускает лужи и наваливает кучи прям на лестнице. Который это?” – “Скорей всего, Петрюс, – отвечает Кармен. – А может, и Бебер. Или же тот, которого Люсьен заделал мне на той неделе”. – “А вот и нет, не они! – сказал Люсьен, такой весь гордый. – Это я! Чтобы позлить хозяина!” – “Да он уж, – говорю, – и так на вас зол, вы же ему не платите!” – “А чем платить-то? – он чуть не кричит. – Я только и могу, что вашей дочери строгать детишек! Хе-хе-хе!” – “И как она вас терпит! – говорю. – Значит, работы у вас так и нет?” – “Так и нет, – говорит. – Но это скоро кончится!” – “Есть что-то на примете?” – говорю. Он отвечает: “Есть. Газ. Пойду открою газ!” – “Опять, – я говорю, – он за свое! Так вот, послушайте, что я вам скажу… ” – “Ты хочешь дать нам денег, мама?” – говорит Кармен и бледнеет. “Еще чего! – я говорю. – Не надейся. Но я дам вам совет”. – “Подавитесь вы своим советом! Нам он не нужен!” – разоряется Люсьен. И тут малец опять выныривает из-под отцовских ног и кричит: “Мама! Мама! Жожо сожрал заколку для волос!”

– Ай, молодец! – одобрил тот скелет, что грыз голландский сыр.

– А Кармен побледнела: “Боже мой! Как же это случилось, Нене?” – “Ну, – говорит Нене и смотрит на меня, – я сам ему и дал”. А Люсьен ухмыльнулся: “Шутки ради небось?” – “Не угадал, папаша, – говорит малец. – Чтоб старая карга еще баблишка мне подкинула!” Ну, я растрогалась, конечно, сую ему в ладонь еще сто су: “Держи-ка, сорванец!” Он мне: “Спасибо, клюшка! Теперь пойду и, в бога, в мать, скормлю ему ботинок!” И юрк назад между отцовских ног. Ну а папаша снова за свое: “Хо-хо! Пойду открою газ!” А я и говорю Кармен: “Кто это, – говорю, – кто научил мальца так отменно ругаться?” – “Да говорю же: он поет в церковном хоре. И господин кюре немножечко с ним занимается”. И тут вдруг с лестницы донесся ор, и стук, и грохот, трах-бах– трахтарарах! “Что, – говорю, – такое? Пожар?” А Кармен побледнела: “Это они!” – “Ребятки?” – говорю. “Ага, ребятки”. Открывает дверь – и целая орава буйно вваливается в квартиру. Я глянула на этого Люсьена, обормота, и говорю: “Вам бы пробкой заткнуть сами знаете что!” Он собирался мне ответить, что сейчас откроет газ, как вдруг малец с диким воплем пролезает между его ногами и бросается к Кармен. Та побледнела: “Что еще такое, боже мой?” Малец ревет: “A-а! A-а! Жожо сожрал сто су, которые старуха мне дала… A-а! А-а!”

– Ах, лапочка Жожо! – мечтательно вздохнул скелет с голландским сыром.

– Тут кто-то слабенько поскребся в дверь. Открывает Кармен – а там, прям на полу, еще один ребеночек, совсем младенчик, ползунок, такой весь розовенький. “Это что, последний?” – “Пока последний… ” – говорит Кармен и в слезы. Гляжу я на младенчика, а он на меня, прищурился и палец на ноге сосет. “Ага, бабуля, – говорит, – вот так оно и есть. Сестренки с братцами меня на землю уронили и оставили. Просто ужас!” А я ему: “А ты чего хотел? Еще бы не хватало, чтобы тебя, бездельника, таскали на руках!” А он мне: “Да ты что, ядрена вошь, не понимаешь, что ли? Я ж еще не умею ходить!” Кармен его взяла и собиралась унести в другую комнату, но он как разорется: “Нет! Не хочу! Там Жожо, и он меня сожрет!”

– Ах, лапочка Жожо! – со вздохом промурлыкал скелет с голландским сыром.

– Так мал и так умен! – воскликнул высокий и возвел глазницы к небу.

– Так вот, – продолжила Агониза, – Кармен кладет его на пол, и ладно. “Ну, мама, – говорит, – что ты нам посоветуешь?” А Люсьен ей шипит: “Предупреждаю, душечка, мне ее советы не нужны! Лучше открою газ!” Я ноль вниманья на него и говорю: “Что ж, – говорю, – пока ты не сбилась с пути и не связалась с этим обормотом…” Люсьен орет: “Сама такая!” – “Пока не вышла замуж за это ничтожество… ” Он мне: “Заткнись!” А я как будто и не слышу: “… ничтожество, да-да… Так вот, пока ты не сбилась с пути, ты была хорошей, послушной девочкой и должна была заняться делом, как сделала потом твоя сестренка Ноэми, которая тебя так любит… ” – “Заткнись! – опять орет Люсьен. – Я открываю газ! Сейчас же!” – “Сам, – говорю, – заткнись. И не мешай мне разговаривать с моей дочуркой. Я ведь и имя тебе выбрала нарочно, назвала тебя Кармен – звучит красиво, нравится клиентам. Но ты, бедняжка, сбилась с пути, вышла за этого разгильдяя, и вот вы подыхаете с голоду: и ты с детишками, и твой никчемный муженек. Ну а я, твоя мать, которая всегда тебе добра хотела, чтоб ты жила счастливая, как ангелы в раю, – пришла тебе на помощь и говорю: пойдем со мной, я отведу тебя к Гриппине, она святая женщина, будет любить тебя, как дочь, беречь, как зеницу ока, как сосок груди, а ты будешь спокойно работать, жить-поживать у нее в доме, как твоя сестренка Ноэми, и печали не знать… аминь!”

– Аминь! – эхом отозвался большой скелет. – Ах, милочка Агониза, она так добра! Ведь правда, милочка Падонкия?

Но та ничего не ответила – вся поглощенная своим голландским сыром.

– И тут Люсьен, – продолжил третий скелет, – позеленел, как не знаю что. “Заткнись, – завизжал, – ты, падаль!” А я ему: “Сам заткнись! И не мешай мне разговаривать с моей родной дочуркой! Пойдешь со мной, Кармен, дорогуша? И сразу все наладится, уж я-то знаю: когда у женщины есть свой пастух, она уж вкалывает будь здоров!” А Кармен побледнела и говорит: “Не хочу я, мама, заниматься этим ремеслом! Лучше умру с моими детками, их вшами и моим Люсьеном!” Тут я не выдержала и кричу: “Ну так запомните, ни гроша от меня не получите! Сами сдохнете с голоду, а ребятишек ваших их же вши сожрут!”

– Ммм… – облизнулась пожирательница сыра.

– Люсьен давай вопить: “Я открываю газ! Я открываю газ!” А тут малец пролез между отцовских ног и говорит: “Чего это вы разорались? Малыш Жожо сказал, что хочет есть”. Тогда я вынула из сумки перочинный ножик, открыла да и говорю: “Держи-ка, сорванец! Поди отдай Жожо!” А Кармен в слезы: “Мама!” И тут младенец на полу открыл свой ротик и говорит: “Едлить твою в бога, в мать! Вот семейка! Хоть бы газеточку какую, сто ли, дали почитать… А то умлёшь со скуки!” А Кармен видит – я ухожу, одной ногой уж за порогом, побледнела, завыла: “Мама! Не уходи просто так! Дай нам хоть что-нибудь, пока Люсьен не подыскал работу!” А я задрала юбку да как пёрну: “Вот вам! И больше мне вам нечего дать!” Кармен побледнела: “Ох, мама!” Люсьен всё “газ” да “газ”: “Открою газ!” И тут вдруг входит господин в приличном канотье, с папкой под мышкой и спрашивает: “Семейство Латижель?” – “Латижель”, – отвечаю. “Отлично. Я от газовой компании – пришел перекрыть вам газ!” Люсьен ему растерянно: “Позвольте… Я не понял!” А тот ему: “Да что тут понимать, приятель! Я отключаю газ, и точка. А не хотите – извольте заплатить, вот и все”. – “А сколько, – спрашиваю, – надо? Что-что, а это оплачу вам с превеликим удовольствием! Пожалуйста!” Я оплатила счет, и господин пошел, насвистывая, восвояси. А я им всем: “Прощайте! Прощай, бедняжечка моя Кармен! Прощайте, Нене, Тотор, Жожо, Бебе, Петрюс, все ваши братики с сестричками, какие уже есть и еще будут, ваши голодные животики и такие же вши! Прощай, ничтожный обормот! Прости тебя Бог! Он еще и не таких прощать насобачился, с тех пор как стал католиком. Только давай побыстрее газ-то открывай, не тяни, а то я не люблю бросать деньги на ветер. Прощайте все! Аминь!”

– Аминь! – сказал большой скелет, перекрестившись.

– Аминь! – смиренно повторил скелет с голландским сыром.

– Аминь! – подхватило могильное эхо.

– Аминь! – робко пискнул Тюлип.

Повисла тишина. Потом большой скелет пошмыгал носом и шепотом сказал:

– Неужто… клянусь… Да точно! Тут пахнет мужским духом!

– Мужчина? Здесь? – удивился скелет с голландским сыром.

– Здесь? – удивилось эхо.

– Мужчина… – начал было Тюлип, но с ужасом сообразил, что он и есть этот мужчина, и, испуганно взвизгнув, помчался прочь по темному туннелю.

Но далеко не убежал. Очень скоро его настигла волна голосов – жуткий, адский, дикарский рой, – захлестнула, ворвалась в уши и милостиво предупредила: лучше посторониться, убраться с дороги… Он так и сделал: притаился за первым попавшимся надгробием и стал ждать.

– Едрить тя в бога, в душу! – раздался милый детский голосок. – Темнотища, выколи глаз! Совсем как у тебя в утробе, мама! Только там, помнится, еще и дышать было нечем – папаша затыкал отдушину. Брр… Зажги скорее спичку, мудак!

– Слышишь, душечка? – занудил мужской голос. – Нет, ты слышишь, что говорит твой сыночек?

– Нене! – устало проговорил женский. – Сколько раз я просила тебя не ругаться? А уж сейчас-то и подавно не место и не время!

– Какого хрена! – дерзко отвечал ребенок. – Я, что ли, виноват, что мы здесь очутились? Если бы этот мудак не трогал газовый кран…

– Слышишь, душечка? Нет, ты слышала, что он сказал? – опять запричитал мужской голос и зазвенел трагически: – Я знаю, знаю сам, мои родные! Да, я преступный отец! Но разве мог я подумать, что конца нашим мукам не будет!

– Иди ты на хрен со своими муками! Чему и правда нет конца, так это твоему занудству!

По стенам подземелья заплясали блики света, и вот вся-вся семейка с эпическим, доисторическим, библейским, апокалиптическим гвалтом продефилировала перед Тюлипом. Впереди – руки в карманы, окурок в зубах – вышагивал малец. За ним валила свора разновозрастной и разнополой детворы. Куча-мала в два-три десятка сорванцов неслась клубком и кувырком, как многоглавая гидра или лихой гигантский спрут навеселе, со щупальцами вразлет. Все это месиво орало, мельтешило, топало, толпилось, растекалось, пускало слюни, ссало, пукало, блевало, сжималось, разжималось и толкалось, совало пальцы в рот и в глаз и в зад; и от него несло мочой, дерьмом, козлиным духом и пахло материнским молоком. И тут хватало всякого: большого, малого, короткого и длинного, кургузого, округлого, квадратного, параболического, яйцевидного, трапециеобразного, усеченно-конического, выпуклого, вогнутого, горбатого, прямого, стоячего, торчком, болтом, бананом, огурцом, висячего, соплей, тряпицей, съёженного, молодцом, упругого, зеленоватого и красноватого, синюшного и с желтизной, чернявого и белобрысого, и лысого, и рыжего… Оно кишело гнидами и вшами, клещами, блохами, глистами, было покрыто струпьями, грибками, лишаями и паршой. Все в язвах, чирьях, колтунах, экземе и прыщах. Оно хворало и чахоткой, и чесоткой, коклюшем, краснухой, золотухой и чернухой, подагрой, астмой, простатитом, хореей, гонореей и дурной болезнью – наследственной, в подарок от отца, от матери, от предков, и личной! собственной! самостоятельно приобретенной! своими средствами! Вся эта молодь, разухабистая, бодрая, неслась мимо Тюлипа, сперма земли, семя рода людского, неумирающее сорное зерно! с гнилой, нечистой кровью, искони испорченной отравой, гнусными микробами, отборнейшей заразой! первостатейной! уникальной! Экстра-класс! на выбор! лучшая коллекция! только для вас! свободный вход! бесплатный выход! неистребимое зерно! мощный выброс! боекомплект трухлявых хромосом-уродов, шизиков, бандитов-прохиндеев! живучие, упорные семена! они повсюду всходят! прорастают! в сортире! в борделе! в грязи! в нищете! на войне! на крови! в голодуху! в огне! среди злобы и смерти! где, как и в ком угодно! за девять месяцев! Раз-два! Раз-два! Левой! Левой! шалопай! весельчак! головорез! сопляк! проныра-шкет-отродье шлюхи, добрый пастырь несытых паршивых овец на выгоне тысячелетий! Орава бушевала, гомонила, так что у Тюлипа чуть не лопались барабанные перепонки. А позади шла мать, святая, дивный образ. Тащила двух малюток, подхватив обеими руками, а третьего – в животе. И истошно кричала:

– Осторожно, ребятки! Мои милые детки! Тихонько! А не то зашибетесь!

– Пошла ты! – отвечала свора.

– Поосторожнее, прошу вас! Умоляю! Ангелочки мои! Херувимчики! Здесь столько камней!

– Ага! Жожо как раз один сожрал! – орала свора.

Они помчались дальше, а сзади показался муж.

Супруг! Мужчина! Отец семейства! Предводитель! Производитель! Мозг костей человечества! Его хребет! Его сперма, вы слышите, сперма! Он полубог! Квинтэссенция! В рубахе и жилете, с пенсне на носу Он яростно отбивался от настырных детишек – несколько самых мелких ошивались у него между ногами, кусали на ходу за яйца, забирались под брюки, пролезали в карманы, дергали за волоски, карабкались, куда могли, мочились ему в ладонь, испражнялись в другую, отгрызали пуговицы, глотали их, выблевывали, снова глотали, кое-как переваривали. Он отбивался, стряхивал детишек, но они возвращались, он их кусал – они совали ему пуговицы в рот, и он, давясь, глотал. И причитал:

– Видишь, душечка? Ты видишь, что они творят, твои детишки? Так для чего же, спрашивается, открывал я газ? Но все равно – я-не-жа-ле-ю! Нет, душечка! Ведь кое-что мы выиграли: уж больше твоя матушка не явится нам докучать!

Едва он произнес эти неосторожные слова, как в дальнем конце подземелья послышался голос:

– Да неужели? Это же Кармен! Кармен, моя дочурка!

– Мама! – взвыла несчастная.

А муж не сразу понял, что случилось. Застыл, оторопев, пока детишки лопали его жилет. Потом, не говоря ни слова, крутанулся и задал стрекача, а вся шарага – следом, швыряя в родителя камни, осыпая отборной бранью и увлекая за собою матушку с двумя малютками в руках и третьим в животе, она тоже кричала – куда же ты, милый! – и три мерзких скелета насмешливо гикали и бежали за ними вприпрыжку…

Наконец все умчалось и стихло, и Тюлип вылез из укрытия.

Не шевелиться!

От земли шла промозглая сырость. Тю-лип брел вперед, дрожа всем телом. Каждый раз, когда его вытянутая в потемках рука натыкалась на стенку, она покрывалась ледяными каплями. Струйки воды стекали по камням. С противным жирным хрустом лопались под ногами тараканы. Разбегались во все стороны крысы. Пахло плесенью, сырой землей, влажным камнем. Многократное эхо его шагов отдавалось и замирало далеко позади, как будто его преследовала целая толпа мертвецов. Тюлип долго бежал, потом замедлил шаг и наконец вышел к просторной могиле, освещенной сальными свечками.

– Всем привет! – проговорил он, еще не успев отдышаться.

Ответа не последовало.

Посередине могилы скелет с надвинутым на глазницы козырьком и со свечкой в руках лихорадочно суетился вокруг ржавого фотоаппарата.

– Не шевелиться! – прокричал он гулким, как из бочки, голосом, и все кости его заскрипели. – Сейчас вылетит птичка! Не шевелиться!

Перед объективом стояли шестеро рослых легавых в сюртуках и рубашках с жесткими воротничками, из-за которых они так высоко держали голову, словно их распирало от гордости или от их жилетов дурно пахло. На лацканах красовались подобающие форменные нашивки: два скрещенных зонтика и сверху шляпа-котелок. Ниже пояса все шестеро были абсолютно голые, если не считать громоздких сапог на ногах. Они стыдливо прикрывали руками срамное место, зато сзади взору наблюдателя открывался ряд мясистых розовых задниц, – видимо, в таком виде их похоронили.

– Внимание! – возгласил скелет, скрежеща челюстями. – Сейчас вылетит птичка… Сейчас, сейчас…

Он приник к аппарату, поднял свечу и собирался нажать на спуск, но тут второй справа легаш чихнул, да так сильно, что рухнул, распался, разлетелся в прах; когда же этот прах рассеялся, Тюлип с удивлением увидел, что от легавого остались только сапоги, усы, котелок да зонтик.

– Насмарку! – Скелет заломил руки. – Все насмарку! Опять насмарку!

– Не ори! – сказали легавые. – Давай еще раз! Начинай!

– Я-то, конечно, начну, – вздохнул скелет. – Но, господа, прошу вас, будьте внимательны! Готовы? Приступаем… Раз… два…

Он протянул дрожащие костяшки к спуску… Но не успел прикоснуться, как из пупка четвертого легавого слева высунула голову жирная крыса, с любопытным видом зашевелила усиками и осведомилась:

– Что это тут такое делается?

– Насмарку! – исступленно крикнул скелет. – Все насмарку! Опять насмарку! Эта тварь получится на снимке!

– Ну вот еще! – встрепенулся легаш и хлопнул по носу свою квартирантку. – Пошла вон!

– Подумаешь! – возмутилась крыса. – Уж и к окошку не подойди! В духоте, что ли, сидеть?

Она злобно плюнула и, ворча, втянула голову обратно.

– Не шевелиться! – прошептал скелет, утирая слезы. – Раз… два…

– Хи-хи-хи! – Крыса снова высунула морду наружу и тут же втянула ее обратно.

– Насмарку! – взвыл скелет. – Опять, уже в две тысячи семьдесят второй раз все насмарку! Боже правый! За что мне такие муки!

Он уселся на землю и залился слезами.

– Да ладно тебе! – в один голос сказали легавые. – Ничего не попишешь, у каждого свой крест. Если уж ты жалуешься, то что остается делать другим?

И вытянули руки в одну сторону… Тюлип поглядел туда и увидел странную сцену. На камне понуро сидел покойник. Руки его с распухшими пальцами были скованы наручниками. Оба глаза подбиты – под одним красный фонарь, под другим синий, нос раскровавлен, само лицо белое как полотно – и все это вместе смотрелось как диковинный триколор. Несчастный плакал, дрожал и утирал слезы концом савана. Над ним склонился здоровенный легаш с засученными рукавами и дубинкой в руках.

– Сознаешься? – глухо рычал он. – Сознаешься?

– Нет, нет! – рыдал покойник. – Не сознаюсь! Ни в чем не сознаюсь!

– Так вот тебе! – рявкнул легаш и со всего маху огрел его дубиной по черепу, отчего раздался страшный гулкий звук. – На тебе! На! И еще!.. Не думай, что мне приятно тебя лупить, но Господь Бог послал меня именно для этого. И зря ты упрямишься. Сознайся лучше – я перестану тебя избивать, составлю протокольчик, и будешь себе спокойно дожидаться Страшного суда. А там – не боись! Кому при жизни хорошо досталось, тому не страшен ад. Так признаешься?

– Нет, нет, нет! Я ни в чем не виноват! – взмолился покойник. И в ту же секунду дубинка снова обрушилась на его голову.

– Вот тебе! Вот! Вот! – ревел легаш. – У меня еще и не такие невиновные сознавались!

– Не шевелиться! – снова завопил скелет, которому вид этой пытки, кажется, придал новых сил. – Сейчас вылетит птичка… Внимание… Раз… два…

И тут ни с того ни с сего голова первого легаша слева свалилась с плеч, покатилась, как шар, по земле и сшибла штатив, на котором крепился фотоаппарат.

– Насмарку! – взвыл скелет и стал рвать на себе несуществующие волосы. – Опять все насмарку! Еще век этих мук, и я исправлюсь.

Тюлип раскланялся со всей компанией, попятился и вскоре опять очутился в сыром подземелье.

– Страшное дело, сколько здесь полицейских! – пробормотал он. – Знать бы заранее, так я прихватил бы с собой полицид… моя супружница всегда держит бутылочку в кухонном шкафчике. Не то чтобы у нас водились блохи… или, тем более, легавые, но бывают жильцы… особенно безработные… которые так привыкли, что в постели полно блох и вообще кругом кишат паразиты, что если в комнате не пахнет полицидом, им не спится… глаз сомкнуть не могут! Ворочаются… пыхтят… сопят… Знают, что у нас чисто, бояться нечего… но собачья жизнь приучила их к этому запаху, и, когда его нет, им жутко не по себе, они боятся, их тошнит, а некоторых просто рвет. Ничего не поделаешь. Привычка – вторая натура. Вот жене и приходится обрызгивать все полицидом: подушку, простынки, ихние рожи… и они это нюхают, лижут, воняют… и спят сном праведников!

Пройдя еще несколько шагов, Тюлип услышал громкий хор:

Ах, от скуки мы психуем!

Ах, от скуки мы психуем!

Ах, от скуки мы психуем,

Мы психу-у-у-ем…

Ой, люли!

– Это что такое? – удивился он.

– Да это поют те, кто в раю, – любезно объяснил проходивший мимо покойник со свечкой в руке и салфеткой под мышкой.

– Спасибо, месье! – вежливо поблагодарил Тю-лип.

– Не за что, месье, – учтиво ответил тот. И пошел себе дальше.

Неизвестный солдат

Тюлип прошел еще немного, сам не зная куда, по узкому подземному ходу и вдруг наткнулся на что-то твердое…

– Сплошные камни! – недовольно проворчал он.

– Камни, говоришь? – произнес гнусавый голос, казалось идущий из-под ног. – Ну так ты, дружище, ошибаешься, и вот тебе доказательство… на!

Тюлип взвыл – его больно тяпнули за ногу. И смачно выругался:

– Ах ты ж, погань, мать твою в душу!

– Неплохо! – спокойно заметил тот же голос.

Из осторожности Тюлип сделал шаг назад, чиркнул спичкой и понял: то, что он принял за камень, было на самом деле головой; да-да, на земле, среди стеклянных осколков, пустых консервных банок и грязных тряпок валялась голова с гривой рыжих волос, залихватскими усами и в немецкой каске.

– А ну, иди сюда! – приказала голова. – Кусаться больше не буду. Нагнись… вот так. А теперь давай-ка живо почеши вон ту шишку у меня на лбу… Ой-ой-ой! Полегче! Как она – большая? Это ты постарался!

– Прости, приятель! – пробормотал Тюлип. – Я ведь не нарочно.

– Какая разница! – огрызнулась голова. – Топтать вот так вот голову Неизвестного Солдата из Фужер-сюр-Бри!

От удивления Тюлип забыл про шишку и выпрямился. Спичка у него в руке погасла.

– Чеши! – требовательно сказала голова в полной тьме.

Тюлип нагнулся снова и нащупал шишку.

– Но я сам из Фужер-сюр-Бри, – с воодушевлением воскликнул он. – И моя жена тоже! И вся семья оттуда! И я был уверен, что ты похоронен под Триумфальной аркой на площади перед мэрией!

– Эй! Пальцем в глаз заехал, земляк! Хватит, больше не чешется. У вас там под аркой похоронен бошик.

– Не может быть! – изумился Тюлип.

– Ничего себе новость, да? – довольно сказала голова. – Ща я тебе расскажу… А ты потом своим, в деревне, перескажешь… То-то они обалдеют, как узнают! Значит, так: когда приехали меня выкапывать, я как раз играл в белот с корешем-бошем, мы с ним тут рядышком лежали. Ведь надо ж – этот самый бош меня и прикончил штыком, а я, прежде чем сдохнуть, успел всадить в него свой. Мы уж тут извинялись-извинялись друг перед другом… Обсуждали, как такое получилось. Кишки друг у друга скорбно разглядывали. Вежливыми словами обменивались. Недоразумение вышло, что поделаешь! Ну и сдружились в конце концов из-за этой истории… как-никак вместе кровь проливали – считай, породнились. В ту пору я еще целенький был: руки-ноги, все такое… разве что кишочки вываливались. В общем, играли мы скуки ради в картишки. Вот мой бош говорит: “Белот!” – и открывает карты. А я ему: “Ладно, хватит, – и бросаю свои. – Ты, Фриц, чертовски везучий! Да и что за игра, когда такой, мать твою, грохот стоит!” А это ребятки, которые приехали меня искать, лупили без устали кирками. “Эх, Попольчик, – с досадой говорит мой бош, – тепя восьмут и похоронят под Три… под Триу… Триупфальный арка! Ах, ах, ах! Под Триупфальный арка! Если п я снал, не стал пы тепя прикончить!” Головой, бедный, трясет, глаза закатывает, аж позеленел от зависти. Боши, они завсегда были охочи до знамен, парадов, почестей и прочей дребедени.

