Варвара Мадоши

Возьмите нас в стаю

Пролог

— У нас мирная миссия, господин Крюков, — сказали Тиму. — Поэтому предпочтение отдается бывшим десантникам и людям, служившим в специальных войсках.

— Так точно, — ответил Тим.

И почему-то почувствовал досаду, хотя всякий свежеиспеченный выпускник МИМО[1] умер бы от счастья, если бы его назначили помощником третьего атташе к шемин-мингрелям[2]. Особенно если бы протекции или блата у него не было, как у Тима.

— Приятно иметь дело с понимающими кадрами, — неприятно улыбнулся работник министерства инопланетных… отношений, конечно, но Тиму всегда хотелось поименовать их «сношениями». — Шемин-мингрели настаивают на предварительных контрактах со всеми, кто ступает на их почву. Подпишите вот здесь и здесь. Да, и они прислали договор для вашего… хм, партнера, так что вам придется расписаться и за него тоже. Чистая формальность.

Тим посмотрел на своего партнера, который сидел на полу в солнечном пятне. За приоткрытым окном цвел летний сад, жужжала пчела над цветком шиповника. Джек смотрел за окно с тоской: его туда не пускали, а очень хотелось.

— Может, приложить отпечаток лапы? — уточнил он у чиновника.

Тот посмотрел на него взглядом, выдающим отсутствие чувства юмора в терминальной стадии, и Тим, усмехнувшись, притянул лист пластика к себе.

Перед тем как подписать, он, правда, чуть тронул золотистый бок собаки носком ботинка. «Ты как, приятель?»

Пес повел ухом, посмотрел на Тима и широко зевнул. Шемин-мингрели сколько угодно могут считать собак равноправными партнерами людей, но желания взять на себя свою долю бюрократии пес не проявлял.

Тим хмыкнул, размашисто ставя подпись.

Свежий старт. Шемин-мингрели не знают, во что они ввязались. Мирная галактика содрогнется и пожалеет, что впустила в себя человечество… Но поздно. Люди уже здесь, и они намерены остаться.

* * *

У Дарвина и Евклида больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

Англичанин по имени Дарвин когда-то счел, что основой эволюции является борьба. За место под солнцем, еду или самок (в некоторых случаях самцов) — не так важно. Человечество признало эту идею сравнительно легко — благо она опиралась на опыт и житейские наблюдения. Конечно, люди ждали, что когда они выйдут во Вселенную, им придется сражаться и за свое место под звездами.

За пару тысячелетий до Дарвина грек по имени Евклид счел, что сумма углов треугольника всегда составляет 180 градусов. Из этого он вывел чуть менее очевидное следствие, что параллельные прямые никогда не пересекаются.

И Евклид, и Дарвин были правы. Но спустя пару тысячелетий после Евклида люди придумали другую геометрию, которая позволила им прокладывать курс в многомерном пространстве. Евклид оказался прав только в масштабах Земли.

Как выяснилось, Дарвин тоже.

Люди в масштабах вселенной — скорее исключение, чем правило.

Исключения — это не всегда хорошо. Но без них сама жизнь не могла бы существовать.

Древняя раса дотушей, исчезнувшая миллиарды лет назад, знала это как никто.

* * *

Далеко-далеко от Тимофея Крюкова, его пса Джека и пчел над цветами шиповника, в другом краю Галактики женщина по имени Тэна проснулась со вскриком. Она тоже знала, что люди пришли и намерены остаться, и что в ближайшие несколько столетий они могут стать реальной угрозой для Галактического Содружества. Но сейчас ее волновало не это — ее волновала угроза значительно более близкая, и только люди сулили некоторую надежду на спасение.

Когда от тебя хотя бы в небольшой степени зависит судьбоносное для твоей расы решение, избавиться от сомнений невозможно. Сомнения Тэны приняли такую форму: ей все время вспоминался желто-золотой купол огня над космодромом и деревянный голос ее учителя. «Они нам соврали, — сказал он ей тогда. — Знаешь, что это было? Это пацифистское движение взорвало военные склады в честь нашего прибытия. Галактика без войны, вот как они называются!»

«Но в Галактике и так нет войн! — воскликнула Тэна. — Уже много столетий!»

«Скоро опять начнутся», — мрачно пообещал учитель.

Даже тихое течение мыслей ее симбионта-нэли, прикорнувшей в углу на насесте, не в состоянии было успокоить Тэну.

«Невроз, — подумала она. — Начальная стадия невроза…»

Взад и вперед она ходила по комнате, залитой лунным сиянием, и думала только о том, как обуздать человеческую натуру.

* * *

Полет до Триоки, планеты шемин-мингрелей, тянулся скучно и вяло. Самым интересным на корабле оказался флегматичный и высокомерный, несмотря на пиратскую фамилию, Флинт, а это уже о чем-то говорило.

Флинт был таким же, как Тим, неопытным сотрудником дипломатической службы и летел он на Тусканор, один из центральных миров Галактического Содружества. Там посольство уже давно было укомплектовано, еще до последнего внезапного потепления межпланетных отношений, но Флинт не мог вылететь туда два года. И только сейчас нашелся подходящий корабль.

— За два года не нашлось корабля на Тусканор? — фыркнул Тим за совместной едой в корабельном кафетерии. — Хорош заливать!

— Я сказал, не было подходящих. «Евразия» первый корабль такого класса, — ответил Флинт со спокойной, слегка равнодушной улыбкой.

— Ты слишком хорош, чтобы летать на почтовиках?

— Я — нет, а вот моя подопечная — важная персона, — впервые в голосе этого сухаря проскользнули теплые нотки.

Тим присвистнул.

— Ты что, слона сюда затащил?

— Кора больше слона, — совершенно серьезно ответил Флинт. — Пойдем, познакомлю.

И они познакомились с Корой: роскошной черно-белой касаткой.

— Следующим рейсом «Евразия» перевезет на Тусканор ее жениха, его тренер сейчас проходит подготовку, — пояснил Флинт.

— Да будь я проклят, — пробормотал Тим, пока Кора проплывала туда-сюда позади стеклянной стены вольера, поворачиваясь к людям белоснежным брюхом, словно кот, который хочет, чтобы это брюхо почесали. — Тусканор — водный мир, конечно, но я не думал, что они в самом деле…

— Не смогли обучить никого из вас, дипломатов, работе с животными, — с ноткой превосходства произнес Флинт. — Проще нас, океанологов, обучить вашим ужимкам.

— Дурное дело нехитрое, — жизнерадостно кивнул Тим, дипломатично проигнорировав подначку насчет дипломатов — к которым он по-настоящему себя не причислял. — На Тусканоре нет крупных морских хищников. Весь океан будет ваш.

— А то! А у тебя-то какой зверь? Я слышал, новые кадры без зверей теперь не берут.

— У меня не зверь, — качнул головой Тим, — у меня друг.

* * *

На экранах и на картинках Корабль не произвел на Тэну ни малейшего впечатления: он был замаскирован под космическую скалу и выглядел просто куском булыжника.

Вблизи, однако, Корабль внушал. Начинала кружиться голова просто от его огромности. Он был больше самого огромного пассажирского лайнера, размером с половину небольшого планетарного спутника или с большой астероид. Нечего было и думать, чтобы приземлить его на одну из планет Содружества или загнать в космический док.

Корабль изучали, выведя на орбиту вокруг одной из необитаемых планет нулевого сектора. Вспомогательные помещения и служебные конструкции надстраивали прямо вокруг него: жить на корабле никто не хотел.

А вот увиденные впервые чертежи Тэну поразили — своей сложностью. Даже неоправданной запутанностью. Она, конечно, не была инженером, тем более космическим инженером, но даже школьный курс трехмерной логики и институтский курс хозяйственного планирования позволяли заметить странности. Длинные коридоры сходились и расходились, перекрещивались на разных уровнях, вели, кажется, в никуда… Отсеки с непонятным назначением. Вентиляционные шахты, которые ничего не вентилировали. Склады запасных комплектующих и элементы системы жизнеобеспечения, в беспорядке разбросанные по всему кораблю…

— Это ловушки, — сказал учитель, показывая на случайные ходы. — Они уже стоили жизни двум рабочим. Их распылило на молекулы, спасти не удалось. Родным сообщили, что были несчастные случаи с их скафандрами. А вот насчет этой штуки специалисты пока не уверены, изучаем.

— А почему запасы раскиданы по всему кораблю? — уточнила Тэна, преодолевая холод в груди. — Разве это не создает проблему для логистики?

— А это уже ты мне скажи, — усмехнулся учитель. — Это уже по твоей части.

— Это расчет на то, что на них нападут, — поняла Тэна. — Весь корабль — огромная ловушка для тех, кто может взять его на абордаж, и запасы не исключение!

— Умница, — благосклонно заметил учитель.

— На сколько же разумных существ он рассчитан? Я не вижу жилых помещений.

— На одно.

* * *

Бассейн, в котором жила Кора, выходил одной стеклянной стеной на спортзал — самое большое пустое помещение на корабле, не считая двигательного отсека и оружейной.

Поэтому по вечерам, нарезая однообразные круги ради поддержания формы, Джек и Тим заодно составляли компанию касатке. Она проплывала мимо стекла, косясь на них большим круглым глазом.

Был в спортзале еще один стеклянный балкон — внешнее помещение апартаментов, отведенных семейству салафодиаков. Эти ярко-зеленые существа больше всего напоминали древние представления о пилотах летающих тарелочек и не выносили одиночества. Они только спали в крошечных непрозрачных контейнерах, все остальное время им требовалось быть на виду.

Всего на корабле летело три штуки салафодиаков: папа, мама и ребенок неясного пола. Когда Тим приходил на пробежку, взрослые всегда отсутствовали, и только дите зачарованно пялилось на него из стеклянного фонаря.

Тим знал, что этого делать не следует, но однажды машинально улыбнулся малышу и помахал ему рукой.

Тот тут же убежал в смежное помещение, которое выходило стеклянным фонарем на общественную столовую.

Джек жалобно поглядел на Тима и издал короткий скулящий звук. Он любил детей, к которым относил всех маленьких существ, и не любил, когда его пугались.

— Знаешь что, приятель? — сказал Тим, потрепав его по холке. — По-моему, ты тут ни при чем.

Ксенопсихология была на специальности «межпланетные отношения» основным предметом, и Тим всегда имел по ней хорошие отметки. К тому же в отличие от многих своих сокурсников Тим успел понюхать пороха, посмотреть Галактику и имел кое-какие представления об общении с инопланетянами.

Поэтому в тот же день он загрузил из корабельной базы данных несколько книг и засел за них.

Долгих исследований не понадобилось: то, что его интересовало, лежало на поверхности. Найдя искомое, Тим задумчиво откинулся на спинку кресла, размышляя. Головоломка выходила пустячная, но до чего же неприятная!

Кроме Флинта Тим свел на корабле знакомство с несколькими членами экипажа, в том числе третьим механиком Козловым. Козлов был наполовину русским, хорошо знал язык, и в кои-то веки Тим стряхнул пыль с падежных окончаний.

У Тима был электрический самовар — купил он его больше прикола ради, не все же японцам хвастать своими чайными церемониями. Он не думал даже забирать его с собой с Земли, но ему дали лимит в пятьдесят килограммов личных вещей (и еще сто багажа) — а вещей за шесть лет учебы у него скопилась всего одна нетуго набитая сумка.

Так что самовар стоял у Тима в каюте на почетном месте, прямо на канистрах с углекислым газом. Они с Козловым регулярно подогревали в нем кипяток и подолгу пили чай, травя байки. Козлов, в отличие от Флинта, был собеседником интересным, но увлекающимся.

— Вот какого хрена, — говорил он, — на корабле монтировать обязательные помещения для других рас? Их же десятка два, а то и больше!

Тим понимающе кивнул. Цистерны с двуокисью углерода, которые отнимали в его каюте половину площади, тоже были данью этим стандартам: отсек при нужде мог быть приспособлен для перевозки артурианцев.

— «Соответствие стандартам», мать твою! — продолжал кипятиться механик. — Это назло сделали, чтобы помешать Земле летать на другие планеты, помяни мое слово.

— А что будет, если не построить нужные каюты?

— Что будет, блин, что будет… корабль не пустят ни в один нормальный порт. Да мать вашу, они же все равно, говорят, очень редко путешествуют, эти зеленые с рожками…

— Салафодиаки, — подсказал Тим.

— Точно! Блин, как ты язык на них не ломаешь?

— А ты запоминай по частям, — посоветовал Тим. — Большинство основных рас многосоставные. Сала — один симбионт, фоди — другой симбионт.

— Обана! И как эти фоди выглядят?

— А ты их и видел как раз. Фоди — это вот эти зелененькие. А сала сидят на родной планете и никогда ее не покидают.

Козлов фыркнул.

— Во чудные.

Тим промолчал и не сказал Козлову, что салафодиаки ничем особенным не выделялись. Почти все расы в той или иной степени практиковали симбиотический образ жизни, в том числе и так называемый «социальный симбиоз», как сала и фоди; ничего необычного не было и в том, что некоторые симбионты обитали в разных средах (одни, скажем, в воде, другие на суше) и имели разные привычки. И кроме сала в Галактике частенько встречались домоседы.

Самое интересное, думал Тим, шагая бок о бок с полным энтузиазма Джеком в спортзал, в салафодиаках совсем другое. У этой просвещенной, обожающей свое потомство расы до сих пор была церемония вхождения в возраст, при которой погибало до десяти процентов детей и подростков.

В общем, Тим не удивился, когда вошел в спортзал и обнаружил зеленого ребенка, переминающегося с ноги на ногу у беговой дорожки. Жест вышел очень земным и очень человеческим.

Тим велел Джеку сидеть, а сам начал разминаться, не обращая на дите никакого внимания. Оно какое-то время болталось на периферии, затем подошло чуть ближе, делая осторожные шажки.

Больше всего оно напоминало земного ребенка лет десяти, одетого в маскарадный костюм. Но салафодиаки значительно меньше людей (как почти все разумные расы), и по их меркам дите считалось довольно рослым — подросток, наверное.

— Что ты хочешь, юное разумное? — спросил Тим на общеторговом.

Ни слово не говоря, детеныш хлестнул его щупальцем на ноге и кинулся прочь, забавно топоча маленькими ножками.

Джек посмотрел на Тима с любопытством, как бы говоря: да ладно, у тебя не настолько плохой акцент!

— У них есть такой обряд: чтобы ребенку стать взрослым, он должен сразиться один на один с чудовищем, и никто не имеет права помогать, — объяснил Тим псу. — На родной планете для этого подходят такие древние водные хищники. Сперва подросток долго наблюдает за их поведением с берега, потом садится в лодку, плывет на самую середину заводи и дает им решительный бой.

Джек еще раз дернул ухом. Он решительно не понимал. «Неужели оно так меня испугалось? — словно спрашивали карие собачьи глаза. — Я ведь хороший!»

— Ты лучший на свете, — Тим погладил пса между ушей. — А испугалось оно меня. Видишь ли, мы, люди, в глазах этой древней продвинутой расы — настоящие чудовища.

Джек обиженно заскулил. Обиделся он, конечно, не за себя, а за Тима.

— Да, мой друг, ты прав. Дичь и круговерть, — вздохнул Тим. — Варварство и предрассудки. А может быть, — добавил он после коротких раздумий, — они знали, что я не нападу, и решили так вот сжульничать, чтобы не подвергать ребенка реальной опасности дома. Черт их знает.

Он пожал плечами, накинул на шею полотенце и медленно затрусил по дорожке, махнув Джеку рукой следовать за ним.

— Все равно жалобу в международный суд за оскорбление расовых чувств я подавать не буду, — закончил Тим уже себе под нос. — Нас, людей, и так в Галактике не любят.

Часть I

Глава 1

Почему-то Тим не ожидал прибыть на Триоку зимой. Не то чтобы он не знал, что оси других планет, случается, бывают наклонены относительно плоскости эклиптики, и, соответственно, на них происходит смена времен года. Не то чтобы он пропустил мимо ушей предупреждение капитана приготовить теплые вещи. Нет, он самым прилежным образом нацепил подбитые мехом унты, доху, рукавицы и теплую шапку.

Но все равно первый удар холодного сухого воздуха застиг его врасплох.

Машина из посольства запаздывала. Тим мог бы подождать в здании космопорта, но в кондиционированном шуме многолюдного комплекса ему не сиделось. К тому же космопорт как две капли воды походил на то, что можно увидеть на Луне или Перекрестке. Пожалуй, два основных терминала Земной Конфедерации были даже больше и новее. Одно показалось странным: космический порт шемин-мингрелей походил на птичий питомник.

Стены и потолок тут были сплошь искусно разрисованы ветками и листьями. Шемин-мингрели любят природу, сказали ему. Ну а кто ее не любит, собственно… Но это бы полбеды, если бы птицы не пели — скорее, даже орали — буквально повсюду. Тим постоянно вжимал голову в плечи, ожидая помета. Джек держал себя в лапах благодаря тренировке, но крутил головой, время от времени морщил брыли, будто собирался рычать, и старался держаться поближе к ноге Тима.

Поэтому они выскочили наружу и мерзли возле огромного зеленоватого сугроба под чернильно-синим небом с россыпью звезд. Звезды будто плевать хотели на то, что рядом многомиллионный город с его световым загрязнением, светили себе как хотели.

Сугробы, кстати, громоздились буквально повсюду, некоторые были навалены чуть не до второго этажа. Шемин-мингрели словно бы и не собирались их убирать. И еще было как-то очень по-деревенски тихо. Никто не спешил, никто не толокся у выхода, никто не въезжал и не уезжал, и даже скопища машин на тротуаре Тим не увидел. Тишь и запустение царили перед многокилометровым комплексом космопорта. А внутри — шум, суета и постоянный перезвон системы оповещения.

Это не «дичь и круговерть», это «чушь и невозможно».

Тим даже заподозрил, что нечаянно вышел через служебный или нерабочий вход, но никакой пометки не было, зато крупные металлизированные буквы общеторгового над входом сообщали, что это действительно Выход № 2.

Джек поймал его удивление и издал вопросительный звук.

— Все в порядке, — сказал ему Тим. — Пока никто в нас не стреляет, все пучком.

Пес не мог не согласиться. Он тоже очень хорошо помнил, каково это, когда в тебя стреляют.

Приземистый ярко-алый электрокар на воздушной подушке затормозил рядом. За рулем сидела ухоженная девушка лет тридцати. Она была человеком, а потому Тим не без оснований решил, что это приехали за ним.

Передняя дверь поднялась, и девушка спросила:

— Тим Крюков?

— Так точно, — кивнул Тим. — В смысле, он самый. И Джек.

— Вижу, — сказала она. — Это что, весь ваш багаж? Боже мой, вояка до мозга костей. К-9? Вы хоть сколько-то отучились?

— Диплом с отличием, — сухо сообщил Тим, закидывая сумку и коробку с самоваром на заднее сиденье. — А вас знать не имею чести.

— Рената Мейснер, третий атташе. Ваш непосредственный руководитель. Почти весь вспомогательный персонал у нас из местных, так что за вами мне пришлось ехать самой. Да, и попросите вашего… партнера лечь на коврик. Я специально постелила сзади.

Надо отдать Ренате должное: коврик лежал на сиденье, а не на полу. Тим, которому сразу не понравился чопорно-капризный изгиб губ будущей начальницы, решил, что некоторый шанс сработаться все же есть.

Он послушно устроился на переднем сиденье рядом с Ренатой, она нажала кнопку. С чпоком оторвавшись от тротуара, автомобиль понесся над узкой выездной дорожкой.

Огороженную сугробами улицу довольно ярко освещали зелено-желтые фонари, какие-то очень знакомые, почти деревенские. В поселке Арниловка Заиконоспасского района, где вырос Тим, фонари были почти такие же. В их свете хорошо была видна дорога, туда и обратно. Совершенно пустая, ни одной машины.

Рената поддала мощности, и ярко-алый «жучок» выкатил на автомагистраль — широкую, в шестнадцать полос.

И тут Тима немного повело. На секунду он решил, что у него галлюцинации: и шоссе, и сам воздух вокруг вспыхнули ярчайшим светом, в барабанные перепонки ударил грохот.

Автострада, еще недавно пустынная, оказалась полна сотнями машин, что тянулись мимо бесконечной лентой и, кажется, встроиться в нее никак было нельзя.

Но Рената уронила руки с рычагов — и машина сама нашла местечко, десяти секунд не прошло.

— Управление взял автоматический контроль, — пояснила она, косясь на Тима. — Вы чуть было не выдернули у меня руль.

— Рычаги, — поправил ее Тим, утирая пот со лба. — И я держал себя в руках.

— Это ваш пес держал себя в руках. Хорошая выучка. Армейская?

— Он ее лучше помнит, чем я, — чуть улыбнулся Тим. — Что это было? Альтернативное пространство-время?

— Оно самое.

— Но на планете… разве можно?

— Шемин-мингрели экспериментально разрешили год назад. В окрестностях космопорта пока обкатывают. Там видно будет. Может, и прикроют. Но пока только хорошие отзывы. Инфраструктура космопорта была перегружена, сейчас полегче.

Тим с некоторой грустью подумал, что все-таки от родной Арниловки он забрался ужасно далеко.

— Эй! — вдруг сообразил он. — А как же риск для безопасности? Это ведь все равно что летать на их кораблях, выходит. Для переноса в искривленное пространство они проводят полное сканирование…

Рената приподняла бровь:

— А у вас, выходит, полная голова секретных сведений?

— Нет, но…

— Ну и расслабьтесь. Никому мы не нужны. И наши секреты тоже.

* * *

Все семейство Тэны, и непосредственное, и ближайшее, имело что сказать о ее назначении. С другого континента прилетела мама, она же вызвала папу и вспомогательную маму. Для пущей внушительности были призваны даже бабушки с дедушками и тетя Мина: Тэнина соседка-мингрель.

Никто уже и не может сказать, сколько веков этой традиции: чтобы на любых семейных или производственных толковищах шеминов присутствовали мингрели. И хотя семейство Тэны нельзя было назвать целиком шеминским — ее папа был на четверть мингрелем — мама все равно предпочла соблюсти декорум.

— Нет, это возмутительно, — кипятилась мама. — Ничего не сказав, ни с кем не посоветовавшись…

— Мама, мне уже двадцать, — устало отвечала Тэна, сидя на насесте возле Киры, своей нэли.

Мамина нэли, Олха, косилась на нее неодобрительно и щелкала клювом. Нэли вспомогательной мамы не проявлял интереса к подходящему, примостившись на подоконнике, нэли отца спал, спрятав голову под крыло, а бабушки с дедушкой своих нэли не привели, потому что присутствовали виртуально, в виде голограмм. У тети Мины, как у многих мингрелей, своего нэли не было, и вообще она сама не вмешивалась в разговор, просто сидела себе и вязала. Но Тэна все равно чувствовала над собой и Кирой огромное численное преимущество.

— Это не имеет значения! — парировала мама. — Для меня ты все равно останешься ребенком!

— Я все понимаю, — сказала вспомогательная мама, удерживая основную маму за плечо, как будто та собиралась броситься к Тэне и запихать ее обратно в вынашивательную сумку, — желание личности к самостоятельности должно способствовать ее выходу за пределы родительского клана… Но Тэна, ты могла хотя бы предупредить, что бросаешься в буквальном смысле в пасть к сорохам!

— Я не собираюсь заглядывать к ним в пасть, — сказала Тэна, ероша перья Киры. — Для этого существуют стоматологи. К тому же сорохи всеядные, зубы у них плоские. И они уже пару тысяч лет не едят своих секретарей.

— Возмутительно! — подала голос бабушка со стороны вспомогательной мамы. — Чтобы кто-то из Тиури работал секретарем!

— Милая, во-первых, Тэна не Тиури, она Гмакури. Во-вторых, это только временно, — сказал дедушка, ее муж, кладя супруге руку на плечо по ту сторону голографического экрана. Обращаясь ко всем остальным, он добавил извиняющимся тоном: — Простите, Гиле пора принять ее лекарство. Мы, пожалуй, пойдем.

— Я тоже пойду, — громогласно объявил дедушка со стороны отца. — Это совершенно бессмысленное совещание. Времена, когда вы юридически могли обязать Тэну к чему-то своим толковищем, давно прошли. Она умная девочка, она знает, что делает.

С этими словами он отключился. Тэна нечестиво порадовалась, что этот дед давным-давно развелся с обеими своими женами и воспитывал отца строго самостоятельно.

Олха неодобрительно вскрикнула и подскочила к Кире, чтобы стукнуть ее клювом по голове, но Тэна вовремя ее отпихнула.

— Когда в дело пошли драки нэли, сражение, считай, проиграно, — заметила тетя Мина, не отрывая взгляда от своего вязания. — Кто хочет сока с пирогом? Я сегодня купила у Агиры просто превосходный.

— Как вы можете говорить про еду, когда моя милая нежная девочка будет работать со всякими там варварами! — воскликнула мама Тэны в последней попытке привлечь тетю Мину на свою сторону. — Говорят, они до сих пор сжигают своих преступников!

— Мам, они используют электричество, это немножко другое, — мягко заметила Тэна.

— Да, это меняет дело! — мама саркастически сложила руки на груди.

— В данном случае я склонен согласиться с твоей мамой, разница невелика, — подал голос отец. Тэна любила его больше всех других родственников: он чаще всего бывал голосом разума. — Но я не думаю, что они собираются сжигать электричеством Тэну, так что, Эстель, можешь успокоиться.

— Кто знает, что они там спрятали в подвалах этого посольства… — проговорила мама, бурча. — Уродливо, редкостно уродливое здание! Как мэрия разрешила его построить…

— Дорогая моя, пытаясь нашей взрослой дочери что-то запретить, ты тем самым откатываешься в каменный век и уподобляешься этим самым сорохам, — выступила миротворцем вспомогательная мама. Она под шумок успела сходить на кухню к тете Мине (у них с Тэной кухни были смежные) и теперь вернулась. — Кстати, поспешите, потому что четверть пирога я уже съела. Удержаться невозможно, эта ваша Агира просто превзошла себя.

И Тэна без дальнейшей суеты и возмущения со стороны родни стала старшим ассистентом по работе с документацией в посольстве Земной Конфедерации.

Ее встреча с Тимом Крюковым была, таким образом, предрешена.

Глава 2

Утро первого дня казалось похожим на снежную сказку.

Впрочем, Тэна всегда любила зиму и любила первые дни. В школе, помнится, все их ненавидели, потому что остается целых шесть дней до выходных. Но Тэне нравилось, какой десятидневка разворачивается прямо вперед от первого дня: широкая, новенькая, как свежая книжка, что угодно может случиться…

Конечно, сейчас, в двадцать лет, она не была уже наивной первоклассницей. Она знала, что в десятидневке может случиться много всякого, не одни приятные сюрпризы. Но все-таки предвкушать ей по старой памяти нравилось куда больше, чем опасаться. И свежее, морозное, темно-синее утро, когда мокрый снег лепился к веткам деревьев, а снежная крупа носилась в воздухе, по-прежнему ее радовало.

Сейчас Тэна и Кира шагали по внутренней территории к зданию посольства мимо огромных, светло-серых древесных стволов, что часовыми возвышались по обе стороны дорожки. Золотой фонарь, который Тэна уже успела полюбить за украшавшие его силуэты бабочек, задорно подмигнул ей сквозь бисерную взвесь. Уже предвкушая, как замечательно она будет выглядеть в зеркале в прихожей благодаря сахарной пудре из снега на волосах и меховом воротнике накидки, Тэна ускорила шаг и шикнула на Киру, чтобы та поторапливалась: ее нэли тоже любила снег, будь ее воля, так бы и торчала зимой на улице все время, а ей это вредно, ноги можно отморозить.

И вот, когда она не думала ни о работе, ни о тревогах, а думала только о хорошем, таинственном и утреннем, нежная сахарная взвесь расступилась, и на Тэну надвинулось огромное темное нечто, раскоряченное в разные стороны лапами-сучьями.

Пятно распалось на два — два чудовища грозно надвигались на нее из тумана, и самое меньшее могло проглотить Киру целиком.

Кира хрипло вскрикнула, а у Тэны перехватило в горле, и она даже закричать не смогла.

Большое чудовище подняло лапу, убрало снег с морды — нет, лица! — и растерянно что-то пробулькало.

— А? — только и выдавила Тэна.

Чудовище пробулькало еще раз, и тут только Тэна поняла, что перед ней пытаются извиниться в очень архаичных выражениях и с чудовищным же акцентом.

— Да… ничего, — пробормотала она дрожащим голосом и почувствовала, что сейчас то ли разревется, то ли упадет прямо в снег.

К счастью или к несчастью, второе чудовище притерлось к ней сбоку. Тэна испугалась, что ее сейчас повалят, но нет. Очевидно, наоборот, подпирали.

Кира возмущенно заклекотала, но тут же успокоилась, почуяв, что настоящей опасности нет.

Малое чудовище было очень лохматым, горячим, тяжело дышало и излучало умеренное дружелюбие в основном эмо-диапазоне. Большое чудовище, как все сорохи, излучало только фон.

— Ничего, — повторила Тэна, затем, собравшись, добавила: — А вы… новый сотрудник, да? Который должен был вчера прибыть?

И тут же подумала в панике, что наверняка это не он, вчера прибывший должен в такую рань отсыпаться (сорохи спят еще дольше людей), а не болтаться перед посольством. Хотя если его нэли — а малое чудовище, по всей видимости, было нэли — захотело прогуляться, вряд ли он мог отказать…

Но с тем же успехом напугавший ее сорох мог быть кем угодно из других работников или даже, о ужас, самим послом, господином Вонгом. Тэна уже составляла в уме самое тактичное извинение насчет того, что она еще не научилась различать сорошьи морды… то есть лица… как чудовище сказало, на сей раз на общеторговом:

— Так точно, Тимофей Крюков к вашим услугам. А это Джек. А вас как звать?

Он первым из сорохов сразу представил Тэне своего нэли, и она почувствовала приятное удивление.

— Тэна Гмакури. Я у вас работаю секретарем.

— Отлично, — одобрил ее сорох. — А я тут пробежку делаю утреннюю. Пошли, Джек.

И он, о боже, и впрямь собрался куда-то уходить!

— Стойте! — ахнула Тэна. — Вы что, собираетесь вот в таком виде… за ворота? За территорию посольства?

— А в каком виде? — удивленно поинтересовался Крюков. — Отличный теплый спортивный костюм.

— В… в таком.

— Думаете, Джеку надо остаться здесь? Он может кого-то напугать?

— Нет, Джека никто не испугается, он же излучает, но вы…

— Вот и отлично! — Крюков замахнулся лапой, и Тэна чуть не отшатнулась — вовремя сообразила, что он не замахивается на нее, а отмахивается. — Тогда мы помчались!

И они скрылись в метели.

«О господи, — подумала Тэна с некоторой тревогой, — ладно, если их просто арестуют… а если у кого-то случится сердечный приступ?»

Кира подтвердила ее тревогу короткой трелью.

* * *

Рената Мейснер то ли не отличалась хорошей памятью, то ли прочла досье Тима мельком да и забыла о нем. Потому что в К-9 он никогда не служил, и Джек у него появился только в самом конце службы, уже перед тем, как его комиссовали. Или, может, это он появился у Джека, Тим точно не знал.

Как бы то ни было, а служил Тим в десанте.

Всего оттрубил там восемь лет и поднялся до старшего сержанта. Выше можно было идти только через Академию. Все в его отделении удивлялись, чего Тим не подает документы, и прочили его в командиры роты, а то и батальона когда-нибудь. «Ты умник, Тим, — говорили ему. — Чудо, что ты вообще задержался в веселых войсках так долго!»

Тим шутливо отвечал на это, что тут важно знать, когда свой ум включать, а когда отключать. А этому на службе учишься быстро — или погибаешь.

Когда в институте его одногруппники, вчерашние мальчишки и девчонки, просили рассказать что-нибудь интересное (чаще всего с этакой смесью восторженности и снисходительности в голосе), Тим выдавал стандартную смесь казарменных баек. Такие, наверное, травили еще римские легионеры. «Заходит как-то центурион с проверкой, а у меня ремешок на сандалии порвался…»

Но сам он, когда вспоминал о службе, вспоминал чаще всего один конкретный эпизод. Тот самый, который научил его отключать мозги.

К тому времени Тим «оттрубил» пару лет. Первоначальная подготовка уже закончилась, их гоняли и в хвост, и в гриву, потом отправили в пару условно боевых выбросов — против дарнийских драконов, тварей тупых, но агрессивных. Выбросы эти потому и назывались «условными», что драконы разумом не отличались — просто роевые животные, которые угрожали колонии на Дарнии.

В общем, у Тима и его сослуживцев, всех молодых парней от восемнадцати до двадцати двух, кипела кровь, бурлил адреналин, и им хотелось себя попробовать в настоящем деле.

И тут как раз начались беспорядки на Перекрестке.

Перекресток — одна из старейших колоний Земли, и уже пару раз в прошлом веке пыталась отделиться, но тут у них случилось общепланетарное бедствие — то ли ураганы, то ли раскол материка, Тим не помнил — и пришлось им пойти с Землей на мировую.

Но в этом веке колония разбогатела и обнаглела совсем: прогнала назначенного Конфедерацией губернатора и наблюдателей от правозащитных организаций, заявила, что отныне не будет платить Земле налогов (не то чтобы раньше они платили их регулярно, но теперь вообще отказались), а будет зато брать с земных кораблей, стыкующихся к космическим станциям у Перекрестка, пошлину.

Этого, конечно, Земля потерпеть уже не могла.

Потом, в Институте, Тим с интересом прослушал выступление своей сокурсницы на семинаре. Девочка анализировала конфликт на Перекрестке с экономической точки зрения и доказывала, что обеим сторонам не стоило воевать: космические войны, даже с недавним удешевлением перелетов, чудовищно дороги и неэффективны. Она выводила войну на Перекрестке из дипломатических просчетов: колонисты не сомневались, что их поддержит межпланетное сообщество, но межпланетное сообщество демонстративно («Брезгливо», — подумал Тим) отказалось принимать участие в дрязгах людей. И колонисты оказались сами по себе.

Что же касается Земли, то землянам, может, и проще было отпустить Перекресток, но это означало рискнуть порядком на других колониях, и во имя поддержания реноме пришлось идти до конца.

«Войны начинаются по экономическим причинам, — мог бы сказать Тим своей однокурснице, — но развиваются по своим законам».

И вот по законам войны они с товарищами часами мариновались в боевых капсулах, готовые к высадке «по свистку» (свисток звучал редко, ибо в этой войне Земля предпочитала скорее грозить, чем сечь), либо, сбросившись на грунт, патрулировали какие-то голые, каменистые участки пустыни, имевшие некую стратегическую важность: под ними проходили подземные коммуникации колонистов.

Тогда, матерясь под жарким, свинцовым, как сковородка, но абсолютно безоблачным небом Перекрестка, Тим, конечно, не предполагал, что через несколько лет будет слышать звонкий голос двадцатилетней девочки, читающей доклад об этом всем, и слушать будет он в прохладной аудитории, и перед ним будет стоять бутылка с холодным клюквенным морсом…

Случай же, о котором он вспоминал, произошел несколько позже, когда боевые действия вступили в активную фазу.

Земля, не желая разрушать подземные жилища колонистов ударами с орбиты, применяла тактику запугивания, но теперь колонисты вооружили свои отряды и столкновения происходили чаще. Потом они все-таки умудрились купить у инопланетян боевую технику, и война начала набирать обороты.

Так случилось, их рота преследовала группу мятежников, которые отступали к своему лагерю. В их отделении чуть не треть была вроде Тима — орлы, слегка нюхнувшие пороху, но не крови, поэтому их держали в резерве. Но именно они засекли на сканерах отступающий отряд мятежников, и командир роты отрядил на преследование именно их.

Мятежники поступили странно: вместо того, чтобы отступать в горы или в свои тоннели, они почему-то засели в небольшом полузасыпанном кратере. Казалось бы, что за дурь: атаковать сверху вниз всегда удобнее, обороняться снизу вверх практически невозможно.

Их сержант заподозрил за этой кажущейся глупостью какой-то расчет и повел себя осторожно: не велел очертя голову всем бросаться в кратер, а расставил народ через равные промежутки вдоль верхнего края, чтобы засечь любое движение, и велел распаковать телепатический сканер.

Тогда еще не придумали использовать собак в качестве телепатических сканеров, приходилось таскать сложную и тонкую аппаратуру. Пока капрал Бронович, бубня себе под нос, распаковывал эту херню да настраивал все антеннки, они вдруг и без телепатии что-то почувствовали.

Это… странное как будто навалилось и придавило разом. Не захотелось ни жить, ни двигаться — ничего. Черная рука потянулась с неба и сдавила душу. Тим вспомнил совершенно живо, как в голодный год мама испекла ему блинчик на день рождения, и как этот блинчик лежал посередине большого праздничного блюда на столе, и стало ему так тошно, что он едва не наблевал себе прямо в кислородную маску.

— Отходим! — заорал сержант по рации. — В кратере осьминог! Повторяю, отходим, в кратере осьминог, жизнь прекрасна, мать вашу! Ни о чем не думайте! В голове темнота, ясно вам? Очистили мозги!

Сержант происходил с Перекрестка, поэтому он отлично знал, что это за твари.

Нет, как раз осьминоги местными не были: на Перекрестке никакой фауны крупнее бактерий отродясь не водилось. Осьминогов сюда завезли с Тусканора. Изначально их продавали как домашних питомцев, и ведь нашлись же люди, заводили такую пакость… а все потому, что осьминоги владели слабыми телепатическими способностями и, накормленные и поглаженные, излучали на хозяев довольство.

Потом выяснилась одна мелочь: осьминоги росли всю жизнь. На родной планете они с какими-то водорослями получали гормон, сдерживающий рост, но за пределами Тусканора этот гормон приходилось им вводить специально.

На деле эти зверюги на земных осьминогов походили мало и в воде не нуждались. Почему-то прекрасно прижились на поверхности Перекрестка, в его тонкой разреженной атмосфере, только жратву давай. Поэтому нашлись многие, кто гормон этот им специально не вводили, а держали своих питомцев на поверхности, как этакие экзотические украшения экстерьера. Тем более, что разрастаясь, твари теряли способность к передвижению.

Голодный раздраженный осьминог на дне гигантского кратера…

Тоска и боль, навалившиеся на Тима, не имели равных. Он вновь словно стал мальчишкой, снова жевал траву, но на сей раз ломкие зеленые стебли не приносили даже иллюзии облегчения. И мама с папой куда-то пропали. Мама с папой ушли, отвернулись, бросили. Он остался совсем один: голодный, обреченный, никому не нужный…

Нет, черт, не думать! Жизнь прекрасна! В голове пустота и темнота!

Словно во сне Тим видел, как серебряные щупальца, длинные и тонкие, перехлестнули грань кратера и обвили Бойза и Денниса — он различал их по разноцветным наклейкам на респираторах.

Бойз начал стрелять, а Деннис почему-то выронил излучатель, даже не попытавшись открыть огонь, и просто махал в воздухе руками. Импульсы Бойза тоже летели в молоко.

Тут чей-то выстрел срезал половину щупальца, держащего Денниса. Тим посмотрел на свои руки и с удивлением увидел, что стрелял он — вот оно, действовать с пустой головой.

— Считайте назад от тысячи! — орал сержант в наушнике — Тим его не видел и вообще не видел больше никого из отделения. — Девятьсот девяносто девять, девятьсот девяносто… Малыш, Тайчи, поддержите Крюка огнем! Восемь…

Правильно, Малыш и Тайчи должны были быть рядом.

Но никто Тима огнем не поддержал, а Бойз уже исчез за краем.

И тогда Тим почувствовал предвкушение — а потом внезапную, сладкую, невыразимо приятную сытость.

Он не выдержал, сорвал респиратор, и его вывернуло-таки на сухую, растрескавшуюся землю Перекрестка.

Чуть позже он подержал на коленях живого маленького осьминога — очаровательное существо, похожее на хлебный мякиш и размером с кошку — а также узнал, что осьминоги никогда, как бы ни проголодались, не нападают на того, кого считают своим хозяином. Тогда ему стало еще противнее, но блевать уже не потянуло.

Глава 3

Тэна занимала странное положение в посольстве: с одной стороны, должность старшей ассистентки соответствовала ее уровню образования и опыта. С другой — она пришла последней, всего двадцать дней назад, двое других работали с самого открытия посольства, уже три месяца. Один из двух других секретарей расстроился, что не получил должность Тэны, и потому испытывал к ней неприязнь. Второй был еще студентом, боялся подступающих экзаменов и постоянно зубрил или думал о зубрежке, а потому работал мало и бестолково.

— Если успеешь проверить эти заявления на визу до обеда, я помогу тебе подготовиться к эссе по основам социологии, — пообещала студенту Тэна.

— Зачем вообще социология математику, — простонал тот в ответ. — И они пользуются псевдоматематическими терминами, я не могу запомнить этот бред, госпожа Гмакури! Что вообще означает эта «равновзвешенная внутригрупповая восприимчивость»?

— Что когда глаза повернуты внутрь, они ничего не видят, Мерг, — мягко сказала Тэна. — Чтобы группа разумных стабильно развивалась, в нее должны быть включены разумные нескольких видов, которые могут смотреть друг на друга со стороны. Кстати, для эссе шемины и мингрели будут неудачным примером, потому что мы вот уже несколько веков можем скрещиваться между собой и таким образом являемся скорее одним видом с двумя подвидами, хоть и искусственно объединенным. Либо бери наши цивилизации до технической революции… как у тебя с историей?

— Фигово, — уныло сообщил Мерг. — Блин, я лучше им прыжок в двадцатимерном свернутом пространстве рассчитаю, чем это!

— Ну тогда возьми какую-нибудь из союзных рас, — предложила Тэна. — Вот салафодиаки, например. Был когда-нибудь на их планете?

— В детстве, с родителями, на курорте.

— Ну вот и отлично. Детские воспоминания — самые яркие. А теперь заявления на визу, пожалуйста.

Мерг вернулся к заявлениям, бормоча про себя, что поубивал бы тех хакеров, из-за которых все это приходится делать в бумажном виде, по старинке, а не в электронном. Тэна улыбнулась. Если бы студент лучше знал историю, он знал бы и то, что в среднем раз в десять-двадцать лет открывают какой-нибудь новый способ шифровки данных, всю документацию переводят с аналоговых носителей на цифровые — а потом приходится переносить ее обратно, потому что всего через несколько лет этот код сперва разламывают хакеры, а потом уже каждый сообразительный школьник может залезть в архивы и исправить свои оценки. Нет уж, спасибо.

Однако и ненавязчиво мотивируя Мерга к работе, и пытаясь нащупать общую почву со вторым сотрудником, Талласом, Тэна не переставала встревоженно размышлять о сбежавшем сорохе и его нэли.

Беспокойство жужжало где-то на периферии сознания, но никак не утихало. Из-за него даже Кира не могла успокоиться на своем насесте, нервничала, скакала по приготовленным в углу жердочкам. Нэли Мерга и Талласа поглядывали на нее с удивлением: во время зимы их порода птиц не то чтобы впадает в спячку, но чаще ведет себя довольно вяло.

Тэна почти все время ждала звонка или письма от муниципальных служб, которые арестовали бы Крюкова за нарушение общественного спокойствия, или, может, какого-нибудь скандала в новостях — напуганные дети и старушки, все такое. Ведь самое паршивое, что идти и сообщать об этом послу придется ей, больше некому. И сопровождать Мейснер, которая поедет вызволять Крюкова с помощью дипломатической неприкосновенности, тоже придется Тэне…

Одна стена их секретарского кабинета представляла собой прозрачную витрину с окошками, выходящую в приемную для посетителей, а задняя дверь вела в коридор для персонала. Тэна постоянно подходила к этой двери и поглядывала, не пришли ли Крюков с Джеком, но их все не было. Час, два, три — пусто.

«Не дури, — уговаривала она себя. — Если бы что-то случилось, уже бы сообщили. Да и ведь не могли взять в посольство работать такого идиота, который не знает, что у нас ими пугают детей!»

Тут же Тэна в красках представила себе как раз такого идиота. Вдруг он чей-то протеже, вдруг он высокомерен и считает свою расу пупом вселенной? Или, допустим, он — из той дипломатической школы, которая стремится всего добиваться нахрапом? Даже среди шемин-мингрелей есть немало ее последователей, что уж говорить о сорохах с их повышенной естественной агрессивностью…

А что, запросто. Насколько Тэна помнила из личного дела, Крюков раньше служил в армии. А ведь армия у сорохов не такая, как в большинстве цивилизованных миров, армия у них реально воюет — в основном потому, что сорохи даже внутри своей расы не могут жить мирно. О господи. Тут тебе и ПТСР, и всевозможные ассоциативные расстройства, и подавленный невроз, да и просто привычка решать любую проблему силой… И такой букет бегает по городу без присмотра.

Мучаясь и переживая эту проблему, Тэна не заметила, как в косяк постучали.

Обернувшись, она увидела знакомый сороший оскал — то, что у них называется улыбкой.

Крюков, собственной персоной. И его нэли при нем. Оба мокрые, они внесли в аккуратный секретарский кабинет едкий запах сорошьего пота и куда более приятный — звериной шерсти.

Дремавшие на насестах нэли Мерга и Талласа тут же встрепенулись и немигающе, осуждающе уставились на вторженцев.

— Ну вот, — сказал Крюков, подмигнув Тэне. — А вы боялись. Все прекрасно. Никто не умер. Кстати, а с вами, дамы, я еще не знаком?

— Они не дамы, — улыбнулась Тэна. — Это Мерг Кои и Таллас Тэкар, младшие ассистенты по документации.

— Извините, — вновь оскалился Крюков, — не сочтите за обиду, но я думал, что вот эти повязки, тлак — это деталь женского наряда?

— Пару лет назад была в моде среде женщин, теперь носят все, кому нравится, — пояснила Тэна. — И никакой обиды, мы ведь для того и работаем здесь, чтобы помогать персоналу посольства в разных культурных вопросах. И все-таки где вы…

— Ну, пока тогда, — перебил ее Крюков, пес дружелюбно гавкнул, и они оба вывалились из комнаты.

— Ни фига себе… — протянул Мерг. — Он раза в два выше, чем господин посол! Это самый огромный сорох, которого я только видел!

— Не в два раза, а на тридцать их сантиметров, — педантично сказал Таллас, и слегка шлепнул Мерга по голове пластиковой папкой с заявлениями. — Учи матчасть.

«Где все-таки он гулял? — встревоженно подумала Тэна. — И точно ли он умудрился не наделать шуму?»

Она мучилась дурными предчувствиями до обеда, пока вновь не столкнулась с Крюковым — на сей раз в кухне для персонала.

Они, шемин-мингрели, работающие на территории посольства, оборудовали собственную кухню. Крюков заглянул туда как-то внезапно, слегка перепугав техников, которые с ним еще не сталкивались. Все-таки он действительно даже для сороха отличался высоким ростом и какой-то особенной хищностью.

— Осматриваю посольство, — сказал он, вновь широко скалясь. — Надо же знать, где придется работать.

— Так давайте я провожу? — предложила Тэна. — Я все равно уже поела.

На самом деле приготовленный Кирой с утра салат ей совершенно не лез в горло. Хорошо, что Кира этого не видела: она ушла прогуляться. Нэли Джека при Крюкове тоже не было.

Экскурсия по посольству не заняла много времени: оно занимало сравнительно небольшое трехэтажное здание, причем нижний этаж был погружен под землю. На первом этаже располагались хозяйственные помещения, на втором — рабочие, а третий этаж занимало жилье сотрудников-сорохов.

— Я бы предпочел под землей, — задумчиво сказал Крюков.

— Кто же предпочтет жить под землей, когда в саду летом зацветут таурилы? — слегка удивилась Тэна. — Это они зимой под снегом выглядят мрачными и корявыми, не беспокойтесь. Остальные три четверти года приятнее вида из окна не найдешь.

— Да меня не вид из окна вообще-то беспокоит… — Крюков посмотрел на нее краем глаза, но ничего больше не прибавил.

— Скажите, а где вы все-таки бегали с утра? — не удержалась Тэна от вопроса.

Крюков остановился посреди коридора.

— Значит, мне с утра не показалось, — сказал он. — Вы правда думали, что я возьмусь пугать стариков и детишек? За кого вы нас держите?

Тэна едва не отшатнулась. Обычно эмоциональный шум сорохов затемняет прямую передачу, но в этот раз гнев и тоска сделались так сильны, что она без труда их разобрала.

— Нет, я просто… — начала она.

— За посольством есть пустырь, — перебил ее Крюков. — Там разминаются охранники посла, все три человека. Я с ними уже вчера скорешился, они мне рассказали. Туда мы с Джеком и бегали. Довольны?

Тэна кивнула.

— А теперь, — Крюков развернулся к ней на каблуках своих щегольских сапог, — я больше не буду мириться с ограничениями моей свободы. Есть во вселенной расы и побольше нас, и пострашнее, но про них вы не складываете страшных сказок и не шарахаетесь от них на улице. Я хочу иметь столько же прав, сколько любой другой инопланетянин.

— Что вы имеете в виду? — кажется, сорох имел какую-то рудиментарную тренировку в направлении эмоций против собеседника: под его напором Тэна почти растеряла все слова. Но быстро собралась: ее-то учили с детства, и учили очень хорошо.

Правда, за всем этим она чуть не упустила следующую фразу сороха, который, вопреки правилам хорошего тона, и не подумал дать ей время оправиться после ментального удара.

— Я имею в виду, — сказал Крюков, — что завтра… нет, послезавтра… я собираюсь отправиться на пробежку по парку, по тротуару или где у вас тут бегают… как все! А как вы это организуете — ваши проблемы. Вы же приставлены разруливать культурные вопросы.

* * *

Утро следующего дня застало Тима на пустыре за посольством. К моменту, когда темно-синее небо начало светлеть, он уже навернул два круга, как следует размялся и подтянулся шестьдесят раз в три подхода на примитивном турнике, который сварганили тут посольские охранники. Зарядка на свежем воздухе после двух месяцев на корабле радовала все тело, хотя после вчерашнего мышцы еще болели — переусердствовал слегка на радостях и не учел, что в зимней одежде многие упражнения даются тяжелее.

Хотел еще освежить в памяти два-три учебных боевых комплекса посложнее, но бросил на первых же ката: понял, что душа не лежала. Джек, который радостно носился вокруг, почуял его настроение, притих, ткнулся в бедро.

Тим потрепал его по холке.

— Все в порядке, парень, — сказал он ему. И ответил на немой вопрос в карих собачьих глазах: — Нет, мне тут нравится. Просто привыкнуть надо.

И Тиму, и Джеку сразу понравилась площадка за посольством.

Назвать это место обыкновенным пустырем не поворачивался язык: здесь в небольшой низинке лежал замерзший до белизны маленький пруд. Несовершенство формы не давало заподозрить искусственный водоем, но по верхнему краю крутого берега заботливые шемин-мингрели обнесли пруд заборчиком. Еще они поставили тут фонарь. И то и другое — видимо, для того, чтобы какие-нибудь припозднившиеся прохожие не оступились и не сломали себе что-нибудь.

Честно говоря, глядя на шемин-мингрелей трудно было представить, что они могут что-нибудь себе сломать.

Шемины, честно говоря, больше всего походили на антропоморфных мультяшных свинок, нарисованных в традиции японской анимации: маленькие, розовые, все в перетяжечках, с огромными глазами (их предки вели ночной образ жизни). Мингрели выглядели почти так же, только были чуть повыше, чуть массивнее и сплошь заросли мягкой волнистой шерстью, точь-в-точь как у золотистых ретриверов. У них даже у женщин имелись на лицах маленькие бородки.

На редкость симпатичные расы, прямо воплощение милоты. Тиму все время хотелось как-нибудь взглянуть на них сзади, убедиться, что они трехмерные. К счастью, его рост позволял смотреть большинству через голову.

А эта секретарша, Тэна, которую Тим сразу про себя окрестил Таней, показалась ему особенно симпатичной. Во-первых, у нее росли волосы (точнее, шерсть на голове и задней части шеи), что для шеминов редкость — насколько Тим понимал, это указывало на мингрельские гены. Во-вторых, она казалась какой-то уютной, спокойной, словно ведущая детской телепередачи, который сейчас усадит персонажей за чай с плюшками и объяснит им, что печеньем надо делиться, а драться нехорошо.

И особенно обидно, когда такое милое существо — и то же двуличие предрассудков.

Впрочем, Тим все это знал заранее, конечно.

Джек ткнул его носом в ногу, Тим снова положил руку ему на шею.

— Вольно же им ругать людей за воинственность и угнетения, — проговорил он вслух, — когда сами немногим лучше. Разве что ваши войны уже давно отшумели.

— Это не совсем так, — сказал тонкий голос Тэны Гмакури за его спиной.

Ругнувшись про себя, Тим обернулся. Так вот чего тыкался Джек! Ну ладно, видимо, пес, так же как и он, не счел шеминскую секретаршу угрозой, а потому и тревогу не поднял.

— Мы действительно раньше воевали, — продолжила Тэна, — но никогда так жестоко, как вы. Можно сказать, мы долго жили в состоянии постоянной холодной войны. И мелких стычек.

Она стояла в свете фонаря очень серьезная, даже печальная, с огромным белым пакетом под мышкой, закутанная в белое пальто с мохнатым белым воротником. Ее большая пестрая птица, размером где-то Тиму по колено, тоже стояла рядом и, повернув голову, смотрела на Тима не мигая.

— Вы совершенно правильно вчера оскорбились. Мне стоило отнестись к вам с большим доверием. Извините, что я испугалась… Просто в наших сказках чудовища, приишты, приходят во время зимы, из бури…

— И вы меня извините, — сказал Тим. — Мне не стоило срываться. Если вы пожалуетесь послу, меня, кстати, накажут.

— Я не буду жаловаться послу, — покачала головой Тэна. — Я связалась с районным муниципалитетом и проверила все постановления. Вы, конечно, имеете такое же право ходить или бегать по улицам в любую погоду, как все гости нашей планеты. Но я хотела бы попросить вас об одолжении. С культурной точки зрения.

— Разумеется, — улыбнулся Тим: Тэне было очень легко улыбаться. — Мне нравится этот пустырь, я с удовольствием до лета позанимаюсь тут.

— Нет-нет, занимайтесь где хотите! Просто, если вам не трудно, не могли бы вы носить это? Я заказала по вашей мерке, но если не подойдет, в ателье его утилизируют и вернут деньги посольству.

С этими словами она вытащила из большого белого пакета… нечто. Ярко-розовое. Мохнатое.

— Зимний спортивный костюм! — с торжеством проговорила Тэна. — Розовый — очень заметный цвет, вас никто не пропустит даже в снегопад. К тому же розовый в нашей культуре традиционно ассоциируется с мирными намерениями.

— Ого, — сказал Тим. Потом добавил ошарашенно: — А может, голубой? Голубой тоже успокаивает.

— Голубой? — вежливо усомнилась Тэна. — Боюсь, голубой носят на похоронах. Лишняя ассоциация… Но можно сделать вышивку: голубой цветочный орнамент.

Джек гавкнул.

— О, — Тэна впервые улыбнулась Тиму. — Кажется, ему нравится эта идея.

Глава 4

Первые три дня пребывания Тима в посольстве он познакомился с самим послом, господином Вонгом, его женой Линдой и их собакой Грасси — флегматичной болонкой, похожей на старомодную муфточку не только внешностью, но и поведением. Линда уже успела по секрету рассказать Тиму, что за характер ее и выбрали: искали самого спокойного щенка, которого можно брать с собой на приемы и который не доставлял бы при этом никаких хлопот.

— Но все-таки живое существо, — доверительно поделилась Линда. — Нужно следить за диетой, за прививками, играть… Если бы не она, мне было бы совершенно нечего делать! Тут даже по магазинам не пройдешься, вся одежда слишком маленькая. Да и не люблю я ходить по магазинам… — она вздохнула. — Я увлекаюсь коллекционированием, но виниловые пластинки сюда выписывать слишком дорого… Хотите, покажу вам свою коллекцию?

Тим вежливо отказался: во-первых, он не любил музыку двадцатого века, во-вторых, испугался, что жена посла с ним заигрывает. К осложнениям такого рода в самом начале службы… то есть работы… он отнюдь не стремился.

Но, похоже, Линда и не думала заигрывать. Эта очень спокойная, всегда немного грустная женщина немолодых лет одевалась весьма консервативно, а короткие волосы зачесывала гладко. Тим почему-то сразу подумал, что господин Вонг, постоянно занятый чем-то человек с непроницаемым лицом, выбрал ее по тем же параметрам, что и болонку.

Еще Тим познакомился с первым атташе Алексом Крейном и его помощником Белое Перо («Зови меня просто Перо, приятель»). Тут никаких неожиданностей: Крейн оказался вечно спешащим карьеристом и уделил Тиму ровно три минуты, несмотря на свой девственно чистый стол; Перо — классическим раздолбаем, который сидел на рабочем месте в разноцветном переливающемся свитере и тут же сообщил Тиму, что в посольстве слишком много народу, а работы никакой нет — что-то делают тут только Мейснер, атташе по культуре, и Данилова, второй атташе («ну ты понимаешь, старик, чем всегда занимается второй атташе»).

— Да и то, — добавил Перо, — Рената сама себе работу находит, — он подмигнул. — Лови свою удачу!

А вот встреча со вторым атташе Катериной Даниловой прошла не так просто.

Во-первых, сразу чувствовалось, что Данилова действительно «работает»: она занимала небольшой кабинет с большим предбанником, в котором стояло три сейфа (два из них оружейные) и два стола для ассистентов. Да, в отличие от остальных атташе, на нее работало целых два ассистента — Калмер Томкус и Айрин Броде. Калмер Томкус был худым и жилистым, Тиму где-то по плечо, но при первом же рукопожатии Тим понял, что еще неизвестно, кто из них кого сделает в рукопашной. Рослая африканка Айрин показалась ему тренированной хуже, но она первым делом познакомила его со своим партнером — волкособом Найджелом — и вот его Тим не стал бы недооценивать.

— Неужели сослуживец? — спросила она с улыбкой, давая Джеку обнюхать себя.

— Если ты К-9, то нет, — возразил Тим. — Десантура.

— Ну, желаю тебе выйти оттуда целым, десантура, — Айрин кивнула на дверь кабинета. — Сама не любит, когда на ее территорию вторгаются.

— Да я ни в жисть!

— Ну да, ну да, — засмеялась Айрин.

После такого напутствия Тим и предстал перед Даниловой — капитаном Даниловой, как он легко догадался по характерным интонациям.

Вообще Данилова принадлежала к той породе «оперативных работников», у которых внешность говорит только об их ранге, все равно даже, мужчины они или женщины. Даниловой исполнилось от сорока до шестидесяти, волосы она носила гладко зализанными, а штатский серый костюм на ней неуловимым образом напоминал военную форму.

— Садитесь, Крюков, — работница службы безопасности конфедерации кивком подбородка указала на неудобный стул напротив своего стола. — И рассказывайте. На кого работаем?

У Тима появилось неприятное ощущение, что его допрашивают. А еще подняла голову давняя, втравленная в кости неприязнь «армейца» к «службисту».

— На дипломатический корпус конфедерации, — проговорил он, специально откидываясь на спинку упомянутого неудобного стула и складывая руки на животе. — Как написано в моем личном деле.

— Ну да, ну да, — Данилова постучала пальцем по сенсорному экрану («Ого, — подумал Тим, — а Айрин ей подражает!»). Склонила голову набок и добавила: — Если попытаетесь отправлять донесения в обход официальных каналов — перехвачу.

— И в мыслях не было, — честно ответил Тим и попытался состроить голубые глаза. Не вышло: глаза у него так и остались карими.

Данилова вздохнула.

— В мою работу тоже не лезьте. В случае форс-мажорных ситуаций вы поступаете под мое командование. Непосредственное. Пока вы подчиняетесь Мейснер. И за пределы… культурных мероприятий тоже не лезть. Ясно?

— Кристально.

— Что у вас за дела со старшей ассистенткой Гмакури?

— В каком смысле дела?

— Она вам заказывает одежду?

— Она оказывает мне помощь в культурных вопросах. Которые, как вы заметили недавно, являются моей прямой обязанностью как помощника третьего атташе по делам культуры.

— Ну что ж, — Данилова хмыкнула, на удивление живо, став вдруг похожей на нормального человека. — Если вам с местными повезет больше, чем мне, Крюков, имейте в виду, что ваш отчет…

— Вы перехватите, помню, — перебил ее Тим, что было уже на грани фола, но он вовремя вспомнил о своем статусе гражданского лица. — В чем не будет совершенно никакой необходимости, потому что все мои доклады лягут на стол Мейснер.

Данилова приподняла брови, усмехнулась.

— Ну, как вам угодно. Я слышала, вы привезли с собой самовар?

— Это запрещено?

— Тут мало что запрещено, Крюков. К сожалению. Через пару месяцев, если сработаемся, можете пригласить меня на чай из самовара. А пока не смею задерживать.

Когда Тим выскочил за дверь, его встретил Джек, который за пару минут уже успел соскучиться.

— Ну, как прошло? — театральным шепотом спросила Айрин.

— По-моему, она думает, что я работаю на военную разведку, — шутливо развел руками Тим. — Откуда она только взяла такую мысль?

Айрин рассмеялась, а Калмер, дернув плечом, спросил с улыбкой:

— Да, действительно, откуда?

С момента знакомства он заговорил впервые.

Почему-то они тоже не сомневались, что Тим работает на военную разведку.

«А в самом деле, на кого я работаю?» — думал Тим, возвращаясь в свою комнату.

Он так этого и не понял. Его не призывали обратно на службу; все бумаги, которые он подписывал, он подписывал у гражданских, нигде и намека не видя на военный след. Но большинство сотрудников посольства имели какую-то военную подготовку.

С Даниловой и ее сотрудниками вообще все ясно. Алекс Крейн — бывший пехотинец. Посол Вонг в молодости был пилотом. Даже гламурная стерва Мейснер, как выяснил Тим из личного дела, когда-то работала аналитиком на военное казначейство и сдавала нормативы по стрельбе и компьютерному перехвату. А три официальных охранника — брат с сестрой Лейла и Саид и коротышка Чу, с которыми Тим познакомился в первый же вечер, — вообще состояли на действительной.

Такое ощущение, что Земля сильно не доверяла шемин-мингрелям. Но почему?

Первые контакты с галактическим содружеством были установлены еще до рождения Тима, а деревня, в которой жила его семья, да и вся их колония, мировые новости не жаловала. Но впоследствии он читал и книги, и газеты тех лет. Он помнил этот какой-то удивленный, ошеломленный их тон: человечество, отчаянно борясь с разобщенностью, с расовой сегрегацией, с гендерным вопросом, с бедностью и голодом, встретило на просторах вселенной братьев по разуму — и те не поспешили завоевать нас или втянуть в свои политические интриги, а, скорее, уставились с брезгливым изумлением…

Тиму нравилась «цивилизованная галактика», нравились и шемин-мингрели — иначе он никогда бы не пошел в дипкорпус. Но он не строил иллюзий на их счет, не делал из них святых, как некоторые политические журналисты и ксенопсихологи на Земле. Просто их эволюция пошла другим путем: там, где гормональная реакция поощряет людей отстаивать свое с помощью драк и подавления несогласных, их гормоны поощряют их отстаивать свое путем союзов и компромиссов. Одно и удивительно, что этот образ жизни чертовски близок гуманистическим идеалам землян.

Но это еще не значит, что государства Содружества не способны на агрессию, вероломство и внезапный военный удар.

И все же такого внезапного удара Тим не ждал, и земное правительство тоже не могло ждать (хотя какие-то стратегические планы на этот счет наверняка имело). Ведь у Земли и ее колоний, в том числе и фактически независимых, не было ничего интересного для остальной галактики — ни технологий, ни значительных природных ресурсов, ни обширных земельных угодий (подходящих для жизни планет в Галактике вообще куда больше, чем разумных рас, способных на них претендовать), ни даже потенциально прибыльных рынков сбыта. По всему выходило, что посольству на Триоке нечего опасаться внезапного удара.

И земные чиновники «отдавали предпочтение» людям с военной подготовкой.

Обычный идиотизм общественной бюрократии? Перестраховка? Или… что знало руководство, что ускользало от Тима? Почему, действительно, это маленькое посольство явно переукомплектовали?

И что имела в виду Данилова? Почему Тиму с местными должно повезти больше, чем ей?

Джек негромко заворчал и ткнулся носом в бедро Тима.

— Точно, — сказал он. — Время для прогулки. Пойдем-ка в сад.

Глава 5

В первые дни пребывания на Триоке у Тима и Джека было более чем достаточно времени нагуляться и набегаться в снегу.

В отличие от земных городов снег расчищали только на дорогах, но никуда не вывозили, скидывали в огромные сугробы. И эти дороги лежали, утонув в снегу черными змеями.

В саду посольства тоже были расчищены только дорожки, а деревья и кусты стояли в снеговых шапках, как причудливые скульптуры — Тим видел такие в документалке о земных приарктических зонах. Джек сперва весело носился в этом снегу, утопая по самый нос, потом изрядно поскучнел. Поскучнел и Тим: конечно, у посольства были обширные базы данных, куда было загружено неимоверное количество книг и фильмов, но целыми днями лежать на койке и пялиться в экран с редкими перерывами на физзарядку — это кому угодно наскучит.

Человеку нужно настоящее дело, вот что.

Правда, его несколько развлекал флирт с Айрин.

Как-то так сложилось, что они выгуливали своих партнеров практически одновременно. Джек и Найджел подружились, хотя сохраняли пока вежливую дистанцию. Тим с Айрин тоже. Им обоим было понятно, к чему все идет: «вы привлекательны, я чертовски привлекателен», как говорилось в старом фильме.

И поэтому ни ему, ни ей не хотелось обрывать игру слишком быстро.

Они перемигивались, садились рядом в посольском кафетерии, время от времени она наклонялась к нему так, что ее темные кудри скользили по его плечу, или он тянулся мимо нее взять что-то со стола, ненароком задевая ее руку или даже полукружие высокой груди под унылым серым костюмом. Айрин одевалась так же, как Данилова, говорила с тем же акцентом… слава богу, вела себя не так сухо, улыбалась при каждом случае.

А вот с начальницей Ренатой приятных отношений у Тима не сложилось. Она его сразу невзлюбила, причем настолько сильно, что Тим терялся в догадках, в чем тут дело. То ли у нее какие-то планы были на его должность, то ли… да нет, не может быть, какая ревность. Она с первого дня только и делала, что шпыняла его, еще до того, как он познакомился с Айрин.

Рената немилосердно подкалывала и вышучивала Тима в ответ на любой вопрос, а в промежутках между вопросами держалась холодно и отчужденно. Когда же Тим попросил ее дать ему какую-нибудь работу, чтобы он не лез на стенку, заметила равнодушно:

— Можете превратить хоть все стенки в ваши гимнастические снаряды, Крюков. Работы до весны нет и не предвидится.

Кроме Айрин и Джека с Найджелом более-менее его дни разнообразила Тэна, которую через несколько дней все посольство с легкой руки Тима (и с ее разрешения) начало звать Таней.

Сложно сказать, как это получилось. Первый раз он гулял с Джеком в саду, она вышла подышать воздухом, они перебросились парой слов. Потом еще раз. Теперь всякий раз Джек по утрам заходил в рабочий кабинет секретарей — Таня появлялась раньше своих подчиненных — и общался с ней с четверть часа, а потом бежал на разминку.

Ну и по вечерам, когда ей пора было идти домой, он тоже заходил.

Таня, оказывается, была не только секретарем, она еще и изучала ксенопсихологию.

— Неформальный контакт с землянами для меня неоценим, — заметила она самым серьезным тоном в один из первых их разговоров, чем-то напомнив Тиму мистера Спока из классической саги.

Только у мистера Спока, конечно, не было таких потешных ушек, похожих на лоскутки, и кожа у него так не просвечивала розовым.

— Баш на баш, — заметил ей Тим, — мне тоже нужно больше узнать о вашей расе, помимо того, что пишут в справочниках… Вот, например, почему вы зовете людей сорохами? Я нигде не нашел перевода. Брань, что ли, какая-то?

— Нет, что вы! — Таня моментально покраснела удушливо, как вся ее раса; тоже мультяшное качество. — Это мы так произносим фамилию капитана корабля землян, который впервые вступил в контакт с Галактическим Содружеством.

— Сезар? — удивился Тим. — Ну ни фига себе лингвистические трансформации!

— У нас очень разное произношение, — согласилась Таня.

Да уж, это Тим знал: то же имя «Тэна» выглядело на письме очень простым, но на деле букву «т» требовалось произносить с особым придыханием, а «э» напоминало как минимум три разных звука, слепленных в один. Чуть ли не рев мартовской кошки. «Таня» нравилось ему куда больше.

Да и со временем Тэна стала больше напоминать ему человека. Ассоциация с мультяшными свинками, вызванная, очевидно, висячими ушами, пропала; теперь сравнительно коротконогие невысокие шемины напоминали ему статуэтки китайских мудрецов, а мингрели — древних божков.

Тим решил, что все дело в пропорциях. Двуногие и двурукие, четырехпалые гуманоиды, обе расы отличались пропорциями человеческого ребенка лет десяти или двенадцати. При том они были гораздо шире в кости, какими-то гладкими, без выраженного рельефа мышц. Мешало и отсутствие вторичных половых признаков. Мужчины шеминов и мингрелей отличались от женщин только ростом и шириной плеч, что не всегда удавалось засечь; голоса, хоть и низкие, даже у мужчин были слишком мягкими и музыкальными.

В раздетом виде у женщин была бы видна еще и сумка для вынашивания детенышей (мужчины свои гениталии втягивали в полость тела), но ее принято было прятать под одеждой. Все это вместе создавало впечатление какой-то особенной невинности этой расы. Тим ни разу не задал Тане ни единого вопроса об их половом поведении и даже об институте вспомогательных родителей, хотя у него язык так и чесался: два самых авторитетных справочника давали противоположные сведения на этот счет. Но ему было неудобно.

— Чудной, — хихикнула Айрин, когда он ей это рассказал. Прошло три недели с момента прилета Тима; их игра поднадоела им обоим, и они уже лежали в постели, Айрин — разгоряченная и распаренная после недавнего сеанса, Тим — откровенно взмокший. — А их наши половые обычаи очень даже интересуют. Они считают, что в этом тоже проявляется наша агрессия.

— Ну, меня она не спрашивала, — пожал Тим плечами. — А что, тебе нравится поагрессивнее?

— Очень, — хищно улыбнулась Айрин и резко метнулась к нему, только волосы хлестнули.

Еще через неделю Тим от скуки уже почти созрел подговорить Айрин взломать оружейный сейф в комнате охраны (в предбаннике Даниловой — слишком опасно), зарядить ружья холостыми и отправиться ночью в ближайший лес, устроить тренировочный марш-бросок с фейерверком. Но тут его неожиданно вызвала к себе Мейснер.

— Чудесная затея наших гостеприимных хозяев, — сказала она без особых эмоций. — Месяц спустя, в первый день весны, они придумали провести выставку культурных контактов в крупнейшем университете столицы. Вообще-то они ее каждый год проводят, но до сих пор нас не приглашали.

— О, — сказал Тим. — Значит, теперь пригласили? И что от нас требуется?

— Не имею ни малейшего понятия, — зловеще произнесла Рената. — Ну, ты вроде подружился с нашей маленькой шпионкой? Вот и разузнай у нее. Пусть помогает, в конце концов, это ее прямая обязанность. Завтра вечером… нет, завтра выходной, никто не работает. К первому дню тогда. Подготовь мне доклад, что конкретно от нас требуется и как это организовать. Плюс твои личные идеи.

— Есть, мэм, — хмыкнул Тим. — Разрешишь удалиться?

— Отставить военщину, — Рената вдруг как-то по-человечески вздохнула. — А впрочем, не отставляй. Видит бог, жить без мозга тебе в последующие недели пригодится.

* * *

Ей опять снился тот сон: полная комната сорохов, сидят и молча смотрят на нее, разглядывают. А Тэна лежит на столе для вивисекции, пришпиленная мягкими наручниками, и не может пошевелиться…

И один только сорох склоняется над ней — этот кареглазый, особенно страшный, который движется так быстро и ловко, что от каждого движения его на периферии зрения Тэна вздргивает; тот, с кем она то ли дружит, то ли играет в кошки-мышки последние несколько недель, и кто из них кого исследует — вот вопрос…

«Ох господи!»

Тэна проснулась резко, одним толчком, как будто сон вышвырнул ее из себя, и уставилась в потолок.

Сердце колотилось. Она глубоко вздохнула и выдохнула, пытаясь убедить себя, что сорох, с которым она общается, добродушен — ну, насколько среди сорохов возможны добродушные. Даже удивительно. Впрочем, когда-то она писала работу на эту тему: психика нуждается в противовесах. Солдаты и сотрудники вооруженных сил цивилизованных рас тоже в быту отличаются иногда подчеркнуто мягким поведением в отношении тех, кого полагают неопасными.

А уж Тэна ему не опасна. Нет-нет-нет.

Да и сама она его не боялась — при свете дня. При свете дня в ней даже нарастал какой-то азарт, когда она думала о Тиме Крюкове. Какой объект! Если бы еще как-то найти время и общаться с ним почаще… Но это сложно: у Тэны и так не было времени даже на отдых.

Обычно по утрам первого выходного дня Тэна с полчаса валялась в постели, предаваясь мыслям о грядущем дне. Но после кошмара охоты не было. Погода выдалась мрачная, это она чувствовала уже по тому, как пах воздух, просочившийся в узкую форточку. Еще — это Кира тут ходит, хлопает крыльями, или ветер свистит, сдувая снег с окрестных крыш?

В прежние времена в первый выходной она всегда вставала пораньше, выжимала себе горячий сок, ела приготовленный Тэной завтрак и мчалась в город на поиски приключений — что-то всегда находилось. Сейчас ей хотелось только забраться поглубже под одеяла и покрепче заснуть.

Она все-таки вымоталась.

Три десятидневки работы на сорохов — и она уже…

Нет, сам по себе двадцатичасовой[3] рабочий день еще можно было бы стерпеть, хотя это дикость. Тэна на месте муниципалитета, пожалуй, заставила бы сорохов уважать нормы трудового законодательства, а не придумывать собственные. По-настоящему утомляло то, что работа на сорохов не была Тэниным единственным и даже главным занятием. Из чего закономерно следовало, что отдохнуть в промежутках ей тоже не удавалось.

А хуже всего было то, что у Тэны решительно не хватало материала.

Ведь на работе приходилось работать, а не изучать сорохов — хотя именно к изучению сорохов она и стремилась в первую очередь. Но обязанностей было просто слишком много. Еще и этот фестиваль, который они придумали… Посольство на самой окраине, ведь придется мотаться из него в центр и обратно по десять раз на дню…

Ну ладно, терпи, сама вызвалась, никто силой не тащил.

Вздохнув, Тэна откинула покрывало и села. Кира тут же кинулась к ней, курлыкая, устроила голову на груди, чтобы Тэна погладила ее между перьями. Простые мысли нэли купались в золотистой дымке неосознанности: радость, что Тэна проснулась, смутные опасения, что ветер может проломить стены их дома («Этого не случится, глупая!» — вслух проговорила Тэна), недовольство тем, что Тэна вечером вновь разбросала свою одежду, а ей, Кире, собирать, и в то же время радость, что она смогла вот так Тэне помочь…

— Птичка моя, — пробормотала Тэна с нежностью. — Когда уж вы обретете полноценный разум наконец-то… Ведь все же для этого есть, а? Ну ладно, ладно, это я не в укор, пойдем завтракать.

Кира всегда готовила ей салат по утрам: как многие нэли, она радовалась возможности доставить своей подруге удовольствие. Но клюв, вполне пригодный раздирать на части растительные волокна, мало подходил для того, чтобы орудовать соковыжималкой, а покупать дорогие причудливые комбайны с кучей кнопок ни Тэна, ни Мина не желали.

«И не в цене даже дело, лапочка, — добавляла тетя Мина, многозначительно глядя на Тэну, — а в том, что в мое время люди привыкли заботиться об окружающей среде и не покупали механизмов, без которых могут обойтись».

Тэне же было просто недосуг заниматься хозяйственным обустройством.

Итак, с помощью простейшей «мельницы» она выдавила сок кармаринов в железный кувшинчик и поставила его на плиту погреться, затем достала Кирины зерна, отделила половину приготовленного салата, смешала с зернами и предложила птице. Это еще один старый обычай, теплый и домашний: человек кормит нэли, нэли кормит человека. Жалко, что у них с Кирой редко оставалось на него время.

Они уже заканчивали завтрак, когда появилась тетя Мина в халате и начала жарить мингрельи оладьи, огромные, как мечта. Тетя Мина могла их съесть на завтрак штук десять. Она предложила их Тэне, как всегда, и Тэна, как всегда, из вежливости взяла половину одного, в ответ предложив тете Мине свой салат и сок, который к тому времени уже закипел до бульканья и сделался освежающе-зеленым, распространяя по всей кухне запах пропитанных солнцем летних трав. Тетя Мина налила себе сока, но про салат, как всегда, добродушно заметила, что переходить на птичью диету не намеревается.

Обычное, приятное, знакомое утро. Только Тэна упрямо ощущала неудовольствие. Что-то было не так. Ни обжигающий сок, ни сладковато-соленые оладьи, которые ей доставались только по выходным, не радовали. Неужели из-за кошмара?

Да, из-за кошмара. Тэна чувствовала, что не она изучает сорохов, а они изучают ее. Она слишком задергана, чтобы уделять им время, и это может сказаться на Проекте. А нельзя позволить чему-либо сказаться на Проекте.

— Тэна, деточка, я хотела с тобой серьезно поговорить, — вдруг вырвала ее из рассуждений тетя Мина.

— Да? — Тэна подняла глаза от кружки.

— Ты знаешь, как мне нравится с тобой жить, — вздохнула тетя Мина, — право слово, за эти три года ни разу не пожалела. Но что-то тебя последнее время совсем не видно дома. Приходишь ты поздно по вечерам, по выходным все куда-то ездишь или сидишь над своими графиками и таблицами… Ладно бы ты шумела, но ты ведь делаешь все это совершенно тихо!

— Ох, прости, — Тине сделалось неловко. — Я как-то не подумала…

— Я ведь потому и подыскивала себе квартиру вместе с молодым кем-то, — продолжила тетя Мина. — Думала, будешь друзей водить или там женихов, развлечения устраивать, музыку включать, не спать до утра… что там вам положено делать… Или, еще лучше, мужа заведешь, детишек. Шум, гам, суета! А так — почти что как… одна в квартире.

— Ну ладно уж, одна! — это Тэну слегка задело за живое. — Тетя Мина, я же не совсем бессовестная, оставлять тебя надолго дома одну.

— Да я не в обиду! — торопливо поправилась та. — Я только к тому, что как-то…

— Съехать хочешь? — спросила Тэна обреченно.

Она тут же представила, как они с Кирой вдвоем шляются по огромным пустым комнатам… И мама, и вспомогательная мама скажут «докатилась со своей работой, что от тебя уже соседи бегут!» — и будут совершенно правы.

Нельзя так с людьми. Даже с сорохами так нельзя… хотя сорохи-то как раз ничего не имеют против: и одиночество у них не бранное слово, и комнаты смежные в посольстве только у посла и его жены, хотя еще на этапе строительства шемин-мингрельские архитекторы предлагали им объединить хоть все комнаты переходами и сделать один общий большой кабинет для работы.

— Нет, что ты! — воскликнула тетя Мина и теперь, кажется, сама обиделась. — Разве я тебя брошу? Просто места у нас достаточно, почему бы нам еще кого-нибудь не подселить? А? Как ты думаешь?

— Ну… можно, — пробормотала Тэна, без всякого энтузиазма представив, что в оставшееся свободным время придется еще и искать нового жильца.

А потом ее вдруг осенило.

Безумная, идиотская мысль, да к тому же опасная, но…

— Тетя Мина, а как у тебя с нервами? Крепкие ведь, да?

* * *

— Ты предлагаешь свою квартиру под штаб организации фестиваля? — Крюков тоже посмотрел на Тэну, как на сумасшедшую, но та оставалась тверда.

— А почему бы и нет? Придется наносить кучу личных визитов, смотреть помещения, через Сеть все не организуешь. Ты жаловался, что посольство слишком далеко от центра города, чтобы ты мог его рассмотреть, вот и посмотришь. Заодно тетю Мину развлечешь.

— Спешите видеть, первое выступление после галактических гастролей, укротитель Джек с его дрессированным сорохом, — пробормотал Крюков, но Тэна видела: он сгорает от любопытства и возразил сперва только для проформы. — Будет весело.

— Боюсь, что так, — вздохнула Тэна.

Глава 6

Тим не знал, чего ожидать от жилищ шемин-мингрелей. Он, конечно, видел фотографии, и поразился похожести их домов на земные (с поправкой на рост обитателей). Но фотографии — это иное. Если кто-нибудь посмотрит, например, развороты модного интерьерного журнала, это ничем не подготовит его к визиту в обычную квартиру. Да и быт людей бесконечно разнообразен: возьмите маленькую хижину в сибирском поселке, где из всего транспорта — самолеты; или фешенебельные апартаменты на верхнем этаже небоскреба в Небесном Благодарении — самом быстро развивающемся городе Земной Конфедерации; да в конце концов возьмите обычный стандартный домик в пригороде! Одно дело, когда там живет бездетная пара, активно занятая карьерой, и совсем другое — традиционная семья с тремя детьми… Наивно ожидать от шемин-мингрелей иного.

Внешне их города походили на человеческие, только очень старые. Разве что дома стояли друг от друга подальше, давая места широким поясам зеленых парков и садов, больше похожим на полудикие леса без подлеска. От этого тот же Ликран, город, на окраине которого стояло посольство, растянулся куда дальше, чем требовало его сравнительно небольшое поселение.

Ликран был административной, но не деловой столицей планеты — как Вашингтон в Америке или Канберра в Австралии — а потому небольшой пучок небоскребов в самом центре здесь окружали довольно приземистые, трех-четырехэтажные дома, по большей части кирпичные, с поднимающимися над крышей противопожарными перегородками.

Таня жила в одном из таких домов.

Тим обалдел и от подъезда с пузатенькими решетками перил, и от дверей, обитых чем-то, кажется, вроде дерматина — подъезд будто вылупился из старых земных фильмов. Разве что квартир было мало, всего три на подъезд.

Перед своей дверью Таня обернулась к Тиму и тихонько спросила:

— Тим, не возражаешь, если я задам тебе довольно личный вопрос?

— Э, вперед, — кивнул Тим.

Он давно решил, что Таня заслужила свое право на личные вопросы.

— Ты сексуально привлекателен по меркам своей расы?

В ответ на его изумленное молчание, Таня развила тему:

— Я так предполагаю, что да, потому что ты в хорошей физической форме, молод и у тебя симметричные черты лица. Но я могу ошибаться, это деликатный момент. Не отвечай, если этот вопрос тебя оскорбляет.

— Да, привлекателен, — ответил Тим, забавляясь. — Очень даже.

— Отлично, — улыбнулась ему Таня, после чего распахнула дверь — она оказалась не заперта. И закричала на всю квартиру: — Тетя Мина, я начала водить домой привлекательных мужчин! Все как вы и хотели!

Говорила Таня на общеторговом, чтобы Тиму было понятно.

От этого Тим немного офигел, а еще больше офигел, когда навстречу появилась упомянутая тетя Мина — толстенькая даже по мингрельским меркам пожилая женщина в длинном фиолетовом платье до пят и накинутой на плечи шали, такой ярко-красной, что взгляд как-то падал на эту шаль сам собой.

— Боже мой, — только и сказала она и сделала жест, отводящий дурное — аналог крестного знамения у землян.

Тим невольно попятился, но мингрелька уже утробно, низко расхохоталась.

— Да уж, милочка, ты ничего не делаешь наполовину! Сорох! Ну, проходите, молодой человек? Тим, надо полагать? А это твой нэли? Как зовут? Ох какой красавец! Он у вас хищник, не так ли? У меня припасено немного протеиновых пластинок, хищники всегда голодные, а ароматизатор пусть выберет на свой вкус…

У Тима остро кружилась голова под ощущением дежавю: впечатление было такое, как будто его одноклассница привела домой после школы делать вместе уроки. Тетя Мина даже принесла им чай (то есть травяной сок, не вредный для метаболизма землян, но совершенно безвкусный; его тут пили горячим) и что-то вроде печенья. Джеку тоже достались упомянутые протеиновые пластинки: он стрескал их безо всякого ароматизатора, вмиг. Тим не стал возражать, хотя по режиму не полагалось — иногда можно, и так обстановка для пса незнакомая.

Джек обнюхал две комнаты Тани — рабочий кабинет и спальню. Это не заняло у него много времени: комнаты отличались скудностью обстановки и чистотой. Между спальней и кабинетом даже не было двери, только раздвижная ширма, сейчас собранная, и были видны — о боже! — тазик и кувшин на столике перед кроватью.

…То есть водопровод не предусмотрен… интересно, а канализации тоже нет?..

Закончив инспекцию, Джек, довольный, уснул под насестом птицы, Киры, которая косилась на него недовольным глазом. Тим и Таня как раз в это время устраивались работать за Таниным стационарным компьютерным терминалом — очень крутой и навороченной системой, чуть ли не круче, чем те, что стояли в посольстве. Была даже панель для объемного проектирования.

— Печенья не ешь вот эти, с красными пятнышками: нарушат работу твоего кишечника, — заметила Таня вскользь, ставя блюда прямо на саму панель. — Остальные бери, но учти, что синие я особенно люблю и буду с тобой за них драться.

Тим, естественно, сразу же попробовал синюю. Ничего особенного. И солоно, и сладко, а в целом тесто очень уж пресное, как традиционные английские булочки. Зато зеленые оказались вполне себе ничего, и они с Таней поделили блюдо по-братски.

Но поеданием печенья дело не ограничилось: они вызвали на экран схему помещения и принялись за работу.

— Сегодня второй выходной, — напутствовала его Таня, — все административные учреждения города работают в стандартные рабочие дни, кроме тех, которые занимаются здравоохранением. Cанитарную справку мы будем получать в последнюю очередь. Но план придумать можно прямо сейчас.

