С. Алесько

О ЛЮДЯХ И НЕЛЮДЯХ

I

Винка пробиралась сквозь густые заросли не первый час. Усталость недвусмысленно заявляла о себе тяжестью в ногах, ломотой в спине. Саднили исцарапанные ветками руки, выбившиеся волосы сводили с ума, забираясь в глаза, рот, щекоча лицо. Над девушкой висело звенящее облачко гнуса.

Она не знала, куда идет. Поначалу была мысль добраться до избушки бабки Осинницы, теперь Винка сомневалась, что бабка вообще существует, равно как и ее избушка. И, правда: кто из нынешних селян видел ее? Только байки всякие рассказывают. Мол, тетка моего прадедушки, когда еще девчонкой была… Но все рассказы сходились в одном: Осинница живет по ту сторону озера, за вересковым всхолмьем, в маленькой хижине посреди осиновой рощи. И, якобы, помогает тем, кто решится попросить у нее подмоги. Вроде бы даже иной раз платы за свои услуги не требует.

Винку не заботила расплата с бабкой. Вряд ли та потребует с нее что-то серьезнее ожидающей участи. Кто бы мог подумать, что придется так страшно расплачиваться за добродетель? Ведь был же, по крайней мере, один шанс расстаться с девственностью, и не просто так, из любопытства или по дурной блажи. Тот молодой стражник, проезжавший через их селение, ей действительно нравился… А он с нее и вовсе глаз не сводил. Ну и что, если б она его больше не увидела? Даже перспектива оказаться беременной сейчас пугала гораздо меньше того… того… Винка даже не знала, чего именно, и от этого становилось еще страшнее.

Да и как же не бояться, зная, что господин из замка многие годы занимается черной волшбой? Что время от времени ему зачем-то требуется девственница не старше семнадцати, родившаяся в определенный день. Сейчас понадобилась та, чье рождение пришлось на самый короткий день в году, канун Долгой ночи. Она, Винка, и подошла. Ох, лучше б позволила тогда Репешку… Он не такой уж плохой, даже нравился ей одно время. Не так, конечно, как тот стражник, зато его наверняка заставили б жениться, если что…

Винке очень повезло подслушать беседу отчима со старостой. Вышла вечером по нужде, и застряла в ветхом строении на задах, а когда возвращалась, чуть не наткнулась на разговаривающих вполголоса мужиков.

Опять же получается — от добродетели никакого проку. Не наелась бы зеленых яблок из сада Сурепа, сельского скупердяя, ничего б и не узнала, пока не скрутили болезную и не бросили на телегу. Односельчане не изверги, и отчим — не зверь, но господину никто перечить не осмелится. Пробовал, говорят, один селянин единственную дочь спрятать, так полдеревни вымерло тогда от страшной болезни. Вымерло б и больше, да та девушка сама в замок пошла… Не вернулась, как и прочие, кого господин к себе потребовал.

И Винка, улепетывая огородами, не уставала благодарить Крылатую за столь мягкое отношение к краже зеленых яблок. Впрочем, укради она не у Сурепа, а у бедной вдовы Галчихи, кто знает, как бы все обернулось? Но у Галчихи она б ни за что не взяла. У нее никто не воровал, старушка сама с удовольствием угощала малышню и детей постарше. И не зеленью да опадышами, а хорошими, спелыми яблоками. Ей одной много ли надо?

Поток успокаивающих мыслей внезапно прервало одно соображение. Девушка так испугалась, что встала на месте, застыв на пару с чучелом недвижной фигурой посреди чужого огорода. А что если господин, узнав о ее исчезновении, нашлет на деревню мор? Винка, покрывшись ледяным потом, собралась поворачивать обратно, как вдруг вспомнила Купаву.

Старики рассказывали, сия добродетельная дева не пожелала служить нечестивым замыслам и утопилась в омуте на реке Ивяне. Чародей, видно, посчитал достаточной гибель невинной души, наложившей на себя руки. А может, только Купава подходила ему из-за дня рождения, и замены ей в тот год не нашлось. Что бы то ни было, господин из замка не стал мстить селянам. Родители бедняжки очень печалились, но дочь явилась им во сне и сказала, что Крылатая приняла ее, ибо своей смертью девушка избежала соучастия в куда более страшном грехе.

Повторять подвиг Купавы Винка не желала. Небесные полуденные кущи, о которых любила поговорить престарелая Галчиха, ее не манили. Она неизвестно в который раз прокляла свою нерешительность, не позволившую давно минувшей ночью забраться к молодому стражнику в постель, а утром, до зари, уехать с ним куда глаза глядят. Впрочем, нет ничего глупее, чем жалеть об упущенной возможности. Нужно как-то выпутываться сейчас.

И Винка нашла выход. Она направилась к омуту. На небо медленно взбирался молодой месяц, почти не дававший света, но девушка прекрасно знала окрестности, с детства исхоженные вдоль и поперек, и не только в дневное время. Она быстро добралась до реки. Ивяна поблескивала перед ней, успокаивая чуть слышным плеском. Девушка присела на траву, пожалуй, лишь сейчас осознавая, что видит родные места в последний раз…

Из задумчивости ее вывело уханье филина, раздавшееся в кроне старой ивы. Винка быстро развязала поясок, стащила платье и бросила на берегу. Утром ее хватятся, станут искать, наткнутся на одежду и решат: падчерица Грача разделила участь Купавы. Отчим не так уж опечалится, а мать несколько лет как призвала к себе Крылатая.

А что же делать ей, Винке? Уходить прочь из родного селения в одной нижней рубахе? Так она очень быстро лишится девственности под придорожным кустом, а, пожалуй, и жизнь там закончит… Вот тут-то и вспомнила девушка о бабке Осиннице.

В середине дня, измученная усталостью, голодом, жаждой и назойливым гнусом, Винка брела по вересковой пустоши. Лето близилось к концу, и низкие кустики покрывала густая нежно-сиреневая пена крошечных колокольчиков. Тонкий медвяный запах и ровное гудение пчел успокаивали. Хотелось упасть на спину и остаться лежать в розоватом ароматном мареве, глядя в синее небо. Погони, конечно, опасаться не стоит, но ни пить, ни есть никто не принесет… И беглянка брела вперед.

Взобравшись, наконец, на самый верх всхолмья, Винка увидела впереди и внизу серовато-зеленую кромку осинника, остановилась на минуту, перевела дух и двинулась к лесу. Через некоторое время она уже различала шум колыхаемой ветром листвы, напоминавший плеск ручейка. На опушке почти сразу углядела тропку, уводящую вглубь рощи, в расшитую пляшущими солнечными пятнами тень. Беглянка и хотела бы испугаться предстоящей встречи, но сил на это уже не оставалось. Даже если бабка выгонит, так хоть напиться даст…

Тропка привела Винку к добротной бревенчатой избушке, крытой дранкой. Рядом стоял хлев, по двору бродили пестрые куры и важный рыжий петух с переливчато-зеленым хвостом. Он с подозрением глянул на гостью, на всякий случай выпятив грудь, но тут же понял, что еле держащаяся на ногах, растрепанная, исцарапанная особа в рваной по подолу рубахе не стоит его внимания.

Винка подошла к крыльцу, радуясь отсутствию собаки и немного удивляясь этому. Хозяйство у Осинницы, судя по всему, крепкое, а сторожа нет. Правда, стоило ей подняться по ступенькам, из-за двери раздалось предупреждающее ворчание крупного, судя по доносящимся звукам, пса. Девушка робко постучала.

— Заходи, милая, — донесся женский голос, ворчание усилилось. — А ты замолкни, Дрозд. Сторож выискался!

Винка толкнула дверь, шагнула через порог и оказалась в просторной комнате с невысоким потолком. Навстречу поднялась хозяйка, Осинница, никакая не бабка, а красивая женщина, статная, пышногрудая, крутобедрая, с весело блестящими глазами. У ног ее сидел крупный пес с короткой черной шерстью, острой мордой и торчащими клиньями ушей. Винка, не слишком любившая собак, про себя подивилась красоте животины. В их селении на каждом дворе имелись лохматые дворняжки, только у старосты жил здоровенный, с теленка, кудлатый волкодав, по-настоящему страшный, а вовсе не красивый. Пес Осинницы, заметив восхищенный взгляд девушки, вяло шевельнул хвостом. Снизошел, подумалось Винке.

Но что такое подлинное снисхождение она поняла, увидев второго питомца хозяйки. Из-под стола, задирая скатерть величественно поднятым хвостом, выплыл огромных размеров рыжий кошак вида разбойничьего, наглого и в высшей степени независимого. Он потерся о ноги женщины и, сощурив янтарные глазищи, взглянул на гостью.

Винка затрепетала. Кошек она любила с детства, и те отвечали ей взаимностью. Самые нелюдимые без опаски подходили и давали себя погладить. А когда девушка начинала чесать им шейку и за ушками, впадали в осоловело-счастливое состояние, начинали мурлыкать и тереться о ласкающую руку.

При виде солнечно-рыжего зверюги беглянка забыла обо всех своих горестях, бросила вопросительный взгляд на милостиво улыбавшуюся хозяйку, присела на корточки и заворковала:

— Кис-кис-кис, иди сюда, котик. Ах, какой красавец! Можно тебя погладить?

Осинница коротко хохотнула, пес недовольно мотнул головой, а кошак, еще раз проведя пухлой щекой по юбке женщины, медленно направился к гостье. Девушка ощутила ладонью мягкую густую шерсть, нежные пальчики скользнули за розовато-желтые раковины ушей, потом под маленький кошачий подбородок, на шейку, которая уже ощутимо вибрировала от довольного мурлыканья. Винка наслаждалась, запуская пальцы в мех, зверюга, щурясь, терся об ее руку.

— Хороший котик, — бормотала девушка, сама едва не мурлыча от удовольствия. — Ласковый, красивый, а какая мягкая шерстка, какой толстый хвостище…

— Ну, милая, раз поладила с Вьюном, мне подойдешь, — проговорила хозяйка. — Дрозду ты тоже нравишься.

Винка подняла голову и недоуменно взглянула на женщину. Та кивнула на пса. Черный не сводил с гостьи глаз, молотил хвостом по полу и повизгивал. Увидев, что на него обратили внимание, подобрался к девушке на полусогнутых и лизнул в лицо. Она смущенно хихикнула и поднялась на ноги. Собачьи нежности Винка не слишком любила. Наверное, поэтому кошки и нравились больше: никогда не лезут с облизываниями, не навязываются.

Впрочем, Дрозд как будто понял ее настроение, не стал подниматься на задние лапы, пытаясь уложить передние на плечи (чего Винка очень опасалась), уселся рядом, напустив на себя прежний серьезный вид. Кошак, фыркнув, когда пес позволил с гостьей излишнюю фамильярность, уже с удовольствием отирался о голые ноги девушки.

— Ты из селения, что на берегу Ивяны? — спросила Осинница. — Из Жабоедок?

— Да… — девушка чуть замялась, подбирая правильное обращение, — госпожа.

— Какая я тебе госпожа? — усмехнулась женщина. — Если договоримся, зови, пожалуй, хозяйкой. И свое имя скажи.

— Винка я. Пришла помощи у вас просить.

— Какой?

— Ну, я хотела узнать… Вы, говорят, судьбу можете предсказывать… Так куда бы мне податься: в другую деревню, подальше, али в город… — Винка мялась, Осинница молча ждала продолжения. — А теперича думаю, может, вам работница нужна? При таком-то хозяйстве?

— Нужна. Ты что умеешь делать?

— Да по хозяйству, почитай, все могу. За скотиной ходить, прибираться, готовить, шить, стирать, огород…

— Хорошо, это мне подходит. Кур ты, верно, видела. Еще у меня корова имеется. Справишься или только с козами раньше обращалась?

— Справлюсь, хозяйка, — закивала Винка. — У отчима есть корова…

— Почему ж ты из дому ушла? Отчим обижал? Или замуж за нелюбимого выдать хотели?

— Ой, нет, кто ж от такого бегает? Замуж так замуж, все равно ж придется… А отчим меня никогда пальцем не трогал. Сына своего иной раз поколачивает, но только за дело… Меня господин к себе в замок потребовал. А оттуда еще ни одна не вернулась… — Винка вдруг испугалась своей откровенности и умоляюще взглянула на Осинницу. — Хозяйка, вы ж меня не выдадите?

— Нет, не бойся. Я господину не подвластна и с селянами вашими дел не веду. Разве помогаю тому, кто попросит. Только давно уж здесь никто не появлялся.

— Ох, спасибо! А напиться можно? — первое волнение от встречи с таинственной Осинницей прошло, и жажда стала невыносимой, сухой язык с трудом ворочался во рту, в горле першило.

— Вон ведро стоит, — женщина кивнула на низенькую скамеечку у стены.

Винка зачерпнула деревянным ковшиком воды и с наслаждением напилась, ощущая, как стекает внутрь живительная прохлада. Кошак проследовал за гостьей, привстал, запустил круглую голову под подол и потерся о колено. Девушке стало щекотно, и она чуть не поперхнулась.

— Вьюн, а ну прекрати! — прикрикнула хозяйка. — Бессовестный рыжий паршивец, постыдился бы!

Котяра недовольно мявкнул и убрался под стол. Девушка с некоторым недоумением взглянула на женщину. Кот — не парень, пусть себе под подол заглядывает и о коленки трется.

— Вовремя ты, Винка, пожаловала. Мне нужно по делам отлучиться, — перешла к делу Осинница. — Останешься за хозяйку. Все в твоем распоряжении, не стесняйся. Кладовая полна, корову подоишь, яйца у кур соберешь. Сад-огород за домом. Одежда… — Женщина окинула девушку критическим взглядом, отошла к длинному резному сундуку, стоявшему под окном, и вернулась с платьем, рубахой и сапожками. — Вот, возьми. Фигурка у тебя ладная, должно подойти. Твоей-то рубашонкой теперь только полы мыть. — Винка поблагодарила, заливаясь краской. — Этих двоих не распускай, — женщина кивнула на пса и кота. Они между собой не ссорятся, так что "как кошка с собакой" — не про них. Вьюн пусть мышей ловит, Дрозд — зайцев в лесу. Со стола их не прикармливай, не то совсем обленятся. Будут надоедать — смело выставляй за дверь. Пес — хороший сторож, защитит тебя, если что. Кошак… Одним словом, кошак и есть. Ты им по нраву пришлась, значит, станут слушаться.

— А… хозяйка, вас долго не будет?

— Не знаю, милая. Надеюсь быстро обернуться, но тут уж как получится. Да ты не волнуйся, здесь тебя никто не найдет. И скучно не будет, с таким хозяйством и компанией, — Осинница потрепала пса за ушами, тот недовольно мотнул головой. — Давай, Дрозд, проводи Винку на озеро. Ей искупаться надо.

При этих словах из-под скатерти показалась на удивление заинтересованная рыжая морда. Но девушка этого уже не видела, открывая дверь и пропуская вперед пса. В последний момент Вьюн пулей вылетел из-под стола и кинулся к выходу, едва не уронив переступавшую через порог Винку. Она с трудом удержалась на ногах, но успела подхватить разбойника.

— Тоже хочешь искупаться, котик?

Рыжий сощурил глаза и принялся старательно тереться о грудь девушки, громко мурлыча.

— Дай-ка его мне, — подошедшая Осинница забрала хитрого зверюгу. — Он сегодня мышей не ловил, нечего в лесу прохлаждаться, пташек малых когтить. Иди, милая, и не торопись. Озеро тут красивое, вода теплая. Купаться — одно удовольствие. Вот, возьми еще гребешок, волосы расчешешь. Ах, да, ты, верно, голодна. Перекусишь на берегу. Не торопись, я только к ночи уйду.

Винка с благодарностью взяла корзинку, куда хозяйка уложила одежду, гребешок и наспех собранную снедь. Кошак уже не пытался улизнуть, улегся на кровати и провожал девушку горящими глазами.

До озера оказалось недалеко. Тропка вывела на песчаный бережок, полого сбегавший к прозрачной воде, сквозь нее виднелся тонкий серовато-белый песок на дне. Слева, у самых зарослей сусака, усеянных, будто мотыльками, нежно-розовыми цветами, в озеро уходили рассохшиеся деревянные мостки. Девушка поставила там корзинку, стянула рубаху и положила рядом. Помедлила, любуясь спокойной водной гладью с разбросанными там и тут пятнами кувшинок. Здесь и впрямь оказалось хорошо, спокойно. Внезапно Винка почувствовала неловкость, оглянулась и обнаружила, что Дрозд, усевшийся на травке чуть выше по берегу, пристально смотрит на нее.

Странный пес у Осинницы, чересчур смышленый. Сколько раз доводилось купаться в Ивяне или большом озере, где на берегах всегда паслись коровы и бегали дворовые шавки. Их взгляды ничуть не тревожили, а тут…

Пес тем временем встал и подошел к девушке, искательно помахивая хвостом. Она, пересилив опаску, погладила его по голове между острыми ушами. Собачья шерсть, к Винкиному удивлению, оказалась мягкой и приятной на ощупь. Пес прикрыл глаза, а когда девушка отняла руку, ткнулся мокрым носом в ее бедро и лизнул округлую ягодицу.

— Эй, как тебя, Дрозд, да ты что?!

Винка, смеясь, оттолкнула его морду и быстро вошла в воду. Черный за ней не последовал, улегся на песке, положив голову на вытянутые передние лапы, и не сводил с девушки глаз. Она, впрочем, тут же забыла о его присутствии. Вода оказалась теплой, как парное молоко, Винка плескалась долго, с наслаждением смывая пот, страх, усталость. Когда вышла на берег, чувствовала себя умиротворенной.

Прежняя жизнь, родные, подруги, деревня, господин из замка будто подернулись зыбкой облачной пеленой и отошли куда-то далеко, не тревожа ни мыслей, ни чувств. Нет, Винка не забыла, просто не ощущала ни тоски, ни сожаления. Да и о ком ей жалеть? Родного отца она не помнила и по-настоящему привязана была лишь к матери и бабушке-травнице, но и та, и другая уже давно покинули бренную землю. Так что пусть жизнь идет как идет, тем более, пока все складывается неплохо.

Девушка надела чистую рубаху, устроилась на мостках, расчесала темно-русые волосы и принялась за еду. Дрозд тут же подошел, сел и уставился на кусок пирога в ее руке.

— Хозяйка не велела тебя прикармливать. Что ж ты лягушку не поймал, пока я купалась?

Пес брезгливо тряхнул головой и фыркнул. Мол, сама бы попробовала такой гадостью закусить! Девушка рассмеялась, Дрозд не сводил с нее умоляющего взгляда.

— Пирог-то не с мясом, с ягодами. Собаки разве такое едят?

Пес облизнулся и запереступал передними лапами. Мол, едят-едят и добавки просят. Выглядел при этом так умильно, что Винке захотелось его ласково потрепать, как кошака.

— Ладно, на, угощайся.

Девушка достала из корзинки пышный кусок в красных пятнах ягодного сока и положила перед псом. Дрозд в один присест слопал лакомство и снова уставился на девушку. В результате имевшаяся в корзинке снедь была поделена пополам. Пес с удовольствием уплел вареное яйцо и кусок хлеба с сыром.

— Ну ты и обжора! — удивлялась Винка. — Выглядишь вполне сытым, не похоже, что хозяйка тебя голодом морит, а на мою еду накинулся, будто целую седмицу не ел.

Дрозд, который уже снова успел улечься, уткнул морду в передние лапы и виновато заскулил, будто извиняясь.

— Забавная ты зверюга.

Девушка присела рядом и потрепала пса за ушами. Он тут же перевалился на спину, подставляя для ласки розоватое брюхо, покрытое мазками редкой шерсти. Винку это зрелище не вдохновило (то ли дело меховой кошачий живот!), и она положила руку на широкую грудь пса, где под шерстью ощущались твердые мышцы. Он не возражал, замер, явно наслаждаясь ее прикосновениями, а когда девушка почесала ему шею, как коту, еще и глаза прикрыл.

Винка долго гладила благодарного Дрозда. Тот, судя по всему, готов был провести в приятности весь вечер, но солнце неумолимо клонилось к закату, и девушка засобиралась в избушку. Пес тут же вскочил и умудрился лизнуть новую знакомую в губы. Винка засмеялась. На этот раз собачья нежность не показалась неприятной.

В хижину Дрозд и Винка возвращались лучшими друзьями. Пес бежал рядом, поминутно подсовывая голову под ладонь девушки. Она рассеянно поглаживала его, думая, долго ли будет отсутствовать Осинница. Боязно все же сразу остаться одной в незнакомом месте… Внезапно раздалась противная сорочья трескотня, Винка от неожиданности вздрогнула и споткнулась о корень. Зловредная птица сверкала белоснежным боком на ветке невысокой осинки у тропы. Дрозд тут же сорвался с места, и только сорока расправила крылья, собираясь улететь, подпрыгнул и вцепился в ее длинный хвост.

— Не надо, отпусти! — закричала сердобольная девушка.

Пес пару раз тряхнул орущую дурным голосом птицу и разжал пасть. Сорока с возмущенными воплями взвилась в воздух. Где-то в кронах деревьев ей вторили растревоженные товарки.

— Ты за меня вступился, да? — поинтересовалась Винка у сидящего на тропе пса.

Тот раскрыл в «улыбке» пасть, обнажив сахарные зубы и вывалив розовый язык.

— Спасибо! Ты ведь не только от сороки меня защитишь?

Преданный собачий взгляд уверил ее, что да, конечно, не только от сороки, но от сорока сороков всяческих лих, как бело- так и чернобоких.

Винка постучала в дверь хижины, толкнула ее, но та оказалась заперта. Девушка удивленно взглянула на Дрозда. От кого закрывается хозяйка в такой глуши? Пес снова разулыбался. Если и знает, не расскажет, но вид у него странный, ехидный какой-то.

У открывшей дверь Осинницы вид, напротив, был весьма довольный, как и у развалившегося на кровати кошака. Впрочем, Вьюн выглядел еще и томно-утомленным, будто после удачной охоты, подумалось Винке. Осинница, задорно блестя глазами, справилась у девушки, понравилось ли ей озеро.

— Там очень красиво! И вода теплая-претеплая. В Ивяне никогда так не прогревается, даже в заводях.

— А как Дрозд себя вел? — женщина задумчиво поглаживала пальцами полную белую шею, на которой Винка с удивлением разглядела пару ярко-розовых пятен, не замеченных во время знакомства.

— Очень хорошо. На обратном пути чуть сороку не придушил, которая меня напугала.

— Что ж, я рада, что вы поладили. Обычно труднее найти общий язык с кошкой, но Вьюн такой беспардонный котяра… А Дрозд — пес серьезный.

Черный лежал у двери и делал вид, что говорят вовсе не о нем, хотя Винка видела, как повернулись его уши при звуке привычного имени. Вьюн тем временем спрыгнул с кровати, подошел к приятелю, обнюхал его морду, недовольно чихнул и, мяукнув, уставился на хозяйку.

— Ты его прикармливала? — спросила Осинница у девушки.

— Ну, да… чуть-чуть… — замялась та.

— Зря. Тогда его преданность недорого стоит.

Дрозд обиженно заскулил, будто понимая, о чем идет речь.

— Простите, хозяйка, я не буду больше…

— Милая, мне не жалко еды, тем паче ее тут в достатке. О тебе же забочусь. Дашь слабину — эти двое начнут тобой помыкать. Только их и станешь обихаживать. Впрочем, к чему мое брюзжание? Ты — девушка взрослая, наверняка сама жить умеешь. Я прямо сейчас отправляюсь. Хозяйничай. Вернусь — посмотрим, как у тебя получится.

С этими словами Осинница взяла со стола небольшой узелок, помахала рукой Винке, Дрозду и Вьюну, и шагнула за порог. Очнувшись от удивления, девушка кинулась к двери, выглянула во двор, но там уже никого не было, кроме кур и красавца-петуха.

— А ваша хозяйка, часом, не ворожея? — спросила Винка у черно-рыжей парочки.

Пес возмущенно гавкнул, кот вздыбил шерсть и заворчал. Ну и что это значит? Они обижены поклепом, возводимым на Осинницу или тем, что им приходится жить у чародейки? Девушка решила не ломать над этим голову. Проку-то все равно нет. Может, Осинница и ворожея, но в черной волшбе ее никогда не обвиняли. А к Винке хозяйка и вообще отнеслась по-доброму.

Девушка быстро обжилась на новом месте. Хозяйство, хоть и не маленькое, требовало не так уж много забот. Корова была послушна, огород зарастал сорняками на удивление медленно. Может, причина крылась в волшбе Осинницы, а может, в везении юной беглянки. Винка, крутившаяся у отчима с утра до ночи как белка в колесе, вздохнула свободно. Поначалу она немного печалилась из-за отсутствия собеседников, а потом взяла в привычку болтать с Дроздом и Вьюном. Вскоре пес и кот оказались осведомлены обо всех мало-мальски значимых обстоятельствах ее прошлого.

Парочка хозяйских питомцев сильно скрашивала девушке жизнь. Они и впрямь оказались дружны. Винка почти каждый день забавлялась, глядя на игры пса и кота. Куда бы она ни пошла: по грибы, погулять на вересковое всхолмье, искупаться на озеро, Дрозд с Вьюном неизменно сопровождали ее. Присутствие большого сильного пса успокаивало. Все-таки глушь кругом, мало ли что… Прогулки кота поначалу удивляли. Деревенские кошки все больше сидели по дворам, на улицу выбираясь только к ночи. Рыжий гордо расхаживал по лесу, стараясь ни в чем не уступать псу.

Девушка очень скоро забыла наставления хозяйки и начала угощать питомцев едой со своего стола. Зверям хватило пары дней, чтобы избаловаться. Теперь кошак употреблял почти все имеющиеся сливки, а Дрозд ежедневно требовал котелок каши на молоке. Винке казалось, что готовит она, как и прежде, для двух мужиков: отчима и сводного брата. В памяти всплыло предупреждение Осинницы, но слишком поздно. Девушка успела привязаться к псу и коту, ей не хотелось обижать новых друзей, отказывая в человеческой пище.

Все трое любили ходить на озеро. Стоило Винке вспомнить вслух про купание, и Вьюн начинал с нетерпеливым видом кружить у двери, а Дрозд, если хозяйка мешкала, недвусмысленно подталкивал ее мордой на выход.

— Да куда вы так торопитесь? — смеялась девушка.

Кот и пес, придя на озеро, всегда чинно сидели на берегу, взирая на свою теперешнюю хозяйку. Вьюна Винка не трогала: понятное дело, кошак плавать не пойдет, а вот Дрозда однажды зазвала с собой купаться, потом сама была не рада.

Черный плыл рядом чуть ли не впритирку и постоянно норовил лизнуть любую выступающую из воды часть тела девушки. Поначалу ее это смешило, потом надоело. Кончилось тем, что она прогнала пса на берег.

— Давай, Дроздок, купаться по очереди.

Черный понуро выбрался на песок, где его встретил мрачный Вьюн.

Звери будто соревновались за внимание Винки. Стоило одному получить чуть больше ласки, и другой начинал сторониться приятеля. Девушку это смешило. Пес и кот напоминали ей ухажеров, с переменным успехом добивающихся благосклонности своей зазнобы. Она старалась баловать их одинаково, чтобы не вызывать ссор.

Однажды вечером, когда девушка укладывалась спать, рыжий не ограничился обычным отиранием об ее голые ноги, а запрыгнул на кровать. Винка решила, что кот устроится спать в уголке у стенки, как иной раз случалось, но зверь по-хозяйски приподнял головой одеяло и залез к девушке под бок. Она хотела вытолкнуть его, но потом раздумала, уж слишком мягким и теплым оказался котяра, к тому же сразу приятно затарахтевший.

Утром Дрозд заметил воровато вылезающего из-под одеяла приятеля и разобиделся. Гавкнул на кота и даже попытался ухватить рыжего за хвост. Кошак в ответ зашипел и выгнул спину. Весь день звери будто дулись друг на друга. Вечером, когда Вьюн вновь попытался проскользнуть под одеяло, Дрозд зло заворчал. Кот фыркнул, но остался в ногах.

— Какие же вы глупые… — пробормотала Винка, ложась. — Будете ссориться, обоих отправлю спать во двор.

И все пошло по-старому. Черный и рыжий получали от Винки одинаковые порции ласки, кошак отирался об ее ноги, стараясь залезть круглой щекастой головой повыше, пес при каждом удобном случае лизал в лицо. Девушку удивляла несколько навязчивая ласковость зверья, хотя жаловаться было не на что. Забавные мелочи не позволяли тоске по людям угнездиться в сердце.

Однажды утром Винка проснулась от щекотки, не соображая спросонья, в чем дело. По ногам скользило что-то пушистое. Сунула руку под одеяло и ощутила под рубашкой мурлычущий мягкий комок. Нахальный Вьюн тем временем пробрался дальше и ткнулся мордой в низ ее живота. Девушка сжала бедра и попыталась вытолкнуть наглеца, но тот угрем скользнул к пупку и выше. Ей стало по-настоящему щекотно. Кошак воспользовался секундным замешательством, сделал рывок и впихнул усатую морду меж грудей.

— Вьюн, бесстыдник, — почему-то шепотом возмутилась она. — Убирайся от меня!

Кошак и ухом не повел. Следующее, что ощутила Винка, был шершавый кошачий язычок, гуляющий поочередно то по одной груди, то по другой. Девушка сдавленно хихикнула. Поведение рыжего прохиндея возмущало и не давало повода для смеха, но незнакомые прикосновения оказались слишком щекотными. Она не знала, что делать. Опыт общения с кошками говорил: потяни Вьюна из-под рубашки, он вцепится в тело всеми своими когтищами. Пакостник тем временем добрался до соска, Винка взвизгнула.

Послышалось ворчание, и Дрозд положил передние лапы на кровать, проверяя, все ли в порядке с хозяйкой. Кошак затаился. Задыхаясь от смущения, чувствуя, как щеки становятся пунцовыми, девушка откинула одеяло. Из выреза рубашки торчала рыжая макушка.

Пес рыкнул, схватил ткань зубами и дернул, та с треском разъехалась. Прижав уши, кошак стрелой кинулся прочь, к удивлению Винки совершенно не задев ее когтями. Дрозд разразился лаем и рванул за Вьюном. Девушка вскочила на ноги, выпутываясь из обрывков рубашки.

— Дрозд, прекрати! Я сама отлуплю пакостника! Вьюн, стой!

Ее, конечно, не услышали. Кошак метнулся было под стол, но пес, едва не опрокинув лавку, влетел туда следом. Тогда Вьюн кинулся к печи, видно, желая забраться повыше. Девушка выбежала из спального закутка, пытаясь остановить разбушевавшегося черного. В этот момент псу повезло цапнуть кота за хвост. Послышался разгневанный вопль, кошачьи плевки, шипение, сменившиеся жалобным песьим скулежом.

— Да прекратите же!.. — выкрикнула Винка и осеклась.

За окном уже рассвело, и сочащийся сквозь тоненькую шторку сероватый утренний свет освещал вовсе не сцепившихся пса и кота, а двух голых мужчин, сидящих на полу и таращившихся друг на друга.

Девушка прижала руки ко рту и тихонько попятилась к двери. Один из незнакомцев стремительно поднялся на ноги и почти неуловимым глазом движением переместился к выходу, закрывая путь к бегству. Второй встал, удивленно тряхнул головой, осмотрел свои руки, глянул ниже, затравленно заозирался, увидел лежащий на столе рушник, схватил его и прикрыл причинное место.

Винка, поняв, что удрать не удастся, тихонько завыла, чуть сгибаясь и закрывая одной рукой грудь, другой — низ живота.

— Не бойся, красавица, — подал голос стоящий у двери.

В хижине становилось все светлее, и теперь Винка хорошо видела, что волосы на голове у парня рыжие. Впрочем, не только на голове… Она на мгновение даже зажмурилась, потом перевела взгляд на второго. Чернявый, ссутулился и комкает пониже живота рушник, видно, тоже чувствует неловкость. А кот с псом куда-то исчезли…

— В-вы… — заикаясь, начала Винка, — в-вы… откуда… взя…лись?

Она догадывалась откуда, но не могла заставить себя произнести вслух.

— А ты как думаешь? — хмыкнул рыжий.

— Оборотни мы, — пробурчал чернявый. — Я — пес, он — кот.

— А чего раньше не оборачивались? — удивилась девушка.

Оборотни не были редкостью, но в родной деревеньке не жили, да и в округе встречались нечасто. Винке довелось как-то увидеть одного на ярмарке в дальнем большом селении. Здоровенный мужик за деньги оборачивался медведем. Правда, он сидел в палатке на цепи и был одет в мешковатые штаны, хотя и изрядно потрепанные во время превращений, но все же прикрывавшие, что следовало. А эти двое… Предстали во всей красе…

— Осинка поколдовала, — объяснил, ничуть не смущаясь наготы, Вьюн. — Веселая бабенка, пошутить любит, ворожить умеет. Взяла и наложила заклятье, чтобы мы без ее ведома не могли перекинуться. Видать, боится нашего общества лишиться. Сказала, если выполним какое-то неизвестное условие, сможем опять по собственному желанию оборачиваться.

— И какое же условие?

Винка потихоньку, незаметно, как ей казалось, пробиралась к кровати, отчаянно желая одеться. В голову, будто нарочно, лезли мысли о кошачьих и песьих ласках и купаниях на озере.

— А мы знаем? Сказал же: не-из-вест-но-е. Я попробовал тебя потискать — вроде помогло, — похабно ухмыльнулся кошак.

— У тебя одно на уме, — проворчал чернявый. — Условием наверняка было, чтоб мы всерьез сцепились, — он провел кончиками пальцев по носу, где темнели несколько царапин.

— Ну, заклятие с вас сошло, а как же я теперь тут с вами буду?.. — выдавила девушка.

— Веселее прежнего! — заверил Вьюн. — Не боись: человечиной не питаемся. Жизни научим, и отправляйся домой. Господину из замка, как я понял, порченые девки не нужны.

Девушка сжалась в комочек и снова тихонько заскулила. Дрозд, на лице которого появилось сочувственное выражение, двинулся было к ней, но она испуганно попятилась в угол, и он остановился.

— Хватит над ней издеваться.

— Эк ты в роль-то свою вжился, защитничек… Не забывай, она не нашего племени, — проворчал котяра, но тон сменил. — Не трясись, — обратился к Винке. — Пошутил я, не удержался. Уж больно смешно было слушать про твою беду, которой так легко помочь. Попросила б кого из знакомых парней, и все. Такой лапочке никто не откажет. А ты в бега пустилась… Чего сокровище-то свое так бережешь? — Винка шмыгнула носом. — Не тронем тебя, не больно-то и хотелось. Мне опытных кошечек подавай, а этому кобелю — сучек. Девочка-ромашечка, на чей цветочек ни один шмель не садился, нам ни к чему. Да и с людиной связываться себе дороже.

Винка залилась краской, чувствуя облегчение с некоторой примесью обиды. И еще ей не понравилось слово «людина», произнесенное чересчур пренебрежительным тоном.

— А чего вы ко мне все лизаться лезли? Ластились? — неожиданно для себя самой спросила она.

Чернявый пожал плечами, рыжий фыркнул по-кошачьи.

— Знаешь ведь, ласковый телок… Стала б ты меня сливками угощать или этому обжоре кашу варить, если б мы ворчали, огрызались и погладить не давались?

— Ну-у, не стала бы, пожалуй…

— Ну-у, во-о-от, — передразнил Винку котяра. — Оборотням свежатинка нужна, но когда только ее лопаешь, очень быстро надоедает. Осинке, лентяйке, неохота было нас каждый день кормить. Жить, говорит, у меня живите, а пропитание сами себе добывайте. А пожрать-то и по-человечески хочется. Ты к тому же готовишь неплохо.

— Одеться бы… — выдавил Дрозд, безуспешно пытаясь обмотаться невеликих размеров рушником.

— Ты, приятель, вечно влезешь не вовремя и с какой-нибудь глупостью, — недовольно зафырчал рыжий. — Может, ромашечке нагишом больше нравится? Может, она стыдливость девичью забудет, выпрямится, ручки опустит? Сам на озере с нее глаз не сводил, а тут одеться ему… Кстати, грудки у нее и на ощупь не хуже, чем на вид, я проверил. Эх, кабы еще глазки голубые, а не серые, я б не устоял…

— Ты же говорил… — пролепетала девушка, чувствуя, что краснеет еще больше, и поспешно ныряя в спальный закуток за одеждой.

— Да помню я, что говорил. А ты лишний раз подтвердила, что с мужиками дела не имела. На такую хорошенькую просто посмотреть приятно, вот и все. Сдался мне твой цветочек. Сорвешь — неприятностей не оберешься. Знаю я вас, людин. Сначала сами льнете, а после бегом к страже, мол, грязный оборотень меня снасильничал. Да еще и Осинка прицепится, приревнует… Надо мне это? А Дрозду и подавно не нужно. Он у нас серьезный, с убеждениями, а семью заводить не хочет, то ли пока, то ли совсем, я так и не понял из его нытья. Говорю же, черного только сучки интересуют, которые сами подставляются.

— Заткнись, ты, кошак драный! — вспылил парень. — В следующий раз хвоста лишишься!

— Устал уже это от него слышать, — Вьюн взглянул на Винку, томно закатывая глаза. — Кошечкам без разницы, есть у меня хвост или нет. А в людском обличье его отсутствие и вовсе незаметно. Может, шрам пониже спины появится, я байку какую-нибудь жалостливую придумаю. Девочки как услышат, тут же захотят меня утешить, поцелуют, где болит…

— Успехов, — вырвалось у надевшей, наконец, рубаху Винки. Рыжий зашел в скабрезной болтовне так далеко, что девичья стыдливость не выдержала и спряталась в какой-то дальний-предальний уголок, для верности зажав уши. — Я не собираюсь целовать ни тебя пониже спины, ни кошака под хвостом. Обернешься зверем, получишь веником и жрать будешь только мышей. А сейчас оденься!

— Во что? — кошачья наглость была непробиваема. — В Осинкины тряпки? Может, еще набелиться-нарумяниться? Побриться только сначала придется… — задумчиво потер медную щетину на подбородке. — А ты мне косички заплетешь? С бантиками? — и тряхнул рыжими кудрями.

— Давай выкинем его на двор? — Винка обернулась к Дрозду, чувствуя его молчаливую поддержку.

У пса, похоже, и безо всяких просьб кулаки чесались разобраться с дружком-охальником. Парень кивнул, отбросил не желавшую завязываться на поясе тряпку и направился к приятелю. Рыжий, видя, что на него надвигаются без колебаний и стеснения, вскинул вверх руки.

— Да ладно вам, пошутил я. Ну, увлекся, молчать-то долго пришлось. Оденусь-оденусь, во что угодно, — Дрозд и Винка не думали останавливаться. — Что еще-то не так? Я ж не знаю, где одежда. В сундуке? Так он у вас за спинами. А, понял. Не хмурься, черный, сейчас зарычишь, а то и гавкнешь. Ромашечка, прости, ежели обидел. Не хотел, пытался развеселить, по-доброму, по-приятельски…

Винка остановилась, чернявый сделал еще шаг вперед. Девушка, опасаясь, что Дрозд и Вьюн вновь сцепятся, на сей раз в человеческом обличье, пересилила робость и дотронулась до плеча своего союзника. Тот вздрогнул и обернулся.

— Не деритесь больше, хорошо? Поищите в сундуке одежду, потом я твои царапины посмотрю.

— Да чего там смотреть, ерунда, зарастет…

— Как на собаке! — вякнул рыжий.

Дрозд хотел ответить в том же духе, но встретился с умоляющим взглядом Винки и побрел к сундуку.

К удивлению девушки, там нашлась и мужская одежда. Когда парни оделись (Дрозд — в холщовые штаны и рубаху на сельский манер, Вьюн выискал себе кожаные штаны, батистовую рубаху и темно-зеленую бархатную куртку), девушка оглядела их и удовлетворенно кивнула.

— Теперь бы сливочек, а, хозяйка? — промурлыкал котяра и скорчил умильную рожу.

— С клубничкой? — наигранно-простодушно поинтересовалась Винка.

Дрозд хмыкнул, его приятель расплылся в довольной улыбке.

— Ромашечка-то не так проста, — промурлыкал он. — Только кошака шутками да прибаутками не кормят.

— Кошак должен мышей ловить, — отрезала девушка. — Или вы теперь не сможете в зверей перекидываться?

— Сможем-сможем, — заверил ее Вьюн и вытащил из штанов пушистый хвост.

Дрозд украдкой глянул на свою руку, подернувшуюся черной шерстью. Винка заметила еще и длинные толстые когти, появившиеся на месте ногтей. Парень почувствовал ее взгляд, и кисть тут же изменилась, принимая человеческий вид. Заодно исчезли и царапины на лице.

— А чем же вы Осинницу рассердили? — полюбопытствовала девушка.

Дрозд опустил глаза, Вьюн скабрезно ухмыльнулся.

— О таком с невинными девами не беседуют, — заявил котяра. — Видишь, Ромашечка, сколько неудобств доставляет девичья честь. И лиходеям всяким для волшбы требуется, и с симпатичным парнем не поболтать. Подумай, может, все-таки распростишься? Я ласковый, ты ж знаешь. И опыта не занимать. Все сделаю в…

— Хватит, Вьюн, — оборвал приятеля Дрозд, видя смущение девушки. — Если хочешь, мы уйдем, — обратился к Винке. — Только покорми уж нас в последний раз, а? Меня от одной мысли о сырой крольчатине наизнанку выворачивает.

— Уйдем! За себя говори, — фыркнул рыжий. — То из города меня утащил, теперь и здесь надоело? Мне тут нравится, да и от Осинки удирать, не попрощавшись, себе дороже. Я по молодости от ворожейки одной улизнул по-тихому, потом год блохи заедали. Пришлось с такой каргой путаться, чтоб от напасти избавила!

— Я сейчас схожу корову подою, потом каши наварю, — обратилась Винка к Дрозду, стараясь пропускать мимо ушей откровения кошака.

— Спасибо! — улыбнулся пес. — Тебе помочь?

— Чем ты ей поможешь? Корову за дойки подергаешь?

— Принеси, пожалуйста, воды и растопи плиту.

Дрозд кивнул и двинулся за ведром, Вьюн упал на кровать, закатив глаза.

Винка отправилась в хлев на слегка трясущихся от пережитого потрясения ногах. Оборотней как таковых она не боялась. Даже ребенку известно: по-настоящему опасны могут быть лишь те, что перекидываются в волков и медведей. Дрозд уже доказал свою благонадежность в облике пса, да и человеком держался на удивление смирно. Вьюн тоже ничего особенного себе не позволял, кроме похабной болтовни, которая не слишком-то и задевала. Винка наслушалась подобных разговорчиков от дружков сводного брата, здоровенных прыщавых лбов, которых родители еще не успели женить. И надо отдать кошаку должное, его сальности звучали гораздо изящнее. Возможно, не последнюю роль тут играло обаяние рыжего пакостника.

Пускай парни остаются до возвращения хозяйки, тем более что та поручила пса и кота ее, Винки, заботам. Оборотни здорово скрасили одиночество, особенно в первые дни, и выгонять их, навлекая возможное недовольство Осинницы, не хочется. Даже если оно выльется всего лишь в нашествие блох. Винка, доя корову, хихикнула, представив, как мучился от зловредных тварей привередливый кошак.

Девушка закончила дойку, выпустила Бурушку из хлева, и та неспешно побрела пастись. Умная животина сама находила места с хорошей травой, к вечеру неизменно возвращаясь домой.

Войдя в хижину, Винка застала Вьюна по-прежнему валяющимся на кровати. Дрозд сидел у стола верхом на лавке, спиной к двери, лицом к приятелю. Видно, только что разговаривал с ним. В плите гудел огонь. Девушка разлила молоко в кувшины, поставила варить кашу.

— Я тут подумала… Лучше вам хозяйки дождаться.

— Я ж говорил, девочка меня не выгонит! — мурлыкнул Вьюн.

— Только ночуйте на дворе.

— Конечно, — кивнул Дрозд.

— На дворе? — возмутился кошак. — Я — городской кот, к тому же давно мечтаю поспать по-людски! На дворе… У меня от росы знаешь как шерсть намокает? Согласен спать кошаком, но в хижине.

— Да ты ко мне кошаком и залез! — возмутилась Винка. — Меня парни так не лапали…

— Ромашечка, не умеешь кокетничать. Тебе все очень нравилось. Ты не орала в голос, а страстно шептала и довольно хихикала. Мне очень льстит, что я могу доставить такое удовольствие людинке даже в кошачьем обличье.

Винка задохнулась от возмущения. Дрозд, вопреки ее ожиданиям, не одернул дружка, как прежде, а усмехнулся.

— Не обращай внимания на его треп, — подмигнул девушке. — Он по-другому просто не может. Я поначалу даже пару раз ему морду бил. Не помогает. — Вьюн при этих словах привычно закатил глаза. — Спать мы, конечно, будем не в хижине. На чердаке полно места, там и устроимся. И в зверей обращаться не нужно. А я прослежу, чтобы этот потаскун держал лапы при себе.

— Потаскун! А сам-то! Тебя не Дроздом надо было называть, а Дятлом!

— Почему Дятлом? — удивилась Винка. — У тебя же нос не длинный, — на всякий случай внимательно пригляделась к чернявому.

— Нос у него нормальный, — подтвердил кошак, подозрительно покусывая губу. — Даже, я бы сказал, породистый. Куда до него моей картошке. Только долбит-то Дроздок не им.

— А… — начала было девушка, но внезапно вспомнила любимое ругательство отчима и залилась краской.

Вьюн покатился со смеху, Дрозд, державшийся пару секунд, присоединился к приятелю. Винка терпеливо ждала, пока они просмеются.

— Понятно все с вами, — вздохнула она. — И почему хозяйка вас в зверином обличье держала, тоже яснее ясного.

Затихший было смех разразился с новой силой.

В последующие дни скучать Винке было некогда. Оборотни наслаждались вернувшимся человеческим обликом, а ей приходилось кормить их и выслушивать неумолкающую болтовню. Чесал языком главным образом Вьюн. Дрозд то ли смущался, то ли вообще не отличался разговорчивостью. Девушка про себя дивилась тому, насколько навязчив теперь Вьюн и сдержан его приятель. Будто кот с псом поменялись характерами.

Одним особенно жарким днем все трое отправились на озеро. Кошак, нимало не смущаясь, разделся и потопал в воду. Дрозд, бросив на медлившую Винку быстрый взгляд, стащил рубаху и пошел купаться в штанах. Девушка не спеша сняла платье, досадуя, что побоялась пойти одна. И правда: сколько времени она живет у Осинницы? Не меньше двух седмиц. И ни разу не встречала в лесу зверя крупнее лисы. Правда, хищники посерьезнее могли избегать сопровождавшего ее пса-оборотня… Как бы то ни было, а плавать пришлось в рубахе. Неудобно, и удовольствия мало.

Винка выбралась на берег первой, быстро переоделась за кустами, заодно развесив сушиться мокрую рубаху. После уселась в теньке и стала украдкой наблюдать за парнями. Те не мешкали, вышли на берег вскоре после нее. В сторону девушки вроде бы и не смотрели, но о ее присутствии определенно помнили.

Вьюн вышагивал не спеша, красуясь. Дрозд, несмотря на одетость ниже пояса, ссутулился и быстро нырнул в кусты. Отжимать штаны, подумала Винка с легким сожалением. Кошак остался у воды, выпятил грудь колесом и поворачивался то одним боком, то другим. Девушка тайком разглядывала его, с трудом сдерживаясь, чтобы не прыснуть в кулак. Если закрыть глаза на повадки наглого кошака, то сложен Вьюн неплохо, хоть и невысок. Ноги, пожалуй, кривоваты, да еще и покрыты густыми рыжими волосами, почти шерстью. На плечах и спине полно веснушек. И, несмотря на это уверенность делает его привлекательнее широкоплечего длинноногого Дрозда, вечно стесняющегося и сутулящегося. А в песьем облике у него горделивая осанка…

Легкий на помине Дрозд вышел из зарослей и направился к Винке.

— Это тебе, — протянул цветок кувшинки, который до этого тщательно прятал за спиной.

— Спасибо! Красивая… — девушка взяла цветок и понюхала. Белые лепестки издавали странный запах, терпко-сладкий, с едва уловимым болотным оттенком.

— Хочешь, я тебе целую охапку надеру? — любезно предложил плюхнувшийся рядом Вьюн.

— Не надо, они завянут, пока мы до дома дойдем. И водяницы рассердятся, им не из чего будет плести венки.

— Водяницы! — фыркнул кошак. — Ты их хоть раз видала?

— Ну, не очень ясно… В сумерках, когда туман опустился…

— А-а, понятно. Я когда валерьки нажуюсь, тоже, бывает, всяко-разно вижу. Один раз пригрезилось, что меня королевна домогается. Котик, котик хорошенький, я рыженьких люблю… Я ее сгреб, в койку завалил, а утром с такой страхеладиной проснулся… Еле ноги унес, потом весь день икал со страху.

Винка, поначалу обидевшаяся на неверие в водяниц, хихикнула.

— Оделся бы, — попенял другу Дрозд. — Ведешь себя будто…

— Оборотень? Так я им и являюсь. Как и ты. — Кошак улегся на спину, положив голову на колени Винке. — За ушками почешешь, красавица?

Она запустила пальцы в рыжую шевелюру и как следует дернула. Парень взвыл и, вырвавшись, вскочил на ноги.

— Ну что ты в самом деле! Шуток не понимаешь? Попробуй только за хвост схватить — поцарапаю, — и побрел за штанами.

Осинница отсутствовала ровно три седмицы. Вошла в хижину, когда девушка и оборотни обедали.

— Из-за чего же вы повздорили? — усмехнулась женщина. — Из-за благосклонности девочки?

Парни набычились и промолчали, видно, не оценили шутку ворожеи в выборе условия снятия заклятья. Осинница перевела вопросительный взгляд на Винку.

— Кот полез ко мне под одеяло, а Дрозд…

— Кинулся тебя защищать? — Девушка кивнула. — Понятно. Я, признаться, думала, что они оба попытаются забраться к тебе. Оборотни как-никак.

— Оборотни разные бывают, — проворчал Дрозд. — Нечего всех под одну гребенку…

— Да, ты определенно отличаешься от большинства, — кивнула Осинница, садясь за стол. Винка поставила перед хозяйкой миску с горячим грибным супом и подвинула горшочек со сметаной. — Может, ты полукровка, песик?

— Все может быть, хозяйка, — покорно кивнул чернявый, очевидно, жалея о своем замечании.

— Псы вообще странные, — вступил в разговор Вьюн, поигрывая ложкой и косясь на перекочевавшую на другой конец стола сметану. — А мой приятель из них самый ненормальный. Кидается из крайности в крайность. То ведет себя кобель кобелем, а то совсем как человек. Еще и меня вразумлять пытается. Видать, и впрямь не чистокровный.

Дрозд недовольно зыркнул на друга и придвинул к себе горшочек со сметаной, как только Осинница сдобрила свой суп.

— А тебе, девочка, с кем из них спокойнее? — поинтересовалась хозяйка.

— Я не думала… — смутилась Винка. — Они оба неплохие. И меня не обижали. Весело с ними.

— Ты себе не представляешь, как весело! — хохотнула женщина. — Впрочем, пошутили, и хватит. Вы, парни, загостились у меня. Пора и честь знать.

— Выгоняешь, Осинка, — плаксиво протянул Вьюн. — За что? Мы девчонку не трогали, тебя ждали…

— Не ждали, — буркнул Дрозд. — Но и не трогали.

— У-у, честный выискался, — глаза кошака полыхнули зеленью. — За себя говори. Я ждал. И отдай сметану! — вскочил и выхватил у Дрозда вожделенный горшочек.

— Девочка тут не при чем, — вздохнула Осинница. — Времена меняются, теперь за укрывательство оборотня и ворожее может крепко достаться. Так что, мальчики, пришло время вам отсюда отправляться. Если очень хотите остаться, я должна сообщить о вас на ближайшей заставе.

— Нет, — тут же ответил Дрозд. — Я ухожу.

Вьюн заметно помрачнел, даже его солнечно-рыжие волосы, казалось, потемнели. Он взглянул на друга, но тот, нахмурившись, выводил ложкой в супе сметанные узоры и ни на кого не смотрел. Винке стало жаль парней.

— Хорошо, мы завтра уйдем, с утра, — вздохнул кошак. — Переночевать-то можно?

— Конечно, рыженький. Не лишай меня удовольствия попрощаться с тобой как следует.

Осинница с Вьюном сразу после обеда улизнули прощаться куда-то в лес. Приглашали и Дрозда, но парень мотнул головой и остался с Винкой в хижине. Ей стало неловко.

— Я никуда не пойду, запрусь на щеколду. Не нужно меня караулить, иди.

— А тебе не приходило в голову, что мне хочется попрощаться с тобой, а не с Осинкой?

Девушка покраснела.

— Да не в том смысле, — усмехнулся парень. — Не пугайся. Просто… — он замолчал, так и не закончив фразы. — Можно, я перекинусь, а ты меня приласкаешь? У тебя хорошо получается со зверями, умеешь сделать приятно. У Осинки так не выходит.

Винке подумалось, что у хозяйки наверняка все прекрасно выходит с людьми. Дрозд будто угадал ее мысли.

— Я стараюсь не думать, как у тебя получится с мужчиной, — подмигнул ей. — Завидую тому счастливцу.

— Перекидывайся уже, — махнула рукой Винка. — Ты, оказывается, такой же охальник и пустомеля, как и котик.

Оборотни сложили котомки с вечера. Девушка собрала им с собой еды, Осинница выделила кой-какую одежду.

— Будьте осторожны, мальчики. Со стражниками, да и просто с людьми хвосты не задирайте, если не хотите заработать по серебряному ошейнику.

— По серебряному ошейнику? — удивилась девушка.

— Ромашечка, у вас в деревне оборотни живут?

— Нет. Приходило о прошлом годе семейство, хотели поселиться в избе покойного Сколопендрия. Она на отшибе стоит, плохонькая, полуразвалившаяся, да староста не позволил.

— Тогда понятно, почему ты от нас не шарахаешься, — кивнул Вьюн. — Знаешь хоть, как оборотня распознать?

— Нужно к нему крыликом прикоснуться.

— И что будет?

— Завоет он страшно и убежит, — заученно проговорила Винка вдолбленную в раннем детстве фразу.

Вьюн рассмеялся, Дрозд и Осинница не улыбнулись.

— Осинка, дай крылик подержать, — все еще хихикая, попросил кошак. — У девчонки он маленький совсем, а я хочу, чтоб понагляднее.

Женщина молча сняла с шеи цепочку, на которой висел сделанный из серебра солнечный диск, объятый двумя крылами, и протянула кошаку. Дрозд заерзал на лавке, Винке стало не по себе, хотя она ничего не понимала. Оборотни боятся серебра, это всем известно. Но Вьюн собирается взять сработанную из опасного металла вещь в руки, как же так?

Кошак тем временем сжал крылик всей пятерней и быстро выронил на стол.

— Во, гляди, — сунул раскрытую ладонь девушке под нос.

Кожа на руке покраснела и пошла пузырями, как после сильного ожога. Винка охнула.

— Я и не думала… Зачем ты?.. Мог бы просто сказать, я б поверила… Теперь лечить нужно, а вам завтра уходить. Да еще правая…

— Добрая душа, — фыркнул Вьюн. — Разволновалась!

Он положил руку на стол, и она на глазах стала превращаться в неестественно большую кошачью лапу. Вьюн перевернул ее, показывая девушке коричневатые подушечки, которые тут же поплыли, меняя форму, и перетекли в совершенно здоровую человеческую ладонь.

— Вот и все. Лекари у оборотней не в почете. Обычные раны залечить не трудно, а от заговоренного серебра ничто не поможет.

Винка, никогда не слыхавшая о заговоренном серебре, прикусила язычок, опасаясь очередного членовредительства.

Ночью девушка проснулась от немилосердной тряски. Села на лавке и в тусклом свете свечи разглядела стоящую рядом Осинницу, на удивление сгорбленную и старую, действительно бабку.

— Не пужайся, милая, морок это, — прошамкала старуха. — Одевайся, — заговорила нормальным голосом. — У меня скоро гости будут, а тебе с ними лучше не встречаться.

— Господин из замка?! — перепугалась Винка. — Как вы узнали, хозяйка?

— Осины нашептали, — ответила женщина. — Не думаю, что это за тобой, но лучше переждать до утра в безопасном месте. После я тебя найду. Одевайся скорей, сейчас парни зайдут.

Платье Винка уже натянула и теперь надевала сапожки, подаренные Осинницей. Хозяйка тем временем впустила в хижину оборотней.

— Выпейте, — кивнула на стол, где в ярком круге света от свечи темнели три глиняные кружки. — Это на тот случай, если гости пожалуют с собаками или с вашими собратьями. След взять не удастся. Отправляйтесь к озеру, потом вдоль ручья до Ивяны. Там меня дожидайтесь. Утром приду за Винкой, а вы двинетесь своей дорогой.

— Так гости твои за людиной? — глаза Вьюна полыхнули зеленью. — Зачем тогда она нам? Подставить хочешь, а, Осинка?

— Если б хотела, ты б давно сидел в ошейнике, а не в постели кувыркался и сметану жрал. Уж ты-то должен понимать, что девочка нуждается в помощи. Сам всю жизнь убегаешь, — и почему-то бросила взгляд на Дрозда.

— За девчонкой, не за девчонкой, нам так и так достанется, коли поймают, — проворчал тот. — Пусть с нами идет. До утра-то долго ль осталось?

— Защитничек… — пробурчал Вьюн, но больше возражать не стал.

— Готова, девочка? — Осинница взглянула на Винку. — Ступайте, не теряйте времени. Да охранит вас Крылатая!

Винка удивилась. Кто же напутствует оборотней именем Крылатой, Всеблагой матери и защитницы, обнимающей оперенными руками полуденный мир и своих детей в нем: людей, птиц, мирных животных и растения? Но слышать на прощание имя отца несчастий Клыкастого совсем не хочется. В храмы создателя болезней, хищных зверей и оборотней приходили лишь его дети-нелюди, люди же откупались от жестокого бога денежными пожертвованиями, причем только медью и золотом, ибо серебра Клыкастый не принимал.

За стенами избушки стояла непроглядная темень. В одиночку Винка вряд ли смогла бы далеко уйти, но ее спутники, к счастью, ночью видели не хуже чем днем. Дрозд вел девушку за руку, и троица быстро продвигалась вперед. Винка радовалась дареным сапожкам. Ноги ее почти не знали обуви, да в селении хождение босиком и не доставляло неудобств. Но в ночном лесу без сапожек пришлось бы туго.

Парни шли молча, Винке тоже не хотелось разговаривать. Она не забыла о нежелании Вьюна брать ее с собой и боялась лишний раз напомнить о своем присутствии. А ведь кошак прав… Наверняка господин из замка пронюхал о том, что она жива, и теперь ищет беглянку по окрестностям. Получается, она навлекла опасность и на добрую Осинницу, и на оборотней. Винка с досадой подумала о девичьей чести. И здесь Вьюн дело говорил. Но не просить же его теперь, да еще при Дрозде. Или Дрозда при Вьюне. Ну что за мысли… Винка залилась краской, радуясь, что в темноте этого не видно.

— Давайте здесь подождем, — сказал кошак, останавливаясь, когда они дошли до озера. — В кустах спрячемся, поспим. К чему аж до Ивяны топать?

— Ненадежно тут… — ответил Дрозд. — Слишком близко к хижине. Осинка не стала б нас просто так подальше отправлять. Да и не все ли равно? Уходить ведь собираемся.

— Собираемся, но не ночью ж сквозь бурелом продираться, одежду трепать. И не перекинуться из-за людины…

— Перекидывайтесь пожалуйста…

— Ага, ты сама дорогу разглядишь. Может, еще котомки наши потащишь?

— Перекидывайся, лешак тебе на хвост, — не выдержал пес. — Я поведу Винку и котомку твою могу взять. Только пошли скорей.

— Да что с тобой? Куда несешься? Ну, поймают, подумаешь! Посидим сутки-двое в ошейниках. Первый раз, что ли?

— А если это за ней? Предложишь сейчас, по-быстрому, сделать ее ненужной этому господину из замка?

— У-у, кикимору тебе в постель! — выругался Вьюн. — Ладно, к Ивяне так к Ивяне.

Они добрались до места, когда уже светало, усталые, исцарапанные, искусанные гнусом. Свалились спать на сухом пятачке земли у ствола огромной старой ивы. Винка так утомилась, что спала без сновидений, позабыв все свои страхи.

Разбудил ее Дрозд, заспанный, видно, сам недавно продрал глаза. Он выглядел обеспокоенным, поминутно принюхивался и прислушивался. Всклокоченный, с сухими травинками в лохматых темных волосах, мигом ставший похожим на бродягу. Тревожиться было из-за чего: солнце стояло высоко, близился полдень, а ворожеи — ни слуху, ни духу.

— Где же Осинка? — недовольствовал кошак, потягиваясь. — День в разгаре, а ее нет как нет.

— Уходить надо, — сказал Дрозд. — Быстро, не теряя времени.

— А людину куда? Пошли уж отведем ее назад, заодно пообедаем.

— Может, я и правда сама дойду? — нерешительно спросила Винка.

Одной идти не хотелось, тем более что дорогу она не знала, ничего не разглядела ночью в темноте. Но Дрозд слишком беспокоился, а Вьюн явно пребывал в капризном настроении и постоянно называл ее этим противным словом. У Винки все тело ломило от ночевки на голой земле, и дурное настроение парней она понимала прекрасно. К чему им обуза, из-за которой можно к тому же впутаться в неприятности?

— Нет, — тут же возразил пес. — Пошли все вместе, только осторожно. Винка, ступай за мной, не болтай и остановись, как только я скажу. Вьюн, ты замыкаешь.

Девушка закивала, чувствуя растекающийся внутри зимний холод. Точно также она коченела изнутри, когда повезло подслушать разговор отчима со старостой. А сейчас к чему это гадкое ощущение?

— Раскомандовался, щенявка, — возмущался Вьюн.

— Не заводись. У меня чутье лучше. А прикрывать тоже кто-то должен.

— Уговорил. Может, перекинешься, чтобы лучше чуять?

— Нет. Достаточно носа, — Дрозд отвернулся, но Винка успела заметить, что лицо у него изменилось, начав вытягиваться в собачью морду.

И они отправились в обратный путь. До озера добрались быстро: днем девушка сама прекрасно видела дорогу.

Лес был залит дремотным покоем летнего полдня. В кронах деревьев перекликались птицы, над ручьем кружили стрекозы. Винка немного воспряла духом и даже стала предвкушать спокойное житье у Осинницы. Может, хозяйка со временем научит ее каким-нибудь ворожейским премудростям…

Ленивое течение приятных мыслей прервала внезапная остановка. Стоило Дрозду ступить на тропку, ведущую от озера к избушке, и он встал как вкопанный.

— Дымом тянет.

Вьюн обошел Винку, поравнялся с другом и принюхался.

— Пожалуй. Может, Осинка обед готовит?

— Нет. Дым горький, стылый. Много его, как после пожара.

— Ничего такого не чувствую.

— Останьтесь с Винкой здесь. Я перекинусь и добегу до хижины, разведаю.

— Нет, братец. Я с беглой не останусь.

— Я могу одна подождать…

— Пошли втроем, — махнул рукой Дрозд, еще раз принюхавшись. — Не чую ни людей, ни собак, ни оборотней.

И они осторожно двинулись по тропинке.

Когда до избушки оставалось рукой подать, Винка услышала карканье. Орали несколько ворон. Девушке захотелось остановиться, а еще лучше повернуть назад, но она заставила себя идти дальше. Если с Осинницей что-то случилось, то только по ее, Винки, вине. Значит, она обязана увидеть все сама. Почему? Наверное, потому, что ворожея помогла беглянке, не выставила за дверь… Боясь смотреть вперед, различая лишь тропку под ногами, Винка со всего ходу натолкнулась на спину внезапно остановившегося Дрозда. Парень застыл, как вековой дуб. Девушка собралась с духом и встала рядом.

От жилища Осинницы остались одни головешки. Избушка сгорела полностью, с пепелища поднималась лишь почерневшая труба. Обмазанные глиной стены хлева уцелели, крыша провалилась. Дверь была подперта снаружи.

— Бурушка, — всхлипнула Винка.

Словно в ответ на звук ее голоса из развалин с карканьем вылетели несколько ворон. Вьюн поспешно зажал девушке рот.

— Уходим, — прошипел он. — Ты-то что встал и пялишься, как глупая людина?

— Осинка… — пробормотал Дрозд.

— Ее, может, там и не было, когда горело. Она ж колдовать умеет, — кошак пятился в лес, таща обмякшую Винку. — А ежели была… Мы ей уже не поможем.

Ни девушка, ни пес не возразили.

Они углубились в лес, рыжий впереди, выбирая дорогу, Винка и Дрозд покорно брели следом, не заботясь о направлении, все еще переживая потрясение от увиденного.

Девушка совершенно потеряла счет времени. Просто шла вперед, ноги двигались сами, а руки отводили ветви от лица. Винка, наверное, могла бы идти так, пока оставались силы, а потом упала б лицом в мох и выплакалась за добрую Осинницу, послушную Бурушку, бестолковых кур и красавца-петуха… Но Вьюн остановился прежде, чем кончились силы.

Кошак бросил котомку на землю. Его спутники осмотрелись. Рыжий вывел их не к месту ночевки, а куда-то на берег ручья, видно, того самого, соединяющего знакомое озеро с Ивяной.

— Что будем делать? — Дрозд спустил котомку с плеча, но на землю не опустил, и она сиротливо болталась у ноги.

— Жрать! — отрезал Вьюн, развязывая свой мешок и доставая оттуда краюху хлеба и пару вареных яиц. — Вы можете заниматься, чем хотите. Хоть трахайтесь. А я буду жрать.

Дрозд засопел, уронил котомку на землю, сел. Винка переминалась с ноги на ногу, думая, что надо бы ей потихоньку уйти.

— Не топчись ты! — тихо и зло проговорил кошак. — На пол-леса шумишь.

Девушка поспешно села на землю, из глаз покатились слезы. Вьюн продолжал сосредоточенно жевать, и только покончив с извлеченными из мешка припасами, встал, подошел к ручью напиться да заодно наполнить флягу.

— Вот теперь можно подумать о будущем, — сказал он, усаживаясь напротив Дрозда. — Ежели у тебя башка варит при пустом брюхе.

— Воды дай, — попросил пес.

Вьюн скорчил недовольную мину, мол, вон ручей, встань и напейся, но все же протянул другу только что наполненную тыкву-горлянку. Дрозд пил долго, запрокинув голову. Винка видела, как дергается кадык на заросшей черной щетиной шее.

— Надо уходить. Как можно скорее и как можно дальше, — выговорил пес, переводя дух и возвращая пустую тыкву.

— Ценный план, — кивнул Вьюн. — Сам бы я до такого нипочем не допер.

Дрозд ничего не ответил.

— Что с людиной? — спросил кошак. — Тут оставим или все же доведем до ближайшей деревни?

Винку трясло от волнения, пока чернявый задумчиво вертел в пальцах подобранную с земли сухую веточку. После случившегося девушка очень боялась остаться одна и в то же время мучилась от сознания, что подвергнет парней смертельной опасности, как Осинницу.

— Пойдет с нами какое-то время. Окрестные деревни наверняка ходят под этим господином из замка.

— Спятил, приятель? Знаешь ведь, что в первом же селении сделают с двумя мужиками-оборотнями, таскающими с собой смазливенькую людину. И на тракте можно на стражу нарваться. У них тоже будут к тебе вопросы.

Дрозд дернул углом рта. Винка затравленно переводила взгляд с одного парня на другого. Она не понимала опасений Вьюна. В их деревеньке оборотни не жили, и говорили о них селяне мало, рассказывали больше похабные истории, не предназначенные для девичьих ушей. Какое кому дело, с кем путешествует молоденькая селянка? Если по своей воле идет с нелюдями, значит, доверяет им. Может, кошак опять взялся за свои сальности? Нет, не похоже. Уж очень серьезная у него физиономия.

Девушка почувствовала, как липкий страх обволакивает тело. Путь домой заказан, а скитаться одной по дорогам сейчас, когда за ней стали охотиться, страшно. Неужели пес и кот откажутся проводить ее до ближайшего селения? Там она наймется в работницы, узнает новости о родной деревушке… Если дома все спокойно, попробует осесть на новом месте, если нет… Об этом пока не нужно.

— Вьюн, Дрозд, — начала девушка дрожащим голосом. — С Осинницей случилось все… из-за меня. Молю Всеблагую, чтоб хозяйка жива осталась, — горло перехватило, и Винка замолчала, парни тоже ничего не говорили. Крылатая на их молитвы не ответила б, а Клыкастого о таком не просят. — Вижу, что вам обуза. Но ведь никто, кроме наших деревенских не знает, что я нужна господину. Ни в других селениях, ни стража на тракте… Вам ничего не сделают, я молчать буду, могу даже немой прикинуться… Помогите, пожалуйста. Боюсь я одна идти…

— В том, что случилось с Осинкой, ты не виновата, — проговорил Дрозд. — Они могли искать… нас.

— Да и мы им на кой? — принялся размышлять вслух Вьюн. — Подумаешь, два оборотня на заставах не отмечались, забрели в глушь. Добро бы волки. Мы же мирные, никого крупней кроликов и куриц не жрем. Скорее, у них были счеты с самой ворожеей. Я никогда не слыхал, чтоб такой шум подымался из-за глупой селяночки. А Осинка… Она — чародейка сильная, может, в вашей глухомани просто отсиживалась. А сама кому-то на хвост наступила.

— Так вы мне поможете? — девушка слегка воспряла духом.

— Не понимаешь ничего, — кошак взглянул на Винку едва ли не со злостью. — Думаешь, почему ваш староста запретил семье оборотней в селении обосноваться? Это ведь не волки были?

— Нет, псы. Не знаю, почему.

— Оборотни — ночные твари, дети Клыкастого, от животных отличные лишь своим обликом, и то отчасти, — начал вещать Вьюн, и его тон напомнил Винке проповеди служителей Крылатой. — Разносчики болезней, растлители невинных, воры, убийцы, пожирающие живую плоть… Кстати, знаешь, — кошак перешел на свой обычный небрежный говорок, — я однажды видал, как ваши мужики, люди, молоденькую кошечку впятером насиловали. Она, конечно, в людском обличье была. Сначала ей серебряный ошейник перекинуться не давал, а потом у нее уже сил не осталось. Так и подохла в подворотне, кровью истекла. И ведь, заметь, поделом. Скольких юношей могла бы совратить, дурной болезнью наградить, когда б в возраст вошла, тварь похотливая. А так пресекли в зародыше. И смотреть было не на что, костлявая, будто пацан, даже сиськи еще не выросли.

— Вьюн, заткнись! — рыкнул Дрозд. — Как ты можешь вот так рассказывать о… И почем ты знаешь, что с Винкой хотел сделать тот, из замка?

— Я просто поясняю, почему люди не любят оборотней. И почему нас не погладят по головкам, если встретят в обществе людины. Не зажиточной тетки в возрасте, которой понятно для чего мы нужны, а вовсе наоборот, молоденькой дурочки, от нас полностью зависящей. Имей в виду, селяночка, тебе тоже достанется. Пока они обнаружат, что нетронутая… А может, до этого и не дойдет. Ткнут сразу пикой в живот, чтобы полукровок не плодила, и все.

Винка прижала кулачки к лицу, из глаз у нее снова покатились слезы.

— Но вы же не такие… — пролепетала она. — Вы хорошие, лучше некоторых парней, которых я знаю. Лучше господина из замка…

— Смелые выводы, — прошипел Вьюн, обнажая заострившиеся зубы.

— Да успокойся ты, наконец! — рявкнул Дрозд, потом заговорил тихо, вполголоса. — Виночка, ты права, мы тебя не обидим. И проводим, куда хочешь.

Девушка торопливо закивала, давясь рыданиями. Зрелище сожженного жилища Осинницы, страшные откровения Вьюна, собственное безвыходное положение — чересчур много для одного солнечного тихого утра. Дрозд пересел к Винке и осторожно обнял ее. Она уткнулась ему в плечо, ощущая запах пота, отчетливо отдающего псиной.

— Вьюн правду рассказал или просто пугал меня?

— Пужал, пужал, дитятко, — проскрипел кошак противным старушечьим голосом. — У меня два конька — похабень и страшилки, — добавил уже нормально.

Винка вытерла слезы и взглянула на него, кошак отвел глаза.

— К сожалению, Вьюн сказал правду, — вздохнул пес. — С нами тебе идти почти также опасно, как одной. От лихих людей и оборотней мы тебя защитим, а от стражи и блюстителей нравственности — не получится. Хотя…

— Что «хотя»? Женишься на ней? Смешанные браки еще, кажется, не запретили. Только жить вам придется на Лихом острове. И детишек ждет незавидная участь, ежели вы решитесь их завести.

— Я могу сказать, что она моя сестра. По матери, — спокойно ответил Дрозд.

— И как я раньше не заметил, что вы просто на одно лицо!

— Да говорю же, не родная, а по матери! Она на своего отца похожа, я — на своего. Так бывает.

— Бывает-бывает, — покивал Вьюн. — А как твоя мать умудрилась спутаться с оборотнем?

— Откуда мне знать? Она этим не хвасталась.

— И отец твоей сестры тебя терпел?

— А он с нами не жил.

— А-а, понятно, кто твоя мать.

Дрозд, до этого спокойно отвечавший на вопросы Вьюна, будто проходя привычную проверку на заставе, зарычал, и Винка увидела, что зубы парня превращаются в клыки, а челюсти начинают выдаваться вперед.

— Успокойся и привыкай, — фыркнул рыжий. — Ежели собираешься на этой байке выезжать, готовься и не такое услышать. Кстати, неплохо придумано, может прокатить. Не заделаться ли и мне вашим братцем? Бедовая мамаша у нас получается. В портовом кабаке работала, не иначе.

Дрозд и Винка переглянулись и неожиданно расхохотались, Вьюн снисходительно хмыкнул, а через минуту ржал вместе с ними. Напряжение последних часов таяло, словно медовый петушок в кулачке трехлетнего малыша.

II

Винка сидела на чурбачке во дворе деревенского кабака. Черный пес лежал сзади, притворяясь дремлющим, на самом же деле не теряя бдительности. Кошак расположился у ног девушки, вытянув вверх заднюю лапу, и, ничуть не смущаясь, вылизывал себя под хвостом.

Послеполуденное солнце приятно грело спину, в пыли купались воробьи, чирикая и поднимая в воздух крошечные облачка. К птахам подбирался толстощекий карапуз в грязной рубашонке, с серыми разводами на розовой мордашке. Винка с улыбкой глядела на ползуна. Наверное, сынишка служанки. Вряд ли хозяйка оставила б своего отпрыска путешествовать по двору под присмотром какой-то прохожей.

С крыльца спустилась кабатчица, уже немолодая, но пышущая здоровьем, с румянцем во всю щеку. Подошла к Винке и протянула корзину.

— Вот, все что просила: хлеб, сыр, кувшин молока. Какой у тебя кот, однако! — женщина с одобрением разглядывала немалых размеров пушистые шарики, по которым Вьюн тут же бесстыдно прошелся языком. — Крыс ловит?

— Ага, ловит, — кивнула Винка, тихонько пихая рыжего ногой в надежде, что он примет более пристойную позу.

Кошак не обратил на тычки никакого внимания, нагло глянул на обширную грудь кабатчицы, величественно колыхавшуюся в глубоком вырезе, и снова принялся приводить в порядок свою гордость.

— А ты торопишься куда? — небрежно поинтересовалась женщина.

— Нет.

— Может, заночуешь у меня? До следующего селения к ночи дойти не успеешь, а в лесу-то страшно.

— Да я бы с радостью, — замялась Винка. — Только денег у меня мало, и еще я никогда не оставляю своих зверей на улице. Мне с ними спокойнее.

— Спокойнее? — хмыкнула хозяйка. — Ну, как скажешь. Денег я с тебя не возьму, если ты мне котяру на ночь уступишь. Видишь ли, крыса у меня в спальне завелась, мебель портит, одежду, сапожки совсем новые недавно погрызла, да еще шебуршится, спать не дает.

Винка взглянула на Вьюна. Тот лениво обернулся к ней и томно сощурил глаза. Потом неспеша встал и отправился тереться о ноги кабатчицы.

— Уступлю, отчего не уступить, — улыбнулась девушка. — Вы, тетенька, видать, ему понравились.

Кошак уже усиленно пихал голову под подол женщины, желая показать, насколько она пришлась ему по вкусу.

Хозяйка провела постоялицу в маленькую каморку на первом этаже, подальше от других комнат, хотя наплыва посетителей не наблюдалось. По дороге она пару раз неодобрительно взглянула на Дрозда, но промолчала. Устроив девушку, подхватила крутившегося у ног Вьюна на руки, и удалилась.

Винка задвинула засов и села на соломенный тюфяк, брошенный на невысокий помост из досок. По всей видимости, данное сооружение должно было изображать кровать. Вечер только начинался, и в два крошечных слуховых оконца под потолком проникали яркие солнечные лучи.

— Оборачивайся, Дрозд, — вполголоса, чтобы не быть случайно услышанной кем-нибудь посторонним, сказала девушка. — Хоть поешь нормально.

Днем пес охотился в лесу на кроликов, но Винке почему-то казалось, что такая еда насыщает только животину, а парень, запрятанный где-то внутри, остается голодным. Она развязала котомку и достала холщовые штаны и рубаху. Но Дрозд не спешил. Подошел, положил голову девушке на колени, прося ласки. Она потрепала его за ушами, потом стала рассеянно гладить.

Это было уже третье селение на их пути.

В первом господина из замка хорошо знали и время от времени тоже платили ему дань девственницами. Винка с затаенной дрожью выслушала историю о девушке, недавно пошедшей по стопам Купавы.

— Мы решили в цветнике у храма купальницы и барвинок посадить, — сообщила словоохотливая подавальщица в кабаке. — И чистые души почтим, и красиво будет.

— И каждый кобелек сможет лапку на невинных дев задрать, а кошак — струю из-под хвоста пустить, — прошептал Вьюн в самое ухо одной из героинь легенды. — Кстати, а та Купава точно утопла или тоже утекла?

Винка, несмотря на боязнь разоблачения, с трудом сдержала смех. Предложенный паскудным нелюдем финал истории Купавы был в высшей степени неблагочестив, зато жизнеутверждающ. Дрозд, чьи чуткие уши уловили слово «кобелек», недовольно зыркнул на рыжего.

В округе почти не было оборотней, в селянах — особого предубеждения против детей Клыкастого, и парни не скрывали свою природу. Тем не менее, гостеприимные края пришлось спешно покинуть. Тут и господин неподалеку, да и неизвестно, он ли спалил хозяйство Осинницы или еще кто объявится. Не исключено, что и по их нелюдские души.

В следующей деревне ни о каком замке слыхом не слыхивали, все подати платили королевским сборщикам, и не девичьей честью, а сребриками да златиками.

— Остаешься, Ромашечка? — спросил Вьюн, когда они устроились перекусить в тени ветвистого платана на окраине, неподалеку от последних домишек.

Дрозд запретил приятелю называть девушку людиной. Кошак послушался, но долго ворчал, мол, оборотни должны друг друга держаться, а не смазливеньких девчонок защищать.

— Да, спасибо, что проводили, — Винка смотрела не на довольного жизнью рыжего, вальяжно развалившегося меж корней, а на хмурого Дрозда. — А вы куда направитесь?

— В город, — ответил пес. — В Надреченск. Он большой, затеряемся в трущобах. Пойдем через Прискальный. Может, там в караван наймемся. С торговцами заставы проходить легче, стража не так цепляется, как к бродягам.

— Да кто нас возьмет в караван, — фыркнул Вьюн. — Только свой брат-оборотень, а среди них купцов немного, и все места заняты родственниками да свойственниками. Только крюка зря дадим.

— Значит, пойдем в зверином обличье лесами и пустошами, — отрезал Дрозд. — Я не хочу показываться на заставах.

— Он не хочет! Раньше, бывало, по две в день проходил и ничего, — возмутился кошак. — А тут — не хочет! Здоровенному псу котомку тащить легко, а я? Она с кота размером!

— Я тебя с собой не зову.

— Вот так-так, друг называется… — рыжий надулся и обратился за поддержкой к Винке, мало что понимавшей из разговора оборотней. — Бросить меня хочет. Мы с ним столько прошли, иногда даже девочек делили…

— Слушай, заткнись. И так тошно.

— Дрозд, зачем же ты его прогоняешь? Можно ведь договориться, — вступилась за Вьюна девушка.

— Тошно ему, — Вьюн, как всякий кошак, мгновенно распознал сочувствие, шустро придвинулся к Винке и заглянул в лицо, состроив умильную рожицу. — А каково мне, бедному котику, тащить тяжеленную котомку? Если черный меня прогонит, один я не смогу в зверином обличье путешествовать. Не бросать же вещи на дороге? Где я потом одежу возьму, когда снова в двуногого перекинусь? Тем более такую хорошую, — он любовно погладил рукав бархатной куртки. — А вдруг где-то иначе как котом не пройдешь? Бывал я в таких переделках… Ромашечка, хоть ты меня пожалей, — принялся пристраивать голову на девичью грудь.

Винка, не отдавая себе отчета, погладила парня по рыжим волосам, пытаясь придумать, как уговорить Дрозда не упрямиться. Пес понаблюдал чуть-чуть за розовыми пальчиками, скользящими сквозь буйные кудри, поднялся на ноги, закинул на плечо котомку и пошел прочь.

— Куда? — Вьюн тут же вскочил и припустил за другом.

Винка со вздохом собрала оставшиеся от обеда горбушки и пару яблок, подхватила оставленный рыжим мешок и отправилась догонять оборотней. Оставаться в селении вдруг расхотелось. Здесь она никого не знает… А парни к ней хорошо относятся, будто давно знакомы. Даже Вьюн, несмотря на вечное ворчание и показное недовольство. Жаль с ними расставаться… Ей-то все равно, где осесть. Может, ее помощь пригодится им, чтобы добраться до города? Они же помогли ей, не бросили тогда в лесу, где наверняка рыскали люди господина.

— …Чего ты все время к ней лезешь? — прервал размышления раздраженный голос Дрозда. — Сначала бросить хотел, людиной обзывал, а теперь так и льнешь. Оставь Виночку в покое.

Девушка тут же замедлила шаг, прислушиваясь.

— Виночку? Ах, как трогательно! Ты бы намекнул, что сам не прочь. Я ж мысли читать не умею. Она твоя! — кошак пафосно прижал руки к груди. — Ради счастья друга я готов отказаться даже от такой сладкой пташки, медовой курочки, мм-мр-рр.

— Что несешь? Какое там счастье? Просто не хочу, чтоб такая славная девчушка путалась с оборотнем.

— Да она уже с нами спуталась!

— Полудурка-то из себя не строй, — Дрозд взглянул на приятеля. — А котомка твоя где?

— Вот! — Винка догнала парней и сунула кошаку мешок. — Я раздумала здесь оставаться. Не нравится мне это селение.

Третье селение оказалось больше двух предыдущих. На его окраине виднелась застава. Дрозд вовремя заметил выбеленную будку и толкнул кошака с девушкой в придорожные кусты.

Они продрались сквозь густой орешник, сопровождаемые раздраженным цокотом белок, и оказались в небольшой лощинке, поросшей изрядно пожухлой к осени травой. Под кустами виднелись первые желтые листья, пахло прелью и увяданием.

— Я обойду деревню лесом, — сказал пес. — Вьюн, ты Виночку проводи, посмотри, чтобы с ней все было в порядке, и встретимся чуть дальше на дороге.

— Встретимся? Или ты слиняешь? — кошак с подозрением уставился на приятеля.

— А что на заставе проверяют? — спросила девушка. — Зачем она, и почему ты ее боишься? — взглянула на Дрозда.

— На заставах проверяют всех путешествующих, — пояснил тот. — В первую очередь оборотней. Прикладывают серебряный крылик к руке, чтобы не ошибиться. Хотя это раньше к руке прикладывали, в последнее время все больше в лицо суют, целовать требуют. Спрашивают, куда идешь, зачем. Вроде, так с бродягами и разбойниками борются, порядок на дорогах поддерживают.

— Опять же беглых всяких вылавливают, — вставил Вьюн. — Хотя не пойму, какой беглый пойдет через заставу, ежели он в своем уме.

При этих словах лицо кошака приняло задумчивое выражение, и он озадаченно уставился на Дрозда. Пес сделал вид, что ничего не замечает. Винка катала в руке пару только что сорванных орехов, и на парней не смотрела.

— А что, если я пройду через заставу, вы со мной — в зверином обличье? — предложила она. — Если спросят, скажу, что вы мои пес и кот, не оборотни. Или они к животинам тоже крылик прикладывают?

— Не знаю, — буркнул Дрозд. — На сельских дорогах никогда такого не видел. На входе в город — запросто.

— Может прокатить. Оборотни никогда в зверином обличье через мелкую заставу не пойдут, так? — принялся рассуждать Вьюн. — Человек, особливо такая ромашечка, в сопровождении нелюдей путешествовать не станет, так? Так, я вас спрашиваю?

Девушка закивала, Дрозд нехотя выдавил:

— Пожалуй.

— Сладенькая моя, ты меня удивляешь. Святая невинность, а такой план придумала, — Вьюн приобнял девушку за плечи и прижал к себе, Винка зарумянилась, украдкой поглядывая на хмурого Дрозда. — Почему все люди не такие как ты? Вот жизнь была бы…

— А почему все оборотни не такие как ты, Вьюн? — пес серьезно взглянул на друга.

— Они все точно такие же как я, — мурлыкнул кошак. — Наглые, бесстыжие, похотливые твари. Хотя нет, не все. Ты совестливый и правильный, почти как люди из рассказок служителей Крылатой. Временами.

— Перестаньте препираться, — попыталась урезонить друзей Винка. — По-моему, вы оба хорошие, а других оборотней я не знаю.

— Да позаботится Крылатая, чтобы и дальше так оставалось, — вполголоса проговорил Дрозд, начиная раздеваться. — Вьюн, давай перекидываться.

— Не вместе. Покарауль, пока я оборачиваюсь.

Кошак принялся стягивать штаны и, прыгая на одной ноге, чмокнул девушку в розовую щечку. Винка потупилась и уселась под кустом лещины. Она не хотела смотреть, но любопытство взяло верх, а из-под ресниц так удобно подглядывать…

Рыжий с присущей ему непосредственностью полностью разделся и улегся на землю. Тело его тут же размягчилось и «поплыло», напомнив девушке не слишком крутое тесто. Только оно не растекалось, а, наоборот, съеживалось, ужималось, уменьшаясь в размерах. Кожа подернулась шерстью, волосы на голове втянулись, уши заострились и полезли наверх, появился хвост. Кошак, перекидывясь, издавал сдавленные короткие постанывания, будто от боли.

Винка украдкой взглянула на Дрозда, посматривающего на приятеля, и с удивлением увидела на его лице брезгливое выражение. Несколько дней назад, в первый раз наблюдая оборот вблизи, Винка и сама испытала нечто вроде омерзения. Но сейчас происходящая перемена казалась почти привычной. А Дрозд наверняка видит ее далеко не в первый раз. И до сих пор не избавился от брезгливости, при том, что сам такой? Может, он просто не любит кошек?

Когда превращение полностью завершилось, котяра принялся усиленно отираться о руки сидящей девушки. Она с удовольствием гладила его и чесала за ушами. Ничего не могла с собой поделать, хоть и знала, что дарит ласки наглому парню. Сейчас перед ней мурлыкал безобидный котик… Дрозд полностью разделся, и прижимая одежду к низу живота, смущенно проговорил:

— Виночка, мне придется оборачиваться здесь же. Приглядишь? — Девушка подняла на него глаза и закивала. — Дорога слишком близко, я не могу остаться беспомощным и без присмотра в опасном месте, — извиняющимся тоном пояснил парень. — Вы, конечно, ненадежная защита, но, если что, хоть задержите незваных гостей, дадите мне время закончить оборот.

— Мы с Вьюшей покараулим, не беспокойся, Дроздок.

Кот нетерпеливо мявкнул и толкнул лбом ногу приятеля. Мол, не тяни. Дрозд неловко устроился на земле, улегшись на бок, спиной к Винке. Девушка в очередной раз удивилась про себя его стеснительности. Не то чтобы ее это не устраивало, напротив. Просто казалось странным, что два обортня могут быть такими разными.

Вьюн совершенно не стеснялся наготы, ни своей, ни чужой. Поначалу Винка думала, он бравирует и хвастается, потом поняла: он просто не делает разницы. Одежда была нужна кошаку для защиты от холода, да еще чтобы потешить самолюбие. Поэтому он и старался одеваться получше, покрасивее.

А Дрозд, когда приходилось обнажаться при девушке, старательно поворачивался к ней задом. Так что на его худую спину с выпирающими ребрами и цепочкой хребта она уже нагляделась. Ниже Винка смотреть себе запрещала, хотя пару раз все же взглянула оценивающе на узкие бедра и сильные ровные ноги. Ну почему он всегда сутулится?..

Сейчас Дрозд лежал на боку, поджавшись, и спина его покрывалась густой черной шерстью. Видно, стремительные изменения тела вызывали боль, потому что пес за время оборота несколько раз застонал сквозь зубы.

Когда все закончилось, девушка потрепала черного за ушами, принялась собирать одежду и складывать в котомки. Потом связала вместе и перекинула через плечо, чтобы одна висела на спине, другая спереди. Поклажа, к счастью, оказалась не такой тяжелой, как в свое время расписывал Вьюн, и до заставы добрались быстро.

— Бывайте здоровы, люди добрые.

Девушка поклонилась, в речи переходя на совсем уж простецкий говорок, которым изъяснялись в их селении древние бабки. Обычно она разговаривала более правильно, как того требовал отчим, несколько лет проживший в городе и очень гордившийся своим знанием верной речи. Но здравый смысл подсказывал, что темной селянке проще миновать страшную заставу, проходить которую даже смелый Дрозд опасается.

Двое стражников, сидевших около небольшой деревянной будки, которая изрядно напоминала ветхое строение на задах огорода, поднялись на ноги.

— Здорово, девка. Откуда-куда? — спросил один, с седыми усами.

Второй, помоложе, беззастенчиво разглядывал девушку, основное внимание уделив вырезу, съехавшему на бок из-за котомок и открывавшему большую часть правой груди. Винка почувствовала нескромный взгляд, положила котомки на землю и торопливо поправила платье.

— Я в город иду… — замялась, вспоминая хоть одно название, слышанное от оборотней. — В Прискальный.

— Нашла город! — презрительно сплюнул молодой стражник. — Дыра! Вот Венцеград…

— Кому дыра, Коська, а кому полуденные кущи, — наставительно произнес седоусый. — Твое зверье? — кивнул на чинно сидящих поблизости пса и кота.

— Да, дяденька, — закивала Винка. — Батя у меня помер, от него пес остался. А котик мой, я его вот такусеньким подобрала, — девушка широко развела большой и указательный пальцы.

— Руку протяни, — распорядился стражник, доставая серебряный крылик.

— А пущай губами приложится, — гыгыкнул молодой. — К моей пряжке, — хлопнул себя по низко нацепленному поясу. — Она у меня серебряная. Давай, девка, становись на колени и целуй. В городе это умение тебе пригодится.

Винка растерялась. Она не понимала причины похабного смешка молодого стражника, но чувствовала, что в его предложении кроется нечто оскорбительное. Ее подозрения подтвердил Дрозд, глухо рыкнувший и нервно запереступавший передними лапами. Вьюн сидел как ни в чем не бывало и щурил янтарные глаза.

Седоусый стражник мельком глянул на растерянную мордашку девушки и с подозрением уставился на беспокойного пса.

— Давай руку, девка.

Не глядя, приложил крылик к ладони протянутой руки, также, не глядя, оттолкнул. За долгие годы службы научился отличать нелюдей по одной дрожи от прикосновения обжигающего металла. Второй стражник разочарованно крякнул. Окажись девка зверухой, дядька Воронец, пожалуй, позволил бы прижать ее за будкой, а так рассчитывать не на что.

— Иттить-то можно? — пискнула Винка.

— Погоди. Приложи-ка крылик к носу твоей псины, — старший не отрывал взгляда от вновь сидящего спокойно Дрозда.