“А я, Фриц, – говорю, – боюсь со скуки там усохнуть одному-то”. Бош так и задохнулся: “Под Триупфальный арка? Ах, ах, ах!” И давай еще больше вздыхать, облизываться да слюни пускать. А там, сверху, кирки все вгрызаются в землю, точно собаки ищут спрятанную кость. “Какой дикий грохот! – говорю, – Я уж лучше сам выскочу, чтоб они только нас оставили в покое”. А бош разволновался. “Нет! – кричит. – Не телай так, Попольчик! Перепукаешь их фсех, они распекутся, и ты не попатешь под Триупфальный арка! Эх… А кстати, Попольчик, сколько ты мне толшен са все пелоты, что мы тут сыкрали?” – “Да уж верно столько, что мне никогда не расплатиться, Фриц! Говорю же, везет тебе, стервецу!” – “Ну-ну!” – кивает мой бошик. И смотрит на меня умильно так, что твой телок на мамкино вымя. “Ладно тебе, – говорю, – Фриц. Можешь не строить рожи. Я и так все понял. Олух ты, дружок, олух и есть, но если уж тебе так хочется… Тогда будем квиты?” – “Квиты, квиты! – кричит и сияет от счастья, будто я ему билет в рай подарил. – Ты есть славный парень, Попольчик! Снала пы мой петный шенушка Вюрстхен! Она пы так кортилась свой люпимый муш!” – “Ну, будет квохтать, Фриц, надо действовать. Они уже совсем близко”. И правда, кирки долбили прямо над нашими головами, еще чуть-чуть – и прорвутся! Мы быстренько поменялись касками и тесно обнялись, как пара дружбанов, так мы ж и правда были не разлей вода. “Прощай, – говорю, – Фриц! Дурень ты все же, что покидаешь друзей, чтобы гнить в одиночку, да еще в публичном месте, где тебя с утра до ночи будут донимать всякими венками, процессиями да церемониями, ни минуты покоя не дадут!” – “Прощай, Попольчик, – отвечает мой бош и пускает слезу. – Пойми, тружище, тля нас, тля бошей, книть с почетом под Триупфальный арка – это фышший класс, фышший шик, фышший плеск! Ах, знал пы мой петный шенушка Вюрстхен! Ах, ах, ах!” И тут в наше гнездышко вламывается кирка, все крушит, над нами склоняются два гнусных типа в цилиндрах и трехцветных шарфах и внимательно нас обоих разглядывают. Наконец один, трепеща, говорит: “Вот этот!” – и хватает за волосы Фрица. “Без всякого сомнения! – говорит другой. – Даже не будь на нем формы, я бы из тысячи других узнал нашего славного земляка!” Я услыхал – чуть не пернул от радости, подмигиваю Фрицу, а уж мой бошик рад стараться – хоть лежа, вытянулся по стойке “смирно”, того гляди, понимаешь, честь отдаст! Вот так и вышло, что я здесь, а бошик из Саксонии гниет вместо меня под Триумфальной аркой у вас в Фужер-сюр-Бри!

– Ха-ха-ха! – Тюлип схватился за бока. – Красиво загнул, только я никогда не поверю!

– Но почему? – удивилась голова. – Ведь это истинная правда!

– Да потому, – отвечает Тюлип и спичку зажег, чтобы увидеть, какой эффект произведут его слова, – потому что мертвые, черт побери, не разговаривают!

Рыжая башка была сражена этим железным доводом. Она порозовела, отвела глаза…

– И все-таки история правдивая! – вдруг произнес смешливый голос откуда-то сбоку. – Она напоминает мне мою старуху!

Тюлип обернулся на голос и увидал неподалеку, на куче мусора, другую голову, облысевшую, грязную и во вмятинах, как старая, поношенная шляпа.

– Старуха была что надо! Чуток блудливая, зато какая экономная! Так вот, померла она, уложили ее чин чином на кровать, я зажег по углам четыре свечки, а она вдруг как сядет, как зыркнет на меня да как гаркнет: “Ах ты, сукин ты сын! Купить четыре новеньких свечи и жечь их почем зря, когда хватило бы кухонного огарка!” Может, конечно, она не совсем была мертвая или воскресла на минутку, увидев, что я расходую четыре новеньких свечи, когда хватило бы кухонного огарка. “Нечего, – шипит, – сукин ты сын, швырять деньги на ветер! Лучше прибереги все четыре штуки! А как придет твой черед подыхать, прихвати их с собой. Предъявишь мне, не то смотри у меня… ” А потом опять плюх на спину, застыла и больше не сказала ни словечка, даже когда гвоздями заколачивали гроб. Хотя, чего уж там, в таком грохоте, даже скажи она что-нибудь, никто бы не расслышал. Ну а в тот день, когда я очутился тут, старуха мигом подлетела: “Ну, сукин сын, где свечки? Свечки где? Небось не принес?” Но я принес! Уж я-то знал свою старуху! Прикурить не найдется?

– Найдется!

Тюлип нагнулся и сунул черепушке в зубы сигарету.

– А мне? – обиделась рыжая башка. – Меня забыл? Своего земляка? А ведь моя история покруче будет!

– Так это что, вы тут соревновались? – усмехнулся Тюлип. – Предупреждать же надо!

Он выпрямился и плюнул в сердцах.

Месье Жозеф

В эту минуту мимо собеседников прошел легаш с фонарем в руке. Крохотный, бородатый, очень грустный. Он развлекался тем, что на ходу свободной рукой машинально вытаскивал из расстегнутой ширинки свое мужество и растягивал его, насколько возможно – тянул вниз и отпускал, а оно резко, со звуком, похожим на щелчок кнута, сжималось и принимало свой естественный, весьма скромный вид.

– Ого! – искренне удивилась лысая черепушка. – Метра на два вытягивает!

– Подумаешь, – не растерялся Тюлип[12], – вот у моей жены был постоялец, так тот выделывал трюки еще почище. От этого, бедняга, и умер. Он служил в Министерстве изящных искусств, такой полный, степенный, но имел скверную привычку – часами напролет играть на своей дудочке. Оно, может, и ничего, но по ночам нам эта музыка действовала на нервы. Так вот, однажды вечером – мы с женушкой как раз укладывались спать – месье Жозеф наяривал на дудочке. И вдруг остановился да как закричит: “Помогите! На помощь!” А потом: “Лежать, Жозефина, лежать! Кому говорю!” – как будто у него там собака в постели. Жена бегом в его комнату, я за ней, стучимся в дверь – тук-тук! “Войдите! – простонал жилец. – Но только осторожно с Жозефиной! Не прикасайтесь к ней! Она страшно возбуждена и может укусить! Лежать! Лежать! Жозефина, лежать! Главное, чтоб я играл, не останавливаясь!” Супруга входит, я за ней… “Вот это да! – Жена аж всхлипнула. – Какая прелесть!” Месье Жозеф лежал на спине и дул в свою дудочку, а его Жозефина… в ней было метра полтора! Вытянувшись, как змея на хвосте, она раскачивалась и как-то странно трясла головой, будто зачарованная… Я выскочил в коридор, жена за мной и сейчас же спросила: “За сколько можно продавать билеты на такое зрелище?” Я, не раздумывая, отвечаю: “По десятке за штуку! За два дня у нас тут бабы со всего квартала в очередь на лестнице выстроятся!

А потом афиши расклеим по городу!” – “Можно дать рекламу в провинции! – говорит жена. – И в Америке! Американки платят долларами, а им такие штуки нравятся!” – “А если хорошо пойдет, – я размечтался, – то можно будет флигелек пристроить… За полгода накопим довольно денег!” – “Ну, не знаю, – жена говорит. – По нынешним временам вряд ли стоит затевать большую стройку. Другое дело – прикупить хорошенький домик в деревне, как тебе всегда хотелось, милый!” И обняла меня так крепко, что я чуть не упал, пришлось ей меня придержать. Я уж давно отвык, забыл, как это бывает. Ну а месье Жозеф с той ночи должен был работать как проклятый. Ему приходилось круглосуточно играть на дудочке, и Жозефина день ото дня все вытягивалась, как заколдованная. Ее поили из кувшина, два раза – по утрам и в полдень – она сжирала по дюжине воробьев, а когда была в хорошем настроении, ела прямо с руки. В жару она переваривала пищу, свесившись из окна на солнышке, как лиана, и мерно раскачиваясь, на радость мальчишкам, которые швыряли в нее камни. Чтобы согнать ее, вызывали пожарных: они поливали ее холодной водой из брандспойта, а она мычала. Со временем она так здорово выросла, что легко перебиралась на другую сторону улицы, заглядывала в окна домов напротив и тырила пищу из кухонь, наводя ужас на прислугу Это ее и погубило. Как-то вечером, когда она ползла через дорогу с краденым бифштексом в пасти, ее переехал трамвай. Сам я не видел, как это произошло, но месье Жозеф так взревел, что моя супружница забилась под кровать – пришлось звать соседей, чтобы ее оттуда вытащить. Жозефа и Жозефину похоронили в одном гробу, а жена еще целых два месяца топила печку письмами с брачными предложениями, которые успел получить покойный жилец… Ну так вот…

Но тут Тюлипа перебил мощный храп. Обе головы валялись с закрытыми глазами и мирно спали…

– Скоты распроклятые! – возмутился Тюлип, оскорбленный до глубины души. – Позорные уроды!

Святой Грааль

Шатаясь, Тюлип побрел дальше. Он то и дело натыкался на стенку, вляпываясь рукой в стекавший струями холодный пот камней, пока не дошел до входа в тесную могилу, еле освещенную единственной свечкой. С первого взгляда он понял, что попал в монашескую келью. В углу стояла железная кровать, накрытая ветхим-ветхим, пожелтевшим саваном. Над ней висело распятие. Напротив, занимая чуть ли не половину могилы, располагался огромный сундук со ржавыми замками. Между кроватью и сундуком сидел на стуле монах. На вид совсем дряхлый – пергаментная кожа и длиннющая борода были такого же цвета и, скорее всего, такого же возраста, как покрывало-саван на кровати. Ряса, цвета невесть какого, подпоясана веревкой. При виде Тюлипа бородатый монах ойкнул и скатился с табуретки.

– Брат мой, наконец-то! – прошелестел он. – Я ждал вас!

– Польщен! – отозвался Тюлип. – Весьма польщен, как ответил мой дружок Тотор Горячка парижскому палачу, который как-то утром приветствовал его этими вот самыми словами!

Монах шлепнул себя по тонзуре, будто хотел взбодрить мозги, опасливо глянул направо и налево, прогнал развесившую уши любопытную крысу и прошептал:

– Благослови тебя Господь, сын мой. Вот когда я смогу вкусить заслуженный отдых! Уж сколько ночей глаз не смыкал – грабителей остерегался. Не хочу обвинять огульно, но люди тут бывают разные!

– Что верно, то верно! – согласился Тюлип и брезгливо поморщился.

– А нынче ночью в кои-то веки смогу уснуть! Давно пора – борода от вечной бессонницы, вишь, как побурела. Правда, от тебя несет дрянным пойлом по пятнадцать су за литр, но мудрость пославшего тебя сюда бесконечна. А посему, – торжественно возгласил монах, – передаю тебе, отрок, вахту по охране Святого Грааля, содержащего кровь Господню!

– Что ж, – рассудил Тюлип, – это, верно, будет получше, чем, как ты говоришь, дрянное пойло по пятнадцать су за литр.

Монах бросился к сундуку Заскрежетали замки и петли. Монах наклонился и застыл задом кверху.

– Что такое… что такое…

Вдруг он взревел, распрямился как пружина и принялся обеими руками рвать себе бороду:

– Украли! Ограбили! Господи, помилуй! Не может быть, я сплю…

Он протер глаза зажатыми в кулаках клоками бороды.

– Как же они ухитрились? Ведь это американский замок последней модели! Нужно чудо, чтобы его открыть…

Тут он осекся. Видно, в уме его мелькнуло подозрение.

– Или это…

Он снова нырнул в недра сундука… И вынырнул с какой-то бумажкой в руке. Водрузил на нос очки, поднес к бумажке свечу и прочитал дрожащим голосом:

– “Кто читает, тот мудак!”

Монах в отчаянии посмотрел на Тюлипа и жалобно сказал:

– Я же говорил – нужно чудо! Вот оно и случилось! Это он сам! Собственноручно! Это его почерк! Да и никто другой давно не пишет на старофранцузском! Ах ты ж, сво… – Он вовремя остановился, осенил себя крестным знамением, но тут же вновь вцепился себе в бороду и заверещал: – Я добрый христианин, но и мое терпение имеет предел! Елки зеленые! Заколебало вконец! Никого не корю, но с тех пор, как он стал старым и дряхлым, только и жди от него – наклюкается в зюзю и ну шляться по кладбищу да издеваться над всеми подряд. Да чтоб те пусто было!

Он вырвал из бороды еще один приличный клок, ногой захлопнул крышку сундука и уселся на него.

– Он это сделал, точно он!

– Ну, я! – грохмыхнуло басом и будто разом со всех сторон. – Да, я! И что же?

Воздух заполнился ромовым перегаром.

– Фу, он еще и выпил! – поморщился монах.

– Да, выпил! Выпил! – снова раздался бас. – А захочу, выпью еще! Захочу – наблюю тебе на тонзуру! Ха-ха-ха! – Смех был подобен грому. – Ну а Грааль я взял, затем что он мне нужен. Чтоб показать свое отношение к Римско-католической церкви и всему ее учению!

Голос замолк, потом рыгнул и на сей раз явно обратился к Тюлипу:

– А ты, товарищ, что об этом думаешь?

Тюлип от волнения высморкался и, заикаясь, начал:

– Э… государь!.. Вот у моей жены был постоялец, так он, мой государь…

– Какого черта, называй меня товарищем! – приказал бас. – Что за старорежимные штучки!

И грянул так, что задрожала земля:

Это есть наш последний

И решительный бой,

С Интер-на-циона-а-а-а-лом

Воспрянет род людской!

Постепенно голос стихал, как уходящая вдаль гроза.

– Фальшиво поет! – заметил Тюлип.

– И вечно пьяный, – прошептал монах. – Не просыхает!

Он выдрал еще пригоршню волосков из бороды, но уже без всякого азарта, и задумчиво спалил их на свечке, а Тюлип уверенным шагом пошел прочь. Мгновение спустя он услышал прерывистое дыхание, кто-то нервно фыркал – несколько, безусловно, живых людей, недавно, судя по запаху, вкусно поевших. Из предосторожности он остановился и прижался к стенке.

– Зажгите поскорее спичку, братец Жак! Мне так страшно! – проговорил в темноте встревоженный голос.

– Я бы и рад, братец Жеан, если вы отпустите мой рукав. У меня и так рука дрожит… Готово!

Вспыхнул огонек, и Тюлип разглядел двух монахов. Они жались друг к дружке и опасливо всматривались во тьму. Впереди, с зажженным огарком в руке, шел жирный верзила. Из-за его спины выглядывал, судорожно цепляясь за его рясу, второй – хилый, с неприятным лицом испорченного мальчишки.

– Кажется, здесь, братец Жак! – шепотом сказал хилый.

– По-моему, тоже, братец Жеан. Да отпустите мою руку! Вы бы, хм-хм, пошли да разведали, что тут и как.

– Ни за что, ни за что! Чтобы я в этот мрак, в эту преисподнюю еще хоть шаг сделал?! Да я и так вот-вот Богу душу отдам!

– На кой она ему сдалась! – усмехнулся верзила. – Ну и трус же вы, братец Жеан! Я это и раньше знал. Надо было взять с собой кого-нибудь другого!

– Отчего ж не взяли-то, братец Жак! – обиженно заверещал хилый монашек. – Тем более что я, по правде говоря, не слишком верю в ваши голоса!

Толстый монах вспыхнул, мясистые щеки его задрожали.

– Да как у вас хватает наглости говорить такое, брат Жеан! – вскричал он. – Как вы смеете сомневаться в МОИХ голосах?!

– Да вот так и смею, брат Жак! И притворяться больше не хочу!

– Да кто вы такой, чтобы брать на свои жиденькие плечи такую ответственность?! Или вы себя возомнили Папой Римским?

– Я-то нет, брат Жак, я-то нет! А вот кое-кто еще и не такое о себе возомнил! Что там Папа Римский…

– Вы плохой христианин, брат Жеан! Ваши слова о Его Святейшестве доказывают это сполна. И уж я доложу об этом кому следует.

– Не советую, дражайший брат! – взвизгнул монашек и негодующе дернул носом. – А то и вас придется поучить почтительности. Сколько можно щипать за заднее место сестру казначею!

Верзила еле удержался на ногах. Лицо его побагровело, он прохрипел:

– Что-что?

– Что слышите! – пискнул монашек и показал ему язык.

– Довольно! – вдруг со страшной силой грохнул в темноте страшный бас, и брызги слюны полетели Тюлипу в глаза. – Нечего тут цапаться – не за тем пришли!

Оба монаха попятились, втянули головы в плечи и сжались так, будто хотели уйти в землю.

– Вот он, голос! – прошептал верзила. – Слыхали? Тот самый, мой!

– Да уж слыхал. Вот и спросите у него, где искать.

– МОИ голос! – в экстазе повторял брат Жак. – Мой голос! О счастье! О радость! О чудо! Я слышу голоса, как святой Юлий, как святая Анна! Ночь за ночью этот голос звучал у меня в ушах. Твердил: “Вставай, болван! Вместо того чтобы валяться да грезить о заднем месте сестры казначеи, которого только ты один и не видел, вставай и отправляйся на Каррасское кладбище! Перелезь через ограду, сделай два шага вперед, увидишь могильную плиту – приподними ее. Плита тяжелая, а у тебя грыжа, так что возьми с собой кого-нибудь на помощь”. Он обо всем подумал!

Тюлип увидел, как растроганный верзила утирает слезу.

– Все предусмотрел! “Возьми, – сказал, – хоть брата Жеана, вон того заморыша, что дрочит в подушку”.

– Нет! – взвился монашек. – Этого голос не говорил! Врете, брат Жак!

– А вот и говорил! – настаивал верзила. – Клянусь! Молчите лучше, брат Жеан, гордиться надо, что вас сочли достойным такой высокой миссии!

– Не говорил! – упрямо твердил его спутник, сверкая глазами, как клинками. – Нет, нет, не говорил!!!

– Да говорил я, говорил! – снова вмешался разгневанный голос.

Монахи так и подскочили.

– Так и сказал! И что? Разве это, едрена мать, неправда?!

Монашек задрожал и застучал зубами.

– Неправда? Отвечай!

– П… п… правда… – еле выдавил из себя несчастный.

– То-то же! – смилостивился голос. – Я никогда не вру! Не в моем это духе.

Монашек горестно вздохнул. А верзила шепотом сказал:

– Вот видите, брат Жеан… Голос не соврал, он никогда не врет! Мы пришли, подняли камень… И теперь остается найти Святой Грааль, он должен быть здесь! Однако, хм-хм… брат Жеан, я никогда бы не подумал, что вы проделываете такие штучки со своей подушкой!

Монашек приглушенно всхлипнул.

– Не стыдно вам? Добрый христианин такими пакостями занимается… Берите пример с меня!

– С тебя? – снова раздался голос. – А не заткнуться ли тебе? Скажи-ка, чем ты сам занимался в прошлый четверг после обеда, в церковном доме, наедине с мальчишкой из хора? А? Отвечай!

– Я… я… я… – пролепетал верзила. – Я наставлял его в катехизисе!

– Ах вот как! – загремел голос. – Кажется, он плохо усваивал твои наставления! Уж слишком глубоко ты вникал! Малый орал, как грешник в аду!

– Хе-хе! – хмыкнул хилый монашек и выпрямил спину. – Хе-хе!

Верзила смущенно поперхнулся и сказал:

– Ну, поболтали, и будет, пора браться за дело, брат Жеан! Начнем вон с той плиты, у стены… Так… Готовы? Раз-два…

Они нагнулись и запыхтели. Свеча теперь стояла на земле, и две тени склонились над двумя монахами, будто стараясь разглядеть, что они там делают.

– Три! Уф… Еще разок!

Плита не поддавалась.

– Раз-два…

– Ну что? – прогремело в темноте. – Без моей помощи не обойдетесь, чертовы бездельники?

– Ой-ой-ой! – заорали монахи, потому что плита выскочила из земли, вырвалась из их рук, взлетела высоко вверх и упала рядом с ними. Монахи повалились в разные стороны, но тут же вскочили и бросились к образовавшейся яме…

– О!

Высоко подняв свечу, они осторожно наклонились. Тюлип со своего места видел, как они трясущимися руками достали сияющую чашу – отраженное в ней свечное пламя расходилось сотнями лучей.

– Святой Грааль! – возликовал брат Жак. – Смотрите, брат Жеан, мой голос не соврал! О радость! О счастье! Представляю, какую рожу скорчат еретики, когда увидят! И евреи! И масоны! Вы знаете, брат Жеан, я чужд корысти, но, думаю, Святой престол не забудет о смиренном служителе, который оказал ему такую услугу, о бедном монахе, избранном Господней десницей. Я и за вас похлопочу, брат Жеан. Уж положитесь на меня! Гм-гм… Будет вам вместо грубой холщовой подушки – шелковая!

Но брат Жеан, как ни странно, пропустил намек мимо ушей. Казалось, ему сильно не по себе. Он облизывал губы и не отрывал от чаши взгляд, далекий от благоговения, – Тюлип только диву давался. Брат Жеан задыхался. Он поднес руку к шее, ослабил воротник. И, тупо мотая головой, заблеял:

– Э-э… Э-э…

– Что с вами, брат Жеан?

Монашек не сводил с чаши глаз.

– Э-э… А вы, брат Жак… вам не хочется пить?

Брат Жак задумался и чуть погодя сказал:

– Надо же! Теперь, когда вы спросили, брат Жеан… Действительно… Мне… очень хочется пить!

Он с трудом проглотил слюну и тоже рванул на себе воротник.

– Помогите! – закричал монашек, хватая воздух широко открытым ртом. – Я задыхаюсь… умираю! Это ловушка, брат Жак! Дьявольские козни! Я…

– Пить! Пить! – вытаращив глаза, вопил верзила.

– Пить!

Внезапно оба замолчали, переглянулись. И, не сговариваясь, ринулись к чаше. Брат Жак завладел ею первым, отшвырнул и вдребезги разбил о камень крышку, поднес сосуд ко рту…

Буль-буль-буль…

– Хрень господня! – ужаснулся Тюлип.

– Скорее, скорее, брат Жак! Дайте мне! Да скорее же!

Монашек приплясывал вокруг верзилы, как пляшешь вокруг писсуара, когда совсем невтерпеж.

– Скорее…

Он выхватил чашу из рук брата Жака, запрокинул голову, жадно глотнул… В глотке заурчало. Наконец он утер рот и бросил под ноги пустую чашу. Монахи снова переглянулись. Вздохнули. И сели на землю, друг против друга, растопырив ноги.

– Хо-хо-хо! – фыркнул верзила и подмигнул.

– Хи-хи-хи! – фыркнул монашек.

– Господи, твоя воля! – прошептал Тюлип.

– Эх, хорошо пошло, братец Жеан!

– Еще как, братец Жак!

– Я здорово взбодрился, братец Жеан!

– А я-то, братец Жак!

– Хо-хо-хо, братец Жеан!

– Хи-хи-хи, братец Жак!

– Хрень господня! – прошептал Тюлип.

– Жаль, тут нет ни сестры казначеи, ни мальчишки из хора!

– Жаль, я не захватил свою подушечку!

– А вы молодчага, братец Жеан!

– А вы-то, братец Жак, свинячья туша, полная похлебки.

– Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи!

– Хрень господня! – прошептал Тюлип.

– Я что-то захмелел, братец Жеан! И что-то расперделся, слышите – трр! трр!

– Сперва хлебнуть, потом пердануть! Нормально, братец Жак! Я тоже – трр! трр! – не хуже вас! Да еще и рыгаю – ыэк! ыэк!

– Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи!

– Святые угодники! – прошептал Тюлип.

– Сдается мне, братец Жеан, мы недурно промочили глотку!

– Согласен, братец Жак!

– Того гляди блеванем!

– Бэ-э! Бэ-э! Уже, братец Жак!

– Не запачкайте крест!

– Чего там, поздно!

– Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи!

– Хрень господня! – прошептал Тюлип.

– А не спеть ли нам, братец Жак? Когда-то у меня был недурной голос. Хоть про аббата Дюпанлу, а?[13]

– Запросто!

Верзила уже разинул рот, но вдруг в голове его запоздало проклюнулась некая мысль.

– Минуточку, брат Жеан, – сказал он внезапно посерьезневшим голосом. – Сначала я хотел бы кое-что прояснить. Мне показалось – поправьте, если я ослышался, – что вы вот только что обозвали меня свинячьей тушей? Ведь так вы выразились?

– В точности так.

– И как же это понимать?