Тим ожидал, что опыт в планировке военных операций (а ему частенько приходилось незаметно исправлять измышления начальства, когда он командовал отделением) пригодится ему при организации фестиваля. Но с таким маленьким плацдармом Тиму работать еще не приходилось.

Выделенный им участок в большом павильоне представлял собой пятачок три на четыре метра.

— И это для всей Конфедерации? — не поверил Тим. — У нас пять плотно заселенных планет! И еще с десяток несамостоятельных колоний.

— Это же не выставка достижений народного хозяйства, — улыбнулась Таня. — На нее допускаются только члены Содружества. А тут у нас культурный павильон, для всех миров скопом — и тех, кто в Содружество входит, и тех, кто только ждет вступления, и даже тех, которых разведали, но с которыми не установили контакт.

— Мне, кстати, всегда интересно было, кого вы считаете достойными контакта, — Тим приподнял брови. — Аршалоки, кажется, до сих пор не знают колеса, и все же с ними в контакт вступили и готовят к принятию в Содружество…

— А это разве не открытая информация? — чуть удивилась Таня.

— Я читал официальные резолюции Комиссии по контактам и немного запутался, — честно признался Тим.

— А, понятно. Ох уж эти мне политкорректные формулировки… — Таня покачала головой. — Ну, они смотрят на ряд параметров, но главные два такие: устанавливают контакт с теми цивилизациями на более низких ступенях развития, кто, во-первых, имеет что-то полезное или интересное для нас, и кто, во-вторых, при этом может нормально психологически перенести контакт. Комплекс неполноценности у целого народа — страшная штука. Был случай лет триста назад: рамиане обвинили шегай-роа в том, что если бы те не подарили им космические технологии, у них бы ни за что не закрепилась кастовая система. С тех пор мы стали гипер-осторожны.

— И что интересного есть у аршалоков?

— Поэзия, — совершенно серьезно ответила Таня. — Их стихи — самое красивое, что мне приходилось слышать, даже в переводе. А если уж положить на музыку… — она покачала головой.

— Поэзия? Серьезно? — Тим почувствовал навязчивое желание себя ущипнуть.

То ли Таня искусно вешала ему лапшу на уши, то ли…

Но, впрочем, возможно, Галактическое Содружество и впрямь процветало настолько, что стихи в обмен на технологии представлялись им выгодной сделкой.

— Да, поэзия — это очень серьезно… — как ни в чем ни бывало ответила Таня, не подозревая о сомнениях Тима. — Еще в пользу аршалоков сыграло их высокомерие. Они и бровью не повели, когда им предложили колесо, обработку железа и космические полеты. Сказали, что Небо всегда вознаграждает самых достойных своих детей, — Таня улыбнулась чуть ли не по-матерински, как будто сама устанавливала контакт с аршалоками.

— Ну ладно, серьезно, что можно устроить на таком пространстве? — Тим вновь кивнул на экран. — Сделать киоск с сувенирами? Поставить заводную куклу человека в национальной одежде, которая будет всем кланяться?

— У вас есть единая национальная одежда? — заинтересовалась Таня. — Как необычно!

— Нет, у нас куча разных, но можно выбрать какой-нибудь красочный костюм, типа японских церемониальных императорских одежд… — Тим вздохнул. — Нет, дурацкая идея.

— Обычно устанавливают голоэкраны, они позволяют несколько расширить пространство, — мягко сказала Таня. — На них показывают сценки из каких-нибудь исторических постановок, народные танцы… Только звук нужно фокусировать в центре или ставить шумоподавление, чтобы не допустить звукового загрязнения. Иногда, действительно, устанавливают андроидов в национальных или обрядовых костюмах. Иногда что-нибудь интерактивное… Салафодиаки, например, в позапрошлом году воспроизводили свой свадебный обряд для всех желающих парочек.

— Боже! Надеюсь, он не такой, как их обряд вступления в возраст?

— А что такого в их обряде? — удивилась Таня. — А, ты про опасность? Нет, свадебный обряд у них включает удушение невесты и опускание меча на шею жениху, но это делается чисто символически.

— Веселенькие у них взгляды на брак, — со смешком сказал Тим.

Таня хихикнула тоже. Смех у нее был красивый, звенящий.

— Да, как-то я неудачно описала, — подтвердила она. — Но смысл совсем другой! Считается, что молодожены возрождаются для новой жизни… Вообще у них когда-то давно была довольно кровавая религия, которая потом значительно смягчилась и распространилась на большую часть планеты. Знаешь, так бывает.

Тим проглотил едкий комментарий, что у «братского» народа галактическое сообщество готово было пропустить «кровавую религию», а человечество будут продолжать тыкать носом в его агрессивность до полного пристыжения. Но промолчал. Таня была не виновата в любом случае. И потом, она говорила, словно бы извиняясь, словно бы понимая двойной стандарт.

— Голоэкраны пойдут, — решил Тим. — Я рекомендую Ренате. Купим сколько надо, установим… Вопрос — что на них показывать.

— Это уже решать вам, — дипломатично проговорила Таня. — Возможно, Мейснер…

— Рената велела мне представить свои соображения… — Тим взлохматил волосы. — Может быть, какую-нибудь пьесу Шекспира с субтитрами? Все любят Шекспира… Хотя найти что-нибудь без крови — это, конечно, задачка… Или вот еще можно виды музеев запустить под красивую музыку…

— А… зачем искать без крови? — осторожно спросила Таня. — Я читала… шотландскую пьесу, да, так принято говорить? Очень красиво.

Тим уставился на нее в ответ в немом изумлении, забыл даже жевать было откушенное печенье.

— Мне ведь надо было знать, с кем я работаю, — пояснила Таня. — Так что я прочла кое-что из Шекспира, абу-Ишмира в кратком пересказе и антологию Гомера. Понимаю, что это очень малая выборка, но свободно читать ни на одном из ваших языков я не умею, а переводов на общеторговый пока очень мало.

— Нет, я не этим удивлен, — Тим прожевал наконец печеньку и сглотнул. — Я просто как-то думал… Нет, пустяки.

Джек в углу комнаты вскинул голову и глухо заворчал — почуял скрытый гнев.

— Что ты думал? — Таня осторожно коснулась своей маленькой короткопалой рукой рукава Тима. — Что случилось?

— Одна из целей этого посольства, — сказал Тим очень раздельно, — избавиться от этой стигмы, которую наложили на людей. Это нигде не декларируется, но я думал, ты понимаешь, что в нашей истории и культуре — не только война и кровь!

— Но Тим! — большие желтые глаза Тани стали еще круглее. — С чего вы взяли, что на вас лежит эта… стигма? Клеймо, да?

— С того, что я не слепой. Ты меня сначала испугалась. И вообще нами тут, похоже, пугают детишек. Сорох, Сезар — ладно… «Сторох» — древний демон войны! Думала, я не найду?

— Да все не так! — воскликнула Таня. — Почти любая раса в галактике любит войну, риск и кровь! И никто не пытается пристыдить этим вас!

Самое умное, что Тим смог сказать, это:

— Чего?

Глава 7

Поездка не заняла много времени, но время это пришлось коротать в общественном транспорте.

У Тима пока не было местных водительских прав, поэтому до дома Тани они ехали на посольской машине, а вела, разумеется, сама Таня. Однако до места, которое Таня загорелась ему показать, на машине было бы добираться долго и неудобно, поэтому они отправились на сверхзвуковом поезде.

Тим заранее решил, что будет держаться невозмутимо и дружелюбно, даже если на него будут показывать пальцем все, кому не лень. Только не хотелось, чтобы плакали детишки.

Однако на вокзальном терминале, несмотря на выходной, толпы не было, и никто на Тима и Джека особенно не глазел. Наоборот, его, похоже, подчеркнуто не замечали. Какой-то инопланетянин (Тим забыл, как называется их вид) покрытый разноцветными перьями и похожий на большой мяч из метелок для пыли, при виде Тима раздулся и прошипел. Тим понятия не имел, что это значит, и только легкомысленно бросил ему на общеторговом:

— И вам того же!

А Джек промолчал, потому что был куда воспитаннее Тима.

Вообще-то он чувствовал, что изолированное житье-бытье в посольстве начинает его допекать. Хуже, чем на космическом корабле во время переброса. Там-то их хоть селили по ротам: пятьдесят-шестьдесят ребят, плюс еще экипаж корабля… конечно, традиционно они с «флотскими» общались мало, но все-таки все знали, что в соседних отсеках есть еще люди.

А тут — вся планета перед тобою, и никаких людей на много километров или миль, как вам больше нравится (никак не нравится). Одни инопланетяне, и какими бы милыми или красочными они ни были, эта их реакция на человечество изрядно достает…

В остальном же вокзал ничем не отличался от привычных Тиму, только он удивился, что Таня не заказала билеты с помощью своего коммуникатора, а купила их в древнем автомате по продажи билетов, еще аналоговом, без электронного экрана.

— Почему вы так не любите современную технику в быту? — поинтересовался Тим с любопытством.

— Все почему-то спрашивают, — засмеялась Таня. — Ну вот такие мы чудаки по галактических меркам… Хотя вообще-то мы используем. Там, где это важно. Поезд, который сейчас приедет, очень современный.

Поезд Тима разочаровал. Обычный маглев, разве что очень быстрый. На Земле такие используют уже несколько столетий. Но он не стал говорить это Тане, чтобы не разочаровывать. Для шемин-мингрелей маглев был новинкой.

Тим давно заметил, хотя так и не понял, почему, что шемин-мингрели в первую очередь почему-то всегда изобретали сложные, фундаментальные вещи, и только потом улучшали свой быт. Он читал, что когда они вышли в космос, у них было еще нормально освещать жилища керосиновыми лампами. Все это выглядело дико с точки зрения экономики (разве основная аккумуляция капитала происходит не за счет переноса в быт фундаментальных военно-исследовательских достижений?), но Тим не был экономистом… да и что он знал о рынке на Триоке? С тем же успехом у них вообще могла быть замаскированная плановая экономика. Если бы Рената не держалась с ним так холодно, можно было бы спросить у нее. Она, вроде, этим занимается. Во всяком случае, Белое Перо намекал, что она собирает статистику для какой-то корпорации…

Вагон, который они заняли, пустовал, только в углу, в солнечном пятне, дремали двое — шемин и его птица. Шемин лежал, прикрывшись шляпой, птица дремала рядом, нахохлившись.

Джек тотчас обшарил все проходы, ничего интересного для себя не нашел и тоже улегся в солнечном пятне.

— А я думал, в выходные вы все рветесь на природу, — заметил Тим, когда мимо окон вагона сплошными полосами понеслись пригороды Ликрана.

— Летом — конечно. Но зимой делать особенно нечего. Большинство танцуют в клубах, — Таня вздохнула. — Сто лет в клубах не была, слишком много работы…

— Да, свалились мы на твою голову, — посочувствовал Тим.

Ужасно, что молодые девушки не могут ходить на танцы. По отношению к маленькой серьезной Тане он чувствовал себя почти по-отцовски. Хотя, честно говоря, Тим не собирался заводить семью еще лет десять. Вот, может, Айрин к тому времени как раз надумает… Правда, Тим подозревал, что с Айрин у них ненадолго, хотя между ними ничего не было толком сказано на этот счет.

Таня загадочно посмотрела на него.

— Нет, много работы было еще до вас. Потом расскажу как-нибудь.

Поезд несся сквозь пятна света и тени, словно за его окнами проскакивали мимо леса и ярко освещенные пустоши. Тим даже пожалел, что он несется так быстро. У них, на Белом Свете, были свои железные дороги, собранные из старых деталей. Поезда ездили медленно, были без окон и иногда даже без крыши. В основном грузовые, но мальчишки катались поверх грузов бесплатно… Он помнил, как здорово было ехать через пшеничные поля до синеющего на горизонте города, чтобы успеть на сеанс в кино…

Длинный сверкающий сталью и хромом маглев притормозил у крошечного полустанка: там всего-то и было, что крошечный щитовой домик, утопающий в сугробах. Кругом Тим не увидел ни домов, ни других строений. Зато вокруг вздымались горы.

Тим к горам привык: он в них воевал. Первый раз они у него, помнится, вызвали восторг и почти суеверный трепет — выросшему на плоской равнине мальчишке сложно было представить, чтобы земля решила вот так вот взмыть к облакам. Но потом горы стали вызывать трепет совсем иного рода. Сейчас он представить себе не мог, как это по горам можно было гулять.

А здесь горы были в самом худшем виде: бледно-лиловые в снеговой дымке вершины возвышались вдали по обе стороны. Вблизи же громоздились чуть припудренные скалы, торчащие из снеговой перины. Полно укромных мест, где спрятаться снайперу. О минах уж можно не говорить…

Одно хорошо: станция расположилась, по всей видимости, на приподнятом плато, хотя бы лавина им не грозила.

А Таня, кажется, ужасно обрадовалась горам. Она испустила какое-то восклицание и спрыгнула прямо с крыльца станции в снег, скопившейся внизу. Утонула в нем по шею, но это ее ничуть не обескуражило — она почти сразу прокопалась на тропинку.

Джек вопросительно посмотрел на Тима.

— Да иди, иди, — пробормотал Тим, отцепляя поводок.

С оглушительным гавканьем Джек тоже сиганул с крыльца, рванулся в снег, как тяжелые снаряд, подняв тяжелые брызги. Он принялся нарезать круги вокруг Тани, которая целеустремленно пробивала из сугроба путь к расчищенной дорожке. Ну прямо сторожевая собака вокруг цыпленка.

Ассоциация усугублялась тем, что ради поездки Таня сменила свое обычное белое пушистое пальтишко на ярко-желтый комбинезон из чего-то вроде замши.

Когда они выбрались из сугроба, Таня схватила Джека за холку и потрепала. Тот довольно заворчал.

— Ну идиллия, да и только, — пробормотал Тим, глядя на Танину птицу.

Та посмотрела на него с некоторым презрением, потом вспорхнула и устроилась у него на плече.

Это было неожиданно. Насколько Тим знал, нэли редко шли к посторонним… Впрочем, еще Тим знал, что люди и для нэли, и для шемин-мингрелей, которые обладали средними значениями по шкале телепатической чувствительности, были телепатически нейтральными расами. Должно быть, Кира просто наконец-то привыкла к нему и воспринимала как насест. Во всяком случае, никаких мыслей от нее Тим уловить не мог, как ни стралася.

— Кстати, я не заметил, чтобы у меня закладывало уши, — заметил Тим, спустившись с крыльца. — Не ожидал, что мы в горах окажемся.

Таня в это время энергично отряхивала свой комбинезон от снега.

— Вагон герметичный, — пояснила она. — Пойдем, это впереди.

Метров через сто они заметили еще один щитовой домик, полузанесенный снегом. На нем висело две вывески, одна шемин-мингрельской вязью, другая формализованными буквами общеторгового. «Прокат» — прочитал Тим первое слово, а вот второе и третье не понял, он с ними не сталкивался.

Кто-то сзади на тропинке закашлялся — видно, хотел обогнать.

Тим и Таня послушно отступили в сторону, давая пройти паре из одного шемина и одного мингреля. Мингрель, чья голова поворачивалась более чем на сто двадцать градусов, долго провожал их взглядом. Под мышками оба они держали толстенькие пластиковые блинчики со слабовыраженными полосками. Тим сразу догадался, зачем они нужны: это что-то среднее между санками и ледянками.

Тут же он понял, что на головах у обоих не просто особо модные шапки, а самые настоящие шлемы, навроде велосипедных.

«Ага, — подумал Тим, — наверное, их-то и предлагает взять на прокат вывеска. Ну они и впрямь как дети! Не хватало еще, чтобы впереди оказалась горочка с дедом морозом!»

И впереди оказалась горочка. Точнее, обрыв.

Они с Таней вышли к нему внезапно: только что под ногами скрипел снег, и снег же громоздился впереди мягкими застывшими волнами, словно сливочное мороженое. Джек попытался на эти воланы взгромоздиться, но не вышло — на самом деле их прикрывала твердая корка. У станции снег был куда мягче. Наверное, там его иногда убирали.

И вот вдруг белая полоса впереди оказалась не краем очередного снежного бархана, а концом твердой земли. Невероятный, огромный склон круто уходил из-под ног вниз.

Тим всегда считал, что нервы у него крепкие и высоты самой по себе он не боялся, но тут ему даже стало немного не по себе. Он даже сделал шаг назад, потом устыдился и шагнул обратно.

Они стояли словно на краю огромной чаши. По другую сторону круглой долины вздымались те же величественные пики гор, чью лиловатую плоть затянула густая сеть снеговых сосудов. Но с той стороны, где стояли они, стенка «чаши» представляла собой сплошную поверхность неровного, бугристого, плотно-зеленого льда в таких же белых пятнах снега, сверкающего нестерпимо.

Сперва Тиму показалось, что лед убегает прямо у него из-под ног, но потом он понял, что они стоят все-таки немного в стороне, чтобы лучше было видно саму горку. Оказывается, они пропустили поворот тропинки, что шел вдоль края обрыва. Там, где ледяная полоса перехлестывалась через край скалы, возвышалось что-то вроде навеса. Обогнавшая их парочка как раз сидела под этим навесом, прилаживала к телу ледянки ремнями.

— Бог ты мой… — пробормотал Тим. — Они собираются… вниз?

— Да, — кивнула Таня.

— Ну, мы бы с ребятами, пожалуй, рискнули бы, — задумчиво заметил Тим. — Особенно если бы со скуки совсем спятили. Но стой тут рядом гарнизон, командир как пить дать распорядился бы поставить заграждение. А не ледяночки выдавать.

— Ты говоришь об армейском командире?

Тим кивнул.

— Вот в том и дело, что вам, в армии, нет нужды в искусственной опасности. У вас опасность вполне реальна. Вы воюете постоянно. А мы… У нас считается нормальным и даже почетным время от времени выкидывать такие штуки. Это Тар-Лашк, водопад ужаса. Летом в наших краях обычно ездят на скалу Аругири у берегов Твифта… впрочем, тебе это неинтересно, наверное, — Таня улыбнулась.

— Очень интересно, — живо возразил Тим, наблюдая, как те два идиота… в смысле, шемин-мингрели, переговариваясь между собой, занимают стартовые позиции. — Какие меры предосторожности? Там внизу антигравитационное поле или что-то типа?

— Никаких.

Тим еле подавил матерное слово. Приготовления этих двоих ребят как-то сразу предстали ему в ином свете.

— Они ведь разобьются!

— Вряд ли. Разве что специально пришли свести счеты с жизнью, так тоже бывает… Это не так опасно, как кажется сверху. У трассы есть несколько пологих участков, они смягчают скорость.

— Господи! — пробормотал Тим. — Какой у вас процент несчастных случаев?

— Травмы — от пяти до десяти процентов, летальный исход — до трех процентов. Среди пожилого населения чуть выше. Молодежь мы сюда не пускаем, людям до пятнадцати лет просто не продадут билет до Тар-Лашка.

— До пятнадцати… — Тим вовремя сообразил, что год на Тариоке в два раза дольше, чем на Земле, а старели и взрослели шемин-мингрели примерно с той же скоростью. Вроде бы и помнил об этом, но как-то не прилагал к повседневной жизни.

Тут его осенило внезапной мыслью. — Таня, а сколько тебе лет?

— Двадцать, — ответила она. — Получается, я немножко старше тебя, да?

— Ну, мне как раз только пятнадцать, — нервно хмыкнул Тим, — Могли и билет не продать, неловко бы вышло.

Он хотел было спросить, какого черта, если ей уже сорок, она работает в посольстве секретаршей и живет с теткой, но вовремя прикусил язык. Может быть, ей нравится такая работа. Может быть, жить с теткой у шемин-мингрелей нормально… да, кажется, коммунальное жилье у них не считается плохими условиями, он что-то такое читал.

— На инопланетян эти нормы не распространяются, — успокоила его Таня. — К тому же, вас этот водопад все равно бы вряд ли заинтересовал. Ты же сам сказал: «сумасбродство».

Тем временем те двое, неловко отталкиваясь ногами, перевалились через край — и черными точками понеслись, постепенно набирая ход, вниз по ледяному потоку.

— Это как смерть или как битва, — проговорила Таня медленно, неотрывно глядя на эти черные точки. — Лед медленно скользит мимо. Кажется, что еще можно что-то изменить, уцепиться за берег, но уже нельзя. События вышли из-под твоего контроля. Потом он начинает нестись все быстрее и быстрее, ты сжимаешь зубы и собираешь волю в клубок, только чтобы выстоять… Может ли быть чувство лучше? И если бы нас ждала в конце страховочная сетка, разве это чувство было бы столь острым?

Она с иронией поглядела на потерявшего дар речи Тима.

— Обряд посвящения салафодиаков не кажется нам таким ужасным, как он, видимо, кажется тебе. И наше общество не лишено тяге к риску, к преодолению, к опасности, к непослушанию. Мы тоже любим истории о приключениях, драках и хитроумных обманщиках.

— Тогда почему же люди оказались отверженными? — тихо спросил Тим.

— Потому что мы вас боимся, — проговорила Таня. — Ты как-то сказал мне, что наши общественные нормы — ваш идеал. Но и вы… вы вызываете у нас не только отвращение своей жестокостью, своим пренебрежением друг к другу, но и настоящую зависть. Вы по-настоящему живете риском, а мы только иногда позволяем себе. Мы бы хотели… перенять кое-что у вас, изучить вас, сделать понятнее… Научиться чему-то у вас, как мы, галактические расы, учимся друг у друга, научить вас чему-то. Но мы не знаем, с какой стороны к этому подойти.

— Приручить нас, — усмехнулся Тим. — Фишка в том, как говорили у нас в школе, что людей не надо приручать.

— А что надо?

— Принять нас в стаю. Или, — Тим фыркнул, — у вас не стая, хотя и не стадо тоже. У вас, скорее, что-то типа косяка.

Таня приподняла брови — удивление и иронию шемин-мингрели выражали точно так же, как люди.

— Какая богатая биологическая лексика!

А Тиму вдруг стало легко. Он схватил Таню за руку.

— Как насчет скатиться вниз с этой горочки? — спросил он. — У меня есть деньги на прокат ледянок.

— Они выдаются бесплатно, но… — она нахмурилась. — Ты же только что не хотел рисковать!

— А теперь перехотел. И это не риск. Я отлично тренирован. Спорим, среди сорохов, да еще армейцев, процент летальных повреждений был бы меньше единицы? Мы возьмем длинную ледянку, наверняка есть же такие, для двоих, для троих?

— Есть, конечно, и я точно знаю, что вы, сорохи, куда крепче нас даже без специальной тренировки, — Таня пожала его руку в ответ. — Но я…

— Или ты не дочь своего народа? — хмыкнул Тим.

— А, пусть! — Таня тряхнула головой. — Только надо Джека отвести на станцию.

— Нет, Джек поедет тоже. Чем он хуже!

И был ледяной склон, который медленно-медленно ускользает мимо тебя, и кажется, что ты еще можешь что-то изменить, выбраться с неуклюжей пластиковой доски, но это только иллюзия; и вот ты ускоряешься, и на миг весь мир перед тобой в ярком блеске зимнего солнца, а потом все ухает вниз, и свист ветра, и холодный, резкий ветер в лицо, и ничего не видно и не слышно, кроме собственного вопля и заливистого вопля Джека.

И черт возьми, как же это было здорово!

Глава 8

Тэна была уверена, что в последующие несколько недель тетя Мина не раз пожалела о своем опрометчивом желании, чтобы было побольше шума и суеты. Тэна уходила и приходила в любое время дня. В одной из комнат ночевали в спальных мешках два, а иногда и три сороха — Тим, Рената Мейснер и иногда еще кто-то из других помощников атташе. Все, что можно, они делали, созваниваясь и списываясь, но некоторые вещи просто принято решать при личной встрече, и иначе тут никак не обернешься.

— Как же вы вообще хоть что-то успеваете? — недовольно спросила Мейснер день на третий этой суеты, когда она заснула сидя на диване и, проснувшись, обнаружила, что на коленях у нее пристроилась Кира, оценив теплый насест.

— Обычно гораздо больше времени отводится на подготовку, — ответила Тэна, стараясь не выдать своего раздражения. — Если бы вы сообщили мне раньше…

— Я сообщила, когда пришло приглашение! — тут Мейснер сообразила, что это звучит уж слишком похоже на оправдание, поднялась и отправилась в ванную прихорашиваться после сна.

Надо отдать ей должное, она вежливо поблагодарила Тэну за гостеприимство и ни разу не пожаловалась, что сантехника в доме плохо подходит сорохам по размеру, и, честно говоря, несколько устарела по сравнению с тем, что используется в посольстве (у них там были унитазы с программным управлением — Тэне в жизни не пришло бы в голову, что можно зачем-то придумать и использовать такую штуку).

Первым же вечером тетя Мина сказала Тэне, качая головой:

— Ну и сложены они, деточка! Прямо машины для убийства.

— Не такие уж они машины, — усмехнулась Тэна. — У них бывают болезни суставов и позвоночника из-за роста и распределения веса, перекаченные мышцы сказываются проблемами в старости… Тут так вышло, что те, кто заходят к нам, когда-то прошли военную подготовку.

— А, ну да, ну да, — покивала тетя Мина. — Они же все время воюют, я и забыла.

— Ну, не все время… Я, кстати, смотрела. Среди них бывают и очень толстые, и дистрофики. Бывают и люди маленького роста, почти как я или ты… даже пониже иногда. А есть и вовсе карлики, даже по нашим меркам.

— Такая большая вариативность у расы, — тетя Мина цокнула языком. — Помяни мое слово, ничего хорошего… Это что же, значит, у них такая высокая вариативность среды на планете? Где-то снежные пустыни, где-то моря кипят?

— Да примерно как на нашей, — пожала плечами Тэна. — Хотя, должна сказать, такой сильный наклон оси, как у Триоки и их Земли, в Галактике скорее редкость. Кстати, как идет твоя работа над системой снабжения?

— А я тебе, Тэна, деточка, не докладываю, — проговорила тетя Мина со смешком, склоняясь над своим вязанием. — Это ты у Рульса спрашивай.

— И спрошу, — сказала Тэна. — Я-то грешила на Мейснер, думала, она то ли письмо не увидела, то ли значение не придала, и уж думала, придется нам в этом году обойтись без участия людей… А им действительно приглашения не отправляли! Отправили вот недавно!

— Я в вашей культурологии ничего не понимаю, — покачала головой Мина. — Трехмерная геометрия — вот мой потолок.

Тем же вечером позвонила Тонкри Рульсу, общему координатором проекта «Приручение» на Триоке. Тэне до сих пор не по себе было, как Тим так легко угадал название — словно знал… Может быть, утечка информации? Но через кого? Больше никто из работников Проекта не был задействован в контакте с сорохами, Мерх и Таллас были просто ксенолингвистами, без доступа… А сама Тэна уж точно никому ничего не рассказывала, и меньше всего — Тиму.

Рульс — видный мингрель с полуседой курчавой шерстью, похожий на древнего короля-воителя — ответил на вызов сразу же и даже установил видеосоединение. Это говорило о том, что он все еще в своем кабинете: Рульс никогда не устанавливал видеосоединение из дома, почти религиозно держа личную жизнь в стороне от работы.

— Почему сорохов не пригласили на культурный фестиваль? — Тэна сразу взяла быка за рога. — Мы же договаривались, что ты организуешь приглашение!

— А, Гмакури! — пробасил тот с экрана. — Как всегда ни ответа, ни привета, сразу за усы…

— Сам такой же, старый хрыч, — ответила Тэна с усмешкой. — На месте твоих жен я бы с тобой развелась.

— Одна и развелась, другая терпит пока, — тот развел сложенные на животе руки.

— Прости, — Тэна еще не знала об этом, и известие застало врасплох.

— Неважно, — Рульс махнул рукой. — Так по поводу культурного фестиваля. Я сам недавно узнал, хотел тебе звонить, но ты вперед успела. Накладка какая-то была.

— Что за накладка?

— Демоны их знают. Вроде все уже согласовали, и тут здрасьте — Комитет по границам палки сует в колеса.

— Комитет по границам? — Тэна слегка обалдела.

— Да, я думал, может, они тебе уже писали, а ты не удосужилась предупредить старика.

— Ничего подобного!

Комитет был органом Содружества, а не Шемин-мингрельской Федерации. Если они начали лезть в дела Проекта, значит, скорее всего, с самого верха спустили директиву… Но в случае директивы сверху, все должны были согласовать либо с Рульсом, руководителем Проекта на Триоке, либо с Тэной, которая заведовала культурно-психологическим направлением (тоже только на Триоке) и пользовалась известной самостоятельностью.

Рульс и Тэна уставились друг на друга так, словно каждый имел какие-то секреты и никак не признавался. Рульс сдался первый.

— Вот что, Гмакури. Свяжись с их резидентом на Триоке, некая Сэяна Филл. Это ее уши отовсюду торчат. Что-то мне кажется, опять у них правая рука не знает, что делает левая. И будь осторожна. Эта комитетчики уже славились…

Тэна кивнула. «Комитет границ» и впрямь славился крутыми решениями и всякими интересными подробностями, вроде запирания людей в тюрьмы после кратчайшего разбирательства, а то и с разбирательством пост-фактум. Они с самого начала пытались наложить лапу и на Корабль, и на весь Проект. Очень хорошо, что в Совете Содружества нашлись умные люди, которые им этого не позволили.

Если они вмешаются в дела сорохов, которые тоже — Тэна знала это — несмотря на все ограничения умудрились привезти на Триоку летальное оружие, кто знает, что может получиться.

А тут еще этот фестиваль уже через десятидневку, а они к нему решительно не готовы…

Тэна сжала зубы, выключила экран и подумала, что ее невроз, похоже, имеет все шансы перейти с начальной стадии на стадию среднего развития.

Потом она вызвала на экран уменьшенный чертеж Корабля.

Всего один. Рассчитанный на одно существо. Пустой. Покинутый много тысяч лет, может быть, даже полмиллиона лет назад. И даже в таком виде он чуть было не разнес целую их эскадру просто за счет дремлющих систем обороны. Страшно сказать, что будет, когда они познакомятся с теми, кто делал такие корабли…

Помимо их достижений, Тэна знала об этой расе два факта, которые казались ей наиболее достойными внимания. Во-первых, они назывались «дотуш». Во-вторых, в их языке отсутствовало местоимение «мы».

Глава 9

Суета прибывала и прибывала, пока не перехлестнула через край и не рассосалась в сам день выставки, с шипением выбросив их на берег будней, как волна выкидывает всякий сор.

Тим расхаживал по огромному павильону, руки в карманах, и с трудом осознавал, что делать больше ничего не надо, все осталось позади. Ему начинало даже казаться, что еще раз пройти через тренировочный лагерь (а это марш-бросок в полной выкладке два-три раза в неделю) было бы куда легче, чем еще раз провести подготовку к этому несчастному культурному фестивалю, будь он трижды прекрасен.

Сперва все упиралось в недостаток технического оснащения посольства: для подготовки голографических проекций нужного качества требовалось оборудование чуть ли не голливудовского уровня. У шемин-мингрелей оно было, но больно уж специфическое, никто из людей даже приблизительно не умел с ним обращаться. Пробовали нанять шемин-мингрельских специалистов для работы с человеческим материалом, но результаты вышли катастрофические: фигуры на экранах выглядели то неестественно высокими, то слишком приземистыми, конечности у них изгибались куда не нужно — ну вот как, как?! У шемин-мингрелей были такие же суставы, как у людей!

Тогда выдали нужду за добродетель: вместо искусственных, композитных персонажей, разыгрывающих разные сценки, сделали реквизит и засняли в различных ролях самого Тима, Алекса Крейна (тот, ко всеобщему удивлению, согласился, несмотря на свое высокомерие), Айрин и Ренату Мейснер — самых фотогеничных людей посольства. К счастью, говорить или даже особенно играть не пришлось, а то Тим бы точно завалил все предприятие.

Все это дело смонтировали вперемешку с уже существующими видео красочных реконструкций и редкими историческими кадрами.

Когда Рената предложила эту идею, Тим был уверен, что она не прокатит: времени посылать на Землю за видеоматериалом не было, и маловероятно, чтобы подходящий нашелся в посольской библиотеке. А пересылать видео по сверхсветовой связи выливается в буквально астрономические суммы.

Но Мейснер их удивила: оказалось, она знала, что такие видео есть в личной коллекции Калмера Томкиса, который занимался когда-то ролевой реконструкцией. У него даже нашлось несколько сделанных им самим луков. Нашелся даже меч: Калмер купил его уже на Триоке, в сувенирном магазине, и он как две капли воды походил на кавалерийскую саблю времен Первой мировой войны.

— Откуда ты про это знала? — удивился Тим. — Он же молчит все время.

Рената хмыкнула.

— Угадай, когда мужчины разговорчивее всего. Не один ты спишь с подручными Даниловой.

Тим обдумал эту мысль.

— Пожалуйста, скажи, что множественное число ты употребила случайно.

— О нет, военная ты косточка, — только и фыркнула Рената.

На всякий случай Тим решил не спрашивать у Айрин. Если Рената не просто его подкалывала по своему обыкновению, могло получиться крайне неловко.

Съемки видеоматериала тоже выдались неловкими. Особенно неприятно было подгонять на себя то, что, как заявил Калмер, выглядело как самурайская кольчуга. Но результат, кажется, того стоил.

— Вы выглядите просто устрашающе! — сказал им шемин-мингрель, который занимался монтажом.

Тим решил считать это комплиментом.

Так или иначе, сейчас вся суета была закончена, и он мог взирать на получившийся стенд более-менее с гордостью.

На площадке стенда они оборудовали три больших экрана по трем сторонам — так поступали большинство планет. В центре же стенда специальные проекторы, расположенные по углам площадки, воссоздавали знаменитые архитектурные сооружения — от какого-то знаменитого французского замка до Кельнского собора, буддистских храмов и Тадж-Махала. Каждое сооружение появлялось минуты на полторы и, пока голограмма медленно проворачивалась перед зрителями, на экранах на черном фоне появлялись актеры (то есть Тим, Айрин, Мейснер и Крейн) в воинских костюмах эпохи. Покрутившись на экране, «актер» исчезал, а сквозь темноту проступали красочные сцены рыцарских турниров, одиночных самурайских поединков, кавалерийских парадов европейских конниц и тому подобное.

Лично Тим считал, что больше всего удалась Айрин в костюме времени империи Великих Моголов и с чем-то вроде пищали в руке. Пищаль рисовали, конечно, искусственно, а во время съемки она держала в руках палку салями, но это было совершенно незаметно.

Самому же Тиму самурай не удался — движения вышли не очень. Он попытался от этой роли отмахаться, заявляя, что «раскосые глаза — еще не значит японец!» и что у него в предках были приволжские татары, а это много тысяч километров к востоку; но его и слушать не стали. Таня заверила, что ничего, главное — красочность.

Расхаживая от стенда к стенду, Тим заметил, что многие планеты Содружества выбрали в качестве темы войну и оружие. Правда, не всегда об этом можно было догадаться с первого взгляда: многие бои выглядели как театрализованные представления.

Выставленное на стендах ручное оружие казалось слишком изукрашенным и громоздким, все равно что дуэльные пистолеты времен барокко. Передвижные орудия и что-то вроде танков, которые иногда мелькали на экранах, — излишне красочными и какими-то огромными; понятия камуфляжа, казалось, не существовало вовсе. Тим думал, что больше всего его поразили тераны, ближайшие соседи шемин-мингрелей на звездных картах. Их экраны воспроизводили освобождение какой-то деревни десантными войсками, и все бойцы закрепили на одежду колокольчики, чтобы производить как можно больше шума! Дело, видите ли, происходило в горах, и эхо колокольчиков должно было произвести деморализующий эффект.

(Самое удивительное, что эта тактика сработала! Если верить фильму, те, кто оккупировали деревню, заслышав звон колокольчиков и переоценив численность отряда, отступили в боевом порядке на заранее выделенные позиции, затем выслали из своих рядов поединщика, чтобы он сразился с одним из бойцов нападающего отряда и, таким образом, определил, в чьи руки перейдет власть над деревней).

Но удивление теранами померкло, когда Тим добрался до стенда самих организаторов фестиваля — шемин-мингрелей.

— Ого, — только и сказал он, задрав голову, чтобы получше рассмотреть это чудо.

Павильон, в котором располагались стенды, тянулся километра на два и весь был занят выставочными площадками; в высоту он тоже был очень велик, чем и пользовались некоторые планеты, надстраивая свои собственные стенды. Таня объяснила ему, что для этого нужно получить необходимые разрешения, подготовив все заранее для проверки. И то еще разрешение могут не дать, если конструкция представляет хоть какую-то опасность для гуляющих. Поэтому стенды увеличивают в высоту очень немногие, тем более, что стенд все равно останется выше уровня глаз большинства гостей. Исключение — несколько рас, выше среднего роста (люди, кстати, попали в их число).

Ну, видимо, самим себе организаторы фестиваля в разрешении не отказали…

— Тим, вот ты где! — Таня пробилась через толпу. — Ты не брал телефон, и Рената послала меня тебя разыскать.

— Я не слышал, — Тим удивленно посмотрел на руку с браслетом. — Очень уж шумно… Послушай, вы что, реально сделали такую штуку? Это настоящий?

Проследив за его взглядом, Таня с гордость произнесла:

— Да! Я же говорила, что многие планеты выберут для культурного фестиваля войну! Так что вы, сорохи, достойно представлены.

— Нет, я имею в виду… это? В качестве оружия?

— А что не так? — Таня, кажется, не понимала. — Тим, я не военный эксперт, но я видела их на парадах! Очень красиво и устрашающе!

— Охотно верю, — кивнул Тим, — но е-мае, они же неэффективны! Во-первых, эта штука вся в вертикальной плоскости — одна большая мишень! Во-вторых, просто чтобы он нормально двигался, вы должны были отладить ему равновесие и центр тяжести с неимоверной точностью, это чуть ли не штучный товар в производстве должен быть! — «А вы даже до душа не додумались, моетесь только в сидячей ванне», — хотел было добавить Тим, но проглотил эти слова.

— Я не военный историк, но вроде да, штучный и есть, — Таня, кажется, так и не понимала в чем проблема. — Зато сразу показывает превосходство нашей техники над техникой противника! Разве тебе не очевидно?

— Да… очевидно… мы про такие штуки только легенды слагали, — пробормотал Тим.

И все так же ошарашено посмотрел сверху вниз на гигантского человекоподобного робота. Он, пожалуй, был чуть поприземистее, чем в фильмах, которые Тим видел ребенком (сказывалась анатомия самих шемин-мингрелей). Но в целом вписывался в концепцию идеально.

— Война — это в первую очередь искусство, — сказала Таня. — Красиво и устрашающе, вот как все должно выглядеть!

«Дичь и круговерть», — подумал Тим.

— Ты и сам разве не хочешь прокатиться?

— А можно?! — неожиданно Тим почувствовал трепет в груди.

— Ну… — Таня смерила его взглядом. — В кабину этого ты, наверное, не влезешь, да здесь и не разрешено. Но мы можем съездить в выходные в развлекательный центр, там вроде есть такой аттракцион. Только основной скелет, без верхней брони, но зато ограничений по размеру пилота почти нет, я видела, как катались инопланетяне почти такого же роста, как ты… Хочешь?

Язык Тима ответил полным и горячим согласием еще до того, как вопрос Тани отразился в сознательной части его мозга.

Здрасьте. То они катались на саночках (его, правда, до сих пор бросало в дрожь от этого воспоминания), а теперь пойдут кататься на машинках. Детство, что ли, его догнало, которое Тим не успел прожить? Тим хмыкнул и покачал головой.

В целом, культурная выставка, кажется, удалась.

* * *

После культурной выставки Тэна вернулась домой в самом приподнятом расположении духа. Не случилось никакой катастрофы, как она боялась; сорохи ничего не натворили, не сломали и никого не напугали. Правда, Белое Перо втянулся в какую-то азартную игру, но он выиграл и задержать его с выигрышем никто не попытался, так что и тут обошлось.

Посол Вонг благополучно произнес речь на церемониальном открытии, уложившись в отведенные ему двадцать секунд; Мерх сносно справлялся с обязанностью его переводчика, так что внимания самой Тэны ему не понадолибось. Вот и славно.

Может быть, зря, но посол ее не особенно интересовал. Сперва она возлагала на него большие надежды, но потом он оказался обыкновенным карьеристом, отработанным шлаком. Назначение на Триоку, возможно, было тупиком его карьеры…

Вот младший персонал посольства…

Иногда она самой себе казалась воспитательницей младшей детсадиковской группы. Но оно того стоило…

Однако ее приподнятое настроение мгновенно испарилось, когда она в своей почте нашла сообщение от Сэяны Филл — впервые та соизволила выйти на связь с Тэной лично.

Общее содержание этой сухой и невежливой записки в общей сложности гласило: сворачивайте вашу часть Проекта и выводите своих людей (то есть, получается, саму Тэну) из посольства сорохов в течение десятидневки. Приказ руководства.

Все.

Вторым было письмо от городской администрации: в связи с ураганным предупреждением проследите, чтобы в выходные никого из шемин-мингрелей на территории посольства не было.

Это письмо удивило Тэну еще больше: да, сорохи имели привычку перерабатывать, но в выходные, которые начинались завтра, никого из шемин-мингрелей и так там быть не должно. Разве что она обещала заехать за Тимом, чтобы свозить его в этот парк — ну ей богу, она превращалась в кого-то вроде его старшей сестры… Однако если ураган действительно пройдет завтра (а основной фронт обещали все-таки послезавтра), то она бы позвонила ему и отменила в любом случае.

К чему это предупреждение?

Она посмотрела на часы. Поздно, но Тим в это время еще обычно не спит. Ветер за окном и впрямь разгулялся, так что, может, он не пошел гулять с Джеком. В любом случае надо ему позвонить.

Она набрала идентификатор Тима, но он не отвечал. Как тогда, на фестивале. Не обычные трели ожидания, а глухое молчание — как будто неправильный идентификатор. Что там у них со связью?!

— Не было печали… — пробормотала Тэна сорошское выражение.

И стала вызывать Рульса.

Глава 10

Первый день весны на Тариоке был ничуть не больше похож на весну, чем первый день весны где-нибудь на Земле в умеренных широтах. Дни, правда, сделались теплее, и снег уже начал таять, но из-за более длинной зимы его скопилось больше и природа дольше выходила из своего ступора.

В день фестиваля на город обрушилась полноценная зима: с мокрым снегом, завывающим ветром и низким, свинцовым небом. На завтра вроде бы обещали ураган.

Тиму пришлось оставить Джека в посольстве: он понятия не имел, сколько свободного времени у него будет на фестивале и не устанет ли собака. За день тот соскучился и, едва Тим сказал ему «привет, дружище!» (сигнал, что все можно), бросился вылизывать Тиму лицо.

— Фу, фу! — засмеялся тот. — Мало ли какую заразу подхватишь! Дай умоюсь!

Однако Джек, несмотря на всю свою разумность, не понимал соображений про заразу. Он просто радовался, что Тим пришел.

— В следующий раз тебя возьму с собой, — пообещал Тим. — Там многие были со зверями, было даже что-то вроде специального туалета для собакоподобных. Знал бы, взял бы тебя сразу.

Туалеты для собакоподобных Джека не интересовали — он рвался в сад. Ходить в автоматический лоток, который Тим приспособил ему на время своего отсутствия, честный пес считал ниже своего достоинства.

В саду толком ничего не было видно из-за летящих в лицо мокрых осадков — то ли дождь, то ли ледяная крупа. Деревья, стряхнувшие ранее накрученные на них белые одеяла, выступали из полумрака корявыми, перекрученными силуэтами. Даже Джеку стало не по себе.

Мелкие дела Джек обычно делал под кустами, а крупные Тим собирал потом в совок, чтобы не портить вид и не давать садовнику из шемин-мингрелей лишнюю работу — обычная вежливость. Айрин и Линда Вонг, он знал, поступали так же. В этот раз Джек как раз пристроился на своем обычном месте, а Тим стоял рядом, сунув руки в карманы и мысленно упрашивал Джека поторопиться.

И тут и холодный ветер, бьющий в лицо, и снежная крупа прекратились разом — их будто выключили. Навалилась оглушающая тишина и одновременно стало как будто светлее — стало видно, как блестит в отраженном свете снег. А вот окна посольства, наоборот, потемнели.

Подняв голову, Тим увидел звезды — яркие и близкие. Это несмотря на световое загрязнение: город-то рядом…

«Экспериментальная технология, — вспомнил он слова Ренаты. — Обкатывают в окрестностях космопорта…»

Ну вот и дообкатывали.

«Сейчас ударят ракетой, — подумал Тим. — А отключили от основного временного потока, чтобы не нанести ущерб городу».

Он положил руку на голову Джеку, между ушей, и решил, что надо подумать о чем-нибудь хорошем напоследок, но ничего в голову не шло, кроме ледяного ската, который стремительно скользил мимо, и желтого комбинезона Тани на ледянке впереди него.

Однако прошло две, три секунды — а ракетного удара все не было. Джек подал короткий встревоженный звук.

— Да, — сказал Тим. — Ну и положеньице.

* * *

Резервные генераторы включились почти немедленно, но яркими огнями посольство не засияло — к резервной сети была подключена одна лампа из пяти. Полутемный коридор, которым Тим и Джек спешили к кабинету Даниловой, казался сумрачным и непривычным. В нем уже повисла хорошо знакомая атмосфера военного времени. Джек начинал дрожать, когда ее слышал.

Внутри, в предбаннике, Данилова уже успела открыть сейф и раздавать оружие.

— А, явился, — сказала она, смерив Тима взглядом. — Ну, сержант Крюков, подумайте, где вы облажались.

Она сунула ему штурмовую винтовку У-348, кассету с запасными батарейками и два простеньких ручных импульсника. Айрин и Калмер, как заметил Тим, были уже вооружены куда серьезнее.

— Пойдете на второй этаж западного крыла, где живут наши доктор с ветеринаром и инженер, проследите, чтобы спустились в подвал. Я уже послала охрану отконвоировать посла и его жену, а также Крейна, Мейснер и поваров.

«Сейчас вот они должны дать газ, — подумал Тим. — Если уж не разбомбили. Дадут газ, и возьмут нас всех тепленькими, бессознательными. Нам нечего им противопоставить».

Но вслух сказал другое:

— При всем уважении, мэм, во-первых, я давно уже не сержант. Во-вторых, вы уверены, что заведомо сдавать верхний этаж — самое разумное решение? Мы моментально окажемся в глухой обороне.

В глазах Даниловой мелькнуло раздражение, но потом она, видно, вспомнила, что Тим действительно не состоял больше на военной службе, и раздражение это сменилось некоторым любопытством — а ну-ка, смеешь еще выступать? И вместе с ним Тим будто увидел в этом сухом, непривлекательном лице что-то вроде удовольствия, что-то вроде предвкушения от предстоящих действий.

Впрочем, уж кто-кто, а Данилова должна была тут невыразимо скучать.

— А, мальчик-десантник, знает, что штурмовать удобнее сверху вниз. Молодец, пять. Но у нас недостаточно людей, чтобы контролировать все здание. Давай, быстро, пошел.

— Есть, — сказал Тим. «Вот где-то сейчас мы должны потерять сознание».

Но никто сознание терять не спешил, только Калмер, проверявший свою винтовку, мелодично засвистел.

И тут Тима осенило.

— А штурма ведь не будет. Они выкатят какой-нибудь танк на лужайку перед посольством и потребуют равного сражения.

Калмер посмотрел на него с интересом — мол, откуда взял? Айрин, которая занималась уничтожением дипломатической почты, даже головы не поняла от дизентигратора, которому она скармливала диск за диском. Тим хотел сказать ей, что если здание действительно вывели из основной временной линии, то копия всех предметов, содержащихся в нем на момент выведения, осталась в основном временном потоке (включая даже их одежду), поэтому контрразведка шемин-мингрелей получит полный доступ ко всем этим дискам. Но не успел.

— Господин Крюков, — рыкнула Данилова, — о своих панибратских отношениях с аборигенами расскажете потом! Марш выполнять приказ.

Тим развернулся, чтобы уходить.

— Постой! — Айрин сунула ему в руку маленькую ярко-оранжевую ручную рацию, самой что ни на есть древней модели: борцы за нефтяную гегемонию в двадцать первом веке, наверное, пользовались такими же. — На счастье! — и коротко поцеловала его в щеку.

В глазах ее блеснули лукавые искорки. Тиму мимолетно захотелось, чтобы она держалась серьезнее.

Выходя из комнаты, он слышал, как Данилова отдавала распоряжение Калмеру и Айрин установить посты на первом этаже и удерживать его против возможной атаки.

Кроме дипломатического персонала в посольстве имелись еще врач с ветеринаром, муж и жена — Фридрих и Лена Баум. Чистейшей воды синекурьи должности. Насколько они скучали, можно сделать вывод из одного факта: оба прибыли на планету полгода назад вместе с основанием посольства, общались в основном друг с другом и через два месяца поженились. Они прогоняли персонал посольства и зверей через кучу тестов чуть ли не каждую неделю и постоянно ругались с Даниловой, потому что хотели вести кружок занимательно ксенобиологии при одном из центральных университетов города, а Данилова не давала им разрешения.

Баумы еще не ложились спать — удачно. Что еще удачнее, у них же сидел Александр Бергман, главный инженер посольства: маленький, очень молчаливый человек. Немногие из техников-шеминов, работающих в посольстве, ростом были ниже него. Когда Тим зашел к Баумам, Бергман уже снял крышку с терминала в их гостиной, что-то колдовал с доступом.

— Проверяю каналы связи, — лаконично заявил он Тиму. — Обрезаны напрочь. Диверсия.

Он напрочь утратил свою обычную суетливость, говорил сухо и по существу. Лена Баум торопливо укладывала в сумку чистую одежду — зачем?! — пока Фридрих ловил по их трем комнатам кота и запихивал его в переноску. Кот в переноску идти отказывался.

— Это могла быть диверсия шемин-мингрелей, которые работали под вашим началом? — спросил Тим.

— Когда свет мигнул, я тоже подумал о диверсии. Но все коды доступа у меня, — мотнул головой Бергман. — К тому же, не похоже. Вся внутренняя система цела, просто каналы связи оборваны.

— Они отрезали посольство от внешнего мира, — сказал Тим. — Это все понятно. Да не собирайте вы вещи, какого черта! Мы прячемся в нашем же подвале, никто не собирается эвакуировать.

— В подвале? — Лена нахмурилась. — Это же глупо! Надо уходить из посольства, мы тут заперты, как в ловушке!

— Я сказал, мы отрезаны от внешнего мира, — сухо повторил Тим. — Я имею в виду, полностью. Мы в альтернативном временном потоке.

— Этого еще не хватало! — возмутилась Лена. — Я думала, это запрещено на планете!

— К тому же, — продолжал Тим, игнорируя ее, — командование в случае ЧП переходит к старшему офицеру службы безопасности. А это Екатерина Данилова.

Лена фыркнула.

— Эта накомандует, как же… Она витамины не может вовремя пить, не говоря уже о том, чтобы оборону организовать.

Фрау Баум искренне считала, что человеку, недостаточно дисциплинированному, чтобы пить витамины, нечего делать в космосе. И уж тем более в службе безопасности.

— Ладно, запасные свитера всегда пригодятся, — сказала она, сдирая с дивана меховое покрывало и засовывая его в сумку тоже. — Отопление, выходит, скоро откажет, резервные генераторы его не поддерживают.

— В подвале свои генераторы, — сказал Тим.

И в этот самый момент здание встряхнуло. Огни мигнули, погасли — но потом небольшой аварийный светильник на стене загорелся вновь. Надсадно, истошно вопил кот Баумов, которого Фридрих за секунду до этого таки загнал в переноску.

Все замерли. Джек подобрался, словно собрался прыгать на кого-то.

— Что это? — спросила в тишине Лена. —..Бомбят?

— Штурм, — возразил Бергман. — Вывели из строя один из запасных генераторов.

— Господи, — нервно проговорил Фридрих Баум. — Это значит, что они уже в подвале?

«Кто они?» — хотел было спросить Тим. Он ведь уже был абсолютно уверен, что кто бы ни напал на посольство, это наверняка были либо шемин-мингрели, либо кто-то еще из рас Содружества. Раз они не уничтожили их сразу, раз не вызвали на честную дуэль, то штурма не должно быть тоже — не их стиль.

Но доказать это никому другому это не мог, уж больно такой образ жизни отличался от всего, известного людям.

— Для начала — уймите своего кота, — велел он Бауму. — А не то придется его пристрелить.

— Я сделаю ему укол, — сказал ветеринар и начал рыться в своей аптечке — руки у него дрожали.

Тим в это время вытащил рацию из кармана, нажал на кнопку и набрал воздух в легкие, чтобы говорить — и тут сообразил, что никакого шипения не услышал.

Нажал на кнопку еще раз — тот же результат. Тим вспомнил, что такие рации, по идее, должны включаться при любом разговоре на одной волне. А тут всего два канала, рация совсем примитивная. Он должен был слышать переговоры Даниловой и ее группы, переговоры охранников между собой. Но маленькое устройство молчало всю дорогу, даже фонового шипения не было.

В чем дело? Может, в искривленном пространстве не действуют радиоволны? Или у Айрин в хозяйстве попалась дефективная рация?

— Фонарик не работает? — сочувственно спросила Лена Баум.

Она не узнала рацию: думала, что это фонарик.

— Угу. К счастью, у меня есть запасной, — подмигнул ей Тим, пряча рацию в карман и вытаскивая настоящий фонарик.

Тим лихорадочно думал. Он наполовину ожидал нового удара, но его все не было. Данилова велела ему спускаться в подвал. Выполнять этот приказ, или затаиться? Но если затаиться — то что делать дальше? Один генератор долго не удержит свет в здании. Отопление уже отключилось, температура стремительно падает. У него трое гражданских на руках.

Кот вдруг утих на полумяве — видимо, Бауму удалось его уколоть. Тим услышал чье-то нервное дыхание, и не сразу сообразил, что это его собственное.

— Во-первых, — заговорил он весомо и напористо, не показывая своих сомнений, — пока не соединимся с остальными, слушайтесь меня беспрекословно. Кто-нибудь тут умеет обращаться с оружием?

— Я, — коротко ответил Бергман.

Баумы переглянулись.

— Мы сдавали нормативы, — произнес Баум с очень интеллигентными интонациями, — но, боюсь, движущуюся мишень я не поражу.

— А я вообще не смогу стрелять в живое существо, не проси, голубчик, — твердо отказалась его жена. — Психотип не тот.

Тим вспомнил, что и точно, Лена Баум единственная в посольстве придерживалась вегетарианской диеты, на нее жаловался старший повар.

Тим отдал один из своих пистолетов Бергману.

— В случае, если я иду вперед на разведку, командование группой переходит к вам. Встаньте за мной гуськом, как детишки на прогулке. Фридрих, если что, кота вам придется бросить, человеческие жизни важнее.

Ветеринар судорожно кивнул.

— Я понимаю.

— Лена, вы тоже бросаете одеяла в первую очередь, во вторую вашу аптечку.

— Не маленькая, — сухо ответила та.

— Джек, — велел Тим псу, — паси.

Тот послушно занял место в конце их маленькой колонны.

— Ну, с богом, — сказал Тим, и открыл дверь в коридор.

Глава 11

Сумасшедших, желающих потягаться с ураганным ветром, да еще в середине ночи, на улице было мало, поэтому общественная машина, которую взяла Тэна, неслась по опустевшим бульварам и улицам столицы с максимальной возможной скоростью.

Дворник работал отчаянно, счищая мокрый снег с ветрового стекла. Больше всего Тэна боялась, что не успеет.

На самом деле было, конечно, махровой глупостью рваться в посольство. Нужно было собрать людей, оповестить о происшедшем как можно скорее… Но кого застанешь вечером перед праздниками? Это здесь ураган, но исследовательский центр, штаб-квартира проекта «Приручение» на Триоке находится за две тысячи миль к югу отсюда, там никакого ветра нет, там чудесная теплая южная ночь, и народ, наверное, жарит мясо на вертелах и пьет чудесное сладкое вино, празднуя начало выходных.

Во всяком случае, Тэна так думала, потому что ей удалось связаться только с одним из своих помощников. Ну что ж, по крайней мере, она сказала ему все, что знала, и неважно теперь, что случится с ней, замять дело у них не получится…

Хотя лучше бы, конечно, с ней ничего не случалось. Тэна как-то не горела класть жизнь на алтарь межвидового сотрудничества.

Она остановила машину напротив посольства. Окна все светились — может, еще не поздно? Автоматизированные ворота послушно пропустили ее по пропуску, но машина была не ее — ворота не распознали обыкновенное такси. Пришлось Тэне идти до дома пешком, что по такой погоде, решила она, может засчитываться за подвиг.

Тяжелые входные двери распахнулись автоматически — но внутри никого не было. Даже предбанник Даниловой оказался пуст, только валялись на чьем-то столе рассыпанные в беспорядке черные кубики компьютерных дисков. Не было ни Тима, ни его косматого Джека, ни…

Кира снялась с плеча Тэны и косо спланировала дальше по коридору — без слов поняла беспокойство подруги. Тэна чутко вслушивалась: птица не могла передавать ей изображения, но передавала ей ощущения, простейшие мысли. Пусто. В кухне пусто, только подходит в печке хлеб на завтра — Кира знала его запах, любила сорошский хлеб. В столовой пусто. В инженерном отсеке пусто… В подвале пусто…

— Куда они все делись? — пробормотала Тэна себе под нос.

Не мог же Комитет по границам просто повязать их всех и отвезти на допрос! Средневековье какое-то, как бы эти параноидальные бюрократы не относились к сорохам, насколько бы опасными их ни считали, не могут же они рискнуть в самом деле на межпланетный скандал! Тэна подозревала, что готовится что-то, но она и подумать не могла, что масштаб будет таков!

Она все еще стояла в предбаннике кабинета Даниловой в растерянности, когда вернулась Кира. Вернулась — и начала тыкать носом в горку ткани на полу, словно пыталась убрать ее, как она убирала за Тэной раскиданную одежду. Только на сей раз она явно не имела таких намерений, просто показывала ее Тэне.

— Одежда! — воскликнула Тэна, прозревая.

Ну конечно, везде валялась одежда.

Как бы то ни было, но Комитет по границам ни за что не поволок бы сорохов из посольства в чем мать родила — это попросту глупо. А если их убили… Нет такой технологии, чтобы людей испарить, а одежду не трогать (во всяком случае, Тэна даже слухов таких не слышала).

Зато это все страшно напоминало ей принцип действия совсем другой технологии — ее же используют, чтобы сгибать пространство-время в космосе и быстро добираться от звезды к звезде. На планете ее не рекомендуется применять, потому что это чревато всяческими осложнениями и даже катастрофами; но если кто-то все-таки решился…

Кто мог на это решиться? А главное, зачем? Все-таки что ни говорите, а это не может быть официальная операция официальной конторы…

Тэна подумала, что разумным решением было бы вернуться домой и продолжить поднимать шум по официальным каналам. Не могут же ей просто заткнуть рот. Она, слава богу, достаточно известная фигура, имеет некоторый вес! Если она призовет академическую общественность…

Думая так, Тэна вместе с Кирой выскочила обратно в непроницаемо темный сад посольства. Ночной ветер тут же бросил ей в лицо мокрый снег. Нужно было преодолеть весь этот путь обратно. И не просто преодолеть, нужно было найти…

— Вы где-то за периметром, — бормотала Тэна. — Вы, наверное, охватили всю область, посольство и сад, и может, даже территорию позади него… Но, если я правильно помню школьный курс физики, вы должны находиться где-то за пределами сворачиваемой зоны… А еще — система безопасности вас бы не пропустила на территорию.

Но сад еще нужно было преодолеть обратно — сквозь ветер, снег, который лип к лицу, по мокрой и скользкой дорожке. Туда, на пути к посольству, ветер подгонял их, бил в спину. Теперь — в лицо, и легкая Кира не могла ни идти, не лететь. Тэна схватила птицу на руки, попыталась немного укрыть полой своего плаща… К счастью, до автомобиля оказалось не так далеко, как она помнила.

— Кира, — сказала Тэна, глядя на птицу, — я отправлю тебя домой. Поняла? Домой.

И сопроводила свои слова ментальным приказом.

Птице эти слова явно не понравились; она возразила без слов, что она останется здесь, если Тэна настолько сошла с ума, чтобы торчать на улице в такую погоду, она успокоит ее мысли! Тэна покачала головой.

— Беда все-таки в том, — сказала она тихо, — что настоящего разума у вас нет, и иногда вы можете сильно помешать.

С этими словами она нажала кнопку автопилота и решительно захлопнула дверь, оставив Киру внутри.

Такси послушно отъехало — Кира что-то вопила изнутри, но преграда надежно отделила ее встревоженные мысли от мыслей Тэны. А потом автомобиль исчез в темноте.

Тэна набрала номер Мины.

— Тетя Мина, там машина приедет, привезет Киру. Запри ее и никуда не выпускай, пока я не вернусь.

— Деточка, ты что удумала?

— Ничего особенного, рабочий момент. Пока.

Тэн завершила вызов и медленно побрела вдоль забора посольства, по мокрому снегу, частью не успевшему стаять, частью занесенному вновь. Они должны быть где-то здесь…

Ага! Она наткнулась на них!

Блестящая, переливающаяся всеми огнями кабина, установленная на четыре высоких шипастых колеса и поднятая высоко над землей. Тэна знала, что блестящие огни — не решение дизайна, а необходимость. Не то, пожалуй, злоумышленники замаскировали бы эту штуку сильнее. Когда установка была выключена и огни не горели, вся конструкция могла бы сойти за какой-нибудь эксплуатационный автомобиль. Мусоровоз, например.

— Эй, вы! — крикнула Тэна. — Я знаю, что вы меня слышите! Откройте дверь!

Молчание.

— Я отправила прочь автомобиль! Другой в ураган не поедет! Если вы не впустите меня, я замерзну и умру!

Молчание.

Тэна стащила с левой руки браслет и выкинула его в темноту.

— Теперь точно замерзну и умру! Видите, мне без него и в посольство ни попасть, и никому не позвонить! И не найду я его тут!

Молчание. Тэна лихорадочно размышляла, насколько верны ее расчеты. Она была уверена, что внутри модификатора пространства-времени сидят не сотрудники Комитета по границам, а кто-то еще, кто-то, от них достаточно независимый и может быть даже не подозревающий, что Комитет по границам тоже расчищал для них путь. Но она могла ошибиться. Ей казалось, что Комитет не может в текущей политической ситуации пойти на прямую диверсию — но что она, Тэна Гмакури, с ее докторской по сравнительно ксенопсихологии, понимает в работе служб безопасности? Да почти ничего не понимает.

И если там Комитет, они попросту вызовут кого-нибудь — да хоть ту же полицию — и Тэну заберут.

В расцвеченной огоньками кабине появилась золотистая щель — приоткрылась дверь. Потом сверху вниз упала веревочная лестница.

* * *

Коридор Тиму сразу не понравился.

За проведенные в посольстве месяцы он успел в подробностях изучить все ходы, выходы и переходы здесь — да было бы, что изучать… И этот коридор западного крыла он знал, как свои пять пальцев: прямой, без поворотов, вытертая ковровая дорожка на полу, светильники на стенах, около двадцати метров длиной…

Только вот коридор просматривался вперед гораздо дольше, чем на двадцать метров, метров на тридцать минимум — глазомер у Тима был точный. И к тому же плавно изгибался в конце.

Тим готов был поклясться, что в посольстве нет таких коридоров.

— Что за чертовщина… — пробормотал Фридрих Баум, выглядывая у него из-за плеча.

— Держаться в строю, — довольно резко сказал Тим.

Он коротко подумал, не остаться ли ему все-таки в комнате Баумов держать оборону. Но соображения, которые заставили его отправиться вниз, никуда не делись.

Посылать Джека на разведку он тоже не рискнул: при всем своем уме, пес мог занервничать, а нервничающая собака в бою — дело совершенно лишнее.

Поэтому он только приказал:

— Идите медленно, шаг в шаг за мной.

Коридор медленно пополз навстречу.

Совершенно ничего зловещего не было в нем, если бы не темнота: тени, казалось, наползали со всех сторон, и единственный светильник у поворота делал ситуацию только хуже. А так то же самое: все те же привычные панели на стенах, все та же ковровая дорожка…

Запоздало Тим вспомнил разговор с тем самым приятелем-техником с «Евразии». Технологию сворачивания пространства-времени не использовали на планетах, потому что на малых расстояниях и то и другое начинало чудить… В окрестностях своего космопорта шемин-мингрели как-то контролировали, здесь же, по всей видимости, не сумели — или не ставили перед собой такой задачи.

Если шемин-мингрели, конечно, захватили посольство, в чем Тим уже не был уверен.

Он подумал, что коридор может сомкнуться за их спинами и раздавить в лепешку, но тут же выкинул эту мысль из головы. Если что-то такое произойдет, он все равно ничем не может помешать, так что и волноваться не стоит.

Еще он боялся, что за поворотом коридор продолжится в неведомые дали, но нет, там оказалась лестница. Точно такая же, как он помнил: стиснутая стенами с обеих сторон, с продолговатыми осветительными плафонами и двумя рядами перил — один на уровне человеческой талии, другой чуть пониже, для шемин-мингрелей. Ступеньки тоже чуть более низкие, чем принято на Земле.

Одна беда: лестница вела не вниз, на первый этаж, а вверх.

За его спиной Лена Баум грязно выругалась.

Глава 12

Тим лихорадочно размышлял.

Дано: технология, которая сворачивает пространство и время. Тим знал принцип ее действия в самых общих чертах, без всяких подробностей и формул. На планетах ее обычно не применяли: свернуть-то пространство было достаточно просто, но вот развернуть его корректно удавалось не всегда. Если в свернутом пространстве имелись какие-то предметы помимо пыли и элементарных частиц, это грозило всякими осложнениями.

Ведь при переводе некоего участка пространства в «перпендикулярное время», как называл это один популярный лектор, в нем должны были неизбежно возникать двойники всех содержащихся предметов. И при обратном наложении, когда временные оси совмещались, вставал большой вопрос, что с этими предметами произойдет. Появиться в двойном экземпляре они не могут — это противоречит закону сохранения массы. Взаимно аннигилировать? Но это противоречит тому же закону, а также третьему закону Ньютона. Новый вариант вселенной вытеснит старый? Старый вытеснит новый?

Все это вызывало массу вопросов, на которые у земной науки ответа не было. Земные корабли сгибали пространство так: корабль генерировал перед собой зону «перпендикулярного времени», осторожно входил в нее, путешествовал в ней несколько недель или месяцев вместо сотен лет, потом выходил в нужном месте. Никакого тебе гипер- или нуль-пространства, как любили воображать старые фантасты, то же самое пространство, только развернутое по временной оси. Никто и подумать не мог, чтобы изогнуть пространство сразу вместе с кораблем, хотя это сулило серьезную экономию времени и ресурсов.

А вот инопланетяне это проделывать умели — сиречь изгибать пространство вместе с космическим кораблем и живыми существами в нем, а потом возвращать его назад в нормальное течение времени, без всяких там столкновений, аннигиляций и парадоксального удвоения вещества. Как они это делали, земная наука тоже сказать не могла.

Можно ли предположить, что Галактическое Содружество пошло еще дальше и научилось искривлять пространство-время внутри искривленной области, меняя местами объекты вещественного мира и составляя из них новый паззл? Да сколько угодно.

Может быть, неведомые злоумышленники играли с ними, заставляя гоняться друг за другом по чокнутому лабиринту. Может быть, это произошло случайно, из-за неумения как следует обращаться со свернутым пространством на такой маленькой площади (в космосе-то сворачивают участки в миллиарды миллиардов километров). Сейчас это неважно.

За неимением лучшей гипотезы Тим решил принять эту.

— Сохраняем спокойствие, — велел он своему маленькому отряду. — Это та же лестница. Куда-то она нас приведет.

— Это те же стены, и соберутся они в тупик, — пробормотала Лена Баум, но под нос и пошла за Тимом без возражений.

Он решил спустить это на тормозах. Врачу и положено быть пессимистом — разумеется, когда он не у постели больного.

Лестница окончилась не тупиком, а коридором — вроде бы таким же, как на первом этаже. Тим провел свой маленький отряд по нему чуть ли не бегом; в конце была еще одна лестница, на сей раз, слава богу, вниз. Умом Тим понимал, что если пространство искривлено, то не имеет никакого значения, вверх или вниз ты идешь, но привычное поведение архитектурных деталей его успокаивало.

Пять пролетов спустя он уже не был так спокоен. Его маленький отряд волновался тоже, один Джек, судя по всему, не нервничал. Тим не обладал сколько-нибудь серьезной эмпатической чувствительностью, но Джек как хорошая служебная собака умел немного передавать, и обычно Тим ловил от него эмоциональный фон.

Пес был натренирован вести себя спокойно в напряженной обстановке. Его спокойствию Тим даже доверял больше, чем своему. Ведь черт знает, не придется ли им бродить по бесконечно отксеренному посольству вечно! А между тем, холодает… И нужно будет попросить Баумов подсчитать, насколько им хватит воздуха, если поле отрезало от реальности здание посольства с прилегающим садом…

Но это забота на будущее. Которое может и не наступить.

Где же все-таки нападающие? Решили предоставить их самим себе?

Еще два пролета спустя (то есть всего семь, причем многие пролеты выглядели, как близнецы-братья) Тим, наконец, увидел коридор и свернул в него с облегчением. Эта бесконечная лестница вниз изматывала. Не требовалось большого воображения, чтобы представить, будто спускаешься прямо в ад.

Облегчению Тима тем более не было предела, когда он обнаружил, что это не коридор первого или второго этажа, а подвальный коридор! Здесь на полу вместо ковровой дорожки лежали пластиковые панели, а светильники отличались сугубой утилитарностью. Чуть впереди должна быть бронированная дверь в безопасное убежище, куда Данилова хотела собрать посла и остальных…

Бронированная дверь оказалась распахнута, что Тима сразу насторожило. И не зря. Когда он осторожно заглянул через косяк, взгляду его предстала развороченная, сожженная вхлам комната. Как будто кто-то бросил внутрь тепловую гранату.

«Вот оно, — понял он. — Вот что это был за взрыв».

А чуть дальше по коридору, словно прячась за распахнутой дверью, лежал без движения человек. Велев остальным оставаться на месте, Тим осторожно приблизился к нему и пощупал пульс.

Впрочем, в этом не было особой необходимости: перерезанное горло Калмера Томкиса и широко распахнутые глаза, невидяще глядящие в потолок, говорили сами за себя. Но Тим был несколько ошарашен. Он уже шесть лет не встречал покойников; очевидно, от этого отвыкаешь.

— Тим! — вдруг услышал он из дальнего конца коридора.

Подняв голову, Тим увидел Айрин. Темнокожие люди от стресса сереют, но в аварийном освещении помощница второго атташе казалась буро-зеленой. Найджел, подобравшись и ощерившись, замер у ее ног.

— Тим! — Айрин шагнула к нему. — Слава богу, ты нашелся! Данилова сошла с ума и всех убивает!

* * *

Добраться до кабины оказалось не так просто, как может показаться. В детстве Тэна частенько лазила по веревочным лестницам, но те благословенные времена остались в прошлом. За прошедшие годы она изрядно утратила навык. К тому же, ветер сильно раскачивал лестницу, периодически ударяя ее о твердый бок комбайна.

На самом верху ее подхватили под локти чьи-то руки и, прежде чем Тэна успела опомниться, втащили в кабину, накинув на голову черный мешок. Мешок был, слава богу, не пластиковый, из растительных волокон — в такие заворачивают дорогие туфли или одежду после покупки. Он, кажется, и пах чьими-то новыми туфлями.

Но Тэне было некогда уловить комическую сторону: ее охватила паника. Руки ее заломили за спину и усадили ее куда-то — на низкое сиденье без спинки, может быть, коробку или футляр от чего-то.

Ей сразу же показалось, что стало тяжело дышать, пот прилепил мешок к щекам и лбу. Стало до тошноты страшно, куда сильнее, чем прежде, когда ей владел азарт. Тэна почти не сомневалась, что никто здесь и не думает ее убивать. Убить разумное существо, глядя на него, — это последнее дело, на такое способны только редкие маньяки, психопаты, а таких почти всегда ставят на учет еще в детстве и проводят компенсаторную терапию… Но убить на расстоянии, нажав на кнопку, — на это способен уже значительно больший процент шемин-мингрелей. Мешок на голове значительно повышает анонимность. Это не то же самое, что точки на экране во время космического сражения, но все-таки…

«Нет, — сказала она себе, — не дрожи. Если бы они хотели тебя убить, они бы просто оставили тебя снаружи. Они нормальные люди. Может быть, заблуждающиеся, но нормальные. Они, наверное, не любят сторохов, но даже их не пожелали убивать, просто выключили из мира…»

— Кто вы такая? — резко спросил незнакомый голос.

Мужчина, решила Тэна, примерно ее ровесник, сильно нервничает. Скорее шемин, чем мингрель, у мингрелей голоса ниже. И он тут не один: кто-то по-прежнему стоит за ее спиной, а голос звучит спереди.

— Я думала, вы изучали посольство, — сказала она, чувствуя, как от каждого движения ткань мешка трется об нос и щеки. — Я работаю старшим ассистентом по документации.

— Вы не только им работаете! — обвиняюще проговорил тот же самый голос. — Вы как-то вычислили, что мы собираемся сделать! Но вы не Комитет по границам, иначе вы не пришли бы одна… Да и действуете, как дилентантка.

«Ну и ну! — подумала Тэна. — А я-то была уверена, что Комитет как-то замешан… Но, может быть, Комитет разыграл их в темную? Как в том старом романе, который я читала в детстве…»

— Все мы в чем-то дилетанты, — проговорила Тэна как можно спокойнее. — Например, я не верю, что вы так уж хорошо умеете управлять свернутым пространством. Его ведь не просто так запрещают использовать на планетах.

— Разберемся без твоих советов, — прорычал голос. — Что ты тут делаешь и как узнала? Тебя не должно сейчас тут быть!

— Да никак! — Тэна решила решила разыграть дурочку. — Я приехала к своему другу! Он тоже работает в посольстве!

— К какому другу? Сегодня вечером здесь не должно быть нашего персонала, мы проверяли.

— Он сторох. Помощник третьего атташе по вопросам культуры.

— Сторохи не способны на дружбу, — безапелляционно проговорил голос. — Они все равно что звери. Они убивают своих партнеров, хорошо еще, если не пожирают.

Говоря о партнерах, он употребил слово, эквивалентное нэли, но обозначающее полуразумное существо, с которым человек не обязательно находится в телепатической или эмпатической связи. Если бы Тэна переводила его слова на английский или на упрощенный китайский — языки, на которых в основном разговаривали люди, — она бы сказала «домашнее животное».

И тут Тэна догадалась, кто они. Та самая организация, которая года четыре назад[4] подняла самый большой шум в связи с военными действиями сторохов на одной из их колоний.

— Вы из Лиги! — воскликнула она, прозревая. — Вы еще действуете!

— Кто-то же должен, — сказал голос. — Нельзя же это терпеть.

На взгляд Тэны, интерес ко внутренним войнам сторохов со стороны межпланетной общественности тогда приобрел нездоровый характер — людям стоило бы жалеть их и думать, как помочь, а не ужасаться дикости нравов и призывать к их изоляции. Но общественность тоже можно было понять: чудовищные кадры издевательств, которые сторохи допускали над тусканорскими шергели, вызвали волну всеобщего возмущения.

Многие люди приручали шергели, не только уроженцы Тусканора, — из них получались замечательные нэли или просто домашние партнеры. Примеры жестокого обращения, когда сторохи позволили шергели вырастать до чудовищных размеров, обитая в разряженной атмосфере, постоянно мучаясь от одышки и не получая подходящего питания, потрясли многие обитаемые миры.

Тогда же была создана «Лига в защиту шергели» — организация, которая, в частности, протолкнула разрешение на продажу сторошским повстанцам оружия. В обмен повстанцы должны были радикально улучшить условия жизни шергели и отказаться от их дальнейшего экспорта. Результаты этой политики были, насколько Тэна помнила, двоякими, и Лига по большей части самораспустилась.

Вот, значит, кто-то остался.

— Но никто из работников посольства, — проговорила Тэна, лихорадочно ища способы образумить фанатика, — не держал шергели.

— Этого ты не можешь точно знать, — возразил ей голос.

— У них есть свои партнеры! И даже… и даже нэли! — Тэна припомнила Джека.

— Тем хуже для них. Ни одни полуразумные не должны связываться с такими созданиями, как сторохи, — был холодный ответ.

— Вы все равно ничего не добьетесь. Ну ладно, вы перевели посольство и окружающую территорию в параллельный временной поток. Но воздух у них там так быстро не кончится, а когда пройдет ураган, кто-нибудь обязательно сообразит, что из посольства все пропали. Да и вас будет заметно. Вы же никак не замаскированы!

— Она правда считает нас такими идиотами? — спросил другой голос, уже из-за спины Тэны.

И первый голос снисходительно произнес:

— Ну, откуда же ей знать… — а потом добавил, уже обращаясь к Тэне. — Мы ведь не ограничились только выключением их из реальности. Мы хотим показать всему миру, чего стоят сторохи, чтобы вы перестали их привечать. Это дикари, способные только вцепляться друг другу в глотки.

— Но они вовсе не таковы, — Тэна старалась говорить спокойно и убедительно, что с каждой секундой становилось все труднее, ибо мешок сильнее и сильнее прилипал к лицу, и где-то в груди поднималась первобытная паника удушья. — Они способны на сотрудничество! Они ведь создали цивилизацию…

— Одно название, что цивилизация, — презрительно сказали сзади.

Первый голос подтвердил:

— И в самом деле. Мы докажем, что это наносное. Немного ингибиторов — и они откроют свое истинное лицо.

— Вы кого-то отравили? — спросила Тэна, холодея. — Кого?

«Господи и все его подвижники — только не Тима! Пожалуйста, только не Тима!»

— Не знаю точно, кого, — сказал первый голос. — Все они на одно лицо. Да это и неважно. Остальным теперь точно не поздоровится.

Глава 13

Раньше Тим не подозревал за Айрин такой эмоциональности. Но, с другой стороны, обстоятельства…

В несколько шагов она пересекла коридор и бросилась ему на шею. Найджел бесшумной рысью следовал за ней.

Вдруг Джек тихонько зарычал сзади, и даже со своей ограниченной чувствительностью Тим почуял: псу что-то не нравилось. Что-то очень, очень не нравилось…

Скорее повинуясь интуиции, чем сознательной мысли, Тим отстранился — и удар ножом пришелся по боку его куртки. Однако другой рукой Айрин уже выхватила пистолет.

Сбоку прыгнул Найджел — Тим услышал лай, рык и грохот: кто-то, то ли Баум, то ли Бергман, вскрикнул. Он знал, хотя и не видел этого, что собаки, сцепившись клубком, покатились по полу. Найджел был крупнее, видимо, злее; но Тим сейчас не мог позволить себе отвлечься на них, потому что пистолет Айрин был направлен ему в грудь, а его собственный пистолет он только что убрал в кобуру. Глупость, конечно, и та же Данилова наверняка не допустила бы этой ошибки…

Прежде чем он сообразил, что делать, Айрин ослепительно улыбнулась ему, отвела пистолет в сторону и выстрелила между Тимом и стеной. Сзади закричали — теперь точно Баум, потому что идиш. Тим этот язык не понимал, но различал на слух.

Кто-то упал.

Айрин развернулась и исчезла за поворотом коридора, прежде чем Тим успел-таки достать свой пистолет. Найджел косматой черной тенью метнулся за ней.

Тогда Тим обернулся.

Лена Баум с удивленным лицом сползала по стене, оставляя на ней красный след, и силилась что-то сказать, а оброненные ею сумки с одеялами и аптечкой валялись на полу.

Ее муж пытался поддержать женщину и нес какую-то чушь. Первым порывом Тима тоже было схватить Лену, но что он мог сделать? Он нихрена не понимал в медицине, уж точно меньше Баума, однако ему было ясно, что Айрин зацепила Лену почти в центр грудной клетки — смертельно. Если бы под рукой была реанимационная бригада или криокамера, еще можно было бы что-то придумать, а так…

Его больше интересовал Джек: тот тяжело дышал, на одном боку у него краснело.

— Дружище, ты как? — Тим схватил пса за шею, провел по бокам, ощупывая.

Джек словно бы передавал «ничего серьезного, царапина», но за этой бравадой Тим чувствовал страх. Так что, может…

Да, царапина. Неприятная, нужно бы зашить, но к счастью, только царапина. Почему же Джек боится?

Впрочем, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что Джек боится Найджела. Волкособ был значительно крупнее служебной овчарки, вполне вероятно, что лучше тренирован: Последние годы Тим регулярно водил Джека на специальную площадку, но Найджел-то фактически состоял на действительной! К тому же, Найджел был, кажется, моложе: Джеку сравнялось восемь лет. Для джековой породы (элитная служебная № 4) не возраст: они живут до двадцати лет, и только последние три-четыре года становятся слишком стары, чтобы активно драться; чаще всего собаки в этом возрасте обучают щенков. Но Найджелу было, кажется, года четыре, он бурлил нерастраченной энергией юности.

— Опыт, партнер, — пробормотал Тим. — Жизненный опыт тоже должен чего-то стоить.

Но сам он этой уверенности не испытывал: его тоже охватил страх за Джека, который Тим постарался запихать поглубже. Им всем сейчас стоило бояться за себя. В этом адском лабиринте, мешанине из лестниц и коридоров, теперь бродила как минимум одна прекрасно тренированная сумасшедшая (или диверсантка? или и то и другое?).

— Все, — безжизненно произнес Баум, на сей раз на английском, а не на идише. — Умерла. Умерла, пока вы там со своей собакой… — голос его поднялся до визга.

— Он мой друг, — ответил Тим, поворачиваясь и глядя на безжизненную Лену, сидевшую, посаженную у стены. — И он жив. А мы горевать будем потом, сейчас некогда. Берите аптечку. Бергман, вы берите одеяла, холодает, они могут нам пригодиться. И пойдемте. Будьте вдвойне осторожны: теперь у нас нет врача.

— Теперь у нас ничего нет, — сказал Баум и добавил что-то на идише. Что-то про бога, кажется.

* * *

В детстве часто играют вот так: закрывают кому-то глаза и заставляют ходить кругами. Холодно, горячо… Иди сюда, нет, сюда. Перепрыгни: здесь препятствие. Теперь нагнись, тут ветка…

Суть игры в том, чтобы доверять другим. С самого раннего возраста малыши учатся понимать друг друга, полагаться друг на друга.

Интересно, какие игры у сорохов?

Этот черный мешок на голове совсем не походил на игру. Он уже промок изнутри от ее дыхания и пота и все время угрожал прилипнуть к носу. От того, что Тэна не могла хотя бы поднять связанные руки и поправить его, в ней поднималась неодолимая паника. Только огромным усилием воли ей удавалось не дать этой панике прорваться слезами или дрожью в голосе.

— Вы заблуждаетесь на их счет, — Тэна старалась говорить спокойно, но знала: по-настоящему ей не удается подавить боязнь, она транслирует ее на всех частотах. — Вы их не знаете.

— Это вы заблуждаетесь, — Первый опять повысил голос. — И вы зря боитесь. Мы вас не тронем. Мы просто не хотим, чтобы вы видели наши лица или сняли слепок нашей психики.

Тэна ничего не ответила.

— Я чувствую, что вам неудобно, — продолжил Первый. — Простите за эту меру. Но я сейчас…

Раздался шелест одежды — он протянул руку и поправил мешок, отлепив его от лица. Тэна инстинктивно глубоко вдохнула: в легкие вошел неприятный запах грязеотталкивюащей пропитки. Ну точно, кто-то новую обувь покупал, а мешок остался.

Было странно думать, что до атаки на посольство один из этих людей зашел в обувной магазин.

— Вы не понимаете сорохов, — повторила Тэна. — Вам кажется, что вы что-то докажете, если вы вкололи кому-то наркотик! Но подумайте сами. Ингибитор подавит их социальные нормы, их общественные устои, высвободит подсознательную агрессию. Но то же самое можно проделать с любым разумным существом. Со мной. С вами.

— Да, — благосклонно согласился голос. — Но под социальными нормами и общественными устоями у нас останется то, на что они опираются: основа психики любого разумного существа. Стремление к миру, к компромиссу. Шемин-мингрели, салафодиаки, тераны, даже такие неразвитые расы, как арлашоки — все мы будем драться только тогда, когда исчерпаны все другие варианты. Сорох обратится к насилию в первую очередь. Это у них в крови.

— Но не делает ли это их лучше, чем нас? — тихо спросила Тэна.

— Что? — не понял тот.

— Вы принадлежите к какой-нибудь конфессии?

— Я робуш.

— Я тоже, хотя я давно не совершала обрядов… Помните, что сказал наш Господь, когда ему предложили три цветка? Всего драгоценнее тот, что возрос на каменистой почве. Так и сорохи. Не кажется ли вам, что как бы ни была уродлива их цивилизация, то, что они создали ее и умудряются жить в относительном мире друг с другом, несмотря на свой геном, — их величайшее достижение? Не кажется ли вам, что нам стоит у них поучиться?

— Софистика! Они не дорожат жизнями, ни своими, ни чьими либо еще, так как можно ставить их на одну доску с нами?

— И этими воображаемыми досками вы готовы заколотить вселенную вокруг нас… — пробормотала Тэна. — Достойное поведение, ничего не скажешь.

— Знаете что? — устало сказал Первый. — Помолчите. А не то мы вам и рот заткнем.

* * *

— Переноску придется оставить, — велел Тим.

— Если температура еще упадет, Шаттен[5] может замерзнуть во сне, — сказал Баум. — Я только что потерял жену! Не просите меня бросить подопечного.

— Тогда ему повезет больше, чем нам, — резко ответил Тим, — потому что мы замерзнем на ходу. Идемте, Фридрих. Если выживем, мы его заберем.

«Если найдем, конечно», — подумал он.