— Ой, дяденька, Дрозд — батин пес, меня он не очень-то слушается. Боюсь я, вдруг кусит.

— Прикладывай, иначе придется тебя задержать, — стражник был неумолим.

— Можно, я свой крылик приложу? Вдруг он ваш заглотит случайно? — девушку не волновала судьба имущества седоусого, но его вещица была большой и массивной, а ее крылик — маленьким. Может, он не так сильно обожжет нос пса, и это останется незамеченным.

— Прикладывай, дуреха, не тяни время, — поторопил заскучавший Коська.

Винка сняла с шеи крылик и стала медленно подносить к морде Дрозда, виновато глядя тому в глаза. Пес неожиданно изобразил собачью улыбку, вывалив длинный язык. Когда крылик почти коснулся черного мокрого носа, оборотень быстро лизнул пальцы девушки, сжимавшие серебряную вещицу, на мгновение завернул края языка, а потом разулыбался еще шире, выставив на всеобщее обозрение чистую розовую поверхность.

— Ну, дядька Воронец, вам уже везде оборотни мерещатся, — проговорил молодой стражник. — Девка-то не зверуха. Да и нецелованная, поди, шуток моих не понимает. Станет она разве с тварями связываться?

— Кто этих баб разберет? — пожал плечами седоусый. — Мне и не такое слышать приходилось. А наше дело — служба. Проходи, давай, со своим зверьем, — кивнул Винке. — Блох нам только в будке не хватало, — он попытался пнуть кота, но тот вовремя вскочил и побежал вперед.

— Почто ж вы, дяденька, котика хотели обидеть? — Винка укоризненно глянула на стражника, пристраивая на плечо котомки.

Тот уже отвернулся, считая дальнейший разговор с глупой селянкой ниже своего достоинства.

Так и оказались Винка с оборотнями в гостях у кабатчицы.

Девушка вышла из задумчивости и ласково дернула пса за ухо.

— Перекидывайся, Дрозд.

Тот лизнул ее в лицо и улегся на тюфяк. Через несколько мгновений за спиной Винки уже натягивал штаны парень.

Девушка достала из корзинки еду, и они с Дроздом приступили к трапезе. Винка съела немного, запила ужин глотком молока из большого глиняного кувшина.

— Ты чего больше не ешь? — спросил парень, жуя.

— Я наелась. И Вьюше надо оставить.

— Котик твой нажрется у хозяйки, — Дрозд не собирался останавливаться, уплетая за обе щеки хлеб с мягким молодым сыром и запивая молоком.

— Да, нажрется крысой. А ему ведь тоже хочется по-людски поесть.

— Спорим, хозяйка его не крысу ловить взяла? — глаза парня лукаво заблестели в полумраке каморки.

— Как не крысу? А зачем он ей? — искренне удивилась Винка.

— Ну так спорим?

— А на что?

— На поцелуй. Проспоришь ты — поцелуешь меня. Проспорю я — поцелую тебя.

— Ага, ты так и так в барыше останешься!

— Виночка, ты ведь совсем не глупая, но в некоторых вещах… — Дрозд замолчал, улыбаясь.

— Так ты думаешь, она его за этим… — Винка захлопала глазами. — Она же старая…

— Да какая старая? В самом соку. Точно знает, что ей нужно.

— Тебе такие нравятся? — Дрозд отвел глаза и промолчал. — А почему ты рассердился, когда мы заставу проходили?

— Это пусть тебе Вьюн объясняет, — махнул рукой оборотень и, отправив в рот последнюю горбушку, завалился на тюфяк лицом к стенке.

Винка вздохнула и легла рядом. Снаружи донеслось пронзительное свиристение ласточек. Солнечные пятна потихоньку уползали в слуховые окошки, и золотистый сумрак становился скучным, серым. В селении тявкали собаки, во дворе кабака и внутри слышались людские голоса. Заплакал ребенок, наверное, тот самый чумазый карапуз, ползавший во дворе. Интересно, дети оборотней могут перекидываться с рождения? Может, спросить Дрозда? Нет, неловко, особенно после того, как он отказался отвечать на другие вопросы. Почему с ним так непросто? То ли дело рыжий. Он хоть и лапы распускает, и скабрезничает, а никакого смущения нет и в помине. Смешно только.

— Дроздок… — в конце концов Винка не выдержала: спать не хотелось, лежать молча было скучно.

— Ну? — в голосе пса сонливость тоже не слышалась.

— Здешняя хозяйка ведь не знает, что Вьюн — оборотень. Так что ты проспорил. Она его из-за крысы взяла.

Дрозд тут же повернулся лицом к Винке и впился ей в губы. Она хотела оттолкнуть его, но он уже и сам отстранился.

— Ты что? — от неожиданности девушка чуть не заговорила в полный голос, но вовремя спохватилась.

— Как «что»? Сама сказала — я проспорил.

— Да ну тебя, Дрозд! — Винка толкнула парня кулачком в грудь и отвернулась.

— Не дуйся, Виночка, — он потрепал ее по плечу, она сбросила его руку. — Хозяйка знает, что кошак — оборотень, я уверен.

— Откуда? — любопытство взяло верх, да и отворачивалась Винка скорее для вида, чем от обиды.

— Кабатчики — народ тертый, особенно бабы. У них глаз ого-го как наметан. К тому же они постоянно имеют дело с прохожими-проезжими, а многие в свое время сами поскитались, пока на заведение деньги сколотили. Да и Вьюн не больно-то таился. Достоинство свое выставил и на хозяйку пялился не по-кошачьи. А на воробьев в пыли и внимания не обращал. Кому надо, просечет с первого взгляда.

— Получается, это я тебе проспорила, — не подумав, ляпнула Винка.

— Да, Виночка, — ухмыльнулся Дрозд. — Я жду, — и уставился на нее поблескивающими глазами.

Она зажмурилась и чмокнула его в нос.

— Нет, не годится, — засмеялся он. — Этак и пса приласкать можно. Давай по-настоящему.

Винка раньше никогда не целовала парней сама. Сельские ухажеры иной раз срывали у нее один-другой поцелуй, примерно также как Дрозд. Разве что не отстранялись быстро, а терзали губы, пока не становилось больно, да еще и щипали за грудь. Девушке такие ласки вовсе не казались приятными и пробовать их на оборотне желания не имелось. Да и за что его щипать?.. Винка густо покраснела, сдерживая смех. Нет, общение с Вьюном ни к чему хорошему не приводит. Опять какая-то похабщина в голову лезет…

Дрозд терпеливо ждал, не отворачиваясь и не сводя с девушки глаз. Она собралась с духом, придвинулась к нему и осторожно прижалась губами к его рту. Парень давно не брился, и отросшая щетина, почти превратившаяся в бороду, щекотала и покалывала лицо, а его губы были теплыми, нежными и на удивление мягкими. Винка поцеловала их, но вместо того, чтобы отстраниться, продолжала скользить по его устам, ласково отвечавшим на ее прикосновения. Через несколько мгновений Дрозд судорожно вздохнул и отодвинулся.

— Тебе не понравилось? — прошептала она.

— Понравилось, даже слишком. Поэтому не надо больше.

Он повернулся к ней спиной и больше ничего не говорил. Винка, снова чувствуя неловкость, тоже молчала. Так они и лежали, пока не заснули.

Оба проснулись под утро от тихого, но настойчивого мявканья под дверью. Дрозд встал и впустил Вьюна. Тот сразу нырнул к девушке под бок и замурлыкал. Винка принялась тискать и тормошить рыжего. Где-то на задворках сознания гуляла мысль о том, чем оборотень, скорее всего, занимался ночью, но в руку сейчас тыкался не парень, а кот, и сердиться на него не получалось. Да и, собственно, почему она должна сердиться?

— Оборачивайся, приятель, — сказал Дрозд. — Тебя хозяйка наверняка приласкала на месяц вперед.

Вьюн недовольно фыркнул, но подчинился. Перекинулся, одеваться, как обычно, не спешил, развалился на тюфяке, почти не оставив места девушке, не говоря уж о Дрозде, и принялся стонать.

— Хозяйка приласкала! Тебя бы так приласкали, кобель несчастный! Вот уж точно на месяц вперед. Выдоила досуха, да еще заставила крысу ловить. Объятия у нее медвежьи, чуть ребра не переломала. И никакой еды, жалкая мисочка сметаны и все! Ромашечка, у тебя молоко еще осталось?

Винка подала рыжему кувшин, он сел и принялся жадно пить.

— Ну вот, полегчало, — Вьюн перевел дух, отдавая опустевшую посудину девушке. — Вы, небось, тоже тут времени не теряли? Что, Дрозд, можно девочку домой отправлять? Господин из замка ей теперь не страшен?

Девушка сердито замахнулась на кошака кувшином.

— Пошел ты! — буркнул пес.

— Не, я ночью много где побывал, так что лучше тут подремлю маленько, — лениво отмахнулся от возмущенной парочки рыжий. — Да, пока не забыл. Как тебе удалось провести стражу с крыликом? Ты его не лизнул?

— Лизнул. Слегка, но лизнул. И язык мне обожгло, понятное дело. Но я умею быстро заживлять раны, вот никто ничего и не заметил. Зверей же обычно не проверяют, глаз на такие вещи у стражников не наметан.

Вьюн уставился на друга.

— А меня научишь царапины затягивать?

— Да тут и учиться особо нечему, надо просто хорошую реакцию иметь. Обернуть быстро только пострадавшую часть. Ты же хвост в людском облике умеешь отращивать и когти выпускать.

— Так-то так, но и навык не помешает.

— Сребрик в пальцах покатай, очень способствует.

— Дай попробую.

Дрозд осторожно достал монетку из пояса и протянул кошаку. Тот взял и принялся перекидывать меж пальцами, время от времени шипя от боли. Винка в темноте не видела ожогов, но звуки, издаваемые рыжим, были достаточно красноречивы.

— Дрозд, — спросила она. — Перекидываться больно?

— Больно? — переспросил Вьюн, не дав приятелю ответить. — Пожалуй, но я уже привык. Или, может, с возрастом тело крепнет и становится не так больно. Когда мелким был, иной раз орал во время оборота, мамка утешала. А теперь хорошо даже, будто потягиваешься всласть после сна. Потянуться иной раз и до судороги можно, а все равно приятно… Ох и жжется кругляш! — зашипел и, сунув сребрик девушке, затряс рукой.

— Но ведь и больно? — настаивала Винка, сжимая в кулаке безопасную для нее монету.

— Боль — не самое страшное, — заговорил Дрозд. — А вот чувство уязвимости…

— Пожалуй, — согласился рыжий. — Да, это самое худшее. Ни удрать, ни отпор дать. Тело будто тесто, кости — леденцы. Надо же, а я и не думал об этом. Мне как мамка вдолбила в детстве, что для оборота надо выбирать безопасные места, так и живу. Дышать ведь не забудешь? А тебя никто не учил, что ли?

— Учили-учили, — буркнул пес.

Винка попросила у Дрозда пояс и убрала туда сребрик. Ей стало грустно. Оборотни не только обжигались о серебро. Превращение в зверей и обратно, оказывается, тоже причиняло им боль.

Девушка всегда была жалостливой да еще привыкла заботиться об имевшихся в хозяйстве животных. Вьюна и Дрозда, которых впервые увидела именно в зверином облике, она в глубине души до сих пор воспринимала больше как безобидных животин, чем как вполне способных постоять за себя мужчин. Винка никогда не могла спокойно смотреть, когда деревенские мальчишки мучили мелкую живность: лягушек, кошек, мышей, и иной раз ей самой доставалось за попытку защитить очередную четвероногую жертву. Вспоминая пройденную накануне заставу, она не знала, что возмутило больше: непонятное, но явно оскорбительное предложение молодого стражника, или требование приложить крылик к носу Дрозда, равно как и последующая попытка пнуть Вьюна.

Сегодня она расстанется с оборотнями. Будет пытаться наладить жизнь в селении, где почти каждый день придется сталкиваться с ушлой кабатчицей, противным Коськой и злобным Воронцом. Вспомнив этих троих Винка похолодела. Они же спросят ее, куда делись пес и кот!.. А вот и не спросят, потому что она не желает здесь оставаться. И не потому, что боится расспросов, а потому, что народ здесь неласковый. Да еще не хочется бросать на произвол судьбы Дрозда и Вьюна, бедных, всеми обиженных звериков…

Девушка чуть улыбнулась. Все-таки она чересчур жалостлива. Ну какие они бедные? Два взрослых лба, пес большой и сильный, кошак хитрый. И тем не менее они даже с кабатчицей не могут расплатиться, не обжегши пальцев. А заставы? А болезненный оборот?..

На память пришла Осинница, приютившая беглянку и жестоко поплатившаяся за это. Оборотням ворожея тоже помогла. И раз не получается отплатить добром ей, нужно попытаться помочь хотя бы этим двоим…

— О чем задумалась, Ромашечка? — прервал ее мысли голос Вьюна. — Выглядишь кислой, как третьеводнишнее молоко летом.

В каморке было темно, но кошак, конечно, и без света разглядел грустное выражение лица девушки.

— Давайте, я провожу вас до города, — решилась она. — Помогу пройти заставы. Только… Вьюн, объясни эту шутку… с пряжкой.

Кошак захихикал, Дрозд тут же отвесил ему тумака.

— Виночка, не надо, мы сами дойдем.

— Нет, надо, надо. Пусть черный один отправляется, если хочет, а ты со мной, — Вьюн по-кошачьи прижался к девушке и задышал ей в шею.

— Так что там с пряжкой? — она увернулась от щекочущего дыхания.

— Ромашечка, не беспокойся, мало у кого из стражников она серебряная.

Винка не собиралась отступать и повернулась к Вьюну, ожидая ответа. Тот вздохнул и, косясь на всякий случай на сердитого приятеля, сидящего на полу напротив, принялся шептать в девичье ушко, постепенно становившееся все более розовым.

— Врешь! — девушка не выдержала и оттолкнула кошака. — Это ж надо такую гадость выдумать!

— Вовсе не гадость. И не только мужики так думают. Спроси у кабатчицы.

— Дрозд!

— Я не слышал, что он тебе говорил, но, думаю, правду. Все еще хочешь с нами идти?

— Вы же не станете… — девушка мучительно покраснела.

— Без твоего желания — никогда! — горячо заверил Вьюн.

Винка с облегчением вздохнула, убежденная, что желание проделать непотребство, описанное кошаком, у нее не появится. И про кабатчицу он наверняка бессовестно врал, прекрасно понимая, что девушка ни за что не решится задать той подобный вопрос.

Отправились в путь утром, попрощавшись с хозяйкой. Вернее, прощалась с ней Винка и, отчасти, Вьюн, небрежно потершийся о подол кабатчицы и быстренько шмыгнувший к ногам девушки.

— Спасибо за кота. Тут тебе кой-какая снедь в дорогу, — Винка с благодарность приняла узелок. — Крысолов твой рыжий отменный. И такой затейник! — женщина не сдержала довольной улыбки, девушка смутилась. — Хотя что я тебе рассказываю, ты, чай, сама знаешь. А пес той же породы?

Постороннему наблюдателю разговор хозяйки и постоялицы мог бы показаться странным, но по случаю раннего часа в кабаке никого не было.

— Нет, он просто пес.

Дрозд на сей раз хорошо играл роль "просто пса". В очередной раз клацнул пастью в попытке поймать разбуженную утренним солнышком муху и даже ушей не повернул в сторону говоривших.

— Тоже неплохо, — кивнула женщина. — Жаль, моя Жучка сейчас не готова, от такого кобеля щенки хорошие получились бы. Я б и заплатила.

— Да, жаль, — пробормотала Винка, про себя очень радуясь этому обстоятельству. Она не знала тонкостей отношений оборотней с животными, но почему- то была уверена: Дрозду идея кабатчицы не нравится.

Как бы пес к этому не относился, вел он себя по-прежнему безупречно. Поймал, наконец, надоедливую муху, и теперь тряс головой, не открывая пасти.

Когда селение осталось далеко позади, и парни приняли человеческий облик, Вьюн не преминул обсудить заинтересовавший его предмет.

— Слушай, Дрозд, а у кабатчицы голова варит. Неплохой источник дохода предложила.

— Слушай, Вьюн, я бы сказал тебе кое-что, да не хочу при Виночке.

— А оборотни не… — начала было девушка, вспомнив обрывки историй про нелюдей, слышанные в родном селении.

— Нет! — отрезал Дрозд.

— Некоторые очень даже да, — хихикнул Вьюн. — Это я не о себе, конечно, — поспешно добавил он. — У меня традиционные вкусы, но и любители остренького среди нас встречаются.

— Мерзость, — буркнул пес.

— Значит, про оборотней все же правду говорят… — огорчилась Винка. — Это и впрямь… отвратительно. И у собаки после могут появиться щенки?

— А вы, люди, что, лучше? — возмутился Вьюн. — Кто с малолетками, кто со своим же полом. А уж чего некоторые людины желают, когда с оборотнем спят… Про мужиков не знаю, но, подозреваю, отсутствием фантазии они тоже не страдают.

— Помолчи, рыжий, а? — Дрозд определенно злился. — Не бывает у животных от оборотней приплода.

— Все печешься о людинке? По-моему, она должна знать правду о жизни и о своем племени.

— Во-первых, я просил тебя Виночку так не называть. Во-вторых, она перед тобой ни в чем не виновата. Правда правдой, а ты просто злость на людей срываешь. Мне что, возненавидеть всех рыжих, если один когда-то насолил?

— У-у, кикимору тебе… — пробурчал Вьюн, и быстро зашагал вперед.

— Не сердись на котика, Дроздок, — Винка потеребила парня за рукав. — Я знаю, что он не злой. Наверное, люди и впрямь обходились с ним неласково. А это слово, «людина»… Что оно означает?

— Не важно. Нехорошее слово, и все.

* * *

Они сидели на высоком обрывистом берегу реки и смотрели на расстилавшуюся впереди долину, опоясанную сверкающей лентой излучины.

— Это Ясеница, — пояснил Дрозд Винке. — На ней стоит Надреченск. Вон, на другом конце излучины, на том же берегу, что и мы, видишь?

Парень указывал на что-то, вероятно, видное ему, но девушка ничего не разглядела в изумрудно-голубой дымке, в которую сливались вдали река, зелень полей и синь небес.

Оборотни уже не в первый раз спорили, как лучше добираться до города. Вьюн предлагал идти по наезженной дороге, шедшей вдоль крутого берега реки. Дрозд хотел переправиться через Ясеницу и срезать излучину по прямой, через долину. Там, где остановились путники, перейти реку вброд было просто, несмотря на ширину. Судоходной Ясеница становилась чуть ниже Надреченска, после того, как принимала в себя полноводный Кленовец.

Город разросся благодаря расположенному поблизости речному порту. Оттуда товары и люди отправлялись дальше на восток, к устью Ясеницы, где стоял Венцеград, столица Лада. В Надреченск стремились торговцы и путников с севера, юга и запада, ибо для многих водный путь оказывался наиболее удобным. Городом и прилегающей областью уже много лет правил королевский наместник лорд Орлик.

Оборотни не раз бывали в Надреченске, Вьюн даже довольно долго жил там, успев завязать некоторые полезные знакомства среди местных нелюдей.

— На тракте одна застава за другой, да и петлю он вслед за рекой делает немалую, — напомнил Дрозд. — А по долине в два раза короче, и, скорей всего, никаких проверок.

— Через заставы мы проходить наловчились, спасибо Ромашечке, — сказал Вьюн, поглядывая на Винку. — На дороге можно в телегу попроситься, авось подвезут. А по долине твоей топать придется на своих двоих. Да еще к Надреченску через мост идти, а там тебя проверят почище всяких застав. И в пасть заглянут, и под хвост.

— С тракта в город тоже свободно не войдешь. Зато долиной быстрее и не придется все время в зверином облике путешествовать. На дороге-то и патрулей полно, не только беленые будочки. Значит, нам на четырех бежать. Предлагаешь Виночке весь путь котомки на себе тащить?

— Слушай, приятель, тебе сон дурной приснился? Чего ты так стражи забоялся?

— Считай, что приснился, — неохотно ответил Дрозд. — Осинка же предупреждала, что теперь оборотней еще строже держат. И еще неизвестно, кто сжег ее дом, и кого они искали. Зачем нарываться? Береженого и Крылатая бережет.

— Людское присловье! — фыркнул кошак. — Клыкастый никого не бережет, но если очень попросить, не станет тебе гадить.

— Не надо о нем, — попросила девушка.

— К ночи перестану поминать, обещаю, — заверил Вьюн. — А ты, Ромашечка, каким путем идти хочешь?

— Наверное, коротким.

Предложенный Дроздом путь выглядел более спокойным. Весь последний день они шли по весьма оживленному участку дороги, и девушке было очень не по себе от внимания иных прохожих-проезжих. Те, как и предупреждал Вьюн, считали, что идущая с двумя молодыми оборотнями особа (нелюдей в ее спутниках распознавали почти сразу по отсутствию на шеях крыликов) и другим не откажет. Парни огрызались на подобные предложения, но история о родстве Винки с Дроздом мало кого убеждала, а идти на открытый конфликт с людьми пес и кот не осмеливались. Спасал положение лишь откровенный испуг девушки и ее бросающаяся в глаза наивность.

Для Винки это было первое путешествие, и она уже насытилась прелестями дорожной жизни, все чаще жалея, что не осталась в одном из пройденных селений. Но увидеть город, к тому же большой, по-прежнему хотелось. Попутчики ей не надоели, хотя с каждым днем меньше и меньше напоминали беззащитных зверушек. Винка твердо решила, что расстанется с парнями в Надреченске.

Путешественники без труда переправились через Ясеницу. Река текла по широкому мелкому руслу, омывая многочисленные отмели и перекаты. Пологий и болотистый противоположный берег не спешил привечать парней и девушку. Троица долго брела по топкому мелководью сквозь сизые заросли рогоза, ближе к твердой земле украшенные яркими лиловыми кострами плакун-травы. Наконец удалось выбраться на сушу. Впереди тянулся широкий сырой луг, весной наверняка скрывающийся под разливом.

Заливной луг казался бесконечным, жилья поблизости видно не было, и Винка приуныла, вспомнив, что у них осталось не так уж много еды. Парни вряд ли беспокоились о такой мелочи, ведь они всегда могли наесться в зверином обличье, а что будет делать она? Ей почему-то не пришло в голову, что изловленных псом кроликов можно зажарить над костром.

Огнем, к некоторому удивлению Винки, парни очень даже пользовались. А в родном селении болтали, что нелюди боятся пламени, как и все дикие звери. Но и Вьюн, и Дрозд, когда приходилось ночевать в лесу или поле, перекидывались в животных и с удовольствием устраивались вместе с девушкой у заранее разведенного костра. Так и спали втроем, улегшись потеснее, чтобы не мерзнуть. Видно, сказки о страхе оборотней перед огнем происходили из того же дремучего источника, что и сведения об их незамедлительном бегстве при виде серебра.

Люди в долине попадались редко. Несколько раз Винка замечала одинокие хутора, работников в полях и пасущихся коров, но парни не стремились к общению с кем бы то ни было. Они большей частью шли без дороги, ориентируясь по солнцу да еще каким-то известным лишь нелюдям приметам.

— Вы бывали здесь раньше? — спросила как-то Винка.

— Лезть в такую дыру дважды? — фыркнул Вьюн. — Ты меня за кого принимаешь? Я — городской кот, сколько можно повторять!

— Как же ты так уверенно идешь? — не отставала девушка, давно привыкшая к приступам недовольства котяры и смирившаяся с ними, как с моросью, висящей с утра в воздухе. И то, и другое малоприятно, но приходится терпеть.

— Оборотни умеют находить дорогу, — ответил кошак, напустив на себя важный вид.

— Как? По запаху?

— По запаху собачки бегают. У нас, котов, есть чувство направле…

Не договорив, шедший чуть впереди Вьюн взмахнул руками и исчез. Винка едва успела защитить лицо от хлестнувших ивовых веток и встала как вкопаная. Дрозд чуть не налетел на нее.

— Похоже, на сей раз чувство направления подвело твоего котика, — глубокомысленно заявил он, отодвигая девушку с дороги и осторожно заглядывая вперед.

Винка тут же шагнула следом и чуть не полетела вниз. Дрозд вовремя подхватил ее за талию.

— Виночка, не рвись на помощь, с котиком все в порядке. Слышишь?

Девушка прислушалась. Действительно, из зарослей у подножья глинистого склона, прочерченного гладкой полосой, оставленной съехавшим вниз кошаком, доносились вопли, сначала нечленораздельные, а после сменившиеся отборной бранью, произносимой, впрочем, с абсолютно счастливыми интонациями.

— Что с ним?

— Не знаю, — пожал плечами Дрозд. — Даже боюсь предположить. В последний раз он так ругался, правда, шепотом, когда подглядывал за влюбленной парочкой оборотней-медведей. На них, конечно, стоило посмотреть. Я, к примеру, много нового узнал, но молчал при этом. А кошаково шипенье в конце концов услыхал косолапый, оторвался от своей медовой бочечки — это его собственное выражение — и пошел разбираться. Котик тут же выпустил когти и взлетел на дерево, а я полночи бегал по лесу от разъяренного мужика. Но сейчас там вряд ли есть кто живой, судя по тому, как Вьюн орет.

— Тогда спускаемся? — спросила Винка, слегка смущенная рассказом Дрозда.

Пес и девушка съехали вниз по скользкой от дождя глине, и оказались в высоких густых зарослях какой-то травы. Листья ее уже начали желтеть, на пышных зонтиках соцветий вместо цветов кое-где виднелись еще не сорванные ветром семена с пушистым хохолком наверху. Винке растение показалось смутно знакомым, Дрозд и вовсе не обратил на него внимания, вломившись в заросли в поисках друга.

— Валерька… — послышалось счастливое бормотание Вьюна, пришедшее на смену громоподобному извержению ругательств. — Эх, трава-травушка, травушка-муравушка… Наконец-то повезло, впервые с того дня, как Осинка выперла… Дрозд! Винка! Спускайтесь сюда!

— Да мы уже, — ухмыльнулся пес, вырастая за спиной сидящего на земле кошака.

Тот так и подскочил, будто его подкинуло в воздух.

— Рехнулся? Чего подкрадываешься? Я скончаюсь от испуга прежде, чем успею насладиться всем этим богатством!

— Я не подкрадываюсь, это ты совсем обалдел, ничего вокруг не замечаешь. Беру свои слова назад: направление ты все же выдержал правильное. Так это и есть ваша кошачья дурь-валерька? — Дрозд сорвал один из стеблей и понюхал. — По запаху обычная трава.

— Что б ты понимал, — буркнул Вьюн, поднимаясь. — Это сверху трава. А вся сила и приятность в корне, — не сдержал ухмылки. — Так что раздевайся, приятель, и перекидывайся.

— Зачем? — удивилась Винка, выдергивая один из стеблей и принюхиваясь. — Да это же валерий корень! Ты плохо спишь? — с удивлением взглянула на Вьюна. — Хотя он помогает и когда на душе неспокойно или просто не в духе…

— Отдай! — кошак выхватил у девушки вырванный корень, поднес к лицу и судорожно втянул воздух. — Хороша! Зрелая, душистая… — отцепил от пояса фляжку, быстро смыл землю и откусил кусок буроватого корневища.

— Стой! — наполовину раздевшийся Дрозд отнял у приятеля остатки. — Не сейчас, давай сначала накопаем.

— Да зачем вам? — не отставала Винка.

— Виночка, кошаки эту травку для поднятия настроения употребляют, — пояснил ухмыляющийся Дрозд. — И очень ценят. За один корешок можно неплохие деньги выручить, особенно в большом городе вроде Надреченска. Так что помогай, ладно? Тогда и тебе что-нибудь перепадет.

— Так и быть, перепадет, — промурлыкал жующий Вьюн, по физиономии которого разливалось выражение несказанного блаженства. — Особенно если нижнюю рубашку дашь, чтоб травушку туда сложить.

— Нет, рубашку не дам, — замотала головой девушка. — Она у меня единственная. Возьми свою сменную, я знаю, Осинница тебе подарила.

— У-у, жадина! Припомню, когда выручку делить будем. Дро-озд, — капризно затянул Вьюн. — Уступи рубаху, а? У тебя ведь тоже две.

— Ага, щас, — парень уже сидел на земле, собираясь перекидываться. — Свою бери.

— Мои хорошие, тонкие, а у тебя обычные, холщовые. Ну чего жмешься? В городе тебе хоть полдюжины купим, когда валерьку продадим. Дай, а?

— Угораздил Клыкастый с тобой связаться, — махнул рукой Дрозд. — С такими замашками и манерами тебе бы найти вдовицу преклонных лет или старую деву. Они б тебя обхаживали и все капризы выполняли. Бери, только отстань!

— Спасибо! Настоящий друг! Ну, давай, давай, перекидывайся!

Винка, глядя на кошака, только диву давалась. Наглость рыжего по-прежнему не ведала границ.

Вдруг в зарослях валерьки послышался шорох, а через мгновение показалась чумазая мордашка мальчишки лет десяти. Он с опаской взглянул на Винку, а, увидев корчившегося на земле получеловека-полупса заверещал в голос:

— Оборотни! Здесь оборотни! — и исчез.

Вьюн, воспаривший в полуденные кущи от одного вида вожделенной «травушки», да еще и пожевавший чудесного корешка, даже головы не повернул. Винка вскочила, беспокоясь за Дрозда, но тот уже закончил оборот и гавкнул, глядя на девушку. Мол, не волнуйся. Она, тем не менее, настороженно прислушивалась. В зарослях шуршало, раздавались детские голоса. Наверное, поблизости селение, и мальчишки пришли сюда поиграть или даже накопать по чьей-нибудь просьбе валерьего корня. Только бы ребятня не привела взрослых…

Дрозда появление посторонних, казалось, совершенно не заботило. Он легонько прихватил Вьюна за ухо, и, когда тот выглянул из своих личных полуденных кущ, гавкнул, и кивнул на котомку.

— Чего? А, мешок из рубахи сделать. Сейчас. Ты копай, копай.

Дрозд отошел в заросли, и вскоре оттуда полетели комья земли и выдранные с корнем растения. Винка принялась обламывать хрупкие стебли и отряхивать от грязи ценный товар. А когда кошак завязал ворот рубахи, начала складывать добычу в импровизированный мешок. Вьюн, несколько очнувшийся от блаженного дурмана, помогал ей.

Споро работая втроем, они, наконец, набили рубаху, включая рукава, и кошак как следует завязал ее. Над местом стоянки висел острый запах валерьего корня и разрытой сырой земли. Усилившийся дождик смывал грязь с разбросанных кругом стеблей валерьки.

Дрозд отряхнулся по-собачьи и принялся перекидываться.

— Ну, вот, все руки в земле, — вздохнул он, вставая. — Вьюн, полей из фляжки.

— И мне тоже, — попросила девушка.

— К чему из фляжки поливать, если дождь идет? Само отмоется. Вода нужна для питья.

— А ты голову задери и рот открой, тебе туда сразу накапает, — посоветовал Дрозд, забирая у Вьюна фляжку и поливая девушке на руки, потом принимаясь за свои.

— Здесь селение рядом, — сказала Винка. — Уж в воде-то нам не откажут.

— Селение? Откуда ты знаешь? — не поверил рыжий.

— Ты что, не заметил мальчишку? — удивилась девушка.

— Котик твой как валерьки нажуется, только королевен вокруг замечает, больше никого, — сказал одевшийся Дрозд. — Смотри, Вьюн, чтобы завтра не икнулось. И пошли-ка отсюда, пока селяне с дубьем не пожаловали.

Мужское население небольшой деревеньки с вилами, топорами и цепами поджидало путников у околицы.

— Правду ответствуйте: вы люди аль нелюди? — вопросил здоровенный мужик с буйной шевелюрой и бородой в пол-лица.

"Наверное, староста", — подумала Винка.

— Мы нелюди, — чуть ли не пропел Вьюн. — Мы самые что ни на есть нелюдские нелюди. И окрестности вашего заср… замечательного… — поправился он после тычка Дрозда, — селения для нас — что кущи Крылатой.

Мужики запереглядывались, некоторые выставили перед собой крылики. Видно, их напугало, что нелюдь произнес имя Всеблагой безо всякого вреда для себя.

— Не слушайте его, добрые люди, — начал Дрозд. — Не в себе он. В младенчестве головой стукнутый.

Вьюн вытаращил глаза и в гневе воззрился на друга.

— Я не нелюдь, — осмелилась вступить в разговор Винка. — Это мой брат, — дернула пса за рукав. — По матери.

— По самой разъядреной матери, — пробормотал кошак, но Дрозд предусмотрительно наступил ему на ногу.

Мужики запереглядывались еще более настороженно. Пришельцы едва ли не каждым словом рушили привычную картину мира. Где это видано, чтобы у обычной девки брат был оборотень?

— Ты это, руку-то дай, — волосатый мужик поманил Винку. — Староста я, должон проверить.

Девушка подошла к нему. Дрозд двинулся было за ней, но селяне угрожающе выставили вперед свое оружие. Староста приложил крылик к ладони Винки, несколько стоящих поблизости сунулись посмотреть.

— Глядит-ко, и впрямь человек!

— А эти-то двое оборотни, иль сбрехал Чижик с перепугу?

— Оборотни мы! — заорал оскорбленный Вьюн. — Куда хошь серебро прикладывай! Хоть сюда, — повернулся задом и попытался стащить штаны. Дрозд вовремя дал ему пинка, схватил за шиворот и встряхнул.

— Люди добрые, — примирительно заговорил он. — Не обижайтесь на ущербного. Я правда оборотень, меня ваш парнишка и видел. Хотите — проверьте, — и протянул руку.

— Пущай сестрица твоя крылик приложит, — распорядился староста.

Винка подчинилась, правда, рука у нее дрожала, ибо причинять боль Дрозду вовсе не хотелось. Но парень помог ей, прижав пальцы девушки посильнее. Метка получилась видная, и он показал ее селянам. Те удовлетворенно закивали, загомонили.

— Что делать-то будем, Козодой? Девка из людей, рыжий — дурачок. А на голову слабеньких Крылатая не велит обижать. Пустить в селение али как?

— А надо ли путникам в селение? — вопросил староста, прозывавшийся Козодоем.

— Виночка, радость моя, — прошипел сквозь зубы Дрозд, пихая обмякшего Вьюна девушке. — Подержи этого олуха и не давай ему рот раскрывать. Я попробую с селянами договориться. Провизия у нас на исходе, дождь не прекращается. Надо устраиваться на ночь под крышей.

Винка с трудом удержала покачивающегося кошака, который тут же облапал ее и принялся гладить, бормоча какую-то чушь: то ли ныть, то ли скабрезничать. Девушка отвела его подальше, чтобы, упаси Крылатая, селяне не услышали. Одежда намокла от бесконечной, то стихающей, то усиливающейся, мороси и переночевать под крышей очень хотелось.

— Почтенные, — начал Дрозд. — Мы были бы вам очень признательны, если б вы позволили заночевать в селении. — Мужики опять запереглядывались, послышался недовольный гомон. — Не в доме, а в сарае или на чердаке. Нам не привыкать. В долгу не останемся.

— И сколько ж дадите? — спросил Козодой.

— Дать много не сможем, — ответил Дрозд, всем своим видом выражая сожаление, — но ответим добром на добро.

— Какое там добро от тварей Клыкастого? — вякнул низенький тщедушный мужичонка, потрясая вилами чуть ли не с себя ростом.

— Понимаешь, почтенный, у вас тут в округе целое поле валерьего корня имеется.

— И что с того? — раздалось несколько голосов, староста шикнул на крикунов.

— Оборотни эту травку очень жалуют, — продолжал Дрозд. — Не меньше, чем люди — пиво да вино, а может, и больше. Мы вот целый мешок нарыли, — кивнул на грязный куль у своих ног. — Когда доберемся до Надреченска и станем корешки продавать, у нас, конечно, спросят, где мы ими разжились. Мы можем подробно рассказать, как найти ваше гостеприимное селение, а можем направить любителей валерьки в другую сторону.

Селяне зачесали в затылках. Перспектива нашествия оборотней их определенно не вдохновляла.

— А мы вот вас щас как порубим-приколем, — поигрывая топориком, заявил плечистый молодой мужик с аккуратной бородой и перехваченными кожаным ремешком волосами, то ли кузнец, то ли местный громила. — И ни один нелюдь не прознает ни про траву вашу, ни про наши Лучицы.

— Погодь-погодь, Крапивец, — осадил его староста. — Мы не вурдулаки какие, Всеблагую чтим и заветам ее следуем. Кого рубить собрался? Девку и недоумка?

Крапивец засопел и перестал поигрывать топором.

— Эй, парень, — из толпы выступил опрятно одетый мужик с хитрыми глазками. — Расскажи-ка про эту самую траву. За нее и впрямь денег дают?

— Я с радостью отвечу на все вопросы, почтеннейшие, — улыбнулся Дрозд. — Только не здесь, а в кабаке. Надеюсь, в Лучицах такое заведение имеется?

Заведение имелось, и оказалось вполне уютным и гостеприимным. Народу туда набилось немало, всем оказалось интересно послушать про валерьку, да и просто узнать от прохожих новости. Уже после второй кружки пива большинство присутствующих и думать забыли, что привечают оборотней.

Рассказ Дрозда про чудесные свойства валерьего корня, подкрепленный наглядной демонстрацией блаженного Вьюна, пришелся селянам по сердцу. Некоторые тут же навострились, несмотря на дождь, бежать за лопатами, а потом к глинистому обрыву. Пес быстро сообразил, что падение цен на валерьку в Надреченске им невыгодно, и остановил особо рьяных любителей легкой наживы.

— Почтенные, сейчас не лучшее время для заготовок… — начал он и осекся, ибо совершенно не знал, как убедить в этом селян.

— Травы собирают, когда они в полном цвету стоят, — вовремя нашлась Винка, в свое время частенько помогавшая бабушке-травнице. — Мы не удержались, накопали, потому как идем далече и в ваших краях вряд ли еще когда окажемся. А за такой товар много не выручишь. Оборотни сразу учуют, что валерий корень по осени брали.

— Не врешь ли, девка? — засомневался хитроглазый мужичок, первым углядевший выгоду в буйных зарослях дикой травы.

— Не врет, — прошамкал из угла сморщенный дедок. — Всякий травник знает, что самая сила в зеленях во время цветения.

Селяне облегченно вздохнули и вернулись к пиву и разговорам. Некоторые про себя подумывали, а не выделить ли полоску-другую под валерий корень где-нибудь с края поля, у канавы.

Утром Винка проснулась на лавке в кабаке, где прикорнула с вечера под монотонный говор селян. Какая-то добрая душа укрыла ее старым кафтаном. Наверное, Крапивец, действительно оказавшийся деревенским кузнецом. Он уселся за столом рядом с Винкой и задержался на весь вечер, не давая девушке скучать, но и не навязываясь.

Дрозд сопел на лавке неподалеку, Вьюна нигде видно не было.

Девушка встала, подошла к парню и затрясла его за плечо. Он тут же сел.

— Утро уже? — принялся протирать заспанные глаза. — Хорошо вчера посидели.

— А где Вьюша?

Стоило девушке вспомнить про кота, как в дверь кто-то заскребся. Дрозд встал и пошел открывать. Внутрь тут же пролез кошак, взлохмаченный и помятый.

— Пошли отсюда скорей, — сказал он и громко икнул.

— Не отпечатавшаяся в памяти ночь с очередной королевной? — поинтересовался Дрозд. — Я предупреждал насчет неумеренного жевания валерьки.

— Не все такие праведники, как ты, — ощерился кот. — Ромашечка, присмотри за моей одеждой, а я вас за околицей подожду.

Он быстро разделся, перекинулся и шмыгнул на улицу.

* * *

Наконец путники подошли к Надреченску. Винка с восхищением рассматривала стоящий на высоком обрывистом берегу Ясеницы город. Каменные дома с черепичными крышами, высокая мощная стена и, конечно, серый замок с множеством башен, украшенных полощущимися стягами. К городу вел широкий каменный мост, у входа на него расположилась застава. Это была уже не ветхая будочка, на которые девушка насмотрелась на тракте, а немалых размеров дом. Перед ним раскинулась обширная вымощенная камнем площадка.

Там яблоку негде было упасть от пеших и конных путников, телег и повозок. Винка с удивлением разглядела невиданный прежде крытый возок с окнами и дверьми. Дрозд, заметив ее интерес, сказал, что это карета. Путешественники ждали своей очереди на проверку, кто спокойно, кто не очень.

У въезда на мост стояли трое стражников. Пока один прикладывал крылик к протянутым рукам, второй расспрашивал о цели путешествия, а третий заглядывал в повозки. Время от времени рядом со служивыми появлялся еще одни человек, невысокий, щуплый. Он никого ни о чем не спрашивал, просто внимательно разглядывал прохожих и проезжих.

— Сыскарь, — пояснил Вьюн и взглянул на мрачного Дрозда. — На двух пойдешь или на четырех?

— На двух. Здесь могут и собак с кошками проверять, причем на совесть, а не как на дорожных заставах. Если обнаружат, что я оборотень, тут же пойдут вопросы, почему в зверином обличье. А могут и без вопросов…

— Дроздок, может, не надо в город? — спросила Винка. — Может, остался бы в каком-нибудь селении?

— Я не собираюсь нигде оставаться, ни здесь, ни в селении. Я бродяжничаю. А в городе проще спрятаться. К тому же нам надо продать валерьку, да и последние новости узнать не повредит.

— Но если б ты поселился в лесу, как Осинница…

— И что случилось с Осинницей? — напомнил Вьюн. — К тому же, Ромашечка, отшельническая жизнь не для нас. А ты вряд ли согласишься скрасить одиночество двум оборотням.

— Хватит пустой болтовни, — Дрозд дернул углом рта. — Попробуем дождаться каравана и пристроимся сзади. Купцы часто разрешают путникам идти с ними, и проверяют таких примкнувших менее внимательно.

Они устроились под развесистым каштаном на краю мощеной площадки, подальше от стражников. Поток подъезжавших и подходивших не иссякал. Дорожка из долины, по которой они пришли, была пуста, а вот широкий тракт, шедший с севера, из владений Соколиного князя, выплескивал все новых путников.

— Дрозд, может, расскажешь, с чего вдруг стал осторожничать? — не выдержал Вьюн.

— Из-за Осинки.

— Ты меня за полудурка держишь? Мы и к Осинке-то забрались из-за тебя. Кто в глушь рваться начал ни с того ни с сего?

— Вьюн, мне нечего тебе сказать. Не нравится — странствуй один, я не держу и не навязываюсь.

— Я серьезно подумаю над твоим предложением в Надреченске, — фыркнул кошак и отодвинулся подальше.

Они уже отчаялись дождаться подходящего момента, как с северного тракта выполз длинный караван. Пристроились в хвосте вместе с еще несколькими оборванцами, большая часть которых оказалась людского племени. Стражники, утомленные переругиваниями с торговцами ("Почему так долго? Сколько можно товар ворошить? Испортите все, порвете, испачкаете. А потом еще и недосчитаешься половины! Кого, вы думаете, мы прячем? Отряд Воинов Клыка?") приложили крылики к рукам бродяг, поворчали, мол, мало нищих в Надреченске, еще подвалили, но пропустили.

Когда проверяли Вьюна, к стражникам подошел сыскарь. Глянул скучающим взглядом на кошака, сморщившегося от прикосновения серебра, на стоящих за ним девушку и ссутулившегося Дрозда, и отошел. Винка расслышала, как пес осторожно перевел дух.

III

Надреченский мост был запружен повозками, пешими и конными путниками. На противоположном его конце виднелась арка ворот, наверху по бокам украшенная изящными башенками. Там проверяли только выходящих из города, да и то не слишком тщательно. Вьюн сказал, что покидающих Надреченск сильно трясут лишь в случае объявленного в городе розыска.

Минуя ворота, Винка задрала голову, разглядывая каменный свод. Раньше ей приходилось видеть только деревянные строения. А здесь из дерева были сделаны одни массивные створки, густо усаженные неровными железными бляхами.

Оказавшись на привратной площади, девушка совсем растерялась. Кругом было столько народу, сколько она, пожалуй, не встречала за всю жизнь. Все куда-то спешили, совершенно не обращая друг на друга внимания. Винка от неожиданности застыла на месте, и тут же на нее налетел какой-то мужик с коробом за плечами.

— Чего стоишь, рот раззявя? — ругнулся он, но тут же осекся, заметив недобрый взгляд Дрозда. Посмотрев в распахнутый ворот парня, убедился в отсутствии крылика. — Ты, нелюдь, не на меня зыркай, а за зверухой своей приглядывай! — и поспешил дальше.

— Давайте-ка быстро в Пристенную Ветку и по ней до Берлог, — сказал Вьюн. — Не могу дождаться, когда смогу насладиться благоустроенной городской жизнью. Надо ведь еще жилье найти да валерьку сбыть.

Дрозд с Винкой не возражали. Жизнь в городе на первый взгляд вовсе не показалась девушке благоустроенной, и она не понимала, как ею можно наслаждаться. Постоянно нужно быть на чеку, уворачиваясь от толчков. Не хватает не только пространства, но и воздуха. То немногое, что то него осталось, напитано запахами немытых тел, отдающего луком и чесноком дыхания, кухонного чада, а из узких темных проулков и сточных желобов тянет помоями и нечистотами. Ступать надо осторожно, потому что мощеная камнем мостовая завалена объедками, мусором и конским навозом.

Пристенная Ветка оказалась довольно широкой улицей, идущей прямо под городской стеной. Вьюн поведал, что она огибает город наподобие подковы, не захватывая обращенную к реке часть, где находятся богатые кварталы и замок. Пристенной пользовались те, кто хотел побыстрее попасть на другой конец Надреченска, избегая плутания в паутине узких городских улочек и закоулков.

— Какое наслаждение вновь вдохнуть городской воздух! — не нарадовался кошак. — После дыма и навозного запашка сельской местности он оказывает на меня необычайно живительное действие.

— А я здесь задыхаюсь, — пожаловалась Винка. — В этих Берлогах, куда мы идем, так же или, может, ветерком обдувает?

— Берлоги в низине, ветерком обдувает в замке, — пояснил Дрозд. — Туда нам попасть никак не светит.

— Привыкай, Ромашечка. Ты, вроде, здесь остаться хотела.

— А вы в городе надолго?

— Сладкая моя, ты в попутчицы-то не набивайся! — усмехнулся Вьюн. — Остаться разрешим, только если перестанешь за свое сокровище держаться.

— Я и одна могу отсюда уйти!

Девушка неожиданно вспомнила Лучицы и тамошнего кузнеца, не отходившего от нее весь вечер. Может, и впрямь вернуться в то селение? Оно не так уж далеко, и не совсем незнакомо. Да и жители наверняка ее не забыли: в маленьких деревушках, вроде ее родных Жабоедок, нечастые прохожие надолго застревают в памяти.

— Виночка, захочешь — мы тебя проводим, — вырвал ее из раздумий заметно приободрившийся после прохождения заставы Дрозд.

— Спасибо, я еще поосмотрюсь здесь и подумаю, — кивнула Винка.

Путники изрядно утомились, пока добрались до Берлог. В районе с дремучим названием, где проживали нелюди Надреченска, останавливалась и большая часть приезжающих в город на время оборотней.

Дрозд не слишком хорошо знал город, зато Вьюн чувствовал себя как рыба в воде. Он то и дело приставал к приятелю, размышляя вслух, где лучше остановиться, и сыпал названиями постоялых дворов типа "Горшочек сметаны", "Сахарная косточка", "Малинник и улей", "Полная луна", "Кошечка и маслице" и прочее в том же духе.

— Пошли в "Щербатый сливочник", — предложил, наконец, Дрозд, утомившийся перечислением достоинств каждого из упомянутых заведений. — Хозяина знаем, он кошак надежный. И валерьку, кстати, поможет подвялить и пристроить.

— Голова! — обрадовался Вьюн. — Ромашечка, у Фунта своя прачечная имеется. Может, тебя возьмет. Он все время плачется, что там рук не хватает. Пойдешь?

— Да, пойду. Почему не попробовать?

Фунт оказался пожилым оборотнем с внушительным брюшком и пышными седыми бакенбардами. Винку при одном взгляде на него стало мучить желание посмотреть, в какого кота перекидывается такой солидный нелюдь. Хозяин, казалось, был рад видеть парней, а на их спутницу поглядел с большой заинтересованностью.

— Мой старый нос говорит правду? Человеческая девочка? И кому из вас зверухи надоели? — полюбопытствовал он, совершенно не смущаясь присутствием гостьи.

— Мы просто попутчики! — тут же возмутился Вьюн. — Ты ж знаешь мое правило, Фунт. Людины — для денег и брюха, для остального — зверухи.

Хозяин с рыжим дружно расхохотались, Дрозд поморщился. Винке стало неуютно.

— Я не людина и не зверуха, — выпалила она. — Второе название тоже нехорошее. Так люди женщин-оборотней называют, да?

— Сообразительная малышка! — одобрил Фунт. — Вы ее с собой таскать намерены?

— Нет, — ответил Дрозд. — Виночка хочет остаться в городе, работу ищет. Не поможешь?

— Помогу, — откровенно облизнулся старый кошак. — У меня как раз служанки не хватает. Пойдешь ко мне? — взглянул на девушку.

— Служанкой пойду, — кивнула Винка. — Только я не сметанка, чтобы на меня так глазеть да облизываться.

На сей раз ржали парни, а кабатчик кисло усмехался.

— Фунт, она девушка строгая, ты губу-то не раскатывай, — предупредил Вьюн. — И дружок мой ее под свою защиту взял, имей в виду.

— Да ладно вам, — махнул рукой хозяин. — Думаете, в мои годы только и осталось, что служаночек по углам зажимать? Ошибаетесь, сосунки. Я недавно женился на молодой вдове, горячей и ревнивой кошечке. Так что, деточка, тебе если и перепадет пара щипков, то лишь изредка, не обессудь.

Винку такой расклад вполне устраивал, и Фунт, кликнув прислугу, велел той показать новенькой ее чуланчик. Сам повел парней обсуждать дела с валерькой.

Старый кошак, как и рассчитывал Дрозд, здорово им помог. Деньги за травушку они выручили немалые и получили их уже на следующий день. Вьюн пребывал в прекрасном настроении, оставшись при хорошем личном запасе душевного, как он выражался, корешка, да еще и разбогатев впридачу.

Оборотни выделили Винке некоторую сумму за помощь в сборе валерьки и пригласили прогуляться на рынок, купить одежду и другие необходимые мелочи. Девушка с радостью согласилась: города она побаивалась, также как и рынка. В родном селении перед поездкой на ярмарку отчим загодя начинал рассказывать поучительные истории про шустрых воров и нечестных торговцев, так и норовящих обдурить доверчивых сельских простаков.

Винке совершенно необходимо было сделать покупки, ведь никакими вещами за время путешествия она не обзавелась, а имеющаяся одежда и сапожки поистрепались. Служанка Фунта отдала ей кое-что из своей старой штопаной одежды, рассчитанной, увы, на гораздо большие размеры и преклонный возраст, поэтому в «обновках» Винка выглядела совсем уж затрапезно. Идя с парнями по улице, она утешалась лишь тем, что, наконец, помылась и оделась в чистое.

Оборотни тоже привели себя в порядок. Особенно постарался Вьюн, начистивший свою зеленую бархатную куртку и сверкавший вымытой и причесанной шевелюрой. В ней, как в солнечной сети, запутывались улыбки встречных девушек. Дрозд, искупавшийся, но даже не подумавший побриться, по-прежнему сутулился и явно радовался тому, что все взгляды привлекает кошак.

Городской рынок подавил Винку своим размахом. Он оказался много страшнее любых рассказов отчима и не шел ни в какое сравнение с сельскими ярмарками. В Надреченске все оказалось совершенно иным: и покупатели, и торговцы, и товары. Конечно, и здесь имелись ряды, где селяне сбывали плоды своих трудов, но находились они где-то с краю, и парни туда не пошли. Закупать провизию в дорогу пока не нужно, а поесть-выпить они всегда могут в "Щербатом сливочнике" или в любом другом приглянувшемся заведении.

Оборотни сразу отправились в ряды одежды. Винка, отойдя от первоначального испуга, с восхищением разглядывала разложенные на прилавках рубашки тончайшего полотна с кружевами, яркие платья и юбки, нарядные сапожки, кожаные и матерчатые, шитые бисером. Вьюн с Дроздом с ухмылками переглянулись, заметив выражение ее личика.

Девушка, обладавшая практической сметкой, прекрасно понимала, что вся эта красота не для служанки, но полюбоваться было так приятно, тем более что продавцы вовсю нахваливали свой товар и уговаривали то примерить, то хоть приложить на себя. Некоторые даже давали посмотреться в отполированный до блеска металлический поднос, и Винка не упустила такой возможности, спиной чувствуя одобрительные взгляды парней.

Но удовольствие удовольствием, а время шло, и нужно было выбрать что-то практичное. Винка долго приглядывалась и приценялась и наконец застряла у прилавка с платьями, где ей приглянулось одно, красивое, но не броское, из добротной темно-зеленой холщовой ткани. Она прикинула, что стоит такой наряд, наверное, не слишком дорого, и вполне подойдет ей и по цене, и по виду. К сожалению, хозяин занимался другой покупательницей, расфуфыренной бабой, желавшей походить на благородную, но вульгарность платья и обилие украшений за десять шагов выдавали в ней жену, а то и просто подругу лавочника средней руки.

Дрозд помаялся немного и попросил Вьюна, одежда которого не требовала срочной замены, побыть с девушкой. Сам же отошел к прилавку, где во множестве виднелись простые холщовые мужские рубахи. Кошака такое положение вещей не слишком обрадовало. Поначалу он пытался подбить Винку поискать подходящую одежду в другом месте, но она отказалась, уж больно приглянулось платье. Тогда Вьюн принялся оценивающе разглядывать разодетую покупательницу, надеясь ее смутить. Увы, это оказало прямо противоположное действие. Баба расцвела, и стала выбирать еще медленнее, время от времени стреляя глазками в сторону рыжего парня и демонстративно не замечая переминающуюся с ноги на ногу Винку.

— А это настоящая венцеградская вышивка? — подозрительно интересовалась покупательница у торговца.

— Да, конечно, госпожа хорошая. Все сделано лучшими вышивальщицами по новейшим рисункам. Берите, не пожалеете. Эти орнаменты еще не добрались до Надреченска.

— Как не добрались, когда я на них смотрю? — здравого смысла особе было не занимать.

— Так это только у меня! Можно сказать, в единственном экземпляре, — торговец тоже не терялся. — Купите — только у вас и будет. А не купите — будет только у вашей соседки.

— Ох, не знаю даже… Ну, давайте, примерю эту накидку. Осень на дворе.

Баба накинула на плечи немалых размеров полотнище, густо расшитое аляповатыми цветами, и заоглядывала себя. Торговец, а за ним и Вьюн, восхищенно заахали. Женщина мельком посмотрела на Винку, та как раз поморщилась, дивясь странным вкусам горожанки, и это решило дело. Торжествующе поглядывая на умирающую от зависти (по ее мнению) оборванку, покупательница небрежно сняла накидку и полезла за деньгами.

Винка облегченно вздохнула, и вдруг заметила, что на длинной бахроме цветастого одеяния повис вычурный золотой браслет, до этого украшавший полное запястье горожанки. Только девушка хотела открыть рот и сказать об этом, как браслет, качнувшись, упал на землю и тут же скрылся под башмаком Вьюна. Кошак ухмыльнулся и, глянув на Винку, прижал палец к губам.

Покупательница расплатилась, победно глянула на девушку и отправилась восвояси, преисполненная чувства собственного превосходства. Стремительно нагнувшийся Вьюн поднял вещицу и незаметно сунул в карман. Винка этого уже не видела, поскольку торговец вежливо обратился к ней с вопросом, чего она желает.

Покупка платья и пары рубах прошла не в пример быстрее приобретения накидки. Довольная девушка забрала сверток, и они с оборотнем двинулись вдоль рядов на поиски Дрозда. Вдруг впереди раздался истошный женский вопль: "Украли! Браслет украли! Стража!" Винка заметила возвращающуюся расфуфыренную горожанку, маячивших за ее спиной стражников, и растерянно взглянула на кошака. На мгновение на его физиономии промелькнуло виноватое выражение, тут же сменившееся хитрой миной.

— Подержи у себя, Ромашечка. Если спросят, изобрази дурочку, у тебя получится, — и сунул ей в руку браслет.

— Вон тот, рыжий! — орала баба. — Нелюдь проклятый, крылика не ем нет, возле меня отирался! Он и спер!

Вьюн и не думал убегать, дождался стражников, широко развел руки в стороны.

— Рыжий. Нелюдь. Крылика не имею. Отирался. Все верно. Но ничего не брал, проверяйте!

Кругом уже собрались зеваки, с интересом наблюдавшие, как два стражника обшаривали кошака, выворачивая его карманы. Браслет там не обнаружился.

Винка, раздосадованная поведением Вьюна, уже совсем было решилась выйти вперед, отдать вещицу и объяснить, что браслет просто упал на землю, видно, расстегнулся во время примерки, но тут разъяренная горожанка заметила девушку.

— Эту пигалицу обыщите! — указующий перст едва ли не уперся Винке в грудь. — Она тоже рядом стояла.

— Не надо меня обыскивать! — испугалась девушка. — Вот ваш браслет.

Только увидев выражение лица Вьюна, она поняла, что случилось, и залепетала:

— Он упал на землю, я подобрала и хотела вернуть…

Один их стражников тут же взял украшение и передал владелице, второй схватил девушку за локоть.

— Пошли, девка. В караулке разбираться будем. Вы, госпожа, уверены, что она взяла?

— А кто, коли вещь у нее была? Нищебродка, позавидовала моей покупке, да и сперла!

От обиды у Винки на глаза навернулись слезы, горло перехватило. Она взглянула на Вьюна, ища поддержки, но того нигде не было.

Дрозд купил пару рубах и брел по рынку, высматривая кошака и девушку, как вдруг рыжий сам вынырнул откуда-то и потащил друга прочь.

— Да ты что? Где Виночка?

— Пошли, пошли. Потом. Все в порядке. Там разберутся, — Вьюн усиленно толкал пса к выходу.

Дрозд, заметивший неподалеку стражников и бурление толпы, не сопротивлялся. Ему и в голову не могло прийти, что добропорядочная девушка может быть в этом замешана. Когда оборотни вышли из рядов, пес все же спросил:

— Так где она? Сама-то в «Сливочник» доберется?

— Доберется, куда денется, — рыжий прятал глаза.

Дрозду это не понравилось.

— Ну-ка, приятель, рассказывай, — он подтолкнул Вьюна к ближайшей стене, привычно взглянув вверх — нет ли там окна. Попасть под дождь из нечистот не хотелось.

— Да что рассказывать-то? Просто недоразумение! Подобрала на земле чей-то браслет золотой, а хозяйка возьми да объявись. Позвали стражу, те забрали твою людинку. Разберутся, да отпустят. Она ж не из наших, лютовать не станут.

— Куда забрали?

— В караулку, вестимо. Куда с рынка забирают? Наверное, в ту, что у замковых ворот. Э, а тебе-то что?

— Пойду вытаскивать.

— Рехнулся? То каждой заставы боишься, а то сам к стражникам сунешься?

Дрозд опустил голову, Вьюн тут же почуял колебания друга и затараторил:

— Отпустят ее, не боись. Видно же, что глупая селянка, второй день в городе. Опять же — людинка. Зверуху б в серебряном ошейник подержали, а эту… Да ничего ей не будет на первый раз. Пошли отсюда! Ты же опасаешься, что тебя ищут, так?

— Ну, так.

— Вот и нечего лапу в капкан совать.

Пес неохотно повернулся и двинулся прочь.

— Если к вечеру ее не будет, я завтра все равно пойду в караулку.

— Да вернется она, готов хвост позакладывать. Обычное недоразумение, — Вьюн шагал рядом с другом, по-прежнему избегая глядеть тому в глаза. — Выбрось ты эту дурь из головы. Собой рисковать из-за какой-то людины. Была б хоть наша девчонка… А то дурь деревенская. Сказал же ей: подержи у себя, а она взяла и вытащила… — он осекся, но было поздно.

— Значит, ты к этому лапу приложил?! Никакое ни недоразумение!

— Ну, Дрозд…

— Ну, Вьюн, ты и тварь. Нелюдь, одно слово.

Дрозд резко развернулся и почти бегом кинулся назад, к рынку. Вьюн помедлил, махнул рукой и припустил за ним.

Винка объяснила, как было дело. Про Вьюна она ничего не сказала. Мол, видела, что браслет висел на бахроме накидки, как упал — не видала. Потом сама платье покупала, а когда уходила, наступила на вещицу, подняла и хотела вернуть хозяйке.

— А чего молчала, пока того рыжего обыскивали? — спросил стражник. — Зажать хотела? А может, и не поднимала вовсе, а сняла с руки-то?

— Нет, я не воровка, — стояла на своем Винка.

— Дык, все вы так говорите, пока вас за руку не схватишь. А тебя, девка, считай, схватили. На первый раз получишь пять плетей на площади. Была б зверуха, получила б десять, да день в ошейнике.

Девушка чуть не плакала. Не только из-за позорного наказания, но и из-за предательства Вьюна. Парни ей нравились, и произошедшее никак не укладывалось в голове. Пока стражники вели ее по рынку под любопытными взглядами зевак, она еще надеялась, что рыжий побежал за Дроздом, и вместе они придут выручать ее. В караулке надежда испарилась. Неплохо начинается ее жизнь в городе…

Неожиданно с улицы донеслись возбужденные голоса, и в помещение вошел стражник.

— Там нелюдь пришел, говорит, девчонка не виновата. Он украл.

— Давай его сюда.

— Он не крал, он на земле подобрал… — начала было Винка, но мужчина шикнул на нее.

Девушка, ожидавшая появления рыжего, с удивлением воззрилась на вошедшего Дрозда. Тот ободряюще кивнул ей и подошел к стражнику, который вел допрос.

— Это я украл золотой браслет.

Стражник, которому уже надоело сие запутанное дело, решил идти по короткому пути и удовлетворить не столько требования правосудия, сколько собственное любопытство.

— А у девки он как оказался?

— Я ей отдал, просил подержать.

— Знакомая?

— Да.

— Любовница, — в голосе стражника не слышалось и тени вопроса.

— Нет.

— Не ври, парень, хуже будет. С чего она тебя выгораживает? Ты в ее истории появился аккурат когда сюда вошел. И то не как вор. Мол, браслетик на земле подобрал. А до этого все талдычила, что сама нашла.

— Хорошо, любовница. Отпустите ее, она действительно не при чем. Я ее обманул, сказал, что нашел, — Дрозд взглянул на Винку, которая определенно намеревалась и дальше защищать его. Дополнительная путаница была ни к чему. — Виночка, не надо больше ничего говорить, никого выгораживать. Видишь, я сам сознался. Прости, что так получилось. Зря я оставил тебя с этим мерзавцем.

— Что же теперь с тобой-то будет? — девушка взволнованно смотрела на него.

— Да я ж тебе говорил, — усмехнулся стражник. — Десяток плетей на площади у столба и день там же в серебряном ошейнике. А то знаем мы оборотней: всыплешь такому, а он тут же перекинется туда-обратно, и шкура как новая.

— Вот видишь, — улыбнулся Дрозд. — Ничего страшного, и ничего для меня непривычного. Через день буду в «Сливочнике», разберусь кое-с-кем. Служивый, можно вещички-то мои ей отдать?

— Чего у тебя там? — насторожился стражник, предвкушая поживу.

— Пара рубах новых, дешевых, да пояс. Жалко, если пропадет, она для меня месяц вышивала, — Дрозд кивнул на Винку и быстро снял пояс, в котором хранилась часть златиков, вырученных за валерьку.

— Покажь-ка вышивку.

Стражник с усмешкой протянул руку, и девушка уже решила, что плакали дроздовы денежки, как открылась внутренняя дверь, и в караулку заглянул тот самый тощий сыскарь, которого они видели на мосту. Стражник тут же отдернул руку, Винка схватила драгоценный пояс и прижала к груди вместе с рубахами Дрозда и своим свертком.

Сыскарь скучающим взглядом скользнул по девушке и посмотрел на оборотня. Парень опустил голову, но что-то уже привлекло внимание тощего.

— Кто таков? — обратился он к стражнику.

— Воришка-нелюдь, спер на рынке золотой браслет, хотел подружку подставить, да передумал.

Сыскарь оглядел парня прежним скучающим взглядом, но теперь Винка заметила, что черненькие глазки, на самом деле очень острые и цепкие, так и взблескивают. Девушка похолодела. Все на глазах менялось к худшему. Она-то уже успокаивала себя мыслью, что Дрозд, хоть и пострадает, но, в сущности, легко отделается, да еще и сохранит деньги, и вот теперь…

— Нелюдь, говоришь? — задумчиво проговорил тощий. — Выпрямись и голову подними, — приказал Дрозду. — Да глаза-то не щурь. Лет сколько?

— Откуда мне знать? — пожал плечами пес, выполняя распоряжения сыскаря.

В этот момент дверь с улицы распахнулась, и, очертя голову, влетел Вьюн, будто не в комнату вошел, а в ледяную воду бросился. Сыскарь поморщился на непредвиденную помеху, взял арестованного за локоть и вывел из караулки тем же путем, каким сам только что появился. Винка с трудом сдерживала слезы.

— Начальник, — заныл кошак, бросив вслед другу отчаянный взгляд. — Отпустите этого недоумка, вещица же вернулась к хозяйке, а я в долгу не останусь, — шмыгнул к стражнику и сунул что-то тому в руку.

Солдат воровато оглянулся на дверь, за которой скрылись сыскарь и Дрозд, потом раскрыл ладонь. На ней лежали пять златиков. Стражник быстро опустил их в карман.

— Ты насчет чернявого нелюдя? — он кивнул в сторону двери.

— Ну да, да. Насчет него. И эта дуреха не при чем, — рыжий указал на Винку, старательно избегая встречаться с ней глазами. — Если надо, и за нее добавлю. Браслет треклятый я взял.

— Меня уже отпустили! — сорвалась девушка. — А Дрозда увел сыскарь!

— Ты взял? — усмехнулся стражник, не обращая внимания на возмущенную Винку. — Вот так шайка! Это у вас хитрость воровская, что ли? Каждый говорит, что он взял. Сколько вас там? Четвертый-то придет мне сказки рассказывать?

— Она сказала, что сама взяла? — рыжий уставился на девушку, та нахмурилась и отвернулась.

— А то ты не знаешь, что она сказала. Сам, небось, ее учил, прохвост рыжий. Убирайтесь отседова!

— Начальник, — Вьюн, справившись с недоумением, умоляюще взглянул на стражника. — А с другом-то моим как?..

— Арестованный теперь не в моем ведении, — заявил тот. — И катись ты вместе с этой… Мне неприятности не нужны.

— А деньги?.. — заикнулся было кошак.

— Какие деньги? — возмутился стражник. — Ты чего несешь, нелюдь?

Вьюн мгновение стоял неподвижно. Винка заметила, как скрючились и напряглись пальцы на его руке, и из кончика каждого высунулся острый загнутый кошачий коготь, тут же спрятавшийся назад. Потом оборотень схватил девушку за руку и потащил на улицу.

Оказавшись подальше от караулки, Винка стала вырываться. Вьюн, впрочем, и не стремился ее удержать. Они одновременно остановились, повернулись друг к другу и чуть ли не хором закричали:

— Это все из-за тебя!

— Зачем ты взял браслет?

— Зачем ты его отдала? Слиняла б по-быстрому или вещицу на землю бросила, и все дела!

Глаза Вьюна полыхали зеленью. Винка уже знала, что это признак ярости, но не испугалась. Пусть хоть когти выпускает, мерзавец!

— Правду про вас говорят, что нелюди воры и твари. Ты не только украл, ты еще сделал так, чтобы на меня подумали, а сам быстренько удрал! А пострадал твой друг!

— Мой друг, кстати, тоже нелюдь и тварь, попался, потому что побежал тебя, людину, выручать!

Винка повернулась и пошла прочь. Ей не хотелось ни видеть Вьюна, ни спорить с ним. Было ужасно жаль Дрозда, так жаль, что щипало глаза. Плакать хотелось еще и от обиды на рыжего. Симпатичный котик на поверку оказался мошенником и трусом. Она-то думала, после пройденного вместе они друг другу не чужие, и на обоих парней можно положиться, а обернулось вон как…

Винка брела, прижимая к груди свой сверток и вещи Дрозда. Она не разбирала дороги, не думала, куда идет, пока кто-то грубо не схватил ее за плечо.

— Чего грустишь, лапочка? — над ней навис неопрятный и нетрезвый мужик. — Пойдем, развеселю!

— Она со мной, — рядом тут же вырос Вьюн.

— С тобой, так присматривай получше! Или ты ею торгуешь?

— Иди сам торгуй своей сестрой или мамашей!

Кошак схватил Винку за руку и стремительно дернул в какой-то проулок. Пьянчуга ломанулся за ними, но Вьюн начал петлять в путанице узких грязных проходов, и преследователь очень быстро отстал.

— Давай доведу до «Сливочника», — пробурчал рыжий. — Смотри, куда забралась. Тут Палаты начинаются, людские трущобы. Здесь и мне навешать могут как следует, а от тебя к утру только одежонка останется.

Девушка, не говоря ни слова, пошла за кошаком. Так, в полном молчании они добрались до знакомого кабака. Дело шло к вечеру. На этот день Фунт милостиво дал Винке выходной, чтобы она могла купить себе все необходимое и немного узнать город. Девушка, не заходя ни в зал, ни на кухню, ибо видеть никого не хотелось, поднялась в свою каморку под крышей.

Стоило остаться одной, как тут же навалилась невероятная усталость. Думать ни о чем не получалось, да и что она могла надумать, не зная ни города, ни здешних порядков? Можно попробовать сходить завтра в караулку и выспросить стражника, что же теперь будет с Дроздом, но если он не ответит…

Тревога не отпускала, мысли об ужине вызывали лишь дурноту. Винка решила ложиться, попытаться уснуть и хоть ненадолго забыть об ужасном дне, который начинался так хорошо. Вдруг снаружи, из-за небольшого слухового окошка раздалось жалобное мяуканье. Девушка приоткрыла раму (мутное стекло не давало ничего рассмотреть в сгустившихся сумерках) и различила сидящего на пологом скате крыши Вьюна в зверином облике. Он глядел на Винку и мяукал, даже не пытаясь проникнуть в комнату. От обычного наглого вида и следа не осталось, жалкий виноватый котишка, не более. Сердце девушки дрогнуло, но она тут же заставила себя вспомнить, каково ей было остаться один на один со стражей с краденым браслетом в руках. Это помогло прикрыть окно, забраться в постель и потушить свечу.

Кошак за окном не унимался, и Винка пыталась заглушить его вопли мыслями о том, каково сейчас Дрозду, дали ли ему плетей, надели серебряный ошейник или нет. Вскоре по крыше забарабанил дождь, но Вьюн никуда не уходил, только мяуканье постепенно становилось хриплым. Девушка не выдержала. Ругая на чем свет стоит свою жалостливую натуру и проклятый дар нелюдей превращаться в милых и безобидных на вид зверушек, она пошла открывать окно.

На город обрушился ливень, и кошак совсем вымок, будто его бросили в реку или бочку с водой. Шерсть плотно облепила тело, рыжий выглядел совсем жалким и тощим, с огромными ушами и буграми глаз на маленькой треугольной голове. Хвост болтался, как мокрая веревка. Девушка взяла Вьюна на руки, чувствуя сквозь пропитанную холодной водой шерсть живое тепло.

— Разжалобил меня, да? Мерзавец рыжий… А каково сейчас твоему другу? Где он, что с ним? Может, сидит в ошейнике, избитый. Зачем ты его отпустил? Чего сам так долго тянул, не заходил в караулку? Сыскарь ведь там не сразу появился, как раз перед тобой… Эх, ты, мокрохвост…

Винка выговаривала кошаку, вытирая его старой рубахой. Тот трясся мелкой дрожью и молчал. Очень скоро зверь стал похож на ежа из-за торчащих в разные стороны сосулек слипшейся шерсти. Морда его по-прежнему была виноватой, он щурил глаза и прижимал уши, но не сдерживал счастливого мурлыканья.

— Я — глупая селянка, ты — глупый кот. Завтра пойдем выручать пострадавшего из-за нас дурного пса, — вздохнула девушка, забираясь в постель.

Вьюн несмело переминался у кровати, надеясь устроиться в ногах.

— Иди сюда, замерзнешь на полу — позвала Винка. Кошак тут же запрыгнул к ней. — Вот если б ты был просто котом, цены б тебе не было. Такой красивый, ласковый… — девушка забрала дрожащего зверя под одеяло. — Если вздумаешь охальничать, выдеру усы и больше слова с тобой не скажу, — пригрозила она, потянув рыжего за ухо.

Тот слабо мявкнул, и стал тыкаться мокрым носом Винке в руку, прося прощения. Вскоре оба уже спали, пригревшись вместе.

Утром девушка проснулась одна. Видно, кошак успел улизнуть раньше. Винку это совсем не огорчило. С Вьюном-парнем встречаться было неловко, и не столько из-за ночи, сколько из-за вчерашнего происшествия на рынке. Девушка быстро оделась и спустилась вниз, готовая приниматься за работу. На кухне, у накрытого к завтраку стола сидел Фунт, перед ним стоял мрачный Вьюн.

— И какого рожна ты эту цацку утянул? — видимо, уже не в первый раз спрашивал старый кошак. — Тебе мало того, что за валерьку выручили?

— Клыкастый попутал, что тут поделаешь. Не могу смотреть на бесхозное добро. Говорю же, с руки не снимал, просто подобрал, что упало. Ты ведь знаешь, я никогда не воровал. Поначалу мамка запрещала, потом сам допер, что не мое.

— Мамка запрещала… — фыркнул Фунт. — Помню я твою мамку, вот у кого была шустрая лапка да цепкий коготок… Пока ей в зверинце пальцы не переломали. — Тут кабатчик заметил стоящую в дверях девушку. — Проходи, малышка. Садись, завтракай. Вьюн мне все рассказал. Говорит, ты собираешься идти в караулку про дружка вашего узнавать?

— Я хотела, если вы, хозяин, отпустите.

— Ты, милочка, вольна, не работая, у меня жить и столоваться, если рыжий за тебя платить будет, — усмехнулся кабатчик.

— Буду, — буркнул Вьюн. — Комнату ты ей не лучшую выделил, а съесть она много не съест. Моих денег хватит. Кстати, Ромашечка, Дрозд тебе свой пояс в караулке не отдал? Я видел, ты вчера его рубашки тащила.

— Отдал. Но верну я только ему.

— Да пожалуйста. Только ты уж за ним как следует присматривай.

— Ценные вещи я беречь умею, — с достоинством заявила девушка.

Фунт хмыкнул, рыжий подозрительно закусил губу. Винка решила не обращать на них внимания, подозревая, что беспардонные кошаки подумали прежде всего о девичьем сокровище.

Поход в караулку ничего не дал. Там сидел другой стражник, не слыхавший (или так утверждавший) об арестованном вчера оборотне.

— Ежели его сыскарь забрал, и он до сих пор не вернулся, считай, с концами, — ободряюще заявил служивый, равнодушно глядя на несчастное личико Винки. — На кой, девка, с оборотнями путаешься? Сама-то, вижу, не из них, вон, крылик болтается.

Девушка судорожно сжала рукой ворот и вышла. Молчаливый Вьюн последовал за ней.

Фунт, узнав о напрасной прогулке, только головой покачал.

— Значит, не знаешь, с чего твой дружок стал застав и сыскарей опасаться? — спросил он Вьюна.

— Понятия не имею. Все нормально было, а потом вдруг погрустнел разом, заладил: "Хочу забраться в глушь". А когда в лесах неспокойно стало — рванул в город.

— Может, впутался в историю?

— Как бы он впутался, чтобы я не знал? Мы с ним не первый год вместе бродим, почитай, и не разлучаемся. Он все время у меня на глазах был.

— Постой-ка, — вдруг оживился Фунт. — А твой приятель читать умеет?

— Почем я знаю?

— Ну-ка, пошли, посмотрим.

Старый кошак прошел в зал кабака, Вьюн и Винка последовали за ним. Оба недоумевали, на что собирается смотреть хозяин. Фунт остановился напротив окна у входа.

Там на стене висели какие-то картинки, напомнившие девушке старые отчимовские пулики, цветные рисунки, сделанные на тонкой гибкой коре дерева пуляны. Пулики селяне частенько привозили с ярмарки или из города и украшали ими жилища. Изображались на них герои сказок и преданий: князь Озерного края и королевна Каштановой рощи, красавица Сарсапариль, хитроумный оборотень Мурчень и многие другие.

На черно-белых картинках Фунта были нарисованы чьи-то лица, большей частью из разряда тех, что к ночи видеть не хочется. Под устрашающими физиономиями шел узор из мелких значков, вроде бы именуемых буквами, но грамоте Винка обучена не была, и судить о таких вещах не бралась.

— Как же я сразу не подумал! — хлопнул себя по лбу рыжий. — Исковки! Если Дрозд читать умеет, он мог узнать, что его ищут. Наткнулся случайно на картинку и забеспокоился. Ну-ка, ну-ка, может, узнаем, что он натворил…

Вьюн начал разглядывать картинки, но быстро махнул рукой.

— Тут такие рожи намалеваны, каких в жизни никогда не встретишь. Вот, — рыжий ткнул пальцем в пухлощекое лицо. — Жулан-игрок. Мы с ним с детства знакомы, а тут я б нипочем парня не узнал. Он мне как-то сам эту исковку показал и ржал над ней, будто припадочный. Так что если и есть на этих картинках мой дружок-пес, нам его никогда не распознать.

— А зачем эти картинки? — спросила девушка.

— Это портреты оборотней и людей, которых ищут, — пояснил Фунт. — И здесь не только непохожие морды, но и список особых примет. А я, в отличие от вас, грамоте учен.

— Почему их кто-то ищет? — не отставала Винка.

— Не кто-то, а стража, — сказал Вьюн. — Чтобы ответили за непотребства и злодейства кровавые. Жулан, к примеру, играет краплеными картами, раздевает простачков донага.

— Дрозд не стал бы…

— Здесь не только преступники, — успокоил ее кабатчик. — Есть и пропавшие, или те, о которых родственники давно ничего не слышали и найти хотят. Вот, смотри: недавно у купца Осокоря молодая жена пропала. Просит вернуть…

— …Как надоест, — ввернул рыжий.

— А Соколиный князь уж давно награду объявил за любые сведения о младшем сыне.

— Все знают, что у этого душегуба оба сына погибли, — заявил Вьюн. — И поделом. Покарал его Клыкастый.

— Ты пореже его поминай под моей крышей, — приструнил молодого кошака Фунт. — И о Соколином не тебе судить. Я его знал немного, когда еще княгиня жива была… Он к оборотням лучше иных-прочих относился.

Винка с интересом ждала продолжения истории о Соколином князе, но в кабак вошел стражник.

— Хозяин где? — не поздоровавшись, приступил он к делу.

— Я хозяин, — выступил вперед Фунт.

— У вас проживает или работает девица Винка?

— Это я… — девушка тут же осеклась, увидев, как Вьюн закатывает глаза. Видно, ей разумнее было промолчать.

— Пошли.

— Зачем она вам? — кабатчик ухватил Винку за руку. — Она моя служанка. Кто мне заплатит за ее отсутствие?

— Спросишь с сыскного отделения, — ухмыльнулся стражник. — Да не бойся, ее только допросить хотят. О каком-то оборотне. Они вроде вместе в город пришли. Ничего твоей служанке не грозит. Ответит на вопросы, и отпустят.

— Я с ней схожу, Фунт, — вызвался Вьюн. — Присмотрю и назад приведу.

Старый кошак кивнул, стражник хмыкнул, но препятствовать не стал.

К удивлению Винки, да и рыжего, стражник не вошел в знакомую караулку у замковых ворот, а направился прямо под арку серого камня. Часовые без каких-либо вопросов отворили небольшую калитку в закрытых створках и пропустили служивого с девушкой, а Вьюну приказали оставаться снаружи. Винка заоглядывалась, но сопровождающий дернул ее за руку, чтоб не отставала, пришлось подчиниться. Кошак успел помахать и крикнуть, что подождет у ворот. "Может, и подождет", — подумала девушка, — "если не надоест и ничего не случится…" После истории с браслетом доверять Вьюну пока не получалось, пусть и очень хотелось.

Во дворе замка дышалось легче, чем в путанице городских закоулков, и Винка вспомнила слова Дрозда. "Ветер обдувает замок, но нам туда попасть не светит…" А получилось, что оба они как раз сюда и угодили. Хотя, может, Дрозда тут и нет… Может, его держат в страшной тюрьме для оборотней, зверинце, про которую однажды рассказывал Вьюн.

Стражник не повел девушку ко входу в главное здание, а повернул к стене. В маленькой нише обнаружилась невысокая дверь. Мужчина постучал, и когда ему ответили, втолкнул Винку внутрь, сам вошел следом. Сразу за дверью начиналась короткая лестница, поднявшись по которой, они оказались в небольшой комнатке с парой узеньких окошек-бойниц. Недостаток света восполняли несколько свечей в высоком кованом подсвечнике. Сидевший за столом человек махнул рукой, и стражник вышел. Девушка совсем оробела.

— Садись, — обитатель комнатушки кивнул на стул. — Не бойся, мне всего лишь нужно задать тебе несколько вопросов. После ты спокойно уйдешь отсюда.

Винка послушно села и взглянула на говорившего. Это был немолодой мужчина неприметной наружности, но с глазами, цепкими, как у сыскаря, что забрал Дрозда. "Видно, с той же веточки яблочко", — подумала девушка.

— Ты знаешь оборотня по имени Дрозд?

— Да, господин. Он ни в чем не ви…

— Отвечай только на мои вопросы. Поняла?

— Да.

— Как давно ты его знаешь?

— Да, почитай, с конца лета, господин, — Винка уже привыкла в ситуациях, казавшихся ей опасными, переходить на простецкий сельский говор.

— И что тебе о нем известно?

— Дык, много чего. Парень он, оборотень, в пса черного перекидывается. Арбузы любит. Во сне не храпит…

— Не надо рассказывать, что он любит есть, пить, на каком боку спать и прочее в том же духе. Знаешь, откуда он родом?

— Нет. Он сказал — бродяга. Ходит по дорогам, сколько себя помнит.

Сыскарь задумался, поглаживая лоб белым пером в темных чернильных пятнах. "Наверное, гусиное" — подумала Винка.

— Ты видела, как он перекидывается?

— Да, видала.

— Других оборотней перекидывающимися видела?

— Да. Ой, господин хороший, до чего жутко это происходит…

— Дрозд делает это как-то по-особому? — перебил сыскарь излияния селянки.

— Нет, — немного подумав, ответила девушка.

Мужчина огорченно вздохнул, потом подал ей листок с изображением летящей птицы.

— Такой картинки у него на плече не было?

— Нет. Никаких картинок на ем нет. Вы и сами могли поглядеть. Или не у вас он? — изображать беспокойство Винке не пришлось.

— Успокойся, все с ним в порядке. Не в зверинце он, тут, в замке. И скорее всего, отпустят твоего Дрозда через несколько дней, — неожиданно улыбнулся сыскарь, глядя на озабоченную мордашку девушки. — Ты свободна, ступай.

Винка встала и поклонилась.

— Бывайте здоровы, господин хороший.

Мужчина, уже царапавший пером по бумаге, не ответил, только махнул рукой в выпроваживающем жесте.

На обратном пути Винка рассказала Вьюну о вопросах. Кошак лишь головой покачал.

— Картинка на плече… Ерунда какая-то. Я слыхал, у благородных принято так свое семя метить. Но среди них нет оборотней и никогда не было. Чистоту крови они строго блюдут… А если б кто-то и согрешил, то не стал бы на свой грешок печать ставить. Фунту надо рассказать, может, что и присоветует.

Но когда Винка и оборотень вернулись в «Сливочник», кабатчика там не оказалось, он ушел по делам. Девушка отправилась на кухню помогать служанке, чтобы хоть немного отработать кров и стол. Вьюн пошатался по дому, не выдержал безделья и мук совести, обернулся котом и отправился к замку.

Надреченский замок, как и прочие крепости Лада, был надежно защищен от вторжения оборотней. Люди плохо ладили с племенем Клыкастого и не без основания опасались проникновения недруга в жилища под видом безобидных котов или собак. Поэтому все окошки забирали частыми решетками, ворота держали закрытыми. Окованные железом створки распахивались лишь перед проверенными посетителями.

Вьюн не пошел к главному входу, а направился вдоль стены к берегу Ясеницы. Здесь находились дома знати, почти каждый из них окружал сад. Городская шпана и нищие не заходили в добропорядочный район. Днем любой чуждый элемент был хорошо заметен и выпроводить его из Кущ (так называлась прилегающая к реке часть Надреченска) могли не только стражники, но и первый же бдительный слуга проживающих здесь господ. Ночью широкие, освещенные факелами улицы патрулировались не хуже Придворной площади в Венцеграде. Появляться на них с преступной целью, да и без оной, было себе дороже.

Рыжий, старательно изображая обычного домашнего зверя, важно и неторопливо шел вдоль стены замка. Ничего необычного, в Кущах наверняка у многих есть коты, кто-то ведь должен ловить мышей. Ежики дороги, да и топают по ночам.

Впереди показался стражник, совершавший положенный обход. Вьюн не изменил ни скорости, ни направления. Солдат заметил кота и уже не сводил с него глаз. Видно, пытался по странностям поведения определить, не оборотень ли. Рыжий не дал ни малейшего повода для подтверждения подозрений. Не проявляя ни испуга, ни беспокойства, поравнялся со служивым. К чему бежать и прятаться? Он почтенный домашний кот, не видевший от людей ничего дурного. Выразим симпатию и этому молодцу с мечом. Вот так, боком по начищенному сапогу.

Стражник наклонился и погладил рыжего.

— И чей ты?

Вьюн мяукнул, уселся, уютно обернул лапы хвостом и взглянул на мужчину, всем своим видом выражая дружелюбие и готовность к диалогу.

Солдат потянулся за крыликом, потом махнул рукой и выпрямился. В городе полно обычных котов. Нельзя же к каждому серебро прикладывать, так и головой повредиться недолго. Оборотень, забравшийся в Кущи, вряд ли станет тереться о ноги и заглядывать в глаза. И служивый с кошаком мирно разошлись в разные стороны.

Дальнейший путь прошел без приключений. Встречные прохожие, сначала пара слуг, потом важная дама с маленькой девочкой, и вовсе не обратили на рыжего внимания. Чадо, правда, потянулось к пушистому хвосту, но мать вовремя одернула.

— Не нужно, Лилия. Котику будет больно, и он может оцарапать тебя.

Вьюн вспомнил, как Винка называла его котиком, и прижал уши. Ему все еще было стыдно. Правда, перед другом он чувствовал себя куда более виноватым.

Кошак добрался до места, где замковая стена сходилась с городской, шедшей по берегу Ясеницы. Здесь было тихо и безлюдно. В мирное время мало кто из караульных доходил до унылого тупика. Замковые патрули считали это обязанностью стражей городской стены и наоборот. Вьюну подобное перекладывание обязанностей на плечи ближнего пришлось очень кстати.

Рыжий оглянулся. Никого. Он встал на задние лапы у основания каменной кладки и выпустил когти, слегка удлиняя пальцы, превращая конечности в подобие беличьих. Не все люди знают, что в случае необходимости дети Клыкастого могут изменить тело частично, сделать его не человеческим и не звериным. Правда, сейчас с этим лучше не перебарщивать. Нужно выглядеть, как кот. Он менее заметен и не столь подозрителен. Хотя… Обычный кот нипочем не полезет на каменную стену. А Вьюн полез, и весьма успешно. Длинные сильные пальцы с острыми загнутыми когтями намертво вцеплялись в неровную кладку. Кошак старался продвигаться быстро, чтобы успеть подняться наверх, пока под стеной пусто и в конечностях хватает сил. Неизвестно, помогла ли ему Крылатая, или Клыкастый отвернулся на несколько мгновений, но очень скоро Вьюн припал брюхом к проходу, шедшему по верху замковой стены.

Оборотень тут же изменил пальцы и стал неотличим от обычного кота, которых в замке было немало. Шмыгнул к лестнице, спустился во двор и отправился на разведку. Вьюн надеялся найти Дрозда и переговорить с ним, узнать, действительно ли нет никакой опасности, как заверил Винку сыскарь. Но замок велик, и чтобы найти, где содержится арестованный, придется побегать, повынюхивать. Проще всего обследовать входы. Не по воздуху же прилетел Дроздок в крепость, притопал на своих двоих.

Знакомый запах обнаружился на пороге главного входа, который Вьюн обследовал одним из первых, пользуясь появлением на ступенях молоденькой кошечки. Полосатая красавица была хороша, и кошак с удовольствием выказал ей внимание, дабы не вызвать ничьих подозрений. Замковая киса насторожилась и заворчала, собираясь выгнуть спину. Это была нормальная реакция самки вне течки, и никто из людей не обратил внимания на неудачные кошачьи ухаживания. Вьюн прикинулся оскорбленным неласковым приемом и проскользнул за порог.

След Дрозда неплохо ощущался и вел по коридору, потом по ступеням на второй этаж и снова по коридору до запертой двери. Кошак стал оглядываться, соображая, как найти снаружи окно именно этой комнаты. Вдруг на лестнице послышались шаги. Рыжий метнулся в дальний конец прохода и улегся в темном уголке у стены, притворяясь дремлющим. Появившийся стражник не обратил на кота ни малейшего внимания, скорее всего, просто не заметил. Открыл ключом ту самую дверь, где находился Дрозд, и позвал:

— Выходи. Тебя требует наместник.

Вьюн не сразу узнал приятеля. Дрозд был чисто выбрит и прилично одет, волосы вымыты и причесаны, ничего общего с заросшим кудлатым бродягой с сальными патлами. Теперь человеческое воплощение полностью соответствовало красавцу-псу. Кошак хотел было присвистнуть, да вовремя вспомнил о зверином облике. Неизвестно, какой звук выдали бы кошачьи губы, но он, скорее всего, привлек бы внимание. Выждав, когда арестант и стражник повернутся к нему спиной, рыжий скользнул вдоль стены следом. Если повезет, он все узнает из первых рук, не рискуя, что кто-то подслушает разговор арестованного с котом.

Покои лорда Орлика, королевского наместника и правителя Надреченска, располагались неподалеку. Пробираться туда вместе с Дроздом и стражником не следовало — слишком рискованно. Вьюн вновь задержался в коридоре, соображая насчет окна, как вдруг заветная дверь открылась, и показалась служанка, державшая в руках большой поднос с грязной посудой. Видно, наместник только что отобедал. Кошак стремительно шмыгнул внутрь под прикрытием широкой юбки девушки, слишком поглощенной протаскиванием подноса в дверной проем, чтобы заметить рыжего. Быстро спрятаться за гобеленом в покоях лорда коту ничего не стоило, благо тканое полотнище висело почти вплотную к входу.

Позиция оказалась не самая выгодная: видно ничего не было, зато разговор Вьюн слышал преотлично. Для начала наместник отослал стражника.

— Садись, — голос у лорда Орлика оказался густой и звучный. — Как тебя зовут?

— Дрозд.

— Сколько тебе лет?

— Не знаю, ясный лорд.

— Откуда ты, чем занимаешься?

— Я бродяга. Скитаюсь, сколько себя помню, ясный лорд.

— Ты оборотень?

— Да.

— С рождения?

— Разве бывает по-иному, ясный лорд?

— И кем оборачиваешься?

— Псом.

— Покажи.

— Я… не оборачиваюсь при посторонних, ясный лорд…

— Стыдишься?

— Нет, какой там стыд? Оборотни им не страдают. Это правило, здравый смысл. Мы слишком уязвимы в этот момент.

— Возьми, — послышался звук, будто на стол бросили монету. — Сожми в кулаке.

Вьюн понял, что наместник велел Дрозду подержать сребрик. Спустя довольно продолжительное время раздалось:

— Покажи руку.

— Я правда оборотень, ясный лорд. Вот, смотрите, — видно, пес демонстрировал ожог, а потом заживлял его, оборачивая руку в лапу и обратно.