– А так и понимать, брат Жак: я хотел вас сравнить с четвероногим млекопитающим, о котором не раз упоминается в Писании и которое славится своими мерзкими повадками, низменными инстинктами и отменным мясом. Впрочем, безбожникам – всяким там евреям да магометанам – его употреблять в пищу запрещается!

– Так-так, с этим все ясно, брат Жеан… А теперь скажите-ка, не содержалось ли грязного намека в ваших словах о невинном малютке-хористе?

– Так точно! – гордо ответил брат Жеан. – Я никогда от своих слов не отрекаюсь. Ваш малютка-певец невинен лишь наполовину, а сами вы – жирный хряк, братец Жак. Свинячья туша, как и было сказано!

Повисла ледяная пауза.

– Я полагаю, – прервал ее верзила, – вы осознаете, что нанесли мне тяжкое оскорбление?

– Нанес! – согласился монашек.

– И не возьмете, как я требую, своих слов обратно?

– Ха! Плевать мне на вас, брат Жак! Да и вообще, меня всегда до крайности бесило, как лоснится ваша наглая тонзура!

Новая пауза.

– Я полагаю, – пропыхтел верзила, – вы и на этот раз осознаёте, как далеко зашли?

– Совершенно верно! – отчеканил монашек, лихо вскинув голову.

– Отлично! – подытожил брат Жак. – В таком случае перейдем к жестким мерам воздействия!

Он размахнулся и влепил своему спутнику звонкую оплеуху. А дальше началось такое… Тю-лип еле успевал следить за тем, что творится. Монахи встали… накинулись друг на друга… вцепились друг другу в волосы… покатились по земле… они орали… рыдали… пердели… блевали друг другу в лицо… бились о стены… плиты… камни… а между тем все подземелье сотрясалось от гомерического хохота, и, откуда ни возьмись, со всех сторон появились легаши с дубинками, окружили драчунов, разняли, отлупили по башке, наподдали сапогами под зад, схватили за шиворот и уволокли с криками:

– А ну, марш! Живей! В участок! Там вас научат уму-разуму!

Вся компания повалила прочь и скоро растворилась в потемках, а хохот все не умолкал. Наконец он иссяк, и тот же голос с явным удовлетворением сказал:

– М-да! Будь я художником, нарисовал бы славную картину в духе Гойи. И назвал бы ее: “Полиция уводит двух пьяных монахов, что вылакали кровь из чаши Святого Грааля”. Такой символ! Врубаешься? Это я показал свое отношение к Римско-католической церкви и ее учению.

– Да уж врубаюсь, – с неодобрением отозвался Тюлип. – Не тупой. К тому же это совсем не ново. Вот у моей жены был постоялец, так он такой же фортель выкинул.

– Как? – с любопытством осведомился голос. – У меня был предтеча? Поди ж ты! А я и не знал. Ну-ка расскажи!

– Пожалуйста, – сердито проворчал Тюлип. – Я бы уж давно рассказал, да вы меня перебили. Кто вас только воспитывал! Ну так вот, этот жилец был вроде вас – в смысле такой же старый, потрепанный, такой же, не в обиду вам будь сказано, скандалист, и вечно от него несло сивухой… прямо как от вас.

– Ну-ну! Не зарывайся! – пригрозил голос.

– Не буду, – обещал Тюлип. – Так вот, этот тип был учителем начальной школы или что-то вроде, точно не знаю, в общем, он водил к себе маленьких девочек и мальчиков, чтобы, дескать, “прививать им знания”. Но, если б вы были рядом, как мы с моей супружницей, и если б вы, как мы с ней, подсматривали в замочную скважину, то увидели бы, что прививает он им кое-что другое. И уж подивились бы, как мы, на эту потеху! Девочек он наряжал монашками, мальчиков – священниками, а уж что проделывал с ними – об этом лучше умолчу из уважения к вашему возрасту и к белоснежной бороде, которая у вас наверняка имеется…

– Рассказывай! – с неожиданной мощью громыхнул голос, и лицо Тюлипа оросили брызги слюны, следствие чрезвычайного возбуждения. – Нету у меня никакой бороды, свечки ядреные! Рассказывай!

– Не буду, – заартачился Тюлип в припадке стыдливости. – Если вам так интересно, раздобудьте себе прошлогодние газеты. Там все прописано черным по белому. Читайте да кайфуйте, сколько влезет. А меня увольте. На самом-то деле история эта всплыла и наделала много шуму, да мы с женушкой сами же и постарались – созывали старикашек со всей округи и давали им посмотреть в скважину… По сто франков за сеанс, бывало, зашибали! – Он сплюнул, помолчал и прибавил: – Знали бы, что и вам интересно, послали бы пригласительный билет…

– Ах ты ж… – раздраженно сказал голос. – Счастье твое, что мне страсть как хочется узнать, чем кончилась твоя история, а то бы я те так в морду и дал!

– Словом, – невозмутимо продолжал Тюлип, – был громкий процесс, не говоря уж о том, что родители детишек чуть этого типа не растерзали. А в результате его взяли и оправдали! Вся демократическая антиклерикальная Франция, как один человек, поднялась на его защиту. Адвокат расписал его присяжным как борца за свободную школу, бесстрашного, неутомимого, способного на любые жертвы труженика на ниве просвещенного республиканского антиклерикализма. Он был великолепен, этот адвокат. Встал, обвел присяжных мрачным взором и вдруг как взревет: “Так для чего же, по-вашему, он наряжал их священниками и монашками? Для чего облачал их в эти классические атрибуты заклятых врагов нашей любимой республики?” Ей-богу, я чуть не уделался от страха. А он сам себе отвечает: “А для того, господа, чтобы нагляднейшим образом показать отношение республиканской антиклерикальной Франции к Римско-католической церкви и ее учению!” Мужика сразу оправдали, и присяжные со слезами на глазах жали ему руку. Очень было трогательно!

– Ах ты, безбожник этакий! – благосклонно пророкотал голос.

– У нас в семье все такие, – не задумываясь, ответил Тюлип.

– Задать бы тебе хорошего пинка…

Голос умолк на полуслове. Тюлип услышал звук шагов в темноте.

– О-ля-ля! – Голос боязливо съежился. – Я смываюсь. Это три кумушки явились, а у меня нет сил…

Ночь легавых

Голос стремительно улепетывал и исчез совсем, а Тюлип уже вытянул руку, чтобы ощупью двинуться дальше, но вдруг – крысиный писк, кошачий мяв, взмах крыл летучей мыши – и три мерзейших скелета возникли посреди прохода и, хрустя костями, опустились на корточки около разбитого гроба. Маленький жевал кусок пармской ветчины, большой пил из бутылки, а средний размахивал свечкой и натужно скрипел:

– Как же, я и другую дочку навестила. Как вышла от милочки Кармен, так сразу отправилась к ней. А там в доме толпа народу и полно легавых – только в гостиной я две сотни насчитала. Гриппина, бедная, сбивалась с ног, но все же перемолвилась со мной словечком…

– Ах, милочка Гриппина! Она так добра, так добра! – вскричал большой скелет, отнимая ото рта бутылку. – Ведь правда, милочка Падонкия?

Скелет с ветчиной ничего не ответил, только старательно работал челюстями.

– Да-да, – поддакнул средний, – она просто ангел, наша милочка Гриппина! “Пойдемте, – говорит, – в мою комнату. Там поговорим спокойно”. Пошли мы к ней, да только и там полным-полно легавых: на ковре, на кровати, а один, совсем мелкий, сидит на полочке и жрет зубную пасту. Пришлось нам уйти. “Вот видите, – Гриппина говорит, – видите, милочка, сегодня у нас одни легавые. Понимаете, это их ночь”. А я ей: “Понимаю, понимаю!” И так оно и было – сплошные легаши, везде: в каждой комнате, на лестнице, несколько штук даже заперлись в лифте с рыжей милашкой. “Пойдемте, – говорит тогда хозяйка, – на кухню. Там поговорим спокойно”. – “Пойдемте, – говорю, – Гриппина, милочка”. Пошли на кухню, и Гриппина стала звать: “Марселла! Эй, Марселла!” Так у нее служанку кличут. Но и Марселла тоже была занята – обслуживала легашей. “Ох уж эти легавые! – вздохнула Гриппина. – Что делать, Агониза, милочка!” – “Да уж, – говорю, – сущие черти!” – а сама думаю, не придется, верно, с моей малюткой Ноэми повидаться. Ну, сели мы за стол, завели разговор, а тут вдруг ширма, что в углу стояла, падает, а за ней на диване Марселла, в чем мать родила, с толстенным легашом… А тот: “Простите, извините! – И стыдливо застегивается. – Извините, простите! Я не знал, что здесь дамы!” Учтиво поклонился и ушел. “Марселла! – говорит Гриппина. – Ступай-ка в малую гостиную, там еще пара сотен легавых. А я тут чуток поболтаю с милочкой Агонизой”. – “Если я вам мешаю, скажите, – я ей говорю, – не стесняйтесь. Работа – прежде всего!” – “Нет-нет! Прежде всего – друзья. И потом, вы же, верно, пришли к Ноэми!” Ах, милочка Гриппина, как она добра!

– Сама доброта! – вскричал большой скелет, поднял бутылку и шарах себя по черепу. – Сама доброта! Ведь правда, Падонкия, милочка?

Но скелет с ветчиной ничего не ответил, только что-то злобно пробурчал с полным ртом.

– Да, – продолжал средний скелет, – у нее золотое сердце! “Так я могу увидеть Ноэми, мою дочку?” – спрашиваю. “Конечно! – она говорит. – Прямо сейчас к ней пойдем”. И тут Марселла возвращается с каким-то хорошеньким белокурым легашиком, юрк с ним за ширму, и оттуда понеслось: скрип! крак! шурум-бурум!.. А мы ничего, разговариваем. “Наверно, Агониза, милочка, лучше сразу вам сказать… не ладится что-то у вашей дочки”. – “Что такое?” – “Клиенты недовольны!” – “Как же так? Не может быть, Гриппина, милочка!” – “Не обессудьте, – говорит, – но так оно и есть!” – “Да я ведь, кажется, воспитала ее как следует. Всему научила!” – “Научить научили, но она ничего не умеет!” – “Ничего?” – “Ничего!” – “Что, она, – говорю, – не сосет?” – “Сосет, но плохо”. – “Что, в нее туго входит?” – “Слишком легко”. – “Она не притворяется?” – “Доска доской”. – “И что, не улыбается?” – “Только и знает, что ревет!” – “Не говорит: милок, пузанчик, душка?” – “Нет, только: боже мой! О господи! Мне больно!” – “И не щекочет их?” – “Царапает!” – “И не целуется?” – “Кусается!” – “Не может быть!” – “Но так оно и есть! Ну прямо никаких любовных навыков!” Сидим мы обе и вздыхаем – вот беда!

– Господи Иисусе, какое горе! – всхлипнул большой скелет. Он опустил бутылку, и из глаз его хлынул такой поток слез, что Тюлипа забрызгало, а звук был такой, словно лошадь пустила струю. – Бедная, бедная милочка Агониза! Это так печально! Ведь правда, милочка Падонкия?

Но пожирательница ветчины ничего не ответила, только пошевелила ушами в знак сомнения.

– И тут, – продолжила Агониза, – из-за ширмы, потирая руки, выскакивает легаш. “Всё, – говорит, – отлично! Я вдоволь позабавился!” И уходит. И Марселла тоже уходит, потому что там, в малой гостиной, осталось еще сто девяносто девять легашей, и они ее звали и пели любовные песни. А Гриппина вдруг и говорит: “Ой, что это такое?” Я спрашиваю: “Где?” – “Да щекочется что-то!” – она говорит. А вид у ней какой-то странный, будто она не в себе. И стонет: “Ох, щекотно! Ох… Там, под столом, легаш, мерзавец… И он меня щекочет! Сует туда мне ус!” – “Туда?!” – “Ну да!” И стонет, стонет: “О-хо-хо! О-хо-хо!” Повизгивает да вздыхает. Потом нагнулась, подняла край скатерки. А там и правда, глядь, сидит легашик, такой смешной, плюгавенький, с рыжими усищами. Гриппина хвать его за шкирку, на стол перед собой поставила, а он, как ее увидал, сжался весь, позеленел. “Матушка! – бормочет. – Это вы! А я думал – Анин!” И из зеленого аж желтым стал. “И не стыдно тебе, козявка?” – Гриппина ему говорит и все держит за шкирку. А тот из желтого стал красным. “Стыдно, стыдно! – лепечет. – Отпустите меня, а не то разревусь!” Ну, Гриппина его на пол со стола перенесла, за шкирку-то, он – деру! – стонет на ходу, отплевывается да усы вытирает. Гриппина – добрая душа! Вот уж кто мухи не обидит!

– Да, золотое, золотое, золотое сердце! – надрывно крикнул долговязый скелет и изрыгнул сивушную волну Она три раза облетела гроб и жизнерадостно осела в носу и глотке у Тюлипа. – Ведь правда, милочка Падонкия?

Но скелет с ветчиной не ответил.

– Да-да-да, золотое! – поддакнул средний и продолжил: – И вот она мне говорит: “Так Ноэми-то, я что думаю, уж не больна ли?” – “Да ладно, – говорю, – ну, легкие у девки слабоваты. Так ведь работает она не легкими!” – “Но она кашляет! А клиенты пугаются. Думают – триппер!” – “Триппер? – я говорю. – Так она каким местом-то кашляет? Разве не ртом?” – “И ртом, голубушка, и этим самым – с двух концов!” Ну, тут мне стало худо, я всплакнула – Ноэми, моя девочка, я так ее люблю, и вдруг такая с ней беда!

– Ы-ы-ы! – зарыдал долговязый скелет, и из глаз его хлынул новый поток. – Бедняжка Ноэми! Бедняжка Агониза! Бедняжка…

– Перестань! – рявкнул скелет с ветчиной. – Хватит реветь, Полипия! Все ноги у меня от ваших слез промокли!

Долговязый скелет вытер глаза, употребил два пальца вместо носового платка, забыв, что у него нет носа, и так хлебнул из бутылки, что весь облился вином, став красным, будто искупался в крови.

А средний скелет продолжал:

– Ну, повздыхали мы, погоревали, продолжаем разговор. “Это еще не все!” – говорит Гриппина. “Что же еще-то, господи?” – “Да ее лихорадит частенько”. – “Так это к лучшему! – я говорю. – Она горячее становится!” А тут опять является Марселла с каким-то толстым-толстым легашом, юрк с ним за ширму, и оттуда понеслось: скрип-скрип, шурум-бурум! “Еще один, – говорю, – охотник до этого дела”. – “Э-э, – говорит Гриппина, – они все такие! Для них любовь – это главное в жизни. Вы послушайте сами вон там, на лестнице: одни подвывают, другие причитают, а третьи распевают, да так чисто, так красиво!” И правда, было слышно, как они поют: псалмы, литании, красивые грустные песни – и все об одном, о любовных страданиях. Мы было собрались продолжить разговор, но тут вдруг что-то как зашебуршит! “Что это было?” – спрашивает Гриппина, а сама глядит на меня. “Это, – говорю, – не я! Это, должно быть, тот легаш, за ширмой”. – “Нет, – говорит, – звук совсем другой”. Прислушались мы обе, слышим – снова как зашебуршит! Гриппина, умница, метнулась куда надо. “Это в шкафу! – кричит. – В шкафу легаш!” И раз – рванула дверцу шкафа, а оттуда – бум! бум! бум! – вываливаются три свеженьких легавых и клубками по полу катаются, зажав зубами и коленями какие-нибудь тряпки – рубашки, платья, лифчики. Гриппина, душенька, давай кричать: “Тьфу, черт! Да эти мрази мои шмотки жрут! Как моль! А ну, пошли! Вон, вон отсюда!” Отняла шмотье у этой мелкоты, они от страха обоссались и удрали. “Батюшки-светы! – говорит тогда Гриппина. – Видать, они сегодня всюду поналезли!” Стала шарить на кухне, заглядывать во все углы, и что же: вытурила пару легашей с буфетной полки, они там лопали варенье, одного из-под кровати вытряхнула – он дрых в ночном горшке, а еще одного из постели, он ползал по подушке, будто клоп. Она их всех сгребла и выкинула вон, ну и опять мы продолжаем разговор. И вот она мне говорит: “Одна морока с этой вашей Ноэми! Надеюсь, как-нибудь все утрясется, но… ” А я ей: “Утрясется, милочка, не сомневайтесь! В конце концов, малышке-то всего семнадцать лет!” – “Я в ее возрасте, – она мне, – уже кормила своего кота!” – “Я тоже, милочка, да что с того? Времена-то меняются. Девицы не те пошли! Может, война виновата!” – “Может, милочка, и война, да только что мне говорить клиентам, когда они на вашу дочку жалуются?” – “Ну, – говорю, – это смотря по тому, на что жалуются”. – “Ну, что она им в рожу кашляет”. – “Скажите, милочка, что это она так кончает”. – “А что лихорадит ее?” – “Скажите, это страсть”. – “А что вдруг отрубается не вовремя?” – “Скажите, от избытка чувств”. – “А что ревет, когда чего-нибудь особенного просят?” – “Скажите, это оттого, что ей-то хочется чего-нибудь еще похлеще”. – “Ох, трудновато будет, милочка! Но ради вас и вашей дочки, так и быть, попробую!” – “Попробуйте, – говорю, – Гриппина, милочка, попробуйте, ангел мой бесценный!” – “А пока пойдемте к ней. Уж шепните ей, милочка Агониза, словечко-другое, чтоб вразумить-то!” Ну, мы уж встали, собрались идти, а тут выскакивает из-за ширмы тот легаш, под мышкой Марселлу, подавальщицу, зажал, она у него с руки тряпкой свисает. Подходит он к Гриппине, плюхается на колени, край платья обцеловывает, а сам весь дрожит. “Спасибо, – говорит, да со слезою в голосе, – спасибо, ангел наш, благодетельница всех несчастных божьих легашей и прочих страждущих! Уж как хорошо-то мне стало! Как полегчало! Да воздаст тебе Господь, да возьмет твою душу в рай! Ах, до чего же хорошо!” – “Так-то оно так, – Гриппина говорит, – но подавальщицу мою, похоже, ухайдакали!” И правда, Марселла так тряпкой у него с руки и свисала. “Да пустяки! – легаш-то говорит. – Большое дело! Эту я унесу, а там еще много осталось, ребятам хватит!” И ушел с подавальщицей под мышкой, так она, бедняжка, тряпкой с руки у него и свисала. “Они, – Гриппина говорит, – ребята неплохие. Просто их слишком много. Ох, вот еще один!” Сгребла еще одного легаша – тот к ней на колени вскарабкался – и выкинула на лестницу, но легонечко так, чтобы не зашибить.

– Золотое, золотое, золотое у ней сердце! – проквакал долговязый скелет. Он выписывал вензеля вокруг гроба – пьяный был, видать, вдрабадан. – Ведь правда, милочка Падонкия?

Скелет с ветчиной лаконично рыгнул – понимай, как хочешь: то ли да, то ли нет, то ли невесть что еще. Тюлип лежал ничком на сырой земле и ошалело слушал.

– Да, золотое сердце у Гриппины! – кивнул средний скелет. – Выкинула, значит, легаша и говорит: “Ну, пошли к Ноэми! Поговорите с ней, милочка Агониза! Есть вещи, которые детям никто лучше родной матери не объяснит! Уж я-то знаю! У меня три дочери! Младшенькой всего шестнадцать, а она уже в больнице лечится!” – “Вы счастливая мать, – говорю и вздыхаю. – Нет бы вот так и моей Ноэми! В больнице… У нее твердый или мягкий?” – “Тот и другой, дорогая! – Гриппина говорит и краснеет от удовольствия – это ж так приятно, похвалить свое дитя. – Тот и другой… Она у меня способная!” – “Счастливая вы, милочка Гриппина, мать! – опять вздыхаю я. – Повезло вам!” – “Будет вам, милочка Агониза! – она отвечает. – Я, конечно, не суеверная, но как бы не сглазить! Пошли!” Ну, мы и пошли. На лестнице легавые кишмя кишат, гул стоит, хвалебные гимны поют, хвалят Господа, за то что создал, в великой доброте своей, мужчину, женщину, легавого и шлюху; ползают, как тараканы, дожидаются очереди за своей порцией любви. Кое-как поднялись мы на второй этаж, входим в комнату Ноэми: уютная, чистенькая, с железной кроваткой, как у монахини в келье. А на кроватке здоровенный, толстенный, высоченный, что твой небоскреб, легашище, голый, волосатый, пыхтит, хрипит, весь в поту, как киселем облитый, и кроватка-то под ним криком кричит: “О Боже мой! Отец небесный! Помоги! Спаси! Ох! Ох!” – “А Ноэми-то где?” – я спрашиваю. “Там она, снизу!” – преспокойно говорит Гриппина. И правда, доченька моя там, снизу, и была, это она и кричала, а как услыхала мой голос, ручку высунула из-под легаша, тонюсенькая ручка-то, как спичка, платочек в ней зажат, платочком она, моя девочка, машет. И тут легавый встал – ни в жизнь такой громадины не видала, даже в кино, – и стало видно Ноэми, но она, моя девочка, пошевельнуться не могла, легаш-то этот раздавил ее в лепешку! Увидела меня и стонет: “Мама, мама!” И тянется ко мне, и плачет. А я шепчу ей: “Доченька! Любимая моя!” И мы обнялись крепко-крепко…

– Господи Иисусе! – завизжал большой скелет и стал тереть кулаками глазницы. – Господи Иисусе! Как трогательно! А еще говорят, что по нынешним временам родственных чувств не осталось! Что скажете, милочка Падонкия?

Но скелет с ветчиной ничего не сказал, только издал невнятное рычание, словно собака в будке. А средний скелет продолжал:

– Так вот. Гриппина, милочка, тоже растрогалась. “Прям не могу, – говорит, – прям сердце разрывается смотреть, как вы друг дружку любите. Прям таю вся…” И тут громадина-легаш, он в это время обувался, вдруг выругался и схватился обеими руками за левую ногу: “Ай! Там, в сапоге, что-то есть! Оно меня куснуло!” – “Наверно, клоп! – Гриппина говорит. – Тут у нас бывают такие, зубастые. Давайте-ка посмотрим!” Стянул он сапог, тряханул его разок-другой – глядь, оттуда крохотулечный легашик выкатывается. “Прости, старик, – громадина ему, – я тебя не заметил!” И снова натянул сапог. А крохотуля встал, весь такой злой-презлой, и давай на него тонюсеньким голосочком орать: “Ах ты, подлец! – а сам весь красный стал, как рак. – Свинья! Болван!” – “Да я нечаянно, старик! – громадина-то говорит. – Ну не сердись!” А тот ему: “Смотреть надо, что делаешь! Дубина! Вот ща как плюну на тебя!” И плюнул – как комар пописал. “Да ладно, брат, угомонись!” – Громадина его все уговаривает. Ушли они вдвоем, причем громадина следил, чтобы не наступить на крохотулю. А Ноэми мне: “Мама! Забери меня отсюда! Я больше не могу!” А я ей: “Дочка, – говорю, и глажу, и целую, – жизнь сладкой не бывает! Что делать!” А Гриппина мне на ушко шепчет: “Вот я вам говорила, милочка, никак не ладится у вашей дочки!” И я ей тоже шепотом: “Наладится! Вот погодите!” И спрашиваю Ноэми: “Ты любишь мамочку? Свою бедную старую мамочку?” – “Люблю, конечно, ты же знаешь!” – “И ты не хочешь ведь разбить ей сердце на тысячу кусков?” Она рыдает: “Не-е-ет! Скорей умру!” – “Значит, надо остаться, – говорю, – мое ты солнышко, кровиночка моя, зрачок моих очей, сосок моих грудей! Остаться и работать, стараться, душу вкладывать и делать все, чтоб наша добрая хозяюшка Гриппина была тобой довольна!” А Ноэми сквозь слезы мне и говорит: “Останусь, мамочка!” – “Вот умница! – я говорю и утираю ей слезы. – Я так и знала, что ты у меня все поймешь!” – “Никто лучше родной матери, – Гриппина говорит, – не объяснит такие вещи!” – “Так, значит, остаешься?” – спрашиваю для верности. “Остаюсь!” – отвечает. “И кашлять, – спрашиваю, – не будешь?” – “Ну, с этим, – отвечает Ноэми, – я ничего поделать не могу. Но буду говорить, что это я так кончаю”. – “И царапаться больше не будешь?” – “Нет! – она отвечает и плачет. – Я буду их ласкать”. – “И не будешь реветь, когда они чего-нибудь особенного просят?” – “Ох, буду! – всхлипывает. – Но буду говорить, что это оттого, что я хочу чего-нибудь еще похлеще!” А я: “Ах, моя умница!” – говорю и целую ее. И милочка Гриппина тоже говорит: “Ах, моя умница!” – и целует ее. А я: “Ах, милочка Гриппина!” – говорю и целую ее. А она: “Ах, Агониза, милочка! – и целует меня.