И тут же устыдился. Если бы Джек был ранен серьезно, предложил бы Тим его бросить? Раненых товарищей в десанте не бросают, волокут до последнего, рискуя сгинуть самим. Собаки, люди, кошки — все это жизни, которые надо спасать. Этот кот — друг Фридриху Бауму, точно так же, как Джек друг для Тима… ну ладно, не так: кошки все-таки куда глупее собак и что в них хорошего, Тим не понимал.

— Я возьму теплые вещи, — сказал Бергман. — Вы меня совсем разгрузили.

— Потому что у вас пистолет.

— Я перекину сумку за спину, и она не помешает стрелять. А Фридрих пусть несет кота и аптечку.

«Гражданские, — подумал Тим. — Все посольство укомплектовано людьми с боевым опытом, даже один из наших поваров служил в добровольческой полиции на Марсе, и мне достались те единственные, у кого никакого опыта нет!»

Кошки, собаки, люди… У Тани есть ее птица, которая ходит за ней всюду. Глупая птица, что-то вроде гуся, тоже белая такая, с длинным клювом, только концы крыльев красные. Таня ее за что-то обожает. Психоэмпатическая связь. Кошки тоже способны на психоэмпатическую связь, если верить ученым, только командовать ими сложнее, чем собаками. Если Фридрих сейчас оставит кота, он, может быть, совсем расклеится. Да и не такое уж тяжелое животное, килограмма четыре или пять…

— Хорошо, — решил Тим. — Тащите Шаттена дальше.

Но далеко тащить не пришлось: два поворота и один коридор.

— Стоять! — услышали они грозный окрик.

Тим не узнал голос, только то, что он был женский и выше, чем у Айрин или Даниловой, но остановился. Перед ними было что-то вроде баррикады: фикусы в горшках (Тим подумал, что они обязательно вскоре замерзнут), перевернутые стулья, даже небольшой диванчик. Над баррикадой покачивалось дуло У-238, такого же, как у Тима.

— Это я, Тим! — крикнул он. — Со мной Фирдрих Баум и Александр Бергман. Айрин уже попалась навстречу, она убила Лену и ранила Джека, моего пса.

— Я помню, как зовут твою псину, Крюков, — довольно резко отозвался голос. — Бергман, как Тимофей, в порядке? Не пытался вас застрелить?

— В порядке, — ответил Бергман.

— А почему вы спрашиваете его? — не понял Баум. — Почему не меня?

— Потому что Александр — самый здравомыслящий человек из всех в этом посольстве, — ответил голос, — а вы, Фридрих, трус. Если Крюков слетел с катушек, он мог вас запугать. Ну ладно, проходите.

Один из стульев и фикус в горшке был отодвинут, и их маленькой группке удалось протиснуться за баррикаду. Женщина, столь повелительно говорившая с ними, оказалась Ренатой, о чем Тим уже догадался при слове «псина». Мейснер не любила собак. Сама она раньше держала кошку, которая отравилась чем-то и умерла незадолго до прибытия Тима.

Тим никогда не слышал у Ренаты таких повелительных интонаций: она всегда говорила с иронией и намеком на флирт. Теперь она совершенно переменилась, он едва узнал ее. На лице ни грамма косметики, вместо элегантного костюма — бесформенный свитер, теплые брюки и ботинки, волосы, обычно элегантно уложенные, скрыты под лыжной шапочкой. Внезапно Тим разглядел, что Рената значительно старше него. До сих пор она казалась женщиной без возраста.

— Ты что, теперь за главного тут? — спросил у нее Тим.

— Номинально у нас старший Крейн, но он сидит и переживает, — пожала плечами Рената.

— А Данилова?

— Айрин ее ранила. Я нихрена не понимаю в медицине, но Лейла говорит, что дело серьезное. Да, еще Айрин убила Саида, охранника.

— Я знаю, кто это, — кивнул Тим.

В посольстве было три официальных охранника — брат и сестра Лейла и Саид и третий, Чу. Фамилий их Тим, честно говоря, не помнил.

— Мы перекрыли коридор. Я охраняю баррикаду с этой стороны, Чу с другой. Остальные вон, в библиотеке, — она махнула рукой дальше по коридору.

В маленьком помещении библиотеки (четыре компьютерных терминала, стол и полка с изданными на бумаге томами конституции Земной Конфедерации) действительно собрались все… Во всяком случае, все, кто остался. Оба повара, Крейн, который сидел у стенки со своем гекконом на коленях, посол Вонг с женой (и их болонка Грасси в комбинезончике, дрожащая, как осиновый лист), Белое Перо, который как ни в чем ни бывало спал на полу, сунув под голову поролоновую подушку…. Наконец, Данилова, которая лежала на полу, укрытая одеялом. Рядом с ней возилась Лейла, кажется, пытаясь соорудить что-то вроде капельницы из подручных материалов. Логично: Лейла имела начальную медицинскую подготовку.

Тим обвел глазами эту картину. Все выглядели растерянными, подавленными. Линда Вонг, кажется, только что плакала, Крейн был на грани истерики. Пепельное лицо Даниловой почти сливалось с полом, на котором она лежала.

Один плюс: из-за обилия людей в комнате тут оказалось значительно теплее, чем в коридоре. Что ж, они всегда могут сбиться в кучу, как овцы. Воздуха им хватит на несколько дней. И даже продуктов — если добраться до кухни и кладовой. А уж за несколько дней их обнаружат.

Если бы не бегающая снаружи психопатка… И не тот факт, что Даниловой, кажется, срочно нужна квалифицированная помощь. Едва ли они смогут оказать ее здесь.

Тим принял решение.

— Господин Вонг! В чрезвычайных ситуациях командование личным составом посольства переходит к Екатерине Даниловой, не так ли? — громко спросил Тим посла.

— Да, полагаю, что так, — довольно сухо ответил он. — Хотя мое слово остается решающим в политических ситуациях.

— Также в чрезвычайных ситуациях я перехожу под командование Даниловой после всех ее атташе, не так ли?

— Да, согласно штатному расписанию.

— Ну вот. Один из ее атташе мертв, я его нашел. Другая, фактически, дезертировала. Значит, я принимаю на себя командование в чрезвычайной ситуации. Возражения есть?

Тут Тим ступал на скользкую почву. На самом деле и Крейн, и даже Рената ушли в запас в более высоком звании, чем Тим. Но Рената, несмотря на весь свой боевой дух, не была строевым офицером, а потому не имела права брать руководство в боевых ситуациях. Крейн же, похоже, не имел такого желания.

— Командуйте, юноша, — Вонг приподнял брови. — Было бы чем.

— Вот сейчас и выясним, — Тим развернулся к Бауму и Бергману.

— Фридрих, смените Лейлу у Даниловой, посмотрите, что можно сделать с нашими ресурсами. Вы, кажется, имеете квалификацию медбрата?

Фирдрих кивнул и бережно поставил переноску на пол. Руки у него тряслись, но он, вроде бы, в достаточной мере владел собой.

— Лейла, а вы идите, смените Ренату. Она нужна мне здесь. Она владеет информацией, которая может нам пригодиться.

— Какой информацией? — спросил Вонг.

— Информацией о свертывании пространства. Она собирала данные по этой технологии для других своих работодателей. Вы, верно, знаете о них, посол.

Посол только хмыкнул.

— Ну, вот это тот случай, когда подработка нам пригодится.

Глава 14

Тэна попыталась прижаться подбородком к груди — так, кажется, ей удавалось зацепить немного свежего воздуха из-под края мешка. Становилось чуть полегче.

В детстве она очень гордилась своими волосами: не у многих были волосы. Это показывало, что она потомок и шеминов, и мингрелей, настоящая представительница своего народа, плод дружбы и союза. Но сейчас от волос было одно неудобство: они прилипли к голове и ко лбу, с коротких прядей тек пот, раздражая кожу.

— Можно мне еще сказать? — спросила она мрачно.

— Ты думаешь, что нас переубедишь? — язвительно поинтересовался Второй. — Вот мы на это все пошли, и ты разговорами заставишь нас передумать! На это та рассчитывала? Так только в фильмах бывает.

Тэне было стыдно признаться, но она не знала, на что она рассчитывала. Ее влекло какое-то лихорадочное желание понять, докопаться до истины, подобраться ближе. Может быть, все оттого, что ей не было по-настоящему страшно? В смысле, ей было не страшно умереть, она с самого начала думала, что опасность для нее минимальна…

И тут Тэна впервые испугалась. Не за себя — за сорохов. Для нее все это, может быть, интеллектуальное упражнение с манящим привкусом опасности, но ни-то по-настоящему рискуют своими жизнями.

— Я преподавала в университете, — сказала Тэна, облизав губы. — Мои группы всегда собирались полностью. Вам не будет скучно.

— Пусть ее говорит, — сказал Первый. — Все равно заняться нечем.

«Нечем? — удивленно подумала Тэна. — А кто же следит за приборами?»

Но спросить она об этом не спросила.

— Я думала вот о чем, — хрипло проговорила она. — Сколько вы знаете рас, которые жили на одной планете, но в космос вышли по отдельности? У которых свои отдельные корабли, свои отдельные базы…

— Точно препод! — хмыкнул Второй.

— Предположим, я таких не знаю, — Первый не стал выпендриваться, но ответил. — Даже если по какому-то стечению обстоятельств на одной планете существовали две космические программы, например, в разных странах, все равно выйдя в космос куда проще объединиться. Для одного государства строительство космических кораблей и исследование дальних планет почти непосильная ноша на ранних этапах развития технологий, никто не дурак истощать свои экономики.

— Я знаю одну такую пару рас, — поправила его Тэна. Тяжело было говорить, не видя аудитории, но она прикрыла глаза и представила, что находится на своей кафедре, перед лекционным экраном, на который выведены изображения всех учеников в ее группе. — Синтро-куаны.

— А! — воскликнул Первый. — Да, помню, в школе проходили. Но они ведь объединили свои космические программы, когда встретились в космосе, разве нет?

— Вы путаете. Это галлоры объединили свои космические программы, когда встретились в космосе. Но галы и лоры знали о существовании друг друга, хоть одни жили на дне океана, а другие на суше. Испокон веков корабли галов тонули, попадая в придонный мир лоров. Они брали с этих кораблей строительные материалы для своих домов, пищу для своих детей и драгоценности для своих правителей, а потом славили богов поверхности за щедрые дары. И отправляли наверх в воздушных пузырях съедобные водоросли и прекрасные ткани, которые люди поверхности вылавливали, благодаря богов глубины…

— Да, красивая история, — перебил ее Первый. — Я всегда любил этот рассказ в учебнике за первый класс. Потом у них появились машины, они наладили общение друг с другом, все дела… К чему вы ведете?

— Погодите, заинтригую вас еще, — Тэна улыбнулась, хотя под мешком этого видеть, конечно, было нельзя. — Синтро-куаны — два других народа. Синтро тоже жили на суше, куаны под водой, на огромной глубине. Синтро не ходили по морям, потому что на их планете был только один материк. Куаны не стремились на сушу, потому что не знали, что на ней может быть что-то для них полезное. Наконец обе расы вышли в космос, но выбрали для исследования разные луны своей планеты. Лишь через несколько лет космических исследований расы заметили чужие корабли на радарах и приняли друг друга за инопланетян. Далеко не сразу они разобрались, что пришли с одной и той же планеты. До сих пор у них отдельные корабли, и даже в Содружестве они занимают два кресла: уж больно это разные народы.

— Действительно, забавно, — проговорил Первый. — Ну и что дальше? Все хорошо, что хорошо кончается.

— Если кончается хорошо. Только представьте, синтро и куаны не поверили бы друг другу. Каждая раса решила бы, что другая обманывает ее, чтобы отнять у нее родной мир. Они могли бы устроить войну за уничтожение, а Содружество еще тогда их не знало. Мы бы не могли им помешать.

— Такого не могло быть, — спокойно сказал Первый. — Разумные существа не могут не найти общий язык. Они ведь не сорохи.

— Насколько хорошо вы знакомы с историей сорохов?

— В общих чертах.

— Теперь представьте, что у них в рамках одной-единственной расы было две разные страны, которые осуществляли космические исследования! А потом появились коммерческие компании, каждая из которых осуществляла эти исследования отдельно! Потом другие страны тоже захотели создавать свои корабли и станции — все отдельно. Они немного сотрудничали между собой для строительства станций и спутников, но об общих теоретических исследованиях и речи не шло. Их первая колония на другой планете представляла собой четыре анклава, которые едва общались между собой, и поставки для них делались кораблями двух разных конструкций и типов.

— О чем я и говорю! — с мрачным торжеством сказал Первый голос. — Они даже между собой не могут договориться, что уж говорить о прочих.

— Они договорились между собой! Они создали общее правительство, они объединили ресурсы и построили корабли, способные сворачивать пространство и время! Им понадобилось для этого больше времени, но они это сделали. Вопреки своей биологической природе. Разве вы не понимаете, что это тот самый урок, который необходим нам — научиться преодолевать себя, идти против первобытных инстинктов? Нам-то никогда этого делать не приходилось, мы могли руководствоваться своими инстинктами!

— Ну и дальше прекрасно с их помощью проживем, — хмыкнул Первый. — И мои инстинкты говорят, что мы должны защищать слабых и не спускать тем, кто их обижает. Если Совет Содружества не хочет вступиться за безголосых партнеров, кому, если не нам?

— А вы не думали, что у сорохов тоже есть партнеры среди неразумных зверей?

— У них не может их быть.

— Они способны на эмоциональную связь! Я сама это видела. Я даже… — Тэна сделала глубокий вдох, но стало только хуже: закружилась голова, слишком много в мешке было углекислого газа. — У меня даже возникла такая связь с одним из них. Это возможно.

— Вы принимаете желаемое за действительное, — уверенно сказал Первый. — Обманываетесь. Такое бывает с учеными.

— Я могу вам показать, — предложила Тэна. — Хотите? Нужен тактильный контакт.

— Нет, — хмыкнул Первый. — В фильмах обычно после этого герою удается освободиться.

— Для главной героини она слишком тощая, — критически заметил Второй.

— А вот грубить не надо. Прошу прощения, — сказал Первый Тэне. — У моего друга дурной характер.

— Я заметила, — сухо ответила Тэна.

Больше от отчаяния, чем повинуясь какому-то серьезному плану, она начала передавать в пространство, без всякого тактильного контакта. Вот она встречает Тима среди метели и пугается его; вот он стыдит ее за этот страх; вот его пес смотрит ей в глаза, и в простом собачьем разуме Тэна читает и обожание, и восхищение, и верность; вот ледяной край спуска скользит и скользит мимо них, а солнце бьет в глаза…

Но это все, конечно, оказалось бесполезным.

Только в фильмах к чему-то приводит.

* * *

Невеселый военный совет собрался в углу библиотеки, за единственным столом. Теплые одеяла и свитера, которые собрала в сумку ныне покойная Лена Баум, распределили между всеми по-братски. Рената Майснер, обычно безукоризненно модная, утопала в ярко-розовом кардигане самой Лены, который был велик ей размеров на пять, и это выглядело бы смешно, если бы не ожесточенное лицо Ренаты с ниоткуда появившимися морщинами.

— Каково состояние Даниловой? — спросил прежде всего Тим у Фридриха. — И есть ли еще какие-нибудь ранения?

— Нет, хотя у Белого Пера легкая гипотермия, — покачал головой Фридрих.

— Я в порядке, — легкомысленно отозвался сонный Перо, — ты еще нос мне пощупай.

— Данилова, — напомнил Тим.

— Плохо с ней дело. Если не оказать помощь, сутки я ей дам.

— А если доберемся до вашего кабинета с оборудованием? Или довезем ее туда?

— Все равно сутки! — огрызнулся Баум. — Нужно делать операцию. Лена бы, может, справилась, но я без нее не возьмусь.

— А если криозаморозка? По-моему, тут многие прошли курсы срочной подготовки. Криокамеры запитаны от аварийного источника…

— Ну, если вы ее дотащите к криокамере, то конечно, — с сомнением проговорил Баум. — Но как вы собрались?..

Вопрос был нетривиальный. Тим представил бесконечно меняющиеся коридоры, лестницы и переходы, тени и свет, и неизвестно насколько хватит последнего оставшегося аварийного генератора… А если съехавшая с катушек Айрин доберется до этого генератора раньше?

— Кто-нибудь знает, что случилось с Айрин? — спросил Тим.

Четкого ответа ни у кого не было. Сперва она вела себя нормально: помогала Даниловой собирать всех в убежище в подвале. Потом вдруг достала гранату и велела всем убираться, а не то эту гранату взорвет. И взорвала таки. Калмер, Данилова и Чу пытались ее задержать — досталось всем троим. Даниловой, кстати, первой.

— Слетела с катушек, — заявил Белое Перо. — По мне так нельзя брать таких, как она, на другие планеты!

— Как она? — резко переспросил Тим.

Он ожидал какого угодно ответа: темнокожих, женщин, мусульманок — но Перо его удивил.

— Людей без силы воли, — хмыкнул он он. — Вечно со всеми соглашалась. Всем поддакивала. Начальнице подражала. С тобой, Тим, сошлась.

— Что не так, что она со мной сошлась? — напрягся Тим. — У тебя с этим проблемы?

— У меня никаких проблем, — Перо белозубо улыбался, — ты парень симпатичный, спору нет, белый и пушистый, как твой Джек. Да только Айрин Данилова сказала это сделать. Чтобы прощупать тебя. Они все никак не могли понять, кто ты и зачем тебя прислали. Кто бы на это согласился? А Айрин согласилась.

Джек почуял расстройство Тима и прижался к нему теплым боком. Он не зарычал на Белое Перо — для этого пес был слишком хорошо тренирован — но посмотрел на него очень пристально. Тим положил Джеку руку на голову.

— Она дрессировщица, — Тим мотнул головой, — дрессировщик не может быть слабовольным человеком.

— Бывают разные виды воли, — вступила Майснер. — Честно, Крюков, Айрин — приспособленка. Мне она тоже никогда не нравилась. Хотя мне бы в голову не пришло, правда, что она может тронуться. Но я не удивлена. Удивительно, как психологический скрининг ее пропустил.

— Ладно, — Тим чувствовал, что за веками, где-то в центре головы пульсирует что-то болезненное. — С Айрин разберемся потом. Когда поймаем. Или не поймаем. Сначала нам нужно решить, как выбираться отсюда. Думаю, ни у кого нет сомнений, что мы находимся в альтернативно свернутом пространстве. Есть ли возможность развернуть пространство изнутри? Рената?

— Я ведь не техник, — Мейснер пожала плечами. — Да, я собирала данные для нескольких корпораций, ведущих торговлю с инопланетянами… с ведома господина Вонга, разумеется, — молчаливый Вонг досадливо дернул углом рта. — Но я все еще знаю о них очень мало. Однако мне известно одно. Техника, которую используют шемин-мингрели, принципиально требует, чтобы хотя бы часть устройства, искривляющего пространства, находилась внутри искривленного пространства.

— То есть часть машины, которую они используют, здесь, внутри посольства? — уточнил Тим.

— Скорее всего снаружи, в саду. Сами эти машины довольно большие, они не могли бы протащить их за ограду незаметно для нас. Вот просунуть щуп, своего рода антенну — другое дело…

— Бергман, — Тим обратился к их инженеру, — есть ли способ обнаружить эту антенну?

— Не знаю, — тот посмотрел на Ренату. — Из чего она сделана?

— Без понятия, — она почти равнодушно пожала плечами. — Там три варианта составов, я даже названий их не помню.

— Металл или диэлектрик? — уточнил Бергман.

— Металл… кажется.

— В принципе, если мы найдем эту антенну, ее можно использовать для передачи резонансных колебаний на саму машину, — произнес Бергман. И замолчал, будто этим все было сказано.

— И что это даст?

— Машина разрушится.

— А что будет, если машина разрушится? Пространство развернется? Или нас тут всех в лепешку раздавит? — Тим переводил взгляд с Ренаты на Бергмана.

Оба молчали.

— Ладно, — сказал Тим. — Тогда сделаем вот что. Мы с Ренатой, Саидом, Белым Пером и Бергманом отправимся на поиски антенны. Бергман, у вас есть необходимые инструменты для создания этого резонанса?

— Нет, — ответил тот. — Они в моей подсобке.

— Значит, сначала ищем его подсобку, а потом антенну. Крейн и Лейла охраняют остальных. Да, Крейн, и не смотрите так на меня! Вы отлично стреляете.

— Я не смотрю, — безжизненно ответил тот.

— Протестую, — Вонг бросил короткий взгляд на Крейна. — Оставьте мне еще кого-нибудь из тренированных людей.

Тим прикинул про себя. Пожалуй, посол был не так уж не прав. Если Крейн так и просидит в апатии, толку от него будет мало. Но кого оставить? Пожалуй, все-таки Белое Перо. И с ним, и с Саидом Тим общался одинаково мало, но Перо ему не нравился — какой-то слишком расхлябанный.

С другой стороны, Перо умудрился заснуть в такой ситуации. Нервы у него крепкие. И мыслит он здраво. И Тим захотел его оставить, похоже, из-за того, в основном, что он сказал об Айрин…

С другой стороны, Саид и Лейла брат и сестра, хорошо работают в паре. А Лейлу надо оставить, у нее лучшая медицинская подготовка, поможет Фридриху с Даниловой.

— Хорошо, — кивнул Тим. — Остается Саид. Остальные — вооружайтесь и одевайтесь потеплее. Мне нужно, — он повысил голос, — чтобы все, у кого они есть, отдали уходящим перчатки и шапки.

— Но… за вами же будет гоняться психопатка! — подала голос встревоженная Линда Вонг. — Как же вы справитесь?

— У нас есть отличная система оповещения, — Тим потрепал Джека по холке. — Как-нибудь.

Глава 15

Посольство строили архитекторы из шемин-мингрелей, но шемин-мингрельская архитектура довольно утилитарна и похожа на земную. Тиму например это здание с его большим заснеженным садом с самого начала напоминала какую-нибудь усадьбу девятнадцатого или двадцатого века. Оно было низким, приземистым, с широкими окнами, длинными прямыми коридорами — для полного впечатления не хватало только портика с колоннами.

Теперь Тиму показалось, что посольство тоже пало жертвой этой удивительной диверсии. Может быть, ему досталось даже хуже всех. Он не представлял, что за сила требовалась, чтобы перепутать и размножить трехмерные участки коридоров, лестниц, комнат и чуланов, постоянно переставляя их местами. В законы физики не очень верилось — легче было представить некое грозное волшебство, темную магию, превратившую обычный дом в лабиринт.

И где-то в этом лабиринте пряталось, а может, охотилось за ними чудовище. Тем более опасное, что совсем недавно это чудовище было одним из них.

Тим видел в этом одно преимущество: Айрин не более их умела ориентироваться в изменившемся внутреннем пространстве. Например, раньше все здание можно было пройти из конца в конец за несколько минут быстрым шагом. Теперь они блуждали по этому лабиринту значительно дольше — и никакого толка. Они так и не нашли кабинет главного инженера, который тот называл «подсобкой».

Тим сколько мог сориентировал Джека на запахи, которые могли из этого кабинета доноситься: металла, соединительного клея, пластмассы и высококарбоновых соединений. Время от времени Джек показывал ему, что взял след, но когда они вроде бы приближались к этой подсобке, след таял в воздухе.

— Сколько твой пес будет нас водить кругами! — прошипела Рената, когда они в четвертый раз прошли мимо одного и того же светильника в виде змейки.

— Сколько нужно, — отрезал Тим. И обратился к ней и к Бергману: — Они могут снаружи как-то управлять искривлением пространства? Специально водить нас по кругу?

Рената пожала плечами:

— Понятия не имею. Я читала только общие обзоры, без конкретных деталей.

Бергман проговорил раздумчиво:

— Не знаю. Чтобы управлять, надо следить. Я три раза в день проверяю посольство на жучки и сканирую передачу данных. Пока ничего не было. Но их технологии лучше наших.

На этом он замолчал.

Тиму все больше и больше нравился немногословный инженер. Например, когда они отправились их маленькой партией, Тим обнаружил, что Рената и Белое Перо совершенно не умеют ходить скрытно. То есть они шли нормально, но слишком много бряцари оружием, запасными батареями, слишком шумно дышали, Белое Перо еще порывался отпускать нервные шуточки. Бергман шел тихо, спокойно, сливаясь с тенями. У него даже подметки ботинок не скрипели.

Тим шепотом спросил у него, где он так научился, и Бергман ответил: «Охотился на бураппа».

Бураппа — небольшие, но стайные, а потому очень опасные хищники, жили на Тингтагеле, первой человеческой колонии. Сам Тим никогда с ними лично не встречался, хотя на Тинталеге бывал во время службы, и историй наслушался. Это заставило его взглянуть на Бергмана с особым уважением.

Так или иначе, но слова Бергмана о передатчиках особой ясности не внесли. Может быть так, а может, и этак.

Если у агрессоров, кто бы они ни были, имелся способ наблюдать за ними, то очень может быть, имелся способ и подыгрывать Айрин, выводя ее на них. Это означало, следует быть вдвойне, втройне осторожными.

— Тогда нам стоит подумать, где еще могут быть подходящие инструменты кроме вашего кабинета, — распорядился Тим. — Только думайте на ходу, если стоять на месте, мы точно никуда не придем.

— Вот как раз с этим я бы поспорил, — подал голос Белое Перо. — Если все-таки нас никто не путает специально, а все вокруг меняется хаотично… Какая тогда разница, идти вперед, назад или стоять на месте?

— Да, спасибо, чеширский кот, — проговорил Тим с усмешкой. — Разница та, что температура уже как на улице, а одеты мы неподходяще. Будем стоять — замерзнем.

— Если по пути попадется моя комната, возьму мой макинтош, — заметил Перо с деланным легкомыслием.

Замечание Белого Пера было не таким пустым, как могло показаться: несколько раз им встречались по пути полуоткрытые двери в комнаты. Один раз прошли мимо комнаты Тима. Другой раз — мимо двери в апартаменты Баумов. Тим с ожесточением подумал тогда, что в прошлый раз, когда он так стремился увести оттуда своих подопечных гражданских, все они были живы, а теперь Лена Баум мертва, и в этом есть и его, Тима, вина.

Если бы Айрин бросила ножом в него…

А кстати, почему она нацелилась на Лену? Была ли она в самом деле безумна, как они единодушно решили? Или она совершенно сознательно пыталась внести как можно больше хаоса в их небольшую группу? Лишить посольство врача — это имело смысл, если вести длинную изматывающую кампанию.

С другой стороны, может, все проще: она не знала, насколько серьезно ранена Данилова, и попросту не хотела, чтобы Лена серьезно улучшила ее состояние.

Еще один поворот, лестница, которая должна была бы, по понятиям Тима, вести вверх (они находились и так где-то на уровне пятого этажа). Но попавшееся на пути окно было окном первого этажа, и заснеженный темный сад выглядел из него как никогда спокойным и мирным.

— Интересно, а в саду тоже пространство перемешено? — спросил Белое Перо вслух.

— Если повезет, скоро узнаем, — процедила в ответ Рената.

Джек без сомнений взбежал по лестнице вверх. Тим поднялся следом, чуя напряжение и какую-то безбашенную собачью лихость: Джеку, конечно, не нравилась эта котовасия, в которую превратилось здание, но все это больше напоминало ему тренировочные упражнения давным-давно, в детстве. К тому же, тут был Тим, а значит, все делалось просто и понятно: защищать Тима, выполнять его приказы, а Тим в ответ защитит Джека — переживать не о чем.

Тим завидовал другу: для него все было просто и понятно! Сам он не мог на себя так полагаться.

Тем временем Джек коротко гавкнул: нашел что-то.

И впрямь, запах был тот самый: металлических частей, пластмассы, смазки и пыли, которая неизбежно набивается даже в герметически запаянный корпус. Но увидели они вовсе не «подсобку» Бергмана: перед ними был кабинет Ренаты Мейснер. Вопреки действительной топологии посольства он расположился прямо посреди коридора. Кто-то разобрал один из ее терминалов, словно пытался что-то закоротить; возле разобранного стоял ящик с инструментами, электронный проб и несколько отверток валялись поодаль.

— Это что еще такое? — не поняла Мейснер. — Кто тут был?

— Скорее всего, Айрин, — вслед за Джеком Тим обошел комнату с оружием в руках.

Четвертой стены у комнаты не было; за нею продолжался тот самый коридор, из которого они вышли. Или другой какой-то коридор, но очень похожий. Тим впервые остро пожалел, что в министерстве международных отношений сэкономили и постарались обеспечить надлежащую охрану посольства за счет вторых специализаций сотрудников. Чего бы он не отдал за хотя бы человек шесть-семь с нормальной боевой подготовкой, чтобы не изображать тут няньку при гражданских-недоучках…

Бергман осматривал ящик с инструментами и развороченную консоль.

— Сможете это использовать? — спросил Тим, глядя одним глазом на него, одним в коридор.

— Да, — ответил инженер.

— Но этого будет достаточно? — требовательно поинтересовалась Рената.

— Не знаю.

— Что она, черт возьми, пыталась сделать? — Белое Перо сам заглянул в развороченный терминал, словно надеялся по компьютерным потрохам, как по птичьим, прочесть их будущее.

— Связаться с Землей, — Бергман захлопнул ящик. — Можно идти.

— А это возможно? — удивился Тим.

— У меня была секретная связь на одной консоли с представителем… той корпорации, для которой я делала аналитические отчеты, — пробормотала Рената. — Но откуда знала Айрин?

— Данилова знала, — хмыкнул Белое Перо. — Наверняка знала, только не торопилась тебе намекнуть. Чтобы можно было прищучить в нужный момент.

— Я не занималась никаким криминалом! — огрызнулась Рената.

— Можно идти, — повторил Бергман, и Тимофей тоже сказал всем, чтобы шли, и разбитая комната Ренаты осталась позади.

Хуже нет, чем в незнакомой, да еще и постоянно изменчивой обстановке, пытаться сообразить, что происходит. Но Айрин никак не шла из мыслей Тима. Та фраза о ее слабоволии, ее ослепительная улыбка, когда она кидала нож в Лену, эта попытка связи с Землей… Что-то тут не вязалось, не складывалось в единую картину.

— Мы ищем дверь наружу, я правильно понимаю? — спросила Рената.

Ей уже надоело держать автомат в руках и поводить им из стороны в сторону, словно в боевиках, и она теперь просто шла, держа его за приклад стволом вниз. Будто собиралась использовать, как бейсбольную биту. Тим подумал, не сделать ли ей замечание, но передумал. По крайней мере, не дергая все время автоматом из стороны в сторону, Рената производила меньше шума.

— Дверь, — кивнул Тим. — Или окно первого этажа.

— Они запираются при отключении электричества, — сказал Белое Перо. — Намертво.

— Бергман знает коды. Знаешь?

Тот только кивнул.

Окно встретилось скорее, чем можно было ожидать, будто посольству надоело водить их за нос — теперь, когда они нашли инструменты. Под окном намело большой пушистый сугроб, Джек вылез в него первый. Пес снова провалился по самые уши, словно тогда, на дальнем горном полустанке. Тим вспомнил, как счастливо смеялась Таня, и подумал: вот надо же, а они собирались завтра идти в парк развлечений. Как дети.

Это все казалось страшно далеким, словно бы вечность назад.

В саду было по-прежнему тихо и безветренно и очень, очень холодно. Снег уже лежал не везде: он успел частично стаять, и кое-где открывались проплешины черной, подмороженной земли. Ярко светили крупные звезды и еще что-то, бросая на снег намеки на тени, намеки на отсветы. Тим обернулся на миг, чтобы оценить обстановку — и охнул.

Они стояли у одного из фасадных окон посольства, и казалось, что за этими окнами внутренности здания движутся. Тусклый зеленоватый свет аварийных светильников перемещался туда-сюда, словно за мутными окнами скользили привидения. Тиму показалось, что один раз в окне мелькнуло и тут же исчезло чье-то неподвижно белое лицо.

Действительно, похоже, пространство смешалось только в замкнутом объеме здания. Сад казался невредим.

— Выбрались из лабиринта, — пробормотал Белое Перо. — С Джеком вместо клубка. Только где Минотавр?

Хлопнул выстрел. Белое Перо с воплем повалился в снег, забрызгав его темным. Еще что-то темное клубком выкатилось из-за ближайшего заснеженного куста и, развернувшись в полете, прыгнуло на Тима.

Тим смотрел в этот момент на Белое Перо, поэтому не успевал развернуться. Это нечто, наверное, свалило бы его, но стремительная белая туша метнулась наперерез. Джек! Джек и черное сцепились и, рыча, покатились по снегу. Черное было в полтора раза больше.

«Найджел», — понял Тим.

Еще один выстрел — на сей раз не попали. Тим бросился вперед, раздвигая неподатливые от холода ветви кустарника. Боевой разряд ожег ему плечо, другой, вроде бы, задел ногу. Но Тим все-таки проломился сквозь ветки, увидел Айрин — в белом врачебном халате поверх темно-зеленого термо-комбинезона она совершенно терялась на снегу. Даже щеки она вымазала чем-то белым, может быть, пудрой, может быть, мелом, а волосы прикрыла белой шапочкой.

Надо же. Сумасшествие сумасшествием, а настолько-то соображает. И умудрилась добраться по этому хаосу до лазарета: там есть и термокомбинезоны, и белые халаты.

Они замерли друг напротив друга. Теперь между ними не было кустов, и оба держали друг друга на мушке.

— Зачем тебе это? — выдохнул Тим.

Слова были как пар в воздухе — бесполезные.

— Затем, что каждый только за себя, — сказала она. — Все остальное — ложь.

И нажала на курок.

И Тим нажал одновременно с ней.

Глава 16

Тим позорно промазал: он целил в центр массы, а попал хорошо если в руку — Айрин вскрикнула, выпустив автомат, и тот повис на ремне у нее на шее. Тим прыгнул вперед.

Он сам не знал, почему именно прыгнул, почему не выстрелил. Казалось бы, надо было стрелять: у него еще оставались патроны. Но что-то перемкнуло в голове: совсем рядом по снегу катались, сцепившись в клубок, Найджел и Джек, а Айрин улыбалась как бешеная, и он должны был как-то врезать по этой улыбке, своими руками стереть ее с лица этой чокнутой…

Айрин ужом выскользнула из захвата и ударила Тима локтем в бок. Его согнуло пополам, как от слабого электрического тока: не понимаешь, отчего, а тело трясет и трясет. Но он все-таки умудрился извернуться и поймать ее опять. Они упали в снег, только это была совсем не дружеская возня. Только рыка и клочьев разлетающейся шерсти не хватало.

И шея Айрин как-то сама собой оказалась в захвате, и Тим как-то сам собой двинул руками определенным образом, и даже хруста позвонков не услышал, только Айрин обмякла у него в руках неживым весом.

«Свернул шею, как курице», — понял Тим.

Он часто сворачивал шею курицам в детстве, они потом еще так бегали, бывало, с заваленной на бок головой. Его тошнило, а сестре было ничего…

Сейчас, правда, нечего было думать об Айрин.

— Джек! — крикнул он, поднимаясь на колени и снова падая в снег. Черт побери!

Прижал ладонь к боку — на руке осталось красное. Самое смешное, что он до сих пор ничего не чувствовал.

— Джек!

Джек и Найджел валялись в снегу поодаль, двумя горами меха — светлой и темной. Сейчас было особенно видно, насколько Джек меньше. Какое там в полтора, почти в два раза! И все-таки Джек дышал — измаранный кровью бок мерно вздымался, и Тим почувствовал прикосновение разума партнера: слабое, неуверенное.

А Найджел — слепо скалился в ночь остекленевшими глазами.

Волкособа стоило пожалеть: он ведь не виноват, он просто слушал свою партнершу, которой доверял безусловно. Но сейчас Тима на жалость не хватало. Он кое-как дополз, вздымая снег, не обращая внимания на Бергмана и Ренату, которые что-то пытались ему сказать.

Он упал рядом с мордой Джека, обхватил ее обеими руками.

— Братец, ты как? Ты живой?

Джек моргнул и попытался лизнуть ему руку. Он передавал удовлетворение, что победил, печаль и непонимание — почему Найджел напал на него? Почему Айрин напала на Тима?

— Так получилось, дружище, я сам не знаю, — сбивчиво проговорил Тим. — Кто виноват — обязательно ответит! Мы все для этого сделаем. Теперь главное не теряй сознание, мы тебе поможем.

«Помоги себе, — передал Джек почти словами. — Ты ранен».

— Пустяки, — сказал Тим. — Мне совсем не больно.

Умом он знал, что на самом деле это очень плохой знак — когда не больно. Джеку зато было больно, очень сильно, и Тим потянул часть этой боли на себя, заблокирвоал ее, как мог. Увы, не получилось как надо. Впрочем, если бы у него были хорошие баллы по экстросенсорики, он бы оказался в К-9 с самого начала…

— Надо найти эту антенну, или что там, — Тим сморгнул с глаз пот и растаявший снег, поднял голову, чтобы посмотреть на Ренату и Бергмана. — То, что меняет реальность. И что-то с ней сделать.

— Уже нашли, — Бергман глазами показал куда-то за спину Тиму.

Обернувшись, Тим увидел.

Железный манипулятор, похожий на удочку, увитую разноцветной гирляндой, торчал прямо из воздуха метрах в двадцати или тридцати от него. Раньше они не видели его только потому, что манипулятор загораживали деревья, но схватка с Айрин и Найджелом вывела их на траекторию прямого зрительного контакта.

Фиговина висела на высоте четырех или пяти метров: зрение у Тима мутилось и точно разобрать он не мог. Одно было ясно: никому из них туда не запрыгнуть и никакие провода не подсоединить. Может быть, у Бергмана наготове какое-нибудь излучение… Хотя какое там излучение!

— Что, все? — рявкнул Тим. — Что стоите с похоронными рожами?! Доберемся! Дерево срубим, но доберемся! И поскорее, у нас раненые!

Точнее, ему самому казалось, что он рявкает. По тому, как наклонились к нему Рената и Бергман и какие выражения были у них на лицах, Тим подумал, что наверное на самом деле он еле шепчет.

А может, дело было в том, что в них вдруг ударил порыв сильного, холодного ветра, и принес с собой влажный снег.

* * *

Тэна, кажется, потеряла сознание. Только что она думала о Тиме и пыталась внушить всем окружающим мысль, что не все сорохи одинаково дики и чудовищны, и вот с нее уже сдирают мешок, и непривычными к свету глазами она пытается проморгаться.

Она не сразу узнала стоявшего перед ней человека, но когда узнала, удивилась и не сразу поверила своим глазами.

— Карн Лигнати! — воскликнула она. Точнее, попыталась воскликнуть, и не смогла: у рта была кислородная маска. Оттолкнув ее, Тэна с трудом проворочила языком: — Ты же… что… как…?

В голове было как-то мутно, она не сразу смогла сформулировать вопрос. Оглянувшись, поняла с удивлением, что находится в тесном помещении, где из стен выгибались приборные панели; судя по обилию экранов, по большей части погашенных, они предназначены были для управления чем-то неимоверно сложным. Ну да, сворачивание пространства — это вам не пыльцы понюшка…

А за тремя крохотными окошками — в середине и по бокам — по-прежнему танцевала буря.

В кабине было три кресла. На одном сейчас сидела Тэна, другое, приподнятое к потолку, чтобы доставать до некоторых приборных панелей, видимо, занимал Карн. В третьем, обмякнув, сидел незнакомый Тэне человек — помесь шеминов и мингрелей пятьдесят на пятьдесят, если судить по его роскошной бороде. Третий человек валялся на полу позади кресла Тэны.

Карн Лингати, тоже с кислородной маской на лице, был ей хорошо узнаваем. Они с ним вместе участвовали в первой миссии по налаживанию контактов с сорохами — той самой, которая чуть не получила катастрофические последствия. Впрочем, никто не пострадал, они все отделались только крупным испугом, наблюдая взрывы на космодроме.

Тэна после этого, так и не сумев отделаться от тех впечатлений, посвятила всю себя изучению сорохов. А Карн вот, оказывается, подался в террористы.

— Быстрее, помоги мне их связать, — он протянул Тэне пластиковую стяжку для кабелей.

Ей никогда в жизни не приходилось никого связывать. Судя по всему, Кару тоже. Кое-как они справились с этим делом.

— Я загерметизировал кабину, а потом понизил в ней уровень кислорода, — объяснил Лигнати. — Я сидел под потолком… ты знаешь, не люблю трепаться почем зря. Они и не заметили.

— Хорошо, — сдержанно сказала Тэна. А потом ее прорвало: — Господи и все его подвижники! Карн! Ну почему ты это сделал?!

— Ты ведь передала, — сказал он удивленно. — Я хорошо умею принимать. Если у них там есть хоть один человек, способный построить отношения с нэли, надо его спасти.

— Наоборот! — Тэну трясло. — То, что ты поступил, как цивилизованный человек, в оправданиях не нуждается! Но как ты мог вообще пойти на это? Вдруг там, внутри этого поля, они уже поубивали друг друга?!

— Нет, — качнул головой Карн, — у меня есть биометрическая сводка. Убили пока только четверых живых существ, и троих серьезно ранили. Но это неважно. Это ведь сворачивание пространства без перемещения. Мы просто заменим мертвых неповрежденными копиями.

— Что? — Тэна, кажется, после кислородного голодания, слабо соображала.

— Я говорю, что мертвых не будет, — Карн хмыкнул. — Мы же тоже не идиоты. На пожизненное в тюрьму никто не хочет.

— Пытки в отношении разумных?! Похищение — а это похищение? И издевательства? Это, по-твоему, не тянет на пожизненное? — спросила Тэна с удивившей ее саму яростью.

Карн ничего не ответил, но Тэна почти прочла его мысли — надо, мол, еще доказать, что для сорохов это — издевательства и пытки.

Глава 17

Тим приходил в себя медленно, то выплывая, то ныряя обратно. Он замечал странное: вокруг него толклись мертвецы. Входила и выходила Лена Баум, суетясь с приборами возле его подушки; Айрин требовала, чтобы ее пустили, а Мейснер оттирала ее решительным тоном.

«Раз мертвецы — значит, и я тоже мертв? — подумал Тим. — А Джек?! Джек?!»

— Спокойно, спокойно, здесь твой партнер, — проговорил голос Лены Баум.

По полу скрипнули колесики, потом пальцы Тима коснулись теплой шерсти, и его запястье слабо лизнул язык. Мысли Джека скользили где-то вроде бы и рядом, и в то же время за непроницаемой стенкой, не добраться. Но в них теперь тоже становилось спокойно, когда Тим был рядом.

— Я брежу? — спросил Тим, едва ворочая языком. — Как это вы живы, Лена?

— Да уж как-нибудь, — сухо ответила врач. — Включу-ка я гипноизлучатель, рано ты пока поднялся.

Но заснул Тим с ощущением подвоха — ему было непонятно, как это Лена Баум оказалась здесь, если он сам видел ту кровавую полосу на стене и трясущийся подбородок Фридриха Баума.

В следующий раз Тим проснулся уже немало времени спустя и к своему удивлению увидел у кровати Таню — в незнакомом ему серо-черном платье, очень печальную.

— Как тебя пустили? — спросил он. — Вы же…

— Я все тебе расскажу, — ответила Таня. — Мы за многое должны извиниться. Потом.

Она коснулась его руки, коснулась лапы Джека и вышла. Тим глядел ей вслед и гадал, как шемин-мингрели могли казаться ему похожими на свинок. Еще бы с кенгуру сравнил. Этакие маленькие грустные эльфы, вот они кто.

Птица Кира тоже вышла за Таней вслед, но у порога покосилась на Тима круглым блестящим глазом.

* * *

— Думаю, вы, Крюков, понимаете, что мы ни в коем случае не должны докладывать об этом… что бы это ни было, — проговорила Данилова, многозначительно глядя на Тима.

Ее худое некрасивое лицо на фоне подушек выглядело особенно землистым, но держалась службистка бодро.

— Да, — пробормотал Тим. — Конечно. Неопознанный летающий объект перелетел через забор, порвал в клочья меня и Джека, прострелил руку Белому Перо, чиркнул вас по голове и был таков.

Посол Вонг, взгромоздившийся на неудобный госпитальный табурет, внимательно посмотрел на Тима.

— Сценарий, который вы предлагаете, молодой человек, значительно лучше, чем тот, при котором все вверенное мне посольство было помещено в другое измерение, одна моя сотрудница получила дозу непонятного излучения, в результате чего временно спятила и начала убивать всех подряд, а потом, при выходе из другого измерения, убитые были магическим образом возвращены к жизни, включая эту сотрудницу.

— Никакой магии, сэр, — возразила Рената Мейснер. Ей (как и всем остальным) стула не нашлось, и она стояла. Тим был рад, что лежит на кровати бок о бок с Даниловой; даже Белое перо, раненый в руку, стоял. — Технология известная. Нам поверят.

Бергман кивнул, подтверждая слова Ренаты с высоты своего технического авторитета.

— Данные о структуре органических существ сохраняются, — сказал он. — В системе. При пространственных перемещениях восстановить нельзя, но если пространственного не было — то можно. Это редко используют, но принцип известен.

— Не в том дело, что нам не поверят, — посол промокнул лысину лазаретовской салфеткой. — Хуже будет, если поверят.

— В каком смысле? — не понял Тим.

— А ты ведь русский, — упрекнула его Данилова. — Надо знать историю. К чему мы придем с такой молодежью?

Она щурилась и улыбалась, как будто ей нравилось, что Тим не знал историю, и вообще выглядела подозрительно довольной.

— Вы имеете в виду… — начала Рената.

— Если они нам поверят, что мертвых каким-то образом восстановили, — сухо сказал посол, — то где гарантии, что не восстановили так же и живых? Ради ваших же интересов приказываю молчать. Если кто-то проговорится, он будет дискредитирован. И скорее всего, посажен.

— Но наши контракты!.. — начал Фридрих Баум.

— В таких случаях контракты игнорируют, — сказала Данилова. — Или, как я предпочитаю обычно говорить, безопасность Земли имеет приоритет.

Белое Перо хмыкнул. Остальные промолчали. Наверное, каждый вдруг представил, что он — это на самом деле не он, а какой-то доппельгангер, созданный инопланетянами. По крайней мере, так думал Тим. Сам Тим, пожалуй, мог такого не представлять: он мог быть более-менее уверен в том, что он-то настоящий.

Более-менее..

— Броде? — спросила Рената, и Тим не сразу вспомнил, что это фамилия Айрин.

— Доктор Баум не нашла у нее никакого пост-гипнотического внушения. В остальном ее судьба волновать вас не должна, — твердо произнес Вонг.

Рената отвела глаза. Ей явно больше не хотелось обсуждать эту тему. Аналогичным образом глаза прятали и все остальные. Кучка заговорщиков в лазарете… Они по-прежнему прятались в этом здании, по которому еще вчера ходили свободно.

«Если бы мы были идеалистами, — подумал Тим, — мы бы потребовали ни в коем случае ничего не скрывать. А вдруг все тут — двойные агенты, посланные работать против Земли?»

Впрочем, он не думал, что шемин-мингрели запрограммировали кого-то из них как тайных агентов. Легче было поверить в то, что все действительно как выяглядит на поверхности, и на них нападали просто фанатики…

Только… Как Вонг и Данилова рассчитывают скрыть все случившееся? Допустим, они как-то смогут добраться до «черного ящика» посольства. Но ведь Данилова подозревала, что Тим — отдельный агент военной разведки. Тим-то сам по себе, но если еще есть такие агенты? Если они что-то сообщат?

А если случившееся потом как-то всплывет по дипломатическим каналам? Или, что еще хуже, вдруг нечто подобное случится в других посольтсвах? Что тогда?

Нет, что-то Вонг с Даниловой темнят. Что неудивительно. Все это с самого начала выглядело странно. Например — все-таки, зачем столько людей с военной подготовкой в обычных посольствах, даже на малозначительной Триоке? И это при том, что на Земле по многовековой традиции военных стараются держать подальше от политики…

— И что, все так просто закончится? — спросил Тим резко, чтобы проверить свою теорию. — Они с нами такое сделали, а мы!

— А мы, — веско проговорил Вонг, — будем соблюдать субординацию. Напоминаю вам, что чрезвычайная ситуация себя исчерпала и вы вновь подчиняетесь мне по всем вопросам.

И на этом импровизированное собрание всех, кто был в «вывернутом» посольстве и выжил (не считая Линды Вонг — она отлеживалась у себя в комнате после нервного потрясения) было распущено.

Чуть позже Вонг зашел поговорить с Тимом наедине. Ну, не совсем наедине: оно отодвинул занавески между кроватями Тима и Даниловой, приглашая ее к разговору.

Потом сел на стул между их кроватями и замолчал, словно ждал чего-то. Тим рассматривал посла. До сих пор посол Вонг его не очень интересовал: как от всякого начальства, Тим ожидал от него каких-нибудь неприятностей, в лучшем случае мелких, в худшем случае крупным. Но сейчас Тим вспомнил, как относительно спокойно Вонг вел себя во время нападения на посольство. Обратил он внимание и на то, что посол был одет по шемин-мингрельской моде: в темно-фиолетовый костюм с расклешенными рукавами и широкие шаровары. И еще вспомнил, что посол всегда был чем-то занят. И Алекс Крейн был чем-то занят. Это остальные по большей части били баклуши…

— Ко мне обратились «с той стороны», — сказал Вонг Тиму. — По поводу возмещения ущерба.

— Да? — Тим попытался повыше сесть на кровати; Джек, который дремал на стоявших рядом носилках, тоже поднял голову.

— У вас сложились относительно близкие отношения с одной из аборигенов, — сказал он.

— Если это можно так назвать, — осторожно проговорил Тим.

— Вас затребовали, как контактное лицо в особый проект, — сказал Вонг, и в его невыразительном лице вдруг проступило хищное внимание, жажда действий. — Это может быть то, чего мы так долго ждали. Они наконец-то расколются.

— Расколются? — не понял Тим.

— Они проверяли нас, — сказал Вонг. — Я не знаю, как точно это было организовано и кто в ответе, но они они нас проверяли. Коллеги госпожи Даниловой. Мы проверку прошли. Или по крайней мере вы проверку прошли. И теперь они постараются задобрить нас и расскажут наконец-то, зачем мы им нужны.

— Нужны? — тупо повторил Тим. И тут его осенило: — Вы имеете в виду, почему около года назад они вдруг затребовали настоящие посольства? И переговоры о возможном включении в Содружество вдруг сдвинулись с мертвой точки?

Вонг кивнул.

— Но почему здесь? Триока — не самая важная планета Содружества, и у нас не самое крупное посольство…

— Этого мы не знаем, — подала голос Данилова. — Но я дам потом почитать вам наши отчеты с Тусканора, если хотите. Там еще причудливее.

— В общем, — проговорил Вонг, — все зависит от вас. На эту вашу Таню… Тэну Гмакури многое завязано. Вы проделали хорошую работу, но теперь предстоит сделать больше.

Тиму не очень понравился его тон — когда начальство начинает так говорить, пиши пропало. Тем более это подтверждало самые нехорошие его догадки. Но ответил он так, как только и можно отвечать в таком случае:

— Рад служить.

Часть II. Партнерство

Тим Крюков и Джек кровью доказали свое право на равных принять участие в Проекте. Теперь задача Тима — достойно представить Землю и решить, чью сторону примет человечество в большой войне, которая готовится в населенной части Галактики, и на каких условиях. Как союз с любой силой, так и полная изоляция могут оказаться одинаково гибельными.

То, что обнаружили Алекс Флинт и его партнерша Кора в бездонном океане Тусканора, возможно, даст Земле преимущество в переговорах… вот только с кем?

Глава 18

Можно ли назвать кошмаром сон, которого не боишься?

Алекс Флинт частенько просыпался от неприятных снов, отмахивался и засыпал снова. Он говорил себе: ничего удивительного, что я это вижу. Гамак мой подвешен над бездной, поэтому и во сне я постоянно погружаюсь в туман, сперва нестрашный, бело-голубой, когда над головой качается солнце, словно в люльке. Потом туман голубеет, синеет, солнце пропадает. Не различить уже, где верх, где низ, и Алекса захлестывает паника, знакомая каждому начинающему ныряльщику. Казалось бы, много лет назад он с ней покончил…

Синева вокруг темнеет, чернеет, и теперь уже ясно, где верх — там, где светло. Но наверх всплыть не получается, потому что яростное притяжение планеты, стиснувшее в жидкое ядро тонны «тяжелой» воды и раскаленных металлов, теперь захватило Алекса и тянет, тянет, словно черная дыра…

В этот момент Алекс обычно просыпался, переворачивался на другой бок и засыпал снова. У него были крепкие нервы.

Сейчас он проснулся и понял, что, похоже, больше не заснет.

Край солнца слабо золотился над горизонтом: стоял предвосходный сумрак. Сквозь раздвинутую перегородку, похожую на традиционные японские перегородки-седзи, было видно, как порционно светлеет воздух над океаном. Сам океан лежал дальше сколько хватало глаз, без границ, гладкий, как зеркало.

Полнейший, невероятный штиль. Редкий случай.

Алекс вылез из гамака, аккуратно обошел квадратную дыру в полу, в которой плескалась вода — это вместо туалета, там живут такие специальные рыбы, которые все едят — и выглянул наружу, на мостки.

Утро. Солнечное утро. И уже немножко припекает — день даже на воде будет жаркий. А они ведь собирались сегодня на сушу. Хонда точно сказала: к нам приплыл примечательный остров, поедем в гости к знаменитому писателю. Не было печали.

Алекс опустился на колени и похлопал по воде. Звук был совсем тихий, но Кора явилась почти сразу: она спала обычно недалеко. Приучила себя спать одновременно с Алексом: без него ей было скучно.

«Привет», — просвистел он.

Кора тоже с энтузиазмом поздоровалась.

«Сегодня вода отличная! Поплывем далеко?»

«Нет, не поплывем. Большая женщина тащит меня на сушу».

«Суша — хорошо для двуногих». (Интонация вопроса-сомнения).

«Сегодня плохо. Сегодня хочу остаться».

«Оставайся!»

«Нельзя».

«Нельзя» — интересное слово. Вот в дельфиньих диалектах его нет совсем. У касаток есть, но оно имеет оттенок «нехорошо для семьи».

«Для меня хорошо», — ответила Кора.

Вместо ответа Алекс скинул футболку и нырнул, как был, в шортах.

Вода приятно освежила со сна, руки покрылись мурашками. Мощными гребками он поплыл вперед, подальше от мостков. Кора плыла рядом, время от времени касаясь Алекса носом или боком.

«Ты плавай одна сегодня, — просвистел ей Алекс. — Плавай одна, но возвращайся до вечера. Сегодня хорошая погода».

«Я всегда одна», — уныло ответила Кора.

Уныния не было в ответе, но Алекс ощущал его всем телом. Коре было скучно. Она оказалась совсем одна, без сородичей, и даже целый океан, свободный от хищников, полный рыбы и куда более чистый, чем на Земле, ее не радовал. С дельфинами она так и не ладила с самого начала. Дельфины и касатки вообще редко ладят.

«Скоро пришлют еще», — пообещал Алекс.

«Лучше меня домой, к маме».

Алекс похлопал подругу по боку. Он говорил, что прибрежных касаток нужно переправлять сразу материнскими семьями. Кто-то его послушал? Нет. Типично.

«Все будет хорошо, Кора», — сказал он.

Кора издала согласный свист.

Касатки не умели долго грустить. Это выгодно отличало их от людей. И бездны под ногами они тоже не боялись. Алекс подумал, что без Коры он бы тут долго не протянул.

Конечно, с другой стороны, без Коры он бы ни за что сюда и не отправился. Кому бы был нужен цетолог и ныряльщик на других планетах, если бы не Тусканор и его обитатели?

И, опять же, если бы не Кора, Флинт ни за что бы не согласился.

* * *

Хонда Мэй, несмотря на свой солидный чин в дипломатической службе и солидные же пятьдесят с гаком лет, частенько вела себя совершенно несолидно. При первой же встрече она радостно объявила Алексу, что едва ли не единственная причина, за которую можно любить тусканорцев (самоназвание тлилили, код TLL), — они не носят одежды и не придают ей никакого значения. А значит, и люди могут одеваться или не одеваться как им нравится.

Алексу это пришлось не по вкусу. Сам он был за формальности. Одежда — очень хороший повод дать людям понять, что они собрались тут не просто в море поплавать и фотоаппаратом пощелкать, а работать. Поэтому в своей команде он всегда настаивал, чтобы в море на каждом был неопреновый костюм с логотипом, даже на тех, кто не погружается, а в лаборатории — чтобы под халат надевали не шорты с футболкой, а хотя бы джинсы и рубашку.

Еще он считал непрофессиональным указывать начальству, поэтому тогда сказал Хонде «да, мэм» и понял, что зря вез с Земли три выходных костюма и смокинг.

(Как оказалось позже, не зря: давая приемы в посольстве не для тлилилей, а для других инопланетян, Хонда настаивала на полном параде, вплоть до белого галстука).

Вот и сейчас она решительно правила катером в потрепанных штанах, закатанных до колена, босиком и в «матросской» футболке в синюю и белую полоску. Голова у нее была по-пиратски замотана белым платком.

Сам Алекс не мог заставить себя так небрежно одеваться на официальной миссии, поэтому был в своих полувыходных голубых брюках, снежно-белой рубашке и такой же шляпе. Правда, тоже без ботинок: он намеревался надеть туфли на суше.

День выдался действительно замечательный. Их катерок «Стремительный» бежал резво, почти не подскакивая на гребнях волн: поверхность Великого Океана была спокойна, как не всякий пруд. Под тонким водяным шелком разносились в сторону от лодки местные медузки и что-то вроде водяных червей — разноцветные и полупрозрачные (кстати, довольно вкусные).

— Прошу вас напомнить, чем этот писатель знаменит, — проговорил Алекс, придерживая шляпу и стараясь перекричать мотор. — Ваша записка была ужасающе короткой.

— Он правозащитник! — крикнула Хонда в ответ. — За права меньшинств.

— Каких?

— Гендерных!

— Я думал, у тлилилей один пол, — удивился Алекс.

— Вот именно, — подмигнула ему Хонда.

Берег показался скоро. Их «Дипломатический плот», как называла его Хонда, дрейфовал всего в нескольких милях от крупного плавучего острова; другие острова, те, которые не старались держать в определенном квадранте, иногда тоже подплывали близко. Как вот этот, маленький. Алекс его еще не осматривал, — что, собственно, он там не видел, — а вот Хонда уже успела смотаться пару дней назад. Она вообще гоняла их катерок и в хвост, и в гриву, — этого требовали дела, в большинство которых Алекс посвящен не был.

Алекс подумал, что цетологу, конечно, удобно жить посреди моря, но про других этого не скажешь. Им, конечно, было бы проще устроить посольство на одном из больших, относительно стационарных островов. Но тлилили не разрешали ночевать на своей земле чужакам, даже представителям других рас из Галактического Содружества. Однако чужаков на Тусканоре жило немало: и торговцы, и специалисты, и ученые, и просто туристы. Они строили для себя плавучие города из металла и пластика с помощью местных.

С другой стороны, на Тусканоре вся земля была плавучей, так что большой разницы Алекс не видел. Для тлилилей, однако, эта разница значила немало: сами они на «неживую» землю старались не ступать, клеймили любые строения уродливыми и неэргономичными.

Что ж, в одном тлилили были, пожалуй, правы: их «живая земля» отличалась дивной красотой. Флинт знал о биологии кораллов самый минимум, только то, что интересовало его в свете повадок некоторых дельфинов, которые кормятся у коралловых рифов. Но даже его первый раз проняло.

Остров не «показался на горизонте» — холмы и уступы самых причудливых ажурных форм, которые не могла бы сформировать ветровая эрозия за тысячелетия, практически выныривали из воды под самым носом катера. На Тусканоре почти нет гор, и уж точно нет гор в земном понимании; берега плоские, как заплаты.

Хонда уверенной рукой провела катерок в почти незаметный проход между фиолетовыми фигурными пиками метров пять высотой каждый, в маленькую бухту, где к самой воде подступали высокие алые цветы, похожие на маки.

Пики коралловых конструкций, что поднимались из воды или «земли» творениями неведомого скульптора, не только сами по себе были разных цветов: их еще и покрывал густой мох, в основном, голубой и нежно-зеленый, перевивали лианы, усыпанные синими и белыми цветами, и кое-где в отверстиях, образованных переплетением жил, сверкали, словно драгоценные камни, гнезда маленьких животных-блестянок.

Хонда и Алекс вышли из лодки, и Хонда нацелилась тащить ее на берег.

— Я помогу, — Алекс взялся за бортик.

— Вон какие на вас брюки, запачкаете еще, — довольно насмешливо заметила Хонда.

Алекс проигнорировал ее и дернул лодку на себя; Хонда взялась с другой стороны. Сначала Флинт считал, что игнорировать посла, да еще чрезвычайного и полномочного, невежливо. Потом понял, что если Хонду не игнорировать, работать с ней невозможно. По крайней мере, ему, Алексу Флинту. Большинству людей в посольстве она нравилась и нравился ее неформальный стиль руководства. Флинт этого не понимал.

Привязывать лодку или включать сигнализацию они не стали: не то чтобы Тусканор не знал краж, но местные могут коснуться металлической лодки только ради спасения жизни, и то не факт. А инопланетяне знают, что все транспортные средства пронумерованы и снабжены маячками — далеко не уведешь.

Земля под ногами слегка пружинила: они шагали по мягким косам каких-то растений, очень похожих на вереск. Никаких тропинок: местные ходят, раздвигая стебли, и мало приминают почву. Флинт малодушно пожалел, что все-таки надел туфли; Хонда вон шлепала себе босиком и горя не знала. Но брюки без туфель смотрелись бы совершенно нелепо.

По крайней мере, шляпа в такой безветренный день не грозилась улететь.

В этой части острова Флинт никогда не был, поэтому, шагая за Хондой, во все глаза смотрел по сторонам. Тут было совершенно пустынно: поле алых цветов сменилось низкорослым темно-зеленым кустарником с нежно-розовыми то ли цветами, то ли листьями альтернативной формы. В кустарнике паслись желтые животные размером с крупную собаку, которых, как знал Алекс, тлилили доили.

Никаких построек, ни культовых, ни жилых, ни инфраструктурных. Последнее Флинта не удивляла: тлилили предпочитали держать всю свою инфраструктуру под водой, они с Корой уже не раз на нее натыкались. А вот отсутствие домов казалось странным. Не под деревом же они будут встречаться со знаменитым писателем? Впрочем, и деревьев не видно. Типичный луговой биоценоз с поправкой на инопланетное происхождение.

Из-за небольшой возвышенности рельефа, что-то вроде пологого холма, вдруг вынырнул дом. Это была типичная хижина тлилилей: одноэтажная, с плоской крышей, с раздвижными дверями-седзи, постоянно открытыми всем ветрам, и без окон. Вот только стоял он далеко от воды. Тлилили, конечно, строили и селения, и даже города в глубине суши, однако обычно они протягивали к ним каналы, которые соединялись с океаном.

И еще более нетипично…

— Она же сделана из дерева! — Флинт с удивлением посмотрел на Хонду. — Или из пластика?

— И дерево, и пластик, — Хонда, кивнула, явно наслаждаясь его растерянностью. — Я же говорю, интересный тип.

Да уж, интересный! Тлилили свои дома растили из тех же кораллов, что составляли их острова; такой дом очень легко было поддерживать и ремонтировать на протяжении столетий. Порой в одной и той же хижине тысячелетиями жили люди, иногда даже одна и та же семья.

Древесину они, конечно, использовали в отделке, но очень эпизодически: тлилили то ли по религиозным, то ли еще по каким соображениям действительно старались не взаимодействовать с умершей органикой. В какой-то статье Алексу попалось что-то на тему страха смерти, возведенного в абсолют у целой цивилизации, но он раздраженно прокрутил этот кусок, отыскивая желанные сведения о морской фауне.

— Глупое существо! — раздался вдруг оглушительный рев из хижины. — Какого (незнакомое слово) ты приготовил мне эту (незнакомое слово)?! Пусть твои жабры вывернутся наизнанку, пусть тебе всю жизнь плавать в этой отвратительной бурде, которую ты предлагаешь мне употребить! Пусть твои пальцы искривятся и превратятся в лапы хоггоша, а твоя задница пусть разрастется так, чтобы выталкивать твою никчемную тушу на поверхность при каждом погружении!

— Ага! — воскликнула Хонда. — Кажется, он в хорошем настроении, — она хлопнула Алекса по плечу. — Не тушуйтесь, заодно язык подучите.

* * *

Кора уносилась все дальше и дальше от плавучего острова. Она была обижена.

Да, еще как, она была обижена на Флинта, который позвал ее на эту планету, обещая ей королевское обращение, чистый океан и много места для нее, ее родичей и их будущих потомков.

И что же?

Океан был чистый, конечно. Полный незнакомых запахов, незнакомых звуков и форм, непонятных течений, но чистый. И никто в этом океане Коре не угрожал: она тут была самой сильной. Нет, были, конечно, эти неприятные дельфины, от которых приходилось отпугивать хоггошей, но ничего.

Однако родичей ее тут тоже не было, а с кем же заводить потомство, если нет родичей? Непонятно!

И мама ее осталась на Земле.

Правда, мама решила, что Кора должна лететь. «Люди умные, — сказала она. — Некоторые плохие. Но Флинт хороший. Делай, как он говорит».

Кора, конечно, знала, что Флинт хороший, об этом мама могла ей и не напоминать. Но еще она знала, что немного умнее мамы. И потому начинала догадываться, что Флинт тоже решал не все. Многое зависело не от Флинта, а от других людей, с которыми Флинт не состоял в родстве и даже не был знаком. А люди — это вам не касатки. Они вредят друг другу, случается, даже ранят и убивают.

Но это не отменяло тот факт, что Флинт уговорил ее прилететь сюда, и показал ей этот замечательный океан без границ и мелей, на которые тебя могло ненароком вынести, и острова, которые плавали, и существ, почти всех из которых можно было есть (кроме тех, что водятся на глубине, но Кора не особенно любила нырять на глубину), и стал проводить с ней меньше времени, и теперь Кора была одна — без своей стаи и без Флинта.

Вот например, зачем сегодня Флинт поехал с этой беловолосой женщиной, Хондой? Он ей ничего не обещал. А Коре — обещал. Она не была его родней. А Кора — была, они ведь приняли Флинта в стаю. У Хонды были другие люди — целое посольство людей. А у Коры не было никого, кроме Флинта. Так вот и провел бы день не с Хондой, а с Корой.

Но она знает, как отомстить. Была же эта подводная земля, которую они недавно засекли с Флинтом эхолокацией на большой глубине. Была, и они все думали ее исследовать, и посмотреть, что там такое, и Флинт обещал, что они сделают это вместе. И она видела, что ему действительно интересно. Правда, он говорил, что нужно еще позвать дельфинов — на взгляд Коры, это было совершенно лишнее.

Ну вот теперь Кора исследует ее сама. Без дельфинов. И без Флинта, это уж точно!

Она неслась у самой поверхности воды, выныривая, чтобы подышать, чаще, чем нужно, и пела, и все, что она пела, было правдой, и становилось правдой, пока она пела. Она пела о том, какое яркое солнце, высокое небо, сколько воды и еды вокруг, но что никто не возвращает ее песню, никто не зовет ее настоящим именем — потому что даже Флинт не знает, как петь правильно, и даже он не мог ее имя правильно произнести.

Но тут песня сама сложилась в то, что Кора может обогнуть планету и поймать эту песню с другого конца — и тогда она услышит свое имя, отраженное от волн. Тогда стало немного полегче.

Полная решимости, Кора набрала побольше воздуха и нырнула, чтобы уйти глубоко и разведать неведомую землю, ждущую ее.

Глава 19

Джек очень любил кататься в автомобилях. Все дрессированные собаки это выносят без особых проблем, но Джек — именно любил. Посторонний человек, пожалуй, не догадался бы: пес всегда сидел очень смирно, даже в окно выглядывал редко. Но Тим хорошо знал привычки своего друга. Джек обожал каждую поездку в город, как ребенок обожает поход в цирк. Поэтому когда Таня объявила, что обещанный большой разговор лучше вести не в посольстве, а в каком-то центре, Тим сказал ей:

— Только уговор такой. Я сяду за руль, Джек — на сиденье рядом. А ты назад.

— Хорошо, — Таня, казалось, была чуть смущена. — Только… вы ведь с ним еще не выздоровели. Можно ли тебе водить? Это же стресс, особенно в Линкаре.

— На ваших дорогах? — Тим улыбнулся, может быть, чуть через силу. — У вас самые дисциплинированные водители в Галактике. И транспортный компьютер работает без сбоев.

— Сбои бывают, — не согласилась Таня, — только на прошлой неделе случилась авария, и погиб человек! Во всех новостях передавали.

Тим пожал плечами. Он тоже видел эту заметку — одну и небольшую, шемин-мингрели не любили тиражировать свои трагедии, всегда стараясь их как-то замолчать. Она не произвела на него особого впечатления. Очевидно, тот молодой идиот залез в машину обкуренный и натворил глупостей, с которыми не справился даже машинный контроль, что в сложных ситуациях перехватывал управление автоматически.

— Поверь мне, я справлюсь, — сказал Тим. — Моя скорость реакции не пострадала, руки тоже. А Джеку будет полезно прокатиться на переднем сиденье.

Тим надеялся, что поездка как-то Джека расшевелит. И в самом деле, пес взглянул на автомобиль с энтузиазмом и даже помахал хвостом, когда Тим его пристегнул.

Сам Тим залезал на водительское место с куда меньшим достоинством: нужно было умудриться не очень потревожить регенерирующие области, нежные и болезненные, и куда-то пристроить трость. В конце концов Таня, не слушая протестов, ему помогла.

— Все-таки вы очень гордые, — сказала она без одобрения, но и без упрека, усаживаясь на заднее сиденье.

Кира с клекотом устроилась рядом.

— Гордые, — согласился Тим. — Поэтому я еще не дал согласия участвовать в этом вашем Проекте.

На самом деле Вонг велел ему соглашаться в любом случае, даже если условия будут явно неприемлемыми для Земли. Но ничего ни в коем случае не подписывать. Поддакивать, кивать, пытаться выяснить позже, тянуть время. Тим еще не решил, какой тактики лучше придерживаться на деле — возможно, это тот редкий случай, когда лучшей политикой действительно будет честность.

— Земле выгодно сотрудничать с Галактическим Содружеством, — сказала Таня. — А тебе — выгодно сотрудничать с нами.

— Почему?

— Потому что ты любопытный, Тим.

Тим хмыкнул.

— Нет, почему Земле?

— Торговля, колонии, технологии.

— На Земле есть те, кто считает, что мы этого всего можем добиться без вашей помощи.

Тим не стал прибавлять, что эта точка зрения, хоть и была недалека от истины, имела очевидный недостаток. Люди основывали колонии и до знакомства с Галактическим содружеством, однако осуществлять сообщение с этими колониями влетало в такую копеечку, что та же Благодать, где вырос Тим, дважды чуть не вымирала от голода, когда ураганы уничтожили урожай зерна, а потом еще и влетела в огромный долг Земле, который колония не выплатила до сих пор.

— Еще они считают, — продолжил он, — что вам, мол, доверять нельзя, потому что вы чужие.

— Нужно же доверять кому-то.

— В личных отношениях — да. В межпланетных — не уверен, — Джек покосился на Тима карим глазом, будто говоря: ну, что-то ты тоже не в себе, друг. Тим выдохнул и поправился, чтобы не обидеть: — Тебе, Тэне Гмакури, я доверяю. Ты меня спасла. Но можешь ли ты говорить за свое правительство? А за правительство Галактического Содружества? Ты ведь не являешься тайно членом Великого Совета, нет?

Таня покачала головой.

— Я разве похожа на карьерного политика? Я не говорю за правительство, Тим. Но серьезная работа делается не на уровне Великого Совета, не юристами и политиками. Серьезную работу делают ученые, администраторы, врачи, инженеры, учителя. Политикам остается только упорядочить то, что уже было сделано. Совет это понимает, — «Ну-ну», — подумал Тим с недоверием. — То есть, некоторые люди в Совете это понимают, — поправилась Таня. — И если мы с тобой найдем компромисс, я уверена, что нам удастся перенести рабочие отношения на весь Проект, а там и на все Содружество.

Тим улыбнулся ее оптимизму.

— Это, конечно, будет нелегко, — Таня заметила жест, — а может, и вообще не получится. Но путь в тысячу ли начинается с одного шага — так, кажется, у вас говорят?

— Дорогу осилит идущий, — кивнул Тим.

— Вот, кстати, может быть, ты все-таки поедешь? Или давай поменяемся.

Тим осторожно тронул машину с места. Управление здесь было легкое, и он частенько сидел за рулем. Но теперь, после болезни, руки и ноги казались ему ватными, непривычными. Все было непривычным, даже яркий солнечный свет, разноцветная листва и яркое, синее совершенно по-земному небо. Зимой у неба оттенок был другой, какой-то белесо розовый.

То была не первая Тимова реабилитация, и он знал, что рано или поздно это чувство пройдет. Помогают даже не столько физические упражнения, сколько — втянуться в работу. Стоит начать работать, и забываешь обо всех и всяческих недугах.

Если бы еще Джек забыл…

После затяжной зимы, которая длилась почти девять земных месяцев, город прихорашивался, подновлялся, чистил перышки — часто в буквальном смысле. Крыши многих домов, которые зимой казались Тиму пришельцами из старых земных городов, вроде Санкт-Петербурга или Копенгагена, вдруг украсились плюмажами из огромных разноцветных перьев. Явно искусственные, они колыхались на слабом ветру.

Да уж, на Триоке действительно любили птиц и не стеснялись это показать!

— Это растения, — сказала Таня, перехватив взгляд Тима. — Такие растения. Зимой их семена спят, а весной прорастают. Им нужно совсем немного воды и много тепла. Но цветут они недолго, всего несколько дней. Нам повезло.

Тим подумал, что не назвал бы это везением. Пестрые опахала вызывали у него ассоциацию с гаремом или с безвкусными танцовщицами в кабаре. Хорошо хоть, они не мешали движению автомобиля.

— Нам только до аэропорта, — сказала Таня. — Тут недалеко.

В аэропорту, в отличие от космодрома, не использовали дорогостоящую технологию разделения реальности. Здесь было шумно, людно, но Тима и Джека слегка сторонились, и идти можно было нормально. Тим заметил, что он как будто слегка расслабился. В чем дело? Потом он понял: подсознательно ему стало легче, что не придется входить в кокон перпендикулярного пространства времени. Пожалуй, после случившегося он никогда не сможет делать это совершенно спокойно даже на человеческом корабле.

Правда — а как почувствуешь, что ты уже в альтернативном пространстве? Никак. Тебя могут просканировать, вывернуть наизнанку, заменить точной молекулярной копией…

«Спокойно, — сказал он себе, делая вид, что успокаивает Джека, но на самом деле поглаживая его мягкую шерсть для собственного душевного комфорта. — Во-первых, расшифровать содержимое мозга молекулярной копии человека считается невозможным. Во-вторых, заменить живого человека копией нельзя. Вернее, можно, но получится провал в памяти на все время, проведенное в перпендикулярном пространстве. У меня никаких провалов в памяти не было. В-третьих, ну и что с того? Все инопланетяне и немногие люди, пережившие молекулярную подмену, ничем не отличались от себя предыдущих. Или так говорят… А как почувствуешь, что ты уже не ты, а что-то иное? Ерунда. Этак можно договориться до солипсизма и трансцендентализма, а я их даже на философии толком сдать не мог».

За такими разговорами Тим довольно спокойно провел себя и Джека через очередь за билетами на стратосферник. Тут, правда, вмешалась Таня и после короткого разговора с билетершей — опять никаких автоматов! — взяла какие-то особые билеты и провела Тима с Джеком в отдельное купе: крошечную кабинку с двумя парами кресел друг напротив друга.

— Я заметила, что тебе не по себе в толпе, — сказала она, словно извиняясь. — Вы, сорохи, вообще нелюдимые.

— По вашим меркам — да, — кивнул Тим. — Спасибо.

Он хотел спросить, зачем любящим коммунальное житье шемин-мингрелям вообще отдельные кабинки в стратосфернике, если они так любят тереться локтями, но не спросил. Настроения не было на социологические изыскание. Да пусть она хоть для чумных предназначена, ему-то что.

…Интересно, а сколько шемин-мингрелей действительно считают «сорохов» чумными? Больше или меньше, чем жителей человеческих планет, которые призывают отказаться от всяческих контактов с инопланетянами? В какой культуре больше подозрительных типов, больше фанатиков, больше недоверия к чужакам?..

Раньше Тим не задумываясь сказал бы: в человеческой. Теперь он начинал думать, что возможно, примерно поровну. Просто проявляется это недоверие по-разному.

У людей — прямым подозрением, жестокостью, агрессией. У шемин-мингрелей — игнорированием, ограничением контактов. Например, из других ассистентов в посольстве, кроме Тани, так никто с Тимом и не заговорил.

Но вот странно — даже их террористы не желают убивать. По крайней мере, напрямую и окончательно. Причинять страдания — да, это они готовы…

Тим попробовал подумато о чем-то другом — эти мысли и его настроение, пожалуй, не шли на пользу Джеку. Может быть, пес грустит и не сам по себе, может быть, его придавило настроение Тима. Но свернуть с натоптанной дорожки не получалось.

Выздоравливая, Тим довольно много читал о технологии разворачивания и свертывания пространства и о том, как она использовалась. На общеторговом было довольно много неспецифической информации на эту тему, а специфическую Тим бы и не понял — ну не был он математиком-физиком и в единой теории субатомного вакуума не шарил.

Одно он знал точно, как любой школьник в Земной Конфеедрации: свертывание пространства-времени применяли в космосе уже очень давно, а на планетах — только недавно. Малейшая ошибка на планете могла повредить само небесное тело — очень уж мощная технология. Шемин-мингрели одними из первых санкционировали даже спорадическое использование. Теперь Тим думал, что дело было в их национальной страсти к неоправданному риску.

А вот в космосе этот принцип как только не применяли! При переводе космического корабля в перпендикулярное пространство означенный корабль мог всего за несколько месяцев на обычной досветовой скорости проделать путь, на который иначе потребовались бы многие сотни или даже тысячи лет. Разница состояла в том, что люди могли только сворачивать пространство вокруг корабля вместе с кораблем, при этом захватывая кусок космоса в несколько тысяч километров. А Галактическое Содружество давно умело создавать зону свернутого космоса, сравнительно небольшую в диаметре, куда корабль входил и двигался, как по туннелю.

Вариант с копированием космического корабля тоже был возможен. В этом случае внутри перпендикулярного пространства оказывался этакий «призрак» корабля с экипажем, который исчезал при попытке вывести его в обычное пространство. Опять же, вместе с экипажем.

И наконец, существовал еще такой вариант: когда некий стационарный объект, например, космическая станция, переносился в параллельный временной поток с полным молекулярным сканированием всего, что находилось на борту. (Каким-то образом молекулярное сканирование было завязано на перенос; без переноса осуществить его было невозможно). Далее если какое-то живое существо погибало на борту этого космического объекта, однако тело оставалось сравнительно нетронутым (или его удавалось быстро заморозить), на выходе из свернутого пространства матрицу сознания можно было наложить на мертвое тело и получить в итоге индивида, идентичного тому, который в свернутое пространство вошел.

То же самое, кстати, можно было проделать на космическом корабле, который сам генерировал поле вокруг себя. Даже если на корабле случалась катастрофа и погибал весь экипаж, но тела их и сам корабль оставались относительно целыми, автоматика могла вывести корабль из свернутого пространства с живым экипажем — правда, ничего не помнящим с момента сканирования. (После этого перед экипажем мог возникнуть вопрос, хватит ли им рабочего вещества на повторный вход в перпендикуляр, смогут ли они рассчитать точки входа и выхода — не на всех кораблях были достаточно мощные компьютеры, большинство маршрутов передавалось в виде готовых программ… Иными словами, космонавты все равно могли погибнуть, но у них появлялся некоторый шанс).

Этот фокус уже пару сотен лет использовали для проведения опасных экспериментов или для опасных производств, которые, тем не менее, требовали человеческого контроля. Технология была отработана; «дважды родившиеся», случалось, получали психические расстройства, но это считалось чисто личностными проблемами. «Воскрешение» такого рода никакого вреда для здоровья не несло.

Правда, и настоящего бессмертия оно, конечно, не обещало.

Не позволяло оно сделать и искусственных людей, наложив скопированную личность на какое-нибудь произвольно выращенное или даже клонированное тело с «пустым» мозгом: на заре космонавтики такие исследования в Галактическом Содружестве проводились, но в результате получались либо кататонические больные, либо бормочущие психи, проносящие ложку мимо рта. Это, кстати, в свое время породило среди общественности обширные дискуссии о проблеме духовности, — которые долетали даже до Земной Конфедерации. Тим помнил, что видел заголовки вроде «Богомерзкие эксперименты ксеносов доказали существование души: может ли из греха родиться благо», — но тогда это его уже не интересовало. Покинув родную планету, он перестал ходить в церковь.

На Земле были панические настроения по поводу использования этой технологии и возможной подмены людей. Одна из однокурсниц Тима даже писала по этому поводу дипломную работу. Но тогда пришлось бы подозревать любого, кто хоть раз совершил полет на космическом корабле Содружества.

В их посольстве случившееся тоже привело к определенным последствиям. Несмотря на то, что Вонг вроде как сказал никому не докладывать, Айрин, Калмер и Саид были отозваны на Землю, вместо них прислали замену. Пару дней назад Тим получил от Айрин письмо: ее перевели на какую-то скучную должность по перекладыванию бумажек, что она переживала очень тяжело. Из чего Тим сделал вывод, что либо Вонг, либо Данилова, либо оба об этом обо всем куда-то доложили, и Земля не знает ни о чем только «официально». Ну что ж, Тим подозревал, что так и будет.

Лену Баум, правда, не тронули. Может быть, потому, что она была сугубо гражданской? Или просто нелегко было найти хорошего врача, который согласился бы на откровенно нудную работу?

А больше ничего особенного не случилось, не считая того, что Тим медленно выздоравливал и иногда видел кошмары о выставке кукол, и Джек захандрил. Ну и вот теперь наконец-то Таня позвала его с собой, показать Проект и дать необходимые разъяснения.

* * *

Полет на стратосфернике короток: не успеешь взлететь — и уже посадка. Технология опять же не новая: на Земле стратосферники используются уже очень давно. чуть ли не с двадцатого века. В свой первый полет на стратосфернике Тим с удовольствием любовался на черное небо с рассыпанными по нему звездами, на пелену облаков внизу и представлял себя уже настоящим космонавтом (ему было восемнадцать и он только-только завербовался). Но на стратосфернике шемин-мингрелей окон не было.

Правда, перегрузок тоже не было, — это плюс.

Они приземлились в другом аэропорту, не таком просторном, как линкарский, но более зеленом. Линкарский космодром был более-менее похож на земные, здесь же, кажется, джунгли врывались в аэропорт прямо с порога духотой, влажностью, пряными запахами и пышными, разлапистыми растениями.

Все это неожиданно так напомнило Землю, что Тим машинально огляделся в поисках нищих и разноголосых таксистов: где-нибудь в тропиках они всегда образуют слаженный хор. Но нет, все-таки это была Триока, а не Земля, и ничего интереснее делегации каких-то незнакомых Тиму инопланетян со змеями вместо волос им не встретилось.

Ей-богу, через время это начинает утомлять. Те инопланетяне, другие инопланетяне… Не то что не можешь вспомнить самоназвание или название планеты, иногда не получается даже сказать, члены они Содружества или так просто…

Джек реагировал похоже: сперва оживился из-за новых запахов, но потом как-то опять помрачнел. Возможно, из-за душной липкой жары.

Надо бы, пожалуй, все-таки насесть на Фридриха, чтобы он получше его осмотрел и еще раз взял анализы. Может быть, это все-таки какой-то вирус или последствия травм…

Тим думал, что они возьмут напрокат другой автомобиль, но Таня сказала:

— Пройдемся, тут недалеко.

Действительно недалеко: аэропорт, вопреки здравому смыслу, почти вплотную прилегал к жилым кварталам.

— Поле шумоподавления, — объяснила Таня. — Решили, что для такого маленького города, как Ила, это дешевле, чем относить аэропорт подальше и строить инфраструктуру.

— А если что-нибудь рухнет на город?

— Если капсула потеряет управление наверху, она рухнет очень далеко от аэропорта. А если у самой земли, то, напротив, далеко не улетит. Больше шансов, что она по городу промажет, и так, и так.

Тим потряс головой и решил, что некоторые образчики местной логики ему в голове не уложить.

— Хотя вообще-то некоторые спорят с этим, — продолжила Таня. — Прения в Управе Илы, как я слышала, идут уже лет сто. А аэропорт все стоит.

Тим пожал плечами, и они отправились в путь по городу, похожему одновременно на старые земные города и на декорации к фильму про сокровища ацтеков. Дома тут были построены из грубого камня и затянуты густым зеленым мхом, который не до конца скрывал довольно грубые гравировки. Но архитектура ничего особенного из себя не представляла: обычные, трех-четырехэтажные строения, с подъездами, палисадниками тенистыми зелеными дворами. Многие деревья цвели, усыпая растрескавшийся от времени и жары асфальт (или очень похожее покрытие) дорожек разноцветными лепестками. Низкое небо набухло серыми тучами и грозило пролиться дождем, но дождь все медлил.

Они почему-то шли не главными улицами — дворами. На них, то есть на Тима с Джеком, время от времени оборачивались, но нечасто: людей на улицах было немного.

— Выходной, — объяснила Таня. — И праздник. Все на пляжах, тут пляжи рядом. А я из-за тебя работаю. Вы, сорохи, меня заразили.

— Извини, — сказал Тим.

— Да нет, спасибо вам, — совершенно серьезно, без намека на шутку ответила Таня. — Я люблю работать. Но раньше меня всегда заставляли отдыхать, потому что все время работать вредно. А теперь у меня есть оправдание. Я спасаю Галактику.

Тим не знал, что на это ответить. Может быть, она все-таки пошутила?

Наконец они вошли в подъезд какого-то дома из такого же обычного здесь серого камня. Он казался обычным многоквартирным жилищем — дверь, перед которой они остановились, ничем не отличалась от двери в жилище самой Тани. Так и показалось, что сейчас оттуда выйдет вездесущая тетя Мина с печеньками.