— Мерзость какая, — пробормотал Орлик. — Но посмотреть все-таки надо… Покажи левое ухо… Так, теперь левое плечо. Проклятье, ничего нет, но уж больно похож…

— Ясный лорд, дозвольте спросить, почему меня здесь держат? — Дрозд заговорил противным заискивающе-просительным тоном, в котором Вьюн с неудовольствием узнал собственные интонации. — Я же вор, мне обещали десяток плетей и день в ошейнике. А потом пришел сыскарь, заставил в глаза посмотреть и в замок отправил. Тут приказали помыться-побриться, одежду дали. Я и до этого был не грязный и не голый. А борода моей подружке нравилась… Ваш человек обещал расспросить девочку. Мы вместе в город пришли, она знает, что я оборотень-бродяга. Неужели на допросе что-то другое сказала?

— Нет, она твои слова подтвердила. Только знакомы вы совсем недавно. — Повисла пауза. — В правдивости твоей подружки я не сомневаюсь. А говоришь ли правду ты, парень?

— Вы вопросы такие странные задаете, ясный лорд. Тут и захочешь соврать, да не знаешь как. Лучше правду.

— Какого цвета у тебя глаза?

— Ну, синие вроде… Я сам не разглядывал, женщины говорили.

— Слушай внимательно, Дрозд. Я оборотней неплохо знаю, мне по чину положено. Ни синих, ни голубых глаз у них не бывает. У кошаков всегда зеленые, у медведей — карие. У волков серые. У псов либо карие, либо серые. Откуда ты такой синеглазый выискался? И в какого пса перекидываешься? В лохматую дворняжку или в другого?

Дрозд молчал, Вьюн лихорадочно соображал, к чему клонит наместник. Вот ведь сообразительный мужик! А он, чистокровный оборотень, ни разу внимания не обратил на странности приятеля. Хотя сам сколько раз сокрушался, что у оборотней голубых глаз не бывает, даже у полукровок. Очень эта черта ему у девушек нравилась, а вот сами людины — нет. Кроме, пожалуй, Винки, но у нее глаза серые, хоть и имя дадено в честь небесно-голубого цветочка… Позволив девушкам пробраться в свои мысли, Вьюн чуть не прослушал возобновившийся разговор.

— …послал к Соколиному гонца. Князь через два дня будет в Надреченске, сам на тебя взглянет. До этого посидишь под замком.

— Ясный лорд, помилосердствуйте! Боюсь я Соколиного! Он ненавидит оборотней, это всем известно, а я — чистокровный нелюдь. Вы же сами видели, что с рукой от серебра стало. Ну хотите, при вас перекинусь, чтоб не было сомнений…

Послышался шорох торопливо снимаемой одежды, затем звуки, обычно сопутствующие обороту. Вьюн приготовился услышать в конце знакомое гавканье, но Дрозд молчал. Зато Орлик одобрительно крякнул.

— Вот так пес! Даже в своре моего тестя таких нет, а старик следит за чистотой породы. Впору пожалеть, что у животных от нелюдей потомства не бывает. М-да, парень, сочувствую твоему отцу, но ты себя выдал окончательно.

Дрозд зарычал, и судя по звукам, вцепился зубами в ножку стула, повалив его на пол.

— Не порти мне мебель. Перекидывайся назад.

— Ошибаетесь вы, ясный лорд, — спустя некоторое время раздался голос Дрозда. — Думаете, я сын Соколиного?

— Да теперь уж не думаю, а почти уверен. Не знаю, как ты стал оборотнем, но это все объясняет. И то, что прячешься, и то, что никаких примет на теле не стало. Дырка от серьги заросла, татуировку срезали, и шрама тоже не осталось. Глаза только не нелюдские, да звериный облик больно странный. Может, у князя еще какие метки есть, но в исковке они не указаны. Пусть сам проверяет.

— Зачем вам это, ясный лорд? Даже если я княжич, а это не так, ибо нет способа человека в оборотня превратить, Соколиный не обрадуется. Или у вас счеты с ним?

— Нет, я соседа уважаю. Поэтому и считаю, что он должен тебя сам увидеть и сам все решить. А ты, щенок, — наместник не сдержался и хмыкнул, — лишаешь его права выбора, потому что любишь. Я же всегда ставил уважение превыше любви.

— Надеюсь, ясный лорд, ваша супруга питает к вам исключительно уважение, — смиренно проговорил Дрозд. Вьюн прикусил лапу, чтоб не мявкнуть от восхищения дерзостью приятеля. — Не поэтому ли у вас все еще нет наследника?

— Очень надеюсь, что и у тебя его все еще нет, — на удивление спокойно ответил лорд Орлик. — Ради спокойствия твоего отца.

— У меня наследников нет и не будет, ясный лорд. Бродяге нечего оставить в наследство.

— Знаешь, что меня удивляет? — спросил наместник, не пожелавший развивать тему уважения, любви и наследников. — Почему ты не покончил с собой, раз так дорожишь отцом?

— Я не покончил с собой, ясный лорд, как раз потому, что мой отец, чистокровный оборотень, научил меня ценить жизнь, — усмехнулся Дрозд.

— Да ты упрям, — по-прежнему миролюбиво проговорил Орлик. — Пусть Соколиный с тобой разбирается, у него норов еще хуже. Я свой долг выполнил.

Наместник вызвал стражника и приказал увести арестованного, а вскоре и сам куда-то ушел. Вьюн выскользнул из-за гобелена и заметался по комнате. Услышанное слишком потрясло его, и кошак никак не мог решить, что предпринять: выбираться через дверь (благо наместник не запер ее на ключ) или пытаться уйти в окно.

Покои находились на последнем, третьем, этаже, и на окнах не было решеток. Все правильно: оборотень на такую высоту на виду у целой крепости не полезет, а наместнику смотреть на мир сквозь переплетение прутьев, будто из каземата, по чину не положено.

Рыжий, покружив еще немного по комнате, склонился в пользу окна. Если первоначальным планом было узнать у Дрозда, насколько серьезная опасность ему угрожает, то теперь было понятно, что опасности нет никакой. Дружок-праведник, похоже, оказался княжичем. Отродьем Соколиного, руки которого по плечи в невинной крови тысяч и тысяч оборотней. Достойный сын своего отца! Навешал в свое время глупому нелюдю мышиных хвостиков на уши. Мол, родителей не помнит, растили его люди, пока десять не исполнилось и перекидываться не стал. Потом выгнали, вот и бродит с тех пор, горемыка, по дорогам, лапы стаптывает… А он, хитроумный кошак, всю эту хрень редечную слопал и облизнулся! Да, парень не хочет встречаться с отцом, но это не его, Вьюна, забота.

Рыжий вылез в окно и осторожно пошел по узенькому карнизу. Обилие фигурной кладки и каменных украшений делали спуск пустяком, а чирикавшие там и тут воробьи служили отличным прикрытием. Вьюн спрыгнул на землю с прилипшими к усам серенькими перышками. Птиц, особенно мелких, он есть не любил, но сейчас свежатинка оказалась очень к месту, ибо на душе было погано.

Кошак выбрался из замка тем же путем, что и вошел. Все вновь прошло удачно, вскоре Вьюн сидел в "Щербатом сливочнике" и ждал ужина. Еду ему принесла Винка, глаза у нее были мокрые.

— Да ты никак реветь собралась? — спросил Вьюн, сам пребывавший в отвратительном настроении.

— Фунт сказал, Дрозд, наверное, не родился оборотнем…

— Очень похоже на то, — процедил Вьюн.

— Чего ты такой злой?

— Не люблю, когда меня водят за нос. В особенности те, кого я считаю друзьями.

— Да, я тебя очень понимаю, — Винка поджала губы и глаза ее перестали подозрительно блестеть. — Но когда за нос водят — это еще не самое обидное. А вот когда предают…

Кошак вскинул на нее глаза.

— Ну прости ты меня. Самому тошно. И этот… из-за меня влип. Хотя какое там влип. С родителем встретится. И чего бегал столько времени?

— Ты о чем? — не поняла девушка.

— Ромашечка, можно я поем? Умотался за день, а во рту только тощий воробей и побывал, — Вьюн принялся намазывать ломоть хлеба жирной сметанной подливкой. — Фунт здесь?

— Здесь. Хотел с тобой поговорить после ужина.

— Вот и чудесно. Ты тоже приходи. Успеешь еще на старого кошака нагорбатиться. А пока не стесняйся, трать денежки из дроздова пояса. Ему теперь такая мелочь ни к чему.

Винка покачала головой и ушла на кухню. Слова Вьюна огорчали и сбивали с толку. Девушка решила не ломать над ними голову, ведь ждать разговора осталось недолго. Ей вполне хватало размышлений над тем, каково это — превратиться из человека в презираемого и гонимого нелюдя. Не удивительно, что сам оборот вызывает у Дрозда брезгливую гримасу. И наготы он стесняется… Неужели это правда? Неужели можно каким-то образом превратить человека в тварь? Бедняга Дрозд… Ему наверняка пришлось бросить родных, близких, уйти скитаться… Глаза опять защипало, и девушка торопливо промакнула их фартуком, не желая реветь при другой служанке и кухарке.

Винка, конечно, слышала сказки, в которых какой-нибудь бедолага после укуса или царапины оборотня превращался в нелюдя. Но сказки они и есть сказки. В обычной жизни селянки вроде нее не становятся королевнами, королевны не выходят замуж за оборотней, да много чего интересного не случается. Значит, и сказочным несчастьям нет места в привычном мире. Наверное, Фунт ошибается. Но почему злится Вьюн?

Когда Винка постучала в комнату рыжего, кабатчик уже был там. Старый кошак сидел в кресле и задумчиво поглаживал свои роскошные бакенбарды. Вьюн валялся на кровати. Судя по всему, разговор они не начинали, ждали девушку.

— Вьюн, ты понял, к чему сыскарь спрашивал малышку о картинке на плече? — спросил Фунт, когда Винка устроилась на скамеечке у камина.

— Поначалу не понял, теперь знаю точно.

— Ты что-то разведал? — Фунт положил руки на подлокотники и выпрямил спину, подавшись вперед.

— Гораздо больше, чем хотел бы… — вздохнул Вьюн, садясь. — Хотя… Говорят, лучше тухлый окушок, чем отравленная сметанка.

И рыжий поведал все, что услышал, спрятавшись за гобеленом в покоях наместника.

— Значит, парень и впрямь младший княжич, сын Соколиного… — произнес Фунт, снова начиная гладить бакенбарды. Видно, это помогало ему собраться с мыслями.

— Может быть и нет! — возразила Винка. — Он же не признал этого. Наоборот, сказал: его отец — оборотень. И потом, как можно превратить человека в нелюдя?

— Этого я не знаю, — ответил кабатчик. — Слыхал еще котенком о каком-то обряде, но тот рассказ больше на страшную сказку походил.

— Он точно княжич. Только тогда все и сходится, — стоял на своем Вьюн. — Правильность его, презрение к оборотням. Людинку все выгораживал, выручать побежал.

— Полудурок ты, Вьюн, — сказал старый кошак. — Я еще в прошлый раз, когда вы в Надреченске были, заметил, что приятель у тебя правильный, хоть и молодой. Знать, хлебнуть успел всякого. Он не смотрит, носишь ты крылик или нет, ему важно, как ты себя с другими держишь. Возьми вашу попутчицу, — Фунт кивнул на Винку. — Вы вроде ничего плохого от нее не видели, даже наоборот, помогла она вам в дороге, человеческая девчонка — оборотням. Вот Дрозд и относится к ней соответственно. А уж ты, борец за справедливость, отблагодарил ее на славу… Небось, кошечку какую-нибудь постыдился б подставить? Среди зверух, кстати, такие попадаются, самая прожженная людина по сравнению с ними — цветочек чистый. Да чего я рассказываю, сам наверняка нарывался.

Вьюн повесил рыжую голову и не стал возражать.

— Если Дрозд — княжич, почему он не хочет с отцом встречаться? — Винка нашла еще один довод в поддержку пса. — Нескладно как-то выходит.

— Очень даже складно, — фыркнул Вьюн. — Или стыдно, или боится, что батяня убьет. Или и то, и другое.

— Как убьет? Родного сына? — не поверила девушка.

— Соколиный на дух оборотней не переносит! Истребил в своих землях всех подчистую, и стариков, и детей малых, которые еще первого оборота не прошли, — Вьюн сжал кулаки. — С него станется и сына убить, раз нелюдем стал. Или того, кто похож на его сына…

— Но тогда нужно помочь Дрозду! — воскликнула девушка. — Нельзя его бросать! — она перевела беспомощный взгляд с Вьюна на Фунта и обратно.

— Нельзя-нельзя, — пробурчал рыжий. — Не волнуйся, Ромашечка, я это дурное пиво поставил, мне его и хлебать. Да и в любом случае хочу с черным еще парой слов перекинуться. Фунт, поможешь? Деньги дам, какие потребуются, ты меня знаешь.

— Помогу, как не помочь, — кивнул кабатчик. — Честный оборотень своих в беде не бросает. А деньгами не сори, вам ох далече убегать придется. Если, конечно, ты дружка своего бросить не собираешься, той самой парой слов перекинувшись, — Фунт ехидно взглянул на рыжего.

— Посмотрим, — буркнул хмурый Вьюн. — Вообще-то, нет у меня желания бродить с человеком, да еще и с отродьем Соколиного.

IV

Дорога уходила в узкое ущелье. Брат скомандовал дружине перестроиться, и они въехали в гулкую, полнящуюся эхом тень. Он задрал голову и увидел бледно-голубую ленту выцветшего осеннего неба. Глубоко здесь, на дне, наверное, глубже, чем в замковом колодце…

Ущелье оказалось не только глубоким, но и длинным, оно тянулось и тянулось, не желая выпускать отряд из тесных объятий. Созерцание уходящих вверх каменных стен, покрытых изломанными трещинами, навевало тоску. Замыкающие дружинники, наверное, уже въехали внутрь, а выхода все не видно… Внезапно кольнула тревога. Но не успел он поделиться с братом возникшим опасением, как из очередной трещины, широкой, доходящей до самого скального основания, посыпались воины, многочисленные, будто растревоженные муравьи.

Брат крикнул, предупреждая дружину, отдавая приказ отступать, выбираться из ловушки, но почти одновременно сзади донесся чей-то предсмертный вопль, убивший всякую надежду. Они попались, словно птица в силки. Разведка донесла о небольшом отряде оборотней, нападавших же было много, не меньше сотни.

Он рубился бок о бок с братом. Сыновья Соколиного должны подороже продать свои жизни, не посрамить родовое имя. На какое-то мгновение показалось, что удастся прорваться, а потом в голове будто вспыхнуло белое пламя, сменившееся полной тьмой.

Очнулся он в тесной железной клетке, едва позволявшей выпрямиться во весь рост. Затылок наполняла тяжелая пульсирующая боль. Пленник осмотрелся. Узилище стояло во дворе замка, давно оставленного обитателями. Крыша башни провалилась, по стенам росли кусты и молоденькие деревца. К его удивлению, замок казался совершенно пустым. Где же все те оборотни, которые напали на княжескую дружину? О том, почему не видно других пленных, он старался не думать, равно как и об участи брата…

Было светло. Небо затянуло тучами, и он не мог бы сказать, утро сейчас, день или ранний вечер. Прошла, наверное, вечность, а сероватое освещение не менялось, лишь временами начинал моросить мелкий дождик. Под конец пленник совсем продрог и решил, что так и встретит смерть, запертый в звериной клетке во дворе заброшенного замка.

Он ошибся. В сумерках у решетки появился человек или, скорее, оборотень в человеческом обличье, будто возникший из ниоткуда, а может, выползший из собравшихся под стенами теней. Пришедший долго рассматривал пленника, не говоря ни слова. Тот отодвинулся подальше, вжался спиной в железные прутья. Конечно, только в сказках оборотни превращают людей в себе подобных, кусая или царапая, но береженого, как известно, Крылатая бережет.

Насмотревшись, тюремщик ушел и вернулся с водой и сухарями. Сунул в клетку и растворился в опустившейся тьме.

Так прошло несколько дней. Он не видел никого, кроме молчаливого незнакомца, приносившего раз в день еду и воду. Ни один из них не пытался заговорить. Тюремщику это, возможно, было запрещено, пленник молчал из гордости.

Однажды утром в замок пришли десяток оборотней. Один сразу направился к клетке.

— Это, значит, и есть соколиное отродье? — голос говорившего был низким и хриплым. — Покажи-ка наколку.

Пленник хотел было не подчиняться, но быстро сообразил, что оборотням ничего не стоит раздеть его. Одна мысль о прикосновении нелюдей заставила содрогнуться от отвращения. Он обнажил левое плечо, открывая татуировку — летящего сокола, знак, отмечавший каждого мужчину из рода Соколиных князей.

К клетке подтянулись остальные нелюди.

— И впрямь соколенок, — с легким удивлением проговорил один. — Мелкий какой-то.

— Мелкий для обряда как раз сгодится, — ответил подошедший первым оборотень с хриплым голосом. — Удачно, что Соколиный отправил к нам обоих. Голову старшего, верно, уже получил, а впереди какая радость ждет!

У пленника потемнело в глазах, когда он услышал о смерти брата. Гогот нелюдей, веселившихся над понятной лишь им шуткой, доносился приглушенно, будто сквозь стену.

— Гляньте, как сбледнул! — раздался чей-то голос. — Вожак, дай нам со щенком позабавиться!

— Позабавитесь чуток перед обрядом. Сейчас рано, знаю я ваши забавы: птенчик до полнолуния не доживет. Коли будет воля Клыкастого, после уступлю соколика на денек-другой.

Полнолуния пришлось ждать недолго. В назначенный день пленника утром вытащили из клетки, и принялись избивать, толкая попеременно друг к другу. Он уже прощался с жизнью, когда хриплый голос положил конец развлечению. Последовал приказ связать "соколиное отродье", надеть на голову мешок и закинуть на лошадь. Сколько времени они ехали, он не знал, то проваливаясь в беспамятство, то вновь приходя в себя.

Потом — деревянный столб за спиной, руки стянуты сзади до онемения, плечи почти вывернуты из суставов. Ночь, холодно, одежды на нем нет, тело после побоев ноет и саднит. Пить хочется безумно, так, что уже плевать на гордость, но попросить не получается, настолько пересох рот. Порыв ветра разгоняет облака, чернота над головой брызжет звездами, а из-за горизонта выползает полная луна, желтая, будто готовый лопнуть гнойный нарыв.

Пленник оглядывается. Вокруг стоят огромные, не меньше чем в два человеческих роста, каменные глыбы. Некоторые перекрыты сверху грубо обработанными плитами. Такая же плита лежит у подножия столба. Дальше, за странным сооружением, простирается кажущийся бескрайним луг. Меж глыбами и на лугу движутся черные тени, не то двуноги, не то четвероногие, а может, постоянно меняющиеся. Взблескивают красные уголья глаз. Твари не издают ни звука, их шаги бесшумны. И лишь взошедшую луну приветствует вой, многоголосый, и в то же время на удивление слитный, будто вырывающийся из глотки огромного чудовища.

Две тени приближаются к стоящему у столба. Обнаженные люди с волчьими головами, мужчина и женщина. У мужчины в руках какой-то сосуд, чаша или кубок. Подойдя почти вплотную, волк зубами разрывает себе запястье и собирает кровь в чашу. Ноздри волчицы расширяются, ловя тяжелый, густой запах, от которого у пленника к горлу подкатывает тошнота.

Наполнив сосуд, мужчина стискивает пальцами щеки связанного, заставляя разжать рот. Волчица прижимается с другой стороны, трется мордой о плечо, шею, гладит рукой в паху. Внутренности пленника скручивает от омерзения, он пытается дергаться, но путы держат крепко.

Тем временем морда волка меняется, превращаясь в омерзительную харю, не звериную, не человеческую. Изо рта-пасти слышатся короткие, кажется, рифмованные слова. Кубок приближается к раскрытому рту связанного. У того нет ни сил, ни возможности противиться. Горло дергается само, и первые капли стекают в желудок. Одновременно волчица разрывает шею пленника и лижет хлынувшую кровь, но теперь он не чувствует боли. Заклинание громом отдается в ушах, гуляет в пустой голове подобно эху под куполом храма. Льющаяся в рот жидкость становится желанной, утоляет жажду, но пробуждает голод, жгучий голод плоти. Прикосновения языка волчицы разливаются по телу волнами неистового наслаждения, вызывая небывалый прилив в паху. Пленник не замечает, когда мужчина-волк отходит прочь, зато почти болезненно ощущает, как женщина насаживается на его восставшую плоть. А потом остатки сознания стремительно тают под натиском горячей багровой пелены, спустя мгновение разрываемой слепящей белой вспышкой.

В уши врывается торжествующий вой. Кажется, пленника отвязывают, и он вцепляется в женщину (волчицу?) руками (лапами и зубами?). Кажется, она увлекает его на каменную плиту, и все вновь тает в багровой пелене, временами разрываемой неистовыми вспышками, будто грозовая туча молниями.

В себя он приходит в знакомой клетке, только теперь она стоит не во дворе, а в небольшой полутемной комнате. Шею немилосердно жжет. Пленник пытается дотянуться до терзаемого болью места, но безуспешно. Бросает взгляд на свою руку и видит покрытую черной шерстью лапу. Он не верит глазам, хочет встать — не получается, тело не желает удерживать равновесие. Опускается на четвереньки и понимает, что теперь это единственный способ. У него не две ноги, а четыре лапы.

— Щенок проснулся, — раздается ненавистный хриплый голос.

Слышится скрежет чего-то тяжелого о каменный пол, и перед клеткой появляется тусклое зеркало в массивной деревянной раме, ободранной и выщербленной. Оттуда глядит большой черный пес с длинной узкой мордой и острыми треугольниками ушей.

— Хорош, да? — усмехается Хриплый. — Сын Соколиного, теперь единственный наследник — оборотень. Я, признаться, не верил, что обряд пройдет столь удачно. Его не проводили несколько столетий, а может, и вообще никогда. Наши думали, ты попросту сдохнешь. Тоже неплохо: отправили б твоему родителю вторую голову вслед за первой. Но теперь все становится много забавней. Ясный князь так ненавидит тварей Клыкастого, и, подумать только, его уцелевший сын — один из них. Придется ему убить тебя своими руками. Много бы я дал, чтобы посмотреть на лицо Соколиного, когда он перережет тебе горло. Или заколет. Или накормит заговоренным серебром. А может, князь сжалится, оставит тебя в живых. Больше-то детей у него не осталось. Будет нянчить внуков-нелюдей. И род его продолжится тварями. Придется сокола в гербе на пса менять.

Черный злобно лает и кидается на решетку, но тюремщик лишь смеется.

— Подлое племя, — продолжает Хриплый. — Благородная волчья кровь не прижилась, вылезла песья натура. По мне, так даже лучше. Поживешь с месяц кобелем, привыкнешь к новому облику, потом сниму ошейник. Он серебряный, жжется и не дает перекинуться. Можно б и дольше тебя в зверином обличье подержать, да, боюсь, разговаривать разучишься.

Пленник рычит, грызя зубами прутья, брызжа выступившей пеной, но в комнате уже никого нет. Остается лишь мутное стекло в раме, отражающее беснующегося зверя.

Последующий месяц слился в непрерывный кошмар. Хриплый заходил ненадолго каждый день. Приносил немного воды, набранной, вероятно, в самой грязной луже во дворе, и еду: кроликов, умерщвленных далеко не вчера, или столь же несвежих крыс.

Поначалу пес не притрагивался ни к воде, ни к пище. Имей он возможность принять человеческий облик, у него, быть может, получилось бы уморить себя голодом. Звериное же тело в меньшей степени подчинялось разуму, в большей — примитивным желаниям, главным из которых стало сейчас желание жить. Уже на третий день пленник сожрал дохлого кролика и вылакал до капли мутную вонючую воду. В первый раз желудок воспротивился и изверг проглоченную гадость. Тогда пес стал есть и пить понемногу, и дело пошло на лад.

Хриплый приносил еду и воду, да еще издевался. Уборкой клетки он не занимался, но в таком подходе имелось даже одно преимущество: через несколько дней вонь стала невыносимой, и тюремщик перестал задерживаться для разговоров.

Пес не слишком страдал от смрада. Оказалось, звери воспринимают запахи по-другому и гораздо более терпимы к некоторым из них, чем люди. К тому же в комнате имелось небольшое окошко с выбитой рамой, прекрасно пропускавшее свежий воздух. Настоящие мучения доставлял лишь ошейник, казалось, разъевший кожу и мышцы до костей.

Наконец срок заключения подошел к концу. Хриплый несколько дней не кормил пленника, и тот совсем ослаб. Тогда тюремщик, зажимая нос, вытащил зверя за ошейник из клетки и поволок из комнаты.

— А ты не переусердствовал? — раздался женский голос, смутно знакомый, но пес не стал открывать глаза и пытаться рассмотреть говорившую.

— Очнется, куда денется, — пропыхтел Хриплый. — Ошейник сниму, и очухается.

— Окати его во дворе, что ли, — брезгливо проговорила женщина.

— Еще чего. Пусть сам моется. Или ты отмывай, коли и дальше трахаться с ним собираешься. Понравился?

— Я?! С псом? — она едва не сорвалась на визг. — Ты мне еще за обряд ответишь!

— Остынь, Ненасыть. Обряд есть обряд. Я бы для дела и свинью отодрал.

— Да ты их и дерешь! Людин, которые хуже свиней! Мне рассказывали про твои подвиги!

Послышалось рычание, лязгнули звериные зубы. Женский вскрик сменился жалобным скулежом. Пес крепко зажмурился и мечтал оглохнуть.

Мучитель вытащил его во двор, зазвенели ключи, и через минуту ненавистный ошейник перестал жечь шею.

— Ну, давай, падаль, оборачивайся, — носок сапога прогулялся по выступающим под свалявшейся шерстью ребрам, пес взвизгнул. — Ты не так уж слаб, напрягись.

Напрячься? Напрячься, и что?.. Как стать человеком? Он не помнил, как превратился в собаку, где уж найти путь назад?

— Тупая тварь! Просто подумай, что хочешь принять людский облик. Венец творения, мать-перемать!..

Так просто? Он представил, как короткие собачьи пальцы превращаются в человеческие, не просто представил, заставил себя почувствовать… Потом скосил глаза и увидел… Пес тут же зажмурился, прижал уши и решил не слушаться, но Хриплого не так-то просто было провести.

— Вижу, до тебя дошло. Перекидывайся, или оболью тебя кипятком, и не спину, а брюхо. — Пес вжался в пыль, сдерживаясь, чтобы не заскулить. — Знаешь, почему оборотня пытать особенно интересно? С ним это можно делать практически бесконечно. Стоит ему перекинуться туда-обратно, и все заживает. У тебя сейчас шея разъедена серебром до мяса. Обернешься человеком, нащупаешь шрам. Снова станешь псом, не останется и следа. Ни у пса, ни у человека. Будешь упрямиться — обварю кипятком и оставлю на пару дней в ошейнике, пока заживо гнить не начнешь. Потом позволю обернуться, и шкура опять цела. Здорово, да?

— Да, — спустя непродолжительное время у ног Хриплого медленно сел юноша, худой, грязный, заросший, с синюшным шрамом на шее. — Здорово. Я должен ответить за все мучения, понесенные оборотнями от рук людей?

Хриплый расхохотался.

— Тебе для этого девяти кошачьих жизней не хватит. Нет, у нас другие планы.

— Сломать моего отца, предъявив сына-оборотня?

— И не только это. Помойся, — Хриплый кивнул на стоящее у колодца корыто. — От твоей вони любые планы провалятся.

Парень с трудом встал, с непривычки покачиваясь на двух ногах, и побрел к корыту. Превращение отдавалось ноющей болью в мышцах.

Небо хмурилось, дул пронизывающий ветер, и вода казалась совсем ледяной. Хриплый присел на краю колодца и наблюдал за пленником. Откуда-то из развалин выбрались еще несколько оборотней и тоже остались посмотреть.

— Это и есть щенок Соколиного, Коготь? — спросил один, заметно старше других, с почти седой гривой волос.

Пленник мельком глянул на говорившего и вяло удивился про себя его возрасту. Все оборотни, прежде виденные в замке, были гораздо моложе. Воины Клыка редко доживали до старости.

— Да, Лунь, он самый. И впрямь перекинулся в щенка, не в волка.

Седой оборотень промолчал, остальные засмеялись. Пленника бросило в жар, а секунду назад он трясся от холода. Парень осторожно глянул на Хриплого. Или как теперь его называть? Когтем? Тот сидит на узком краю колодца. Если сейчас кинуться на него, можно столкнуть вниз, самому прыгнуть следом. Только хватит ли сил утопить врага? Слишком уж ослаб от голода, а теперь еще и замерз настолько, что еле двигается. А нырять в колодец, чтобы проститься с жизнью, бессмысленно. Его успеют вытащить, и будет только хуже. Что с ним сделают за подобную попытку? Смерти он не боится, но его ведь не собираются убивать…

Нелюди продолжали ржать, обмениваясь замечаниями о внешности пленника, даже седой усмехнулся, случайно встретившись со «щенком» глазами.

Внезапно накатило такое отчаяние, что он перестал плескать на себя обжигающую воду, сел в корыто, подтянул ноги к груди и обхватил руками, уткнувшись лицом в колени.

— Спинку не потереть, ясный княжич? — загоготал кто-то из оборотней, и веселье разгорелось с новой силой.

— Коготь, он тебе живым нужен? — спросил Лунь, не разделявший всеобщего шутливого настроя.

— А то! Кабы нет, его б в ущельи закололи, вместе с братцем.

— Ну так вытащи его из корыта и отправь на кухню, в тепло.

— На кой? Будет сидеть в клетке в конюшне. Лошадей там нет, никого не потревожит. Опять же воздух свежий, крыши-то почти не осталось.

— Ох, и туп же ты, Коготь. И как тебя вожаком выбрали?

— Не забывайся, Лунь! — Коготь с трудом сдержал рычание. — Я уважаю твой возраст и опыт, но только до тех пор, пока ты уважаешь мою власть.

— А я уважаю власть, когда она разумна. Иначе за властителя можно и бешеного пса принять, — Лунь, напротив, говорил совершенно спокойно.

Пленник слушал их разговор будто сквозь сон. Ему стало тепло и совершенно безразлично, что случится с ним завтра, через неделю или через час. По большому счету, младший сын Соколиного уже мертв. А мерзкий пес-оборотень, занявший его тело, подлежит уничтожению.

— Что тебя не устраивает в моих действиях, Лунь? — спросил взявший себя в руки Коготь.

— Если щенок сильно замерзнет, он заболеет. И оборот тут не поможет, ты знаешь. А он у тебя синий весь, по-моему, и трястись перестал. Ты подойди, посмотри, может околел уже?

Коготь выругался, подошел к пленнику и потрогал за шею под челюстью. Тот никак не отреагировал.

— Не, живехонек. Заснул, что ли? Мыться, понятно, уже не будет. Да не боись, Лунь. Я сам как-то под лед провалился, когда в Яре жил, на двух ногах был и не перекидывался, а даже насморка не заработал. У нас, детей Клыкастого, кость звериная. И у этого теперь тоже.

— Коготь, Коготь, — покачал головой Лунь. — Ты когда под лед провалился, небось, сытый был? Мясо на костях имелось?

— У меня всегда мясо на костях имеется. Вожаку иначе нельзя, ты ж знаешь. Почитай, каждую седмицу находятся желающие мое право оспорить.

— А щенка ты до чего довел? У него кожа прямо на кости натянута. Вон, все позвонки на хребте сосчитать можно, про ребра и вовсе молчу. Околеет он у тебя. Тащи в кухню, если живым нужен. А я, так и быть, помогу. Напою, чем следует, глядишь, завтра здоровый проснется. Но жрать будет сильно хотеть, так что ты отправь кого из своих за свежатинкой. Замковые крысы тут не сгодятся.

В этот раз Коготь разразился целым потоком ругательств. Досталось Соколиному, его хилому потомству, людям вообще, псам и чересчур знающим старикам, вечно лезущим, когда не спрашивают. Отведя душу, вожак кликнул одного из оборотней помоложе.

— Бери эту падаль и тащи в кухню, — кивнул на скорчившегося в корыте пленника. — Да поосторожней! Он мне живым нужен. Лунь, топай с ним. И не забудь, что обещал. Мясо будет.

Этих слов младший княжич уже не услышал.

Пленник очнулся и увидел над собой закопченный каменный свод. Попытался пошевелиться, но не смог двинуть ни рукой, ни ногой. Даже голову повернуть не получилось.

— Проснулся? — раздался знакомый спокойный голос, как ни странно, не вызвавший ни отвращения, ни ненависти. — Не бойся, все с тобой в порядке. Шевелиться не можешь от слабости. Оставался б человеком, вчера бы сдох. А так выкарабкаешься. Поешь, и к вечеру встанешь. Погоди, сейчас принесу.

Вскоре у рта появилась выщербленная глиняная миска, в которой поблескивала вкусно пахнущая жидкость. Думать было почти также тяжело, как шевелиться. Пленник просто прильнул губами к оббитому краю и стал пить крепкий мясной бульон. Глотание оказалось тяжелой работой, и, напившись, парень тут же заснул, а когда проснулся, смог двигаться и чувствовал ужасающий голод.

Повернул голову и увидел, что лежит у очага в разоренной кухне. Спину греет шкура, брошенная на соломенный тюфяк, сверху укрывает подбитый мехом теплый плащ. Дневной свет проникает в окно, большинство стекол которого уцелело, но изрядно заросло пылью. У стола сидит немолодой оборотень — кажется, его зовут Лунь — что-то режет и бросает в миску.

Лунь обернулся, будто почувствовав взгляд пленника. Лицо его выражало удовлетворение.

— Вижу, уже двигаешься. Сидеть можешь?

Парень заворочался и с трудом сел, привалившись голой спиной к теплым камням очага.

— На, сам ешь.

Лунь поставил ему на колени большую миску с бульоном, в который было щедро положено мелко накрошенное вареное мясо. По густоте варево напоминало не суп, а кашу, и пахло так, что в голове совершенно помутилось. Пленник, не дожидаясь ложки, схватил миску обеими руками и стал жадно хлебать через край, шумно чавкая и глотая. Он не только утолял какой-то нечеловеческий, неизведанный прежде голод, он еще и ел вкусную теплую еду, а не сырую тухлятину, как все бессчетные дни до этого.

— Пожалуй, Коготь зря хвалился. Обряд прошел не так уж хорошо, — заметил Лунь.

Парень, почти опустошивший миску, вопросительно взглянул на оборотня.

— Обличье полностью людское, а жрешь по-собачьи. Ложку возьми.

Пленник взял протянутую ложку и принялся выскребать остатки похлебки. Голод унялся и стало так хорошо, что не хотелось ни отвечать на замечание Луня, ни даже думать о нем. Когда с едой было покончено, оборотень забрал посудину, пододвинул к очагу рассохшуюся скамеечку и сел на нее.

— Разговаривать-то не разучился?

— Нет.

— Интересно, сколько ж тебя Коготь в ошейнике держал?

Пленник пожал плечами. Дней он не считал и никакого интереса в этом не находил.

— Ладно, спрошу потом у Несытьки. Тебя как зовут-то?

— Никак.

— Никак? Странное имя для княжича.

— Я не княжич. Я пес.

— Ох-хо-хо, тебе лет-то сколько? Шестнадцать уж стукнуло?

— Давно.

— А чего ведешь себя, как щенок? Пес он… Дай-ка все же проверю, — и оборотень потянулся к плащу, в который кутался пленник.

Тот вцепился в подбитое мехом сукно, Лунь убрал руку.

— Татуировку покажи, — попросил он.

Пленник обнажил левое плечо и вывернул руку так, чтобы оборотень мог видеть распростершего крылья сокола.

— Ну, какой ты пес. Соколиного семя, точно.

— Вашими стараниями уже нет, — усмехнулся пленник и забился на своем ложе, перекидываясь в черного зверя.

Закончил оборачиваться, встал на ноги, сбросил плащ, встряхнулся и с вызовом взглянул на оборотня.

— Красивый, — одобрительно кивнул Лунь, наблюдавший за происходящим со сдержанным интересом. — И без картинки порода видна. Я таких остроухих и остромордых не встречал. На дрозда похож, черный к тому же. Давай, обратно вертись. Мне парня поручали, не пса.

Пленник послушался. Перекинулся и снова закутался в плащ.

— Ну вот, и следа от ошейника не осталось, — проговорил Лунь. — Повезло тебе. С Когтя б сталось заговоренное серебро надеть.

— Я бы умер?

— Нет, но шрам бы остался. Как клеймо.

— Ну и что? Думаешь, мне еще долго жить?

— Этого никто не знает. Хотя многое зависит от твоего желания.

— Я не собираюсь ни отца предавать, ни тварей Клыкастого под хвостом лизать!

— Ох, и глупый ты еще! — усмехнулся Лунь. — Действительно, щенок.

— Ну так и не лезь ко мне с разговорами. Найди умного собеседника!

— Во-во, так и знал, что это скажешь. А был бы поумней, послушал бы, поучился.

Парень натянул плащ на голову и отвернулся. Лунь беззлобно усмехнулся, встал, подошел к столу и принялся рыться в лежащей там котомке. Достал какие-то мешочки и коробочки, и стал понемногу отсыпать их содержимое в котелок.

— Щепотку валерьки, крупинку медянки, — бормотал он. — Ума не добавит, но тело поправит.

Потом налил в котелок воды и повесил над огнем.

— Эй, ты, дрозд черный. Жить не хочешь, так чего в ошейнике не сдох? Коготь говорил, тухлятину жрал, чтобы не околеть.

Парень сдернул с лохматой головы плащ и снова сел.

— Хочешь, чтоб я сблевал? Зачем тогда кормил?

Лунь покачал головой.

— Не хорохорься, лучше послушай. Да, ты теперь не человек. Только поэтому и выжил. Думаешь, я не понимаю, что значит для любого из вас, людей, оборотнем стать? Особенно для благородного. Понимаю. Знаю, как твой отец к нам относится, и догадываюсь, как тебя воспитал. Но ответь: ты себя действительно псом и тварью ощущаешь или казнишься, представляя, каково Соколиному будет о твоем преображении узнать?

Пленник хотел было снова закутаться с головой и отвернуться, но вопрос Луня неожиданно заставил задуматься. Новообращенный нелюдь попытался вспомнить собственные ощущения. К его удивлению, ничего отвратительного на ум не пришло. Да, оборот, как называл это Лунь, оказался болезненным, но само нахождение в теле животного вовсе не было ужасным. Сознание не покидало его, хотя несколько слабело. Зато острее чувствовались примитивные желания: жить, есть, пить, порезвиться на свободе, найти самку. Причем их исполнение сулило гораздо большее физическое удовольствие, чем получение всех этих простых вещей в человеческом облике. Он невольно вспомнил, как играла только что каждая жилочка в теле пса, как хотелось сорваться с места и удрать за стены замка, пробежаться по осеннему лесу, вдыхая запах палой листвы, сырой земли, теплой крови под пушистой кроличьей шкуркой…

И в то же время рассудок главенствовал. Желания могли одержать верх, только если он сознательно сдастся. Но ведь то же самое происходит и с людьми! Невелико, оказывается, различие…

Правда, его человеческая ипостась после обряда изменилась, он это хорошо чувствовал. Обострились обоняние, зрение и слух, судя по перенесенному, увеличилась физическая выносливость. Плохо ли? А способность заживлять раны? И теперь ему не нужно серебро, чтобы распознать оборотня. Но сам он уже не сможет безболезненно прикоснуться к этому металлу. Не носить больше материнский крылик… Да где он теперь? Втоптан в грязь в том проклятом ущельи воинами-оборотнями? Или копытами его собственной лошади?

Пленник вздохнул. Да, он стал другим, но не чувствует себя жуткой тварью, в которой человеческого — лишь непостоянная оболочка. Неизменны его чувства к отцу, давно умершей матери и погибшему брату… И к проклятому племени Клыкастого, которое породило таких извергов, как Коготь, или сучек вроде Ненасыти. А еще Луня, с неизменно спокойным голосом, мудрыми глазами и, похоже, твердым намерением растормошить зачем-то своего врага…

— Ну, что надумал, дрозд?

— Что не так все просто.

— Вижу, начинаешь приходить в себя. Не вешай нос. Захочешь жить — будешь. А остальное приложится. Вот, выпей.

Лунь уже снял с огня закипевший котелок и теперь осторожно сливал его содержимое в кружку. Парень принюхался. Запах был незнакомый, странный, но не тревожный, а, скорее, успокаивающий. Пленник сжал горячую посудину обеими руками, с наслаждением выпил обжигающий отвар, потом завернулся в плащ и уснул.

Когда проснулся в следующий раз, за окном стемнело. В креплениях на стене горело два факела, их неровное пламя наполняло просторную кухню не столько светом, сколько пляшущими тенями. За столом сидела молодая женщина в мужской одежде и обсасывала кости, которые доставала из большого глиняного горшка. Пленник замер. Это, скорее всего, та самая Ненасыть. Наверное, он видел ее лицо во время обряда, но теперь узнать не мог. В этот момент женщина раздраженно отбросила очередную обглоданную косточку и взглянула в его сторону.

— Все еще жив, клятый щенок, — пробормотала сквозь зубы и, подняв горшок обеими руками, стала пить через край.

— Несытька, оставь, это не тебе! — в кухню вошел Лунь с каким-то узлом в руках.

— Я проголодалась и пришла поужинать. Это не твой замок и не твоя кухня, старик.

— Проголодалась — иди, поймай кролика. Или хлеб испеки. Ты ж баба, должна уметь. Мука тут есть.

Ненасыть зарычала, ее и без того жестокое лицо приняло зверское выражение, челюсти выдались вперед, клыки удлинились.

— Что-то слишком заботишься об этом щенке, Лунь! Забыл, кто его отец? Или, может, не помнишь, как погибли твои жена и дети?

— С памятью у меня все в порядке, тебе такой не желаю. Тяжело с ней жить. Думаю, тяжелее, чем с твоей ненавистью.

Лицо волчицы тут же приняло человеческий вид, она вскочила, опрокинув лавку, и быстро вышла. Лунь подошел к очагу.

— Подымайся, дрозд. Я тут одежду тебе нашел, примерь, — бросил пленнику принесенный узел.

Парень сел и развернул тряпки. Это оказались простые холщовые штаны и рубаха, поношенные, но чистые. Ему, впрочем, было совершенно все равно, во что одеваться, лишь бы снова не представать перед оборотнями обнаженным.

— Спасибо!

— Пожалуйста. Обувки пока нет, не обессудь. Имей в виду, в одежде лучше не перекидываться, быстро рвется. Нужно сначала все снять и спрятать, если намерен вернуться. Если нет, связываешь в узел, делаешь петлю и тащишь с собой в зубах. Не слишком удобно, но можно привыкнуть. Деваться-то все равно некуда. С людьми жить — голым не ходить.

— Зачем рассказываешь? Мне вряд ли придется воспользоваться ценными советами.

— Да и не пользуйся, — пожал плечами Лунь. — Видишь же, я старый, а старики любят молодежь поучать. Есть хочешь?

— Хочу. А там разве осталось? — он вспомнил, как Ненасыть запрокинула голову, допивая бульон.

— Не, из горшка Несытька все выхлебала, да там немного и было. Но я тут кое-что припрятал, — Лунь пошел в захламленный угол, покопался там и вернулся к столу с туеском, в котором обнаружилась завернутая в большие мягкие листья кроличья тушка, ободранная и выпотрошенная. — Ушастый еще днем бегал. Перекидывайся и ешь.

— Нет, я не хочу, — парня начало трясти.

— Давай-давай, не капризничай, не маленький. Делай, что говорят. Иначе потом в лесу сдохнешь, даже если зайцы у тебя на голове скакать будут.

— Я… не смогу просто.

— Сможешь.

— Нет.

— Ну, нет, так нет, — неожиданно согласился Лунь. — Значит, Коготь все-таки неплохой вожак. Не зря тебя тухлятиной кормил, прочный барьер поставил. Теперь и сбежишь, так далеко не уйдешь, с пустым-то брюхом.

Старый оборотень закрыл туесок плетеной крышкой и направился в угол, видимо, собираясь вновь спрятать его там.

— Выродок твой Коготь, а не вожак.

Последнее слово захлебнулось в глухом рычании, но Лунь не обернулся и неспеша принялся пристраивать корзинку в известный ему тайничок. А уже через мгновение черный пес вырвал плетенку у обротня из рук, вытащил зубами кролика и принялся есть, тщательно жуя, перемалывая мощными зубами тоненькие косточки.

— Молодец, раздеться не забыл, — похвалил Лунь, глянув на валяющуюся рядом с лежанкой одежду. — Ты не думай, я не издеваюсь вовсе. Оборотням нужно время от времени сырое мясо есть, тело требует. Особенно после болезни. Но на нем одном тоже не протянешь. Вон, даже Несытька не удержалась, пришла супчика похлебать. Вот такие странные создания дети Клыкастого. Не звери, не люди.

Пес доел кролика, пошел к лежанке и перекинулся, потом оделся.

— Почему ты со мной возишься?

— Трудный вопрос, — вздохнул Лунь, садясь за стол и кивком приглашая парня устраиваться напротив. — Вернее, вопрос простой, ответ трудный.

Он потянул из-за пазухи волосяной шнурок, на котором висел кожаный мешочек. Повертел в пальцах, раскрыл и достал маленький крылик с оборванным тонким шнурочком. Протянул пленнику.

Парень взял вещицу. Крылик оказался непривычно легким. Люди отливали их из серебра, этот был вырезан из светлого дерева, наверное, сосны. Правда, большая часть солнечного диска, объятого двумя крылами, пропиталась чем-то темным и утратила свой первоначальный цвет.

— Кровь? — тихо спросил парень.

— Да.

— Крылик деревянный. Я думал, их делают только из серебра, чтобы нелюдя всегда можно было распознать. Кому понадобился такой?

— Моему сыну.

— Его мать была человеком?

— Нет, волчицей. Думаешь, Крылатая делает различие между детьми людей и оборотней?

— Клыкастый — ее извечный враг, значит, его порождения ненавистны Всеблагой.

— Ты сам-то подумай, что сказал. Разве Всеблагая может кого-то ненавидеть? Особенно маленького ребенка. Ты знаешь, что дети оборотней начинают перекидываться только после того, как им десять исполнится?

— Нет.

— Ну да, откуда тебе. Вот погоди, своих заведешь… — Парень угрюмо зыркнул на Луня. Старик все-таки издевается. Даже если удастся каким-то образом спастись из лап Когтя, он никогда не позволит себе осквернить род Соколиного потомком-оборотнем. Собеседник, углубившись в воспоминания, не заметил выражения лица пленника и продолжал. — Так вот, до этого возраста они ничем не отличаются от человеческих, разве что о серебро обжигаются. Думаю, Крылатая хранит и их. Наверное, и потом хранит. Тех, кто не отворачивается от нее.

— Но твою семью, как я понял, не сохранила?

— Так ведь и твою тоже.

Парень выглядел ошарашенным. Эта мысль ему в голову не приходила. А если подумать, почему погибли почти все его родные? Много лет назад оборотни убили мать, Соколиную княгиню. Не просто убили, замучили. Он тогда был слишком мал и не узнал подробностей. Уже потом, когда подрос, понял, что и не желает их знать. Понял по обмолвкам челяди, по выражению, которое появлялось на лице князя, стоило кому-нибудь вскользь упомянуть о гибели жены.

По большому счету, вместе с матерью они с братом лишились и отца, ибо Соколиный изменился. Война с племенем нелюдей стала единственным его занятием. Он с дружиной целый год ездил по всему немалому княжеству и истреблял оборотней. Жестоко, под корень, не щадя ни младенцев, ни женщин, ни немощных старцев. Младший княжич хорошо помнил, как возвращался Соколиный из тех походов, с окаменевшим лицом, в пропитанной чужой кровью и запахом дыма одежде. Мальчику казалось, это сам Клыкастый спешивается во дворе замка, а вовсе не любимый отец.

К концу того ужасного года в княжестве не осталось ни одного мирного нелюдя. Единицам удалось тайно перейти границу и спастись, большинство нашли свой конец в землях Соколиного. Лишь в чащобах и горах прятались шайки оборотней-людоедов, да хорошо организованные отряды ордена Воинов Клыка, с незапамятных времен боровшегося за изменение существующего порядка в пользу детей Клыкастого. Соколиный не смирился с их существованием, но сражаться с вооруженным обученным противником было гораздо труднее, чем с ремесленниками и землепашцами. Объявленная князем война растянулась на годы, собирая кровавый урожай и никому не принося удовлетворения.

Старший сын Соколиного быстро стал помогать в военных операциях. Младший, наоборот, чурался этого. Ему нравилось быть воином, с мечом он упражнялся с утра до ночи, не пренебрегал и другими боевыми искусствами. Но одержимость отца, а теперь и брата, отвращала. Слишком живо стоял перед внутренним взором образ возвращавшегося из первых походов князя, накрепко слившийся в детском сознании с образом Клыкастого.

Но у сына Соколиного выбора быть не могло. Когда отец счел младшего достаточно взрослым, он отправил братьев в один из отрогов Кедрового кряжа, где видели небольшой отряд оборотней. Князь решил, что его дети уже оперились и должны учиться действовать самостоятельно. И они бы вернулись с победой, если б это действительно был небольшой отряд, а не хорошо организованная засада. Старший княжич погиб, голову его отправили Соколиному, а младший попал в плен и стал оборотнем. А значит, для отца был, пожалуй, хуже, чем мертвый.

Как же Крылатая допустила такое? Почему? Ведь отец творил угодное ей дело, уничтожая тварей Клыкастого…

— Я случайно видел, как погибла Соколиная княгиня, — прервал молчание Лунь. — Не мог понять, почему Крылатая это допутила. Сам тогда недавно женился, Льнуша моя ждала первенца… Молодой был, счастливый, любил весь мир, а тут такое творят с беззащитной женщиной…

— Мать ждала ребенка? — в голове вдруг вспыхнула кошмарная догадка.

Лунь не ответил.

— Что ж, я еще лучше понимаю отца.

— Я его тоже понимал. До тех пор, пока он сам или его люди не пришли ко мне домой… Эта подлость натуры есть и у людей, и у оборотней. Оправдывать вора, пока он не залезет к тебе в карман. Или проявлять милосердие к убийце до тех пор, пока… Вот крылик ты держишь. Моему младшему было всего три. Старшей дочери — двенадцать. Ей ошейник надели, чтоб не перекинулась… Льнуше тоже… — Лунь помолчал. — Мы еще волчонка ждали, шестого.

— А ты где был? — слова стекали с языка медленно, с трудом, будто застывающий свинец.

— На дальнем хуторе, у больного. Лекарь я. Был. Не слишком распространенное занятие среди оборотней, но и мы хвораем. Большей частью теми же болезнями, что и люди, так что и ваших лечить приходилось.

Парень молчал. От услышанного ему стало дурно и снова захотелось умереть. Он привык считать оборотней грязными тварями, средоточием всех возможных пороков и зол, какими их представляли проповеди служителей Крылатой да скупые фразы отца и брата. Небогатый опыт общения с нелюдями лишь укреплял это мнение. Но рассказ Луня рисовал совсем другой образ. Нормальный, обыденный, ничуть не отличимый от образа любой крепкой человеческой семьи. Слышать подобные рассказы приходилось и раньше от воинов и селян, только пострадавшими в них всегда были люди. Истории эти становились дополнительным топливом в костре его ненависти. И ни на одно крохотное мгновение в голову не пришло, что то же самое могло случиться с оборотнями. Простыми, мирными, никого не трогавшими, жившими в любви и согласии, растившими детей.

Пакостный голосок нашептывал, что Лунь врет, что все это случилось с человеческой семьей, которую он же и загрыз, но одного взгляда на лицо седого нелюдя хватило, чтобы поверить окончательно и бесповоротно. Волк не сводил глаз с маленького деревянного крылика, который пленник сжимал в пальцах.

— Похоронил я их и ушел в горы, к Воинам Клыка. Очень хотел людей убивать. Даже представлял иногда, как загрызаю младенца в колыбели. Легче становилось. Не стояло перед глазами то, что я у себя дома застал, когда от больного вернулся. А потом, на первой же вылазке, понял, что не смогу. Ни в людском обличье, ни волком. Стоило жертву за горло взять, и я тут же начинал думать, что это ведь чей-то сын, чья-то дочь, жена, брат… Тогда и решил в вылазках больше не участвовать. Меня поначалу трусом называли, да я внимания не обращал…

— Но зачем ты обо мне заботишься?!

— Смерть твоей матери вспомнил, дурак старый. Представил, каково Соколиному было голову сына получить. И что еще предстоит, когда он о тебе узнает…

— Но он же убил твою семью!

— Если б твоя смерть воскресила Льнушу или кого-то из моих детей, я перегрыз бы тебе горло, не задумываясь. А иначе какой прок? Заставить князя страдать, как страдаю я? Так ему не лучше, особенно теперь. Знаю точно, — Лунь провел рукой по лицу, будто смахивал воспоминания, налипшие тонкой осенней паутинкой. — К тому же ты-то никого не убивал, разве что в честном бою. Я слышал, это твой первый поход был. Так? — Парень кивнул. — Тем более. А еще понравилось мне, как ты себя во дворе повел. Хотел ведь Когтя в колодец столкнуть, признавайся?

— Хотел… Побоялся, что сил не хватит утопить. А потом меня достали б и…

— Правильно мыслишь. Видать, все-таки не глуп. Жизнь — ценная штука, хоть местами и подлая. Поверь лекарю и старику. Не надо ею разбрасываться, ни своей, ни чужой. И ничего стыдного в желании жить нет до тех пор, пока не станешь платить чужими жизнями за свою. Или предложишь в обмен душу. А тухлятину пожрать незазорно. Жизнь тебя ею все равно накормит, а то и чем похуже, — усмехнулся Лунь.

Парень, к собственному удивлению, улыбнулся в ответ.

— Иди, поспи. Я пока поищу тебе обувку, потом разбужу и выведу отсюда. Э, да не благодари, — махнул рукой Лунь, заметив выражение лица пленника. — Крылик оставь. Может, хоть тебя охранит… — Волк помолчал, сын Соколиного, не отрываясь, смотрел на него. — Думается, не Крылатая наши семьи не сберегла, а Клыкастый погубил. Вошел в души тех, кто твою мать замучил, потом и князем завладел… Ко мне стучался, да я не пустил… И ты берегись, дрозд черный, — старый нелюдь встал из-за стола и, кивнув парню на лежанку, побрел к выходу. — Это ж надо, какой красивый пес получился… — донеслось до чутких ушей молодого оборотня.

Той же ночью Лунь вывел пленника из замка каким-то полузаваленным подземным ходом, известным, похоже, только ему. На поверхность они выбрались у заросшей дороги. Волк объяснил, как кратчайшим путем добраться до границы земель Соколиного.

— Ты к отцу не спеши. Неподходящее сейчас время для твоих известий. Пусть князь остынет, сообразит, что лучше живой сын-оборотень, чем никакого.

— А ты, Лунь? Неужели здесь останешься? Коготь тебя убьет, если дознается…

— Не дознается, я позаботился. Есть травки, которые след взять не дают. А Когтю скажу, что убил тебя, не сдержался. Настолько не сдержался, что и от тела ничего не осталось. Он поверит, ты ведь сын моего врага. Все поверят. Волки не зря в кухне не появлялись, давали мне возможность счеты свести. Несытька вон помогать прибежала, а сама не на тебя, а на суп накинулась, — о волчице оборотень говорил едва ли не ласково. — Коготь много о себе мнит, не ожидает, что кто-то может настолько его ослушаться. Поэтому и оставил тебя со мной. Порычит, конечно, вожак наш, побесится, может, куснет раз-другой, и успокоится. Да и волки меня в обиду не дадут. А мне все одно идти некуда. И за Несытькой уж привык приглядывать. Пропадает девчонка, от собственной ненависти задыхается.

— Ты так о ней говоришь, а она…

— Осуждать-то не спеши. Она у Воинов потому же, почему и я. Только убийство ей легко дается. Гляжу на нее иной раз и Крылатую благодарю, что меня от такого охранила. Вот так, дрозд. Ступай, пока меня не хватились.

По владениям отца он пробирался в зверином облике, ночами, таща узел с одеждой и драными сапогами в зубах. На его счастье, Кедровый кряж находился в приграничье, и скоро черный пес оказался на землях короны.

Государь Беркут не препятствовал Соколиному, самому сильному и влиятельному из подданных-дворян, изничтожать оборотней в пределах Северного княжества, но прибегать к жестким мерам в остальном Ладе не спешил. Дети Клыкастого (как и любой человек, которого заподозрили в принадлежности к этому племени) должны были беспрекословно подставлять стражникам, сыскарям, городским чиновникам и сельским старостам руку для проверки серебряным крыликом и отмечаться на специальных заставах, дабы власти знали об их перемещениях. Нарушившие закон оборотни карались строже, чем люди, но так было заведено испокон веков и воспринималось едва ли не как должное.

Определенные ограничения имелись и на места проживания нелюдей. Районы оборотней существовали почти во всех городах. Большей частью это были грязные трущобы, но встречались и довольно зажиточные кварталы. Селянам разрешалось самим решать, позволять племени Клыкастого жить в их деревне или нет. Обычно чем дальше от города, тем более строгими становились нравы, и тем меньше оборотней можно было встретить в селениях. Лишь на северо-востоке, по берегу Свинцового моря у Лихого острова рыбацкие деревушки населяли, главным образом оборотни и полукровки, они же проживали в селениях, удаленных от побережья. Эту часть Лада частенько именовали Землями Клыкастого.

Для младшего княжича все в новой жизни было незнакомо. Он не просто лишился своего положения, а еще и оказался в самом низу, не просто нищим, но нищим оборотнем. Единственное, что далось легко, пришло само собой — это новое имя. Когда подвыпивший, а потому добрый, селянин согласился подвезти оборванного худого парня на телеге и спросил, как зовут попутчика, тот, ни на миг не задумавшись, ответил: «Дрозд».

Дрозд скитался по дорогам, тщательно избегая владений Соколиного. Уже в первый год он многое узнал о жизни оборотней. Иные знания доставались совершенно случайно, например, страшный урок о том, что перекидываться можно лишь в безопасном месте.

Сам новоиспеченный оборотень не пострадал во время оборота лишь из-за воспитанного с детства стыда наготы. Иной раз обстоятельства складывались так, что на четырех удирать было сподручней, чем на двух. И даже оставалось время перекинуться. Но мысль о том, что придется раздеться донага в людном месте или того хуже, вообще лишиться одежды, ни разу не позволила рискнуть. Оборотни же в большинстве своем ложным стыдом не страдали. Они едва ли не полжизни разгуливали нагишом в зверином обличье, и детей своих не слишком строго приучали надевать штанишки-платьица. Иначе где на чад одежды напасешься, когда им десять стукнет? Дрозд быстро понял, что распущенность и бесстыдство оборотней, за которые их так ненавидели блюстители нравственности, проистекают не из природной порочности, а скорее, наоборот, из большей естественности.

Перекидываться с особой оглядкой он стал после случая в кабаке. Обротень-медведь, набравшийся в стельку в человеческом обличье, повздорил из-за чего-то со стражником. Служивый ткнул в заросшую физиономию нелюдя серебряный крылик. Медведь злобно зарычал и стал перекидываться. Но стоило его голове изменить очертания, будто поплыть, как стражник, тоже изрядно выпивший, хватил противника по лбу тяжелой оловянной кружкой. Голова раскололась легко, будто гнилая тыква. Дрозда вывернуло прямо под стол. Он не помнил, как выбрался на улицу, а потом еще долго слышал во сне омерзительный хлопок, раздавшийся, когда кружка соприкоснулась с меняющим очертания черепом оборотня.

Другой полезный урок Дрозду преподала очаровательная молоденькая девица-кошечка, увивавшаяся вокруг его стола в очередном кабаке. Он, конечно, заметил ее авансы, но никак не отреагировал, ибо не мог оторваться от созерцания уже немолодой соплеменницы изможденного вида, разносившей пиво посетителям.

Парень сам не понимал, что с ним творится. Случалось такое уже далеко не впервые. Та или иная женщина-оборотень вдруг безраздельно овладевала его вниманием, он совершенно дурел, не сводил с нее глаз, иногда даже пытался подойти, но неизменно получал по морде. А через несколько дней, если случалось задержаться на одном месте, интерес вдруг пропадал, хотя дама сама иной раз начинала строить ему глазки.

Заинтересованная кошечка не выдержала и заговорила с ним.

— Ну что ты пялишься на эту… собачку? Ведь сам понимаешь, что не получишь.

— Почему? — он уставился на нее со столь неподдельным удивлением, что кошечка расхохоталась.

— Откуда ты такой? Тебя люди растили?

— А что?

— Да ничего. Правда не знаешь или прикидываешься?

— Чего не знаю? Хотя да, наверное, не знаю, — напряжение в паху стало настолько невыносимым, что он решил плюнуть на вожделенную особу и пойти с кошечкой. — Объяснишь?

— Угум-м-мр-р, — девица скользнула ему на колени, обвила руками шею. — Ты только не перекидывайся при мне, ладно? Я собак боюсь.

— Катитесь отсюда, твари! — прикрикнул на них проходивший мимо кабатчик.

А после, лежа в постели в комнатушке кошечки, он узнал, что оборотни чуют, когда их женщины способны зачать. Это состояние и привлекает больше всего, как животных во время гона.

— Так я повелся, будто кобель? — ему стало смешно.

— Так ты ж кобель и есть, — хихикнула кошечка. — Надо же, совсем взрослый, с женщинами обращаться очень даже умеешь, а про запах любви не знал.

Время шло, Дрозд втягивался в новую жизнь. Не то чтобы она ему нравилась, но хотя бы становилась привычной. Вернуться к отцу не позволяла новая природа. Он слышал рассказы о горе Соколиного, потерявшего всю семью, а однажды мельком видел того на улице Венцеграда во время торжественного выезда. Князь тогда посещал столицу по приглашению короля Беркута.

К удивлению и радости сына, Соколиный не сильно изменился. Видно, потеря жены в свое время выжгла в нем все чувства без остатка, и смерть сыновей уже не могла подкосить больше. Смерть не могла, подумал тогда Дрозд, а вот известие о том, что младший выжил, но перестал быть человеком… И стремление когда-нибудь вернуться домой, в замок на Грозовом утесе, в тот день сошло на нет, а в душе вновь угнездились жгучее чувство вины за случившееся и отвращение к себе.

После этого он долго жил в лесу псом, сцепляясь при каждом удобном случае с настоящими волками, пытаясь или погибнуть в драке, или с помощью животной ярости задавить рассудок, но не преуспел ни в том, ни в другом. Сражения со зверями лишь закалили (ведь заживить раны ничего не стоило), научили драться на четырех, используя в качестве оружия зубы. Не думать не получалось, равно как и прожить без человеческой еды: несколько раз, не удержавшись, украл узелки с обедом у селян на покосе. Да, сожрал все в песьем облике, но какая, к Клыкастому, разница…

В конце концов от такой жизни Дрозд захандрил еще больше и вернулся в человеческое обличье. Кое-как соскреб заржавевшим в тайнике ножом бороду и обкарнал волосы.

Поначалу Дрозд никак не мог привыкнуть, что короткая аккуратная шерсть пса превращается в такое безобразие, стоит пробыть зверем достаточно долго. Но, видно, у волос имелись свои законы, и растительность на лице и голове оказывалась отросшей ровно настолько, насколько должна была, не перекинься он и перестань бриться и стричься.

Дрозд снова начал скитаться, и с удивлением обнаружил, что теперь к оборотням относятся, пожалуй, еще хуже, чем до его отшельничества. На первой же заставе, куда он по привычке зашел отметиться, ему ткнули крылик в лицо и приказали поцеловать. Он решил, что это не слишком удачная шутка и попытался отстраниться. Тогда стражник схватил его за шиворот и приложил серебряной вещицей от души, чуть не лишив глаза.

— С людьми-бродягами неприятностей не оберешься, — пропыхтел он, — так еще вы, проклятые твари, по дорогам шастаете. Скорей бы уж запретили вам шляться, где ни попадя.

Дрозд совершенно обалдел от такого приема и отправился в кабак, на ходу заживляя ожог. Визг маленькой девочки, увидевшей, как лицо прохожего на миг превращается в подобие собачьей морды, даже доставил ему определенное удовольствие, чего раньше никогда не случалось.

Придя в кабак, бродяга купил на последние медяки черствого хлеба и засел в темном углу. Быстро умял принесенные хозяином заветрившиеся куски и принялся вертеть в пальцах единственное свое достояние — серебряную монету.

Металл обжигал пальцы, и Дрозд перекидывал кругляш все быстрее, заодно пытаясь заживлять поврежденную кожу. Неплохая тренировка, раз уж о мече пришлось забыть. Вот только к чему эта ловкость рук? Кошели на рынке срезать? Зачем он вообще вылез из леса? Нахлынула бессильная тоска, как всегда при мысли о том, на что его обрекли. Пальцы дрогнули, монета выскользнула и покатилась по полу.

Он встал, собираясь подобрать беглянку. Сребрик достался нелегко, две недели пришлось без роздыху давить кроликов в бескрайних садах зажиточного купчины. А на зиму нужны сапоги заместо тех опорок с прикрученными бечевкой подошвами, которые он таскает на ногах.

Пес нагнулся за катящейся монетой, но она уже скрылась под чьим-то пыльным башмаком.

— Благосостояние народа растет. Оборотни стали серебром разбрасываться.

Парень выпрямился и взглянул на говорившего. Чутье уже оповестило, что это кот. Впрочем, незнакомец и выглядел как типичный кошак: ярко-рыжий, с хитрющей наглой физиономией, на которой в данный момент было написано сытое благодушие.

— А за щекой сребрики катать не пробовал? — полюбопытствовал рыжий. — Или еще куда засовывать? Чего ты его мял? Это не девка.

— Не твое кошачье дело. Отдавай монету.

— Да забирай, — рыжий убрал ногу. — Нагнуться мне не сложно, но держаться лишний раз за чужое серебро — уволь.

Дрозд молча поднял тускло-серый кружочек и сжал в кулаке. Кошак продолжал разглядывать собеседника.

— Пойдем, выпьем? Угощаю. И убери ты клятый кругляш в кошель. Ишь, зажал. Дыру прожжет.

— Тебе-то что? Прожжет — зарастет. А пить я с тобой не буду. Хочешь обобрать, имей в виду: у меня кроме этого сребрика ничего нет. На выпивку больше потратишь. Я после первых пяти совсем не пьянею, и после дело туго идет.

— Обобрать! — фыркнул кошак. — Видно ж, что взять с тебя нечего. Эх, ты, песья морда! Я просто тебя пожалел. Сидишь в углу разнесчастный, сухой хлеб жуешь, серебром жжешься. Да, жизнь штука невеселая, особливо для оборотней, но зачем ее еще хуже делать? В конце концов, не так все плохо: ты молодой, не калека, не урод, даже деньги имеются, не великие, но все же. Я б тебе такого мог порассказать про настоящие несчастья… Но не буду. Меня сегодня молоденькая кошечка ублажила, с макушки до кончика хвоста вылизала и еще валерькой угостила. И все за красивые глаза, представляешь? Так что я добрый и хочу немного скрасить жизнь тебе, горемыке.

— Ублажишь и вылижешь? — оскалился Дрозд. — Имей в виду, ваша кошачья дурь-валерька на меня не действует.

— Вижу, я тебе понравился, — беззлобно рассмеялся кошак. — Увы, вынужден разочаровать: с мужиками только пью и байки травлю. На большее не рассчитывай.

Дрозд глядел на рыжего и не мог решить, чего ему больше хочется: дать наглецу в морду или выпить с ним. В этот момент боль в кулаке стала невыносимой, оборотень тряхнул рукой, и монета опять оказалась на полу. Кошак быстро поднял ее и положил на стол.

— Убирай. Где ты ее хранишь? Не за щекой, надеюсь?

Парень быстро заживил руку, потом осторожно взял монету двумя пальцами и сунул в пояс.

За время скитаний Дрозд не пытался сблизиться ни с кем из оборотней. Женского общества, конечно, не чурался, а заводить дружбу не хотел. Да и ему никто из мужчин-нелюдей не выказывал симпатии, возможно, интуитивно чувствуя желание оставаться в одиночестве. Рыжий кошак оказался первым, кто предложил компанию. И, пожалуй, как раз в тот самый момент, когда она была особенно нужна. Бродяга не стал отказываться.

— Спасибо. Все еще хочешь со мной выпить?

Котяра расплылся в улыбке и хлопнул нового знакомца по плечу.

В следующий раз Дрозд встретил рыжего кошака несколько месяцев спустя. Того, оборванного и избитого, по деревенской улице тащили на цепи двое стражников. Цепь крепилась к серебряному ошейнику. Дрозд узнал кота не сразу. Поначалу его внимание привлекла огненно-рыжая шевелюра, так и горевшая в первых лучах выбирающегося из-за горизонта солнца, потом он разобрал знакомую похабщину, почти без умолку изрыгаемую арестованным.

Вмешиваться не хотелось. Рыжий, судя по всему, влип крепко. Неизвестно, можно ли ему помочь, а вот самому вляпаться в неприятности проще простого. Но слишком уж живо встал в памяти тот единственный вечер, проведенный вместе, и искреннее участие кошака к незнакомому хмурому парню. Участие, воспоминание о котором до настоящего времени согревало душу.

— Куда вы его? — не выдержал Дрозд.

— На площадь, к столбу, — ответил один из стражников.

— За что?

— Блудливая тварь приставала к невинной девице, дочери судьи.

— Судьи?! К дочери судьи?! Она сказала, ее отец — деревенский золотарь! Я никогда б не полез к судейской… — стражник немилосердно дернул цепь, и кошак закашлялся.

— И что ему присудил разгневанный отец?

— Я не приставал к ней! Она сама лезла! За что меня только не потрогала… — последовал очередной рывок цепи.

— Трое суток у столба в серебряном ошейнике. Каждый день по дюжине плетей.

— Невинная девица! Я думал, это изголодавшаяся вдова. На ней клейма негде ставить, на вашей девице!

— Если не заткнешься, тварь, я тебе крылик в глотку вобью! — пригрозил стражник.

— Почтенные, а нельзя ли выкупить преступника?

Стражники остановились и переглянулись.

— А много ли дашь?

— Шесть златиков.

Предложенная цена была достаточно велика, чтобы заинтересовать служивых, и в то же время не чрезмерна, не вызывала соблазна проследить за швыряющимся золотом нелюдем и прощупать его на предмет тайного богатства. Расчет Дрозда оказался верен, физиономии стражников выразили сильнейшую заинтересованность. Кошак, согнувшись чуть ли не пополам, хрипло дышал и сплевывал на землю кровавые сгустки.

— Деньги подходящие. Но имеется загвоздка. Судья потребует отчета о наказании. И очень рассердится, когда узнает, что оно даже не начиналось.

— Судья живет в вашем селении?

— Нет, он здесь проездом. Сегодня до света уехал с дочерью, дела у него. Но город недалеко, он быстро узнает, что преступник исчез.

— Преступник не исчез. Он позволил себе оскорбительные речи в адрес почтенного судьи и его дочери, и вам пришлось накормить мерзавца заговоренным серебром. Вы были в ярости, погорячились, и гнусный оборотень не дожил до столба. У вас ведь есть крылик из заговоренного серебра?

— Есть, — на лицах стражников заиграли довольные улыбки. — Давай деньги, забирай тварюгу и уматывайте отсюда. Ты сам-то тоже из них? Чегой-то крылика на тебе не видать.

Дрозд кивнул, снял с пояса кожаный мешочек, вытащил оттуда немного меди и пару сребриков. С неплохо разыгранной тоской глянув на мелочь в раскрытой ладони, протянул кошель служивым. Там осталась лишь обещанная сумма, остальное он предусмотрительно держал в поясе. Пусть стражники думают, что оборотень отдает последнее, меньше соблазн прижать его где-нибудь и забрать остальное.

Мужики быстро пересчитали златики, поделили и попрятали по карманам. После один снял с шеи преступника серебряный ошейник. Второй плюнул парням под ноги, достал из-за пазухи висящий на цепочке крылик и помахал перед собой.

Дрозд дотащил кошака до безлюдного проулка и положил на землю.

— Оборачивайся, приятель. Мало ли что. Лучше тебе быть здоровым.

— Одежду помоги снять…

— Да чего там снимать, одни лохмотья. У меня есть запасная, поделюсь.

— Я тебя знаю? — кошак с трудом разлепил заплывшие от побоев глаза.

— Знаешь. Не болтай, оборачивайся, потом поговорим.

Рыжий застонал и начал перекидываться. Дрозд терпеливо ждал, не забывая поглядывать по сторонам. Наконец парень поднялся на ноги, отряхнулся и взглянул на своего спасителя.

— О, да это ж горемыка! Грач или как там тебя?..

— Дрозд.

— А я — Вьюн, если помнишь.

— Помню.

— Спасибо тебе. Эх, золота жаль… Откуда такая прорва денег? Разбогател?

— Можно и так сказать. Охотился в лесу и подглядел случайно, как разбойники добычу прятали.

— Правда? Повезло. А все горемыкой прикидываешься.

— Вьюн, давай-ка ноги уносить. Успеем еще поговорить.

Они успели и поговорить, и наговориться, и надоесть друг другу разговорами, ибо с того дня скитались вместе. Дрозд изрядно утомился от одиночества, а Вьюн вообще не мог без компании. Правда, как выяснилось из его же собственных откровений, из-за этой неискоренимой любви к общению кошак частенько влипал в передряги.

— Вот что странно, Дрозд. Нам, оборотням, от людей нехило достается. Могли бы хоть друг к другу относиться по-хорошему, так нет. И меж собой грыземся: кошаки с псами, псы с волками, волки с медведями. А, да если б только так! Меня однажды свои коты чуть не угрохали. На чью-то подружку не так взглянул, — Вьюн с досады махнул рукой. — Жалко, что ли, если я на хорошенькую мордашку просто посмотрю? Ну, или поглажу где-нибудь…

— Да и трахнешь, так от нее не убудет, — с подчеркнутым сочувствием закивал Дрозд. — На запах любви ведь не поведешься.

— Вот-вот, — вздохнул Вьюн. — Что?! Какое там «трахнешь», шутник? Э, да ты что, и впрямь пошутил? Я думал, ты в вечной скорби.

— С тобой рядом никакая скорбь надолго не задержится, — ухмыльнулся Дрозд.

Жизнелюбие Вьюна оказалось заразительным. Рядом с рыжим охальником не хотелось вспоминать о потерянном прошлом, думать о непроглядно-темном будущем, видеть в настоящем лишь горечь и неприкаянность. К чему? Сегодня ты здоров, сыт, одет и при деньгах, чем не праздник? Возможно, завтрашний день всадит тебе под ребра нож из заговоренного серебра. Так успей хлебнуть радости напоследок.

И они хлебали, много и жадно. Дни и ночи напролет не вылезали из постелей столь же жадных до жизни красоток нелюдской крови, вечера просиживали в кабаках в обнимку с бутылками и бочонками. Кочевали из города в город, перебиваясь случайными заработками и плодами хитроумных делишек Вьюна, никогда не забывая находить возможность весело провести время.

Пока однажды пьяный в драбадан Дрозд, обнимая очередную милашку, чтобы не упасть, не ткнулся носом в собственный портрет на стене кабака. Физиономию свою он бы ни по чем не узнал (художник постарался), но внизу имелось имя и список примет. За любые сведения о пропавшем обещали солидное вознаграждение. К счастью, подружка не обратила никакого внимания на грубо намалеванную картинку, да и читать она вряд ли умела. Зато сам он мигом протрезвел, спровадил девушку и отправился блевать во двор.

Решение Дрозд принял уже давно. Князь не должен узнать об участи, постигшей младшего сына. Отец не стар, пусть снова женится, у него еще могут быть наследники.

Бродяга хорошенько обдумал перечисленные под портретом приметы. Никакой фамильной серьги с гербом у него давно уже не было. Ее выдрали с мясом волки Когтя, а разорванная мочка после обряда заросла без следа. А татуировку с соколом он срезал сам, когда решил не возвращаться домой. Шрама на плече тоже не осталось. Шрамов вообще нигде не осталось, так что и старая нянюшка не смогла б опознать его по какой-нибудь памятной ей одной метке, как приключилось это с героем древнего сказания.

Но все эти важные мелочи не привлекут внимания ловцов: стражников и сыскарей. На них обратят внимание позже, когда будут рассматривать попавшую в невод рыбу. Сыскных же дел мастера станут в первую очередь глядеть на лицо и осанку. Спрятать их куда труднее, а угодить в руки властей не хочется. Конечно, скорее всего бродягу-оборотня с темными волосами, синими глазами, подходящим возрастом и ростом отпустят, помучив на допросах. А если нет? Вдруг кто-то, может, сам князь, каким-то невозможным образом узнает его? Говорят, с помощью волшбы можно многое открыть…

Рисковать Дрозду не хотелось, поэтому он отпустил бороду и стал сутулиться.

Поначалу он много думал о том, каким образом правда выплыла наружу. Наиболее вероятным казалось, что, допрашивая очередного нелюдя, Соколиный случайно наткнулся на того, кто присутствовал при обряде или был потом в заброшенном замке вместе с Когтем. Дрозд молил Крылатую, чтобы это оказался не Лунь. От старого волка князь мог узнать всю правду, от остальных услышать лишь о превращении младшего княжича в презренную тварь и последующей гибели от клыков оборотня, у которого имелся большой счет к князю. Или…

Дрозд вдруг очень живо представил висящую на дыбе Ненасыть, источающую такую ненависть, что, казалось, воздух вокруг волчицы дрожит, словно марево над раскаленными на солнце камнями. "Твой единственный сын теперь один из нас, ясный князь! Жрет падаль и совокупляется в зверином обличье. Верно, и внуками тебя уже наградил, такими же подлыми псами, как ты и он!"

Слова звучали в ушах, будто только что услышанные наяву. И произнести их могла не одна Ненасыть. Оборотни ненавидели Соколиного столь люто, что вытерпели б любые пытки, лишь бы еще раз отомстить ему.

Размышления о путях, которыми правда дошла, наконец, до отца, вскоре наскучили, ибо были никчемны. Даже если о нем рассказал Лунь, остается лишь помолиться Всеблагой за его душу и надеяться, что оборотень встретился с любимой женой и детьми в полуденных кущах. Там, куда отправляются рано или поздно все, не только люди и звери, деревья и птицы, трава и цветы… Что бы ни твердили служители Крылатой о каком-то отдельном посмертии для созданий Клыкастого.

Вьюн сначала потешался над присмиревшим, зарастающим бородой приятелем, потом, когда тот перестал составлять компанию в развлечениях, начал ворчать. Дрозд не собирался рассказывать кошаку правду о себе, поэтому просто предложил тому отправляться восвояси. А он, мол, устал от городов и хочет забраться в глушь.

— Спровадить меня решил? — возмутился Вьюн. — Нет, я не хочу снова один бродить. Ты надежный попутчик. Хочешь в глушь — давай там пошатаемся, все какое-то разнообразие. Коровки-козочки, свежее молоко, сметана и сливки, румяные селяночки… М-м-мр-р… Валерьки, может, где найдем. Пошли прямо завтра, а?

Поначалу «глушь», то бишь удаленные от городов селения, где ни один из них раньше не бывал, сильно разочаровала. Селяне там оказались не такими темными, как надеялся Дрозд. По части подозрительности они могли дать фору любому горожанину. Утешало лишь то, что за пределами густонаселенных земель короны портреты и перечень примет младшего княжича перестали попадаться в каждом кабаке. Мечты Вьюна о селяночках и сливках тоже не сбылись. Деревенские девки чурались чужаков, да и парни всегда были настороже, и, чуть что, лезли в драку.

Оборотней в друзьях распознавали почти сразу, ночевать оставляли на улице, зато часто предлагали работу и не так уж плохо платили. Сперва парни даже радовались: крысы в «глуши» значительно превосходили городских размерами и вкусовыми качествами. Дрозд в песьем облике с удовольствием гонялся и за кроликами. Но селяне, заплатив за придушенных грызунов, не спешили еще и потчевать охотников. Один мужик заявил прямо:

— Я думал, вы крысами нажрались, пока ловили, так и не велел бабе на вас готовить.

Сунутый тогда сердобольной хозяйкой черствый хлеб и сухой сыр не сильно подняли настроение.

Жизнь несколько наладилась, когда они набрели на избушку ворожеи, но та оказалась женщиной очень непростой. С Вьюном она быстро нашла общий язык, а на Дрозда смотрела с большим подозрением, и не упускала возможности уколоть. Не то чтобы зло, а так, слегка, будто в шутку. Началось все с одного разговора наедине.

— Смотрю я на тебя и дивлюсь: откуда такой взялся? — задумчиво сказала тогда Осинка. — Псов-оборотней мне повидать пришлось, да только все они на дворняг смахивали. А в тебе порода видна, но среди знати детей Клыкастого нет. Благородные следят за чистотой крови. — Женщина помолчала, Дрозд, не ожидавший ничего подобного, покрылся холодным потом. — Признайся, ты ведь не псом родился?

— Псом.

— Псом так псом, — усмехнулась она. — Не забывай только, что породу не спрячешь. Она — как пырей или сныть-трава, пробьется, сколько огород не перекапывай. Где-нибудь да вылезет, не во внешности, так в поступках. Хотя… Некоторым удается спрятать, будто в могилу зарыть. Ни один росточек не покажется. Такие умельцы и становятся настоящими псами.

Последние слова Осинка произнесла будто плюнула, Дрозд промолчал.

Он не собирался ни с кем откровенничать, в особенности узнав, что его ищут. Изменившееся отношение ворожеи ничуть не задевало, ибо было привычно. Пусть Осинка воркует с Вьюном и называет мальчиком, а его — песиком. Кормит-поит по-прежнему, в ласке не отказывает, из дома не гонит — что еще нужно? Песик так песик, ведь так и есть?

Все снова изменилось с появлением девчушки с именем какой-то травки. Селяночка была хорошенькая и ласковая, и, что удивительно, не испытывала ни малейшего предубеждения против оборотней, столь свойственного большинству людей. Ей нравился звериный облик новых знакомых, особенно она нежила рыжего. Дрозд даже стал ревновать, чего раньше никогда не случалось. Виночка, как он называл ее сначала про себя, а потом и вслух, оказалась еще и доброй и всячески старалась делить свое внимание между котом и псом поровну.

Те несколько седмиц, проведенных в хижине Осинки с юной селяночкой, казались сказочным сном. У бродяги будто появился свой дом, надежный и безопасный, где его принимали таким как есть и даже, наверное, по-своему любили.

Его же человеческая девушка притягивала необычайно. Она даже пахла по-особому, не так, как женщины оборотней, гораздо приятнее. Дрозду было интересно, действительно ли людские женщины более привлекательны для племени Клыкастого, или это происходит только с ним, потому что он не прирожденный оборотень. Возможно, Вьюн знал ответ на вопрос, но спросить означало выдать себя. С Осинкой Дрозд ничего подобного не замечал, но та — ворожея, а, значит, уже не обычный человек. Он же, став нелюдем, с человеческими женщинами старался дел не иметь, поэтому сравнивать Виночку было не с кем.

А потом все опять рухнуло.

В гибели Осинки (он был уверен, что ее нет в живых, что ее сожгли заживо те, кто искал младшего княжича), он винил себя, и казнился, что не может снять тяжкое бремя с девчушки, навоображавшей на свою голову невесть что. Но не рассказывать же ей и рыжему прохвосту свою историю? Стыдно, да и награда за него обещана немалая. Виночка по простоте душевной, скорее всего, и не подумает воспользоваться, а вот Вьюн… И его снова глодало чувство вины, на сей раз уже из-за того, что он не доверяет единственному другу.

По приходе в Надреченск от чувства вины перед кошаком он избавился, но радости не испытал. Ведь заодно исчезли и иллюзии относительно их дружбы. Впереди же маячила встреча с отцом, которая не должна была состояться.

Оставался единственный выход, он был у него всегда. Луню в свое время удалось убедить щенка в ценности жизни и подарить тому несколько лет скитаний. Плохих ли? Хороших? Всяких. Главное, живых. Но теперь, похоже, отпущенный срок подошел к концу. Воспользоваться выходом проще простого: песья голова или даже только челюсти, разорванные запястья, и вытекающая темная кровь. Красная, ничем не отличимая от человеческой. Решимости хватит. И на то, чтобы выпустить кровь, и на то, чтобы не заживлять раны. "Почему ты не покончил с собой?" — спросил Орлик. Потому, ясный лорд, что время еще не пришло. Но оно уже на пороге. Скребется в дверь, царапает ключом в замке…

V

— Ну и замки у наместника! Насилу открыл, — пробормотал Вьюн, быстро проскальзывая в комнату с отмычкой в руке. Он тихо притворил за собой дверь, запер и привалился спиной. — Дрозд, это я. Поговорить забежал.

Арестованный медленно сползал по противоположной стене. Лицо его было белее свежевыкрашенной будки заставы, взгляд остановился.

— Ты умом тронулся в заточении? — шепотом поинтересовался кошак, подходя к приятелю и присаживаясь перед ним на корточки.

— Я… думал… Мне казалось… сейчас войдет…

Рыжий вопросительно поднял брови, ожидая продолжения.

— Судя по твоей роже, не иначе как смерть поджидал, — хмыкнул кошак, так и не дождавшись ответа. — Я очень хотел тебя убить, честно, — Вьюн прижал руки к груди в пафосном жесте. — Но твоя Виночка обещала выдрать мне усы и накрутить хвост, если я тебя не вытащу.

— Она не стала бы так говорить, — сказал Дрозд первое, что пришло в голову. Его все еще трясло.

— Ты ее плохо знаешь. Да, про хвост она не говорила, а вот про усы — было дело. Правда, по другому поводу… Так ты княжич?

Последний вопрос был задан как бы между прочим, но начавший подниматься на ноги Дрозд снова съехал вниз, на сей раз не на корточки, а полностью уселся на пол.

— Это что-то меняет? — спросил он, помолчав.

— Нет, ничего. Мне совершенно без разницы, что тот, кого я считал другом, не один год водил меня за нос.

— Я не водил тебя за нос. Ты хоть раз спросил: "Скажи, Дрозд, как тебя зовут на самом деле?"

— Зато я не раз спрашивал, почему ты стал избегать застав. И потом, ты в самом начале наплел, что родителей не помнишь, с детства бродяжничаешь…

— Вьюн, ты пришел только поговорить или выбраться мне поможешь? — псу не хотелось оправдываться, пускаясь в длинные объяснения.

— Нам пока рано выходить, — сказал рыжий, усаживаясь на стоящий у стены топчан. — Нужно дождаться, пока на кухне все стихнет. Там еще служанки уборкой занимаются, я проверил. Скоро закончат. Ты пока раздевайся. Драпать будем на четырех.

Дрозд, наконец, сумел подняться на ноги и принялся снимать одежду.

— Надо же, какие шмотки тебе отвалили, — кошак покрутил добротную суконную куртку. — Жаль бросать, а придется. Так почему ты темнил?

— Потому что за сведения обо мне назначена немалая награда.

— И ты решил, я побегу тебя сдавать?

— После того, как ты подставил Виночку, я могу лишь радоваться собственной предусмотрительности.

— Ну виноват я, виноват, — вздохнул Вьюн. — Я попросил у нее прощения, она больше не сердится. Прошу и у тебя, — кошак взглянул на усевшегося рядом голого Дрозда.

— Ладно уж, раз она не сердится… Ты тоже прости за недоверие. Я рад, что ошибся. Очень рад, — пес толкнул друга плечом. — Так что у тебя за план? Как мы отсюда выберемся?

— Не волнуйся, все продумано. Поймаем двух рыбок сразу: и из замка утечем и из города. Спасибо Фунту, посоветовал. У него знакомцев — пол-Надреченска, вот и прознал он в свое время про одну полезную вещь. Кухонных отходов в замке — прорва. Для их сбрасывания продолбили тоннель в Ясеницу. Нам нужно всего лишь по-тихому прокрасться на кухню и через него выбраться. На реке ждет лодка. Как тебе?

— Заманчиво. Только мне будет непросто пробираться по замку. Я большой, и псы здесь, в отличие от кошаков, по коридорам не разгуливают.

— Другого выхода все равно нет. Не в людском же обличье идти? Нарвешься на тех, кто запомнил тебя в лицо, и все.

— Пожалуй, — вздохнул Дрозд. — Не пора еще перекидываться?

— Давай. Ты первый. Я потом с дверью разберусь и тоже.

Так и сделали. Выскользнули из комнаты, Вьюн в человеческом обличье запер дверь, сунул отмычку в щель у порога, чтобы она не привлекла раньше времени внимания караульных, и перекинулся.

Путь по коридорам таил в себе определенную опасность. Да, час поздний, большинство обитателей замка давно спит, но исключать вероятность столкновения со страдающими бессонницей, любовной горячкой или излишним служебным рвением нельзя.

Кот и пес шли осторожно, прислушиваясь и принюхиваясь, чтобы загодя узнать о приближении людей и затаиться. Раза два пришлось отсиживаться, сначала в нише, потом в плохо освещенном узком проходе. Рядом никто не появился, но в отдалении слышались шаги и голоса.

Кухни занимали несколько отдельных строений у выходившей на реку стены и соединялись крытым проходом с главным зданием крепости. Это было очень на руку (или на лапу?) оборотням, поскольку избавляло от необходимости выбираться наружу и пересекать освещенный факелами патрулируемый двор.

В обширных низких кухонных помещениях стояла темнота и гулкая тишина. Первая не была помехой для нелюдей, вторая лишь успокаивала: значит, прислуга закончила трудовой день, и никто не помешает побегу.

Пес взглянул на кошака, тот мявкнул и стал принюхиваться. Мол, откуда я знаю, в каком углу этот сброс? Искать надо. Черный тоже потянул носом воздух. Из дальнего угла явственно доносился помойный запашок. Дрозд двинулся туда, Вьюн за ним. Тяжелым духом тянуло из-за круглой деревянной крышки, закрывавшей отверстие, расположенное в стене почти у пола. Рядом находился ворот лебедки, толстая веревка уходила в тоннель.

Пес поцарапал край крышки лапой — безрезультатно, закрыто на совесть. Вьюн тут же перекинулся и открыл деревянную заслонку.

— Ох, ну и вонища, — пробормотал он, прежде чем обернуться кошаком.

Дрозда зловоние не смущало. В конце концов, для него это сейчас запах жизни и свободы, если уж на то пошло. И потом, собачья природа вовсе не находила помойные ароматы такими уж неприятными. Вьюн брезгливо фырчал сзади, а пес-оборотень, посмеиваясь про себя, думал, что звериная ипостась здорово сказывается на человеческих вкусах и предпочтениях.

Оборотни-медведи обожают мед и владеют лучшими пасеками в королевстве. Кошаки неравнодушны к сметане и сливкам, маслицу, печенке и свежей рыбке. Среди них немало рыбаков, а все без исключения сластолюбцы, люди и нелюди, прекрасно осведомлены, что любовников лучше оборотней-кошек не сыскать. Псы заслуженно слывут хорошими охотниками, пастухами и сторожами. Обладая своеобразным восприятием запахов, частенько становятся кожевенниками и золотарями, работают на бойнях. Только любящие непрожаренное мясо волки не могут реализовать свои природные склонности, ибо нелюдей не берут ни в войско, ни в стражу. Впрочем, многие из них уже давно нашли себя в отрядах Воинов Клыка…

Не имеющие никакого отношения к побегу мысли успокаивали и отвлекали, не давали звериным чувствам ввергнуть тело в панику из-за угрожающей тесноты. Да и путь по тоннелю за размышлениями показался совсем не длинным, хотя преодолевать его пришлось ползком. Сам проход был достаточно широким, ведь его прокладывали люди, пядь за пядью продвигаясь в плотном песчанике берега Ясеницы. Но на полу лежал деревянный желоб, в нем, надетые на равных расстояниях на толстую веревку, размещались поперечные дощечки. Стоявшая снаружи лебедка как раз и предназначалась для приведения в движение этого несложного механизма, сбрасывающего отходы в реку.

Наконец потянуло свежим речным воздухом, тоннель сузился. Видно, его окончание специально оставили нешироким, дабы уменьшить риск проникновения с берега Ясеницы. Дрозд в человеческом облике, возможно, и не сумел бы вылезти наружу, а для пса места хватало.