– Ах, милочка Гриппина! Ах, Агониза, милочка! – завопил долговязый скелет, окосевший вконец, и хвать себя бутылкой по башке, бутылка вдребезги, а он полез к среднему и бац ему зубами в лоб – облобызал. – Урра! Возлюбим друг друга! Поцелуемся, сестры! Падонкия, милочка…

Он потянулся, обхватил обеими клешнями подругу с ветчиной и ей тоже влепил горячий поцелуй – в затылок. Скелет с ветчиной изумился, но ничего не сказал. А средний тщательно протер себе зубы и продолжал:

– Так вот, расцеловались мы, все трое, от избытка чувств, и мы с Гриппиной, милочкой, уж повернулись уходить, но вдруг Ноэми завизжала. “Что? – спрашиваю. – Что такое? Мандовошка?” А она мне: “Легаш!” Вырывает волосок с того самого места, а на нем и правда легашонок болтается, ножками дрыгает. И тут раздался жуткий грохот – это легавые с лестницы всем скопом ломанулись, вышибли дверь и ввалились к нам в комнату. Этаким муравейником. И сразу расползлись повсюду, на мне их тоже была уйма: на ляжках, между ног, на титьках, на заду – фу, гадость! “Нам невтерпеж, благодетельница!” – орали они милочке Гриппине и лезли, лезли на нее и на малышку Ноэми, малышка только успела пискнуть: “Мама!” – а дальше пошло: скрип! да крак! шурум-бурум! чмок! и “кайф!”, и “ах, как сладко!”, “ангелочек!” и “чертовка!”… Тут я подхватила юбки и драпанула со всех ног.

Агониза закончила рассказ и смахнула невидимую слезу с края глазницы.

– О-хо-хо… – вдруг произнес негромкий голос в темноте.

Все три скелета навострили уши. Тюлип осторожно вытянул шею и увидел: это был еще один легаш. Прямо напротив, на другом конце могилы. Вместо одежды на нем был грубый дощатый гроб отвратительного покроя, руки свисали из прорезей в стенках, пламя свечи безжалостно освещало огромные, неестественно белые ноги. В правой руке он держал ботинок, в левой – обтерханное мятое кепи.

– О-хо-хо… – снова вздохнул легаш.

Три скелета устремили на него глазницы. Легаш одарил их улыбкой, которая была бы полна обаяния, если бы не коварная крыса – она просунулась в открывшуюся щель, соскочила на землю и исчезла во мраке. Легаш сконфузился, в замешательстве поправил гроб на плечах, но быстро овладел собой и солидно прокашлялся:

– Кха-кха!

Вслед за этим он намеревался что-то сказать, но едва открыл рот, как другая крыса высунула мордочку, нахально огляделась, пощупала усами темноту и сырость и с отвращением нырнула обратно. Легаш опять смутился – насколько был способен – и даже слегка покраснел. Немного помолчал, но все-таки решился, на этот раз почти не размыкая губ, шепнуть:

– Кто из любезных дам мне не откажет?

Ответ последовал незамедлительно:

– Я! – заорал самый маленький скелет, отшвырнул ветчину, кинулся на шею легавому и с таким жаром влепил ему поцелуй в синюшные губки, что у того заскрежетали зубы, отвалилась челюсть, и целое перепуганное крысиное семейство – папаша, мамочка и шестеро прелестных малолеток – со страшным визгом кинулось прочь.

– Я! – заявил длиннющий, встал во весь рост, степенно поправил череп на плечах и так пылко сжал легаша в объятиях, что гроб открылся и рассыпался, а сам легаш, оставшись голым, застыдился, и туча моли разлетелась во все стороны от его члена.

– Я! – рявкнул средний и рванулся вперед, вырвал голого дрожащего легаша у подруг, зажал его под мышкой, как полено, и широченным шагом, унося с собой добычу, ринулся во тьму, а два оставшихся ни с чем помчались вслед за ним, кипя от ярости и тревожа покой мертвецов возмущенным визгом.

Тюлип еще долго слышал вопли этой четверки, потом они удалились, затихли совсем, и под сводами подземелья вновь воцарилось безмолвие…

Пьеро и Коломбина

Но затишье было недолгим. Минута – и Тюлип услышал хор унылых голосов, который медленно приближался из сумрачных недр. Мотив был знакомый.

– Это же песня волжских бурлаков! Ну, точно! – пробормотал он. – Отлично узнаю! Э-эй… ух-нем! Ее ни с чем не спутаешь. Когда-то у моей жены был постоялец из России. В казачьем хоре пел. Он еще маялся запорами. Как засядет в одном месте, так уж на целый час. Жена, бывало, шваброй в дверь стучит: “Вы все никак, месье Никола? Мне тоже нужно!” А он ей в ответ: “Замолчите, бессердечная вы женщина! Не понимаете, какие это муки?” И кряхтит, и хрипит… Я ему кричу: “Будете так тужиться – изо рта да из ушей полезет!” А он: “Ну и пусть! Хоть откуда, лишь бы вышло!” И старается вовсю. Супруге приходилось по маленькому к соседям бегать. Так вот, этот русский придумал одну штуку. Каждый раз, когда у него не получалось, он, вместо того чтобы хрипеть, как свинья под удавкой, затягивал песню волжских бурлаков. И сразу дело шло на лад! “Э-эй… ух-нем… Э-эй… ух-нем… ” Это было неплохо. Голосом парня бог не обидел, и чувствовалось: прямо из нутра идет… От всей души, от всего сердца пел, не притворялся, а по-настоящему страдал… Мы с женушкой всегда его просили заранее предупреждать, когда у него приключается запор. Чтоб не пропустить такой концерт. Даже друзей иногда приглашали, открывали кухонную дверь и слушали, как он в сортире свое “э-эй, ух-нем” выводит. И соседи любили на лестницу выйти послушать. Особенно одна блондиночка, машинистка… она ему все глазки строила. Зардеется, бывало, и спрашивает: “Ах, месье Никола, у вас, случайно, завтра утром запора не будет?” А он ей: “Будет, мамзель Анетта, будет!” – “А… вечером?” – “И вечером тоже, мамзель Анетта! Для вас я готов стараться хоть всю жизнь!” И практически вообще перестал выходить из сортира, а мы с женой так и бегали по соседям. Что делать, для любви закон не писан! Кончилось тем, что он ей сделал ребенка, женился и от нас переехал. Вот так я и выучил эту бурлацкую песню… Красивый мотив!

Тюлип дошел до огромной могилы и остановился. Там толпилось с полсотни монахов в черных рясах с низко нахлобученными капюшонами. Они копошились, трудились, тянули веревку, все вместе за один конец, а другой уходил куда-то во тьму. Тянули и пели хором, заунывно, надрывно:

Э-эй, ух-нем!

Э-эй, ух-нем!

В могиле было страшно холодно и сыро. Изо рта поющих вырывались облачка синеватого пара, похожего на табачный дым. Лица скрывались под капюшонами. Скрючившись, монахи тянули и тянули туго натянутую веревку.

– Э-эй, ух-нем…

– Что это вы делаете, а? – спросил Тюлип, вежливо сняв свою кепку. – Тяжелая, должно быть, работенка!

Один из монахов поднял голову и ответил:

– Сам видишь – дрочим Господа Бога.

– Ух ты! – удивился Тюлип. – Ничего себе! И быстро он кончает?

– Когда как, – сказал монах. – Раньше было быстрее. А теперь – что говорить… Особенно когда напьется…

– Учитывая возраст… Ого-го! И привычку… – заметил Тюлип. – Ведь как давно вы этим занимаетесь!

Монах не ответил, снова согнулся, ухватился за веревку и мрачно запел:

– Э-эй, ух-нем…

– Сильней! Сильней! – раздался вдруг громоподобный бас, который Тюлип тотчас узнал. – Свечки ядреные! Сильне-ей! Еще сильне-ей!

Монахи наддали жару. Веревка натягивалась рывками.

А Тюлип побрел себе дальше, машинально напевая:

– Э-эй, ух-нем… Нехорошо это – дрочить-то. Вот у моей жены был постоялец, который этим делом грешил. И ведь посмотреть на него – никогда не скажешь: спокойный такой, вежливый, никаких скандалов. Но однажды ночью просыпаемся с женой от каких-то жутких воплей и криков из его комнаты. Бежим туда… и что же? Стоит наш мужичок в одной рубахе, голую задницу поджал и шевельнуться боится – штука его в батарее застряла! Ну да, когда он ее туда засовывал, между двух труб, так она еще маленькая была, а потом разбухла и не вылазит! Ужас! Орал бедняга так, что сердце заходилось слушать, дело было зимой, уже топили, батарея и так-то теплая была, а тут чуть не добела раскалилась… Женушка моя, правда, потом говорила, что это уж он нарочно – хотел хоть так от своего инструмента избавиться, и что она бы на его месте сделала то же самое. Так или иначе, но орал он как резаный! Вырваться не получалось, а батарея становилась все горячее. Уже паленым запахло! Ну, я выставил супругу – на нее это зрелище слишком сильно действовало – и попытался помочь ему штуку-то вытащить. Куда там! Побежал я соседа звать. Втроем уж кое-как справились, вызволили его из батареи. Так вот мы и узнали, что он дрочит. Хоть сам он не хотел признаваться – дескать, это он случайно в батарею своей штукой угодил – просто ходил по комнате. Как же, как же! Нехорошо это, в общем!

Тюлип брезгливо сплюнул в темноте.

– Я люблю тебя! – вдруг пылко произнес чей-то голос совсем рядом.

– Неудивительно! – скромно сказал Тюлип.

– Я бы хотела положить к твоим ногам свое сердце – вместо половика! – продолжал влюбленный голос.

– Да пожалуйста! – великодушно разрешил Тю-лип.

Он сделал еще один шаг и очутился на краю могилы. В центре ее, под масляным светильником-черепом, мерцающим то желтым, то зеленым, стояла, изящно поднявшись на кончики пальцев одной ноги, Коломбина в белом. Другую она держала высоко поднятой, словно готова была легко вспорхнуть, а руки шаловливым жестом чуть приподнимали подол кружевной юбки, прозрачной и невесомой, словно сотканной из тумана и росы; тонкие бледные пальчики перебирали вышитые на юбке цветочки пастельных тонов, будто хотели собрать их в букет. Голову украшал венок из темных фиалок, а на груди, за корсажем, виднелась роза, – томно склонившись, она роняла, точно капли крови, алые лепестки. Какие-то дивные чары исходили от ее фигурки; казалось, она создана из той же божественной материи, которой Бетховен воспользовался для “Лунной сонаты”, а Шекспир – для “Сна в летнюю ночь”… Но, к несчастью, волшебный облик грубо нарушали выползавшие из ноздрей буйные рыжие усищи и широченная!., страшная!.. наглая!., кошмарная рожа, вокруг которой кружила моль. Перед Коломбиной стоял на коленях Пьеро и словно нюхал вышитые на юбке бледные цветочки, так что кружево колыхалось от его шумного дыхания.

– Я бы хотела сказать да, но чтой-то не могу! – вся трепеща, проворковала Коломбина.

– Не боись, говори! – громыхнул, как из бочки, Пьеро и обдал все вокруг зловонным духом гнили и помойки; словно в ответ ему, из тьмы раздался жуткий стон какого-то несчастного жмурика, попавшего в лапы к легавым, но на это никто и внимания не обратил. – Говори!

Коломбина приоткрыла рот, машинально прихлопнула любопытную крысу, не преминувшую высунуть наружу нос, надрывно всхлипнула, нечаянно рыгнула, слегка подпрыгнула, легонько пернула и пропищала:

– Да! Да… Ох, помираю!

Пьеро вскочил, издал дикий вопль – таким же, дичайшим, отозвался жмурик – жертва легавых – и сжал в объятиях Коломбину. Они звучно поцеловались, потом оба сплюнули, вытерли губы рукавом, высморкались пальцами и спросили:

– Ну как, месье префект, пойдет?

– Ква-ква! Неплохо! Ква!

Тюлип повернул голову на голос и увидел маленького, прилично одетого господинчика, восседавшего на украшенном затейливой резьбой дубовом гробе. Его, подобно золотому облаку, окружала стая моли, от которой он ожесточенно, но безуспешно отбивался руками и ногами. А стоило ему открыть рот или хотя бы сделать резкое движение, как раздавалось злобное ква-ква! – не иначе как в утробе у него уютно устроились жабы, и им не нравилось, когда их беспокоят. При каждом новом кваканье господинчик удивлялся, с досадой хлопал по гробу, на котором сидел, и приговаривал “ну, хватит!”, как будто был уверен в том, что жабы обитают там, а сам он не имеет к этим звукам ровным счетом никакого отношения.

– Неплохо, ква! – снисходительно кивнул господинчик. – Разве что чувства малость не хватает… Слезинку бы другую уронить… Но в общем, ква… надеюсь, этот вечер в помощь бедным душам грешников пройдет с успехом… ква! ква! ква! Ну, хватит, хватит!

Он раздраженно постучал по гробу.

– Извини, приятель…

На плечо Тюлипа легла тяжелая ручища и отбросила его в сторону как пушинку – легаш с дубинкой в руке появился из мрака и вперся в могилу. Переступив через край, он вытянулся по стойке “смирно”. Хриплое дыхание вырывалось из его груди. По щеке стекала кровь, но он этого, кажется, не замечал.

– Ква? – изрек господинчик.

– Дело такое, месье префект, – запинаясь, пробормотал легаш. – Тот парень, которого мы еще с той недели заставляем признаться…

– Не признается?

– Да признается, месье префект… Но…

– Ква-ква! – удивился префект. – Что за “но”?

– Но, будь он проклят, – промычал легаш, – в чем он должен признаться?

– Ква-ква-ква! – изрек господинчик, отбиваясь от моли. И тут же стукнул по крышке гроба. – Издеваетесь, что ли? Сами сказали – он признался!

– Признаться-то признался! – уныло сказал легаш. – Но что толку! Неделю мы его со всех концов метелили, трясли: “Признаешься? Признаешься?” Он орет, хрипит, умывается кровью, но ни в какую: нет да нет! “Не признаюсь!” Ну, мы опять его и так и сяк: “Что, признаешься?” Нет, упирается: “Не признаюсь!” Мы снова так и сяк! Ему, похоже, надоело, сколько можно, лучше хлебнуть пивка… Вот он наконец и сломался: “Да, да! Признаюсь! Признаюсь, в чем хотите! Но только, в бога-душу-мать, скажите, в чем?”

– Ква-ква-ква! – изрек господинчик, отбиваясь от моли. И тут же стукнул по крышке гроба. – Не поминайте имени Господа всуе, вы пугаете наших почтенных жаб! Так, значит, вы неделю колошматите этого типа и до сих пор не знаете, в чем его обвиняют?

– Дык, когда его привели, меня не было, – объяснил легаш. – Я ничего не знал, сидел себе, играл в картишки с пацанами. А тут приходит охранник и зовет: “Пошли, сынок! Есть работенка!” Я спрашиваю, что такое. Он говорит: “Да вот, похоронили нынче утром одного, а он не признается и вообще не знает, от чего окочурился! Так отметель его, заразу! Вломи ему со всех концов!” Ну, я иду, смотрю – какой-то полудохлый хлюпик. Беру его и, в бога-душу-мать, давай метелить так и сяк, со всех концов херачить, молотить: “Ну, признаешься? Признаешься, гад?” Он кровью харкает, но ни в какую: “Нет! Не признаюсь!” Ну я опять его давай и так и сяк! Со всех концов херачить! В бога-душу-мать! Давай метелить! В бога-душу-мать! Давай…

– Ква-ква-ква! – изрек господинчик, отбиваясь от моли. И тут же стукнул по крышке гроба. – Не поминайте, говорят вам, имени Господа всуе! Пугаете почтенных жаб! Ква! Ну, раз он признался… Значит, пишете в протоколе: “Признался, что убил вдову и изнасиловал сиротку”, – даете ему подписать, а дату не ставите. Ясно?

– Ясно, месье префект! – обрадовался легаш. – Я, стало быть, пошел, пошел его метелить так и сяк, со всех концов херачить! В бога-душу-мать…

– Ква-ква-ква, – строго заквакал господинчик, отбиваясь от моли. И тут же стукнул по крышке гроба. – Довольно, друг мой, не тревожьте всуе наших почтенных жаб. Возвращайтесь к своим обязанностям. И кстати, у вас кровь на щеке!

– Да это не моя! – простодушно ответил легаш и ушел.

– Так, – сказал господинчик и повернулся к Пьеро с Коломбиной, – а теперь, ква-ква, займемся делами поважнее. Ну-ка, ребятки, повторите эту сцену. И побольше чувства! Побольше жару! Побольше жизни, черт вас побери!

– Простите, месье префект! – На краю могилы возник еще один легаш. – Этот сброд из общей могилы опять рвется наружу и собирается все кладбище взбаламутить! Вот послушайте сами!

Где-то вдали бурлили голоса:

– Долой неравенство за гробом! Могилы поделить на всех!

– Что делать, месье префект? – в тревоге спросил легаш.

– Ква! – изрек господинчик и наставительно поднял палец. – Все проще простого! Берете одного из своих людей, переодеваете его под оборванца, запускаете в толпу и велите швырнуть в вашу сторону камнем… Тогда вы напускаетесь на этот сброд с дубинками, разделываете под орех, молотите, стираете в порошок и разметаете подчистую! А если Господь Бог вам что-нибудь скажет, ответите, что на вас нападали, а вы защищались. Но Господь ничего не скажет. – И тут же квакнул: – Ква-ква-ква! – и застучал по крышке гроба. – Вам ясно?

– Ясно! – обрадовался легаш и исчез.

– Так, – сказал господинчик и снова повернулся к Пьеро с Коломбиной. – Ну, вот что, ребятки, порепетируем в другой раз. Уже ночь, вам скоро на прогулку. Подготовьтесь как следует к выходу в свет, не буду вам мешать. Да я и сам…

Он порылся в кармане, достал какой-то пакетик и обсыпался с головы до ног белым порошком… Тюлипу ударил в нос резкий запах нафталина. Через мгновение стайка моли отлетела в сторону и вверх, гонимая этим крепким, едким духом.

– Ква-ква! – довольно изрек господинчик.

Он натянул пару безукоризненно белых перчаток, взял тросточку и вышел из могилы; Пьеро и Коломбина, взявшись за руки, – за ним. Все трое нырнули во мрак.

– И вот вам, ква-ква, добрый совет напоследок, – услышал Тюлип. – Если боитесь, что там, наверху, вас узнают и кто-нибудь коварно разобьет вас в труху, не падайте духом! Главное – ведите себя непринужденно! как ни в чем не бывало! как будто вы в своей родной могиле – и ни одна живая душа ни о чем не догадается!

Открытие памятника

Голос все удалялся и стих. В могиле никого не осталось. Череп-светильник внезапно полыхнул тревожным пламенем и погас. Последняя беглая искра утонула в потемках. Однако в тот же миг они рассеялись и поредели: к могиле подходил легаш с фонарем.

– Простите, месье полицейский! – окликнул его Тюлип. – Где тут выход?

– Выход? – переспросил тот. – Выход?

– Ну да, – кивнул Тюлип. – Выход.

– Что за выход? Какой еще выход?

– Выход из подземелья, – пояснил Тюлип. – Выход из подземелья!

– Выход из подземелья… – мечтательно повторил легаш. – Выход из подземелья…

– Ну, выход, выход! – гаркнул Тюлип.

– Нет никакого выхода, – сказал легаш. – Никакого выхода нет.

– Нет выхода? – похолодев, пробормотал Тюлип. – Как это, выхода нет?

– Можно только поменять одну могилу на другую, – сказал легаш. – А выхода нет…

Он двинулся дальше, и снова сомкнулись потемки. Тюлип хотел его догнать, побежал, закричал, но обо что-то споткнулся.

– А… апчхи! Боже мой! Месье, во имя неба, не трогайте меня!

Тюлип подскочил, обернулся и увидел столб пыли, освещенный жиденьким зеленоватым светом.

– Не двигайтесь, месье! Прошу вас, умоляю, не делайте резких движений!

– Да-да, конечно, месье! – прошептал испуганный Тюлип.

– А-а… апчхи! А-а… апчхи! Обращайтесь ко мне “господин генерал”!

– Да-да, конечно, господин генерал! – повторил Тюлип и вытянулся руки по швам.

Облако пыли поредело, осело, и проявился странный субъект. Окоченевший, негнущийся, он стоял под углом, как прислоненный к стенке зонтик. Помимо общих очертаний, проглядывали только позолоченные пуговицы да короткая шпажка; и сколько ни таращился Тюлип, различить черты лица он не мог – все оставалось смазанным, неясным. Казалось, кто-то тщательно посыпал тело субъекта толстым слоем непонятного рыжего порошка – песка, сухой земли, а то и чего-нибудь другого, на что намекал коричневый оттенок и неприятный запах. Странный субъект старался сохранять полную неподвижность, и это ему удавалось; лишь время от времени, невероятно медленно и осторожно, он подносил руку к лицу и, словно нехотя, почесывал то место, где, по идее, должен был бы находиться нос.

– Месье, – проговорил он дребезжащим голоском. – Не знаю, кто вы и чему я обязан честью – величайшей! – видеть вас, однако же позвольте сообщить, что перед вами – воплощенное несчастье… Апчхи!

Он оглушительно чихнул, и в тот же миг облако пыли окутало его тело и скрыло от глаз Тюлипа.

– О господи! Вот горе! Видите, месье, в каком я состоянии? Я стал таким древним и ветхим, что при малейшем дуновении рассыпаюсь в прах. Единственное спасение – не шевелиться! Только так, месье, я могу еще хоть сколько-то протянуть. И, что бы вы думали, со мной стряслось?

Из вежливости Тюлип помотал головой, пожал плечами и постарался изобразить на лице полнейшее недоумение.

– Насморк, месье! Я подхватил насморк! Слыханное ли дело! Слыханное ли… а… а… – Он замолчал, напыжился, напрягся, но не удержался и – апчхи!!! – отчаянно чихнул.

Пыльное облако опять окутало беднягу с ног до головы.

– Я не могу сдержаться! Не могу! Но, думаете, это все? Думаете, все?

Тюлип несколько раз покачал головой, делая вид, будто погрузился в раздумье.

– Так нет же! Далеко не все! Вдобавок я почти лишился носа! У меня был прекрасный греческий нос, благородный, красиво посаженный. Но из-за насморка нос постоянно чешется! И я чешусь, и стер его почти что весь! Сам соскоблил себе нос! Что там осталось – разве это нос! Какая-то фитюлька!

Он медленно поднес руку к лицу и, словно нехотя, почесался.

– Вот видите, что я могу поделать? Зудит, месье! Щекочет! Чешется! А… а… апчхи!

– Апчхи! – Тюлипу тоже пыль набилась в нос.

– Не чихайте, месье! Прошу вас, умоляю, постарайтесь! От вашего чиха я распыляюсь! Вам удовольствие, а я пропадаю – вы все равно что пожираете меня, месье! Ой, как чешется нос… ой-ой-ой… не могу! По слушайте-ка, вот что я подумал… Подойдите… Нагнитесь… Я вместо своего носа почешу ваш – вам приятно, а мне утешение.

Тюлип послушно подставил нос. Тонкие мягкие пальчики легонько пощекотали самый кончик, и…

– Апчхи! – чихнул он, словно выстрелил в упор.

И поднялась, и завихрилась туча пыли.

– Негодяй! – крикнул из глубины ее тонкий голосок. – Мало того что явился дразнить меня своим носом, так еще подло чихает вплотную – этак от меня ничего не останется! Негодяй, как есть негодяй!

Но пыль осела, и расстроенный субъект появился опять.

– Но и это еще не все, месье! Насморк – штука, конечно, скверная, но есть кое-что и похуже! У нас тут на другом конце кладбища обитает парочка поганых шпаков-англичан, мерзавцы первостатейные, пьяницы, ни стыда у них, ни совести… Так вот они повадились заявляться ко мне по утрам – якобы поздороваться! А на самом деле чтобы посмеяться да поиздеваться. Джим, первый, начинает: “Хэллоу, генерал! Как делишки?” И хлопает с размаху по плечу… А я от этого, месье, вы понимаете, я уменына-юсь, рассыпаюсь в прах! Тут Джо, второй, вступает: “Ну и пылища! Жуткая! Я, кажется, сейчас чихну!” – “Не надо!” – я кричу, боюсь, дрожу и уже начинаю сыпаться. А он мне: “Постараюсь, генерал!” – а сам ка-ак чихнет! И я, конечно, уменьшаюсь, рассыпаюсь… И тут они мне предлагают поиграть в жучка, я, конечно, отказываюсь, и тогда они знаете что?

Тюлип покачал головой.

– Тогда они берут и начинают мне рассказывать еврейские анекдоты! Не знаю, как для вас, месье, а для меня еврейский анекдот… да хорошо рассказанный! – все равно что щекотка. И я смеюсь, как сумасшедший! Смеюсь, смеюсь, а когда я смеюсь, я трясусь! И уменьшаюсь, рассыпаюсь в прах! А эти двое напоследок похлопают меня еще разочек по плечу, пообещают навестить опять да идут себе прочь, довольные, что утро удалось! А… а…

– А… а… – заразился Тюлип.

И оба залпом:

– А…а… апчхи!!!