Но дверь открылась не в квартиру, а в крохотную комнатку, вроде кабины лифта. Таня бестрепетно вошла в нее, и Тим последовал ее примеру. Втроем с Джеком они едва поместились, а недовольной Кире пришлось пристроиться у Тани на голове.

И — оп-ля! — это действительно оказался лифт. У Тима появилось характерное чувство, что они куда-то проваливаются. Чувство это укрепилось и не исчезало.

— Тут довольно глубоко, — сказала Таня, словно извиняясь. — Нам нужно было много места для всего этого.

— Вы сделали это под городом?!

— Конечно. Нам не хотелось поднимать панику.

— Из-за чего?

— Из-за этого.

Лифт остановился, и Таня открыла дверь — не в сторону, как в земных лифтах, а просто толкнув наружу.

Они стояли в огромном зале или в естественной каверне, Тим точно не знал. Если это зал, однако, то оставалось загадкой, каким это образом группе Проекта удалось вырыть его прямо под городом, не потревожив местное население. В перпендикулярном пространстве рыть нельзя — все, что сделано в нем с неодушевленными предметами, в нем и останется… Видимо, все-таки какое-то естественное образование.

Освещался зал непонятно как, но ярко. Слева от входа Тим увидел что-то вроде стоянки небольших транспортных средств, а за ним — длинное белое двухэтажное здание, которое загибалось полукругом и тянулось вдоль стены каверны.

Метрах в трехстах прямо перед носом Тима маячила другая каменная стена, которая загибалась куда-то влево. А прямо перед этой стеной на специальных платформах покоился самый настоящий корабль Земной Конфедерации класса «Шторм». Полкилометра длиной, двести метров в высоту… Черт побери! Кажется, именно такой длины он и был.

Тиму пришлось мысленно переоценить расстояние до каменной стены. Не триста метров, все шестьсот. И что тогда? Какой же она высоты? Какой же величины сама каверна?

И самое главное — как этот «Шторм» сюда попал? Во-первых, они не предназначены для посадки на планеты. Во-вторых, насколько знал Тим, их и у самой Земли-то было пока всего три штуки! Как один из этих трех оказался здесь, на Триоке?!

— Пойдем, возьмем карт, — Таня махнула рукой в сторону транспортных средств. — Тут очень далеко.

Маленькие сиденья карта явно не были приспособлены для людей, а пространство сзади — для собаки. Однако с некоторым трудом они как-то утрамбовались. Джек оживился совсем, даже, пожалуй, чересчур: он встревоженно нюхал воздух и косился в сторону «Шторма». Когда карт тронулся и понесся со скоростью хорошего автомобиля, это Джеку спокойствия не добавило.

Мотор работал тихо и не мешал говорить, поэтому Тим не выдержал и, послав в дальнее несветлое место всю дипломатию, спросил прямо:

— Откуда он здесь? Конфедерация об этом знает?

— Не о чем знать, — спокойно сказала Таня. — Это муляж. Но в натуральную величину и с соблюдением всех деталей внутреннего устройства.

— Вы его недавно построили?

— Нет, больше нашего года.

— Но эти корабли были введены в строй всего полгода назад по земному счету!

— Ну, я не знаю деталей, — Таня пожала плечами, — но разведка у нас нормально работает. Ты не фиксируйся, этот корабль не важен, он тут просто для сравнения и для изучения вашей психологии. Те, кто занимается сорохами, проводят в нем много времени, даже живут в нем.

— И ты?

— Я принимала участие в разработке этого тренажера, но я сама почти им не пользовалась. Не хватает времени. И потом, я больше не изучаю сорохов. Теперь я изучаю, в основном, дотушей. Вот полюбуйся?

— На что любоваться? — поинтересовался Тим.

Они по кривой дуге уже обогнули «Шторм» — он остался сбоку. Теперь по левому борту карта бесконечно тянулась та самая неровная темная стена — из какого-то незнакомого Тиму камня, местами спекшегося, местами пористого, с выбоинами, щербинами и царапинами. Конца и края этой стене не было.

— Это макет боевого корабля дотушей, — сказала Таня. — Максимально приближено к оригиналу, с сохранением всех пропорций.

— В смысле? — Тим испытал нехорошее предчувствие.

— Один к ста.

Глава 20

Несмотря на его любовь к морским млекопитающим, Алексу не нравились тлилили.

Их внешность не вызывала особой неприязни, хотя красавцами их назвать было сложно. Тлили приходились людям довольно по пояс и, что выдавало морской генезис их вида, были довольно упитанными, обтекаемыми, на коротких ножках. Впрочем, этими ножками они умудрялись ступать легко и быстро, не оставляя следов и почти неслышно: обернешься невзначай — а тут оно стоит позади тебя и пырится темно-лиловыми глазами без белков. Неприятно.

Кроме ножек у них имелись две довольно сильные короткие руки и одна голова с чуть вытянутым вперед то ли носом, то ли ртом — что-то вроде утиного клюва, только не так выступает. Зубы у всеядных тлилилей, правда, очень походили на человеческие, что не прибавляло им обаяния. Между пальцами на руках и на ногах оставались чуть более заметные, чем у людей, перепонки.

На макушках тлилилей росли волосы, у всех без исключения светлые, что-то вроде пакли. Они любили эти волосы заплетать в косы или даже сложные прически, некоторые с ритуальным или возрастным смыслом, в котором Алекс не смог разобраться.

Только по прическам тлилилей и можно было различать: все щеголяли белым животом и темно-серой спиной, одежды не носили, ни первичными, ни вторичными половыми признаками не обладали — в смысле, половые органы у них, конечно, имелись, но никак себя визуально не проявляли.

Алекс решил, что писатель, который встретил их на пороге хижины, уже преклонных лет — это можно было понять только по серым пятнам у него на морде. Такие появлялись с возрастом у некоторых тлилилей. Сложную прическу он себе сделать не потрудился, собрал только часть волос в хвост сбоку шнурком, украшенным бирюзовой бусиной. Цвет и форма бусины, кажется, что-то означали, только Алекс не помнил, что.

— А, гости, — сказал писатель на общеторговом, довольно радушно. — Заходите, заходите. Я церемонии не люблю, поэтому просто рассаживайтесь.

На широкой террасе, выходящей на все те же самые лиловые холмы, уже был накрыт стол — обычаи тлилилей непременно требовали принимать гостей за столом, об этом Алекс уже знал. Даже на официальных приемах обязательно предлагали безвкусные местные хлебцы и воду в чашах.

Никаких стульев не было, даже подушек — предполагалось сидеть прямо на полу. Впрочем, день был жаркий, а пол покрывал мягкий мох. Очевидно, слишком далеко от заветов предков известный писатель все-таки не удалялся: изнутри дом зарос лозами и лианами, как все дома на Тусканоре.

Сложной посуды тоже не было: четыре миски с белыми шариками-калеба. На вкус они были как помесь хлебного мякиша с белковым суфле и скорее нравились Алексу, чем нет.

— Прошу прощения, что угощение скудное, — ворчливо проговорил писатель. — Этот бестолочь, Риу, приготовил такую гадость, что ее пришлось выплеснуть.

Риу — второй тлилиль, значительно моложе, — сидел за столом в почтительной позе, то есть поджав ноги под себя. Он поклонился гостям, не вставая, и опустил глаза в пол.

— Прошу прощения за неуклюжесть, — проговорил он выше и мелодичнее, чем большинство тлилилей.

После этой фразы и поклона Алекс почему-то сразу начал думать о Риу, как о женщине, и стряхнуть это ощущение не удавалось.

Они расселись.

— Я — Аше, — сказал писатель, — ну да вы это знаете. Написал пару-тройку поэм и гимнов, которые пользуются успехом на этой гигантской луже. Но она, — он указал на Хонду, — знает меня за мои ксенологические статьи.

— Вы себе льстите, — хмыкнула Хонда. — Я — ксенолог, и ваши статьи в лучшем случае любительские. Талантливо любительские, да, не спорю. Но вы не пользуетесь научным аппаратом, вы не…

— Слышите? Слышите?! — воскликнул Аше. — Я занимаюсь важным и нужным делом, я пытаюсь приоткрыть наше общество перед всей Вселенной и снизить уровень недоверия, а меня пытаются заставить нумеровать источники и сноски! А? Молодой человек, как вам такое нравится?

— Правильное оформление очень важно, — проговорил Алекс, косясь на Хонду. — Оно разработано не для того, чтобы сделать сложнее жизнь исследователя, а чтобы облегчить перекрестный поиск нужной информации и проверку данных. К тому же, как я полагаю, госпожа посол имела в виду не только это. Она имела в виду, что вы недостаточно усилий или времени уделяете подготовке.

— Хмф, — писатель странным образом выглядел недовольным и довольным одновременно. — Еще одного сухаря ты мне приволокла, Хонда! Я же сказал, что хочу познакомиться с интересными пришельцами. Интересными! Если таких нет у тебя в посольстве, то прочеши соседние!

— А мне хотелось посмотреть на то, как он будет с тобой общаться, Аше, и какие аргументы вы найдете друг для друга, — ответила Хонда совершенно невозмутимо. — Алекс Флинт — та еще задачка. Он всю жизнь работает с морскими полуразумными животными и вот, даже пошел в дипломаты, но при этом ксенофоб.

— Ни в коем случае, — с достоинством ответил Алекс.

Хонда называла его ксенофобом не первый раз, и он привык пропускать это мимо ушей, как и многие другие слова Хонды, которые не относились к делу. Женщины. Даже наиболее рациональным из них свойственна этакая нелогичность, проистекающая из излишней эмоциональности.

— А, — Аше внимательно уставился на Алекса. — Ну давайте проверим. Считаете ли вы, что все существа во вселенной равны?

— Я считаю, что у всех разный генетический код, поэтому ко всем нужно подходить по-разному, — ответил Алекс, начиная испытывать раздражение на Хонду. Зачем она его сюда привела? Неужели пытается преподать ему урок? Ну так для этого она выбрала странный способ.

— Замечательно! — восхитился Аше. — Очень разумный подход! Разумеется, мы все разные, и ко всем надо подходить по-разному! Например, если какой-то расе, более способной, чем все остальные, нужно больше пространства, чтобы расти и развиваться, она спокойно может занять территорию других рас, так? И ничего плохого в этом нет.

— Во-первых, — раздражение стало слегка сильнее, — подходить к законам эволюции и развития популяций с точки зрения морали — заведомо дохлый номер. Неважно, хорошо или плохо, так просто случается. Во-вторых, этот вопрос возникает только на планетах, не в масштабах космоса. В Галактике так много планет, что гораздо проще и дешевле искать новые, если уж они нужны, чем завоевывать те, на которых уже есть разумная жизнь. А ведь, насколько я знаю, обсуждаются и вопросы межгалактических экспедиций…

— Хорошо, хорошо, — Аше засмеялся мелким, звенящим смехом. — Не сердитесь на старика, который просто хочет понять. Но в масштабах планеты одна раса, уж конечно, имеет право брать свое и завоевывать другую расу?

— Официальная наука Галактического Содружества так не считает, я в курсе, — проговорил Алекс, твердо намереваясь не уступать. — Вы очень много говорите о совместной эволюции и все такое прочее…

— Нет, нет, не я говорю, — перебил его Аше. — Давайте внесем ясность: ни в коем случае не я, и здесь, на Тусканоре, так тоже не говорят. Ну, продолжайте.

— Так вот, — продолжил Алекс, — суть этой совместной эволюции состоит всего лишь в том, что виды объединяются в группах и в этих группах уничтожают другие, конкурирующие группы видов. То есть конкурентная борьба все равно присутствует, только в виде борьбы группировок. Особой разницы я тут не вижу. Но говорить о том, что какая-то раса имеет «право» уничтожить другую, некорректно. Это не вопрос юриспруденции, ее в дикой природе не существует. И не вопрос морали, чьими костылями является юриспруденция. Это просто происходит, и происходит с неизбежностью.

— Тогда почему вы, Флинт, спасаете от вымирания морских млекопитающих? — хитро спросил Аше.

— Значит, Хонда вам обо мне все-таки рассказала? — Алекс холодно взглянул на Хонду: в самом деле, зачем эта утомительная дискуссия? Но Хонда сидела совершенно невозмутимо, откусывая понемножку от одного из белых шариков.

— Она не называла вас по имени, — фыркнул Аше. — И вообще… не называла. Только у меня есть связи в наших органах власти. Я слышал о прошении, которое подал один из инопланетян, чтобы разрешить основание небольшой колонии морских полуразумных существ у нас тут, на Тусканоре. С регулируемой численностью. А все потому, что им угрожает гибель на родной планете. Ну а когда Хонда сказала, что вы работаете с морскими животными, тут-то я и догадался, что вы за этим прошением стоите.

— Я — патриот человечества, — раздельно проговорил Алекс. — И я считаю, что интересы человечества должны всегда быть в первую очередь. Так вышло, что на Земле воплощение интересов человечества привело к вымиранию или почти вымиранию многих прекрасных существ. Это грустно, но это закон жизни. Однако, раз существуют другие планеты, где эти существа могут жить, почему бы не переселить их туда? Это не вредит интересам человечества ни в коей мере, а им — поможет. Люди основывают колонии на других планетах, почему бы касаткам не поступить так же?

— Но на этой планете уже есть разумная жизнь, — с хитрецой заметил Аше.

— Я планировал Тусканор только как перевалочный пункт. Эти морские хищники очень большие, их тяжело перевозить. Нужны большие контейнеры, большие запасы пищи, нужно очищать воду… Потом, они сходят с ума, если долго проводят в заточении. Проще сделать несколько маленьких отрезков пути, чем один большой. Тусканор расположен на очень удобном перекрестке, если использовать его как базу…

— Да-да, — Аше остановил его. — Я понял тебя, Флинт. А теперь скажи мне, почему ты, веря в то, что у всех рас свой генетический код, занимаешься существами с иным генетическим кодом?

— Потому что они с той же планеты, что и я, — пожал Алекс плечами. — За своих нужно стоять.

— То есть их код лучше, чем мой, например? Или Риу?

«Уж точно», — подумал Алекс со смешком, а вслух сказал:

— Я не говорил, лучше или хуже, Аше. Я говорил — другой. Каждому свое.

— Да, — кивнул Аше и зачем-то хлопнул в ладоши: звук вышел очень звонкий и непривычный, потому что даже на ладонях кожа у тлилилей была значительно плотнее человеческой. — Ты — хороший пример. А теперь я расскажу тебе, чем занимаюсь. Ешь, рот у тебя теперь свободен. Это хороший калеба. Риу отвратительно готовит, но уж калеба-то трудно испортить.

Алекс послушно отправил в рот белый мякиш. Вкус ничем особенно не отличался от того, который можно было купить в магазинах, устроенных тлилилями на «Дипломатическом плоту», но он вежливо покивал и сказал, что в жизни не пробовал такого вкусного калеба.

Риу чуть склонил — склонила? — голову, принимая комплимент. В остальном же она хранила молчание на протяжении всей речи Аше.

— Я, Флин, занимаюсь тем, что пытаюсь добиться разрешения на экспорт компьютеров на Тусканор, — сказал Аше с явно выраженной гордостью. — Знаешь термин? Такие, с экранами и кнопочками.

Это было так неожиданно, что Алекс чуть не засмеялся.

— Хонда сказала мне, что вы правозащитник.

— Одно прямо связано с другим. Я — правозащитник, защищаю лилуна. Можно сказать, я изобрел этот род занятий. До сих пор у нас никому в голову не приходило, что лилуна нужно защищать.

— К сожалению, я не знаю, кто такие лилуна, — проговорил Алекс.

— Это неудивительно, о них стараются не говорить и не писать лишний раз. Ну ничего, сейчас расскажу.

Алекс сильно пожалел, что не придумал какой-нибудь предлог и не уплыл с Корой исследовать то подводное образование. Он совершенно не горел желаниям узнавать о какой-то там проблеме тлилилей — со своими бы разобраться.

Но Хонда слушала очень внимательно, хотя наверняка все это знала, а она все-таки была его начальством. Алекс же превыше всего ставил дисциплину, в том числе — внутреннюю. Поэтому он собрался и приготовился слушать.

* * *

Раньше Кора любила нырять глубоко. Когда ты постоянно с кем-то, когда кто-то все время трется носом или боком, или подает сигнал, чтобы ты его нашла, или спрашивает, где ты, трудно бывает остаться одной.

А на глубине — хорошо! Темно, спокойно, звуков мало, сигналов мало. Опять же, на глубине ходят вкусные и большие рыбы… У поверхности рыбы чаще поменьше. Тоже вкусные, но на один зуб, а загонять косяк долго и утомительно…

Но на Тусканоре ей было немного страшно нырять.

Наверное, потому, что ей не с кем было общаться у поверхности, оставаться вдвойне одной на глубине не хотелось.

А потом — ей все казалось, что не зная, где дно, одна она не поймет, когда нужно всплывать.

Это была чушь, конечно. Кора еще на Земле частенько ныряла там, где до дна было не достать. Ты просто чувствуешь, когда нужно выныривать, и все.

Ну вот почему-то думалось, что в чужом океане, чужой, хрустальной воде, это чувство откажет…

Но — не отказало.

Кора примерно помнила, где была эта затонувшая земля в прошлый раз. В этот раз течением ее отнесло немного в сторону, но дни были спокойные, так что разыскать удалось без труда. Впрочем, такой большой кусок объект, говорил ей Флинт, потерять сложно. Всегда можно использовать механизмы.

Кора не доверяла механизмам, но доверяла Флинту. Обычно. Сейчас она все еще была на него слегка сердита.

Она ныряла несколько раз, чтобы определить размеры и местоположение «подводной земли».

Сделана она была не из кораллов. Или, точнее, сверху ее покрывали глубоководные кораллы, из тех, что не нуждаются или почти не нуждаются в свете для роста. Но внутри было что-то другое. Какой-то материал, которого Кора не знала. Впрочем, она многого не знала, и обычно это ее не заботило.

Земля парила под водой на глубине чуть-чуть больше, чем Кора могла нырнуть, — а Кора считалась в семье хорошей ныряльщицей. С глубины своего максимального нырка Кора могла эхолокацией разбирать причудливые выросты и формы, что покрывали эту странную «землю» — но увидеть своими глазами не могла, потому что не хватало света, и опуститься глубже тоже не получалось: вода выталкивала ее.

Плавая над вожделенным «объектом», Кора поймала какую-то тварь с щупальцами — Флинт говорил, их можно есть — и подкрепилась. Очень кстати. Тогда же она сообразила, как часто случалось с ней после еды, что эта штуковина была гигантской и плавала в воде наклонно. Может быть, до той части наклона, которая была ближе к поверхности, Коре удастся донырнуть?

Удалось! Почти! Кора практически доставала носом до каких-то выростов, еще чуть-чуть, и удалось бы коснуться! Ну же! А если выпустить немного воздуху из легких? Ей все равно должно хватить на обратный подъем!

И — да! Она коснулась.

И тут же случилось странное. Может, хорошее. Может, плохое. Кора не поняла.

Только вдруг ей показалось, что вода озарилась ярким светом, и она увидела то, что не могла представить себе даже в самых смелых мечтах. Просто не умела. А теперь — получилось.

* * *

— Как вы знаете, наша планета — жидкая, — начал Аше менторским тоном. — Вода — это основа жизни, и все здесь держится на жизни. Земля, по которой мы ступаем, живая. Дома, в которых мы живем, живые. Даже утварь сделана из отвердевшей слюны тиоликов, — (Алекс по новому посмотрел на миску, из которой только что ел). — Чтобы выжить, добыть еду, защититься от природных катастроф мы испокон веку работали с живыми существами, формируя их так, как угодно нам. Мы научились добывать металлы из морской воды — но только с помощью живых глубоководных моллюсков, которые отфильтровывали их для нас. Мы вышли в космос — но не раньше, чем создали технологию живого металла, чем научились выводить живые космические корабли, которые процветали в вакууме… В конце концов наше общество стало достаточно сложным, а объем накопленных знаний оказался так велик, что нам понадобились те, кто будет хранить в своей голове все накопленные знания, и выдавать их по первому требованию. И кто-то из тогдашних мудрецов предложил использовать лилуна.

— Кто они все-таки такие? — спросил Алекс. — Другая раса?

— Другой пол, — усмехнулся тлилиль. — До некоторой степени. Хотя ученые сейчас спорят, можно ли их назвать другим полом, или это квазипол. А может быть, генетическое заболевание? Неясно. Как вы знаете, мы все однополые.

Алекс кивнул.

— Но мы оплодотворяем друг друга, чтобы получился ребенок. У нас есть семьи, как правило, из двоих, очень редко троих индивидуумов. Все как у большинства разумных рас. лилуна не вписываются в нашу общественную систему.

Аше остановился.

— Почему? — спросил Алекс.

Он понял, что Аше был из тех рассказчиков, которые любят, чтобы ему задавали вопросы. Обычно Алекс не любил потакать «творческим натурам», но Хонда смотрела, и он решил подыграть. К тому же, как он неохотно признавал сам себе, речь Аше захватила его. Он не говорил ничего особенно интересного или неизвестного Алексу, но речь его была богата интонациями, а вокабуляр общеторгового — широк.

— Потому что лилуна — выродки. Там, где один тлилиль рожает одного ребенка за раз, а за всю жизнь может родить троих, ну четверых, лилуна рожают троих или даже четверых, и могут рожать снова, как только оправятся от предыдущих родов, — «ну, как нормальные женщины», — подумал Алекс, но следующая же фраза разбила его теорию: — К тому же они больше размерами, чем обычные тлилили, а шкура их имеет другой цвет. Все это, как вы понимаете, достаточные причины, чтобы к ним относились настороженно, даже со злобой. Нарушение генетического кода, говорили они, — Аше произвел что-то вроде полупоклона в сторону Алекса. — Неполноценные, говорили. Опасность для будущего нашего рода! Что будет с семьями, если разрешить лилуна заключать супружеские союзы с остальными тлилилями? Что будет с нашим обществом, если разрешить им выполнять те же работы, иметь те же права?

— И что с ними делали? — спросила Хонда. — Извините, что перебиваю, — добавила она. — Просто в нашем обществе в схожем положении были женщины, но их-то как раз обязывали рожать детей…

Алекс подумал, что Хонду опять заносит: в человеческом обществе женщины никогда не были в таком положении, чтобы даже об их существовании замалчивалось. — лилуна заставляли тоже, — кивнул Аше. — Семья, где рождался лилуна, считала это подарком небес. Они запирали его, сводили его с разными партнерами, а детей потом… ну, по-разному. Были у нас культуры, где дети лилуна считались по умолчанию рабами или низшей кастой. Там ими откровенно торговали. Были такие, где рождаемость падала из-за роста благосостояния, и тогда детей лилуна, фактически, продавали или отдавали даром бездетным тлилилям, которые не хотели или по какой-то причине не могли рожать. Это считалось очень благим делом.

— А дети лилуна чем-то отличаются от других тлилилей? — уточнил Алекс.

— Ничем. Ну, если лилуна сам себя не оплодотворяет. Тогда рождается еще один лилуна. И, конечно, лилуна может родиться у обычного тлилиля.

— А как дело обстоит теперь?

— Теперь… — Аше хмыкнул. — Теперь дело обстоит очень интересно. Несколько сотен лет назад, когда потребность в обработке информации стала немыслимой, началось движение за исправление исторических ошибок. Так оно и называлось, да… Суть движения состояла в следующем: в прошлом мы ошибались, считая лилуна выродками и неполноценными. На деле быть лилуна — величайшее счастье и величайший дар. Нельзя заставлять их жить и работать, как обычных тлилилей. Из-за того, что они больше размером, у них больше мозг, и они поэтому могут обрабатывать больше информации. А из-за того, что наивысшую радость они находят в вынашивании детей, которых рожают очень легко, у них остается много времени свободным. И вот нужно, чтобы они использовали это время для накопления и обработки информации о нашей планете и наших делах. Это их священный долг, а наш священный долг — защищать их и окружать всем доступным комфортом.

— А им действительно это нравится? — поинтересовался Алекс.

— Нравится ли им сидеть взаперти, рожать детей, которых у них тут же отбирают, совокупляться непонятно с кем по расписанию и заниматься работой, которую не они выбрали? — уточнил Аше. — Ну, догадайтесь сами. Они разумные существа, такие же как мы. Разумные существа не любят заточения. Даже ваши полуразумные морские животные сходят с ума в транспортных контейнерах, как вы сказали. Конечно, большинство лилуна приходиться смириться — как раз чтобы не спятить. Как вы, с вашими убеждениями, находите логичным такой порядок?

— При условии, что вы правы, я нахожу такой порядок отвратительным. Но я слышал только вас, а не самих лилуна. К тому же, если все общество живет так много веков, значит, он работает, не так ли? — Алекс закусил удила; раздражение уже зашкаливало. — Да и одобрение мое в любом случае ни на что не влияет.

— Похвальный, разумный подход! — одобрил его Аше. — А если я скажу вам, что от вашей позиции в этом вопросе напрямую зависит исход вашего собственного дела? Я говорю об основании колонии ваших морских животных на Тусканоре. Да и вообще контакты с землянами?

Алекс посмотрел с удивлением на Хонду. Та улыбнулась невозмутимо.

— Ну ты же не думал, что я притащу тебя сюда просто для экскурсии, Флинт?

Глава 21

Когда-то Тим дружил с одним лейтенантом, Гаррисом, — очень умным и начитанным молодым человеком, его ровесником. Их дружбе не мешала ни разница в званиях, ни в происхождении: Гаррис был из семейства карьерных военных, пятое или шестое поколение. Дед его был каким-то там генералом, а потому вырос Гаррис в огромном особняке, стоящим посреди аккуратнейшего английского парка. Тогда как Тим вырос в избушке, которая отапливалась маленькой металлической печкой, работающей не на газе и не на электричестве, а на дровах.

С Гаррисом у них иногда случались разговоры на отвлеченные темы. Например, они как-то обсуждали то, как фантасты прошлого представляли космические бои и космические войны в частности. Единицы, говорил Гаррис, имели хоть какое-то представление о том, как дорого это будет. Хотя, казалось бы, уже в двадцатом веке стоимость уничтожения одного солдата из новейшего оружия выросла экспоненциально, и в двадцать первом тенденция только продолжилась; можно было догадаться. Особенно если задуматься о том, сколько энергии требуется фазовым и импульсным пушкам, и какой величины из-за этого должны быть боевые космические корабли.

Обсуждали они и расхожие мифы киноэры; например, была такая франшиза, «Звездные войны», рассказывал Гаррис, — он увлекался киноискусством. Там половина сюжета вращалась вокруг гигантской космической базы размером с Луну, которая была построена для того, чтобы уничтожать планеты.

Совместно они разбирали кучу причин, по которым такая база была бы неэффективна: начиная от того, насколько трудно будет ее передвигать в космосе, и кончая тем, насколько сложно организовать работу и снабжение базы в таких огромных масштабах.

Чем сильнее развивается технология, говорил Гаррис, тем больше усложняется ведение военных действий, тем больше в игру вступает психология, экономика и логистика.

«Так что, гориллы вроде нас скоро станут не нужны?» — спросил Тим.

«Нет, нужда в нас, грязеедах, никогда не пропадет, — ответил Гаррис. — Просто применять нас будут все реже и со все более ничтожными результатами. Это неизбежно».

«Более ничтожными?»

«На заре военной науки Вильгельм Завоеватель набрал пару сотен рыцарей и захватил мой родной остров. В двадцать первом веке ведущие державы тратили миллиарды денежных единиц и тысячи, порой даже миллионы жизней ради заключения контрактов на добычу полезных ископаемых и передел капитала. Сейчас я вижу, как славные парни и девчонки гибнут ради, считай, сохранения статуса кво, и того, получит или не получит Конфедерация пять-десять процентов своего бюджета в виде налогов с колоний…»

«Зачем же ты дерешься?»

«Стараюсь свести потери к минимуму на своем участке», — он похлопал Тима по плечу.

Теперь Тим сам прочел многие из тех книг, которые, наверное, читал Гаррис, и у него сложилось собственное мнение по поводу необходимости и методов ведения войн в современную эпоху. Изучение Галактического Содружества, вроде бы, это подтверждали.

В прежние времена все расы Содружества войны вели, с переменным успехом. Эти войны были более затяжными и менее кровавыми, чем человеческие; например, практически ни одна из рас Содружества была не способна пойти на такой шаг, как сознательная жертва своими солдатами ради достижения преимущества: если какой-нибудь командир и отдавал такой приказ, он либо потом кончал с собой, либо попадал под трибунал.

Последние же века, особенно после организации, собственно, Содружества, все военные противостояния сводились к различным военным выставкам, сложному маневрированию и редким военным играм, которые воспринимались скорее как фестивали и вокруг которых крутилась довольно значительная часть индустрии развлечений.

Так вот, сейчас перед ним находился объект, который самим своим существованием опровергал многие из достаточно стройных социальных теорий современности. Хотя язык не поворачивался назвать его «объектом». «Объект» — это что-то, в ограниченных представлениях Тима, не больше футбольного поля. Может быть, для космонавта нечто размером с планету (ладно, с крупный астероид) и может быть объектом, но точно не для него.

И самое главное, это «нечто» было создано для военных целей.

— Оно было вооружено солидными пушками и открыло по нам огонь, едва мы приблизились, — рассказывала Таня. — Точнее, оно открыло огонь по команде, которая его обнаружила. К счастью, огонь велся автоматически и беспорядочно. С помощью маневров в перпендикулярном времени разведчикам удалось приблизиться к кораблю и выкачать из него энергию, тем самым обезопасив внешние системы. Увы, как выяснилось, внутренние защитные системы функционировали в штатном режиме. Так что мы не досчитались многих исследователей…

— Почему об этом не сообщали? — спросил Тим, зачарованно оглядывая вход в гигантский корабль.

Вход этот напоминал дыру с оплавленными краями — возможно, именно потому, что ею и являлся. Разведчика содружества не удалось найти на реальном корабле входа, они выжгли его изнутри. На макете эту дыру добросовестно воспроизвели.

— Они не хотели поднимать панику. К тому же, это выглядело бы очень похоже на то, как если бы этих людей специально послали на смерть. Шансы, что кто-то погибнет при исследовании, были очень велики, и все они вызвались добровольцами, но все равно… — Таня беспомощно пожала плечами.

— Угу, ясно, — кивнул Тим.

Подпрыгнув, он ухватился за оплавленный край дыры, подтянулся и уселся на нем.

— Стой, что ты делаешь? — ахнула Таня. — Тут есть антигравные присоски, а у тебя еще раны не зажили!

Джек тоже обеспокоенно гавкнул.

— Зажили уже достаточно, — Тим покривил душой: резануло болью так, что пришлось на секунду зажмуриться и выдохнуть. Но он не собирался это показывать. — Поднимешься? — он протянул Тане руку.

Таня укоризненно покачала головой, потом кивнула, ухватилась за протянутую руку и, упираясь ногами в бок корабля, поднялась тоже. Ей это, конечно, далось труднее, чем Тиму: она тяжело дышала после этого короткого усилия.

— Тебе обязательно демонстрировать свое физическое превосходство каждый раз, когда ты чувствуешь себя неуверенно? — спросила она довольно едко.

— Нет, но это помогает, — ответил ей Тим. — Помоги-ка мне втянуть Джека.

Джек уже вставал на задние лапы и явно беспокоился. По сигналу Тима он подпрыгнул, и они с Таней в четыре руки втащили его внутрь корабля.

Здесь, внутри, было довольно светло: вдоль неровного прохода, словно бы и в самом деле прорезанного в камне, тянулись фосфоресцирующие полоски. Едва Тим и Таня сделали несколько шагов, появился еще один источник света: яркие зеленые круги с желтой точкой посредине, на коридоре на стенах и на потолке вокруг них.

— Ого, — сказал Тим. — Это ваш символ для радиации, не так ли? Насколько уровень выше опасного для жизни?

— Не насколько. Тут в обычном корабле, не макете, была бы ловушка. В макете мы установили просто вот такие предупредительные сигналы, чтобы показать, как дотуши думают.

— Чудесный параноидальный склад ума, что тебе не нравится, — пробормотал Тим, призывая Джека к себе ближе.

Таня только покачала головой. В неприятном желто-зеленом цвете она казалась не живым существом, чем-то вроде куклы. Это Тиму не нравилось. Никогда нельзя думать о живых существах как о куклах или о цифрах в докладе. И кстати, не стоит забывать, что какие-то люди в самом деле отдали свои жизни, исследуя этот корабль.

Они двинулись дальше по проходу.

Буквально через несколько шагов огни вспыхнули снова — на сей раз незнакомый Тиму фиолетовый трилистник. Джек поднял морду: ему нравились огоньки.

— А это что такое? — спросил Тим.

— Это неизвестно что. Тут в стенках был какой-то механизм, но мы уничтожили его прежде, чем узнали, что он делает. Все были немного на нервах. Вообще в хорошо исследованных частях корабля таких сюрпризов нет, все больше в центре.

— Отлично… Ну что ж, веди меня к центру и расскажи, что вы знаете об этих дотушах и откуда они взялись.

— Что я и собиралась сделать, — Таня сделала пригласительный жест рукой. — Сюда, пожалуйста.

И пока они кружили полутемными туннелями, время от времени нарываясь на вспышки разноцветных символов — а пару раз на самые настоящие внезапно распахивающиеся дыры в полу, из которых торчали колья; хорошо, что эти штуки тоже были выполнены в масштабе, по щиколотку высотой, — Таня и в самом деле рассказывала.

Но рассказывать было почти нечего.

Давным-давно, еще со времен первых экспансий старейших рас содружества — тлилией и соуков — их корабли натыкались в космосе на следы присутствия иной, очень развитой цивилизации. Порой это были обломки кораблей, порой — выработанные, полностью иссушенные планеты, чьи ресурсы были истощены. На таких планетах находили следы огромных перерабатывающих заводов, каких-то производственных фабрик. Но все это было таким старым; и мало того что старым — ужасно плохо сохранившимся, словно неведомые строители не пытались сделать плоды своего труда долговечными.

Из этих развалин не удалось почерпнуть никаких полезных технологий, никакой полезной информацией. Незначительное количество записей, которые удалось найти, с трудом поддавались расшифровке. Даже самоназвание расы выделили с трудом: до сих пор некоторые лингвисты считали, что они называли себя не дотуши, а яс-хау.

Этот корабль удалось найти всего несколько десятков лет назад. И его находка произвела тихий фурор.

— Тихий — в том смысле, что его, конечно, сразу же засекретили, — сказала Таня. — Доступ получили только специалисты высочайшего класса с высочайшим уровнем допуска. Я оказалась в их числе совершенно случайно. Мне повезло. Мой учитель… научный руководитель, наверное, правильно на вашем языке?.. но не совсем, это более широкий термин… В общем, мой наставник был ведущим специалистом по контактам с проблемными расами, а я тогда — его любимой студенткой. Он меня и привлек. Еще, помню, предупреждал, что если я соглашусь, мне придется заниматься этой темой всю жизнь… — Таня вздохнула. — Ну вот и занимаюсь. Уже десять лет. А вся жизнь может оказаться не такой уж и долгой.

— С чего вдруг такой пессимизм?

— С того, что мы считаем, что дотуши были очень воинственной расой. Очень агрессивной. Мы еще не поняли до конца, как им удалось размножиться и построить цивилизацию, но из записей этого корабля, — Таня похлопала по стене, что вызвало появление нескольких цветовых значков с крупной надписью «ЯД» на общеторговом, — мы поняли, что каким-то образом дотуши физически не могут существовать друг рядом с другом. Не могут заключить даже что-то похожее на союз. Тот дотуш, которому принадлежал этот корабль, например, хвастался, что уничтожит всех, кто остался от своей расы и станет Богом этой Галактики.

— Ого, — сказал Тим. — То есть что, этот корабль принадлежал одному дотушу?

— Да.

— И он как-то им один управлял?

— Здесь очень, очень хорошая автоматика. Подключение напрямую к синапсам. Ожившая техника. Даже у тлилилей нет таких технологий, у них техника просто живая.

— Да ладно, — не поверил Тим. — Мы, земляне, давно используем подключение к синапсам. Делаем протезы на этой основе. А вы вон управляете человекоподобными роботами…

— Там другой принцип. Мы можем бессознательно управлять тем, что похоже на наше тело. Они как-то научились управлять тем, что на их тело совершенно не похоже. Может быть, дело даже не в технологии, а в том, что их разум принципиально на это способен, мы не уверены.

— Супер, — заметил Тим. — Раса параноидальных гениальных агрессивных одиночек… Это что, растяжка на полу?

— Угу, — кивнула Таня, перепрыгивая через тоненькую, чуть подсвеченную струну. — Подсветка наша. Чтобы не спотыкаться постоянно.

— И что она активирует?

— Ничего. Об нее просто спотыкаешься.

— ….И с чувством юмора, — закончил Тим. — Офигеть. Слушай, а может быть, они вовсе не агрессивные, а просто очень-очень замкнутые? И очень не любят гостей?

— И поэтому вооружают свои корабли до зубов? Кроме того, у нас есть основания полагать, что хозяин этого корабля не просто хвастался. Мы считаем, что он действительно истребил всех, кто остался от его расы. И остался один.

— А сам куда делся? Раз остался этот корабль?

Очередной коридор кончился не перекрестком или переходом, а огромным залом метров десять или двадцать в высоту. В центре зала возвышался помост, на котором стояло огромное кресло, больше похожее на ванну, да еще и странной изогнутой формы, словно больничный поддон. По этому креслу Тим не рискнул бы определить внешний вид хозяина — но было ясно, что размерами он был где-то со слона. В боковинах имелось несколько дырок.

— Место пилота сделано в натуральную величину, — сказала Таня, и Тим выдохнул с облегчением. — Наши специалисты сказали, что это кресло несколько раз надставлялось. Существо, которое им пользовалось, росло скачкообразно, за один раз повышая размеры тела процентов на десять и пропорционально сокращая массу. Потом опять наращивало массу — и вперед.

— И что потом? — поинтересовался Тим.

— Потом оно меняло корабль. Мы считаем, что этот корабль — одна из его «колыбелек». Но оно зачем-то оставило на этом корабле записи о себе… возможно, из сентиментальных соображений. Именно подход к записям был так жестоко заминирован.

— Мда, — сказал Тим. — И что было в этих записях?

— Что он уснет на пятьсот тысяч лет, а потом проснется и будет голоден, — ответила Таня. — Ну и вот. Эти пятьсот тысяч лет истекает где-то сейчас, плюс-минус десятилетие.

Глава 22

Вода принимает разные цвета и оттенки, ибо в ней отражается небо. Она бывает синевато-зеленой в ясный солнечный день, мрачно-серой в сумерках, зажигается огненной киноварью на закате, вспыхивает золотом по утрам. Сейчас вода была ослепительно белой — белее, чем брюхо касатки, белее, чем яркие фонари, которые используют люди, белее, чем можно описать в песне.

И посреди этой ослепительной, сногсшибательной белизны звучал голос, полнее и тоскливее которого нельзя себе было вообразить. Он был прекрасен, да, но он был полон такой тоской и такой любовью, что ее нельзя было вынести.

Голову и все тело Коры пронзило невыразимой болью; она не знала, метнуться навстречу голосу или плыть прочь.

Но не было спасения от голоса, он поселился у нее в голове, словно огненный шар, он пух, рос, и взорвался, и весь мир потек в Кору, и Кора потекла в мир.

* * *

Они почти доели калеба, и Риу, изящно встав, унесла тарелки. «Унес», — поправил Алекс себя. Но, с другой стороны, какая разница? Ему не было никакого дела до пола помощника Аше, так почему бы мысленно не думать так, как ему удобнее? Тем более, что сама Риу не торопилась с ними пообщаться.

Хотя нет: она тихим голосом предложила им с Хондой местный напиток. Хонда согласилась, и Алекс последовал ее примеру, хотя не очень-то горел желанием пить что-то из посуды, сделанной из засохшей слюны. Ну да ладно, дипломату в гостях у варварской цивилизации приходится идти на жертвы…

Напиток оказался вкусным, что-то вроде клюквенного сока. В жаркий день, когда Алекс, несмотря на специальную ткань одежды, начинал уже серьезно потеть, он замечательно охлаждал.

— Я, — сказал Аше, когда они напились, — предрекаю гибель галактической цивилизации. Уже давно предрекаю. И как следовало ожидать, меня никто не слушает. У вас ведь есть миф о пророке, который предсказывал беды и которого за это распяли?

— Не совсем, — сказала Хонда, — вы смешали два мифа в один. Но что-то похожее есть.

— Вот, я и говорю, — Аше удовлетворенно кивнул. — Людям не нравится, когда им говоришь неприятную правду. А еще меньше им нравится, если из-за этой правды нужно оторвать задницы от подушек или вынырнуть с какого-нибудь рифа, где эти задницы любуются цветением кораллов, и что-нибудь сделать. У вас, я подозреваю, та же история.

— Очень точно описано, — серьезно кивнула Хонда.

— Да-да, — Аше хитро посмотрел на Алекса. — Генотип-генотипом, а природа везде лепит по своим законам. Все разумные существа лентяи и гедонисты по природе своей. Если бы не крохотное меньшинство, которое постоянно тормошит этот сон разума, так бы мы и плавали по-прежнему на мелководье, водоросли жрали.

Алекс придерживался другой точки зрения на эволюционные законы и исторические тенденции, но возражать не стал. Он слушал Аше не без удовольствия, но с еще большим удовольствием Алекс вернулся бы в посольство. Еще не слишком поздно: он позвал бы Кору, и они успели бы собрать образцы с океанометрических станций за сегодня. Может, разумные существа и лентяи по природе, но Алекс себя лентяем не считал. Он жил работой. А сейчас его заставили потратить полдня на бесполезную, пусть и интересную, болтовню, и когда эта болтовня окончится, — бог весть.

— И вот мы, тлилили, да и все Галактическое Содружество в целом, оказались заперты в этой ловушке. Мы не меняемся. Тлилили — несколько тысяч лет, Содружество — несколько сотен, но наше развитие идет до смешного медленными темпами, если сравнить с началом космической эры. И дело, дорогие гости, даже не в том, что у нас нет войн как таковых, а война подстегивает прогресс. Она его, знаете ли, только ускоряет, но фундаментальные прорывы редко создаются в неспокойной обстановке. Давно миновали те времена, когда теоретик мог понять устройство вселенной, наблюдая за ростом кораллов или разрезав пару-тройку рыбин. Сейчас фундаментальные прорывы происходят тогда, когда у общества есть время и возможности финансировать фундаментальные исследования.

— И с чем же вы связываете это снижение темпов развития? — поинтересовался Алекс. — Если уж не с отсутствием войн?

— С нашей закрытостью! — Аше торжествующе воздел к потолку маленькие ручки. — Мы стали слишком уж высокомерными, слишком приверженными традициями, отгородились от всего мира. А между тем наши традиции оставляют желать много лучшего. Думаете, я занимаюсь проблемой лилуна только потому, что они страдают взаперти?

— Думаю, у вас личная причина, — сказала Хонда. — Если уж совсем начистоту.

— Да, ты хорошо думаешь, Хонда, — кивнул Аше, — личная причина у меня есть. Но большая, общественная причина есть тоже! Как я сказал, из лилуна делают живые компьютеры, которые хранят все сведения о нашем обществе, все его духовное и научное богатство. Но значит ли это, что эти богатства доступны всем? Нет. Между собой лилуна общаются телепатически: это одна из немногих радостей, доступных им. Длительными тренировками в них очень сильно обостряются телепатические способности. Но их знания закрыты от большинства. В нашем обществе ты учишься годами, завоевываешь статусы, получаешь знаки доверия, пока в конце концов только под старость не получаешь доступ ко многим сферам нашей истории и науки. И то не ко всем. Многие знания доступны лишь профессионалам в определенной сфере. Нет такого тлилиля, который мог бы прийти к лилуна и сделать запрос на что угодно.

— Даже ваши правители? — не поверил Алекс.

— Да. Наше правительство очень сегментировано, и каждый сегмент держится за свои привилегии. Мы ввели такую систему очень давно, чтобы избежать диктатуры и… да, пожалуй, «олигархия» будет верное слово. Она в целом работала. Но теперь эта система мешает нам.

— В каком смысле мешает? — Алекс поджал губы. — Допустим, она мешает вам лично. Но если в вашем обществе нет массового недовольства, если никто не выходит на баррикады и в целом все живут в достатке, зачем что-то менять?

Аше грустно покачал головой.

— Наша система действительно очень хороша. А если кто-то недоволен, ну что ж, пятью процентами популяции можно пожертвовать ради всеобщего блага, не так ли? Но ты, достойный образец Флинт, забываешь о далеко идущих последствиях. Причем эти последствия касаются не только тлилилей.

— Каким образом? — поинтересовался Алекс.

— Мы исключаем из нашего общества свободный обмен информацией и знаниями, запирая его в тесный кружок лилуна. Другие нации Содружества делают еще что-то в этом роде. Салафодиаки, например, ограничивают пассионарность молодежи, подводя их к мысли, что одной битвы с чудовищами достаточно на всю жизнь.

— А разве нет?

— Молодой человек, ну уж от вашей-то агрессивной цивилизации я ожидал большего! Уж вы-то должны понимать, что с чудовищами надо драться постоянно, а не то они победят.

— Красивая метафора, — фыркнул Алекс. — И что вы под ней понимаете?

— Я понимаю под ней вот что. Галактическое Содружество постоянно встречается с новыми расами или находит их. Некоторых оно принимает в свой союз, другие, как вы, земляне, остаются на периферии. Рано или поздно мы встретим такую расу, которая захочет оставить на периферии нас.

Алекс заерзал на месте.

— О, скорее всего, эта раса будет достаточно миролюбива и не станет желать нам зла, как Галактическое Содружество не желает зла отсталым или неконтактным расам, с которыми встречается. Но лет через миллион… это может оказаться раса, которая причинит нам зло просто по незнанию, как мы по незнанию давим шокра — это такие маленькие существа, живут во мху, — пояснил Аше. — А даже если они будут к нам бережны, если они будут уважать наш образ жизни и нас самих… приятно ли вам, Флинт, будет знать, что ваши потомки оказались на обочине какой-нибудь гигантской космической стройки, когда на них в любой момент могут наступить?

— Неприятно, — признал Флинт.

— Да, вам особенно, с вашими-то убеждениями, что ваша раса лучше прочих, — кивнул Аше. — Но даже для самого заядлого космополита и эгалитариста в таком сценарии радости мало… А представим, что эта самая намного более развитая раса окажется не правилом, а исключением для галактики? Допустим, она окажется такой же агрессивной, как земляне, или даже более?

— При всем уважении, мастер, — подала голос Риу впервые за разговор, — пока наша наука считает невероятным, что какая-то раса с более высоким индексом агрессии, чем у землян, не уничтожит сама себя. Нам удивительно, как земляне-то не уничтожили.

— Цыц, — прикрикнул Аше. — Вот то самое, о чем я говорю, — раздраженно заметил он Алексу и Хонде. — Прискорбный, прискорбный недостаток воображения у молодежи! Они не могут себе представить! А если все-таки?

— И вы как-то хотите это изменить?

— Да, — ответил Аше, тряхнув своей бирюзовой бусиной. — Я хочу всколыхнуть это болото. Заставить признать, что традиции нужно пересматривать. Что у инопланетян — в частности, у вас — можно почерпнуть много хорошего. Например, ваши компьютерные системы почти такие же продвинутые, как у теранов, а просите вы за них гораздо дешевле — почему бы не покупать их у вас?

— А запрет на продажу технологии… — начал Алекс.

— Работает только в одну сторону, — отмахнулся Аше. — Мы вам не можем продавать, а вы нам — можете. Считается, что правительство одной из цивилизаций Содружества, в отличие от вашего, способно определить, что пойдет нам на пользу, что нет. Ну, вот они и определили. Опасность для экологии, отсутствие возможности перерабатывать и утилизировать металл и пластик из ваших машин, отсутствие обученных операторов и невозможность пригласить землян из-за древнего запрета на ночлег… Я три года бился в разных комитетах! — Аше раздраженно клацнул пастью. — Коротко говоря, все, что не было придумано пятьсот лет назад, плохо по определению. Тупик.

— И как же мы можем вам помочь? — спросила Хонда.

Явно для Алекса — чувствовалось, что Аше уже с ней говорил на эту тему.

Писатель лукаво скосил лиловый глаз на Флинта.

— Ваши «морские звери», — сказал он. — Точнее, пока один морской зверь. Вы ведь знаете, что у нас биологическое производство?

Алекс кивнул, а сам мысленно насторожился и подумал, что он Кору ни за что не позволит использовать ни на каком заводе.

— В отличие от многих других межгалактических рас, у нас нет своей расы-симбионта. У нас нет даже привычки держать дома каких-нибудь зверей-товарищей… домашних зверей, — поправился Аше. — Мы относимся к живым существам с уважением, но блюдем свои границы, — он фыркнул. — Но ваш морской зверь удивил и восхитил многих. Он слишком красив. Он хищен и опасен, и это тоже волнует умы. И в то же время он послушен вам. Он называет вас своим другом.

— Она, — поправил Алекс. — Кора женского пола.

— Да, простите, — кивнул Аше. — Нам трудно запоминать такие вещи. Итак, я планирую серию выступлений, может быть, публичных лекций. Разумеется, около воды. Если вы с Корой сможете присутствовать и поддержать меня, это стало бы для меня серьезной помощью.

Алекс посмотрел на Хонду. Та чуть улыбнулась.

Перспектива уже официально играть роль учебного пособия перед ксеносами Алекса совершенно не прельщала. Хотя… с другой стороны…

Во-первых, ему льстило внимание к Коре. Во-вторых, несмотря ни на что, Аше ему понравился. Что-то в нем было очень человеческое — заставляло думать, что, может, и в самом деле с этими пародиями на тюленей можно иметь дело. В-третьих, независимо от того, удастся план Аше или нет, чем больше местных полюбуется на Кору, тем скорее они могут согласиться на создание колонии.

А колония очень нужна. Ради этого можно стиснуть зубы и перетерпеть любой цирк.

К тому же Хонда уже явно вложилась в этот план. Алекс, пожалуй, мог бы упереться, но идти против посла ему не хотелось.

— Если мое начальство не против, — ответил Алекс, — то почему бы нет. Хотя, по совести, если ваше общество такое традиционное, как вы его описываете, то вряд ли у вас что-то выйдет.

— Вряд ли ваша вера или неверие повлияет на успех, — фыркнул Аше.

— Мастер, — вдруг второй раз подала голос Риу.

Теперь она звучала по-настоящему встревоженно.

— Что? — судя по Тону, Аше тоже это понял.

— Сюда идут. Много, — она перешла на местный язык, из которого Алекс разобрал только слово «деревня», повторенное несколько раз.

— Вам нужно уходить, — Аше решительно встал из-за стола. — Это мои радикально настроенные соседи. Им не нравится, что я живу в неживом доме и принимаю инопланетных гостей, пусть даже среди белого дня.

— У них есть оружие? — деловым тоном спросила Хонда.

— Нет, не думаю, — Аше покачал головой. — Идите, возвращайтесь к вашей лодке, но не тем путем, каким вы сюда пришли, а лучше сделайте сначала крюк до самой деревни. Далеко не все ее жители так решительно настроены, на людях они не посмеют на вас напасть.

— Вряд ли нам угрожает опасность, — Алекс подавил желание закатать рукава или хотя бы сделать аналогичный жест: все равно на нем была рубашка с короткими рукавами.

У него с собой тоже, разумеется, не было оружия. Но когда-то он занимался боксом и айкидо (хотя никогда не применял свои умения на практике), а как-то раз даже схватился с акулой практически голыми руками, чем очень гордился. Акула, правда, была небольшая, но это уже дело техники… Тлилили тоже ростом от силы ему по пояс, смешно даже.

— Ты, самоуверенный переросток, пошел прочь отсюда, — рявкнул Аше. — И быстро, быстро! Опасность ему не угрожает, скажет тоже!

И это было последнее из осмысленных речей, что успел услышать Алекс, потому что в широко открытые окна-двери буквально потоком хлынули тлилили.

Он не знал, сколько их было — десять, двадцать, тридцать? Знал только, что действовали они слажено, куда там стандартной толпе с вилами и факелами. В мгновение ока они затопили довольно просторную комнату, опрокинули Алекса и Хонду и подхватили их. Примерно в таком стиле в древности было принято качать победителей, только обычно победителей при этом не держали крепко за руки и за ноги, чтобы те не брыкались.

Алекс, к стыду своему, заорал.

— Только не сопротивляйся, Флинт! — нервно крикнула Хонда. — Убивать они нас точно не убьют!

«Откуда у вас такая уверенность?!» — хотел осведомиться Алекс, но получилось только какое-то невнятное бульканье.

Поток тлилилей вынес его из дома и потащил куда-то. Шляпу при этом Алекс, конечно, потерял, и даже успел удивиться, как это предмет гардероба в такой ситуации вообще его обеспокоил. Он выкрикивал что-то, вопреки словам Хонды пытался бороться, пока не сообразил, что от этого острые коготки тлилилей только больше впиваются в кожу, до крови. А кто их знает, что за гадость у них под ногтями.

Он попытался взять себя в руки и успокоиться. Ничего страшного с ним пока не происходило. Да, несут куда-то, да, выкинули шляпу — а хорошая была шляпа, и довольно дорогая, между прочим! — но ведь не мучают, не унижают, не пытают. Не угрожают даже. Тлилили ничего не говорили, даже не переговаривались между собой. Впрочем, среди них нередки телепаты, как у многих разумных рас, и, говорят, в тесных толпах мысли передаются сами собой, без всякого усилия…

Да, пожалуй, решил Алекс, ничего особенного, отнесут и отпустят… Может быть, даже отнесут прямо к их лодке, что было бы даже хорошо: не придется туда топать на своих двоих. Вот только солнце прямо в лицо светит…

…Если бы его несли обратно к лодке, солнце бы осталось по левую руку…

Раздался плеск — первые ряды тлилилей вошли в воду, и вот уже прохладная влага обступила их со всех сторон. Алекс в панике рванулся, опять думая отчасти о своей судьбе, а отчасти о судьбе его кожаных туфель, для которых морская вода смерти подобна. Но не получалось: тлилили по-прежнему цепко держали его за тело, одежду и волосы. «На глубину утащат!» — подумал он.

Но нет, некоторые тлилили, кажется, сменялись, уходя на глубину и выныривая вновь, однако основная их масса тянула Алекса близко к поверхности. На ум пришла старая мрачная шутка океанологов на счет того, что дельфины вовсе не спасают людей, унося их берегу; они в равной степени способны отбуксировать человека как к берегу, так и на глубину, и бросить его там. Для них это только игра. Просто те, кого дельфины уволокли на глубину, не в состоянии об этом рассказать.

И вдруг, словно в ответ на его мысли, тлилили расступились. Исчезли. Отпустили. Ушли на глубину серо-белыми, едва различимыми тенями, чтобы вновь вынырнуть уже метрах в двухстах от Алекса. И поплыли прочь — видимо, в направлении острова, хотя Алекс не мог бы поручиться. Во всяком случае, как он не пытался подняться над водой, низкой тусканорской суши нигде не было видно.

Шляпа, кстати, плавала рядом. Этакой издевкой, белая на морской лазури.

Ну что ж…

Скрепя сердце, Алекс сбросил туфли — все равно их после такого купания не спасти. Плыть сразу стало легче, хотя одежда все равно неприятно липла к телу и тянула вниз. Но не бросать же еще и брюки? Им-то морская вода не повредит…

Хонда, отдуваясь и слишком сильно шлепая руками, подплыла к Алексу.

— Флинт, вы можете вызвать Кору? — спросила она, плюясь брызгами.

— Да, у меня сигнал бедствия с собой, — ответил Алекс, нажимая кнопку на браслете-свистелке. — Но я не знаю, как далеко она и услышит ли. И не знаю, как далеко мы.

— Ага, — сказала Хонда. — А я, Флинт, очень плохо плаваю. Вы, наверное, заметили.

И с этими словами она чуть было не пошла ко дну.

Глава 23

— Поясните точно, — сказал Тим. — Вы говорите, что хотите нашей, человеческой. помощи? Но при этом вы не готовы нам доверять? Не слишком ли это двулично с вашей стороны?

Сэяна Филл то ли хмыкнула, то ли каркнула. Черные глазки-бисеринки ее симбионта (или все-таки правильнее было думать о самой Сэяне, как о симбионте мозговитого наездника-Филла на ее шее?) на секунду окрасились розовым, что вроде бы тоже свидетельствовало о смехе.

Джек, послушно лежащий у ноги Тима, напрягся; его пришлось успокоить.

— А для дипломата вы слишком прямолинейны, — голос Сэяны звучал с ноткой икусственности, как у дрессированного грача. Хотя не оставалось сомнений, что она прекрасно понимает все, что говорит.

— Так и мы ведь не расшаркиваемся на официальном приеме, — вместо слова «расшаркиваемся» Тим употребил глагол, который, будучи совершенно приличным в общеторговом, в переводе на любой земной язык прозвучал бы двусмысленно, — а говорим по делу. Я заметил, что можно сэкономить много времени, если сразу говорить по делу.

— Вы очень зря меня не любите, Крюков. Я хочу и вам, и остальным сорохам только хорошего. Я всей Галактике хочу только хорошего.

Тим промолчал. Он не любил службистов, какого бы они ни были цвета, формы и видовой принадлежности.

Не потому что у него была какая-то личная причина. Более того, когда он сталкивался с разведкой, контрразведкой и прочими внутренними органами «в поле», как правило, от совместной работы оставались только благоприятные впечатления. Частенько службисты посматривали на десантуру свысока, но дело свое знали — данные подавали вовремя, в срок и чаще всего верные. С одним мужиком он даже почти подружился. Да и Айрин… Тим оборвал эту мысль. Вспоминать об Айрин было больно.

Зато в университете Тим чуть было не завалил проверку службы безопасности — как ему потом сказали, потому что держался с проверяющим офицером чересчур нагло. Правда, катастрофы не последовало: темных делишек за Тимом не водилось, поэтому его просто помурыжили вдвое больше, чем остальных студентов в группе, да и дали допуск до дипработы.

Может, шутил он в свое время с другими студентами, это потому что я русский. Мы, русские, терпеть не может чекистов, гебистов и прочих эсбешников.

Вот и Сэяна Филл не понравилась Тиму настолько, что Джек почти на нее зарычал, хотя вообще-то был натренирован ни в коем случае этого не делать.

И дело было не в том, что она отличалась от шемин-мингрелей. Внешне в главе Общепланетной службы безопасности Триоки ничто не вызывало неприязнь. Она походила на помесь игрушечного — с человека высотой — жирафа и совы. Длинная, чуть более короткая в сравнении с туловищем, чем у жирафа, шея, заканчивалась круглой головой с плоским лицом и круглыми желтыми глазами, разделенными пополам вертикальным зрачком. Все тело, включая даже почти человеческие губы, покрывала мягкая замшевая шерсть — не желтая в пятнах, как у жирафа, а темно-шоколадная. На шее у нее сидел плоский валик контрастного ярко-зеленого цвета, из которого торчали, скрещенные на груди, тонкие руки-манипуляторы. Целый ряд черных бусинок на этом валике казался орнаментом из бисера, но на самом деле это были такие глаза.

Валик представлял собой симбионта и одновременно супруга Сэяны Филл… ну или точнее само имя «Сэяна Филл» было образовано из имен двух этих сущностей: миниатюрного жирафа и его наездника. Оба они принадлежали к сумрачникам — очень малочисленной расе, которая, как исторически сложилось, так и не построила собственной космической цивилизации, во всем завися от шемин-мингрелей. А впрочем, может быть, самцы и самки сумрачников на самом деле относились к двум разным видам, чья совместная эволюция дошла до логического конца — это было не до конца ясно.

Тим кое-что про них читал, но мало. Например, он знал, что до сих пор нет даже полной ясности, разумны ли, собственно, самки. Шемин-мингрели говорили о получившихся гибридах в женском роде и, вроде бы, подразумевалось, что при каких-то обстоятельствах самки тоже имеют право голоса. Но во всех прочитанных Тимом материалах — а их по сумрачникам было немного — высказывалось мнение, что по-настоящему разумны лишь самцы, а самки предоставляют физическую силу, средство передвижения и, возможно, некую эмоциональную поддержку. Эти выводы были сделаны на основе наблюдения за сумеречниками в самом раннем возрасте, до обретения партнеров: тогда молодые самки-жеребята носились без царя в голове, а молодые самцы, неспешно передвигаясь на еще не до конца атрофировавшихся ножках, занимались учебой и отработкой социального взаимодействия.

Но все эти интереснейшие видовые особенности, которые могли бы сделать любого другого инопланетянина желанным собеседником в глазах Тима, пропадали втуне. Сэяна Филл ему все равно не нравилась. Тим подозревал, что она знала о готовящемся нападении на посольство. Не могла не знать. Если секретная служба не даром ест свой хлеб, она ни за что не проморгает похищение высокоточного, редкого и дорогого оборудования из космопорта, и ни за что не проморгает его использование против инопланетного посольства. Неважно, насколько мирная планета, неважно, насколько СБ привыкла или не привыкла к таким выкрутасам; есть определенные стандарты. К тому же, Сэяна Филл не показалась ему некомпетентной.

И вот сейчас она хотела заручиться помощью Тима — нет, помощью, фактически, всей Земной Конфедерации, заставить Тима говорить от имени всего человечества — не раскрывая до конца своих карт.

— Верю, что вы хотите только хорошего, — кивнул Тим, — не знаю уж, для всего Содружества, для Триоки или только для вашей политической фракции. Но без доверия все равно работать нельзя. А под доверием я имею в виду реальные полномочия. Вы же, насколько я понял, говорите только о консультативной позиции внутри Проекта.

Сэяна Филл вновь издала этот странный звук, нечто среднее между щелчком и вздохом.

— Думаю, Крюков, мне надо показать вам, что я имею в виду под проектом. Свет, — скомандовала она.

Тут же свет свет в обширном кабинете Сэяны померк.

То было просторное помещение с огромным столом, но со стульями только для посетителей — сама хозяйка кабинета, разумеется, в стульях не нуждалась, хотя в один угол было небрежно задвинуто что-то вроде стенда-подпорки. Стена позади девственно чистого стола пустовала.

— Проекция, упрощенная организационная схема Проекта «Приручение», пожалуйста, — сказала Сэяна.

На пустой стене немедленно появилась яркая, светящаяся разветвленная схема.

— Это «Проект», — сказала Сэяна. — Он начался значительное время, несколько десятков ваших лет назад. Тогда им занималась лишь небольшая группа ученых. Сейчас в проекте занято много тысяч разумных разных рас. Проект имеет как вертикальную, так и горизонтальную структуру. К вертикальной структуре относятся направления: например, расшифровка языка дотушей, работа над их психологией, биологическим строением, оружием. К горизонтальной — сектора Галактики, в которых ведется работа. Я принадлежу к горизонтальной структуре: курирую безопасность Проекта в секторе Триоки. Ваша подруга Гмакури принадлежит в основном к вертикальной: она до некоторой степени подчиняется региональному координатору по Триоке, господину Рульсу, но отчитывается только перед куратором психологического направления в Совете. Пока понятно?

Тим кивнул.

— Мы хотим включить представителей сорохов в одну из вертикальных структур. Ту, которая занимается вычислением стратегии и поисками дотушей. Это вам тоже понятно?

— Понятно, — сказал Тим. — Я только не понимаю, с какой целью. И почему вы выбрали именно меня как представителя сорохов?

— Мы выбрали того, кому мы могли доверять.

— И как вы решили, что мне доверять можно?

— Это был многоступенчатый процесс. Для начала мы пригласили всех сорохов организовать посольства на основных планетах Содружества. При этом мы, опять же, сделали запрос, чтобы как можно больше работников посольства было укомплектовано из бывших военных. Не действительных, замечу. Одним из требований было, чтобы эти сотрудники оставили службу не менее пяти ваших лет назад, так как мы не хотели сложностей с двойным подчинением. И все это мы скрупулезно проверили.

М-да. Тиму никогда и в голову не приходило, что милитаризованность посольства могла быть вызвана не чьей-то паранойей на самом верху, а запросом Содружества. Хотя, наверное, можно было начать догадываться после подготовки к выставке, когда Таня рассказала ему, как шемин-мингрели и прочие расы, принадлежащие к галактической цивилизации, на самом деле относятся к войне и военным.

— У нас были люди и на действительной, — сказал Тим.

— Они никогда не фигурировали в расчетах.

Тим внимательно посмотрел в круглые желтые глаза Сэяны Филл. Он бы предпочел вести этот разговор с кем-то из шемин-мингрелей. Или хотя бы с кем-то, чья мимика больше похожа на человеческую. По этому совиному лицу ничего не понять. Хотя, наверное, если привыкнуть, и здесь можно обнаружить какие-то закономерность в движении перьев. Или, может быть, не на лицо надо смотреть, а на хвост? Сейчас, однако, хвоста Сэяны Филл ему было не видно.

— А то, что вы допустили нападение ваших зеленых экстремистов на посольства, в расчетах фигурировало? Как этап проверки? — Тим постарался говорить спокойно, но дать понять, что он находится на грани гнева. Уж Сэяна-то наверняка могла читать его мимику.

— Под «зелеными экстремистами» вы имеете в виду группу террористов, защитников прав домашних животных? Отмечу, что они мало общего имеют с движением за защиту экологии.

— Вы меня поняли.

— Напротив. Вас довольно сложно понять, — Сэяна сделала паузу, потом продолжила. — Напомню еще раз, что поставлено на карту. Мы хотим избежать гибели всей нашей цивилизации. Вы, сорохи, технически отстаете на века, в некоторых отношениях, возможно, даже на тысячелетия. Но морально, психологически и теоретически вы гораздо лучше подготовлены к войне. Наши специалисты пришли к выводу, что, скорее всего, без вас Галактическое Содружество не способно одолеть значительно более технически развитую и агрессивную расу.

— Даже если в этой расе всего один представитель?

— Как вы знаете, в большинстве религий Вселенную тоже сотворил только один… представитель.

Эта фраза, определенно, показывало всю ситуацию под несколько новым углом, и угол этот Тиму не нравился. Он спросил:

— И вот, опасаясь, так сказать, гнева божьего, вы решили прикрыться нами, как щитом?

— Нет. В бой пойдут все без исключения. Но вас мы решили поставить во главе. Возможно даже, лично вас, Тимофей Крюков. Все будет зависеть от срока, который нам остался.

Джек толкнул Тима головой в бедро: почувствовал растущее напряжение и захотел поддержать. Ну что ж, по крайней мере, Сэяна Филл его эмоций не слышит: как я для шемин-мингрелей, люди для нее пустышки.

— Мне… надо подумать, — решил Тим, опуская руку на загривок собаки.

* * *

Таня ждала его на выходе из кабинета Сэяны Филл. Кабинет этот располагался в белом двухэтажном здании, что изгибом шло вдоль подземной пещеры с макетами космических кораблей.

Наверное, разговор их занял много времени, хотя Тим этого не ощущал: Таня сидела в кресле для посетителей читала книгу. Шемин-мингрельские книги представляли собой плотную ленту, намотанную на два шпынька. Читая, ты раскручивал ленту с одного из них, одновременно наматывая на другой; что-то вроде старинной аудиокассеты, которую Тим видел в музее.

Птица Тани, Кира, прогуливалась взад вперед и, кажется, тоже оживилась, увидев Тима и Джека.

— А! — сказала Таня. — Вот и ты.

— Вот и я, — Тим почему-то неприятно чувствовал себя после этого разговора. Хотелось встряхнуться как-то. Даже Джек глядел на него встревоженно.

— Ты сказал ей, что подумаешь, — Таня говорила полуутвердительно.

— Так очевидно?

— Просто я очень хорошо тебя знаю. Я знаю, что ты сделаешь правильный выбор. Никогда нельзя принимать решение, не владея всей информацией. Тебе нужно хотя бы знать, правильно ли мы оцениваем дотушей.

— И ты, конечно, можешь эту информацию мне представить?

— Все, что у меня есть, — Таня протянула Тиму руки ладонями вверх, и Тим машинально накрыл их своими: этот жест был как положить кому-то руки на плечо, только взаимно. — Надеюсь, ты поверишь мне, что я ничего от тебя не скрываю?

— Тебя тоже могут обманывать, — сказал Тим.

— Могут. Или просто могут всего не сообщать. Но поскольку я один из основных дешифровщиков, убила на язык дотушей больше всех часов и, возможно, знаю его лучше всех в Сообществе, это будет довольно затруднительно, — Таня отпустила его руки и погладила Джека, который не просто терпел эту ласку, но под нее подставился..

— Я думал, ты психолог, — не поверил Тим.

— Ксеносоциолог. Как я могла бы изучать социологию без языка, сам подумай? Конечно, для дешифровки я работала с профессиональными лингвистами, но в этой области ведущие специалисты несколько раз менялись. Так что, думаю, мой опыт уникален. На девяносто процентов мои данные полны.

— На девяносто?

— Где-то я читала в ваших, человеческих книгах, что никогда нельзя исключать злобный заговор, — Таня ему улыбнулась.

Глава 24

Вода на Тусканоре прозрачная — это хорошо. Это значит, что порывающуюся утопиться начальницу можно сравнительно легко обнаружить под поверхностью, схватить за волосы и вытащить на белый свет. И еще хорошо, если упомянутая начальница обладает достаточным присутствием духа, чтобы не колотить по чему попало, а замереть.

Вот только Алекс как спаситель все равно был недоволен. Хонда повисла бесполезным грузом, а ему, значит, работай ногами за двоих! Какое-то время так продержаться можно, но не слишком долго.

— Вы что, совсем не умеете плавать? — спросил он с натугой.

— Не-а, — отплевываясь, отфыркиваясь и тяжело дыша, сообщила посол.

— Вы на океанической планете! Какого хрена?! — от возмущения Алекс даже забыл все правила вежливости при разговоре с вышестоящими, которые обычно соблюдал скрупулезно.

— Я выросла на Перекрестке! — огрызнулась та в ответ. — Единственный бассейн был в доме генерал-губернатора, и тот длиной пять метров!

— Но здесь-то могли бы научиться?

— Пыталась. Очевидно, вода чует, что я песчаная крыса. Не любит меня.

— Мифологическое мышление не пристало людям с образованием, — бросил Алекс, перехватывая Хонду поудобнее. — Расслабьте мышцы! Так, ну! Будем срочно учиться.

— Вы думаете, у вас больше способностей, чем у моих инструкторов?

— У Тусканора больше способностей. Либо вы сейчас научитесь держаться на воде, либо мы оба утонем.

Алекс тут же пожалел, что это сказал: а ну как устроит истерику. Вечно он забывал об этом свойстве человеческой натуры. Но Хонда только булькнула: «Справедливо». После чего — о диво! — и в самом деле попыталась расслабиться. Ну, насколько у нее получилось.

Минут через десять, после продолжительных подбадриваний, некоторой дозы ругани и профессиональных советов Алексу таки удалось заставить Хонду лечь на спину. Вот тогда неприятные аспекты их ситуации стали до него доходить во всей своей красе.

— Госпожа Хонда, — сказал он все-таки формально, — а где ваш телефон?

— А где… ваш? — то и дело порываясь утонуть и впиваясь в его руку, вопросила она.

— Я его не взял, — признался Алекс, — он у меня специализированный. И обычный не взял тоже, мы ведь выходили из зоны действия башни.

— А мой в кармане штанов на молнии, только… не помню… в левом или правом… уф! Помогите достать.

Телефон действительно нашелся в кармане, однако включаться отказался. Поскольку атомная батарейка разрядиться не могла, оставалось предположить, что устройство повредила вода.

— Ничего… не понимаю, — в процессе поиска и включения телефона Хонда чуть не задохнулась, — там же написано! погружение! уф… до десяти метров!

— Кратковременное, — хмуро отозвался Алекс. — А нас тлилили непонятно сколько в воде полоскали. Вы время засекли?

Хонда считала, что прошло минут двадцать. Алекс — что вдвое больше. И в любом случае все это не имело никакого смысла.

У тлилилей имелись свои какие-то формы связи, инопланетникам не доступные. Базировались они на телепатии и прочих свойствах живых организмов, как всякая местная промышленность. На территории «Дипломатического плота» была вышка связи, которая позволяла общаться в пределах плота (а он таки был протяженностью шесть километров в самом широком месте) и с судами, находящимися в непосредственной близости. Для всего остального нужно было использовать связь через маленький спутник, который тлилили позволили подвесить для нужд инопланетян.

Спутниковая связь была нестабильной и не всегда удобной, но ничего иного не оставалось. У Алекса имелся водонепроницаемый спутниковый телефон, который он таскал в дальние экспедиции с Корой. Сегодня утром он даже не подумал отцепить его от груди неопренового костюма и взять с собой. У Хонды, как у главы посольства, был куда более компактный аппарат. И вот он, как выяснилось, оказался бесполезен.

— У нас… у обоих… маячки, — напомнила Хонда, имея в виду вживленные под кожу чипы. — Сохраняйте… уф… спокойствие, и все обойдется.

После чего вновь легла на воду, даже глаза прикрыла, показывая, как она сохраняет спокойствие.

Алекс ее оптимизма не разделял.

Чтобы маячок сработал, нужно, чтобы кто-то начал его пеленговать. Для этого нужно, чтобы кто-то их хватился и начал поиски. Они ведь уплыли на весь день, и раньше вечера никто не ждет. Правда, и дольше не ждет: понятно, что ночевать тлилили у себя не оставят.

Но светлая часть суток в это время года длинная, солнце жарит сильно. Обгореть на воде или получить солнечный удар ничего не стоит. А если, наоборот, набегут тучи и поднимется ветер… Ни одному пловцу, какой бы у него ни был опыт, не удастся выжить на воде в штормовом океане. А уж неопытному новичку, как Хонда…

Что касается Коры, то касатка, конечно, могла услышать звук аварийного браслета Алекса далеко, даже за пару километров. Но и ее возможности не безграничны. К тому же она могла оказаться по ту сторону острова, «Дипломатического плота» или другого объекта, блокирующего сигнал. А еще Алекс не имел ни малейшего представления, в какую сторону и как далеко их отбуксировали тлилили.

Вот вам и неприемлющая насилие древняя благородная раса с богатыми традициями! Вот вам! Безжалостные хладнокровные ублюдки, которые готовы наброситься на людей и утопить их ни за что ни про что, еще и поиздевавшись напоследок, дав иллюзию возможности спасения…

Так, ладно, подумал Алекс, хватит паниковать. Я помню, что, когда мы шли, солнце светило нам в лицо. А когда плыли? Точно не в лицо, но по левую или по правую сторону оно было? Или, может, сзади?

Только он об этом подумал, как Хонда спросила подергала его за руку, сигнализируя, что хочет поговорить.

Говорить было сложно: если они лежали на спине, вода заливала уши и ничего не было слышно. Если они пробовали пристроиться как-то по-другому, Хонда сразу начинала тонуть. В конце концов, после некоторого маневрирования и кучи матерков, которые в этой обстановке слетали у них с губ совершенно естественно, Флинту удалось научить Хонду терпимо зависать в воде поплавком. И тогда она спросила:

— Флинт, где, по-вашему, было солнце?

Алекс чуть не засмеялся.

После короткого обсуждения они сошлись на том, что в точности ни один из них не помнил.

— Дипломатический плот к востоку от острова, — сказала Хонда, — поэтому вряд ли они поплыли на восток. Значит, на запад. Значит, нам надо плыть на восток.

— Вы шутите? — спросил Алекс. — Вы представляете, с какой скоростью плавают аборигены, да еще в группе? Они нас утащили за несколько миль от берега, это точно! Не говоря уже о том, что острова не стоят на месте!

— Они двигаются достаточно медленно, не успеют уйти далеко, — заметила Хонда. — И мы можем натолкнуться на Дипломатический плот, кто знает!

— Шансы ничтожны, — безжалостно отрезал Алекс. — К тому же вы, Хонда, плаваете, как топор! Лучше остаться на месте и поберечь силы.

— Да, конечно, остаться на месте сложив лапки, — от напряжения в голосе Хонды не осталось ничего похожего на иронию, хотя сама фраза сочилась сарказмом. — Ну дотянем до вечера, а вдруг вечером поднимется ветер? Плюс вода не такая уж и теплая, мы неизбежно замерзнем, если не будем шевелиться.

— Это возможно, — признал Алекс неохотно.

— Вот видите. Давайте. Научусь. Нет ничего лучше практики.

Для любого обучения нет ничего лучше практики, но Хонда оказалась на диво бесталанной ученицей. Она двигалась зажато, инертно, несмотря на упрямство, быстро уставала и начинала идти ко дну.

— Вы так до судорог доработаетесь! — рычал на нее Алекс.

Хонда кивала, дышала через рот и смотрела на него стеклянным взглядом.

В результате решили, что лучше всего, если Хонда будет постоянно держаться за Алекса, а он — ее буксировать. Дело пошло лучше: Алекс был хорошим пловцом, и для него ничего не стоило пробыть в воде несколько часов кряду. Однако обычно он при этом облачался в неопреновый костюм, а еще, если поблизости и не было Коры или другой касатки, плавать с которыми значительно легче, то уж, по крайней мере, имелась какая-то задача, к которой нужно было прикладывать силы и упорство: фотографирование, картографирование дна, проверка образцов, наблюдение… конкретная задача увлекала и давала силы, тогда как отчаяние их выпивало, причем очень быстро.

Да, кстати, о картографировании дна. Под ним каждый раз было дно.

Раз всплыв в его голове, образ никуда не желал уходить. Алекс вдруг со всей ясностью понял, что под ним дна просто нет. Под ними — многие тысячи миль все более плотной воды, сперва светлой, потом серой, потом чернильно, угольно черной. И там, на глубине, могут жить неведомые чудовища; могут бродить живые атомные и перерабатывающие заводы тлилилей — он читал, что они делают такие штуки. В этих невероятных, практически ледяных или, наоборот, перегретых давлением невообразимых просторах нет света, нет надежной тверди, нет ничего человеческого, — только гибель, боль и древние космические силы, которые, вырвавшись, способны в одно мгновение стряхнуть мелких человечков с поверхности своей шкуры…

Алекс тряхнул головой, усилием воли возвращая себя к реальности. Воображение — это хорошо для ученого, но придумывать свой же кошмар… Вот она, вода под тобой, и она совершенно нормальная, и какая разница, если ты утонешь, достигнешь ли ты дна или нет?

Трупы даже на Земле чаще всего не оседают на дно, это Алекс тоже знал. Если, конечно, место совсем не мелкое. Задохнувшись, человек либо сразу всплывает, либо продолжает плавать в толще воды, пока его не разъедят морские животные. Иногда, впрочем, подходящих животных не оказывается рядом или они брезгают сильно пропитанными вредными веществами телом. Тогда процессы газификации рано или поздно выталкивают на поверхность скорбные останки…

— Флинт, — сказала Хонда, которая как раз держалась за его плечи, — не знаю, о чем вы думаете, но явно о чем-то неприятном.

— Все норм, — процедил Алекс сквозь стиснутые зубы, вновь возвращаясь к реальности: к обжигающему солнцу над головой (как бы не заработать солнечный удар), к упругой, плотной воде вокруг, которая пока еще держала, пока еще не спешила поглотить его тело.

— Расскажите, — сказала Хонда, — почему вы пошли в дипломаты? Вам же трудно.

— Сейчас?!

— А почему бы и нет?

— Почему вы пошли?

— Я первая спросила!

— Вы ведь читали мое эссе, — Алекс почувствовал глухое раздражение; впрочем, признал он некой отдаленной частью рассудка, раздражение все-таки лучше нутряного ужаса и отчаяния. — Я хотел заняться продвижением колонии морских млекопитающих. И хотел сделать касаток более популярными! Эта дурацкая инструкция на тему того, что все посольства должны были обзавестись сотрудниками с дрессированными животными вышла очень кстати…

— Дурацкая?

— Вы знаете, о чем я! По мне так это глупо со стороны Галактического Содружества выдвигать для людей такое требование, и глупо с нашей стороны на него соглашаться. Нам не нужно подстраиваться под них. Если они хотят, чтобы мы уважали их культурное своеобразие, пусть уважают наше! Они, допустим, много лет жили в симбиозах, мы нет.

— …И все же вы всю взрослую жизнь занимались спасением китов, — фыркнула Хонда.

— Я не пытался превращать китовых в домашних любимцев или цирковых мартышек! Им нужна в первую очередь свобода. В том числе — свобода от назойливого человеческого внимания. Я патриот человечества, но я люблю морских млекопитающих тоже. Считаю, что прежде чем научиться сотрудничать, нам, людям, нужно научиться оставлять их в покое… Если бы им не угрожала опасность, я бы и сам не лез в их дела.

— Очень здравая мысль, — сказала Хонда. — Нет, правда, здравая, Флинт… Только вы ошибаетесь. Это вовсе не инопланетяне требовали от нас, чтобы мы привезли животных.

— А кто же?

— Наши умники из МИМО и Нанкинского института ксенопсихологии. Определили, что инопланетяне скорее признают в людях разумных существ, если увидят нашу способность к эмпатии к другим видам. Поэтому нужны были люди среди персонала посольств, которые способны к искренней дружбе с животными. Я вот, например, неспособна. Мне подавай интеллектуального собеседника…

— У вас рыбки, — удивился Алекс.

— Они голографические, — призналась Хонда. — Я же прилетела сюда за два года до вас, тогда не разрешали провозить рыб на космических кораблях.

Алекс хмыкнул и тут же пожалел об этом, потому что чуть было не наглотался воды.

Он с трудом выровнялся. И тут же сообразил, что вода хлестнула ему в рот вовсе не из-за смешка: просто поднимался ветер. Поверхность океана, еще недавно почти гладкая, затанцевала своеобычной рябью. Да и солнце уже так не жарило: появились облака.

Алекс знал, что обычно переход от полного штиля к шторму не бывает быстрым. Но знал, что порой бывает и наоборот: сильнейший ураган может налететь буквально за несколько минут.

Однако им и не нужен был сильный шторм, чтобы пойти ко дну. В открытом море для этого хватит просто свежего ветра. А учитывая то, как плавает Хонда…

— Мы выживем, Флинт, — твердо сказала Хонда, словно в ответ. — Не сомневайтесь.

— Мифологическое мышление, — буркнул Флинт.

Ему очень, до боли, до рези хотелось верить Хонде.

Особенно сильная волна вдруг хлестнула, разделяя их, и заставила Алекса нырнуть. Он вынырнул, слишком рано, и пришлось пробиваться через воду дольше. Короткий приступ паники — он завертел головой, разыскивая Хонду. Но ее нигде не было.

Казалось бы, его внутреннее, бессовестное, желающее жить естество, должно было испытать облегчение: теперь Хонда не оттягивала его силы, теперь, без нее, он, хороший пловец, имел больше шансов продержаться до прихода помощи. Но вместо этого страх, даже паника, вернулись с процентами. Он, слабое человеческое существо, остался один, совсем один, и вокруг не видно было ни единой души.

Сон, который ему снился, грозил сбыться! Сперва поверхность еще будет видна бледным желтым пятном, потом ухнет прочь, пока он будет погружаться медленно и неотвратимо, и легкие будут заполняться водой, и он будет глотать горькую соленую влагу, а серебряные пузыри воздуха будут уноситься вверх, и как не пытайся их поднять в замороченном бреду — не поймаешь, и отчаяние…

«Я рядом! — услышал он голос. — Ты не умрешь!»

Это было странное чувство: с Алексом никогда еще не говорили телепатически, но он сразу догадался, что голос звучал именно в его голове. Не галлюцинация, не оклик на грани слышимости, но призыв, лишь наполовину облеченный в слова. Собственно, Алекс не был уверен даже, что слова вообще были. Но намерение неведомого спасителя — спасительницы, ибо голос был женским и даже несколько знакомым — чувствовалось очень явно.

А потом Алекс услышал сквозь плеск воды и шелест ветра знакомый щелкающий призыв — Кора! И тут же понял, что это она говорила. Но как? Для переговоров касатки пользовались языком, разработанным совместно с людьми на основе сигналов касаток. Он предполагал эмпатию, обмен телепатическими прото-посылами — как и люди, мало кто из касаток был способен даже к начаткам телепатии. Но настоящее мысленное общение до сих пор было им недоступным…

Впрочем, нельзя сказать, чтобы Алекс размышлял столь связно. Он успел просто удивиться, потом обрадоваться — мощно, по-звериному обрадоваться, что сейчас Кора будет здесь, и она-то уж не даст ему пропасть. И верно: очень скоро знакомый черно-белый бок показался из-под воды, и Алекс ухватился рукой за плавник.

«Кора! — просвистел он. — Надо спасти большую женщину! Ты ее чуешь?»

«Чую. Тонет», — пришел флегматичный ответ.

«Ныряем», — велел Алекс, вновь обретая утерянное было самообладание, и отодвигая панику на второй план.

Предстояла обычная работа, и можно было представить, что дно все-таки под ними есть, просто так глубоко, что это не имеет никакого значения.

Волнение затронуло воду только на поверхности, в глубине было спокойно и солнечно. Они нырнули, и скоро нашли Хонду, которая боролась, пытаясь всплыть, но только погружалась еще больше — потеряла ориентацию. Без особого труда, действуя слаженно, они вытолкнули женщину на поверхность, после чего Алекс привычно заставил ее опереться о бок Коры и выкашлять воду, хлопая между лопаток.

— Я в порядке, в порядке, — пробормотала Хонда, вытирая лицо. — О господи. Кора, ты как нельзя вовремя, — с чувством добавила она.

Алекс хотел сказать, что Кора из этой фразы поняла разве что собственное имя, но тут Кора, к его удивлению, прищелкнула в знак согласия.

— Держитесь за плавник, — велел он Хонде.

— А вы?

— А я поплыву рядом. Кора будет создавать поток, так плыть очень легко.

— И долго тут плыть?

«Кора, — прощелкал Алекс, — где Плот?»

Кора ответила, и Алекс с чувством выругался.

— Что? — удивилась Хонда.

— Тут полмили всего! Еще немного, и мы бы увидели башню связи! Если бы вы утонули, Хонда, то буквально у самого порога!

У Хонды еще хватило юмора расхохотаться.

Глава 25

Пробуждение начиналось со звука.