Черный высунулся из дыры. До воды было не так уж далеко, но если там глубина по колено (а это возможно), мало ему не покажется. Он не кошак, прыжок с высоты даром не пройдет. Эх, к чему рассуждать, выбора-то все равно нет… И он прыгнул. Вьюн без колебаний последовал за ним.

Им повезло: русло внизу оказалось достаточно глубоким. Может, его специально расчистили, чтобы вода быстрее уносила кухонные отбросы, и они не гнили б под городской стеной, отравляя воздух и реку. Дрозд погрузился с головой, вынырнул и, отфыркиваясь, оглянулся в поисках лодки. Вьюн уже был рядом, мявкнул, мол, давай за мной, и поплыл по течению.

Вода проникала под шерсть, обжигая кожу холодом, но зверя это не слишком беспокоило. Для человека купание в осенней Ясенице не прошло б даром, а ему хоть бы что. Может, люди ненавидят оборотней из зависти? Тем дано гораздо больше, они полнее воспринимают мир, и платят за это всего лишь невозможностью безболезненно прикасаться к серебру…

От несвоевременных раздумий пса отвлек плеск весел, почти незаметный для человеческого уха, но прекрасно слышный нелюдю. Призывно мяукая, Вьюн быстро направился к темневшей впереди лодке. Стоило рыжему оказаться у борта, как закутанная в плащ фигура нагнулась к воде и вытащила кошака. Дрозд не спешил. Забраться в лодку в зверином обличье не получится, сменить ипостась в воде — тоже. Значит, надо подождать, пока Вьюн перекинется и поможет ему.

Ждать пришлось недолго. Чья-то рука потянула за загривок. Больно! Пес взвизгнул и забил лапами, поднимая брызги. Стыдно… Что поделаешь, собачьи реакции отличаются непосредственностью и сдержать их получается далеко не всегда. Как не мог он в свое время удержаться и не лизнуть аппетитную селяночку… Тут же знакомо пахнущие руки подхватили под передние лапы. Да сколько их там? Ведь еще кто-то продолжает осторожно работать веслами, удерживая лодку на месте.

В четыре руки Дрозда перетащили через борт (спасибо, за хвост никто не схватился). Очутившись в лодке, пес подобрал длинные конечности, скорчился на дне меж сиденьями и начал перекидываться. Очень хотелось сперва отряхнуться привычным для собак способом, но он с трудом подавил это желание. В самом деле: не обрызгивать же сидящих в лодке с ног до головы? Напитанная водой шерсть холодила на промозглом осеннем ветерке, и Дрозд мечтал поскорей одеться. Закончил оборот, сел и оказался лицом к лицу с Винкой. Значит, не показалось, это ее запах он учуял на заботливой паре рук, тянувшей его из воды под лапы. А за загривок наверняка схватил кошак…

— Ты что здесь делаешь?! Зачем?

— Я предупреждал, Ромашечка — ему не понравится, — тут же встрял Вьюн.

— Я хотела сама вернуть тебе твой пояс, Дроздок, — извиняющимся тоном пробормотала девушка.

— Она мне теперь не доверяет, — фыркнул кошак.

Дрозд взял у Винки протянутую одежду, оглянулся, кто же на веслах. Это оказался не Фунт, как на мгновение подумалось, а какой-то незнакомый парень. Обоняние подсказывало: наполовину медведь.

— И куда теперь? — спросил пес, быстро одевшись и глядя, как мощно полукровка работает веслами.

— Да на нашу барку, — пробасил тот. — Как и договаривались. Еще условлено, что я свою плату получу, когда вас двоих вытащу. И хозяину про наши расчеты ни гу-гу. А я промолчу, где вас выловил и откуда вы вылезли.

— Идет, — ответил пес. — На сколько условились?

— Пять златиков, — заявил парень, Винка кивнула.

После получения денег медведь стал грести еще более споро, да и течение неплохо помогало. Горящие на городской стене огни быстро удалялись, и Дрозд вздохнул с облегчением. В очередной раз удалось ускользнуть от смерти, когда она, казалось, крепко схватила за загривок. Он вспомнил ужас, нахлынувший при звуке отмычки в замке, столь неудачно совпавшем с отчаянными мыслями. Если б кошак знал, что его приятель пережил в ту минуту, то, наверное, посчитал бы его достаточно наказанным и перестал обижаться из-за сокрытия правды. Но объяснить не получится, значит, рыжий вытянет из друга всю историю. Придется рассказывать, вспоминать, переживая все заново…

Дрозд взглянул на Вьюна. Тот сидел на дне лодки, привалившись к ногам девушки и прикрыв глаза. Да, кошак он и есть кошак… Так и льнет к ней, хотя и людиной обзывает, и подставил, как последний… А она его так быстро простила, добрая душа…

В этот момент Винка посмотрела на Дрозда и чуть улыбнулась. Он подмигнул ей. Интересно, она хочет и дальше идти с ними или просто пришла попрощаться? Лучше б девочке остаться здесь, в Надреченске. Если поймают вместе с беглым, Виночке придется несладко. Тут же решат, что они любовники, как тот стражник в караулке. А Соколиному не нужны потомки-оборотни. Хорошо, если он согласится подождать, дабы убедиться, что подружка сына не беременна, но, зная его, трудно в это поверить. Что грозному князю какая-то бродяжка, таскающаяся по дорогам с двумя нелюдями?

Как же все запуталось… Когда он скитался один, то ничего не боялся. Князь считал его мертвым и не узнал бы в оборотне, даже окажись сын случайно у него в руках. Потом, когда наткнулся на исковку со своим именем, впервые за несколько лет почувствовал страх. Страх за отца. Вьюну доверял не слишком, и был уверен — стоит попасться сыскарям, и кошак тут же даст деру, не попытавшись выяснить судьбу злосчастного пса. Да это и к лучшему, чего рыжему задаром пропадать? Теперь бывший княжич знает, что может положиться и на Вьюна, и на Виночку. Радоваться бы, а не получается, ведь отныне он повязан еще одним страхом, страхом за их жизни…

Дрозд отмахнулся от безысходных мыслей. Что в них проку? Может, кошак и девочка сами все понимают и не собираются идти с ним. Сейчас причалят и распрощаются… Побери Клыкастый, до чего ж не хочется снова скитаться одному!

Сидящий на веслах полукровка-медведь запыхтел, борясь с течением. Они проходили мимо устья Кленовца, впадавшего в Ясеницу с левой стороны. Лодка прижалась к правому берегу, но струи полноводного притока доставали и сюда, закручиваясь в небольшие водовороты, неся желтые резные листья, хорошо видные оборотню даже в ночной тьме.

Гребец знал свое дело, лодка без потерь прошла трудный участок, и вскоре впереди показались огни речного порта и первые барки, пришвартованные у берега. Медведь повернул к крайней, судя по запаху, недавно просмоленной, обогнул ее, в два гребка вывел посудину на мелководье, выпрыгнул и лихо вытянул нос на песок, будто никаких пассажиров и в помине не было.

— Вылезайте и идите к хозяину, — кивнул на горящий неподалеку костер. — Он ждет.

Вокруг уютно греющего огня спали вповалку гребцы, дюжие косматые мужики. Винка подумала, что если это оборотни, то наверняка медведи. Владелец барки, плотный мужчина, ничуть не похожий на нелюдя, внимательно оглядел троицу.

— Фунт сказал, вам нужно в Венцеград.

— Да, — кивнул Вьюн. — А мне он сказал, что за десять златиков ты нас туда доставишь без лишних вопросов.

— Доставлю, — кивнул мужик. — Расчет сейчас.

Рыжий достал из котомки кошель с заранее приготовленными деньгами и отдал хозяину барки.

— Ночуйте на борту. Снимаемся под утро, а весь груз должен быть на месте с вечера. Щурок, проводи, — отдавая распоряжение, потыкал носком сапога лежащего у костра парня пощуплее и помоложе остальных. Тот мигом сел, и уставился на хозяина. — Пусть сидят на корме, там пенька сложена, — последовал жест в сторону ожидающей троицы.

На барке ступить было некуда. Хорошо, что парнишка прихватил с собой фонарь и светил, пока они перебирались через центральную часть. Все пространство там загромождали бочки, корзины, ящики, мешки. Винка, перешагивая через скамейки для гребцов, дивилась, куда они завтра пристроят ноги.

На корму провожатый не пошел, посветил, указывая направление, и вернулся на берег. Пришлось Винке воспользоваться помощью Дрозда. В результате она уселась с ним рядом, несколько смущаясь. Почему-то знание того, что раньше парень мог быть человеком, причем не каким-то там селянином, а княжичем, подействовало угнетающе.

— Виночка, ты-то зачем с Вьюном увязалась? — перво-наперво спросил Дрозд, когда они устроились на тюках с пенькой. — А если б за нами погнались? В тюрьму захотелось? Надеюсь, утром ты вернешься к Фунту.

— Нет. Мне не понравилось в городе, — голосок звучит твердо, на личике написано недюжинное упрямство.

— Тебе нигде не нравится, — хмыкнул пес. — А в остальном ты вовсе не привередливая.

— Я ж сказал, Ромашечка мне не доверяет. Не хочет бросать тебя одного со злобным нелюдем, — буркнул кошак.

Винка, к его неудовольствию, промолчала.

— И как долго ты собираешься с нами скитаться? — обратился Дрозд к девушке.

— Наверное, когда-нибудь мне встретится место, где захочется остаться… — пробормотала она. — А ты правда раньше был человеком?

— Да.

— А как стал оборотнем?..

— Был какой-то обряд в полнолуние, подробностей не помню.

— Но тогда, наверное, ты снова можешь стать прежним?

— Не знаю и очень в этом сомневаюсь.

— Ромашечка, все в твоих руках, — не выдержал Вьюн. — Всем известно, какой силой обладает непорочная дева.

— О чем ты? — удивилась Винка.

— Попробуй его поцеловать, это должно разрушить поганые нелюдские чары.

— Нет, это не помогло, — девушка тут же прижала ладошку ко рту, досадуя на свою рассеянность.

Дрозд засопел в темноте, Вьюн разразился противным хихиканьем.

— Рад узнать, что и лучшие из людей не такие уж праведники, — промурлыкал он. — Не огорчайтесь, со снятием чар еще не все потеряно. Поцелуя просто оказалось недостаточно. Зато кровь девственницы…

Винка тут же пожелала вцепиться кошаку в волосы, но рыжий сидел по другую сторону от Дрозда, а перелезать через пса (или княжича) она стеснялась. Впрочем, тот не растерялся и дал приятелю подзатыльник.

— Не смей меня колотить, человечишка! — зашипел Вьюн и цапнул Дрозда когтями.

— Мне уйти? — спросил пес спокойно, заживляя разодранную руку. — Ты все же решил странствовать один?

— У-у, кикимору тебе… Нет, не хочу я один. Долго думал, и решил не бросать тебя, горемыку. Только рук не распускай, ясный княжич.

— Еще раз так назовешь, снова схлопочешь. Я уже давно не княжич и вообще не человек.

— Дроздок… — начала огорченная Винка. — Не ругайтесь…

— Виночка, зачем ты-то во все это впутываешься? — устало спросил Дрозд. — Меня наверняка будут искать. Теперь еще более тщательно, чем прежде. И тех, кто окажется рядом, когда меня поймают, ничего хорошего не ждет.

— Но я не могу тебя… вас… так бросить, — пробормотала она. — Ты же пришел в караулку меня выручать… Из-за этого и попался.

— Ох, благородство-то какое… Так, глядишь, и я забуду, что нелюдем родился, — проговорил Вьюн, на всякий случай перебираясь к Винке. — Сейчас перекинусь и пробегу по барке, посмотрю, нет ли здесь кого, кроме нас. Скорее всего, нет. Нас-то к грузу причислили. А потом, Дрозд, расскажешь, что с тобой приключилось.

— Расскажу, теперь уж не отпереться, — вздохнул пес.

На борту, как и предполагал Вьюн, больше никого не оказалось, и историю Дрозда выслушали без помех. Винка пару раз шмыгнула носом, рыжий угрюмо молчал.

— Ну и почем ты знаешь, что нет способа вернуть тебе человеческую природу? — спросил он, когда друг закончил.

— Если б был, Коготь бы так не радовался, — ответил Дрозд. — И потом, Осинка же что-то заподозрила. Я не признался, а она б запросто могла меня купить обещанием вернуть все на свои места. Но почему-то не предложила. Значит, нет такой возможности.

— Осинка — людская ворожея. Надо узнавать у потаенных.

— У кого? — переспросила Винка.

— У потаенных. Это оборотни, владеющие тайным знанием, — пояснил Вьюн. — Только они и могут обряды всякие творить.

— Предлагаешь обратиться к Когтю? — невесело усмехнулся Дрозд. — Он, наверное, один из них. Кстати, волчара, если жив, мог видеть исковки и сообразить, что к чему. Может, сам меня найдет.

— Почему ты не захотел встретиться с отцом? Неужели он сделал бы тебе что-нибудь? — задала Винка мучивший ее вопрос.

— Не хочу, чтобы князь знал правду. Это его убьет.

— Он уже знает. Или узнает от наместника, — сказал Вьюн.

— Он не поверит окончательно, пока не увидит своими глазами. Так у него остается надежда, что это просто совпадение, что какой-то оборотень похож на его сына, вот и все.

Дрозд сидел, повесив голову и уронив руки меж согнутых коленей. Винка набралась храбрости и погладила его по плечу.

— Бедный Дроздок… Если б ты не пришел вызволять меня…

— Мало что изменилось бы, Виночка. Рано или поздно меня все равно схватят, и тогда…

— Значит, ты не должен попасться, — сказал Вьюн. — И у меня есть предложение.

— Какое? — через силу поинтересовался Дрозд. После побега на него навалилась апатия, усиленная воспоминаниями.

— Мы не пойдем в Венцеград. Сойдем в Синичьей Роще и двинем по бездорожью в Земли Клыкастого. Опять двух рыбок поймаем: собьем со следа возможную погоню и попытаемся выведать у знающих оборотней, нельзя ли снова сделать тебя человеком.

— Погоню? — удивилась Винка. — Откуда они узнают, где нас искать?

— Ромашечка, если хочешь идти с нами, постарайся относиться к людям и нелюдям хоть с небольшим предубеждением. Думаешь, Фунт вынесет ради нас любые пытки? Он расколется, стоит ему серебряные щипчики показать. Или увесистый кошель со златиками. Тут уж как ему повезет. А сыскари о нем знают, потому что за тобой в «Сливочник» присылали.

— Вьюн прав, — кивнул Дрозд. — И план хороший. Во всяком случае, дает мне возможность побегать еще немного, к тому же в приятной компании.

Рыжий хихикнул, довольный, что друг, вроде бы, приходит в норму. Винка покраснела и засобиралась ложиться спать. Возражать парни не стали. Дрозд перекинулся, дабы иметь возможность постоять за себя и друзей, если что. Вьюн остался в человеческом обличье, но, пользуясь кошачьими привилегиями, все равно устроился у девушки под боком. Она не стала отпихиваться, раз уж сама вызвалась идти с обротнями. К тому же так было теплее.

Хозяин барки, узнав о намерении пассажиров сойти раньше, заявил, что не собирается отдавать назад часть денег.

— Мы и не думали требовать, — заверил его Вьюн. — Всего лишь одна просьба, почтеннейший. Вы нас не подвозили и вообще никогда не видели. Конечно, обстоятельства могут сложиться так, что придется припомнить о нашей встрече. Тогда мы сошли в Венцеграде. Или на диком берегу неподалеку от Угрюмого кряжа. Вы случайно слышали, что дальнейший наш путь лежит на юг. Или вот еще…

— Я все понял, хватит болтать! — оборвал хозяин кошака, видя, что тот собирается и дальше излагать многочисленные варианты их исхода.

Вьюн благодарно улыбнулся и отправился покупать молчание гребцов, обошедшееся куда дешевле, ибо они и впрямь оказались кто оборотнями, кто полукровками.

Парни и девушка сошли на берег в большом селении Синичья Роща, стоявшем на левом берегу Ясеницы. Отсюда шли дороги на север, во владения Соколиного, и на восток, к Венцеграду, хотя широкий наезженный тракт в столицу тянулся по правому берегу реки. Путешественникам нужно было на северо-восток, в земли, лежавшие вдоль побережья Свинцового моря и населенные преимущественно оборотнями. Дрозд никогда не бывал в тех местах, Вьюн тоже, но уверял, что там живет его дядька, брат матери, с которым он никогда не встречался.

Нелюди Земель Клыкастого не слишком жаловали земледелие. Заниматься им было непросто в крае, большую часть которого занимали каменистые пустоши, покрытые лесом или заросшие вереском с овсяницей. Оборотни жили охотой, рыболовством да пчеловодством. Подати короне платили еще и янтарем, который во множестве выбрасывали на песчаные берега серые волны Свинцового моря. Правда, в последние десятилетия нелюди нашли еще один источник дохода. Они стали вывозить на продажу поделки из цветных непрозрачных камешков. Их россыпи встречались в восточных отрогах Кедрового кряжа, простирающихся за пределы владений Соколиного. В земли князя, где, по слухам, залежи разноцветных камней были много богаче, ни один мирный оборотень соваться не смел, ибо дружинники по-прежнему не давали детям Клыкастого пощады.

В Синичьей Роще путешественники запаслись провизией и теплой одеждой. Осень полностью вступила в свои права и подумывала, а не уступить ли их зиме. И хотя настоящие холода, лежащий несколько месяцев снег и замерзшие реки увидеть можно было лишь в суровом северном Яре, простиравшемся по ту сторону земель грозного князя, ночевки в лесу без теплого плаща и хороших сапог никого не прельщали.

Парням с некоторым трудом удалось уговорить Винку сменить платье на мужскую одежду. Дрозд упирал на практичность, мол, за ветки не цепляется и в ногах не путается, зато Вьюн вовсю расписывал, как здорово смотрится девичья попка и стройные ножки в хорошо скроенных штанах.

— Ромашечка, насколько я помню по совместному проживанию у Осинки, тебе такой наряд будет к лицу, вернее, к фигуре, — кошак похабно хихикнул и тут же увернулся от подзатыльника Дрозда. — Эй, кажется, был уговор лап не распускать!

— А ты за языком следи, — проворчал пес, вталкивая Винку в лавку торговца одеждой.

Девушка долго перебирала штаны, смущаясь под любопытным взглядом хозяина. Вьюн то и дело подсовывал ей что-нибудь поменьше да поуже, Дрозд искал одежду для себя. В Надреченске он успел обзавестись только рубахами. Наконец Винка определилась, выбрав нечто с широченными штанинами и уже собралась это примерить. Хозяин, нестарый еще мужик, с кислой физиономией указал ей на занавеску, закрывавшую вход в заднюю комнату.

— Ромашечка, примерь еще вот эти!

Рыжий схватил совсем уж узкие штанишки из какой-то необычной ткани с блеском, непонятно для кого и предназначенные. Лицо торговца выразило живейший интерес и возражать против самоуправства кошака он не стал. Дрозд, откопавший для себя добротные суконные штаны, только хмыкнул.

Вскоре из-за занавески показалась Винка, смущенно жмущаяся к стенке. Надетое на ней можно было с легкостью принять за юбку. Вьюн закатил глаза, торговец, заинтересованный в продаже товара, изобразил на лице гримасу, которая, по его мнению, должна была выражать восхищение.

— Нет, Виночка, так не пойдет, — Дрозд окинул девушку взглядом. — Это ничуть не лучше платья, а с непривычки путаться будешь еще больше. Примерь вот эти.

Девушка ушла переодеваться, а когда вернулась, выглядела вполне довольной.

— Спасибо, Дроздок, удобные.

— Ромашечка, ну примерь те, маленькие, — заныл Вьюн. — Что тебе стоит? Уж больно посмотреть хочется!

— И не проси, охальник, — отрезала девушка.

Остальные закупки сделали в полном согласии. Обитатели Синичьей Рощи относились к оборотням довольно терпимо, в селении даже проживало несколько семейств нелюдей. Дрозд, опасаясь сыскарей, старательно прихрамывал, сутулился, да еще перевязал один глаз грязной тряпкой для маскировки. Пока не отросла борода, нужно было как-то выкручиваться.

Вышли в путь рано утром, направившись на восток. Стражникам на заставе сказали, что держат путь в столицу. Те поусмехались, услышав о родстве девушки и пса, но препятствий чинить не стали. К полудню путешественники свернули с дороги в глушь.

Впрочем, настоящей глушью здешние леса назвать было трудно. Высокие сосняки, кое-где с примесью дубов и орешника, перемежающиеся обширными луговинами. Идти было легко, и даже Вьюн, обычно быстро начинавший вспоминать свое городское происхождение, не ворчал, а болтал о всяких пустяках.

— А глаз у тебя наметан, черный, — сказал он, поглядывая на Винку.

— Ты о чем? — удивился Дрозд.

— О штанишках, которые ты выбрал.

— Ну, знаешь, я по-твоему, штаны не могу себе нормальные подобрать?

— Тьфу, есть мне радость на твою тощую задницу пялиться! Я о Ромашечке.

— А что не так? — забеспокоилась девушка. — Они достаточно широкие…

— Все очень даже так, — разулыбался кошак. — Достаточно широкие, и на бедрах сидят отлично. Можно, я теперь сзади пойду вместо черного? Ты уже достаточно полюбовался, — с хитрецой взглянул на друга.

Девушка заоглядывалась, пытаясь посмотреть, что же так привлекло внимание Вьюна.

— Виночка, не слушай его, — Дрозд приобнял спутницу за плечи, у нее за спиной показывая рыжему кулак. — Все нормально, ничего недозволенного не видно.

— Правда? — все еще сомневалась та.

— Правда-правда, — Вьюн тут же пристроился к девушке с другой стороны. — Не дозволять смотреть на столь ласкающую глаз… форму — преступление, м-м-мр-р.

— Похабник, — Винка беззлобно ткнула кошака локтем в бок. — Ну и смотрите. Коли не запрещать, скоро надоест. А штаны все равно удобные.

Путники быстро продвигались вперед. Погода радовала: безветренная, сухая, неожиданно ставшая не по-осеннему теплой. Иногда солнышко почти весь день не позволяло облакам омрачать свое чело. Ночевать в лесу приноровились давно. Разводили костер, собирали ветки или мох (подложить под бок), заворачивались в теплые плащи. Правда, Дрозд из соображений безопасности спал всегда в песьем облике, чтобы в случае необходимости быстро дать отпор. Вьюн не перекидывался по той же причине. От кота в драке невелика польза, от парня все-таки проку побольше.

Опасались путешественники не зря. В местах, по которым они шли, встречались крупные хищники: волки, рыси, медведи. И, что еще хуже, здесь обретались стаи оборотней-людоедов, главным образом волчьей породы, отваживавшиеся совершать набеги даже на земли Соколиного. Следуя каким-то своим правилам, нелюдей они не трогали, участь же попавших в их лапы людей была ужасна. Дрозд опасался за Винку, но не высказывал этого вслух, чтобы не пугать ее.

Как-то раз устроились перекусить на поляне, заросшей можжевельником. Кусты, высокие и стройные, возвышались наподобие зеленых колонн. У Винки появилось чувство, будто она сидит в просторной светлой комнате без крыши. Вдруг Дрозд насторожился, Вьюн заоглядывался, а девушка моргнула, не веря глазам. Одна из колонн раздвоилась, потом другая…

Из-за можжевеловых кустов бесшумно выходили высокие фигуры. Люди, нет, скорее, это были оборотни, одеты беспорядочно: штаны из богатого материала могли сочетаться с превратившейся в лохмотья рубахой. На некоторых одежда явно с чужого плеча. Но мысли о странных одеяниях тут же вылетели из головы, стоило посмотреть на лица пришельцев. На Винку будто надвигался сонм кошмарных физиономий с исковок.

— Наш ужин, похоже, собирался пообедать, — проговорил один из незнакомцев, высокий плечистый мужик с внушительным тесаком за поясом. Судя по осанке и тому, как смотрели на него остальные, он был здесь главным.

Дрозд и Вьюн уже поднялись на ноги, Винка так и осталась сидеть.

— Парни-то оборотни, вожак, — с некоторым сожалением сообщил один из людоедов.

— Я и сам чую, Чавка. Девку возьми, чтоб гоняться потом не пришлось.

Дрозд попытался заступить дорогу надвигающемуся Чавке. Тот оттолкнул пса, шагнув к девушке, рывком поставил ее на ноги, прижал к себе и стал плотоядно обнюхивать. Винка так испугалась, что не помышляла ни о бегстве, ни о сопротивлении. Ноги стали ватными, и она едва стояла. Пес двинулся было к ней, но его снова оттолкнули.

— Отпусти ее! — Вьюн неожиданно сделал шаг к людоеду.

— Это кто тут вякает? — вожак легко, по-звериному, скользнул к рыжему и оказался с ним лицом к лицу. — Кошачок? Рыженькая постельная игрушечка? — Вьюн побледнел, но не отступил и выпустил когти. — Мы тут к женскому обществу не привычные, — взял кошака за подбородок. — А губки и язычок у тебя, верно, умелые.

— В ротик мне дашь? — зашипел рыжий, обнажая изменившиеся зубы, ставшие острыми, кошачьими. — Попробуй!

Вьюн замахнулся когтистой лапой. В то же мгновение незаметно оказавшийся у него за спиной волк в рукавицах накинул кошаку на шею серебряную проволоку. Тот захрипел, забился, стараясь вырваться. Винка с нарастающим ужасом смотрела на стремительно краснеющую и вспухающую под блестящей полоской кожу и враз ставшие человеческими оскаленные зубы. С серебряной удавкой на шее всякое сопротивление оказалось бесполезно, и кошака быстро поставили на колени.

Девушка в отчаянии взглянула на Дрозда. Того, как ни странно, никто не трогал. Пес смотрел на друга, потом почувствовал взгляд Винки и по своему обыкновению подмигнул ей. Выглядело это настолько нелепо, что девушка лишь широко раскрыла глаза от удивления.

— Ну давай, рыженький, ты наверняка умеешь, — волк стоял прямо перед коленопреклоненным Вьюном и развязывал штаны.

— Эй, вожак, а со мной что? — спросил Дрозд.

— Если хочешь, присоединяйся к стае, шавка. Нет — ступай куда шел. Мы оборотней не убиваем, — ответил волк, сражаясь с завязками. — Взять с тебя нечего. Тебя взять — не интересно. По этой части кошачок отработает.

— Присоединяться к вам я не собираюсь, и без моих друзей никуда не уйду.

— Чтоб тебя Клыкастый! — выругался вожак, отворачиваясь от сжавшего рот Вьюна. Штаны расперло так, что завязки не поддаются, да еще этот щенок под руку тявкает. — Ты же пес. Какого лешака в друзьях у тебя кошак и людина? Трахаешь ты их что ли?

— Никогда не думал, что дружба и сношения, особенно в задницу, имеют что-то общее, — оскалился Дрозд. — Вы же оборотни, чего к коту прицепились? Он с мужиками дела не имеет, отстань от него.

— Вожак, — послышался чей-то неуверенный голос. — Мы ж своих не едим и не насильничаем. Рыжего-то, пожалуй, того, отпустить надо. Ежели он сам, конечно, не желает с нами время провести. Я слыхал, многие из котов не прочь…

— Пошли вы! — с трудом выдавил Вьюн, чувствуя, что давление на шею ослабло. — У вас тут и без меня теплая компания, мужиков хватает.

— Зря, рыженький, отказываешься, — зло ухмыльнулся вожак, по физиономиям стаи понявший, что насильничать своего брата-оборотня они не станут. — Тогда все ласки достанутся ей, — кивнул на побледневшую до прозрачности Винку. — Тоже неплохо: и развлечение, и ужин.

— Это моя женщина, — не моргнув глазом, заявил Дрозд. — Волки, я знаю, дерутся и за самок, и за добычу. Давай один на один. Одержишь верх — она твоя, нет — мы спокойно уйдем, не обессудь.

Вожак зарычал, но не стал отказываться. Он перекидывается в матерого волка, а все псы, как хорошо известно — в мелких кудлатых дворняжек. Этот худой парень наверняка не исключение. У него и в человеческом-то облике голова косматая. А такой противник вожаку на один клык. И все по-честному. Зато устранив досадную помеху, посмевшую взывать к совести его стаи, можно заполучить не только людину, но и строптивого рыжика.

— Договорились, щенок.

— Слово вожака?

— Слово вожака. Стая слышала.

В ответ раздался одобрительный гул. Сегодня им определенно везет. Сначала молоденькая сладенькая людина на ужин, которую, к тому же, для начала можно поиметь. Теперь еще и бесплатное зрелище: драка вожака с глупым сосунком. Жаль, она будет недолгой, но на безлюдье, как говорится… А там, глядишь, и рыжик окажется посговорчивей. Все знают, что кошаки — похотливые твари, им все равно, с кем.

Дрозд, не спеша, стал раздеваться. Волк, обнажаясь, разглядывал его, причем выражение лица людоеда менялось от презрительной усмешки к довольно мрачной гримасе. Огорчиться было от чего. В одежде выглядевший худым и каким-то сгорбленным парень, расставшись с ней, оказался высоким, широкоплечим, поджарым, с крепкими мускулами. И он был моложе, а значит, выносливее. Вожак уже прешагнул пору расцвета, и тело его, знавшее в последние годы охоту лишь на легкую дичь — людей, несколько отяжелело. Впрочем, к чему беспокоиться? Ведь в зверином облике перед ним будет едва достающая до носа шавка, а вовсе не волкодав. Их среди псов-оборотней волку встречать не приходилось.

Противники одновременно улеглись на землю и начали оборот. Вожак поднялся на ноги, горделиво выпятив грудь, и едва не завыл от злости и досады. Перед ним стоял черный пес, ничуть не уступавший ему в размерах. Молодой, сильный, обнаживший в издевательской улыбке острые клыки, сверкающие прямо-таки снежной белизной.

Вожак молча, без предупреждения бросился на него. Пес легко, по-кошачьи, отскочил в сторону, ухитрившись располосовать зубами ухо промахнувшегося волка. Тот рыкнул и развернулся для новой атаки, но черный не стал ждать. Молниеносный выпад — и у людоеда оказалось разорвано плечо. Вожак вновь бросился, пес на этот раз не уклонился, и противники сцепились, рыча, кусаясь, стремясь вцепиться друг другу в горло.

Стая застыла, не отрывая глаз от дерущихся. Зрелище оказалось куда более захватывающим, чем они надеялись. Волк, державший Винку, отпустил ее, чтобы лучше видеть. Она, нагнувшись, скользнула к сидящему на земле Вьюну, и пристроилась рядом. Мысль о бегстве лишь на миг коснулась сознания. Да и куда бежать в глухом лесу? Проиграй пес, и волки мигом найдут свой «ужин» по запаху. Нет, может, это и глупо, но она останется с друзьями. Помолится Крылатой, чтобы та помогла Дрозду одержать победу.

Кошак никому не молился, он не отрывал взгляда от рычащего клубка тел и на удивление сосредоточенно грыз выпущенные когти. Тем не менее, соседство девушки почувствовал сразу.

— Он справится, Ромашечка, справится, — пробормотал вполголоса. — Ему приходилось с настоящими волками драться, он рассказывал. А со зверями сложней. Меня по молодости камышовый кот чуть не убил, а кошаков-оборотней я только так луплю…

— Вьюша, спасибо, что вступился за меня.

— Да какие тут благодарности, — рыжий не отрывал глаз от схватки. — Не хочу вечно выглядеть в твоих глазах распоследней тварью.

Пока они разговаривали, Дрозд, плечи которого были изодраны в клочья, вцепился, наконец, в горло волка. Ему было трудно, ведь тело противника защищала густая и довольно длинная шерсть, а его собственная была короткой. Но молодость и выносливость уравнивали шансы.

Челюсти пробирались сквозь мех, вот уже чувствуются напряженные под кожей мышцы и пульсирующая жилка… Еще одно усилие, и он ощутил вкус крови своего врага. Не самый хороший напиток для человека, по крайней мере, пребывающего в здравом уме, а вот для оборотня в звериной ипостаси — лучше нет! Дрозд с животным наслаждением сильней и сильней сжимал челюсти, и дрожь чующего гибель людоеда сладко отдавалась в теле. Да, в облике пса он обычно получал удовольствие от убийства. Правда, прикончить такого выродка, как этот, было б приятно и человеком. Чуть-чуть менее приятно, чем Когтя…

— Эй, парень, оставь, ты победил! — с трудом проникали в сознание чьи-то голоса, но он лишь удобнее перехватил горло волка и сильнее сжал челюсти.

Мгновение, другое, и противник перестал хрипеть и дергаться. Дрозд, почувствовав неподвижность смерти, разжал пасть. Оглянулся, не желает ли кто-нибудь оспорить право победителя. Таких не нашлось. Не удивительно: волки уважают сильнейшего, и вожака выбирают в поединках. А раз ему удалось одержать верх над главным, никто не посмеет тявкнуть. К чему связываться с опасным чужаком, если появилась возможность занять место погибшего?

— Перекидывайся, парень, — вновь прозвучал чей-то голос. — Все видели — ты победил честно. Мы уходим, людина твоя.

Дрозд подождал, пока последний из людоедов скроется за можжевеловыми колоннами, и перекинулся. Встал, вытер с губ кровь вожака, взглянул на Винку и Вьюна. Они уже поднялись на ноги и стояли рядышком.

— Да ты, черный, оказывается, настоящий воин, — сказал кошак. — Такого волчару завалил!

— Получается, все еще воин, — неожиданно усмехнулся Дрозд. — Хоть и без меча. Я оружие столько лет в руках не держал, вряд ли кого теперь одолею с его помощью.

— На кой тебе меч? Ты сам как меч, — уважительно проговорил Вьюн. — На будущее поостерегусь тебя задирать.

Винка, заворожено глядя на покрытые свежими рубцами плечи парня, подошла к улыбающемуся Дрозду и дотронулась до одного из шрамов.

— Все зажило… — с недоумением проговорила она. — Само, так быстро…

Она, конечно, и раньше видела, как исцеляются мелкие раны на теле оборотней, но пес сильно пострадал в драке: шкура на плечах была жестоко исполосована клыками волка, одно ухо разорвано, кажется, прокушена лапа… А у парня остались лишь уродливые ярко-розовые шрамы. Удивительно!

— Я так испугалась, Дроздок… — подняла глаза на оборотня. — За тебя… за Вьюшу… за себя тоже, конечно… А ведь он мог разорвать тебя… — девушка непроизвольно взглянула на мертвого людоеда и тут же отвела глаза.

— Ну что ты, Виночка… — смутился пес, сразу начиная сутулиться. — Я живучий. И о ранах оборотням переживать нечего.

— Да, Ромашечка, — фыркнул Вьюн, казалось, совершенно позабывший о грозившей ему в том числе опасности. — Никакой возможности поухаживать за раненым героем. Мне известно, как вы, девицы, любите завалить мужика в постель, обмотать бинтами, поить всякой дрянью и мазать вонючими мазями. С оборотнем такое непотребство не пройдет! Нелюдь заваливается в постель лишь с одной целью!

— Поспать, нажравшись сливок, — сама от себя не ожидав, выпалила Винка.

Кошак, оценивший шутку, ухмыльнулся во весь рот.

— Откуда ты-то знаешь про любовь девиц к раненым героям? — спросил пес, плечи и шея которого ненадолго подернулись шерстью, а когда очистились, ни одного шрама не осталось. Его рубцы не беспокоят, тем более что они исчезают бесследно после очередного оборота, но Виночка не может оторвать от них глаз да еще так и норовит потрогать. А ее прикосновения весьма живо отдаются в паху, что не удивительно, ведь женщины у него после Осинки не было. Да еще драка, завершившаяся его победой… Драка за нее, за Виночку…

— Я про женщин много чего знаю, — сказал рыжий. — А наш цветочек ничего не знает про мужчин, — ухмылка кошака, отлично понимавшего состояние друга, разъехалась от уха до уха. — На, одевайся, кобелек, — отошел, поднял с земли штаны Дрозда и сунул тому в руки.

— Ох, извини, — смутилась Винка, отвернулась и отошла от пса. Рыжий, по своему обыкновению, гаденько захихикал.

— Пошли, найдем местечко поуютнее и поедим, наконец, — предложил одевшийся Дрозд. — Умираю с голода.

Уходя, пес мельком глянул на труп вожака. Одежду и оружие стая людоедов унесла с собой, а о теле позаботиться и не подумали. Они с Вьюном тем более не станут этим заниматься. Странно получается: тот, кто при жизни питался человечиной, после смерти будет съеден зверьми.

Люди и звери, деревья и птицы, трава и цветы — вспомнилось Дрозду. А это окровавленное нечто, застывшее на земле бесформенной уродливой кучей? Не человек, это точно. Зверь? Они ведь едят других зверей. А кто такие люди для обротней? Пища? Как зайцы для лисы?

Нет, лиса не имеет никаких дел с зайцами и не может обзавестись общим потомством с ушастыми. А люди и оборотни частенько производят на свет совместных детей. Правда, те всегда наследуют способность обращаться в животных. Обротни полукровок не слишком жалуют, люди считают обычными нелюдями. Серебро их жжет, в животных перекидываются, значит, из племени Клыкастого. И всем плевать, что мать или отец у них — человек, что они наполовину люди. Получается, бессознательно род человеческий легко пасует перед оборотнями. Считает их кровь и природу сильнее, раз ненавидит полукровок. И в то же время мнит себя венцом творения, а нелюдей — чем-то вроде животных.

А ведь дело вовсе не в крови, не в том, жжет тебя серебро или нет. Дело в душе. Она, похоже, у всех из одного материала. Может, создали ее одни руки. Может, Клыкастый вовсе не отец оборотней. Или, наоборот, он приложил лапу и к творению человека. Подбросил какую-то дрянь в чан с чистым замесом, когда Крылатая отвернулась… Кому-то мерзости досталось больше, кому-то — меньше, и природа твоя, людская-нелюдская, тут не при чем…

Он родился человеком, прожил человеком большую часть жизни, и даже учен был ненавидеть нелюдей. А такого друга, как оборотень Вьюн, у него раньше не было. Рыжий прохвост, конечно, типичный нелюдь, но не бросил же приятеля в беде. А какая ему в том выгода? Никакой, опасность одна… Виночка, человеческая девочка, почему-то не оставила их, все помочь пытается… Правда, она, может быть, неравнодушна к рыжему… Но даже если так, он ей просто нравится по-хорошему, ведь ее голос плоти еще не проснулся…

Мысли о девушке тут же разбудили собственный, задремавший было голос, и Дрозд тряхнул головой. Винка и кошак шагали чуть впереди, и смеялись над чем-то. Не иначе, над очередной сальностью Вьюна…

Седмица, другая, и путники вышли к первым селениям нелюдей. Деревеньки отличались от людских разве что отсутствием увенчанных позлащенными крылосами храмов, да стайками шаловливых детенышей: котят, щенят, медвежат и волчат, в которых прекидывались дети нелюдей, достигшие десятилетнего возраста.

Лето миновало, и юные оборотни предпочитали проводить свободное время в теплых шкурках, а не в ветхой одежонке, не только не греющей, но и ужасно неудобной. Забудешь стащить перед оборотом, непременно где-нибудь порвется-испачкается, а мамка потом запилит, стирая-штопая, а то и подзатыльника даст.

Так думалось Винке при виде резвящихся зверят. В теплое время года на улицах и во дворах нелюдских селений наверняка полно голых ребятишек, поминутно меняющих облик во время игр. Вот и осуждай теперь Вьюна за нежелание одеваться… Ему просто так удобнее, он не видит в этом ничего предосудительного. А Дрозд так и не привык, не поборол внушенный в детстве стыд наготы. Она б тоже не смогла…

Малышня звериного облика казалась девушке на удивление трогательной. Смотреть на их возню с не достигшими возраста первого оборота детьми было одно удовольствие. Винке так и хотелось потрепать какого-нибудь волчонка или мишутку. Но маленькие нелюди издали чуяли в ней человека и не подходили близко.

Как-то в очередном селении волчонок, улепетывавший от полосатой кошечки, чуть не врезался в колени девушки, но вовремя затормозил и плюхнулся на хвост прямо перед ней. Винка не удержалась и протянула к детенышу руку, желая погладить, но тот тут же зарычал, обнажая мелкие острые зубки. Подоспевшая к приятелю кошечка выгнула спину и зашипела.

— Ах вы, мелочь пузатая, кыш отсюда! — прикрикнул на них Вьюн.

Зверята отбежали на безопасное расстояние, причем волчонок тут же перекинулся, повизгивая от боли, и завопил что есть мочи:

— Батя, тут людь! А с ней еще какие-то кошак с кобелем! Они меня обидеть хотели! — и повернулся к путникам, демонстрируя торжествующую щербатую улыбку.

Винка не к месту с удивлением подумала, что в зверином облике недостающие зубы вовсе не бросались в глаза.

— Вот злыдень мелкий, — процедил Вьюн. — Придется его батю ждать, объясняться.

— Объяснимся, — кивнул Дрозд. — Заодно спросишь про эти твои Запечинки. Уже, по-моему, море вот-вот покажется, а их все нет.

— Я не хотела его обидеть… — начала было Винка, но заметила вышедшего на крыльцо ближайшего дома мужика и замолчала.

— Ну чего орешь, Хвостик? Сколько раз тебе повторять: дошутишься. Чуть что, у тебя, сразу "Люди! Люди!" Тебе уж не верит никто. Вот заявятся они, крикнешь, а помощи не дождешься.

Журя сынишку, волк оглядывал путников и принюхивался.

— Я не кричал "Люди!" — заныл мальчишка. — Я сказал: людь, кошак и кобель.

— Парень, за языком следи. Я не кобель, я — пес.

— Велика ли разница? — усмехнулся мужик, впрочем, довольно беззлобно.

— Для меня велика, — ответил Дрозд.

— Да ладно вам к словам цепляться, — вступил в разговор рыжий. — Хозяин, мы твоего пацана не трогали. Это он нашу подружку чуть с ног не сбил.

— Подружку? — переспросил волк, подходя к путникам и внимательно разглядывая девушку, отчего той стало не по себе. — На Лихой, что ли, собрались?

— Да какой Лихой, — махнул рукой кошак. — Просто идем вместе, дорога свела. Знаешь, как бывает?

— Не-а, не знаю. Я по дорогам не таскаюсь, у меня семья.

Мальчишка тем временем перекинулся назад в волчонка и нырнул под ближайший забор. Остальные звереныши уже давно разбежались, зато из домов стали появляться взрослые оборотни. Винка прижалась к Дрозду, он приобнял ее за плечи.

— Это что еще за оборванцы, Чуткий? — поинтересовался подошедший селянин, смахивающий на медведя комплекцией и косматостью.

— Да вот, бродяги какие-то, — ответил волк. — Людину с собой таскают.

Винка с неудовольствием услышала знакомое слово. Видно, оно и впрямь нехорошее, ведь мальчишка называл ее по-другому. А сейчас детей поблизости нет, и взрослые в выражениях не стесняются.

— Мы не бродяги! — возмутился Вьюн. — Идем в Запечинки, к моему дядьке. Всего-то хотели дорогу узнать, а вы сразу зубы щерить да хвосты задирать.

— Мы пока еще не начинали, — проговорил пожилой мужик. — А скажи-ка, рыжий, как твоего дядьку кличут?

— Шорст.

Собравшиеся вокруг оборотни запереглядывались, несколько кивнули.

— Проживает в Запечинках такой кошак, — подтвердил один. — Я его знаю. И вроде даже говорил он как-то, что сестрица у него в городе, не помню, в котором. Мол, давно ничего от нее не слыхал.

— Ладно, тогда ступайте с миром, — собравшиеся расступились, давая путникам возможность пройти.

— Ну вот, так бы сразу, — проворчал Вьюн. — Мало стражи на дорогах, еще и в Землях Клыкастого свой брат-оборотень начнет препоны чинить.

— Почто ж вы с собой людину водите? Были б вдвоем, никто б вам слова не сказал. А так… Может, вы девку умыкнули, и за вами следом стража пожалует, а то и Соколиный отряд пришлет. Нам свои шкуры дороги.

— Неужто князь теперь и за пределы своих земель за оборотнями выезжает или людей отправляет? — спросил Дрозд.

— Нет, мы о таком не слыхивали, но граница близко, и один Клыкастый ведает, что душегуб темными ночами измышляет. Особливо, опять же, если выяснится, что мы лиходеев каких привечали.

— Никакие они не лиходеи, и никто меня не крал, — не выдержала Винка. — И никто не ищет. Я сирота. И мы вовсе не собирались обижать волчон… мальчика. Я просто хотела его погладить…

Селяне-оборотни уставились на девушку, будто на ненормальную.

— Может, меня погладишь? — не растерялся молодой парень, и его уши на глазах стали превращаться в собачьи, но не торчащие, как у Дрозда, а с обвисшими кончиками.

В толпе раздались смешки. Местный острослов высвободил из штанов лохматый хвост и вовсю завилял им. Девушка с раздражением подумала, что для полноты картины ему следует вывесить изо рта длинный собачий язык, но произносить это вслух не стала.

— Есть у нее, кого погладить, — заверил оборотней Вьюн, начиная покусывать губу, чтобы не рассмеяться.

Дрозд, к собственному удивлению, не сумел сдержать звериного рычания в адрес дурашливого парня, но привычные к подобным проявлениям чувств нелюди не обратили на это ни малейшего внимания.

— Я маленького хотела погладить… — попыталась оправдаться Винка.

— Твои дружки тебе и маленьких наделают, ты только скажи! — послышалось в ответ, похохатывания усилились.

— Вьюн, узнавай дорогу и пошли отсюда, — проворчал Дрозд, лучше девушки знакомый с остроумием нелюдей.

В Запечинки пришли на следующий день. Маленький мальчик, которого Вьюн ловко ухватил за рубаху, когда тот пытался пролезть под забор за старшими детьми-щенятами, указал им дом Шорста. Весть об их приходе опередила самих путников. Видно, кто-то из вездесущей ребятни сообщил. Стоило парням и девушке подойти к калитке, как из дому вышел мужик в возрасте. Увидел Вьюна, на миг остановился, потом быстро подошел к забору.

— Где Лапка? — спросил грозно, не сводя глаз с рыжего. — Куда ты ее дел, прохвост?

— Я… Она… — забормотал Вьюн.

Винка с Дроздом недоуменно переглянулись. Неужели Вьюн и здесь успел что-то натворить? А говорил, в родном селении матери не бывал.

— Ох, что это я, — тряхнул головой мужик. — Ты ж молодой совсем, значит, не Вьюрок. Погодь, сын его, что ли?

— Ну да… Его и Лапки… Вьюном меня кличут.

— Племянничек, значит, — оборотень критически оглядел рыжего, потом его спутников. — Компания у тебя подходящая: пес и людина. Батя твой тоже с кем только не таскался.

— Вот так прием, дядюшка, — затянул капризным голосом быстро пришедший в себя Вьюн. — А мне мамка сказывала, любимый братец ее детей завсегда примет.

— А чего ж она любимого братца забыла? — Шорст не собирался сдавать позиций. — Уж сколько лет от нее ни слуху, ни духу. Последний раз весточку получил, когда ее старшенькой десять стукнуло. Ты тогда еще сосунком был.

— Не сосунком уже, — снова насупился Вьюн. — Но до первого оборота еще долго оставалось. А весточек больше не слали, потому что после у нас все скверно стало. Мамке, верно, стыдно было рассказывать.

— Вот как? А сейчас наладилось, раз тебя прислала?

— Какое там… Я сам пришел. Мамка уж давно померла, а батя еще раньше…

Шорст опустил голову, постоял немного молча, потом открыл перед путниками калитку.

— Ну, проходите, — буркнул он. — Чего через забор-то разговаривать…

Войдя в дом, оказались в просторной общей комнате с печью и большим столом, на котором месила тесто жена Шорста. Винка с любопытством огляделась: интересно, насколько житье-бытье сельских оборотней отличается от ее собственного, оставленного не так уж давно. Особых различий заметить не удалось. Бревенчатый чисто убранный дом, печь, широкие лавки, выскобленный стол, вышитые цветами да птицами занавесочки на окнах, пучки ароматных трав по стенам. Даже несколько пуликов имелось, таких же старых и выцветших, как у отчима. Да и сами хозяева, Шорст с Рыбкой, внешне ничем не отличались от людей-селян, разве что у хозяйки в широком вырезе льняной рубахи не виднелся крылик.

После того, как все представления закончились, и гости уселись на лавку у окна, хозяин спросил:

— И надолго вы к нам?

— Сами пока не знаем, — ответил Вьюн. — Но ежели не выгонишь, мы бы погостили седмицу-другую.

— Раз в дом пустил, сразу не выгоню. Коли держать себя будете правильно.

— Да мы ж не звери лесные. За столом себя вести умеем и девок портить не станем.

— Девки у нас бойкие, сами кого хошь испортят, — усмехнулся Шорст. — Прознают про гостей — набегут знакомиться. Огорчатся, когда увидят, что один при подружке, — с любопытством взглянул на Винку.

— Винка — наша попутчица, — объяснил Вьюн. — Строгих правил девушка. Так что вашим красавицам огорчаться не след, а вот парням ничего не светит.

Родичи рыжего оказались радушными хозяевами. Шорст отправился топить баню, Рыбка, закончив вымешивать тесто, показала гостям, где они будут спать.

За ужином познакомились с многочисленной семьей вьюнова дядьки. У стола, гомоня, исподтишка толкаясь и стреляя глазенками в сторону незнакомцев, расселись четверо ребятишек. Две старшие дочери по людским понятиям уже были девками на выданье, сидели чинно, с интересом поглядывая на Дрозда. Рыбка несколько раз вспомнила в разговоре сына, недавно женившегося и перебравшегося жить в другое селение.

— Рассказывай-ка, племянничек, что с родителями сталось, — сказал Шорст, когда ужин был окончен, и младшие дети вышли из-за стола. — Отец твой Лапку не обижал?

— Нет, они хорошо жили, — покачал головой Вьюн. — Батя все какие-то делишки проворачивал, видать, успешно. Златики мамке часто приносил. Я его плохо помню. Веселый он был, мамку смешил. Нас с Лиской любил, пулики дарил, петушков медовых. Играть с ним было здорово… А потом… С сестренкой беда случилась… Бати тогда в городе не было. Я ничем ей помочь не мог… Когда мамку привел, Лиска уже мертвая лежала… там, в подворотне… — рыжий замолчал, уставившись на кучку крошек, оставшуюся от горбушки, которую он теребил. Никто не попросил его продолжать, спустя некоторое время он заговорил сам. — Мамка уж так батю упрашивала не пытаться управу найти… Он ей пообещал, а сам все меня расспросами донимал, когда ее поблизости не было. Я, дурень мелкий, ему и назвал тех, которых узнал. Двоих из пяти, что сестренку… Он ушел как-то вечером, и больше мы его не видели. Мамка после меня ни словом не укорила…

Без бати жить нам стало не на что, работы мамка никак найти не могла. Предлагали ей… Да она не захотела. Уж очень по нему тосковала. Думала одно время в Запечинки вернуться, но дорога ее сильно пугала. Для одинокой женщины из наших, да еще с дитенком, это, считай, верная гибель. А у оборотней в городе выбор невелик… Руки у нее всегда ловкие были, изменялись легко, когти длинные, острые. Вот один волчара, Нетопырь, и пристроил ее кошели на рынках цеплять. Тогда мы голодать перестали. Она долго этим занималась, мы в нескольких городах успели пожить. Потом попалась… Пальцы ей переломали, срастить сразу не дали… Ну, а уж после это не руки были. Я, почитай, всю работу по хозяйству стал делать, она не могла. Подрос уже я тогда, сам мог кое-что заработать, да мамке мои занятия не нравились. Вот и стала она в кошачьем облике все для того же волчары в окна лазать. То вынесет вещицу ценную, то дверь изнутри откроет, когда хозяев нет али спят. Просил я ее бросить, она ни в какую… Мне, говорит, тоже не нравится, чем ты живешь. Я потом только понял, что она из-за Нетопыря этого завязывать не хотела. А тому на нее было плевать.

Ну, сколь хвост не поджимай, рано или поздно дверью прищемят. Попалась мамка. Люди сразу припомнили, что не в первый раз ее ловят, и, помимо прочего, надели ошейник из заговоренного серебра. Шерсть у нее на шее больше не росла, еще и шрам страшный остался. Я ее из зверинца выкупил, да долго деньги собирал, уж очень много запросил тот стражник… Мамка после так в себя и не пришла. Из дому, почитай, не выходила, быстро зачахла… А я с тех пор по дорогам брожу. Вот, решил тебя, дядька Шорст, навестить…

— Говорил я им, не надо в город идти, да Вьюрок уперся, — Шорст горестно покачал головой. — Я, мол, городской кот, там только и жизнь, а не в ваших диких краях. И Лапке голову заморочил своими сказками… Принес его тогда Клыкастый в Запечинки. Чего в городе разлюбезном не сиделось? Море, видишь ли, захотелось повидать да глянуть, как сельские оборотни живут. И ты также шляешься, а, Вьюн?

— Наверное, — не стал возражать рыжий. — Да я ж не виноват, что ни к чему другому душа не лежит.

— Да я тебя и не виню ни в чем, — ответил Шорст. — Весь в отца, морда рыжая. Небось тоже найдешь хорошенькую влюбчивую дурочку, да загубишь почем зря. — Старый кошак покосился на Винку. — А ты, пес, чем промышляешь?

— Да ничем, просто брожу, — пожал плечами Дрозд. Он давно знал печальную историю вьюнова семейства и теперь смотрел на Винку, которую услышанное определенно расстроило.

— И куда мир катится, а, Рыбочка? — заворчал Шорст, обращаясь к жене. — Два здоровых парня дорожную пыль топчут, да еще девчонку людскую сгоношили и с собой таскают. Кому рассказать…

— Ну что ты, Шорстушка, — проговорила хозяйка. — Может, они за советом али помощью пришли.

— Да, — тут же воодушевился Вьюн. Они с Дроздом долго обсуждали, как бы поаккуратней выведать у Шорста про потаенных. Никто не должен был знать их истинной цели. Любые слухи крайне опасны, да и реакцию оборотня на известие, что перед ним сын Соколиного, предугадать не сложно. — Слыхали мы в странствиях, что иной раз совет потаенного может на путь истинный вывести. Говорят, в Землях Клыкастого ведающих проще всего встретить.

— Городская молодежь, — фыркнул Шорст. — Потаенного им подавай! Совет умудренного жизнью кошака для них — что бульканье из-под воды.

— Мы с благодарностью твои наставления выслушаем, — заверил Дрозд. — Да только не обессудь, хозяин, и с потаенным поговорить хочется. Столько о них слышать доводилось, а встретиться не пришлось.

— Ладно уж, будет вам потаенный, — проворчал кошак. — Погостите и отправитесь, дорогу объясню.

Троица с радостью приняла приглашение Шорста. На следующий же день Вьюн перезнакомился со всеми родственниками. Дядька вовсю хвастался городским племянником перед остальными селянами. Любивший поговорить рыжий без устали рассказывал желающим о чудном житье-бытье за каменными городскими стенами, а любопытным молоденьким кошечкам еще и показывал что-то наедине.

Дрозд быстро нашел общий язык со старшими двоюродными сестрицами Вьюна, и большую часть времени пропадал то с одной, то с другой в лесу или на сеновале, тщательно избегая при этом общества Винки. Девушку это очень удивляло. Непонятно, чего пес от нее бегает? Они ведь просто друзья. Ну, целовались как-то, ну, перебрасываются иной раз двусмысленными шуточками, и что? Дрозд — парень, а те частенько проводят время с девушками, особенно, если находятся заинтересованные. К чему вести себя так, будто она его подружка или сестра? Прятать глаза, бояться слово сказать… То ли дело Вьюн. Рыжий редко ночевал дома, зато днем всегда находил время покрутиться около Рыбки и Винки. У тетки он клянчил вкусненькое, девушку якобы охранял от местных парней, на самом же деле приставал сам.

Ни в какой охране Винка не нуждалась. В Запечинках, как и во всяком уважающем себя селении, новости распространялись со скоростью лесного пожара в ветреный день. Деревенская молодежь, конечно, не преминула взглянуть на хорошенькую людь, но раз домашние Шорста сказали, что девица дружков не ищет, так чего и время тратить? Своих девок хватает, охочих да сговорчивых. Да и кто знает, чего от человека ждать? Пусть попутчики с ней возятся. Вон, рыжий племянничек цельными днями рядом отирается, то на ушко ей что-то шепчет, то голову на колени кладет. И при этом успевает местных девиц развлекать. Прыткий! Неужто в городе все такие?

Винку ухажеры не интересовали, а к штучкам Вьюна она давно привыкла, и они ее смешили. Историю с браслетом девушка кошаку простила, зато хорошо помнила, как он попытался вступиться за нее перед людоедами. Рыжий и Винка вновь стали хорошими друзьями, возможно, более близкими, чем раньше.

— Вьюша, Дроздок на меня за что-то сердится? — спросила девушка, когда они с кошаком сидели на завалинке и любовались закатом.

— Нет, с чего ты взяла? — удивился рыжий. — Кобелек просто изголодался, вот и наверстывает. На тебя времени не остается. Псы — они все такие. То ли дело мы, кошаки, — рыжий прижался к девушке и громко мурлыкнул ей в ухо.

— Ага, у вас на жену и десяток любовниц будет и времени хватать, и всего прочего, — засмеялась девушка, отталкивая прохиндея.

— Чем плохо? — подмигнул кошак. — Главное, чтобы все довольны были.

— Я не о том спрашивала, Вьюша. Дрозд, даже когда мы встречаемся, старается побыстрей мимо пробежать, даже двух слов не говорит и в глаза не смотрит. В чем дело?

— О-о, я и не подумал… — Вьюн рассеянно почесал нос. — Наверное, на него это сильнее действует, он же раньше человеком был… — последние слова рыжий прошептал девушке на ухо. Она вопросительно взглянула на кошака. — Ромашечка, у тебя сейчас дни, не располагающие к разговорам. Вот Дрозд и старается держаться подальше, бедолага.

— Что? Какие дни? — удивилась Винка, знавшая только одни неудобные женские дни, но до них было далеко.

— Ох, люди, дикий народ, — показно вздохнул Вьюн, наклонился к девушке и судорожно втянул воздух, будто валерьку нюхал. — Хорошо пахнешь, но не так притягательно, как наши женщины. Оборотень от такого голову не потеряет. Дроздок, видать, исключение.

— Да о чем ты? — чуть ли не с обидой спросила Винка.

— Все очень просто, Ромашечка. Нелюди чуют, когда женщина зачать способна и дуреют от этого. У нас это называется запахом любви. Ты благоухаешь с тех пор, как мы в Запечинки пришли, но никого особенно не беспокоишь, потому что… — рыжий непривычно замялся, подыскивая слова. — Ну, к примеру, ты почуешь запах сладких булочек и каши. На что тебя больше потянет?

— На булочки, — Винка так заинтересовалась, что позабыла о смущении.

— Правильно. На кашу поведешься, если больше ничем интересным не пахнет. Для нас запахи своих и людских женщин как для тебя булочки да каша. А для черного, похоже, нет. То-то он от тебя бегает, и моим сестричкам покоя не дает, — хихикнул кошак. — Они, впрочем, не в претензии.

Упоминание похождений Дрозда почему-то заставило, наконец, смутиться. Простота нравов оборотней по-прежнему была непривычна. Псу, судя по его поведению, тоже.

— Спасибо, что рассказал, — поблагодарила Винка кошака. — Я, пожалуй, спать пойду, — сидеть с рыжим, ощущая себя миской каши, не хотелось.

— Сладких снов, — мурлыкнул Вьюн. — Можно к тебе как-нибудь под бочок подкатиться?.. В кошачьем облике! — быстро закончил он, пару мгновений понаслаждавшись возмущенным выражением лица девушки. — Хотя чего ты ломаешься, не понимаю. От оборотня не понесешь случайно, только если сама захочешь. Дурные болезни мы чуем и никогда их у вас, людей, не цепляем. А в благодарность только и слышишь: "грязный оборотень!" Большой вопрос, кто более грязный: бродяга-оборотень или какой-нибудь благородный завсегдатай веселых домов.

— Болтун ты, Вьюша, — Винка потрепала кошака по рыжей шевелюре и пошла в дом.

* * *

В камине потрескивали поленья, отблески пламени играли на украшенных яркими самоцветами серебряных кубках с дорогим вином. Король Беркут задумчиво смотрел на сидящего напротив Соколиного. Князь заметно постарел с тех пор как узнал об участи, постигшей младшего сына. Да, в некоторых случаях смерть предпочтительнее… Но это лишь в глазах отца, а для государства приключившееся с княжичем может оказаться весьма полезным.

— Как продвигаются поиски, князь? — Беркут пригубил ароматное янтарное вино.

— Почти безрезультатно, ясный государь, — Соколиный помрачнел еще больше, взял свой кубок, поболтал напиток и, не поднеся ко рту, поставил на стол. — Недавно в Надреченске задержали похожего, но он сумел бежать.

— Похожего? Они не удосужились проверить, есть ли у него сокол на плече?

— Они все проверили очень тщательно, ясный государь. Орлик сам смотрел и даже разговаривал с подозреваемым. Но избавиться от татуировки без следа для оборотня нетрудно.

— Но тогда у вас никогда не будет уверенности, что это ваш сын. Иной раз встречаются двойники, а тут еще и столько лет прошло.

— У меня есть одна верная примета, не указанная в исковке. Чтобы никому не пришло в голову избавиться и от нее.

— И какая же?

— Золотистое пятнышко на радужке правого глаза. Такое же было у его матери. Я узнаю, когда увижу.

— Не давайте волю гневу, князь, когда найдете его. Он по-прежнему ваш сын, — Беркута встревожило выражение, появившееся на лице Соколиного при воспоминании о покойной княгине.

— Да, ясный государь, я помню. Я это очень хорошо помню, — князь взял кубок и резко опрокинул в рот, осушив одним глотком.

Король подумал, что, налей он туда сивуху, а не драгоценное чемрянское, гость, пожалуй, не заметил бы разницы.

Мужчины помолчали, потом князь спросил:

— Ясный государь, что вам сказала Верховная Ворожея? Есть хоть какая-то надежда?

— Они все еще ищут решение, — проговорил Беркут, вспоминая слова Омелы: "Мы не можем ответить, пока не увидим прошедшего обряд. Нелюди держат его в глубочайшей тайне, мало кто из их потаенных посвящен. Доставьте к нам обращенного, это очень ценный материал." Будто мало мальчишке Соколиного того, что он стал оборотнем. Отец, похоже, не думает встречать его с распростертыми объятиями, а Соцветие Ворожей мечтает разъять на части, дабы узнать механизм обращения. И даже у него, короля Беркута Великодушного, имеются на парня свои планы. Возможно, не самые свирепые, но, скорее всего, идущие в разрез с устремлениями княжича. Откуда у него такое чувство? Жизненный опыт подсказывает. — Князь, может быть, убрать исковки и пустить слух, что гибель вашего сына подтвердилась? В противном случае за ним начнут охотиться еще и Воины Клыка.

— Не страшно, ясный государь. Они не убьют его, пока не поставят в известность меня. А я уж найду способ…

Соколиный замолчал, не глядя на Беркута. Король лишь покачал головой. Нужно действовать самому. Князь определенно не собирается сажать сына одесную и провозглашать наследником. В лучшем случае запрет парня в башне или подземелье, пребывая в уверенности, что спасает от позора. Его и свой род, который на том и прекратится… Но это, конечно же, лучше, чем стать посмешищем всего Лада, отверженными, с которыми никто не захочет ни породниться, ни вступить в иной союз. Так думает Соколиный и пытаться переубедить его, рассказать о собственных планах бессмысленно.

Теперь хозяин замка на Грозовом утесе не разделит устремлений короля. А много лет назад, когда жива была княгиня, они частенько вместе думали, как сделать жизнь на землях Лада справедливой не только для людей… Тогда главным препятствием было упрямство служителей Крылатой, теперь добавилась ненависть хозяина северных земель. И другие дворяне начинают все больше прислушиваться к Соколиному, требуя ужесточения мер против оборотней, а то и полного отделения их, выселения на совсем уж непригодные для людей территории. Будто сейчас нелюди блаженствуют на сумрачном, продуваемом всеми ветрами Лихом острове и в каменистых Землях Клыкастого…

Беркут-человек не любил обротней. Он относился к нелюдям с брезгливостью, подобно большинству представителей его племени. Но Беркут-король был весьма неглуп и имел в характере несколько черт, выгодно отличавших его от многих других правителей. В народе его не зря прозвали Великодушным. А еще государь терпеть не мог несправедливости. Но благородные устремления мало значат для приближенных, если не находятся приземленные мотивы в их поддержку. И таковые не замедлили обнаружиться.

В последние годы и северный Яр, и западный Кветень стали брать оборотней на военную службу, формируя из них специально обученные отряды. Солдатам людской крови трудно противостоять такой силе. Воины-волки отличаются мощью и свирепостью, с легкостью заживляют на ходу достаточно тяжелые раны. За примером далеко ходить не надо: Соколиный много лет не может истребить в своих землях не только хорошо обученных Воинов Клыка, но и полудикие шайки людоедов. А случись война, эти не столь уж малочисленные группы сразу перейдут на сторону врага, и исход будет предрешен.

Король, отличавшийся философическим складом ума, частенько размышлял о причинах своей личной неприязни к нелюдям. Он знал близко нескольких оборотней и должен был признать, что отрицательное отношение к их племени заложили прежде всего воспитатели в детстве и юности. Его самого, как и многих благородных мужей, выкормила медведица-оборотень, ибо среди людей бытовало стойкое убеждение, что молоко нелюдей делает детей сильнее и выносливей. (Никто, правда, не прибегал к услугам кошек, боясь наделить ребенка излишней склонностью к постельным утехам.)

Раздумья помогли понять, что на самом деле племя Клыкастого не так уж отличается от человеческого. Те же представления о добре и зле, о горе и радости, счастье и беде. Некоторые нелюди даже пытались чтить Крылатую, но препоны в этом им чинили сами же служители Всеблагой, многие из которых не отличались глубоким умом. Или просто не желали утруждать свои головы размышлениями о другом устройстве мира, чуть более справедливом. К чему озадачиваться? В Своде все сказано: создания Крылатой — люди и звери, деревья и птицы, трава и цветы. Ни слова о нелюдях. Их место рядом с Клыкастым.

Беркут не желал раздоров в королевстве и старался поддерживать установленные до него порядки, не усугубляя положения оборотней. К сожалению, в последние годы это плохо получалось. Источником сложностей стал бывший соратник, Соколиный.

Король сочувствовал князю, но не поддавался на соблазнительные нашептывания подленького голоска, убеждавшего поставить себя на место хозяина северных земель. Соколиный на своем месте, он, Беркут, на своем, за что не устает благодарить Крылатую. Почему происходит так, а не иначе — не его ума дело. А радение о подданных, всех без исключения, людях и нелюдях, его прямая обязанность, коей он не вправе пренебрегать. Достаточно посмотреть на князя, нарушившего долг правителя. Страшная месть за жену не принесла ему ни утешения, ни уж тем более счастья. Один из его сыновей пополнил ряды бесчисленных жертв, второй…

Участь второго стала незаживающей раной для отца и неожиданной надеждой для главы государства. А может, не только для него, но и для всех нелюдей Лада. В кровавые, полные ненависти планы Клыкастого относительно младшего княжича в какой-то миг проникло нечто чужеродное, разладившее продуманную схему. Что именно? Любовь? Доброта? Великодушие? Прощение? Справедливость? Громкие слова, обозначающие простые вещи. А может, это был всего лишь взмах крыла, колебание невесомых перьев в воздухе, которое, согласно блаженному Кипрею, может погасить горящий город и отогнать от его стен врагов, если только защитники крепости не впустят в свои души ярость и жажду крови…

Впрочем, он опять не к месту углубился в любезную сердцу и уму философию… Сейчас его задача — не размышлять, а скорее найти младшего княжича. Найти раньше Соколиного, раньше Соцветия Ворожей и Воинов Клыка. Разыскать и поговорить с ним, в надежде, что парень унаследовал от отца не только имя и не успел заразиться его ненавистью. Хотя, если б это произошло, он давно убил бы себя. Синеглазый пес-оборотень, с которым говорил Орлик, этого не сделал. А у нелюдей не бывает глаз цвета неба — еще один аргумент в пользу их неугодности Крылатой…

VI

— Подождите здесь, я зайду, откуплюсь от Клыкастого.

Вьюн передал котомку Дрозду и направился к деревянному строению с высокой крышей, скаты которой спускались почти до земли, а на коньке висел волчий череп с широко раскрытыми челюстями. Храм отца оборотней напомнил Винке шалаш, хотя размеры его едва ли не устрашали. И место для капища выбрали подходящее — густой ельник. Темные шатры могучих деревьев надежно прятали от глаз небо и солнце.

Девушка и Дрозд уселись на большом бревне спиной к строению. Уж очень не хотелось смотреть на страшную костяную пасть над входом. Винка старалась не думать, кому принадлежал череп: обычному волку или какому-нибудь оборотню. От Клыкастого всего можно ожидать…

— Что там, внутри? — спросила она у пса.

— Не знаю. Никогда в такие не заходил.

— А к Крылатой тебя разве пускают?

— Да я и к ней не рвусь, — усмехнулся Дрозд. — Вернее, к ее служителям. А с Всеблагой можно где угодно говорить, не только в храме.

— Пожалуй, — немного подумав, согласилась Винка.

— Я несколько раз встречал храмы Крылатой, в которых не запрещали молиться оборотням. Особенно тем, что с маленькими детьми, не прошедшими первого оборота. Может, и среди жрецов Клыкастого есть добрые… нелюди.

Троица распрощалась с Шорстом и его семейством, пробыв в Запечинках десять дней. Погостили б и дольше, благо хозяева не возражали, но погода портилась, становилось все холоднее, грозили зарядить дожди. А до обиталища потаенного была седмица с лишним пути. Дядька Вьюна подробно объяснил дорогу, лежавшую на северо-запад, к подножию одного из отрогов Кедрового кряжа.

К полудню первого дня добрались до капища Клыкастого. Храмы свирепому богу никогда не ставили поблизости от селений. Считалось, что жрецы нуждаются в уединении, на самом же деле, как объяснил Шорст, оборотней не радовало такое соседство, хоть служители Крылатой и не уставали твердить о разнообразных мерзостях, охотно творимых нелюдями в полнолуние во славу своего создателя.

— Ни баб, ни дитев к Клыкастому никто не пустит, — поведал дядька Вьюна Винке. — И мужики-то не любят к нему ходить, а что поделать: надо. Не принесешь вовремя пожертвование, он живо о тебе вспомнит и глаз не спустит.

— А как же благословение супружеского союза и новорожденных? — спросила девушка.

— Благословение! — фыркнул Шорст. — За благословением к Крылатой ходят, ежели служитель попадется понимающий. А от Клыкастого жених али отец откупаются и никогда ни жену молодую, ни дите не покажут. Чтоб неизвестно было, чьи они. Вдруг случится, что нечем будет отступного дать. Пусть уж весь гнев на мужика обрушится.

Винка поежилась, думая, что семье будет ничуть не лучше, если пострадает кормилец. Взять вьюновых родителей. Совсем не удивительно, что кошак так не любит людей. Правда, к ней после истории с браслетом относится по-хорошему, и, кажется, вполне искренне. Дрозд уже не раз бросал неодобрительные взгляды, заметив, что рыжий и девушка в очередной раз болтают и смеются вдвоем. Видно, не слишком доверяет кошаку, никогда не скрывавшему своих намерений в отношении женского пола.

Пес с седмицу тщательно избегал Винку, потом как-то пришел в зверином облике. Девушка кормила на дворе хозяйскую птицу. Черный, привстав на задние лапы, от души облизал Винке лицо, потом стал тыкаться мокрым носом в руки.

— Я уж думала, ты сердишься на меня, бродяга, — засмеялась она, трепля пса за ушами. — Спасибо Вьюше, объяснил.

Дрозд на мгновение прижал уши, приняв виноватый вид, но тут же разулыбался, вывесив язык и вовсю виляя хвостом. Разве что плечами не пожал, как делал в таких случаях парень. Мол, да, я кобель, что ж тут поделаешь?

— Хитрые вы зверюги, — Винка с удовольствием почесывала пса под челюстью, позабыв о квохчущих курах, недовольных скудостью сегодняшней порции корма. — Небось парнями мириться не приходите. Чуете, чем меня проще взять. Ладно, не смотри так умильно, я на тебя вовсе не обижаюсь.

Черный гавкнул и стал пихать девушку носом, определенно желая куда-то с ней пойти. Она быстро разбросала оставшееся зерно, поставила корзинку на крыльцо и направилась к калитке. Дрозд радостно заскакал вокруг, а, оказавшись на улице, побежал к лесу, постоянно оглядываясь, возвращаясь к подружке и тычась мордой ей в ладони. В конце концов Винка не выдержала радостного собачьего напора и бегом припустила за оборотнем. Псу только того и надо было. Он залился счастливым лаем и понесся вперед.

Девушка и Дрозд быстро оказались на опушке. Привычный сосняк начинался не сразу, Запечинки стояли в окружении пояса кленов и ясеней. Их кроны поредели, и немногочисленные листья яркими флажками горели в лучах низкого осеннего солнца. Землю под деревьями устилал пышный желто-оранжевый ковер, в котором там и тут проглядывали багряные искры. Пес взвихрил шуршащий опад, припал передними лапами к земле, сунул нос в листья и громко фыркнул. Винка загребла ногой пряно пахнущий ворох и с силой поддала, осыпав Дрозда. Он смешно затряс головой, девушка расхохоталась. Развернувшись, оборотень тут же заработал задними лапами, обдав ее лавиной листвы, к которой умудрился не примешать комьев земли.

— Ах ты так! — Винка наклонилась и, быстро собрав охапку, швырнула в пса.

Тот гавкнул и кинулся на обидчицу. Она со смехом припустила прочь. Настигнуть беглянку не стоило ни малейших усилий, но Дрозд, не спеша, устремился ей наперерез. Винка тут же изменила направление, и они принялись петлять меж деревьями, шурша яркой листвой. Девушка взвизгивала и хохотала, спасаясь от преследователя, пес то притворно порыкивал, то громко лаял. В конце концов они столкнулись, Винка полетела в кучу листьев, верно, собранную ребятней для схожих забав, Дрозд плюхнулся рядом и облизал разрумянившееся девичье лицо, отфыркивая прочь пряди разметавшихся волос. Девушка, уже не в силах смеяться, задыхаясь, перекатилась на бок и обняла пса.

Терпко пахнущее осеннее ложе шуршало и потрескивало от малейшего движения, над головой на ярко-голубом полотнище безоблачного неба четко прорисовывались черные ветки с редкими солнечными листьями. Рядом замер пес, она слышала, как колотится сердце у него в груди. Не хотелось даже менять позу, не то что вставать и куда-то идти.

Но Дрозд недолго пролежал рядом. Ткнулся носом Винке в ухо, будто желая прошептать что-то, потом осторожно высвободился из кольца ее рук.

Девушка, вздохнув, села. Черный изобразил дурашливую собачью улыбку и замолотил хвостом, но что-то неожиданно привлекло его внимание. Он вскочил и застыл, насторожившись. Превратился в литую черную фигуру, невероятно отчетливую на фоне светло-золотистой листвы. Острая морда с подрагивающим блестящим носом, изящные клинья ушей, длинные лапы и сильное поджарое тело с проступившими под шерстью мышцами.

Девушка залюбовалась зверем, вспомнив слова Вьюна: "Ты сам как меч". В оружии она ничего не смыслила, но пес сейчас напоминал воина перед битвой, как Винка представляла себе этот образ по сказкам и песням. Наверное, также он выглядел перед поединком с людоедом, но тогда она была слишком испугана, чтобы разглядеть. Если б Дрозд смог вернуть человеческую природу и снова стал тем, кем был рожден, княжичем, благородным воином… Хотя, на ее взгляд, он и сейчас им является, даже в зверином обличье. Жаль, его отец вряд ли сможет это понять, судя по рассказу Дрозда. Она хотела бы попытаться объяснить, но разве станет князь слушать какую-то селянку?..

Поток ее мыслей прервался, когда пес, взвихрив листву, сорвался с места и кинулся в лес. Знакомая картина. Кролика учуял, не иначе.

Девушка поднялась на ноги, отряхнулась, привела в порядок одежду и волосы. Селяне-оборотни ее, конечно, не осудят, но не хочется ловить их любопытно-понимающие взгляды (мол, ясно, девонька, чем ты занималась, знать бы, с кем). Тем более что занятиям она предавалась весьма невинным.

Пробуждаясь от воспоминаний, Винка повела плечами, будто ощущая гнетущий взгляд пустых глазниц черепа над входом в капище. Когда же Вьюн вернется? Ответом стало развеселое насвистывание, раздавшееся сзади.

— Чего расселись? Вставайте, потопали. Откупился на месяц вперед, — радостно сообщил рыжий. — За это время все должно уладиться.

— Ты действительно так уверен в успехе или пытаешься меня подбодрить? — спросил Дрозд.

— Представь себе, уверен! Расскажи, чем собираешься заниматься, когда вернешься домой?

— Никуда я не вернусь, — буркнул пес.

— Вернешься-вернешься, — кошак хлопнул друга по плечу. — Я бы к тебе жить напросился, да понимаю, что батя твой нелюдя не потерпит, что б ты ему ни говорил. Ну, хоть Ромашечку пристроишь. Может, замуж выдашь за какого-нибудь дружинника.

— Вот еще! Я и сама могу себе мужа найти, — возмутилась девушка, в очередной раз вспомнив кузнеца из Лучиц.

— А чего ж до сих пор в девках? — ехидно поинтересовался рыжий. — Неужто ко мне прикипела? Или, может, к черному? Огорчу: не светит ни со мной, ни с ним. Я жениться не собираюсь. А его батя тебя как невесту привечать не станет. На радостях наследнику королевну сосватает.

— Слушай, Вьюн, если не прекратишь чушь пороть, хвост накручу, — спокойно сказал Дрозд.

— А я усы выдеру, — добавила Винка тем же тоном.

— Ох, куда ж я после этого денусь, бедный котик-калека, — притворно заныл Вьюн. — Без усов и с переломанным хвостом! Ни одна кошечка на меня не взглянет. Придется людинами до конца дней перебиваться.

Путь к потаенному лежал по диким землям. У ведающих испокон веку было принято селиться не меньше чем в седмице ходу от ближайшей деревушки. Уединение помогало постигать тайны бытия и хранить добытые знания, не отвлекаясь на пустячные просьбы. И правда, кому захочется несколько дней пробираться по бездорожью из-за обычной простуды или трудного отела у коровы? На то есть лекари да знахари. А вот когда серьезное решение принять не получается, с болезнью никто справиться не может, беды не отпускают, хоть от Клыкастого чуть не каждый день откупаешься — тут прямая дорога к ведающему.

Винка к концу пути изрядно утомилась. Не раз и не два путешественников изрядно промочило. Оборотням дождь и простуда были не страшны. Дрозд перекидывался и бежал в песьем облике, Вьюн просто шел в мокрой одежде, отфыркиваясь по-кошачьи от стекающей по лицу воды. Плащи свои они великодушно уступали в таких случаях девушке, ведь та не обладала здоровьем нелюдей. Но как ни старались парни беречь свою спутницу, путь по осеннему бездорожью не прошел для нее даром, и к концу седмицы бедняжка была изрядно простужена, постоянно чихала и шмыгала носом.

— И вы бродите уже не первый год? — спросила она одним вечером, ужиная у костра хлебом с копченым мясом (по части провизии Шорст хорошо снарядил их в дорогу). — Сейчас еще осень, а что же зимой? Мокро, холодно, грязно. Даже местечко для ночлега не найти.

— Ромашечка, мы не кающиеся, грехов пока искупать не собираемся. К чему нам умерщвление плоти муками осеннего бездорожья? — ответил кошак. — Как только в воздухе всерьез запахнет стылью и прелым листом, мы обычно обосновываемся в каком-нибудь городе и проводим зиму там, в тепле, сухости и удобстве.

— Я, пока один был, и зимой бродил, — предался воспоминаниям Дрозд. — Только ночевать все-таки в селениях старался. Иногда задерживался там-сям ненадолго, особенно когда работа подворачивалась.

— Дроздок, а если потаенный тебе помочь не сможет, куда подашься? — спросила Винка.

— Не знаю. Теперь впору в лесу обосноваться, как ты и советовала, — ответил пес. — На дорогах меня живо изловят.

— Ну что вы опять заладили! — рассердился Вьюн. — Удачу спугнете!

— Спугнешь ее, пожалуй, — проворчал Дрозд. — Ее со мной давно близко нет.

На следующий день, поднявшись на небольшое всхолмье, поросшее уже отцветшим вереском и корявыми, по-зимнему голыми березками, они углядели, наконец, вершины одного из восточных отрогов Кедрового кряжа. Большую часть невысокой гряды покрывал лес, лишь справа виднелся серый каменный контур, напоминавший выгнутую кошачью спину и голову с прижатыми ушами. Шорст называл это место перевалом Драчливого Кота. Там, в лесу у подножия скал и жил потаенный, оборотень-медведь по прозванию Хвощ.

Запах жилья парни почуяли издали. Винка тут же стала вглядываться в промежутки меж серо-рыжими сосновыми стволами, стараясь разглядеть дом. По словам Шорста, хозяйство у потаенного было не маленькое. Впереди же виднелись одни деревья: ни забора, ни крыши, ни даже намека на просеку.

— Дымок! — наконец обрадовано воскликнула девушка. — Вон, впереди, смотрите!

— Чего смотреть, я его давно почуял, — фыркнул Вьюн. — Только идет он не из трубы, а будто из-под земли.

— Из землянки, — поправил Дрозд. — Может, медведь-потаенный ложится на зиму в спячку?

— Эк тебя шутить не вовремя разобрало, — одернул друга кошак. — Молчи лучше, я сам с ведающим говорить буду.

— Как скажешь, — пожал плечами пес. — Мне так даже проще. Только не проболтайся, кто я на самом деле.

Миновав заросли молодых сосенок, они оказались перед открытым пространством, затянутым пышным седым лишайником, но ступить на него почему-то не решались. Никаких следов землянки видно не было, дымок поднимался прямо от нетронутого лесного ковра.

— Пахнет не печным дымом, — с удивлением сказал Вьюн.

— Листьями палеными, — кивнул Дрозд. — Будто сад поблизости, и сторож опад жжет.

Винка, не первый день мучавшаяся насморком, не могла судить о таких тонкостях и просто оглядывалась по сторонам. На ветке сосны она заметила сойку, в свою очередь изучавшую троицу, наклонив голову на бок.

— Вы зачем сюда пожаловали? — вдруг раздался скрипучий старческий голос.

Парни и девушка вздрогнули и уставились на согбенного седого старичка, появившегося незнамо откуда и теперь приближавшегося к ним, опираясь на узловатую палку ходящей ходуном сморщенной рукой. Винка даже дыхание задержала. Казалось, дунь на старца, и он рассыплется, разлетится по ветру, как пушистые семена чертополоха осенью.

— Мы, дед, потаенного ищем, — ответил Вьюн. — А ты кто таков и что в глуши делаешь?

— На что вам потаенный? — прошамкал дедок, полностью игнорируя обращенный к нему вопрос. — Девку от простуды лечить?

— Нет, у нас серьезное дело. Хотя Ромашечку тоже неплохо бы в порядок привести, — быстро опомнился под тяжелым взглядом Дрозда заважничавший было кошак. — Нам сказали, Хвощ где-то тут проживает.

— А почем ты знаешь, что я не он? — разулыбался старичок, обнажая розовые десны с несколькими одиноко торчащими полусгнившими зубами.

— Ты, дед, не обижайся, но по описанию не подходишь, — кошак говорил все более раздраженно. Идея с потаенным принадлежала ему, и наткнуться вместо обещанного чародея на какого-то гриба трухлявого было обидно. Паршивец-пес и не старается скрывать издевательскую усмешку, да и Ромашечка киснет прямо на глазах. — У Хвоща, сказывали, хозяйство немалое, дом добротный. Сам он мужик хоть и возрасте, но крепкий. А ты где живешь? В землянке или просто под кустом?

— Вьюша, ну что ты сердишься? — не выдержала девушка. — Дедушка, не серчай, помоги, пожалуйста. Мы, верно, с пути сбились. Как бы к жилищу ведающего выйти?

— Экая бойкая людина! — хмыкнул старичок. — Чего с оборотнями-то таскаешься? Не могла парня из своих найти?

— Слушай, дед, ты хоть и старый, а из ума, по-моему, еще не выжил. Не болтал бы почем зря, — Дрозду тоже надоело молчать. — Кому какое дело, почему она с нами ходит?

— Хе-хе, — противно заскрипел лесовик, — ты, синеглазый, из всех троих самый занятный.

— С тобой, дед, тоже не заскучаешь, — не остался в долгу Дрозд. — Как ты мои глаза-то разглядел? Не многие твои ровесники такой зоркостью похвалиться могут.

— Соображаешь, — хмыкнул старик. — Ладно, подурачились, и будет. Я людей не привечаю, но ежели вы за свою подружку сопливую поручитесь, так уж и быть, пущу.

— Ручаемся, — парни кивнули, уже догадываясь, кто перед ними.

В тот же миг морок исчез. Перед ними вырос высокий бревенчатый частокол, за которым виднелась крыша немаленького дома. Вместо старичка у открытой калитки стоял высокий мужик неопределенного возраста и крепкого сложения, с окладистой бородой и пышными усами. Одет он был добротно и аккуратно, в одной руке сжимал увесистый суковатый посох.

— Проходите, — сделал приглашающий жест, указывая на калитку.

Путники, переглянувшись, вошли за частокол, хозяин последовал за ними. Винка заметила, что молчаливая наблюдательная сойка порхнула через ограду следом.

Хозяйство у Хвоща и впрямь оказалось немалое. Тын охватывал не только дом с хлевом и сараем, но и небольшой плодовый сад с несколькими ульями. Замеченный Винкой дымок, как правильно определил Дрозд, поднимался от кучи листьев.

Хозяин и гости вошли в дом. Темные сени, за ними просторная комната с печью и лестницей на второй этаж.

— Откуда пожаловали? — спросил хозяин. — Из Запечинок, Медовиков или Крынчиков?

— Из Запечинок, — ответил Вьюн.

— Угу, — кивнул потаенный, будто делая отметку на память. — Значит, они до Долгой ночи расплатились… Прямо сейчас делом займешься или отдых-кормежка требуются? — обратился к кошаку.

— Каким таким делом? — рыжий вытаращил глаза от возмущения. — Запечинцы что же, меня прислали в уплату за твои услуги селению?

— Хе-хе, ты не здешний, что ль? — ухмыльнулся медведь. — Ай, молодцы селяне, все хитрят… Небось, дорогу даром объясняли?

— Еще б не даром! Я ж у родного дядьки спрашивал!

— Ну, тем более, чего возмущаться? Отработаешь, котишка, а я позабочусь, чтобы люди в Запечинки с дурным умыслом не сунулись, твоим же родственникам не навредили. Да не гляди так и воздух ртом не хватай. Экой строптивый! Ничего сложного не потребую. Выловишь мышей да крыс во всем хозяйстве, делов-то! Сад-огород у меня небольшие, не перетрудишься.

— Что?! И полевок тоже ловить? — с трудом выговорил Вьюн. — Ну, Шорст, удружил…

— И полевок, ясен хрен. Они ж как почуют, что в строениях сородичей не осталось, так и полезут.

— Это произвол! — топнул ногой кошак. — Ты же потаенный, неужели от грызунов избавиться не в силах?

— Мои силы не для того предназначены. Не хочешь — дело твое. Но и от меня помощи не жди. Тебе ж и самому что-то надо, так?

— Сделаем мы все, дядька, — примирительно сказал Дрозд, с ехидцей поглядывая на раздувшегося от праведного гнева Вьюна. — В саду и я помочь могу, порою только тебе изрядно.

— Ничего, под зиму все одно перекапывать надо, — улыбнулся хозяин. — Соечка! — крикнул он, повернувшись к лестнице. — Спускайся, позаботься о гостье.

Наверху послышался легкий топоток, и по ступенькам даже не сбежала, а, пожалуй, спорхнула девчонка-подросток, шустрая, словно птичка. Винка с удивлением разглядывала ее одежду: платье необычного розовато-серого цвета, по рукавам расшитое небесно-голубым, белым и черным, будто узор на крыльях сойки.

— Только о гостье заботиться? — хихикнула Соечка, стреляя черными блестящими глазками в сторону парней, которые при виде бойкой отроковицы скорчили весьма кислые рожи. Малявка, а туда же. Еще и людской крови, как ни странно.

— Работников-то мне не порть! — усмехнулся в усы Хвощ. — Попарь девчонку хорошенько, полечи. Этих двоих я сам устрою.

Соечка отвела Винку в маленькую баньку на краю огорода, утопавшую в крапиве и лопухах, изрядно пожухших, но все еще производящих впечатление своим ростом и густотой.

Натопилось на удивление быстро. Девчушка достала из шкафчика горшочек с медом, какие-то мешочки, как оказалось, с толчеными травками да сушеными ягодами, и принялась отсыпать понемногу в две крынки: маленькую и большую. Потом нырнула в парную, вернулась с горшком, полным кипятка, и аккуратно, отработанным движением, залила приготовленные смеси. Крынку побольше отнесла назад, содержимое меньшей чуть погодя слила в кружку и предложила Винке выпить все до капли, что та и сделала, заедая травяную горечь медом.

В предбаннике почти сразу стало тепло, и девушки сидели в одних рубашках. Соечка что-то щебетала на манер пичужки, Винка сначала попыталась вникнуть, но быстро отказалась от этой мысли. Поняла только, что девчушка учится у Хвоща, и у того нет от нее секретов. Дальнейшая болтовня, не задерживаясь, проскакивала мимо ушей, чему Винка была даже рада.

— …Из меда готовить, и людей, и оборотней лечить. Хвощ такие травки знает, о которых ни одна ворожея слыхом не слыхивала… — не умолкая, журчала речь Соечки.

Ответов от Винки определенно не ждали, а она слишком устала и продрогла, чтобы внимательно слушать. Убаюканная, девушка быстро начала клевать носом.

— Эй, подружка, не спи, — затрясла ее за плечо Соечка. — Попариться надо, травяным настоем подышать. Глядишь, к утру всю хворь как рукой снимет.

Винка с трудом заставила себя разлепить веки и отправилась в парную. Если б и впрямь к утру поправиться…

Девушка почти не помнила, как Соечка ее парила, и уж совсем не могла сказать, как добралась до постели. (Не иначе, кто-то ее туда отнес, может, сам хозяин-медведь, но лучше б это были Дрозд или Вьюн…) Проснулась она на кровати в маленькой комнатке с уютными бревенчатыми стенами. С наслаждением потянулась, чувствуя исцелившимся за ночь носом запах свежего сена из тюфяка, тонкий аромат чистых простыней и пряный дух хранящихся где-то неподалеку яблок.

Снаружи донесся заливистый лай Дрозда и девчачий хохот. Винка вскочила и прильнула к окну, маленькому, но с на удивление ровными и прозрачными стеклами, каких она раньше, пожалуй, и не видела. Пес увлеченно рыл лапами землю меж яблонь, кошак, попавший под град сырых комьев, брезгливо встряхивался и фырчал. Соечка смеялась, уперев руки в бока.

Винка быстро оделась и сбежала вниз. Хвоща она не встретила, но в общей комнате стол был накрыт к завтраку. Желание перекусить по-быстрому почти сразу испарилось: еще теплые оладьи в большой глиняной миске, прикрытой тарелкой, оказались слишком вкусными, да и голод давал о себе знать. Трапеза получилась весьма обстоятельной, ведь нельзя же отказать себе в удовольствии попробовать оладьи с медом, потом с малиновым вареньем, а на последок — со сметаной. И запить все это топленым молоком. Закончив, Винка сама удивилась количеству съеденного. Обжорой она никогда не была, а теперь… То ли от оборотней заразилась, то ли вчерашние снадобья голод усилили. Невольно вспомнился рассказ Дрозда о том, как Лунь ставил его на ноги.