Из пыльного столба опять донесся слабый голосок:

– Увы, месье! Сегодня я еще несчастнее, чем обычно… Сегодня тут, совсем неподалеку, под руководством моего старого друга супрефекта состоится открытие замечательного памятника – стражам порядка живых… от стражей порядка покойников! Такая волнующая церемония! Такой торжественный праздник! И мне так хочется присутствовать! Самому все прочувствовать… Произнести там речь… Ведь я ее обдумывал два года! Но теперь… не стоит и мечтать! Я не ступлю и шагу – он ведь может стать фатальным! Да что там! Может стать смертельным! Всего лишь шаг, месье! А… а…

– А… а… – заразился Тюлип.

И оба залпом:

– А… а… апчхи!!!

Тюлипа замутило от пылищи, и он попятился назад, по щиколотку утопая в вязкой грязи, отплевываясь, фыркая, протирая глаза кулаками… Дышать он старался ртом, чтобы не чувствовать оглушительной вони, которая вдруг хлынула из тьмы мощными струями, окатила его, обрушилась со всех сторон, как будто сама насквозь прогнившая земля стала вдруг с бешеной скоростью разлагаться и источать изо всех своих пор такой вот смертный крик…

– Открытие памятника! – усмехнулся Тюлип. – Знаем-знаем! Вот у моей жены был постоялец, который отличился на открытии памятника. Так-то ничего особенного в нем вроде бы и не было. Не считая того, что его не устраивали обычные женщины, из плоти и крови… этакие сисястые… упругие… горячие, черт побери! Нет! Его от таких воротило: “Рыхлые! Мокрые! Слюнявые! Дрыгаются! Тараторят! Вечно им что-то надо! Фу!” Ему подавай в постель какую-нибудь Победу с факелом, Республику, Фемиду, карающую преступление… что-нибудь такое, выдающееся! Аллегорическое! Однажды, помнится, он пытался завести шуры-муры с крупом лошади маршала Нея… ну, что на площади Березины… Шестеро суток каталажки огреб за такое покушение. Так вот, идет он как-то раз на работу и вдруг видит… Здоровенная каменная глыба, накрытая белым полотнищем… белым-белым, как простынка перед брачной ночью! Тут он и вспомнил! Это же Орлеанская девственница, изгоняющая врагов с родной земли… новый памятник… его должны были воздвигнуть в том районе… для воспитания душ… чувств… умов! У нашего молодчика при виде этой девственницы… свеженькой… нетронутой… под белоснежным покрывалом… сорвало крышу… Он воспылал, пошатнулся, кровь в голову бросилась, слюна потекла… И он тайком-тишком пролез под покрывало. Меж тем на площадь прибыл сам президент в цилиндре, при нем министры, ну и я пришел. Отчего не пойти посмотреть на правителей, раз представляется случай! Вот, наконец, все вытянулись, закричали: “Да здравствует Республика!”, оркестр “Марсельезу” врезал, полотнище стянули… и кто-то говорит в толпе: “Глянь, глянь-ка!” А кто-то еще: “Ну и ну! Понятно, почему она так шустро за врагами-то бежит – вон как ее пихают сзади!” А президент сказал, что это гнусность и мерзость, а музыка продолжала играть, а женщины падали в обморок, а одна сказала своему супругу: “Ты небось не способен вот так вот, с каменной бабой!” – а он в ответ: “Да я это делаю, почитай, двадцать лет!”, тогда жена на него с кулаками, еле-еле разняли, а какой-то пацанчик спросил у папаши: “И это называется девственница?” – и схлопатал затрещину, а кто-то кинулся пожарных вызывать, а наш-то там, на верхотуре, красуется на фоне неба, обнял деву и наяривает все быстрее… Полотнище накинули обратно, а когда его снова убрали, было поздно, он сделал свое злое дело, пришлось потом эту статую разрушить, а вместо нее поставить новую девственницу… настоящую! Ох ты!

Тюлип остановился и застыл, руки в карманах: – Смотри-ка, и правда памятник открывают!

Просторная, ярко освещенная могила была набита дюжими усатыми легашами, которые копошились и ползали, как муравьи в муравейнике, вокруг высокого, покрытого холстом остроконечного обелиска. В дальнем углу стоял наготове духовой оркестр – пятеро легашей с сияющими инструментами. Стенки могилы были украшены развернутыми флагами – правда сильно потрепанными и загаженными легашами, но все еще похожими на триколоры. Меж двух охапок флагов висел роскошный, в полный рост, портрет президента Республики… но и его, к сожалению, не пощадили легаши. Тюлип как раз заметил одного – тот ползал по лицу государственного мужа, видно, вынюхивал местечко, где бы облегчиться по-крупному, а сам уже штаны спустил. Любопытный Тюлип досмотрел до конца: после довольно долгих поисков легаш устроился между глаз президента и сделал свое дело. Между оркестром и пока еще закрытым памятником размещалась сцена, а на ней какой-то лысый человечек, разбрызгивая во все стороны слюну, козлиным голосом читал по бумажке речь:

– Друзья мои! Все сюда! Сегодня мы отмечаем крупное событие! Кхик-хек-хок-кха-кха!

Он кашлянул и изрыгнул целый рой ночных мотыльков, забивавших ему горло.

– Первый раз в истории человечества и мировой цивилизации мы, стражи порядка покойников, выражаем благодарность и уважение нашим товарищам, стражам порядка живых! Кхек– хок-хе-хе!

Собравшиеся прервали оратора бурными, продолжительными аплодисментами и одобрительным гулом.

– Но прежде чем открыть этот чудесный памятник, – продолжал он, – я должен выполнить прискорбный долг. Наш дорогой друг Лароз Ашиль был коварно захвачен и зверски растерзан подонками из общей могилы. Придет час, и мы отомстим за его смерть. А пока я имею честь возложить на славные останки нашего героического товарища Лароза Ашиля… Кхок-кхе-кхум!

Он шумно высморкался. Раздвигая толпу, к сцене вышли два легаша в парадной форме. Присутствующие обнажили головы. Легаши несли блюдо, на котором покоились славные останки героического товарища Лароза Ашиля: толстая, белая, волосатая задница. На левой ягодице виднелась сделанная недоброжелательной, но, бесспорно, умелой рукой татуировка: мстительное “Смерть мусарне!” большими синими буквами. На заднице еще пупырилась гусиная кожа. Лысенький сошел со сцены и запечатлел звучный поцелуй меж двух ланит. А затем возложил туда же полицейскую медаль за особые заслуги: два скрещенных зонтика под шляпой-котелком на лазурном фоне. Задница зарделась от гордости. Последовала минута молчания.

Наконец оркестр заиграл туш. С памятника стянули покрывало, и всеобщему взору открылся ажурный, компактный, зелененький уличный писсуар. Своей свежестью и легкостью он был похож на птицу, которая лишь на мгновение опустилась на землю, но не сложила крыльев и готова вот-вот улететь. Публика взорвалась аплодисментами, раздались крики: “Месье супрефекту – ура!”, и самый старый легаш на всем кладбище подошел к лысенькому и от имени всех собравшихся произнес складный благодарственный спич. А в заключение, приглашающе указав на зеленое сооружение, сказал:

– Честь торжественного открытия предоставляется вам, месье супрефект!

– Ни в коем случае! – сказал супрефект. – Вам и только вам, дорогой друг!

– Нет-нет, прошу вас, месье супрефект! – сказал легаш-ветеран. – Умоляю! Окажите честь!

– Я, право, очень польщен! – сказал супрефект.

Он подошел к сооружению и под звуки “Марсельезы” – особенно выразительно прозвучало “К оружию, народ!” – расстегнул ширинку… Секунда, другая… все застыли в ожидании. Оркестр повторил: “К оружию, народ!” И… снова ничего.

Супрефект удивился, нагнулся, сунул руку, пошарил… и выпрямился с криком:

– Мать честная! Я позабыл его в других, фланелевых штанах!

Собравшие были разочарованы, но несколько легашей тут же подбежали к лысенькому, предлагая свои услуги:

– Мой, мой, господин супрефект! Попробуйте мой! Он вам отлично подойдет! Мой будет в самый раз!

– Возьмите лучше мой! – предложил и Тю-лип. – Добротная вещица, первый сорт! В отличном состоянии! Моя супруга уверяет, что другого такого нет на свете, а уж она, праведница, видит Бог, в этом деле толк знает!

– Нет! – чуть не плача, сказал лысенький, перемерив все по одному – Вы очень любезны, но… нет ли размера поменьше? Мне до вас далеко…

Договорить он не успел. В могилу ворвалась и, протаранив толпу, добралась до зеленого домика какая-то лихая тетка.

– Фернан! Фернан! – вопила она, размахивая сморщенной штуковиной, похожей на дохлого слизняка. – Опять ты его забыл! Я нашла, когда пошла мыться!

– Да здравствует Республика! – крикнул Тюлип.

– Да здравствует супруга супрефекта! – загалдела толпа.

Супрефект поймал штуковину на лету и стал старательно ее прилаживать. Все затаили дыхание. Оркестр опять заиграл припев “Марсельезы”, и вдруг…

– Проклятье! – взвыл супрефект, воздевая руки к небу. – Мне наставили рога! Это не мое!

– Кору жует народ! – внезапно прогремел, приводя в дрожь всю могилу, басистый голос. Тюлип его узнал, а легаши стали в страхе расползаться как тараканы, тетка же подхватила юбку и ну бежать со всех ног, обманутый супруг за ней. – Чтоб я сдох! Поссать тебе слабо? Слабо торжественно открыть этот несчастный писсуар? Да будь я проклят, сейчас возьму да открою вместо тебя… и плевать на простату! Во!

– Спасайся, кто может! – закричал Тюлип.

В могилу хлынули ревущие струи мочи, смывая и унося все на своем пути; воздух пропитала чудовищная вонь, засверкали молнии, а гром загрохотал, затрещал, заревел так, словно стотысячное стадо пьяных коров рожало брыкливых телят. Легаши тонули бесшумно и безропотно, словно покоряясь неминуемой судьбе; какой-то мирно прикорнувший в уголке скелет проснулся и что есть сил, мощными гребками поплыл по зловонному течению, писсуар отделился от земли и тоже поплыл, рядом с ним несся в бурном потоке вырванный из рамы портрет президента Республики, и несколько несчастных легашей цеплялись за его края.

– Во! Во! – гремел могучий бас. – Получай, что хотел! По вкусу тебе, ну и ладно! И правильно! Погань и мерзость! Ненавижу их всех! Ненавижу! Меня от них тошнит!

– Ах ты, старый козел! – выкрикнул Тюлип и хлебнул вонючей жижи.

Молнии все сверкали, гром все грохотал, моча все низвергалась, легаши все тонули, писсуар все плыл, скелет все барахтался. По временам в мутножелтый поток с глухим плеском падали камни.

– У меня камни! Я так стар! Мне так больно! Так скверно!

Тюлип стонал и кашлял от ядовитого, разъедающего ноздри смрада. По шею в бурлящей моче, он пробирался к краю могилы. Мимо лихо пронесся гроб. Его мощными гребками гнал вперед прочно усевшийся на дне мертвец… Греб отличным спортивным стилем. Внезапно прекратилось сверкание молний, стих гром, оборвался ливень. Тюлип остановился… обернулся… Земля впивала божественную влагу… быстро… шумно… жадно… С видимым наслаждением… и громким буль-буль-буль… Будто прополаскивала ею горло… смаковала… прежде чем проглотить…

Очень скоро о потопе напоминали лишь лужи… зловоние… перевернутый зеленый домик в углу… да несколько ползающих там и тут легашей, жалких, похожих на промокших мух или на червяков.

– Вот у моей жены был постоялец, так с ним такое частенько случалось! – процедил Тюлип сквозь зубы, вызывающе глядя вверх. – Особенно по ночам. Но он, по крайней мере, к доктору ходил лечиться! И не мочился людям на голову!

– Заткнись! – беззлобно пророкотал удаляющийся бас. – Не то еще получишь!

– Ладно-ладно, я ничего не говорил! – буркнул Тюлип и благоразумно нырнул в потемки. – Пусть радуется, что тут моей женушки не было. Уж она бы не постеснялась сказать ему все, что думает!

Он плелся, шатаясь, чертыхаясь, обхватив себя руками. Тошнотворная вонь преследовала его. Мало того, она его обгоняла, неслась ему навстречу. Казалось, сама ночь, прогнившая насквозь, медленно разлагается, источая изо всех своих пор такой вот смертный крик.

– Пьеро! – вдруг прохрипел чей-то голос так близко, что Тюлип отскочил, будто обжегся в темноте.

– Тсс! – прошептал второй голос.

– Тсс! – отозвался третий.

Тюлип шарил руками во тьме. Он сбился с пути. Не чувствовал больше под рукой холодную, мокрую, липкую стенку… Пытался что-то нащупать, но напрасно… шатался… петлял… беспомощно бродил по кругу.

– Пьеро! – снова раздался хрип.

– Никак не успокоится, – горячо прошептал второй голос. – Уж померла, а все равно… Пьеро… Его убило на войне… на куски разорвало… вместе с моим… Хороший мальчик был… и мой хороший… Да… У нас обеих мальчиков убило… Уж как мы горбатились, как надрывались, чтоб им туда, на фронт, каждый месяц… хоть что-нибудь да послать… И на тебе, получаем однажды письмо: “Я их друг. Их убило вчера на рассвете. Обоих разом. Красивый был рассвет. Совсем как у нас в Пьерраше. Небо красное, желтое, фиолетовое. Была атака, мы вылезли из окопов, и их убило. Разом. Обоих. Знаете, что такое атака? Это когда вы вылезаете из окопа, бежите, кричите и вас убивают. А я их друг, вот и пишу вам. Они мне про вас говорили – как они своих мамашек любят. Вот я вам и пишу, а у меня-то самого мамашки нету. В них граната попала. Прямое попадание. Сам видел – я-то сзади был. А они впереди.

Потом вдруг как бабахнет – и уже их нет. Пустое место и воронка, а их самих там нету, я смотрел. Но кто в них бросил, я его увидел. Белобрысый такой. И я его догнал. И подцепил штыком. Всадил ему в кишки. А он так на меня посмотрел, вроде как удивился… Поерзал на штыке чуток. Сказал “ма-ма”… И больше ничего – и помер. Мне легче стало, вам, наверно, тоже полегчает – знать, что я его штыком… всадил в кишки… а он так посмотрел, вроде как удивился… сказал “ма-ма”… поерзал на штыке и помер. Такой белобрысый. Все почему-то перед смертью зовут маму. Вот у меня нет матери. Я сирота, коров в деревне пас, а стану помирать, так тоже небось маму позову. Может, легче от этого. Не знаю. Сам я из Пьерраша, это на юге, там у нас есть речка, называется Бриетта. А деньги, что вы им прислали, я себе оставил – они мне ровно столько задолжали, вот теперь в расчете. Красивый был рассвет… ”

Мадам Анж

Тюлип все искал выход… прочь из этой тьмы… от этого голоса… Но тщетно шарил рукой в пустоте.

– При всем моем уважении…

Учтивый мужской голос. Так близко, что Тюлип невольно отскочил. И под руку ему попалось что-то кривое и твердое.

– Э-э… При всем уважении… Э? Не у вас ли, случайно, так воняет?

Тюлип ощупывал твердую штуковину, гадая, что бы это такое могло быть… Он мог поклясться, что никогда не держал такое в руках. Не совсем жесткое, не совсем мягкое… довольно теплое… гм-гм!

– Это не у нас! – проговорил в темноте скрипучий голос. – Тут только бедная гниющая женщина.

– Э-э… При всем к вам уважении… Я бы хотел уйти!

– Ну и катитесь! – возмутились в темноте. – Никто вас не держит! Чего ждете-то?

– При всем моем уважении! – вскричал мужской голос. – Я жду, когда вы соблаговолите отцепиться от моей ширинки. Э?

Тюлип поспешно выпустил кривулю и, бормоча проклятия, попятился. Наткнулся спиной на стенку и остановился, вытирая руку о штанину.

– Кха-кха… – с достоинством прокашлялся неизвестный. – Знай я, что тут дамы, не пришел бы нагишом! Всенепременно… э… надел бы брюки!

– Как вам не стыдно? – проскрипело в темноте. – Такие шуточки у смертного одра несчастной загнивающей женщины!

– Стыдно! – эхом подхватил другой голос, женский, писклявый. – Стыд и позор, мадам Анж!

А тот, первый голос все стонал:

– Пьеро… Пьеро…

– Простите, мадам Анж, – вмешался вдруг протяжный хриплый голос. – Я Ноэми… Ноэми… ну, вы знаете, ваша новая соседка.

– Ноэми-проститутка? – сурово осведомились в темноте.

– Ноэми-проститутка, – смиренно признал новый голос. – Простите, что беспокою вас. Я понимаю, сейчас, когда бедная мадам Мари тут разлагается, не следовало бы вам докучать. Но у меня взбеленился клиент. “Не могу, – говорит, – трахаться в такой вони! Не могу! Мне это, – говорит, – мешает. Я, – говорит, – сразу вспоминаю, что у меня жена и дети!”

– Ну и что?

– Ну и вот – я пришла посмотреть, может, это несчастная мадам Мари так смердит…

– Нет, не она. Идите прочь.

– А вы уверены? Простите, что настаиваю, но у меня взбеленился клиент. “Не могу, – говорит, – трахаться в такой вони! Мне это, – говорит, – мешает. Я, – говорит, сразу вспоминаю, что у меня жена и дети!”

– Чтоб так смердеть, ей надо полежать еще ночи три.

– Бедняжка! А этот говорит: мол, сразу вспоминаю, что у меня жена и дети… – Спокойной ночи, мадам Анж!

– Спокойной ночи, мамзель Ноэми!

– Пьеро… – все стонал первый голос. – Пьеро…

Тюлип опять пошел вперед, растопырив руки и широко раскрыв глаза, как будто можно было что-то увидеть.

– Пьеро… Пьеро…

– Пресвятая дева Мария, ты ведь тоже мать, спаси и сохрани мою несчастную душу… Ай! Что это, Жюльетта, вы мне суете руку между ног?

– Я? Я, мадам Анж? Да я стою себе спокойно… Ай!

– О господи, Жюльетта! Что это вы орете?

– Что… что это такое, мадам Анж? Что вы мне в руку сунули?

– Я? Я, Жюльетта? Да провалиться мне на этом месте, если я к вам прикасалась! А что это было?

– Сама не знаю, мадам Анж! Что-то такое твердое, горячее, дрожащее! Такое… твердое… горячее… дрожащее… да-да!

– Хм-хм…

– Пьеро… Пьеро…

– Ай!

– А вы-то почему орете, мадам Анж? Пугаете меня!

– Все так и есть, Жюльетта! Я то же самое почувствовала. Прямо в лицо мне ткнулось… что-то такое твердое, горячее, дрожащее!

– Ага, это оно: такое твердое, горячее, дрожащее… и что это, по-вашему, мадам Анж?

– Да ничего хорошего, Жюльетта, ничего хорошего…

– Пьеро… Пьеро…

Все смолкло. Только где-то вдали закричал ребенок. Тюлип, усмехаясь и вытянув руки, пошел неверным шагом дальше. И вдруг уперся в деревяшку… пощупал пальцами… вроде бы тело… женское… указательный палец уткнулся в пупок… и задержался там…

– Хе-хе-хе! – прыснул Тюлип.

– Кто это?

Что-то затрещало…

– Она еще страдает… Слышите, Жюльетта? Она шевелится… мечется…

Снова треск, и еще, и еще, все чаще, все громче…

– Слышите, слышите, Жюльетта, вон как мечется!

– Да слышу, слышу, мадам Анж!

Теперь, помимо треска, слышалось еще прерывистое, хриплое пыхтенье.

– Она хрипит… Это последний спазм, Жюльетта!

– Да-да, последний, мадам Анж!

В потемках гроб непрерывно трещал, а пыхтенье все учащалось, будто кто-то старался не отстать от треска.

– А голос у нее как изменился-то, Жюльетта! Не знай я, что это она, сказала бы, что там, в гробу, мужчина! Вы слышите, Жюльетта?

– Да слышу, слышу, мадам Анж! Я никогда бы не поверила, что голос может так вот измениться!

Теперь в потемках слышался ровный треск и протяжное, мощное, хриплое, прерывистое дыхание.

– Слышите, как она мечется, Жюльетта? Задыхается, слышите, борется с недугом из последних сил?

– Еще б не слышать, мадам Анж! Глухой и то услышит! Недуг-то, кажется, так на нее и навалился, так и всаживает сверху!

Гроб ходил ходуном, скрипел, трещал, отплясывал в темноте бешеную джигу, точно разъяренное чудище пыталось сбросить с загривка настырного наездника.

– Слышите, как она бьется в агонии, Жюльетта? Слышите, борется с тлением?

– Да слышу, слышу, мадам Анж! Но как же изменился ее голос! Точь-в-точь как у мужчины стал. А эта гниль, мне кажется, так на нее и навалилась, так и всаживает сверху!

– Господи! Смилуйся над несчастной!

– А… аминь!

– Спаси ее грешную душу!

– А… аминь!

– Ее грешную, грешную душу!

– А… апчхи!

– Как не стыдно, Жюльетта! Как вам, негодница, не совестно чихать в такую торжественную минуту!

– Простите, мадам Анж… это все из-за вони! Щекочет нос, нет сил сдержаться!

– Боже правый! Смилуйся над несчастной!

– А… аминь!

– Спаси ее грешную душу!

– А… минь!

– Ее грешную, грешную душу!

– А… а… а…

– Жюльетта!

– Апчхи!! Простите, мадам Анж! Клянусь, нет сил сдержаться!

Трещать стало пореже и потише. А скоро перестало и хрипеть.

– Ну, все! С ней кончено. Она стала прахом. А душа ее уже вкушает райское блаженство!

– Рай… рай-ай-айское блаженство!

Тюлип, еще не отдышавшись, снова растопырил руки и пошел неверным шагом дальше, с блуждающей, скользкой улыбкой на устах, и вдруг налетел на старушку в сиреневом халате, с папильотками на голове, она держала искривленную, капающую воском свечку и чуть не сунула ее Тюлипу в самый рот, будто хотела дать попробовать на вкус.

– Извините, месье, – заговорила она дребезжащим голоском, – это не вы, случайно, так смердите?

Тюлип хотел учтиво поприветствовать старую даму сообразно ее полу и возрасту, но неосторожно задел носом пламя свечи и, взвизгнув, как укушенный, отскочил.

– О! – тряся папильотками, испуганно продребезжала старушка. – О, месье, вам больно! Умоляю, простите, я стала чуть-чуть близорукой!

– Ничего страшного, – учтиво ответил Тюлип, потирая нос. – Пустяки!

– Так, значит, это не вы? – продребезжала старушка.

– Мне, право, очень жаль, – самым светским тоном ответил Тюлип. – Я бы и рад, но увы… это не я!

– В таком случае, – продребезжала старушка, – я пошла. Пойду поищу где-нибудь еще. Всего хорошего, месье!

– Мое почтение, мадам! – поклонился Тюлип.

Но потерял равновесие, вскрикнул, непроизвольно побежал куда-то в сторону, под ногами громко хлюпала вода, возмущенно квакали жабы; и наконец, совершенно сбитый с толку, он остановился в круге желтого света. Воняло так, что Тюлип закашлялся… Прямо перед ним стоял легаш со свечой.

– Нэк! – рыгнул Тюлип.

– Да ты, брат, пьяный! – с завистью воскликнул легаш.

– Нэк! – согласился Тюлип.

Легаш принюхался:

– Дешевая сивуха! По десять су за литр! Ах ты, скотина!

– Иэк! – скромно рыгнул Тюлип.

Вдруг где-то закричал ребенок. Крик был короткий, сиплый, резкий, как ругательство. Он исходил от земли, как бы со всех сторон сразу, далекий и близкий. Как будто сама ночь крикнула вот так, детским голосом.

– Может, это он? – с надеждой сказал легаш. – От него так смердит? Как думаешь, свинская твоя рожа, а?

– Иэк! – с сомнением рыгнул Тюлип.

Пышная шевелюра

Желтый свечной кружок переместился, попал на какую-то дверь… То была не просто дверь, не обычная, а покойная, – дверь, похороненная по всем правилам, иначе говоря, труп двери. Но и после смерти она выполняла свою функцию: закрывала вход в могилу. Вся в трещинах, в пауках и паутине, она старалась все же сохранять достойный… неприступный… безупречный вид, но это плохо удавалось. Тем более что от прошлой, не особо благородной жизни на ней осталось постыдное красноречивое клеймо – WC. Легаш подошел, постучал… Никто не ответил. Он постучал еще. На этот раз послышись тяжелые, шаркающие шаги. Дверь открылась. Над ровным пламенем свечи нарисовалось морщинистое лицо.

– Что нужно?

Легаш молчал, воинственно топорща крысиные усы.

Тюлип рыгнул:

– Иэк!

Лицо над ровным пламенем свечи зашевелилось, морщины на щеках, на лбу пошли мелкими волнами.