Высокого и сильного одновременно, сладкого и печального. Голос пел о любви и тоске, это было ясно с самого начала, и сила этого чувства, пожалуй, могла бы вышибить слезу (но не деньги!) из самого сухого бюрократа, из самого закоренелого палача.

У Тима это пение стояло на телефоне и, просыпаясь, он всегда первым делом наблюдал вечно переменчивый и безошибочно узнаваемый узор, который образовывали листья дерева фиах на потолке его спальни… если только это переплетение прутьев, не защищающих даже от дождя, можно было назвать потолком.

Голос принадлежал дотушу, а слова этой песни, с большим трудом выскобленной из запоминающих систем Корабля, пока еще расшифровать не удалось. Точнее, удалось лишь частично.

«Приди, о любимое существо, — пел дотуш, — приди и убей меня, ибо какая жестокость сравнится с любовью?»

Потом Тим садился в гамаке, тер лицо и спрыгивал на прохладную древесину пола. Джек поднимал голову с меховой подстилки, на которой спал, лениво вставал и вслед за Тимом спускался из «клетки» в ванную.

На самом деле, конечно, Тимову спальню нельзя было назвать клеткой. В комнате почти не было стен — их заменяли прутья, расположенные через неравные промежутки и увенчанные плетеным же козырьком. Будь эти прутья воткнуты чуть почаще, создавалось бы полное впечатление тюрьмы. Но даже Тим (а он все-таки был покрупнее местных) мог пролезть между этими прутьями без малейшего труда.

Всю шаткую конструкцию «клетки» обвивали листья вьюнка, а еще со всех сторон загораживали широченные листья фиаха, чьи высокие соцветия-елочки напоминали каштан.

Получалось идеальное место: ночью тут было прохладно, зато днем можно было надежно укрыться от всепроникающей жары, от которой, как казалось Тиму, плавились мостовые. И еще Тим мог чувствовать себя здесь по-настоящему один, скрытый от глаз всех остальных за зеленой завесой листвы.

Сначала Тиму предложили спать и жить вместе со всеми. Но это означало, что спальня тоже будет общая — на пятерых (при этом не разделенная даже по половому признаку, мужчины и женщины ночевали вместе; если кто-то хотел уединиться, отгораживался ширмой или занавеской). Тим спросил, нет ли еще какого варианта. Вариант был — какие-то неприлично роскошные апартаменты, что-то вроде президентского люкса. Тим так понял, что это были комнаты, предназначенные для официального визита членов правительства планеты и Совета Галактического Содружества. Причем эти апартаменты находились прямо под землей, в том самом белом административном здании, непосредственно рядом с макетами кораблей. А кому захочется жить под землей?

Так и вышло, что Тим выбрал этот вот то ли балкон, то ли беседку в кроне старого фиаха, у подножия которого стояло общежитие для ученых.

— А если пойдет дождь? — удивленно спросил шемин, который занимался пристраиванием Тима на территории Проекта.

— У меня есть водонепроницаемый сундук для вещей, — сказал Тим. — А все остальное быстро высохнет.

Местный завхоз удивился, но не стал спорить — очевидно, счел такой выбор места обитания чудачеством дикого сороха (каковым, положа руку на сердца, это и было; другое дело, что большинство соплеменников тоже сочло бы Тима чудаком).

А он остался своей квартирой более чем доволен. Здесь Тим только ночевал и просыпался; большую часть времени он проводил либо у местных справочных терминалов, которые работали лучше и быстрее, чем его планшет, либо на чем-то вроде семинаров по обмену опытом, либо в спортзале и на пробежке с Джеком. И такой образ жизни его более чем устраивал. Особенно с учетом реабилитации после ранений.

Ранения, кстати, зажили совершенно. Что зажить почему-то никак не могло, так это отношения с Таней.

Нет, Тим ее, конечно, ни за что не винил. Он прочел все какие мог отчеты о той ночи, и узнал, что она, действуя довольно глупо и очень по-любительски, даже пыталась землян спасти… и, в итоге, если и не спасла их в самом деле, то почти наверняка ускорила спасение. А уж Тима, Джека и Данилову точно избавила от «переписывания» резервной копией. Тим не знал, как Даниловой, но ему бы самому точно такой судьбы не хотелось.

Также он знал, что шемин-мингрели как раса не виноваты в случившемся. Любой народ рождает своих экстремистов и фанатиков. Люди так устроены, что всегда готовы обменять этот народ — всех немцев за Освенцим и Треблинку, всех американцев за войну с террором, всех малайцев за Островной геноцид, всех русских за «серую революцию»… А уж сколько национальных стереотипов в пределах многонациональных государств — и не сосчитать! Все это тянется оттуда же: из нестерпимого желания древней обезьяны защитить свою территорию от чужаков и тех, кого она чужаком сочла.

Но что хорошо для обезьяны, для мыслящего существа ведет к отрицательным последствиям, все так.

И еще: даже если принять фашистскую максиму, что народ своей культурной средой или своим менталитетом порождает преступников определенного пошиба, то все равно шемин-мингрели на этом фоне смотрелись удивительно мирно. Ведь защитники животных, напавшие на посольство, специально выбрали такой метод воздействия, чтобы ни в коем случае не убить людей непоправимо…

Эти мысли смешили и самого Тима: убить непоправимо! Ну и мысли пошли. Сам он всегда убивал весьма качественно, если приходилось. Сворачивал шеи, например; хруст позвонков правда довольно громкий, хотя, казалось бы, тогда, в снегу, он не должен был его услышать за шумом их драки…

Да, что-то в нем явно разладилось. И прежде всего в отношениях с Таней, как ни странно. Он не мог так же беззаботно шутить с ней, как раньше. Уважал ее по-прежнему — да. Наслаждался ее обществом — да. Доверять… даже, пожалуй, странным образом, больше доверял: теперь он знал, что она-то уж точно не побоится встать за него вообще и за людей в частности. Даже если будет одна против всех — не побоится.

А вот быть таким же открытым, как раньше, не мог. И в чем тут дело — тоже не понимал. Может быть он тоже просто тосковал, как Джек, и все никак не мог понять, с чем же связана эта тоска…

Перед тем, как переселиться в штаб-квартиру Проекта окончательно, Тим еще, разумеется, какое-то время прожил в посольстве — улаживал необходимые формальности, организовывал свой отъезд. Тогда же он настоял, чтобы Баум сделал полное обследование Джека.

Ветеринар честно старался, взял множество анализов… и ничего не нашел. Пес просто хандрил.

Тим даже задумался, уж не могло ли так сказаться на нем пребывание в перпендикулярной реальности… Но нет, вряд ли: в конце концов, на космических кораблях Джек налетал немало, а там перпендикулярная реальность та же самая. Да и до сих пор никакие исследования не показывали вред для живых существ.

То утро поначалу ничем не отличалось от прочих: оно также началось с пения дотуша, удивительно берущего за сердце, и продолжилось путешествием в коттедж, где на полупостоянной основе жили Таня и еще трое ученых: один лингвист и двое инженеров — как подозревал Тим, военных инженеров, но точно ему не сообщили.

Обычно, когда Тим выходил из душа, шемин-мингрели уже сидели за круглым столом в маленькой кухне, оживленно завтракали — их нэли тоже принимали посильное участие, частенько разбрасывая зерна по всей кухне. Шемин-мингрели любили есть все вместе, хотя, насколько знал Тим, не прикладывали никаких специальных усилий, чтобы синхронизировать свои расписания. Они принимали присутствие Тима как должное: только поначалу он ловил в них некоторое напряжение. Так что обычно ему пододвигали стул, наливали травяного сока, клали перед ним лепешку или пододвигали миску с салатом.

В этот раз, однако, Таня сидела одна. Даже, кажется, она уже поела, потому что тарелка с остатками завтрака стояла прямо перед ней, а сама она читала что-то с планшета.

— Где все? — удивился Тим. — Я что, настолько проспал?

— Нет, ты не проспал, — Таня посмотрела на него с юмором. — Просто ты опять забыл, что сегодня выходной. В выходной нормальные люди встают пораньше и уезжают заниматься приятными делами. Вот все и разъехались.

Тим закатил глаза.

— У вас какие-то превратные понятия о выходных, — сказал он с упреком, доставая из шкафа свой собственный завтрак — бутылку кефира и овсяные хлопья (и то и другое заклеймено шемин-мингрелями как жуткая гадость). — В выходные надо отсыпаться.

— Надо радоваться жизни, — не согласилась Таня. — Когда спишь, радоваться невозможно.

— Вам что, не снятся сны? — Тим насыпал хлопья в миску, залил кефиром и уселся напротив Тани.

— Снятся, конечно. Просто способность к активному сопереживанию во время сна снижена.

— Хорошо, а почему ты сама никуда не уехала… радоваться?

— Они все местные, а у меня вся родня на другом континенте.

— Значит, не в Линкаре? — Тим даже удивился, как это он раньше никогда Таню про это не спрашивал. — А разве тетя Мина — не твоя тетя?

— Нет, она просто моя соседка и сотрудница Проекта, инженер, работает из дома. И да, родня моя не в Линкаре. Я вообще из Грикоша, ты разве не заметил? У меня даже фамилия не похожа на местные.

Тим покачал головой. Он знал, что на Триоке несколько стран (хотя можно ли назвать странами регионы с единой валютой и единым правительством, это еще вопрос) и на планете имеет хождение с десяток распространенных языков и еще черт знает сколько мелких. Сам Тим более-менее продвинулся в изучении только того диалекта, на котором говорили в Линкаре.

— И большая у тебя родня?

— Довольно-таки. Папа, две мамы, три дедушки, две бабушки, два брата, но они значительно моложе.

— Две мамы?

— Основная и вспомогательная. Вторая жена папы. Второй жене не обязательно удочерять ребенка первой, но мои родители предпочли такой вариант. Вспомогательная мама — карьерный ученый, ей некогда было таскать в сумке детей в молодости, поэтому она помогала воспитывать меня. Сейчас у нее двое своих.

— Ого, — сказал Тим. — Первый раз слышу о полигамии у вас.

Он хотел добавить, что, исходя из того, что он читал, полигамия идет рука об руку с подчиненным или второсортным положением женщины, а у шемин-мингрелей оба пола казались ему равными.

— Ну, на вашу, земную полигамию это не очень похоже, потому что второй брак не такой как первый. Супруг или супруга приходит и уходит, по договоренности с другими. Потом, это традиция только в Грикоше, в целом у нас это не очень распространено.

Подперев щеку кулаком, Таня смотрела на то, как Тим уплетает хлопья. Потом спросила:

— Какие у тебя планы на сегодня?

— Вообще-то, я хотел поработать…

Она фыркнула.

— Вот поэтому вы, сорохи, и не высыпаетесь: вы просто не умеете отдыхать. Придумай что-нибудь получше.

— Хорошо, — сдался Тим. — Что ты хотела предложить?

— Я хотела предложить развлечение для Джека, — сказала Таня. — Тут есть одно подходящее место.

— Для Джека? — довольно тупо переспросил Тим.

— Да, — кивнула Таня. — Мне кажется, он в последнее время хандрит. Да ты ведь и сам это заметил, правда?

* * *

Если у меня будет знакомый архитектор собачьих площадок, решил Тим, надо будет непременно сказать ему, пусть позовет шемин-мингрелей на помощь.

Во-первых, они не поскупились на размах. «Собачья площадка» была размером со стадион, и даже окружало ее полукольцо сидений наподобие стадиона — правда, не таких высоких. Во-вторых, полупрозрачная пластмассовая крыша над стадионом давала достаточно тени, чтобы можно было сколько угодно носиться, не опасаясь схватить тепловой удар. В-третьих, поскольку собачья площадка находилась на возвышенности, и с нее было видно море, все это еще и обдувал морской бриз.

На площадке было немного людей — в смысле, шемин-мингрелей. Большинство из них облюбовали дальний конец амфитеатра, где он чуть расширялся и где устроены были питьевые фонтанчики.

Тим и Таня облюбовали место подальше — в основном, наверное, выбирал Тим. Сидя на теплых, прогретых солнцем, несмотря на козырек, ступенях, они наблюдали за играющими питомцами.

Издалека их, пожалуй, можно было принять за собак. Большинство было меньше Джека, который представлял собой венец многих веков селекции и генной инженерии, и как-то упитаннее. Из-за ярко-желтой шерсти в густой траве они выглядели одуванчиками-переростками, а из-за более массивных задних лап передвигались широкими прыжками. Нет, не одуванчики, а воздушные шарики. Радостные воздушные шарики. Уж точно ничего они из себя не представляли как служебно-розыскные звери, нечего было и думать.

Они приняли Джека с энтузиазмом, которого трудно ожидать от любой собачьей компании на Земле — такое ощущение, что даже не остановились обнюхать. Джек только обернулся на Тима с мольбой: «Можно?»

— Иди, играй, — сказал Тим, — меня тут не от чего охранять.

Только это команда, казалось, и была нужна Джеку: он тут же радостно вломился в самую гущу этих желтых недоразумений.

— Надо же, — сказал Тим, — как мой парень быстро вписался.

— Так ведь это нэли, — ответила на это Таня с легкой снисходительностью. — А у твоего пса чудесные ментальные способности. Конечно они его приняли.

— Нэли? — Тим удивленно переводил взгляд с желтых созданий на Танину птицу, которая как ни в чем не бывало сидела на камне рядом с Таней и чистила клювом под крылом. — Я думал, нэли — это такие вот птицы…

— Да, многие нэли — птицы ламакар, — кивнула Таня. — Но нэли бывают разные. Все зависит от того, какие потребности у ребенка и его семьи. Некоторые нэли вообще не заводят.

— Расскажи мне об этом подробнее, — попросил Тим. — Раз уж у нас сегодня получается день знакомства с бытом Триоки.

Таня улыбнулась.

— Да тут нечего рассказывать. Как ты знаешь, у нас способности к эмпатическому и телепатическому восприятию в несколько раз больше, чем у сорохов. Собственно, почти у всех разумных рас в Галактике так.

— Да, нас природа в этом смысле обделила. Наши ученые сейчас думают, что именно поэтому мы считаемся более агрессивными, чем другие виды.

Таня кивнула.

— Наши тоже так считают. Ну вот, наши способности тоже не у всех одинаковые… От трети до половины всех рожденных детей обладает повышенной чувствительностью. Такие дети все время плачут, страдают или беспричинно радуются, не могут успокоиться. Поэтому есть традиция, что ребенку находят нэли.

— И как выбирают, какую именно нэли?

— Если ребенок более замкнутый, внимательный, скорее наблюдатель по натуре, его внимание обращают на птиц ламакар. Если, наоборот, очень общительный, постоянно эмоционирует, бегает и лезет везде — на зверей гараев. Еще бывают ящерицы гремма и звери тмеры, они поменьше, чем эти. В общем, это зависит от страны, континента… От многих факторов. На Триоке, слава подвижникам, немало видов животных с повышенными ментальными способностями. Ламакары и гараи считаются самыми разумными из них, но любители других видов могут не согласиться… — она пожала плечами.

— Совсем как фанаты собак и кошек на Земле, — усмехнулся Тим.

— Кошки… — мечтательно протянула Таня. — Шаттен в вашем посольстве удивительно милый зверь! Непроходимо глупый — но милый. Я бы хотела пообщаться с другими кошками. Я видела картинки. Они ведь бывают разных пород?

— И ты туда же… — пробормотал Тим. А вслух сказал: — Если когда-нибудь посетишь Землю, я свожу тебя в кошачье кафе. Там с котами можно общаться сколько угодно.

— Я думала, кошки недостаточно разумны, чтобы сидеть в кафе, — удивилась Таня.

— Да, это просто так называется. Нет, смотри, как он радуется!

Джек действительно радовался, можно сказать, взахлеб. Он носился туда-сюда по полю, чуть не кувыркаясь в прыжках, в шутку грызся с новыми друзьями, ловил их за куцые хвосты и позволял ловить за свой — словом, вел себя, как щенок.

— Как ты поняла, что ему нужно? — спросил Тим в удивлении. — Я уже сколько лет с ним, и то даже близко не подошел!

— Задачка для ксеносоциолога совсем простая. Ваши собаки удивительно близки к разумным видам в некотором отношении. Я понимаю, что у вас с ним псевдо-симбиотеческая связь, но это не значит, что ему не нужно общество себе подобных. А больше того ему нужно общество тех, кто способен полноценно общаться с ним телепатически.

— Я понятия не имел… — начал Тим, ощущая серьезную вину.

Но Таня положила свою маленькую ручку-лапку поверх его ладони и серьезно сказала:

— Знаешь, учитывая, какой ужас творится с тобой, я ничуть не удивлена, что ты не догадался.

И вот странное дело: Тим много раз оказывался в ситуациях, когда в пору было наложить в штаны, и держался достойно. А сейчас совершенно ничего ему не угрожало, но от мягких, сочувственных слов Тани у него мороз пробежал по позвоночнику, и захотелось вырвать у нее руку, убежать, куда глаза глядят.

— Это ведь не только Джеку плохо, — сказала Таня. — Тебе тоже очень, очень плохо. И ты это транслируешь на него. А он на тебя обратно. И если не разорвать этот порочный круг, вы не справитесь.

— Я уже выздоровел, — сказал Тим, ощущая холод.

— Да, но… я заметила, что ты избегаешь меня, — сказала Таня. — Не то чтобы не доверяешь, но тебе словно бы труднее со мной. Это ведь так?

— Это пройдет, — довольно резко сказал Тим. — Слушай, ты не при чем. Мне просто нужно прийти в себя немного.

— Если ты не хочешь об этом говорить, ничего, — Таня смотрела на зеленую лужайку. — Тем более, я все-таки не твоего вида. Я могу ошибаться. Но мне кажется, в данном случае я права. И если ты хочешь услышать, как я интерпретирую твою ситуацию, я могу тебе сказать. А там уже решай сам, что тебе с этим делать.

— Отлично, — произнес Тим довольно резко. — Как ты интерпретируешь мою ситуацию?

Ясный солнечный день сразу потерял для него всякое очарование, как и возня желтых существ в траве. Он попытался задавить это в себе: не то Джек почувствует, прибежит… Но, кажется, Джек был слишком далеко от него физически, на другом конце стадиона, и слишком поглощен игрой с новыми знакомцами, чтобы почувствовать смутные, глубинные колебания в нем. Тем более Тим прекрасно осознавал, что физически ему ничего не грозило, а Джек был натренирован в первую очередь на чувства гнева и угрозы.

— Мне кажется, это не настоящее желание услышать мои слова, — сказала Таня задумчиво, — и будь я твоим профессиональным консультантом, мне бы надо было сейчас замолчать. Но я твой друг, а потому сделаю глупость и продолжу… — она взяла расчетливо-театральную паузу. — Тим, когда ты прибыл сюда впервые, мы казались тебе похожи на… что-то кукольное? мягкие игрушки? мультяшки?

Тим не ожидал этого и посмотрел на Таню с удивлением.

— Разве я говорил тебе об этом?

— Обмолвился пару раз, не то чтобы специально, — она пожала плечами. — Назвал тети-Минин сервиз кукольным, еще была пара мелочей… О чем ты еще мне не говорил сознательно, но о чем буквально кричат некоторые твои слова и поступки, что в детстве ты пережил страшную трагедию и чуть не умер. Я потом нашла про голод на Благодати…

— Об этом я точно говорить не хочу, — перебил ее Тим.

— Я и не собираюсь, — мягко продолжила Таня. — Но дело в том, что у тебя, по сути, не было детства. Или оно рано кончилось. Сколько тебе было лет, пять?

— Одиннадцать, — поправил Тим, и тут же спохватился. — Да, пять по вашему счету.

— И вот ты увидел наш мир, а он действительно гораздо безопаснее и защищенней вашего. Плюс мы обожаем зрелища и игры, которые у вас приличны лишь подросткам… ну, не совсем, но похоже на то. И твое подсознание обрадовалось: ты попал в мир детства! А твое сознание укрепилось в мысли, что живущих здесь существ нужно защищать от людей… ну скажем так, не всех людей, а только самых глупых и агрессивных, вроде тех, что допустили голод на твоей родной планете. Ты ведь защитник по натуре, а архетип защитника очень важен в вашей культуре.

— Возможно, — Тим порадовался, что это слово на общеторговом такое короткое. Он не доверял сейчас своей способности сказать что-то длинное.

— Но тут, — продолжила Таня, — случилась катастрофа. Эти мирные, похожие на детские игрушки существа проявили агрессию, заставили тебя сделать непредставимое, то, с чем ты никак не можешь смириться. То, за что ты сразу же себя возненавидел и во время выздоровления, пытаясь загнать эту ненависть в глубь, только в ней укрепился. Часть твоего сознания из чувства самосохранения пытается перенести эту ненависть на наш мир и его обитателей. Часть — наоборот, пытается обвинить тебя самого еще и в том, что наша «невинность» была нарушена.

Тим не знал, что сказать. Он сидел и глядел перед собой.

— Но ты правда не виноват, — уверенно и тепло повторила Таня. — Не виноват в том, что воспринял нас так — это твое подсознание, его никто не контролирует. Мы не ангелы, но и сорохи не бесы, даже самые недальновидные из них. И ты не исчадие ада. У тебя не было выбора, ты защищал своих. Да ведь и Айрин жива. Это все, что имеет значение. То, что она жива. Ты ничего не сделал плохого.

— Таня… — сказал он наконец с трудом. — Я сейчас сделаю кое-что… Ты только не пугайся.

Таня кивнула.

Тогда Тим схватил ее в охапку и прижал к себе, так крепко и так бережно, как только смог.

Глава 26

Все-таки Алекс скучал по дну.

Казалось бы, зачем дно подводнику? Ил и песок только мешают в работе, а об острые скалы можно разбить голову или повредить оборудование. Но, черт возьми, должна же быть какая-то надежность. Незыблемость. Что-то, что остается неизменным, несмотря на обстоятельства.

Ему начиналось казаться, что даже тонуть было бы легче, если бы он знал, что под ним где-то глубоко лежат миллиарды лет истории Тусканора в виде подводных осадочных накоплений…

Теперь же ничего больше не казалось незыблемым.

Когда Флинт и Хонда вернулись, суета в посольстве не затихала до поздней ночи.

Никаких серьезных повреждений у них не обнаружилось, если не считать того, что у Хонды обгорели кончики ушей и макушка — у блондинок всегда кожа сгорает легче и лучше. Еще Хонда же жаловалась на боль в мышцах и в желудке от того, что наглоталась соленой воды.

Сам же Алекс был, по счастью, темнокож, а потому обладал большей резистентностью к загару, вода в желудке была для него привычной, а мышцы перенапрячь не успел. Из-за чего он в самом деле страдал, так это из-за туфель.

Еще в детстве он решил, что у каждого достойного человека должна быть какая-то одна не менее достойная слабость. Кто-то не терпит идиотов, кто-то до старости спит в обнимку с плюшевым медведем, кто-то не берет в рот алкоголя, кто-то спускает деньги на винтажные автомобили, женщин или мужчин… И алкоголь, и идиотов Алекс считал необходимыми для выбивания грантов на исследования, к плюшевым медведям, равно как к потенциальным половым партнерам, был в целом равнодушен: его единственной страстью была биология китовых, а единственной слабостью — красивая одежда.

Упомянутая пара итальянских кожаных туфель была, конечно, не лучшей в его коллекции, но Алекс их любил. Он носил их уже пять лет, скрупулезно заботился и чистил. И вот такая бесславная гибель!

Потеря шляпы тоже, конечно, была неприятной, но шляпу эту Алекс купил перед самым отлетом с Земли и не успел к ней по-настоящему привязаться. Ее потеря была всего лишь потерей денежной, тогда как туфли…

И, о изощренная жестокость, он был вынужден сбросить их с ног сам! Сам! Конечно, после морской воды они бы уже ни на что не годились, но коварство тлилилей — или слепого случая — было непредставимо и непереносимо.

Как ни странно, Хонда поняла его позицию в этом вопросе:

— Пиши полный перечень ущерба, Флинт, — сказала она ему. — Даже если ты кружевной платок из брабантских кружев утопил, все равно пиши, и не стесняйся, давай полную стоимость, без учета износа! А потом еще добавь моральный ущерб! Уж мы им впаяем!

Это радовало сердце, несмотря на то, что «платок из брабантских кружев» был, по всей видимости, очередной подколкой в адрес Алексового увлечения.

— Как же ваши призывы к доброй воли и пониманию? — укоризненно спросил доктор Леднев, который присутствовал при этом разговоре (велся он в лазарете, где доктор пристроил на Хонду мини-роботов для лечебного массажа мышц).

— Одно дело добрая воля, а другое дело — как себя поставишь, — довольно сердито ответила Хонда. — Как не крути, в отношении нас было совершенно нападение! Практически по религиозным соображениям. Правительство тлилилей должно принять меры в этом отношении, и эти меры должны удовлетворить меня, как представителя Земли.

— Они просто скажут, что вы нарушили какое-то религиозное табу, и попробуй докажи, что это не так, — пожал плечами Леднев.

Это был высокий, очень разумный и очень спокойный человек, который, в отличие от Хонды, искренне нравился Алексу. Правда, нравился отстраненно — ученой степени по биологии у него не было, китовыми он не интересовался, и Алекс сомневался, что им найдется, о чем поговорить. Но в целом доктор ему скорее импонировал.

— С нами ведь был еще и Аше, а он — если и не известная, то уж скандальная фигура, — сказала Хонда. — Более того, нападение было направлено в первую очередь против него, а потом уж против нас. Думаю, уж он-то не упустит случая как следует расшевелить свое болото.

Она протянула руку и похлопала Алекса по колену — не потому что стремилась к такой уж интимности, просто Хонда лежала на животе на койке, а Алекс сидел рядом.

— Не волнуйтесь, — сказала она, — отомстим мы за ваши брюки.

— Туфли, — поправил ее Алекс. — Брюки-то как раз целы и после стирки будут в удовлетворительном состоянии.

— Не стесняйтесь, и брюки запишите, — засмеялась Хонда. — Подозреваю, они стоят дороже нашего катера.

Алекс только поджал губы.

Неудивительно что за всеми этими делами он немного… как бы отодвинул Кору на второй план. Не то чтобы в самом деле забыл о ней, а просто… Кора была своего рода данностью, чем-то, на что Алекс всегда мог положиться. Разумеется, он любил ее и заботился о ней — как могло быть иначе? Но тот день, неожиданное похищение, пребывание в воде с Хондой, паника, выброс наружу его кошмара, настолько выбили Алекса из колеи, что он ухватился за бытовые дрязги и возможность стряхнуть с тлилилей материальный и моральный ущерб, как за желанную передышку.

В обычную работу он тоже окунулся с удовольствием — на следующей же день после всех этих событий Алекс и Кора отправились вместе проверить мониторинговые станции, дрейфующие в океане, и провели за этим занятием даже не один день, а целых три.

И только на второй день Алекс заметил странности в Коре.

Начиналось это с мелочей: она казалась рассеянной, что странно для касатки, отвечала невпопад. Алекс не обратил на этого особенного внимания: он сам просто радовался оказаться наконец в своей стихии, с оборудованием, со связью, и без всяких ненужных осложнений в виде инопланетян с их таинственными — и довольно-таки надуманными на взгляд Алекса, что греха таить — проблемами.

Но у третьего, что ли, по счету «буйка» — зонда, автоматически снимающего информацию об океане — до Флинта начало доходить, что для касатки это, мягко говори, нетипичное поведение.

Касатки жили, играя. Их всегда отличало дружелюбное любопытство, готовность пообщаться, а на людей они смотрели с восхищением, вызванном человеческой необычностью, приборами и прочим. Это немного роднило их с дельфинами, хотя дельфины были куда наглее: могли и оборудование из рук выбить, и начать аморально приставать — чаще всего к женщинам-исследовательницам, хотя сам Алекс тоже иногда находил себя объектом ухаживаний. Нет, касатки были куда деликатнее, и если даже ломали что-то или задевали человека хвостом (что могло иметь летальные последствия), то делали это по неосторожности упомянутого человека. «Потому что, — как любил повторять Алекс новичкам, — никогда не забывайте, что в воде пропадает вес, но не масса и инерция».

Так вот, Кора, поведение Коры могло иметь только одно объяснение: болезнь.

«Как ты себя чувствуешь?» — прощелкал ей Алекс короткий сигнал, в котором, на самом деле, не было слов «ты» или «себя», равно как и глагола, обозначающего действие.

«Хорошо», — ответила Кора.

Алекс склонен был ей поверить: по пути она на его глазах хорошенько подзакусила несколькими рыбами, а в ветеринарии основное правило — если у животного хороший аппетит, девять из десяти, что и все остальное относительно в порядке. (Второе правило гласило: «не можешь поймать — не пациент»).

Однако вела себя она как-то странно…

Шестой буй прибило к небольшому плавучему островку, где он зацепился между коралловыми откосами, да так и застрял. Остров был так мал, что почти наверняка не заселен — и, как то часто бывает с дикими и безлюдными местами, отличался особенной красотой. Берега его густо заросли кустарником с длинными зелено-голубыми листьями, похожими на ивовые. Послеобеденное солнце процеживало сквозь него длинные золотые лучи, которые бросали на гладкую, точно маслянистую воду зеленые блики.

И Алекс увидел странное: Кора высунулась мордой из воды, потом раз, потом еще раз, спиной к острову — это означало, что она смотрит именно на него, потому что таково было строение ее глаз.

— Ты же не цирковое животное! — воскликнул Алекс с некоторым возмущением; он всей душой ненавидел сохранившиеся на Земле аквапарки, где касаток держали в ужасных условиях и мучали, заставляя изголяться на потеху публики.

Кора не должна была его понять: она на самом деле знала довольно много слов человеческой речи, но «цирк» уж точно не входил в ее лексикон.

Однако касатка высунула морду вновь и отчетливо произнесла:

«Хорошо».

«Что хорошо?» — спросил слегка удивленный Алекс.

«Хорошо, — повторила Кора. — Здесь хорошо».

И это было странно: подводная часть маленького островка, конечно, была домом для большого количества рыб — но слишком мелких, чтобы Кора могла их есть. Да и подплыть к острову было трудно из-за подводных зарослей. А на самом острове вряд ли что могло заинтересовать Кору…

Подумав, касатка добавила:

«Нужно больше сигналов».

«Что?» — удивился Алекс.

«Больше сигналов, — повторила Кора. — У тебя есть сигналы. У меня нет».

«Ты знаешь все те же сигналы, что и я».

«Нет. Ты знаешь больше».

«Хорошо, — сказал Алекс. — Вернемся и разучим еще сигналы».

А сам подумал, что Кора, пожалуй, права: новая планета, много незнакомых объектов, другие виды рыбы… Разгильдяйством с его стороны было до сих пор не пополнить Корин словарь, вот что!

Солнце опускалось, и им пора было плыть назад. Путешествие прошло без происшествий: Кора была так же оживлена и игрива, как всегда, и Алекс совсем было успокоился и решил, что ему показалось.

Только уже вечером, лежа в гамаке, он подумал: а что если Кора имела в виду, что там, у острова, было красиво? Не хорошо, не много еды, не интересно — а красиво? Способны ли касатки оценивать такие абстрактные понятия? Может быть, они учатся этому с возрастом, и Кора просто не знала нужного сигнала, потому что ее разлучили с матерью сравнительно молодой?

…Но Алекс много лет учил языки китовых, и нигде, нигде не встречал такого слова!

Может быть, это Кора и имела в виду — что ей нужно больше слов? Не для объектов, а для абстрактных понятий?

Нет, чепуха. Киты и дельфины почти разумны — на уровне слонов и собак, пожалуй, побольше, с тех пор, как их языки стали систематически расширять — но никогда еще они не проявляли инициативу, не стремились к абстрактному знанию или выражению своих чувств. Этого просто не могло случиться.

Или могло?

* * *

Кора была обижена.

Алекс обещал! Алекс обещал, что даст ей больше слов, больше сигналов, чтобы она могла рассказать ему все, что никак не могла! А вместо этого, как обычно, погладил ее по носу, спросил, не надо ли ей рыбы (вообще-то не надо, потому что она знатно поохотилась, но кто же откажется от дармовой рыбы?), дал ей эту рыбу и… и ушел к себе!

Где у него были экраны со словами, и другие люди, которые говорили слова, и слова эти складывались для них в смысл, а смысл нес тоску и любовь, вроде тех, к которым Кора прикоснулась пару дней назад и мучительно хотела сделать так, чтобы то место, куда они вошли, перестало ныть, чтобы утихло это чувство непокоя внутри, чтобы все стало понятно, просто и ясно, как раньше!

Но не плыть же обратно к этим развалинам!

Нет, теперь они вызывали у Коры безотчетный страх. Она помнила, как жутко ей было, когда океан озарился огнем.

Но куда же? Кто с ней будет говорить кроме Алекса? Не эти придурки дельфины, это уж точно…

Никогда Кора не чувствовала себя такой одинокой. Темнота океана раньше ничего не значила для нее — она мало ориентировалась на зрение. Но теперь ночь показалась ей еще горше от того, что на поверхность всплыли маленькие светящиеся существа — а Кора не могла с ними поговорить. Только съесть их… Впрочем, они были такие крошечные, что никакого вкуса не ощущалось.

Никогда она не чувствовала себя такой мучительно одинокой.

И тогда Кора собрала всю свою тоску, все свое мучительное непонимание, и бросила их, как песню, в ночной мрак. Она и пела тоже, зная, что никто ее не услышит и не откликнется — но ответ пришел.

Кто-то коснулся ее, как касается шкуры бок сородича, только все это было у нее в голове.

«Здравствуй, сестра! — сказал чистый и теплый голос, и Кора понимала, что стоит за каждым словом, хотя никогда раньше не слышала этого языка. — Как ты тут оказалась?»

Глава 27

Больше всего Тима поразило то, что на кораблях дотушей были оранжереи. По крайней мере, на том, который обследовали и тщательно картографировали представители Межзвездного Содружества. Причем не просто несколько цветочных горшков, невесть как случайно затесавшихся среди всего этого царства смертельной артиллерии и ядовитых ловушек — нет, несколько полноценных гидропонических отсеков, прекрасно оборудованных и, видимо, содержавшихся со знанием дела.

На Корабле — так Тим, вслед за другими сотрудниками Проекта привык называть его, просто Корабль — не нашли никаких следов семян или саженцев. Впрочем, на корабле вообще почти не нашли того, что можно было счесть личными вещами, кроме странных, потрепанных обломков. Гипотеза состояла в том, что корабль этот не бросили, его оставили.

— Когда? — спросил Тим самый первый раз.

И Рульс, руководитель Проекта по Триоке, поглядел на него с упреком:

— Ну как же. Я точно помню, Гмакури говорила вам, что, по нашему мнению это колыбель.

— И? — подбодрил его Тим.

— Разумеется, он оставил его, потому что из него вырос, — буднично сказал Рульс.

…Расшифровки требовали не только личные записи, копию которых неведомый пассажир зачем-то — видимо, решил Тим после их чтения, — попросту из тщеславия, оставил на борту. Зрение дотушей было устроено совершенно иначе, чем у людей и у шемин-мингрелей; такой механизм глаз совпадал с видами зрения некоторых других рас в Содружестве, но конкретно жителям Триоки пришлось изрядно дешифровывать и видеозпаписи. Получившимся результатом можно было доверять только относительно.

И все же на них можно было разобрать, что в оранжереях росли не только овощи, фрукты или какая-нибудь загадочная инопланетная плесень. Чуть ли не на две трети их занимали цветы, причем не какие-нибудь там плотоядные мухоловки или липкие зубчатые недоразумения, которые выглядят хищно даже на картинке, а пахнут помойкой; нет. Там, конечно, не могло быть настоящих роз, лилий и гиацинтов, не говоря уже о фиалках, но Тим, казалось, находил их конвергентные формы.

Над краями гидропонических ящиков едва поднимались головки меленьких, золотисто-белых цветочках; с потолка свисали длинные, похожие на глицинии, пряди; высоко вверх вздымались на толстых, словно древесные ветви, стеблях, круглые соцветия, что-то вроде гигантских одуванчиков или декоративного лука с укропом. И, разумеется, более обычные цветковые, ростом где-то Тиму по колено, по пояс или даже с Тима целиком, всевозможных цветов и размеров..

— Из того, какого размера самые маленькие цветы, можем мы сделать вывод, что дотуш все-таки не был так велик, как нам показалось? — уточнил Тим. — Может быть, этот… трон, что мы видели в центральной рубке, сделан просто так?

— Просто так — для чего? — уточнил ведущий специалист по биологии дотушей.

— Из чувства юмора, — предположил Тим. — У них ведь есть чувство юмора. Или вам это понятие незнакомо?

Биолог, действительно очень чопорный мингрель пожилых лет, посмотрел на Таню с таким видом, что Тим без всякой телепатии понял: биолог хотел, чтобы Таня увела куда-нибудь этого сумасшедшего.

Но Таня приняла сторону Тима.

— В самом деле, — сказала она, — почему не могло случиться так, как говорил Тим?

— Потому что, — сказал тот, — исходя из этого чувства юмора в таком случае были переделаны и приборы управления в рубке. Многовато усилий, вы не находите?

— Так как же цветы? — не сдавался Тим. — Почему такие маленькие?

— Разные, — ответил биолог. — Но мы считаем, что у этого дотуша было очень острое зрение.

— И большая любовь к деталям, — добавила Таня. — В базе данных корабля есть ода, посвященная высохшему листу.

— Прямо японцы какие-то, — пробормотал Тим про себя по-русски, но пояснять не стал. Кажется, биолог решил, что он гнусно матерится, засуетился и под каким-то предлогом выставил их обоих из своего кабинета.

А еще Тим обнаружил, что если ярко осветить коридоры корабля, то материал, из которого он был сделан, начинал блистать переливами бежевого, кремового и нежно-зеленого. Образ мрачных монстров, строящих свои злодейсвие планы в гигантских мрачных крепостях, нашпигованных оружием, стремительно разваливался.

Вместо этого появлялся образ этаких странствующих меланхоличных эстетов, складывающих стихи и песни о тоске по утраченной любви (таким стихам посвящено было две трети базы данных), любующихся цветочками и живущих в высокотехнологичных башнях из слоновой кости… да, башнях, все еще нашпигованных оружием, но черт возьми, может, ребята были просто немного параноиками? В конце концов, если путешествуешь по космосу в гордом одиночестве, разумно принять всяческие меры предосторожности…

И с чего, собственно, Межзвездное Содружество вообще взяло, что они представляют какую-то опасность? Не говорят ли в них обычные предрассудки — вроде тех, которые заставляют к предубеждением относиться к людям и человечеству?

С этим вопросом он и обратился к Тане, когда мало-помалу ознакомился с основой материалов о дотушах. Они в это время сидели на траве у подножия того самого дерева, в ветвях которого Тим ночевал; был солнечный вечер обычного буднего дня. Большинство шемин-мингрелей закончили работу уже час назад — Тим их иногда убить хотел за скрупулезное соблюдение трудовой дисциплины! Но Таня никогда не отказывалась поговорить о работе подольше. В этом смысле она была чудачкой среди своих, не вполне вписывалась — то-то они с Тимом и нашли друг друга…

С другой стороны, спроси любое разумное существо в любом уголке Галактики — и окажется, что это существо считает себя «не вполне вписавшимся». Все мы уникальные, и все так чертовски похожие в своей уникальности…

— Я бы хотела, чтобы это было так, Тим, — грустно сказала Таня, когда Тим выложил ей свои сомнения. — Ты знаешь, я особенно верю в сотрудничество с другими расами, не похожими на нас. Что именно повергло тебя в сомнение? То, что дотуши жили не в мрачных черных… как это у вас… звездах смерти?

— Ты смотрела Звездные Войны? — поразился Тим.

— Нет, — Таня засмеялась, — когда бы меня хватило на двадцать фильмов! Просто ты сравнил с ней корабль дотушей, и я заглянула в ваши энциклопедии. У тебя очень хорошее классическое образование, я бы не вспомнила деталь из фильма четырехсотлетней давности!

— Стараюсь, — скромно кивнул Тим. — Но вообще старая космофантастика шла у нас в институте одним из рекомендуемых спецкурсов для общего развития.

— Я и говорю — очень хорошее классическое образование, — кивнула Таня. — А ты ведь сравнительно поздно начал учиться, позднее, чем у вас принято. Наверное, тебе было тяжелее многих.

Тим пожал плечами. Ему стало слегка неловко, как всегда, когда Таня его хвалила, и он постарался вернуть разговор на прежние рельсы.

— Мы говорили о моих сомнениях.

— Да, я говорила о том, что дотуши предпочитали мирные интерьеры, теплое освещение и яркие цвета… по крайней мере, тот дотуш, корабль которого мы исследуем. Ну и что, Тим? Это вообще никак не должно влиять на наше восприятие расы! Если бы корабль у него был сделан из черного материала, чьи оттенки видны только в инфракрасном зрении, что бы это изменило? То, способно ли существо воспринимать красоту, и то, какой тип красоты оно предпочитает, вообще ничего не значит.

— Нет, все-таки что-то значит, — покачал головой Тим.

Таня закусила губу.

— Представь себе, — сказала она, — красивый беломраморный дворец с видом на море, залитый ярким солнечным светом, — Тим кивнул. — Представь себе людей, которые, находясь в центральном зале, слушают прекрасную музыку. — Тим кивнул опять. — Представь, что, закончив слушать, они собирают совещание, на котором, не моргнув глазом, приговаривают к гибели миллионы своих соотечественников.

— Это случалось, — сказал Тим.

— Это случалось и у нас, — вздохнула Таня. — Дворец, о котором я говорю, совершенно реальный дворец, в моем родном городе. Он даже называется Дворец Света. Из него был отдан приказ о завоевательной войне, которая в конечном счете стоила независимости моему народу.

— Прямо вот так? — усмехнулся Тим. — Вы же почти физически не можете убивать.

— Глядя в глаза и нажимая кнопку — не можем, легче самому умереть. Но миллион — это просто статистика, цифры на экране. Знаешь же. А власть очень меняет людей. Любых людей, хоть сорохов, хоть шемин-мингрелей. Заставляет забыть многие самые простые инстинкты.

— Но у дотушей нет власти. Вы же определили, что они живут и умирают в одиночку.

— Нет, — поправила Таня. — Живут они в одиночку, да. А умирают — когда кто-нибудь их убьет. И никак иначе.

— Они что же, бессмертны?

— Если верить документам, найденным в Корабле, пока не один дотуш своей смертью не умер.

— И что же будет, если дотуша не убить?

— Он будет становиться все больше и больше.

— Ну, рано или поздно он задохнется под собственным весом…

— В невесомости? — Таня приподняла брови.

— Хорошо, тогда нервные импульсы не будут добегать, кровь не будет циркулировать по сосудам…

— У дотушей нет сосудов. А что до мозга, то он может почковаться и разделяться на несколько нервных центров, которые занимают разные места в их теле. Это позволяет дотушу расти и в самом деле неограничено. Во всяком случае, мы пока не можем сказать, что способно ограничить их рост.

Тим чуть было не рассмеялся.

Он с самого начала воспринял как достаточно абсурдный факт размеры дотушей — мало того, что они обладали превосходящей мощью, им еще требовалось быть огромными самим по себе! — но это уж было чересчур.

— То есть он может стать размером с луну? С планету?

— Мы не знаем.

— Дальше ты скажешь, что Триока — это такой дотуш, свернувшийся в клубок.

— Вообще-то…

— Что? — с тревогой спросил Тим, и на всякий случай положил руки на землю, чтобы убедиться, что это не шкура огромного зверя.

Трава была теплой и мягкой; по пальцу у него прополз местный жучок с ярко-бирюзовой спинкой.

— Мы это проверили. И Триоку, и все остальные обитаемые планеты Содружества.

— Ты шутишь!

Таня хмыкнула.

— Наполовину. Мы проверили не все, а только планеты, чье ядро и недра до этого подробно не исследовались. Далеко не все расы нуждаются в такой технологии. Вот тлилили, например. Самая древняя раса из нас, а до сих пор понятия не имеют о многом, что творится на их собственной планете. А ведь уникальное же образование!

— Значит, Тусканор вы проверили? — Тим мельком вспомнил о замечательной скучающей касатке, которая направлялась на Тусканор, и ее зануде-тренере.

— Ну, не мы конкретно… Эмиссары Содружества. Да, говорят, тлилили очень протестовали. Они те еще изоляционисты. Но все-таки в некоторых случаях даже им приходится смиряться.

Тим усмехнулся. Про тлилилей он слышал уже немало шуток, по большей части довольно мягких, и не только от Тани, но и от инженеров, которые жили в том же домике, что и она (в том же, куда Тим приходил пользоваться кухней и ванной). По всей видимости, отношение к ним в целом как к расе было двойственным. Их и уважали за самобытную, ни на что не похожую и очень передовую культуру, и считали этакими космическими чудаками. Кроме того, они были чуть ли не единственной однополой расой в Содружестве (если не считать гертио, которые размножаются почкованием), что тоже вызывало к ним определенный интерес.

— Ладно, — сказал Тим. — Но все равно я тебе удивляюсь. Я прочел выводы ваших биологов о том, как дотуши размножаются и развиваются. Да, довольно неприятный способ, с какой стороны не посмотри. Даже не знаю, что мне больше не нравится: что они сражаются до смерти вместо ухаживания, или что победивший партнер пожирает проигравшего, производя потом икру из комбинации их генов…

— И потом вдобавок эксплуатирует детей как рабов через телепатическое подчинение, пока они не подрастут настолько, что не могут преодолеть внушение и бросить мамочке вызов на бой, — добавила Таня. — А чаще убивают их, когда они перерастают определенный порог..

— Да, — сказал Тим, — отвратительно. Но вся их агрессия, насколько я могу судить, направлена внутрь их собственного вида. Не сказано, что она может выплеснуться против кого-то еще.

— О, — сказала Таня, — а как же раскопки на многих выжженных мирах? Разве я тебе не говорила про них?

— Выжженные миры? — насторожился Тим.

— Так мы называем миры, на которых когда-то, в доисторические времена, были развитые цивилизации. Тогда, когда большинство рас Содружество еще прыгало с ветки на ветку, поедало ил или рыло ртом кротовьи норы. Их начали находить во множестве чуть ли не с самого начала эпохи космоплавания. Было понятно, что их уничтожило войной или катаклизмом, но непонятно, каким, — Таня помялась. — Были ученые, которые считали, что именно предки землян уничтожили эти цивилизации. Это пока мы точно не выяснили возраст вашей планеты.

— Ну спасибо, — сказал Тим.

— Всегда пожалуйста.

— Теперь вы думаете, что эти миры были уничтожены дотушами? — поинтересовался Тим.

Он почувствовал, как против его воли в душе начинает подниматься к дотушам сочувствие. В чем он участвует — в действительной попытке предотвратить инопланетное вторжение, или в гигантском упражнении в предрассудках в межгалактических масштабах? Уж не готовит ли Содружество попросту что-то вроде Варфоломеевской ночи или очередного «избиения евреев»?

Тогда еще надо подумать, где тут место человечеству.

— Да, — сказала Таня, — мы так думаем. Мы считаем, что в записи на этих кораблях описывается уничтожение одной такой планеты. Дотуш называет ее Карра-ли, а в наших реестрах она значит под номером Чи-ней-023.

— Но точно вы не уверены?

— Увы, нет. Точных звездных координат он не указывает, только поэтическое описание.

Поэтическое описание! У Тима в голове эхом откликнулся тоскливый, полный муки и любви голос, который пел ему по вечерам. Таня могла сколько угодно говорить ему, что дотуши размножаются убийством; Тим никак не мог забыть эту искреннюю страсть, эту жажду, это боль разбитого сердца.

А раса, способная на любовь, не может не быть способна на сострадание. Где состраданием — там и способность договориться.

Впрочем, Тим еще был далек от того, чтобы делать поспешные выводы. Как минимум, нужно было подождать полной расшифровки и перевода.

Глава 28

Прошло несколько дней, и Алекс думать забыл о внезапных перепадах настроения Коры. Он добросовестно перерыл базу аудиосигналов, нашел некоторые новые общие слова и придумал несколько специфических, для обозначения подводной жизни Тусканора. Однако когда он предложил Коре их изучить, та отнеслась к этому довольно равнодушно.

Несколько раз в ее обществе у Алекса возникало странное чувство, что-то навроде щекотки в глубине души, если так можно выразиться. И одновременно — будто кто-то пытается его окликнуть — постоянно, на самой грани слышимости.

Все это встревожило Алекса, но обращаться к Ледневу он не спешил. Доктор был известным формалистом; найдя у Алекса какие-либо признаки психического неблагополучия (один и тот же повторяющийся кошмар чего стоил!), он мог, еще чего доброго, отстранить Алекса от работы.

Во что бы это вылилось в реальности, Алекс не представлял. Отправлять Кору на Землю было тяжело и дорого; не даром же тормозили перевозку пары для нее, хотя и Алекс, и Бреннон, его помощник на Земле, уже обили по этому поводу все пороги.

Скорее всего, это будет значить, что на Землю отправят одного Алекса, а обязанность приглядывать за Корой возложат на дельфиньих тренеров, Эрику и Шону. Алекс очень их обеих недолюбливал. Эрика когда-то работала дрессировщиком в парке морских развлечений, что говорило не в ее пользу. А Шона вообще-то даже профессионалом не была — обычный дип-сотрудник, выпускница МИМО, которую Шона натаскала на работу с дельфинами уже на месте. Зелень. Короче говоря, Алекс им не доверял.

Забот у него хватало: Хонда пыталась извлечь максимум возможного в смысле дипломатического капитала из произошедшего с ними инцидента. Алекс ее горячо в этом поддерживал: прежде ему казалось, что Хонда из тех, которые пищат о превосходстве инопланетной культуры, принижая все земное. Но оказалось, что нет, она и за интересы людей может постоять! И довольно активно.

Едва попав на Тусканор, Алекс задумался: зачем нужно здесь посольство?

С Земли ему виделось вот что: раз Тусканор — один из главных миров Содружества, то и посольство здесь должно быть крупным. Большие окна, новейшая техника, куча народа… Из всего этого оправдались только большие окна, да и то потому, что они заодно выполняли и функцию дверей.

Да, Тусканор был одним из самых важных миров Содружества, как и по числу разумных, так и по исторической роли. Но тлилили ведь даже с другими представителями Содружества общались не очень охотно, что уж говорить обо всем остальном!

Нет, кое-что говорило само за себя. Во-первых, Хонда штамповала паспорта тлилилей, который за каким-то чертом вздумали посетить человеческое пространство… Точнее, она делала им эти паспорта и выдавала. Было этих тлилилей так мало, что Хонде не требовался даже для этого дела специальный помощник, она справлялась сама.

Еще Хонда развила бурную деятельность среди других посольств на Дипломатическом плоту. Она даже на старости лет вздумала посещать школу, созданную тут несколькими салафодиаками для самых разных народов. Еще она занималась организацией и согласованием экскурсий на острова тлилилей. (Чаще всего на эти экскурсии напрашивались прилетавшие с Земли шишки, туризма почти не было). Наконец она вместе с Ледневым и Шоной мониторила данные из средств массовой информации. которые имелись у тлилилей, и отправляла на Землю эти, с позволения сказать, «разведданные» — много ли полезного наскребешь из открытых источников[6]!

Для этого, кстати говоря, требовались в посольстве дельфины, а теперь и Кора — а вовсе не для демонстрации тлилилям, какими людям могут быть добрыми и заботливыми, как Алексу пытались втереть на Земле. Обман, сплошной обман! Он-то думал, что у него окажется много времени на исследование местной морской фауны за декоративными дежурствами, ан нет. Их с Корой время частенько было занято.

Дело в том, что все передачи тлилилей велись под водой, каналы постоянно менялись; дельфины и касатки находили их и сообщали людям. Считалось, что тлилили понятия не имеют, что людям удалось догадаться об их способах коммуникации, и уж точно ничего не знают о перехвате.

Так это было или нет — черт его знает. Но Алекс резонно счел, что раз человечество не состоит с тлилилями в состоянии войны, то особого вреда не будет, даже если тлилили станут их дезинформировать.

Так или иначе, для всех этих задач вместе взятых посольства не требовалось, хватило бы и консульства. По размеру они, пожалуй, и составляли такое консульство: дельфинеры, Алекс, Леднев, Хонда и повар, он же стюарт Уоллес — вот и весь персонал (Алекс должен был заодно выполнять и функции ветеринара; впрочем, пока его услуги никому не требовались). Однако начальницей здесь сидела Хонда — самый настоящий чрезвычайный и полномочный посол.

Сперва, глядя на Хондовские нарочито простоватые манеры, пренебрежение этикетом и прочие совсем не высокоранговые замашки, Алекс решил: все просто, посольство на Тусканоре — карьерный тупик для нее, понижение, замаскированное под важный и нужный пост. Теперь, правда, он вовсе не был в этом уверен. Хонда блистала, ведя с тлилилями длинные, запутанные переговоры. И добилась кое-каких успехов!

Так, например, им разрешили присутствовать на каком-то относительно важном мероприятии, симпозиуме чего-то там. Не будучи членом Галактического Содружества, Земля принимать полноценное участие не могла, но не вошедшие расы частенько допускались в качестве зрителей. Все — кроме людей. Ну вот теперь и людей допустили, будьте спокойны.

— Вы мне там тоже нужны, — обрадовала Хонда Алекса накануне.

— Сами же вчера напоминали, что у нас норма по перехвату за неделю не выполнена, — довольно кисло произнес Алекс.

— Верно, значит, придется вам сегодня после этого толковища еще поплавать. Или завтра. Но на заседании извольте быть. Это дело традиционно проводится на открытом воздухе, в виду лагуны. Я хочу, чтобы Кора там помелькала. Красоты ради.

— Лагуна хотя бы сообщается с морем?

— По идее, да. Вот заодно и сплаваете проверьте. Это на Главном острове, координаты я вам оставлю.

Главным островом земляне (и многие другие инопланетники на Дипломатическом плату) называли большой остров, с Англию размером, который плавал неподалеку. То был одним из немногих стационарных участков суши: тлилили намеренно корректировали его перемещение, чтобы клочок суши оставался на отведенном ему участке моря.

Сплавали. Лагуна — в принципе, технически все заливы на тусканорских островах могли считаться лагунами — была тихим приятным водоемом с зеленоватой водой. По берегу ее поднимались белые постройки, похоже, культового назначения. А может, это было что-то вроде агоры — Хонда же сказала, что толковище. Культовые сооружения прятались в тени раскидистых деревьев (на самом деле не деревьев, а высоких кустарников, хотя, на взгляд Алекса, то были ботанические тонкости). В общем, приятное место.

Что Алексу не понравилось, это величина лагуны. Он предварительно вообразил себе некий довольно широкий залив, по которому Кора сможет величественно нарезать круги, раз в десять минут проносясь мимо восхищенных зрителей на берегу. То же, что он видел, больше всего походило на маленькое озеро или большой пруд. Все равно что выпустить касатку в бассейн! Или аквариумную рыбку в литровую банку. Развернуться сможет, но это как мерить шагами камеру два на два метра.

Дохнуло ненавистными парками развлечений: там в таких бассейнах китовых и запирают.

«Мне надо быть здесь завтра?» — спросила Кора.

«Большая женщина говорит», — подтвердил Алекс.

«Не хочу! Тесно».

«Я знаю, что тесно, — недовольно кивнул Алекс. — Но это важно».

Про себя он подумал, что пойдет к Хонде и откажется наотрез — пусть дельфинов припахивает. Одному-двум еще будет в этом аквариуме туда-сюда.

И вдруг Кора спросила:

«Будет много умных зверей?»

Так они называли тлилилей между собой, хоть то было и некорректно. Но Алекс был единственным специалистом по языку касаток на Тусканоре и не особенно опасался, что его кто-то выведет на чистую воду.

«Много, да», — подтвердил он.

«Хорошо, — неожиданно согласилась Кора. — Сделаю».

Алекс не поверил своим ушам: Кора прежде проявляла к тлилиям разве что весьма уверенный интерес. И тут здрасьте! Почему-то его охватили дурные предчувствия, но возразить было нечего.

На следующий день поначалу все шло хорошо. Они прибыли заблаговременно, как полагается. Алекс опасался, что Коре наскучит висеть в этой лагуне, поэтому встал заранее, еще до рассвета, и они с ней долго, чуть не до изнеможения носились по океану. Ради такого случая Алекс даже взял маленький скутер. К счастью, хорошая погода это позволяла.

Теперь Кора, казалось, выдохлась, и была вполне удовлетворена небольшими размерами своего временного заточения. Алекс мог быть относительно за нее спокоен.

Белые постройки на берегу действительно оказались агорой: пористые белые ступени амфитеатром спускались почти к самой воде, где была устроена небольшая ровная площадка.

Алекс и Хонда заняли места на самом верху, где высокие кустарники почти роняли на скамьи ветви, усыпанные уже опадающими зелеными цветами. Поскольку листья кустов были бледно-розовыми, смотрелись цветы неплохо.

— Это тоже кораллы — то, на чем мы сидим? — поинтересовался Алекс у Хонды. — Или чьи-то засохшие испражнения?

Хонда посмотрела на Алекса с насмешкой.

— А если и испражнения, вы правда хотите, чтобы я вам сказала?

— Резонно, — вздохнул Алекс. — Не хочу.

Постепенно амфитеатр заполнился инопланетным народом. На Алекса и Хонду поглядывали с любопытством… Точнее, скорее, на одного Алекса, потому что Хонда сорвалась и удалилась общаться, тяжело перешагивая через ступени. У Алекса возникло неприятное дежавю: как будто он ребенок, и мама привела его на футбол, а сама ушла болтать с подругами. Впечатление еще больше усиливалось тем, что между рядами ходили продавцы с белыми шариками калеба. Ни по вкусу, ни по запаху те ничуть не напоминали поп-корн, но ассоциация оставалась сильной.

Наконец Хонда вернулась — вспотевшая от жары (а была она в официальном черном брючном костюме и белой рубашке: случай ведь был официальным, а на собрании присутствовали не только тлили), но довольная донельзя.

— Посол Ливора совсем по-другому на нас смотрит, — хмыкнула она. — Говорила я этому хлыщу, не пройдет и года, как я заставлю тлилилей нас уважать!

— По-моему, прошло больше двух лет, — заметил Алекс. — Я имею в виду, с тех пор, как вы здесь.

— Детали, детали, — отмахнулась Хонда, ничуть не смущенная.

Алекса между тем настигла беда: ему начало чудиться, что на жаре нагретые ступени и впрямь начали источать запах навоза! Чепуха, конечно, быть такого не могло; стали бы сидеть тут эти важные гости и оживленно общаться между собой, если бы и в самом деле… Да ведь это и антисанитарно, в конце концов! Кишечные паразиты водятся на всех планетах, и некоторые из них удивительно неразборчивы к межвидовому барьеру…

Между тем, гости начали произносить речи.

Сперва говорили инопланетяне, потом пошли тлили. Речи велись на общеторговом и сперва Алекс вслушивался, в надежде на какую-никакую специфику или местный колорит. Но нет — содержание было такое, что если вы когда-нибудь были хотя бы в одном президиуме или хотя бы на комиссии в вузе, вы бы без труда вообразили себе содержание этих речей. Говорились общие слова о сотрудничестве и процветании; поднимались какие-то проблемы, которые, судя по тону ораторов и манере подачи материала, никто не собирался решать в ближайшее время; когда ораторам задавали вопросы, было ясно, что определенных вопросов спрашивать не полагалось, а определенные ответы также были под запретом.

Ну и в целом каждый оратор обязательно говорил значительно дольше, чем полагалось.

Чем выше взбиралось солнце, тем сильнее становилась жара, и Алекс все больше завидовал Коре: хоть она и находится в этом маленьком бассейне, но, по крайней мере, ей прохладно!

И тут Кора плеснула хвостом!

Да сильно так плеснула — у Алекса создалось впечатления, что капли попали на белую площадку, где как раз витийствовал очередной оратор.

— Что это она? — спросила Хонда. — Алекс, вы ей объяснили, что надо тихо сидеть?

— Я-то объяснил, — процедил Алекс. — Но Хонда, вы не понимаете! Она не супер-разумный зверь, она даже не тренированный пес из К-9, который скорее умрет, чем нарушит команду! Она очень послушная, но ей запросто может стать скучно — вот и стало. Я говорил, я должен сидеть там!

— А я говорила, что внизу не может быть никого кроме докладчиков!

— Значит, плавал бы в воде вместе с ней! Ну ладно, теперь-то я пойду.

— Да-да, идите, — Хонда даже легонько подтолкнула Алекса в спину. — Только тихонько, вот там спуститесь в обход…

Но он не пошел. Он замер, пораженный, глядя, как Кора мощным прыжком вытолкнула свое каплевидное черно-белое тело на хвосте и прошлась назад на хвосте, как какой-то дрессированный зверь!

Это было уж слишком! Помимо всего прочего, это было просто странно!

В ранней юности Алекс соблазнился карманными деньгами и немного поработал уборщиком в океаническом парке. То был хороший парк: зверей там содержали в санитарных условиях, не морили голодом, вольеры были большие и просторные. Алекс даже свел настоящую дружбу с пожилой касаткой по имени Корвин — старым чудаком, как он думал.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что Корвин никакой не чудак и уж тем более не старый! Просто он прожил в неволе уже пять лет — и свихнулся. Он погиб во время одного из трюков: прыгнул не туда и размозжил голову. Причем Алекс был почти уверен, что бедняга сделал это намеренно.

Может быть, первая обезьяна стала человеком не тогда, когда взяла в руки камень или палку, а тогда, когда обмотала лиану вокруг шеи?..

Кора, кстати говоря, была дальней родственницей Корвина — во всяком случае, происходила из того же косяка, в котором Корвина отловили, когда он был подростком. Но Алекс, разумеется, никогда не учил ее цирковым трюкам. А кроме него ей научиться было просто не от кого: в дикой природе косатки на хвостах не ходят.

Алекс обнаружил, что скачет через ступеньки, нимало не беспокоясь тем, каких-таких высокопоставленных гостей.

Кора же тем временем проделала в своей лагуне сальто, вновь выметнувшись из воды, и обдала зрителей яркой, сверкающей зеленой волной. На трибунах поднялся шум, инопланетяне суетились, вскакивали — Алекс не обращал внимания. Он просто должен был попасть к Коре! Попасть как можно скорее! Остановить ее безумие!

Боже, что он наделал! Не надо было везти ее на эту чертову планету!

И тут Кора проделала коронный номер — выбросилась животом на белую площадку, оказавшись всем телом на земле, и низко, мощно вскрикнула, как будто звала кого-то.

Тут Алекс все-таки добежал до нее и чуть ли не с размаху влепился в черную влажную шкуру.

В этот момент он не думал, что свихнувшаяся Кора опасна, как не думал и о том, что она может быть опасна лично для него. Все, что он хотел, — это как-то прекратить это все. И еще — защитить Кору от нелюдей, которые вопили вокруг что-то непонятное (Алекс даже не понимал, что).

«Где они?!» — услышал он.

— Что? — спросил Алекс вслух, в изумлении вскинув голову. Его взгляд встретился с большущим глазом Коры.

«Где они?» — вновь услышал он голос Коры у него в голове. Он сразу понял, что это телепатия. Слова были не слова, а точно воспоминания о слове: будто он слышал их только что, хоть и точно знал, что они не звучали.

(Что странно — Кора, похоже, говорила не на родном для Алекса английском и даже не на сетсвана, который он знал от матери, а на общеторговом).

«Мои сестры, — ответила Кора. — Они из умных зверей! Я знала это. Они должны были быть тут, а их тут не было!»

«Какие сестры?!»

«Сестры! Которые учили меня! Они сказали не искать их, но как я могу не искать, когда я так одинока?!»

«Боже, — подумал Алекс. — Сейчас она еще стихами заговорит!»

«Я знаю стихи, — гордо сказала Кора. — Сестры меня научили. Только стихи все грустные».

Глава 29

Хонда сияла. Хонда цвела. Хонда, казалось, готова была расцеловать Алекса, и удерживали ее только остатки некогда вбитого в подкорку дипломатического этикета.

— А, вот и герой дня! — воскликнула она, когда Алекс появился на пороге ее кабинета. — Заходите, Флинт! У меня для вас отличные новости!

Кроме Флинта в кабинете присутствовал и Леднев, который тоже сдержанно светился. У Хонды в руке поблескивала голографической этикеткой бутылка шампанского, которую она уже откупорила и явно собиралась щедро разлить по стандартным пластиковым кружкам. (На кухне посольства имелись и парадные фужеры, но Хонда наверняка поленилась за ними идти).

— Я очень рад, — сдержанно сказал Алекс. — А они не могли подождать до утра?

Дело в том, что царила глубокая ночь — Хонда, вызвав для моральной поддержки Леднева, проторчала на Главном острове до последних лучей заката. Только сейчас они вернулись на Дипломатический плот. И вот она с триумфом докладывала Алексу о своих успехах.

Правда, Алекс умолчал, что он и не ложился. Он был для этого слишком взволнован — и слишком занят выяснением у Коры всех обстоятельств дела. Которые чем дальше, тем больше запутывались. Он не мог допустить, что Кора ему врала — но то, что она ему говорила, и главное, то как она это говорила…

— Они наконец-то подписали этот чертов торговый договор! — Хонда, казалось, готова была начать отплясывать прямо на столе. — Два года я пыталась этого добиться! Два года! И никак не могла! И теперь они наконец-то подписали! Все благодаря вам Алекс, вашей непослушной Коре — и вашим дорогим ботинкам, будь они трижды великолепны!

— Боже, а ботинки-то тут при чем? — не понял Алекс.

Он уже догадывался, что Хонде как-то удалось обратить на пользу землянам Корины сегодняшние художества, но важность ботинок в этом отношении от него ускользала.

Оно и к лучшему. Если Хонда будет довольна, у нее под радаром будет проще проскочить. Потому что… потому что Алекс пока не решил, стоит ли ей подробно докладывать о странностях Коры. Мало ли, к чему это приведет.

Он ценил интересы Земли — но интересы Коры он тоже ценил. И уже неоднократно убеждался, что доверять земной бюрократии о ком-то позаботиться — дело гиблое.

— Потому что с помощью ботинок-то я их и дожала! — торжествующе воскликнула Хонда.

Видно было, что ей и невдомек насчет душевных бурь Алекса.

— Они возместят стоимость? — уточнил он.

— Нет, конечно, — Хонда посмотрела на Алекса с некоторой жалостью. — Но если вам это так важно, я сама куплю вам любую пару, какая вам приглянется. В той же ценовой категории — я теперь знаю марку.

— И доставку оплатите? — доставка вышла бы куда дороже стоимости самой дорогой пары… кроме, разумеется, элитных коллекций, которые Алекс все равно не мог себе себе позволить и ни в коем случае не принял бы в подарок.

— Найду, кого попросить, — парировала Хонда, — у меня полно знакомых на флоте. Так что не рассчитывайте меня разорить.

— Ну вот, — Алекс деланно огорчился. — Туфли не будут казаться мне такими желанными.

— Не сомневаюсь. Вам пора как-то брать ваши пристрастия под контроль, Алекс, а то в один прекрасный день вы бросите работу ради показа мод — и что тогда мы все будем делать?

— Слушать вас — одно удовольствие, — Леднев умудрился мягко вклиниться в ее речь. — Но, Мэй, расскажите уже все подробности. Каюсь, хоть я и присутствовал на части переговоров, ничего не понял. Мое знание общеторгового, а уж тем более местного, оставляет желать много лучшего.

И Хонда рассказала.

Договор, о котором шла речь, предусматривал возможность заправки и пополнения припасов для земных кораблей на одном стратегически расположенном форпосте тлилилей. Тлилили утверждали, что, дескать, договор этот заключить совершенно невозможно, потому что их религиозные нормы запрещают оставлять чужеземцев на ночь на «живой земле». Это касается и других планет, и это понимают даже прочие расы в Содружестве, не лезут.

Но людям этот перевалочный пункт был жизненно необходим: без него Земля не могла начать нормальное освоение одной многообещающей колонии. Вот уже три года там находилась одна-единственная «зимовка», жители которой были практически отрезаны от окружающего мира.

И Хонда решила во что бы то ни стало сопротивление сломить.

Идеально для этого бы подошел старый как мир метод кнута и пряника. Но вот беда, у человечества в целом и у Хонды в частности не было ничего, что сошло бы за кнут. До самого последнего времени! К счастью, тлилили — точнее, их радикально настроенные элементы — расстарались, и сами вручили в руки Хонды все, что нужно.

Теперь, потрясая списком ущерба, Хонда всячески давила на чиновников тлилилей, напирая на то, каким это будет ужасным позором перед лицом всех остальных рас, если станет известно, что тлилили такое допустили у себя на родине. Разумеется, заверяла Хонда, она понимает, что для тлилилей признавать всю эту историю и выплачивать компенсацию, — значит, потерять лицо. Но она готова удовлетвориться подписанием договора. Можно даже с приложением, что речь идет не более чем о трех кораблях в год (Хонда сильно сомневалась, что Земля выделит даже и один корабль — но тут уж лучше подстраховаться).

Тлилили, правда, все равно не спешили выполнять ее условия. Они прекрасно понимали, что так называемое межпланетное сообщество не очень-то сочувственно отнесется к землянам.

И тут Кора выкинула свой демарш!

— Это подарок судьбы! — искрилась счастьем Хонда. — Все инопланетные гости были в восхищении! Черт возьми, да сами тлилили были в восхищении! Такой большой, умный, красивый зверь — и в телепатическом контакте с одним из этих подозрительных землян! Алекс, вы не говорили, кстати, что у вас с ней телепатический контакт.

— Она может передавать мне, но не наоборот, — сказал Алекс, чувствуя себя крайне неуютно. Он не добавил, что до последнего времени и сам не подозревал о возможности телепатического общения с Корой. Если касатки это и умели, то до сих пор им докричаться до людей не удавалось.

В смысле, до вчерашнего.

Еще один повод промолчать. Если Кору в чем-нибудь заподозрят — то неизбежно заподозрят и его, Алекса. Собственная шкура была Алексу несколько дороже, чем даже шкура его питомицы.

— А уж когда я им сказала, что их радикалы покушались как раз на человека-партнера этого «чудесного животного», то тут им ничего не оставалось, как заключить договор. Потому что, сами понимаете, компенсировать ущерб впрямую они никак не могли, это не в их обычае… А этот договор — на самом деле пустячная уступка, у того форпоста давным-давно заправляются все, кому не лень, правда, неофициально… Отстегивают местным деньги и заправляются… Но у наших они даже неофициально денег не хотели брать. А теперь все, с этой бумажкой придется. Правда, по договору Земля имеет право на стоянку всего двух кораблей в год, но поскольку речь идет о стандартном галактическом годе, а он короче земного, я думаю, что мы в выигрыше, — Хонда смачно пригубила из своего бокала с шампанским; на верхней губе у нее осталась белая пена. — В общем, за вас, Алекс! И за вашу Кору! Кто это ее надоумил? Или это случайность?

В этот момент взгляд Хонды стал острым и проницательным, и Алекс поторопился сказать:

— Случайность. Я же говорил, что ей станет там скучно! Или хотя бы что я должен был остаться вместе с ней. Я говорил, а вы меня не послушали.

— Она точно здорова? — уточнил Леднев.

— Сразу видно, что вы не зоолог, — произнес Алекс с намеренным высокомерием. — Звери не играют, когда больны. А Кора просто играла. И намеревалась привлечь мое внимание.

— Да, уж точно не зоолог, — покладисто кивнул Леднев. — Даже и не знал, что дикие звери для своего удовольствия делают трюки, которые из них вымучивают в цирках.

— Все дело в свободе, — натянуто сказал Алекс. Ему показалось, что Леднев что-то подозревает и дает ему знать о своих подозрениях, причем под самым носом у Хонды.

Хонда же тем временем сказала:

— Вот я очень рада знать, что Кора в порядке. Если с ней что-то пойдет не так — это может оказаться опасным для всех. Например, сегодня. Я очень рада, что она никого не покалечила.

— Она не могла бы никого покалечить!

— Я не говорю, что могла, — успокоительно сказала Хонда. — Просто она очень сильная, ваша Кора. И огромная. Я полагаю, вам виднее, что вы ее отпускаете гулять без всякого контроля…

— У нее есть маячок, который ее раздражает, если она выплывает за зону тридцать километров от плота. Но это чисто страховочная мера — она еще ни разу не выплыла.

— Да, да, — сказала Хонда. — Вы правы, Алекс. Я чувствую, что действительно пренебрегла вашим советом, когда заставила оставить Кору в лагуне. Хоть все и обернулось к лучшему, больше этого не повторится. Мне хотелось бы знать, что вы можете ее контролировать.

— Это — моя зона компетенции, — сказал Алекс, глядя Хонде в глаза.

В этот момент он окончательно уверился, что, вопреки своим принципам, не будет говорить начальству о возникших у него подозрениях. А подозрения эти были разнообразны и неприятны.

Например, он чуял, прямо-таки чуял, хотя и не мог толком объяснить свое ощущение, что Кора все-таки плавала к тем подводным развалинам без него.

Глава 30

Алекс вырвался от Хонды, морально выжатый. Меньше всего ему хотелось сейчас заниматься хоть чем-то серьезным. Но еще он чувствовал, что не заснет. Поколебавшись, он сделал выбор в пользу кружки кофе, а не таблетки стимулятора — опасная штука эти стимы, все-таки. Не заметишь как подсядешь: Алексу когда-то из-за них пришлось лаборанта выгнать (что было вдвойне неловко, потому что половина лаборантов в его проекте была волонтерами — в том числе и тот лаборант).

Не повезло: на кухне у тикающей кофемашины куковала Шона, вся излучающая легкое смущение и дружелюбие. Это у нее было состояние по умолчанию. Она пыталась заигрывать по очереди с Алексом и Ледневым. Леднев как-то умудрился ласково и вежливо от нее отделаться. Алексу не удалось. Чем резче он проводил границу, тем более щенячьи глаза становились у Шоны.

Диалоги выходили примерно такие: «Шона, вы очень милая девушка, но я старше вас почти вдвое…» — «Мне двадцать пять, а вам еще нет сорока!» — «Шона, в моем сердце есть место только одной женщине…» — «Коре?!» (удивленные, широко распахнутые глаза). «Науке!» — «Аааа… Алекс, но это же очень здорово! Мой папа тоже крупный ученый!»

И все. И бесполезно прозрачно намекать, что если она собиралась удачно выйти замуж, то для этого можно было выбрать средство попроще, чем дипломатический корпус и что влечение к мужчинам постарше — признак неизжитого комплекса Электры; не ловит намеков. Никак.

При всем при том к Шоне же подбивала клинья Эрика — причем так активно, что это видел даже Алекс, который обладал в этом отношении нулевым опытом — а Шона этого, похоже, даже не замечала.

— Вам тоже не спится? — спросила Шона с этой своей жалкой улыбкой, от которой у Алекса сразу мурашки бежали по спине и хотелось оказаться от недоделанной дельфинерши подальше.

— Угу, — сказал Алекс.

По уму надо было сразу выходить и принимать таки стимуляторы, но почему-то яростно было неудобно. В обществе молодых женщин Алекс чувствовал себя неловко. Как будто он был в чем-то виноват. Как будто он скрывал некий постыдный, гадостный секрет, который ворочался где-то глубоко внутри, словно то самое бездонное океанское дно… Хотя никакого секрета у Алекса не было. Ему даже сны соответствующего плана никогда не снились, и желаний никаких, ни здоровых, ни постыдных, он в этом плане не испытывал — и все-таки. Как будто в самом отсутствии этих желаний был стыд, главный и тяжелый, который никак не избыть, только скрыть за гневом, и сухостью, и язвительностью…

А впрочем, так оно и было. Будучи образованным человеком, да еще и биологом, Алекс Флинт прекрасно знал механизм, который заставлял его чувствовать «недостаточно мужчиной», порой и «недостаточно человеком». Но дело в том, что, как и с прочими методами манипуляция сознания, знание механизма социального давления не освобождает тебя от его последствий. В юности он даже колол себе гормоны, чтобы стать более нормальным; потом, слава богу, подсчитал прибыли и убытки — попустило.

— Вы молодец, — сказала Шона. — Вам удалось подружиться с местными. Прямо поражаюсь, как это вам удалось. Мы с Эри пытались-пытались, но они даже говорить с нами не хотят. А дельфины им не доверяют.

— Не доверяют? — удивился Алекс.

Его кольнула досада, что не общался чаще с дельфинершами: пусть он и недолюбливал дельфинов, которые по сравнению с касатками казались ему чем-то средним между морскими шакалами и веселыми недоумками, но это не извинение; ученый не должен пропускать мимо себя информацию, даже она ему не по душе.

— Ну да, — сказала Шона. — Говорят, они слишком много и часто общаются телепатией, дельфинов это раздражает. Как будто при тебе говорят на языке, котором ты не понимаешь.

— Забавно, — Алекс все-таки налил себе кофе, но уйти уже не думал. Разговор принимал интересный оборот. — Я и не думал, что для телепатии может существовать языковой барьер. Разве мы думаем словами?

(И, уже сказав, вспомнил, что Кора у него в голове говорила на общеторговом).

— Мы — не знаю, — Шона снова как-то заискивающе улыбнулась. — Я не лингвист вообще-то. А ведь среди людей телепатов в полном смысле этого слова нет, как узнаешь? Но у инопланетян считается, что язык влияет на структуру мышления. И часть мыслей все-таки в словах, особенно абстракция. А дельфины же вообще довольно… ну, прямолинейно мыслят. И совсем по-другому, чем люди. И уж подавно по-другому, чем тлилили.

Алекс кивнул: особенности дельфиньего (и китового, кстати говоря!) мышления ему были хорошо известны. Прежде, до этих кошмаров про глубину, он иной раз во сне даже представлял себя китовым: существом, неспособным на длинные логические цепочки, зато видящим мир сразу и в комплексе. После таких снов особенно неприятно было просыпаться.

— Так почему вы решили, что я наладил контакт с местными? — спросил Алекс, позабыв уже о своем смущении перед девушкой: так всегда случалось, стоило ему по-настоящему увлечься работой. — Наш последний к ним визит кончился фиаско.

— Да я просто видела, как этот ваш приятель из местных общается с Корой, — сказала Шона. — Риу, так, кажется? Мы с девочками, — она имела в виду, видимо, дельфиних Сару и Типси, которых курировала, — подплыли, поздоровались.

Алекс аккуратно поставил кружку с неотпитым кофе на стол.

— Спасибо, Шона, за информацию, — сказал он.

— Постойте, — удивилась Шона, — так он что же, общается с Корой без вашего ведома?

— Нет, — быстро соврал Алекс, — конечно, с моего. Просто я понятия не имел, что они встречались сегодня. Вы же сегодня его видели?

— Да, буквально… — Шона кинула взгляд на хронометр у себя на руке, — полчаса назад. Мы возвращались с перехвата. А что?

— Ничего, — сказал Алекс.

А про себя подумал: «Черт побери!».

* * *

Первым делом Алекс заглянул к себе в «лаборантскую», где он хранил снаряжение и где было установлено его оборудование для слежения за Корой. Маячок надежно мигал в установленном радиусе: ну да, если бы Кора вышла за его пределы, это было бы видно.

Алексу не надо было отчитываться об использовании лодки, не надо было докладываться; это облегчало дело. Конечно, Хонда будет видеть все его перемещения и может с утра спросить, зачем это он рванул. Но на этот случай у Алекса была подходящая отговорка: те самые пресловутые нормы перехвата, которые он на эту неделю с Корой не выполнил. Его же все равно когда делать — ночью или днем… Могла у Алекса от волнений сегодняшнего дня разыграться бессонница? Еще как могла.

Короче говоря, не раздумывая больше, Алекс взял катер, взял свой тяжелый переносной телефон — чтобы он еще раз остался без связи при контакте с местными! — и рванул в район, где последней наблюдалась Кора. Про себя он лихорадочно размышлял, не стоит ли урезать ей допустимый радиус в свете новейших событий…

Но с другой стороны, Коре такое ограничение может не понравиться — а как ты договоришься с многотонной касаткой, если исчерпаешь ее добрую волю? Нет, безусловно, и у самого Алекса, и в посольстве нашлось бы оружие, способное ее прикончить — но с иммобилизацией уже было туго. В смысле, иммобилизация во многих случаях попросту равнялась гибели: в распоряжении Алекса не было достаточно тяжелого судна, на палубу которой Кору можно было бы взгромоздить и, поливая водой, довезти бы до вольера… Да и вольера, достаточно прочного, чтобы выдержать ее, не было… Наверное, можно было бы построить, нашлись бы материалы, но где? И вообще Алексу об этом даже думать не хотелось.

В конце концов, он пошел на должностное преступление — утаил свои подозрения от Хонды — чтобы решить дело по-тихому. Если не получится, страшно даже подумать, что будет. И в первую очередь с Корой. Хонда, еще чего доброго, решит, что проще ее прикончить. По-своему она даже будет права. Да Алекс сам бы на ее месте отдал такой приказ, нимало не колеблясь! Но — Алекс был не на ее месте, а на своем. И это, с его точки зрения, давало ему вполне достаточные основания поступить по-другому.

Но, конечно, если окажется, что эта — этот или как там его — Риу все-таки была в сговоре с ку-клукс-клановцами, что вышибли их с Хондой из дома писателя Аше, и что в это время они что-то натворили с мозгом Коры своими телепатическими причиндалами… Мало Риу в этом случае не покажется! Алекс позаботится об этом сам, и плевать на все и всяческие дипломатические осложнения!

Нашел!

Локатор пикнул, оповещая, что Кора находится совсем близко — метрах в ста. Море шло волнами, но настоящей непогоды не было. На чистом небе ярко сияли маленькие луны Тусканора: одна, чье название Алекс вечно забывал, всходила, другая, зеленая Тика, высоко стояла на небосклоне, затмевая звезды; третьей не было видно.

Но света самой крупной Тики и ярких огоньков фосфоресцирующих организмов — треугольников, точек, волнистых линий под маслянисто-бликующей рябью волн — вполне хватало, чтобы разобрать Кору, черной тенью скользившую у самой поверхности. И еще одну тень, не менее ловкую, но гораздо меньше размером, что скользила бок о бок к ней.

Алекс затормозил мотор и бросил плавучий якорь: уменьшить дрейф. Потом привычно похолопал ладонью по воде: сигнал. Едва ли Кора в нем нуждалась: благодаря эхолокации она давно уже заметила лодку и даже знала, что в ней именно Алекс. Если она не подплыла сама до сих пор, значит либо кокетничала, либо обижена была на что-то.

Кокетничала — Кора высунула зубастую пасть из воды чуть в стороне и издала длинный, протяжный звук — что-то вроде сигнала «Я тебя вижу», но без четкого словарного значения.

«Кора, — просвистел Алекс, — плыви сюда! Что ты делаешь? Нам надо поговорить!»

«Надо поговорить, — согласилась Кора. — Тебе и племяннице надо поговорить. Иди сюда».

Ох черт…

Кора точно употребила понятие, наиболее близкое по значению к слову «племянница»: оно означало примерно «младший член косяка, не состоящий со мной в тесном кровном родстве, но могущий быть потомком моей сестры или брата». Для родственников, чье семейное положение было более определенно, использовались более конкретные слова: «первый сын моей старшей сестры», «третья дочь моего двоюродного брата» и т. д. Обозначения родства составляли огромную часть вокабуляра касаток.

Если это была Риу вместе с Корой или если Кора назвала ее племянницей (или племянником; в данном случае термин не нес окраса пола), то положение складывалось более чем острое. Оказывается, Кора не только начала чудить и резко поумнела (а может, не поумнела и только чудит? или не чудит, а только поумнела?), но и успела счесть одного из тлилилей своим кровным родичем, членом своего косяка!

…Вдруг Алекс отчетливо осознал, как по-идиотски он поступил. Надо же было так попасться! Один, практически без оружия, наедине с инопланетянином — а что если он не один? — и с огромной зубастой зверюгой, которая могла быть, а могла и не быть его доброй подругой Корой?

И тут еще Кора просила его прыгнуть в воду, где он будет перед Корой и, возможно, неведомым тлилилем, Риу или там не Риу, полностью беззащитен! Тогда как сейчас, в принципе, Алекс еще мог нажать кнопку, завести мотор и удрать. На коротких дистанциях, конечно, Кора способна потягаться даже с моторной лодкой, но в одиночку она лодку на полном ходу не перевернет…

«Хорошо, — просвистел Алекс. — Сейчас иду».

Надел очки, маску, акваланг, установил на лодке таймер — и привычно, спиной вперед рухнул в воду.

* * *

Люди пока еще не снабжены эхолокатором, а тепловые очки под водой все равно работают хреново. Неизвестно, что Алексу удалось бы разобрать, но случайно или намеренно, Кора и тлилиль выбрали участок над «полосой сообщения».

Дело в том, что у тлилилей не было аналогов телевидения или открытого радиовещания. Как объясняла Алексу Хонда, их общество в прямом смысле было построено на том, что информация является сверхценностью, и передавалась она только тому, кто определенными своими поступками или достижениями заслужил к ней доступ. Сверхсекретные сведения (то есть, по сути, почти любые) перегонялись под водой в виде стад разноцветного… ну, планктона, наверное? Все существо Алекса противилось тому, чтобы называть эти существа планктоном: они были не такие уж микроскопические и двигались на приличной глубине — метров тридцать, не всякий тлилиль донырнет. Они ярко светились, информация была закодирована в этом свечении.

Сам Алекс не умел ее расшифровывать: он, как и дельфинерши, просто записывал на пленку, а расшифровывали либо Хонда с Ледневым, либо уже умные головы на Земле, куда Хонда отправляла данные с оказией: у Земли не было средств, чтобы поддерживать обмен гравипередачами с посольствами. (Впрочем, в этом плане Земля мало отличалась от планет Содружества: из-за энергозатрат даже самые энергетически технические развитые и богатые миры пользовались грависвязью предельно редко).

Сейчас они плыли слишком высоко над «линией связи»: сияющая лента мелких существ двигалась глубоко под ними, и на этой высоте не разобрать было нюансов оттенков и переливов. Но все-таки она освящала океан высоко над собой рассеянным розоватым светом, и в этом розовом свете Алекс очень хорошо увидел тлилиля, который выделывал кульбиты рядом с Корой.