Вышла на крыльцо, с наслаждением втянула прохладный осенний воздух, пахнущий дымком, лесом и разрытой землей. Пес в свою очередь почуял подружку, обернулся и приветственно гавкнул. Всклокоченный Вьюн и ухом не повел. Он припал к земле, часто переступая задними лапами и нервно дергая хвостом. Видно, собрался изловить очередную мышку. Соечка весело помахала Винке рукой, девушка сбежала с крыльца и подошла к честной компании.

— Как простуда? — спросила девчонка. — Отпустила?

— Да, спасибо тебе, — улыбнулась Винка. — И за оладьи тоже.

Соечка хотела что-то сказать, но тут из дома быстрым шагом вышел Хвощ.

— Ко мне сейчас гости пожалуют. Парни и людь, быстро в сарай. И чтоб вас не видно и не слышно. Выдавать никого не собираюсь, но ежели сами по глупости вылезете или еще как проявитесь — пеняйте на себя. Соечка, ты тоже на глазах не крутись. Землю быстренько разровняй. Времени немного еще есть.

Троица не заставила просить себя дважды и скрылась в сарае. Девчонка быстро сбегала за граблями и небрежно заровняла особо заметные ямы. Осенние работы в саду — дело обычное, лишь бы на собачьи подкопы не походило. Закончила, пристроила грабли у ствола яблони и ушла в дом.

Встав на колени, Винка прильнула к широкой щели в стене сарая, дававшей прекрасный обзор почти всего двора. Оборотни не спешили принимать человеческий облик. Дрозд пристроился около девушки, с трудом умудряясь заглядывать в щель. Вьюн покрутился рядом, понял, что до отверстия ему не добраться, и, ухитрившись забраться на балку под крышей, задрав хвост, чинно прошествовал к слуховому оконцу. Винка хотела было спросить, каких гостей может ждать Хвощ, но вовремя сообразила, что ответа не получит. Оставалось надеяться, что селян-нелюдей, а не кого посерьезней.

Потаенный тем временем окинул взглядом хозяйство, сделал несколько странных жестов в сторону сада, где только что мышковали кот и пес, потом в сторону сарая. Снял с пояса флягу, задумчиво поболтал и уже было собрался привесить обратно, когда в калитку заколотили.

— Эй, Хвощ, открывай! Это я, Хват! Со мной еще четверо.

— Тебя я пущу, Хват, а волчары твои пущай у тына дожидаются. Последний раз, когда ты Серого присылал, я трех курей недосчитался, да еще улей попортили. Не борцы за справедливость, а ворье сплошное. По зверинцам, что ли, вояк своих набираешь? Я снадобьями помогать вызвался, а не провиантом.

Из-за частокола донеслось приглушенное переругивание, потом раздался голос главного:

— Договорились, отворяй!

Хвощ открыл калитку, впуская коренастого молодого мужчину с мечом на поясе. Не успел тот войти, как хозяин сунул ему под нос свою флягу.

— Ну-ка, пей быстро! В северные земли, я слышал, идет из Яра моровое поветрие. Может, и брешут, но мне будет спокойнее.

Хват попытался было оттолкнуть предлагаемое пойло, которое, судя по сморщившейся физиономии гостя, не слишком приятно пахло, но, убедившись, что сопротивляться бессмысленно, взял флягу и сделал несколько больших глотков.

— Доволен? — спросил, переводя дух и отдавая посудину Хвощу. — Лучше б медовухой угостил.

— Не ворчи, для тебя же стараюсь. Медовухи бутыль, так и быть, получишь.

Волк окинул взглядом двор и сад, чуть вскинув голову, будто принюхиваясь.

— Он учует нас… — в отчаянии прошептала Винка.

Пес замотал головой и умоляюще уставился на девушку, неестественно шевеля ушами. Мол, не учует, а услышать может, так что молчи!

— Экой дрянью напоил! — пробурчал тем временем Хват. — Даже чутье отшибло.

— Сейчас пройдет, — успокоил потаенный. — Зато черное поветрие не страшно.

— Да мы всю осень в Кедровом обретаемся, на севере и не были, — продолжал возмущаться волк.

— Слушай, Хват, прекрати ныть. Ты видал, как от этой болезни мрут? Ага, не видал. А как быстро она распространяется, знаешь? Тоже нет. Вот и молчи. Не нравится — ищите другого потаенного, чтобы вам помогал.

— Ну все, разворчался, — примирительно сказал волк. — Успокойся, Хвощ, больше слова не скажу. Даже задерживаться не буду. Давай снадобья, медовуху обещанную и еще горшочек меда. Малинка просила.

— Малинка просила… Чего сама не пришла? — потаенный помрачнел.

— Чтоб ты опять ее уговаривал в селение вернуться? Надоело ей одно и то же выслушивать.

— Загубишь девку — мне лично ответишь.

— Она не девка, а воин. Сражается за будущее нашего племени.

— Сражается, за твой хвост уцепившись, — буркнул Хвощ. — Она не сражаться должна, а рожать это самое будущее. Медведя себе найти, вместо того, чтобы с серым бегать.

— Что б ты понимал! — разозлился волк. — Эх, до чего ж Луня не хватает! Коготь, болван, тогда и сам сгинул, и стольких хороших воинов за собой утянул. Теперь сколько не ищу, все какие-то щенки-недоумки попадаются, а не лекари. Во врачевании мало что смыслят, де еще и гибнут чуть ли не в первой вылазке. Старик-то был правильный, дело знал, хоть и презирали его многие за то, что сражаться отказывался. Ну да так всегда: жив — неугоден, помер — незаменим. Лунь раны от заговоренного серебра иной раз вылечивал, вот так-то. А теперь ходишь к тебе на поклон за снадобьями, да впридачу еще нравоучения выслушиваешь!

— А ты сам не ходи, кого другого присылай, — усмехнулся Хвощ на гневную тираду гостя. — Или оставь мою правнучатую племянницу в покое.

— Я Малинку не держу, — волк разом утратил запал. — А сам к тебе таскаюсь, чтобы мед ей носить. Остальные засмеют… Серый, подлюка, тогда чуть не до слез девочку довел. Да не боись ты, я ее уговорил пореже в вылазках участвовать, почаще в лагере оставаться. Мол, у воинов должен иметься крепкий тыл.

— Видать, устала она от вашей кровищи, вот и уговорил, — покачал головой Хвощ. — Она ж не волчица. Да и те не все такие, как Ненасыть бешеная. И, между прочим, Луня Соколиный сцапал не на вылазке.

— Кстати ты душегуба вспомнил, — оживился Хват. — Разведка донесла, он продолжает сына искать, и очень серьезно. Что-то Лунь-покойник натемнил с соколенком. Так что держи ухо востро, ведающий.

Винка, прижимавшаяся все это время к боку Дрозда, почувствовала, что того начала бить дрожь. Сама она с трудом подавляла животный ужас. Здесь, в сарае, они как в ловушке. Воины Клыка возьмут их голыми руками. Ноги так и порывались распрямиться, из горла рвался крик. Выскочить наружу и бежать, не оглядываясь, пока хватит сил. Только куда? Даже если удастся выбраться за высокий тын, волки живо настигнут добычу. И Хват не станет драться с Дроздом, посадит его в клетку, будет мучить… Ее, Винку, просто убьют, к чему им какая-то людина? И котика могут, если он попробует вступиться…

Девушка беззвучно, дрожащими губами начала шептать молитву Крылатой.

— Ты мне хоть расскажи, в кого парень обращается? — спросил Хвощ. — А то как я его узнаю?

— С этим загвоздка, — вздохнул Хват. — Я сам тогда молод был слишком. Ни при обряде не присутствовал, ни потом, в замке, где пленника держали. А Коготь рассвирепел, лишившись такого козыря, и никогда о соколенке не говорил. Несытька сказывала, будто княжич стал псом черным, но ей верить нельзя, она может что угодно наплести, лишь бы погадостнее Соколиного выставить. Остальные, кто уцелел, видали его мельком, заморенного. Кто говорит, черный был, кто — серый. Все сходятся в том, что тощий и грязный.

— Ох и вожак был ваш Коготь, я погляжу, — покачал головой Хвощ. — Сила и злость, ума ни капли. А ведь долго продержался… Ладно, Хват, я все понял. Не думаю, что княжич ко мне забредет, его, поди, в живых уж нет. Но если что — ты первый узнаешь. А сейчас пошли, заберешь все, что вам причитается.

Медведь сделал приглашающий жест в сторону дома, пропустил воина вперед, сам пошел следом.

Дрозд тут же начал перекидываться, Вьюн легко спрыгнул вниз и последовал примеру приятеля. Изнемогая от страха, девушка села на пол у стены, сжавшись в комочек. Что же теперь будет? Вдруг Хвощ только притворялся, понимая, что они подслушивают. А сейчас, в доме, выкладывает волку про гостей, один из которых — черный пес.

— Побери Клыкастый, Вьюн! — яростно зашептал перекинувшийся Дрозд. — И какого хрена редечного я тебя послушал? Сам к ним в лапы притопал!

— Успокойся, Хвощ не выдаст. Он же сказал, когда в сарай посылал.

— Он посылал прятаться двух обротней-бродяг, а теперь мог догадаться, кто я.

— Догадка — не уверенность. Сиди спокойно.

— Догадку они вместе с Хватом этим сейчас и проверят!

— Потаенный не выдаст того, кто обратился к нему за помощью, — рыжий положил руку другу на плечо, пытаясь успокоить. — Мы же сказали ему вчера, что пришли за советом. Он обещал выслушать. И потом, как они узнают, что ты — сын Соколиного?

— Несытьке покажут, вот как! Уж она-то меня запомнила… — далее последовали несколько неразборчивых слов, судя по интонации, ругательств. — Луня больше нет, а эта сучка до сих пор жива… Надеюсь, Когтя отец убил собственноручно…

Вьюн не знал, что ответить, и с беспокойством взглянул на Винку. Та ответила ему затравленным взглядом. Дрозд уже снова оборачивался в пса, справедливо рассудив, что в зверином обличье у него имеется хоть одно оружие — зубы. Во дворе вновь послышались голоса.

— Спасибо, Хвощ. И от Малинки тоже. Если б удалось прикончить душегуба и его отродье, может, наступил бы конец этой войне. Я не так давно вожаком, а уже устал.

— На место князя придет кто-то другой. Смертями войну не остановишь. Разве что все друг друга поубивают и сражаться будет некому.

— Оставь пораженческие разговорчики, Хвощ, — в голосе волка звучала усмешка. — Коготь знаешь что за такое учинял?

— Нетрудно догадаться. И где он теперь? Ты, Хват, башковит, вот я с тобой как с умным и разговариваю. Ладно, ступай. Малинке поклон передавай. Пущай навестить заходит. Разговоров о семейной жизни заводить не стану.

— Вот видишь? Потаенные своему слову хозяева, — Вьюн оторвался от щели и повернулся к Дрозду. — Ромашечку только запугал.

Пес тут же стал виноватым, прижал уши и лизнул по-прежнему сидящую у стены девушку в лицо. Она порывисто обняла черного и уткнулась лицом ему в шею. Теперь уже он ощущал, как трясутся после пережитого страха поглаживающие спину руки. А Винка с удивлением думала, что не знает, за кого испугалась больше — за себя или за Дрозда. Пожалуй, все-таки за него…

— Прям картинка с пулика: прекрасная дева рыдает на плече гнусного оборотня… — начал было кошак, но замолчал, ибо дверь распахнулась, и в сарай вошел Хвощ.

— Ну-ка пошли, поговорим. Мышей потом доловите. Не, погодь, не перекидывайся, — остановил Дрозда, отступившего от девушки и улегшегося для оборота. — Выйди-ка на двор, хочу тебя рассмотреть.

Черный подчинился. Вышел из сарая и уселся, застыв точеной фигурой. Потаенный оглядел его со всех сторон, пес не шелохнулся.

— Таких мне раньше видеть не доводилось, — проговорил Хвощ, и в голосе его звучала растерянность. — И глаза у тебя в людском обличье странные, я сразу заметил.

Дрозд лег и перекинулся. Поднялся на ноги, повел плечами.

— Сокола, как видишь, нет.

— Но ты не оборотнем родился?

— Нет, не оборотнем. Поэтому к тебе и пришел.

— За помощью, значит… Дружок надоумил? — они поднялись на крыльцо и вошли в дом. В комнате парни стали одеваться — А людь зачем с собой таскаете? Что ж такое, каждому теперь хочется девчонке голову задурить и в мужские дела впутать…

— Никто мне голову не дурил, дяденька. Так уж получилось…

— У вас всегда так получается, — Хвощу, видно, не давала покоя судьба Малинки. — Баба должна дома сидеть!

— У меня нет дома. Я его ищу.

— С такими спутниками ты не дом, а домовину найдешь, глупая.

— Дяденька, вы потаенный, давайте советы оборотням. Если мне понадобится судьбу узнать, я к ворожее пойду.

— Тьфу ты, мелочь языкатая! Навроде Малинки моей…

— Хвощ, не шуми, — на лестнице показалась Соечка, личико ее было не по возрасту серьезно. — Садитесь-ка с Дроздом да поговорите. Мы с Винкой обедом займемся, а рыжик мышей пойдет в подпол ловить, — ослепительно улыбнувшись, взглянула на Вьюна и вновь стала задорной девчонкой.

— Щас, побежал, в хвосте запутамшись, — насупился кошак. — Две глупые людинки будут слушать важный разговор, а я в подполе — паутину на усы собирать, — и уселся на лавку рядом с другом.

— Ох, молодежь… — вздохнул потаенный. — Сиди, только не влезай, пока не спросят, болтун. Так ты и впрямь княжич? — обратился к Дрозду.

— Нет.

— Парень, если хочешь помощи, рассказывай все как есть. Что-то мне не верится, будто кому-то из наших понадобилось неизвестно кого в нелюдя обращать. Или, может, на тебе обряд проверяли?..

— Сначала ответь, есть ли способ превратить оборотня в человека?

— А ты сам-то как мыслишь? — усмехнулся Хвощ, поглаживая бороду. — Кабы такой способ имелся, думаешь, им не пользовались бы?

— Пользовались бы, но держали в тайне.

— Верно. Только дружок твой, пройдоха, уж верно знал бы.

— Пожалуй, — улыбнулся Дрозд, Вьюн закатил глаза. — Значит, нет.

— Если и есть, мне он неведом. А я, поверь, не последний среди потаенных.

Винка, чистившая репу, взглянула на Дрозда. Тот выглядел не слишком огорченным, видно, изначально не верил в счастливый исход. Вьюн, напротив, заметно погрустнел, нахмурил рыжие брови, поднес пальцы к губам и даже закусил выпущенный коготь. Девушка видела его за этим занятием лишь однажды, когда пес сражался с вожаком людоедов. Получается, кошак искренне надеялся вызволить друга, раз теперь так переживает…

— Что ж, я другого и не ждал, — вздохнул Дрозд. — Меня Вьюн сюда притащил. Э, да ты, никак, больше меня огорчился? — легонько толкнул рыжего локтем в бок. — Зато теперь тебе не придется бродить одному.

— Надолго ли твоя компания? — буркнул кошак. — За тобой охотятся.

— Значит, ты все-таки княжич? — уточнил настырный Хвощ.

— Чего теперь запираться? — махнул рукой Дрозд, с ухмылкой покосившись на прикусившего язык Вьюна. — Ты совершенно прав: абы кого не стали б в оборотня превращать. Доложишь Хвату?

— Нет, ни к чему это. Хват — парень неглупый, ты мог бы найти с ним общий язык, но у него отряд, а там хватает бешеных.

— Знаю, — кивнул пес. — Кое-с-кем знаком. А Луня не стало… Верно, от него отец все и узнал.

— Выходит, лекарь тебя тогда отпустил… — после паузы промолвил Хвощ. — Зря ты домой не вернулся. Мог бы остановить эту войну.

— Я? Остановить отца? — Дрозд горько усмехнулся. — Не дорос я еще до таких подвигов. Да князь и за сына-то меня теперь не посчитает.

— А ты подружку с собой возьми, — медведь лукаво взглянул на Винку. — Она, я смотрю, не из пугливых, живо все Соколиному растолкует.

— Нет, — замотал головой парень, — Ее тем более нельзя князю показывать. Он решит…

— Ну да, конечно, — вздохнул потаенный. — Оборотни вскакивают на все, что движется. А Соколиному не нужны потомки-нелюди. — Дрозд нехотя кивнул, девушка невольно покраснела.

Повисло молчание. Все вопросы были заданы, ответы получены, а выход впереди так и не забрезжил. Наоборот, тьма сгустилась еще сильнее.

— Я мышей ловить пойду. И зачем одевался? — пробурчал Вьюн, ни на кого не глядя, встал, и, на ходу стягивая рубаху, вышел в сени.

— Погоди, я с тобой, — Дрозд тоже поднялся с лавки. — Спасибо, Хвощ.

— За что? — удивился потаенный. — Не в моих силах помочь тебе.

— За понимание.

Соечка резала капусту и морковку для супа, и, казалось, меньше всех интересовалась разговором, хотя Винка почему-то была уверена, что девчонка не пропустила ни слова. Но раз потаенный не отослал ученицу в начале беседы, значит, действительно доверяет ей, и, надо надеяться, тайна Дрозда и дальше пребудет таковой.

Бульон на плите уже закипел, девушка сняла серую пенку и опустила в бурлящее варево нарезанную крупными кусками репу. Остальное сложила в горшок, плеснула немного воды, добавила кусочек масла и поставила поглубже в печь — парить.

Медведь, задумавшись, сидел на лавке и рассеянно смотрел в окно. Соечка закончила заправлять суп, дел больше не осталось, и Винка, набравшись храбрости, решила спросить кое-что у потаенного.

— Дяденька Хвощ, кто придумал из людей нелюдей делать?

— Ох, вопрос задала… — потаенный очнулся от размышлений и запустил пальцы в бороду. — Везет мне сегодня на умных собеседников… Не мнись у печи, садись, да слушай. — Винка присела рядом с хозяином на лавку, Соечка потихоньку поднялась наверх. Видно, ответ на вопрос был ей известен. — Точно этого никто не знает, но, говорят, сам Клыкастый. Не понравилось, что Крылатая ему только хищных тварей сотворить доверила, да еще и выделила на них слишком мало изначального замеса. Вот и решил он ей напакостить. Заманил как-то обманом парочку, что в лесу гуляла, парня и девушку, взял волка и волчицу, да ночью, в полнолуние, соединил каждого из людей со зверем посредством обряда мерзостного. Так появились оборотни-волки. А из их потомков Клыкастый волшбой произвел остальных: псов, медведей да кошек. Хищных тварей, ибо над прочими он не властен… — Хвощ вздохнул, будто сожалея о столь неприглядной истории происхождения своего племени. — Видишь, мы признаем, что Клыкастый — наш отец. Только создал он нас не из грязи да плесени, как утверждают служители Крылатой, а хотя бы наполовину из ее собственных творений.

— Из грязи и плесени? — переспросила девушка. — Служители Всеблагой действительно так говорят?

От старичка Падуба, служителя храма в их селении, она никогда такого не слышала. Тот вообще редко вещал в своих проповедях о нелюдях. Разве только, наставляя молодежь против распутства, поминал кроликов и оборотней, причем первых гораздо чаще, ибо пример был нагляднее.

— Да. Говорят много чего и похуже.

— Зачем?!

— Наверное, чтобы у людей было кого ненавидеть.

— Но зачем? — никак не могла взять в толк Винка. — Зачем кого-то ненавидеть? Сама Всеблагая учит любить ближних…

— Ох, молоденькая ты еще… Любить трудно, ненавидеть легко. Рано или поздно ненависть просыпается в душе каждого. И гораздо выгоднее направить ее на кого-то непохожего. Сама посуди: и король, и благородное сословие — все людской крови. Налоги с простых людей дерут, войны затевают, ведут себя отнюдь не так, как Крылатая заповедала. Сколько причин для нелюбви, причем весьма веских! Вот и нужно дать праведному народному гневу какой-то выход, безопасный для власть имущих. Тут нелюди и пригодились. Они другие, они распутные, не ведают ни стыда, ни совести. Раны и многие болезни для них — ничто. Они не мерзнут, не голодают, ибо всегда могут обернуться покрытыми теплой шерстью зверьми и хоть мышами наесться. Все это дает им большую свободу. Слишком много поводов для зависти… А от зависти до ненависти рукой подать.

Винка кивнула. Хвощ объяснил очень понятно. Если бы она могла так же хорошо и убедительно растолковывать людям, что оборотни, по большому счету, мало чем отличаются от человеческого племени…

За обедом царило молчание. Вьюн угрюмо ковырялся в миске, Дрозд уплетал с удовольствием, но явно был поглощен какими-то мыслями. Соечка витала в облаках и даже не сразу услышала, как пес попросил добавки. Винка с тревогой наблюдала за парнями. Что они собираются делать дальше? Куда отправятся? И возьмут ли ее с собой?.. Один Хвощ ел обстоятельно, и, казалось, ни о чем постороннем не думал.

Когда трапеза была окончена, потаенный взглянул на парней.

— Куда теперь пойдете? Вы ведь не в Запечинках обретаетесь?

— Нет, — помотал головой Дрозд. — Мы бродяжничаем. Я вот думаю, где бы спрятаться. Может, на Лихой податься? В Землях Клыкастого застав нет, а на остров можно переправиться на рыбачьей лодке, никто и не узнает.

— Я б тебе другое присоветовал, раз уж ты ко мне за помощью пришел, — сказал Хвощ. — Отправляйся в Яр, теми же землями пройдешь. Через границу перебраться несложно, ежели по бездорожью.

— В Яр? — тоскливо переспросил Вьюн. — Там холодно, и ты сам волку говорил, мол, поветрие с севера идет.

— Старших-то не перебивай, котишка. Поветрия никакого там нет, мне нужно было заставить Хвата выпить снадобье, отбивающее чутье. Иначе он бы вас живо нашел. А мне не нравятся некоторые приемчики Воинов Клыка, и я не допускаю их встреч с мирными оборотнями, пришедшими за советом. — Потаенный взглянул на пса, потом вновь обратился к кошаку. — Тебя, рыжик, в Яр не отправляю, а друг твой сможет там в войско вступить. Ему больше пристало мечом махать, чем по дорогам с прохиндеем таскаться.

— В Яре нелюдям позволено быть воинами? — удивился Дрозд. — Давно? Раньше такого не было, хоть к племени Клыкастого и относились помягче.

— Я об этом года два назад услышал, — ответил Хвощ.

— Если б я знал, сразу б туда подался! — оживился пес. — Не думал, что когда-нибудь еще доведется меч в руки взять. Вот спасибо, потаенный! Ты мне действительно помог.

— Попрешься в Яр? — рыжий недовольно взглянул на друга. — Народ там недобрый. Зимой, болтают, снег лежит, и реки замерзают. Говорят по-ненашенски.

Винка поежилась. Уходить из Лада было страшно и без слов Вьюна, а тут, оказывается, и холод, и разговор чужой… Впрочем, радостный Дрозд тут же ее успокоил.

— Народ там не хуже, чем в Ладе, — заверил он. — Снег, бывает, лежит, и реки иной раз ледком схватывает. В землях Соколиного, ближе к северной границе, такое тоже случается. Настоящей суровой ярской зимы в южном приграничье не увидишь. А говорят по-ненашенски опять же только северные люди, которые на оленях ездят. У границы полно выходцев из Лада, и людей, и нелюдей, как и у нас — ярских переселенцев человеческого племени.

— Откуда ты все это знаешь? — рыжий подозрительно уставился на пса.

— Я большую часть жизни провел в северном княжестве. Неужто думаешь, все время в замке сидел?

— И в Яре бывал?

— Ну да. Даже на самом севере. Если надо, смогу и с оленеводом объясниться, и рогатого запрячь, — Дрозд определенно был в ударе.

— Уговорил, — проворчал кошак. — В конце концов, не понравится — уйду.

— Понравится, готов хвост позакладывать, — улыбнулся пес. — И у Виночки, наконец, будет дом. Ты ведь с нами? — взглянул на девушку.

Она кивнула, думая, что таким счастливым его, пожалуй, и не видела.

Они провели у Хвоща еще несколько дней. Благодарный Дрозд уговорил Вьюна выловить мышей и крыс подчистую. Кошак ворчал для вида, но работал на совесть. Его радовало хорошее настроение совсем уж отчаявшегося после событий в Надреченске приятеля. Дрозд действительно заметно воспрял духом, даже сутулиться перестал. И еще старался каждую свободную минутку проводить с Винкой, чем сильно раздражал Вьюна, привыкшего получать ласки и знаки внимания единолично.

Хвощ и Соечка щедро снарядили троицу в дорогу: и припасами не обидели, и кой-какую теплую одежду для Винки нашли, и снадобий дали. Потаенный напоследок подробно рассказал, как лучше добраться до границы. В Яре посоветовал держать путь в городок Южный Плес, что на берегу Обводного озера. В тамошнем гарнизоне служили и оборотни, а среди жителей было немало выходцев из Лада.

— И подумай еще раз, парень, не вернуться ли тебе домой, — сказал Хвощ псу. — Жизнь знаешь теперь лучше любого из благородных лордов, и сердце у тебя на месте. Не зря ж Лунь отпустил. Ты мог бы многое изменить, совсем не обязательно мечом. Кое-с-кем из Воинов Клыка нетрудно договориться. С тем же Хватом, к примеру. Для него главное не война, а справедливость. И мне известно, что он не один такой. Подумай, Кречет. Тебя ведь так зовут?

— Звали, — при звуке прежнего имени оборотень недовольно дернул углом рта. — Так звали человека. Я — нелюдь, мое имя Дрозд. И я не смогу пойти против воли отца, а он никогда не захочет мира с племенем Клыкастого.

— Ты, я вижу, совсем запутался, что не мудрено, — не отступал Хвощ. — Поживи в Яре, вспомни, как меч в руках держать, и разберись, кто ты: оборотень, которому подарил жизнь волк Лунь или сын Соколиного. Мне почему-то кажется, что уже ни тот, ни другой.

— Я подумаю над твоими словами, потаенный. И еще мне очень любопытно, неужели оборотни мудрее людей? Когда я мог безболезненно прикасаться к серебру, ни разу не встретил столь разумного собеседника, как ты или Лунь.

— Мудрецы и тому и другому племени отпущены поровну, не сомневайся, — медведь улыбнулся в усы. — Но ты и сам должен уметь хоть немного мыслить, чтобы распознать их в беседе.

Самым трудным в их путешествии оказалось начало, ведь до ближайшего селения — Медовиков, была седмица пути, а ночевки в лесу стали холодноваты даже для оборотней. Винка спаслась от серьезной простуды лишь благодаря снадобью Хвоща, да телогрейке из медвежьей шерсти, подаренной Соечкой. Девчонка, расписывая замечательные согревающие качества одежки, так поблескивала глазами, что у Винки возникло подозрение: шерсть вычесана с самого потаенного, не иначе.

Ведающий посоветовал троице идти через перевал Драчливого Кота. От Хвата медведь узнал, что людоедов сейчас нет ни там, ни поблизости, а Воины Клыка уходят к западу. Пришла пора менять стоянки, в здешних местах волки сидят с середины лета, достаточно долго, чтобы разведка Соколиного прознала о временных лагерях.

Вьюн поначалу здорово огорчился из-за невозможности вернуть Дрозду человеческую природу, но быстро пришел в себя. Характер рыжего не позволял долго печалиться, и в пути кошак то насвистывал заместо примолкнувших к зиме птиц, то нес привычную похабщину. Дрозд вполне разделял настроение друга. После стольких лет бессмысленных скитаний у него появилась надежда на вполне достойное существование, не слишком отличное от утраченного будущего младшего княжича. Винка радовалась за парней, но немного беспокоилась о собственной судьбе. Оказывается, скитания — опасная вещь. И ночевки на голой земле в лесу да встречи с людоедами, пожалуй, не самое страшное. Хуже другое: стоит начать, и остановиться очень трудно. Она собиралась добраться до одного из соседних с родными Жабоедками селений, а теперь и вовсе уходит из Лада. И только Крылатой известно, закончится ли на этом ее дорога.

А еще девушку тревожило изменившееся отношение Дрозда. Если раньше в его опеке она чувствовала лишь дружескую заботу и все равно испытывала некоторую неловкость, то теперь взгляды и знаки внимания парня чаще всего вызывали мучительное смущение. Это казалось тем более странным, что общение с Вьюном давалось все проще, хотя рыжий охальник ничуть не изменился и даже забрал себе в привычку спать в обнимку с девушкой исключительно в человеческом обличье, не стесняясь напомнить Дрозду перекинуться на ночь. Черный скрипел зубами с досады, но возразить не мог: пес — сторож и защитник, а Виночке теплее спать, если кто-то греет ей спину. Девушке становилось жалко Дрозда, и она старалась устроиться поближе к нему, а то и уткнуться в шею — со зверем неловкость пропадала.

Путники миновали перевал Драчливого Кота и спускались в предгорье. День был пасмурный, серый, но теплый. Стояло безветрие, временами в воздухе появлялась мелкая водяная пыль. Неожиданно оборотни насторожились и встали, принюхиваясь. Винка заоглядывалась. На горном склоне, покрытом невысоким сосняком, было тихо, поэтому раздавшееся где-то поблизости ржание заставило вздрогнуть. Лошади?..

Парни быстро двинулись на звук, девушка устремилась за ними. В нескольких шагах от тропы пологий склон обрывался крутым уступом. Внизу лежала лощинка, сбегавшая к бурливому ручью. На берегу, заросшем густой, все еще зеленой травой, пасся небольшой табун лошадей.

Винка удивилась. Что домашние животины делают вдали от жилья? Пастуха-то поблизости не видно: ни человека, ни собаки. И только потом разглядела толстые витые рога, торчащие изо лбов у некоторых коников.

— Кто это? — шепотом спросила она.

— Единороги, — ответил всезнающий Вьюн. — Слыхал я, что они живут в северных предгорьях, но никак не думал, что увидеть доведется.

— Это только благодаря Виночке, — прошептал Дрозд. — Они наверняка нас учуяли, как и мы их. Видишь, жеребчики беспокоятся.

Животины с рогами действительно оглядывались, пофыркивая, будто обычные лошади. Другие, поменьше размером и поизящнее, собрались в кучку и жались друг к другу. Девушка заметила, что у них тоже есть рога, только очень короткие. Видно, это единорожицы.

— Они не убегут, если я подойду? — спросила Винка.

Она прекрасно знала поверье о слабости единорогов к девственницам, но до сего момента не очень верила в существование подобных животных, не говоря уж о сопутствующих сведениях. Поэтому поглядеть на полусказочных созданий поближе хотелось вдвойне.

— Если верить рассказам, не должны, — ответил Дрозд.

— Да точно не убегут, — зашептал Вьюн, отползая подальше от края и дергая за собой приятеля. — Ромашечка, начеши у них волоса с грив и хвостов. У тебя ведь есть гребешок?

— Гребешок у меня есть, — ответила Винка, присаживаясь рядом с парнями. — Но я не собираюсь чесать им диких тварей. Да и зачем тебе их волос?

— Тьфу, вот люди! — вполголоса, чтобы не спугнуть единорогов, возмутился кошак. — Только что разглядывала их, рот открыв, а теперь "дикие твари", видишь ли! Волос единорогов, да будет тебе известно, способствует укреплению мужской силы…

— Тебе-то зачем? — в один голос удивились Дрозд и Винка, не потрудившись дослушать.

— М-да, приятно, что я внушаю такое уважение… — кошак раздулся от гордости. — Мне не для личного пользования. Этот товар очень ценят знахари и лекари. Наварить можно не хуже, чем на валерьке. Так что давай, Ромашечка. Доставай гребешок и вперед.

— Нет, я не хочу своим чесать, — заупрямилась девушка. — Давай твой.

— У тебя есть гребень? — Дрозд приподнял брови и ехидно уставился на рыжего.

— Да, есть, — запальчиво ответил тот, начиная рыться в котомке. — Я за собой слежу, в отличие от некоторых… кобелей косматых… Что в этом такого?

— Да нет, ничего, — пес с трудом сдерживал смех. — То-то ты просил однажды Виночку косички тебе заплести. С бантиками. Теперь я понимаю, почему вы так сдружились.

— Пошел ты! — разозлился кошак. — Можешь понимать своим песьим умишком что угодно. Посмотрим, как ты завоешь, когда цветочек достанется мне! Вернее, послушаем.

— Попробуй только! — рыкнул Дрозд, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватить рыжего за горло.

— Ну-ка прекратите!

Винка разозлилась. Это ж надо, они собираются сцепиться из-за нее, будто звери! Сами, наверное, не замечают, что зубы и челюсти стали меняться. А Вьюн даже запутался выпущенными когтями в собственных пожитках.

— Значит, вот как вы ко мне относитесь? Соревнуетесь, кто первый?..

— Я — нет, — буркнул пес. — И этому не позволю.

— Он мне не позволит! — фыркнул рыжий. — Будто я только о том и мечтаю! Ромашечка, не обижайся, — повернулся к девушке, высвободив, наконец, руку из мешка и держа в ней гребень. — Ты мне нравишься, очень даже, но я не помешан на порче девственниц. Тем более когда одна из них может принести немалую выгоду, — ухмыльнувшись, протянул Винке гребень. — Ежели однорогие еще не разбежались.

— Будете ссориться из-за меня, я с вами дальше не пойду, — девушка взяла у кошака расческу и поднялась на ноги.

— Не будем, — заверил ее Вьюн. — Иди, не тяни. Надеюсь, застанешь меня в живых, когда вернешься, — с ехидством покосился на угрюмого Дрозда.

Винка быстро спустилась по тропе к ручью. Единорогов отсюда видно не было, и девушка пошла вверх по течению, огибая каменистую осыпь. Страха она не испытывала: таинственные создания слишком напоминали лошадей, но были изящнее и чуть меньше ростом. Через несколько шагов перед ней открылась виденная сверху лощинка.

Единороги никуда не ушли, спокойно паслись. При виде девушки подняли головы и уставились на нее. Винка остановилась в нерешительности. Она привыкла говорить домашним животным что-то ласковое, но перед ней не коровы или козы, и даже не лошади. Звук голоса может спугнуть их. Тем временем самый крупный жеребчик каурой масти направился к девушке, наклоняя голову, будто приветственно кивая, и пофыркивая. Подошел вплотную, не выказывая ни малейшего страха, ткнулся мордой в руку.

— У меня ничего нет… — огорчилась Винка. — Надо было горбушку взять, угостить тебя.

Единорог поднял голову и посмотрел в лицо девушки большим бирюзовым глазом с узким продольным зрачком, как у козы. Винка, осмелев, протянула руку и коснулась теплого бархатистого носа.

Зверь оказался необычайно занятным. Он действительно больше всего напоминал лошадь, но копыта были раздвоенными, козлиными, и на нижней челюсти топорщилась маленькая бородка. Бородки были и у других жеребчиков, подошедших вслед за вожаком. У кобылок, все еще теснившихся поодаль, морды отличались от лошадиных лишь маленьким рогом на лбу. Рога самцов, витые, примерно в локоть длиной, при ближайшем рассмотрении оказались полупрозрачными, красно-коричневыми, будто вырезанными из сердолика.

Винка дотронулась до острого кончика, скользнула пальцами к основанию, окруженному густой короткой шерсткой. Зверь с удовольствием позволял себя трогать, второй уже поддавал мягким носом свободную ладонь. Девушка долго гладила единорогов, потом, вспомнив о просьбе Вьюна, достала из кармана гребешок и осторожно прикоснулась к спутанной гриве одного из жеребчиков. Она боялась, что сделает ему больно, и тот убежит, но необычное создание довольно терпеливо стояло рядом, позволяя себя вычесывать. Девушка не стала его долго мучить, перешла к другому.

Набив карманы ценным волосом, Винка попробовала подойти к кобылкам. Те по-прежнему вели себя недоверчиво. Только одна, молоденькая, белая, протянула морду, давая себя погладить. Шерсть у нее оказалась мягче, чем у жеребчиков, а когда девушка почесала животинке основание рога, та даже глаза прикрыла от удовольствия.

Винка прошептала "Спасибо!", потрепала на прощание мягкое теплое ухо вожака, и пошла назад. Единороги снова принялись щипать траву, только один двинулся следом.

— Куда же ты? — Винка заметила его, когда он ткнулся мордой ей в плечо. — Ступай назад, тебе с нами нельзя. — Зверь и не подумал повернуть. — Я ведь не одна, со мной два страшных злобных нелюдя…

— Испортившие на своем не столь уж длинном веку Клыкастый знает сколько девственниц, — провозгласил появившийся на тропе Вьюн.

Единорог при звуке мужского голоса заржал, отступил от девушки и поднялся на дыбы, перебирая передними ногами в воздухе.

— Ступай к своим! — замахала на него руками Винка. — Меня никто не обидит.

Жеребчик встал на четыре ноги, подозрительно покосился на парней, повернулся и отправился восвояси.

— Вот, — девушка пихнула рыжему комок единорожьего волоса. — Хватит или мало?

— Хватит, — кошак сгреб добычу, при этом изловчившись чмокнуть Винку в щечку. — Спасибо, Ромашечка! На первое время деньги будут, а потом, глядишь, Дроздок зарабатывать начнет. Ежели в этом его Яре нелюдей и впрямь в стражу и войско берут.

— Ты потаенному не доверяешь? — спросил пес, определенно не обрадованный очередным проявлением вьюновых чувств к девушке.

— Доверять-то доверяю, только уж очень это звучит непривычно.

Рыжий запихал единорожий волос в котомку, и путники двинулись вниз по тропе, вившейся меж сосновых стволов и скальных обломков.

— Непривычно, но разумно, — сказал Дрозд. — Я на своей шкуре испытал, насколько сильные противники Воины Клыка.

— Ты, сколько я помню, и сам не промах, — сказал Вьюн.

— Только не в человеческом облике, — вздохнул пес. — Когда я последний раз меч в руках держал? Лет шесть-семь назад, не меньше. Правда, если удастся поступить на службу, наверстаю быстро. Нелюдская выносливость и легкость движений помогут. А ты чем займешься? — взглянул на кошака. — Один ведь бродить не уйдешь?

— Там посмотрим, — уклончиво ответил рыжий. — Вообще-то таскаться по дорогам до старости и сдохнуть под забором не входит в мои планы.

— Тебе непременно удастся стать воином, Дроздок, — сказала Винка. — Невезение всегда заканчивается.

— Может, уже закончилось, — улыбнулся пес девушке.

— Ага, в тот самый день, когда на твоем безрадостном пути возник этот цветочек, — съязвил кошак.

— Почему бы и нет? — не поддался на подначку Дрозд, по-прежнему, глядя на Винку.

Та покраснела и хотела отвести глаза, но почему-то не смогла. Парень смотрел как-то по-особенному, почти… ласково? Винке невольно вспомнился бой Дрозда с людоедом, возня в осенних листьях… Ощущение времени куда-то пропало, остались только синие глаза под спутанными прядями темных волос. Опять в его гриве застрял какой-то мусор. На сей раз кусочек светло-серого лишайника с сосновой ветки или ствола. Винка, не отдавая себе отчета, протянула руку и вытащила древесный сор.

— Ромашечка, у меня в волосах, кажется, тоже что-то застряло. Не посмотришь? — с этими словами кошак высыпал щедро прихваченный лесной опад себе не макушку и умильно уставился на Винку.

— Давай, я, — пес от души встрепал рыжую шевелюру.

— Ты что, кобель несчастный, совсем свихнулся?! Эту дрянь теперь неделю вычесывать придется! — заорал Вьюн и кинулся на приятеля.

Не успела Винка слова сказать, как парни покатились, сцепившись, по устланной сосновыми иглами земле. Девушка кинулась их разнимать, но вместо рычания и шипения услышала хохот и остановилась, топнув с досады ногой. Шутники… Оборотни еще немного помяли друг друга, стараясь набить противнику в волосы и за шиворот побольше хвои, потом сели, тряся головами и отплевываясь.

— Вот сейчас обязую твою Виночку труху мне из волос вычесывать, — проворчал кошак, чистя уши от песка.

— Она тогда еще пук чудодейственного средства на продажу надерет, — усмехнулся Дрозд. — Твоя волосня наверняка действует не хуже единорожьей, — подмигнул девушке.

Кончилось тем, что оба перекинулись, и Винка почистила им шерсть, благо та была не в пример короче давно не стриженных шевелюр.

Вечером того же дня вышли к Медовикам. После идти стало гораздо легче. Земли Клыкастого к северу оказались довольно плотно населены, и путникам за день иной раз удавалось миновать два-три селения. Ночевали теперь только под крышей. Винка поначалу очень радовалась этому, но постепенно живейший интерес нелюдей к иноплеменнице начал ее утомлять.

Селяне-оборотни, не стесняясь, набивались в дом, где соглашались приютить странников, болтали с парнями и разглядывали девушку. Особенно усердствовала малышня. Винка любила детей, и ничего не имела против забирающихся к ней на колени маленьких нелюдей, не прошедших первого оборота. Но те непременно норовили потрогать ее крылик, видно, не веря, что внешне ничем не отличающаяся от их старших сестер или матерей особа и впрямь человек. Прикосновение к серебру неизменно вызывало ожог, а зарастить его детишки, не достигшие десяти лет, не могли. Винка огорчалась, хоть матери и успокаивали ее: мол, у детей оборотней, даже маленьких, все заживает быстро, лишь бы серебро было не заговоренное.

О заговоренном серебре девушка, наконец, решилась спросить у Вьюна. Тот поведал, что это обычное серебро, на которое ворожеи накладывают специальные чары. Раны, нанесенные им, не заживают во время оборота и плохо исцеляются, хуже, чем обычные раны у людей. Если нелюдю повезет выжить, то шрам останется на всю жизнь.

— Но, это, конечно, ерунда, — разглагольствовал кошак. — Лишь бы не на морде.

— Да и на морде не страшно, только бы глаза целы остались, — вставил свое слово Дрозд.

— А еще, Ромашечка, заговоренным серебром метят серьезных преступников-нелюдей. От обычного клейма каленым железом нам избавиться — пару раз обернуться.

За время путешествия Винка многое узнала о жизни оборотней. Что-то она замечала сама, о чем-то спрашивала Вьюна. Оказалось, нелюдский век не отличается от человеческого, как утверждалось в сказках, хотя болеют оборотни меньше и сохраняют силу и ясный ум до глубокой старости.

— Тебе, Дроздок, на самом деле оказали немалую услугу, — заметил кошак. — Не хочу обсуждать твоего батю, но будь у него голова посветлее, князь бы радоваться должен.

— Отца не переделаешь, — буркнул Дрозд. — Сам-то я уже привык… — искоса взглянул на Винку.

— Вьюша, а если, к примеру, ты женишься на медведице, кем ваши дети будут оборачиваться? — спросила девушка.

— Во-первых я жениться не собираюсь, — хохотнул рыжий. — Ни на медведице, ни на кошечке, ни на ком еще. Во-вторых, Ромашечка, детей у кошака и медведицы попросту не будет.

— Почему?

— Не знаю. Дети получаются только у оборотней одного вида. Или у оборотней и людей.

— А как же Хват с Малинкой?

— Нашла о ком печалиться! — фыркнул Вьюн. — Побалуются, пока молодые, да разбегутся. Обычное дело.

— А если нет? Если они друг друга по-настоящему любят? — настаивала девушка.

— Будут жить вдвоем или усыновят. У нас семьи многодетные, но небогатые. Запаху любви попробуй-ка посопротивляйся, когда жена под боком. Бездетные часто на воспитание детей родственников берут, особенно если те их сами прокормить не могут.

— Людям проще… — задумчиво проговорила Винка.

— Должны же и у вас быть какие-то преимущества, дикое племя, — усмехнулся кошак. — Черный, а у тебя наверняка получится детишек не только собачке заделать, с твоим-то людским происхождением. Только звериную ипостась они материнскую унаследуют.

— У меня не будет детей, — буркнул пес. — Благо избежать этого проще простого, зная, когда женщина способна зачать.

— То-то и видно, что ты недавно с нами, нелюдями, — хихикнул Вьюн. — Говорить просто. А когда до дела доходит… Меня самого так чуть не женили. Зеленый совсем был, едва молоко на усах обсохло. Опыта никакого, одно желание. И рассуждал также, как ты сейчас. Так вот, нравилась мне одна кошечка, сильно нравилась. А она и вовсе втрескалась до кончика хвоста. Раз прихожу к ней и с порога запах любви чую. Ну, думаю, сегодня придется непотребствами позаниматься. А она ко мне льнет, и все пытается по-своему сделать, чтобы, значит, котенка прижить. Я, пока еще в голове мысли оставались, под кровать, в зверя перекинулся — и в окно. Знал бы ты, чего мне стоило от нее оторваться. Сейчас иногда вспоминаю и когти грызу. Был бы псом — на луну выл. А если б ее любил, нипочем бы не ушел. Так бы и окрутили, а я бы радовался. Коли чувства имеются, с запахом любви шутки плохи.

— Значит, обойдусь без чувств. Ты вон обходишься.

— Почем ты знаешь? — возмутился рыжий. — Я, может, по Ромашечке сохну. А она на меня внимания не обращает, все на тебя поглядывает. Давайте втроем жить, а? Весело будет…

— Вьюша, помни про усы. Выдеру, — спокойно сказала Винка, бросив быстрый взгляд на Дрозда.

Тот, оказывается, тоже глянул на нее исподлобья. Оба тут же уставились в разные стороны и покраснели.

— О-о-о, — затянул Вьюн. — Быть Соколиному дедом, и очень скоро.

— А я тебе, приятель, хвост накручу.

— Вы б хоть новое что-нибудь придумали. А то чуть что — усы, хвост. Скушно, — отмахнулся рыжий.

Ни Дрозд, ни Винка, ничего не ответили. Пес понурился, девушка задумалась. Неужели Дроздок действительно к ней неравнодушен? Он никогда не навязывался, как Вьюн, но после встречи с потаенным стал по-особому внимателен и заботлив. Уже не спрашивая, несет ее котомку, просто забрасывает утром на плечо вместе со своей, и все. Когда ночевали в лесу, постоянно проверял, достаточно ли толстая у нее подстилка из веток. В селениях оборотней ни на шаг не отходит, недобро зыркая на особо любопытных парней. И еще ему очень не нравилось, что кошак спал с ней в обнимку, когда приходилось ночевать у костра. Хотя тут Вьюшу упрекать не за что: одна она непременно замерзла б и опять схватила простуду.

А ей нравится Дрозд? Винка побаивалась думать об этом, особенно узнав, кто он на самом деле. Вообще-то, если не врать самой себе, оба парня ей симпатичны, но не как ухажеры, а, скорее, по-дружески. Или нет?.. Девушка вздохнула. Опыт такого рода общения с противоположным полом был у нее очень мал, и разбираться в щекотливом предмете сейчас охоты не имелось. Пусть все идет своим чередом, к чему лишние сложности? Нужно попасть в Яр и устроиться на новом месте. А дальше… Дроздок ведь обещал, что позаботится о доме для нее. Значит, не собирается расставаться, да ей и самой этого не хочется. Но и принуждать пес и кот ни к чему не станут. Все-таки ей очень повезло встретиться с ними. Большинство знакомых парней уже давно залезли б к ней под юбку, пользуясь полной зависимостью девушки. Вот и слушай рассказки служителей Крылатой о похотливых оборотнях… И, Вьюн прав, если б что-то и произошло между ними, она не оказалась бы беременной.

Винке вспомнился понравившийся когда-то давно, казалось, вечность назад, молодой стражник. Надо признать, ее первая любовь Дрозду и в подметки не годится. Да кто он был? Сын селянина, горожанина? В лучшем случае, его отец тоже служил. А Дрозд рожден в княжеских палатах, и спрятать благородную кровь ему не удается, сколько бы он ни сутулился и ни зарастал бородой. При мысли о том, что в Яре парню не нужно будет таиться, и он станет выглядеть также, как после побега из Надреченского замка, сердечко Винки сладко заныло. Она тогда несколько дней исподтишка любовалась им, пока волосы не спутались, и густая щетина не затянула щеки и подбородок. Ну вот, кажется, ответ на вопрос получен. Дрозд ей нравится, и даже очень… Винка вздохнула и пристроилась поближе к Вьюну.

Границу с Яром перешли на исходе осени, когда утренние заморозки стали обычным явлением, и иной раз едва ли не до полудня приходилось идти по хрустящей, скованной инеем листве. Вопреки брюзжанию Вьюна, никаких разительных перемен в соседнем государстве Винка не заметила. Люди и нелюди говорили на том же языке, чтили Крылатую и откупались от Клыкастого. Только застав на дорогах было куда меньше, и стражники казались до странности добродушными и беспечными. У первой же встреченной будочки парни, ответив, что они оборотни, протянули руки для обязательной проверки. Служивые переглянулись.

— Чего лапы тянете? — спросил один, на удивление беззлобно усмехаясь. — Мы на службе не подаем.

— Крылик прикладывать не станете? — удивился Дрозд.

— На кой? Ты ж сказал, что нелюдь. Неужто на самом деле человек?

— Нет, не человек. Но у нас в Ладе все равно серебром проверяют, что б ты ни сказал.

— Тю, в Ладе! То-то вы оттуда убрались. В последние пару лет прям косяками оттуда нелюдь прет и всякие ужасы рассказывает. Соколиным вашим уже у нас детишек пугают. Беркут-король никак решил страну за людьми оставить. В войско-то по-прежнему оборотням хода нет?

— Нет, — покачал головой Дрозд.

— А у вас нелюдям позволено мечи носить? — Вьюн так до конца и не поверил удивительной новости потаенного.

— Позволено, и все довольны, — хмыкнул второй стражник. — Дальновидный у вас в Ладе государь, ничего не скажешь. Вы-то куда направляетесь?

— В Южный Плес.

— Зачем?

— Воином стать хочу, — ответил Дрозд.

— Да, тогда, пожалуй, туда и ступай. В ведении ихнего гарнизона немалый участок приграничья, заварушки часто случаются. Людоедские шайки из земель Соколиного так и лезут, да и людей-контрабандистов хватает, так что лишний меч им не помешает. Они всех желающих обучать берутся. Даже тебя, рыжик, возьмут, коли захочешь, хоть ростом и не вышел.

— Для моих занятий рост у меня вполне подходящий, — обиделся Вьюн. — Ни одна баба не жаловалась.

— А-а, да ты кот? — заулыбались стражники. — Из вас вояки никакие, это известно. Ну, а охочие бабенки везде найдутся. У нашего воеводы жена о прошлый год завела зверюгу черного, здоровушшего. Муж уезжал по служебным делам на несколько седмиц, возвращается, а за супружницей кошак ходит, как приклееный, все о ноги трется. Она говорит, мол, подобрала бездомного котика на улице, голодал, бедный, а ее мыши замучили. Воевода ничего не заподозрил. Ну кот и кот. Мышей ловит отменно, к жене ластится, только ему погладить не дается. Так и жили с весны аж до Долгой ночи. Однажды поздним вечерочком отправился муж молоденькую служаночку навестить, а у той в постели парень чернявый, не из домочадцев. Мужик за меч — уж очень служаночка хорошенькая да умелая была — парень под кровать. А оттуда уже не человек, а черный женин котище выскакивает. Дал деру в окно — только хвост мелькнул. То-то крику у них в доме было — весь город слышал.

— Я так топорно не работаю, — заявил Вьюн. — Меня еще ни один муж не раскусил, не говоря уж об отцах.

— Вас крыликом проверять в зверином обличье нужно, — заржали стражники. — Ладно, топайте. В Южном Плесе бабы-девки заждались, от тоски мрут. — За подружкой приглядывайте. Мы, ярцы, женщин из Лада очень жалуем. Они поизящней наших красавиц, да и погорячее, говорят, — тот, что помоложе, окинул Винку долгим недвусмысленным взглядом.

— И сколько ж отсюда до Плеса? — спросил Дрозд, приобнимая девушку.

— Дня через три доберетесь, — последовал ответ.

VII

Южный Плес Винке понравился. Она опасалась, что город будет столь же велик и неуютен, как Надреченск, а увидела небольшое поселение на берегу живописного озера.

Узкое и длинное, словно клинок, Обводное лежало вдоль южной окраины обширного каменистого всхолмья, Диких Горок, простиравшегося далеко вглубь Яра. Плес стоял в стороне от наезженных дорог, ведущих на запад королевства и в расположенную к северу столицу, Яргород. Городок жил тихой, почти сельской жизнью. Многие жители пытались возделывать землю за городской стеной, ковыряясь в свободное время на небольших клочках огородиков. Но здесь, как и в Землях Клыкастого, земледелие не приносило обильных плодов. Озеро и окрестные леса кормили горожан гораздо лучше. Может, поселение и не обзавелось бы стеной и каменными домами, когда б не местный гарнизон, на котором лежала обязанность поддерживать порядок на обширном участке приграничья. На его содержание государыня Яра выделяла неплохие средства, и обозы с продовольствием и оружием приходили регулярно.

Путники добрались до Южного Плеса под вечер. Объяснили стражникам на воротах, что собираются здесь задержаться и справились насчет жилья.

— Ежели вы надолго, то на постоялый двор соваться — только деньги тратить, — ответил один. — Ступайте к моей теще. У нее дом немаленький, мужа схоронила, и уже давно меня пилит: найди да найди жильцов в комнаты на втором этаже.

— А нас она пилить не будет? — забеспокоился Вьюн.

— Не, это она только с дорогим зятем такая, а вообще старушенция не вредная, соседи ее любят, — ухмыльнулся солдат.

— И против нелюдей бабуля возражать не станет? — спросил Дрозд.

— Экие вы из Лада пуганые приходите! Нет, не станет, если платить будете исправно и вести себя вежливо.

Стражник объяснил, как найти дом его тещи, и троица отправилась туда. Идти пришлось почти через весь город, но он был невелик. Винка с интересом разглядывала уютные домики, каменные, с черепичными крышами, в два, редко в три этажа, совсем не похожие на закрывающие небо строения Надреченска. Улицы в Плесе были пошире, ведь перед каждым домом имелся ухоженный палисадничек, огороженный невысоким деревянным или каменным заборчиком, не мешавшим прохожим любоваться высаженными цветами, а хозяевам — происходящим за окном.

Теща стражника и впрямь оказалась приветливой. Маленькая, кругленькая, румяная, открыла дверь и любезно спросила, что им нужно. А когда услышала, что они ищут жилье, и прислал их Вяз, и вовсе разулыбалась.

— Ай, зятек, удружил! Я уж совсем отчаялась. Зима, почитай, началась, приезжих совсем не стало. Думала, до весны второй этаж пропустует, вымерзнет. Комнаты без жильцов топить больно накладно. Ну, да теперь все устроилось, спасибо Вязику…

Под радостное бормотание старушки они осмотрели три комнаты, обставленные потрепанной, но вполне прочной мебелью и ударили с хозяйкой по рукам.

— Широкой кровати у меня наверху нет, извиняйте, молодые люди, — хозяйка, которую звали Мятой, взглянула на Винку, потом на парней, видно, стараясь угадать, который из них ее избранник.

— Нам она и не требуется, бабуля, — фыркнул Вьюн. — Мы просто друзья. Пока, во всяком случае, — с гаденькой ухмылочкой покосился на девушку и пса, те нахмурились.

— Да? — Мята захлопала выцветшими голубыми глазками. — Надо же, какая нынче молодежь сдержанная пошла… Да еще среди нелюдей. Государыня Ольха, видать, права, что такие послабления племени Клыкастого сделала.

Оборотни и девушка стали обживаться на новом месте. Дрозд на следующее же утро отправился к воеводе, в глубине души не слишком веря в успех. К его удивлению, на входе никто не стал тыкать в него крыликом и чинить иные препоны. Пропустили сразу, только поглядели с любопытством, как и на всякого новичка.

Солдат провел Дрозда на широкий двор, где шли тренировки. Воевода, наблюдавший за бойцами, оказался крепким мужчиной в расцвете лет с открытым, располагающим к себе лицом. Пес уже подзабыл, как выглядят настоящие воины. В последние годы ему чаще приходилось сталкиваться с ушлыми, нечистыми на руку стражниками. Может, людские служивые и не были так уж плохи, просто в общении с нелюдями проявлялась худшая сторона их натуры. Что, впрочем, не делало чести ни им, ни их командирам.

Воеводу звали Тисом, и он был человеком, хотя ближайшим помощником при нем состоял полукровка-волк по имени Сыч. Все это Дрозд загодя узнал от словоохотливой Мяты, которая, как и все горожане, была в курсе гарнизонных дел, сплетен и скандалов.

— Из Лада, парень? — спросил Тис, оторвавшись от созерцания не слишком умелых новобранцев и придирчиво разглядывая посетителя.

Дрозд, успевший привести себя в порядок с дороги, вида своего не стыдился. И в зеркало смотрел, когда брился, и Виночка чересчур заглядывалась на него за завтраком…

— Да, — кивнул он. — Хочу стать воином.

— Это понятно, иначе ты б ко мне не пришел. Оборотень?

— Да.

— Чистокровный? В кого перекидываешься?

— Перекидываюсь в пса. Насчет чистокровности ничего сказать не могу, ибо родителей не помню.

— Это мне, вообще-то, без разницы. Спросил для порядка. Меч в руках держать умеешь?

— Откуда?

— Оттуда, — воевода с усмешкой прищурился. — Ладцы к нам и от разбойников приходят, и от Воинов Клыка. Нам в Яре до ваших прошлых забав дела нет, но нужно знать, с чего уроки начинать.

— Умею, но давно не держал. Больше пяти лет, наверное… — вздохнул пес.

— Уже хлеб, — одобрительно кивнул Тис. — Вспомнишь быстро. Вас, нелюдей, натаскивать одно удовольствие: сильные да ловкие. Но мечом владеть — это еще не все. Нужно научиться раны на ходу заживлять. У кого получается — становится, считай, неуязвимым.

— Это я умею. Можете проверить.

— Проверим непременно, — улыбнулся воевода. — Эй, Хмырь, подойди!

На зов явился невысокий солдат, вполне соответствовавший своему имени или кличке, если б не внушительная ширина плеч. Он только что рубился с двумя молодыми новобранцами, осыпая их руганью за неловкость, и держал в руке обнаженный меч.

— Новичка проверить надо, — воевода указал на Дрозда.

— Куда тебя? — деловито осведомился Хмырь у пса.

— Да куда хочешь, только не в глаз, не в сердце и не ниже пояса, — хмыкнул тот.

Солдат быстро, привычным движением ткнул Дрозда мечом в живот. Пес чуть покачнулся и втянул сквозь зубы воздух, а через минуту стоял как ни в чем не бывало.

— Я снова цел, — взглянул на воеводу. Разрез на куртке был лишь слегка испачкан кровью.

— Молодец, пополам не согнулся, шею не подставил, — удовлетворенно хмыкнул Тис. — Этой премудрости, я смотрю, тебя и вовсе учить не нужно.

— Часто били? — спросил Хмырь, вытирая меч.

— Не часто, но крепко. Вот я и решил подучиться восстанавливаться.

— Ты зачислен, — сказал воевода. — Жалование сначала небольшое, сребрик в неделю. Дальше в зависимости от твоих успехов. Устраивает?

— Вполне, — ответил Дрозд, прикидывая, что его сребрик пойдет в уплату жилья, а на остальное придется пока тратиться из вырученных за валерьку денег. Или, может, Вьюну удастся сбыть хоть часть единорожьего волоса…

Волос рыжему удалось сбыть целиком, причем весьма выгодно. Кошак, дока в разного рода сомнительных делишках, разузнал побольше о городских лекарях (их в Плесе проживало двое) и отправился к тому, который был человеком. После цветистых приветствий и грубой лести "знаменитейшему из целителей, слава которого гремит в соседних странах" рыжий не замедлил намекнуть, что ежели почтеннейший Алтей не приобретет весь волос оптом за хорошую цену, то бедному коту ничего не останется, как отправиться пытать счастья к убогому полукровке-Спорышу и уступить первоклассный товар почти даром. Ведь оборотни, как-никак, должны поддерживать друг друга. Алтей, скрипя зубами, отсыпал кошаку кошель златиков, а слегка перезрелая, но в целом все еще недурная дочь лекаря томным голосом сообщила рыжему, проводив его до двери и выйдя в палисадничек:

— Вот и опять зима на пороге. Ночи такие холодные, темные, а у меня в спальне окно плохо закрывается. Вон, видишь, как рама отходит? — указала на боковое окошко на втором этаже, в котором виднелись кокетливые занавесочки с рюшечками. Рама была опущена не до конца, и краешек розовой материи, вытянутый сквозняком, игриво трепетал на ветру.

— Да, прекрасная госпожа, — сочувственно зацокал языком Вьюн. — Дует, видать, сильно. Да и коту бродячему туда пролезть ничего не стоит. Зимние-то ночи только тем и хороши, что длинные. Особливо для тех, у кого есть с кем их коротать. Мне уж так одиноко в незнакомом городе… М-ммрр-р, — и погладил девицу пониже спины.

Дочь лекаря залилась румянцем и довольно хихикнула. В ближайшее время ночи для обоих обещали стать короткими и жаркими.

Винка заикнулась было о поисках работы, но парни в один голос заявили, что заниматься хозяйством у них нет ни времени, ни желания, и она привычно взяла эти обязанности на себя. Дрозд и вправду был очень занят, с утра до ночи пропадая на бесконечных тренировках, но домой возвращался в неизменно хорошем настроении. Былая воинская сноровка постепенно возвращалась, отношения с сослуживцами и командирами складывались нормально. Сыч, впечатленный не меньше воеводы способностью новичка быстро заживлять раны, даже попросил Дрозда позаниматься с менее искусными новобранцами-оборотнями.

Вьюн же большей частью валял дурака. Возвращался обычно под утро, спал до обеда, а если Винка начинала выговаривать ему за безделье, перекидывался в зверя и с неизменным успехом подлизывался к девушке. Или, если та бывала уж совсем не в духе, отправлялся в зверином обличье к Мяте, ловил мышку-другую и потом наслаждался благорасположением старушки.

Однажды, когда Винка в очередной раз начала стыдить рыжего, он критически оглядел ее с ног до головы и сказал:

— Ромашечка, ты что-то пообносилась. Пошли, куплю тебе обновки.

— Чего это ты расщедрился? — с подозрением спросила девушка.

— Пошли-пошли, — настаивал кошак. — Как еще унять твою ворчливость? Спать со мной ты не станешь, значит, остаются подарки. От сладостей фигура портится, а красивая одежка только подчеркнет имеющиеся достоинства.

Винка привычно махнула на охальника рукой, Вьюн больше не настаивал, но девушка прикинула, что обзавестись кой-какой одеждой на зиму ей не повредит, и решила принять предложение.

Они быстро дошли до главной площади Плеса, где располагались лучшие лавки. Винка пыталась уговорить Вьюна заглянуть к какому-нибудь торговцу попроще, но рыжий величественно отверг ее предложение.

— Нет, Ромашечка. Деньги у меня имеются, так что пользуйся, пока я добрый. Когда еще черный зарабатывать начнет. А нам нужно тебя с рук сбыть… В смысле, замуж сплавить, — Вьюн ехидно покосился на девушку. — А то ни подружек в холостяцкую берлогу не привести, ни пьянку устроить.

— Вьюшенька, я ведь за тебя собралась, — не растерялась Винка, беря рыжего под руку, прижимаясь к нему и простодушно заглядывая в лицо.

Вьюн поперхнулся, но, заметив лукавые искорки в девичьих глазах, хихикнул.

— Проказница! Горжусь твоими успехами. Язычок заточила, теперь бы постельным премудростям тебя обучить.

— За чем же дело стало? Женишься и обучай сколько захочешь.

Винка и рыжий, смеясь, вошли в лавку. Хозяин с любопытством взглянул на незнакомых посетителей. Они поздоровались, и девушка принялась разглядывать товар. Вьюн пытался ей советовать, но она почти не слушала и рассматривала вещи с селянской основательностью и дотошность. Кошаку это быстро надоело, и он принялся небрежно перебирать разложенную на прилавке одежду, потихоньку перемещаясь к двум другим покупательницам: нарядно одетым женщине и молоденькой девушке, верно, ее дочери.

Хозяин предложил было Винке свою помощь, но та поблагодарила и продолжила выбирать сама. Торговец, впрочем, недолго оставался без дела. В лавке раздался капризный девичий голосок: видно, молодой покупательнице что-то не нравилось. Ее мать подозвала хозяина. Он выслушал претензии и вышел в соседнюю комнату, быстро вернувшись с целым ворохом одежды. Не успела Винка прикинуть на себя понравившееся платье, как девчонка опять высказала недовольство. Торговец, похоже, растерялся, но тут послышался вкрадчивый голос Вьюна.

— Не позволите ли, прекрасная госпожа?..

И кошак принялся обхаживать покупательниц, говоря что-то вполголоса, почти мурлыча. Винка, занятая своим делом, не слишком вслушивалась, но заметила, что женщина уже начала похохатывать, а девушка перестала цедить слова капризно-недовольным тоном. Торговец, облегченно вздохнув, подошел к Винке.

— Вы с парнем нездешние? — спросил он.

— Да, мы из Лада, хотим в Яре обосноваться.

— Дружок-то твой вроде нелюдь? Чем занимается?

— Нелюдь, кот, — кивнула девушка, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: "Ест, спит и в постели кувыркается". — Работы пока не нашел.

— Эй, хозяин! — послышался голос Вьюна. — Почтенные покупательницы желают расплатиться!

Торговец тут же кинулся на зов, видно, не чаял так быстро отделаться от заносчивой парочки. Рыжий, прошептав что-то на ухо засмеявшейся женщине, вернулся к подруге.

— Ну, чего насмотрела, Ромашечка? Нет-нет, с ума сошла?! — он чуть ли не с брезгливостью оттолкнул неброскую одежку, выбранную девушкой. — Старушка Мята и та веселее одевается! В этом, — поднял двумя пальцами темно-коричневую юбку самого простого фасона, — только хоронить. И то, знаешь ли, мрачновато будет.

— Но я…

— Молчи, не оправдывайся! Я за такую дрянь и платить не стану, — возмущался кошак.

— И не на…

— Смотри, — пихнул ей в руки нарядную синюю юбку с красивой вышивкой по подолу. Орнамент был незнакомый, верно, ярский. Винке юбка приглянулась с первого взгляда, но она не решилась ее выбрать. — Нравится?

— Да, очень…

Кошак презрительно фыркнул, мол, все приходится делать самому, даже одежу глупой люди выбирать. Вскоре перед Винкой лежала целая гора необходимых на зиму вещей, добротных и красивых, насколько сумела разглядеть красная от смущения девушка.

— Иди, меряй. Да не торопись, — Вьюн сунул подружке одежду, поглядывая на хозяина, который уже получил деньги от мамаши с дочкой, и теперь явно хотел о чем-то поговорить с оборотнем.

Винка ушла в занавешенный уголок и, с удовольствием примеряя на удивление удачно подобранные кошаком обновки, слушала разговор оборотня с торговцем.

— Ну, парень, здоров ты баб убалтывать, — в голосе звучало неподдельное восхищение. — Это ж жена и дочь Грабинника, градоправителя нашего. Обе нос дерут до потолка и выше, особливо мелкая. Такая язва, не приведи Крылатая…

— Я заметил, — на удивление скромно ответствовал Вьюн.

— Госпожа Грабинница-то и не собиралась себе ничего покупать, а ты и ей бельишко втюхал, — продолжал восторгаться хозяин.

— Это бабе в соку проще всего продать, — хихикнул рыжий. — Надо только намекнуть, что ты мечтаешь ее в этом самом бельишке увидеть, а после — самолично снять.

Винка только головой покачала, слушая раздавшийся после этих слов дружный хохот торговца и оборотня.

— Тебя как звать-то, знаток женской души?

— Вьюн.

— Я Стриж. Не хочешь у меня поработать? Помощником.

— Отчего нет? Только вставать рано я не люблю.

— Мои покупательницы с первыми петухами из перин своих не выбираются, — хмыкнул мужчина. — Приходи, как сегодня. Положу тебе пару сребриков в неделю, а коли дело заладится, надбавлю.

— Идет, — быстро согласился кошак. — И еще одежу я у тебя со скидкой брать буду.

— Договорились! — раздался смачный удар ладонью о ладонь.

Вьюн с удовольствием ходил в одежную лавку, видно, не считая убалтывание дамочек работой. И двух седмиц не прошло, а у Стрижа отбою не было от покупательниц. Кошак купался в женском внимании, и в зверином облике стал необычайно важен и внушителен. Густая шерсть лоснилась, усы распушились, а хвост напоминал опахало. Винка тискала рыжего немилосердно, когда тот соизволял перекинуться. Правда, случалось такое лишь в отсутствие Дрозда, потому что пес, возвращаясь домой, тоже хотел пообщаться с девушкой, но исключительно в человеческой ипостаси.

Встречались друзья теперь не так уж часто. Оборотни по целым дням бывали заняты, и Винка очень сблизилась с Мятой. Старушка скучала с тех пор, как ее дочь вышла замуж, и с радостью болтала с юной ладчанкой. Выспрашивала о жизни в соседнем королевстве, рассказывала о нравах и обычаях Яра.

Винка узнала, что ярцы-люди испокон веку относились к оборотням гораздо терпимее, чем их собратья в Ладе. Немало способствовал этому более суровый климат северной страны. Сильные метели и снегопады, особенно свирепствующие в конце зимы, иной раз погребали целые селения, не говоря уж об обозах, караванах и одиноких путниках. И вот тут-то на помощь приходили нелюди, чаще всего псы и волки. Они без труда передвигались по глубокому снегу и чуяли под толстым белым покровом людей, скотину и жилища. Раскапывать заносы в зверином обличье тоже было сподручнее, чем в человеческом. В селениях местные оборотни первыми выбирались из занесенных по крышу домов и помогали односельчанам-людям. Те отвечали им признательностью, делясь плодами столь трудоемкого на севере земледелия, к которому у нелюдей душа лежала меньше всего, а значит, и руки плохо приспосабливались.

Вот и получалось, что, нуждаясь друг в друге, дети Крылатой и Клыкастого в Яре не так уж плохо уживались вместе. А после того, как при прадеде государыни Ольхи один из высокопоставленных служителей Всеблагой, заплутавший со свитой в буране, был выкопан из-под снега и спасен от неминуемой смерти семейством оборотней, нелюдям разрешили посещать храмы Крылатой и носить крылики, вырезанные из дерева или отлитые из безвредного для них металла.

Винке было очень обидно за родной Лад, в котором к оборотням относились едва ли не хуже, чем к животным.

Она рассказала кое-что Дрозду, тот привычно дернул углом рта.

— На днях говорил с медведем из Земель Клыкастого. Ходят слухи, Беркут собирается всех нелюдей королевства туда согнать и запретить вход на людские земли…

— Мы вовремя ушли.

— Мы — вовремя. Но все уйти не смогут. Как не смогли в свое время уйти из Северного княжества.

— Дроздок, может, это просто досужая болтовня. — Пес выглядел таким огорченным, что девушка попыталась его утешить. — Знаешь, сколько разговорчиков ходило у нас в селении про тех же оборотней, про горожан… Я когда из дому убежала, очень удивлялась, что мир совершенно по-другому устроен.

— Может, и болтовня, — вздохнул Дрозд. — Во всяком случае, мне бы очень хотелось, чтоб так и было.

Ей бы тоже этого хотелось. Тогда не пришлось бы с тревогой вспоминать нелюдей, с которыми судьба свела за дни скитаний: Фунта, Шорста с семейством, Хвоща… И многих других, что давали им приют в Землях Клыкастого. Девушка смотрела на угрюмого Дрозда. Может, он вспоминает слова потаенного, думает, что мог хотя бы попытаться остановить кровопролитие, покончить с несправедливостями?.. Пес никогда не говорил об этом ни с ней, ни с Вьюном, но Винка почему-то была уверена: иногда, вот как сейчас, эти мысли приходят ему в голову.

Размышлял Дрозд о столь серьезных материях или нет, жизнь в Яре, казавшаяся на удивление беззаботной после опасных скитаний по дорогам Лада, не располагала к грусти.

Мята познакомила Винку со своей дочерью, Липой, а та — с подругами, среди которых нашлись незамужние, и вскоре девушке некогда стало скучать. Вьюн каким-то звериным чутьем распознавал, когда к Ромашечке должны были прийти гости, и неизменно оказывался дома. Девицы и молодицы ничего не имели против его присутствия, к тому же некоторые из них были нелюдской крови. Винка поначалу удивлялась, что родители-люди позволяют дочерям иметь подруг-оборотней и поделилась сомнениями с Мятой.

— Девчонки все одинаковы, и человеческой крови, и нелюдской! — засмеялась старушка. — Бедовых ничто не остановит, они ломаться с парнем не будут, а то и сами его в оборот возьмут. А скромницам никакое дурное влияние не страшно. Взять хоть тебя, Виночка. Вот, сразу заалела, словно зорька ясная. А я ведь слышу, как вы с рыжиком хохочете, и хорошо знаю, на какие шутки он мастак. Так к чему запрещать девицам дружить? Оно иной раз и полезно бывает. Оборотницы-то чуют, когда объятия безопасны, а когда после люльку готовить надо, и подругу завсегда остерегут. Когда б не Пеночка, моя Липка в храм заметно пополневшей бы пошла. А так была невеста-заглядение, тростиночка стройная.

Пеночка была очень милой кошечкой, молоденькой, со светлыми, почти белокурыми волосами. Поначалу она заинтересовалась Вьюном, но когда, засидевшись у Винки из-за дождя, увидела Дрозда, и думать забыла о рыжем. Пес, конечно, заметил восторженные взгляды, но никак на них не ответил. Он давно уже заметил, что кошечки питают к нему особенную слабость, но Виночка все реже покидала его мыси. И теперь, казалось бы, ничто не мешало действовать решительнее, но оборотень не спешил.

Он по-прежнему старался каждую свободную минуту проводить с Винкой. Та не возражала, ведь парень нравился ей все больше. Они даже ходили в один из выходных Дрозда гулять на озеро, и девушка с удовольствием ловила взгляды встречных прохожих, поглядывавших на красивую молодую пару.

А потом, судя по поведению пса, у нее начались те самые, как выражался Вьюн, не располагающие к разговорам дни. Дрозд стал возвращаться домой чуть ли не ночью, уходил, наоборот, пока все еще спали. Винка чувствовала себя неловко, и не придумала ничего лучше, чем подкараулить парня поздно вечером и попытаться поговорить с ним. Хотя о чем им разговаривать, она и сама не совсем понимала.

Заслышав на лестнице осторожные шаги, девушка выскользнула из своей комнаты в общую, где стояла кровать Вьюна. Кошак за прошедший месяц ночевал там от силы раза четыре, проводя остальные ночи у многочисленных подружек. Сегодня его снова не было.

Только Винка успела поставить свечу на стол, дверь открылась, и Дрозд застыл на пороге, глядя на девушку.

— Я… хотела поговорить… Дроздок, — неуверенно начала она, смущенная его странным взглядом, каким-то мутным, почти звериным.

— О чем, Виночка? — спросил он, тряхнув головой, будто отгоняя что-то.

— Как-то неловко, что тебе приходится от меня бегать, — она робко двинулась к нему, но он попятился за порог, и Винка остановилась.

— Что тут поделаешь? Я нелюдь, так уж мы устроены…

— А Вьюша сказал, я для оборотней не так уж заманчиво пахну.

— Виночка… — парень опустил голову, и девушка услышала, что его дыхание стало тяжелым. — Лучше б ты пошла спать и закрыла поплотней дверь…

Но Винка и не подумала послушаться. Ее будто что-то подтолкнуло, она шагнула к Дрозду и оказалась совсем рядом с ним. В ту же секунду он схватил ее, прижал к себе и стал целовать, быстро, жадно, в глаза, в щеки, в губы, в лоб, покрывая поцелуями лицо. Девушка застыла, мысли и чувства будто подхватил внезапный порыв ветра, закружил, разбросал, смял и перепутал. Остались только мужские губы, волосы, щекочущие лицо и шею, да уже ставший привычным, почти не ощущаемый, запах псины. Винка медленно подняла руку и погладила Дрозда по голове, пропуская темные пряди сквозь пальцы. Парень замер, а мгновение спустя выпустил ее, отстранился.

— Прости… — пробормотал он.

— Я не…

— Молчи, — Дрозд сделал шаг назад. — Не сейчас, потом, — повернулся, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Послышался скрип старых ступеней.

Винка так и осталась стоять у порога, плохо соображая, чувствуя себя заплутавшей в лесу девочкой, которая боится сдвинуться с места, чтобы не попасть в болото или непролазный бурелом.

Дрозд вышел на улицу. Холодный воздух был как ведро воды на хмельную голову. В черном небе мерцали искорки звезд, над крышами занималось мутное зарево поднимающейся луны. Оборотня вдруг с неудержимой силой потянуло на волю, в лес. Когда он в последний раз охотился? Запускал зубы в трепещущую живую плоть? Кажется, это было еще в Ладе. А нелюдская сущность не терпит, когда ею долго пренебрегают.

Он должен радоваться, что звериные позывы не распространяются на Виночку. Да, пахнет от нее одуряюще, но аромат будит не животную похоть, а желание обнять, приголубить, не отпускать от себя, защищать и заботиться. И о ней, и о потомстве. Вполне человеческое желание. А с женщинами оборотней это, скорее, голод плоти, неуемная потребность обладать самкой, и все. Хотя он никогда и не позволял себе быть хоть с какой-нибудь просто зверем. Даже если она сама просила…

Пес обернулся и глянул на окно девушки, в котором все еще горела свеча. Надо уйти подальше, занять себя чем-то, чтобы не думать, не тосковать… Пойти к Пеночке?.. Кошечка будет рада. Она и сама не скрывает заинтересованности, и Вьюн сколько раз намекал. Намекал, ха! Говорил весьма доходчиво, в своей обычной манере. Побери Клыкастый, кошаку можно только позавидовать. Как у него все просто… Нет, ну их, женщин, только хуже будет. Пора потешить пса-охотника.

Дрозд направился к воротам, вызвал из караулки одного из стражников, тоже оборотня, и попросил выпустить его из города. Брат-нелюдь и вопросов задавать не стал, взглянул понимающе, поднял глаза к показавшейся на небосклоне луне и вздохнул. Он волк, ему еще больше хочется в лес.

— Оставь одежду в караулке, иначе промерзнет к утру, — предложил он.

Дрозд поблагодарил, разделся и перекинулся. Стражник выпустил пса в маленькую калитку неподалеку от ворот, и тот длинными скачками припустил к лесу.

Ночной воздух, пропитанный легким морозцем, окончательно прояснил голову. Какое все-таки наслаждение нестись по твердой, будто каменной, дороге, поблескивающей кое-где ледком умерших луж. В человеческом облике такого не испытать. Похожие ощущения дарит лишь бешеная скачка верхом, да и то общего там — лишь пьянящий ветер в лицо. Нет удовольствия от работающих мышц, нет чувства земли под ногами, от которой отталкиваешься, будто взлетаешь. И, конечно, нет этой лавины запахов, звуков, которые обрушиваются на звериную ипостась подобно летнему ливню.

Пес быстро оказался на опушке. Под лапами хрустнули веточки, опавшие листья, смерзшиеся с сухими колтунами травы, припорошенные жиденьким снежком. Дрозд застыл, навострив уши, раздувая ноздри. Кроликов сегодня будет недостаточно, он хочет косулю. Ему здорово надоело давить ушастых, беспорядочно мечущихся меж деревьев и кустов, пытающихся спасти свою маленькую жизнь, пульсирующий красным крохотный комочек… То ли дело изящная лесная козочка, которая понесется на стройных ножках, трепеща, сверкая большими влажными глазами. Красивая… Живая… Горячая… Вкусная…

Мысли, казалось, притянули желанный запах. Пес прянул с места, и через несколько мгновений уже различал впереди светлую изнанку задранного короткого хвостика. Косуля неслась прочь от хищника, молча преследующего ее.

Сначала он думал, что гнаться будет в пол-силы, чтобы продлить удовольствие, но зверушка оказалась молодой и выносливой, и он выкладывался вовсю, радостный, охваченный охотничьим азартом. Хрустел под лапами снег, смерзшаяся трава и листья, мелькали стволы деревьев, моргало меж ними желтое око луны.

Исход охоты был предрешен: ни одно животное не спасется от полного сил оборотня. Пес прыгнул и вцепился зубами в горло косули. Она даже не успела издать предсмертный вскрик: убивал Дрозд быстро. Охота, погоня доставляли удовольствие, также как и вкус теплой крови на языке, а вот мучения жертвы — нет. Наслаждаться мучениями другого — удел людей, по крайней мере, некоторых из них. Он — оборотень, и хищная часть его натуры всего лишь требует удовлетворить ее охотничьи потребности.

Пес наелся еще теплого мяса, уселся на испачканный кровью снег рядом с растерзанным телом косули, задрал острую морду к небу и завыл. И это был победный, радостный вой существа, счастливого тем, что оно живо, молодо и сильно, а значит, ему все по плечу.

Холодной зимней ночью, свежей, будто молодая весенняя трава, пробивающаяся буйной зеленой гривой на солнцепеке, Дрозд понял, что окончательно перестал стыдиться себя. Да, он оборотень, пес, и, пожалуй, гордится этим. У него есть друг, готовый прийти на помощь в трудную минуту. У него есть Виночка, которой безразлична его природа. И теперь у него появилось вполне достойное занятие, которое не даст ему голодать, а со временем доставит должное положение. Что до прошлого, оно умерло, истлело и развеялось пылью на ветру, чтобы никогда больше не потревожить. Значит, он может с чистой совестью жить так, как хочется. Завести семью, детей. Никто никогда не узнает, чьи они внуки. А уж он постарается, чтобы все помнили — их отец был достойным нелюдем.

Ранним утром Дрозд вернулся в город, успокоенный. Дома он, правда, еще с неделю не ночевал, охотился, но потом пришел как ни в чем не бывало.

Винка поначалу смотрела на него очень настороженно, ждала объяснения, но парень вел себя, будто не было тех сумасшедших ночных поцелуев и объятий. По-прежнему приглашал ее погулять, разговаривал, шутил, чмокал в щечку, и только. Девушка совсем растерялась и стала гадать, уж не приснилось ли ей все. Она и хотела бы спросить его прямо, да стеснялась.

А Дрозд решил не торопиться. Ему казалось, спешка в объяснении будет отдавать нелюдской простотой нравов. Виночка же достойна нормальных человеческих отношений. Вот он и ухаживал за ней, будто познакомился чуть ли не вчера, казалось, позабыв их скитания, пережитые вместе опасности и редкие, но от того еще более щемяще-сладкие моменты робкой близости.

Вьюн, наблюдая за другом, постоянно покусывал губу, но рта не раскрывал. Как ни нравилась ему Винка, жениться он и впрямь не собирался, а потому решил не мешать псу строить отношения человеческим путем, неторным и запутанным, в корне отличным от прямолинейной манеры нелюдей.

Время шло, приближалась Долгая ночь, рубеж года, поворот зимы к весне. В Яре, как и в соседнем Ладе, это был большой праздник. Самый короткий день в году назывался Кануном, и гулять народ начинал с обеда, а особо прыткие не слишком твердо держались на ногах уже накануне.

Празднества по традиции не обходились без подарков. Вьюн вручил Винке целый туес сладостей: леденцовых петушков, пряников, орехов в меду. Девушка сняла крышку и поставила лакомство на стол: пусть все угощаются. Рыжий тут же запустил туда лапу.

— Ты кому подарил? — съязвил Дрозд. — Себе, ненаглядному?

— Подарил Ромашечке, — невозмутимо ответил кошак. — Но я ж знаю, что она девушка добрая, со всеми поделиться захочет. Вот и выбирал с расчетом, чтоб и мне приятно было. Ты тоже бери, не стесняйся.

— Я сладости не люблю.

— Тогда терпи. К вечеру у Мяты косточек для тебя выпрошу, она как раз холодец ставит.

На самом деле Вьюн ссудил друга златиками на покупку хорошего меча. Кошак очень неплохо зарабатывал в лавке торговца одеждой, а пес спустил изрядную часть сбережений на подарок Винке. Впрочем, увидев восхищение, появившееся на ее лице при взгляде на ожерелье нелюдской работы, он и думать забыл о потраченных деньгах.

— Так это ты увел вещицу из-под носа у дочки Грабинника? — поинтересовался кошак, заглядывая девушке через плечо и не забывая при этом прикоснуться губами к ее ушку. — Болтали, девица отступилась, лишь когда решила, что красавчик-нелюдь для нее же старается. А я все думал, кто у меня женское внимание перехватывает?

— Больно надо, — отмахнулся Дрозд. — Я не на себя ей намекал, а на командира, Сыча. Волк давно по этой язве сохнет, а она измывается над ним, как хочет. Может, увидев это ожерелье на шейке красивой девушки, задумается, что не она одна — свет в окошке.

Винка, в пол-уха слушая разговор парней, с восхищением перебирала в руках изящную гирлянду из листьев, цветов и ягод, вырезанных с великим искусством из серовато-зеленых, лиловых и молочно-розовых камней. Девушка еще в Землях Клыкастого влюбилась в изделия нелюдских мастеров-камнерезов. Оборотням на удивление удавалось ухватить не только суть изображаемого предмета, но и душу камня. Их поделки играли, дышали, жили, в отличие от большинства вещиц мастеров-людей, во множестве продававшихся в Плесе. Поэтому и ценились нелюдские работы намного дороже, хотя использовались для них лишь дешевые камни.

Оборотни тоже получили от Винки подарки. Вьюн — рубаху, изукрашенную игривыми красными сердечками, а Дрозд — пояс, расшитый летящими соколами.

Рыжий, налюбовавшись на нарядную одежку, выжидательно глянул на друга. Пес пошел к себе в комнату и вернулся с небольшой плоской бутылью темно-коричневого стекла.

— Вот, держи, — протянул Вьюну. — Только не хвастайся в городе, а то я нагоняй получу.

— Это че та… — кошак пренебрежительно завертел подарок в руке, вдруг глаза его вспыхнули. — Неужто катаринка?! — принялся сколупывать сургуч с пробки, откупорил, нюхнул, потом благоговейно приложился. — Она! Ну, Дроздок, удружил! — физиономия котяры расплылась в блаженной улыбке. — Я ее не помню когда в последний раз пробовал. Откуда?

— Из Кветня, вестимо, — улыбнулся Дрозд. — Контрабандистов не так давно поймали, у одного из кармана выпала, я подобрал. Хотел к остальному добру положить, да вовремя сообразил, что это. Короче, Клыкастый попутал.

— Надо же, из Кветня теперь через Лад товар тащат, — удивленно покачал головой Вьюн и, встретившись с вопросительным взглядом Винки, пояснил: — Ромашечка, это катаринка, настойка на кошачьей мяте. Травка эта растет только в Кветне, и то, говорят, не слишком хорошо. Да и рецепт тамошние оборотни хранят в глубочайшей тайне. А напиток получается… м-ммрр-р, — кошак не сдержал восторженного мурлыканья. — Особливо на наш, кошачий, вкус. Так уж и быть, попробуй в честь праздника, — протянул ей бутылку. — Только не усердствуй. Катаринка бешено дорогая и для девушек крепковата.

— Да я не стану пить, просто понюхаю, — сказала Винка, принимая кошачью драгоценность.

Вьюн не стал возражать и настаивать на непременной дегустации. Девушка поднесла горлышко к носу и почувствовала сильный приятный аромат, не похожий на известные ей запахи настоек. Те обычно благоухали сушеными травами, а катаринка пахла, как только что растертые в ладонях свежие листья.

— Ну, все, давай, — рыжий заметил, что на лице подружки вместо недоверия проступило удовольствие, и поспешил забрать бутылку. — Тебе, пожалуй, такое крепкое и пробовать не стоит.

Винка без сожаления вернула Вьюну настойку, взглянула на Дрозда, и оба расхохотались.

— Ну и что смешного? — нахмурил брови кошак. — Вы и половины моего удовольствия не получите. Травка ж не зря называется кошачьей мятой. А напиваться можно пивом, вином или, на худой конец, сивухой.

— Да никто на твою бутыль не покушается, — сквозь смех проговорил Дрозд. — Дай лучше рубаху с сердечками поносить, жадоба.

— Она тебе мала будет! — возмутился кошак, а через мгновение смеялся вместе с друзьями.

Когда начало смеркаться, троица отправилась на площадь перед ратушей, где и происходили гулянья. Там посередине горел огромный высокий костер, по сторонам от него — несколько поменьше, служивших для приготовления пищи. Свиные туши еще не насадили на вертела, а вот вино с травами в котлах уже подогревали. Выпить за рассвет после Долгой ночи — давняя традиция, да и отогнать прочь легкий морозец, пытающийся пробраться под одежду, тоже неплохо.

Высокие двустворчатые двери ратуши, украшенные сверху и по бокам гирляндами из еловых веток и остролиста, стояли открытыми. На каменные ступени лился свет факелов и множества свечей. Внутри веселились отцы города, богатые торговцы, да гарнизонные командиры, кто постарше — с семействами, помоложе — с подружками. Народ попроще гулял на площади. Горожан такое разделение не обижало, да и было оно весьма формальным. Молодежь сновала туда-сюда, и замечаний им никто не делал. Винка, слишком хорошо помнившая суровые ладские обычаи, поначалу опасалась за друзей-оборотней, но в праздничном мельтешении не было ни намека на разность присутствующих. Крепкие здоровьем нелюди, пожалуй, были одеты полегче человеческого племени, хотя Вьюн, к примеру, вырядился в отороченную лисьим мехом щегольскую куртку, которую не так давно выклянчил у Стрижа за бесценок, как сам хвастался.

— Зайдем ненадолго внутрь? — спросил Дрозд, кивнув на распахнутые двери ратуши. — Хочу выпить с Тисом и Сычом, а они наверняка там.

— Идите вдвоем с Ромашечкой, — предложил Вьюн. — Мне среди сливок общества показываться не с руки. Слишком много хороших знакомых, а сейчас они все при мужьях. К чему ставить дам в неловкое положение?

— В праздничную ночь капелька рыжего счастья перепадет и женщинам попроще? — поддел друга Дрозд.

— Им и по будням перепадает, и вовсе не капелька, — Вьюн начал надуваться в своей обычной кошачьей манере. — Давайте, топайте скорей, я вас жду.

Винка с оборотнем вошли в ярко освещенный просторный зал. Там пахло свечным воском, хвоей, потом, вином и кушаньями. Несмотря на распахнутые двери было тепло из-за натопленных печей, сотен горящих свечей и множества тел, разгоряченных выпивкой и танцами. Девушка расстегнула полушубок, распахнула пошире, благо одета была ничуть не хуже большинства присутствующих дам и девиц, спасибо Вьюше. А уж подарок Дрозда и вовсе вызывал завистливые взгляды.

Оборотень с девушкой направились к маячившему у дальней стены воеводе, но дорогу им неожиданно заступила вынырнувшая из толпы дочь градоправителя, Астра. Высокая, широкая в кости, пока еще по-девичьи стройная, но со временем обещающая стать крепко сбитой северянкой, голубоглазая и светловолосая, как и большинство ладцев. Обычно надменное выражение красивого лица сейчас было необычно взволнованным. Не сказав ни слова приветствия, девица чуть не ткнула пальчиком с ухоженным розовым ноготком в украшение Винки.

— Откуда у тебя это?

— Подарок, — коротко ответила девушка, помнившая рассказы Дрозда о бедном Сыче, настрадавшемся по милости своенравной красотки.

— Чей? — не отставала та.

— Разве я должна тебе отвечать?

— Его? — Астра, не глядя, кивнула на Дрозда.

— Что вы, ясная госпожа, — расплылся в улыбке парень. — Я же вам говорил, что по поручению командира покупаю. У меня и денег-то таких никогда не водилось.

Девица, не говоря ни слова, заносчиво вскинула голову, развернулась и исчезла в толпе. Только парочка двинулась дальше, как едва не столкнулась с Сычом, державшим в каждой руке по наполненному кубку.

— Привет, Дрозд! С праздником. За ясный рассвет! — сунул парню один из кубков, ко второму приложился сам. — Подружка? — с интересом взглянул на девушку.

— Подружка!? — за плечом полукровки неожиданно возникла разрумянившаяся Астра, за музыкой и гомоном расслышавшая слово, но не уловившая интонацию. — Да как ты посмел! После всего, что мне говорил… Клялся…

Сыч, которому Дрозд успел подмигнуть, быстро просек ситуацию и спокойно повернулся к разгневанной особе.