– Знаю-знаю… – торопливо и хрипло заговорил отворивший дверь. – Вы по поводу мальчишки. Сказать, что он орет. Как будто я не знаю! Или вы думаете, мне приятно слушать этот ор? А куда деваться? Задушить его я уже не могу, и что прикажете делать? Моя жена болела. И гной попал ей в молоко. А ребенок орал и орал, потому что он пил этот гной. Так сказал врач. Его вызвал хозяин. За свой счет – надеялся, что мать с ребенком заберут в больницу. А он орал из-за гноя в грудном молоке. Так сказал врач. Да-да, врач. Только уже было поздно. У ребенка прогнили кишки. Прогнили, ага, из-за материнского молока. Такая штука! Из-за материнского молока. С материнским гноем. И вот он орал и орал. Тогда я взял веревку. Сделал петлю. Встал на стул. Просунул голову в петлю. Чтобы не слышать его ор. И вот я тут. Но вы же слышите…

Он поднял руку. Раздался крик, короткий, сиплый, резкий, как ругательство.

– Ребенок все равно орет.

И тут легаша осенило.

– Дайте-ка посмотреть! – воскликнул он. – У меня идея! Вы уверены, что эта малявка только орет? А может, он еще чуток пованивает? Недаром гноя насосался! Так вы уверены? Уверены?

Тот, за дверью, молчал. Лицо его над ровным пламенем свечи не дрогнуло, не дрогнули морщины.

– Ну, что уставился? – гаркнул легаш. – Заклинило?

Дверь с грохотом закрылась. Вместо лица в морщинах перед нами снова оказалась табличка WC, на диво беленькая и новенькая.

– А, чтоб тебя! – ругнулся легаш.

Он ловко плюнул в голову кемарившей на камне жабы и уныло потопал прочь, таща за собою огромную расплывчатую тень. Тюлип, задыхаясь от вони, хотел последовать за ним, но заблудился, а вскоре, сам не зная как, вдруг оказался перед девицей с пышной шевелюрой, – она сидела за конторкой с кассовым аппаратом, обезноженная, как все кассирши, и пристально смотрела на пришельца поверх зажженной свечи.

– Добрый день, мадам! – пролепетал Тюлип, пару раз сблевнув, и галантно повихлялся перед нею.

Пышная шевелюра мрачно, с рыданием в голосе отозвалась:

– Добрый день, месье…

И тяжело вздохнула. Тюлип, из вежливости, тоже. Он огляделся, но не обнаружил ничего, что подсказало бы, где он находится: свеча мало что освещала, в полумраке виднелись лишь пустые гробы. Оттуда, где они громоздились, доносился мощный храп. Тюлип достал из кармана щегольской клетчатый платок и, изящно покачиваясь, промокнул лоб.

– Смерть всегда поражает невинных, – промолвила пышная шевелюра.

– Это точно! – согласился Тюлип, все так же качаясь из стороны в сторону.

– Справки выдаются бесплатно, – душевно прошептала шевелюра. – Вы ведь из общей могилы? Небось новенький?

– Точно, – подтвердил Тюлип, раскачиваясь все сильнее. – Новенький! Именно так.

– Увы! – Пышная шевелюра возвела очи горе.

– Увы! – повторил Тюлип, тоже закатил глаза и даже подпустил слезу.

Казалось, пышная шевелюра опечалилась еще больше, но то была иллюзия, ибо большей скорби и отчаяния человеческое лицо выразить не способно.

– Ужасно! – простонала она. – Это просто ужасно!

– Да, – согласился Тюлип. – Это просто… – И, помолчав, договорил: – Уж-жасно!

Шевелюра снова вздохнула, Тюлип в утешение опять перед ней повихлялся.

– Тиф? – шепнула она.

– Точно! – радостно кивнул Тюлип, все так же, по-светски изящно, покачиваясь. – Конечно тиф!

С не меньшей радостью он согласился бы и на холеру.

– И вас закинули в общую могилу? Без гроба, прямо так… Голым, как…

Она поискала сравнение. Тюлип подсказал самое банальное:

– Как червь?

Но шевелюре, видимо, хотелось чего-нибудь оригинального.

– Голым, как это вот? – предложил он тогда, расстегивая ширинку и подставляя ее кассирше под самый нос.

– Да-да-да! – обрадовалась она и понюхала, – Голым, как это вот! Вы, верно, умерли вчера? Или… или, может быть, нынче утром?

– Да дело в том, что я… гм… я еще не очень-то и умер! – ляпнул Тюлип.

На лице кассирши отразилось вдруг такое подозрение и неодобрение, что Тюлип поспешно застегнулся и пошел на попятный.

– Но я уже в агонии! – заверил он шевелюру – При последнем издыхании!

– У нас широкий выбор гробов! – обходительным тоном сказала она.

Тюлип изумленно пошатнулся, зашелся идиотским смехом, потом наклонился поверх свечки и прошептал:

– Я что, тебе совсем не нравлюсь?

Пышная шевелюра вздрогнула и спросила сурово и сухо:

– Как это понимать? Если вы надеетесь на скидку…

– Я ваш поклонник, – ворковал Тюлип, покачиваясь так изящно, как только был способен. – Самый-самый пылкий!

– В кредит фирма не торгует!

Внезапно Тюлип схватил кассиршу за волосы, подтащил их к губам и судорожно поцеловал.

– О, не противьтесь! – простонал он. – Я ваш поклонник!

– Вот оно что! – вскричала шевелюра, вырываясь из его рук. – Я вас узнала! Вы тот гнусный тип…

– Э-э… что? – искренне удивился Тюлип.

– Тот гнусный тип, который тогда утром натравил на меня легавых! Так зарубите на носу, любезный, плевать мне на вашу полицию! Хоть пожарных позовите, хоть английскую королеву да принца-консорта!

– Принца-консо-о-орта? – протянул Тюлип. – При чем он тут? Какого черта! Смотри-ка, в рифму получилось!

– Кого угодно! Мне никто не помешает – ясно? Хочу и буду утром разгуливать по коридору нагишом, воздушные ванны принимать! Никто: ни вы, ни они, ни полсотни мерзких охломонов, – тех, что высовывают из своих могил носы и все остальное да пристают ко мне со всякими похабствами!

– Но… – бормотал Тюлип, растерянно покачиваясь. – Но…

– Довольно! Эсташ! Эсташ!

Где-то поблизости с грохотом открылся гроб, и появилась долговязая фигура в длинном черном пиджаке – таких полно во всех похоронных шествиях всех цивилизованных стран мира, с тех пор как в мире существуют похоронные шествия, то есть с тех пор как существуют цивилизованные страны. В одной руке он держал траурный венок, а другой ковырял здоровенный гнойный прыщ на кончике обвислого, длинного, кривого носа.

– Ты звала меня, деточка?

– Звала, Эсташ. Да, я тебя звала, – напыщенно сказала пышная шевелюра. – Ты, полагаю, видишь этого вот господина?

Не переставая терзать свой прыщ, Эсташ смерил упомянутого господина наметанным взглядом и сказал:

– Метр семьдесят. Это для гроба?

– Возможно, и для гроба, Эсташ, но пока речь не о том. Этот господин заявляет, Эсташ, что ему неприятно видеть меня голой по утрам!

– Но… – заикнулся было Тюлип. – Но…

Эсташ укоризненно уставился на него, все раздирая прыщ.

– Все мы приходим в этот мир нагими, – проникновенно сказал он. – А потому имеем право ходить нагишом… Ай!

Он дернулся и запрыгал на одной ножке – прыщ наконец прорвался.

– Иди смажь йодом нос, – велела шевелюра. – Я очень рада, что ты избавился от прыща.

– Я тоже, деточка… ты же видела. Там внутри был легаш!

С этими словами Эсташ растворился во тьме.

– Послушайте! – завопил Тюлип. – Это не я! Клянусь! Я… э-э… я вас люблю!

– То есть как это любите? – с ужасом переспросила шевелюра.

– Вот так! – с надрывом выкрикнул Тюлип и, громко чмокнув собственную ладонь, послал ей воздушный поцелуй. – Честное слово!

– Но вы даже не умерли по-человечески?

– Я умер… то есть я сейчас умру! Какая, к черту, разница! Помру! Я сам себя, на хрен, убью! Сию минуту!

Пышная шевелюра заерзала на стуле.

– Эсташ! Эсташ!

Эсташ снова вынырнул из темноты, из глаз его катились слезы, к носу он прижимал платок.

– Я смазал его йодом, деточка! – сказал он плаксиво. – Ужасно щипет! Больно!

– Эсташ! – сердито крикнула шевелюра. – Этот господин мне признался!

– Да ну?

– Ну да! Он меня любит!

Эсташ с интересом посмотрел на Тюлипа поверх платка.

– Я тоже люблю тебя, деточка! – сказал он.

– Но он, чтобы со мной соединиться, готов себя убить! – трепеща от восторга, воскликнула пышная шевелюра. – Потому что он еще не совсем мертв.

– Ваши размеры? – живо спросил Эсташ, с редкостным проворством вытаскивая из кармана складной метр.

– Э… э?.. – растерялся Тюлип.

– Ну, рост какой?

– Метр семьдесят один! – азартно выпалил Тюлип.

– Дубовый?

– Пусть дубовый!

– С позолотой?

– С позолотой!

– Дата? Адрес? Имя?

– Завтра! Вторая могила слева! Тюлип!

– Вторая слева! Тюлип! Завтра! Триста! Идет?

– Идет!

– Пока!

– Пока!

Тюлип развернулся и нырнул в темноту А там немедленно наткнулся – сначала на что-то твердое и, видимо, немое, потом на что-то мягкое, издавшее слабый крик.

Христос, дитя и спичка

– Кто тут? – заорал ошалевший от страха Тюлип. – Руки вверх! Стрелять буду! Он чиркнул спичкой – в кончиках пальцев поднялось дрожащее огненное ушко[14]. Это был ребенок.

Босой, утопавший в рубахе не по росту.

В темноте был виден только блеск глаз, устремленных на горящую спичку.

На груди большой темный крест, на кресте – Христос, который поднял глаза и тоже с любопытством смотрел на огонек.

– Думаешь, пальцы ему обожжет? – спросил ребенок.

– Нет, – ответил Христос, не отрывая глаз от спички. – Нет, не думаю.

– Думаешь, раньше погаснет? – опять спросил ребенок.

– Да, – подтвердит Христос. – Думаю, будет так.

– Может быть, – сказал ребенок. – Хотя, по-моему, обожжет.

Он скосил глаза на огромное распятие:

– Спорим?

– Нет, – отказался Христос. – Я никогда не спорю. Религия не позволяет.

– Ах да, – спохватился ребенок. – Об этом я и не подумал.

– И напрасно! – сурово сказал Христос. – Думал бы об этом почаще – не приставал бы ко мне то и дело со всякими глупостями.

– Не сердись, – сказал ребенок.

– Я никогда не сержусь! – свирепо отвечал Христос. – Религия не позволяет!

Он все смотрел на спичку.

– А на что это ты собирался поспорить? – спросил он угрюмо.

– На ножик! – быстро предложил ребенок. – А? Идет – на ножик?

– Идет! – согласился Христос.

Опять направил взгляд на спичку – она тотчас погасла.

– Ножик мой! – сказал он довольно.

– Нечестно! Я так не играю – опять ты чудо сотворил! – возмутился ребенок.

– Хе-хе-хе! – Христос елейно улыбнулся. – Это шутка. Будешь знать, как со мной спорить!

В темноте, в дрожащей вытянутой руке Тюлипа засветилась новая спичка.

– А ну-ка, сотвори еще разочек чудо! – попросил ребенок.

– Не желаю! – отрезал Христос. – Больше одного за раз никогда не делаю!

– Э! – поддразнил его ребенок. – Да ты просто не можешь! Слабо!

– Могу! – распалился Христос. – Не слабо! Спорим, что не слабо?

– Давай!

Мгновение Христос и спичка смотрели друг на друга, и спичка смиренно погасла, как будто опустила взгляд.

– Никакого обмана – ничего не припрятано, ни в руках, ни в карманах! – язвительно заключил Тю-лип, отчаянно, как утопающий, размахивая руками в темноте. – Фокус-покус, абракадабра! Хорошо тому, кто родился индийским факиром – по нынешним тяжелым временам ему обеспечен кусок хлеба. Будь тут кюре, он бы уже орал про чудо. Но я-то в чудеса не верю. И у моей жены был один постоялец-кюре, который тоже в них не верил! Однажды утром он ушел, а дома в чемоданчике оставил тысячу франков. Приходит – а тысяча франков тю-тю! Он побежал к моей старухе. Вопит: “Убили! Обокрали!” Вбегает к ней – а она на коленях… молится… сама не своя… вся бледная, дрожит! И говорит ему: “Это чудо! Настоящее чудо!” А он ей: “Что вы мелете?” – “Да ничего я не мелю! – она ему. – Пока вас не было, мне явился ангел! Вон там вон… в коридоре… около сортира. И говорит: “Сестра моя! Не у вас ли тут живет один служитель церкви по имени Поншон?” Я отвечаю: “Точно, у меня”. А ангел: “Он великий грешник! Покажите мне его комнату! Мне сообщили, что он прикарманил целую тыщонку! И я предчувствую, что он наделает еще немало гадостей! Я этого не допущу! Ведь я его ангел-хранитель! У меня будут неприятности! Накостыляют мне из-за него! А я, видит Бог, не хочу!” Я говорю: “Еще бы! Все понятно!” И отвела его в вашу комнату, а он забрал тысячу франков и улетел в трубу… Я так потрясена… ” Но он, кюре-то, и слышать ничего не хотел, обозвал мою супружницу мерзавкой и воровкой и пригрозил позвать легавых. Пришлось ему напомнить про блондиночку, которую он приводил каждый вечер, держал до утра… а она так стонала… Тут он немножко приутих.

Буль-буль-буль-буль…

Тюлип остановился. Он очутился в могиле, освещенной висячим черепом-светильником, который качался от сквозняка, расчерчивая все вокруг полосками света и тени. В зубы черепа какой-то шутник засунул кроваво-красную розу, придавшую ему вид лихой и лукавый. На лбу было нацарапано пробитое стрелою сердце и написано: “С + П = любовь навек”. Вокруг мерцал ореол красноватого света. В полутемном углу дрыхла крыса, под потолком играли в салки три крупных таракана и висела паутина, в ней сидели паук и легаш, злобно уставясь друг на друга. На стенке две надписи: “Бебер – скотина” и “Господи, помоги!!!..” с дюжиной восклицательных знаков, а между ними нарисован фаллос, огромный, ухмыляющийся, кособокий. На земле, под самым черепом, сидел перед закрытым гробом раздутый и позеленевший жмурик. На крышке гроба и вокруг него громоздилась батарея пыльных бутылок. Видно, жмурик успел изрядно напиться и разложиться – у него не хватало носа, глаза и половины руки, и он раскачивался равномерно, справа налево и обратно, как маятник в часах; кроме того, при каждом колебании туча черного праха поднималась от тела, так что оно разрушалось, таяло с устрашающей быстротой. Жмурик обратил на Тюлипа свой единственный глаз-шар.

– Когда-то кто-то говорил мне, что надо быть со всеми вежливым. А потому давай-ка выпьем – угощаю!

– Не откажусь! – сказал Тюлип. – Не откажусь.

Он подошел, качнулся и тоже сел на землю.

– Твое здоровье!

– И твое!

Они хлебнули по стакану. Так и сидели: друг напротив друга, облокотясь на гроб и свесив голову – справа зеленый раздутый покойник, слева бледный, худющий и грязный Тюлип. И пили… хлестали! От земли шла сырость, сгущалась в облачка, пронизанные красным светом, потрескивал гроб, полоски света и тени расчерчивали могилу, светильник-череп качался от сквозняка…

– Все это грустно!

– И не говори!

– Так грустно!

– Грустно… Да, но что?

– Что – что?

– Что грустно-то?

– Э-э, да всё… При жизни у меня была жена… не прожили и года! Симоной звали – волосы как смоль, глаза голубые. Буль-буль-буль-буль!.. И дитенок родился… Буль-буль!.. И вот однажды… вечер… улица… Иду домой, она – на другой стороне. С дитем, с дитенком на руках. Увидела меня – привет! И хочет перейти… с дитенком… И грузовик, и прямо под колеса! И сразу – месиво, кровь, мясо, кости, соус из мозгов… Буль-буль, буль-буль! Волосы как смоль, глаза голубые… Э-эх, ядрить твою в бога душу мать!.. С тех пор никак… никак не оклемаюсь… Сижу тут, голову повесил, на гроб навалился… Была, слышь, женщина, с дитенком… а стало месиво! Комок из мяса, крови, кожи да костей… И фары – представляешь? Это всё – и светят фары!.. И я стою гляжу…

– Ужасно грустно, все это ужасно, друг… – пролепетал Тюлип.

Вздохнул и вслед протараторил:

– Вот у моей жены был постоялец, так с ним такая же беда стряслась. Был у него любимый пекинес. Тотором звали. Вот раз задрал он лапу на дороге, а тут автомобиль его и задавил. В лепешку, в месиво, как ты сказал. Вот так. Последний раз задрал бедняжка лапу. Ужасно грустно, все это ужасно, друг!

– Вот я и пью! Напьюсь – и больше их не вижу… Они-то тут! Они тут! Но я их не вижу… Иначе… все сначала…

– Все сначала?

– Ну да, ну да, ей-богу! Вечер… улица… Иду домой, она на другой стороне… Гляди, гляди! С дитем, с дитенком на руках! Увидела меня… И грузовик, и прямо под колеса. И… месиво, кровь, мясо, кости, соус из мозгов… Была, слышь, женщина, с дитенком… а стало месиво! Комок из мяса, крови, кожи да костей… все вперемешку… И фары… Это всё… и светят фары… лучи как руки…

Полоски света и тени расчерчивали могилу, светильник-череп качался от сквозняка.

– Ну, взял я пушку да пальнул себе в висок! Пиф-паф – и все. Но ежели ты так любил и так страдал… так сильно… то любишь и страдаешь даже мертвый!

И как жахнет по крышке гроба остатком руки. Еще два пальца отвалились, крыса пискнула и ушмыгнула, у черепа разжались зубы, и кроваво-красная роза медленно упала на голову мертвецу.

– Ах ты, бедняга!

– О-хо-хо!

– Бедняга! – повторил Тюлип. – И вслед протараторил: – А тот жилец, ну, что я говорил, стреляться-то не стал. Взял и купил другого пекинеса. И все. Назвал его Тотором. Как первого.

– О-хо-хо! – всхлипнул покойник.

И как жахнет по крышке гроба остатком руки. Взметнулась пыль, кисть отлетела и попала в легаша, паук подпрыгнул, фаллос задрожал, череп качнулся.

– Бедняга!

– О-хо-хо!

И как жахнет по крышке гроба остатком руки. Бутылки покатились по земле, крышка гроба открылась. Оттуда вылез старый жмурик-коротышка, в сюртуке, полосатых брюках и страшно злой.

– Может, хватит стучать у меня над головой? – напустился он на зеленого вздутого. – Что за манеры! Откуда вы такой взялись? Уж не из общей ли могилы? Не даете покоиться с миром! Да вы хоть знаете, с кем имеете дело? Я бывший советник кассационного суда! Вот так-то, сударь мой! Я кавалер ордена Почетного легиона! Вот так-то! Я…

– А твоя сестра? – спокойно оборвал его зеленый.

– Моя сестра – генеральша! Вот так-то, сударь мой! Святая женщина!

– Да ладно! – заорал зеленый вздутый и встал, взметнув тучу пыли.

– Что-что? – возмутился сюртучник. – Да как вы смеете так говорить со мной? Со мной! Да я вас… Я вас затаскаю по судам! Да я…

И тут случилось страшное.

Зеленый вздутый, забыв о всякой осторожности, кинулся на сюртучника, они сцепились, схватили друг друга за волосы, покатились по земле. Поднялся столб пыли, а когда он рассеялся, Тюлип с ужасом увидел, что от обоих жмуриков осталась только кучка чего-то мерзкого и вонючего.

– Дивная вонь! Славная вонь! – вскричал он. – Свидетельство согласия между людьми, которому способствовал сам Бог!

Тут его вырвало, он вытер рот рукавом, икнул и углубился в сумрачное подземелье.

Дядя Анастаз

– Простите, – вдруг учтиво произнес детский голос. – Извините за беспокойство, месье, но мой дядя Анастаз послал меня узнать, не здесь ли так воняет?

– Не здесь, – угрюмо отвечал Тю-лип. – Здесь только горемычный малый, которому жуть как охота промочить глотку!

И двинулся дальше, натыкаясь на стены, чертыхаясь и спотыкаясь о камни и кости.

– Простите, месье, – снова заговорил в потемках детский голос. – Простите, это опять я. Но мой дядя Анастаз не верит, что это не здесь так воняет. Он стал на меня кричать: “Я, – говорит, – воевал! Прошел всю войну! Двенадцать государственных наград имею, в том числе две посмертных! Я был на Марне, под Верденом, я руку потерял на фронте, я видел – собственными глазами! – два десятка генералов! И кто-то смеет утверждать, – это он мне кричал, – что я не разбираюсь, где и как воняет? Какая наглость!” Вот он и послал меня сказать вам: какая наглость.

– Пошел он на хрен! Так и передай! – пробубнил Тюлип.

– Я передам, – спокойно сказал детский голос. – Но все же не сердитесь на него. Он всю войну прошел. Двенадцать ранений получил и двенадцать наград. И стольких знавал генералов!

Тюлип вдруг захихикал и весело хлопнул себя по ляжкам.

Ребенок убежал – было слышно, как шлепают босые ноги. Тюлип же сделал над собой нечеловеческое усилие, чтоб идти по прямой, не слишком шатаясь. Он шагал теперь по щиколотки в грязной ледяной воде, из-под ног то и дело доносились негодующие жабьи крики. Со стен и сводов подземелья тоже стекала вода, холодные капли падали ему на голову, словно шел дождь. И все же он задыхался, на висках и под носом выступила испарина, казалось, он был заперт в огромном душном горшке. Где-то впереди опять зашлепали шаги. Тюлип остановился. Под ногами какая-то жаба перекатила камень. В туннеле показался мальчик со свечкой в руке. Теплый свет разгонял, распарывал темноту. Растревоженные жабы принялись злобно квакать на свечку и на слабые лучики, дрожащие и умирающие в зеленой воде.

– Это опять я, – сказал мальчик и тряхнул своими белокурыми кудрями. – Дядя Анастаз захотел сам прийти!

На миг он исчез и появился снова, ведя за руку старика. Опять завыли адским хором жабы, и долгое эхо прокатилось под темными сводами.

– Пришли? – проскрипел старик.

– Пришли, дядя! – ответил мальчик ясным голоском.

– И тут кто-нибудь есть? – спросил старик.

– Да, – ответил ребенок. – Можете говорить, дядя. Вас услышат. И увидят тоже – я подниму свечу.

Он поднял руку.

Тюлип увидел безобразное, страшно изувеченное лицо.

Одной щеки и половины носа не было вовсе – торчали кости. Вместо глаз чернели две бездонных дыры. Но на груди, лишенной плоти, красовались начищенные до блеска разноцветные ордена и медали.

– Мой дядя Анастаз! – с улыбкой представил мальчик. – Ну, говорите, дядя!

– Уж я, малыш, скажу! – заскрежетал старик. – Слушайте, эй вы там, сколько вас ни на есть! Я прошел всю войну! Я потерял в окопах жизнь и половину тела оставил на съедение крысам! У меня нету глаз и не осталось мяса на лице, оно теперь и на лицо-то не похоже. Я ослеп, почти оглох, я не могу больше есть – потрохов тоже нету.

– В него попал снаряд семидесятипятимиллиметровой пушки в восемнадцатом году! – уважительно сказал ребенок, тряхнув своими белокурыми кудрями.

– Только дышать и могу, – продолжал старик. – Так среди вас есть подонок… подонок!..

– Дядя, не надо кричать, – спокойно сказал ребенок. – Он слышит. Он-то не глухой!

– Среди вас есть подонок, – орал старик, – который тут нарочно развонялся, как целый полк покойников, чтобы изгадить, отравить мне воздух, отнять у меня чистый воздух!

– Не надо кричать. – Ребенок потянул за палец старика. – Не кричите. Незачем!

– А разве я кричал, малыш? – смиренно спросил старик.

– Кричали, дядя, – с важным видом подтвердил ребенок. – Но это ничего. Вы не нарочно, я же знаю. А просто вы глухой как пень.

– Глухой! – проскрежетал старик. – Лишился глаз, ушей, зубов и жизни… Я инвалид войны… я инвалид… я…

– Инвалид войны, – нетерпеливо прервал его ребенок. – Не стоит повторять. Он слышит. Да и видит!

– Я инвалид войны… – хныкал старик. – Дышать – единственная радость, какая у меня осталась! И вдруг является подонок, который тут нарочно развонялся, как целый полк покойников, чтобы изгадить, отравить мне воздух, отнять у меня чистый воздух!

– Не надо плакать, дядя! – Ребенок дернул его за рукав. – Мужчины не плачут!

– Чтобы не дать мне дышать, – хныкал старик.

– Ну хватит, дядя, хватит! – смущенно сказал ребенок.

– Подонок, подонок… – хныкал старик.

– Ну хватит, дядя, хватит! – нетерпеливо повторил ребенок.

– Я инвалид вой…

– Да перестаньте! – гневно закричал ребенок, тряхнув своими белокурыми кудрями. – Успокойтесь, или я рассержусь!

Старик сейчас же замолчал и уронил трясущуюся голову на грудь.