Он не впервые видел тлилиля в воде, и всякий раз его против воли — ему не хотелось восхищаться этими довольно-таки несимпатичными созданиями — поражало, насколько ловко они двигаются под водой. Однако этот тлилиль даже для своего народа обладал удивительной грацией. Даже не дельфин, морской уж, да и только! И при всем том — ни одного лишнего движения. Видно было, что ни темнота, ни ночная прохлада этому пловцу ни по чем.

Вспомнив, как изящно держалась Риу, когда прислуживала за столом у Аше, Алекс уже подсознательно уверился: да, она. И заодно выбросил из головы всякие сомнения, как о ней думать: слишком уж это изящество в его понятии было чуждо мужской природе.

Тлилилька что-то прощелкала — Алекс сперва не понял, потому что не ожидал, а потом дошло: на языке касаток она предлагала ему всплыть! Говорила, что нет нужды говорить под водой!

Они и в самом деле всплыли, и Кора всплыла тоже, гулко выдыхая воздух.

— Я Риу, — сказала Риу. — Помните меня, Флинт? Я — ученица и помощница Аше.

— Да, — сказал Алекс. — Помню. Какого черта вы делаете тут с Корой?

— Меня прислали. Они узнали, что Кора выдала себя, когда пыталась их найти, и что вы непременно этим заинтересуетесь, и прислали вас предупредить. Чтобы вы не наделали глупостей сгоряча.

— Кто прислал? — резко спросил Алекс. — И не угрожайте мне! У меня настроен сигнал «мертвой руки».

На самом деле ничего такого настроено не было: Алекс подумал только что и еще раз проклял себя за горячность и глупость.

— Не думаю даже! — Риу отпрянула. — Что вы!

«Племянница не угрожает, — пришел вдруг голос Коры, спокойный и чистый: она коснулась Алекса черным боком. — Она тоже боится. Сильнее, чем ты, Алекс».

Алекс попробовал мысленно спросить: «Это у Риу ты выучила общеторговый?»

Получилось! «У сестер», — последовал ответ.

«Кто такие сестры?»

Риу вдруг протянула руку и тоже схватила Алекса в воде за руку. Он чуть было не вырвался, но вовремя понял: она тоже пытается ему что-то передать.

Это было странно и тяжело: «услышать» что-то от чужака. Куда тяжелее, чем пускать в себя Кору, на которую он куда лучше был настроен. Разум Риу казался холодным и колким, точно мелкое ледяное крошево; нет, не настоящий лед, а словно только воспоминание о льде; но все-таки Алекс разобрал:

«Лилуна. Мы вам говорили. Кора воспринимает лилуна как сестер. А меня — как племянника. Потому что я дитя лилуна».

— Почему лилуна говорят с Корой? — это Алекс спросил уже вслух: формировать мысленные вопросы получалось тяжело, тут бы слушать успевать.

«Потому что мы делаем революцию, а Кора принесла нам оружие, — пришел ответ. — Прошу вас, не мешайте».

— Какое на хрен оружие?!

«Которое сделало меня умной, как ты!» — гордо ответила Кора, а голос Риу в то же время добавил: «Которое дало ей разум».

Вспомнив про языковой барьер для телепатии, Алекс выругался на сетсвана — чтобы ни Риу, ни Кора не поняли — и на том же языке добавил:

— Этого еще только не хватало!

Глава 31

— Черт, — сказала Хонда. — Те еще новости. Вы уверены, Алекс, что тлилили ничего об этом подарочке не знают?

— Уверен, — твердо произнес Алекс. — Я вам говорю: у них тут есть подпольное движение, которое намерено всеми силами прятать этот подарок Предтеч под ковер, пока не появится возможность его использовать для народно-освободительное борьбы…

— Подпольное движение?

— Ну, скорее уж, воздушное… Как я понял, оно опирается на сеть телепатов-лилуна, которые общаются между собой и строят планы. Кора начала случайно ловить их разговоры во время того собрания, вот и перевозбудилась.

Хонда покачала головой.

— Не знала, что она у вас такая сильная телепатка.

— И я не знал. Видимо, это индивидуальная особенность: ее мозг каким-то образом резонирует с пси-излучением лилуна…

Говоря это, Алекс вспоминал старый секрет, который рассказывал отец: мол, когда врешь, надо скрестить пальцы, и тогда никто не поймает тебя на лжи. Или это означало что-нибудь другое? В общем, сейчас он усиленно пытался скрестить пальцы на ногах, глядя при этом Хонде в глаза. Руки-то его госпожа посол видела.

— М-да, — сказала Хонда. — Не было печали.

Она глубоко задумалась, постукивая стилусом по планшету.

В маленьком и довольно захламленном кабинете посла царила глубочайшая тишина, только чуть гудел аквариум с синеватой водой — теперь Алекс знал, что он голографический, но иллюзия все равно была полной — и раздавалось вот это постукивание. Алекс сместил вес с ноги на ногу.

— То есть вы полагаете, — медленно сказала Хонда, — что в ближайшее время здесь может начаться заварушка?

— Ну, — осторожно произнес Алекс, — я не социолог, не политолог и не аналитик. Но мы с вами, кажется, на своей шкуре испытали недавно, что обстановка тут напряженная.

Хонда хмыкнула.

— И что вы предлагаете?

Алекс задумался.

Он не считал себя особенно талантливым лжецом, но научно-волонтерская деятельность выработали в нем и привычку ко лжи, и определенный опыт. Он предпочитал обдумывать ложь заранее, прокручивать ее со всех сторон, отшлифовывать, чтобы не осталось в ней лишних, ненужных элементов, которые бы выдали ее непохожесть на правду, и чтобы самому в нее поверить.

Теперь же у него не было на это времени: приходилось лгать экспромтом. Алекс не принадлежал к числу тех людей, которые хорошо действовали под вдохновением, и знал это.

Но выбора у него не было. Он, конечно же, не мог поступить так, как просила его Риу и утаить от Хонды заварушку, которая вот-вот могла разразиться на планете. Что еще важнее — он должен был защищать Кору. Это значило, во-первых, оградить ее от возможных контактов с местными потенциально нехорошими инопланетянами. Во-вторых — подстелить соломки.

Для Алекса ситуация выглядела так: они с Корой нашли потенциально очень опасные руины, дрейфующие на большой глубине, о существовании которых тлилили то ли и впрямь не знали, то ли делали вид, что не знают (как они могли эту херню пропустить, он, честно говоря, понятия не имел, но допускал, что это возможно — мало ли бывает примеров халатности, особенно в тоталитарных обществах… к которым, как он начинал подозревать, тлилили и принадлежали). Кора полезла исследовать эту штуку сама, что оказало некое непредусмотренное воздействие на ее мозг. В результате касатка обрела то ли разум, то ли выдающуюся возможность этот разум имитировать — и уж, во всяком случае, значительно расширила свои дипломатические способности.

Возможно, это открывало значительные перспективы для всего рода китовых в целом. Алекс сейчас не мог об этом думать. Все, о чем он мог думать, так это о том, какие перспективы все это закрывало для самой Коры.

Кора становилась непонятной, а значит, потенциально опасной — это раз. Мозг Коры становился золотым дном для вивисектора — это два. Возможно, кто-нибудь более патриотичный, чем Алекс, на этом месте решил бы, что его долг все равно сдать подопечную, чтобы она не занесла на Землю какую-нибудь «телепатическую чуму»… Алекс к таким титанам духа не принадлежал. Он сразу решил, что вернуться на Землю Коре все-таки не позволит — мало ли. Но ведь, по его плану, она и не должна была вернуться! Она должна была остаться в колонии на Тусканоре или на другом мире, не одна, разумеется, а с сородичами. Вот так он и сделает.

А для этого, в частности, ему нужны хорошие отношения с тусканорским правительством. С правительством, а с непонятно какими мятежниками, которые спят и видят, как бы развязать кровавый террор против легитимной власти за права бог знает какого меньшинства! Сам Алекс этих лилуна в глаза не видел, и не поручился бы, что они уж такие угнетенные. Наверняка большую их часть ситуация устраивает, а воду мутят, как всегда, единицы…

Да даже если это и не так, даже если Аше и Риу правы и положение лилуна в самом деле отчаянное — ему-то что? Ему ведь надо позаботиться о себе, о своих подопечных (в первую очередь о Коре, потому что она ближе), о Земле — вот и все. Дрязги местных вторичносухопутных его не касаются.

Кора, конечно, обидится на него, когда узнает, что он предал ее новых друзей. Ну и пусть обижается. Она, в сущности, еще ребенок. Не понимает, что для нее лучше, а что нет. Ее можно запросто использовать для чужой выгоды, что и попытались проделать лилуна. Пальчиком поманили — и все…

Итак, Алекс смотрел Хонде в лицо честными глазами и на вопрос о том, что он предлагает, честно сказал:

— Я предлагаю сообщить тлилилям об этой находке. То есть сделать то, что мы и обязаны сделать в этих обстоятельствах. И как можно быстрее. Возможно, попробовать как-то использовать это к выгоде Земли… я имею в виду, информация о возможных технологиях Предтеч будет стоить чего-то, не так ли?

— Так уж сразу и Предтечи… — хмыкнула Хонда. — Может быть, это реликты какой-нибудь из прежних цивилизаций Тусканора. Тут их было несколько, вы знаете.

«Черт, — подумал Алекс. — В самом деле, чуть не попался. С чего я взял, что это предтечи? Потому что Риу сказала, что это предтечи. А может быть все что угодно».

— Да что бы ни было, — Алекс сделал вид, что ему все равно. — Раз местные революционеры уверены, что там оружие… Им лучше знать, они — телепаты. У них, наверное, есть какие-то методы дистанционного обследования таких штук, не то что у нас. В любом случае нужно предупредить местные власти, и дело с концами.

— Да, возможно… — Хонда постучала стилусом по планшету. — Ну что ж, большое спасибо, что сказали, Флинт. Это нужно обдумать.

— Это мой долг — говорить такие вещи.

Алекс ощутил некоторую неловкость: как будто он, наоборот, сказал все это несколько не вовремя. Хонда вчера была счастливая, даже светилась, а сегодня ее будто подменили. Вновь стало видно, какое у нее потрепанное, усталое лицо, и как круги под глазами попросту не сходят. Все это было лишнее, какое-то чересчур интимное. Алекс предпочитал видеть ее под маской энергичной и непробиваемой бой-бабы.

Ему захотелось сбежать себе в комнату и залечь самому спать — бессонная ночь после такого дня, шутка ли… Он же не Кора, которая, как все китообразные, умеет спать только половиной мозга…

— Да, — сказала Хонда. — Ну что ж, вы свой долг выполнили: доложили мне. Теперь я тоже выполню свой долг и отпишу об этом на Землю… — она поморщилась, — и месяца через два они мое письмо даже получат, если я успею передать письмо на сегодняшний корабль… А пока мне, как водится, решать самой… — и она вновь зачем-то скосила глаза на аквариум. Ну а вам решать ничего не надо, Алекс, — она неожиданно улыбнулась, — счастливый вы человек. Идите, отсыпайтесь. Я же вижу, что вы этой ночью глаз не сомкнули. Кору расспрашивали?

— И расспрашивал, и выгуливал, — Алекс сказал это на случай, если Хонда сама зачем-нибудь проследит за перемещениями маячка Коры. — Спасибо. Я пойду.

И пошел — в самом деле спать.

Отоспавшись часа четыре, он позвал Кору, которая тоже в это время время дремала, и позвал ее вновь на обход: собирать данные датчиков с его буйков. В конце концов, открытия открытиями, интриги интригами, а работа не ждет.

Они уплыли и не появлялись на Дипломатическом плоту до вечера. Поэтому Алекс не знал, что сразу же после его ухода Хонда устало потерла лицо, нажала кнопку на голографическом аквариуме, что сразу же погасило веселеньких рыбок. Там, где только что плескалась аквамариновая вода и плавали хвостатые гуппи, оказалась дверь сейфа. Хонда, крепко сжав челюсти, набрала на кнопках сложный код и позволила устройству проверить ее ДНК, собрав с кожи микровыделения.

Дверь сейфа послушно открылась, явив миру старомодную пачку пластиковых листов.

Вытащив их на свой стол, Хонда набрала номер Шоны, которая в посольстве по совместительству выполняла функции ее секретаря, и попросила:

— Шона, милая, я хочу сегодня провести плановую проверку оборудования, что-то мы отстаем от графика. Запусти расконсервацию флаера и батискафа. И пригласи ко мне доктора Леднева с отчетом об оборудовании медпункта.

Однако когда Леднев пришел, она не стала спрашивать его об оборудовании. Она без слов кивнула на бумаги, лежащие у себя на столе.

— Вот, — сказала она. — Прикинь, этот циркуляр таки оправдался. Нашли… какую-то хрень.

— Кто нашел? — слегка удивился Леднев. — Девочки?

— Нет, они бы всем разболтали… К счастью, нашел Флинт со своей подопечной. Правда, посвящать его в содержимое циркуляра я все равно не могу, у него нет допуска. Придется нам с тобой разбираться вдвоем.

— Мэй, но разумно ли это? — уточнил Леднев. — Там, насколько я помню, «в неясной обстановке действовать по обстоятельствам…»

— А, это отписка. Ты же знаешь, что если я ничего не предприму и доложу, как есть, меня тут же заклеймят «безынициативной». Да и тебе от твоих шефов попадет.

Леднев кисло хмыкнул. Он не хуже Хонды знал, что формулировки типа «действуйте по обстоятельствам способом, наиболее выгодным для Земли с учетом всех имеющихся у вас данных и способности к разумному прогнозированию» на деле означают, что как бы ты ни поступил, тебя, в случае чего, привлекут к ответу. Этим циркуляром Земля попросту говоря перекидывала исполнителям на местах «горячую картошку». А отсутствие постоянной или регулярной связи на деле означало, что все твои действия в последствии будет только легче истолковать в том свете, в каком это будет выгодно толкователю…

— Я просто посмотрю, — добавила Мэй. — Аккуратно и коротко. А на Землю доложу, будто провела подробный осмотр и явной ценности эта штука не представляла. Я уже велела Шоне готовить батискаф.

— Я с тобой, — кивнул Леднев. — Я помню, что у тебя степень по археологии, но хоть один разумный человек в команде не помешает.

— Куда ж я без любимой службы безопасности, — подмигнула Хонда.

Глава 32

Работа не клеилась.

Может быть, дело было в том, что Алекс порядком не выспался. Может быть, привычные замеры температуры, химического состава, количества и видов замеченных живых организмов и скорости течений не могли вполне его успокоить, как прежде: он не мог перестать думать о том, что на самом деле происходило с Корой и о том, что ему в этой связи делать.

Ладно, он соврал Хонде. Отлично. Он взял на себя ответственность. Но знает ли он, как будет развиваться разум Коры теперь, после толчка, который дала неведомая подводная херовина?

Когда-то в детстве Алекс смотрел фильм, где какой-то идиот участвовал в лабораторном эксперименте, после чего у него прорезались интеллектуальные способности. Потом у идиота наступил откат и в итоге он стал еще тупее, чем был, а то и в кому, кажется, впал. И — еще был какой-то мультик, японский, что ли? Про женщину, которая была слепой, потом обрела зрение из-за происков неких духов. Зрение все улучшалось и улучшалось, пока женщина не начала видеть сквозь стены, потом стала видеть и будущее, а потом глаза выкатились у нее из глазниц и убежали обратно в лес.[7]

Он вспомнил об этих, с позволения сказать, произведениях искусства, потому что то были типичные последствия гиперстимуляции. Меньше всего Алексу хотелось, чтобы с Корой случилось нечто подобное. Конечно, она сама была виновата, что полезла исследовать эти подводные развалины вопреки приказу Алекса. Но все-таки он нес за нее ответственность.

А может быть, причина, по которой Алекс не мог сосредоточиться на повседневных обязанностей, была еще проще: Кора на него дулась. Да-да, откровенно дулась! Раньше она не способна была долго обижаться, но теперь подчеркнуто «не разговаривала» с ним. Точнее, разговаривала односложно.

И самое паршивое, он не знал, почему. Алекс был уверен, что Кора не знает, что он рассказал Хонде о сопротивлении лилуна: телепатия ее ведь оставалась контактной.

Алекс понятия не имел, что делать в таких случаях. Из жизненных наблюдений и из художественной литературы он знал, что женщины и дети (а Кора, если подумать, была и тем и другим) иногда так поступают. Но как с этим справляются взрослые и мужчины — понятия не имел. Случая не было разобраться. И уж точно он никак не ожидал, что эта игра в молчанку будет его настолько выбивать из колеи… Нет, скажем иначе: раздражать. Он раздражен, а не выбит из колеи. Поэтому и только поэтому у него все валится из рук.

Они работали молча: Кора вылавливала буйки и подавала их Алексу, который находился в катере; Алекс переписывал данные, отдавал буйки Коре и она относила их обратно. Можно было, конечно, справиться и без касатки, катера бы хватило. Но до сих пор Коре нравилось помогать, и Алекс пользовался этой возможностью, чтобы лишний раз пообщаться с касаткой. Теперь же у него создавалось впечатление, что Кора больше всего на свете хотела уплыть от него куда глаза глядят, и только вежливость мешала ей так и поступить.

Смешно было думать о касатке, как о вежливом существе, но что такое вежливость, в конце концов, как не проявление социального инстинкта? А у Коры он был очень развит, что ни говори. И очень удачно, что обретение полноценного разума на это не повлияло.

Алексово раздражение копилось-копилось, да и выплеснулось в конце концов в манере, типичной для семейной ссоры:

— Ну ладно, — сказал он вслух и по-английски, — ну ладно. Говори уже, что не так? Что тебе не нравится?

Он не сомневался, что Кора его поймет: она и раньше понимала простые английские фразы, даже если не могла их произносить.

Кора подняла из воды зубастую пасть и проскрипела:

«Ты сказал большой женщине! Ты обещал не говорить, а сказал!»

— Откуда ты знаешь?! — Алекс чуть было не сел.

«Слышала!»

— Телепатией?!

В ответ на вопросительный свист Коры, Алекс пояснил:

— В голове слышала?

«В голове! Ушами!»

Черт!

Алекс готов был ругать себя последними словами. Как он в самом деле мог так глупо попасться? Ведь кабинет-то Хонды находится у внешней стенки посольства, снаружи только узенькая терраса, под ней вода. Если Кора как раз была в воде, то запросто могла слышать. У всех китовых исключительно тонкий слух. Хонда наверняка проверяет свой кабинет против жучков, — в смысле, буквально против «жучков», ибо подслушивающие устройства тлилилей действительно живые — но ей бы в голову не пришло, что кто-то подслушивает снизу через толщу воды.

А вот Алекс должен был сообразить! И сообразить раньше — может быть, тлилили тоже подслушивали их разговоры через воду? Да вот хотя бы через отхожие места…

С другой стороны — а как, черт побери, защитишься от биотека, если ваши технологии совсем другие?

Но все эти вопросы следовало отложить на будущее. Пока же Алекса волновало только одно:

— Ты рассказала об этом своей «племяннице»?! Или «сестрам»?

«Нет! — теперь свист был обвиняющим. — Ты — ближе семья. Раз ты считаешь, что нам надо плыть параллельным курсом, я сделаю, как ты скажешь. Но ты не прав!»

«Плыть параллельным курсом» — это, видимо, значило «не вмешиваться»: Коре по-прежнему не хватало словарного запаса.

«И еще, — продолжала Кора, — ты не прав, потому что Большая женщина тебя не послушала. Она вызвала другого человека, и они хотят плыть туда! А это неправильно!»

— Куда туда? К развалинам?

«Да! А это плохо! Нельзя туда! Я говорила племяннице. И племянница тебе говорила. Надо ждать. Не надо плыть. Нельзя-нельзя-нельзя-нельзя! Ты плохой! Ты плохо все сделал!»

Кора разволновалась не на шутку, даже ткнула несколько раз носом катер, угрожая совсем его перевернуть.

— Почему надо ждать?

«Не знаю. Я так чувствую. Надо осторожно там плавать!»

Вдруг Кора замерла, шумно выдохнула и ушла под воду, резко, одним нырком. Алекс ругнулся и кинулся к другому борту лодки: он видел, что Кора ушла на глубину, чтобы пройти под катером и вынырнуть с другой стороны. Не пытается же она перевернуть лодку, ей-богу!

Но нет, Кора не пыталась. Она вынырнула с другой стороны, вновь выдохнула и крикнула резко и тревожно:

«Я помню! Нет, я чувствую! Они его будят!»

— Кого будят?!

«Того, кто поет! А его нельзя будить! Он не живой! Риу это знает! А Большая женщина не знает! Надо туда! Надо спасти!»

И с этими словами, набрав воздуху, Кора нырнула вниз — не на большую глубину, у самой поверхности, чтобы удобнее было плыть. И, не дожидаясь Алекса, на крейсерской скорости рванула к Дипломатическому плоту.

Выругавшись, Алекс врубил мотор на полную мощность и понесся следом, раздумывая, кого это Кора вздумала спасать. Хонду? А может, своих ненаглядных новых друзей? Все-таки какой он дурак, что влез в эти инопланетные игры, нужно было рассказать Хонде все, как есть, а то если она в самом деле рванула к тем развалинам, не зная, что они сделали с Корой…

А с другой стороны — может, все ограничится тем, что они и Хонду сделают умнее? Хотя тоже пугающая перспектива…

* * *

Уже добравшись до Плота, Алекс понял, что Кора держала курс не на него, а дальше — в квадрант, где они последний раз наблюдали развалины. Возможно, они там и были — если, конечно, их не отнесло далеко… А что бы их отнесло, с другой стороны: течений там нет, штормов тоже… Так и дрейфует где-то.

Но Алекс не намеревался, в отличие от Коры, плыть наобум. Разумеется, она могла находить предметы в океане иногда на громадном расстоянии и с потрясающей точностью — но человеческие устройства в некоторых отношениях бывают надежнее.

Когда Алекс и Кора первый раз наткнулись на эти развалины, Алекс сбросил на них маячок-пеленгатор, такой же, какие у него были на буйках. В катере у него не было позывных этого маячка, потому что в тот раз он плыл без катера, с одной Корой на подстраховке. Он забыл их скопировать с того глубоководного костюма.

Ну вот значит сейчас нужно было облачиться в костюм, а заодно подзаправить катер — после целого дня в море горючее кончалось.

Но планам этим не суждено было сбыться.

Алекс лихо причалил у борта Плота, обдав читавшую какую-то инопланетную газету Эрику шквалом брызг. Крикнув девушке: «Тороплюсь, заправь мой катер!» он рванул в «морскую» подсобку, где хранился его костюм, переодеваться — и заметил, что прозрачная дверь в консервационный бокс открыта.

— Что случилось? — Алекс выскочил обратно на причал, где Эрика только-только отложила газету и, видимо, собиралась и с катером разбираться в том же неспешном темпе. — Почему нет батискафа и флаера?

— Ничего не стряслось, — сказала Эрика скучающе. — У Хонды, блин, какие-то секреты. Велела Шоне расконсервировать обе машины, якобы для рутинной проверки, а сама умчалась с Ледневым их обкатывать. Хер знает куда. У них что, роман наконец сдвинулся с мертвой точки?

Батискаф! Если Хонда взяла батискаф, это значило, что она может донырнуть до самих развалин! Даже Кора не могла — она сказала, что ей чуть-чуть не хватило сил. Дельфины и подавно не смогли бы. Но батискаф и предназначен для глубоководных исследований… Неужели Хонда умеет с ним управляться?!

А впрочем, умеет, наверное: там довольно простой пульт, дуракоустойчивый. Это же не серьезный научный батискаф, так, чуть ли не экскурсионный — погружается всего метров на пятьсот, ненамного глубже касатки.

… Но — глубже. Кора им ничем не поможет, если что-то случится.

— А флаер, флаер где?!

— Да нигде, — кажется, Эрика удивилась эмоциональному тону Алекса. — Шона попросилась прокатиться, я и прокатила немножко. На посадочной площадке нашей стоит.

— Забудь о катере, — бросил ей Алекс и помчался к флаеру.

Управление флаером — не такое дуракоустойчивое, как батискафом, а воздушные права Алекса изрядно подзаржавели, но то ли от волнения, то ли еще от чего он сравнительно легко поднял машину в воздух. Бак был почти полон: боже, благослови педантизм Эрики, которая расконсервировала его по всем правилам и не слишком выпендривалась перед Шоной! Увези она ее в романтичную прогулку на ближний остров, флаер бы Алекса не ждал, и ему пришлось бы нагонять Кору на катере — а при желании касатка может плыть даже быстрее.

Но флаер, конечно, она не обгонит.

Управляя флаером, справляться с интерфейсом костюма неудобно, но Алекс все-таки с третьей или четвертой попытки перегнал позывные маячка со своего нагрудного передатчика в компьютер летательного аппарата. На экране возникла карта с флажком, и Алекс не поверил своим глазам: маячок находился ровно на том же месте, где они обнаружили развалины!

Не «примерно на том же», не «в том же районе» — точно там же! Ну что ж, теперь, по крайней мере, стало ясно, как это Кора так просто нашла его второй раз и как это его раньше не нашли дельфины в другом районе: в ту зону они не плавали, она для них находилась далековато: дельфины, как и Кора, не отплывали от Плота на расстояние больше, чем могли преодолеть за полдня. Вот только плавали они медленнее.

Кстати говоря, о скорости.

Алекс догнал Кору куда далеко не так быстро, как рассчитывал: она разогналась неимоверно. Зато увидел он ее сверху сразу: касатка шла по прямой, подпрыгивая над водой и оставляя за собой четкий белый след, как моторная лодка. Ай да Кора! Похоже, она решила поставить рекорд — или действительно настолько встревожилась? Надо же!

Алекс хотел снизиться и посигналить ей — у него было мало надежды, что она остановится, но пусть хотя бы знает, что не одна. А может быть, чем черт не шутит, ему удастся воззвать к ее новообретенному разуму и убедить, что ей никак не остановить батискаф, если он уже ушел на глубину, разве что подстраховать Хонду и Леднева у поверхности?

Но Алекс не успел этого сделать.

Прямо по курсу, там, где должен был располагаться неведомый подводный объект, над горизонтом поднялся белый дымный хвост со звездой на конце — ракета! И ушла эта ракета в зенит — красивая, вроде бы ничем не угрожающая ни флаеру, ни планете.

Это было так красиво и так неожиданно, что Алекс остолбенел.

Впрочем, оцепенение длилось недолго: действуя скорее инстинктом, чем сознательным расчетом, он заложил крутой вираж, бросив флаер к поверхности океана. Может быть, ожили рассказы деда, бывшего в молодости военным пилотом, может быть, сработали инструкции, вдалбливаемые на курсах по вождению: если в небе происходит нечто непонятное — уходи с высоты! Садись, если есть возможность, поднимайся выше облаков или прижимайся к поверхности вплотную, если возможности нет — по обстоятельствам.

Видимо, этот маневр Алекса и спас, хотя впоследствии ему случалось о своем спасении жалеть.

Воздух неожиданно вспыхнул вокруг белым огнем, по ушам ударил нестерпимый грохот, и мир вдруг выключили, как будто его и не было.

Часть III. Свои и чужие

Забытые «подводные развалины» грозят катастрофой всему Тусканору — а может быть, и всей Галактике. Алексу совершенно не хочется становиться героем, но кроме него некому. А тут еще Кора со свежеобретенным разумом и местные повстанцы, которые хотят непонятно чего…

Тиму совершенно не хочется брать на себя руководство экспедицией по уничтожению дотуша, но, опять-таки, других кандидатур не предусмотрено. А тут еще его отношения с Тэной — странные, непрошенные, вроде бы, чисто дружеские, но…

Глава 33

Мир включался и выключался чередой нестерпимых вспышек и паники.

Вокруг с силой тысячи громов грохотал воздух, грудь давило перегрузкой и не хватало дыхания. Проблески сознания выхватывали вокруг то синее, то зеленое, то белое — все это в первородном хаосе. Не понять, что вода, что небо, что клочья облаков.

Алексу казалось, что он тонет: лицо и рот заливало водой, вдохнуть удавалось не каждый раз. Но почему тогда воды не было под руками, почему тогда ему не удавалось всплыть, почему в глаза брызгало солнце?!

И почему кто-то орал в ухо на общеторговом?!

— Спокойно! — разобрал Алекс наконец-то. — Успокойся, а то оба хряпнемся! Дыши! Раз-два, раз-два, раз-два!

Он сделал заполошенный вдох, потом другой — и обнаружил, что несется над самой водой, чуть не срезая края волн. Несется, встегнутый в какую-то железную раму, а вокруг трещит по швам разрываемый его движением океанский ветер… но не только он: еще и ревел где-то сзади мотор. Ревел на повышенных тонах, явно едва справляясь: потому и вода хлестала в лицо.

Еще Алекс не сомневался, что до этого он таки окунулся: по неопреновому костюму хрен поймешь, но волосы его, густые и жесткие, сильно намокли и прилипли к голове. Случайных брызг для этого было бы недостаточно.

Но что произошло — и что продолжает происходить? Что это были за белые фейерверки среди бела дня? И кто его спас, да еще почему орет в ухо на общеторговом?

Сперва у Алекса мелькнула дикая мысль, что Кора каким-то образом научилась летать и спасла его, но нет, эта версия не выдерживала критики. К тому же, он наконец узнал, в чем его тащили: аэропланчик, который использовали салафодиаки (в смысле, конечно же, фоди) для прогулок над океаном. Маленькая штука вроде земных планеров, только моторчик посовершеннее. Они могли нести двоих — двоих фоди, естественно, два человека туда бы не влезли. Поэтому эта штука чуть не ловит носом волну: пилот с Алексом для нее, стало быть, тяжелы. Выходит, его спас салафодиак?

Он попытался повернуть голову — не вышло.

— Не крутись, и так тяжело! — прикрикнул голос. — Не будешь слушаться — укушу!

Тут Алекс голос узнал: Риу! Ну конечно же, это была Риу, но почему она, тлилиль, не побрезговала воспользоваться «нечистым», «мертвым» инопланетным творением? А впрочем, она ведь с Аше и в «мертвом» доме жила…

Алекс послушно обмяк, гадая, насколько еще хватит горючего в маленьком двигателе. Даже сейчас, когда он опомнился и кое-как перевел дыхание, полет нельзя было назвать приятным. К тому же он почувствовал, как сильно давит на грудь железная сбруя.

— Не нравится — только скажи, — зло крикнула Риу на ухо, — ссажу хоть сейчас! Это все только ради Коры!

«Понятно, что не ради моей неземной красы», — хотел сказать Алекс вслух, но промолчал: вспомнил, что все тлилили в той или иной степени телепаты. И уж точно — контактные телепаты. Он не чувствовал, где его прижимало к Риу, а где — к каркасу планера, но, по всей видимости, такой близости ей для чтения мыслей хватало.

Зато вслух он спросил:

— Где Кора?!

— Впереди! И заткнись! И не думай по возможности!

«Ну точно баба, — пронеслось у Алекса в голове. — Истерит…»

К счастью, Риу на эту мысль не среагировала — может, просто не поняла. Вряд ли она так уж хорошо знала английский, чтобы в стрессовой ситуации считать незнакомые ей гендерные коннотации.

Вдруг мотор взвыл совсем уж непередаваемо, и планер рванул вверх. У Алекса вылетела из головы вся ругань, осталась только гулкая пустота и непрошибаемая уверенность, что вода сейчас очень больно ударит по животу.

Но нет, самолетик выдюжил — не иначе как чудом.

Алекс бросил взгляд вниз — и понял, почему Риу подняла машину вверх.

Они, наверное, добрались до Дипломатического плота. Ну или Алекс не знал, как еще это объяснить (хотя объяснять не хотелось). Во-первых, в нос ему ударил густой запах пыли, химикатов и перегретого пара, он закашлялся — показалось даже, что сейчас задохнется. Вода под ними вся была замусорена. Сложно объяснить. Сперва возникла ассоциация с детской, в которой по полу разбросаны игрушки самой причудливой формы, потом — с прудом, у которого на поверхности плавают скрюченные, иссушенные осенью листья. И только потом до него дошло, что это никакие не листья и не игрушки, это обломки.

Все самое тяжелое, наверное, утонуло быстро: теперь на поверхности плавали клочья пластика, целофана, какого-то пенистого материала — тераны, чье посольство находилось по-соседству с землянами, на нем и спали, и катались по морю. А еще вода раскрашена была полосами разного цвета: тут вам и радужная бензиновая пленка, которая глушила волны, и нечто ярко-синее, вроде медного купороса, и что-то розовое…

«Только бы не кровь, — пронеслось в голове у Алекса. — Только бы не кровь!»

Но мало оставалось надежды, что кто-то спасся: куски и осколки, что валялись тут, все были сильно обожжены, обуглены, перекручены до невозможности.

— Обхожу облако, — проорала Риу ему на ухо. — Но надо спуститься! Закрой голову руками и задержи дыхание!

Алекс торопливо глотнул нечистый, неприятный, полный чей-то смерти воздух — боже мой, подумалось, может быть, я сейчас дышу Эрикой? Или Шоной? Мы ведь говорили только что…

Но думать об этом было некогда, и он отпихнул мысль прочь. Потом, все потом. Может быть, разбита только часть Плота. Может быть, они успели эвакуироваться. Может быть, кто-то уцелел. Он ведь ничего не знает. Даже сколько времени прошло с тех пор, как его вырубило. А вдруг он был в отключке пару часов?

(В глубине души Алекс знал, что это не так, что его вытащили из воды максимум через пару секунд — иначе он бы задохнулся. Но разум отказывался верить. Слишком быстро и внезапно все произошло.)

Планер резко нырнул к поверхности воды, мотор всхлипнул от облегчения. Алекс чуть ли не вводу погрузился. «Какого черта! Так же выше сопротивление!»

Но нет, не погрузился, они шли по верхушкам, словно скользя по поверхности моря, используя тела пилотов вместо водных лыж. По Алексу несколько раз что-то ударило — к счастью, мягкое. К сожалению, горячее. Черт, а если вода еще и радиоактивная? Какими такими ракетами оно — кстати, что за оно? — пульнулось? И лишь бы Риу не потащила их в центр пятна — если здесь, на окраине, вода горячая, то что творится там, невозможно даже представить…

Нет, пар миновал, и едкий запах дыма миновал, и они вырвались на морской простор, еще более ослепительно прекрасный, чем обычно. Алекса начало мутить. Его бы, наверное, вырвало, но, к счастью, все, что он успел съесть с утра, уже успело переработаться: во время работы на воде биомасса сгорает быстро.

— Все погибли, — крикнула Риу.

— Не фига, — крикнул ей Алекс в ответ. — Наши не могли погибнуть! Леднев и Хонда… они уплыли!

Риу промолчала, но в молчании ее читался приговор: никуда не уплыли. Хонда и Леднев-то как раз это все устроили. Алекс рассказал все Хонде, а потом не успел их остановить, и они отправились туда, и погибли, и спровоцировали смерть всех остальных. Но, может быть, все-таки выжили? Ведь Хонда — это ж такая… Она ж не могла умереть, правда? Да и Леднев — тот еще тихий омут, жизненного опыта ему не занимать, сразу видно. Наверняка вдвоем они просто так не могли пропасть…

— Сейчас надо остановить Кору! — прокричала ему Риу. — Ты должен остановить!

— Ты же телепат!

— Я хреновый телепат! А ты — ее семья! Сейчас мы ее обгоним, и я тебя сброшу!

Тут Алекс увидел впереди Кору — или, точнее, сообразил, что он уже довольно давно видел ее, но не понимал, что вот этот белый след у поверхности воды и есть его касатка.

Каким-то чудом Риу выжала все силы из чихающего моторчика и умудрилась обойти несущуюся вперед Кору, а потом — не столько посадить, сколько плюхнуться прямо на воду.

Матерясь сквозь зубы, Алекс с грехом пополам выпутался из «сбруи». К счастью, когда он последний раз был на Плоту, он переоделся в костюм для дальних заплывов и глубоких погружений — в обычной «резинке» он бы сейчас просто бултыхался в воде, не в силах достичь Коры. А так он врубил мини-моторы на бедрах — и костюм подтолкнул его вперед. Надолго в них энергии не хватит, но счтобы догнать Кору…

— Кора! — он нажал на браслете кнопку, отвечающую за сигнал бедствия, но еще и заорал просто вслух, сам не понимая, зачем. — Кора, стой! Остановись! Кора! Не несись так! Нам нужна твоя помощь!

Кора обошла его по дуге, продолжая удаляться куда-то в океан. Бесполезно. Если уж она стала таким сильным телепатом, что могла общаться с лилуна, которые черт знает как далеко от нее находятся, уж наверняка она чуяла, что Риу и Алекс гонятся за ней. И если она не вышла с ними на связь, если ничего не сделала, то значит, либо ей наплевать, либо она в состоянии аффекта и не видит и не слышит ничего вокруг…

— Кора! Ты не виновата! Ты никого не спасешь! Спаси нас! Кора! Видишь, у нас планер сломался!

Кажется, г Кора притормозила.

— Кора! — это уже кричала Риу. Моторчиков на бедрах у нее не было, да и она дала Алексу фору, поскольку дольше выпутывалась из сбруи. Но при всем том тлилиль умудрилась его догнать. — Кора, ты нужна нам! Ты нужна всей Галактике! Только ты можешь ее спасти!

— Чего?! — от удивления Алекс чуть было ко дну не пошел.

— Она подросток по развитию, — огрызнулась Риу. — Подростки… во всех видах…

Видимо, она хотела сказать «одинаковы», но порыв ветра скомкал ее слова, унес.

Если бы Алекс не тратил все силы на то, чтобы плыть, и если бы во рту у него не было солено от брызг, он бы высказал ей все, что думает о ее предположении. Но, как это ни удивительно, оно подействовало.

Кора развернулась, нырнула, черной тенью почти неспешно проскользнула под ними и вынырнула позади.

— Да, — услышал Алекс свист. — Да, они все уничтожат, если не остановить! И вы виноваты!

— Мы виноваты, да, — Риу задыхалась. — Мы поможем все исправить! Не оставляй нас, Кора. Мы пропадем друг без друга!

В ответ пришел короткий сигнал.

— Что это значит? — спросила Риу. — Я такого не слышала!

— Либо «хвайтесь за плавник», либо «я вас сожру», по интонации, — крикнул Алекс. — Выхода у нас нет.

И они из последних сил поплыли к Коре.

Глава 34

После памятного обоим посещения «собачьей площадки» Тим и Таня начали проводить вместе больше времени, чем раньше — сколько того времени у них оставалось. Соглашаясь выкроить выходной, они ехали куда-нибудь на берег моря, в горы, в лес, пару раз были в музеях. Однажды Тим вспомнил, что ему Белое Перо рассказывал о ночных клубах Линкара, и уговорил Тэну сводить его в такой клуб. Место оказалось прескучнейшим, — музыкальный гений шемин-мингрелей не изобрел ударных, а весь остальной спектр был бедноват вариациями на человеческий вкус. В результате создавалось впечатление детского утренника, на котором почему-то приглушили свет, подавали алкоголь и по углам целовались парочки. То, что танцующие шарахались от Тима, радости тоже не добавляло.

Попытка совместного просмотра кинофильмов, увы, не увенчалась особым успехом. Начали они с земной видеокультуры, поскольку Тэну она интересовала — познакомившись в свое время с книгами, она до фильмов так и не добралась.

Начали они с классики: покопавшись в соответствующих библиотеках, Тим специально выбрал из небольшого количества фильмов с субтитрами на общеторговом самый, по его мнению, подходящий. То был как можно более красочный фильм середины двадцатого века, комедия с костюмированными элементами и достаточным количеством социальных деталей, которые Таню интересовали, но без излишней жестокости. Не то что Тим стал бы смотреть для собственного удовольствия, но все-таки классика, не совсем уж любовный роман, наверное, можно будет вытерпеть…

Предупредив Таню, что речь пойдет об обществе, которое уже не существовало на момент съемок, что в целом людям не свойственно петь и танцевать на улицах (во всяком случае, не более, чем шемин-мингрелям), и что «Пигмалион» Бернарда Шоу — это не любовный роман, а сатира, он настроился на пару часов приятной скуки (впрочем, актриса в главной роли была хороша), усадил ее на диван в пустовавшей по случаю выходного комнате для просмотра видеосъемок, а сам пошел за местными семечками, которые они с Айрин приспособили вместо попкорна.

Таня обескуражила его на первой же сцене:

— Как зовут героиню?

— Элайза, кажется, — удивился Тим. — Сейчас представится…

— О, то есть я не пропустила, — обрадовалась Таня. — Как интересно! А у вас так положено, чтобы на героях не было написано, кто они?

— Ну… да, — сказал Тим. — Это было бы глупо. В жизни ведь ни на ком не написаны ни имя, ни профессия.

— Ну во-первых, — серьезно сказала Таня, — в жизни мы имеем дело с современниками и можем считывать социальные маркеры, а создатели фильма ведь должны рассчитывать на то, что их будут смотреть много веков спустя? Тем более, ты сам сказал, что здесь дело происходит уже на несколько веков в прошлом от того времени, когда снимался фильм.

— Менее чем на сто лет. И сомневаюсь, что они на это рассчитывают.

— Да, ваша культура гораздо больше ценит мимолетную и неповторимую красоту мгновенья, — вздохнула Тэна. — Давай дальше. Хотя, должна признаться, мне будет трудновато упомнить, кто есть кто.

Дальше она обескуражила его, разрыдавшись на первой же песне. Тим в панике переводил взгляд с Тани на экран, с экрана на Таню, пытаясь понять, что ее так расстроило. На экране проходили довольно вялые пляски с использованием капустных кочанов и старых тележек в качестве реквизита. Едва ли это могло расстрогать. А Таня сидела молча, прикусив нижнюю губу, и из глаз ее самым натуральным образом катились слезы!

— Что… — Тим махнул рукой, чтобы изображение остановилось. — Таня, в чем дело? Почему ты вдруг?..

— Сколько силы в этой сцене! — Таня сжала ткань юбки на коленях. — Тим, я не уверена, что я смогу смотреть дальше.

— В чем дело?!

— Но ведь это так ужасно! Это люди лишены крыши над головой, куска хлеба, человеческого тепла, образования…

— Тань, но ведь у вас тоже были такие периоды, — осторожно произнес Тим. — Ты ведь изучала историю. А помнишь, в тот самый день, на выставке? У одной планеты была экспозиция про гетто и религиозные самосожжения, ты же тогда не плакала?

— Да, но они… они не пели про это… и не шутили… не смеялись… боже и все его подвижники, прости меня, Тим, но вы так спокойно про это… и поэтому так сильно… у вас великое искусство, просто великое…

Тут Таня разрыдалась вовсю, как какая-нибудь молоденькая дурочка на романтической комедии. Охваченный одновременно легкой паникой и стремлением заржать, как конь, Тим не знал, что ему делать, а потом позорно сбежал.

Вечер закончился ничем.

На следующий день Тим нашел Таню и попытался извиниться, на что она мягко возразила, что погорячилась сама.

— Ну нет, — возразил Тим. — У тебя до сих пор глаза распухшие. Мне следовало думать головой.

Таня улыбнулась.

— Это не от слез. Я всю ночь читала. Нашла в библиотеке пьесу и прочла. Со словарем, конечно. Очень трудно, но кое-как осилила, плюс мне еще помогали субтитры от фильма.

— Ого, — сказал Тим. — Надо же, как тебя зацепило… Даже не ожидал. И как оно тебе?

— Сначала, — серьезно произнесла Таня, — я была в ужасе. Я думала: что за ужасный человек этот Бернард Шоу, его следовало подвергнуть одиночному заключению! Что за отвратительные вещи и манеру поведения он продвигает, как лицемерны его герои, он, наверное, был одним из тех людей, которыми сорохи обязаны самыми темными страницами вашей истории!

— Ты маленько хватила, — Тим почувствовал, как его снова разбирает истерический смех. — Он, может, и ниспровергал некоторые моральные нормы…

— А потом я поняла, — с торжеством произнесла Таня, — что он вовсе не одобряет того, о чем говорят его герои! Что если герой говорит про себя, что он спокойный и терпимый человек, а ведет себя как сноб и нарцисс, то это значит не что автор плох, а что герой лицемер! Или что герой, как всякое разумное существо, заблуждается насчет себя. Но мне понадобилось дочитать почти до конца, чтобы понять это. И когда я это поняла, — она счастливо улыбнулась, — я подумала, что вы как аршалоки! Что ваше искусство может гораздо больше дать Галактическому Содружеству, чем полагали до сих пор!

— Погоди, погоди, — Тим ощутил, будто над ним издеваются. — Ты пытаешься сказать, что у вас нет сарказма? То есть вообще? Или иронии? Я ведь сам слышал, как ты иронизировала! Или… — Тим подумал, не пора ли бежать отсюда без оглядки, — или ты всегда говоришь серьезно?

— Конечно у нас есть и ирония, и сарказм, — удивилась Тэна. — Мы пока еще не нашли ни единой расы без чувства юмора. Просто одно дело шутить серьезным тоном или о серьезных вещах, а другое дело — написать серьезную книгу, где, показывая одно, на деле имеешь в виду совсем другое! Ваши писатели гении, что до этого додумались.

— По-моему, одно и то же…

— Нет-нет, это огромный скачок, уж поверь мне, — Тэна кивнула. — Знаешь, я не специалист-филолог, я не знаю всей литературы всех планет. Только то, что в школе проходили — избранное галактической классики. А это один-два рассказа на планету…

— На каждую? — усмехнулся Тим. — Их ведь больше сотни.

— Угу, — кивнула Тэна. — Я, честно сказать, всегда ненавидела литературу. Ужасный предмет!

Тим кивнул.

— Я тоже. У нас только в университете оказался хороший профессор. Умудрялся рассказывать о книгах так, что их хотелось читать. Хотя, должен признать, не всегда наши вкусы совпадали.

— Ну вот а мне не повезло. Может быть, нам рассказывали о таком литературном приеме на одном из уроков, который я проспала, не знаю. Но, возможно, вы, сорохи, создали нечто уникальное! Не знаю только, как это проглядели специалисты по контактам…

— Да нет, вряд ли, — усомнился Тим. — Наверняка кто-то еще это придумал…

А сам почему-то подумал о дотушах. Их стихи, даже в половинчатом переводе, бередили душу; их песни не отпускали; их представления об эстетики казались человеческому глазу вполне приятному. Возможно их жестокость — тоже что-то, что специалисты по контактам «проглядели»?

Или, может быть, дело в другом. Чтобы породить великую литературу, нужны великие потрясения. Шутки тем смешнее, тем хуже реальность, над которой шутят. У шемин-мингрелей никогда даже не было настоящих казней: худшее, что они делали со своими преступниками, это отправляли их в изгнание или приговаривали к пожизненному (правда, Тим видел их древние тюрьмы: не лучше арабских зинданов — то есть пожизненное в такой норе длилось, скорее всего, пару-тройку лет, а в холодном климате и того меньше). Никогда у них не было гонений по этническому принципу, почти не было межнациональной розни и даже классовая борьба проходила мягче: ребятам вроде Шолома Алейхема, Ярослава Гашека, Даниила Хармса или Марка Твена здесь просто неоткуда было взяться; не говоря уже о широчайшем спектре более позднего героико-сатирического эпоса, появившегося вместе с освоением космоса — книжками, которые Тим зачитывал до ошибок в файлах, когда был подростком…

Может быть, это какой-то закон жизни? Чем кровавее и ужаснее история, тем богаче культура…

И насколько тогда кровава реальность дотушей, если уж на то пошло?

Неделю спустя (триокскую неделю — то есть через десять дней) они попробовали посмотреть фильмы шемин-мингрелей.

Что ж, в некотором смысле вечер прошел очень познавательно. Действительно, над героями плавали полупрозрачные надписи с именем, возрастом и родом занятий (даже над второстепенными, которые и говорили-то пару слов), все диалоги подавались в лоб, а значение каждой сцены проговаривалось персонажами чуть ли не прямым текстом.

При всем при том, персонажи носили подчеркнуто яркую одежду, говорили громко и отчетливо, а действие двигалось сногсшибательно быстро, иногда перемежаясь музыкальными номерами, которые, однако, никто даже не пытался вплести в ткань сюжета. Например, герои сидят в кафе — почему бы не показать выступление местной группы?

А еще иногда герой просто откровенно поворачивался к камере и хорошо поставленным голосом излагал свою предысторию и свои мысли.

Все это — а в особенности подсознательные попытки отыскать джойстик — Тима быстро утомило, и он задремал, съехав вниз по спинке мягкого дивана в просмотровой. Проснулся от того, что Таня слегка толкнула его в плечо.

— Эй, проснись, — сказала она. — Я уже поняла, что наши фильмы для тебя слишком слабые. Не буду тебя дальше мучить.

— Да нет, очень… мило, — соврал Тим спросонья.

— Помнишь Мерха? Он работал в вашем посольстве вместе со мной.

Тим не помнил, но кивнул.

— Я еще неделю назад позвонила ему и попросила найти в вашей видеотеке что-нибудь интересное, с субтитрами. И он нашел! Думаю, это понравится нам обоим.

— Что? — довольно испуганно поинтересовался Тим.

Таня взяла пульт, зашла в свою личную директорию и выбрала файл. Когда она развернула его на весь экран, Тим почувствовал, что у него волосы становятся дыбом.

— Таня, — сказал он. — Это очень старый фильм! И ты же понимаешь, что в целом люди не рассматривают все контакты с инопланетянами таким образом…

— Шшш, — сказала Таня. — Я уже посмотрела несколько сцен. Спецэффекты, конечно, староваты, но такая экспрессия! Даже с вашей мимикой актеры умудряются передавать очень сильные эмоции, и все понятно. К тому же, уровень агрессивности этого фильма должен отвечать социально определяемой части твоего вкусового диапазона… я имею в виду, мужчинам и военным такое должно нравиться, да?

— Мм… да, — пробормотал Тим, — если не считать воды на космическом корабле[8].

Таня пожала плечами.

— Мало ли по какой причине на космическом корабле может оказаться вода. Полным-полно водных рас, которые строят космические корабли.

И вот этот фильм Таня просмотрела с большим удовольствием от начала до конца, к огромному удивлению Тима.

После этого он грустно думал, что в некотором смысле чужие всегда останутся чужими. Ты можешь дружить с ними, можешь, наверное, даже любить их — хотя он, пожалуй, пока не рискнул бы описать свои чувства к Тане в таком ключе, — но некоторую пропасть никогда не перейти.

Джек сидел в смотровой вместе с ними, и больше дремал под фильм. Когда пошли титры, Тим вдруг обнаружил, что что-то теплое привалило его сверху: Джек обнаглел и полез на него. Это безобразие следовало немедленно пресечь, но отталкивать собаку было лень: киномарафон после целого дня копания в записях Тима изрядно утомил. «Сейчас посижу немного — и пойду», — подумал он, зарываясь пальцами левой руки в мягкий собачий мех.

Разумеется, он задремал тоже. Наверное, Таня тоже задремала — или, по крайней мере. он не слышал, как она вставала и уходила.

А потом вспыхнул яркий свет, и Джек обиженно заворчал, и Таня стала трясти его за плечо.

— Тим, вставай! Вставай! Дотуши обнаружены!

— Что? — он потрясенно глядел на нее, встрепанную со сна. — Где?!

— Предположительно дотуши, — поправила она. — Искусственный спутник, который вращался вокруг Тусканора по настоянию межпланетного сообщества, только что взорвался. Во время взрыва был передан аварийный пакет гравит-сообщений. Там у них что-то произошло. Посольства уничтожены!

— Земное посольство?!

— Все! Их там было много! А теперь нет ни одного: их взорвали за секунду до атаки на спутник.

— Погоди, погоди, — Тим соображал все еще неважно. — А это точно дотуши? Может быть, это местные жители решили взбунтоваться и сбросить ярмо Галактического Содружества?

Таня фыркнула.

— С тлилилями все может быть, но учитывая, что они помогали его создавать… не думаю, Тим. Пошли. У нас, кажется, только что появилось много работы. Народ созывают со всей планеты, несмотря на выходной.

Тим с неприятным чувством подумал, что кое-какие сцены из сегодняшнего фильма могут оказаться пророческими — если уж шемин-мингрели решили пренебречь священным отдыхом в конце недели.

Глава 35

Чтобы нырнуть на пятьдесят метров вслед за Риу, от Алекса потребовались чудеса доверия и самообладания. Вообще-то, у него имелось оборудование, чтобы нырять на глубину до трехсот метров — максимум для Коры — но с собой в погоню он его не взял. Как выяснилось, зря: теперь вся эта дорогостоящая техника, вне всякого сомнения, летала где-то в атмосфере облачком газа.

Тот костюм, что был на Алексе, плюс кислородный экстрактор, годились только как раз метров до пятидесяти — далее могла навалиться и кессонная болезнь, и переутомление, и прочие неприятные последствия.

Но выбирать, похоже, не приходилось: Риу безапелляционно заявила, что раз уж эта непонятная хреновина начала пулять ракетами куда попало, то плыть к ближайшему острову опасно.

— А что у вас внизу? — спросил Алекс, отплевываясь от океанских брызг.

— Тайное убежище, о котором никто не знает, — ответила Риу. — Впрочем, если ты предпочитаешь болтаться здесь, как экскремент…

С пятидесяти метров это убежище даже не было видно, несмотря на прозрачность воды. Но они погружались все глубже и глубже (Алекс, плюнув на гордость, держался за спинной плавник Коры, а Риу плыла рядом) и в конце концов впереди стало видно нечто, то ли темное пятно, то ли мутное, то ли некая ребристая область, и не поймешь, какой величины…

Под водой в слабом свете ее можно было разглядеть, только сильно напрягая зрение. Алекс ругнулся про себя: если тлилили настолько хорошо умеют прятать подводные объекты, и если эти подводные объекты могут быть живыми и, допустим, обладают слухом не хуже Коры, то можно в принципе забыть о какой-либо защите от прослушки Дипломатического плота!

Тут Алекс вспомнил, что вопрос с прослушкой Дипломатического плота больше не стоит, и помрачнел еще сильнее.

А потом серебристое марево, к которому они подпывали все ближе и ближе, вдруг распахнуло здоровый ярко-синий глаз и уставилось на них.

Алекс сглотнул. Показалось, что воздуха, который поступал в ноздри из «воротника» на шее, недостаточно, захотелось импульсивно вздохнуть. Штуковина была огромной! Гораздо больше Коры, с небольшой дом размером. Вытащи ее на сушу, и она бы весила…

И тут, как будто этого было мало, чудовище распахнуло пасть!

Алекс хотел протестовать. Алекс хотел заявить, что ни в коем случае он не полезет в эту штуковину, даже если для тлилилей это самое обычное дело и они жизни не мыслят без того, чтобы не прокатиться в желудке какого-нибудь монстра. Но поздно: Кора уже без всякого страха вплыла в эту огромную пасть, и у Алекса было два выбора: последовать за ней, или отпустить свою подопечную на милость… чему бы то ни было.

Он сцепил покрепче руки на плавнике, зажмурил глаза и сжал зубы, жалея, что у него во рту нет загубника, как в старинных аквалангах. Ооох, черт…

Огромная пасть захлопнулась позади них — Алексу даже показалось, что тварь с аппетитом причмокнула. Но темнота не настала: откуда-то пришел свет, фосфоресцирующий и ярко-синий. Задрав голову, Алекс увидел что-то вроде фонарей, закрепленных на небе огромной рыбины.

Вода, между тем, стала уходить — во всяком случае, отчасти. И откуда-то пришел кислород. Скоро Алекс, Риу и Кора смогли высунуть головы над водой. Против всяких ожиданий, во рту у рыбины не воняло — в смысле, пахло просто морской водой и гниющими водорослями, примерно как на берегу океана.

— Коре придется остаться здесь, — сказала Риу, выбираясь на небный выступ, шедший вдоль ротовой полости. — Здесь достаточно воды. Ты имеешь мое разрешение слушать моими ушами и смотреть моими глазами, — обратилась она к Коре.

Та просвистела короткое «Спасибо». Потом добавила:

«Остановить этих. Вы обещали».

— Посмотрим, что мы можем сделать, — мягко сказала Риу. — Сначала надо разобраться, с чем мы имеем дело.

Она действительно разговаривала с Корой очень ласково, и у Алекса даже почему-то появилось чувство, что это ненаигранное.

Прошлепав босыми перепончатыми ступнями по небному выступу до странного звездчатого шрама, Риу похлопала по этому шраму ладонью. Тотчас тот растворился, явив собой небольшое и не очень ровное отверстие. Тлилиль легко мог пройти, и даже человеку можно было протиснуться.

С нелегким чувством Алекс осознал, что это сфинктер, который пускает их во внутренности существа.

Его охватило сильнейшая брезгливость пополам с восторгом. Брезгливость была связана с тем, что Алекс, конечно, разделывал морских животных, но никогда ему не приходилось оказываться внутри живого существа, играя роль, по сути, кого-то типа кишечного паразита.

Восторг был связан с тем же самым: во имя всего святого, ему предстояло оказаться внутри живого существа! Если он до этого мнил себя биологом, то теперь ему предстояло взглянуть на работу настоящих биологов — ребят, которым он едва был достоин подносить лабораторное оборудование… Ибо, конечно же, такая рыба не могла появиться на свет сама по себе.

Ну еще он боялся. Просто до колик боялся. И пойти туда с Риу, и бросить Кору здесь…

Кора ткнулась носом ему в спину, будто подталкивая, и Алекс привычно потрепал ее по гладкой, шелковистой коже. Кора тоже могал откусить ему голову одним махом; да что там, она могла перекусить его пополам, не особенно напрягаясь. Но ее он не боялся. Ее он… даже любил, хотя Алекс никогда не был так уж уверен в определении этого слова.

Жест Коры придал ему сил, и он — довольно неловко, надо сказать — выбрался за Риу на узкий небный выступ. Для человеческих стоп здесь места явно не хватало, но кое-как он добрался до сфинктерного отверстия и ввалился во внутреннее помещение.

Оно было меньше пасти в несколько раз, но тоже было довольно большим, с просторную комнату размером. И напоминало оно… жилище какого-нибудь восточного султана, наверное? Алекс не был силен в истории.

Помещение заливал мягкий золотистый свет, в мягкие даже на вид розоватые стены были вделаны огромные зеркала из чего-то вроде слюды. Алекс поймал в одном и них свое изображение: слегка искаженное и мутное, но в целом узнаваемое. Тотчас он попытался принять не такой испуганный вид. С другой стороны, какой смысл строить лицо: мало шансов, что Риу различает человеческую мимику, но раз она в той или иной степени телепатка, у Алекса никаких шансов нет скрыть свои чувства.

Так что он расслабился, и вовремя: ему бы все равно не удалось скрыть свои эмоции, когда он рассмотрел ту штуковину, что находилась в центре помещения. Именно она и вызвала у него ассоциацию с жилищем — или сералем — султана. Классическим сералем, а не таким, каким его любили изображать в более поздних книгах и фильмах.

Посередине комнаты, примерно на равном расстоянии ото всех зеркал, была навалена гора разноцветных подушек. В центре, на самой большой подушке, возлежал невыносимо разжиревший тлилиль… нет, тлилилька… хотя у них нет пола, но эти несколько рядов разбухших молочных желез… Алекс никогда таких у тлилилей не видел… с другой стороны, и размером это существо было куда больше обычного тлилиля, с человека размером. С очень разжиревшего человека: складки жира лежали на подушках буквально слоями.

«Лилуна!» — понял Алекс. И ассоциация со свиноматкой стала полной.

Хотя нет, не только со свиноматкой. К голове лилуна со всех сторон стягивались какие-то гирлянды — поначалу Алекс принял их за осветительные приборы, потому что от них шла по крайней мере часть синеватого свечения комнаты. Но освещением функции этих штук явно не ограничивались: оканчиваясь тонкими щупами, они уходили в уши, в ноздри и даже в края глазниц лилуна.

Разрываемый научным любопытством и брезгливостью, Алекс не знал, что ему делать. Подойти как можно ближе? Держаться подальше и ни в коем случае не приближаться? Вежливо поздороваться?

Лилуна смотрела на него круглыми, ничего не выражающими синими глазами и молчала. Риу подошла к ней, проверила поступающие к голове трубки — все с клинической деловитостью, словно под руками у нее было не живое существо, а какая-то машина, которая требовала настройки.

— Ээээ… — начал Алекс. — Извините за вторжение… вы понимаете общеторговый?

— Она ничего не понимает, — ответила Риу довольно резко, не поворачивая головы. — Она вообще безмозглая.

Она оставила лилуна, прошлепала по мягкому полу к одному из зеркал и провела по серебристо-ртутной поверхности рукой. На зеркале тотчас вспыхнул компьютерный интерфейс — или что-то очень на него похожее: разноцветные плиты и полосы со знаками языка тлилилей.

— То есть как? — Алекс почувствовал себя еще более не в своей тарелке, потому что выражение лица лежащего в центре помещения колосса совершенно не изменилось: только колыхались складки жира от дыхания, и мерно пульсировали огоньки светящихся гирлянд. — Вы же защищаете права лилуна!

— Мы защищаем права лилуна, но это не лилуна. Это вообще не… разумное существо. Оно — овощ. И искусственно созданный овощ при том.

Риу обернулась и вздохнула, увидев выражение лица Алекса.

— Вы ведь биолог, но в вашем, инопланетном смысле? Не техник? И не специалист по нейропрограммированию?

Алекс кивнул.

— Вы что-нибудь знаете о перпендикулярных временных потоках? О свертке через многие измерения?

— В той мере, в какой это знает всякий образованный человек, — ответил Алекс неловко. — Что это технология, которая используется для космических путешествий…

— Ну вы ведь хоть знаете, что для этого при перемещении создается копия человеческой личности?

— В вашей версии, — довольно резко возразил Алекс. — Мы, земляне, личность не копируем. Даже если бы умели, это следовало бы запретить.

Риу на секунду опустила глаза и тут же их подняла — Алекс вдруг вспомнил, что это аналогично человеческому закатыванию глаз. Один из случайных кусков информации, которые затолкала в него Хонда: люди возводят глаза к небу, потому что там обитает сверхъестественное существо, которое они призывают в свидетели; древние тлилили же верили, что верховное божество обитает в центре Тусканора.

— Неважно, — сказала Риу. — Главное, вы знаете, что эту копию можно наложить на тело человека при выходе из зоны перемещения, даже на недавно мертвое тело? И человек в известном смысле воскресает… ну или забывает все, что произошло с ним в зоне перпендикулярного времени, если он был живым.

— Смутно слышал. Но какое это имеет отношение к…

— Такое, — сказала Риу неприятным тоном, — что вот что бывает, когда тело все-таки гибнет безвозвратно, с полной дезинтеграцией, но кто-то из вышестоящих не может смириться с потерей ценного ресурса! Потому что у этой личности, видите ли, в сознании были сохранены очень важные данные… И тогда этот вышестоящий приказывает создать искусственное тело, биологически идентичное исходному… и записать в нее копию сознания… Но вот беда, мы так и не знаем до конца, что делает личность личностью. И создать так человека — не выходит. Получается нечто растительное. Но ведь лилуна и не люди, что особенно стараться?

Алекс ощутил сильнейшее отвращение. Отвращение ко всему вместе — и к разжиревшей лилуна без мозгов, и к Риу, которая говорила обо всем этом хоть с горьким сарказмом, если он правильно разобрал ее интонации, но более-менее спокойно, к тому факту, что он находился внутри живого существа, тоже каким-то образом лишенного собственных устремлений и поставленного на службу местной разумной расе, а главное — ко всему этому отвратительному миру. Мерзкая планета. Мерзкая. Даже воздух, которым он дышал, казался мерзким.

На секунду ему показалось, что он физически не может тут находиться, что его неприязнь столь сильна, что он либо проснется, либо магическим образом перенесется вместе с Корой на землю, на родную Новозеландскую базу…

Алекс подавил приступ отвращения — еще не хватало закатить истерику перед тлилилькой. Надо разобраться, что происходит. Надо действовать, а не жалеть себя.

— Главное, вся информация на месте, и к ней можно получить доступ, — продолжала Риу. — Что мы и собираемся сделать…

С этими словами она вновь вернулась к лилуна и сказала длинную, сложную фразу на языке тлилилей.

По экранам прошла рябь, будто волны — и сложилась эта рябь в знаки и картинки.

— Что там? — спросил Алекс встревоженно. — Что ты сказала?

— Это данные правительственных информационных следящих сетей, — проговорила Риу. — Когда это… лилуна было живым, на него замыкались самые важные секретные информационные каналы. С тех пор, как оно было возвращено к жизни, правительство создало новые каналы, подключило к ним других лилуна… Это лилуна было оставлено доживать свой век, уж какой ни есть, в одиночестве, под моей опекой. Но я умудрилась воспользоваться теми сведениями, что оставались у него в голове, и подключиться к новым каналам. И теперь мы можем узнать, что происходит на планете.

— Светящиеся рыбы? — спросил Алекс, чувствуя, что начинает понимать.

Кажется, на нечеловеческой морде Риу проступила ирония.

— Светящиеся рыбы — это каналы более-менее общего оповещения. Все каналы правительственного информирования — телепатические, передаются специальными животными с телепатическими способностями. Вам, землянам, их не перехватить, как не старайся.

Чувство понимание сменилось чувством уязвленного достоинства.

— Но Кора же владеет этой вашей дальнобойной телепатией, — сказал он, чтобы в свою очередь достать Риу.

— И вы заметили, когда она ею «овладела»? — усмехнулась Риу. — Что-то не похоже… Да и к тому же, чтобы перехватить эти передачи, надо точно знать… Ох! — уставившись в экраны, она изрекла длинное, заковыристое выражение на тлилильском языке. Алекс распознал в нем призыв к божеству, но не мог бы точно сказать, что это было — молитва или богохульство.

Может быть, и то и другое.

Ибо и то и другое было бы к месту: Алекс и сам вгляделся в изображения на экранах.

Зрение тлилилей походило на человеческое в том смысле, что они могли, например, разбирать изображения на плоских поверхностях. Но спектр их цветового восприятия был слегка смещен, поэтому для Алекса картинки на экране выглядели слегка разбалансированными, как будто на испорченном экране или пропущенными через голубой фильтр шутки ради. И что это были за картины!

Кто бы ни выпустил из-под воды эти ракеты, целиться он умел. Перед Алексом пронеслись вереницы панорам разрушенных морских сооружений: что-то вроде нефтяной платформы, плавающие обломки чего-то, похожего на Дипломатический плот, но море (может быть, он это и был), выжженные острова… Ему показалось, что он узнал характерные фигурные скалы, вырастающие из воды. Всего несколько дней назад они с Хондой любовались ими на острове, где жил Аше.

— Они разрушили все искусственные сооружения на планете и в ближнем космосе, — пробормотала Риу. — Точечные удары… Боже мой!

— У тлилилей нет искусственных сооружений! Вы не пострадали! — Алекс почувствовал, как в нем поднимается холодный гнев.

Эрика и Шона, и даже тот уборщик, как там его звали, скорее всего, мертвы; что случилось с Хондой и Ледневым — непонятно; погибло многие и многие, а эти скользкие зубастые тлилили невредимы!

В этот момент Алекс, вообще-то не жаловавший рукопашную и не умевший драться, готов был придушить Риу голыми руками.

— Разумеется, пострадали, — сказала Риу холодно. — Гляди.

Взмахом руки она вызвала на экран серию других изображений — на сей раз по воде плавали ошметки одного из коралловых островов; кусок другого острова был велик, его обугленный край походил на обгорелый пирог, и маленькое дерево с черными ветвями и без листьев накренялось над толстой береговой «коркой» прямо к морской воде.

— Удар уничтожил и основные центры населения с численностью свыше миллиона в ближней досягаемости, — сказала Риу. — И теперь эта штука плывет — очевидно, чтобы расширить свою зону досягаемости и выпустить еще ракеты.

Экраны переключились снова — теперь демонстрируя нечто…

Как всякий ученый-практик — а значит, наблюдатель — Алекс обладал хорошей зрительной памятью и способностью описывать увиденное. Но в данном случае эта способность его покинула. Он не мог удержать эту штуковину в памяти даже на короткое время, тем паче описать. Одно он запомнил четко: она была красива. Как роза, или как абсолютно неправильная, до глупости упрощенная модель атома со множеством пересекающихся эллиптических орбит. Пропорции ее вызывали в памяти готические соборы: все эти высокие арки, все эти витражи… Хотя цветного стекла не было, он мог бы поручиться. Устройство, или штуковина взрезало воду, поднимая облака белых брызг.

— Какое оно величины? — спросил Алекс непослушным языком.

Риу назвала в галактических величинах, Алекс быстро перевел в земные. И подумал с облегчением, что не так уж она велика: с авианосец размером.

— Это, конечно, только надводная часть, — добавила Риу.

— Что это вообще такое? — Алекс едва удержался от желания постучать по экрану. — Тот подземный кусок дерьма был совсем не такой!

— Тот подземный кусок дерьма был автономным достраиваемым модулем, — ответила Риу. — По крайней мере, я так думаю. А спросить мне не у кого: другие лилуна не отвечают.

— Они погибли?

— Кто-то, вероятно, погиб. Но многие в таких же убежищах, как это. Некоторые, возможно, просто в панике.

— Послушай, кто ты вообще такая? Как получила доступ в это убежище? Почему ты была служанкой у Аше? Как ты связана с вашими повстанцами или кто они там?

Риу мрачно сощурилась, глядя на Алекса. Сказала:

— Я — Риу, дитя Зане, которая умерла и с которой была сделана копия. Вот она, — Риу качнула головой на безучастную тушу в центре комнаты. — Я числюсь особо благонадежной, поэтому я была приставлена ухаживать за копией Зане. Потом я была отправлена к Аше как ученица, чтобы шпионить за ним от правительства. Я переняла его идеи и стала помогать лилуна. Но Аше не знает об этом и не верит мне… или не верил — я думаю, он погиб. Его дом был уничтожен во время бомбежки. Сам Аше был связан с движением лилуна меньше, чем хотел бы. Он трепло и ненадежен, они его не посвящали в тайны. Твое любопытство удовлетворено, о землянин, или мне продолжить тратить наше время на что-нибудь столь же полезное?

Даже не пытаясь проглотить колкость на кончике языка, Алекс спросил:

— Отлично, о мудрый двойной агент неизвестных мне организаций! Какое же мудрое использование нашего времени ты готова предложить?

Наверное, Алекс переборщил с попыткой возвышенного разговора на общеторговом — это язык, достаточно простой и конкретный, к таким извращением приспособлен не был. Кажется, Риу его не поняла и поглядела странно. А потом сказала:

— Правительство попытается остановить эту штуку. И у них получится. Ресурсов у них куча.

— Да? Прекрасно! Превосходно! Дальше что?

— То, что мы никогда не собирались использовать эту штуку как оружие! Мы собирались использовать ее для переговоров с Содружеством… точнее, с Проектом — организацией, которая могла бы нам помочь. И в этом качестве она еще может нам пригодиться.

— Как, если твое правительство ее уничтожит?

— Вот именно. Я собираюсь добраться до нее раньше правительства, забраться внутрь и снять подробные данные. А вы с Корой мне поможете.

Алекс невесело захохотал.

— Ну да, конечно, полезть в хреновину, которая швыряется ракетами по наземным и воздушным целям, с одним фотоаппаратом наперевес… или чем ты там собралась снимать информацию! Еще и Кору туда потащить! Держи карман шире. Такое проходит только в авантюрных боевиках.

Риу продолжала смотреть на него, как на идиота.

— Да и зачем? — зло добавил Алекс. — Мне цели твоей революции не сдались. Спасибо, конечно, что укрыла здесь, но я могу и уйти. И Кору уведу, — у Алекса мелькнуло опасение, что Кора может с ним по доброй воле и не уплыть: что-то уж больно она подружилась с тлилилями и лилуна. Мысль была нова и очень ему не понравилась, поэтому он добавил: — Пускай она разумна, ей еще нет и пятнадцати. По любым законам она должна подчиняться мне как опекуну!

— Ты поможешь мне, — ответила Риу, — потому что два человека из вашего посольства могут быть внутри этой штуки. Ты ведь говорил, что ты за землян, Алекс Флинт.

Глава 36

Едва Риу сказала это, Алекс понял, что стал жертвой гнусной манипуляции.

Он уважал Хонду и Леднева. Хонда, пожалуй, даже начинала ему по-человечески нравиться — хотя он не назвал бы ее другом и вообще сомневался, смогут ли они когда-нибудь найти по-настоящему общий язык. Он не желал им зла. Если бы у него была возможность их спасти, он бы, конечно, воспользовался этим.

Но по доброй воле кинуться к этой штуковине, что уничтожила Плот и разбомбила черт знает сколько островов — это, извините, не надежда на спасение кого-либо или чего-либо. Это — полное безумие.

Так он и сказал ей.

— Я так не думаю, — ответила Риу. — Думаю, у нас есть шанс подобраться к этой штуке близко. И Кора тоже так думает.

Вот тогда-то до Алекса и дошла вся гнусь тлилильки.

Она не просто затаскивала его в ловушку лояльности — она еще и держала наготове замок от клетки под видом Коры. Алекс знал, насколько Кора была лояльна. Он, правда, не знал, входила ли для нее Хонда в «ближнюю семью» — вряд ли — но наверняка Кора считала ее так или иначе членом их большой стаи. Да и Леднев ей, вроде бы, нравился: доктор умудрился даже выучить несколько фраз на языке касаток и пару раз щегольнул ими в присутствии Коры. К тому же, она молода. В некотором смысле она даже моложе своих четырнадцати с половиной (что аналогичны примерно тому же возрасту у людей) — она только недавно обрела разум и вряд ли успела научиться с ним обращаться. Если, конечно, интерпретация Риу и самого Алекса верны…

Алекс смутно помнил собственный подростковый период, хотя, честно говоря, предпочел бы, чтобы его поглотила пучина забвения. Сам он особенным максимализмом никогда не отличался. Но если пятитонной касатке взбредет в голову, что она должна кого-то освободить, Алекс ее не удержит.

Решив пользоваться единственным оружием, что осталось в его распоряжении, — логикой, — он спросил у Риу:

— Объясни мне, почему ты считаешь, что проникнуть туда в самом деле возможно?

— Я думаю, что на этой штуке нет разумных существ, — сказала Риу. — Во-первых, наши сканеры — я имею в виду, правительственные — не засекли на ней никаких форм жизни. А уж это мы обнаруживать умеем.

— Да уж… — пробормотал Алекс, снова вспоминая, что стоит внутри гигантского живого существа.

— С этим согласуется и то, — продолжила Риу, — что эта штука явно действует по алгоритму.

— По какому а… — начал Алекс, и тут до него дошло. — А, то есть — уничтожила всю технику и все популяционные центры? Думаешь, она не различает ваши живые технологии? В нее это не заложено?

— Может быть, заложено, иначе она бы не стала бить чисто по центрам популяции, а выбирала бы только объекты инфраструктуры, — сказала Риу. — Ведь население с голыми руками ничем не способно ей повредить. Или уж выкашивала бы всех подряд, если она заточена именно на максимальный геноцид.

— Может быть, заточена, просто у нее ракет не хватает.

— Может, и так, — согласилась Риу. — Но велики шансы, что это что-то вроде автоматического зонда. Что он действует в соответствии с инстинктом… в смысле, с заложенной программой. И что эта программа знает, что существуют биологические технологии, но не умеет отделять их от обычных животных. Иначе эта штука уничтожала бы не наши большие города, а наши военные базы. А они остались нетронутыми. Поэтому, если мы приблизимся к этой штуке без источников энергии, она посчитает нас безобидными и не тронет.

— Или посчитает биологическим оружием и покромсает в любом случае, — заметил Алекс. — Если там действительно нет живых существ внутри, он может хоть смертельной радиацией все вокруг облучать, чтобы уж точно никто живой не подобрался. Зачем рисковать?

— Да, — ответила Риу. — Внутрь забираться я и не планирую. Возможно, там вообще внутри нет помещений, пригодных для живых существ. Но на тот случай, если Леднев и Хонда все еще внутри, у меня есть план…

И пока Риу рассказывала свой план, у Алекса все сильнее и сильнее вставали дыбом волосы. Пока он не объявил:

— Нет! Решительно — нет! Это бессмысленно! Это глупо! Это… это даже аморально!

Риу только зубасто оскалилась.

— Это единственный выход, — сказала она. — Для нас — способ когда-нибудь обрести независимость. Для тебя — способ хоть как-то помочь своим. Для Содружества — способ, может быть, рано или поздно выиграть войну с могущественной межзвездной цивилизацией. А эта война неизбежно начнется — так считают лучшие аналитики лилуна.

Она сделала паузу.

— Последнее, возможно, для тебя пустой звук. Для меня, пожалуй, тоже. Я не питаю к Галактическому Содружеству особой любви. Но я не хочу, чтобы хозяева этого проба когда-нибудь вернулись на мою планету.

— Да, пустой звук, — кивнул Алекс.

А потом он еще раз подумал о Хонде и Ледневе. И о том, что он никогда не бросал «своих» — даже в тот раз, когда шторм унес катер с двумя лаборантами по их собственной глупости, он искал их… пусть даже злые языки утверждали, что делал он это ради ценного оборудования.

Хонда и Леднев не были его лаборантами. Он не нес за них ответственности; скорее уж, наоборот, это Алекс состоял у них в подчинении и им следовало заботиться о его безопасности. Но нельзя столько общаться с китовыми и не усвоить понятие стаи.

И потом, если уж совсем начистоту, Алекс понятия не имел, как ему теперь выбираться с планеты. Да еще и с Корой.

— Ладно, — сказал он. — Но при одном условии. Когда мы с этим разберемся, ты поможешь нам с Корой. Либо укрыться здесь, либо улететь отсюда — как мы решим.

Риу кивнула.

— Да, Кора тоже мне об этом сказала. Она быстро учится.

Алекс вновь почувствовал раздражение: Кора все это время вела с Риу разговор, который ему не транслировали. Но делать было нечего — оставалось принимать условия игры. Хорошо еще хоть, эти чокнутые телепатки к нему в голову не лезли. Может, конечно, только делали вид, но он читал, что мысли землян вроде бы действительно непроницаемы для большинства галактических видов…

— Хорошо, — сказал Алекс. — По рукам.

* * *

Тиму Крюкову было не по себе.

То, как быстро организовали это совещание, говорило о том, что оно было хорошо подготовлено. Его же в эти планы не посвящали.

Еще меньше грело то, что Таня, кажется, была удивлена скоростью этого совещания не меньше — она сидела рядом с ним с максимально спокойным лицом и со сложенными на коленях руками, но это Тима уже не обманывало.

Таня была в снежно-белом платье: это у шемин-мингрелей, Тим знал, означало наивысшую степень формальности наряда. Формальных покроев они не признавали, только цвет («Раньше, когда не было грязеотталкивающих тканей, так сразу было заметно, насколько ты внимательно подошел к собственному виду…»).

Сам Тим к своему виду никак не подошел: пригладил волосы после сна, да и все. Приятно иногда быть дикарем.

Неприятно быть пешкой. Еще неприятнее, что та, кому ты доверял все это время, тоже похоже не более такой пешки. Может быть, у нее обзор побольше…

А может быть, сказал он себе, я беспокоюсь зря. Может быть, решение еще не приянто…

Они с Таней сидели на деревянных креслах, стоящих вдоль круглой стены небольшой, утонувшей в темноте комнате. Комната находилась в том белом комплексе, который занимал часть подземной пещеры с двумя кораблями, искусственным и муляжом, прямо за кабинетом Сэяны Фил. Сама Сэяна Фил тоже была тут. Ей стула не требовалось: как обычное четвероногое животное она сидела прямо на полу, ближе к центру комнаты, спиной к Тиму и Тане. Джек замер в напряженной позе рядом с ногой Тима: ему не очень нравилось, что он здеьс раньше никогда не был.

Тим, Таня, Сэяна Фил и Джек были единственными четырьмя существами, присутствовавшими на совещании «во плоти». Остальные должны были прибыть в виде голограмм.

В полутьме комнаты вспыхнули столбы зеленого света, и в нем проступили контуры лиц. Наверное, это опять же был пример несовершенной медийной аппаратуры шемин-мингрелей — земляне умели создавать голограммы куда более натурального вида. А это все выглядело декорацией из старинного фантастического боевика.

Но это бы ничего. В одной из голограмм Тим с удивлением узнал Вонга! Узкое поле зрение голокамеры выхватило посла, сидящего за своим массивным столом в посольстве. Тим не видел своего прямого, получается, начальника (если не считать Ренаты) вот уже несколько месяцев. Насколько можно было судить, Вонг за это время прилично похудел. Надо же.

Впрочем, голограмма с Вонгом тотчас отодвинулась в задний ряд. Предполагалось, наверное, что он, как и Таня с Тимом, будет говорить только тогда, когда к ним станут обращаться. Сэяна Фил уже их предупредила.

Две другие голограммы Тим не узнал. Впрочем, Таня наклонилась к нему и шепотом сказала:

— Мингрель — это многоуважаемый вождь по защите планеты, Лоян Кинелини. Что-то вроде министра обороны на ваши деньги. А сухти — достопочтенный помощник наблюдателя Галактического Совета на Триоке. Его имя я выговорить не могу, но их допустимо называть просто «достопочтенный посланник», это нормально.

Название «сухти» вообще-то принадлежало очень интересной, можно даже сказать уникальной расе. Тим хорошо в них разбирался, интересовался ими, но, разумеется, даже не пытался получить назначение на Сухтияр: для человека это равнялось бы изощренному мазохизму.

По очевидным причинам сухти мало путешествовали, и у Тима разыгралось любопытство: что за биография у этого типа, почему он решил служить в администрации Галактического Совета (впрочем, это он, может быть, по квоте), а потом еще согласился на назначение так далеко от дома!

Тим никогда не видел живого сухти, и изо всех сил напряг глаза, пытаясь его разглядеть. Но увы: обзор в зеленоватой голограмме был сильно ограничен, движений щупалец не видно. А формой тела сухти больше всего напоминал обыкновенного такого земного слизняка без панциря, глядеть не на что.

Типичная ситуация: жизнь сталкивает друг с другом разумных существ или сталкивает тебя, одно разумное существо, с чем-то безумно интересным, и ты рад бы узнать об этом поподробнее, но не до того. Все заняты другими вещами.

— Дотуши наконец-то появились? — «вождь» Кинелини сразу взял быка за рога. — Это точно не ошибки?

— Исключено, — отрывисто сказала («Пролаяла», — неприязненно подумал Тим) Сэяна Фил. — Мы не получили других данных с Тусканора, но то, что успели засечь датчики посольского спутника, указывают на характерный для дотушей спектр излучения.

— Госпожа Фил, — произнес механический голос из голографического столба сухти. — По вашей оценке, инфраструктура тлилилей повреждена настолько сильно, что они не могут послать срочный грависигнал о помощи?

— Я этого не говорила.

— Тогда почему они молчат? — это спросил Кинелини. — Или атака дотушей не затронула их острова?

— По нашим данным — затронула. Но я считаю, что тлилили, как всегда, не хотят, чтобы Совет или другие миры вмешивались в их дела. Думаю, они собираются справиться сами. Идиоты, — добавила Сэяна от души, и Тим чуть не засмеялся от удивления.

Тим, разумеется, знал, что дипломатический протокол Галактического Содружества отличается от земного, но понятия не имел, что он допускает такие вольности.

— Ваш вывод о причине молчания тлилией совпадает с моим, — прошелестел тот же механический безразличный голос. — Но ваша эмоциональная оценка — нет. Я думаю, что их самонадеянность не беспочвенна. Они способны справиться с тем, что пришло в их мир.

— При всем уважении, достопочтенный посланник, не думаете же вы, что они умудрились скрыть от нас супероружие?

— Я не сомневаюсь в эффективности вашей службы, госпожа Фил. Но я не думаю, что у них пробудился настоящий дотуш.

— А кто же там пробудился? — удивился Кинелини. — Кто там мог пробудиться, я вас спрашиваю?

Он напоминал Тиму суетливого придурка-бюрократа, и даже удивительно было, до чего этот инопланетный типаж, рожденный хоть и похожим, но чужим разумом, тождественен земному.

— Он посылал сигнал, — прошелестел сухти и умолк.

Кажется, Сэяна Филл и Кинелини удивленно переглянулись.

— Да, спутник засек упорядоченные колебания структуры измерений, — проговорила Фил раздумчиво. — Но они распространялись медленнее, чем гравитация. Быстрее скорости света, но не мгновенно. Какой смысл использовать их в качестве сигнала?

— Осмелюсь сказать, — подал голос Вонг, — дотуши могут не владеть контролем гравитации.

Звучал посол елейно и, когда он говорил, его столб засветился ярче и выдвинулся вперед.

— Каким же образом они тогда вышли в космос? — хмыкнула Сэяна Фил.

— Мы почти сто лет уже летали, прежде чем открыли контроль гравитации, — пожал плечами Вонг. — Мы вращали сегменты кораблей или пристегивались.

— Нет, а как же вы сворачивали пространство без учета гравитации?

— Не понимая, что делаем, — спокойно ответил Вонг.

Повисло короткое молчание. Кинелини что-то пробормотал на одном из диалектом Триоки. На этом же языке говорили в Линкаре, поэтому Тим разобрал что-то насчет «через коленку». Или, может, имелась в виду другая часть тела.

— И много кораблей у вас гибло? — спросила Фил. — Каждый второй или больше?

— Эти цифры в открытом доступе, можете ознакомиться, — сдержано, но по-прежнему исключительно произнес Вонг.

Снова пауза. И тогда Сэяна Фил произнесла:

— Таким образом, достопочтенный посланник намекает, что штука, которая вдруг начала крушить все направо и налево на Тусканоре, не может быть дотушем или даже детенышем дотуша, поскольку дотуши одиночки? И один дотуш не стал бы передавать сигнал другом?

— Да, думаю, что это автоматический модуль, хотя и не стал бы исключать версию детеныша дотуша, — ответил сухти. — Как мы знаем из исследований многоуважаемых работников Проекта, дотуши, скорее всего, телепатически контролировали свой молодняк. Если их контроль работает на дальних расстояниях, вполне возможно, что такой детеныш будет сохранять верность матке.