— Но, Астрочка, ты же ничего так и не ответила. И сегодня еще ни одного танца мне не подарила, хотя я уже три раза к тебе подходил. Приходится искать другую пару…

— Гадкий волк, — тон девицы стал на удивление воркующим. — Гадкий, гадкий волк. Не даешь даже чуть-чуть пококетничать!

— Если это называется чуть-чуть, может, тебе поискать кого-то повыносливей, чем я? — не сдержался Сыч, звериным чутьем ощутивший слабину.

— Злюка, — Астра подхватила полукровку под руку. — Пойдем танцевать. Ожерелье можешь оставить себе, — бросила через плечо улыбающейся Винке. — У меня будет такое же, но из настоящих самоцветов!

Дрозд с девушкой рассмеялись.

— Все оказалось так просто! — радовалась Винка.

— Выходит, строптивица все же к Сычу неравнодушна. Нужно было всего лишь подтолкнуть.

Девушка про себя порадовалась за волка. Дрозд его хвалил, мол, командир хороший, мужик свойский. И шансы заполучить колючую Астрочку имеются. Ибо, как бы ни задирала гордячка нос, ее дед, отец нынешнего градоправителя, всю жизнь без особого успеха торговал рыбой, а потом нежданно-негаданно разбогател в неурожайный год. У Сыча же при нынешних ярских порядках есть возможность со временем стать воеводой. Вот бы и Дроздок дослужился когда-нибудь до высокой должности… Поначалу он очень радовался, что снова может держать в руках меч, но уже сейчас видно: ему этого мало.

Оборотень и девушка наконец добрались до Тиса. Тот, выпив с солдатом, одобрительно глянул на Винку.

— Подружка?

— Ну… Да, — слегка замялся Дрозд.

— Хорошенькая, — воевода улыбнулся девушке, та покраснела. — Не тяни, а то отобьют. У нас тут шустрых хватает. Сам за женой приглядываю, она у меня тоже из Лада. Сегодня просто нарасхват, со мной только один танец станцевала… Жалованье тебе после праздников надбавлю, а про службу уже сейчас могу сказать — далеко пойдешь. В военном деле хорошо разбираешься.

— Спасибо, командир, — оборотень склонил голову.

— Ступайте, веселитесь, — махнул рукой Тис. — Все дела теперь после Долгой ночи.

Винка и Дрозд быстро оказались на улице. Пес предлагал девушке задержаться в ратуше, но она отказалась, ибо чувствовала себя среди городской верхушки не в своей тарелке. На площади, среди простого народа было привычней и веселей. Впрочем, сюда уже выбралась часть молодежи из зала. Винка заметила Вьюна, что-то говорящего Астре. Та жеманно улыбалась, а мрачный Сыч стоял рядом, разве что не дергая свою милую за руку. Нужно будет сказать котику, чтобы хоть он не доставлял неприятностей бедному волку…

Засмотревшись, Винка чуть не столкнулась с темноволосым парнем, не похожим на ярца.

— Прости, красавица, — выговор у незнакомца был определенно ладский. — Ты здесь одна?

— Одна, конечно, — огрызнулся Дрозд. — А я так, репей у нее на юбке.

— Ты, вроде, нелюдь. Она — человек…

— Откуда ты знаешь? Крыликом незаметно проверил? — пес прекрасно чуял, что парень не оборотень.

— Плес — небольшой городишко. И на улице вас видал, и уши имею.

— И что с того, что я не человек? Здесь тебе не Лад! Я — воин, меч ношу по закону и неплохо им владею, — Дрозд злился все больше.

— Дроздок, не нужно… Пойдем к Вьюше, вон он, у большого костра.

Оборотень, не обращая внимания на незнакомца, протащил подружку мимо. Девушке стало неловко: праздничная ночь, земляк, а поговорили нехорошо, но и пса она понимала. Слишком уж ему досталось из-за нелюдской природы, которая, к тому же, не была дана от рождения. Ладец смотрел вслед Винке, пока она со спутником не скрылась за другими гуляющими.

Кошака удалось поймать в последний момент. Он, подхватив под ручку хохочущую девицу в распахнутом полушубке, уже собирался покинуть площадь, может, ненадолго, может, до утра, как не преминул сообщить Винке и Дрозду.

Они выпили вчетвером горячего пряного вина, пожелав друг другу ясного рассвета, и Вьюн с подругой тут же улизнули. Пес и девушка еще долго оставались на площади. Танцевали около костра, ели жареную свинину, куски которой отрезали от приготовленных над кострами туш. Пахнущая дымом корочка хрустела на зубах, жирный ароматный сок тек по пальцам. Винка смеялась и вслух сожалела, что не может обернуться каким-нибудь животным, тогда и есть, и облизывать руки стало б удобней. Дрозд улыбался и не сводил с нее глаз. Домой вернулись, как и положено, с первыми лучами занимающейся зари. Долгая ночь кончилась, и девушка запоздало вспомнила, что стала старше на год.

Дома Дрозд обнял подругу и осторожно поцеловал в губы. Она прильнула к нему, не желая отстраняться, ожидая еще поцелуев, таких же жгучих, как тогда, поздним вечером…

— Подождем до весны, Виночка? — спросил парень как-то беспомощно, будто ища у нее поддержки. — Я хочу попроситься патрулировать границу, зимой на это мало желающих. Если хорошо себя покажу, стану десятником, жалованье повысят. Меня месяц не будет, может, больше… Сейчас я еще смогу продержаться, а если мы с тобой… Не получится у меня сразу от тебя оторваться…

— Месяц?! — только и смогла вымолвить Винка, чувствуя, как в груди тупо заныло.

— Всего четыре седмицы, — улыбнулся он, польщенный огорчением, прозвучавшим в ее голосе. — Я постараюсь не задерживаться, но служба — дело такое…

У девушки защипало в носу, но она все же взяла себя в руки. Дрозд — воин, и если она хочет быть с ним, придется привыкнуть к таким разлукам. Даже в мирное время, не допусти Крылатая войны… Винка еще крепче прижалась к парню.

— Перекинься, Дроздок… И приходи ко мне спать?..

Вьюн очень веселился, вернувшись к обеду и обнаружив трогательную картину в комнате Винки, куда он без стука и стеснения заглянул, не застав друга в его постели. Девушка, одетая, спала, обнимая черного пса, вытянувшегося поверх одеяла. Обротень тут же учуял рыжего, навострил уши и приподнял голову, собираясь заворчать.

— Ухожу-ухожу! — прошептал кошак, вскидывая руки вверх, потом осторожно прикрыл за собой дверь. — Хвала Крылатой, я не человек! — пробормотал он себе под нос. — Смотрю на этих двоих и плакать хочется… Хотя, может, они от своих причуд удовольствие получают… Слыхал я и о таких… чудаках…

Дрозд уехал, как только закончилась праздничная неделя, наказав Вьюну приглядывать за девушкой.

— Запру дома, не боись, — пообещал рыжий. — Чтоб хвостом не вертела.

— Вечно ты об одном! Смотри, чтоб ее никто не обидел. В остальном она свободна.

— Тьфу, и как я сразу не догадался! Ты же благородный, о себе не думаешь.

— Очень даже думаю. И если ты хоть что-то себе с Виночкой позволишь…

— Мне жизнь дорога, — фыркнул Вьюн. — Отправляйся и ни о чем не беспокойся.

Винка тосковала по Дрозду. Как ни бывал он занят, каждый день умудрялся найти для нее хоть немного времени. Теперь вечера девушка частенько проводила одна: старушка Мята рано ложилась спать, а кошак иной раз по несколько дней не появлялся дома.

Однажды Винка отправилась на рынок за провизией и засмотрелась на представление, которое разыгрывали на маленькой переносной сцене двое бродячих кукольников. Хитроумный кот-оборотень Мурчень в очередной раз обманул жадного торговца: и деньгами поживился, и жену скупердяя приголубил. Зрители, смеясь, бросали мелочь в туесок, с которым обходила публику молодая женщина. Мужчина, сняв с руки куклу оборотня, тем временем приложился к фляге.

— Ежели почтеннейшая публика желает, представление продолжится, — пообещал он, переводя дух.

Почтеннейшая публика желала, и Винка решила задержаться. Дома ее никто не ждет, а здесь, среди смеющейся гомонящей толпы легко и беззаботно.

— Ты только с нелюдями дружбу водишь, красавица? — раздался чей-то голос. Девушка обернулась и увидела молодого ладца, который в Долгую ночь заговорил с ней на ступенях ратуши.

— С нелюдями? — удивилась Винка, уже несколько отвыкшая от строгого деления разумных существ на два племени. — Нет, не только. У меня много людей знакомых.

— И чего просишь за свою дружбу? — вопрос прозвучал небрежно, хотя выглядел парень несколько напряженно.

— Ничего не прошу, — растерялась Винка. — Если просить что-то, это и не дружба вовсе.

— И то верно, — собеседник сглотнул. — Пойдем, прогуляемся?

— Прямо сейчас? — девушке не нравился тон парня и его бегающие глаза. — Я хочу еще немного представление посмотреть…

— Я тебя не хуже развлеку.

— Это кто тут ее, не спросясь, развлекать собирается? — поинтересовался неожиданно возникший рядом Вьюн.

Винка вздохнула с облегчением. Рыжий пройдоха появился очень вовремя.

— У кого я должен спрашивать? У тебя, что ли? — тут же взъерошился парень. — Или у второго, чернявого, который с мечом управляться умеет? Интересно, где научился? У людоедов-душегубов?

— Не худо бы у нас обоих спросить, — кошак окинул незнакомца угрюмым взглядом. — И, чтоб ты знал, человече: чернявый — прирожденный воин. Хоть с мечом, хоть без. Людоедов крошит только так, а с ней, — кивнул на Винку, — носится, как с родной сестрой.

— С сестро-о-ой? — парень изобразил похабную улыбочку.

— Слушай, ты чего себе навоображал? — глаза Вьюна вспыхнули зеленью. — Думаешь, если мы живем в одном доме… А, да что с тобой разговаривать! Пошли отсюда, Ромашечка, пока я ему морду не покорябал, — подхватил стоящую у ног девушки корзину с покупками.

Винка укоризненно взглянула на парня. Грязные намеки были неприятны, но она за время скитаний научилась не обращать на них внимания. Некоторые мужчины не могут без этого, ничего не поделаешь. Нужно просто держаться от таких подальше. Спасибо Вьюше, что оказался рядом, хотя средь бела дня да посреди людной площади ей вряд ли что-то угрожало. Гораздо больше печалило, что недалекий земляк не дал ей досмотреть представление. А она так надеялась увидеть красивую и грустную историю про королевну Каштановой Рощи и ее возлюбленного, сына рыбака, превращенного ревнивой мачехой девушки в морского змея. Бродячие кукольники часто разыгрывали эту легенду, безотказно действовавшую на женскую часть публики. Шмыганье носами, промокание глаз платочками да щедрые вознаграждения — что еще нужно скромным артистам?

Винка повернулась к сцене спиной, напоследок с сожалением взглянув на бирюзовый хвост куклы морского змея, свисающий из берестяного короба. Рыжий уже выбирался из толпы зрителей, таща корзину и оглядываясь на отставшую девушку.

— Погодите, — смущенный ладец устремился за ними. — Простите, ежели что не так. Сами знаете, как у нас в Ладе…

— Знаем, как у вас, — отрезал Вьюн. — Поэтому и ушли оттуда. А тебя за какие грехи Клыкастый сюда занес? В земли, где в нелюдей крыликами не тычут?

— Да не за грехи вовсе. У меня тут дядька сапожником, а детей у него — одна дочь, — принялся объяснять парень, несколько виновато поглядывая на Винку. — Замуж вышла удачно, за небедного купца, и сапожное дело им ни к чему. А дядька всю жизнь на лавку и мастерскую горбатился, вот и хочет в хорошие руки передать.

— В твои, что ль?

— Да, в мои, — парень уверенно расправил плечи. — У меня душа к этому лежит, и обувка получается неплохая. Заказчики всегда довольны.

— Проверим, — нахально заявил Вьюн.

— Приходи в лавку Коростеля, она на Виляй-улице, у озера. Спроси Чибиса, меня то есть. А вас как зовут?

Рыжий и девушка переглянулись и назвались.

Так и состоялось знакомство с Чибисом. Тот оказался неплохим парнем, как признал кошак, получив через несколько дней отличные сапоги: удобные и красивые. К тому же обошедшиеся не слишком дорого и оказавшиеся на удивление носкими. Винка поначалу не слишком доверяла оценке Вьюна, уж слишком рыжий нахваливал новую обувку. Потом Чибис, случайно (или не совсем) встреченный на рынке, помог девушке донести до дома тяжелую корзину с покупками. Дорогой, конечно, не обошлось без разговоров, и Винка вынуждена была признать правоту кошака. Молодой сапожник, оставив несвойственные ему манеры нагловатого покорителя женских сердец, производил вполне приятное впечатление. Он не старался охмурить девушку, а просто болтал, беззаботно и весело.

Винке это понравилось, и она стала время от времени встречаться с Чибисом. Без Дрозда тоскливо, а новый знакомый никогда не отказывался провести с ней время. Обычно они гуляли по берегу озера, разговаривали о Ладе, вспоминая тамошнее житье-бытье, рассказывали друг другу о себе. Девушка, не искушенная в общении с мужчинами, не видела в этом ничего плохого. Вьюн только подшучивал, мол, Ромашечке с ее страстью к добродетели прямая дорога в обитель сестер Крылатой. Будет странствовать по городам и весям, наставлять грешников на путь истинный. Дрозд уже, наверное, не помнит, когда в последний раз с бабой был, теперь вот и Чибис, бедолага, штаны развязывает только чтоб нужду справить.

Винка не обращала на болтовню кошака никакого внимания. Вьюша иначе не может. Где ему понять, что можно просто разговаривать друг с другом, а не скабрезные шуточки шутить. Чибису одиноко в чужой стране, также как и ей. Скорей бы Дрозд вернулся…

Дрозд вернулся через шесть седмиц, когда воздух в солнечные дни уже пах весной, но метели не уставали напоминать: конец зиме еще не пришел. Стоял тихий вечер, редкие снежинки лениво кружились в холодном воздухе, а свежий покров на земле поскрипывал под ногами. Пес быстро шел к дому, предвкушая встречу с Виночкой. Соскучился он сильно и если у нее те самые дни, то, пожалуй, и тянуть не станет… Чего еще ждать? Зачем откладывать, бояться сделать последний шаг?.. Она так огорчилась, когда услышала о предстоящей разлуке… Наверняка сейчас не прогонит, если он попросит…

Поток приятных мыслей прервался резко и болезненно. Дрозд уже различал в конце переулка дом Мяты с флюгером в виде русалки на крыше. А еще он увидел вышедшего оттуда парня, цеплявшегося к Виночке в Долгую ночь.

Из горла оборотня неудержимо рвалось злобное рычание, но ладец, что-то весело насвистывавший, не обернулся. Он был достаточно далеко и не обладал слухом нелюдей. Не справившись с рыком, Дрозд все же подавил разраставшееся внутри желание догнать человека и вытрясти из него, что он делал в этом доме, к кому приходил. Хотя и так понятно, к кому. Не к престарелой Мяте и не к Вьюну. И куда только дружок смотрит?.. Ведь просил же его!.. И пес, толкнув оказавшуюся незапертой дверь, стал подниматься по лестнице.

Тихо ступая, оборотень быстро оказался наверху, приоткрыл дверь и сразу увидел Винку. Девушка что-то шила при свете свечи. Подняла голову на скрип дверных петель, увидала парня, просияла, бросила работу на стол и через мгновение повисла у Дрозда на шее.

— Дроздок! Наконец-то! Я так соскучилась…

— Когда это ты успела? От тебя только что дружок вышел, — Дрозд ничего не мог с собой поделать, хотя отлично понимал, насколько отвратительно прозвучали эти слова. Но он чуял в комнате запах чужого мужчины, свежий, еще не остывший, пробуждавший настоящую звериную ярость. А поганцем Вьюном, который должен был охранять Виночку, пахло смутно. Видать, давно уже не показывался дома.

— Дружок? Это Чибис, мы с ним иногда видимся, болтаем о том, о сем. Я на днях немного простыла, вот он и зашел проведать. Малинового варенья принес, — девушка, слишком обрадованная возвращением милого, не обратила внимания на его тон.

— Понятно, — оборотень осторожно отстранил Винку. — Я устал с дороги, пойду спать. И тебе пора, раз ты нездорова.

— Дроздок… — улыбка погасла, девушка понурилась, поняв, что сделала что-то не так. Парень не ответил, повернулся и пошел к себе. Она шагнула за ним. — Может, ты перекинешься и придешь ко мне? — Дрозд молча прикрыл за собой дверь. — Мы с Чибисом просто друзья… Ничего такого не было, — до Винки потихоньку стало доходить, но вины за собой она не чувствовала и попыталась объяснить все псу.

— Мы с тобой тоже просто друзья, — донеслось из-за двери. — Я полтора месяца спал в лесу в зверином обличье. Дай хоть одну ночь провести по-человечески.

Утром Дрозд ушел спозаранку, и, пожаловавший домой к полудню Вьюн застал подружку растрепанной, несчастной, с заплаканными глазами.

— Черный вернулся, а ты в таком виде, Ромашечка! — возмутился кошак. — Надеюсь, он не видел тебя с распухшим носом.

— Он вообще не хочет меня видеть, — всхлипнула девушка и рассказала о вчерашнем разговоре.

— Побери Клыкастый! — выругался рыжий. — Я-то думал, появление бодрящей угрозы в лице Чибиса подстегнет нашего дуралея, а вышло вон как! Вот кто на самом-то деле головой в детстве стукнутый… Погоди, я с ним потолкую.

Время близилось к обеду, и Вьюн отправился в кабак, где обычно столовался Дрозд. Пес уже был там, сидел мрачный в углу, подальше от остальных посетителей, в том числе сослуживцев. К стоящей перед ним еде, похоже, не притронулся.

— Ну что, горемыка? Серебром жегся али не успел еще? — поинтересовался кошак, усаживаясь напротив.

— Я тебя просил за ней приглядывать? — Дрозд поднял на друга взгляд, будто топор занес. По крайней мере именно так подумалось струхнувшему Вьюну.

— Я и приглядывал, — тут же заюлил рыжий. — Этот парнишка-сапожник действительно просто друг. Сапоги, между прочим, отличные шьет. Во, гляди, — высунул из-под стола ногу в темно-красном сапожке, но пес не удостоил произведение обувного искусства взглядом. — Ромашечке было скушно, я ее развлекать боялся: вдруг Клыкастый попутает, ты ж меня знаешь. Она — девица аппетитная, м-ммрр-р… — не сдержался Вьюн, и тут же пожалел об этом, увидев, как раздулись от гнева ноздри Дрозда. — Я никогда ее без присмотра не оставлял. Есть у меня котишка знакомый, малолетний, но уже оборачивается. Поручения мелкие выполнять мастак. Я ему за это деньжат подкидываю. Вот он за Виночкой твоей и приглядывал в зверином обличье, глаз с нее не спускал. А ты вместо того, чтобы друга поблагодарить, а девочку приголубить, смотришь волком да огрызаешься.

— Ладно, не бери в голову, — взгляд Дрозда заметно повеселел. — И спасибо за Виночку. Скучала, говоришь?

— Ну да, — кивнул кошак. — Еще как скучала. Все уши этому Чибису про тебя прожужжала. Даже жалко парня.

— А чего жалеть, если они всего лишь друзья? — снова нахмурился пес.

— Ох, хватит зыркать на меня, как Соколиный на оборотня, — махнул рукой Вьюн.

— Я вообще-то его сын, а ты — оборотень, — невольно усмехнулся Дрозд. — Так что там с Чибисом этим?

— Да просто все, как… кхм… палец в дырке. Парень по Ромашечке сохнет, а она этого напрочь не замечает, чистая душа. Я тут размышлял на досуге и решил, что невинность иной раз пострашней самого злостного кокетства будет. Вон, Астра с Сычом вот-вот поженятся, а вы все никак решиться не можете…

— Я решился еще Долгой ночью, а теперь вот думаю: правильно спешить не стал.

— Совсем умом тронулся! — всплеснул руками Вьюн. — С какого перепою?

— Она может выйти за человека. За этого вашего… Чибиса, к примеру.

— За человека! Тут, в Яре, нет большой разницы. Посмотри на Сыча и Астру! Она вообще дочь градоправителя, а не какая-то селянка.

— Она — внучка мелкого торговца, он — наполовину человек, сын воина и правая рука воеводы. И вообще, Вьюн, отстань, а? Я принял решение. Нужно дать Виночке подумать как следует.

— Ты, я погляжу, мастер решения принимать, — фыркнул кошак. — В свое время, небось, решил к бате не возвращаться, — Дрозд раздраженно дернул углом рта. — Этот твой Лунь, видать, и впрямь выдающийся нелюдь был, ежели убедил тебя на этом свете задержаться.

— Лунь был выдающийся, это точно, — при воспоминании о старом лекаре тон оборотня потеплел. — Но что б ты ни говорил, я дам Виночке время до весны, как мы с ней и условились.

— Зря ты все это затеял, упрямец, — покачал головой Вьюн.

— Наверное, упрямец и есть. Поэтому как решил, так и сделаю.

Дрозду было тошно от своих чувств и поступков. Все-таки без женщин проще, что бы кошак не твердил. Полтора месяца в патруле пролетели незаметно и не особо обременительно. Людям приходилось не слишком сладко в зимнем лесу, оборотням — хоть бы что, вот отряд и состоял главным образом из нелюдей. Им удалось уничтожить крупную шайку людоедов и изловить немало контрабандистов. Воевода был доволен, а Дрозду обещал в ближайшее время повышение до десятника.

Конечно, пес тосковал по Винке и, засыпая, уткнув нос в лапы, думал, как они заживут вместе уже совсем скоро. К концу шестой седмицы тоска стала такой невыносимой, что он решился было не ждать весны. Передумать его заставило не подозрение в неверности, а собственная звериная ярость, неистово разгоревшаяся при малейшем поводе. Дрозд со стыдом вспомнил, какое болезненное удовольствие получил, глядя на меняющееся от его слов лицо Виночки. Ни следа не осталось от сиявшей только что радостной улыбки. А ему тогда хотелось одного: перекинуться, выскочить на улицу, догнать парня и вонзить клыки в его горло, ощутить во рту вкус крови соперника…

Остыв, он попытался представить, какие чувства испытал бы, оставайся по-прежнему человеком. Увы, сравнивать было не с чем. В нелюдя превратился, когда был еще слишком молод и не успел изведать ни серьезной привязанности, ни ревности. И все же, все же…

Он вспомнил, как застило красным глаза, когда Коршун, один из княжих окольничих, перехватил у него на пиру Паву, в те дни слывшую первой красавицей Северных земель. Ее отец был мелким дворянчиком, но женихов это не смущало, уж больно дочь у него удалась. Кречету она не подходила не только происхождением — он тогда был совсем мальчишкой. Тем сильнее хотелось полюбезничать с ней, может даже потанцевать. Девушка отнеслась к нему вполне благосклонно: юнец, конечно, еще бриться не начал, зато княжич, да и собой недурен. И тут появился Коршун, высокий, с бородкой, грудь колесом.

— Покорно прошу простить, ясный княжич, но нянюшка тебе уже не нужна, а женихаться пока рановато, — и подхватил Паву под ручку.

Девица, польщенная вниманием молодца-окольничего, зарумянилась, а на Кречета взглянула, будто на дитя малое — сочувственно-жалостливо. Вот тут-то на него и накатило. Сказать он ничего не сказал, но очень живо представил, как вызывает Коршуна на бой и вонзает тому меч в грудь, слышит предсмертный хрип, видит испуг и удивление в глазах, а еще кровь, тонкой струйкой текущую изо рта на аккуратную бородку… Видно, впечатление от возникшей в голове картинки отразилось на лице, потому что мужчина криво усмехнулся.

— Через пару лет поостерегусь тебе дорогу заступать, ясный княжич. Вижу, кому норов батюшкин достался. Ишь, побледнел-то как. Побереги ярость для тренировочного боя, глядишь, одержишь, наконец, надо мной верх.

Он последовал совету и в первый раз вышел тогда из поединка с окольничим победителем.

Дрозд вздохнул. Получается, бешеный нрав всегда был при нем, доставшись в наследство от отца наравне с недюжинным упрямством. И опять нелюдская природа не виновата, вся гнусь изначально сидела в его душе…

Пес в тот же вечер попросил у Винки прощения. Девушка за прошедшие ночь и день натерпелась страху, думая, что потеряла Дрозда, поэтому не стала давать волю обиде, и между ними все стало по-старому. Именно по-старому, не более. Дружеские беседы, прогулки, скромные поцелуи в щечку. Оборотень настоял, чтобы Винка познакомила его с Чибисом и совершенно не препятствовал их общению, время от времени с похоронным видом принимаясь расписывать достоинства ладца и преимущества положения жены ремесленника перед таковым жены воина. Винка радовалась миру между Дроздом и сапожником, но намеки оборотня на то, что сам он ей не пара, огорчали.

Таяли последние седмицы зимы. Пес в очередной раз сбежал из дому, и Винка загрустила. Ну сколько можно мучиться самому и заставлять ее чувствовать себя неловко? К тому же девушке очень не нравилось поведение Пеночки. Подружка в последнее время стала избегать ее, а однажды, гуляя с Чибисом по берегу озера, Винка заметила еще одну парочку, издали очень похожую на Дрозда и кошечку. У оборотня в тот день был выходной, это она знала точно… Ладец изо всех сил пытался развлечь землячку, но ничего у него не выходило. В конце концов девушке стало жаль Чибиса, и она попросила проводить ее домой.

Поднявшись к себе, Винка застала там Вьюна. Кошак возлежал на кровати в зверином обличье и тщательно вылизывался. При виде подружки тут же перекинулся и даже соизволил натянуть штаны.

— У меня сегодня свидание с соплеменницей, так что не нужно ласк! — провозгласил он. — Кошечке не понравится, если от меня будет пахнуть другой.

— Как скажешь, Вьюша. Я не люблю котов тормошить, когда у них шерсть влажная.

— Правильно. Мы и сами не любим, когда нас в это время трогают. Только намылся, а тут лезут всякие с грязными лапами.

Девушка, вопреки ожиданиям рыжего, ничего не ответила и не улыбнулась, молча направилась в свою комнату. Вьюн вздохнул.

— Ромашечка, хватит грустить. Плюнь ты на этого кобеля.

— В обычные дни он от меня не отходит, а как только… — Винка покраснела.

— Прозвучит глупо и неутешительно, но это значит, что песик к тебе сильно неравнодушен, — сказал Вьюн, ехидно улыбаясь. — Так уж мы, оборотни, устроены.

— Да я… — девушка хотела сказать "не против", но застеснялась.

— Хочешь, я тебя целоваться научу? — неожиданно спросил кошак.

Винка собралась ответить колкостью, но, приглядевшись к рыжему, с удивлением обнаружила, что тот смотрит на нее серьезно и даже сочувственно. Будто просто пытается по-дружески отвлечь от печальных мыслей и не знает подходящих невинных занятий, вот и выбрал самое, с его точки зрения, целомудренное. Так почему бы ей не воспользоваться его предложением? Целоваться она и впрямь не умеет, Дрозд вернется не раньше, чем через неделю, а если и заглянет, то так ему и надо. Ей уже в каждой парочке он с Пеночкой мерещится. И уверенность, что именно их видела только что у озера, никуда не делась.

— Научи, — Винка бросила полушубок на лавку, подошла к Вьюну и села рядом на кровать. — Ежели мой запах твоей кошечке не помешает.

— Ради такого дела вылижусь еще раз, — беззаботно махнул рукой кошак, не сдерживая довольного мурлыканья. — Ты только не бойся, — приобнял девушку за талию, прижимаясь к ней. — Я ничего не сделаю против твоей воли. Веришь?

— Верю, — улыбнулась она. — Иначе ты знаешь, что случится с твоими усами.

— Иначе со мной случится нечто гораздо худшее, — Вьюн приблизил губы к ее щеке и, шепча, скользнул к уху. — Черный позаботится.

— Не хочу о нем вспоминать!

— Вот и правильно, — парень взглянул ей в лицо зелеными плутовскими глазами и нежно прижался губами к ее устам.

"Какой же это урок", — очень скоро мелькнуло в голове у Винки. — "Я вообще ничего не соображаю…"

Вьюн целовался умопомрачительно. Конечно, ей, считай, не с чем было сравнивать, но действие губы и язык оборотня оказывали именно такое. Помрачающее разум. Потом к ним присоединились еще и руки. Заскользили по ее телу поверх одежды, но так умело, что она ощущала себя обнаженной и сама непроизвольно прижалась к парню. Неизвестно, чем бы все закончилось, если б воздвигнувшиеся вокруг парочки ажурные стены призрачного замка чувственности не рухнули от громкого хлопанья двери.

Винка вздрогнула и будто проснулась. А в следующий момент Вьюн неожиданно покинул ее объятия.

— Я тебя… я тебя… — повторял Дрозд, немилосердно тряся друга за голые плечи. — Уже и раздеться успел!

— Я не раздевался. Просто не совсем оделся… — рыжий был изрядно испуган. Втянул голову в плечи и сощурился. Типичный нашкодивший котяра.

Воображение Винки в момент дорисовало прижатые уши и залезший между задних лап хвост.

— Дрозд, отпусти его, — девушка говорила спокойно, хотя рвущуюся наружу панику подавляла с трудом. Лицо пса, хотя и не стало превращаться в морду, было искажено зверским выражением. Казалось, верхняя губа сейчас вздернется, обнажая клыки хищника.

Пес взглянул на Винку и выпустил веснущатые плечи рыжего. Кошак осел на пол.

— Мы тебя не ждали, — пробормотал он.

— Оно и видно, — рыкнул с трудом взявший себя в руки Дрозд.

— Вьюша просто учил меня целоваться, — невинно проговорила Винка, прекрасно отдавая себе отчет, насколько по-дурацки это звучит. Впрочем, женское чутье подсказывало, что прикинуться дурочкой иной раз очень полезно.

Прием сработал. Дрозд, огорошенный наивностью, граничащей с глупостью, бросил на девушку удивленно-недоверчивый взгляд.

— Это вы с Пеночкой только что у озера гуляли? — продолжила Винка, оправившись от первоначального страха.

— Да, — пес тут же утратил боевой дух и выглядеть стал почти также виновато, как кошак.

— Ну, приятель, ты и прохвост! — возмутился рыжий. — Обеих взял в оборот!

— Кто бы говорил! — рыкнул Дрозд. — И не вздумай еще раз к Виночке прикоснуться, понял? Башку оторву!

— Ого, это уже посерьезнее хвоста будет! — хмыкнул Вьюн. — Тогда сам ее учи, я не против. Не тяни только. Цветочек расцвел и так благоухает, что от шмелей по весне отбоя не будет.

Винка, узнав от Дрозда, что хотела, не стала слушать дальнейшую перебранку парней, и ушла тихонько в свою комнату. Вскоре в дверь постучали. Не дождавшись ответа, заглянул Дрозд.

— Виночка, прости. У меня с Пеночкой ничего не было. Ни разу. Но уж очень я ей по нраву пришелся. А у нелюдей с этим просто, когда семьи нет. Пришлось кошечке объяснить, что у тебя другие понятия.

— Откуда тебе знать, какие у меня понятия? Ты замуж меня не звал, Дроздок. Гуляй с кем хочешь, — копившаяся после его возвращения обида, оказывается, никуда не делась, затаилась в каком-то укромном уголке, а теперь вырвалась на свободу.

Оборотень вошел в комнату и прикрыл за собой дверь. "Вьюша все равно подслушает, а то еще и в скважину подглядит", — подумала почему-то Винка, но промолчала.

— Я думал, ты и так все понимаешь… — начал Дрозд. — Что тут говорить? Я в тебя влюбился, наверное, как только увидел. Но что нелюдь-бродяга мог тебе в Ладе предложить? Вот я и молчал. И здесь долго сомневался. Ты ведь можешь найти мужа-человека… Чибиса этого, к примеру…

— Не нужен мне никакой Чибис! Если б не он, ты бы все сказал, когда с границы вернулся, ведь так?

— Ну, так, — понурился парень. — Но ты подумай хорошенько. Я все же оборотень, и дети мои будут такими же.

— Ну и что?! — Винка подошла к нему, заглянула в глаза. — Не вижу разницы, Дроздок. Они будут воинами, как и ты. Мальчики. А девочки — красавицами. Тоже как ты, — последние слова она шептала, уткнувшись ему в плечо.

Дрозд сдался. С собой он бороться привык и, наверное, сумел бы одержать очередную победу. Но идти против желания Виночки… Это уже выше его сил.

— Так ты выйдешь за меня? — он отстранился, заглядывая в ее смущенно-счастливое разрумянившееся личико.

— Я уж думала, ты так и не спросишь, — прошептала она, обнимая его и снова утыкаясь в плечо.

— Наконец-то, хвала Крылатой, — присевший у замочной скважины Вьюн отвернулся и с облегчением привалился спиной к двери. — Теперь осталось потерпеть совсем чуть-чуть. Лишь бы они не решили играть свадьбу осенью.

Но Дрозд с Винкой не собирались откладывать счастливое событие. И вот спустя седмицу после объяснения, новоиспеченный десятник прощался с холостой жизнью в компании друзей и сослуживцев. Сидели в одном из лучших заведений Плеса, "Медвежьем углу". Вьюн клятвенно заверил Винку, что не подпустит к Дрозду ни одну кошечку.

— Всех возьму на себя, Ромашечка. Только единорожьего волоса в котомке поищу, хоть пара волосин там должна заваляться. Боюсь, желающих на твоего женишка наберется немало. Придется потрудиться бедному котику. Угости-ка меня сметанкой и сливками на дорожку.

— А на утро приготовь рассолу побольше, — не преминул вставить Дрозд. — Не знаю как волос, а валерьку котик по карманам уже распихал. Ни одной королевны теперь не пропустит.

Винка посмеялась и спровадила парней. Идти за благословением к Крылатой они с Дроздом собирались через три дня.

Гульба в "Медвежьем углу" удалась на славу. Вьюн сыпал похабными шуточками, солдаты, впрочем, мало ему уступали. Все были уже изрядно навеселе и не обратили внимания на закутанную в длинный плащ с капюшоном фигуру, подошедшую к сидевшему во главе стола Дрозду.

— Нужно поговорить, Кречет, — прошептал прямо в ухо пса смутно знакомый голос.

VIII

Пес вздрогнул при звуке прежнего имени. Обернулся, но не смог разглядеть лица говорившей, хотя по голосу понял, что это женщина. Внезапная слабость зрения была подозрительной, обычно ни тень, ни ночная тьма не мешали глазам нелюдя. Собутыльники веселились, не обращая внимания на виновника торжества: Вьюн травил очередную похабную байку.

— Пойдем наверх, в мою комнату, — тихо проговорила незнакомка. — Прямо сейчас, пока все слушают рыженького.

Парень встал и побрел за ней, будто на казнь. Почему именно сейчас? Когда он получил надежду на счастье, на нормальную жизнь, почти человеческую. И кто эта женщина? Откуда знает, как его звали много лет назад? А самое главное, что ей понадобилось от Кречета? Неужели отцу удалось узнать, где обретается оставшийся в живых сын? Но как? От кого? Не от Хвоща же…

Они поднялись на второй этаж, и женщина, открыв дверь в дальнем конце коридора, поманила отставшего Дрозда. Он вошел, на столе тут же сама собой вспыхнула свеча. Широко раскрыв глаза от удивления, пес оглянулся на расставшуюся с плащом незнакомку.

— Осинка?!..

— Я, княжич, — улыбнулась ворожея. — Не ожидал снова меня увидеть?

— Я думал, ты сгорела… из-за меня…

— О, какое самомнение, мальчик! Ты хорош, конечно. Особенно когда выглядишь соответственно происхождению, вот как сейчас, — окинула его одобрительным взглядом, на что Дрозд только зло дернул углом рта. — Но расстаться с жизнью из-за мужчины… Нет, это полная потеря самоуважения, — рассмеялась Осинка.

— Ты шутки шутить меня зазвала? — нахмурился оборотень.

— Нет, — улыбка сошла с лица женщины. — У меня серьезный разговор. Садись, — кивнула на кресло у камина, сама устроилась в таком же напротив. — Я с поручением от государя Беркута.

— От кого?!

— Ты слышал. Король Лада хочет встретиться с тобой и предложить кое-что… Более подходящее наследнику Соколиного, нежели должность десятника во вражеском войске.

— Я не наследник…

— Это не тебе решать.

— И почему во вражеском войске? Яр и Лад не воюют.

— Пока, — вздохнула Осинка. — Государыня Ольха спит и видит, как бы расширить свои владения. На Кветень она нападать не станет, в их армии немало солдат-оборотней, и исход войны неизвестен. А ладские нелюди при умном подходе, пожалуй, поддержат захватчиков.

— Откуда тебе известны планы ярской государыни?

— Мне много чего известно, но мысли и намерения Ольхи, пожалуй, лучше прочего. Она моя сестра.

— Помилосердствуй, Осинка! — взмолился Дрозд. — Слишком много невероятных новостей!

— Нет тут ничего невероятного, Кречет, — ворожея зябко передернула плечами и, вместо того, чтобы закрыть не до конца опущенную раму, передвинулась поближе к огню. — Все связано. В Ладе я скрывалась после ссоры с сестрицей. Ее всегда зависть мучила из-за моего дара. Была б моя воля, я с ней с радостью обменялась бы, — последние слова Осинка пробормотала вполголоса, будто про себя. — Но я все равно Ольху люблю. Даже помогла в свое время на престоле утвердиться, советников и сильных дворян в узду взять. Думала, совладает она с теми, кто недовольство женщиной на троне высказывал, ощутит в руках настоящую власть и успокоится. Так и получилось на какое-то время. Но уж больно у Ольхи характер вздорный. Втемяшилось ей стать не просто сильной государыней, а великой. Такой, чтоб в памяти потомков осталась. Я и тут ей помогла.

— Как? — удивился Дрозд.

— Посоветовала изменить отношение к нелюдям.

— За что ты нас так любишь?

— Я хорошо знаю, что значит быть другой. И советы сестрице давала в надежде изменить жизнь в Яре к лучшему. По-моему, величие государя измеряется не столько силой войска, сколько благосостоянием народа. Хотя это до определенной степени связано… Ольха согласилась, но, когда дела в государстве пошли на лад, достигнутое вновь показалось ей недостаточным. Вот и решила она границы расширить, благо есть за чей счет.

— За наш, Лада?

— Верно. Я с ней из-за этого рассорилась и отправилась к государю Беркуту. Он, оказывается, давно думает, как облегчить жизнь нелюдям, но Соколиный у него на пути стоит, да еще прочую знать мутит, не словом, так примером. Ну да о своих планах король тебе сам расскажет. Я же, с ним поговорив, отправилась в добровольное изгнание. Отдохнуть, подумать. Тут вы ко мне забрели. Отдохнула я на славу, спасибо, — Осинка улыбнулась. — И ты мне очень подозрительным показался. Пришлось и в Венцеград наведаться, и в Яргород, порасспрашивать Верховных Ворожей. Девчушка эта, Винка, очень вовремя объявилась, вас привязала, чтобы не удрали до моего возвращения…

— Ты ж нас сама выставила!

— Выставила ради вашей безопасности. Пока изысканиями занималась, дошли до меня слухи, будто сестрица людей послала меня разыскивать. Я вовремя вас спровадить успела: той же ночью несколько хорей из Яра заявились, все хозяйство пожгли…

— Хорей? — переспросил Дрозд, наслышанный о жестоких охотниках за головами, состоящих на службе у ярской государыни.

— Да, — неохотно подтвердила ворожея. — Не думаю, что Ольха моей смерти желает. Скорей, хочет держать у себя под боком, в подземелье или в башне. Ну, а за владеющей даром кого попало посылать бессмысленно… — Осинка заправила за ухо выбившуюся прядь, лицо ее стало невеселым. Оборотень глядел понимающе: да, ворожея отлично знает, и что значит быть другой, и как к тебе в этом случае относятся родные… — А потом, Кречет, дела навалились. С сестрой нужно было объясниться, с Беркутом побеседовать. Соцветие Ворожей синеглазым нелюдем заинтересовалось, я — поисками способа вернуть тебе человеческую природу. Похоже, его не существует, — тут же ответила на невысказанный вопрос Дрозда. — За всеми хлопотами упустила вас из виду, хотя о приключениях в Надреченске наслышана. Девочку, значит, с собой потащили?

— Она сама пошла, — неохотно сказал пес. Почему-то не покидало ощущение, что Виночка мешает Осинке.

— Надо же. Неужели до сих пор с вами? — спросила ворожея, ему показалось, с оттенком презрения.

— Да. Как ты меня здесь отыскала? — он решил сменить тему.

— Да я и не искала. Мне Соечка рассказала. Помнишь Хвоща ученицу? — Дрозд кивнул. — Она тоже ворожея, совсем молоденькая. Раньше я ее наставницей была, теперь девочка у потаенного нелюдскую премудрость постигает.

— Побери Клыкастый… Все кругом друг друга знают… — пробормотал пес.

— Что ж тут удивительного? Ворожей да потаенных не так много. К тому же, у нас испокон веку заведено делиться знаниями. Что-то оборотням легче открывается, что-то — людям. Только обряд, который ты прошел, хранится в строжайшей тайне. Поэтому Верховные Ворожеи очень заинтересованы в тебе, Кречет. Вернуть человеческую природу не смогут, но кровь попортят. И в прямом, и в переносном смысле. Кем ты станешь после их исследований, одна Крылатая ведает. Или, скорей, Клыкастый, — женщина помолчала. — Так ты встретишься с Беркутом?

— Велик ли у меня выбор, если еще и ворожеи за мной охотятся… — тоскливо проговорил Дрозд. — Почему сейчас, Осинка? Я жениться собрался…

— Правда? Поздравляю. На ком? На люди али нелюди?

— На Виночке.

Осинка неопределенно хмыкнула.

— Не спеши с этим, княжич.

Дрозд хотел что-то ответить, но в этот момент приоткрытая рама заскрежетала, поднимаясь, и на пол даже не спрыгнул, а свалился рыжий кот, тут же начавший обращаться в человека. Пес выругался. Непутевый дружок каким-то образом проследил за ним. Теперь быстро ничего не решишь. Вьюн начнет болтать, ныть, обвинять и требовать.

— Я все-таки переспал с настоящей королевной! — первым делом провозгласил кошак, с трудом поднимаясь на ноги (выпил он немало).

— Нет, рыженький, это у тебя еще впереди, — усмехнулась Осинка. — Видишь ли, дар проявляется рано, и меня еще крошкой лишили всех привилегий. Спасибо маменьке, из дворца не выкинули, вырастили и позволили уйти самой. Но по закону я безродная сирота, о чем не забывает напоминать моя сестрица, государыня Ольха.

— Что за закон такой? — удивились парни.

— Вот такой, — не слишком весело улыбнулась Осинка. — В руках государя и любого из дворян сосредоточена большая власть. Способность к ворожбе тут и вовсе лишняя. Должна признать, это справедливо. Хотя… Может, все было бы по-иному, если б с даром рождались не только девочки. Или только мальчики.

— А как же потаенные? Хвощ на девочку никак не тянет и… — кошак громко икнул.

Дрозд покосился на друга, но ворчать насчет валерьки не стал.

— Потаенные — нелюди. У оборотней с даром рождаются только мальчики, — пояснила Осинка.

— А если вы с медведем детишек приживете? — оживился Вьюн.

— У одаренных не бывает детей. К тому же, дар никогда не проявляется у полукровок. Я ответила на все твои вопросы?

Рыжий кивнул, уселся на пол, скрестив ноги и разведя колени в стороны, и уставился на женщину, всем своим видом выражая почтение и готовность слушать, не перебивая.

— Что ж ты тут делаешь, котик? — спросила ворожея. — Я была уверена, что никакая сила не способна заставить тебя покинуть застолье.

— Плохого же ты мнения обо мне, Осинка, — заныл Вьюн. — Я, между прочим, обещал Ромашечке, что ее драгоценный женишок останется ей верен. А тут гляжу, он с какой-то дамочкой закутанной наверх улизнул. Я и пошел проследить, девочкины права охранить. Но сперва решил посмотреть-послушать, что да как. Обернулся котом и на крышу вылез…

— Ясно, — кивнула ворожея. — Не знаю, как другие, а я на княжича видов не имею. Мое дело — передать ему просьбу Беркута и попытаться уговорить выполнить ее.

— Это мне тоже не нравится! — фыркнул рыжий. — Мы и тут неплохо устроились. Что нам за дело до Лада и тамошнего государя?

— Ты слушал, о чем я говорила, или звезды считал, на крыше сидючи? Яр собирается идти на вас войной.

— На нас? Мы в Яре.

— Мы в Яре, а дядька твой с семейством в Ладе и не так уж далеко от границы, — сказал Дрозд. — И мы здесь в приграничье обосновались. Ох, Осинка, ну почему сейчас?

— Что ж ты, княжич, разнылся, будто дружок твой? Я, похоже, зря тебя Беркуту хвалила, — ворожея сдвинула брови. — Неужто Соколиный не растолковал сыновьям сызмала, что значит долг? Ты — лорд, и думать в первую очередь обязан о своих подданных.

— У меня нет подданных. Зависти от меня только Виночка…

— Крепко ты к ней прикипел, я погляжу, — перебила Дрозда Осинка. — Примешь предложение Беркута, и подданные могут появиться, причем немало. А ежели тебе так приспичило жениться и детишек завести, то давай, не откладывай. Но сперва подумай, легче ли тебе будет на войну от брюхатой жены уходить? Или от первенца, в колыбели пищащего? И думать потом не о сражениях, а о том, все ли дома в порядке.

— Лешака тебе на косу! — выругался Вьюн. — Умеешь утешить, Осинка!

— Неужто моя служба Беркуту остановит войну? — огрызнулся Дрозд.

— Все может статься, — ответила ворожея, не обратив внимания на пожелание кошака. — Поговори с государем, Кречет. Он тебе лучше объяснит, а я не могу давать обещаний от его имени. Но, как видишь, руки сложа, не посиживаю. Вот, тебя нашла, уговариваю, словно дитя малое. Потом к сестрице наведаюсь, вразумить попробую, чтоб войну не затевала. Уверена, горячая голова государыни поостынет, ежели оборотней в Ладе к военной службе допустят.

— А ты нас, если надумаем, прямиком отсюда в Венцеград переправишь? — спросил кошак.

— К сожалению, это не в моей власти, — покачала головой Осинка. — Я и сама не могу в один миг в другом месте оказаться. Мы, ворожеи, в птиц обращаемся, так и путешествуем.

— Опять лапы топтать, обувку портить! — возмутился рыжий.

— Вьюн, ты здесь останешься, с Виночкой, — сказал Дрозд.

— Так ты согласен? — женщина не скрывала радости.

— Получается, выбор у меня невелик, — проворчал пес. — Что ж я Тису скажу? Он на меня рассчитывает. В десятники произвел…

Объяснение с воеводой Осинка взяла на себя. Дрозд не стал любопытствовать, что она собирается говорить. Может, и вовсе словом не обмолвится, наведет морок, и все. Никто и не вспомнит, что был в гарнизоне пес-оборотень, быстро дослужившийся до десятника. С нее, ворожеи, станется… На нем тяжким грузом висело объяснение с Виночкой.

Парень потихоньку улизнул из "Медвежьего угла". Сослуживцы, вовсю горланившие песни, если и вспомнили о виновнике торжества, то очень быстро перестали огорчаться из-за его отсутствия. Вьюн остался у Осинки, чему та была весьма рада. Кошак на прощание подмигнул другу: мол, не упускай возможности.

Вернувшись домой, Дрозд не застал Винку в общей комнате и осторожно заглянул к девушке. Она спокойно спала. Оборотень не стал зажигать свечу, приблизился к кровати, немного постоял рядом, собираясь с духом. Не надо бы будить Виночку до утра, но сейчас у него еще есть время утешить ее, а утром… Утром его ждет дорога. Пес слегка потряс спящую за плечо.

— Дроздок?.. — Винка приподнялась, силясь разглядеть, кто вырвал ее из сна.

— Да, это я, не бойся, — парень присел на постель, провел рукой по растрепавшимся волосам милой. — Виночка, прости меня.

— За что? — удивилась спросонья девушка, потом, как ей показалось, поняла. — Ты с кем-то?..

— Нет, — он улыбнулся ее опасениям. — Конечно, нет. Но мне придется уехать. Боюсь, надолго.

— Когда?

— Завтра, самое позднее — послезавтра.

— Так скоро? А как же обряд в храме?

— Винчка, я освобождаю тебя от слова. Не захочешь меня дожидаться, я пойму.

Девушка молча встала, зажгла свечу и взглянула на парня. Дрозд смотрел на нее с тоской и это неожиданно разозлило ее. Ну почему он все время будто запрещает себе жить так, как хочется? Боится поступить недостойно дворянской чести? Наказывает себя за то, что стал нелюдем? Всеблагая матерь, до чего ж с ним трудно! Почему она не выбрала Вьюна? Рыжий паршивец и измены забалтывал бы так, что места обиде не оставалось. А тут… Лучше б переспал с кем-то и повинился, чем вот так легко возвращать ее слово. Много ли оно для него значило?

— А я не освобождаю тебя! — выкрикнула она. — Куда ты собрался? Зачем? Почему так срочно?

Он вкратце рассказал о разговоре с Осинкой. Теперь поникла девушка.

— Ты вернешься к отцу и найдешь себе невесту дворянской крови…

Дрозд невесело рассмеялся.

— Ничего-то ты не понимаешь, Виночка. Прежде всего, мне не нужна другая невеста, потому что люблю я тебя. И ты можешь быть вдвойне спокойна. Ни один дворянин не отдаст свою дочь за оборотня. Даже за такого, как я. Внуки-нелюди — подобного позора еще никто из благородных не испытывал…

— Но почему нам тогда не стать мужем и женой до твоего отъезда? — она прижалась к нему, и Дрозд с трудом подавил желание завыть.

— Цветик мой ясный, мне хочется, чтобы у нас все было по-человечески. Не могу я наброситься на тебя по-нелюдски. Не могу и не хочу. Потерпи еще немного, позволь переговорить с Беркутом. Потом я пошлю за тобой, ты приедешь в Лад, станешь моей женой, как и положено…

Винка шмыгнула носом и принялась уговаривать Дрозда позволить ей поехать с ним. Он зажал уши, замотал головой и выскочил из комнаты. Вернулся в зверином обличье и слизывал слезы со щек милой, пока та, наплакавшись, не уснула.

Утром подоспело подкрепление в лице Вьюна. Рыжий наотрез отказался оставаться в Яре, а бросить Винку одну Дрозд не мог.

— Зачем тебе тащиться в Лад? — в сотый раз спрашивал пес.

— За тобой присматривать, горемыка! Ты ж на голову слабенький, я теперь точно знаю. Мало ли, батя не так на тебя взглянет, глупостей наделаешь. Я должен быть рядом. И Ромашечка тоже. Мы сюда с тобой пришли, а не по собственному желанию. И уйдем с тобой.

— Я не собираюсь встречаться с отцом.

— Мне почему-то кажется, тебя никто и не спросит. И вот еще что: оставишь меня здесь с девочкой, я за себя не ручаюсь. Не могу смотреть, как такая аппетитная красотка сидит месяц за месяцем в девках. Это глубоко противно природе и моим убеждениям.

Винке показалось, что именно этот довод и оказал на Дрозда решающее действие.

Неожиданный визит нанес Тис. Оказалось, Осинка поведала ему, кто таков Дрозд на самом деле, и воевода решил, что подобное знакомство может и в будущем оказаться полезным.

— Я ж тебе сказал, далеко пойдешь, — подбодрил парня Тис. — Желаю удачи. Надеюсь, все сложится хорошо, и ты вышибешь, наконец, людоедов из княжества. И с контрабандистами борьбу наладим. У нас немалый кусок границы общий.

Дрозд поблагодарил бывшего командира, мечтая, чтобы его слова сбылись, но почти в это не веря.

А потом оборотни и девушка отправились на запад, туда, где проходил оживленный тракт, связывающий Яргород и Надреченск. Этот путь был удобен не только тем, что позволял присоединиться к торговому каравану. Он лежал вне пределов земель Соколиного, куда Дрозду, как и всякому нелюдю, вход по-прежнему оставался заказан.

Путешествие с купцами оказалось быстрым и вполне безопасным. Застав оборотни больше не боялись. Осинка передала Дрозду грамоту, подписанную государем Лада, которая не только освобождала от проверок серебром, но и позволяла иметь при себе оружие. Стражники подозрительно косились на парня, будто нарочно выставлявшего напоказ в расшнурованном вороте испачканный чем-то темным деревянный крылик на волосяном шнурке, но цепляться к подателю внушительной бумаги не смели.

Прибыв в Венцеград, Дрозд на следующий же день отправился во дворец. Стоило подойти к воротам, караульные заступили ему дорогу.

— Государь хочет видеть меня, — оборотень протянул одному из солдат грамоту.

Тот взял, расправил, прочитал, взглянул на посетителя.

— Нелюдь?

— Да.

— Отдай меч и подставляй шею.

— Зачем?

— Как зачем? Неужто тебя пустят к государю без ошейника? Чтоб ты перекинулся и попытался напасть?

Дрозд развернулся и пошел прочь. На кой он вообще сюда пришел? Бросил службу в Яре, пустил коту под хвост заманчивое будущее? Для того, чтобы красоваться при ладском дворе в серебряном ошейнике? Цепной пес государя… Да пропади пропадом Беркут с его предложениями достойной службы! Пожалуй, гораздо достойнее служить Ольхе. Под ее дланью нелюдям живется лучше, так пускай она и в Ладе наведет порядок, а он поможет по мере скромных сил, пусть уже не десятника, а обычного солдата. Зато без ошейника.

Неожиданно его рванули за плечо. Дрозд резко обернулся и рыкнул в лицо посмевшего прикоснуться. Это оказался один из караульных, который тут же отшатнулся от разъяренного нелюдя.

— Куда это ты отправился? Раз государь желает видеть тебя… — выдавил верный службе солдат.

— Желает видеть, пусть сам приходит! — огрызнулся Дрозд. — Я остановился в "Замшелой норе", это в нелюдском квартале, как ты можешь догадаться. А ошейник надевать я не намерен, так можешь Беркуту и передать!

— Ты как разговариваешь, тварь? — караульный обнажил меч.

— Я тоже при оружии, — Дрозд положил руку на рукоять, стараясь успокоиться. Только драки с дворцовой стражей ему не хватало. Победы тут не одержишь, а сгинуть так глупо вовсе не входит в его планы. Как и надевать ошейник. — Пусть кто-нибудь доложит обо мне государю, я подожду здесь. И передайте, что с оружием расстаться я готов, а щеголять в серебре — нет. Думаю, ясный государь поймет.

Солдат повернулся и пошел к воротам, бормоча ругательства. Ох и задал бы он наглому оборотню, кабы не служба. Караульный не имеет права ввязываться в драку на площади, если нет непосредственной угрозы воротам. А ее-таки нет. Не повезло сегодня с напарником. Если б стояли с Удодом, можно было б и вдвоем нелюдя отделать. А Снегирь больно правильный. И сам не поможет, и начальству донесет… Но зверюга-то каков! Откуда такой взялся? С мечом, и по замашкам чуть ли не на благородного тянет… Неужто и правда в Яре и Кветне тварей стали в войско брать? Что ж это деется на белом свете, куда все катится?..

Дрозд отошел к памятнику Орлану. Прапрадед Беркута, славный мудрым и бескровным правлением, позволил нелюдям селиться в бесплодных землях на северо-востоке Лада, тех самых, что теперь зовутся Землями Клыкастого. Высеченная из камня фигура государя с мечом на поясе и раскрытой книгой в руках стояла в центре Придворной площади. К высокому постаменту вели несколько ступеней. Оборотень уселся на верхнюю, привалившись спиной к камню. На душе было мерзко и думать ни о чем не хотелось. Не корить же себя в очередной раз за глупость и пустые надежды…

К его удивлению, ждать пришлось недолго. Из ворот вышел человек, обменялся парой слов с караульными, указавшими на Дрозда, и направился к нелюдю. Тот поднялся на ноги.

Подошедший определенно был благородного сословия. Окинул парня внимательным взглядом, задержавшись на лице.

— Как будто и впрямь похож, — пробормотал себе под нос. — Ты Кречет?

— Да. Примет не осталось, так что плечо заголять не буду, не обессудь.

— Одна осталась, — усмехнулся человек, беззастенчиво заглядывая оборотню в глаза. — И она вполне совпадает. Да еще норов отцовский, я смотрю, из тебя не выбили. — Дрозд дернул углом рта и ничего не сказал. — Я — Филин, советник государя. Пошли, он ждет. Меч отдай мне. И не вздумай что-нибудь выкинуть.

— Сплю и вижу, как бы пробраться во дворец, перекинуться и шороху там навести, — процедил оборотень, но сопровождающий не обратил на его ворчание ни малейшего внимания.

Караульные с бесстрастными лицами открыли перед ними ворота. Дрозд в бытность свою человеком не удостаивался чести посетить дворец, но оглядываться по сторонам не стал. Уж очень не хотелось ловить на себе насмешливые взгляды. Мол, попал нелюдь в кущи Крылатой. Да и не сильно отличался дворец от замка его отца, разве что размерами. Где-то, конечно, располагаются роскошные парадные покои для приемов и празднеств, но Филин вел сомнительного посетителя обычными, довольно путаными коридорами.

Государев советник молчал, оборотень тоже рта не раскрывал. Сначала нужно выслушать Беркута, а уж потом заводить знакомства с его людьми. Или не заводить… Наконец остановились перед двустворчатой дверью. Человек постучал, и, получив разрешение войти, скрылся в комнате, сделав Дрозду знак остаться в коридоре. Ожидание не продлилось и пары мгновений.

— Государь примет тебя прямо сейчас. Я останусь здесь, за дверью, так что будь осмотрителен… княжич, — последнее слово, казалось, далось Филину с трудом.

Дрозд привычно дернул углом рта, представляя, сколько подобного придется вынести, если он согласится на предложение Беркута. Но сейчас думать об этом рано. Нужно узнать, чего же хочет государь от нелюдя княжеского рода.

Оборотень вошел в комнату. Король стоял у стола и листал какую-то книгу, огромный фолиант, занимавший чуть ли не треть столешницы. Услышав звук закрывающейся двери, взглянул на вошедшего. Дрозд преклонил колено и опустил голову.

— Приветствую, ясный государь.

— Встань и подойди поближе.

Он подчинился. Беркут, как и Филин до этого, пристально оглядел оборотня, не забыв посмотреть в глаза.

— Похоже, ты и впрямь Кречет.

— Так и есть, ясный государь. Во всяком случае, это имя я получил при рождении. Позвольте спросить…

— Спрашивай.

— Что за примета позволяет вам быть уверенным, что я и есть сын Соколиного? Цвет глаз? А вдруг синие глаза иной раз появляются и у нелюдей? Рождаются же люди с розовыми глазами, как у кроликов.

— Последнее слово в определении твоей личности за князем. Я знаю от него, что у Кречета на радужке правого глаза имеется золотистое пятнышко. Как и у тебя.

— Побери Клыкастый, — сорвалось у Дрозда. — Глаза лишаться я б не стал… Я должен буду показаться князю, ясный государь?

— Конечно. Я уже послал к Соколиному гонца с просьбой прибыть в столицу. Думаю, дней через пять, самое большее, через седмицу, твой отец будет здесь.

— Столько бегал, чтобы не встречаться с ним, — покачал головой Дрозд. — А теперь придется предстать пред его очи… Для чего, ясный государь? Соколиный, конечно, поймет, кто я, но не признает меня за сына.

— Присаживайся, Кречет, — Беркут сел и кивнул на стоящий рядом стул. Дрозд повиновался. — Я поговорю с князем. Для этого и вызвал его в Венцеград. Хочу, чтобы вы встретились на моих глазах. — Король помолчал, глядя на все больше мрачнеющего оборотня. Парень хорошо знает отца и понимает, на какой прием может рассчитывать. — К сожалению, мой старый друг и верный подданный уже давно не в себе. Так и не оправился после гибели княгини… Увы, я ничем не смог ему помочь. Много лет назад я оставил все как есть, не мешая Соколиному творить месть, и, наверное, напрасно. Кровь тех несчастных, ни в чем не повинных нелюдей пятнает и мои руки… Но сейчас все грозит стать еще хуже. Раньше князь действовал на своих землях, теперь пытается влиять на порядки во всем Ладе. Положение оборотней ухудшается год от года. Если ты не прятался все это время по лесам, должен был почувствовать.

— Почувствовал, — кивнул Дрозд.

— Нелюдей не любят. И когда один из влиятельнейших дворян начинает борьбу с ними, остальные стремятся присоединиться, думая, что преследуют собственные выгоды, — вздохнул Беркут. — Сейчас от меня ждут указа о высылке всех оборотней и полукровок на Лихой и в Земли Клыкастого, территорию которых требуют сократить до узкой полоски вдоль Свинцового моря. Я могу потянуть с подписанием до начала осени, потом придется подчиниться во избежание смуты. Тебе, наверное, не трудно представить, какими методами будет проводиться это переселение?

— Нет, не трудно, — кивнул Дрозд, непроизвольно сжимая кулаки. Как назло, вспомнились все знакомые оборотни: Шорст с семейством, Фунт, ласковые кошечки… — Но вам-то что за дело до тварей Клыкастого, ясный государь? Неужели сочувствуете нам? И чем я могу помочь?

— Нелюди такие же мои подданные, как и люди, Кречет. Я избегал значительных перемен, боясь нарушить и без того хрупкое равновесие на землях Лада. И, похоже, вновь совершил ошибку. Равновесие оказалось кажущимся. Если оно когда-то и существовало, то давно уже превратилось в очередную ложь, прикрывающую несправедливость… Ты, конечно, можешь счесть, что я пытаюсь обмануть тебя, произнося громкие слова, но это не так. Я всего лишь стремлюсь исполнять по мере сил долг правителя.

— Я не…

— Не надо заверений. Я точно также могу решить, что ты хочешь выказать верноподданнические чувства, на самом деле не слишком искренние. Даже если мы поверим друг другу, трудностей останется немало. Ведь есть еще благородное сословие. Его убедить сложно, почти невозможно, зато нетрудно припугнуть. И я знаю, чем.

— Чем же? — как ни был раздражен Дрозд, государь сумел заинтересовать его.

— Я слышал, ты служил в ярском войске?

— Да, — кивнул оборотень. — Припугнете дворян угрозой войны с оборотнями?

— Верно. И даже не столько припугну, сколько предупрежу. Осина поведала тебе о планах Ольхи?

— Да. И я могу подтвердить, что воины из оборотней получаются сильные. Войско Лада много теряет, не допуская нелюдей в свои ряды.

— Я это понимаю, — сказал Беркут. — Поэтому и попросил ворожею найти Кречета и поговорить с ним, когда выяснилось, что ты жив.

— Предложите мне заняться вербовкой и подготовкой оборотней?..

— Не спеши, княжич. Выслушай до конца. Вербовка, подготовка и прочие воинские занятия — дело полезное. Но мне думается, ты способен на большее. Я бы хотел, чтоб со временем ты стал Соколиным князем. Твоего отца я сумею убедить. Если не поборю его знаменитое упрямство гласом разума, воспользуюсь властью государя. Соколиный всегда уважал дворянский кодекс…

— Заставите отца передать мне княжий венец прямо сейчас? — не выдержал Дрозд.

— Нет, я не хочу этого. Попытаюсь убедить его сделать тебя для начала правой рукой во всех вопросах, касаемых нелюдей. Скажи, ты смог бы договориться с Воинами Клыка?

— Пожалуй, смог бы, — ответил оборотень после некоторого раздумья. — Но лишь при условии, что они получат то, за что сражаются. Равные права с людьми, хотя бы на землях Северного княжества.

— И ты сумел бы править этими землями, оставаясь верным короне Лада?

— Да, ясный государь, — Дрозд взглянул в лицо Беркута. Встал и опустился на одно колено. Раздражение, злость, неуверенность куда-то исчезли. Осталось странное ощущение несущей его вперед мягкой воздушной волны, будто поднятой взмахом крыла. — Клянусь быть верным подданным и не злоумышлять ни против вас, государь мой Беркут, ни против ваших законных наследников до тех пор, пока корона не попытается изничтожить нелюдей на своих землях или насадить неугодные мне порядки в княжестве.

— Я принимаю твою клятву, Кречет, сын Соколиного. Встань, — промолвил государь. — Не тревожься об отце. Князю ничего не угрожает. Мне кажется, он рад будет сложить эту ношу, которую сам на себя взвалил. Ненависть слишком тяжела, чтобы носить ее в сердце до конца жизни. И тебя он признает. Может, не сразу, но признает. Я не говорил с тобой прежде, но вижу: ты достойный сын своего отца. И теперь у тебя есть возможность доказать это всем.

— Спасибо, государь, — Дрозд склонил голову. — Вот только…

— Что?

— Вы столь легко передаете Северное княжество в руки нелюдя, ясный государь? Позволяете создать дружину из оборотней? А вдруг, укрепившись в своих землях, я захочу установить новые порядки во всем Ладе? Что если я нарушу данную вам клятву? Кровь крепче слов, ясный государь, а у меня она теперь не людская.

— Я подумал об этом, Кречет, — усмехнулся Беркут. — Насчет крови ты совершенно прав. Но мы поговорим о залоге твоей верности чуть позже, когда я все улажу с Соколиным. Пока же достаточно клятвы. Я привык полагаться на свое чутье, оно меня никогда не подводило, и сейчас говорит: ты достоин доверия. И Осина рассказывала, что в тебе больше человеческого, чем нелюдского.

— Так и сказала, ясный государь? — последние слова Беркута уязвили Дрозда. Он достаточно много думал об этом и еще больше узнал на собственном опыте, чтобы понять несправедливость деления душевных качеств на людские и присущие оборотням. Если руководствоваться только этим, получится, что Соколиный князь — кровожадный зверь, а волк Лунь — самый человечный из людей.

— Нет, ворожея долго рассуждала про породу и какие-то сорняки, — улыбнулся король. — Я всего лишь обобщил сказанное. Ты же не станешь возражать, что теперь не человек?

— Нет, ясный государь, не стану. За прошедшие годы я смирился с этим и даже иной раз горжусь, что не одной крови с некоторыми созданиями, безболезненно держащими в руках сребрики. Но раз уж у нас зашел об этом разговор, хочу предупредить сразу: в ошейнике ходить не стану и проверок серебром не потерплю. И того же отношения потребую к моим нелюдям.

— Филин прав, норов Соколиного из тебя и впрямь не выбили, — усмехнулся Беркут. — Не горячись, я не собираюсь унижать ни тебя, ни твоих… нелюдей, когда ты ими обзаведешься. Мне нужен сильный Лад. Сильный и единый. Я не считаю оборотней исчадиями Клыкастого, хотя, признаюсь, как обычный человек, особой любви к ним не испытываю. Но так уж меня воспитали…

На том и расстались государь и оборотень, вполне довольные первой встречей. Дрозд получил от Беркута золотой медальон с королевским гербом. Любой из должностных чинов на землях Лада знал, что персона, предъявляющая такой знак, неприкосновенна.

* * *

Соколиный подчинился желанию государя с неохотой. Да, скорее всего, в Венцеграде его ждет встреча с сыном… Но он предпочел бы увидеться с Кречетом наедине, в замке на Грозовом утесе… Тогда и он, и мальчик чувствовали бы себя свободными в проявлении чувств. При Беркуте придется изображать хоть какую-то радость. А оборотню — еще и прятать страх. Орлик рассказал, как перепугался мальчишка, когда услышал, что придется предстать перед князем. Правда, наместник утверждал, что боялся он не за себя, но Соколиному хорошо известна подлая натура нелюдей. Дорожи Кречет спокойствием отца, давно бы уже свел счеты с жизнью. Вместо этого сын с завидным упорством цепляется за жалкое и позорное существование в шкуре презренной твари…

Князь зло дернул углом рта. Что там говорил тот старый волк, вися на дыбе? "Помилосердствуй, Соколиный. Дети не должны умирать прежде родителей. И уж тем более родители не должны убивать детей, ни своих, ни чужих." Старик отомстил ему сполна. Попытался раздавить великодушием. Но князю хорошо известно, что это был изощренный план. Кречет не протянул бы долго в плену. Какие б мысли не имел на его счет тот бешеный выродок, Коготь, его собственные волки рано или поздно не сдержались бы и прикончили мальчишку. Или он сам позаботился об уходе в мир иной, не вынеся пыток и унижений. Но нет, в дело вмешался добродетельный Лунь… В результате этот позор рода Соколиных разгуливает на свободе уже столько лет. Бродяжничает, ворует, плодит подобных себе мерзких тварей… И после таких подвигов не постыдился предстать перед Беркутом! Ведь понимает, наверное, что встречи с отцом теперь не избежать…

Надо взять себя в руки… Посмотреть на мальчика… Или наоборот, стараться не смотреть? Во всяком случае, в глаза. В Любавушкины глаза с золотистым пятнышком, капелькой меда, задорной веснушкой… Но в них-то заглянуть придется, иначе как можно быть уверенным, что это действительно Кречет, его соколенок, его младший, пошедший в отца дурным бешеным норовом… Что ж ты сказал ему, клятый Лунь, если мальчик до сих пор жив?..

Ворожеи так и не смогли ничего обещать. А он бы все отдал за возможность вернуть сыну человеческую природу. Ничего б не пожалел: ни земель, ни замка, ни даже титула. К чему это все, если некому оставить? Если род Соколиных князей вот-вот прервется…

Дурной это будет год. Начался он плохо, закончится еще хуже. Всю Долгую ночь в лесу у Грозового утеса выл волк. Не оборотень, нет. Их голоса князь давно научился отличать от звериных, ибо в них звучала какая-то жуткая осмысленность, заставляющая скручиваться в тугой узел внутренности, вызывающая дурноту и пробуждающая душную, болезненную ненависть.

Воины Клыка невероятно осмелели. Грабят селения и даже небольшие города. Мирных жителей, правда, обычно не убивают, забирают подчистую добро, иногда сжигают дома. Среди зимы лишиться всего — верная смерть. Кто успевает добраться до ближайшего города, получает вспомоществование. Князь выделяет средства из собственной казны, оскудевшей едва ли не вполовину. А дружинникам и страже нелюди не дают пощады. Рубят головы, вешают, рвут на куски, перекинувшись в зверей. Проклятое племя, твари Клыкастого…

Вот и сейчас, накануне отъезда в столицу, пришлось отправить дружину под началом воеводы Коршуна на запад княжества. Там сильный отряд волков разорил уже три селения. Нужно истребить или потрепать их, пока, обнаглев, оборотни не осадили Запрудный. Разграбят город, и казна лишится еще части доходов, не такой уж маленькой…

Коршун хотел сопроводить князя хотя бы до границ земель, но Соколиный отказался. С ним его верный отряд, а основные силы нелюдей, судя по всему, брошены на запад, так что до Надреченска он доберется, дальше спустится по реке. Водные пути пока свободны от нападений оборотней. Твари Клыкастого ходят по Ясенице лишь в качестве гребцов. Некоторых, говорят, для верности теперь приковывают к веслам.

К чему государь тянет с подписанием указа? Уже к осени могли бы очистить земли Лада от нечисти и дышать стало б легче. Но нет, Беркут, видно, все еще не расстался с юношескими представлениями о том, что люди и нелюди не так уж различаются, что те и другие — его подданные. А заполучив Кречета, начнет пытаться и ему, Соколиному, внушить свои заблуждения. Ну вот, вернулся к тому, с чего начал бесплодные, терзающие душу размышления. Значит, пора выбросить эту чушь из головы. Решение давно принято и пересмотру не подлежит.

До Надреченска оставался день пути. На ночлег князь остановился в небольшом селении с детским названием Лопушки. Жители его, к счастью, таковыми не являлись. Содержали собственную стражу и уже несколько лет, как обнесли деревню крепким бревенчатым тыном.

* * *

Разведка подоспела вовремя. И известия принесла такие, что аж руки тряслись в предвкушении, а зубы так и норовили вытянуться в клыки. Хват в очередной раз проверил свой клинок. Уже смеркается… Еще пара часов, и можно выступать. Все складывается на редкость удачно. Видно, Клыкастый напрочь забыл о своих детях и не сводит взгляда с Соколиного.

Шутка ли: Ужик сказал, Беркут нашел соколенка, тот, вроде бы, сейчас в столице. Зачем уродец понадобился ясному государю, не понятно. Зато доподлинно известно, что король послал счастливому отцу приглашение ко двору. Верный пес, конечно, не посмел ослушаться, а дружину с марша к Запрудному отзывать не стал. Отправился с небольшим отрядом, полагая, что основные силы нелюдей сейчас на западе. Так оно и было пару дней назад. Но оборотню, особливо подготовленному и обученному, такой бросок — легкая пробежка, тем паче по хоженым-перехоженым тропам. Перекинулись, одежду и оружие в узел на спину, провизию, лекарей, обоз оставили сзади, а сами понеслись по горам и лесам звериным скоком. И вот они уже под бревенчатым тыном жалкого селения Лопушки. Хорошее название. Сиплый и пошутить успел, мол, страшный Соколиный князь, хозяин замка на Грозовом утесе, сгинет в Лопушках. Еще лучше было б — в Нужниках, но никакое везение не может простираться столь далеко.

Дальнейшее напоминало простейшую учебную вылазку. Бойцов-оборотней было много: на охоту за Соколиным сорвались три самых крупных, хорошо организованных отряда, объединивших силы для осады Запрудного. Немногочисленные воины князя стали на ночь у тына. Маленькая деревенька не могла предоставить ночлег всем, вот и решили разбить лагерь. Нападения нелюдей не опасались. Сидя у костров, обсуждали, как там дела у дружины, удалось ли хоть немного ослабить обнаглевших тварей. Разведчики этих самых обнаглевших с трудом сдерживали смех, лежа в кустах и слушая треп людишек.

Стоило разговорам в лагере затихнуть, оборотни, большей частью в зверином обличье, подобрались поближе. Сначала по-тихому перерезали часовых, а потом и остальных. Волки чувствовали себя будто в стаде овец. Все сделали быстро и тихо, лишь несколько негромких стонов раздалось в ночи. Они не потревожили часовых за тыном. Мало ли, птица ночная кричит, али неприкаянная душа бродит. Разве могло кому-то прийти в голову, что с княжими воинами расправятся, словно с кроликами на лужке?

Покончив с отрядом, нелюди вновь приняли человеческий облик, оделись, вооружились и направились к тыну. Двое кошаков без труда и лишнего шума махнули через ограждение, перебили стражу и открыли ворота. Люди полагают, что к Воинам Клыка идут волки да медведи, и здорово заблуждаются. Дети Крылатой не делают различия между нелюдями, убивая и насилуя, поэтому желающие отомстить находятся и среди собак, и среди кошек.

Войдя в Лопушки, Воины Клыка почувствовали себя лисами в курятнике, Соколиным в мирной деревушке оборотней… Нет, последнее сравнение не совсем верно. Селян трогать не стали. Подперли двери кольями, и все. Если кто и проснется, живо сообразит, что к чему, и в окна не полезет. Ну а полезет… Его и встретят, и приветят.

Ясный князь, как и положено, заночевал не где-нибудь, а в доме старосты. Обротни окружили избу, один из вожаков, медведь Колун, поднялся на крыльцо и застучал в дверь.

— Просыпайся, князь! К тебе гости! — заслышав внутри шевеление, спустился к своим.

Соколиный вышел на крыльцо не один, с мальчишкой-оруженосцем и двумя взрослыми воинами. Против трех сотен оборотней. И смотрел, будто к нему пришли повинные селяне, оброк не додавшие.

Трое вожаков переглянулись. Смелости князю не занимать. На спутниках-то его лица нет… Нелюди постарались произвести впечатление, захватили с собой факелы и сейчас зажгли. Чтоб подслеповатые людишки видели, сколько желающих пришло по их души.

— Сдавайся, князь, — выступил вперед Хват.

— Подойдите и возьмите, твари.

И они подошли. Взрослых воинов зарубили сразу. Мальчишку Хват оглушил и вытолкнул из сечи. Уж очень потешно щенок пытался защитить своего князя. Нет, на самом деле не было в этом ничего потешного. Напротив, отчаянная храбрость юнца вызывала уважение. Пусть пока живет, может, еще на что сгодится.

А Соколиный рубился, словно бешеный. Крыльцо стало скользким от крови. И в дом не уходил, хотя мог бы. Они, конечно, достали б его оттуда. Может, подожгли бы и выкурили, как барсука из норы. Но князь не стал отступать, положил немало нелюдей. Колун разрубил ему руку, да только Соколиный и раненый продолжал сражаться. Подвел его меч: переломился у самой рукояти. Вот тут князя и скрутили.

— Как казним душегуба? — первым делом спросил Сиплый, когда битва закончилась, и они подсчитали потери.

Девять мертвых оборотней, до раненых никому дела не было, ведь они, считай, сразу вернулись в строй.

— Сожжем или живьем сварим? — продолжал волк.

— Погоди, куда торопишься? — огрызнулся Хват, связывая оруженосца Соколиного, который начал подавать признаки жизни.

— А чего тянуть? — поддержал волка Колун. — Говорили же, князь подохнет в Нужниках, тьфу, в Лопушках этих.

— Вы не расслышали, что Ужик сказал? — Хват, закончив вязать мальчишку, выпрямился и повернулся к вожакам. — Младший княжич нашелся. Хотите, чтоб на место старого пса пришел молодой?

— Дык, соколенок теперь, вроде, один из нас? — засомневался медведь.

— Я б на его месте нелюдей стал еще сильней ненавидеть после того, что с ним сделали, — сказал Хват. — Давайте-ка так поступим. Заберем князя и уйдем в укрывище. Там пленника можно долго держать, хоть до следующей весны. А сами отправим к Беркуту посланца. Вот этого сосунка, — осторожно ткнул ногой беднягу-оруженосца, который уже полностью пришел в себя и дергался в путах, проверяя на прочность. — Пущай княжич к нам пожалует, ежели хочет отца живым видеть. Вот мы на него и посмотрим, да расспросим, как он мыслит княжить…

— Ты еще говорить с ним собираешься?! — едва ли не взвыл Сиплый, иной раз напоминавший Хвату погибшего Когтя.

— Почему бы и нет? Что мы теряем? Не понравится он нам — прикончим вместе с Соколиным. А вдруг парень согласится на наши условия? Он ведь теперь тоже нелюдь. Может, за эти годы людской спеси у него поубавилось?

— Он — сын душегуба… — начал было Сиплый.

— Погодь, волк, — перебил Колун. — Хват дело говорит. Мы ничего не теряем. Душегуб у нас в руках.

— Беркут пришлет сюда войско, вот тогда мы попляшем!

— С каких это пор ты стал трусить, Сиплый? — усмехнулся Хват. — Неужто можешь представить себе врага страшнее Соколиного? А ведь даже он с нами за столько лет не справился. Если мы убьем князя, Беркут точно пришлет войско. До тех пор у нас остается надежда на переговоры.

— Лады, уговорил, — сдался Сиплый. — Моим воинам все сам объясняй, мудрец. Говорил я, дружба с потаенным ничем хорошим не кончится… Еще добро бы из волков был ведающий, а так медоед какой-то…

— Что ты там бормочешь насчет медоедов? — насторожился Колун.

— Эй, мне Соколиного отпустить? — рассердился Хват. — Стоило одолеть общего врага, и вы готовы друг другу в глотки вцепиться? Вояки…

Волк и медведь зло зыркнули друг на друга, но промолчали.

* * *

— Господин Кречет! Вас требует государь!

Дрозд опустил меч и увернулся от очередного выпада противника.

— Бой окончен. Я должен идти.

Солдат с неохотой опустил меч. Да, с оборотнем сражаться интересно: можно как следует кровь пустить, а сам остаешься в относительной безопасности. Нелюдь не станет наносить тяжелых ран, царапины же привычны по поединкам с людьми.

— Ясные лорды.

Пес слегка поклонился кучке зрителей-дворян, оказавшихся в столице и принявших приглашение Беркута посмотреть на воина-оборотня. Все, конечно, уже знают, кто он такой. Да и наплевать. Как говорит Вьюн, пусть боятся!

Они, пожалуй, действительно боятся. Он в Венцеграде всего-то седмицу, а слухи уже разлетелись. Поглядеть на воинское искусство нелюдя пришли не только столичные жители, но и хозяева близлежащих земель. И рожи у всех были весьма кислые. Если даже их не пугает возможность мятежа оборотней под предводительством, естественно, Кречета, они всерьез боятся, что с его вольной или невольной помощью нелюди вольются в ряды благородного сословия. Позор, оскорбление святынь, колебание устоев… Во что он ввязался? И, кстати, зачем его так срочно хочет видеть Беркут?

Слуга торопит, переодеться не дал… Ну и ладно, пес привык и к более драной одежде, а государь сам виноват. Пускай теперь любуется кровавыми пятнами и прорехами. Солдат не сдерживал желания ранить оборотня, а тот не всякий раз уворачивался. Иначе как покажешь благородной публике, что воин-нелюдь не выходит из строя от первой же царапины? Конечно, сколько-то крови он потерял, но прийти в норму нетрудно. Нужно всего лишь поесть сырого свежего мяса в зверином обличье. Придется Вьюну снова топать на рынок за олениной…

Дрозд, очнувшись от своих мыслей, удивленно огляделся. Слуга привел его не к королевской приемной, а к одному из входов во дворец, небольшой дверке, которой обычно пользовались слуги. Сейчас она была распахнута настежь, на полу, едва ли не на пороге, лежал избитый мальчишка в драной грязной одежде, его осматривал, судя по всему, лекарь. Беркут стоял чуть поодаль, к нему оборотень и направился.

— Знаешь его, Кречет? — государь кивнул на паренька.

Дрозд подошел, наклонился к лежащему и взглянул в лицо.

— Это кто-то из челяди Соколиного, ясный государь? — синий и серый цвета пыльной, заляпанной кровью одежды были знакомы с детства.

— Если ему верить, оруженосец князя, Листвень. Он, конечно, очень молод, но, может, ты помнишь кого-то с таким именем?

— Листвень?.. Да, так звали сына княжеского виночерпия. И волосы у него были светлые, в мать-ярчанку, — оборотень прикоснулся к пшеничной пряди, испачканной засохшей кровью. — Я его в последний раз видел десятилетним мальчишкой. Он мечтал стать воином, служить Соколиному своим мечом… Что с ним случилось, ясный государь? — Дрозд быстро выпрямился. — И что с князем?

— Он говорит… — начал Беркут, но в этот момент паренек очнулся, резко сел и забормотал:

— Их было целое море… Факелы, горящие глаза… Клест, Змей… их сразу зарубили… И я не смог защитить господина…

Дрозд тут же присел рядом с мальчиком.

— Ты Листвень? Назови своего отца.

— Д-да, так меня зовут. Мой отец — Лист, виночерпий Соколиного, — паренек едва ли не со страхом уставился на незнакомца в испачканной кровью одежде.

— Что с князем?

— Он в плену у нелюдей. В укрывище… Они сказали, их там не найти, хоть год можно прятаться…

— В плену? Они его не убили?

— Нет, хотят, чтобы младший княжич пришел за отцом. Но его же нет в живых… Они потянут время, и убьют князя… Я должен…

— Ты должен поправиться, — Дрозд положил руку на плечо Лиственя. — Соколиный — моя забота.

— А ты кто? — мальчишка вглядывался в лицо оборотня, не узнавая.

— Я — Кречет. Помнишь?

— Нет! — выдохнул паренек и отшатнулся, заоглядывался в панике. — Тебя давно убили, вон, и одежда в крови. Я умер?

— Нет, не умер. Еле жив, — невольно усмехнулся Дрозд. — Где они на вас напали?

— У Лопушков…

— Куда велели мне прийти?

— Сказали, будут ждать Кречета через две седмицы в ущельи, которое он должен хорошо помнить, — пробормотал мальчишка.

Узнав, все что нужно, Дрозд не церемонился ни с Беркутом, ни тем более с Вьюном и Винкой. Пес хотел отправиться немедленно, один. Воинов Клыка найдет по запаху. Если след потеряется, он почти уверен, что знает, где находится это самое укрывище. Во всяком случае, до установленного нелюдями срока у него достаточно времени на поиски. Дрозд прекрасно понимал, каково князю в плену, да и от оборотней нельзя было ждать хорошего отношения к давнему врагу. Так что, чем скорее он найдет отца, тем вероятнее застанет его не при смерти.

Винка, только глянув на пса, сразу поняла, что ей лучше рта не раскрывать. Рыжий пытался трепыхаться.

— Ты не воин, Вьюн, и будешь только обузой, — сказал Дрозд как отрубил. — А я должен спасти отца. Может, тогда он меня простит…

Кошак и девушка переглянулись и оставили пса в покое. Говорить с ним, пытаться убедить в чем-то, бесполезно. К счастью, они остаются вдвоем, и сами не пропадут, и за другом, который сейчас явно не в себе, присмотрят.

От Беркута Дрозду отделаться не удалось. Король настоял, чтобы оборотень подождал хотя бы день. За это время был собран небольшой отряд, которым командовал Ворон, один из окольничих. Государь доверял опытному воину, и лично поручил приглядывать за княжичем.

Рано утром, на второй день после получения известия о пленении Соклиного, из западных ворот Венцеграда вышел мальчишка, на одном плече которого висела котомка, на другом сидел рыжий котяра. Отойдя подальше от городской стены, юный путник бесцеремонно сбросил кота на землю.

— Ну и разъелся же ты, Вьюн! Теперь иди сам.

Зверь недовольно мявкнул, задрал толстый хвост, и побежал за хозяином.

Парочка шла быстро и вскоре поравнялась с еще одним путешественником, бредущим, пошатываясь, по обочине. Он тоже был весьма молод, но, в отличие от хозяина кота, имел на поясе меч, а на лбу — здоровенную шишку. Короче, выглядел в собственных глазах бывалым воином, не преминувшим презрительно сплюнуть, когда по-селянски одетый пацаненок, такой зеленый, что смахивал больше на девчонку, обогнал его. Плевок чуть не попал в рыжего кота, бежавшего за мальчишкой. Зверюга зашипел и припустил вперед. Оборованец тут же оглянулся.

— Что ты сделал котику? — вопросил довольно-таки писклявым голосом, возмущенно сверкая серыми глазищами, тоже совершенно девчачьими.

— Пока ничего. Будет под ногами путаться, получит крепкого пинка.

Мальчишка отвернулся, предварительно задержав взгляд на переливавшейся чуть ли не всеми цветами радуги шишке. И опять напомнил девчонку промелькнувшим на лице жалостливым выражением.

Пацаненок и кот, идущие впереди, здорово раздражали паренька с мечом. Особенную злость почему-то вызывала дурацкая бесформенная шапка мальчишки, несмотря на теплую весеннюю погоду натянутая по самые уши. Парень из последних сил попытался обогнать путников, но в самый ответственный момент в голове вдруг стрельнуло болью, в глазах потемнело, ноги перестали слушаться, и молодой воин позорно рухнул на дорогу.

Винка начала беспокоиться из-за пыхтящего позади избитого юнца. Еле идет, а отставать не желает. Кто знает, что у него на уме?.. В этот момент сзади раздался странный звук, девушка обернулась и увидела, что парень неподвижно лежит лицом в пыли. Она тут же подбежала к нему, не обращая внимания на протестующие вопли Вьюна. Перевернула на спину и убедилась, что паренек дышит.

— Нельзя его так бросать… — девушка взглянула на кота, тот совершенно по-человечески закатил глаза. — Это нам даже на руку, Вьюша. Нужно только быстро оттащить его в кусты, чтобы Дроздок нас не заметил, когда будет мимо проезжать. А потом я выбегу на дорогу, остановлю повозку лекаря, и попрошу помочь моему брату…

Последние слова она договаривала, стаскивая парня с обочины в заросли ивняка, уже успевшие одеться молодой листвой. Кошак зло мявкнул.

— Думаешь, может очнуться раньше? Я его тогда попрошу мне подыграть. Он еле шел, наверняка с радостью прокатится в повозке.

Вьюн фыркнул и, выражая глубину своего возмущения доступными зверю средствами, вознамерился пустить струю на сапоги лежащего.

— Вот бессовестный! — шуганула его Винка. — Иди лучше отряд карауль. Только не высовывайся, не то Дроздок увидит тебя, рыжего обормота. А так, если и учует кота, не будет знать, что это ты.

Кошак удалился, всем своим видом выражая недовольство и презрение. Первое адресовалось Винке, второе — незадачливому путнику.

Прошло не так уж много времени, и юноша открыл глаза. Девушка молча наблюдала, как он садится, осторожно потирая лоб.

— Как я здесь оказался?.. — с удивлением уставился на окружающие его густые заросли, потом заметил Винку и сморщился. — Ты меня сюда затащил?

— Нужно было оставить на дороге?

— Да! Меня бы подобрал отряд, идущий в Северное княжество!

— Откуда ты знаешь про отряд?

— Я — оруженосец Соколиного, — парень в запальчивости не обратил внимания, что мальчишка-селянин, судя по всему, тоже в курсе перемещения некоторых военных частей Лада.

— Оруженосец Соколиного?

Глаза собеседника распахнулись еще шире. Тьфу, до чего смазливая мордашка… Будь это девчонка, да чувствуй он себя получше, пожалуй, попытался б ее пощупать. Не, с головой точно плохо. На парня заглядываться стал… Листвень снова осторожно потер лоб, стараясь не задеть шишку.

— Да, он самый. Князь попал в плен к нелюдям, я должен ему помочь.

— Отряд еще не проходил, — мальчик проявил удивительное равнодушие к судьбе Соколиного. — Я сам хочу к ихнему лекарю в повозку попроситься. Мне нужно на север, к сестрице…

— А откуда ты знаешь про отряд?

— Услыхал разговор в кабаке в Венцеграде… Давай скажем, что мы братья. Ты прикинься, что идти не можешь…

— Братья? — Листвень не сдержал смех. — Мой отец — княжий виночерпий, а ты — деревенщина.

— Ну, молочные братья… Чего ты такой злой? Котику что-то сделал или собирался. Хотя, раз ты Соколиному служишь…

— Да, служу Соколиному и горжусь этим! А котик твой где? Это не оборотень, часом? А сам ты?..

— Я не оборотень. Вот, смотри, — мальчишка вытянул из-за ворота крылик, явно серебряный. — А котик, он обычный котик. Наверное, поохотиться пошел.

К счастью, Вьюн вовремя услышал последние слова Винки и помедлил в кустах, чтоб не появляться при одном упоминании его скромной особы. Долго задерживаться было нельзя: отряд уже показался на дороге и вот-вот подъедет. Кошак выпрыгнул из зарослей, подошел к сидящей на земле девушке и мяукнул.

— Дай-ка я выгляну на дорогу, — сказала она оруженосцу. — А то пропустим отряд… — пошла к обочине, осторожно отводя ветки.

Листвень не стал возражать. Попытка подняться на ноги не увенчалась успехом, а значит, придется принять предложение пацана и изображать его молочного брата. Хорошо хоть бродяжка не нелюдь…

Винка вернулась быстро, прижала палец к губам.

— Отряд уже совсем рядом. Сам идти сможешь? — чуть слышно прошептала она.

— Если поможешь встать на ноги, попробую. — Девушка кивнула. — И вот еще что. Не проболтайся, что я служу князю. Есть там один, не хотел меня из-за этого брать. Ты, говорит, ранен, вот и лечись. А я уже здоров. Почти… — засопел, наваливаясь на подставленное плечо, оказавшееся узким, почти детским. — Когда до места доберемся, я уже точно смогу сражаться.

Винка, пошатываясь под весом навалившегося парня, только диву давалась. Интересно, все мужчины такие упрямые или только благородные? А может, только те, кто так или иначе связан с Соколиным?.. При мысли о возможной встрече со страшным князем желудок неприятно сжался.

Не успели они сделать нескольких шагов, как из кустов вынырнул Вьюн и резко дернул головой. Мол, поторапливайтесь. К счастью, движение вышло очень похожим на то, что совершают кошки, когда у них чешется ухо, и оруженосец не обратил внимания на странности зверя.