– Это не я! – заверил Тюлип, прижимая руку к сердцу, и для вящей убедительности плюнул в воду.

– Я инвалид войны, я инвалид войны…

– Пойдем поищем в другом месте, дядя! – сказал ребенок и потянул за собой старика. – Может, это наш сосед напротив, тот, что изменяет своей жене с женой месье Контамблера. Осторожно, дядя, здесь яма.

Они ушли, громко шлепая по воде, и снова воцарилась тьма. Довольные жабы поквакали и умолкли. Но вскоре ребенок вернулся и, глядя на Тюлипа поверх дрожащего пламени свечи голубыми глазищами, вежливо проговорил:

– Спокойной ночи, месье. Извините, что мы к вам пристали. Я-то знал, что вонь не от вас, но дядя Анастаз хотел убедиться сам. Не обижайтесь на него. Он так давно скончался! Да еще этот снаряд, которым его жахнуло в восемнадцатом… С тех пор он чуточку того. Приятного сна!

И он ушел, а жабы проводили его хором смачных проклятий. Однако же Тюлип недолго оставался в одиночестве. Всего лишь несколько шагов по жидкой грязи – и, оглушенный шумом, гамом, многоголосым криком, воплями и бранью, он очутился в большой могиле, куда стекалось несколько ходов, похожих на тот, которым он пришел. Посередине, в бледном свете газового фонаря, бурлила толпа мертвецов. Понять, в чем дело, было трудно – Тюлип видел только тех, кто стоял к нему задом в последних рядах и все время подпрыгивал, стараясь заглянуть через головы тех, что впереди, а те тоже прыгали, усложняя задачу. Тюлип попробовал растолкать их, но тут же отступил – от каждого его движения взметался пыльный столб, так что в конце концов он, разозленный, весь в поту и отмахиваясь руками, отступил, рухнул на плоский камень и замер в изнеможении.

– Вот умора! – сказал кто-то в толпе мрачным голосом. – Баба какая-то. Шла-шла, а потом села на землю и давай голосить! Рожает она! Хе-хе-хе! Вот умора!

Теперь Тюлип расслышал женские крики, но самой женщины не видел – она потонула, затерялась в густой толпе.

– Вот умора!

В жиденьком свете газового фонаря все мертвецы подпрыгивали, становились на цыпочки, старались чуть ли не зависнуть в воздухе, но все равно никто, кроме счастливчиков, стоявших в самом центре, ничего не видел.

– Постойте! – пронзительно крикнул один из мужчин. – Пропустите, я понимаю в этом деле! У меня самого целых девять детишек, так что…

– Нашел чем хвалиться!

– Вам-то что?

– Да ничего. Просто противно.

– Вы сами мерзкий тип, вот и все!

– Кто, я? Это я мерзкий тип? Да мы с женой живем уж тридцать лет – и ничего! Каждую ночь… и ничего! Ну, нам и так неплохо… Зачем плодить покойников! Мы же цивилизованные люди.

– Вы мерзкий, мерзкий тип…

Меж тем невидимая, затерянная в толпе мертвецов женщина исходила криком на все лады.

– Эй вы там, возьмите ее за руку. А вы – за другую. Вот так. Теперь приподнимите. Раздвиньте ей ноги. И по моей команде хорошенечко встряхните. Готовы? Начали! Раз-два… раз-два…

Крики перешли в протяжные стоны и завершились судорожным хрипом. Но интерес не пропадал – покойники не расходились и всё подпрыгивали, силясь что-нибудь увидеть. А видно стало лучше. Женщину трясли, как мешок с картошкой, и голова ее по временам болталась над толпой. Те, кто стоял поближе или в удачный момент подскочил, могли полюбоваться: всклокоченные волосы, лицо бутылочного цвета, раскрытый искривленный рот и выпученные, готовые лопнуть от непереносимой боли глаза.

– Ишь, стервец! Он, может, и вылезет в конце-то концов, но прежде разорвет мамашу в клочья! Задаст ей жару! Зуб за зуб! Нос за нос!

– Око за око!

– Идите вы со своим оком!

– Раз-два… раз-два…

– Послушай, ты, папаша девятерых детей…

– Ага, и что? Вот захочу – наделаю еще.

– Заткнись…

– Ты больш…

– Заткнись!

– Ты большевик!

– Эй, растащите их! Они же подерутся!

Женщина меж тем почти перестала кричать. Когда теперь ее лицо взлетало над толпой, Тюлип мог видеть, что глаза ее закрыты. Но интерес не пропадал – покойники не расходились.

– Так меня оскорбить! Меня! Я вырастил для Франции семерых солдат и двух матерей!

– Ха-ха! Долой войну!

– Большевик…

Но в этот миг в могилу ворвались легавые, взбешенные, с дубинками в руках:

– Не толпись! Расходись!

Легавые вклинились в толпу, пуская в ход сапоги и дубинки, а мертвецы разбежались во все стороны, как тараканы под струей воды, уронили роженицу и чуть ее не затоптали. Какой-то голый жмурик звал маму, ветхий старик подвывал, господин в орденах кричал, что сейчас умрет, подразумевая неизвестно что, а мертвец в котелке отчаянно катался по земле, стараясь отцепиться от троицы резвых крысят. Все вокруг заволокло такой густой пеленой серой пыли, что свет померк и тьма затопила могилу; когда же пыль осела, Тюлип увидел горку какой-то тошнотворной дряни с торчащими костями там и тут, а сверху неподвижное скукоженное тельце – ребенок все-таки родился.

Тюлип вскричал:

– Убийцы!

И его стошнило.

Мандолина

Он хотел побежать, но вдруг – крысиный писк, кошачий мяв, взмах крыл летучей мыши, и три мерзейших скелета, откуда ни возьмись, возникли посреди прохода и, хрустя костями, опустились на корточки прямо в воду, около газового фонаря. Маленький ковырял в зубах, большой мусолил кость, средний что-то рассказывал.

– Ну да, – проскрежетала Агониза, видно отвечая на вопрос, – ну да, Жюло я тоже навестила. В тот же вечер, от милочки Гриппины вышла – и к нему. На улице Пикового туза, в конце, где она упирается в такую небольшую площадь с красивым деревом посередине, есть бистро. Там он, Жюло-то мой, на мандолине играет.

– Всегда такой был музыкальный паренек! – воскликнул хриплым голосом большой скелет, размахивая костью.

Испуганная жаба квакнула и с шумным плеском сиганула с камня в воду Другие квакнули в ответ.

– Такой музыкальный! Правда, Падонкия, милочка?

Скелет-малютка кивнул, не прекращая ковырять в зубах.

А третий продолжал:

– Вошла я и гляжу – Жюло на сцене, рядом с пианистом, такой худющий – прямо страх! “Привет, сынок!” – я говорю. А он: “Привет, шалава старая!”

– Они всегда так дружно жили! – заорал большой скелет, вытаскивая изо рта обсосанную кость. – Сыночек с мамочкой! Правда, Падонкия, милочка?

Скелет-малютка закивал, а сам все ковырял в зубах со страшной силой.

А третий продолжал:

– Да-да, Полипия, милочка. Я посмотрела на него, расстроилась: “Какой же ты, сынок, худющий!” А он мне говорит: “Это все мандолина – она толстеет, я худею!” И правда, Господи Иисусе! Мандолина раздулась, округлилась, отрастила брюшко, ручонками его потирает да постанывает.

Я спрашиваю у Жюло: “Что это с ней такое, с мандолиной?” А он краснеет да и говорит: “Ну, что… Она… того… беременна. Кажись, я ей ребенка сделал”. – “Ребенка? – говорю, – ребенка?!! Боже правый!” – “Он наш отец небесный”, – благочестиво говорит Жюло, и тут вдруг пианист как завопит. Я его спрашиваю: “Что такое?” Отвечает: “Пианино! – и пальцы в рот сует. – Опять кусается!” – “Вот сволочь!” – Жюло ему, а сам бренчит на мандолине. “Сволочь!” – говорит пианист и вытирает слезы. Тут я смотрю и вижу: во всем бистро один-единственный посетитель – корова! Сидит за столиком, слушает музыку, плачет и теребит себе вымя. Я спрашиваю у Жюло: “Что тут делает корова?” А он мне: “Никакая не корова. Это легавый. Прикинулся коровой, чтоб его не узнали”. Я говорю: “Вот сволочь!” – “Сволочь!” – говорит пианист и вытирает слезы. А Жюло все бренчит на своей мандолине и все тощает, бедный, прямо на глазах, а мандолина раздувается и округляется, потирает брюшко да постанывает. “Да ты, сынок, худеешь на глазах!” – я говорю. А он мне: “Знаю, старая шалава”, – и все рукой ее херачит.

– Они всегда так дружно жили! – заорал большой скелет. – Сыночек с мамочкой! Правда, Падонкия, милочка?

Скелет-малютка закивал, все ковыряясь и уже почти кончая.

А третий продолжал:

– И тут опять вдруг пианист как заорет. Я испугалась, спрашиваю: “Что еще такое, боже мой?” А он мне: “Эта гадина опять меня боднула!” И ну рыдать и утирает слезы кулаками. А я гляжу – стоит табурет, хотела сесть, а мой Жюло не позволяет. “Это опасно! Не садись!” – кричит. Я испугалась: “Почему опасно? Это ж просто табурет!” А он мне: “Никакой не табурет! Это легавый! Прикидывается табуреткой, чтоб его не узнали”. Ну, чувствую, я больше не могу, и говорю Жюло: “Давай-ка потолкуем!” – “Ну давай!” – “Ты собираешься жениться на своей хозяйке?” – “Ну да, – он говорит. – Жду только, чтоб ты нам деньжат подкинула, мамулечка, родная!” А я ему: “Придется долго ждать, сыночек! Не дождешься!” А он мне: “Старая шалава” – так ласково, а сам бренчит себе на мандолине, и все ее рукой, рукой…

– Они всегда так дружно жили! – заорал большой скелет, вгрызаясь в кость. – Сыночек с мамочкой! Правда, Падонкия, милочка?

Скелет-малютка не ответил и только все сильнее ковырялся.

А третий продолжал:

– Да-да, Полипия, милочка. “А где твоя хозяйка? – спрашиваю у Жюло. – Хоть поглядеть разочек”. – “Да вот она”, – он говорит и тычет мандолиной мне в лицо. “А это наш хозяин! – говорит его товарищ и тычет пальцем в пианино. – Надеюсь, он не слышал, что мы говорили?” – “Не бойся, – говорит Жюло. – Он глух как пень”. Вдруг слышу – кто-то жутко заорал, а кто-то отдувается довольно и причмокивает языком; я оборачиваюсь – пианиста нету! Я спрашиваю: “Где он?” А Жюло мне: “Тут, неподалеку. Его сожрало пианино. На этой неделе уже пятого сжирает. Как в раж войдет, хозяин-то, не удержишь!” Меня от этой сцены как-то повело, подхожу я к корове, а та сидит, цигарку себе скручивает, и кружка с пивом перед ней; беру ее, хочу глотнуть, чтоб в башке прояснилось. А мой Жюло не позволяет. “Это опасно! – говорит. – Не пей!” Я удивилась: “Почему опасно? Это ж просто пиво!” А он: “Никакое не пиво! Это легавый. Притворился пивом, чтоб его не узнали”. Я говорю: “Вот сволочь!” – и трясусь. “Сволочь, сволочь!” – бормочет Жюло, весь в поту, и рукой-то, рукой…

– Вот сволочь! Сволочь! – заорал большой скелет, размахивая костью. – Правда, Падонкия, милочка?

Скелет-малютка только хрипло и отрывисто стонал да конвульсивно содрогался, засунув обе пятерни себе в пасть, и из зубов его сочилось в рот что-то гнусное, желто-зеленое.

А третий продолжал:

– Тут мандолина вдруг истошно заорала, вся задрожала, затрещала, широко раскрылась, и у нее из брюха посыпались трепещущие, мокренькие мандолинчики; они пищали: “папа-папа!”, “мама-мама!”, пытались встать, потешно ползали на четвереньках. А мой Жюло от гордости надулся, как воздушный шар, и раскраснелся. Кричит: “Я стал отцом!” И тут раздался рев: “А я стал рогоносцем!” – это взревело пианино, разинув пасть так широко, что из огромных челюстей посыпались на землю зубы-клавиши: до-ми-соль-до-фа!.. Бедная корова от неожиданности лихо заглотнула всю кружку пива, забыв, что там ее коллега. А мой Жюло с криком “Покедова, старая шлюха!” переловил за шкирку всех до последнего мандолинчиков, рассовал по карманам, сунул под мышку лежавшую без чувств хозяйку и с победным видом выскочил в окно; меж тем корова с ужасом заметила, что проглотила своего товарища, и принялась в отчаянии рвать на себе волосы, а табурет изо всех сил ее старался поддержать и успокоить, а пианино утирало нос и плакало горючими слезами, и икало, и с каждым иком изрыгало пианистов, всего их было пятеро, они брыкались у него в утробе и просились на свобо…

– Спасайся кто может! – вдруг взвыла милочка Полипия.

Но было поздно. В подземелье с лаем ворвалась свора псов – свисающие языки, оскаленные клыки; собаки бросились на трех скелетов, растащили их по косточкам: кто ногу, кто ребро, кто руку… и, урча от вожделения, умчались так же быстро, как явились, чтоб спрятаться в укромном уголке и угоститься всласть; так что ни крыса не успела пискнуть, ни кошка замяукать, ни мышь летучая взмахнуть крылом, ну а свидетельством набега остались лишь три черепа с разинутыми в немом крике ртами, – три черепа в мутно-зеленой грязной жиже под тусклым газовым светильником, – три черепа, которыми побрезговала свора.

– Иэк! – икнул Тюлип.

Донья Инес

– Здорово, камерад!

Тюлип ойкнул, волчком крутанулся на месте и очутился нос к носу с хорошеньким покойничком-бошем, с которым имел удовольствие повстречаться раньше; тот выскочил из гроба и стоял, как аист, на одной ноге, поджав другую. Он, как и прежде, был похож на куколку в увешанном орденами мундире, в правом глазу по-прежнему сидел монокль, а левый прикрывало приспущенное, как у курицы, веко.

– Майн гот! Снова вы, камерад! Я счастлив, совершенно счастлив! О, майи гот!

Вне себя от радости, он наклонился и поцеловал Тюлипа в губы холодным липким поцелуем. Тю-лип сблевнул и закричал:

– Фу, мразь! Проклятый педик!

– Я – педик? – изумился симпатяга покойничек. – Да что вы говорите, камерад! Женщины – моя слабость… Ах! женщины… но тут я и силен! Хе-хе! Слыхали вы о сеньорите Инес дель Кармелито? Она чистейший и прекраснейший цветок из всех, что испокон веков цвели под знойным небом Испании! Так вот, гуляю я однажды по Севилье, с гитарою в одной руке и с мандолиною – в другой, и вдруг вижу донью Инес! И она, тоже вдруг, меня видит! Она остановилась у источника попить, уж очень было жарко. Вот донья глядит на меня. Я – на донью. Гром и молния! Мы глядим друг на друга. И донья вздыхает – вот так…

Симпатяга мертвец так глубоко вздохнул и с такой силой выдохнул, что весь скукожился и на секунду завис в своем мундире.

– Ему конец! – возликовал Тюлип.

Но нет, не тут-то было.

Бош постепенно приобрел нормальные размеры и продолжил свой рассказ:

– Тогда я поклонился донье, разметал пыль у ее ног полями своего сомбреро, встал на одно колено и сказал ей: “Сеньорита! Я обязуюсь вырвать оба глаза любому, кто посмеет утверждать, будто на свете сыщется красавица прекрасней и изящней вас!” А донья погрузила в воду благородную главу до самого крутого крупа, хлебнула от души водицы, тряхнула пышной гривой и сказала: “Сеньор! Я обязуюсь сделать то же с каждым, кто осмелится сказать, что вы не самый разлюбезный кабальеро, какого когда-либо носила на себе какая-либо лошадь!” Потом, пленительно потупив взор, прибавила: “Меня зовут Инес дель Кармелито, а мой отец – дон Торос, известный всей Севилье”. И тяжело – вот так – вздыхает…

Симпатяга мертвец так глубоко вздохнул и с такой силой выдохнул, что весь скукожился и на секунду завис в своем мундире, точно пробка на волне.

– Ему конец! – возликовал Тюлип.

Но нет, не тут-то было.

Бош постепенно приобрел нормальные размеры и продолжил свой рассказ:

– А я, первейший донжуан, знатнейший казанова, лишь только стемнело, вскочил на своего вороного мустанга и – цок-цок-цок! – поскакал в замок дона Тороса. Провели меня к этому дону, глядит он на меня исподлобья – глазищи налиты кровью, в них зловещие отблески факелов, – дико мотает огромной башкой и остервенело бьет копытом в серый камень пола. “Му-у! – ревет страшным голосом. – Дочь говорила мне о вас!” И все трясет башкой и направляет мне в живот две заостренных шишки, что у него растут на лбу “Му-у! А ну, снимите этот пояс!” Красивый красный пояс, который отлично смотрелся с моими черными шелковыми штанами. “Снимите! Му-у!” – ревет дон Торос, трясет башкой и бьет копытом в серый камень пола. Ну, снял я пояс, поклонился дону, разметал пыль у его ног полями своего сомбреро, встал на одно колено, говорю: “Сеньор! Я люблю вашу дочь, благородную донью Инес, и пришел просить ее руки!” И тяжело – вот так – вздыхаю…

Симпатяга мертвец так глубоко вздохнул и с такой силой выдохнул, что весь скукожился и на секунду завис в своем мундире, точно пробка на волне.

– Ему конец! – обрадованно закричал Тюлип.

Но нет, не тут-то было.

Бош постепенно приобрел нормальные размеры и продолжил свой рассказ:

– Дон Торос замычал, поднялся на дыбы, заметался по залу, а из ноздрей со свистом вырывался пар, так что мигало пламя факелов. Потом остановился и сказал: “Сеньор! Над нашим родом тяготеет проклятие. Когда девица из нашего рода хочет вступить в брак, ее избранник должен сразиться с сильнейшими быками всей Испании. Если он выйдет победителем, то поведет невесту к брачному ложу, если же нет… ” Дон Торос замычал, поднялся на дыбы, заметался по залу, а из ноздрей со свистом вырывался пар, так что замигало пламя факелов. “Му-у! – продолжал он со слезами в голосе. – Что говорить… Пойдемте лучше, я покажу вам галерею предков”. Отвел меня в большую галерею и указал на стены. Гром и молния! Какое зрелище, майн гот! Никогда не забуду! Со всех сторон висят бычьи головы, уставились стеклянными глазами и угрожают острыми рогами! “Как видите, – дон Торос прошептал, – до сих пор судьба была неблагосклонна к нашему роду!” Тогда я поклонился дону, разметал пыль у его ног полями своего сомбреро, встал на одно колено и сказал: “Сеньор! Чтобы завоевать чистейший и прекраснейший цветок из всех, что испокон веков цвели под знойным небом Испании, я готов разорвать на кусочки сердца всех на свете быков!” – “Му-у! – заревел дон Торос. – Му-у!” И тяжело – вот так – вздохнул…

– Ему конец! – с надеждой закричал Тюлип.

Но нет, не тут-то было.

Бош постепенно приобрел нормальные размеры и продолжил свой рассказ:

– На следующий день… Гром и молния! Какое зрелище, майн гот! Никогда не забуду! Трибуны переполнены, шум, гул, гремит оркестр, а посреди арены – я, в одной руке красный платок, в другой шпага! Вокруг валяется двенадцать туш поверженных быков. И я стою, в одной руке шпага, в другой красный платок! Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Толпа кричит: “Оле! Оле! Оле!” Выходит бык. Видит меня – и уходит. Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Толпа кричит: “Оле! Оле! Оле!” Выходит бык. Видит: вокруг валяется двенадцать туш поверженных быков. Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Толпа кричит: “Оле! Оле! Оле!” Бык падает без чувств – его уносят. Но вдруг распахиваются ворота, и на арену врывается черная карета, запряженная шестеркой белоснежных лошадей! А в карете… Гром и молния! Какое зрелище, майн гот! Никогда не забуду! В карете вальяжно раскинулся бык – фрак, монокль в глазу, лоснящийся цилиндр на рогах, в одной руке длиннющий лаковый мундштук, в другой батистовый платочек. Оркестр молчит, толпа молчит, всё молчит. “Берегитесь! – кричит мне из ложи донья Инес. – Этот – самый опасный, и он меня любит”. А бык выходит из кареты и говорит: “Ха-ха! Ха-ха! Люпимый мой Инес! Рати твоих преграсных класс я упивать этот наклец, и у нас пудет много тетишек! Ха-ха-ха! Пудет, как я скасал!” И вот он вышел, снял цилиндр, вытащил монокль и точит перед боем рога. Небрежно спрашивает: “Ви котоф?” – “А вы себе уже носилки заказали?” – спрашиваю я. А он мне: “Ха-ха-ха! Это ваш последний шутка! Защищайтесь!” И – на меня! Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Толпа кричит: “Оле! Оле! Оле!” Бык летит на меня, я – в сторону, он пролетает мимо, я – хвать его за хвост. Он разорался: “Польно! Отпустите гвост!” Я его – бам! – и опрокидываю на спину! Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Бык ревет: “Кром и молния! Я буду крязный!” Тогда я поднимаю шпагу… “Оле! Оле! Оле!” – “Ой, мама ротный! Я пропал!” И вдруг… Какое зрелище, майи гот! Никогда не забуду! Ворота распахнулись, и на арену хлынуло целое стадо коров! Все шли на задних ногах, у всех из глаз катились слезы, и каждая несла в руках дрожащего теленочка. Коровы воют: “У-у-у! Пожалейте нашего супруга!” Телята воют: “У-у-у! Пожалейте нас, сироток!” А донья Инес кричит мне из ложи: “Не верьте! Это все подстроено! Он каждый раз такое вытворяет, когда чует, что дело плохо!” Тогда я – хоп! – вонзаю шпагу. Оркестр играет: тра-ла-ла-ла! Толпа кричит: “Оле! Оле! Оле!” А бык ревет: “Щёрт фозьми!” – и испускает дух. Вот так.

Симпатяга мертвец так глубоко вздохнул и с такой силой выдохнул, что весь скукожился и на секунду завис в своем мундире, точно пробка на волне.

– Паршивый враль! – вскричал Тюлип. – Знать тебя не хочу!

Он гордо отвернулся и, шатаясь, углубился в сумрачное подземелье.

А вслед ему неслось:

– И больше он не шевелился! Коровы орошали его тело слезами, телята лизали его в нос, но, убедившись, что он окончательно мертв, засунули в карету и повезли, а сами пошли следом, так что шествие растянулось на весь город. Вот так, вот так я и завоевал чистейший и прекраснейший цветок из всех, что испокон веков цвели под знойным небом Испании. Оле!

В конце рассказа бош прищелкнул пальцами.

И наступила тишина. Тюлип продвинулся еще немного ощупью.

Землетрясение

– Позор! – вдруг выразительно произнес чей-то голос прямо над ухом у Тюлипа. Тюлипа вырвало от неожиданности, он зашатался на цыпочках и с трудом удержался на пороге чуланчика – о! он его тотчас узнал. Знакомые почтенные скелетины, дылда и коротышка, сидя на гробах друг напротив друга, с похвальным усердием терли грязными тряпками надтреснутые тарелки. И болтали, – вернее, говорила дылда, скрипучим и довольно неприятным голосом, а коротышка лишь вставляла негодующие реплики.

– Позор! – воскликнула она как раз в ту минуту, гневно обратив к небесам пустые глазницы.

– Согласна с вами на все сто, голубушка! – степенно поддержала ее дылда. – Но это еще не все! Куда там! Все только началось! Революции ей показалось мало. Она вошла во вкус! Повадилась являться по утрам полуголая и размалеванная, как шлюха, чтоб его раззадорить. И пристает к нему: “Хочу землетрясение! Настоящее! Сильное! Обалденное! Какого еще не бывало! Самое потрясное землетрясение! Ты ведь устроишь, милый? Подаришь своей маленькой пусечке всего одно землетрясеньице?”

– Позор! – угрюмо возмутилась коротышка.

– Ну да! А старик-то себе бороду двумя руками рвет да скулит по-собачьи: “Не могу, моя пусечка, птенчик мой, не могу! И так уж я себе испортил репутацию! Меня все презирают! Ненавидят! Ругают с утра до ночи! Никто, кроме священников – и то! – меня не уважает! Даже имя мое проклинают! Все! Все люди на свете! И правильно делают! Им, бедным, от меня одни несчастья! Сплошные гадости! То смерть, то голод! За что им все это, Фифи, мой птенчик! Вспомни хоть революцию на той неделе! Ты захотела – ты ее и получила! А наводнение! Погибла вся деревня! Пятьсот человек утонуло! И это не считая женщин и детей! А то крушение поездов… все в кровавое месиво!” А она: “Это было давно! Хочу еще! Хочу землетрясение! Большое! Грандиозное! Сильнейшее!” – и ножкой топает.

– Бывают же такие женщины, – проскрежетала коротышка, укоризненно качая головой. – Позор!