— Телепатическая связь на таком расстоянии? — уточнил Кинелини. — При всем уважении, достопочтенный, что-то вы…

— Да, это вряд ли, — кивнула Сэяна Фил, — но исключать мы ничего не имеем право. А то Совет Содружества нас самих… исключит.

— В каком это смысле? — встревожился Кинелини.

— В таком, что гравипередача со спутника была замкнута на нас, как на ближайшую планету Содружества. Я задействовала свое право на срочную гравипередачу и отправила посылку в Центр.

— И какой был ответ?!

— Пока ожидаю. Но я думаю, что они ответят…

В этот момент слова Сэяны Фил прервал мелодичный голос с потолка.

— Срочная передача для Триокского резидента комитета по границам.

— Разверните здесь, — велела Сэяна.

— Не могу, — сказал голос. — В помещении присутствуют люди без уровня допуска, в том числе не являющиеся гражданами Содружества.

Сэяна Фил досадливо оскалилась, потом сказала:

— Госпожа Гмакури, господин Крюков, выйдите, пожалуйста. Мне недосуг ходить до своего кабинета и обратно. А вы, господин Вонг, не могли бы временно отключиться? Я с вами свяжусь.

— Как вам угодно, — вежливо ответил Вонг, бросил на Тима быстрый взгляд, который тот не сумел расшифровать, и столб его погас.

— Боже мой, что тут делает еще один сорох! — воскликнул Кинелини. Наверное, он только сейчас заметил Тима.

— Он не просто «еще один», он жизненно важное звено в плане, которое вы же помогали разрабатывать, — резко сказала Фил. — Соберитесь, Лоян!

Пришлось Тиму и Тане подниматься и ощупью в полумраке искать дверь. Тим порадовался, что у него сохранилась армейская привычка запоминать пути отступления при входе в помещение — не пришлось позориться под взглядами голограмм.

Но вот тяжелая дверь закрылась за ними тремя. считая Джека, и Тим молча повернулся к Тане — за разъяснениями.

Пусть она уверяла его, что мысли сорохов читать не может, но сейчас повела себя так, будто поняла его без слов. Сказала:

— Нет, Тим, я понятия не имела, что у них уже есть какой-то план обращения с сорохами! Я думала, его только разрабатывают! И, честно говоря, уязвлена, что меня не посветили.

— Я не уязвлен, — сказал Тим. — Меня это больше пугает.

Таня увидела, видимо, что он серьезен, и переспросила:

— Пугает? Тебя?

— Да, — сказал Тим. — Я тебе говорил, у меня начальству веры нет. Если они придумали какой-то великолепный план без согласования с теми, кто реально изучал Корабль и дотушей, жди беды.

— Нет, не думаю, что дело в этом, — покачала головой Таня. — План там был один, собственно: найти, где прячется дотуш. Или дотуши, если их осталось несколько. Найти и уничтожить.

У Тани был такой серьезный взгляд, что Тим опять очень явственно и неприятно ощутил ее чуждость. Джек даже прижался к его ноге, почувствовав дискомфорт.

— Очень странно слышать призыв к убийству от тебя, — заметил он. — Тем более, у них такие красивые стихи. А ты так ценишь поэзию.

— Поэзия поэзией, но еще больше я ценю жизнь. В том числе мою жизнь. И твою, если на то пошло… А эти существа… — она очень по-человечески обхватила себя за плечи.

Может быть, подумал Тим, ей не хватало еще какого-то человеческого нервного жеста: полезть в сумочку за сигаретой, щелкнуть зажигалкой…

Иногда он неделями не думал об этом, а иногда на него несколько раз в день накатывало это удивительное ощущение чуждости Тэны Гмакури, которую он называл Таней. То он замечал, что волосы у нее все-таки мягче текстурой, чем человеческие, больше похожи на шерсть; что золотистые глаза — все-таки не светло-карие, а именно желтые; то обращал внимание на более короткие пальцы и на более легкую походку… Часто после таких моментов Таня делалась ему как-то ближе, словно он обрабатывал очередную крупицу их разности и примирялся с ней.

Но сейчас ему было удивительным образом не до нее, хоть он и думал о ней. И ей, он знал это, было не до него тоже. Может быть, поэтому он ожидал, что она вытащит из сумочки сигарету. Этот жест бы их как-то сблизил.

— Какие предписания им даст Совет, как ты думаешь? — спросил Тим, чтобы как-то нарушить паузу.

— Какие он может дать? — Таня удивленно посмотрела на него. — Триока — богатая планета, но не настолько, чтобы обмениваться грависообщениями с Центром туда-сюда. Ты хоть представляешь, какая это энергия?

Тим представлял очень смутно, но решил поверить Тане на слово. Он знал, что прямая связь существовала далеко не между всеми планетами Галактики. Земля вот грависвязью вообще не пользовалась; впрочем, люди так и не овладели всеми секретами гравитации до конца.

— Они скажут «действуйте по обстоятельствам», — продолжила Таня. — Раз Триока была ближайшей к Тусканору, раз к нам был направлен сигнал, значит, решение за нами. Так всегда бывает в таких случаях.

— А если Фил и эти двое решат действовать неправильно? Я имею в виду, потом окажется, что они совершили ошибку?

— Тогда им достанется, конечно. Уже потом.

У Тима завибрировал браслет. Вызов на «тихую» связь. Он послушно снял с него миниатюрный наушник, вставил. Прямо в ухе зазвучал голос Вонга:

— Крюков, отвечайте односложно. Вы меня слышите?

— Да, — Тим подавил рефлекс ответить «так точно». Нужно напоминать, что ты не в армии. В основном, себе. Нужно помнить, что что бы тебе ни предложили, ты имеешь право отказаться.

— Мои источники говорят, что подкомитет совета по проекту «Приручение» передал Сэяне Фил действовать по обстоятельствам.

(«Твои источники… — подумал Тим. — Если Таня говорит верно, может быть, это обыкновенные какие-нибудь аналитические отчеты по действиям Совета за последние пару сотен лет, которые можно найти в библиотеке? Или просто чьи-то должностные инструкции, которые можно найти там же?»).

— Да, — сказал он, показывая, что понял.

— С шансами, они примут решение не посылать спасательную экспедицию на Тусканор. Они проследят за направлением сигнала и отправят флот к месту, куда был послан этот сигнал. Вам понятно?

— Да.

— Они захотят, чтобы вы отправились с этим флотом в качестве фокуса атаки, — «в качестве убийцы» — расшифровал Тим. — От имени Земли я даю вам на это добро. При условии, что вы потребуете командования этим флотом.

От Тима потребовалось все самообладание, чтобы не расхохотаться и не сказать послу, что он сошел с ума.

— И я думаю, — продолжил Вонг хладнокровно, — что они вам это командование дадут. Они слишком напуганы перед дотушем, но при этом первыми нападать на живое существо не смогут. Они будут рады перейти под ваше командование даже номинально. А нам нужен этот прецедент. Если не согласятся — откажитесь. Пусть убивают свою древнюю космическую угрозу сами.

«А губа не треснет?» — хотел поинтересоваться Тим. Но в глубине души он даже восхитился наглостью отечественных бюрократов. Надо же!

Или отечественные бюрократы тут вовсе не при чем, а все дело в том, что Вонг таким вот хитрым способом пытается поднять акции дома.

Но Вонг добавил:

— И я рассчитываю, что вы будете не только номинальной главой. От вас зависит положение Земли в Галактике. Не подведите.

С этими словами он отключился, а Тиму самому захотелось полезть за сигаретой, хоть он и не курил. И крепко, крепко выругаться.

Глава 37

У Тима не было ни квалификации, ни опыта, ни навыков, чтобы командовать космическим кораблем. Он и за один-то корабль не взялся бы, что уж говорить о целой группе — об эскадре, о флоте или как там оно называется?

Нет, самого командования он не боялся: имел же он в подчинении целый взвод, а, говорят, кто сумел построил трех человек, тот построит и сотню. Другое было у него на уме: он ведь ни хрена не разбирался ни в навигации, ни в сложной инженерии — и подавно в инженерии галактического содружества! — разве человек с такими пробелами в знаниях может быть капитаном?

С другой стороны, он отчасти понимал настойчивость Вонга. Ему и самому не нравилось, что кто-то вздумал, образно говоря, въехать в рай на горбу землян. Уж по крайней мере он не собирался оставаться простым исполнителем.

Но лидерство?..

В результате, когда он выдвигал свое требование перед Сэяной Фил, сухти и Кинелини, он сформулировал его так: тактическое руководство группой кораблей. Все-таки в тактическом руководстве он понимал побольше, чем в каком-то там абстрактном командовании.

— И еще, — сказал он сухо, — я понимаю, что ваша военная доктрина не предусматривает того, чтобы полководец отдавал приказ кому-то заведомо жертвовать жизнью. Но я должен иметь такие полномочия. И они не должны потом быть списаны на мое варварское происхождение или на врожденную агрессивность сорохов. Нет, эти полномочия должны быть реально прописаны как те права, которые вы, Галактическое Содружество, самостоятельно и добровольно мне дали! Потому что вам, шайтан вас подери, вот настолько хочется увидеть ваших врагов мертвыми! Любой ценой!

Тим сам почувствовал, что дал маху, особенно когда Тэна тихо коснулась его локтя. Но извиняться не собирался. Его самого, право, уже несколько достало, что его привели в этот проект как личного наемного убийцу, тогда как сами тоже не щеголяли белизной. В конце концов, именно он говорил, что, возможно, с дотушами можно договориться! Если они настолько не хотят даже попробовать установить диалог, а сразу намерены швырять ракеты — пусть под этим распишутся!

Он был убежден, что ему откажут. Однако Сэяна Фил только сказала:

— А у вас есть чувство исторической справедливости. Что ж, начинайте готовиться. Мы должны обсудить это и создать документ.

— Обсудите еще вот что, — проговорил Тим с уверенностью, которой на деле не чувствовал. — Передовой корабль, тот, который будет заниматься разведкой, должен иметь в составе экипажа не одного меня. Нескольких сорохов.

— Мы выбрали вас, — Сэяна Филл раздраженно взмахнула хвостом, из чего Тим заключил, что наконец-то ее достал. — Мы вас готовили. Остальные… не имею доступа к документам.

— Но я-то его имею, — не сдался Тим. — И из этих документов, — он произнес последнее слово с нотой сарказма, — несмотря на их неполноту, я понял вот что. Практически все ваши биологи не сомневаются, что дотуши в той или иной степени использовали телепатию для подавления своих противников?

— Допустим, — сказала Сэяна Фил.

— Это куда более существенная причина, по которой вы хотите сорохов в экипаж — потому что мы куда более устойчивы к телепатии, чем практически любая другая раса Содружества. Вы все телепаты или эмпаты!

Тут Тим намеренно упрощал картину и сгущал краски: пси-восприимчивость некоторых раз в Содружестве была значительно ниже, почти как у людей; другим обязательно требовался физический контакт для передачи мыслей; у третьих телепатический орган был сильно атрофирован и они вообще реагировали только на грубые выбросы ментального излучения. Но в целом картина была примерно такова: те же шемин-мингрели, которые самому Тиму казались на диво восприимчивыми к телепатии, не умели воспринимать мысли, облеченные в слова, только мыслеобразы, что относило их к нижней части телепатического спектра. Около пятидесяти процентов рас в Содружестве отличались куда большей тонкостью восприятия, и около десяти процентов даже не разговаривали вслух.

— А вот это, — сказала Сэяна Фил, — уже не планировалось. Когда мы дали добро на подбор подходящего сороха, про телепатические таланты дотушей еще не было известно. Мы подбирали вас только и исключительно потому, что вы лучшие хищники, чем мы.

— А вот и нет, — хмыкнул Тим, — мы — так себе хищники. Далеко не самые грозные. Вы нас выбрали потому, что мы лучшие стадные животные, чем вы.

Фил фыркнула.

— Избавьте меня от урока биологии.

— А она права, — неожиданно сказал сухти. — То есть, прошу прощения, он прав. Вы ведь самец, не так ли? — не ожидая от Тима ответа, он продолжил. — Одно из признаков стадного поведения — готовность пожертвовать частью стада ради выживания всех остальных. И, соответственно, готовность пожертвовать собой ради стада. Хищники в аналогичной ситуации просто сбегают, не принимая боя. Стайные частенько жертвуют молодняком, чтобы спасти взрослых особей. Стадные сгоняют молодняк в центр и обеспечивают кольцо защиты.

Тим хмыкнул про себя, подумав, что, как бы то ни было, а все-таки «стая» в человеческих языках звучит лучше «стада», пусть даже поведение последнего куда прогрессивнее. Лицемерие иногда проявляется весьма странным образом, как у людей, так и у всех остальных разумных рас.

Диалектика в действии: готовность жертвовать собой и готовность жертвовать другими — ладно еще, если они в одном человеке (разумном существе), а вот если в разных, как чаще случается, то это уже совсем беда… Интересная мысль: если большинства рас содружества первое — нечто настолько немыслимое, что даже отсутствует в военной доктрине, то, может быть, и второй — редчайшее исключение? Как же они выживали тогда как вид? Только и исключительно за счет взаимопомощи?

Тим решил обязательно проверить, есть ли статистика по поводу того, как часто у разных рас встречается добровольное самопожертвование? В конце концов, какие только причудливые данные не собирают ученые… Может быть, все его измышления — чепуха на постном масле.

— Спасибо, — сухо ответила Сэяна Фил похожему на слизняка сухти. Очевидно, от него она готова была терпеть уроки биологии. — И чего же от нас вы хотите… стадное животное?

— Хочу, чтобы в переднем корабле, том, который будет заниматься глубокой разведкой, в числе экипажа было больше одного сороха. То есть не только я. На случай, если этот ваш дотуш действительно начнет излучать и сведет весь остальной экипаж с ума, или подчинит их своей воле, или еще что.

— И у вас есть кто-то на примете?

— На Триоке не так много людей, — Тим пожал плечами. — Сотрудники посольства подойдут. У вас есть их досье, можете проверить.

— Данилова не подходит, — быстро сказалая Сэяна Фил. И это многое говорило как об уровне ее профессионализма, так и о профессионализме Даниловой, что она знала имя своей коллеги наизусть.

— Да, — согласился Тим, — Данилова не подходит, потому что она не пилот и не инженер. И не специалист по вашей технике. А подойдут мне Мейснер, Бергман и Вонг.

Всех этих людей Тим выбрал не просто так: Рената разбиралась в новейшей шемин-мингрельской технике, потому что на полставке шпионила на какую-то крупную земную корпорацию — в смысле, обрабатывала для них данные в открытом доступе. К тому же она разбиралась в программном взломе и хорошо знала как письменный общеторговый, так и шемин-мингрельский. Бергман, мало того, что был хорошим инженером, но еще и просто импонировал Тиму своим хладнокровием под огнем. Если кто и мог держаться спокойно под дотушской атакой, так только он. Ну и Вонг… во-первых, у Тима не было под рукой больше никого с опытом пилотирования, а во-вторых, Вонг его в это втянул — вот пусть теперь и расплачивается.

С другой стороны, Вонг был единственным семейным человеком из всех вышеперечисленных… возможно, Тиму стоило испытать угрызения совести перед Линдой.

Нет, еще не хватало. Миссис Вонг сама выбрала свою судьбу жены межзвездного дипломата. В некоторых отношениях это все равно что жена моряка или военного. К тому же Таня будет его ждать — а она чем хуже?

Эта мысль почти напугала Тима — он не был готов к ней. Что значит, Таня будет его ждать? Разве Таня — его девушка или невеста? Она просто друг… она даже не человек, и не настолько похожа на человека, чтобы испытывать к ней плотские чувства… да черт возьми, он же и не испытывает, правда? Не так давно — меньше года назад — ему казалось, что она похожа на жизнерадостную мультяшную свинку, что изменилось?

Впрочем, Тим быстро подавил непрошеный разгул чувств — сейчас было не время размышлять об отношениях с женщиной, инопланетянка там она или нет. Сейчас он выдерживал поединок воль, уставившись в многочисленные глазки воротника-симбионта на шее Сэяны Фил.

— По-моему, он говорил дело, — вдруг решил высказаться Кинелини.

— Да, его просьба звучит логично, — проговорил сухти.

И Тим понял: Сэяна Фил позволит.

Но вот что действительно подозрительно: почему они все, включая Таню, так убеждены, что с дотушем наладить контакт невозможно и так хотят, чтобы Тим его убил? Разве эта раса не должна ценить переговоры?

Может быть, это только страх перед неизвестным и агрессией, возведенный в квадрат…

Глава 38

Сократ наставлял «Познай себя» (или это Платон все переврал), и в свой век отсутствия психотерапевтов он, будьте спокойны, знал, что говорил. Алекс не считал себя человеком просветленным и уж тем паче мудрецом. Но одно он знал про себя твердо: он не был героем. Даже особенным храбрецом не был.

Тогда какого черта он несся на встречу смертельной опасности, прицепившись к гигантской рыбе?!

И под гигантской рыбой он не имел в виду Кору. Кору он бы не назвал «рыбой» даже под страхом мучительной смерти. Нет, он держался за существо, которую Риу достала из встроенного «шкафа» внутри комнаты с зеркалами. Просто отодвинула одно из зеркал в сторону небрежным жестом, вытащила из внутреннего помещения полупрозрачный мешок с пол-себя размером и сунула Алексу. Потом вывалила еще несколько таких мешков и потащила их к переднему «ангару», он же пасть животного, где осталась Кора.

— Это что? — не понял Алекс. — Это зачем?

Он был привычен ко всяким био-мерзостям, но вынужден был признать, что на посторонний взгляд мешки бы казались изрядно противными. Мутно-серого света, они шли мерзкой рябью, слегка вибрировала и ужасающе воняли рыбой.

— Оболочку надо вскрыть в воде, а то рыба внутри погибнет, — объяснила Риу. — Сейчас она закуклилась. А дальше прикрепляешь ее на живот, у нее есть присоска. И она плывет.

— И что?

— И ничего. Просто плывет. Она очень быстрая. Только мне надо, чтобы ты помог закрепить штуки четыре на Коре.

— Кора и сама быстрая.

— Да, но не настолько.

Теперь, когда эти «рыбы» — а без защитной оболочки оказались они плоскими и вовсе не такими противными, этакие серебристые диски для игры во фрисби — показали себя в действии, Алекс понял, что Риу имела в виду.

Каждая из таких рыб выбрасывала из одного из естественных отверстий тела реактивную струю воды, что изрядно толкала ее вперед. Спереди рыба эту воду заглатывала. Алекс понятия не имел, как этот процесс удалось реализовать, но одно он знал точно: кое-кто на Земли душу бы продал за эдаких рыбок.

С другой стороны, захоти тлилили, они могли бы покупать души землян пачками: одни их живые звездолеты чего стоили… Но тлилили свою живую технологию даже соседям по Галактическому Содружеству продавали неохотно и с кучей оговорок: Хонда как-то рассказывала Алексу, что договор, на основе которого тлилили входили в Содружества, был в пять раз длинее стандартного. Тлилилям это сошло с рук только потому, что они были такой вот древней и развитой расой.

Хорошо быть древним и развитым… Куда хуже быть молодым и неуважаемым.

Короче говоря, рыба-фрисби несла Алекса со скоростью где-то под сорок узлов — или, если угодно, что-то около семьдесят километров в час. Уж в который раз он порадовался, что несколько раз переоделся в свой глубинный костюм вместо обычного неопренового! В частности, воротник-«акваланг» на шее давал ему возможность дышать на такой скорости, не захлебываясь, а то от летящих в лицо брызг он мог бы захлебнуться.

Однако даже так от этого полуполета, полузаплыва радости было мало. Даже Риу, которая иногда показывалась рядмо с ним над водой, казалось, не слишком-то радовалась: ее длинная морда была оскалена, вся в клочьях пены. Тлилили, кажется, не улыбались, значит, этот оскал не мог значить восторг, ведь так?

Наслаждалась, кажется, одна Кора: он легко рассекала волны чуть впереди них, время от времени испуская трубный клич радости. Да, касатки любят скорость, неудивительно. А с такой скоростью ей еще плавать не приходилось.

Вдруг крик восторга сменился другим громким воплем: «Всем стоять!»

И тут Алекс с ужасом понял, что не знает, как «выключать» рыбу. То ли Риу ему не сказала (типично!), то ли он забыл от волнения.

По-настоящему испугаться или рассердиться он не успел: его рыба послушно замерла и даже с чавканьем отлепилась от его костюма. От неожиданности Алекс слегка притонул, испытал короткий приступ паники — вдвойне смешной, в костюме-то — но онемевшие руки и ноги быстро разошлись, он справился, вынырнув.

Риу, тоже избавившись от рыбы, подплыла к нему.

— Ну вот, — сказала она, — мы обогнали эту штуковину. Теперь она должна к нам приплыть и, если повезет, затянет в струю… Только надо избавиться от одежды.

Об этом они договорились еще внутри той гигантской рыбы: не представляло сомнений, что гигантская автоматизированная база пришельцев умеет распознавать искусственные предметы. Но умеет ли она распознавать самих разумных существ? И, что еще важнее, дан ли ей приказ уничтожать любых живых существ, которые к ней приближаются?

— Я думаю, что такой программы у нее нет, — сказала Риу, — потому что у нас были бы данные, если бы она уничтожала планктон и бактерии. А она их не уничтожает. Это значит, что высока вероятность, что она стремится убивать только организмы, которые действительно представляют для нее опасность, не более того. И если ты разденешься и избавишься от всего, что может показаться источником энергии, она на тебя среагировать не должна. У тебя есть искусственные органы? Кости? Я читала, вы иногда вставляете.

— А если есть, ты мне их ампутируешь?

— Если нет, то вместо тебя пойду я, и, вероятно, погибну, потому что у значительно меньше мышечная сила в воздушной среде, — невозмутимо сказала Риу.

— Очень смешно, — буркнул Алекс, у которого на большинстве зубов стояли искусственные коронки. Фирма-производитель уверяла, что по структуре они неотличимы от настоящей эмали, только не подвержены кариесу.

Видимо, настала пора проверить рекламные заявления.

Соблазнительно, конечно, было пустить Риу вместо себя. Уж если кому погибать, то лучше инопланетянке, чем ему.

Но… спасать-то надо было все-таки людей. И было еще одно, неприятное, надоедливое. Если бы Риу была чуть более «мужественной», безотносительно ее реального пола или отсутствия такового, Алекс, может быть, так бы себя не чувствовал. Но мысль прятаться за спину женщины ему претила.

Итак, об этом они договорились еще тогда, а сейчас Алекс, с чувством колоссального внутреннего неудобства, повернул регулятор на запястье на два оборота.

Костюм прямо на нем начал медленно расползаться по швам, сползаться в темные густые трубочки и стягиваться к браслету. Разворачивать потом его придется долго, почти несколько часов. Но для экстренного снятия ничего нет лучше. К тому же, так он становится очень компактен…

Плотный черный материал свернулся до браслета на правом запястье, который Алекс легко снял и отдал Риу. Вода сразу показалась ему ощутимо холоднее, да и держаться в ней стало сложнее. А еще нагота давало чувство особенной неловкости, беззащитности.

Мало того, что Алекс оказывался один на один с бездной внизу, без малейшего защитного слоя, так еще он и не был ничем защищен от взгляда Риу, которая и не подумала отвести взгляд. И от взгляда Коры, что описывала вокруг них круги, тоже…

Преодолевая внутреннее сопротивление, он отдал Риу браслет и беспомощно наблюдал, как она прицепила его на одну из рыб-фрисби и отправила рыбу прочь, шлепнув ее по боку. Рыба поплыла — не так быстро, как с ними, но все же.

— Она вернется на базу, — сказала Риу.

— Хорошо, — ответил Алекс глухо. И не выдержал: — Не сверли так меня взглядом!

(Он знал, что тлилили неплохо видят сквозь толщу воды).

— Почему… — начала она, и тут же осознала: — А! Табу на наготу. Хорошо, — и старательно отвернулась.

И вдруг Алекс осознал, как это смешно.

Даже если бы Риу была «полноценной» женщиной, ей дела не было до его тела. Ей дела не было до того, способен ли он на сексуальное возбуждение от ее облика. (Или нет, точнее, было: скорее всего, она бы предпочла, чтобы он такого возбуждения не испытывал). И Коре — тем более. И это было не как с земными женщинами на нудистском пляже, когда тоже никто ни к кому не испытывает особенного репродуктивного интереса; тут было другое.

Им было в самом деле плевать — социально и биологически. Он для них не был мужчиной, а значит, был свободен от обязательств вести себя в соответствии с этой социальной ролью. Он был свободен. Все его поступки формировал только он сам, Алекс Флинт, кусочек серого вещества в черепной коробке, со всеми своими фобиями, фанабериями, честолюбием и неукротимым любопытством стандартного человеческими существа. Ни до формы, ни до реакций его тел окружающим не было никакого дела, лишь бы эти реакции им не мешали.

Наверное, очень глупо было вдруг испытать этакое откровение, болтаясь как говно в проруби на траектории инопланетной машины смерти. Но Алексу вдруг стало так легко и хорошо, как не было уже давно, с детства; а может быть, даже никогда. Эйфория и осознание иронии ситуации, даже собственной глупости были так сильны, что он чуть было не рассмеялся — удержало его только опасение наглотаться воды, ибо рябь была приличная.

И тут он услышал шум двигателей громады.

* * *

Они все это обсуждали с Риу и даже с Корой, но Алекс был совершенно не убежден, что трюк удастся. Совершенно. Он не был ни математиком, ни физиком, но даже ему делалось ясно, что нельзя вот просто так придать человеку ускорение подводными струями и вытолкнуть его наверх, да еще чтобы он попал, куда надо. Рассуждения о том, что «да касатки так и прыгают» или «да касатки так и выталкивают рыбу из воды», успокаивали его мало.

Кора клялась, что она не даст ему пропасть, что она поймет оптимальную траекторию. «Вычислишь? — спросил Алекс. — Ты и тригонометрию, что ли, успела выучить?» Кора ответила, что нет нужды учить то, что знала всегда.

Алекс прекрасно знал, до чего хорошо касатки ориентируются в воде и как инстинктивно они просчитывают сложнейшие прыжки, но все это слишком отдавало цирковыми трюками на его вкус. И уж тем более он не собирался ставить на эту ловкость свою жизнь.

Но пришлось.

«Главное, не ударьяся о воду, — сказала (точнее, подумала) Кора, когда он держался за ее плавник. — Если что-то не получится, я тебя подберу».

«Нет, — ответил Алекс, хотя на деле очень, очень хотел, чтобы она именно так и поступила. — Не суйся к этой штуке близко. Под винт попадешь или что у него там».

«Риу говорит, у него нет винтов».

«Значит, обожжешься. И не спорь со мной, я вроде пока еще тебя старше».

«Буду спорить, — ответила Кора. — Я тебя не брошу. Но все будет хорошо. Ты сильный. Риу верно сказал. Только он еще плохо тебя знает. Ты еще сильнее, чем он говорит».

Алекс выслушал это со смешанными чувствами. Приятно, когда тебя считают героем. Но от того, кого считают героем, и требуют героических деяний. А он считал, что его шансы на выживание в данном конкретном случае — ниже не придумаешь.

И все-таки, делать было нечего. Ему было почти плевать на сбор данных о проснувшемся в глубине вод механическом кракене, но если Хонда и Леднев действительно там…

Шум по по воде приближался, делался оглушительным. Им сложно было увидеть махину — для этого пришлось бы слишком высоко приподнять голову над водой — но болтанка начиналась классическая.

«Ну, держись, — сказала Кора. — Вдохни!»

И нырнула.

Алекс держал глаза закрытыми, чтобы в них не попала соль — еще одно неудобство, свалившееся на его голову после того, как пришлось избавиться от костюма. Но струи, ударившие в лицо, мало оставляли для воображения. Он знал, что увидит, если откроет глаза: водяной хаос, сине-лазурный ад…

«Отпускай!» — передала Кора.

Алекс подумал, что не разожмет пальцы, нет-нет-нет, нашли идиота, какого хрена он на это согласился! И разжал.

Водный поток налетел, смял и закружил его. «Я, блядь, идиот!» — успел подумать он, когда мощная волна потащила его вглубь, к черноте глубинных слоев океана, не обращая внимания на его новообретенную внутреннюю свободу и благие намерения.

А потом еще подумал: «Мама!»

Но — возможно, Риу и Кора в самом деле знали, что делали. А возможно, удача просто любит идиотов.

Волна придавила весом нескольких человек на его многострадальные ребра, да и выкинула, задыхающегося, вверх, по пологой дуге, пребольно долбанув коленом и плечом о твердое, металлическое. Он попытался ухватиться за поверхность пальцами — к своему удивлению быстро нашел опору, и, упираясь пальцами ног, затормозил скольжение, да так и замер нелепой раскорякой.

Поверхность, об которую его приложило, была покрыта чем-то вроде трепещущих черных чешуек, теплых на ощупь. Под ними чувствовались ямки, за которых держаться было мило-дорого. Правда, там что-то покусывало пальцы, будто небольшой электрический заряд, но ошалевший и обескураженный Алекс понял это не сразу. А если бы и понял, не отпустил бы.

Вцепившись покрепче обеими руками, он первым делом ощупал языком внутреннюю поверхность щек. Как ни странно, «камешки», что дала ему Риу, были на месте. Он умудрился их не проглотить. Слизистая рта слегка побаливала: Риу предупредила, что они прицепятся, и это будет неприятно. Но пока терпеть было можно.

Потом он огляделся.

Алекс висел на корпусе этой громады, что перла через океан на всех парах. Насколько высоко, понять было невозможно. Самому Алексу казалось, что под ним этажей пять — вода выглядела невероятно далекой. А вот если поднять голову, он видел круто уходящий выпуклый бок устройства, и видел, как над этим боком ходят какие-то широкие лопасти, то ли крылья, то ли плавники… Точно неживые: слишком они были ровных и острых форм для живого организма, да и знал Алекс уже от Риу, что эта штука чисто механическая.

«Как вошь на черной шкуре», — мелькнула мысль.

Нужно было как-то искать вход внутрь. Риу говорила, он должен был где-то быть, что у этой штуковины предусмотрены отверстия для взятия образцов. Может быть, даже не одно, а несколько. Но как его найти?

Тут, словно в ответ на вопрос Алекса, откуда-то сбоку выметнулся длинный манипулятор с шаром на конце, погрузился в воду, словно забирая на анализ, потом грациозно приподнялся вверх и скрылся в шарообразном боку.

Оставалось, значит, только найти, где он прячется.

Предприятие оказалось не из приятных: предки Алекса, возможно, и были обезьянами, но он гордился тем, насколько далеко от них ушел. Карабкаться по чешуйчатому корпусу инопланетной громадины у него получалось едва-едва. К счастью, довольно скоро он понял, что корпус не совершенно гладкий: из него хаотично, без всякой видимой системы, торчали те же темные блестящие панели, но уже параллельно океанической поверхности.

«Солнечные батареи, — догадался Алекс. — Эти, мелкие, чешуеобразные, функционируют всегда, а эти, побольше, только когда эта херня прет крейсерским ходом…»

Пластины вибрировали, но кое-как держали его вес. Прыгать с одной на другую было страшно: Алекс привык сигать с вышки в бассейн, но там мимо бассейна промахнуться сложно, даже если на первый взгляд кажется иначе, не то что тут… Да еще и ветер мешал прыжкам, грозясь стряхнуть его вниз. Молясь про себя, чтобы еще какой-нибудь манипулятор ни появился и не сбросил его с бока, словно пресловутую вошь, он медленно продвигался — ни дать ни взять пополз — вперед.

К счастью, щуп для сбора образцов появлялся еще пару раз, а то бы Алекс, наверное, забыл, куда ему нужно держать путь. Он засек промежутки времени — каждую минуту.

Наконец он оказался прямо под круглым отверстием, где этакой личинкой гусеницы белел ковш для образцов. Потянулся, втащил себя внутрь, стараясь, чтобы манипулятор его не ухватил. Ну, осталось только выяснить, соединяется ли эта штука со внутренностями устройства…

Алекс забился в самый дальний угол, откуда ему удалось пронаблюдать, как щуп разворачивается и грациозным многочленным телом уносится наружу. Довольно быстро манипулятор вернулся, круглый ковш раскрылся, вылив в камеру морскую воду с мелкими медузками, прозрачными червями и рыбешками. Тут же пол камеры (манипулятор был закреплен в стене) раскрылся, вода провалилась вниз, а с нею Алекс.

Он успел испугаться, что лететь окажется глубоко или что внизу не окажется воздуха, но нет. Вода упала вниз метра на три максимум, и Алекс с плюхом приземлился в довольно глубокий бассейн — метра два.

Он оказался в помещении среднего размера, три на три метра примерно. Что его особенно удивило, так это то, что в пещере был свет: слабо фосфоресцировали какие-то полосы по стенам. Да к тому же, светились кое-какие организмы в ночной воде — странно, Алекс считал, что все люминофоры днем держатся поглубже. Может быть, проб черпал их из более глубоких слоев?

Для кого, интересно, другой свет, на стенах и на потолке? Если тут сплошные механизмы и нет живых существ, как говорила Риу…

Однако Алекс решил пока не удивляться и не подозревать подвоха. Во-первых, фосфоресцирование могло быть каким-то побочным эффектом чего-то там. Во-вторых, если в камере для сбора образцов имелись какие-нибудь механизмы, они могли быть снабжены контроллерами с камерами — он слышал, что на земных автоматических станках такие ставили. И, может быть, слабо осветить камеру было дешевле, чем снабжать эти камеры «глазами», видящими в каком-нибудь ином излучении.

Ну или совсем просто: автоматическая хрень была рассчитана на то, чтобы рано или поздно вернуться к хозяевам. А уж хозяева, разумеется, захотят посмотреть, что тут внутри происходит…

В общем, света хватило, чтобы осмотреть, и Алекс с нарастающим волнением увидел на другом конце залитой водой камеры приподнятый постамент, на котором что-то лежало. С его места трудно было рассмотреть, что это, но, кажется, там были какие-то фигуры, покрытые колпаками…

Алекс в несколько гребков преодолел расстояние до постамента. Зрение его не обмануло: действительно, фигуры… Какая-то длинная рыбина с зубастой пастью и закрытой щитком головой, навроде тунца, скорее всего, дохлая; россыпь тускло светящихся камней (яиц?); внезапный хоггош, этот уж точно дохлый или контуженный — живые хоггоши бросались на все, что двигалось…. И — Хонда с Ледневым!

Леднев лежал на спине, Хонда на боку. Оба одетые в неопреновые костюмы — черт, неужели они таки слушали его инструктаж? Костюм Хонды был разорван на ноге, в царапине запеклась кровь (значит, она хотя бы была жива на момент царапины! жива и вне воды!); костюм Леднева казался совершенно целым. Каждого прикрывал длинный прозрачный колпак. Алекс прижал к ближайшему руку, почти уверенный, что колпак намертво врос в постамент (кстати, не железный, а из чего-то вроде камня на ощупь). Но, к его удивлению, колпак сдвинулся легко, будто того и ждал, оказавшись из очень легкого пластика. Или материала, похожего на пластик.

Кожа у Хонды оказалась холодной. Алекс потянулся проверить пульс на шее, и увидел, что руки у него дрожат.

У него был опыт первой помощью, но сперва он потерял драгоценные секунды: ему показалось, что он щупает не там. Но артерия под пальцами затрепетала. Очередь Леднева — тот тоже был жив и, по всей видимости, оказался в лучшем состоянии, чем Хонда, потому что он двинул рукой и что-то застонал.

Так.

Сперва Алекс попытался их разбудить. Он тормошил их, окрикивал — правда, осторожно, на случай, если тут есть звуковые сенсоры, способные отличить членораздельную речь от нечленораздельной. Наконец, он даже врезал Ледневу пару раз в челюсть. Ничего не помогало. Леднев, правда, что-то пробормотал, но подниматься и не думал.

И тут перед Алексом проблема встала в полный рост.

Он сам не знал, чего ждал, когда соглашался на эту авантюру. Он был уверен, что погибнет сам; что Хонда и Леднев, разбудившие этого монстра, давным-давно мертвы. В самом оптимистичном случае он думал, что, может быть, спасет кого-то одного из них.

Но они были живы, оба! И что, спрашивается, делать дальше? Он просто физически не мог вытащить их обоих из этой махины! А Риу велела ему поторапливаться: мол, рано или поздно тлилильское правительство отправит десант, который уничтожит эту штуку. Правда, находясь внутри нее, Алекс не очень верил, что ее можно уничтожить каким-нибудь гигантским кальмаром, или что тут местные считают непобедимым оружием… Но, допустим, одна-две ракеты «земля-земля» или «воздух-земля»… Только боеголовки надо взять помощнее.

Впрочем, для Алекса это ничего не меняло. Один выбраться он как-то мог. Допустим, он еще как-то мог вытащить Хонду: их с Корой междусобойное прозвище «Большая женщина» относилась к ее статусу, а не к внешнему виду. Несмотря на светлые волосы и голубые глаза, в остальном Хонда пошла в своих японских предков и весила, наверное, килограммов пятьдесят. Но Леднев! Он был где-то на голову выше Алекса, а такие высокие тощие господа только кажутся легкими.

Да и вытаскивать одну Хонду — тоже предприятие непростое. Он еще помнил, как они намучились вдвоем на воде. А если она повиснет мертвым грузом…

Он вновь ругнулся на сетсвана, потом больше от отчаяния сказал, тоже на языке его предков:

— Вставал бы уж, дурная башка!

И, к его удивлению, Леднев встал! Точнее, сел, уставившись на Алекса серыми, ничего не выражающими глазами. Одновременно с ним Хонда дернулась, будто сквозь нее пропустили электрический ток.

— Леднев, — воскликнул Алекс по-английски. — Альберт, ты в порядке?

Но Леднев не ответил, только так же молча смотрел. Пораженный, Алекс повторил свой вопрос на сествана, назвав Леднева и по имени, и по фамилии для верности. Никакого эффекта.

И тут с леденящим чувством Алекс осознал, что, когда он пытался разбудить посла и доктора, он просто звал их по именам или говорил «Очнитесь!» или «Просыпайтесь!» А надо, по всей видимости, действовать по-другому.

— Встань на ноги, — приказал Алекс Ледневу, на сей раз по-английски.

Тот поднялся, плавным, но медлительным движением и остался стоять — ну что ж, хотя бы не покачивался.

— Подними правую ногу, — приказал Алекс, теперь уже на сетсвана.

Леднев послушался, и неприятное чувство усилилось.

Алекс попробовал еще пару раз, переключаясь с сетсвана на английский, а с английского на общеторговый — о том, что стены здесь могут иметь уши и анализировать его речь, он благополучно забыл. Эффект во всех случаях был потрясающий: Леднев повиновался как под гипнозом. Правда, когда Алекс потребовал от него дать ответы на простые вопросы (сколько будет дважды два и основные аминокислоты в ДНК), Леднев промолчал. Что бы ни подчинило его разум, очевидно, на речевые центры контроль не распространялся. Возможно, они были попросту угнетены.

— Неужели ты знаешь сетсвана, доктор? — пробормотал Алекс. — Или дело в том, что его знаю я?

Он обратился с несколькими командами и к Хонде, но увы — она разве что дергалась, ни разу даже не села. Не помогло и мобилизованное им знание японского (а его Алекс знал только в пределах «передай мне вот это» и «осторожно, образцы!»).

Увы, ничего не помогало. По подергиваниям рук и ног Хонды и по движению ее глазных яблок под сомкнутыми веками у Алекса сложилось впечатление, что она регистрировала его команды и, может быть, даже желала — если тут допустимо использовать такое слово — их выполнить, но что-то мешало. Может быть, ее разум был угнетен глубже, чему Леднева… Что ж, остается радоваться тогда, что она хотя бы не испражняется рефлекторно.

А впрочем, испражнения в неопреновых костюмах не вдруг заметишь. И запаха Алекс бы не почувствовал: у него все еще щипало ноздри от морской соли.

Алекс старательно гнал от себя мысли, что же такое с ними сотворило, — уж не та ли штука, что повысила разумность Коры? — обратимо ли это и, главное, не случиться ли с ним чего-то подобного. Сейчас было не время и не место. У него все равно не оставалось другого выхода.

По крайней мере, уступчивость Леднева была кстати. Алекс вручил ему бессознательную Хонду — для этого пришлось сгибать и разбигать его руки самостоятельно.

— Береги, — велел он. — Держи ее голову над водой. Кивни, если понял.

Леднев смотрел прямо перед собой, даже не думая кивать. Очевидно, сложные когнитивные функции он тоже проявлять не мог. Только «подай принеси». Черт, а ведь тогда и Хонду он не удержит. И — она ведь не сможет задержать дыхание! Или все-таки задержит рефлекторно?

Ладно, главное — попасть обратно в воду из этого творения шизофреника. А там они все равно погибнут все, если их не подберут Кора и Риу. Да, и поэтому попасть надо побыстрее: едва ли Кора сможет долго держаться вровень, у нее все-таки мышцы, а не мотор…

Алекс попытался выплюнуть «камешки» Риу в подставленную ладонь. Не плевалось. Пришлось лезть грязными пальцами за щеку и вытаскивать эти штуки — больно, черт! Риу не соврала, они действительно «прицепились». Ну, теперь найти наружную стенку…

Алекс прикинул, что он оказался в достаточно прямом отверстии, без поворотов, упал через пол, оказался вон в том дальнем углу… поплыл в эту сторону… значит, наружная стенка — или, по крайней мере, стенка ближе всего к наружной части судна — будет вот тут. Очень удобно, прямо под рукой, никуда не надо плыть.

Алекс с трудом разъял гроздь из маленьких камушков на отдельные и начал их закреплять через разные промежутки, чтобы получился круг. И разделять, и налеплять было очень трудно, особенно последнее — приходилось наваливаться всем телом. Именно это Риу и имела в виду в первую очередь, говоря, что Алекс физически сильнее. Как она объяснила, вообще-то эти миниатюрные организмы предназначались для выплевывания другим организмом — этакие живые миниатюрные бомбочки. Ударная нагрузка нужна была для того, чтобы пошла химическая реакция.

Наверное, не так давно Алекс непременно попытался бы утаить хотя бы одну такую штуковину, чтобы как следует ее исследовать. Сейчас он слишком устал, чтобы делать хоть одну попытку. А мысль о том, чтобы вновь запихать эту штуку в рот — ну а куда, не в задницу же! — вызывала нешуточное отвращение.

Он отошел назад, как можно дальше, слез с постамента и даже приказал Ледневу сделать то же. Тот неловко топтался, видно, не зная, как поступить в этом случае. Алексу пришлось забрать у него Хонду — он надеялся, что тогда безмозглая кукла, в которую превратили посольского врача, начнет двигаться нормально.

И тут кругляши начали действовать.

Если бы они вели себя примерно как взрывчатка-пластит, чего Алекс подсознательно ожидал (еще с детства у него сохранился образ из какого-то фильма, где герои таким образом взрывали сейф банка), тут бы им троим и пришел конец. Или, по крайней мере, они бы все трое могли серьезно пострадать. Но вместо взрыва и вспышки раздался какой-то скрежет, шипение.

Металл словно размягчался, разрывался, словно мокрый картон. И вот уже Алекс зачарованно наблюдал, что эти кругляши образовали довольно большую дыру… От этой дыры, правда, был словно отсечен сегмент — там, где отверстия «мокрого картона» не встретились, и остался этакий металлический мостик. Но это был пустяк — в оставшийся кусок он мог бы протиснуться даже с Хондой на руках. И оставалось надеяться, что Леднев сможет последовать за ним.

Однако за этой дырой не было сверкающей поверхности моря! Вообще ничего не было, только блестящая тьма — именно это пришло в голову Алексу. Потом блестящая тьма подвинулась, засверкала каплями — и Алекс понял, что смотрит на черный «плавник» большой солнечной панели. Видно, над дырой сверху оказался еще один такой плавник или какой-то другой выступ, поменьше, который загораживал прямой солнечный свет. А нижний плавник был достаточно велик, чтобы загораживать все остальное. Так смотришь с перевала на озеро, и кажется, что вода совсем рядом и с тобой на одном уровне, а на самом деле до нее спускаться и спускаться.

— Быстрее, туда, — велел он, забирая Хонду у куклы-Леднева. — Следуй за мной!

Выбраться в эту дыру оказалось не так-то просто, тем более, что Леднев по-дурацки топтался позади. Однако удалось. И они оказались на плоской поверхности солнечной батареи, которая пружинила под их весом, даже сильно прогнулась, рискуя сбросить в море, но держала!

Обернувшись, Алекс увидел, как из дыры, поводя усиками, выглядывает нечто — какой-то механизм, наверное. Оно механически поблескивало и направило на них что-то вроде объектива. Это, наверное, сработала внутренняя защитная система. Возможно, этот железный крабик умел стрелять лазерами — ни рассматривать его, ни выяснять Алексу было некогда.

Ухватив Леднева за запястье, а другой рукой прижимая к себе безучастную Хонду, он дернул их всех вниз, и они заскользили по выгнувшейся солнечной панели — вниз, вниз, к пенам и волнам далеко внизу…

«Хоть бы у этих сомнамбул не вышибло дух при ударе о воду!» — успел еще подумать Алекс.

А потом поздно: вода встретила его и, вкупе с моментом инерции от движущеся жестянки, встреча была жесткой. Очень жесткой.

Глава 39

На схеме планетная система выглядела настоящим сокровищем: сверкающий топаз местного солнца в центре (кстати, звезда типа G), блестящие камешки планет вокруг него. Такова была шемин-мингрельская традиция изобразительного искусства: все звездные карты у них походили на собрания ограненных самоцветов. И, конечно, эта картина служила прекрасным украшением капитанской рубки.

Тим, однако, все еще не мог переварить, что на шемин-мингрельском корабле в принципе была капитанская рубка.

Конечно, он никогда не служил «на» флоте в полном смысле этого понятия. Но он летал на космических кораблях достаточно, чтобы неплохо представлять, по какому принципу они устроены. Поскольку он любил фильмы докосмической эпохи, он прекрасно понимал, что когда раньше представляли этакую рубку управления, отдавали дань древним же морским кораблям: капитан сидит в кресле или стоит, заложив руки за спину, перед ним рулевой за штурвалом или за панелью с кнопками… Но реальная действительность космоса, а тем паче околопланетных боев быстро развеяла эти наивные представления.

Рубка — вещь совершенно излишня. Космонавтам все равно приходится сидеть в креслам плотно пристегнутыми, потому что, даже если на корабле есть искусственная гравитация, она все равно на время боя неизбежно отключается. А даже если бы не отключалась — мало хорошего валиться на пол от каждого толчка или от резкого торможения, чей эффект никак не зависит от вакуума.

Управление кораблем лучше всего децентрализовать: если выведут из строя один центр управления, всегда можно будет положиться на другой. А общаться лицом к лицу экипажу нет никакой необходимости, были бы целы коммуникационные системы корабля. Ну а если они окажутся повреждены, корабль ведь все равно не сможет функционировать.

Поэтому уже очень давно на всех земных кораблях вместо одной общей рубки делалось три или четыре центра управления. В центральном, «на мостике», несли вахту, остальные дополнительные навигаторы и пилоты занимали на время боя. Причем членов экипажа старались усаживать так, чтобы даже одна выжившая пара офицерского состава могла бы отстрелить все поврежденные модули, рассчитать траекторию входа в «перпендикулярное пространство» и с оставшимися модулями кое-как добраться до ближайшего порта — были бы целы ходовые двигатели!

И это ведь был не какой-то гениальный ход, не какое-то великое открытие — просто мера предосторожности!

А у шемин-мингрелей действительно имелась рубка, примерно такая, какая рисовалась в этих старых фильмов: просторная, с двумя рядами рабочих станций, что находились на ступеньках, одна ниже другой, с капитанским креслом на возвышении и даже с передним куполом большого обзорного экрана, на который выводился вид с любых корабельных камер или нужные схемы. Тиму объяснили, что можно было бы сделать и голографию, но плоское изображение проще для восприятия.

Спасибо хоть на том, что они догадались упрятать рубку вглубь корабля, а не пристроить ее на наружную обшивку в виде мезонина.

Может, причина была в этой неистребимой шемин-мингрельской тяге к коммунальности, может быть, в том, что на их кораблях искусственная гравитация в самом деле работала. Работала, черт побери.

Например, сейчас, когда корабль входил в плотные слои атмосферы четвертой планеты и, по идее, они должны были ощущать планетное гравитационное поле, в рубке все оставалось по-прежнему. Пол не кренился, забавная фигурка какого-то зверька, что стояла на панели перед одним из штурманов, не норовила никуда съехать. Как будто они не в настоящем корабле, а в симуляторе.

Рената что-то вполголоса пробормотала по-немецки. Кажется, все-таки что-то цензурное, вроде «Офигеть», но Тим не был уверен. Немкого он нахватался в свое время только поверхностно, от ребят в казармах. Зато Вонг не скрывал своего удивления и досады:

— Блин, — произнес он, глядя на показания экранов, согласно которым корабль был наклонен под углом восемьдесят градусов, — продали бы они технологию Земле, мы бы уж говно носом на маневрах не размазывали.

Вонг говорил по-русски, а на этом языке его лексикон отличался колоритом, ибо он выучил его тем же способом, что Тим — китайский и немецкий: в казармах. Они все условились общаться именно на русском, потому что шемин-мингрели поднахватались и упрощенного китайского, и английского, что были в ходу в посольстве. Тим, правда, еще знал кантонский диалект (была у него девушка оттуда), и Вонг его тоже знал, потому что половина его семьи обитала в Шанхае, но это исключило бы из диалога Ренату и Бергмана. А так, на удивление, исключало только Бергмана: Рената немного знала русский, так как учила его на факультативе в институте.

Но Бергман все равно на мостике отсутствовал: он нес вахту в инженерном отсеке.

Тим мог только солидарно вздохнуть.

Да, эта чертова рубка, отрицающая законы физики, имела свои преимущества. Во-первых, то самое пресловутое чувство локтя, которое не чуждо людям точно так же, как и шемин-мингрелям. Во-вторых, он мог взять сюда Джека, и никто и слова не сказал: у всех шемин-мингрелей нэли были с собой.

Если бы Джек не сидел смирно у его кресла, Тим бы чувствовал себя гораздо хуже.

Четвертая планета — четвертая от конца на самом деле, так, от внешнего края системы считали планеты шемин-мингрели — теперь предстала перед ними в хай-деф, развернутая на весь передний экран. Вблизи, нельзя было увидеть на ней ничего такогого, чего они не видели заранее: мрачный мир, с тяжелой серной атмосферой, плюющимися лавой вулканами и кипящими морями. Его первый помощник, шемин-мингрелька с практическим земным именем Олежа Пирс, была абсолютно уверена, что местечко самое подходящее.

— Господин капитан, — проговорила она из-под его правой руки: справа и чуть ниже находилось ее кресло. — При всем уважении, разрешите все-таки выяснить, для чего мы произвели снижение? Что может дать визуальный осмотр такого, что не могут дать сенсоры?

Тим промолчал. Олежа продолжала:

— Осмотр планеты затруднен из-за высокого уровня радиоактивного излучения и этих облаков высокотемпературного газа. Нашим сенсорам даже рельеф местности тяжело отследить. А у дотушей высокая технология. Им тут спрятаться ничего не стоит. По-моему, нам стоит вызвать вспомогательную группу для прочесывания…

Тим покачал головой, и прекрасно вышколенная Пирс осеклась на полуслове. Сначала Тиму казалось, что уютные невысокие шемин-мингрели словно бы любили играть в армию, с такой комичной серьезностью они выполняли его приказы и следовали протоколу, который тоже до смешного напоминал земной. Разве что «сэром» или «товарищем капитаном» его никто не называл. Но нет, это была не игра, и Тим отлично это понимал. Как и все остальные на корабле.

Тим еще раз окинул взглядом пейзаж. Он думал, может быть, он красив — сухие схемы съемки не могли бы это передать. Может быть, тут мрачно-свинцовое небо, клубящее облаками всех оттенков багрового, нависает над сверкающими скалами вулканизированного хрусталя… Нет, ничего подобного. Небо навалилось косматой вздувшейся крышей. Желто-серый туман окутывал все, скрадывая даже демонические очертания гор, если они тут были; жидкость растекшаяся внизу, казалась мутной и грязной. Корабль летел над планетой, а под ним тянулась все та же равнина, унылая в своем многообразии. Безрадостный мир.

— Нет, — сказал он, — дотуша тут нет. Почти наверняка. Подробное исследование этой планеты оставим напоследок.

— Разрешите спросить, почему? — уточнила Олежа.

— Вы же читали материалы по дотушам, — сказал Тим. — Они эстеты. Или хотя бы тот, кого мы ищем, — эстет. Он бы в этой дыре и дня не провел.

На лицах всего экипажа мостика (а кроме Олежи, Вонга и Мейснер тут присутствовал еще шемин-мингрельский штурман) отразился порядочный скепсис. Один Джек смотрел на Тима с неизменным максимальным доверием.

— Даже если так, — проговорила Олежа, — а что если он маскируется?

— Он гордец, — ответил Тим, — и считается только с собой. Нет, он бы до такого не опустился. Крайне маловероятно. Следующая планета.

— Есть следующая планета, — ответила Олежа. — Только какая? У нас мало времени.

Тиму почудилась в ее глазах некоторая издевка. Действительно, какая?

* * *

Да, время поджимало.

Хуже всего было отсутствие прямых вестей с Тусканора. Получив информацию от спутника, правительство Триоки прямой грависвязью запросило Тусканор, как у них дела. Тусканор ответил: все в порядке, держим ситуацию под контролем. Тима заверили, что правительство Тусканора знает, о чем говорит: уж конечно, они смогут справиться с одним-единственным автоматическим устройством дотушей! Тусканор — громадшная планета, а тлили хранят неведомые биотехнологические секреты, не желая делиться ими с Галактическим Содружеством.

И верно: на следующий день по грависвязи доложили: угроза ликвидирована. В связи со сверхопасностью для населения чужеродное устройство было уничтожено без взятия образцов.

Вонг по этому поводу сказал:

— Дурят. Не могли не взять. Протокол бы не позволил.

Но Таня, которую Тим увидел в состоянии редкой для нее нервной ажитации (даже ее нэли Кира ходила по комнате взад-вперед, время от времени разражаясь нервным кудахтаньем), возразила. Возразила не ему, сама она с Вонгом не разговаривала. Возразила Тиму, который эти слова передал.

Она сказала:

— Самое худшее, что они могут и не врать. Если бы они собрали сведения и образцы об этом устройстве по-тихому, мы бы могли надеяться это получить по тем или иным каналам. Я знаю, у Комитета по границам есть какие-то способы. Но тлилили могли и не врать.

— Серьезно что ли? — не поверил Тим. — Хер знает какая штука поднялась к нам из морских глубин, а мы ее уничтожим без следа и забудем?

— Именно так, — кивнула Таня. — Забудут. Они ведь до смешного ценят «жизненность», чистоту своего мира. Нехорошо ставить диагноз целой расе, но мне это напоминает танатафобию в масштабах планеты. Они настолько боятся, что хотят поскорее забыть о том, что это вообще произошло. Ладно, хоть уничтожили. Но разрушения, какие разрушения!

Она вновь в отчаянии показала на планшет с фотографиями, который они с Тимом рассматривали вдвоем, сидя в рабочем кабинете Тани. Джек был с ними же: пытался поддержать Тима, положив голову ему на колени. Джек нервничал: он тоже понимал, что времени не хватает. Ему не нравилась опасность, в которую нельзя запустить зубы.

Как раз тем утром на Триоку прибыл корабль «Маджика Тофь», который находился на орбите возле Тусканора, когда там запахло жареным. Одна ракета уничтожила спутник, другая почти прилетела в корабль, но «Маджика» была скоростным курьерским судном. Она умудрилась задурить ракету, переманеврировать ее и заставить врезаться в одну из голых, каменных тусканорских лун. Вонг, когда узнал об этом и посмотрел телеметрию, с восхищение сказал, что их капитан — то ли гений, то ли псих, но в любом случае отчаянный везунчик. Тим ничего в этом не понимал, но не стал с ним спорить.

Так вот, «Маджика», перед тем как удариться в бегство к Триоке, умудрилась облететь Тусканор и сделать несколько снимков. Картины разрушений, которые устройство дотушей умудрилось произвести на тусканорских землях, ужасали. Тим до этого видел изображения ярких, тропических (тлилии вполне сознательно держали большинство островов в экваториальном поясе) парадизов, рядом с которыми большинство земных курортов смотрелись бы бледно. А видел он выжженные остовы, обугленные останки и пятна дохлых рыб на поверхности воды, которых некому было есть — морские хищники тоже оказались уничтожены…

Хуже всего был плавающий вверх брюхом дельфин с безобразно обожженной шкурой. Снимок был сделан в районе, где в основном курсировал «Дипломатический плот» с поселениями инопланетян; там жили и люди тоже. Жили и держали дельфинов, а также, говорят, и кита…

Тим вспомнил симпатичную касатку и ее несимпатичного тренера, с которым они оказались невольными попутчиками на «Евразии». Его охватила холодная, ледяная ярость. Если раньше он еще мог сомневаться в агрессивности дотуша, то теперь последние сомнения покинули его.

Какие бы стихи и песни ни сочинял дотуш, ему или им не было места в одной вселенной с людьми — и остальной галактической цивилизацией.

Первая заповедь войны — лиши человечности тех, кого собираешься убивать. Дотуши этой «человечностью» не обладали изначально. За прошедшие недели и месяцы Тим «достраивал» для них человечность из разных кирпичиков — песни, видеозаписи, эти дневниковые записи, если только их правильно перевели…

Это была его ошибка. Больше он ее не повторит.

— Ты завтра улетаешь? — спросила у него Таня.

Тим поднял голову от стола, и сообразил, что отвлекся. Еще сообразил, что в Танином кабинете, который она устроила себе в глубине муляжа дотушского корабля, они были совсем одни. Все уже разошлись — по случаю тусканорского кризиса обстоятельные шемин-мингрели продлили рабочий день на два часа, но даже эти два дополнительных часа давно истекли.

— Да, — сказал Тим. — Ты же знаешь. Под гипнозом запихну в себя сколько получится знаний о ваших кораблях сегодня ночью, а завтра уже… к этим планетам. Итак придется идти на вложенных.

«Идти на вложенных» означало сворачивать пространство внутри пространства: трюк, который рисковали проделывать очень немногие человеческие пилоты и навигаторы. У шемин-мингрелей он был чуть более освоен, но только чуть: это считалось опасной и нерекомендованной практикой.

— Боишься не успеть?

— Конечно.

Насколько они успели засечь, устройство дотушей, находящееся на Тусканоре, успело передать три сигнала. Точнее, два с половиной. Третий оборвали на середине: примерно тогда это огромное устройство было уничтожено. Теперь уже не оставалось сомнений, что это было нечто целиком автоматическое, продремавшее невесть сколько лет под поверхностью тусканорского океана.

Сигнал проследили до планетной системы: звезда с пятью крупными планетами, на которых, в принципе, дотуш мог найти приют. (Или, скажем, он мог, покрывшись коконом, плавать в межзвездном пространстве между ними — что они, в конце концов, знали о дотушах?) Уже на месте предстояло определить, где именно прячется величайшая угроза Галактики. И одна ли она там.

Но на деле они не знали, что это были за сигналы и как среагирует на них дотуш — и среагирует ли он на них хоть как-то. Может быть, он находится в спячке и пробудится. На военном совете даже обсуждалась версия, что, дотуш перешел на следующий уровень бытия, постигает суть мироздания и ему плевать на всю мирскую суету, а автоматическое устройство действовало само по себе, на то она и автоматика. И самый неприятный вариант: может быть, дотуш проснется до их прилета и будет зол и сердит.

Однако ускорить отбытие никак не получалось: нужно было вычислить координаты отправки сигнала и хотя бы вчерне подготовить людей-специалистов. Они сократили время подготовки до трех дней. Три дня, за время которых дотуш мог очухиваться и набираться сил…

Одно оказалось хорошо: сигнал ушел в один из наружных секторов пространства, во внешние области спиральных рукавов Галактики. Триока была одной из ближайших планет к этому сектору, но другая крупная планета, участвовавшая в Проекте, Геллора, оказалась даже ближе. И у них был флот в полной готовности, потому что Геллора готовилась к непосредственному конфликту с дотушами куда серьезнее Триоки. Корабль Тима (прикинув тактику столкновения с дотушами, он передумал брать больше одного корабля) должен был встретиться с этим флотом непосредственно у цели.

— Знаешь, — сказала Таня, — я говорила с нашими биологами. У Кейро, она очень умная, есть теория.

— Ну? — спросил Тим.

Таня села рядом с ним на маленький диванчик: его поставили в ее кабинете специально для Тима, потому что обычные кресла и стулья для посетителей были ему слегка маловато. Потрепала Джека за ушами: тот убрал голову с колен Тима и переволз к ногам Тани, предатель. Птица Кира подошла к нему и, недовольно курлыкнув, улеглась рядом, как бы оспаривая свою подругу.

Таня же продолжала говорить, не обращая внимания на зверей — глядела только на Тима:

— Раз дотуши спят так долго, может, миллионы лет, и живут так долго, то у них должен быть очень медленный метаболизм. Они очень медленно раскачиваются. Даже если сигнал с Тусканора разбудил его, он, может, будет приходить в себя месяцами. Может, даже годами. Вы успеете.

— Все-таки не хотелось бы искушать судьбу, — усмехнулся Тим и привычным уже движением приобнял Таню за плечи. — Я как-то уже привык быть живым.

— Я тоже привыкла к тебе живому.

Джек, почуяв, что хозяин совсем успокаивается, опустил голову на лапы, приготовившись задремать. Но Кира не дремала, вертела головой туда-сюда, что показывало, что Таню что-то беспокоит..

— Вот не знаю, что делать с Джеком? — вслух подумал Тим, опустив руку и погладив собаку по голове. — Может, не брать его? Толку от него там…

— Я не думаю, что он выживет, если ты погибнешь, — серьезно сказала Таня. — Или будет ждать тебя. Что хорошего?

— Лучше ждать и быть живым, — покачал головой Тим.

— Не лучше, — ответила Таня.

Впервые за много дней Тим будто увидел ее по-настоящему: и тревогу в глазах, и поджатые губы, и чуть похудевшие руки. Про земную женщину он бы сказал «она выглядела старше»; у шеминки связь была не так очевидна, хотя он уже научился различать их возраста и больше Таню бы за девочку не принял, как в начале их знакомства. Она отчаянно напоминала ему кого-то, и он не мог вспомнить, кого, а потом сердце дрогнуло — Мадонну, одну из, он не помнил точно, такую, знаменитую, с темно-вишневым покрывалом[9]…

Тим осторожно взял ее руку, и Таня, словно вспомнив о чем-то, переплела их пальцы.

Это был очень интимный жест у шемин-мингрелей, интимней, чем объятья, что-то вроде поцелуя — которые у них считались строго сексуальной практикой, а не чем-то практически невинным, как на Земле.

Тогда Тим наклонился и прижался лбом к ее лбу.

— Я не знаю, как сказать… — прошептала Таня.

— Я тоже, — ответил он.

Так они и сидели еще минуты две, а потом Таня фыркнула. И Тим не выдержал и засмеялся тоже: у него затекла шея. В голове мелькали и крутились, будто бабочки, какие-то нелепые, счастливые и перепуганные мысли. Что-то насчет того, что угораздило же влюбиться в инопланетянку, да еще надо вспомнить, что сначала они ему показались страшненькими, и что бы сказала мама; и как же они вообще, особенно если учесть, что шемин-мингрельское порно — да, разумеется он интересовался, это вообще все чуть ли не первым делом смотрят на чужой планете! — наводило на него тоску и недоумение; и в принципе о каком сексе тут можно говорить, когда она у него даже и эмоций-то таких не вызывает, но как он хочет быть с ней, просто с ней, и пропади оно пропадом все, а там как-нибудь с остальным они разберутся — вон у шемин-мингрелей вообще нормально любовниц и любовников заводить в браке, и это ему, конечно, не по душе, но надо же идти на компромиссы…

Вдруг Таня притянула его за шею к себе и все-таки поцеловала, и, черт возьми, это был настоящий хороший такой поцелуй, сердечный, глубокий и совершенно не скучный.

— Вернешься — разберемся, — сказала она.

— Точно, — ответил ей Тим.

* * *

— Капитан, а все-таки я настаиваю, что вторая планета перспективнее, — упрямо проговорила Олежа Пирс. — Напоминаю вам, что Тусканор тоже является гигантом без твердой поверхности. Возможно, дотуши предпочитают прятаться именно на таких планетах.

Тим хмыкнул.

Он запретил остальным кораблям входить в атмосферу любой из планетных систем — исключительно из опасения того, как повлияет на членов экипажей ментальное поле дотушей. И сейчс он спорил с Олежей на счет того, на какой же планете проводить личное исследование их кораблем.

Олежа ему не нравилась. У Тима складывалось иррациональное ощущение, что ее поставили первым помощником не столько чтобы делать дело, сколько чтобы спорить с ним. А что, вполне возможно, так оно и было. Ее нэли, которая, конечно, тоже присутствовала на мостике, сидела на своем насесте, распушась в толстый белый шар с перьями, и провожала Тима неприятными глазками-бусинками. Он думал, что его раздражало дружелюбие Киры, которая так и норовила усесться ему на голову, его раздражала, но нет. Это тупое, неостановимое внимание, как будто на тебя хотят броситься из засады, гораздо хуже.

— А я напоминаю вам, Пирс, что одной точки недостаточно для построения кривой. И что я являюсь командиром корабля.

Олежа послушно замолчала — все та же игра в армию. Если честно, Тим и сам не чувствовал себя уверенным. Ему просто казалось, он печенкой чувствовал, что дотуш не в газовом гиганте находится. Что ему там делать? Там нет никого. Он помнил эти стихи об упоении битвой, о желании окунуть… конечности, они так и не поняли, как эти конечности должны выглянуть… в бегущую кровь. На газовом гиганте не могло быть никакой бегущей крови.

И уж подавно никакой бегущей крови не могло быть на первой планете — крошечном каменном шарике с крайне разряженной атмосферой, очень далеко от остального светила. Этот шарик едва и планетой-то заслуживал называться по стандартной классификации.

Пятая планета, ближайшая к звезде, походила на Меркурий: половина темная и холодная, половина раскаленная. Там, конечно, дотуш теоретически прятаться мог, но Тим в этом тоже сомневался..

Значит, оставалась третья, до того похожая на Землю, что даже нелепо: у нее были два спутника, которые должны были обеспечивать приливно-отливную активность; она находилась на подходящем расстоянии от своей звезды; тот самый газовый гигант, Вторая, должен был служить заслонкой от космических булыжников; наконец, они знали, что на планете есть атмосфера. Все это указывало на возможность возникновения жизни, причем жизни, похожей на жизнь на многих землеподобных планетах, каких в Галактическом Содружестве, как ни странно, большинство — что-то около тридцати пяти процентов. Все прочее виды жизни куда более экзотичны.

Воздух в корабле дотуша, скорее всего, не походил на земной. Собственно, специалисты ни одной из планет Проекта так и не поняли, на что он походил: на корабле хранился целый набор самых разных газов. Некоторые из сохранившихся изображений и видео указывали на то, что атмосфера могла быть кислородно-азотная, другие — что серная или даже совсем экзотичная метановая. Возможно, дотуши могли жить при широком спектре различных условий. (Хотя, как сказала Таня, у биологов начинали болеть головы при одной попытке представить, на какой такой планете подобные существа могли сформироваться).

В общем, на деле не было никаких причин отдавать предпочтение третьей планете. Ничего, кроме интуиции, а то могла быть обыкновенная ловушка мышления, дань ее сентиментальной похожести на Землю (и на Триоку, кстати сказать).

И все-таки Тим приказал держать курс к Третьей.

Неспециалисты часто с трудом представляют расстояния внутри планетных систем. Людям как-то трудно понять, что даже свету, самому быстрому агенту во вселенной, требуется несколько часов, чтобы добраться от одной планеты до другой. Нельзя просто взять и долететь с Земли до Марса за несколько часов; это путешествие на досветовых скоростях потребовало бы нескольких лет.

Заблуждаются они и касательно простоты использования перпендикулярного пространства. Казалось бы, сворачивай измерения в свое удовольствия, уменьшай масштабы, лети с той скоростью, какой тебе заблагорассудится (точнее, скорость та же самая, но расстояния словно сжимаются). И, казалось бы, межпланетное пространство сворачивать должно быть так же легко, чем межвездное, даже проще: расстояния-то меньше. На самом деле деле все обстоит ровно наоборот: чем меньше пространство, которое нужно свернуть, и чем больше рядом центров гравитации — читай, планет и звезд — тем сложнее требуются расчеты. Не всякий компьютер справится. На земных кораблях расчет навигации в пределах планетных систем велся с помощью симуляторов, упрощающих систему уравнений до сравнительно простого набора объектов, и людей-навигаторов, которые доделывали остальное с помощью опыта и интуиции (поэтому корабли чаще всего гибли именно в путешествиях в пределах одной солнечной системы). Операционные системы шемин-мингрелей позволяли вести эти расчеты полностью автоматически, но все равно полет грозил занять много дней. Вот почему Тим колебался: полети они сразу ко Второй, минуя Третью, времени можно было бы затратить вразы меньше.

Но все-таки он повторил:

— Курс к Третьей.

И добавил для навигатора из шемин-мингрелей:

— Келис, прошу в этот раз расчет свертывания делать вместе с Вонгом.

— Это может занять больше времени, — с тревогой заметил Келис.

Да, время поджимало, кому это было знать, как не Тиму.

— А вы постарайтесь, чтобы не заняло, — хмуро ответил Тим.

Если Третья окажется домом дотуша, он не мог позволить, чтобы навигатор оказался под властью его мысленного излучения.

— Хорошо, капитан, — сказал штурман.

* * *

Они сотворили почти невозможное: путь до Третьей занял всего два дня.

Для Тима это были очень неприятные два дня. Только Джек своей дружбой и облегчал его положение: Тим уже неоднократно порадвался, что послушал совета Тани и не стал оставлять его на планете.

Время от времени они выходили на сеансы связи с другими кораблями и получали данные о Третьей. Все больше и больше складывалось: атмосфера действительно кислородно-азотная; присутствуют неорганизованное ментальное излучение — это означает жизнь, но очень вряд ли разумная (впрочем, Тим помнил, что Земля своим «организованным» ментальным излучениям обязана исключительно китовым и некоторым видам шимпанзе).

— Я не думаю, что дотуш там, капитан, — прямо сказала ему Олежа, когда они получили данные о разумной жизни.

— Почему?

— Потому что, будь он там, он бы уже уничтожил эту жизнь. Мы знаем, что дотуши предпочитают властвовать в пустыне.

— Предпочитают ли? — Тим приподнял бровь. — Что мы на самом деле знаем о дотушах?

Но он все более и более убеждался, что Олежа права: ничего там нет. Они зря потеряют время, надо было лететь ко Второй… Или, может, не совсем зря? Насколько Тим имеет право застолбить эту планету как возможную колонию Земли?.. С другой стороны, вот чего-чего, а проблемы со свободным пространством для колонизации у Земли сейчас нет, и еще поколение-другое не будет… Да и Галактическое Содружество в лице шемин-мингрелей наверянка уже подсуетилось, оформив на планету свои права.

И все-таки что-то его не оставляло, какое-то ощущение…

Ощущение это укрепилось, когда они впервые вышли на отдаленную орбиту вокруг планеты.

Мастерство штурманов оказалось высоко: планета выглядела примерно так, как выглядит Земля с Луны — крупный диск, сверкающий синевой, с необыкновенно яркими и четкими очертаниями континентов. Фотографии не могли передать этого, но теперь Тим увидел воочию: планета была прекрасна. Яркие синие моря, сверкающая зелень суши, перемежая почти правильными темно-фиолетовыми и голубыми полосами и лоскутами, узкие золотые полосы пустынь, белые извивы облаков…

Почему-то ощущение, что дотуш именно на ней, стало особенным сильным.

Оно могло быть и ложным, это ощущение. Но не на ментальную связь или на телепатию это не походило; скорее, на интуицию, на очень сильную интуицию, когда чувствуешь на затылке вражеский прицел, и за долю секунду до выстрела успеваешь уклониться…

— Пришли последние данные, капитан, — сказала Олежа. — Все в пределах нормы. Ничего там нет.

— Почему так мало пустынь? — вдруг спросила Рената.

— Что? — обернулся к ней Тим.

— Пустыни, — ответила она. — Могли бы и знать, капитан, — она обращалась к нему на «вы» с легкой иронией, хотя и достаточно уважительно. — Посмотрите, какие тут большие континенты. В школе мы проходили, что пустыни всегда образуются в глубине континентов, куда не доходят водные массы. Это, конечно, еще и от розы ветров зависит и от течений… Но либо у полюсов, либо у экватора должны быть пустыни. А тут, посмотрите, суша есть и там, и там, но везде зелень.

— Можеть быть, у них пустыни зеленые? — предположил штурман Келис. — Или действует еще какой-то фактор? Ну, для переноса воздушных масс.

И тут до Тима дошло, что ему еще на планете не нравилось.

— Почему здесь нет гор? — поинтересовался он в пустоту. — На Земле очень хорошо видно горы. А тут не видно.

— Сейчас посмотрю, — ответили Рената и Олежа чуть не хором.

Олежа, видно, нашла информацию первой.

— Потом, капитан, — сказала она, — что горы тут очень старые. У планеты давно нет вулканической активности. Горы сточились. Она старше Триоки.

— Так, — сказал Тим. Тут уж хватило его школьных познаний в географии. — Вы понимаете, что вы говорите?

— В смысле? — удивилась Олежа.

— Если у нее нет вулканическое активности, — ответила за Тима Рената, — то как эта красотка удерживает вокруг себя атмосферу? Нужно же электромагнитное поле.

— Его может вырабатывать какой-то другой фактор…

— И я даже знаю какой, — сказал Тим. — Дотуш. И вы уже под его влиянием. Поэтому не замечаете очевидное и не хотите верить нам. Олежа Пирс, Келис Малс, я отстраняю вас от командования кораблем.

Шемин-мингрели переглянулись.

Тим ожидал, что они начнут возмущаться, может быть даже окажут сопротивление. На этот случай у него были приготовлены меры, но он отчаянно надеялся, что влияние дотуша не так велико, может быть, даже чисто автоматическое, на уровне рефлексов, если он еще до конца не проснулся. Очень уж ему не хотелось эти меры использовать.

— Слушаюсь, капитан, — Олежа символически поднялась со своего кресла, и Келис, повинуясь ее сигналу, сделал то же.

Потом добавила уже совершенно «гражданским» тоном:

— Хочется покомандовать единолично — валяйте. Только никто на нас не влияет. Мы тренированные.

Келис согласно кивнул.

Тим пробормотал:

— Этого-то я и боюсь.

Ощущение, что в спину смотрит невидимый глаз, сделалось особенно сильным, практически невыносимым.

Глава 40

«В Голливуде начала двадцатого века и то сняли бы лучше», — вот какая мысль крутилась у Алекса в голове, когда он смотрел на экран, где разгоралась борьба борбра с ослом. То есть, пардон, эсминца неведомых Чужих и гигантского кальмара тлилилей.

Мысль была нервная, и Алекс даже тихонько захихикал. Риу не обратила на него внимания. Может быть, она знала, что он еще не пришел в себя от пульсирующего в венах адреналинах; что он смертельно устал, очевидно, голоден (но мысль о еде казалась противоестественной), еще более очевидно, изранен… Кстати говоря, Риу дала ему какое-то тлилильское обезболивающее, заверив, что оно должно быть для Алекса безвредно и не вызвать привыкания. Алекс очень сильно подозревал, что то был обыкновенный этанол, потому что эффект казался очень похожим. (На вопрос, биолог ли Риу, та как-то очень изящно ушла от ответа, сказав, что обучалась всему понемногу, как то полагается тлилилю с высоким индексом интеллекта).

Так вот, о Голливуде…

На черно-белых экранах творилось нечто совершенно беспомощное.

«Эсминец», как называл его Алекс про себя, где он только что побывал — в это до сих пор не верилось — по-прежнему рассекал воду, но теперь его обвивали вынырнувшие из воды антрацитово-черные щупальца.

Длина этих щупальцев потрясала воображение. Они с некоторым напряжением обхватили эсминец, и теперь пытались то ли разломить его, как сухую деревяшку, то ли утащить под воду. Ни то, ни другое, не очень получалось. Щупальца елозили по бортам эсминца, эсминец пытался ускорить ход, и все это тянулось уже минут пять.

Любого режиссера за такую сцену в блокбастере сняли бы с его поста, освистали бы и подали бы в суд за растрату продюсерских денег. Да и спецэффекты к тому же подкачали: черные щупальца дергались как-то дергано, сегментировано, и казались слепленными из пластилина на скорую руку.

Алекс не удержался и спросил, отчего так:

— Это не щупальца, — неохотно сказала Риу. — В смысле, это не конечности. Это ротовой аппарат. И амплитуа движений характерна для заглатывания пищи.

Алекс содрогнулся, представив рот, к которому крепится такой ротовой аппарат. А потом снова не смог сдержать дурацкое хихиканье — нет, положительно, там был этанол!

— Она что, будет жрать эту железяку?

— Это гигантский завод, приспособленный для переработки металла в глубинных слоях океана, — сказала Риу. — Оно может сожрать и железяку.

Помолчав, она добавила:

— Поэтому они прождали так долго. Эту штуку так быстро из глубинных слоев не поднимаешь.

Прежде такая фраза напугала бы Алекса, заставив заселить ту самую аморфную бездонную бездну, что являлась к нему в кошмарах, вполне конкретными монстрами. Но сейчас ему было практически все равно. Ну что ж. Завод так завод. Бывает и не такое.

— Долго еще? — спросил Алекс.

— Теперь в любой момент. Оно и так что-то долго возится…

Тут, словно по сигналу, щупальца напряглись, словно собравшись для последующего решающего рывка. Эсминец тоже словно рванулся, окутавшись облаком пара — может быть, это был защитный механизм, а может быть, эсминец был серьезно поврежден…

Риу что-то сказала по-тлилильски, не озаботившись переводом, и начала тыкать пальцами в зеркало экрана.

Несколько видов сменилось, в частности, появилось что-то вроде радарной схемы, «вид сверху». В центре этого маленького экрана было пятнышко, по форме напоминающее эсминец, рядом с ним и под ним — пятнышко несколько большем размером. Видимо, этот подводный завод-кальмар. Вокруг — еще точки и пятнышки, значительно меньше и того и другого. То ли группа поддержки, то ли просто наблюдатели.

И вдруг большое пятнышко, кальмар, исчезло! И один за другим начали гаснуть пятнышки помельче.

Риу что-то сказала еще на своем языке, но на сей раз все было понятно Алексу без слов. Он и сам добавил пару ласковых на сествана. Они переглянулись.

— Ну что? — спросил Алекс. — Теперь надо начинать паниковать?

— Не думаю, — сказала Риу. — У них должен быть запасной план. У них не может не быть запасного плана. Предприятия такого рода… там протокол на протоколе на протоколе, никто и чихнуть не смеет без запасного плана. У вас не так?

— У нас точно так же, — мрачно сказал Алекс, — но у нас еще халатность на халатности и тупой некомпетентности.

— Ну, хоть что-то в Галактике не меняется, — Риу пожала плечами. — Но тут дело планетарной безопасности. Сейчас посмотрим…

Она вновь забарабанила пальцами по зеркалу, и внезапно посреди экрана появилось изображение эсминца в куда лучшем качестве, чем раньше, да к тому же цветное.

— Вот сразу бы так, — пробормотал Алекс.

— Это не я, — Риу казалась обеспокоенной. — Это наше… правительство, скажем так… затребовало лучший вид, а я просто к нему подключилась. Сейчас что-то должно произойти.

Снаружи картинка казалась даже мирной: с этого ракурса эсминец Чужих походил на этакий детский пароходик, шлепающий себе по воде, который кто-то обвесил ненужной машинерией странного вида. Если, конечно, забыть о размерах этого пароходика и о том, какие разрушения он уже причинил. Ярко светило солнце, играя на водных брызгах — идиллия!

И тут…

Сначала Алексу показалось, что в воздухе появилось что-то вроде легкого тумана, этакая прозрачная дымка, застелившая горизонт. Дымка все сгущалась, превратившись уже в темно-фиолетовую пленку, и уже стало ясно, что она движется прямо на эсминец.

Риу оскалилась, глядя на экран, ее хвост замолотил по полу мелкой дробью: первый раз Алекс наблюдал такое! До этого ему казалось, что хвост у тлилилей, в отличие от наземных животных, вообще не принимает участия в выражении эмоций.

— Что это? — с тревогой спросил он.

— Что-то, о чем я только слышала… — сказала она неохотно. — Если это то, о чем я думаю… О, гнусные слизистые твари! Столько лет тяжелого труда!

Облако сгустилось до полной синевы, застелив экран, и так продолжалось минуты две. Потом дымка рассеялась — и все. Поверхность моря была чиста. Полностью. Будто и не было никакого корабля.

Алекс почувствовал себя полным и законченным идиотом.

— Он что, уплыл? — спросил он.

— Нет! Он был уничтожен.

— Но… каким образом?!

— Это такие… миниатюрные животные? Не знаю, как объяснить. Они пожирают металл и пластик. И все, что похоже по структуре на металл и пластик. Если правительство решилось их выпустить, то кто-то крупно напортачил.

— Почему?

— Потому что их не остановить! Так раньше проводили Столетние Очищения на планете! Их выпускаешь, они жрут все, что находят на поверхности и в верхних слоях воды, потом массово вымирают. И все! Понимаешь, все жрут. На всей планете.

— А разве у вас… Я думал, вы только в космосе используете…

— Они — нет, — сказала Риу совершенно безжизненным тоном. — Но мы инопланетными технологиями не брезговали. У нас, у Движения, есть свои базы. Точнее, были. О, подлые, подлые твари!

Алекс вычленил из этого главное:

— Так что, никакие специалисты посмотреть Хонду и Леднева не приплывут? — уточнил он.

Риу вызвала кого-то в свое убежище, чтобы они осмотрели спасенных. Пока Хонда и Леднева лежали на полу, у постамента с опутанной своими «проводами» лилуной, и до того походили на трупы, что Алексу делалось не по себе.

— Не знаю, — ответила Риу. — Я ничего не знаю.

* * *

«Дичь и круговерть, — подумал Тим. — Вот это — настоящие дичь и круговерть».

Он никак не мог понять, что творится с планетой. А хуже того — это не могли понять планетологи из геллорского флота.

Этот флот (шесть кораблей, хотя Тим подозревал, что на деле их больше) барражировал на расстоянии радиовидимости, на удаленных орбитах от планеты. Тим уже предупредил, что у него есть подозрения на действия дотушского излучения.

Тем не менее, ментальные сигналы дотуша никак не подтверждались: его экипаж вел себя адекватно, сидел себе по каютам (кстати, каюты тут были куда больше и роскошнее тех, что Тиму доводилось видеть на земных военных кораблях — ну разумеется) и не пытался оспаривать его капитанскую власть.

Между тем, планета медленно поворачивалась под ними, прекрасная, зелено-голубая и вроде бы лишенная малейших признаков разумной жизни.

Им недосуг было заниматься исследованиям таинственно отсутствующих пустынь; да и, если в действии был биогенный фактор, для этого пришлось бы высаживаться. А Тим не хотел этим рисковать. Однако магнитными полями планеты они занялись, благо, сделать это было нетрудно.

И довольно быстро выяснили, что магнитное поле, окружающее планету, имеет специфическую форму — как будто оно генерировалось не изнутри планеты, а с ее поверхности. Так оно и было: планета, явно старше Земли, уже полностью охладила свои недра; процесс горообразования на ней также прекратился. Методом несложных подсчетов и наблюдений они определили, что это магнитное поле имеет биологическое происхождение. Вот что именно его генерирует, — точнее, какие именно животные или растения или вся биосфера целиком, — они не поняли.

Планетолог из геллорского флота с непроизносимым именем прислал Тиму взволнованную депешу, что это совершенно невероятное открытие, и оно вполне может принести ему какую-то там премию. Заодно он запросил разрешения на исследование поверхности планеты.

Тим отказал.

— Если магнитное поле генерирует все-таки сама планета — значит, дотуша на ней нет? — спросила Рената, когда они в рубке рассматривали последние данные.

Тим же вспомнил галерею в корабле дотуша.

— Не вижу, как это противоречит версии капитана, что это работа дотуша, — неожиданно поддержал Тима Вонг.

Посол, кстати говоря, показал себя хорошим спортсменом и использовал это звание без малейшей иронии, в отличие от Ренаты. А может быть, то было унаследованное китайское почтение к рангам.

— Если это биосфера планеты, значит, это не дотуш, только и всего, — сказала Рената. — Значит, мы возвращаемся к тому, с чего начали. Нет ни единого признака, что дотуш прячется где-то здесь. Мы же не можем просветить всю планету огромным рентгеном. Да если бы и могли, у нас есть только приблизительные представления, как дотуш выглядит.

— А вы что же, думали, что дотуш там построил гигантские аппараты, которые генерируют это магнитное поле? — усмехнулся Вонг.

— Не вижу другхи вариантов. И эти приборы должны быть тогда достаточно велики, мы бы засекли их с орбиты при облете. Но даже если они замаскированы…

— Рената, вы молодец, — сказал ей Вонг почти отечески. — Вы умная, яркая женщина. Но вы, при всем уважении, слишком технарь. А у меня всего лишь жизненный опыт работы с инопланетянами. Их никогда не следует рассматривать с лицевой стороны.

— В каком смысле? — не поняла Рената.

— Не та идиома, прошу прощения. Принимать за чистую монету, я хотел сказать. Вы же изучали резюме Крюкова.

«Резюме Крюкова» представляло собой краткий конспект всей информации о дотушах, который Тим составил во время своих изысканий. Ни одну курсовую работу он не писал с таким тщанием. К тому же ему очень помогла Таня.

— Изучала, — сказала Рената. — Там говорилось, что дотуши считают своим долгом формировать под себя планетарную среду.

— Ну а «формировать под себя» для вас непременно значит «залить бетоном и уставить механизмами»?

Рената замолчала.