Винка спешила изо всех сил, но паренек еле двигался, загребая ногами прошлогоднюю листву и опавшие ивовые пуховки. К тому же он оказался слишком тяжелым несмотря на юный возраст. На дорогу вышли, когда замыкавшая отряд повозка уже проехала.

На их счастье, помощница лекаря собралась затянуть развязавшийся задний полог и высунулась наружу, ловя хлопающее на ветру полотнище. Двое еле стоящих на ногах мальчишек на обочине не ускользнули от ее внимательных глаз. Повозка остановилась.

Винка из последних сил потащила парня вперед, молясь Крылатой, чтобы воины не стали любопытствовать, почему задерживается лекарь.

— Что случилось? — спросила подбежавшая женщина. — На разбойников нарвались?

— Нет, тетенька, — Винка старалась, чтобы голос звучал пониже, но получалось плохо. — Братец в кабаке с пьяными повздорил.

— Нам в Северное княжество нужно. Не подвезете, люди добрые? — с трудом выдавил Листвень, превозмогая накатившую дурноту.

— Подвезем, — женщина подхватила его под другую руку. — Вот так. Ты-то идти можешь? — взглянула на Винку.

— Да, со мной все в порядке, — та выпрямилась и перевела дух, ища глазами Вьюна. Кошак с отсутствующим видом сидел у ее ног.

Так и оказались Винка, Листвень и рыжий в повозке. Лекарь, которого звали Чилимом, не слишком обрадовался, но устроил мальчишек с удобством и даже осмотрел оруженосца. Смазал шишку, дал какого-то настоя и велел лежать и поменьше болтать. Паренек не возражал, и объясняться пришлось Винке.

Она наплела путаную историю про молочных братьев, собственное желание увидеть столицу и попытку Листа (так он назвался лекарю, а то она и имени его не знала) поступить в войско, провалившуюся из-за глупой драки в кабаке. Оруженосец зло сопел, но не перебивал. Видно, понимал, что сейчас ничего путного сам придумать не сможет.

— Рута, — обратился Чилим к помощнице, — не болтай об этих двоих ни с солдатами, ни с Вороном. Пусть мальчишки едут с нами, пока раненых нет. Только вот что, — повернулся к Винке, — как тебя там?..

— Венок.

— Венок, м-да, — лекарь окинул девушку задумчивым взглядом, задержавшись на глубоко натянутой шапке. — Если твой кот будет пакостить или гадить, я его выкину.

— Нет, он не будет, — Винка прижала рыжего к себе, тот, сощурившись, презрительно глянул на Чилима.

Отряд был в пути уже два дня. На ночь стали лагерем около небольшого селения. Винка пошла купить молока и свежего хлеба, Вьюн остался в повозке. Встречаться с деревенскими псами ему не хотелось.

Кошаку за день здорово надоела неподвижность, и он решил размять лапы. Побродил около повозки, попробовал для отвода глаз людишек поймать воробья, но промахнулся. Не огорчился, ведь есть пичугу желания не имелось.

На беду, маневры кошака привлекли внимание нескольких солдат, отошедших зачем-то от общего костра.

— Гляньте, ребята, какой котяра! Откуда он здесь? Из селения, что ль, прибег?

Вьюн, несколько отвыкший в Яре от недоброжелательного отношения, помедлил, но в последний момент счел за лучшее шмыгнуть под повозку. Чилима и Руты не было, они, как и Винка, ушли в селение за провизией. Листвень затаился, боясь быть обнаруженным. Да и в любом случае он не стал бы вступаться за кота, это рыжий понимал. Кошак надеялся, что дюжие вояки пойдут своей дорогой, стоит ему скрыться из виду, но ошибся. Четверо мужчин окружили повозку и стали выгонять из-под нее рыжего, кто мечом в ножнах, кто подобранной палкой. Вьюн, еле уворачиваясь от тычков, шипел и дико завывал.

Эту картину и застала Винка, вернувшись из селения.

— Дяденьки, оставьте котика! — тут же пришла она на помощь рыжему.

— Это что за цыплячий писк? — один из солдат обернулся к девушке.

Вьюн решил воспользоваться ситуацией и выскочил из-под повозки, надеясь укрыться внутри. На оруженосца Соколиного ему наплевать, да и Ромашечка, если пожелает, их обоих отстоит, не даст мужикам совать нос, куда не следует. План был неплох, но солдат, заговоривший с Винкой, оказался чересчур проворным. Он стремительно нагнулся, и вот уже Вьюн извивается в воздухе, размахивая передними лапами с выпущенными когтями, и орет дурным голосом.

Остальные тут же подтянулись к удачливому охотнику.

— Твой зверюга, а, пацан? — спросил один.

— Да, мой. Отпустите его, пожалуйста, дяденьки…

Винке было жаль рыжего, а еще она очень боялась, что Дрозд услышит вопли кошака и ржание солдат, придет на шум и обнаружит их с Вьюном… О том, что будет дальше, думать не хотелось.

— Отпустить? — гоготнул мужчина. — А что дашь за котейку?

— Ну… сребрик у меня есть… — пролепетала девушка и полезла было в карман.

— Сребрик нам не больно нужен, государь платит неплохо. Ну-ка, сними шапку.

— З-зачем?.. — Винка непроизвольно натянула ее еще сильнее.

Вьюн бешено извивался в тщетных попытках вырваться, девушка совсем отчаялась. Неожиданно рядом с веселящимися солдатами возникла рослая фигура.

— Отдай кота парнишке.

Служивый повернулся к говорившему и смерил его взглядом. Дрозд ничуть не смутился и столь же оценивающе оглядел четверку. Переставший дергаться кошак безвольно обвис в руке, прижав уши и пропустив хвост меж задних лап. Бледная, будто свежевыпавший снег, Винка мечтала провалиться сквозь землю.

— Котяра тоже нелюдь? — ухмыльнулся один из солдат. — Твой дружок?

— Угадал, — Дрозд и глазом не моргнул. — Отдашь миром или подраться невтерпеж?

Воин разжал руку, Вьюн плюхнулся на землю и тут же улепетнул в повозку. Четверка пару мгновений буравила оборотня недобрыми взглядами, тот стоял молча. Воякам оставалось только уйти. Командир распорядился нелюдя не задирать: приказ государя. А если парень к тому же сын Соколиного, как болтали в столице…

Подождав, пока солдаты отойдут подальше, Дрозд повернулся к девушке.

— К чему вы за мной увязались? — пес поманил Винку за повозку, чтобы не разговаривать на виду у лагеря. — Это Вьюн тебя сгоношил?

Кошак тут же высунулся из-за полога, мявкнул и недовольно сощурился. Мол, кто кого сгоношил? Винка виновато молчала. Язык будто налился свинцом и совершенно не желал шевелиться. Дрозд поглядел на них с укором, вздохнул, потом неожиданно улыбнулся.

— Знали б вы, до чего я рад вас видеть! Чуть не взвыл с тоски за эти два дня… Солдаты косятся, никто словом не перемолвится. Только Ворон этот цедит сквозь губу, и то по необходимости…

— Я тоже истосковалась, Дроздок… — Винка прижалась к парню, заглядывая ему в лицо.

— Виночка, давай без нежностей. Не то меня еще в мужелюбстве обвинят ко всем прочим нелюдским порокам, — засмеялся он. — Хотя, по-моему, все сразу смекают, что ты девушка.

— Девушка?! — раздалось из повозки.

Дрозд глянул на Винку, заметил вернувшееся смущение, отодвинул полог и чуть не столкнулся лбом с Лиственем.

— И ты здесь! Когда успели сговориться?

— Мы не сговаривались, — буркнул оруженосец. — Случайно встретились по дороге. А это и правда девчонка? — уставился на Винку.

— Для тебя она все равно что мальчишка. Так на нее и смотри, понял? — нахмурился Дрозд.

— А кот — оборотень? — не отставал Листвень.

— Да. И лучше тебе не встречаться с ним в человеческом обличье.

— Почему? Я его не обижал…

— Потому что он болтун и похабник. И не замедлит высказаться насчет твоей неспособности отличить девчонку от парня.

Рыжий глянул на мальчишку и совершенно по-человечески кивнул. Листвень вытаращил глаза.

— Ну вот что, заговорщики, — Дрозд снова стал серьезным. — Чтоб я вас и близко не чуял, когда войдем в земли Соколиного. Останетесь в этих Лопушках дожидаться моего возвращения. Как бы ни сложилось с князем, Беркут приказал мне после прибыть в столицу. Вы поедете со мной в Венцеград.

Винка не стала спорить. Это бессмысленно, к тому же у них с Вьюшей имеются свои головы на плечах. Но Листвень не мог успокоиться.

— Я оруженосец князя и должен быть с господином.

— Будешь, когда твой господин вернется в замок на Грозовом утесе. Сейчас ничем помочь не сможешь, а твоя смерть никому не нужна, ни матери с отцом, ни князю. Ни уж тем более мне.

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать? Я не подчиняюсь нелюдям!

— Мальчик, хочется тебе или нет, но я — Кречет, сын Соколиного. И сейчас ты обязан подчиняться мне, хоть я и не человек.

— Я не тебе присягал, да и не верю, что ты княжич!

— Дело твое, можешь не верить. Но если ты не станешь слушаться, я пойду к Ворону, расскажу про тебя и попрошу отправить с сопровождением в столицу. Потому что глупый, не умеющий держать себя в руках мальчишка может помешать освобождению князя. Думаю, командир ко мне прислушается. Его тоже воротит от оборотней, но он получил приказ вызволить Соколиного.

Листвень опустил голову, посидел какое-то время, размышляя.

— Я однажды слышал случайно, как господин говорил о младшем сыне, — взглянул на Дрозда. — О том, что его, оказывается, не убили, а превратили в нелюдя. Может, ты и впрямь Кречет?

— Не стану тебя убеждать. Спросишь у князя сам, когда он на меня взглянет. Я запрещаю тебе идти с отрядом вовсе не из желания унизить. Ты не выстоишь против Воинов Клыка, сам ведь понимаешь. А оставшись, сможешь мне кое-в-чем помочь.

— В чем? — мальчишка, все больше хмурившийся, слушая Дрозда, от последних слов несколько оживился.

— Охраняй Виночку, — пес кивнул на девушку. — Она — моя невеста, и, если князь меня признает, то поблагодарит, пожалуй, за такую службу.

— Она оборотень? — Листвень с подозрением взглянул на девушку. Ежели той удалось одурачить его, прикинувшись мальчишкой, то, может, и с крыликом она какой-то фокус проделала.

— Нет, она — человек, — улыбнулся Дрозд. — Цветик мой ясный, не доставляй пареньку хлопот, ладно? — подмигнул милой.

— Дроздок, ну зачем?.. Я ведь не одна, с Вьюшей… — попыталась отговориться Винка. Забота незнакомого парня была совершенно не нужна, к тому же могла стать помехой в их с кошаком дальнейших планах.

— Мне так будет спокойнее, — сказал пес. — Не фырчи, прохвост, — неловко потрепал возмутившегося Вьюна. — Лучше присматривай за Виночкой как следует. Если с ней что-нибудь случится, вам обоим не поздоровится, — зыркнул на мальчишку и кота. Те невольно бросили друг на друга обеспокоенные взгляды и тут же уставились в разные стороны.

Дрозд не стал задерживаться у повозки лекаря. Ему не хотелось привлекать внимание к Винке, тем паче в связи со своей нелюдской особой. Обнял девушку на прощание, прошептал ей на ухо какую-то ободряющую чушь и быстро ушел к общему костру.

Листвень хотел было пристать к Винке с вопросами, но появление Чилима и Руты спасло бедняжку от необходимости удовлетворять любопытство юного оруженосца. Вот если б Вьюша мог принять человеческий облик, никакие расспросы ей были бы не страшны.

На следующий день отряд достиг Лопушков. Лагерь разбили с восточной стороны селения, ибо с западной теперь возвышался курган, под которым покоились убитые нелюдями воины Соколиного.

Вьюн и Винка весь день спали в повозке, намереваясь ночью следить за Дроздом. Оба понимали: пес непременно попытается взять след Воинов Клыка и нагрянуть в укрывище без предупреждения. Лишним подтверждением этому стал подслушанный кошаком разговор с Вороном. Дрозд подробно объяснил командиру, как добраться до ущелья, где много лет назад погиб старший сын Соколиного, а младший попал в плен.

Полностью оправившийся Листвень неустанно следил за Винкой. Княжич оборотень или нет, но попадать ему под горячую руку, если с хорошенькой девчонкой что-то случится, не хочется. А у той явно что-то на уме. Она уже несколько раз тискала кошака и при этом будто шептала тому что-то на ухо. Всеблагая матерь, ну что за мерзость! Интересно бы взглянуть, в какого мужика обращается этот рыжий наглец. Она-то видела. И вот так спокойно берет его, гладит везде, почесывает, целует… А он хоть и кот, на самом деле голый мужик. Тьфу, экая пакость! Не зря его господин борется с нелюдями. Вот уж действительно, твари Клыкастого…

Стемнело. Винка как ни в чем не бывало улеглась спать, но Листвень видел, что кот осторожно выскользнул из повозки. Оруженосец лежал, не двигаясь, стараясь дышать ровно и прилагая героические усилия, дабы не заснуть.

Вскоре лагерь затих. Паренек незаметно для себя начал проваливаться в сон. В реальность его вернуло ощущение происходящего рядом движения. Он насторожился, и не напрасно. Девчонка медленно выбиралась из повозки, таща с собой котомку. Остатки сна разлетелись подобно спугнутым птицам, но Листвень продолжал лежать неподвижно, ровно дыша. Сердце колотилось где-то в горле, в животе стало холодно и пусто. Как же он проследит за беглянкой? Огня зажигать нельзя, а в темноте, подобно нелюдям, он не видит… Но, какие бы сомнения не мучили оруженосца, он отогнал их прочь и выбрался наружу почти сразу за Винкой.

На его счастье ночь была лунная. Темная тень мелькнула у тына. Парень крался за ней, стараясь держаться у самого ограждения, едва не касаясь бревен плечом. Винка, а следом и Листвень незаметно для воинов миновали последний костер лагеря, и вскоре паренек увидел залитый бледным светом курган и темный силуэт крупного зверя, пса или волка, на его вершине. Девушка замерла у городьбы, видно, тоже наблюдая за тварью. Хорошо бы узнать, где проклятый кот-оборотень…

Зверь постоял недолго и исчез по ту сторону холма. От стены тут же отделились две человеческие тени. Понятно, кошак перекинулся. Листвень чуть помедлил и двинулся следом. Обогнув братскую могилу, он вновь увидел две фигуры, быстро удаляющиеся по дороге на северо-запад. Волка или пса видно не было, но кошак наверняка его чуял. Что ж, нужно постараться не упускать парочку из виду, в то же время не выдавая своего присутствия. Они заняты тем же: следят за оборотнем, стараясь не обнаружить себя. (Листвень не сомневался, что зверь, которого он видел на кургане, и есть нелюдь из отряда. Называть его Кречетом даже про себя не хотелось.) Значит, есть надежда, что оруженосцу удастся остаться незамеченным.

Они долго шли по дороге. В лес свернули, когда начал заниматься рассвет.

IX

— Ну, черный силен, — пыхтел Вьюн, бредя по заросшему вереском сосняку. — Я-то надеялся, он к утру остановится передохнуть.

— Он ведь так и не перекинулся, — сказала Винка. — А в зверином обличье бежать наверняка легче.

Сама она уже устала путаться ногами в перекрученных стеблях густого кустарничка. Вереск красив в цвету, но сейчас девушка ненавидела его побеги, жесткие и прочные, не уступавшие хорошей веревке. Вот нога попала в очередную петлю, и Винка растянулась в невысоких зарослях, от злости и неожиданности не сдержавшись и помянув Клыкастого.

— Становишься своей в доску, — хмыкнул кошак, помогая ей подняться. — Длиннолапому здесь идти легче, это да. А мне без разницы. Коту и на четырех в лесу хреново. Ты-то как? Споткнулась просто или с ног валишься?

— Еще немного пройду, наверное, — не слишком уверенно ответила девушка.

— Ромашечка, еще не поздно вернуться. Мне эта затея и самому перестает нравиться.

— Мы же долго думали, Вьюша. Нельзя его одного оставлять. Тем более, ему предстоит встреча с отцом. Да и Воины Клыка…

Вьюн только вздохнул, возразить было нечего.

Когда Дрозд рассказал им о предложении Беркута, Винка обрадовалась. Рыжий отнесся к неожиданным известиям настороженно, но отговаривать друга не стал. В Яре кошак не раз сожалел о дурных ладских порядках. Если Дрозду выпала возможность изменить их, глупо не воспользоваться. Только доверять вот так безоглядно государю, хоть и прозванному Великодушным, не стоит. Пусть черный делает от него зависящее, а он, Вьюн, присмотрит за горемыкой. Рыжему не слишком улыбалось тащить с собой Винку: опасно и мороки не оберешься. Но оставлять девушку одну в Венцеграде нельзя. Да и в поддержании боевого духа Дрозда она может помочь. Работка тому предстоит нелегкая. Кто знает, что стукнет в голову бывшему человеку, да еще благородному? Вдруг к словам друга он не прислушается? А уж супротив убеждений хорошенькой девушки, к тому же влюбленной, пес точно не устоит. Сам Вьюн, во всяком случае, не устоял бы.

Так и оказались кошак с Винкой в глухом лесу на землях Соколиного, в очередной раз ослушавшись Дрозда.

Пес, наконец, решил сделать привал. Винка, услышав долгожданное известие, даже не села, а упала на мох под сосной, да так и осталась лежать. Кошак на всякий случай еще немного понаблюдал за Дроздом.

— Похоже, черный потерял след, — сказал он, усаживаясь рядом с девушкой. — Перекинулся, долго оглядывался по сторонам, потом снова обернулся псом и улегся спать. Ты тоже отдыхай, Ромашечка. Я в кошачьем облике покараулю.

Стоило Вьюну перекинуться, и он насторожился, повернулся назад, стал принюхиваться. Винка решила подкрепиться перед сном хлебом и сыром, но от удивления перестала жевать. Кошак зачем-то вновь принимал человеческий облик.

— Похоже, за нами увязался этот мальчишка, Лист, или как его там… — прошептал рыжий, натягивая штаны. — Пока за черным по следу шли, мне не до того было, а стоило зверем обернуться, учуял человечий дух у нас на хвосте. Да и пыхтит пацан на весь лес. Видать, тоже притомился. Придется взять его с собой. Оторваться вряд ли получится, мы ведь не сами по себе — за псом. А без присмотра сосунок может кого не надо на нас навести или перед Дроздом себя обнаружить.

— Ты только не ругайся с ним, Вьюша, — попросила Винка.

— Какая там ругань у черного за спиной! — прошептал кошак, и бесшумно пошел назад.

Вскоре он вернулся с понурым Лиственем. Оруженосец подчеркнуто старался держаться подальше от оборотня.

— Зачем ты за нами пошел? — спросила девушка с укоризной.

— Выполняю приказ Кречета, — ядовито ответил паренек. — Тебя охраняю.

— Плевал он на приказы черного, — хмыкнул Вьюн. — К господину своему рвется, не иначе. Чем душегуб тебя так приворожил?

— Не смей говорить о князе в таком тоне, нелюдь! — щеки Лиственя запылали, глаза засверкали.

— Ой, у щенявки, никак, зубки прорезались, — Вьюн развалился на земле рядом с Винкой. — Молочные. — Паренек сжал кулаки и двинулся к кошаку. — Давай-давай, расправься с гнусным оборотнем. Я отбиваться не стану, только заору. Прибежит мой дружок, пес черный, и задаст нам всем. Боюсь, даже ей достанется, — кивнул на Винку.

— Листвень, — попросила та, — не нужно. Нелюди вовсе не такие ужасные, как о них рассказывают. А князь… Он просто запутался.

— Да что ты понимаешь? Сама-то кто? Нищенка, бродяжка? Небось и грамоте не обучена, — зашипел парень.

Винка вздохнула и ничего не ответила. Да, теперь она даже не селянка, а, пожалуй, и впрямь бродяжка бездомная. И грамоте не обучена. Вроде и спорить с Лиственем не о чем. Лучше поспать, неизвестно, сколько времени положил себе на отдых Дрозд в зверином обличье. Девушка, отыскав местечко поровнее, положила котомку в головах и прилегла.

Рыжий тоже решил не вступать в пререкания с людским сосунком. Разделся, кое-как укрыл уже посапывающую Винку своей одеждой, и повернулся к оруженосцу.

— Я сейчас буду перекидываться. Если ты хоть что-то попробуешь мне сделать во время оборота, черный от тебя мокрого места не оставит. И Ромашечка к нему присоединится.

— Больно надо, — проворчал паренек и отвернулся.

Когда Вьюн встал на четыре лапы, Листвень уже спал, привалившись спиной к стволу сосны.

* * *

След пропал. В заваленной ветками яме Дрозд нашел останки лошади. Наверное, до подножья каменистого холма, вздымавшегося впереди, князь ехал верхом. Во всяком случае, запах человека не ощущался в целой лавине ароматов, оставленной бессчетными оборотнями и одной лошадью. Дальше Воины Клыка, скорее всего, уходили, разделившись на мелкие группы. Для заметания следов воспользовались снадобьем, полученным от потаенных, от того же Хвоща, к примеру. Следопыт-человек, может, и смог бы проследить перемещения нелюдей, оборотень — нет. Дети Клыкастого слишком привыкли полагаться на чутье, поэтому читать обычные следы почти не умели. Да и какие тут следы на камнях, покрытых намертво приросшими черно-зелеными пятнами лишайника. Особенно если несколько сотен воинов уходили врассыпную, в зверином обличье…

Остается одно: вспомнить, где находятся развалины замка, в котором его держали до и после обряда. Дрозд почему-то был убежден, что это и есть то самое укрывище, о котором волки говорили при Листвене. Даже если пес ошибается, у него пока достаточно времени и на поиски, и на дорогу до клятого ущелья в Кедровом кряже. Замок наверняка расположен в одном из юго-восточных отрогов. Должно быть, это покинутая твердыня рода Соколиных, защищавшая южные пределы княжеских владений в те далекие времена, когда Северные земли не входили в состав Лада.

Приняв решение, Дрозд устроился отдохнуть. Проснувшись, перекинулся в человека, оделся и поел. Он захватил с собой кой-какие припасы на первое время. Котомку с одеждой и мечом все равно приходилось тащить, а каравай хлеба и кус копченого мяса не сильно ее утяжелили. Да и кончатся они быстро… Завершив трапезу, оборотень стал карабкаться по склону. В одном месте учуял человеческую кровь. Князь ранен… Плохо, очень плохо. Соколиный вряд ли надеется на спасение, а попасть в плен к оборотнями — слишком позорная участь. Уж кто-кто, а Дрозд хорошо это знает. И никакой Лунь не станет убеждать душегуба, что жизнь стоит того, чтобы жить. Упрямый, гневливый, отчаявшийся князь наверняка постарается, не откладывая, сбежать единственным доступным способом… Дрозд поежился. Как ни боится он встречи с князем, увидеть отца мертвым… Нет, об этом даже думать не хочется.

Пес спешил. Бежал в зверином облике, почти не отдыхая, пока к середине второго дня не наткнулся на заросшую колею, которая сбегала со склона Кедрового кряжа, возвышавшегося впереди. Не та ли это дорога, на которую вывел его Лунь?.. Оборотень припустил вперед, но за поворотом путь преградил оползень из камней и песка, закупоривший ущелье, единственный проход в крутом скалистом склоне. Пес попытался пробраться меж камнями. Длинные лапы то и дело попадали в щели, и он вернулся назад, побоявшись застрять или переломать конечности.

Дрозд был почти уверен, что он на правильном пути, и развалины не так уж далеко. Скорее всего, завтра он выйдет к заброшенному замку. Значит, нужно отдохнуть: выспаться и поесть. Возможно, Воины Клыка и слова с ним не скажут, прикончат сразу, и все. Но ему хотелось верить, что Хвощ прав, и разумные вожаки согласятся на переговоры. А переговоры с волками редко обходятся без проверки бойцовских качеств. Воин же из него сейчас никакой — на ногах еле держится от усталости и голода.

Дрозд подремал, потом загнал косулю, наелся и снова уснул. Наутро отправился в путь. Вскарабкался в человеческом облике по скале, цепляясь за выступы, корявые кустики и деревца. Один раз чуть не сорвался, когда сухая ветка с резким хрустом отломилась и осталась в руке. Оказавшись наверху, над погребенным оползнем ущельем, вновь увидел заброшенную дорогу, а впереди, над верхушками сосен, различил развалины башни. Можно было перекинуться и попытаться проникнуть в замок незаметно, но пес не стал таиться. К чему? Он ведь должен не только спасти отца, но и переговорить с Воинами Клыка.

Дрозд ступил на заросшую дорогу и двинулся к замку, из которого ушел больше пяти лет назад. За годы скитаний ему и в голову не могло прийти, что придется проделать этот путь еще раз, к тому же в обратном направлении… Подумать о превратностях судьбы не удалось и сейчас. Из-за сосновых стволов вышли двое вооруженных мечами волков в человеческом обличье.

— Кто такой, куда и зачем направляешься? — спросил один.

— Мне нужно поговорить с вашим вожаком.

— Как ты нашел нас? Это тайное укрывище. Новичкам о нем не рассказывают, — второй волк подошел к Дрозду и забрал у него меч. Пес не сопротивлялся.

— Позвольте рассказать все вожаку.

— Заладил: вожаку, вожаку, — проворчал первый дозорный. — Не вздумай выкинуть что-нибудь. Живым не уйдешь.

— Даже не думаю, не беспокойтесь.

— Беспокоиться тебе надо! — ухмыльнулись волки и повели его в замок.

Дрозд с неприятным чувством ступил на знакомый двор, будто вернулся в давний кошмар. Вот и колодец, на краю которого сидел когда-то Коготь. Клетки не видно, наверное, она так и осталась в той комнате. Только б волки не заперли в ней Соколиного, с них ведь станется…

Один из сопровождающих нырнул в темный провал, зиявший на месте главного входа, второй остался с псом. Вскоре во двор вышли с дюжину оборотней. Трое, определенно вожаки, направились к пришельцу, прочие остались поодаль, следя за происходящим и тихо переговариваясь. В одном из командиров Дрозд с некоторым облегчением узнал Хвата. Лишь бы потаенный не ошибся в молодом нелюде, и тот действительно способен размышлять, а не только мстить.

— Кто таков и как узнал об этом месте? — без обиняков спросил здоровенный медведь.

— Вы посылали за мной, — пес не намеревался запираться. — Я — Кречет, сын Соколиного. В этом замке меня держал Коготь.

Вожаки переглянулись.

— Покажь картинку.

— Нет у меня никакой картинки. Я ее давно срезал.

— И ты надеешься, мы тебе поверим?

— Отведите меня к князю. Он подтвердит.

— Он подтвердит что угодно, лишь бы нам напакостить, — усмехнулся волк постарше. — Не кругло у тебя выходит, парень.

— Ненасыть здесь? Она меня узнает. Если, конечно, не захочет напакостить, — верхняя губа непроизвольно вздернулась, обнажая зубы. Нет, надо держать себя в руках…

— Он дело говорит, Сиплый, — сказал Хват. — Эй, кто-нибудь, найдите Несытьку! — крикнул стоявшим поодаль оборотням, которых значительно прибыло.

— Что за спешка? — волчица незаметно выбралась откуда-то из развалин и подошла к вожакам. — Ты? — уставилась на Дрозда, ноздри раздулись, глаза загорелись желтым, оскал блеснул удлинившимися клыками. — Все еще жив, клятый щенок! С наслаждением посмотрю, как вы с Соколиным сдохнете, наконец. Да еще на глазах друг у друга!

— Спокойнее, Ненасыть, — пробасил медведь. — Еще ничего не решено. Ты уверена, что это и есть соколенок?

— Уверена! Подрос, конечно, но псиной от него смердит по-прежнему. Да ты, Колун, на зенки его посмотри. Видал когда-нибудь у детей Клыкастого синие глаза?

— Похоже, ты-таки и есть Кречет, — проговорил Сиплый. — Никак не думал, что жив. И уж тем более, что притопаешь к нам, один.

— А он не один притопал, — раздался чей-то голос. — Вот эти за ним крались.

Все повернулись в сторону говорившего. Во двор вошли еще двое волков-дозорных, толкавших перед собой Вьюна, Винку и Лиственя. Дрозд не сдержался и выругался вполголоса, длинно и заковыристо. Стоявшие рядом вожаки невольно взглянули на пса с уважением, а Колун еще и одобрительно хмыкнул.

— Это что за теплая компания? — спросил Сиплый, разглядывая троицу.

— Мальчишка — оруженосец Соколиного, — напомнил Хват.

— А мы — друзья вот этого, черного, — ничуть не смущаясь, заявил Вьюн, указывая на Дрозда. — Не знаю, как он вам назвался.

— Так у него много имен? — прищурился Сиплый. — Может, он все-таки не княжич? В друзьях-то у него кошак-прохиндей.

— Почему сразу прохиндей? — обиделся рыжий.

— У тебя на морде написано! — ухмыльнулся Колун.

— Вьюн, если я отсюда выберусь живым, то тебя точно убью! — не выдержал Дрозд. — И тебя, листочек зелененький! — зыркнул на Лиственя. — Я кому поручил ее охранять? Тебя так по голове приложили, что весь ум вышибли?

— Так я и охраняю… — пробормотал мальчишка, видно, еще не пришедший в себя после встречи с дозорными и затравленно косящийся на воинов-нелюдей.

— Твоя сучка? — Ненасыть, глянув на Дрозда, шагнула к Винке почти вплотную и повела носом. — Людина, пустая…

— Отойди от нее! — рыкнул Дрозд и двинулся было к девушке, но Хват положил руку ему на плечо.

— Стоять. А ты, Ненасыть, и правда, отойди. Я не Коготь, и мирных людей трогать не позволю.

Волчица отошла, перед этим клацнув волчьими зубами над ухом у девушки, отчего та вздрогнула и прижалась к Вьюну.

— Отпустите их. Вам ведь нужны князь и я, — Дрозд взглянул на Хвата.

— Просто так мы их отпустить не можем. Они теперь знают дорогу в укрывище, — сказал Сиплый. — Их участь будет зависеть от того, что мы решим делать с тобой.

— Тут у вас есть два пути, — пес посмотрел на вожаков. — Или вы убьете меня и князя, тем самым дав понять Беркуту, что желаете продолжать войну. Или попробуем договориться и решить дело миром.

При этих словах рядовые воины загомонили, но Колун быстро навел порядок, рявкнув на них.

— Миром? — переспросил Сиплый с издевкой. — Что нам даст этот мир? Жизнь в клетке? Мы знаем о планах государя выселить оборотней на непригодные для людей земли.

— Нет, — покачал головой Дрозд. — Речь пойдет о нормальной жизни. Планы о выселении мне известны, но я знаю, что сам Беркут их не одобряет. На него давит дворянство… во главе с Соколиным.

— Получается, душегуба придется порешить… — начал Хват.

— Нет! — отрезал Дрозд. — Дайте мне поговорить с отцом.

— Он тебя слушать не станет, — сказал Колун. — Ты теперь нелюдь.

— Государя он послушает, — настаивал пес. — Беркут как раз и пригласил Соколиного для серьезного разговора. А вы его перехватили.

— А ты сам как княжить собираешься? — спросил Хват, выйдя из недолгой задумчивости.

— Если отец признает меня наследником, я обещаю… клянусь, что в Северном княжестве не станет различий между людьми и оборотнями, — Дрозд обвел взглядом внимательно слушавших вожаков. — Я сам нелюдь, и дети мои будут такими же. Я хочу достойной жизни для себя и нормального будущего для них. Чтобы никто не посмел ткнуть в оборотня крыликом или надеть без серьезного основания серебряный ошейник. Сейчас, к тому же, и княжеству, и Ладу очень нужны сильные, хорошо обученные солдаты-нелюди. Так что ваши военные навыки не пропадут.

— Мягко стелешь, — ощерился Сиплый. — Как бы не пришлось потом на серебряных шипах спать!

— Да на кой ему тебя обманывать? — не выдержал Вьюн. — Чтобы потом сидеть у трона Беркута в серебряном ошейнике? Дрозду побольше твоего хочется равноправной жизни. Он, как-никак, княжич, а по вашей милости столько лет по дорогам таскался, неприкаянный.

— А ты-то его что защищаешь? — спросил Хват.

— Потому что он мой друг! Я его не первый год знаю. Дрозд меня ни разу не подвел. И с другими никогда не подличал, ни с оборотнями, ни с людьми. Он правильный до тошноты. Станет княжить, в лепешку расшибется, а добьется справедливости! Мне тебя даже жаль, черный. Такое бремя на себя взваливаешь, — Вьюн глянул на друга, изобразив на физиономии живейшее сочувствие.

Пес закатил глаза. Кошак невозможен. Серьезные переговоры с его помощью начинают превращаться в ярмарочный балаган. Вожаки с ухмылками переглянулись.

— В одном точно не врут, — сказал Колун. — Дружат давно. Но я бы попросил у тебя, Кречет… или Дрозд?

— Для тебя Кречет.

— Хорошо, — медведь кивнул. — Попросил бы у тебя клятвы на крови… На ее крови, — показал на Винку. — Она, похоже, тебе дорога?

— Верно.

— И еще прошу поединка. Хочу знать, какой ты воин. В кого обращаешься?

— В пса.

— Значит, сражаться будем людьми. Согласен?

— Согласен.

— А я хочу сразиться с псом, — Сиплый оскалил зубы в волчьей ухмылке.

— И я, — выступила вперед Ненасыть.

— Как скажете, — пожал плечами Дрозд. — Кто первый?

— Сначала клятва, Кречет, — напомнил Хват. — Я драться не хочу, мне важнее получить твое слово.

Пес, не обращая внимания на толпящихся вокруг обротней, неохотно расступившихся перед ним, подошел к девушке.

— Виночка, я ведь просил, — укоризненно взглянул девушке в лицо, отчего она вспыхнула и потупилась. — Когда же ты начнешь меня слушаться? Если что-то пойдет не так, твое присутствие свяжет меня по рукам и ногам. А уж если с тобой что-то случится…

— Ничего с ней не случится, — Хват встал рядом с Дроздом. — Я прослежу.

— Да, пес, — никак не могла успокоиться Ненасыть. — Людину не тронем. Вот если б она носила твоего щенка…

Винка, неплохо знавшая Дрозда, испугалась его окаменевшего лица. Голос же звучал совершенно спокойно, когда он сказал:

— Вожаки, уймите волчицу. Неужто у вас принято рядовым тявкать, когда командиры разговаривают?

Ненасыть, бешено сверкнув глазами, скрылась за спинами воинов, провожаемая сердитыми взглядами двух волков и медведя.

Хват вынул из ножен кинжал и быстро полоснул Винку по ладони. Девушка прикусила губу, сдерживая крик. Дрозд бережно взял руку, не сводя глаз с налившегося кровью пореза, накрыл своей и легонько сжал. Потом громко произнес, глядя на Хвата, Колуна и Сиплого:

— Я, Кречет, сын Соколиного, рожденный человеком, ставший нелюдем, клянусь этой кровью, которая мне дороже собственной, никогда не вредить ни оборотням, ни полукровкам и установить в Северном княжестве закон, единый для всех разумных существ, людей и нелюдей.

— Мы слышали, — эхом откликнулись вожаки, а за ними повторили и воины.

— Перевяжите ей руку, — Дрозд осторожно отнял свою кисть и сжал кулак, будто желая понадежнее сохранить пятнающую его ладонь кровь.

— Эй, Головастик! — крикнул Хват, обернувшись. — Позовите его, кто-нибудь! Порез он, наверное, в силах залечить?

Щуплый молодой оборотень с казавшейся непропорционально большой на узких плечах головой быстро и аккуратно перевязал руку Винки, предварительно смазав рану какой-то мазью с травяным запахом. Боль быстро унялась, девушка перевела дух. Кошак зашептал на ухо подруге что-то ободряющее, Листвень глядел сочувственно.

Дрозд с Колуном тем временем готовились к поединку. О смертельной битве речи не было, и оборотни, как это было у них принято, сняли куртки и рубахи, дабы не штопать потом дыры и не отмывать кровь.

— Я согласен присутствовать при твоих встречах с другими вожаками, парень, — сказал медведь, обнажая мощный кряжистый торс с волосатыми грудью и спиной. — И мои воины, думаю, не откажутся. Но драться за тебя со своими никто не станет. Если найдутся желающие оспорить твое право главенствовать, разбираться будешь сам. Я должен знать, на что ты способен с мечом в руках. Нет у меня охоты в глазах товарищей по оружию выглядеть недоумком, что ходит под началом слабака.

— Не трудись объяснять, я знаю волчьи порядки, — Дрозд бросил ножны на землю рядом с рубахой.

За время жизни в Яре кости пса перестали выпирать сквозь кожу, но тело осталось поджарым, и на фоне Колуна Дрозд выглядел рано вытянувшимся мальчишкой-подростком.

Оборотни расступились, освобождая противникам место для поединка. Двое воинов, охранявших Винку, кошака и Лиственя, подтолкнули пленных поближе, ибо сами не желали пропустить интересное зрелище.

Сказать, что битва оказалась захватывающей, было нельзя. Девушка поначалу волновалась за Дрозда, но скоро вздохнула с облегчением. Колун, казалось, не столько старался одержать победу, сколько весьма хладнокровно проверял бойцовские качества противника. Напоследок медведь все же не удержался, и обрушил на пса несколько особенно сильных ударов, но тот их умело отбил, а от последнего ловко увернулся.

— Силен, — уважительно проговорил вожак, опуская меч. — Дерешься, пожалуй, не хуже Соколиного.

— Посмотрим, на что способен в зверином облике, — вперед вышел Сиплый, на ходу раздеваясь перед оборотом.

Дрозд, быстро стерев с меча кровь (они с медведем несколько раз легко ранили друг друга, на ходу затягивая царапины), убрал оружие в ножны и хотел положить рядом со своей одеждой, но в последний момент передумал. Шагнул в толпу к Лиственю.

— Держи, оруженосец, — протянул ему меч. — Не вздумай только выкинуть какую-нибудь глупость.

— Я прослежу, не волнуйся, черный, — заверил друга Вьюн.

Мальчишка на удивление почтительно взял оружие, недовольно покосившись на кошака.

Дрозд вернулся в круг и встретился взглядом с крупным волком, в которого успел перекинуться Сиплый. Шерсть на загривке у зверя встала дыбом, губы приподнялись, открывая клыки. Второй вожак был настроен куда серьезнее медведя. Он не только хотел проверить сына Соколиного, он хотел, если представится возможность, сорвать на нем злость, которую не мог выплеснуть на ненавистного князя. Дрозд почувствовал закипающую в груди знакомую ярость, быстро стащил оставшуюся одежду, лег и перекинулся. Через пару мгновений поединок начался.

Винка хорошо помнила бой Дрозда с людоедом, и поначалу не слишком тревожилась. Но уже через несколько мгновений поняла, что вожак Воинов Клыка — гораздо более опасный противник. Почувствовал это и пес. Он будто вновь сцепился с обычным волком, диким кровожадным зверем без проблеска сознания. Дрозд не знал, что бойцы-оборотни, как и он сам когда-то, много времени проводили в схватках с лесными волками, а иногда с рысями и даже медведями. Это входило в обязательную подготовку нелюдей. Некоторые гибли, большинство получало великолепную закалку.

Сиплый полагал, что справится с псом с первого же захода, поэтому удивился, когда тот успел отскочить, да еще и попытался цапнуть волка за ухо. Мечом щенок, понятное дело, орудовать учен, а вот откуда ему известна премудрость боя в зверином обличье? Пес и волк начали кружить по свободному пространству, примериваясь, время от времени делая попытки ухватить противника за шею, но пока не сцепляясь. Наконец Сиплый стремительно кинулся на Дрозда. Тот встретил противника грудью, попытался добраться до волчьего горла, но челюсти утонули в густой шерсти. Зубы вожака тем временем впились в песью шею.

Сиплый зарычал, легко прокусив кожу под короткой шерстью. Еще чуть-чуть, и пес завизжит, прося пощады. Убивать его не следует, но щенок должен знать, кто здесь главный. Может, на двух ногах он и сильный воин, а на четырех — жалкая шавка, рожденная человеком, не знающая ни звериной силы, ни ярости.

В последнем волк просчитался. Дрозду была известна ярость пострашней звериной. Во всяком случае, он сам так считал. Зубы вожака все сильнее впивались в шею, грозя добраться до несущих кровь жил, а сам Сиплый наваливался сверху, пытаясь показать свое превосходство, подмять под себя, будто сучку… Чтобы сын Соколиного потом каждый раз при встрече пригибал шею и поджимал хвост? В горле заклокотало рычание, мышцы напряглись, и Дрозд невероятным усилием извернулся, стараясь сбросить противника, освободить из захвата истерзанную шею. Это ему удалось и даже получилось сбить волка с ног. Терять достигнутое с таким трудом преимущество было нельзя, и пес тут же вцепился в горло Сиплого. На сей раз ухватить сумел как следует. Волк захрипел, попытался вырваться, но безуспешно. Пес будто взбесился, все сильней сжимал челюсти, не сдерживая рычания, в котором звучала ярость хуже звериной. Сумасшедшая ярость Соколиного.

Сиплый из последних сил заскулил, прося пощады. Он недооценил щенка, но совсем не хочет погибать от его клыков. К тому же, если душегубово отродье будет с тем же пылом стоять за свое новое племя, нелюди, пожалуй, получат, наконец, то, за что так долго сражались.

Дрозд, услышав скулеж, разжал челюсти. Волк тут же отполз подальше и перекинулся. Пес тоже принял человеческий облик, чтобы избавиться от ран.

— Побери Клыкастый, — Сиплый никак не мог выровнять дыхание. — Никогда б не подумал, что человек способен так драться.

— Я давно не человек, — усмехнулся Дрозд. — За что скажи спасибо Когтю. И поблагодари Луня за то, что я не желаю стать вашим врагом.

— Не тебе произносить его имя, — выступила вперед Ненасыть, начиная раздеваться. — У твоего отца рука не дрогнула убить старика.

Волчица стянула рубаху, и Дрозд увидел тянущийся поперек ребер с левой стороны безобразный шрам. Значит, рана была нанесена заговоренным серебром. Не ее ли исцелил Лунь?

— Я не судья Соколиному. Если хочешь выяснить, кто из нас сильнее, замолчи и перекидывайся.

Ненасыть сжала зубы, сбросила оставшуюся одежду, и начала оборот. Пес быстро перекинулся, но не успел подняться на лапы, волчица налетела на него. Клацнула зубами у самой морды, будто намереваясь лишить глаза. Дрозд едва успел увернуться. А потом они сцепились и покатились по земле, рыча.

Винка прижалась к Вьюну, кошак безотчетно обнял ее за плечи. Поединки с воинами-мужчинами не были окрашены столь сильной взаимной ненавистью. Сейчас каждый из противников не только хотел одержать верх, но и жаждал расправиться с давним врагом. Пес и волчица дрались долго, почти не расцепляясь. На изрытой, истоптанной земле виднелись кровавые пятна, сами оборотни заметно устали. Винка уже набралась было храбрости попросить Хвата (он, как виденный раньше, внушал меньше страха, чем Колун или Сиплый) прекратить поединок, но тут дерущиеся замерли. Дрозд, шкура которого от пыли стала серой, поднялся на дрожащие лапы, его челюсти крепко сжимали горло лежащей волчицы. Ненасыть молчала. То ли не могла взвизгнуть, прося о пощаде, то ли не хотела. Пес постоял какое-то время, потом разжал зубы и отступил от тела. Бока Ненасыти тяжело вздымались, но сама она не двигалась.

— Перекидывайся, Кречет. Победа за тобой, — сказал Хват. — Несытька все поняла, но ни за что в этом не признается.

Дрозд на нетвердых лапах отошел подальше от оборотней, лег на землю и перекинулся. Потом кое-как отряхнулся и принялся одеваться. Не худо бы смыть с себя пыль и кровь, но плескаться на виду у воинов, да еще у знакомого колодца… Нет, сполоснет потом лицо, и хватит.

— Вопрос главенства между нами четверыми решен? — спросил у подошедших вожаков.

— Да, — ответил за всех Сиплый. — Но Колун сказал верно: с остальными все будешь выяснять сам. Мы лишь засвидетельствуем, что верим тебе и согласны подчиняться, покуда это не идет в разрез с интересами дела.

— Спасибо. На большее я не рассчитывал, — кивнул Дрозд. — Могу я теперь встретиться с князем?

— Почему ты ни разу не назвал его отцом? — спросил Хват. — Подозрительно.

— Потому что я уже не его сын. Не человек. Я смогу называть его отцом, если он признает меня.

— Пойдем, отведу, — сказал Хват. — Мальчишку-оруженосца возьмешь? Жизнь готов был отдать за господина.

— Да, пусть идет, — кивнул Дрозд. — Не тебе, часом, он этой самой жизнью обязан?

— Мне, — признался волк. — Я не воюю с детьми и женщинами. Эй, оруженосец! Поди сюда, — махнул рукой Лиственю.

Паренек подбежал к волку и псу, почтительно вернул меч хозяину. Дрозд поблагодарил, про себя посмеиваясь над изменившимся отношением мальчишки. Повесил оружие на пояс и пошел к колодцу вымыть лицо. Представать перед князем, выглядя бродягой, не хотелось.

— Господин Кречет, — осмелел Листвень. — Вы оставите девушку здесь, с оборотнями?

Дрозд оглянулся на испуганно-смущенную Винку, которая жалась к более чем уверенному кошаку.

— Хват, ей можно со мной?

— Вы больше не пленники.

Дрозд быстро вернулся за девушкой. Предложил и Вьюну зайти в замок, но тот отказался.

— Не, черный. Встречаться с Соколиным у меня нет желания, даже после того, как вы поплачете друг у друга на плече.

Дрозд, Винка и Листвень вошли вслед за Хватом в дверной проем, изрядно выщербленный по краям. Ни двери, ни петель там давно уже не было. Открывшийся их глазам коридор был завален разнообразным мусором: выпавшими из стен камнями, обломками мебели, сухими листьями, занесенными сюда вездесущими ветерками.

— Кречет, боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь, — начал Хват.

— Вы его пытали? — Дрозд положил руку на плечо Лиственя, заметив, как засверкали глаза мальчишки.

— Нет. Я уговорил ребят не трогать князя, дождаться тебя. А теперь все вроде уладилось.

— Держите его в клетке?

— Да нет же, никто из нас его пальцем не тронул! Он сам усиленно пытается отправиться в полуденные кущи.

— Я этого боялся, — пробормотал Дрозд. — Князь ранен?

— Да. Колун ранил его в руку. Ничего серьезного, Головастик перевязал. Да только Соколиный есть и пить отказался. Мы думали, через денек сам попросит — как бы не так. Ослабел только. Тогда пригрозили его насильно кормить: мясной отвар и воду в рот заливать. Он понял, что сопротивляться бессмысленно, и стал есть и пить, совсем понемногу. Наверное, столько мы б смогли силой заставить проглотить. Когда в укрывище добрались и в комнате его заперли, то развязали. Он повязку с раны содрал, все там разбередил. Началось воспаление. Головастик тут бессилен. Я послал за потаенным, но дорога не один день займет… — волк помолчал, остальные тоже ничего не говорили, даже Листвень. — Я предупредил, Кречет. Ты должен знать, мы не собирались ничего ему делать, ждали встречи с тобой.

— Я верю тебе, Хват, — проговорил Дрозд. — Мне ли не знать норов князя? Да смилуется над ним Крылатая…

Они остановились перед добротной дверью из толстых неструганых досок, выглядевшей на удивление новой среди царящего в замке запустения.

— Я зайду первый, один, — сказал пес. — Не мешай нам, — взглянул на волка, тот кивнул и загремел ключом в замке.

Винка, сердечко которой колотилось вовсю, чтобы отвлечься от грустных мыслей, стала думать, кто и когда установил новую прочную дверь с замком. Кого еще держали здесь Воины Клыка? Не та ли это комната, где стояла железная клетка, в которой Коготь запер пленника после обряда?.. Она взглянула на пса. Хват закончил возиться с замком и кивнул на дверь, мол, входи. Дрозд глубоко вздохнул и шагнул за порог, ни на кого не глядя.

Он оказался в небольшой комнате с зарешеченным оконцем без стекол, в которое врывался свежий ветерок и голоса. Значит, оно выходило во двор. Соколиный, исхудавший, заросший, всклокоченный, сидел на соломенном тюфяке, брошенном на настил из досок. Князь был прикован к железному кольцу в стене. Валявшаяся на полу цепь тянулась к кандальному браслету на лодыжке.

Несмотря на незастекленное окно в помещении ощущался слабый, но от этого не менее тяжелый запах немытого тела, нечистот и еще чего-то, заставлявшего волосы на затылке вставать дыбом, будто звериную шерсть. Дрозд притворил за собой дверь и опустился на колени, склонив голову.

— Здравствуйте, ясный князь.

— Здравствуй, — Соколиный остался сидеть. — Все-таки пришел… Помоги мне подняться.

Дрозд встал, подошел к пленнику и протянул руку. Князь схватил ее и с трудом встал на ноги. Оборотень почувствовал, как горячи пальцы, сжавшие его кисть. Соколиный шагнул к окну и, тяжело дыша, прислонился к стене. Потом заглянул в глаза стоявшего рядом нелюдя.

— Оба ваших сына мертвы, ясный князь, — проговорил Дрозд, отводя взгляд. — Убиты в ущельи в Кедровом кряже. Сражались до последнего, не уронили чести рода. Старший, наверное, забрал с собой больше жизней. Младший… Младшему тоже не в чем себя упрекнуть. Он вел себя достойно.

— Допустим, — Соколиный дернул углом рта. — А ты? Сирота? Родителей, полагаю, не помнишь?

— Отца я никогда не забуду, ясный князь.

— И кто же он?

— Оборотень, как и я. Волк. Его звали Лунем. Он мне не родной отец, названный. Подарил жизнь и научил уму-разуму, — Дрозд все же сумел побороть себя и посмотреть в глаза Соколиному.

— Я хотел тебя убить, — просто сказал тот. Дрозд не ответил, молча смотрел на князя. — Теперь рад, что случай так и не представился.

— Рады? Почему? — в голосе прозвучало удивление.

— Потому что твой Лунь был прав, а я ошибался, — князь бросил взгляд в окно, которое, как и подозревал Дрозд, выходило во двор замка. Оборотень поежился, представив, что ощущал князь, наблюдая за его поединками в зверином обличье, за омерзительным оборотом… — Я видел, как ты сражался. Видел и… гордился.

На лице пса отразилось недоверие.

— Чем тут гордиться? — с трудом выдавил он.

— Тем, что мой сын, несмотря ни на что, остался собой. Настоящим воином, причем в обеих ипостасях. Беркут говорил с тобой, Кречет?

— Да.

— Предлагал занять мое место и позволить нелюдям свободно жить в Северном княжестве?

— Верно.

— Думаю, из тебя получится хороший правитель.

— Ясный князь…

— Так и не назовешь меня отцом?

— Отец, я не стану княжить, пока вы…

— Мне недолго осталось. Забавно получилось, — Соколиный улыбнулся. — Я хотел убить тебя, но стоило услышать о планах Воинов Клыка заманить моего сына в ловушку, использовав меня как приманку, тут же решил, что скорее умру сам, чем позволю им навредить тебе еще раз. Дурной у меня все же характер…

— Вы поправитесь, отец. Они послали за потаенным, он сможет вас вылечить. Через несколько дней…

— Через несколько дней, Кречет, я, наконец, свижусь с твоей матерью и братом в полуденных кущах.

— Хват сказал, рана легкая, — упорствовал Дрозд, которому не хотелось терять вновь обретенного отца.

— Узнаю собственное упрямство, — Соколиный с теплотой взглянул на сына. — Рана была легкая, пока я не снял повязку и не принял кой-какие меры. Теперь воспаление дошло уже до плеча. Еще день, самое большее два, и огонь доберется до сердца… — Дрозд забеспокоился. Слова отца начинали напоминать бред. — Ну да не будем об этом в такой радостный момент. Я видел, во дворе с тобой была девушка. Твоя подруга?

— Невеста.

— Не познакомишь?

— Она…

— Не беспокойся, я ее не укушу. И серебром тыкать не стану.

— Она человек.

— Простолюдинка?

— Да. И что?

— Ничего. Не свирепей. Любому дворянскому роду время от времени требуется свежая кровь. Твоя прапрабабка была дочерью охотника. Зови девочку.

Дрозд повиновался. Вряд ли отец обидит Виночку, но она, скорее всего, испугается грозного князя… Тем не менее, выбора у него нет…

Оборотень вышел в коридор. Листвень тут же вскочил ему навстречу.

— Что с господином?..

— Он жив и в памяти. Подожди еще немного. Виночка, — взглянул на девушку. — Отец хочет видеть тебя.

Винка побледнела и молча шагнула к Дрозду, пропустившему ее в комнату. Князь по-прежнему стоял у окна. Девушка несмело подошла к нему, ощущая на затылке дыхание оборотня. Видно, он не хотел оставлять ее без поддержки.

— Здравствуйте, ясный князь, — поклонилась и осмелилась, наконец, взглянуть в лицо Соколиному.

Тот оказался вовсе не страшным и смотрел на нее с улыбкой. Да, лицо суровое, но глаза усталые и тоскливые.

— Как тебя зовут?

— Винка, ясный князь.

— Кто ты? Откуда?

— Я сирота. Родители мои были селянами…

Соколиный, по-прежнему улыбаясь, разглядывал девушку. Пауза затянулась, и Винка, увидев испачканный засохшей кровью разодранный рукав, пробормотала:

— Вы ранены, ясный князь. Перевязать вам руку?

— Не нужно. Мне твои заботы уже не помогут, — промолвил Соколиный. — Пригляди лучше как следует за этим… нелюдем, — кивнул на Дрозда. — Коли не противно.

— Оборотни если и отличаются от людей, то, пожалуй, в лучшую сторону, — выпалила Винка. — Во всяком случае те, кого я знаю.

— Я вижу, тебе повезло, Кречет, — хмыкнул Соколиный, потом ухватил девушку за плечо здоровой рукой, притянул поближе и заговорил вполголоса, возможно, думая, что сын его не слышит. — И роди ему детишек, даже если он станет отказываться. Ты сумеешь настоять на своем. Никто из дворян ему свою дочь не отдаст, а и отдаст, она не станет рожать оборотней. А я не хочу, чтобы мой род прервался. — Винка, терзаемая смущением и проснувшимся страхом, быстро кивнула, глядя в блестевшие лихорадочным огнем глаза. Соколиный не отпустил девушку, но, казалось, забыл о ней. Взгляд стал отсутствующим, с губ сорвались бессвязные слова. — Вся жизнь — будто взмах крыла, короткая, не оставляющая следа… И они исчезли бесследно… Любавушка, Сапсан, первенец… Я не смог их ни удержать, ни охранить… С ними ушла жизнь, осталась лишь ненависть… Ненависть, смерть и тлен… Не желаю, чтобы Соколиные сгинули… Теперь надежда только на Кречета… На моего младшего… Он должен справиться, у оборотней кость крепкая…

— Отец… — Дрозд осторожно снял руку князя с плеча Винки. — Здесь еще Листвень, ваш оруженосец…

— Зови, — Соколиный будто пришел в себя. — Мальчишка очень кстати.

Девушка отошла от князя, гадая, зачем же Листвень так понадобился своему господину. Ответ она получила быстро, и он оказался простым. Первым делом Соколиный похвалил паренька за храбрость, проявленную в Лопушках.

— У меня будут два последних приказа, оруженосец. Первый: присягни на верность моему сыну, — князь кивнул на Дрозда. — И второй: отныне ты должен свидетельствовать перед любым, кто спросит, что этот нелюдь и есть Кречет, теперь мой единственный наследник и твой будущий господин.

— Да, ясный князь, — Листвень опустился на одно колено. — Я выполню ваши приказы, — и, повернувшись к оборотню, произнес слова присяги.

— Я принимаю твою службу, — ответил Дрозд. — Встань. Продолжай охранять девушку. А сейчас оставьте меня с отцом, — взглянул на Винку.

Соколиный умер через два дня. Хвощ не успел добраться до укрывища вовремя. Дрозд складывал погребальный костер и думал, что приди потаенный раньше, он все равно не смог бы спасти князя. Не взирая на протесты отца, оборотень осмотрел рану. Ее края потемнели, воспаление охватило всю руку, дойдя до плеча. Пугающий запах, который учуял пес, войдя в комнату-узулище, оказался запахом разлагающейся плоти. Как ни странно, князь не слишком мучился, будто телесная боль не шла ни в какое сравнение с покинувшей его с обретением сына болью душевной.

Дрозд попеременно с Лиственем дежурили у ложа Соколиного. Винка попыталась помочь, но пес отказался. Звериное чутье подсказывало: князю недолго осталось, и оборотень хотел последние часы провести с отцом.

Скончался Соколиный легко, во сне. Бодрствовавший Дрозд в какой-то момент перестал слышать его дыхание, а взглянув в лицо, увидел, что оно стало необычно спокойным и умиротворенным, каким он князя и не помнил.

До замка на Грозовом утесе было около пяти дней пути, погода стояла теплая, и Дрозд решил предать тело отца огню. Пусть в родовой усыпальнице покоится пепел. Насколько он знал, останки его матери постигла та же участь. И тело брата не лежит целиком в каменном гробу…

Дрозд отказался от помощи воинов-нелюдей и собирал погребальный костер вместе с Лиственем, Вьюном и Винкой. Когда все было готово, волки в полном молчании снесли завернутое в плащ тело во двор, там пес, оруженосец и кошак положили останки князя на подготовленные дрова. Масла не нашлось, но смолистые сосновы ветки, сухой мох и береста вспыхнули быстро. К небесам взметнулось пламя огромного костра.

Оборотни окружили его, склонив головы. Соколиного люто ненавидели, но его не стало, а к мертвецам нелюди относились почтительно. К тому же волки не забыли, как принял князь свой последний бой, и как вел себя в плену. Воины Клыка умели ценить доблесть, да еще хотели выказать уважение сыну покойного. Ведь с ним теперь связаны их надежды, да и сам парень не так уж плох: смел и силен. К тому же сумел забыть или хотя бы оставить в прошлом злость за то, что его лишили людской природы.

Когда костер почти прогорел, и на пепелище осталась лишь груда сочащихся красным углей, волки разошлись. Вьюн увел Винку, Листвень, не выдержавший жара, присел поодаль. Только Дрозд неподвижно стоял на том же месте, куда отступил, когда пламя разгорелось в полную силу. Его темные волосы были засыпаны пеплом. Из развалин бесшумно выскользнула Ненасыть и подошла к псу.

— Почему ты не забрал в поединке мою жизнь? — спросила она, заворожено глядя на пробегающие по темно-красной куче яркие желтые язычки.

— Она не нужна мне, — пожал плечами Дрозд. — Да еще, пожалуй, из-за Луня. Когда-то ты была смыслом его жизни.

— Зачем ты вспомнил Луня? Он погиб от руки твоего отца, как и вся его семья!

— От руки отца? — пес тоже не мог оторвать взгляда от мерцающего пепелища. — Мой отец давно умер, совсем ненадолго пережил мать. Ровно на столько, чтобы узнать о ее смерти… Соколиный из замка на Грозовом утесе, с которым вы так долго воевали, был мертв. И собирал под свои знамена все больше и больше мертвых подданных. Мой брат стал одним из них… Столько лет мертвые дружинники сражались с мертвыми оборотнями… Такими, как ты, — взглянул на Ненасыть, волчица опустила голову. — Вместе вы сеяли вокруг смерть, бескрайние поля тлена. Князь рассказал мне, сколько селений обезлюдело в Северных землях… А я хочу жить. Смешно, правда? Княжич превратился в тварь Клыкастого, и все равно хочет жить. Презренный пес… — Дрозд неожиданно улыбнулся. — У Луня получилось со мной, а с тобой — нет. Жаль… А смерть мне не нужна. Ни твоя, ничья другая.

— У него получилось, — пробормотала Ненасыть. — С твоей помощью, презренный пес… И отныне мой вожак, если примешь меня в стаю.

— Не приму, потому что стаи у меня не будет. Будет дружина. Туда возьму с радостью.

Дрозд решил не возвращаться в Венцеград, а идти к замку на Грозовом утесе. Туда же должен явиться Ворон, после того как достигнет ущелья и получит известия от посланца оборотней. Потом государевы воины отправятся в столицу с подробным донесением Беркуту. А полноправный наследник Соколиного, пользуясь уже достигнутым, займется переговорами с остальными вожаками Воинов Клыка. И, что самое главное, Виночка, наконец, будет дома, в безопасности. Если понадобится, он запрет ее в башне, но не позволит больше таскаться за ним по дорогам.

Винка прекрасно это понимала, и, идя целыми днями рядом с Лиственем, с тоской поглядывала на Дрозда, который шагал с троицей вожаков и почти все время что-то обсуждал с ними. Вьюн крутился около друга, видно, хотел показать, что может быть полезен. Не иначе, прохвост побаивался, что ставший князем пес перестанет с ним здороваться.

Девушка вздохнула. Нет, кошака Дрозд, конечно, не прогонит, а вот ей придется тосковать одной. Как ее примут в замке? Вряд ли обрадуются, узнав, что молодой князь собирается жениться на селянке, а лучше сказать, бродяжке… Хотя и на нового господина, скорей всего, станут смотреть не слишком приветливо: он ведь теперь не человек. Ну да ничего, со временем они поймут, что их Кречет не стал хуже. Соколиный же понял. И Листвень, кажется, тоже. Девушка украдкой взглянула на паренька, топавшего чуть позади. Тот заметил и улыбнулся ей. Больше, кажется, не злится и не презирает. Вот и хорошо. И остальные постепенно поймут, а она постарается объяснить непонятливым.

Первые три дня пути шли лесом. Хвата, Сиплого и Колуна сопровождали в общей сложности около шести десятков бойцов, остальные, как это было принято у Воинов Клыка, рассредоточились по «лежбищам», безопасным, хорошо скрытым в горах и чащобах местам. Такая организация позволяла многие годы укрываться от дружины Соколиного. Волки предполагали до самого Грозового утеса пробираться тайными тропами, но Дрозд отговорил их.

— Если хотите налаживать новую жизнь, нечего начинать ее с игры в прятки. Пойдем открыто. Встретим дружину или людей короля, разговаривать с ними буду я.

На дороге прохожие-проезжие шарахались в кусты, завидев открыто идущий отряд разношерстно одетых воинов, совершенно не похожий ни на княжескую дружину, носившую серый и синий цвета, ни на королевских солдат, в чьей форме сочетались бурый и зеленый.

Вьюн долго провожал глазами застрявший в придорожной канаве открытый возок, в котором сбились в кучу три пышнотелые дамочки: одна постарше и две помоложе, видно, мамаша и дочки на выданье. Толстый хозяин бегал вокруг, руганью подгоняя неспешного работника. Непонятные вояки прошли мимо, даже не глянув в их строну, бояться нечего, а злость сорвать на ком-то надо.

— Слушай, Дрозд, — сказал кошак. — Мне это начинает нравиться. Подданные станут тебя бояться. Шутка ли: князь-оборотень. Я всем стану рассказывать, что ты перекидываешься в чудище невиданное.

— Кому "всем"? — полюбопытствовал Дрозд.

— Да вот таким бабенкам, как в том возке сидели.

— В замке таких клуш нет. Вернее, при мне не было, вряд ли отец их развел. Скорей, и оставшихся женщин распугал.

— Да сдался мне твой замок! Я в таких местах жить не привык. Ты же станешь по княжеству разъезжать, порядки новые наводить, так?

— Придется.

— А я с тобой.

— Вьюн, ты останешься с Виночкой.

— Размечтался! Я останусь с неприкосновенным цветочком в куче камней, где других баб не сыщешь! Я с тобой ездить стану, не отговаривай.

— На чем? Ты на лошади хоть раз сидел?

— Представь себе. Я умею верхом ездить.

— А еще что ты умеешь, про что я не знаю? — Дрозд с удивлением глянул на друга.

— Много чего. Оставишь меня в замке, твоя Виночка потом тебе покажет.

— Тьфу, пакостник! — выругался пес. — Надо мной смеяться будут, если ты за дружиной увяжешься. И не вздумай болтать, что я в чудище перекидываюсь.

— Лады, договорились! Берешь меня с собой, и никто не услышит о чудовище мерзостном, — просиял кошак. — Ты не пожалеешь. Я здорово умею переговоры вести.

— Ага, любой на что угодно согласится, лишь бы ты заткнулся наконец, — проворчал пес, понимая, что отделаться от друга не удастся.

* * *

Коршун погонял коня: тревога не давала покоя. Дружина добралась до Запрудного быстро, но Воинов Клыка и след простыл. Разведка нашла покинутый лагерь в дне пути от города. Нелюди направлялись туда от последней из разоренных деревушек, Пустельги. Кое-кто из селян слышал обмолвки не больно-то осторожничавших оборотней. А потом те будто обзавелись крыльями и разлетелись. Или, скорее, перекинулись и разбежались в зверином обличье. Поганые твари часто так делают…

Вот тогда воеводе и стало неспокойно. Куда отправились волки? Почему так поспешно? У Пустельги их было много, они определенно собрались двумя-тремя отрядами идти на Запрудный. Неужели Воины Клыка прознали о поездке князя в столицу?.. Коршун, не долго думая, отдал приказ поворачивать назад.

Дружина быстро достигла Карего перекрестка, названного так из-за скалы ржаво-бурого цвета, которая возвышалась над местом встречи четырех дорог. Отсюда до замка на Грозовом утесе было полдня пути. Воевода, глядя на маячившую впереди раздвоенную скальную вершину, пытался решить, куда лучше отправиться. На север, к замку — вдруг туда дошли какие-то известия? О том, к примеру, что Соколиный благополучно добрался до Надреченска, а то и до Венцеграда. Или все же на юг, к границе…

Воевода мигом позабыл свои колебания, увидев у подножия каменной громады несколько десятков воинов, устроивших привал. Коршун нахмурился. Откуда здесь, во владениях Соколиного, вооруженные люди? Или это оборотни, которые настолько обнаглели, что открыто ходят по дорогам средь бела дня? Поведение неизвестных, казалось, подтверждало это подозрение. Заслышав стук копыт, они насторожились, многие вскочили на ноги, хватаясь за оружие. Высокий темноволосый парень, пожалуй, слишком молодой для роли командира, что-то сказал, и руки тут же сползли с рукоятей мечей, хотя глядеть вояки любезнее не стали.

Коршун отдал приказ, и дружинники быстро взяли неопознанный отряд в полукольцо, прижимая к скале. Воевода заметил среди заросших физиономий весьма бандитского вида два молодых безбородых лица. Одно показалось смутно знакомым, но времени разглядывать и вспоминать мальчишку не было. Вперед выступил темноволосый парень, и как ни в чем не бывало произнес:

— Приветствую, Коршун.

— Кто такие? — резко спросил воевода.

— Не узнаешь меня? — парень чуть улыбнулся.

— Я не запоминаю всех бродяг, которых встречаю на дорогах, — Коршун не припоминал молодца, а если и встречал раньше, то теперь не мог узнать из-за густой щетины и лохматой шевелюры. А вот откуда он знает княжего воеводу? Может, это охотник? Некоторые из них помогают иной раз выследить волков-людоедов. Ага, а остальные полста с лишком — его подмастерья. — Отвечайте, кто такие. В Северных землях мечи носим только мы, дружина Соколиного.

— Они, — парень кивнул на «подмастерьев», — часть моей дружины. А я — твой новый князь, ибо моего отца, Соколиного, нет в живых.

— Что ты несешь?! — взорвался Коршун. — Соколиного нет в живых? — Это, увы, вполне могло быть правдой. Слишком неспокойно стало на душе после Запрудного. — Назовись!

— Я — Кречет, младший княжич. Впрочем, теперь уже князь, — ничуть не смущаясь, проговорил бродяга, глядя воеводе в лицо более чем уверенными синими глазами.

Коршун спешился и подошел вплотную к собеседнику. Подозрительные воины за спиной парня не шелохнулись. Воевода посмотрел в казавшееся на первый взгляд незнакомым лицо. Побери Клыкастый, а ведь похож! Возмужал, конечно, но ведь сколько лет прошло… Ого, и углом рта дергает точь-в-точь как Соколиный. Недоволен, что подданный первым делом колено не преклонил? Щенок… Сейчас убедимся, он ли это.

— Покажи татуировку.

— Ее нет. И шрама тоже. Я больше не человек, — усмехнулся, достал из кармана сребрик, сжал в кулаке и предъявил ладонь с красным пятном ожога.

Воевода молча выхватил меч, лязгнуло сзади оружие дружинников. Твари Клыкастого вконец обнаглели. Шатаются по дорогам в открытую, целыми отрядами, а их блохастые вожаки шутки шутят!

— Не спеши, — голос нелюдя не дрогнул, и сам он не попятился. — Взгляни на это, — вытащил из-за ворота золотую пластинку на цепочке.

Воевода взял, притянул к себе вместе с головой оборотня.

— Потише, Коршун. Целоваться с тобой не собираюсь. Вот если б ты жену свою, Паву, пригласил меня опознать… — из первых рядов дружины донеслись сдавленные ругательства. Что этот нелюдь себе позволяет?

— Откуда ты знаешь, как мою жену зовут? — воин выпустил из пальцев медальон. Государев знак, сомнений нет. Бросил через плечо тяжелый взгляд на перешептывающихся подчиненных. То ли дело бойцы нелюдя: отряд замер, будто окаменел — ни движения, ни слова.

— Знаю, потому что я Кречет. Отец меня на твою свадьбу брал. Ох и завидовал я тебе тогда! — снова усмехнулся.

— А королевская грамота у тебя имеется, где подтверждается, кто ты есть? — воевода упрямился: не к месту пришлось упоминание о жене!

— Листвень, поди сюда! — позвал оборотень.

К ним подошел тот самый мальчишка, показавшийся Коршуну смутно знакомым. Ну конечно! Это новый оруженосец князя, сын виночерпия. Пацан ужасно гордился, что поедет с господином в столицу. Первый поход и не куда-нибудь, а в Венцеград. Сейчас от той радости и следа не осталось. Он даже выглядит повзрослевшим. Неужели Соколиный и вправду мертв?..

— Узнаешь мальчика, воевода? — нелюдь взглянул на воина, тот кивнул. — Пришло время выполнить приказ моего отца в первый раз, Листвень.

Паренек, поначалу запинаясь, кратко поведал Коршуну о пленении и гибели Соколиного и подтвердил, что оборотень и есть Кречет, законный наследник, признанный князем.

— Дружина, спешиться! — крикнул воевода, поворачиваясь к своим воинам. — Соколиный умер. Это, — кивнул на парня, — его сын и наследник, Кречет. Ясный князь, — Коршун медленно, будто превозмогая боль, опустился на одно колено и склонил голову.

Дружинники, переглядываясь, последовали его примеру. Вот тут Воины Клыка позволили себе обменяться довольными ухмылками, но люди, не поднимавшие лиц, этого не увидели.

— Встаньте! — приказал Дрозд. — Присягу принесете в замке, когда я расскажу, что со мной случилось. Я теперь не человек и не стану никого принуждать служить мне.

Воины Соколиного и оборотни косились друг на друга, лошади дружинников пофыркивали, чуя звериный дух, но двигаться пришлось почти бок о бок, сопровождая командиров.

К замку подошли вечером. Сумерки длинного весеннего дня еще не успели сгуститься, и Винка с любопытством разглядывала стоящую на вершине скалы крепость. Красоту Грозового утеса оценить отсюда было невозможно. Пропасть разверзалась с противоположной стороны, под самой замковой стеной, и созерцать величие отвесной скалы, увенчанной творением человеческих рук, доводилось лишь путникам, следующим на юг. Дружина и воины-нелюди шли в противоположном направлении по дороге, поднимавшейся вверх по пологому склону, где раньше, наверное, рос лес, а теперь тянулись покрытые молодой травой пастбища. Лишь неподалеку от замка ровная поверхность оказалась изрезанной неглубокими каменистыми оврагами, заросшими черемухой. В вечернем воздухе ощущался терпкий аромат пенных соцветий. Откуда-то из глубины зарослей раздавалось пока еще редкое, неуверенное щелканье соловья.

— Ну и гнездышко у нашего Дрозда! — присвистнул Вьюн, на время удостоивший Винку своего общества. — Только б не обрушилось вниз. Вон, трещины пошли.

— Это не трещины. Отсюда брали небольшую часть камня на строительство, — пояснил Листвень.

— Ты-то откуда знаешь? При тебе строили? — фыркнул кошак.

— Я изучал историю рода Соколиных и знаю, когда и как строился замок, — сказал паренек, стараясь не давать воли раздражению. Пакостный кошак за время их путешествия по следам черного пса здорово успел надоесть похабными шуточками и язвительными замечаниями. Неизвестно, чем бы все кончилось, если б невеста Кречета не одергивала рыжего.

— Э, да ты за книжками сидел, а не мечом махал, — с подчеркнутым разочарованием протянул Вьюн.

— Вьюша… — Винка попыталась призвать рыжего к порядку.

— Служить самому князю — большая честь, — с достоинством ответил Листвень. — Неграмотные олухи ему не требуются, как бы хорошо они мечом не владели. А ты только языком болтать умеешь.

— Еще как умею! — просиял ничуть не обидевшийся кошак. — Причем не только разговоры разговаривать, — похабно подмигнул покрасневшей девушке.

Практического опыта в близких отношениях с мужчинами у Винки за время жизни с оборотнями почти не прибавилось, зато новых сведений от рыжего она почерпнула множество.

— Я пожалуюсь господину… — начал было оруженосец.

— Не советую время тратить! — отмахнулся Вьюн. — Он меня хорошо знает. А я — его. И к цветочку его ненаглядному даже пальцем не притронусь, не говоря уж… — хихикнул, — о языке.

Пока кошак препирался с мальчишкой, отряд остановился перед воротами. Воевода подошел к створкам и постучал.

— Отворяйте! — крикнул погромче. — Дружина вернулась!

Ворота со скрипом раскрылись, и воины двинулись внутрь.

— Мы, пожалуй, станем лагерем за стенами, — сказал Хват Дрозду. — Разбирайся со своими подданными, принимай присягу. Мы будем рядом.

— Хорошо, — кивнул пес. — Так и впрямь лучше. Только, пожалуйста, не режьте скот с пастбищ. Я распоряжусь, чтобы вам выделили провизии.

Когда Дрозд вошел во двор родного замка, все еще не веря, что ступает по знакомым с детства камням, его уже встречал управляющий Соколиного, Лебедь. Он, как показалось псу, мало изменился, только волосы стали совсем седым, спина же оставалась прямой, плечи — широкими. Мужчина подошел вплотную к нелюдю, взглянул в лицо.

— Ясный княжич, — склонился в поклоне.

— Тебе не требуется доказательств, что я это я? — удивился Дрозд.

— Я стар, и помню ваших родителей молодыми, господин, — ответил Лебедь. — Вы слишком похожи на отца, каким он был в ваши годы. А глаза вам достались от матери…

— Теперь я тоже это знаю, — кивнул оборотень. — Ну что ж, давайте покончим со всем, предписанным законом…

И Дрозд, поднявшись на ступени парадного входа, коротко рассказал дружинникам и собравшейся во дворе челяди о том, как попал в плен, был превращен в нелюдя, бежал с помощью старого лекаря, а потом не один год скитался по дорогам. Упомянул он и о службе в Яре, и о встрече с государем Беркутом, и, конечно, о последних днях своего отца. Известие о смерти старого князя будто согнуло спину Лебедя, да и остальная челядь заметно опечалилась.

— Ясный князь, не знаете ли, что с моим сыном? — из толпы выступил обеспокоенный виночерпий. Из-за его плеча выглядывало бледное лицо матери Лиственя.

— Эй, оруженосец! — крикнул Дрозд. Воины расступились, пропуская мальчишку. — Ты что же, до сих пор не повидался с отцом и матерью?

— Простите, ясный князь, — паренек залился краской не хуже Винки.

— Тут не у меня нужно прощения просить, а у них, — пес кивнул на вмиг ставшего счастливым виночерпия и его жену, потом поманил подошедшую вслед за Лиственем Винку. Девушка, смущаясь, поднялась по ступенькам и встала рядом с Дроздом. — А это моя невеста, — князь вновь обратился к подданным. — Она останется в замке, пока я буду ездить по Северным землям… — уши оборотня разобрали пронесшийся шепоток: "Хорошенькая селяночка… или зверуха?". — Да, селяночка, — молодой Соколиный глянул на особо наблюдательных, и те мигом захлопнули рты. — Но будет вашей княгиней, хотите вы этого или нет. Она — человек, я — оборотень. Понимаю, что вас гложет еще один вопрос. Отвечаю: перекидываюсь в черного пса. Показывать не буду, со временем сами увидите, — усмехнулся холодно, будто острый месяц прорезался из-за туч зимней ночью, даже Винка поежилась. — А теперь я приму присягу… У тех, кто захочет ее принести.

На колени опустились все до единого, и через мгновение слова произносимой хором клятвы эхом отражались от стен, которые слышали их далеко не в первый раз.

Дрозд не стал задерживаться в замке. Написал Беркуту подробный отчет о недавних событиях и велел управляющему отправить грамоту в Венцеград с Вороном, когда тот объявится.

С Винкой Дрозд прощался отчасти с облегчением (наконец-то она дома, где ей ничего не угрожает), отчасти с грустью. Останься они в Яре, уже стали б мужем и женой, а теперь все снова откладывается до ясеня верхушки, еловой макушки, как говаривали в Ладе. Хорошо еще, что, вопреки опасениям молодого князя, женщины в замке остались. Дрозд препоручил Винку заботам старой Медуницы, прислуживавшей еще его матери. Листвень было обрадовался, но пес не замедлил сообщить оруженосцу, что его служба пока не меняется.

— Я почти сразу уеду и не знаю, когда вернусь. Виночке будет тоскливо среди незнакомых. Тебя она хоть немного знает, а ты прекрасно знаешь замок и окрестности. Покажи ей все, расскажи. Грамоте учен? — Огорченный паренек кивнул. — Научи ее. И не вздумай издеваться или клинья подбивать. Она — твоя будущая госпожа. Понял?

— Чего уж тут не понять… — пробормотал Листвень, — …ясный князь.

— То-то же, — усмехнулся Дрозд. — Не огорчайся. У тебя еще все впереди. И служба, и девушки.

У молодого князя до отъезда оставалось еще одно дело. Держа в одной руке факел, в другой — маленький узелок, он спустился по каменной лестнице, которая вела в усыпальницу Соколиных. Место упокоения хозяев замка было вырублено прямо в Грозовом утесе, и в рукотворной пещере царила давящая подземная тьма, непроницаемая даже для глаз нелюдя.

Дрозд открыл покрытую паутиной дверь, вставил факел в крепление на стене. Подошел к постаменту с одинокой каменной урной посередине, положил рядом с ней узелок с прахом отца.

— Я верю, ты уже встретился со своей княгиней в полуденных кущах, — прошептал чуть слышно. — Оставайтесь и здесь вместе, доколе стоит Грозовой утес… — опустился на колени и застыл в молчании.

Потом встал, шагнул к каменному гробу брата, провел рукой по пыльной крышке.

— Прости, что я занял твое место, Сапсан, — проговорил тихо и вышел.

X

Медуница Винке понравилась: уверенная, спокойная старая женщина, преисполненная достоинства. Но девушка почти сразу заметила, что сама симпатии не вызвала. Служанка и на Дрозда глянула весьма сурово, но тот только рассмеялся.

— Медуня, я завтра уеду и вернусь не скоро. Твои варенья в безопасности. Да и потом запирать их от меня на три замка не нужно. Я сладкое разлюбил, теперь мясо предпочитаю, а иногда косточки грызу.

— Лучше б вы продолжали в банки с вареньем пальцы запускать, ясный князь, — поджала губы старушка.

— Может, и лучше, — пожал плечами Дрозд. — Но случившегося не изменить. Позаботься, пожалуйста, о моей невесте. Виночка — девушка скромная и тихая. Не давай ей тосковать, покажи замок, объясни, как такое большое хозяйство вести.

— Да, ясный князь, — поклонилась Медуница, окидывая Винку придирчивым взглядом. — Поезжайте с милостью Крылатой, ни о чем не беспокойтесь.

Дрозд еще успел заглянуть к девушке, спросить, понравилась ли ей комната. Узнав, что она всем довольна, кроме предстоящей разлуки, обнял и прижал к себе.

— Виночка, радость моя, ну что я могу сделать? — прошептал, уткнувшись ей в волосы за ухом. — Дождемся осени, к этому времени я разберусь с первоочередными делами и, надеюсь, смогу большую часть времени жить в замке. Тогда и поженимся. Не грусти… — хотел еще что-то сказать, но его окликнули из-за двери.

Винка со вздохом отстранилась. Опять разлука… Да, он теперь князь и должен заботиться о своих подданных. Только сначала этих подданных нужно помирить и хоть немного научить жить рядом…

Стоило Дрозду выйти, в комнату просочился Вьюн.

— Не грусти, Ромашечка, — глянул сочувственно. — И хотел бы тебя навещать, да черный ни за что не пустит. Это все мой язык виноват, — ухмыльнулся так заразительно, что Винка немного повеселела. — А женишка как-нибудь к тебе отправлю. Ты уж тогда не теряйся, затащи его в постель. Иначе он будет тянуть, пока у тебя седина в косе не заблестит.

— Обнадежил, Вьюша, — Винка потрепала рыжие кудри парня. — Я и по тебе стану скучать. Может, котейку завести?

— Да их тут в замке на каждом шагу, — фыркнул кошак. — Мне даже рыжий один попался. Будет кого потискать, пока кобель не заявится.

— Тише ты, охальник! Что челядь подумает? Медунице я и так, кажется, не слишком понравилась…

— Не, она, вроде, тетка не злая, — махнул рукой Вьюн. — Узнает тебя поближе, будет радоваться за своего князя.

Винке очень хотелось на это надеяться, но дни шли, а Медуница по-прежнему вела себя очень и очень сдержанно, да и другие слуги тоже. Девушка не знала, что тому причиной: ее низкое происхождение или предубеждение против оборотней, распространявшееся и на тех, кто имел с нелюдями близкие отношения.

По счастью, с Лиственем она подружилась быстро. Паренек еще не совсем позабыл детство, и на поручение князя смотрел как на удачную возможность весело проводить время. Перво-наперво, он стал обучать девушку ездить верхом. Винка выросла в деревне и, конечно, умела обращаться с лошадьми. Правда, селяне редко использовали их для верховой езды, чаще впрягая в повозку или плуг, но проехаться на спокойной лошадке без седла иной раз удавалось, так что теперешние уроки доставляли удовольствие не только учителю, но и ученице.

Когда девушка уверенно почувствовала себя в седле, они с Лиственем стали совершать верховые прогулки по окрестностям. Винка наконец смогла увидеть, как величественно выглядит замок Соколиных на Грозовом утесе. Сложенные из розовато-серого камня стены и стройные башни казались продолжением острых уступов скалы. Твердыня, вознесшаяся над Северными землями, напоминала гнездо хищной птицы. Так, наверное, думалось Воинам Клыка, издали взиравшим на оплот ненавистного князя. А ведь Соколиные не одно столетие обеспечивали всем без исключения подданным мир и покой, охраняя от вторжений обширные владения… В душе Винки в тот день проснулось неизведанное прежде чувство гордости за Дрозда, его предков. Кровь бросилась в лицо при мысли о том, что со временем она произведет на свет следующих хозяев древней крепости…

Девушка с охотой принялась изучать грамоту и историю рода Соколиных. Лиственю эти предметы казались куда менее интересными, чем верховая езда, но распоряжениями князя он пренебрегать не смел.

Вскоре после отъезда Дрозда к Винке зашла Медуница. Ее сопровождали две молоденькие служанки, нагруженные отрезами богатых тканей.

— Госпожа, выберите, пожалуйста, материал для новых платьев, — попросила старушка.

— Выбрать из этого? — Винка растерянно взирала на парчу, бархат и шелк, не в силах представить себя в платье, годном, пожалуй, только для королевны.

— Это лучшее, что у нас есть, — лицо Медуницы окаменело. — Если посылать за другими тканями, пройдет никак не меньше двух седмиц, госпожа. А портному на работу тоже требуется время.

Винка залилась краской. Неужели старушка думает, что невеста князя привередничает? Да ее вполне устраивает собственная одежда, жаль только, что почти вся она осталась в Венцеграде, у хозяина "Замшелой норы", кошака-полукровки Шнурка. Он был очередным приятелем Вьюна, и рыжий безо всяких опасений оставил вещи ему на хранение. Когда-нибудь Шнурок пришлет их в замок, хозяевам, но сколько времени придется ждать, неизвестно. А одеваться во что-то нужно, только не в павлиньи же перья рядиться…

— Я… — пробормотала Винка, — мне очень нравятся эти ткани… Только… Я не привыкла такие носить. Мне бы что-нибудь попроще, пожалуйста. А вышивку сделать я и сама могу, рукодельничать люблю…

— Ах, вот как? — тон Медуницы заметно потеплел, рот из ниточки принял нормальные очертания. — Тогда ступайте, — старая женщина кивнула девушкам-служанкам, которые недоуменно переглянулись и ушли. — Простите, госпожа, я, признаться, грешным делом решила, что вы на жизнь в княжих палатах польстились. Оборотня в мужьях иметь не каждая согласится, пусть хоть князь, хоть король… Встречаются, правда, такие, которым нелюди весьма по нраву приходятся, да они обычно постарше… — снова поджала губы.

— Я не знаю, чем оборотни отличаются от людей в постели, — Винку рассердило столь обычное для Лада предположение. У Мяты, к примеру, не возникло недоумений, когда она узнала, что девушка с Дроздом собираются пожениться. — Не спала с мужчиной, ни с человеком, ни с нелюдем. И Дрозда… Кречета, — поправилась она, — я люблю вовсе не за титул. Мне было б много покойнее, оставайся он десятником в Яре…

— Простите, госпожа… — Медуница смутилась.

— Пожалуйста, не называй меня так. Какая я госпожа: ни ступить не умею, как положено, ни сказать… Дрозду… Кречету, — в очередной раз запутавшись, девушка раздраженно тряхнула головой, — будет стыдно со мной на людях показываться…

— Ну-ну, девочка, — оттаяла, наконец, строгая старушка. — Это беда поправимая. Ясный князь не так уж скоро вернется, у тебя есть время всему научиться. Вон, на лошади уже ездишь, а Листвень говорит, и чтение почти освоила.

С того дня служанка принялась обучать Винку премудростям поведения благородной девицы, и в обращении стала ласкова. Девушка очень радовалась такой перемене, ибо прежняя откровенная холодность сильно ранила ее. Другие слуги и домочадцы, видно, просвещенные Медуницей, быстро изменили свое отношение к невесте господина, и Винка, наконец, почувствовала себя почти как дома. Для полного счастья и покоя не хватало только Дрозда.

* * *

Дни молодого князя сливались в сплошную череду. Дорога, переговоры, поединки в человеческом, а чаще в зверином облике. Хват, Колун и Сиплый сопровождали его, и помощь их была неоценима. Они не только знали, где искать других вожаков, но и не уставали рассказывать о клятве Дрозда, убеждая Воинов Клыка если не присоединиться, то хотя бы сложить оружие и посмотреть, что получится у нового правителя.

Коршун с частью дружины тоже находился при Соколином. Он долго присматривался к Кречету, не скрывая, что нелюдская природа господина ему омерзительна. Дрозд не обращал на это внимания. Вернее, успешно делал вид. На самом деле он изо всех сил старался в присутствии людей, пусть даже одного самого незначительного дружинника, слуги, селянина вести себя исключительно по-человечески. Поначалу это было трудно: за годы бытности нелюдем он привык не сдерживать ни звериного рычания, ни частичного оборота, который чаще всего происходил на лице, вернее, в области зубов и рта. Теперь приходилось следить за этим.

Старания пса не пропадали даром. Воевода, да и простые дружинники понемногу начинали проявлять должное почтение к молодому Соколиному. Возможно, не последнюю роль здесь сыграли поединки в зверином обличье, коим они бывали свидетелями. Сам оборот, конечно, вызывал у людей лишь отвращение, но доблесть Дрозда не могла оставить равнодушными воинов. Да и в остальном новый князь вел себя соответственно рангу и происхождению, ни разу не проявив приписываемой нелюдям порочности.

Притирка дружинников и Воинов Клыка происходила медленнее. У волков дисциплина находилась на должном уровне: слово вожака имело силу закона. Нарушители карались быстро и жестоко. Поэтому успех переговоров Дрозда с вожаками обеспечивал безоговорочный переход всех воинов отряда в подчинение князю-оборотню. А дальше — как скажет главный. Распорядится сражаться бок о бок с людишками, будем сражаться. В конце концов, не рядовые воины придумали изничтожать нелюдей, а старый князь, недавно покинувший этот мир. Дружинникам, которые много лет воевали с нелюдями и ненавидели их за "звериную натуру", было сложнее. Поначалу то и дело вспыхивали ссоры, зачинщиками которых обычно выступали люди.

Однажды, когда отряд встал на ночь лагерем у очередного селения, в кабаке случилась драка. Дружинник и воин-нелюдь повздорили из-за благосклонности бедовой вдовушки. Та не устояла против хищного обаяния волка, человек же посчитал себя оскорбленным. Не так уж и хороша была женщина, но уступить ее твари Клыкастого?.. Выхватив нож, мужчина кинулся на счастливого соперника. Оборотень в последний момент отскочил в сторону, и тут же сам ринулся в драку. Сейчас он покажет человечишке, кто сильнее! И, конечно, показал бы, когда б не нож из заговоренного серебра. Лезвие вошло в плечо оборотня, волк попытался заживить рану, но быстро понял, чем она нанесена, и попятился, опасаясь смертельного удара.

Остальные дружинники почти сразу сообразили, что дело нечисто, и заметив хищный блеск в глазах нелюдей, готовых вступиться за своего, тут же скрутили виновного. Заспорили, к кому вести: к воеводе, али к самому князю. Смекнули, что раз в деле замешан оборотень, да еще и как сторона пострадавшая, Кречет должен знать об этом. Кто-то из людей успел оповестить Коршуна, и тот вместе со всеми направился к костру Соколиного.

Дрозд предложил воеводе присесть, выслушал рассказ десятника, который присутствовал при драке. Потом, по заведенному им самим обычаю, попросил одного из обротней изложить его точку зрения.

— Дык, Щегол (так звали десятника) вроде правильно все рассказал, — проворчал воин-пес. — Бабу никто насильно не тащил, она от Лысого млела. А этот, Шмель, — кивнул на связанного, — не стерпел. Кабы знать, что у него за ножик, так сразу бы прижали. Головастик рану перевязал, говорит, заживет, хотя и не скоро. Хорошо, не в шею и не в грудь пришлось…

Князь молча разглядывал провинившегося, тот стоял, не опуская головы, не пряча глаз. Считает, что серьезной провинности не совершил и отделается несколькими плетьми.

— А ты что скажешь, Шмель?

— А что сказать, ясный князь? — дружинник едва ли не нагло смотрел на Дрозда. — Велика ли моя вина? Ткнул слегка нелюдя ножом, чтоб знал свое место и наших женщин не лапал, — мужчина, видно, был небольшого ума, а может, чересчур ненавидел оборотней. Остальные присутствующие почувствовали себя неуютно, заметив, как лицо Соколиного из вполне человеческого, усталого и грустного, превращается… нет, не в звериную морду, в бесстрастный лик каменной статуи.

Коршун выругался про себя. Ну что за недоумок этот Шмель? Вряд ли князю приятно слышать такие слова. Сам-то он нелюдь, а жениться собрался вовсе не на зверухе.

— Повесить, — уронил пес, оправдав худшие ожидания воеводы. — Завтра утром, чтобы все видели. И воины, и селяне.

Обротни и люди, удивленные столь жестким приговором, переглянулись. Шмель зло оскалился.

— Говорят, ты человеком родился, ясный князь, — прошипел он. — Как же ты можешь из-за тварей поганых своих убивать? Добро б еще тот нелюдь сдох. Оклемается ж, лекарь сказал.