– Ну да. Тогда она его обозвала старым хреном, который, дескать, ничего уже не может, а он взъярился и устроил в Азии землетрясение – пятьдесят тысяч жертв – да эпидемию чумы послал, которую она два месяца выпрашивала. Он ей ни в чем, дорогая, ни в чем не отказывает! Неловко говорить, но стоит ей назвать его “своей сладенькой трубочкой с кремом”, как он готов сотворить что угодно!

– По-зор! – отчеканила коротышка.

– Да! А потом ему стыдно, его мучит совесть, он напивается, чтобы забыться, велит монахам дрочить себя по-скотски, не спит ночами и рыдает. Прямо ест себя поедом, из-за того что причинил столько зла почти незнакомым людям. Ведь он, по сути, добрый старикан! Только ослаб… одряхлел… притомился… Э-хе-хе… Ему бы хорошую, порядочную женщину, чтобы она о нем заботилась, а не эту шалаву бесстыжую!

– Э-хе-хе… – согласно подхватила коротышка.

– Хм-хм! – с сомнением хмыкнул Тюлип.

Скелетины вздрогнули и обратили в его сторону пустые глазницы.

– За нами шпионят, голубушка! – воскликнула дылда, почесывая колено. – Не стыдно вам подслушивать под дверью, молодой человек?

– Позор! – нахмурясь, прошипела коротышка.

Тюлип икнул:

– Вы – ик! – совершенно неправильно – ик! – истолковываете мои намерения, как сказал однажды парижский палач моему доброму другу Карлу Лысому, когда тот наотрез отказался идти на эшафот.

– Неудивительно! – ехидно заметила дылда.

– Что это вам неудивительно? – спросил Тюлип. – Что он так сказал?

– Нет! – отрезала дылда. – Что он был вашим другом и окончил жизнь на эшафоте!

– Хи-хи! – зловеще усмехнулась коротышка. – Умеете вы, дорогая, пошутить!

– Хи-хи-хи-хи! – не удержалась крыса, которая все это время сидела там и слушала; она покраснела и юркнула прочь, смутившись тем, что выдала себя.

– Да, за словом в карман не полезет, – согласился Тюлип. – Только мой друг умер вовсе не на эшафоте. Он был так потрясен словами палача, что весь побагровел – его хватил удар, и все, конец. Всегда, бедняга, слишком нервный был. Жена увидела, как он скончался во цвете лет, и утопилась в Сене, и дочка их покончила с собой от горя, и зять пустил себе пулю в висок, ну а палач, виновник этой четверной трагедии, тот не простил себе неосторожной шутки и зачах от тоски. О-хо-хо…

Он еле подавил рыдание.

– О-хо-хо… – всхлипнула дылда. – Господи боже, какой ужас!

– Какая страшная ошибка! – разревелась коротышка, утирая глаза кулаками. – Какая трагедия!

– О-хо-хо… – простонала крыса, она было вернулась, но, опять смутившись тем, что выдала себя, поджала хвост и убежала.

– О-хо-хо… – печально подхватило эхо в подземелье.

И добавило:

– Что за собачья жизнь!

– Вы слышали, голубушка? – сердито воскликнула дылда. – Теперь еще и эхо суется не свое дело!

– Позор! – изрекла коротышка.

– Вы абсолютно правы! Вы вытерли тарелку, дорогая? Да? Ну, тогда спокойной ночи!

Скелетины задули свечку и спрятались в свои гробы.

Две головы

– Ах ты, поганый пожиратель тухлой солянки! – услышал Тюлип.

Тоненький, но разъяренный до последней степени козлиный голосок прозвучал в темноте совсем рядом.

– Подонок! Идиот! Засранец!

– Расфякался, пустой пашка! – сне меньшей злобой отвечал ему другой голос, с сильным немецким акцентом. – Шел бы лутше к звоим трусьям лякушкам! Вон они, слышь, тепя зовут! Апашают тепя, такой палыиой люпофь! Кфа-кфа-кфа! Отшень мило! Слофалюпфи! Слофашеланья! Пезумнойстрасти… ити скорее, простофиля!

– Кто, я простофиля? Это уж слишком! Ах ты…

Козлиный голосок вдруг осекся и потонул во тьме. Раздался чей-то заливистый смех, и еще один голос, который Тюлип не сразу узнал, сказал:

– Сдается мне, Джо, они дошли до кондиции! И, сдается мне, пора их заткнуть!

– Таково же и мое скромное мнение, Джим! – согласился другой, надтреснутый голос. – Я всегда говорил: как только бойцы доходят до кипения, их следует заткнуть на пару минут. Ни раньше ни позже! Это мой старый рецепт, Джим!

– Что ты городишь, Джо? – возмутился первый голос. – Сам знаешь, это мой рецепт! Или у тебя хватит наглости с этим спорить? Скажи нет, Джо, скажи нет!

– А вот и не скажу, Джим, – высокомерно ответил второй. – Лучше процитирую указания, которые недавно изложил на бумаге. Зачитываю! “Любыми способами довести бойца до кипения… ” Дальше перечисляются эти способы, но, так и быть, Джо, из любви к тебе, я пропущу их… “Потом тщательно заткнуть его тряпкой. Тот раскалится добела… раздуется от злости… начнет давиться… тогда вы вынимаете затычку, и он – алле-гоп! – выплескивает максимум энергии и воинственного духа!”

– Это же моя инструкция, Джо! – завопил первый голос. – Я узнаю свой слог!

– Прекратим пустые препирательства, Джим! – с достоинством ответил второй. – Замечу только, что ты напрасно даешь волю чувствам, вполне понятным, но… презренным!

– Не смей называть мои чувства презренными, Джо!

– Я своих слов назад не беру. Что же до упомянутого текста, то потомки непременно разберутся, кто его гениальный автор. И я спокойно жду их приговора, Джим.

– Услышать этот приговор – последнее и единственное мое желание в этом мире, Джо!

Голоса замолкли. Тюлип завернул за угол и остановился в темноте, на краю могилы. Первым, что он увидел, был незабываемый стол: крышка гроба на четырех воткнутых в землю берцовых костях. Тюлип тут же вспомнил это место, тем более что пара тщедушных старичков-близнецов со свисающими на лицо седыми космами и величавыми, плавными движениями были тут как тут, сидели по обе стороны стола. Свеча на столе была куда меньше, чем в прошлый раз, она сильно оплыла, но все еще светила довольно исправно. Если пламя вдруг ослабевало, на стенках могилы мгновенно вырастали тени старикашек. Тюлип так и застыл на пороге, разинув рот от изумления, не в силах оторваться от диковинного зрелища. На столе было две головы. Не те, что принадлежали двум почтенным обитателям могилы. Те надежно покоились на плечах. На плечах своих хозяев. Нет, две отдельных, нисколько не похожих друг на друга головы. Обе были пунцово-красного цвета и напоминали объемистые кастрюли с кипящим супом, которые кухарка по рассеянности оставила на огне; от них волнами исходил жар, а в довершение сходства валил густой голубоватый пар. Старикашки умильно смотрели на головы и крепко держали их за уши, словно мешая наброситься друг на друга, как бывает на петушиных боях. Рты обеих голов были заткнуты грязными тряпками, не дававшими им говорить. Они страшно вращали глазами, скрипели зубами, обливались потом, глухо мычали и посвистывали носом.

– Ну что, дружочек Джо, – сказал первый старик, трясясь от нетерпения, – как думаешь, дошли они теперь-то до кондиции? И можно выпускать? А, Джо? Мне страсть как не терпится поглядеть, как они сцепятся!

– Запомни, Джим: нетерпение – величайший порок, – спокойно отвечал второй. – По-моему, пусть покипят еще чуток!

– Как скажешь, Джо, как скажешь…

Тюлип все разглядывал головы. У левой торчала седая бороденка, правая была безбородой и в очках с одним стеклом. Обе старые, лысые, морщинистые и потрепанные, обе метали друг в друга убийственные взгляды и пыхтели в кляп, пытаясь от него отделаться.

– Ну, Джим, по-моему, пора!

– Так начинаем, Джо! Мой так разогрелся, что уши горячо держать. Того гляди лопнет… Опля!

Они одновременно вытащили тряпки. Тотчас же левая голова, хоть ее крепко держали за уши, подпрыгнула и протяжно завыла:

– А-а-а-а! Простофиля! Он обозвал меня простофилей! Это слишком! Как будто бы не он, а я состряпал несусветную брошюрку об истоках арийской цивилизации, автора которой сам достопочтенный профессор Гроссе назвал невеждой…

– Пошлый опыватель!

– … а мистер Грин из Колумбийского университета – мошенником!

– Параноик!

– Счастье твое, что ты помер! Хоть не услышишь, как весь научный мир, через двадцать лет после смерти автора, тихо потешается или корчится от смеху над его галиматьей!

Тут старикашки-близнецы снова быстренько заткнули головам рты, и первый радостно воскликнул:

– Очко в мою пользу, Джо! Очко в мою пользу!

– Ничего подобного, Джим, дружочек, ничего подобного! Подожди, что мой ответит! Я его знаю и готов поспорить – он быстро разобьет твои надежды в пух и прах!

– Ох, сомневаюсь, Джо! Ну, что ж, давай!

Они вытащили кляпы.

– Гут-гут, а я припоминаю, – проскрежетала правая голова, – чей-то опус, тоже об истоках цивилизации, только латинской…

– Что-что? Да как…

– Что, как да квак – у фас, мой трук, отлично получается, не хуже, чем у лягушек, которых ви так лишите. Фам в цирке виступайт! А я фам гофорю о жалкой писанине, афтора которой сам сэр Освальд Боули ф томе фтором перфого истания сфоей исфестной монографии на ту же тему назвал напитым тураком…

– Чихал я на вашего сэра Освальда Боули!

– … а покойный профессор Акатемии моральных и политических наук херр Октаф Пишо ф опширной рапоте о раннесредиземноморской культуре, том перфый, страница шестьсот, третий апзац…

– Чихал я на вашего покойного профессора Октава Пишо! На этого презренного тупицу, жертву последствий детской мастурбации!

– Хи-хи-хи! – так и прыснули близнецы-старикашки, проворно затыкая рты противникам.

Две головы, распираемые бессильной злостью, побагровели, замычали что есть сил, глаза их чуть не выскочили из орбит. Старикашки, глядя на них, хохотали до слез. Седые космы тряслись, как на ветру. Но все же они старались не слишком дергаться, боясь за сохранность костюма. Все слабее становилось свечное пламя, и все росли две тени на стенах могилы.

– Очко в мою пользу, Джим! – отсмеявшись, воскликнул второй старикашка. – Итого, учитывая все, что ты мне раньше задолжал… если я не ошибся… ровно тридцать тысяч фунтов пятьдесят шиллингов!

– Неправда, Джо, я протестую! Мой боец, бесспорно, выиграл в первом раунде! Меня не проведешь! Или ты что, меня считаешь круглым дураком?

– Ни в коем случае, дружище Джим. Кто ты есть, тем я тебя и считаю. Не будем ссориться! Давай-ка лучше разыграем любовную сценку.

– Отличная идея, Джо!

И двое милых старичков убрали со стола головы, засунули в мешок и забросили в угол. Потом пошли в другой конец могилы, порылись в куче грязного тряпья и вскоре вернулись, держа в руках две новых головы, и водрузили их на стол. Слева лежала голова юноши. С черными волосами и безумно романтичными страдальческими глазами.

Но прекрасное лицо было все в синяках, как будто жестоко избитое: под одним глазом фонарь, под другим кровоподтек, на лбу здоровенные шишки. Справа – хорошенькая женская головка в ореоле светлых кудрей. Огромные, на диво лучистые голубые глаза под сенью трепещущих длинных ресниц. Тонко очерченные яркие губы со скорбно опущенными уголками. Однако по всему лицу – на лбу, на щеках, на губах – какие-то жирные бурые пятна. Минуту головы молчали. По лицу девушки катились слезы.

– Не плачь! – шепнула ей другая голова. – Не плачь, моя девочка!

– Я не плачу, Анри…

– Не надо плакать!

И несмотря на то, что их держали за уши, обе головы склонились, потянулись друг к другу, словно хотели слиться воедино.

– Мы совершили страшную ошибку, милая! – порывисто шептала мужская голова. – Жизнь была куда лучше, чем это гниение… все равно какая жизнь! А я-то, я-то думал, что вопреки всему мы соединимся в смерти!

– Я ни о чем не стала бы жалеть, Анри, – прошептала женская головка, – если бы только могла хоть иногда поцеловать тебя.

Она, вытянув губы, рванулась вперед, но руки ее удержали.

– Немедленно отпусти ее уши, ты, подлый урод! – срывающимся голосом вскричала мужская голова.

– Нет-нет, Анри, молчи, не надо… – шепнула женская головка. – Он отыграется на мне. А это страшно! Скажи-ка лучше, откуда у тебя такие синячищи по всему лицу?

Мужская голова на миг замешкалась и сокрушенно пробормотала:

– Ну… это от кеглей…

– От кеглей?

– Да… Тот мерзкий старикашка, который меня держит, играет каждый вечер в кегли. Кегли – это берцовые кости, а шар – это я!

Он замолчал. А у женской головки так и хлынули слезы.

– Но у тебя ведь тоже, милая… Что за бурые пятна у тебя на лице?

Головка не ответила. Опустила глаза. Но слезы все текли, и задрожали губы.

– Скажи мне, девочка моя!

Ветерок шевельнул ее светлые кудри. Ужасная бледность разлилась по лицу. Она не открывала глаз.

– Ответь же! Ты меня пугаешь!

– Ну, раз она не хочет, – вдруг проскрипел старикашка, – я сам скажу тебе, откуда эти пятна! Да, Джим?

– Конечно, Джо, конечно! Кому и знать, как не тебе, дружочек!

– Не надо! – сдавленным голосом закричала женская головка, широко раскрыв глаза. – Не говорите, умоляю!

– Я каждый вечер подтираю зад лицом твоей милашки, вот откуда эти пятна! – отчеканил второй старикашка.

А первый ухмыльнулся:

– Хе-хе-хе!

– Ах вы, гнусные старые твари! – До боли резкий крик вдруг вырвался из горла у Тюлипа. Не помня себя, он выскочил из тени, накинулся на стариков, схватил за шиворот, встряхнул…

– Не прикасайтесь! – в страхе завизжали оба.

Тюлип почувствовал, как его пальцы увязают в чем-то мягком, дряблом. И с ужасом увидел, что оба старикашки буквально тают у него в руках, сдуваются, как воздушные шарики, а из дыр, которые его кулаки проделали у них в груди, лезет толстыми струями какая-то тошнотворная дрянь. Еще немного старикашки продержались на ногах, пытаясь кое-как… ладонями, локтями… затыкать эти дыры…

– Джим! – голосил один.

– Джо! – голосил другой.

– Я таю!

– Умираю!

– Исчезаю!

– Рассыпаюсь!

– Они нас погубили, Джим!

– Убили, Джо!

– Заткни меня скорее, Джим!

– Сначала ты заткни меня, заткни скорее, Джо.

– Заткните нас! Заткните нас!

– Джим!..

– Джо!..

Человеческая душа

В тот же миг погасла свеча, в темноте кто-то вздохнул и со слезами в голосе сказал “спасибо”; Тюлип, чуть не выкашливая кишки, задыхаясь в вонючей пыли, поднимающейся из-под ног, с диким криком и руганью кинулся прочь из могилы; проказливая темнота швыряла в него камни, ставила подножки, хлестала по щекам, чувствительно пинала в зад, орала в уши страшные угрозы, щипала за ляжки, кусала за яйца; Тюлип бежал, грозил невидимому небу кулаком и с равномерными интервалами блевал на землю, словно расставляя вехи на обратный путь; бежал, бежал, бежал – и вдруг, как пробка из бутылки, выскочил из мрачного подземного хода и попал в просторную могилу, освещенную масляными черепами-светильниками; они горели разноцветными огнями – желтыми, красными, зелеными, всякими, гримасничали, весело раскачивались вместе со всей могилой, которую, точно корабль или пьяную шлюху, шатало вверх-вниз, с боку на бок, – как и Тюлипа, как меня и вас, как всю вселенную: направо и налево, взад-вперед, вниз головой и вверх тормашками; со всех сторон Тюлипа окружил многоголосый гомон; обнял его, как мать свое дитя, и розовый легаш-малютка, тот, что мусолил, сидя на гробу, палец левой ноги, ему широко улыбнулся, гостеприимно пукнул и приветливо качнулся направо и налево, взад-вперед, вниз головой и вверх тормашками. Тут же, с губной гармоникой в руках, стоял причудливый скелет – на нем из всей одежды были длинные-длинные, старые-старые, грязные-грязные подштанники в огненно-красную, словно в кошмарном сне быка, полоску, а на груди распялен кнопками квадратик кожи с пятью сиротливыми волосками; и этот лоскуток, и эти волоски старались сделать все, что в их возможностях – а значит, очень мало, – чтобы прикрыть бесстыдно выпиравшие наружу кости, – скелет наигрывал задорные мелодии, к всеобщей радости и ликованию. А рядом с ним хорошенький, пухленький голый легаш в одном цилиндре, похожий как две капельки воды на президента Республики – ура! ура! ура! – задумчиво мочился прямо в рот несчастного коллеги – того наполовину съели черви, поэтому сопротивляться он не мог и только изрыгал чудовищные – жуть! – проклятия. Надо сказать, все легаши были в отличном настроении, поскольку только что недурно подкрепились; когда легаш нажрется, он доволен, когда легаш доволен, он бухает – хо-хо-хо! Вот и мои любимые легашики бухали. Что пили? Кровушку – ммм… бог ты мой… глотаю слюнки… Да-да-да, настоящую, красную, теплую кровь, добрую кровь смиренных духом, – которая, как всем известно, благоуханнее и благороднее всех прочих добрых старых кровушек на свете! Они пили и пили! Сидели на земле, сидели на гробах, сидели или не сидели, то есть стояли и лежали – хм! есть же непонятливые люди, которым все разобъясни! Пили, пили и пили! В углу могилы помещался огромный пузатый бочонок, Тюлип рванулся к нему, как умирающий Папа к Святым Дарам, стер в порошок – буквально – кучку легашей, которые пытались преградить ему дорогу, простерся перед ним, как пред Отцом Небесным, потом приник, как страстная любовница к любимому, и принялся, подобно ей, сосать и наслаждаться, как это говорится, животворным соком, проникавшим в самые печенки, разливавшимся по жилам с ног до головы и бушевавшим в нем, как аутодафе, в котором можно сжечь отчаяние и нищету, раскаяние, легавых, тревогу и прочих гнид и паразитов, что водятся у жалкой, грязной и зловонной шлюхи, которая зовется человеческой душой. Он пил, закрыв глаза, чтобы не видеть свору гнусных легашей, заткнув и уши, чтоб не слышать их душераздирающего воя, и нос, чтобы не нюхать вонь, которая от них идет, – прекрасную, славную вонь! Она ведь связывает братством всех людей, включая самого Создателя! А тот скелет в подштанниках в огненно-красную, как маки средь хлебов, полоску все дул и дул в свою гармошку и выдувал такие бодрые, веселые мелодии, что мыши – а уж их хватало! – все мыши, которые, как застарелый сифилис, грызли могилы, и гробы, и тех, кто во гробах, – да, милочка моя, как скверная болезнь! – так вот, все мыши танцевали джигу пред огорошенными мышеловками, а крысы, крысы, крысы! чистили усики, облизывали морды и тоже в пляс, хвост на отлете под прямым углом к лихому заду В это мгновение Тюлип с приятным удивлением увидел старуху-шлюху, совершенно голую, которая, откуда ни возьмись, явилась посреди могилы. Причудливый скелет в подштанниках в огненно-красную, как краска этого же цвета, полоску, проглотил свою гармошку, а розовый легаш-малютка до крови укусил палец левой ноги, Тюлипа вырвало, могила содрогнулась, черепа-светильники прибавили огня, чтоб было лучше видно, три старых легаша, увешанные наградами, распались в прах, – одним словом, изумление было всеобщим и безмерно глубоким: незнакомка, сияющая наготой, точно новорожденный младенец, несла перед собой на блюде пару собственных сочных, трепещущих, шаловливых, лукаво смеющихся, плотных грудей, и таких соблазнительных, что легаши – все, достойные этого звания – ощутили, как некая сила хватает их за волосы и неумолимо влечет в бездну роскоши, бездну разврата, порока и прочих атрибутов преисподней.

– Кому угодно? Кому угодно? Кому угодно? – кричала старуха, потряхивая блюдо для вящего искушения. – Горяченькие сиси, с пылу с жару! За пару двадцать су, за пару двадцать!

Причудливый скелет в подштанниках в огненно-красную, как павианий зад, полоску изрыгнул назад гармошку, гармошка вылетела изо рта скелета с жалобным напевом, и, млея от восторга, скелет – вы слышите, скелет, а не гармошка! – нацелился на блюдо с сисями, он принял их за восходящее на горизонте солнце, решил, что спьяну у него в глазах двоится; а розовый легашик-пупсик встал и блохой скакнул на блюдо, а голенький легаш, похожий как две капельки воды на господина президента – ура! ура! ура! – тот, что задумчиво мочился прямо в рот несчастного коллеги, который не умел сопротивляться, а потому чудовищно рычал, прервал свое зловредное занятие и сам так страшно, дико зарычал, что его член перепугался, отвалился, соскочил на землю и уковылял скорее прочь, – словом, все, что кишело в могиле, встрепенулось, помчалось, рванулось к старухе, а та, на полусогнутых, раздвинутых как можно шире – чтобы было лучше видно – ногах, с двумя грудями, что умильно тявкали и подпрыгивали на блюде, точно пара пудельков, и окруженная кривыми харями, как у уродов из паноптикума восковых фигур, куда папаши водят своих взрослеющих балбесов, чтобы они боялись подхватить сифак, который все равно подхватят, как вы и я, как все на свете, – выкрикивала:

– Горяченькие сиси! Горяченькие, с пылу с жару! За пару двадцать су, за пару!

Но недолго – ее схватили, потащили сотни рук, и началась неописуемая свалка: вокруг орали и хрипели, кусались, рвали в клочья, всем не терпелось насладиться, все сцепились; колени, плечи, пальцы, глазницы, ягодицы – все смешалось и покатилось по земле огромным комом легашатины: направо и налево, взад-вперед, вниз головой и вверх тормашками; ком натыкался на гробы, надгробья, плиты, стены, катился и катился, перекатывался по углам; все черепа-светильники погасли, чтобы этого не видеть; между тем старухой, которую швырнули в чей-то гроб, в прямом и переносном смысле овладел хорошенький легашик-пупсик и дрючил ее раз, и два, и десять, и полсотни раз без передышки; и бесновалась свора легашей, и эту сцену обступала тьма, рты и зады орали, бздели, надрывались…

Тюлип завыл, задергался, открыл глаза – ночная тьма рассеялась.

Он сидел верхом на могильном камне и сжимал в одной руке пустую бутылку, в другой – крест. Землистая заря сочилась бледным тусклым светом.

За кладбищенской оградой торчал потухший газовый фонарь, повсюду слякоть, грязь, вдалеке – городские дома.

Белесые клубы висели над крышами.

Дымились трубы.

Дым поднимался к небу застывшими прямыми струями.

Птицы бились в тумане, словно в огромной паутине.

Примечания

1

Здесь и далее цитаты из “Жизни и смерти Эмиля Ажара” в переводе И. Кузнецовой. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

См. Мириам Анисимов. “Ромен Гари. Хамелеон”. Изд-во “Деком”, 2007.

3

“Смысл жизни” – опубликованная в 2014 г. в издательстве “Галлимар” расшифровка последнего интервью Ромена Гари канадскому радио.

4

Имеется в виду финал романа Эмиля Ажара “Жизнь впереди”: старая мадам Роза ушла умирать в подвал, где она пряталась во время оккупации (“еврейское логово”), и долгое время там лежал ее разлагающийся труп.

5

“Ночь будет спокойной” – автобиографический текст в виде придуманного диалога с Франсуа Бонди, другом детства Гари, который дал согласие на то, чтобы Гари сам сочинил и вопросы, и ответы.

6

В настоящем издании 22 таких эпизода выделены как отдельные главы.

7

Перевод Э. Березина.

8

Разделение текста на главы и сами названия глав принадлежат публикатору романа Филиппу Брено.

9

В этом месте не хватает слова – рукопись повреждена.

10

Строка из поэмы “Ева” французского поэта Шарля Пеги (18731814) в переводе Е. Лукина.

11

Начало пассажа, который повторяется в романе “Европейское воспитание”.

12

Далее идет изначальный набросок сюжета романа “Голубчик”.

13

Народная песня о комических злоключениях обладателя гигантского пениса.

14

Начало отрывка, почти дословно воспроизведенного в “Псевдо”. История о Христе, ребенке и спичке упоминается и в “Жизни и смерти Эмиля Ажара”.

Content

Ромен Гари
Вино мертвецов

Предисловие

Мухлюешь!

Легаш-громадина

Позор!

Майн гот!

Девочка

Газовый шантажист

Не шевелиться!

Неизвестный солдат

Месье Жозеф

Святой Грааль

Ночь легавых

Пьеро и Коломбина

Открытие памятника

Мадам Анж

Пышная шевелюра

Христос, дитя и спичка

Дядя Анастаз

Мандолина

Донья Инес

Землетрясение

Две головы

Человеческая душа

Примечания