— Родился я человеком, стал поганой тварю, — не моргнув, ответил Дрозд. — Но к делу это не относится. Ты задумал убийство. Не обычный клинок взял, из заговоренного серебра. Вонзить правильно не сумел. Получается, и человек ты дрянной, и воин неважный. Уведите, — приказал дружинникам.

— Не задумывал я убийства! Ранить хотел чувствительно, — быстро заговорил Шмель. — Все ж знают: обычная рана нелюдю — ничто, вмиг зарастет.

Князь ничего не ответил, и конвоиры, подталкивавшие арестованного, быстро растворились в темноте. Остальные дружинники и нелюди потихоньку разошлись. У костра остался Коршун и Колун, которого тоже оповестил кто-то из своих.

— Ясный князь… — начали воевода и оборотень чуть ли не в один голос.

— Я должен, наконец, преподать серьезный урок, — сказал Дрозд как отрезал. — Не желаю, чтоб в мирных оборотней, которые, надеюсь, скоро начнут перебираться в княжество, тыкали крыликами и серебряными клинками.

Первым встал Коршун. Он прекрасно знал и этот тон, и этот взгляд. И хорошо помнил, что Кречет унаследовал от отца. Нечего и пытаться переубедить Соколиного. А не сдержался парень зря, ох, зря. Этим самым уроком истребит с таким трудом завоеванное доверие дружинников. Может, и не все, но не маленькую часть. Отнюдь не маленькую…

Колун переминался с ноги на ногу и кряхтел, ожидая, пока человек отойдет подальше.

— Вожак, иди спать, — бросил ему Дрозд.

Медведь, хоть и не знавший покойного князя, все же понял, что лучше рта не раскрывать.

Утром, до начала казни, к костру Соколиного заявился Вьюн, ночевавший, по своему обыкновению, у какой-то сластолюбивой особы.

— Черный, ты рехнулся? — спросил он, садясь рядом с ковырявшим ложкой в миске Дроздом. — Людей из-за оборотней вешать?

— Это ты, я смотрю, рехнулся. Еще чистыми нелюдскими кровями кичишься! Я наказываю преступника.

Пес поставил недоеденную кашу на землю, ибо аппетита не было и до появления друга, а теперь, когда рыжий высказал вслух его собственные сомнения, до еды ли тут?

— Преступника! — фыркнул кошак, тут же прихватил оставленный завтрак и принюхался к нему. — Ничего каша, хоть и на воде, но масла не пожалели, — с видимым удовольствием забросил в рот целую ложку. — Волчара этот через пару-тройку дней будет как новенький. Обычная пьяная драка из-за бабы, а ты: "Повесить!"

— Лысому просто повезло, — побороть собственное упрямство Дрозду оказалось не так-то просто. — А я должен дать понять людям, что прежнего отношения к оборотням не потерплю.

— Э, да ты так скоро станешь копией бати, с той разницей, что людей истреблять начнешь, — кошак отправил в рот очередную ложку. Пес нахмурился. — И не смотри на меня соколиным взглядом, я по дружбе остерегаю. Остальные побоятся правду князю молвить, а я — никогда.

— Тебе рот не заткнешь, рыжая совесть… — пробормотал пес.

— Ясный князь, — к ним подошел Хват. — Позволь сказать…

— Говори, — Дрозд поднялся на ноги и взглянул на вожака.

— Колун рассказал нам с Сиплым о вчерашней драке. Приговор чересчур суров. Так, ясный князь, людей с обортнями не примирить, — волк с недоумением взглянул на Вьюна, который при этих словах толкнул локтем ногу приятеля и, когда тот посмотрел вниз, многозначительно поднял брови, а заодно и облепленную кашей ложку.

— И ты туда же? — удивился пес. — Вон, Вьюн пришел меня стыдить, и кашу забрал. А ты голоден?

— Нет, я ночью охотился, — неохотно ответил волк. — Отпусти дружинника, князь, будь милостив.

Дрозд задумался. Раз оборотни так дружно просят за человека, не следует идти им наперекор. Пожалуй, он и в самом деле перегнул палку, не ко времени припомнив, сколько раз до этого ее перегибали люди. Да и Шмель этот мужик с гнильцой, вывел из себя… Но Вьюн прав: не нужно уподобляться отцу.

— Хорошо, — вздохнул Дрозд. — Пусть арестованного приведут ко мне. Да развяжите его.

Вьюн одобрительно замычал, выскребая остатки каши.

Провинившегося дружинника тут же поставили пред княжеские очи.

— Ты свободен, — сказал Дрозд Шмелю, потиравшему затекшие руки с сизыми полосами от врезавшихся веревок. — И знай: жизнью ты обязан оборотням. Они попросили за тебя, сочли наказание чрезмерным.

— Что ж, спасибо, ясный князь, — поклонился дружинник, плохо скрывая злость. — И тебе, и другим нелюдям…

— Если мы тебе столь отвратительны, ступай с миром. Я освобожу тебя от присяги.

— Освободи, ясный князь, — промолвил Шмель, чуть подумав. — Рассудил ты несправедливо, и быть обязанным тварям жизнью для меня тяжело.

— Хорошо, ты свободен и от службы мне, — вздохнул Дрозд. — Лучше тебе уйти из Северных земель. Скоро оборотней здесь станет много, и я не позволю называть их тварями.

Весь день пес был мрачен. Вьюн пытался растормошить друга, но тщетно. Лишь вечером, когда они остановились на ночлег, рыжий добился своего.

— Дроздок, ты давно перекидывался? — полюбопытствовал кошак.

— Давно, — ответил пес. — Наверное, в последний раз еще до встречи с отцом.

— Почему б тебе не погонять зайцев сегодня ночью?

— Чтобы дать возможность дружинникам и Коршуну полюбоваться в очередной раз на другую ипостась их князя? — Дрозд дернул углом рта.

— Да надоело им уже на тебя смотреть! Ты не голая девка, чтоб без устали пялиться, — хихикнул кошак. — А не хочешь охотиться — съезди, навести Ромашечку.

— Нет.

— Это еще почему?

— Потому.

— Слушай, ты когда в последний раз с бабой спал? Вон, уже людей за мелкие провинности вешаешь. И девочку мучаешь, — не отставал кошак.

— Вьюн, замолкни. Нашелся тут доброхот.

— Я не доброхот, а добрый кот, — приосанился рыжий. — Желаю своим друзьям счастья. А они упрямятся.

Дрозд засопел, не глядя на друга разделся и перекинулся. Вьюн одобрительно крякнул, пес гавкнул и унесся в лес.

После князь не стеснялся иной раз обернуться в сумерках псом и провести ночь, охотясь. Зато днем ему уже не хотелось рычать и скалить зубы при малейшем поводе. А их хватало. Ссоры людей с оборотнями случались не так уж редко, правда, до тяжелого членовредительства и, тем паче, убийства, ни разу не дошло.

Дрозд тщательно рассматривал каждый случай, находил виновного и беседовал с ним. Не однажды говорил очередному пылающему праведным, с его точки зрения, гневом дружиннику, селянину или горожанину: "Я — твой князь, но я — оборотень. В моих землях не будет различий между людьми и нелюдями. Не нравится — ступай на все четыре стороны. Никто тебя не удерживает." Некоторые уходили, большинство оставалось, постепенно привыкая к детям Клыкастого.

Пес частенько радовался про себя, что позволил Вьюну ездить с дружиной. Кошак оказался на удивление полезным помощником. Он не принимал никаких решений и старался не лезть с советами, но вовремя вставленное острое словцо иной раз обеспечивало успех переговоров. Да и солдат на отдыхе у костра сближало чрезвычайно.

Надо сказать, воины обоих племен поначалу с одинаковым недоверием смотрели на рыжего проходимца, но очень скоро половина солдат повторяла его шуточки, а другая — охотно ржала над ними. Да и похождения Вьюна, свидетелями которых оказывались обычно не только часовые, быстро стали передаваться из уст в уста, не хуже баек про хитроумного оборотня Мурченя.

* * *

Стояла уже середина лета. Винка сидела с Медуницей у открытого окна и вышивала Дрозду рубаху. Служанка вязала.

— …Князь покойный очень княгиню любил, — вспоминала старушка. — По молодости, конечно, за девушками приударял, а как женился — ни-ни. Молодой господин нравом-то в батюшку пошел, так что тебе беспокоиться не о чем, — взглянула на зарумянившуюся девушку.

— Я не беспокоюсь, Медуня, просто тоскую, — ответила Винка, бросая взгляд в окно.

Оно выходило во двор замка, и оттуда вдруг раздался цокот копыт и бодрые приветствия стражников. С Лебедем они здороваются более буднично…

— Дроздок! — Винка уронила работу и бросилась к двери, на ходу вспоминая наставления Медуницы и Лиственя относительно того, как должна вести себя благородная девица, встречая жениха. Рассмеялась, сообразив, что в первую очередь означенная девица не понесется, сломя голову, по всему замку, чтобы встретить этого самого жениха запыхавшейся и раскрасневшейся.

Старая служанка, покачав головой, выглянула во двор. Княжич, нет, теперь князь, спешился, потом глянул на окно милой, увидел совсем другое лицо, улыбнулся и махнул рукой. Медуница помахала в ответ. Молодые… Время идет, а они не меняются. Точно такие же, какой она сама была когда-то. Влюбленные, счастливые, нетерпеливые… Глядя на Кречета, никогда не скажешь, что он нелюдь. И невеста его милая девушка, вовсе не бесстыжая оторва, что, говорят, с оборотнями путаются… Жаль, детишки станут щенятами оборачиваться… Да как бы там ни было, пошли их Крылатая побольше, и счастья родителям…

Дрозд увидел сбегающую по ступеням девушку, раскрыл объятия и подхватил милую, оторвав от земли. Глядя в его счастливое лицо, Винка поняла, что ему совершенно все равно, встречает она его как положено по неизвестно кем выдуманным правилам или нет, лишь бы радость была искренней.

— Дроздок… Я не ждала тебя… — лепетала она, запуская пальцы в его спутанные, по-прежнему нестриженые волосы. — Хорошо, что ты приехал…

— Я и сам не ожидал, что получится, — оборотень поставил девушку на землю, но из объятий не выпустил. — Беркут в столицу вызывает, а я решил не спешить, сделать по дороге тебе подарок. Ну, и себе, конечно, — прижался к ее губам.

Караульные на воротах не прятали улыбок. В последние годы правления отца нынешнего князя обитателям замка не хватало светлых минут. И пусть молодой Соколиный не человек, а невеста его не знатного рода, они влюблены и счастливы. Так почему бы не порадоваться за парочку, которая сияет так, что, кажется, согревает холодные камни древнего замка. Побольше радости, и, может, тогда в Северном княжестве станет немного теплее…

— Смотри, что я тебе привез, — Дрозд достал из лежащей на земле седельной сумки небольшой сверток и протянул Винке.

Девушка развернула чуть влажную тряпицу и увидела пучок прочных зеленых стеблей, каждый из которых венчал опущенный вниз зеленовато-белый бутон.

— Пошли, — парень потащил Винку к колодцу. — Их нужно поставить в воду. — Плеснул из стоявшего на краю ведра в ковшик для питья. Девушка осторожно положила туда цветы. — Сейчас, подожди немного.

Не успел Дрозд произнести эти слова, как послышался легкий треск, и один из бутонов раскрылся. Лепестки на глазах поползли в стороны, поднимаясь вверх, закручиваясь, будто кудри, обнажая белоснежную изнанку, ближе к основанию покрытую нежнейшим пушком цвета молодой весенней листвы. Из зева торчали, будто длинные ресницы, чуть изогнутые пестик и тычинки, полупрозрачные, розовые, словно утренняя заря или девичий румянец.

Винка судорожно вздохнула в восхищении и почувствовала чудесный аромат, тонкий, нежный, мигом разлившийся вокруг, не навязчивый, а какой-то родной, будто запах свежевыпеченного хлеба ранним утром. Бутоны с тихим треском продолжали раскрываться один за другим.

— Это любава, — ответил Дрозд на невысказанный вопрос девушки. — Так звали мою мать. Растут эти цветы только в северных землях. Ты, наверное, раньше никогда их не видела.

— Нет, — покачала головой Винка. — Очень красивые и так чудно пахнут…

— Пахнут? — удивился оборотень и сунул нос в букет. — Не чувствую. Странно… И раньше не замечал. Чую только твой запах, он мне всегда напоминал какие-то цветы, — зарылся лицом ей в волосы.

Винка покраснела и ничего не сказала.

Весь день Дрозд провел с милой, лишь ненадолго уединившись с Лебедем, а потом с Пасленом, служителем Крылатой при замковой часовне. Разговор с управляющим касался обычной хозяйственной рутины, к старому Паслену у князя имелось куда более важное дело. Дрозд хотел испросить благословения их с Винкой союза.

Свадебные гулянья могут подождать до осени, в остальном Вьюн прав. Пора, наконец, сделать последний шаг, перестать мучить милую ожиданием, да и самому успокоиться.

— Ясный князь просит меня нарушить заповеди Всеблагой, — ответствовал Паслен. — Ему хорошо известно, что Крылатая не имеет дел с оборотнями.

Произнесено это было столь надменным тоном, что Дрозд поначалу просто опешил. Вдохнул пару раз поглубже, стараясь не смотреть в лицо старика, на котором проглядывала не слишком хорошо скрываемая брезгливость.

— Знаешь, Паслен, мне иной раз кажется, что существуют две Крылатые. Одна, Всеблагая, живет в небесах. Другая — только в ваших проповедях, да еще, пожалуй в Своде, вернее, в том, как вы, служители, его толкуете. Благословение твоей Крылатой мне не нужно. А Всеблагая подарит нам свое без твоего посредничества.

— Это неслыханно!.. — захлебнулся негодованием старик.

— Примерно так мне хотелось крикнуть, когда я понял, что стал псом-оборотнем, — ухмыльнулся Дрозд. — Но с тех пор много листьев облетело, я поумнел. Желаю тебе хотя бы на склоне лет расстаться с некоторыми заблуждениями. Я рад, что переговорил с тобой сейчас, прояснил кое-что. Получается, мне придется просить ярских служителей Всеблагой прислать в Северное княжество своих учеников, а местных обитателей храмов выдворить на земли короны. Во всяком случае, тех, кто настроен подобно тебе. — Паслен побледнел. — Я помню тебя с детства и не держу зла. Можешь остаться в замке и коротать старость, но служить в часовне будет другой. Я не желаю, чтобы моим детям внушали, будто они — неугодные Крылатой твари.

— Воля ясного князя, — старик склонился в поклоне. — Спасибо за милость, но в замке я не останусь. Дождусь ярского служителя, дабы не бросать паству, и уйду.

— Ты сам решил, — сказал Дрозд. — Если передумаешь, не стану гнать.

Паслен молча выпрямился и скрылся за маленькой дверцей, ведущей из часовни в его комнату. Пес задумался. Вот тебе и получил благословение союза… Вьюн бы сказал «подженился», припомнил, что никогда не надо тянуть с решенным делом и был бы прав. А время терять и впрямь не надо. День перевалил заполдень, Виночка опять одна. Негоже, он ведь к ней приехал, а не к Паслену. И Дрозд поспешил к милой.

— Когда ты уезжаешь? — спросила Винка вечером, когда они сидели в трапезной у камина.

— Завтра, но не с первыми петухами, — ответил оборотень, встал и взял ее за руку. — Пойдем.

Девушка молча поднялась и пошла за ним. Не размыкая рук, как дети, они остановились перед высокими двустворчатыми дверьми. Винка знала, что за ними находится супружеская опочивальня Соколиных князей.

— Виночка, согласишься провести эту ночь здесь, со мной?

Она молча кивнула, не поднимая глаз, потом все же не удержалась и взглянула ему в лицо. Дрозду показалось, будто на него смотрит звездная ночь, вечная и прекрасная… Сомнений не осталось, он подхватил милую на руки, толкнул плечом двери и вошел внутрь.

Посадил девушку на кровать, осторожно распустил шнуровку на платье и рубахе, спустил их с плеч, высвободил руки. Винка молча позволяла раздевать себя, не сводя глаз с лица любимого. Потом Дрозд расплел ей косу, рассыпал по девичьим плечам темно-русые пряди, встал, принес букетик любав, стоявший на подоконнике, и украсил волосы невесты белоснежными цветами. Отстранился, любуясь, опустился перед ней на колени, взял руку, поцеловал ладонь со шрамом, оставшимся на месте пореза.

— Моя княгиня…

— Ясный князь… — девушка робко погладила его по щеке.

И настала ночь, наполненная нежностью, лаской и тонким цветочным запахом…

* * *

Дрозд уехал рано утром, не найдя в себе сил дождаться, когда Виночка проснется, и попрощаться с ней. Надел ей на палец кольцо, которое носили все Соколиные княгини, осторожно поцеловал в уста и вышел, благодаря Крылатую, что милая не открыла глаз, серых, будто зимний рассвет в Северных землях. Увидел бы их, и не смог от нее оторваться, забыл бы и о Беркуте, и о княжем долге.

До столицы добрался быстро, вымещая на лошади боль разлуки. Кое-как взял себя в руки перед самой встречей с государем. Беркут остался доволен рассказом молодого князя. Больше половины вожаков Воинов Клыка встали под его начало. Двое отказались, но обещали не совершать вылазок, посмотреть, какие порядки собирается устанавливать новый правитель. С остальными еще предстояло разговаривать.

Государь в свою очередь поведал, что дворяне не в восторге от наследника Соколиного, но и оспаривать его право на Северные земли никому в голову не приходит. Требовать отселения нелюдей в Земли Клыкастого перестали в надежде, что оборотни сами переберутся под крылышко правителя их крови.

— Сейчас благородное сословие упражняется в остроумии, строя догадки по поводу твоих брачных планов, — улыбнулся Беркут.

— Брачных планов, ясный государь? — такой выбор темы Дрозда не обрадовал. — Почему они кого-то волнуют?

— Все просто, Кречет. Ты — высокородный, значит, и пару должен подобрать себе соответствующую. Вот они и пускают слюни в предвкушении того, как будут тебе отказывать.

— Я — первый князь-оборотень. Это само по себе вопиющее нарушение законов и традиций, ясный государь. Значит, и жениться могу на ком хочу, — пес почему-то совершенно не желал рассказывать Беркуту о Виночке.

— Да, можешь, — не стал спорить государь. — Но, мне кажется, сейчас настал подходящий момент поговорить о залоге твоей верности короне. — Дрозд насторожился. — Ты сам сказал в первую нашу встречу, что кровь крепче слова. Поэтому я предлагаю заключить кровный союз и отдаю тебе в жены мою старшую дочь.

Дрозду стоило большого труда изобразить глубокую благодарность с примесью легкого удивления. Хотя удивление, пожалуй, было не наигранным.

— Вы предлагаете мне жениться на королевне, ясный государь? Это чересчур большая честь…

— Только не говори, что не можешь ее принять, — Беркут расслышал в тоне оборотня нечто похожее на панику. Ну конечно, раз до этого все шло гладко, где-нибудь непременно должно застопориться. Не иначе, у парня уже кто-то есть. — Мальва тоже не мечтает выйти за оборотня. Но она послушная дочь государя, воспитанная в понимании своего долга перед страной и подданными. Ты, я полагаю, тоже знаком с этим понятием?

— Конечно, ясный государь, — Дрозд склонил голову. — Если б был незнаком, вряд ли пришел к вам из Яра. Главным залогом моей верности станут общие с вами внуки?

— Именно. И воспитывать их буду я.

Пес в очередной раз с тоской подумал, что зря послушал ворожею. Его крепко взяли в оборот. Мало того, что он будет выглядеть мерзавцем в глазах Виночки, нормальной семьи у него тоже не будет. Он даже собственных детей не сможет растить…

— Нет, ясный государь, — к добру ли, к худу ли, сдержаться не получилось. — Воспитывать их буду я, раз уж вы доверяете мне стать их отцом. Хотя не имею ничего против, чтобы моя будущая супруга проводила в отчем доме как можно больше времени. И дети могут жить с ней до возраста первого оборота.

— Справедливо, — вынужден был согласиться Беркут. — Я обдумаю условия. Тебе советую сделать то же самое. Потом еще раз все обсудим и договоримся окончательно. С невестой познакомишься, когда завершишь переговоры с Воинами Клыка и создашь боеспособную дружину из оборотней и людей. Разрешаю тебе оставить несколько нелюдских отрядов для охраны границы. Конечно, из самых надежных. И разберись, наконец, с людоедами. Говорят, они пошаливают уже на берегах Ясеницы, за Синичьей Рощей.

— Да, ясный государь, — Дрозд поклонился.

— Вот еще что. Прошу тебя взять под свою руку Земли Клыкастого. Ты бывал в тех краях?

— Да.

— Застав там нет, и стражи маловато, а подданные должны чувствовать власть, иначе начинаются беспорядки. Отправь туда хоть пару отрядов нелюдей, да сам иной раз наезжай, жалобы выслушивай. Не слишком обременяю?

— Нет, ясный государь.

— Хорошо. Тогда, надеюсь, не станешь возражать, чтоб оброк по-прежнему шел в королевскую казну? Он не так уж велик. Сам знаешь, земли не богатые.

— Знаю, — согласился Дрозд. — И посягать на теперешний оброк не стану. Попрошу только, ясный государь, долю камнерезов, ведь камень поделочный они в моем Кедровом берут. Сейчас перебиваются крохами с восточных отрогов, но я намерен допустить их в княжество на поиски новых залежей. Говорят, они должны быть небедные.

— Договорились, — милостиво кивнул Беркут. — Я, похоже, в тебе не ошибся. Дело разумеешь.

Дрозд молча поклонился, досадуя, что государю, несмотря на успехи князя, потребовался еще и залог верности, к тому же столь неудачный.

Оборотень отправился в обратный путь в препаршивом настроении. Беркут тоже разумеет ремесло государя, позавидовать можно. Весьма ловко вывел Лад из тяжелого положения: и Ольха теперь поостережется, и нелюдей не нужно с насиженных мест сгонять, и недовольство дворян поутихло. А главное, ему это ничего не стоило. Подумаешь, старшую королевну за оборотня отдаст. Все знают, что Мальве рассчитывать особенно не на что. У Беркута еще три дочери от второй, любимой жены. Все блестящие партии достанутся им.

И что он теперь скажет Виночке? Честнее было б ничего от нее не утаивать и помочь найти хорошего мужа… Нет, не получится. При одной мысли о том, что она будет принадлежать другому, во рту стало тесно от вмиг выросших клыков. И потом, они уже стали мужем и женой, к Клыкастому все обряды, придуманные служителями. Он расплел ей косу, убрал белыми цветами, назвал своей княгиней… Она была счастлива, так нежно прикасалась к нему, шептала, что любит… Дрозд с трудом подавил рвущийся из груди вой. Не нужно больше воспоминаний об их единственной ночи, совсем не нужно…

И мысли вновь устремились к проклятому долгу правителя. Доверчивый пес сам загнал себя в ловушку. Согласился на предложение Беркута, дал клятву. И Воинам Клыка поклялся. Нарушить слова не сможет, никогда… Не так воспитан. Если б государь знал, что ему можно верить и без кровных уз…

В замок на Грозовом утесе Дрозд приехал в крайне дурном расположении духа, которое сразу улетучилось под ласковым взглядом Виночки.

— Государь недоволен тобой? — спросила она, почувствовав его тревогу.

— Доволен, даже слишком, — проворчал оборотень. — Давай не будем о нем.

Дрозд решил не говорить ей пока о необходимости жениться на королевне. Пусть узнает все, когда их разлука закончится. Он хотя бы сможет ее утешить, а то совсем уж неладно выйдет: сообщит такую новость и бросит одну, мучиться сомнениями. Еще уйдет милая из замка, с нее станется. Самостоятельности не занимать. Дрозду вдруг очень живо представилось, как он перекидывается в пса, чтобы взять след беглянки, а потом преследует ее по дорогам…

Князь не задержался дома: переночевал и уехал наутро. Еще долго в ушах звучали прощальные слова Виночки: "Скорей возвращайся, Дроздок. Вместе любые невзгоды переживать легче." Она все же поняла: его что-то гложет. Постаралась отогнать это прочь ласковыми руками, губами… Оборотень вздохнул, вспомнив минувшую ночь. В груди тупо заныло. Когда он с милой, окружающий мир будто истончается, становится полупрозрачным, тает, даже его звуки и запахи притупляются. Остаются лишь она и он, их шепот, поцелуи, горячие тела… И никакому Беркуту не проникнуть в это тайное убежище, путь туда заказан всем, даже королевне. Особенно королевне…

Дружина, ожидая возвращения князя, стояла у Ирисного Брода, города в северном приграничье. Беспокойство Дрозда о том, как примут горожане оборотней, оказалось напрасным: за время его отсутствия никаких серьезных происшествий не случилось. Простые люди поглядывали на Воинов Клыка не столько с опаской, сколько с любопытством. Молодежь никогда не видела нелюдей и была удивлена: те мало отличались от княжеских дружинников. И не имели ничего общего с образами из проповедей служителей Крылатой: глаза не горели бешеным огнем, клыки изо рта не торчали и слюна не капала, а на женщин волки, считай, и внимания не обращали. Скорей уж бойкие городские бабенки не в меру чесали языками, обсуждая стати иноплеменников. Ну и, конечно, всем было невтерпеж узнать побольше о новом князе, Кречете.

О нем охотно рассказывал рыжий нелюдь-кошак, представлявшийся лучшим другом молодого Соколиного. Сам он выглядел проходимец-проходимцем, да и истории свои начинал не раньше, чем любопытные выставляли угощение, но, правду баял али нет, а послушать его собирались многие. Болтал жулик на редкость складно, пресыпая изложение солеными шуточками. Впрочем, надо отдать рыжему должное, Кречет по его рассказам выходил очень даже благородным, хотя и не лишенным обычных человеческих (или в большей степени нелюдских?) слабостей.

Дрозд, добравшись до Ирисного Брода, подивился своей неожиданной известности. Одного взгляда на хитрющую физиономию Вьюна хватило, чтобы разглядеть корни народной любви.

— Все-таки натрепал, что я в чудище обращаюсь? — спросил приятеля, для виду нахмурившись.

— Вот так благодарность! — возмутился рыжий. — Я на языке мозоль натер, тебя нахваливая!

— Вижу, что недоедал-недосыпал, — хмыкнул Дрозд. — Морда аж лоснится.

— Я не виноват, что обаятельным уродился, — надулся кошак. — Каждый хочет угостить, что тут такого?

— Да ничего, Вьюн, — пес вздохнул. — Хорошо, хоть ты жизни радуешься.

— Всеблагая матерь! А у тебя опять все наперекосяк, несчастье ходячее?!

— Примерно так, — и Дрозд поведал другу о своей беде.

Рыжий, узнав о требовании государя, так оживился, что даже позабыл о намерении вызнать, было у друга что-то с Ромашечкой или нет.

— У-у, кикимору тебе в постель! Повезло же кобелю — женишься на настоящей королевне.

— Ага, повезло! Глаза б мои ее никогда не видели.

— Да ладно тебе. Две жены — не так уж плохо. И, знаешь, я тебе помогать стану. Пока ты одну ублажаешь, я другой займусь. Как тебе?

— Вьюн, ты полудурок? — только и смог сказать Дрозд. — Все мои надежды на счастье рушатся, а ты по-прежнему несешь похабень.

— Я вовсе не шучу! — оскорбился кошак. — Ты будешь уверен, что супруга, пока мужа нет, не с какими-то неизвестными мужиками трахается, а с твоим лучшим другом. Чем плохо?

Дрозд смотрел на рыжего. Вьюн неисправим. И ведь совершенно серьезен, прохвост. Неужто и в самом деле думает, что поможет? На душе было так погано, что откуда-то из глубины вдруг начал подниматься смех. Кошак, видно, заметил изменившееся выражение лица приятеля и важно кивнул. Мол, не боись, справимся. Дрозд не выдержал и заржал.

— Трахай королевну, ты ж об этом мечтаешь, — с трудом проговорил он сквозь смех. — Но если прикоснешься к Виночке…

— Уговорил! — воскликнул Вьюн. — Ты не пожалеешь, что доверился другу!

* * *

Приближалась осень, Беркут получал от Кречета лишь хорошие известия. Воины Клыка сложили оружие и большей частью перешли под знамена князя. Смешанные отряды из людей и нелюдей успешно изничтожали шайки людоедов. На дорогах стало гораздо спокойнее, градоправители северных городов и старосты крупных селений вроде Синичьей Рощи слали благодарности государю. Оборотни из земель короны потянулись на север, в княжество Соколиного. Кречет разрешил нелюдям селиться где угодно, и они вроде бы даже заложили первый город неподалеку от замка на Грозовом утесе.

Дела в Ладе шли отменно, а значит, настало время поговорить с дочерью. Королевна всю весну и лето провела в своем замке, и мало что знала о событиях в столице и Северном княжестве. Мальва никогда не интересовалась придворными сплетнями, и Беркут долго думал, как бы поделикатней донести до девушки важность уготованной ей роли.

Королевна пришла к отцу сразу по приезде, благо путь от Венцеграда до ее владений был короток, и проделала она его с подобающими удобствами в карете.

Мальва знала, что государь ценит ее ум. Более того, она отдавала себе отчет, что уже давно вошла в брачную пору, и разговоры о замужестве не должны ее смущать. Но заданный отцом сразу после объятий и обмена положенными приветствиями вопрос застал ее врасплох.

— Дочь моя, ты знаешь, что королевны редко выходят замуж по любви?

— Да, отец, — девушка потупилась.

Редко! Правильнее было б сказать — никогда. Впрочем, ей, пухленькой, большеротой, с рыжими волосами и простецким лицом, покрытым веснушками даже в бессолнечную зиму, в любом случае трудно рассчитывать на романтическую любовь. Самые незначительные придворные кавалеры, и те позволяли себе снисходительно поглядывать на старшую королевну, дочь давно почившей нелюбимой супруги государя. Что уж говорить о заносчивых сыновьях родовитых дворян… Еще бы, ведь от какой-нибудь сельской простушки ее отличал лишь высокий рост, унаследованный от отца, да гордая осанка, свойственная всем благородным, не привыкшим гнуть спину ни перед господами, ни ради хлеба насущного.

Да, происхождение и приданое делали старшую королевну лакомым кусочком для не слишком богатых и не слишком родовитых, но тут государь не мог уронить своей чести и отдать дочь в качестве довеска к положению и богатству. И ее мнение в расчет не принималось. Мальва же до сей поры больше всего на свете страшилась участи старой девы. Так что нечего краснеть! Разговор отца о замужестве вселяет надежду. А любовь тут вовсе не при чем.

— Я рад, что ты это понимаешь, — государь вздохнул. Как бы он ни относился к покойной супруге, старшая дочь занимала в его сердце далеко не последнее место. — Обстоятельства сложились благоприятно, и для тебя нашелся достойный жених.

— Могу я узнать, кто он? — Мальва с досадой подавила сердечный трепет. Она уже не глупая зеленая девчонка, давно смирилась со своей внешностью, так что нечего дрожать, будто героиня слезливой баллады. Понятно, что молодой писаный красавец хорошего рода ей не достанется. Да и не больно-то нужно, учитывая, что такой непременно заведет любовницу, а то и не одну. Зато у нее появятся дети, которые станут любить ее, а она — их. Это гораздо важнее какого-то там мужа.

— Это младший сын Соколиного, теперь уже князь. Ты станешь Соколиной княгиней.

— Сын Соколиного? Я слышала, оба его сына давно мертвы. И разве сам князь скончался? — удивилась девушка.

— Мальвушка, с весны произошло много всяких событий, — Беркут вкратце рассказал о возвращении Кречета, гибели его отца и успешной деятельности молодого князя. — Вот его портрет, — король взял лежащее на столе изображение, оставленное в один из последних визитов покойным Соколиным, и протянул дочери. — По-моему, недурен?

Королевна некоторое время рассматривала молодое, почти мальчишеское лицо, обрамленное темными волосами. Недурен это слабо сказано…

— Он так молод?

— Был несколько лет назад. Сейчас возмужал, но хуже выглядеть не стал.

— Отец, в чем подвох? — Мальва устремила голубые глаза на короля, тот принялся усиленно тереть горбинку на переносице, досадуя на разумность некрасивой дочери.

— Понимаешь, дочь моя… Он — оборотень.

— Что?! Сын Соколиного — оборотень?!

— Он не родился таким. Попал в плен к нелюдям, над ним провели какой-то обряд…

— Но, значит, его можно снова превратить в человека…

— Нельзя. Этот вопрос Соцветие Ворожей исследовало долго и на совесть.

— Я не хочу замуж за оборотня! — Мальва была на грани истерики. — В кого он превращается?

— В пса, — Беркут страдальчески поморщился.

Королевна понимала, что на хорошую партию ей рассчитывать не приходится, но пес-оборотень… Это слишком! Достаточно вспомнить, что говорят о мерзких нравах и привычках нелюдей. Конечно, сын Соколиного не родился таким, но наверняка что-то перенял, ведь пропал он давно, не один год назад. И дети… Они будут такими же как отец… Пожалуй, остаться старой девой — далеко не самое худшее.

— Дочь моя, — снова заговорил Беркут, удрученный молчанием девушки. — Этот брак очень важен для Лада. Он укрепит отношения людей и нелюдей королевства. Я, государь, отдаю свою дочь за оборотня. Но, на наше счастье, он из хорошего рода, прекрасно воспитан и предан короне.

О том, что предполагаемый союз послужит своего рода ошейником для Кречета, король предпочел умолчать.

— Я могу подумать, отец? Или должна ответить сейчас? — королевна побледнела и нервно ломала точеные пальцы.

Беркут невольно подумал, что руки у его дочери красивые, и драгоценные перстни смотрятся на них гораздо лучше, чем у младших королевен со смазливыми личиками.

— Конечно, подумай, Мальвушка, — отцовское сердце не выдержало. — Но не забывай, Кречет молод и недурен собой. Ты можешь взять с него слово не оборачиваться при тебе. Он сдержит обещание, я уверен. Слово для Соколиных не пустой звук… Я прошу тебя познакомиться с ним. Князь скоро прибудет в столицу и остановится во дворце.

В Вецеграде происходил государственной важности разговор отца и дочери, а в замке на Грозовом утесе шли сборы в столицу.

Дрозд вернулся домой в начале осени, и по-прежнему не смог собраться с духом и рассказать Винке о требовании Беркута. Государь же напомнил о себе немедленно. Не успел князь соскочить с коня и обнять милую, а управляющий уже подавал ему с поклоном грамоту, запечатанную королевской печатью. Это было приглашение прибыть во дворец для знакомства с невестой. Дрозд, скрипя зубами, отправился писать ответ, извещать будущего тестя о дате своего приезда в Венцеград.

Погрустневшая Винка пошла к себе. Что же произошло тогда летом у Дрозда с Беркутом? Она хорошо помнила, каким пес вернулся из столицы. Вот и сейчас, глянув в государево послание, он с трудом подавил рычание. Окружающие вряд ли что-то заметили, но она знает его слишком хорошо. Да еще почувствовала, как в груди у оборотня заклокотало, когда он прижал милую к себе, будто боясь, что ее отнимут… А вдруг Беркут против женитьбы князя на простолюдинке? Может, этим все и объясняется? Девушка, задумавшись, не сразу заметила сидящего на подоконнике в ее комнате Вьюна.

— Вот так прием, Ромашечка! — капризно протянул кошак. — Ты мне не рада?

— Очень рада, Вьюша, — Винка, улыбнувшись подошла к парню и обняла его. — Ты не знаешь, почему Дроздок так расстроился из-за королевской грамоты?

— А он расстроился? — взгляд рыжего стал подозрительно честным и недоумевающим, а руки заскользили по спине девушки, спускаясь все ниже.

— Вьюша! — Винка чуть ли не отпрыгнула от охальника. — Как тебе не стыдно?!

— Ты все еще девственница? — удивился кошак, довольный, что его маневр отвлек подружку от щекотливого вопроса.

— Это тебя не касается, бесстыдник! — девушка залилась краской, пожалуй, впервые жалея, что Вьюн с Дроздом неразлучные друзья. Ей не хотелось выслушивать шуточки рыжего о потере девственности до свадьбы, а значит, придется вести себя с милым сдержанно. Только бы пакостный кошак не устроился ночью под дверью, караулить девичью честь, с него ведь станется…

К счастью, на ночь у Вьюна были совсем другие планы, и Винка с радостью открыла Дрозду, когда он постучал. Она хотела было расспросить его о государевом послании, но оборотень, видно, прочитав что-то по ее обеспокоенному личику, не дал произнести ни единого слова. Прижался губами к ее устам, подхватил на руки и понес к кровати. А потом все вопросы, не относящиеся к происходящему между ними, выветрились из головы.

Наутро рыжий внимательно приглядывался к друзьям. Видно, у него появились кой-какие подозрения о значительном шаге вперед в их отношениях. Кошак вовсю искал им подтверждения, но так и остался в неуверенности.

Дрозд решил не тянуть с неприятной обязанностью и поскорей отправиться в столицу.

— Когда ты вернешься, Дроздок? — спросила Винка, не посмев даже заикнуться о том, чтобы тоже поехать в Венцеград.

— Постараюсь побыстрее, — пес с трудом выдержал ее взгляд, чувствуя себя распоследним негодяем. Он уже несколько раз порывался открыться милой, но слова просто не шли с языка. А вдруг она тут же уйдет? Решит, что мешает ему, что он вовсе не желает жениться на ней… Да мало ли что может прийти в голову влюбленной девушке, когда она услышит такое? Нет, лучше рассказать, когда все будет твердо решено, и он не только познакомится, но и поговорит с Мальвой по душам. Рассказать, объяснить, повиниться, и больше никогда не предавать. И не расставаться, хотя бы месяц не расставаться, чтобы они смогли зачать ребенка и вступить в пору счастливого ожидания. Чтобы Виночка поняла: она и их общие дети всегда будут для него на первом месте. Потом, правда, придется воспитывать наследника, но это еще так далеко, что не нужно сейчас и вспоминать…

Вьюн же на просьбу друга остаться в замке привычно надулся и заявил:

— Да, щас, буду сидеть дома, за печью. Может, еще попросишь мышей и крыс повыловить? Я всю жизнь мечтал посмотреть, как государь живет, а ты хочешь меня такой радости лишить! И Ромашечка пусть едет. Ей тоже полезно будет на благородных в их обиталище взглянуть, раз уж она за одного из них замуж собралась, — при этих словах взгляд рыжего прохвоста стал весьма многозначительным. У Дрозда даже мелькнула мысль: а не намек ли это выдать его тайну? — Или ты нас стыдишься?

Пес махнул рукой. Даже если не принимать во внимание призрачных угроз Вьюна, почему он, князь, должен прятать лучшего друга и любимую? Чтобы не ранить чувства Беркута, его дочери и придворных? А какое ему до них дело? Они и так захлебнутся желчью, когда среди них появится нелюдь без ошейника.

В Венцеград поехали втроем, и на пир во дворце тоже отправились вместе. Дрозд, во избежание недоразумений, заранее испросил у государя позволения привести с собой друзей. Беркут согласился, ибо больше ему ничего не оставалось. Скоро у Кречета появятся воеводы, окольничии, а то и советники нелюдской крови. Их тоже придется принимать и допускать на военные советы. Пусть столичное общество привыкает, готовится кланяться его внукам…

Старшая королевна с донельзя раздражающим ее трепетом ожидала пира, на котором должно было состояться знакомство с женихом. Молодой Соколиный оказался хорош собой, гораздо лучше, чем на портрете. Мальва уже готова была позабыть о том, что он оборотень, но вдруг увидела рядом с ним девушку. Королевна поначалу и не заметила ее, ибо гостья очень смущалась и изо всех сил жалась к князю. Он, впрочем, не возражал, время от времени ободряюще поглядывал на спутницу, а то и приобнимал за плечи.

Мальва презрительно поджала губы. Что за поведение на пиру у государя? Неужели у оборотней так принято? И кто эта девчонка? Манер она лишена напрочь, породы в ее личике не наблюдается, зато оно очень хорошенькое. Как раскрывшийся с первыми утренними лучами цветок, поворачивающий венчик за солнцем. И ее светило — Соколиный. Глаз не может от него отвести. Фи, просто неприлично! Хотя, конечно, понять девчонку можно. Молодому князю породы не занимать. Да еще в сочетании с приятными чертами, в которых проглядывает не только благородство, но и доброта. По крайней мере, к этой простушке. А ей бы больше пристало жаться к другому спутнику, рыжему парню с хитрющей физиономией. Ее полета птица, тоже из простонародья. Только ничуть не теряется, будто всю жизнь во дворце провел. Как на дам поглядывает, наглец! Но, удивительно, ни одна не оскорбилась. Впрочем, обижаться, когда тебе так улыбаются, это нужно законченной грымзой быть. Обаятельный рыжик, ничего не скажешь…

Королевна, чуть помедлив, отвела глаза от рыжего и еще раз оценивающе взглянула на спутницу Соколиного. Фигурка тоже неплоха (это не сильно задевало, ибо своими статями Мальва заслуженно гордилась), но поведение… И как государь позволил притащить на пир неизвестно кого? Это же скандал! Хотя… Не меньший скандал — присутствие во дворце князя-оборотня. Придворные с трудом сдерживаются в рамках приличий, стараясь любезно смотреть на Кречета и поменьше шушукаться за его спиной. Батюшка, похоже, всерьез взялся за изменение существующего порядка вещей…

Вспомнив о долге дочери хозяина (сестрицы намеренно не пришли на пир, они, мол, не желают якшаться с оборотнями), Мальва принялась торопливо соображать, в каком тоне разговаривать с простушкой, но необычная троица разделилась. Соколиный направился к государю и предполагаемой невесте, а рыжик подхватил под руку смущенную девчонку и повел к столу. Та не сопротивлялась, хотя и бросила тоскливый взгляд на удаляющегося князя. Всеблагая матерь, неужели придется с первых же дней терпеть под боком любовницу мужа?!

— Здравствуйте, ясный государь, — Соколиный склонился перед Беркутом и Мальвой в учтивом поклоне. — Для меня честь встретиться с вами, ясная королевна, — поднял на нее серьезные синие глаза.

— Рада знакомству, князь, — заученная фраза сама слетела с языка.

— Чудесно, — улыбнулся король. — Препоручаю мою Мальву тебе, Кречет.

Соколиный любезно предложил девушке руку, и они стали прогуливаться по залу. Королевна старалась, как и положено, развлекать гостя светской болтовней, но тот, казалось, не слушал.

— Кто эта девушка, что пришла с вами?

— О, да, ясная королевна, — ответил он совершенно невпопад, а сам искал глазами свою девчонку.

Та будто почувствовала его взгляд, обернулась и улыбнулась в ответ. Мальва украдкой взглянула в лицо князя, и чуть не задохнулась от обиды и ревности. Если бы на нее кто-то хоть раз взглянул с такой теплотой…

— Я так и знала, что вы не слушаете! — внезапно нахлынувшая злость застила ум, и королевна уже не думала, что говорит и как себя ведет.

Она довольно грубо вырвала у князя руку. Ненавистные придворные тут же обратили внимание на пошедшую красными пятнами дочь государя. На глаза Мальвы навернулись слезы. За что ей такое унижение? Почему все в ее жизни не так? Отец никогда не любил ее мать. Сама она уродилась некрасивой, засиделась в девках, никому не нужная. Теперь подвернулся удобный случай сплавить ее с выгодой для Лада, да не кому-нибудь, а оборотню! Нелюдю, абсолютно не ценящему оказанной чести, по уши влюбленному в какую-то дурочку! Девушка, с трудом сдерживая слезы, ринулась из зала. Соколиный последовал за ней, довольно быстро догнал в одном из дворцовых коридоров. Поймал за руку, мягко развернул лицом к себе.

— Простите, ясная королевна. Я действительно задумался и не слышал ваших слов…

— Не извиняйтесь. Глупо было рассчитывать на что-то другое.

— Почему?

Ей хотелось крикнуть, что, конечно, из-за ее внешности. Будь на месте веснущатой дурнушки иная, прекрасная, будто утренняя заря, и каждое слово, слетающее с хорошеньких губок, отпечатывалось бы накрепко, как клеймо от заговоренного серебра на шкуре нелюдя. Но Мальва на то и была королевна, чтобы подавить истерику и поставить оборотня на место.

— Я слышала, нелюди не славятся хорошими манерами!

Она даже немного испугалась, увидев, как изменилось лицо Кречета. До этого оно выражало сожаление, казавшееся вполне искренним, теперь же на нем не отражалось ничего, кроме холодного презрения и откровенной враждебности.

— Вы правы, ясная королевна. Еще раз приношу свои извинения. Мои манеры исчезли вместе с человеческой природой.

Слова вроде бы вежливые, даже самоуничижительные, но тон… Будто пощечину влепил.

— Кто эта девушка, что пришла с вами? — на Мальву накатило тупое упрямство и желание раздуть ссору. — Она оборотень?

— Она человек, простая селянка. Мы давно знакомы.

— Ее приглашали?

— Я хотел, чтобы она пошла со мной и испросил разрешения у государя. И для моего друга тоже. Ясная королевна наверняка заметила его. Рыжий парень с наглой физиономией. Вот он чистокровный оборотень. Кот.

— А вы?..

— А я — пес.

— Я могла бы и сама догадаться, — она сморщила нос. — От вас несет псиной, князь.

— С природой не поспоришь, ясная королевна, — издевательски улыбнулся он. — Вы, конечно, знаете, что государь мечтает нас поженить?

— Да, знаю. И подчинюсь воле отца, но жить с вами не смогу, ибо не выношу песьего запаха, — она неестественно чихнула напоказ. — Вот видите, князь?

— Я тоже намерен подчиниться воле моего государя и жениться на вас. Но выполнять супружеский долг не смогу, ибо ваши рыжие кудряшки слишком напоминают мне шевелюру моего друга. А с ним у нас нормальные братские отношения. Что бы там ни болтали в столице об обортнях, в особенности о кобелях и кошаках, ясная королевна.

Мальва залепила Соколиному пощечину и ушла прочь. На этот раз он не стал ее догонять.

В пиршественный зал Дрозд не вернулся. На душе было пакостно, и меньше всего хотелось провести вечер, фальшиво улыбаясь придворным. Князь мысленно послал Беркута к Клыкастому и, предаваясь невеселым думам, отправился в отведенные ему покои.

Будущая жена, на первый взгляд показавшаяся вполне милой, на удивление не испорченной высоким положением девушкой, на поверку оказалась типичной высокородной язвой.

Дрозд с самого начала отдавал себе отчет, что полюбить ее не сможет, но надеялся хотя бы подружиться. С большинством женщин можно договориться к взаимному удовольствию. Он бы ей все честно рассказал, постарался подарить хоть одного ребенка, столь нужного Беркуту, а потом предоставил бы княгине полную свободу. Пусть бы обосновалась в столице, в привычном окружении, нашла б себе друга по сердцу. Дрозд вполне готов не придавать значения сплетням, если жена даст ему возможность жить на севере, в родовом замке, с любимой. Это, конечно, осуществимо и сейчас, только с наследником возникнут сложности. Беркут примется донимать зятя, Мальва — позорить и наговаривать…

С другой стороны, хорошо, что рыжая не смогла долго сдерживаться и показала себя во всей красе. Посмела ткнуть ему в лицо (лучше даже сказать, в нос, учитывая ее возмущение песьим духом) его природу. Ни на миг не задумавшись, каково ему, рожденному человеком, княжичем, сыном Соколиного, жить нелюдем. Не зная ничего о его скитаниях, душевных терзаниях, борьбе с собой. Еще бы! Кто он для нее? Всего лишь грязный оборотень. А она — человек, королевская дочь. Он, вообще-то, тоже хорош, ответил ей в духе Вьюна… Ну и что? Она и до этого была не лучшего мнения о нем. И даже если б он оставался образцом вежливости и дворянской учтивости, ему никогда не удалось бы добиться от нее толики уважения. Ну и нечего с ней миндальничать. Он не человек и ведет себя соответственно.

Что ж, гордячка Мальва очень облегчила ему задачу. Король может заставить Кречета жениться на дочери, но уж никак не сможет принудить спать с ней. Он, как мужчина, должен понимать, что некоторые женщины не вдохновляют. Совершенно не вдохновляют, и ничего с этим не поделаешь. А значит, Виночке не придется страдать из-за невольной неверности милого. Она останется единственной.

Дрозд до некоторой степени чувствовал себя обязанным Беркуту. Хотя неизвестно, кто на сегодняшний день получил больше выгод: новоиспеченный князь, несколько месяцев не вылезавший из седла, наводя порядок в Северных землях, и лишь чуть-чуть сдвинувший с места пожизненную ношу, или государь, чужими руками разрешивший немало сложностей. Да, пес готов женитьбой на королевне расплатиться за возможность свободной жизни для нелюдей. Но рыжая посмела ткнуть в незажившую рану. А наследнику Соколиного вполне хватает презрения других дворян, и терпеть подобное отношение от жены он не намерен. Значит, женой Мальва будет только называться.

Дрозд, наверное, еще долго предавался б невеселым размышлениям, но в дверь постучали. Он пошел открывать, очень боясь увидеть на пороге королевну или Беркута, а то и обоих. К его радости, там стояли Вьюн и Винка.

— Получи свой цветочек в целости и сохранности, — провозгласил кошак. — А я пойду еще поглазею на придворных красавиц. Эх, и развернулся б я здесь!..

— Смотри, не влипни в историю, — предупредил Дрозд. — Мне потом Беркуту в глаза смотреть стыдно будет.

— Не дрейфь, князь! Ни один человечишка меня еще не раскусил, если я этого не хотел! — Вьюн тряхнул кудрями и удалился с присущим котам достоинством.

Дрозд закрыл за другом дверь и взглянул на девушку. Тянуть дальше некуда. Пришла пора отправить все недомолвки к Клыкастому.

— Почему ты так быстро ушел, Дроздок? — спросила Винка.

— Виночка, я должен тебе рассказать…

Смотреть в ее глаза невыносимо. Она верит ему, а что скажет, когда узнает?.. Но другого выхода нет. Пес глубоко вздохнул и поведал о требовании Беркута и о своем согласии. Девушка побледнела и уставилась в пол.

— Я так и думала, что государь не позволит тебе жениться на простолюдинке, — пролепетала она.

— Цветик мой ясный, — Дрозд обнял милую, приподнял ее лицо, заставляя посмотреть себе в глаза. — На королевне жениться придется, раз таково условие Беркута. Это даст мне возможность спокойно править в Северном княжестве и установить там справедливые порядки для людей и нелюдей. Искупить отцовскую вину и попробовать хоть немного облегчить жизнь честным оборотням. Потомки унаследуют мою природу, и рано или поздно знати придется принять их в свои ряды. А это значит, что со временем пропасть начнет исчезать, и когда-нибудь никто не назовет подобных мне тварями Клыкастого. Думаю, ради этого можно сделать Мальву Соколиной княгиней.

— Да, конечно, — чуть слышно вымолвила Винка, пряча глаза, чтобы не дать заметить наворачивающихся слез. — У тебя благородные цели, Дроздок, и королевна поможет осуществить их, я уверена. Ее ведь, наверное, учили управлять…

— А я уверен, что не поможет, — Дрозд прижался губами к скользнувшей на щеку девушки слезинке. — Более того, не посчитает благородными. Мне нужна рядом понимающая жена, которая не станет морщить нос ни от моего запаха, ни от запаха моих детей. И если ты, Виночка, все еще согласна…

— Я… Да… — она непонимающе взглянула на него. — Но как же королевна?..

— Все очень просто, — Дрозд обнял милую покрепче и зашептал ей на ухо: — Мальва получит титул Соколиной княгини, остальное достанется тебе. Королевна станет жить отдельно, ты — со мной. Она не родит от меня детей. А когда законных наследников нет, все права переходят к признанным бастардам. У тебя не будет лишь титула, цветик мой ясный, все остальное я дам, включая уважение моих подданных. И для меня ты навсегда останешься моей княгиней, единственной.

Винка молчала. Не потому, что не находила слов. Просто вдруг с сожалением вспомнился Яр, где они с Дроздом собирались пожениться, и окружающие радовались их счастью. А здесь, в родном Ладе, все по-прежнему против них. Ей-то все равно, получит она титул княгини или нет. Это в любом случае кажется чем-то ненастоящим, будто сон или сказка… А Дроздок огорчается, считает, она станет из-за этого печалиться. Как раньше думал, что ей лучше взять в мужья человека, а не оборотня. Но она выбрала его не за происхождение, и не из испорченности. Ей просто нужно быть рядом с ним, только с ним, а не с кем-нибудь другим. И раз государь не понимает, что Дрозд скорее умрет, чем нарушит слово, придется ее милому жениться на королевне. Зато он станет полноправным хозяином своих земель и устроит там жизнь не хуже, чем в Яре…

— Я согласна на все, лишь бы не расставаться с тобой… — вымолвила, наконец, она, очнувшись от своих мыслей и заметив, что пес совсем пал духом. — Даже, наверное, смогла бы терпеть рядом Мальву…

— Ну уж нет! Ее я терпеть не намерен, — ухмыльнулся пес. — Все сделаю, чтобы ты никогда не пожалела о своем решении. И довольно, наконец, об этих людишках, как выражается твой котик, — Дрозд подхватил Винку на руки и понес к ложу. — Я целое лето гонялся ночами за косулями и спал в зверином облике, чтобы поменьше мучиться без тебя. Пора положить этому конец.

* * *

Мальва завершила вечерний туалет, осталась в одной тонкой шелковой рубашке и уселась в спальне перед зеркалом. Смотреть на себя она не любила, но сейчас, в теплом свете свечей, рябое большеротое лицо показалось ей почти милым. Наверное, из-за того что веснушки не так бросались в глаза. Девушка чуть приспустила полупрозрачную ткань ночного одеяния. На теле, как это ни удивительно, не было ни единого пятнышка. Снежно-белая гладкая кожа плеч и груди будто сияла, розовые соски виднелись сквозь дымку нежного шелка…

— Если б у нас было принято ходить обнаженными… — прошептала Мальва, в очередной раз мучаясь своей женской невостребованностью.

Стоило высказать эту необычную мысль, и от раскрытого окна раздалось протяжное мяуканье. Королевна, вздрогнув, оторвалась от зеркала. На подоконнике сидел огромный солнечно-рыжий котяра и разглядывал ее с в высшей степени заинтересованным видом. Мальве стало не по себе, она быстро стянула распущенные на груди шнурки. Кот, не теряя достоинства, спрыгнул на пол и деловито нырнул под кровать. Девушка опешила от такой наглости, и застыла, не зная, что делать. То ли гнать паршивца самой, то ли кликнуть служанку.

Не успела она склониться к тому или иному решению, как из-под просторного ложа показалась ярко-рыжая голова, а затем широкие мужские плечи, усеянные веснушками погуще, чем лицо королевской дочери.

— Ты… ты… — задохнулась она, не сводя глаз с нахально ухмыляющейся физиономии. — Как ты посмел, грязный оборотень!?

— Ну вот, уж сразу и грязный, — обиделся вставший на ноги парень, абсолютно не стеснявшийся своей наготы. — Я в последние дни в этом вашем дворце только и делаю, что моюсь. А мы, коты, это не слишком любим. Кошечки — другое дело, но и они предпочитают в зверином обличье вылизываться. А коты — нет. Кот должен уметь так кошечку ублажить, чтобы она его после вылизала. У меня с этим никогда трудностей не возникало, — кошак с гордостью глянул себе ниже пояса.

Мальва, обалдевшая от скабрезной болтовни наглеца, проследила за его взглядом и тут же прикрыла глаза рукой.

— Ясная королевна, вы ж только что сетовали, дескать, при дворе нельзя нагишом ходить. Я подумал… — рыжий, казалось, несколько смутился.

— Откуда ты знаешь, кто я? — надменно спросила девушка.

— Видел вас на пиру с дружком моим, Соколиным князем, — церемонно проговорил кошак, почтительно потупившись. — А я Вьюном прозываюсь, — слегка поклонился.

Мальве стало стыдно. Она вспомнила рыжего парня с заразительной улыбкой и свои мысли на его счет. Потом представила, что подумает о ней Кречет, если узнает от друга о тайных желаниях королевны, упрекавшей его в отсутствии манер. Воспоминание о безобразной сцене, которую она устроила предполагаемому жениху, тут же пробудило очередную волну стыда. Князь отнесся к ней сочувственно, а она… Наговорила гадостей из-за дурной ревности к скромной селяночке, с которой Кречета наверняка связывает гораздо больше, чем пара часов знакомства и государственные интересы. И почему, собственно, Мальва осуждает этого рыжика за безнравственность, если сама не в состоянии побороть свою натуру? Да, сейчас можно разразиться криками и визгом, тут же набегут слуги и стража, схватят кошака, всего-навсего случайно услышавшего ее затаенное желание… Потом его, конечно, выпустят, и не без вмешательства Соколиного. И как Кречет взглянет на нее при следующей встрече?.. Мальву из жара бросило в холод.

Парень тем временем собрался лезть под кровать. Оборачиваться, подумала королевна.

— Постой, Вьюн, я хотела спросить…

Кошак тут же уселся на край ложа и уставился на девушку с вниманием и подчеркнутой заинтересованностью.

— Зачем ты ко мне залез?

— Да как бы вам сказать…

— Скажи правду. Я не обижусь. И обещаю не звать стражу. Уйдешь отсюда спокойно, как и пришел.

— Вы мне понравились, ясная королевна, — рыжий, не удержавшись, скользнул взглядом по фигуре девушки. — Знаете, в народе говорят, мол, и кот на королевну посмотреть может. Я и загляделся. А когда вы стали сожалеть, что нельзя, ну… без одежды ходить… Мне в голову и стукнуло, что вам, верно, оборотни по вкусу.

Предположение кошака относительно ее симпатий к нелюдям было возмутительно, но его признание… Неужели она действительно может кому-то нравиться? Хотя… Он оборотень, она — королевская дочь. Понятно, что его привлекло.

— И чем же я тебе понравилась? Происхождением? — она старалась говорить и усмехаться холодно, но губы непроизвольно кривились. Не хватало еще разреветься от обиды перед эти прохвостом…

— Происхождением? — недоуменно переспросил Вьюн. — Ох, простите, ясная королевна! Я конечно, знаю, кто вы, но когда в окно вас увидел, как-то об этом и не подумал… — Он вновь уставился на ее роскошную грудь, просвечивающую сквозь шелк и кружева.

— Так чем же тогда? — его откровенный взгляд неожиданно придал девушке смелости.

— Можно, я покажу? — на лице котяры заиграла плутовская улыбка. — Садитесь, — он похлопал по кровати рядом с собой.

Мальва колебалась секунду, потом мысленно послала свое происхождение подальше и устроилась рядом с рыжим. Слишком уж он пожирает ее глазами, да и кое-какие части его тела наводят на мысль, что она действительно ему нравится.

Кошак тут же развязал ворот ее рубашки и чуть приспустил, обнажая плечи.

— Не знаю, как там у людей, а я не могу пройти мимо такой кожи, — легко провел кончиками пальцев по шее и плечу девушки, потом наклонился и скользнул языком по ключице, остановившись в яремной ямке, прижался там губами. — М-м-ммрр-р, сметана и сливки… — Мальва залилась румянцем, он заметил и потерся носом о ее щечку. — С клубничкой… — Потом очень ловко спустил рубашку до пояса. — А грудь… Бессмысленно пытаться описать словами. Такую красоту язык должен восхвалять иначе… — Мальва судорожно вздохнула и откинулась назад, наслаждаясь «восхвалениями».

Спустя вечность (или несколько мгновений?) парень оторвался от груди девушки и прижался к ее устам. Потом скользнул губами к ушку в обрамлении золотистых завитков.

— Мне остаться или уйти, ясная королевна? Если позволите остаться, спать вам ночью не придется.

— Я достаточно выспалась за минувшие годы, — она, уже не стесняясь, обняла его, прижимаясь, ловя устами губы мужчины.

Утром Винку разбудил холодный кошачий нос, тыкавшийся в ухо. Она открыла глаза и увидела Вьюна. Кошак, убедившись, что девушка проснулась, перекинулся.

— Ромашечка, никогда б не подумал, что ты сможешь заездить черного! — шепотом восхитился он. — Кобель дрыхнет так, что и меня не почуял. Может, воспользуемся?.. — скабрезно подмигнул девушке.

— Я тебе воспользуюсь, — пробурчал Дрозд, садясь. — Я проснулся, когда ты спрыгнул с подоконника. Так бухнуло, что, верно, по всему дворцу было слышно. А виду не подавал, чтобы проверить, как поведешь себя с моей женой. Испытания ты не прошел.

— Эк ты в новую роль-то вжился! Мудрый правитель, лешак тебе на хвост! Нужна мне твоя жена, — рыжий беспечно махнул рукой. — Но я очень рад, что Ромашечка, наконец, таковою стала. Получается, сегодня ночью сорвали аж два цветочка, — Вьюн с ухмылкой глянул на смущенную Винку.

— Думаю, сегодня ночью сорвали гораздо больше цветочков, — улыбнулся пес, не уточняя, какой по счету раз они с Винкой спят вместе. Зачем давать кошаку лишний повод для шуточек? — Но меня интересует лишь один, — обнял милую за плечи и прижал к себе. — А что за второй ты имеешь в виду?

— Ну, понимаешь, я, вообще-то, оказал тебе услугу… — заюлил кошак, будто только сейчас что-то сообразив.

— Опять ты что-то натворил, Вьюша? — забеспокоилась девушка.

— Ромашечка, тебе на меня и вовсе сердиться не след!

— Вьюн, не тяни. Говори, что за цветочек ты сорвал, — нахмурился Дрозд. — И что там за услуга?

— Сначала обещай, что ничего мне не сделаешь.

— Так и быть, не сделаю. Я сегодня добрый, — пес чмокнул девушку в щечку.

— Я… — кошак мялся и морщился, подбирая слова. — Короче, я, наконец, переспал с настоящей королевной и был у нее первым!

— Вьюн, кончай валерьку жевать, — рассмеялся Дрозд. — Кончится тем, что проснешься с мужиком.

— Иди ты! — разозлился Вьюн. — Я провел ночь с Мальвой, твоей невестой! Рога тебе наставил, скудоумный болван!

— Чего, правда? — физиономия Дрозда стала такой растерянной, что Винка не выдержала и прыснула. — Вот так услуга! Мало того, что мне придется жениться на этой язве, так надо мной еще и смеяться будут! Она обязательно растреплет, что наставила оборотню рога еще до свадьбы.

— Да кто же станет этим хвастаться? — удивилась добронравная девушка.

— Никакой ты не пес, а неблагодарная свинья! — не выдержал кошак. — Мальвушка вовсе не язва. Она не станет никому рассказывать. И замуж за тебя не собирается. Нашелся тут, лакомый кусочек… Все так и мечтают тебя заполучить. Женись на своей Виночке, пока и она не передумала! А мне достанется голубоглазый цветочек рыженький, мм-мр-рр, ясная королевна…

Винка с Дроздом недоуменно переглянулись и уставились на кошака, физиономия которого приняла блаженное выражение, будто он пожевал валерьки.

— Она тебе правда так нравится? — недоверчиво спросил пес.

— Да, представь себе, — запальчиво сказал Вьюн. — У нее сногсшибательная фигура, а кожа, а глаза… А уж какая она горячая да нежная… Кстати, пока не забыл. Ромашечка-то в постели хороша? За ушками она умопомрачительно чешет, а все остальное как? — кошак простодушно уставился на Дрозда, ожидая ответа.

Щеки девушки запылали от возмущения, и она стала искать, чем бы запустить в охальника.

— Не обращай внимания, Виночка, — хмыкнул Дрозд. — Котика сшибло с ног немалых размеров фигурой, и бедняга, видно, в очередной раз крепко приложился головой.

— Как ты смеешь говорить в таком тоне о ясной королевне, пес! — Вьюн шустро выхватил из-за спины у девушки подушку и огрел Дрозда.

Парочка тут же навалилась на кошака. В результате случилась неприличная потасовка в постели, причем Винка принимала в ней живейшее участие.

— Нет, ребята, — Вьюн, задыхаясь, с кошачьей ловкостью вывернулся из-под Дрозда и сплюнул залезший в рот пух из разорванной подушки. — Возможность вы упустили. Теперь проживание втроем меня не интересует.

Тем же утром, но чуть позже, Беркут пригласил старшую дочь к себе, дабы выслушать ее решение относительно брака с Кречетом. Государь очень надеялся, что рано исчезнувшие с пира князь и королевна не теряли времени. Его подозрения подтверждал смущенно-счастливый вид Мальвы. Только здоровенный рыжий кошак, вплывший вслед за девушкой и усевшийся у ее ног, внушал смутные, неосознанные опасения.

— Тебя можно поздравить, дочь моя? — спросил Беркут. — Кречет оказался не так уж страшен? Согласись, в нем больше человеческого, чем нелюдского.

— Ясный государь, я не выйду замуж за Соколиного, — заявила Мальва, с улыбкой глядя в лицо родителю.

Беркут на мгновение потерял дар речи, потом подавил вспыхнувший было гнев и спокойно сказал:

— Тогда, дочь моя, тебе придется остаться незамужней. В Ладе нет и в ближайшие годы не будет подходящих женихов, равных тебе по положению, а за иноземных просватаны твои сестры, — государь вздохнул и смягчился. — Мальвушка, ты же знаешь, я не могу ссориться с Далией…

— Знаю, отец, — кивнула королевна. — Меня не пугает участь старой девы. Кота я себе уже подобрала, — глянула на рыжего зверюгу со странной лукавой улыбкой.

Беркут с неудовольствием посмотрел на кошака, который встал и принялся отираться о подол Мальвы. До чего морда наглая, и пушистые шарики под хвостом внушительные… Усатый пройдоха сильно не нравился государю.

— Его проверяли серебром? — спросил он у дочери, неожиданно припомнив, что Кречет просил позволения привести на пир друга-оборотня. В кого же обращается приятель Соколиного? Тоже в пса? Или все-таки в кота?

— Отец! Как вы можете! — отвращение на лице Мальвы несколько успокоило Беркута. — Я отказываюсь выходить замуж за недурного собой потомка одного из лучших родов Лада, ибо не желаю плодить оборотней. И, кстати, псиной от князя несет ужасно, — дочь сморщила веснущатый нос. — А вы обвиняете меня в том, что я держу при себе нелюдя! Конечно, я проверила его собственным крыликом. Это обычный кот, — королевна подхватила рыжего на руки и почесала шейку. — Да, крупный, и морда разбойничья… Наверняка сливки ворует и с кошек не слезает… — Мальва повертела кошака на вытянутых руках, то ли показывая отцу, то ли сама любуясь. Вьюн как ни в чем не бывало сощурил глаза. — Только посмотрите на него, если б такой зверь превращался в мужчину… Мне даже представить страшно… — девушка залилась румянцем.

— М-да? — король задумчиво разглядывал непривычно раскрасневшееся лицо дочери. — Как скажешь, Мальвушка. От кота, конечно, псиной не пахнет.

Королевна возмущенно фыркнула и опустила рыжего на пол. Тот опять прошелся боком по ее подолу, потом обнюхал ножку кресла, в котором восседал король, повернулся, задрал хвост и пустил из-под него мощную струю прямо на туфли государя. Мальва прижала руки к щекам и не могла произнести ни слова.

— Проклятый кошак! — разозлился Беркут, быстро убирая ноги из-под струи. — Вот пакостная зверюга! Да, вряд ли это оборотень, такую наглую выходку ни один из них себе не позволит, понимая, что его легче легкого серебром на чистую воду вывести. Он тебе все комнаты провоняет почище пса!

— В жилищах старых дев всегда пахнет кошками, — улыбнулась Мальва, снова беря Вьюна на руки во избежание дальнейших неприятностей. — Я не задержусь в Венцеграде, ясный государь. Соберу вещи и насовсем уеду из столицы. Стану жить у себя в замке.

Беркут махнул рукой и отправился переобуваться. Ему предстояла встреча с Соколиным.

Королевна вышла в коридор, прижала кошака к себе и чмокнула между ушей. Ни один мужчина раньше за нее не вступался, так что выходка рыжего, какой бы пакостной она ни была, согревала сердце.

Мальва ничуть не жалела о своем решении и не пугалась его скоропалительности. Она прекрасно поняла, что ей нечего рассчитывать на теплые чувства со стороны Соколиного. Вьюн подтвердил это, неохотно ответив на расспросы королевны. Оказывается, Кречет и селяночка любят друг друга и уже давно б поженились, когда бы не Беркут. Мальву возмутило намерение отца сделать ее и будущих внуков цепью на шее князя. Возможно, послушная дочь отнеслась бы к этой идее по-другому, если б государь был откровенен с ней. Тем самым он выказал бы уважение уму королевны и ее способности жертвовать собой ради блага Лада. Но государь пожелал делать вид, будто в первую очередь стремится наилучшим образом устроить судьбу дочери. Хорошенькое решение нашел!

Даже если закрыть глаза на нелюдскую природу Соколиного (после ночи с Вьюном Мальва вполне готова была это сделать), союз с ним обрек бы ее на пожизненное существование приживалки при собственном муже и его возлюбленной. На годы одиночества и мучительного наблюдения за чужим счастьем, чужой любовью, которых сама она была б лишена. Возможно, после сцены, которую королевна закатила Кречету, у нее и детей не было бы. Муж просто выполнил бы свое обещание и не прикоснулся б к ней…

Мальва еще раз поцеловала рыжего, на сей раз в нос. Кошак в ответ лизнул ее в губы шершавым язычком. Вьюн наверняка бабник, но на нее взирает с искренним восхищением. В чем только не клялся ей ночью… Сказал, отныне она будет его единственной женщиной. Правда, честно предупредил, что привык к независимости и безвылазно сидеть в замке с королевной просто не сможет. У него, мол, и родственников полно, и друзей, и Соколиный его к себе жить звал, так что время от времени нужно в замке на Грозовом утесе появляться. Как-никак, Кречет — лучший друг, столько лет бродяжничали вместе.

Поживем-увидим, много ли правды в обещаниях нелюдя, подумалось королевне. Она, по крайней мере, останется сама себе хозяйкой, а не жалкой нелюбимой женой, какой была ее мать.

Королевна гордо вскинула голову и покрепче подхватила шкодливого кошака. Тот довольно муркнул и потерся круглой щекастой башкой о крепкую девичью грудь.

Кречет явился к Беркуту вскоре после Мальвы и сразу вызвал раздражение государя неуместно счастливым видом. О чем только парень думает? Что ему, нелюдю, за просто так достанется княжество? Государь, пожалуй, и поверил бы сыну Соколиного на слово, но такое положение вещей не устроит остальных дворян… До чего обидно, что они с королевной так не понравились друг другу. И гляди-ка, оба будто в полуденные кущи попали, отказавшись от столь выгодного союза!

Приглашенный присутствовать при разговоре Филин думал примерно о том же. Ему, пожалуй, было обидно за молодого князя. Тот оказался весьма толковым правителем, и отправить его в изгнание в угоду узколобым дворянам и служителям Крылатой — слишком большая роскошь для Лада. Но какой еще залог верности с него можно потребовать? Родственников у парня не осталось, а со своей хорошенькой селяночкой, из-за которой старшая королевна, видать, и взбрыкнула, он ни за что не расстанется… Разве дождаться, когда у них родится первенец, и принудить отдать его на воспитание во дворец, превратив в заложника?..

— Что ты такого выкинул, из-за чего моя дочь наотрез отказалась выходить за тебя? — тем временем ворчливо спросил Беркут.

— Не знаю, ясный государь, — Дрозд пожал плечами. — Я очень старался ей понравиться, а королевна вдруг расчихалась и убежала. Говорят, некоторые люди не переносят звериного запаха, кошачьего или песьего.

— Кошачий запах она, похоже, и вовсе не замечает… — пробурчал рассерженный отец. — Ну, это ее дело. А вот как теперь с тобой быть?

— Я не нарушу клятвы, ясный государь.

— Знаю, — Беркут задумчиво кивнул. — Я-то тебе верю, но нужно, чтобы дворянство было спокойно.

— Ясный государь, мне кажется, кровный союз их не слишком убедил бы… — позволил себе высказаться советник.

— Мы уже обсуждали это, Филин, — оборвал его Беркут. — Какой еще залог ты можешь предложить?

— Я могу поклясться перед дворянами, ясный государь, — проговорил Дрозд. — Или перед народом, на площади. Воины Клыка поверили моей клятве, почему бы людям не сделать то же самое?

— Погоди-ка, — оживился Филин, потом взглянул на Беркута. — Неплохая мысль, ясный государь. Особенно если привлечь к этому кого-то из ворожей. Пусть наложат заклятье, карающее нарушителя клятвы. Я читал, такое возможно…

— Ты согласен поручиться жизнью? — король взглянул на оборотня.

— Конечно, ясный государь. Я в любом случае не нарушу слова.

— Хорошо. Тогда я переговорю с Омелой, Верховной Ворожеей Лада. Если она подтвердит возможность нужного заклятья, так и поступим. Клятву принесешь на Придворной площади в Долгую ночь. Она уже не за горами.

— С радостью, ясный государь, — Дрозд склонил голову. — Могу я попросить вас об одолжении?

— Да. Что?

— Я б хотел, чтобы заклятие накладывала Осина. Она неплохо знает меня, а я доверяю ей.

Беркут переглянулся с Филином.

— Ладно, — согласился государь. — Мне она тоже знакома, помогала не раз.

Дрозд покинул Венцеград в тот же день. Винка была этому только рада. Все волнения остались позади, ее милый едва сдерживался, чтобы не насвистывать, как та самая птица, в честь которой назвал его Лунь.

Вьюн с ними не поехал. Он еще утром поведал друзьям, что останется с королевной.

— Поживу с Мальвушкой, пока это нам обоим в радость, — беспечно тряхнул кудрями. — Бродить по дорогам не собираюсь, раз мой единственный надежный попутчик обзавелся домом и семьей, — глянул на Дрозда.

— Ты можешь жить с нами в замке на Грозовом утесе, — предложил пес.

— Спасибо за приглашение, подумаю, — важно ответствовал Вьюн, живо напомнив Винке котяру, поедающего рыбу с таким видом, будто делает одолжение угостившей его хозяйке.

— Подумай, дружочек, — усмехнулся пес. — С трепетом буду ждать твоего решения.

— Я на свадьбу к вам приеду, — пообещал кошак. — Один, без Мальвы. Ей, пожалуй, не слишком приятно будет смотреть, как ее несостоявшийся нареченный на другой женится.

— Я, знаешь ли, тоже не горю желанием с ней встречаться, — буркнул Дрозд. — Расчихается еще, когда служитель нас с Виночкой благословлять будет.

Королевна уехала в свой замок через несколько дней после разговора с отцом. При дворе недолго говорили о странном выборе Мальвы, ведь уже через пару седмиц появились не менее интересные, а главное, свежие, темы для обсуждения.

Все время до отъезда по дворцу за старшей дочерью Беркута ходил здоровенный рыжий кот. Его же дотошные слуги заприметили в карете отъезжающей королевны, чему были весьма рады. Неизвестно откуда взявшийся пакостный кошак за время жизни под крылышком высокородной хозяйки успел разбить несколько ценных ваз, перепортить когтями не одну парчовую занавесь и в довершение бесчинств нагадить на королевский трон.

Так Вьюн в меру скромных кошачьих сил посчитался с правящим домом, многие годы притеснявшим ладских нелюдей.

Повар на кухне, услыхав рассказы о выходках мальвиного питомца, пожаловался на пропажу нескольких связок кабаньих колбасок, но королевна возмутилась и посоветовала поинтересоваться судьбой деликатеса у ключницы. "Вот, значит, как наговаривают на бедных оборотней…" — думала королевна. Да, бутылочку катаринки они с кошаком у государя из спальни умыкнули. Да, потребление Мальвой булочек со сливками в последние дни ее пребывания во дворце значительно возросло. Но кабаньи колбаски, нашпигованные чесноком так, будто отведавшему их всю ночь вурдулаков отпугивать… Это уже ни в какие ворота не лезет!

Свадьбу Дрозд и Винка сыграли три седмицы спустя после возвращения из Венцеграда. К тому времени и служитель Крылатой из Яра прибыл, и другие гости. Ладские дворяне приглашены не были, за исключением тех, кто жил в Северном княжестве, да и те пожаловали далеко не все (отказавшиеся выискали вполне благовидные предлоги). Зато приехали Шорст с женой (старших дочерей благоразумно оставили дома присматривать за младшими детьми), Фунт, воевода Тис и даже Хвощ с Осинкой. Ворожея с потаенным, правда, в общем веселье почти не участвовали, поздравили Дрозда и Винку, и отправились восвояси.

Девушка и пес в сумерках вышли за ворота проводить дорогих гостей. Первой прощалась ворожея.

— Увидимся Долгой ночью, князь, — сказала она. — Раз уж ты решил, что любовь важнее родственных уз с государем.

— Это, к сожалению, не мое решение, — ответил Дрозд, несколько виновато косясь на молодую жену.

— Это Вьюша вовремя к Мальве заглянул, — улыбнулась Винка.

— Да, повезло вам иметь друга-мечтателя, — усмехнулась Осинка. — Хоть мечты его и ограничиваются постелью. Счастья вам, князь и княгиня! А мне пора, сестра требует отчета о делах в Ладе. Расскажу о твоих успехах, Соколиный.

Дрозд и Винка с удивлением наблюдали, как одетая в серебристо-серое платье ворожея встряхнулась, ткань одеяния превратилась в густое облако перьев, укутавшее женщину. А через мгновение над головами кружилась галка с необычно светлым оперением.

— Я рад, что ты выбрал верный путь, Кречет, — сказал Хвощ на прощание. — Любой из потаенных поможет тебе и твоим потомкам. Думаю, вы с женой сумеете воспитать их правильно, — с улыбкой взглянул на счастливую Винку.

Ведающий перекинулся в здоровенного медведя вполне привычным для оборотня способом. Только узел с одеждой стал совсем крошечным, и зверь ловко заправил его длинным когтем в ухо. Махнул молодым лапой, и быстро скрылся в сгустившейся осенней тьме.

* * *

Приближалась Долгая ночь. Государь заблаговременно разослал приглашения самым влиятельным дворянам провести ее в Венцеграде. Пусть самолично услышат клятву верности князя-оборотня. Глядишь, это и впрямь убедит их больше, чем женитьба Кречета на Мальве. Удачно Филин вычитал про способность ворожей делать слово нерушимым с помощью заклятья. Придется Соколиным привыкать к новой традиции. Пусть все потомки Кречета приносят клятву верности государю и Ладу, прежде чем получить княжий венец.

Дрозда в столицу сопровождал Листвень, которого князь, наконец, освободил от обязанности находиться при Винке. Княгиня ждала первенца, и с ней рядом почти всегда была родственница Хвоща, Малинка. Она так и не рассталась с Хватом, правда, теперь это не сильно огорчало потаенного. Молодые женщины очень сдружились, как и их мужья. Волка Дрозд одним из первых произвел в окольничии. Хват со своим отрядом и поехал с Соколиным в Венцеград на Долгую ночь.

Стражники на заставах еще не успели привыкнуть к свободным перемещениям по дорогам вооруженных нелюдей и поглядывали на князя и его свиту с опаской. За несколько прошедших месяцев даже тугодумы поняли: порядки в Ладе меняются бесповоротно, и за брезгливый взгляд, грубое слово или оскорбительное замечание в адрес оборотня придется отвечать незамедлительно. А в поединке с нелюдем большинству из них рассчитывать на победу не приходилось.

В столице гости из Северного княжества остановились во дворце. Дрозд побаивался, что Мальва приедет на праздник к отцу, но королевна предпочла остаться дома. Винка немного огорчилась: значит, Вьюна они, скорее всего, не увидят.

Вечер Кануна переходил в Долгую ночь. На Придворной площади зажгли костры, их свет трепетал на покрытых изморозью камнях мостовой, на постаменте памятника Орлану, на задумчивом лице самого каменного короля. Помост из свежеструганных досок, на который должен был взойти Соколиный для принесения клятвы, казался в отблесках пламени янтарным.

Винка, Хват с Малинкой и несколько воинов-волков стояли сбоку, около лесенки, ведущей на деревянное возвышение. Площадь была заполнена народом, только пространство перед помостом долго пустовало. Оцепившая его королевская стража пропускала туда лишь родовитых дворян с приглашениями от государя. Постепенно и там не осталось свободного места.

Тогда на помост поднялся Беркут.

— Жители Лада! — провозгласил он, поднимая богатый серебряный кубок. — Ясного рассвета! — Толпа на площади одобрительно загудела, многие подняли кубки вслед за государем. — Сегодня я не только разделяю с вами радость праздника, но и прошу стать свидетелями клятвы верности моего подданного, молодого Соколиного, волею несчастливых обстоятельств утратившего данную ему от рождения человеческую природу и ставшего оборотнем. — Люди на площади притихли. Известия о нашедшемся младшем сыне грозного князя с весны ходили по Ладу. Значит, слухи о том, что он нелюдь — правда! — Для всеобщего спокойствия слово Кречета будет скреплено серебряной печатью, заклятой одной из ворожей, — Беркут замолчал и отступил в сторону.

На помост поднялся Дрозд, за ним следовала Осинка, державшая в руках странный предмет. Винке показалось, что ворожея несет клеймо, каким селяне иной раз метили скотину. Только сделано оно было из светлого металла, и жаровни поблизости не наблюдалось…

— Заговоренное серебро… — сказал вполголоса стоящий рядом Хват. — Побери Клыкастый, они приложат нашего князя, будто преступника!

— Тише ты! — одернула мужа Малинка, сочувственно покосившись на княгиню. — Дядюшка прислал мне недавно мазь от ожогов ворожейным металлом. Наверное, знал…

Винка пропустила последние слова подруги мимо ушей. Не вслушивалась она и в клятву, произносимую Дроздом."…Быть верным…не злоумышлять…пока корона не станет…" Глаз не могла оторвать от блестевшего в свете костра знака летящего сокола, который Осинка приложила к обнаженному плечу князя недрогнувшей рукой, после того как он произнес все нужные слова и стянул через голову рубаху. Кожа в месте соприкосновения с металлом покраснела, княгиня втянула сквозь зубы воздух, будто боль причинили ей, а не мужу. Ворожея быстро отняла клеймо и наклонилась к ожогу, рассматривая. Винке же показалось, что женщина при этом что-то говорит на ухо псу.

Дрозд быстро обернул горящее плечо, но боль никуда не делась, даже, казалось, усилилась. Он сморщился — ощущения были слишком непривычными. Не один год от ран и ссадин избавлялся в считанные мгновения.

— Не волнуйся, Кречет, — зашептала ему на ухо Осинка. — Никакой волшбой я твою клятву не скрепляла. Ты по-прежнему связан лишь словом и не упадешь мертвым, ежели его нарушишь. И ни одна ворожея не сделает по-иному, когда настанет черед твоих потомков. Надеюсь, порода не позволит пойти на клятвопреступление ни тебе, ни им. Я убедилась, что в Соколиных она сидит крепко, как пырей в огороде.

— Порода… — прошипел сквозь зубы Дрозд, осторожно надевая рубаху. — Я теперь будто клейменый преступник… Ну и пакость же это ваше заговоренное серебро…

— Ну вот, разнылся, вроде рыженького, — усмехнулась ворожея. — Я оставлю твоей супруге снадобье, ожог смазывать. Через седмицу заживет и выглядеть будет не хуже вашего родового знака.

Дрозд, полностью одевшись, сбежал вниз по ступенькам и обнял Винку.

— Вот теперь уже точно все позади, — жестом отпустил воинов-волков, с улыбкой взглянул на Хвата с Малинкой. — Вы для крепости клятвы разрезали Виночке ладонь, люди прижгли мне плечо. Все должны быть довольны.

— Довольны-довольны! — раздался знакомый голос.

Винка с Дроздом обернулись и увидели стоящего в толпе неподалеку Вьюна, руки которого лежали на плечах двух премиленьких девушек. А точнее, кошечек, как шепнул жене пес. Впрочем, их природа сквозила в весьма откровенных взглядах, коими обе окинули молодого князя, когда протолкались поближе вслед за своим рыжим кавалером.

— Кисоньки, вы потанцуйте пока у костра, а я с друзьями парой слов перемолвлюсь, — кошак умильно взглянул в лицо сначала одной, потом другой. — Только не уходите ни с кем! Я свои обещания всегда выполняю, — так подмигнул уже собравшимся надуть губки кошечкам, что те снова расцвели и согласно кивнули.

— Язва, наконец, показала свое истинное лицо? — ехидно осведомился Дрозд. Хват с Малинкой не стали дожидаться Вьюна, махнули ему издали и убежали танцевать к костру, так что в выборе темы беседы можно было не стесняться.

— Если ты еще раз позволишь себе сказать такое о моей Мальвушке… — Вьюн разом помрачнел. — Свинья ты все же! А она вам еще подарки прислала…

— Ну, прости, — смутился Дрозд. — Я увидел тебя аж с двумя кошечками, весьма недурными, надо сказать… — на лице пса промелькнуло мечтательное выражение, и у Винки возникло желание легонько ткнуть супруга в клейменое плечо.

— Прощаю, — важно провозгласил кошак. — Вижу, семейная жизнь и тебя утомила. Но благородное происхождение и неправильное воспитание не позволят горемыке отвлечься ненадолго от приевшейся каши, чтобы после вкуснейших, но несколько приторных пирожных накинуться на нее с удвоенным рвением.

— Вьюн! — не выдержала Винка. — Я не глухая и не слепая. И не осталась в далеком замке. Нечего в очередной раз сравнивать меня с кашей!

Оборотни с ухмылками переглянулись, молодая женщина нахмурилась.

— Ромашечка, брось портить праздник, — кошак обворожительно улыбнулся. — Вот, возьми-ка.

Достал из за пазухи сверток и протянул Винке. Та развернула и ахнула. Внутри оказались тончайшего полотна распашонки для младенца.

— Какие мягонькие… — Винка прижала подарок к щеке. — Я такой ткани раньше не видела.

— Мальвушке родичи из Кветня прислали отрез на приданое к свадьбе, — сказал рыжий. — Ну, а поскольку замуж бедняжка так и не вышла… — глянул на Дрозда, тот закатил глаза. — И вот еще от дядьки Шорста. — Извлек из кармана нечто, напоминающее погремушку. — Из олова. А то мне Мальва как показала, не подумав, свою серебряную…

— Спасибо! — Винка, разглядывая подарки, позабыла о скабрезных намеках кошака. — А чего это вы с Мальвой младенческими вещичками балуетесь? И почему она не приехала с тобой в Венцеград? Неужели все еще сердится на Дрозда?

— Не, про Дрозда она уже и думать забыла. Каждый раз, как я его вспоминаю, она спрашивает, кто это, — хихикнул кошак. Пес только головой покачал. — А со мной не поехала, потому что чувствует себя неважно, — Вьюн принял многозначительный вид.

— Что с ней? — заволновалась Винка. — Заболела?

— Беркут все же получит желанных внуков-нелюдей, — хмыкнул Дрозд. Его жена недоверчиво глянула на кошака, тот кивнул.

— Ты же не собирался жениться, Вьюша, — удивилась Винка.

— А кто говорит о женитьбе? — усмехнулся рыжий. — Мальвушка хорошо ко мне относится, жить мне у нее нравится, да и она сама… В вашем-то замке я не приживусь, а бродить по дорогам расхотелось.

— Чем тебе у нас плохо? — удивился Дрозд.

— У вас ни одной кошечки нет. И привозить их туда я не стану. Все они рано или поздно на тебя западают, — ехидно глянул на друга. — И мне обидно, и Ромашечке одно расстройство.

— А у Мальвы половина служанок вашей, кошачьей, крови? — полюбопытствовал пес.

— Она сама любой нашей бабенке фору даст, — расплылся в довольной улыбке кошак. — Только что в зверушку пушистую не перекидывается, но вылизывать она меня и так… — замолчал, проказливо глянув на друзей.

Те недоуменно переглянулись. Пес не мог себе представить высокородную язву ласковой с обычным мужчиной, не говоря уж о нелюде. Винка знала от Дрозда об отношении королевны к оборотням, и в первый момент не поверила Вьюну. Потом вспомнила, как целовалась с рыжим обормотом. Недоверие тут же истаяло легким снежком под весенним солнышком. Кошачок, пожалуй, смог бы и гадюку приручить, когда б захотел. Хотя Мальва и не производила впечатления змеи. Просто они с Дроздом друг другу не понравились, хвала Крылатой…

— А как же она тебя одного на праздник отпустила? — спросила Винка.

— Да очень просто! — хихикнул Вьюн. — Я ей обещал, что она будет моей единственной женщиной. И намерен сдержать обещание. О кошечках-то речи не было, — подмигнул возмущенной Винке, сунул Дрозду извлеченную из кармана бутыль катаринки. — Ясного рассвета, Соколиные! Скоро увидимся! — махнул рукой и скрылся в праздничной толпе.

Эпилог

Жизнь четы Соколиных не была такой уж безоблачной. Князю частенько приходилось покидать замок, особенно в первый десяток лет: наводить порядок в городе или селении, где люди и нелюди в очередной раз не сумели что-то поделить, наведываться в Земли Клыкастого. К счастью, Кречет быстро научился обуздывать свой норов, да и ума ему было не занимать, так что правитель из него получился хороший, и подданные его любили. Вернее, любили его большей частью нелюди и простые люди, а благородное и имущее сословия постепенно прониклись уважением. Обротень-не оборотень, а о благе жителей своих земель князь радел превыше всего и дела решал исключительно по справедливости.

Оборотней в Северном княжестве с каждым годом прибавлялось: приходили переселенцы из других областей Лада, рождались дети. У подножия Грозового утеса разрастался Согласный, город, основанный оборотнями, но принимавший и людей, желающих осесть за его стенами. С каждым годом таких становилось все больше. Постепенно и благородное сословие перестало гнушаться общества Соколиного, а некоторые дворяне (большей частью те, кого Крылатая наградила многочисленными дочерьми) с радостью привечали у себя подросших сыновей хозяина Северных земель. К радости князя и княгини их дочери тоже не остались без достойных кавалеров. Как и надеялся Дрозд, время и разумное правление постепенно сглаживало различия между людьми и нелюдями. Когда в темных волосах Соколиного ясно проступила седина, оборотням в его землях жилось ничуть не хуже, чем в соседнем Яре в дни его молодости.

Несостоявшаяся супруга князя, Мальва, почти не покидала свое поместье, все время посвящая благотворительности и ведению хозяйства. Уже через год она усыновила младенца-оборотня из многодетной, но малоимущей семьи.

— Я люблю детей, — объяснила королевна свой поступок отцу, когда он приехал навестить ее. — А своих у меня не будет.

Беркут поворчал, мол, можно было усыновить человеческого ребенка, но дочь напомнила государю о необходимости уменьшения пропасти между людьми и нелюдями Лада.

— Я поступила так, думая исключительно о благе государства, — заявила Мальва, качая на руках пищащий кулек. — Только посмотрите, ясный государь, какой он славный. Точь-в-точь как человеческий младенец.

Беркут с неохотой взглянул на маленькое красное щекастое личико и светло-рыжие волосенки, торчащие из-под чепчика. Мальчишка до отвращения напоминал наглого дочкиного кота. Мальва же выглядела столь счастливой и какой-то по-женски умиротворенной, что государь решил больше ничего не говорить.

Усыновление новорожденных оборотней-кошек стало для старшей королевны традицией и происходило с завидной регулярность. У всех малышей были рыжие волосы. Мальва говорила отцу, что специально старается выбирать похожих. Пусть чувствуют себя братьями и сестрами, а в ней видят настоящую маму. Спустя несколько лет, когда старшие дети подросли и стали перекидываться, королевна наняла им воспитателя-оборотня, рыжего кошака, лучшего друга Соколиного. Ее домашний кот куда-то исчез, и нелюдь помог королевне пережить боль от утраты любимца. Шутка ли: столько лет зверь неизменно сопровождал хозяйку с утра до вечера, а ночью спал в ногах ее постели.

Беркут снова промолчал, только посетовал про себя, что Мальве кошки пришлись по нраву больше, чем собаки. Хотя, встречая на приемах в Венцеграде Соколиного с его княгиней и старшими детьми, статными красивыми полукровками, он забывал о всяких сожалениях. В конце концов, две счастливые пары лучше четверых несчастных одиноких созданий, людей или нелюдей.

Content

С. Алесько
О ЛЮДЯХ И НЕЛЮДЯХ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Эпилог