— Я тоже подумал о генной инженерии, — сказал Тим. — Мы вообще не нашли почти никаких прямых записях о технологиях дотушей. Видимо, владелец корабля всерьез опасался, что он попадет в чужие руки, и постарался не оставить нам ничего полезного.

Вонг посмотрел на Тима непроницаемыми темными глазами, и у Тима сложилось четкое ощущение: знает, старый, опытный дипломатический лис, прекрасно знает, что Тим в растерянности и не знает, как поступить, и с каждым часом чувствует себя все большим идиотом, вращаясь вокруг этой планеты! Потому что не представляет, как искать на ней дотуша, если он спрятался за этой средой как за ширмой.

Джек толкнул Тима носом в бедро. Машинально почесав пса за ушами, Тим сказал:

— Да, приятель, застряли мы. Так что пойдем-ка я тебя покормлю…

(Можно было настроить кормежку автоматически, но Тиму это не нравилось и он всегда по возможности сам занимался своим другом).

И тут его осенило.

Спрятался как за ширмой, говорите? Очень может быть, что и так: дотуш явно постарался, чтобы ничего не выдавало его присутствия, когда он залег в спячку. Но спит он или нет, а питаться чем-то он должен. И это питание должна поставлять ему среда. И значит… значит…

Что-то полузабытое, даже не из школьного курса биологии, а из какой-то старой дурацкой книжки или комикса всплыло в голове. Что-то о сезонных миграциях, на первый взгляд совершенно бессмысленных, но оставляющих груды мертвых тел…

— Вот что, — сказал Тим. — Рената, можете составить для бортового компьютера задачу на поиск леммингов?

— На поиск кого? — не поняла Рената.

— Массовых перемещений биомассы! Очень объемных! Куда-нибудь в одно место. Спорим на что хотите, что они тут найдутся. Может быть, даже не единожды.

* * *

Коре новоприбывшие понравились, а Алексу нет. Их было двое. Они приплыли на таких же серебристых ракетных рыбах, какие использовали Риу и Алекс только недавно. Риу впустила их через наружный шлюз, где они долго отфыркивались и восхищались Корой, которая терпеливо лежала на дне, где долго восхищались ею. Мол, какая она огромная, какая красивая, и какие обводы, какая расцветка! А главное — какая мощная телепатия, они услышали ее издалека!

Алекс все это слышал только потому, что встречал их, положив руку на темную шкуру Коры. И он также чувствовал, что под комплиментами касатка попросту млела.

«Не расслабляйся, — сказал он ей. — Они все равно тебе не стая».

«Да знаю я, — досадливо ответила Кора. — Но было бы лучше, если бы ты меня почаще хвалил».

Алекс сразу почему-то счел обеих женщинами, а потом, подумав, для простоты решил считать женщинами всех представителей Движения. А что. Женщины против мужчин. В некотором роде в тему.

Он вспомнил лекцию по ксенобиологии — факкультативный предмет, который он посещал, чтобы набить часы. Ксенобиология двадцать лет назад, как и сейчас, находилась в зачаточном состоянии. Но он помнил, что лектор, немолодая женщина, с иронией сказала, что когда вы затрудняетесь определить, какой инопланетный пол считать мужским, какой женским (допустим, вынашиванием ребенка оба занимаются попеременно или вынашивает не тот организм, который производит яйцеклетки), то проще считать «мужским» более агрессивный пол. Или просто господствующий.

Так вот, исходя из этой парадигмы по крайней мере господствующим «полом» тлилилей вполне можно было назвать тех, кто сейчас держал власть. Хотя граница проходила не по биологическим признакам, строго говоря.

Одна из прибывших была очень маленького роста, гораздо пухлее Риу. Пухлость среди тлилилей не считалась уродством, наоборот ценилась, как дополнительная теплоизоляция под водой, но эта тетушка была практически шарообразной. Ее волосы были сплошь заплетены в косички и украшены каким-то диким количеством бусин и ленточек, которые она тут же начала выжимать и приводить в порядок, выбравшись на приступку-«десну» в предбаннике.

Вторая была высокая и очень несуетливая, без каких бы то ни было украшений в волосах в принципе. Ну прямо комический дуэт.

— Алекс, познакомься, Гора, спецалист по психопрограммированию, — представила Риу высокую. — А это Ния, ее охранник, — то относилось уже к маленькой.

— Спасибо, я уже знаю, — ответил Алекс. — Через Кору уловил.

Он думал, что Риу обидется на его резкость. Похоже, она как-то телепатически обратилась к гостям, потому что те без дальнейших слов прошли к внутренней диафрагме.

— Алекс, пойдем, — сказала Риу. — Или вы думаете, что они будут обследовать ваших соотечественников на расстоянии?

— Я лучше послежу отсюда, — сказал Алекс, погладив Кору по носу. — Она все равно все время на связи. А так ей будет спокойнее, я ее слишком часто одну оставлял.

Мотив у него, конечно, был совершенно другой: ему надоело, что Риу и Кора разговаривают телепатически у него за спиной, образно говоря, и он предпочел бы оставаться в курсе этого разговора. Ему требовался тактильный контакт либо с той, либо с другой, и тактильный контакт с Корой представлялся куда более приятным вариантом.

Риу это, разумеется, поняла, раздраженно — а может, иронично — хлестнула хвостом и так же без дальнейших слов удалилась.

«Мог бы и прямо сказать, — укорила его Кора. — Племянница обиделась».

Она переняла у Алекса привычку называть Риу «она», тем более, что самой Риу было, похоже, все равно.

«Вряд ли, — фыркнул Алекс. — И потом, я тоже сказал правду. Я слишком часто оставлял тебя одну».

У Алекса сложилось впечатление, что ментальный фон Коры потеплел. Будь она кошкой, она бы замурлыкала.

«Попробуй посмотреть моими глазами», — сказала она ему.

«Зачем…» — начал Алекс, но тут же ему стало понятно, что имела в виду Кора.

Она вовсе не собиралась показывать ему внутренности наружной каверны своими глазами, пусть даже зрение у китовых совсем неплохое. Оказывается, она прекрасно видела все то, что происходит за стенкой.

Это было странно. Благодаря тонкому слуху и вибрациям от стенок Кора уже могла формировать довольно сносную картину того, что происходило в соседнем помещении, но еще она, оказывается, читала мысли Риу, Горы и Нии, что все находились там. И это было что-то вроде три-д модели в техноколоре: все очень яркое, все плывет, перетекает одно в другое. И при этом ты словно бы видишь — нет, чувствуешь — эмоции, словно бы истекающие из всех троих. Алекс мог «видеть» их, словно ауры, окружающие головы. Нет, четверых! Кора, оказывается, чувствовала и лилуна. Хотя ее «аура» напоминала какую-то мешанину размытых, грязновато-коричневых цветов.

Леднев и Кора выглядели совершенно инертными, бледными фигурами. Все то время, когда трое тлилилек поднимали их, переворачивали, клали на пьедестал, подсоединяли к ним те же самые лианы, которые опутывали лилуну…

На этом месте Алекс хотел вмешаться, но Кора остановила его еще прежде, чем он сделал хотя бы одно движение:

«Они не хотят им зла. Эти штуки… они просто… позволяют смотреть внутрь разума? И позволяют разуму смотреть внутрь тебя?»

«Я думал, они контролируют лилуну…»

«Нет, Риу говорит, что лилун контролируют по-другому. Эта просто не имеет собственной личности, поэтому это все так… выглядит. И Гора — лилуна».

«Что?» — удивился Алекс.

«Да, лилуна. Ния при ней то же самое, что Риу — при этой лилуне. Они обе многим рисковали, что выбрались сюда. Если их отсутствие заметят, Нию могут убить, а Гору изолируют».

«Почему же они нам помогают?»

«Потому что рассчитывают на нашу помощь в ответ. И потому что Риу их попросила».

Тут Гора, которая словно ждала комментария Коры, нацепила лианы и на себя. Легла она, правда, не на постамент, на котором уже не оставалось места, а прямо на пол. Синие огоньки забегали по лиане, она прикрыла глаза.

«Сколько ждать?» — спросил Алекс у Коры.

«Сейчас спрошу Риу… Она говорит, снаружи — недолго. Полчаса, час. Внутри, в разуме, время субъективно течет гораздо быстрее…»

Полчаса показались Алексу ужасно долгим сроком. Он решил никуда не уходить из предбанника с Корой и только уселся на узкий бортик-десну, опустив ноги в мутную воду.

Ему отчаянно захотелось спать. Усталость всех прошедших часов вдруг навалилась на него десятикратно. Он попытался сообразить, сколько времени прошло с момента, когда они с Корой отправились смотреть датчики, — и не смог. И тем более не получалось представить, что еще совсем недавно все они были живы, здоровы и любые слова о галактической войне казались несмешной шуткой. Где, в Галактике, в наше-то время? Ну, может быть, где-то далеко, ближе к Ядру, или в дальних рукавах, которые Галактическое Содружество еще толком не исследовало…

А теперь эта большая война с неведомым, но невообразимо хорошо вооруженным противником — если он может позволить себе разбрасываться такими штуками, как «эсминец» на Тусканоре, и тем более вздергивать разумность Коры до человеческого уровня — подступила совсем близко. Как темная бездная под ногами. Как страшный зверь с щупальцами, что ворочается в этой бездне…

Алекс тряхнул головой. Голова звенела, перед глазами плыли разноцветные круги. С чего он вообще взял, что война неизбежная? Эта хрень плавала под водой Тусканора, может, миллионы лет! Есть большой шанс, что цивилизация, которая ее туда запустила, давным давно почила в бозе.

Тревожный сигнал Коры ворвался в его мысли, отразился от стенок помещения.

Ругнувшись, Алекс соскочил в воду, прошлепал к Коре и положил руки на ее бархатную шкуру.

«Что?»

Но вместо Коры он увидел Гору, сидевшую на полу. Она тряслась, была бледна, как смерть, и отворачивала голову от чашки, которую ей пихала под нос Ния — отказывалась лакать.

«Спроси ее, что с Хондой и Ледневым! Спроси!»

«Она уже мне все передала. С ними плохо. Хонда еще, может, выкарабкается, хотя часть ее самости будет потеряна…»

«Часть чего?! Личности?!»

«Самости. Она так сказала. Не перебивай. Большая женщина выкарабкается, а Леднев уже нет, он выжжен полностью. Но хуже другое. Гора говорит, что мы все в огромной опасности. Но не от того, кто прислал проб, а от Проекта».

Алекс не сразу вспомнил, что такое Проект. Потом сообразил. Риу ему рассказывала. Огромная организация внутри Галактического Содружества, которая занималась проблемами контакта с потенциально враждебной цивилизацией. Риу считала, что именно эта цивилизация и прислала «эсминец». Черт, как все сложно и как болит голова…

«И чем опасен Проект?»

«Тем, что они попытаются убить до… дотуша, который отправил штуку-разрушитель. А его убивать нельзя. Ни в коем случае нельзя! Он — единственный шанс на спасение!»

А в следующий миг диафрагма раздвинулась и в комнату ворвалась Риу.

— Вот тут ты нам и нужен, Алекс, — сказала она не терпящим возражения тоном. — Ты достанешь корабль и полетишь на ближайшую планету Проекта. Это Триока. Тебе надо будет связаться с ними…

— Откуда я достану корабль? — озлился Алекс. — Из дерьма соберу?! У вас даже дерьмо рыбы жрут!

— Откуда хочешь, — сказала Риу. — Я сказала, что не допущу гибели этой планеты от рук нашего правительства, и я ее не допущу. Если параллельно предотвратим гибель галактики, тем лучше для галактики, не так ли?

Глава 41

Космос огромен.

Собственно, это главное, что нужно понимать о космосе. Он непредставимо велик. Две межвездные империи, насчитывающие тысячи миров, могли бы воевать друг с другом много столетий, и их флоты ни разу не встретились бы, даже патрулируя примерно один и тот же участок пространства.

Можно сколько угодно приводить в примеры цифры с десятками, даже сотнями нулей. Можно рисовать картинки в каком угодно масштабе. Можно вспоминать, что солнечный свет идет до Юпитера целый час и привести в пример знаменитый снимок, сделанный на заре космической эры, где Земля с орбиты Нептуна кажется крошечной, едва различимой голубой точкой[10].

Но все равно все это колоссальное одиночество космической ночи, которая так же надежно сталкивает расы друг с другом, как и разделяет их, невозможно понять, пока не окажешься с ней один на один.

Тим почувствовал примерно это, когда крошечный «катер» отделился от огромного корабля-матки, на котором они прилетели… черт возьми, сообразил Тим, я даже не помню, как он называется! Да и есть ли у него название? У кого-то из знакомых Тиму инопланетных народов была традиция: не называть корабли, ни морские, ни космические, чтобы боги не знали, на кого гневаться. Использовались только порядковые номера. Он не помнил, может быть, это как раз касалось шемин-мингрелей.

Тим хотел было уже спросить у Вонга, который управлял их кораблем, но передумал. Все их разговоры записывались и передавались на корабль. Хорош бы он был, если названия у корабля все-таки было.

Итак, их крошечная лодочка отделилась от корабля, и вместе с ним — словно бы не просто от человечества, но и от всего сообщества разумных, что ждало за их спинами. Ждало, затаив дыхания.

Планета вращалась внизу, буквально под их ногами: огромная, красочная, непонятная. С орбиты удалось засечь то, что было, по их представлениям, массовой миграцией животных, но в таких вещах никогда нельзя быть абсолютно уверенными. И если они ошибутся, у них может не оказаться времени на второй заход…

— Что, никогда не был в рубке перед десантированием? — спросил Вонг.

У него стало злое, как будто даже помолодевшее лицо, и Тим подумал, что никогда как-то не размышлял, что заставило посла принять участие в Проекте, поставить все на карту, потащиться сюда. А ведь Вонг, пожалуй, авантюрист. Может быть, настолько авантюрист, что по-настоящему скучал по штурвалу небольшого космического кораблика — того, на котором действительно чувствуешь, что пилотируешь. Вот как сейчас, когда планета внезапно вылетает из-под ног и наваливается сверху…

— Никогда, — признал Тим.

Наверное, ему стоило остаться на корабле. Он капитан, должен был остаться. Послать с Вонгом Ренату или Бергмана, который так и просидел всю дорогу в машинном отделении; предположительно, узнавал что-то полезное у шемин-мингрелей, но с тем же успехом мог соображать с ними на троих.

— Ну так вообще ни хрена не похоже, — сказал Вонг весело. — Не чувствуешь даже, что летишь. Я мог бы вообще тебя за рычаги посадить, и то бы не хуже вышло!

Тим в этом сомневался: пульт управления, в котором Вонг ориентировался играючи, казался ему довольно сложным. Уж всяко посложнее, чем у шемин-мингрельского автомобиля, а это был предел тимовых возможностей. И никаких рычагов на нем, конечно, не было: Вонг пользовался устаревшим космическим жаргоном.

Шемин-мингрели, в отличие от людей, которые не полагались на сенсорику, устроили полностью сенсорную панель: вместо кнопок на большом экране горели значки вроде иконок. С другой стороны, у них большая часть техники управлась мысленно. Ручные элементы управления ставились только на тот случай, если пилот вдруг окажется в растерянном состоянии — настолько, что его разум начнет подавать противоречивые сигналы. Для управления людьми аппарат пришлось немного переделать.

Ну что ж, по крайней мере получилось красиво.

Сделав ошибку в одном, остальное посол определил абсолютно верно. Тим никогда не сидел в кабине челнока при спуске на планету, но прекрасно представлял себе, как это чувствуется: дикие перегрузки, обшивка накаляется, мотор воет, ты молишься, как бы тебя не садануло об этот булыжник на всей твоей чертовой скорости…

В этот раз все оказалось иначе. Никаких перегрузок, никакой вибрации. Шума двигателя, и в земных кораблях внутри не слышно, но шум вспомогательных механизмов, того же «холодильника», более чем ощутим. А тут ничего. Тишина, как в консерватории за секунду до того, как маэстро взмахнет смычков. Так тихо, что слышно, как волосы на голове шевелятся.

Планета перестала наваливаться сверху и заняла четкое место внизу. Теперь они уже не летели к ней «вверх», а падали, быстро и бесшумно. Рубка казалась прозрачной — не потому что на самом деле была таковой, а потому что вся ее поверхность, кроме пилотского пульта, поднимающегося из пола на тонкой ножке, и кресел-ложементов, представляла собой огромный стереоэкран — и было видно, какой ландафт, совершенно не похожий на Земной, открывается буквально под ногами. Круче, чем на аттракционе. Никакого четкого чередования лоскутов лугов и возделанных земель, никакой геометрически правильной паутины дорог. Совершенно девственный мир: плавные линии луговых холмов, причудливые петли реки, темно-зеленые протуберанцы лесов, отвоевывающие луговое пространство…

И вдруг земля перестала лететь на них, зависла совершенно ровно внизу, не приближаясь и не отдаляясь. Теперь под замер луг — пышное разнотравье, в котором выделялись полосы посветлее и потемнее, как на морской глади. Они висели примерно на высоте многоэтажного дома..

— Да-а, — пробормотал Вонг. — Были бы эти штуки у нас лет тридцать назад… Смотри, капитан. Привел тебя как по ниточке.

Тим сначала не понял, о чем он. А потом разобрал: широкий поток светло-коричневых спин толпился у переправы, бросаясь в воду и поднимая брызги. С этой высоты брызги выглядели легкой рябью.

— Давай за ними, — сказал Тим.

— Да я знаю, — ответил Вонг.

— И я знаю, что ты знаешь, — ответил Тим по-русски. — И вообще я здесь только за тем, чтобы потом тебя в случае чего под трибунал не отправили, так?

Вонг остро посмотрел на него черным глазом.

— Под трибунал меня не отправят, я штатский, — сказал он скучным голосом. — А суд на Земле мне грозит в любом случае, если что-то пойдет не так. Кто там сидит в капитанском кресле на Земле неважно, все равно главный я.

Тим подумал, что понятия не имеет, что он имеет в виду, выделяет голосом «на Земле» и «земной». Но сказал, на всякий случай с иронией:

— Спасибо.

— Не за что, молодой человек. А-абсолютно не за что…

И Тим перевел это так: Вонг рискует так же, как Тим, в случае провала, но в случае успеха все лавры тоже достанутся ему. По крайней мере, на Земле. А кому какая разница, что там подумают инопланетяне?

Ну а в случае, если их миссию инопланетяне расценят, как успех, а Земле результаты не понравятся, Вонг тоже сумеет вывернуться, подставив Тима… Ай да молодец!

Впрочем, сейчас это Тима не волновало.

— Разрешите опуститься ниже, капитан? — это Вонг спросил уже на общеторговом. — Хочу посмотреть на этих зверей.

— Зачем опускаться? Приблизьте изображение…

Вонг хмыкнул, но послушно сделал что-то на пульте. Изображение приблизилось, и Тим запоздало сообразил, что посол, может быть, хотел еще поиграться с возможностями маленького кораблика, доставшегося ему. Кто знает, сколько лет он не пилотировал.

А звери действительно были красивы. Похожи на оленей или лошадей, только еще более высокие, вытянутые, поджарые, с сильной мускулатурой и широкой грудью. Мягкая замшевая шерсть, на первый взгляд коричневая, при боковом освещении отливала зеленым. Тут и там в стаде мелькали рога. Кажется, имелись они не у всех самцов, а у которых были, вздымались вверх белыми башнями.

— Царские звери, — сказал Тим.

— Почти жалко, — согласился Вонг.

Тиму было жалко без всяких почти.

Если он не ошибся, звери бежали в пропасть. Вот она, уже показалась на горизонте, там, где луг медленно высыхал, переходя в жетскую гравийную косу. Дальше за ней начиналась плоская равнина, поросшая совсем мелкой рыжей травкой. А потом — пропасть. Слишком узкая для каньона и слишком глубокая… вообще для чего угодно слишком глубокая.

Они вообще-то сначала нашли эту пропасть, а потом уже проследили к ней миграцию. И вот теперь им предстояло увидеть все воочию…

Пропасть уже оказалась под ними — длинный разлом, оскаленный неровными зубьями.

— Рената, — сказал вслух Тим: она постоянно прослушивала разговоры.

— Да, кэп?

— Спускаемся в пропасть. Связь может прерваться, телеметрия тоже. Не паникуй.

— Ясно. А когда начинать паниковать?

— Если не поднимемся через семь часов, разрешаю поорать и побиться головой о пульт, — хмыкнул Тим. — Лезть нас доставать — запрещаю. Отведите с Бергманом корабль на безопасное расстояние о планеты, передай командование Олеже и действуй по обстоятельствам.

Все это они уже обговорили заранее, но сейчас Тим почувствовал необходимость повторить. Опять же, в прошлый раз запись была выключена. Теперь же все их слова фиксировались на пленку.

— Знаешь старые фильмы, кэп? — спросил Вонг.

— Насколько старые?

— Докосмической эры.

— Немного, — слукавил Тим. Он обожал эти фильмы.

— Нам в училище показывали, для культурного развития. Я чувствую себя долбаным Люком Скайуокером!

И кораблик нырнул в ущелье.

* * *

Алекс спал плохо, несколько раз просыпался. То ему снилось, что на него темной бездны под ногами смотрят горящие глаза; то — что стены вокруг начали смыкаться и переваривают его. Несколько раз он просыпался, только чтобы снова увидеть все то же: пульсирующие огоньки на лианах, обвитых вокруг непомерно толстой туши лилуна в центре, Хонду и Леднева по обеим сторонам нее на том же пьедестале, и темные силуэты вокруг — Гора, Ния, Риу, черт его знает, кто именно. Дикарские пляски, камлания вокруг костра — примерно с тем же результатом..

Ему выдали что-то вроде спального мешка и сказали спать прямо здесь. Алекс был чуть не до слез благодарен тлилилькам за это и не собирался спорить, только пожалуйста, оставьте его в покое, дайте ему поспать, а потом желательно поесть, он согласен даже на этих прозрачных червей, только не заставляйте все решать прямо сейчас…

— Вставай, — Риу потрясла его за плечо. — Я дала тебе выспаться, сколько можно, но уже пора что-то решать.

Алекс промычал что-то, понимая с ужасом, что решать он ничего не в состоянии.

Тогда Риу сунула ему в руку какие-то капсулы.

— На, — сказала она. — Это универсальный стимулятор. Действует на всех кислорододышащих с двумя кругами кровообращения и выделенными органами фильтрации. У вас же все так?

— Угу, — согласился Алекс, давясь капсулой. — А у вас?

— А у нас один общий орган фильтрации, который вместо ваших печени и почек, а кругов кровообращения три. Ты не знал?

— Забыл, — соврал Алекс, который не вчитывался в детали биологии тлилилей.

— Надо что-то решать. Я пробежалась по своим контактам. Корабля у нас нет. Потом, я не знаю, что делать с вами. Официально Плот был уничтожен. Я не могу просто так предъявить вас правительству и сказать, что вы прятались здесь, у меня.

— Я думал, ты официально директор этой штуки. Этой рыбы то есть.

— Я не имею права в нее никого пускать. И я не собираюсь ради вас подставляться. И так уже…

— Между прочим, я по твоей наводке лез в эсминец! — спросонья Алекс почувствовал дикое возмущение. — Ты же хотела получить информацию?

— Мы ее получили, а ты спас своих. Так что мы квиты. Дальше я подставляться за тебя не собираюсь.

— Офигеть. То есть мы все трое официально мертвы?

— Вроде того. Был бы жив Аше, я бы придумала, что с вами делать…

— А он мертв?

— Понятия не имею. Связаться не получается.

— Черт… а как же Кора?

— С Корой никаких проблем. Ее мы примем в любой из наших подводных баз как родную. Вот с вами проблема. Там для вас ничего не приспособлено. Да и что вам толку там жить? Нам нужен космический корабль и вернуть вас к другим инопланетникам, передать им послание.

Алекс обхватил руками голову. За что ему все это? Он обыкновенный биолог, специалист по китообразным, дипломат-недоучка, он вообще послан сюда чисто для того, чтобы присматривать за декоративным элементом — Корой. У него болят руки, ноги, голова… в ней, правда, проясняется: капсулы Риу оказались и впрямь чудодейственными. Но это не значит, что от этой ясности становится виднее, что делать…

И тут Алекса, кажется, наконец осенило.

— Где Гора и Ния?

— Уплыли. Они не могут долго отсутствовать на своем месте, Гору хватятся. И так задержались.

— Они сказали, что делать дальше с Хондой и Ледневым?

— Нет. Гора не специалист по реабилитации вашего вида. Она уверена только, что Хонда еще может оправиться, а Леднев нет.

— Это я помню, — отмахнулся Алекс, который в другое время пожалел бы Леднева: немногословный врач ему нравился. Сейчас, однако, ему было совершенно не до этого. — Она не сказала, как заставить Хонду очнуться?

— Нет, ничего не говорила. А зачем нужна Хонда?

— Затем, что Хонда придумает, что делать. У меня, честно говоря, отказывает воображение. Давай эту свою капсулу. Их запивать надо?

— Нет, растворяются слюной.

Алекс испытывал странное чувство, когда заталкивал капсулу в полуоткрытый рот Хонды. У нее были суховатые губы, чуть влажные у внутренней границы, и мелькнула мысль, что он уже очень давно не прикасался ни к кому так интимно. Секс и все прочее никогда не привлекали его, но знание чужого человеческого тела… может быть, если бы это было ему доступно…

Он подумал о том, что, может быть, Хонда и Леднев были любовниками. Шона ему ведь намекала. Или то была Эрика? И вот странно, может быть, Леднев так прикасался к ее губам последним, а теперь больше не прикоснется…

Ну и где-то совсем на задворках мелькнула мысль, что, потеряв сознание, Хонда кажется очень некрасивой и что японские корни проявляются сильнее: у становится нее какое-то плоское, старое лицо. А обычно куда живее и куда моложе…

Хонда задохнулась, открыла глаза и до боли сжала руку Алекса.

— Господи… — прошептала она. — Господи.

— Всего лишь я, — он постарался дежурно пошутить.

— Нет, — пробормотала Хонда. — Там была песня. Такая песня. Я была уверена, что умираю. Нельзя жить и слышать, это, нет…

Она открыла глаза, в этом освещении слишком бледные, и Алекс увидел, какие у нее воспаленные, покрасневшие белки, и как наворачиваются слезы.

— Мы умерли? — спросила она. — Я и Игорь? Мы правда умерли?

— Я не знаю, — честно сказал Алекс. — Но вас мы спасли. Вы…

— А Игоря, значит, нет, — она медленно, словно бы с усилием, разжала пальцы, отпуская его руку. — Ясно. Это я виновата. Он пытался меня отговорить. Но что теперь… — она посмотрела в сторону, мимо Алекса. — Где мы?

— Давайте я принесу вам пить, — предложил Алекс, которому и самому хотелось пить до того, что горло, кажется, трескалось. — И поесть. И все расскажу.

— Пить, — поправила Хонда. — Есть не надо, меня вывернет. Рассказывай.

…Алексу казалось, что рассказать про все, что произошло, быстро невозможно. Бывают дни длиннее года. Этот день — а может, прошло уже больше суток? — выдался именно из таких. Алекс не удивился бы, найди он у себя седые волосы и морщины. Хорошо, что тут нет зеркал.

Но, как ни странно, рассказ вышел довольно короткий.

Уже на середине Хонда потребовала помочь слезть ее с постамента. Поглядела на лилуну, осмотрела помещение. Потребовала уточнения, что они в самом деле в гигантской рыбе. На мгновение Алексу показалось, что вернулась старая Хонда, но его начальница ни разу не воскликнула «Ну и ну!» или «Вот это да», ни разу не усмехнулась и не хлопнула себя по бедрам, как бывало. Она молчала, впитывая информацию, словно черная дыра.

Леднева она даже не коснулась, только проговорила «Ясно», когда Риу вмешалась в разговор со словами, что синие лианы подключены к нему, чтобы стабилизировать и синхронизировать бессознательную деятельность организма. А Алекс ждал от нее какого-то жеста. Ну там что она по волосам ему проведет, пульс проверит…

Наконец, когда дело дошло до того, что правительство тлилилей утаивает от Проекта важную информацию — Риу знала это из правительственных переговоров, вся информация о последних событиях была помечена «не для распространения» — Хонда словно бы оживилась.

Убрав с лица подсохшие волосы, она сказала:

— То есть я так понимаю, что своего корабля нет, и нам нужно выбить у тлилилей живой корабль?

— Видимо, — ответил Алекс. — И я не знаю даже, как подступиться. В смысле, мы же не можем просто выбраться на берег какого-нибудь острова и начать требовать…

— Почему нет? — холодно проговорила Хонда. — В конце концов, они нам должны.

— За что?!

— За все, что случилось на этой жалкой планетке.

— Но это вы с Ледневым разбудили…

— Они этого не знают, — перебила Хонда. — А в некоторых обстоятельствах, Алекс, агрессия — лучшее оружие дипломата.

Она помолчала несколько минут, будто думая о чем-то. Потом спросила:

— Кора может довести нас отсюда до Главного острова?

— Что вы называете Главным? — уточнила Риу.

— Ты меня поняла, — покачала головой Хонда. — И вот что, Риу. Если хочешь сотрудничества и дальше, мне нужна равновесная услуга.

— Какая?

— Ты позаботишься о Ледневе. Хорошо позаботишься, пока мы не сможем его забрать. И упаси тебя все твои боги использовать его как заложника.

Риу выпрямилась с некоторым возмущением.

— Как ты можешь…

— Это все могут, — перебила ее Хонда. — У каждого есть то, ради чего он пойдет на все. У тебя это — твое дело. Если ты по-настоящему захочешь моей помощи, ты можешь попытаться крутить мною через инвалида.

— Я тебя вижу, — сказала Риу, положив свою лапку ей на руку. — Я тебя вижу, и я не буду с тобой играть.

«Ну да, — подумал Алекс. — С такой Хондой шутки плохи. Даже мне это видно. Без всякой телепатии».

— И еще, — продолжила Хонда. — Я не собираюсь служить у вас тут девочкой на посылках. Мне нужен кто-то, кто полетит со мной. Если ты не можешь бросить свою… — косой взгляд на лилуну и пауза, где она то ли не решилась, то ли расчетливо не стала говорить «мать», — подопечную, то подбери того, кто можешь. И помни, что не вы одни умеете читать мысли.

«Все-таки она хочет обменяться заложниками, — понял Алекс. — Черт, с нее и впрямь… как будто содрали слой. Но Кора… она как-то сразу сделала вывод, что Кора чисто на стороне землян. А Кора ведь сочувствует тлилилькам и их Движению…»

Ну что ж. Обо всем следовало волноваться по порядку.

* * *

Уничтожить планету с биосферой несложно.

Когда-то считали, что для этого и вовсе достаточно одного метеорита. Огромный камень из глубин космоса врезается в поверхность; небеса заслоняют тучи пепла; пробуждаются вулканы; океаны гонят разрушительную волну цунами, а то и вовсе превращаются в кислоту… Безрадостная картина.

Чуть позже выяснилось, что на деле биосферы куда устойчивее, чем предполагалось. Планету нужно долбить долго и упорно, чтобы жизнь на ней погибла до конца. Ну или взять по-настоящему большой камень.

И все-таки это не такая уж проблема. Космос невообразимо велик, подходящих булыжников в нем невообразимо много. Бери любой, присобачивай на него ракетные двигатели, разгоняй и врезай в планету по любой траектории. Даже если на планете есть система противокосмической обороны, с шансами, что камешек не заметят; а если и заметят, сделать особенно ничего не смогут — при условии, что скорость его достаточно велика. Ну а уж это только вопрос техники. И времени, конечно.

Если же у планеты системы противоракетной обороны нет, то задачка становится и вовсе тривиальной. Даже не нужно выгонять камешек из какого-нибудь местного Койперового пояса или облака Оорта. Бомбы и так делаются в промышленных количествах — для уничтожения опасных астероидов, для добычи ряда полезных ископаемых… да даже и в военных целях, как бы ни отрицало это мирное Галактическое Содружество!

В общем, бомбы были — и у шемин-мингрелей, и у геллорцев. И те и другие даже предложили Тиму ими воспользоваться. Тим отказался.

Причин было две. Во-первых, если дотуш действительно пристроился, как они подозревали, в мантийном веществе, ему все проблемы с биосферой были до лампочки. Землеподобную планету сделать непригодной для жизни сравнительно легко; разнести неживой булыжник, вроде Луны, — надо очень постараться. Конечно, при желании любую планету можно расколоть, как арбуз палкой. Но ведь это ресурсы.

А во-вторых, ему было жалко биосферу. Шемин-мингрели могут сколько угодно считать «сорохов» особо кровожадными, но никому не приятно быть убийцей многих миллиардов живых существ, пусть даже и неразумным. А где гарантия, что, допустим, в морях Третьей не живут полуразумные существа, типа земных дельфинов? Или памятники предыдущей разумной жизни? Планета ведь старая… кто знает, какая жизнь могла существовать на ней, какие цивилизации здесь закатились за много тысяч лет до того, как человечество сделало первый шаг по Солнечной системе?

Все это Тим ничуть не хотел уничтожать, и готов был придумывать любые доводы, чтобы этого не делать.

Правда, с точки зрения личного риска расколоть планету какими угодно бомбами издалека было, конечно, проще, чем спускаться в эту расселину. Страшно было, честно говоря, до усрачки.

Хотя пока ничего страшного не происходило: мимо просто скользили стенки ущелья, базальтовые, слоистые… Олени мимо не падали: Вонг взял хорошо в сторону от того места, где скалы были забрызганы кровью. Никому не приятно, когда мимо проносится беспомощное животное.

— Ну как, уши закладывает? — азартно спросил Вонг.

— С чего бы? Герметично.

— А нет, так заложило бы мощно. Мы уже на три километра спустились… оба на.

Да уж, это было на самом деле «оба на».

Тим считал, что животные летят во что-то типа мясорубки. Сканированием им не удалось ничего засечь, ни с орбиты, ни уже с их маленького суденышка. Но все равно его воображение рисовало что-то мрачное: разделочный цех, животных падают в какой-то туннель, откуда по трубе попадают к самому сердцу планеты…

Ничего подобного. Пропасть оказалась не такой уж бездонной: на глубине трех километров она пропадала, кончалась широким каменистым плато. Это плато усеивали кости. Тысячи, миллионы костей; полуразложившиеся туши; совсем свежие туши сколько хватает глаз. Солнечный свет проникал сюда еле-еле и из-за капризов спектра местной звездочки (а может, скальных пород, от которых он отражался) делался голубоватым. Это если не считать фар их катера. Туши и кости были до половины погружены в мелкий черный песок; фонарь выхватывал неестественно вывернутые конечности, расколотые обломки рогов, вывернутые раны, присыпанные песком… По большей части, правда, тела, сброшенные с такой высоты, раскрашивало в фарш — отвратительно.

Слева от них мерзко со свистом хряпнуло о землю еще одно тело.

— Не дергайся, — сказал Вонг, хотя Тим и не думал дергаться. — Если по нам попадет, эта штука и не то выдержит.

— Холодный и больной рассвет… — пробормотал Тим.

— Стихи, что ли, пишите? — удивленно посмотрел на него Вонг.

— Не я, парень у нас один[11], — Тим дернул плечом. — У вас есть идеи?

— Какие могут быть идеи? Просчитались мы. Если эти туши никому не доставляются…

— А я вот не уверен, что не доставляются, — перебил его Тим. — Гляди.

Из расселины в скалах вышмыгнуло непонятное существо размером с комнатную собачку или с большую кошку. Шубка серая, косматая; на голове то ли рожки, то ли антеннки. Существо практически сливалось по цвету со скалой и, может быть, они бы не разглядели его в тени. Но их там было больше одного: они шебуршались, копошились, и казалось, что это сама тьма там клубится.

Существа явно боялись пришельцев. Вот один сунулся в свет — и тут же отскочил.

— Выключи фары, — велел Тим.

Вонг послушно провел рукой по панели, и свет погас. Маневр возымел успех: существа с бурыми шубками явно осмелели и бросились к тушам — точнее, к фаршу, ошматкам и костям. Напрягая глаза, Тим и Вонг увидели, как те отрывают куски и волокут их куда-то в темноту.

— Ну вот, — сказал Вонг. — Просто местная живность. Приспособилась пир себе устраивать.

— Вонг, — ответил ему Тим, — я помню инструкцию. У тебя есть такой датчик, вроде рентгеновского. Просвети-ка этих малышей?

— Зачем? — спросил Вонг, хотя руки его уже двигались по панели: дисциплина вперед. Все-таки сейчас Тим был его начальником.

На панели прямо перед ними загорелось изображение одного из малышей.

— Снимем шкурку, — проговорил Вонг.

С изображения начали сниматься слои: сперва в самом деле шкурка, потом слой мускулов…

— Ого… — пробормотал посол. — Ты как догадался?

Тим склонен был с ним согласиться: именно ого.

— Интуиация, — ответил он.

Зверек изнутри был не живым. То есть отчасти живым, конечно: на металлических костях и шарнирах наросло живое мясо, а вместо сердца пульсировал крошечный шарик. Судя по графику, шарик излучал радиоволны, и из шли провода к плате позади глаз: своеобразный «мозг»… впрочем, биологический мозг тоже имелся.

— Они все такие? — спросил Тим.

— Откуда ж я знаю…

Вонг просканировал еще нескольких, на выбор: то же самое.

— М-да… ты как думаешь, это существа, в которые вживили микросхемы, или роботы с биологическими частями?

— По-моему, это шаг вперед, — высказал Тим лишь наполовину оформившуюся мысль. — По-моему, это более высокая ступень… Он создает их. Биологию, металл, все. Живое или неживое — неважно, он берет то, что более эффективно.

— Кто он? Дотуш?

— Вроде того.

— Представляю себе. Генетическая память, такая долгая жизнь, такие знания… Мог бы получить настоящую власть. Да хоть над нашей Галактикой. А вместо этого отшельничает.

«Все бы тебе только о власти да влиянии», — подумал Тим. Но вслух сказал:

— Они все уничтожают. Всех разумных, едва те могут с ними потягаться. Биологически не терпят конкурентов. Поэтому либо они, либо мы.

Вонг покачал головой.

— Поразительная агрессивность. Ну ладно. Теперь что, капитан? Даже если их создал дотуш, как мы его найдем?

— Пойдем за ними, элементарно, — сказал Тим, нажав на подлокотник кресла. — Защитные костюмы на нас.

Кресло послушно отпустило его из своих мягких объятий.

— Ты серьезно? — Вонг поднял брови.

— Я бы предложил тебе остаться. но в пещеры лучше не соваться одному, — сказал Тим. — Да и вообще, человек на подстраховке никогда не помешает. Кроме того, так у тебя будет шанс.

— Какой шанс? На что?

— Попытаться договориться с дотушем в обход Галактического Содружества.

Вонг досадливо крякнул.

— Эх, молодежь. Все-таки вы чертовски прямолинейны… Не «договориться», а «оценить обстановку»… И не «в обход»: мы Галактическому Содружеству ничего не должны… И ты что, задумал устанавливать бомбу вручную? Мы же не успеем отойти.

— Там таймер, — сказал Тим. — Три часа. Радиус поражения — десять километров, и нейробиологи меня уверяли, что размер цели неважен. Справимся как-нибудь

Глава 42

Алекс давно подозревал, что в Хонде возродилась душа какой-нибудь надежно отработавшей своей системы ПРО. Не отдельной ракеты, что вы; ракета взрывается с треском, выполнив свою миссию, только ее и видели. А Хонда вставала бастионом и не сдвигалась с намеченной точки. Большая Женщина. Прежде Алекс за это качество ее недолюбливал: с таким начальством невозможно было отвертеться от каких-нибудь дипломатических говорилен. Или вот от визита к писателю Аше. Но когда их цели совпадали…

Во-первых, Хонда заявила, что никакой проблемы с их легализацией быть не может: все, что им надо, — это оседлать Кору и подкатить к ближайшему же острову, даже не обязательно к Главному. На Кору далее можно валить все: и то, что она их спасла сначала; и то, что помогла пережить взрыв и последующее облако мини-троглодитов, которое уничтожило все искусственное на планете.

К счастью, у Хонды, как и у Алекса, искусственных органов не было. У Леднева были — коленный диск — но его решено было в любом случае оставить в рыбе Риу; та пообещала его укрывать. С известной долей достоверности они могли утверждать, что пережили все это в воде — с помощью Коры.

Хонда с полным безразличием самостоятельно вырезала ножом чип-передатчик из предплечья — у нее такой стоял, как у многих дипломатов. Сложнее было вырезать аналогичный передатчик у Коры: касатка внезапно заартачилась и заявила, что даже под анестезией свою шкуру трогать не позволит.

Алекс совсем было замучился ее уговаривать, но тут Хонда просто положила на лоб Коре руку — и та успокоилась как по волшебству. Потом только сказала Алексу, что ей не нравится, какой стала Большая женщина.

«Мне тоже, подруга, — ответил ей Алекс. — Мне тоже. Но мало ли что нам не нравится…»

А потом, кажется, Хонда только требовала. Требовала и еще раз требовала.

Сперва она обрушилась с обвинениями на правительство Тусканора — если бы они не профукали ту хрень, она бы не разнесла тут все. Тиму особенно нравилось, какие обвинительные интонации ее речь приобретала на этом месте. Счастье, что никто из тлилилей ее не касался — разоблачили бы в миг.

Итак, Хонда требовала публичных извинений, компенсаций, отстройки нового Плота и нового спутника и грависвязи с Землей. Последнее она как-то умудрилась вывести на первый план. Как-то так выходило, что она так глубоко обижена, что обо всем остальном нечего и говорить, пока его не предоставят.

Магическим образом для них нашелся временный дом: что-то вроде маленькой лодочки, привязанной к Центральному острову: такие предоставляли как временные квартиры важным дипломатам. И были с ней необыкновенно вежливы, хотя про себя, возможно, и выражали недовольство, что она не сдохла вместе с остальной дипломатической кликой.

А вообще тлилили ходили все какие-то пришибленные. По ним словно паровым катком проехалось. Алекса это не удивляло: случившееся ведь стало национальной трагедией. Причем такой трагедией, которую предпочитали замести под ковер. А это всегда оказывает разрушительное действие на моральный дух.

Грависвязь — штука очень дорогая. Как-то быстро выяснилось, что речь шла уже не о грависвязи, а о том, чтобы дать Хонде во временное пользование корабль. Но везти гостей до Земли — опять же дорого, и Хонда опять как-то повернула дело так, что уже самой дело оказалось решенным: их повезут на Триоку, вопрос только — когда?

И что будет с Корой, потому что поднять ее на корабль невозможно? А главное, в каком качестве она тут останется?

Хонда каким-то образом организовала все, как по волшебству: у Алекса оказалось звание чрезвычайного временного посла, а у Коры — статус помощницы с правом дипломатической неприкосновенности. Это оказалось как-то очень внезапно для Алекса: он вдруг понял, что все переговоры с тлилями враз повисли на нем. Точнее, повиснут, когда Хонда улетит — а она вот уже, собиралась!

В последние несколько часов перед ее отлетом Алекс устроил ей натуральную истерику:

— Какого черта! — говорил он ей. — Я — самый неквалифицированный из всех, кто был на Плоту! Я не могу, у меня нет ни связи, ничего! Земля молчит, Земля даже не в курсе, что тут произошло, у меня нет ни полномочий, ни… как я должен, по вашему, разговаривать с тлилилями? Да они скажут мне просто подтереть задницу этой бумажкой, которую вы оставили!

— А это уж ваше дело, как, — жестко сказала Хонда. — Что касается письма на Землю с рекомендациями о вашем продвижении — я его отправлю с Триоки, быстрее дойдет. И прекращайте ныть, Алекс. Пора взрослеть.

Алекс задохнулся от возмущения. Он хотел было сказать, что всего лишь лет на десять, ну, может, чуть больше, моложе Хонды; что он, вообще-то, собственными руками вытащил ее с Ледневым из «эсминца», и это было нелегко! Он прекрасно помнил, как обмирал от страха на обратном пути, в те ужасные минуты, полные соленой влаги и неминуемой уверенности, что их затянет под лопасти гигантского корабля — вплоть до момента, когда такое знакомое черно-белое туловище Коры не поднырнуло сбоку и не помогло ему выплыть на поверхность.

Но gромолчал. Хонда смотрела на него так, словно могла и не поблагодарить, напомни он ей о спасении.

— Я не в смысле, что вы ребенок, Алекс, — Хонда сменила тон, заговорила вдруг почти по-прежнему. — Просто вам пора уже прекратить прятаться за ярлыки. «Только океанолог», «я не дипломат», «моя хата с краю». Иногда ответственность сваливается на голову нежданно-негаданно, мы о ней не просим. И надо уметь ее принимать. Вы уже умеете. Вам просто надо с этим смириться. Из вас получится хороший посол, я думаю. Наивный немного, но если эта ваша Риу не сожрет вас в первый же месяц, вы у нее можете многому научиться.

— Постойте! — встревожился Алекс. — Вы что же, не вернетесь?

— Скорее всего, нет, — Хонда мотнула головой. — Скорее всего, я попаду под трибунал, как один из развязавших войну.

— Но вы ведь летите для того, чтобы ее предотвратить!

— Я думаю, что мы не успеем.

* * *

Ощущение безнадежности и бесполезности всего их существования наваливалось с каждым шагом.

Туннель сужался. Фонари на шлемах их скафандра еле разгоняли темноту. Тим думал о том, что такова вся эта планета: огромная груда мертвого камня. Без искры, без света… Он никогда не был клаустрофобом, а то не смог бы работать в космосе. И все-таки космос — это другое. Там за стенами корабля бесконечная пустота, и она, по крайней мере, не рушится на тебя неподъемной тяжестью.

А тут все эти мили камня и камня…

И никакого огня под ногами. Просто камень. Но камень, в котором может укрыться кто угодно.

Тим думал, как хорошо, может быть, было древним спелеологам. Они могли идти и идти, и «терять счет времени». А он отлично знал, сколько они тут находятся. Два часа пятьдесят одна минута. Скоро придется поворачивать назад. Не из-за воздуха: здесь воздух насыщен испарениями, приходилось пользоваться фильтрами, но фильтров у них был большой запас. Из-за таймера.

Бомба была снабжена таймером на три земных часа максимум. Когда Тим спросил, почему, ему ответили, что даже десятиминутный таймер казался нелепой предосторожностью: зачем нужен таймер на бомбе? («Голливуда на вас нет», — подумал тогда Тим). Но, раз уж сделали, решили перестраховаться. Три часа, по мнению шемин-мингрельских конструкторов, должно было хватить самому медлительному диверсанту, чтобы подорвать бомбу и улететь.

Никто ведь не думал, что тащить они ее будут на своем собственном горбу…

Существа с бурой шкуркой провели их в лабиринт узких пещерных ходов и лазов. Тим поначалу все время боялся застрять, но довольно скоро коридоры расширились настолько, что стало возможным не пригибаться и не задевать стены локтями.

Было полное впечатление, что они оказались в каких-то подсобных помещениях: сливавшаяся с темнотой мелюзга мельтешила и кипешила вокруг, время от времени задевая их ноги в защитных костюмах. Свет выхватывал из темноты то одну, то другую неровную стену.

Однажды они прошли через зал, залитый водой, — только верхушки камней торчали. Направив фонарик в воду, они увидели, что там мелко. Не заслуживало это названия подземного озера, так, подземная лужа. Но камни составляли довольно удобную тропу, а под землей никогда нельзя соваться в воду — и свет, и тени могут быть обманчивыми.

И все же, когда Тим посветил в воду примерно на середине пути, он заметил ровные ряды крупных икринок, с фасолину размером. Вокруг икринок, кажется, что-то плавало, какие-то маленькие жучки. Они прыскали в сторону от света фонаря, толком разглядеть не получалось. Тим вдруг представил: это крошечные конструкторы, которые добавляют в каждую икринку дополнительные искусственные материалы… а потом из икринок появляются головастики, а потом те самые зверьки с пушистой шубкой…

Он, конечно, не знал, прав ли. Просто ему казалось, что все это вокруг не зря. Ему казалось, что даже стены за ними следят.

Мелкое подземное озеро миновало, и снова потянулись одинаковые ходы в базальте и граните. Или в каких-то камнях, похожих на базальт и гранит.

— Нет, как хочешь, по-моему, мы просто заползли в жилище этих маленьких кротов, — недовольно сказал Вонг, глядя на планшет в руках: на нем прекрасно видна была карта всех пройденных ходов и ходы на несколько метров вперед: сколько доставали сканеры. — Никакой логики. По-моему, осмысленным лабиринтом тут и не пахнет.

Не пахло, факт: испарения внутри каменных расселин были ядовиты для человека, поэтому защитные костюмы надежно фильтровали воздух.

— Тогда почему эти штуки изнутри механизмы?

— Что мы знаем об инопланетной жизни? И об инопланетных сканерах, если на то пошло?

— Что мы знаем об инопланетных системах снабжения? — сцепив зубы, спросил Тим. — Чем дальше от нас технология, тем меньше она похожа на технологию. Народ планеты, с которой началась буча, тлилили… они вот вообще не пользуются механикой, считают ее «мертвой». Дотуш, если уж закладывался в спячку, предпочел не окружить себя роботами, а создать…. такие вот…

Тим хотел сказать «самоподдерживающиеся системы», но не выговорил. В чем смысл? Слова показались фальшивыми и дурацкими. Он подумал, что зря не взял Джека с собой с корабля, а потом подумал, что хорошо, что не взял — для собаки не было подходящих кислородных масок.

Было муторно. Попытался подумать о Тане — но тоже не смог. Захотелось упасть на землю, скинуть с плеч рюкзак с бомбой (не тяжело, килограммов семь, но смертоносная штуковина за плечами напрягала) и просто глазеть в темноту, пока та не сожрет его с потрохами.

Подумав, Тим все-таки сел. Проговорил: «Привал пять минут».

— Тим, — проговорил Вонг. — Слушай, мне как-то не по себе. Такое ощущение, что что-то… Черт. Я такого не испытывал с тех пор, как от меня жена ушла!

— Линда? — удивился Тим. Он думал, Линда не из тех, кто способен преподнести мужу такой сюрприз. Да и не складывалось впечатления, что Вонг очень уж ею дорожил.

— Нет, первая, я еще молодой был… дурак, — Вонг в наушнике тяжело дышал. — Сейчас — как будто смотрит кто.

И тут до Тима наконец-то дошло. Могло бы и побыстрее, честно говоря.

— Смотрит, — сказал он. — Кто. Вонг, мать твою, у меня пси-чувствительность выше, чем у тебя.

— Ты хочешь сказать… — Вонг начал с полуслова.

— Я уже давно плетусь через силу, — подтвердил Тим. — Мы были уверены, что эта штука на землян не влияет. А если влияет, только слабее? Или не так, как на прочих?

— Но впереди ничего нет… — Вонг снова уставился в планшет. Тиму не надо было смотреть, он и так знал, что там: абсолютно идентичная паутина ходов у них за спинами, абсолютно идентичная паутина ходов впереди.

— Посмотри под ногами, — посоветовал Тим.

Вонг опустил прибор, что-то покрутил с настройками. Тим приподнялся, чтобы встать рядом с ним и тоже глядеть на экран.

Это было… это было не описать словами.

Сначала они увидели какую-то мешанину линий. Не понять, что это. Ясно было одно — прямо у них под ногами находится нечто сложное — и очень-очень большое.

— Уменьши масштаб, — проговорил Тим пересохшими губами.

Вон опять что-то сделал, но понятнее от этого не стало. Потом посол покрутил планшет туда-сюда, и тут до Тима дошло: это же лапа! Ужасно похожая на обычную лапу земного млекопитающего, только фаланги пальцев куда длиннее, пропорционально — почти человеческой длины. И длинные же когти на концах лап.

— Черт, — сказал Вонг. — Каждый этот коготь длиной с наш катер.

— Все еще хочешь попытаться с этим договориться? — поинтересовался Тим.

Вместо ответа Вонг выпустил планшет из рук, позволив ему упасть и удариться о камни, выкинул вперед руку и вцепился Тиму в горло, прямо под маской, там, где ворот защитного костюма был мягче.

Пальцы у посла оказались железными.

— Извини, мальчик, — сказал он деревянно. — Каждый за себя.

«Как Айрин, — успел подумать Тим. — Совсем как Айрин!»

И в следующий миг он с Вонгом согласился: каждый за себя и всегда был за себя. Никогда не могло случиться по-иному, ибо эволюция не работает с допусками, и каждый из нас — единица, которая борется за бессмертие.

А потом ему уже было некогда думать: приходилось сражаться за свою жизнь.

* * *

Так вышло, что письмо от Хонды Алекс и Кора получили через неделю после отбытия самой Хонды. Оно гласило: «На Триоке отказались связаться с флотом. Ангажирую корабль местных авантюристов и спешу к флоту сама. Может быть, все-таки успею».

После этого он очень долго от нее ничего не слышал, да и неудивительно.

Потому что это письмо пришло одновременно с грависвязью о Начале.

Собственно, потом это событие так и называли просто: Начало. Или даже так: «когда началось».

Потому что назвать войной — не поворачивался язык. Поначалу ведь это была просто бойня.

* * *

Темнота и удушье. И отчаянное усилие, такое, что вот порвутся мышцы.

А еще ощущение одиночества. Полное. Горькое. Звериное. Ни Тани, ни Джека, словно не было их никогда. И никогда не будет. И ты один за всех, и нужно растерзать…

Обособленная единица эволюционного контроля. Все разговоры о стае или о популяции — ложь.

Он откидывал это все, вспоминая иное: робкие прикосновения, и поцелуй, и улыбки, и руки матери, и… Но до чего же трудно было драться и помнить одновременно!

«Я дерусь не против вас! — подумал, а может, даже выкрикнул Тим вслух, повалив Вонга на камни. — Я дерусь за вас! Чтобы выжить! Чтобы вернуться!»

Они не поняли. Ушли.

Был еще такой момент: он потерял Вонга и выслеживает его в темных коридорах. Выслеживает, чтобы убить. Он это знает твердо. Больше ничего не надо: только сорвать с него маску. Снять шлем, и тогда он задохнется сам.

Тим любит Вонга в эти моменты, обожает его, как никогда не мог бы даже представить. Как учителя, как друга — больше. Мысль о Вонге приводит его в экстаз, и он думает, что особенно насладится его предсмертными хрипами.

Еще Тим болезненно возбужден, и об это ощущение разбиваются последние осколки разумных мыслей.

Он не знал, как пришел в себя и почему.

С Тимом уже такое случалось: когда происходит что-то по-настоящему тяжелое, разум отказывается это воспринимать. Отключается. Говорят, в армии к этому быстро привыкаешь, но Тим общался и с ребятами, отслужившими столько же, сколько и он, и с теми, кто продержался дольше. У них у всех память походила на швейцарский сыр.

Так и поединок с Вонгом он не помнил. Помнил звериный азарт, помнил жажду крови — да. А как именно все было и что он делал: темнота. И, главное, костюмы прочные, их так просто не повредить. А то бы можно было восстановить рисунок боя по вмятинам и потертостям…

Правда, он как-то разнес приборы внутри шлема, не повредив сам шлем. Как он это так умудрился, Тим не помнил, но только всю дорогу назад он не мог ни время посмотреть, ни фонарик включить. Сенсорный интерфейс не подчинялся..

Единственное, что Тим помнил точно, — как выставлял таймер. На три часа, максимум. А потом — как тащил бесчувственное тело Вонга по тоннелю. Он не знал, что тащит, труп или живого человека, и посмотреть не мог: шлем у того тоже сделался непрозрачный. Еще по шлему змеилась длинная тонкая трещина, белая на черной матовой поверхности. Несколько раз Тим попытался стереть ее рукавом.

Но это не значило, что он мертв, нет. Такая же трещина (или почти такая же) рассекала экран планшета, а планшет работал, исправно показывая систему тоннелей и ползущую по ним алую точку-Тима. Это хорошо. А то иначе он бы заблудился точно. Не вышел бы никогда. Получилось бы обидно.

Правда, у Тима почему-то очень много времени занимало выбирать повороты. Двигаться против потока животных в бурых шубках — это он помнил. И если возникали сложности, шел против теней.

Вроде бы, красная точка выбиралась из лабиринта, и Тим вместе с нею. Хорошо. Молодец, красная точка.

Зверьки шелестели ему навстречу, мешались под ногами. Тим не мог посмотреть время, пот заливал глаза, мышцы не то что болели, но отказывались повиноваться. Он не сомневался, что движется отвратительно медленно и добраться за три часа не успеет. А еще началось хотеться есть. Очень сильно. Они поели перед выходом, не должно было еще…

Потом голод ушел, зато заболела голова, но это уже не имело особенного значения, потому что Вонг вдруг застонал (Тим услышал его в наушнике) и поднялся на ноги, опираясь о стенку.

— Где мы? — спросил он.

— Все там же, — ответил Тим.

— Я, кажется, на тебя напал… — сказал Вонг неуверенно.

— Это излучение дотушей, — ответил Тим. — Это, понимаешь, все излучение.

— Да, — Вонг сухо, отрывисто засмеялся. — Шемин-мингрели думают, мы, сорохи, опасные! И что опасными нас сделала телепатия. Но достаточно посмотреть, куда телепатия завела этих…

— Они очень одиноки, — сказал Тим.

— Архиодиноки, — ответил Вонг. — Они встречаются с себе подобными, только чтобы спариться и убить. Убийство для них равнозначно спариванию. Но ничего, ты не одинок, парень. Я с тобой. Тут нет никаких перпендикулярных вселенных, значит, нам надо выбраться. Так? Ну, понял ты меня?

Тим не ответил: сил не было.

— Нет, так не годится, — Вонг схватил его за плечи, встряхнул. — Командир ты ил не командир? Отвечай!

— Понял, — сказал Тим. — Командир. Сейчас пойду.

— Вот так, — ответил Вонг. — А я тебе помогу.

Но он почему-то не помог, только заходил вперед и кричал, звал оттуда, ругался матом похуже сержанта в бараках. Тим бы, наверное, упал давно, потому что сил не было никаких, да и какая разница, когда это все равно безнадежно?

Бомба…

Бомба не совсем нейронная, но, по словам шемин-мингрелей, уничтожает любую разумную жизнь в радиусе десяти километров. Любую. Разумную. Жизнь. Во все стороны. и вниз, и вверх, и вбок. Предназначена для десантирования, на худой конец для выстреливания. А то, что Тим активировал ее вручную, означает, что им с Вонгом надо убраться как можно раньше и как можно дальше. Просто залезть в кораблик — это не спасет.

Надо еще и поднять катер на большую высоту над планетой, лучше сразу в стратосферу. Или улететь на нем… как можно дальше…

И у Тима не было сил.

— Помоги мне, — попросил он Вонга. — Помоги, а?

— Э, нет, — засмеялся он. — Почему я все должен делать за тебя? Давай уж как-нибудь сам справляйся. Лететь что, тоже одному мне?

— Я не умею… им управлять…

— Инструкцию ты читал? Справишься как-нибудь.

Тим от души не понимал, зачем и как ему справляться, когда Вонг будет рядом и вполне способен окажется поднять это чертово устройство за пределы атмосферы и состыковаться с кораблем-маткой. Но послушно шел. Кажется, запинался и упал несколько раз, но все-таки кое-как вытащился, и увидел этот чертов кораблик — маленький черный диск, замерший среди темно-серых скал в мрачном, словно ультрафиолетовом сиянии едва сочащегося сверху солнца. Кажется, свет стал тусклее, или у Тима темнело в глазах?

— Не дури, — сказал Вонг. — У тебя, конечно, сотрясение мозга, сильное. Может быть, даже ушиб. Но стемнело не поэтому. Стемнело потому что прошло почти шесть часов, и солнце садится. Тут сутки примерно такие же, как на Земле. Ясно тебе?

— Ясно, — пробормотал Тим. — Не сердись.

Следующее впечатление: он сидит уже внутри кораблика и держит дверь открытой, чтобы Вонг вполз. Или, может быть, это Вонг сидит за пультом и глядит на какую-то нелепую фигуру в темно-зеленом защитном костюме, припорошенном серой каменной крошкой и какой-то грязью непонятного происхождения, которая лезет через порог катера?

— Все, — сказал Тим сочувственно. — Мы не успели. Свяжись с кораблем, скажи, что мы не успели? И передай Тане…

Что нужно было передать Тане, он не договорил. Вонг ругнулся еще раз, и нажал на кнопку сбоку — две сомкнутые руки. Рукопожатие. Он ведь читал инструкцию, он помнит, что это значит. Специальная иконка, чтобы корабль поднялся в воздух и повторил прежний маршрут…

Ему показалось, или нет, что стены скользят мимо? И что все заливает — наконец-то! — торжествующий свет предзакатного солнца.

— Не могу поднять корабль, — произнес Вонг голосом Тима. — Остался один, не могу поднять…

— Тим, что случилось? — голос Ренаты больно ударил по обнаженным нервам. — Ты активировал бомбу? Ни в коем случае не активируй бомбу!

— Бомба на таймере, — пробормотал Тим, сообразив, что сам наваливается на пульт, и что в кабине он один, только от двери тянется серый пыльный след. Умница-автоматика сама открыла ему дверь. А то бы черта с два он попал внутрь.

А, и дверь теперь закрыта. Они поднимаются…

Он нажал подбородком на кнопку, открывая шлем, и наконец-то вытер с лица надоевшую влагу. Тупо уставился на что-то темное на зеленой перчатке. Надо же. А он думал, пот. Это кровь, она залила информационный экран внутри шлема. Поэтому он не мог посмотреть. От ранений в голову всегда много крови.

— Поднимите меня. Я не умею… управлять этой штукой.

— Тим, ты уже идешь назад на реверс-пилоте. Что с тобой? Телеметрия показывает жуть. Где Вонг?

— У меня на совести, похоже… — ответил Тим на последний вопрос.

Планета проваливалась вниз, прямо из-под ног. Корпус снова корабля стал прозрачным; Тиму казалось, что он просто сам по себе поднимается вверх, все выше и выше. Вот мимо скользят стенки пропасти, и он выныривает на свет — наконец-то благостный закатный золотистый свет! Вот этот свет становится все ярче и ярче, пейзаж внизу подергивается синеватой дымкой, появляются слабые завитки облаков. Долина и пропасть скользят назад, становясь едва заметной щелью… И может быть, взрыв произошел, а может быть, и нет — Тим ведь не может посмотреть на часы. Планшет тоже. Разбитый, лежит внизу, там, где откуда стартовал кораблик.

И Вонг лежит там же, с разбитой лицевой пластиной.

У Тима, кажется, прояснялось в голове: он вспомнил, что Вонг был мертв, мертв все это время. Иначе, с живым противником, ни один из них не успокоился бы. И тогда, когда он тащил его, и тогда, когда он вроде как очнулся и начал помогать ему… Ну и выверты психики.

Ловушка дотуша сработала. Дотуш никогда не был беспомощен, он только играл с ними. Плевал он на резистентность людей к телепатии… Хотя нет, не плевал: все-таки им потребовалось подойти почти вплотную, чтобы эта штука подействовала.

Он теперь очень понимал Айрин. Айрин он тоже убил, как и Вонга. Но Айрин жива. Таня правильно сказала, что это кровь не на его руках.

А Вонга спасти не удалось. Никакого перпендикулярного пространства, это он сказал верно, хоть и был уже мертв, чудак…

— Капитан, — вновь сказал голос Ренаты, — как вы себя чувствуете?

Тим хотел попросить Вонга, чтобы тот пересказал свой диагноз, но вовремя спохватился.

— У меня, кажется, сотрясение мозга, — пробормотал он. — Или ушиб. Очень плохо. Но у меня получилось.

Он подумал: повезло, что не тошнило. Если бы стошнило, я мог бы и умереть — в костюме-то.

— У меня очень плохие новости, — сказала Рената. — Капитан, здесь корабль «Маджика Тофь», они прилетели с Триоки. У них на борту наша, человек, если не врут. Посол Земной Конфедерации Мэй Хонда на Тусканоре.

— Почему на Тусканоре, если они с Триоки? — тупо спросил Тим.

Сияние стратосферы сменилось прозрачной чернотой космоса: звезды уставились на Тима. Скоро уже можно будет увидеть корабль… корабли…

— Она сначала туда прилетела на тусканорском корабле, но они отказались везти ее дальше. И Сэяна Фил отказалась передавать нам ее сообщение. Так что она отправилась прямо сюда.

— Рекордная скорость, — голова раскалывалось все сильнее, и Тим никак не мог сосчитать, сколько же реально у неугомонного посла ушло на то, чтобы добраться до этой планетной системы. Еще и «Маджика Тофь»! Опять они! Он же помнил, это они доставили те фотографии с Тусканора.

— У нее сногсшибательное сообщение, — Рената звучала особенно сухо. — Она говорит, что дотуша нельзя было убивать, и теперь нас ждет целая лавина неприятностей.

— А мы его убили? — уточнил Тим.

— А это уж вам виднее. Но думаю, что да. Миграция оленей остановилась.

Глава 43

Первым его встретил Джек: просто бросился к люку входного шлюза и напрыгнул, и чуть не повалил. Это было самое самое лучшее из всего, что случилось в последние часы. Тиму больше всего хотелось зарыться лицом в собачий мех и отдохнуть, отпустить себя на волю; но этого он позволить себе не мог.

У них не было никакой возможности отследить, исчез ли дотуш на планете: сканеры кораблей туда не дотягивали. Они даже за бомбой проследить не могли, потому что сигнал из ущелья не проходил. Но и по самым щедрым прикидкам бомба должна была давно взорваться.

Единственное, что и в самом деле стало очевидным: на планете вдруг, как по волшебству, прекратились миграции. Точнее, миграции продолжались: толпы животных продолжали по-прежнему кидаться в неизвестном направлении то тут, то там. Но метались они в разные стороны, частенько сталкиваясь друг с другом.

Та упорядоченная миграция лошаде- или оленеподобных животных, которую наблюдали Тим и Вонг, та, что видна была из космоса, — фактически прекратилась. Широкая пропасть напрасно разевала свой оскаленный рот: никаких новых приношений не было.

А еще в нескольких местах на планете было зафиксировано значительное проседание почвы, как будто обрушились какие-то подземные каверны. Возможно, поддержанием структуры этих каверн занимался каким-то образом дотуш, и они обрушились, когда он погиб.

Тим вспомнил: «Рушится царство Кащеево».

И еще: Олежа Пирс и Келис Малс оба отрапортовали Тиму, что им перестало казаться, что на планете дотуша нет. Еще до исчезновения миграции. Это все приводило к одному-единственному выводу: дотуш на планете был и действительно погиб.

Вероятно, следовало слетать еще раз и посмотреть на труп. Тим абсолютно не горел желанием. Он понятия не имел, как выглядел дотуш живьем, если не считать той гигантской лапы, и ему совершенно не хотелось разглядывать эту зверюгу мертвой. А еще он не сомневался в том, что найдет там труп Вонга.

Кстати говоря, наверное, труп полагалось забрать. Ради родных. Может быть, потом…

Черт возьми, он убил Вонга.

Своими руками.

И в этот раз не было надежды, что посол мистическим образом окажется в живых.

Пусть на него воздействовало излучение дотуша, пусть на Вонга оно воздействовало тоже, но потом-то Тим нашел в себе силы справиться, активировать бомбу… Значит, мог справиться и раньше. Или это только потому, что его воспаленный разум и дотуша определял как угрозу, точно так же, как посла?

А тот еще думал попробовать договориться. Да и сам Тим, мать вашу, так думал — до того, как увидел картины разрушений на Тусканоре. И теперь уверился окончательно: разум дотушей чужд всем остальным разумам во вселенной. Точка.

Никто на корабле и слова не сказал про Вонга с тех пор, как Тим поднялся на борт. Возможно, они заключили, что посла убил дотуш. А может быть, что он свалился в трещину. Тим не сомневался, что рано или поздно, может быть, не члены экипажа, но кто-то другой, вышестоящий, потребует с него ответ.

Сейчас ему было все равно. Режьте его, бейте, расстреляйте, наградите, только дайте поспать…

Но спать как раз было нельзя. А все из-за этой «Маджики Тофь», будь она неладно.

— Капитан, вас вызывают, — сказала Олежа, появившись в виде изображения на экране его каюты.

Тим как раз, с трудом и морщась, натягивал на побитое тело парадную форму. Форма у него, кстати, была земная — тот же Вонг выкопал где-то, может, просто заказал в пошив. Сказал, мол, хорошо будет выглядеть на фото.

Мать вашу, вот до этого практически никогда не думал о Вонге — а теперь тот не идет из головы… Нужно было просто идти одному, и не только в ту пещеру, а вообще нужно было лететь одному… Правда, пилотировать он не умеет, но ничего, как-нибудь с автопилотом бы разобрался, или пусть бы управляли с корабля… а впрочем, это не получилось бы без связи…

Или не играл бы в благородство и отправил бы Вонга одного. Тот бы справился. А чего, собственно, не справиться… Если бы догадался про этих мелких сморчков, что таскали мясо…

Джек тихонько заскулил и ткнулся Тиму в бок. Это тоже было больно, но все-таки не так. И легче.

Тим положил руку на загривок собаки. Нужно было подумать еще о том, что ему приходило в голову тогда, во время драки: что и он, и Вонг думали точно так же, как Айрин. Точно так же. Этот телепатический компонент излучения дотушей… Сэяна, гадина ты четвероногая, ты ведь научилась его выделять, не так ли? Именно ты подкинула его тем, кто воздействовал на нас… ты хотела испытать нас, и нашла устойчивыми…

Ну что ж, будь уверена, Сэяна Фил, я найду, как тебя похоронить. Если меня утащат на трибунал, я утащу тебя с собой. Если не прикончу раньше.

Джек положил голову на колени Тиму.

— Не знаю, будет ли все хорошо, друг, — ответил Тим ему. — Может быть, мы проиграем. Но и они не выиграют.

Уверенности Тим, правда, не ощущал.

Но десять минут спустя он появился в этой их нарядной, как с киноэкрана рубке тоже нарядный, как с киноэкрана. Свежевыбритый, со свежезаглоченной таблеткой и с заклеенной головой.

Джек гордо вышагивал рядом с ним и сел рядом с капитанским креслом, как приклеенный. Он прямо светился от того, что Тим вернулся, и все остальное его не касалось. Хоть у кого-то хорошее настроение.

В середине рубки, прямо перед капитанским креслом вспыхнул голостолб. Он барахлил, словно передающая станция работала из рук вон плохо. Сперва в столбе возник жизнерадостный толстяк гуманоидной внешности, который пробасил: «А, ну все, соединение установлено» на общеторговом.

Потом в пятачок света вошла незнакомая Тиму женщина.

Она казалась невысокой, чуть ли не ниже Тани, худощавая, возраст — все что угодно от сорока до семидесяти, про женщин иной раз бывает трудно понять. Голограмма сильно уклоняла все цвета в зеленый, но даже по ней можно было сказать, что и волосы и глаза у женщины светлые. А вот в разрезе глаз все-таки чувствовалось что-то азиатское.

— Хонда Мэй, — представилась она коротко. — Прошу прощения, что так неофициально. Но официальные лица меня отказались слушать.

— Точно, отказались, — сказал откуда ни возьмись голос Тани. — А я подумала, что тебе все равно надо это услышать.

Голографический столб расширился, и стало видно, что Таня стоит рядом с Хондой. Она и впрямь оказалась повыше — а еще говорят, что все шемины коротышки. Таня была во всем белом: подчеркнуто официально, значит. Тим замер, разрываемый двумя противоречивыми порывами. Ему хотелось смотреть на нее и смотреть: как же, она же опять ломанулась ему на выручку, презрев официальные каналы, опять рискнула всем! (Как знать, не на свои ли деньги она наняла «Маджику Тофь»?) Но одновременно ему не хотелось рассказывать ей о Вонге. Ни слова не хотелось. И нельзя ведь было не рассказать.

Но Таня ни о чем не спросила, просто глядела и улыбалась.

— Коротко говоря, — сказала Хонда уверенным тоном человека, привычного к вниманию других, — на пробе дотуша, оставленном в океане Тусканора, нам удалось собрать кое-какие сведения. Говоря «нам» я подразумеваю в первую очередь себя, поскольку я была телепатически подключена к его системам какое-то время, и информация была извлечена из моего разума. А также моего ассистента Флинта и наших союзников из числа тлилилей.

— Флинт, — кивнул Тим. — Я его помню.

Про себя подумал: Хонда — похоже, тот еще подарочек, но хорошо, что прилетела она, а не тот зануда.

— Да, но это история для другого раза. Пока же важно вот что: нам удалось понять, что дотуш, оставивший этот проб, — последний дотуш в Галактике.

— Что мы подозревали, — вставила Таня.

— …Но не потому, что он убил всех остальных, — продолжала Хонда, как будто ее и не прерывали. — Убивать их очень трудно, кому-то одному это не под силу. Поэтому он всех остальных усыпил. Погрузил в летаргию с помощью своего ментального поля. И случилось это несколько миллионов лет назад.

— Они бы уже умерли… — неуверенно начал Тим.

— Возможно, — сказала Хонда. — А может быть, нет. И если они выжили, то вы сейчас уничтожили единственный фактор, который не давал им пробудиться.

— Черт, — сказал Тим.

— Боюсь, это ближе к дьявольским возможностям, — проговорила Хонда без иронии. — И у меня есть, что добавить: устройство, которое произвело столько разрушений на Тусканоре, мой помощник Флинт называл «эсминцем». Но сам дотуш, изготовивший его, считал его деликатным пробом. Посланным для мягкого исследования планеты. К тому же, этот проб был частично выведен из строя при приводнении. Поэтому он так долго не работал и поэтому, заработав, действовал хаотично и причинил сравнительно мало разрушений.

Рената, сидевшая в кресле по левую руку от Тима, нецензурно ругнулась на немецком. Тим этой роскоши был лишен. Он только не сомневался, что теперь уж точно попадет под трибунал. Даже под два трибунала: Земной и Галактический. Они точно передерутся за право его торжественно казнить…

«Может, все еще обойдется… — мелькнула дурацкая мыслишка. — Или по крайней мере обождет до тех пор, пока я не высплюсь как следует…»

Увы: иногда принцип драматичного работает и в жизни не хуже, чем на сцене. Раздался сдвоенный сигнал: одновременно на пульте у Тима и у Пирс. Олежа, которая еще и получала данные телепатически, произнесла:

— Сообщение с Триоки! Они получили гравидепепшу из Галактического Совета и приказывают нам срочно возвращаться.

Тут же, как по команде, на мостике возник еще один голографический столб — этот без всякой зелени, в изумительном качестве и с превосходной цветопередачей. В нем столбе нарисовался командир флота геллорцев (во всяком случае, так можно было предположить по желтой повязке у него на верхней правой руке: у геллорцев не было фиксированного командного состава, командиры каждый день выбирались из всего экипажа путем сложных астрологических расчетов).

— Капитан Крюков, с сожалением должен сообщить, что мы выбываем из состава миссии, — проговорил геллорец скороговоркой. — Чрезвычайная ситуация у нас на родине.

Он очень походил на человека, если не считать двух пар рук (нижние короче и меньше, верхние — невероятно длинные, и с кожаной складкой, вроде крыла; геллорцы ходили, опираясь на локти этих рук).

— Поясните.

— Полчаса назад на нашей планете проснулся дотуш и уже начал разворачивать свою базу. Флот нужен для эвакуации населения. Можете и вы помочь, лишними не будете, — буркнул геллорец и отключился.

На мостике повисла тишина.

— По-моему, — первой нарушила эту тишину Таня, — на Триоку можно не лететь. Такие сигналы будут поступать вскоре со всей Галактики. Нужно лететь прямо в Центр.

— Мы посчитали по дороге, — согласилась Хонда. — Около тридцати процентов планетных систем Содружества могут иметь следы присутствия дотушей.

— А Земля? — спросил Тим, и потом то, что его действительно волновало: — А Благодать?!

— Не знаем, — мотнула головой Хонда.

И не узнаем — следовало понимать ее слова. Земля не пользуется грависвязью. Корабли с Земли до Перекрестка идут всего пару дней, а на Перекрестке недавно появился излучатель, и номинально он еще входит в состав Конфедерации. Но передаст ли он сигнал бедствия с Земли?

А у Благодати и вовсе никаких шансов: до нее любому кораблю добираться месяцами.

«Нужно лететь туда, — подумал Тим. — Нужно… я не знаю, что я могу сделать, но наша бедная планетка столько всего пережила, что только вторжения безжалостных, контролирующих мысли гигантских монстров ей и не хватало!»

Но приказать такое он не мог: он чувствовал, что его капитанская власть никогда не была особенно крепкой, а сейчас трещит по швам. Никто его не послушает. К тому же, сейчас, пожалуй, у Земли все равно лучшая ставка в войне — Галактическое Содружество и его совет.

— Лучшая защита — это нападение, — Хонда не знала его, а он не знал ее, но по лицу Тим видел, что у них мелькнула одна и та же мысль. — Летите к планете Совета, Крюков, таково и мое мнение.

— Хорошо, — Тим принял решение. — Дайте на связь капитана «Маджики», пусть стыкуется с нами. Подхватим вас — и вперед.

Он по-прежнему не знал, что сказать Тане. Он не знал, что будет с ними в ближайшие дни, не говоря уже о неделях или больше того. Он не знал, в силе ли их уговор «разобраться» после того, как они встретятся снова.

Но он видел ее лицо и читал на нем, что она смотрит на самого Тима, и видит не сороха и даже не капитана Крюкова (до чего же неловко по-прежнему сидело на нем это украденное звание!) — видит человека.

И пока это было все, что имело значение.

Эпилог

Когда Галактический Совет отправил на Землю ознакомительную делегацию, Тэна была совсем еще девочкой. Только-только закончила основное обучение, практиковалась под началом Учителя. У нее были очень высокие показатели, и ей страшно повезло, что Учитель ее взял, так сказать, под щупальце: будучи одним из ведущих социологов Центра, он, разумеется, мог выбирать.

Впрочем в тот, самый первый день их визита на планету сорохов Тэна не чувствовала себя везучей.

Сперва все было нормально — планета как планета, из не слишком цивилизованных, но с местным колоритом. Ей нравились черно-белые костюмы, в которых их все встречали: как это строго и оригинально! Большинство миров Содружества предпочитали яркие тона: красные, синие, желтые. Шемин-мингрели со своим белым казались чудаками: Тэна слышала шутки на эту тему.

А потом их повели на банкет (ужасная гадость, но съедобно) и какую-то говорильню на тему Земли. Тэна слушала вполуха и скучала, глядя в окно на скучное бетонированное поле, чахлые деревья на газоне и какие-то бараки в отдалении. Часть комплекса космопорта, склады, сказали им при приземлении.

И вдруг эти неприметные склады вспухли золотисто-серебряным куполом — наверное, самое красивое, что случилось с ними за всю историю.

А потом завибрировали и зазвенели, падая, стекла, и все они тоже попадали на пол.

— Сохраняйте спокойствие! — кричал какой-то землянин (все они были на одно лицо) на ломаном общеторговом. — Сохраняйте спокойствие!

Потом им сказали, что это был несчастный случай.

Но Учитель не согласился.

Он пригласил Тэну к себе в номер.

Люди подготовили ему гостиницу на славу: зайти в его помещение без скафандра было невозможно. В идеале там еще должно было быть темно, как на самом Сухтияре, но у сухти все равно глаз не было, а потому администрация, видимо, благоразумно решила не ломать ноги обслуживающему персоналу, так что свет там имелся.

Тэна сидела на бесформенном пластиковом седалище и наблюдала, как учитель менторски расхаживает туда-сюда по комнате. Ну то есть ползает туда-сюда. Несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, сухти двигались довольно быстро. Стекло скафандра слегка запотело изнутри, но видеть не мешало. Наоборот, забавно было смотреть, как щупальца Учителя слегка расплывались от влаги.

Она попыталась представить, каково это, жить совсем без глаз. И не смогла.

— Они нам соврали, — сказал учитель ровным, механическим голосом через синтезатор. Он мог бы передать напрямую, но Тэна подозревала, что ему просто нравится использовать эту игрушку. (Лишь позднее она догадалась: по каким-то причинам Учитель хотел, чтобы эту часть их разговора записали подслушивающие устройства в гостинице.) — Знаешь, что это было? Это пацифистское движение взорвало военные склады в честь нашего прибытия. Галактика без войны, вот как они называются!

— Но в Галактике и так нет войн! — воскликнула Тэна. — Уже много столетий!

— Скоро опять начнутся, — мрачно пообещал Учитель.

— Сорохи? — опять удивилась Тэна. — Учитель, вы мудры и редко ошибаетесь. Но они не кажутся мне такими уж злокозненными. Больше всего проблем они причиняют самим себе, чем кому-то еще. Да и технически так отстают от нас, что это практически смешно.

— Они развиваются быстро… — учитель вдруг перешел на ментальное общение, и «голос» его стал глубоким, насыщенным, полным нюансов. — Но не в этом даже проблема. Я говорил не о них. Я говорил о дотушах. Что ты знаешь о Проекте?

Тэна ничего не знала о Проекте, и тогда учитель рассказал ей. Выслушав, она спросила:

— Но чем это отличается от археологии? Вы же просто ищите следы этих дотушей в других мирах, иногда очень-очень старых…

— Ничем, — ответил Учитель. — Кроме того, что эта археология очень скоро может оказаться нашей единственной надеждой на спасение.

У юной Тэны холодок пробежал по плечам и спине. Тогда Учитель рассказал и показал ей: многие находки свидетельствуют о том, что дотуши умеют впадать в спячку и спать тысячами, если не миллионами лет. Что же будет, когда такие образины проснутся и потребуют свое место под звездами?

— Мы… поделимся с ними? — осторожно спросила Тэна.

— Ваши чувства делают вам честь, — похвалил ее сухти, — они отражают максиму нашей цивилизации. Но на деле мы просто вымрем.

Тэна вздрогнула. Она никогда прежде не слышала, чтобы разговаривали так безапеляционно.

— В отличие от нас дотуши не понимают, что такое «делиться», — продолжал Учитель. — Они думают не так, как мы, ближе к этим сорохоам, как вы их называете. Для каждого дотуша существует только он сам, может быть, еще его прямые потомки, мы в этом не разобрались. И если мы не научимся понимать его психологию, мы не сможем их победить. Для этой цели сорохи подходят нам идеально.

— Но по ним не понять психологию дотушей, — запротестовала Тэна. — Учитель, они же строят города, взаимодействуют друг с другом… Они, может быть, и агрессивнее, но если располагать их на шкале между нами и дотушами, как вы их описываете, они куда ближе нам!

— Ты совершенно права, — сказал-подумал сухти, — я горжусь тобой за этот выход. Но Тэна, вспомни, что я говорил тебе о психологии стада? У сорохов есть одно качество, которое делает их уникальными и незаменимыми. Точнее, два. Во-первых, они телепатически устойчивы — устойчивы даже к нашему влиянию. Дотуши будут мощными телепатами, нам нужен кто-то, кто сумеет им сопротивляться… Для этого, впрочем, еще потребуются тесты. Куда важнее другое, то, что иллюстрирует сегодняшний взрыв. Сорохи умеют жертвовать собой.

— Ничем они не жертвовали, — возразила Тэна. — Они просто взорвали склад!

— У них существует террористическая организация, способная на систематическое уничтожение недвижимого имущества! Даже если одна, Тэна, это и то был бы повод задуматься, а их сотни, даже тысячи! И они не то чтобы очень скрывают их наличие, они передают про них в новостях, пишут в энциклопедиях… Что было бы, попробуй такая организация набрать поддержку на Триоке?

— Она бы провалилась после первого террористического акта, — Тэне не пришлось задумываться: она уже размышляла над этим феноменом. — То есть сначала могла бы быть какая-то поддержка, может быть, кто-то бы даже видел в этом выход, решение каких-то социальных проблем… Но потом бы все ужаснулись и не дали бы главарям закончить: просто разошлись бы по домам. Так у нас много раз случалось с кровавыми восстаниями.

— Вот видишь. А у них есть люди, которые не только считают, что жертвы могут быть необходимы для пользы расе, но и способны приносить эти жертвы снова и снова! И общество в целом снисходительно относится к ним…

— Их порицают…

— Их порицают, но продолжают прикармливать! А к тому же сколько у них книг и стихов о самопожертвовании… — учитель вдруг сменил интонацию. — Знаешь, почему я выбрал тебя в группу, Тэна?

— Нет, почему?

— Ты можешь читать их книги. У тебя достаточно интеллекта и восприимчивости, чтобы додумывать контекст. Большая редкость среди телепатических рас, таких как твоя и моя. И ты читала достаточно, чтобы знать: самопожертвование — краеугольный камень их культуры. Один умирает, вся стая живет… Отсюда и их неспособность сотрудничать. Зачем идти на долгие переговоры, поиск компромисса, когда все можно решить быстро и кроваво, ценой нескольких жизней? Возможно, в этом-то и был выигрыш их популяции по скорости развития…

Тэна промолчала. То, что говорил учитель, было слишком ново, и она не знала, как это осмыслить или как с этим спорить. Да и было ли чем спорить? Она никогда раньше не думала, что альтруизм как модель поведения может привести к отсутствию взаимопомощи между представителями вида, это шло в разрез со многим из того, чему ее учили… но какая-то логика в этом нащупывалась.

— Загвоздка в том, что сорохи жертвуют собой только ради своего же вида, — проговорил сухти. — Они не будут воевать с нами против дотушей и тем более умирать за нас, если их не прикормить… А эти идиоты из Проекта не желают с ними связываться.

— А вот сейчас мне точно не нравится, что вы мне передали, — Тэна упрямо нахмурилась. — Что значит, они будут умирать за нас? Это звучит так, как будто их будут использовать как щит…

— Нет, — не согласился Учитель, — нет. Умирать будут все. Настанет такое время, что всем придется умирать. Может быть, еще при твоей жизни настанет, Тэна. И я хочу, чтобы эти существа, которые так замечательно это умеют, были на нашей стороне. А не на стороне дотушей. Или не попытались бы вовсе спрятаться от этого плуга, который вспашет нашу Галактику. Они малы, всего пять колоний, им может это удасться. Ты понимаешь?

Тэна понимала. Ей это не нравилось, но она понимала.

— Но, — сказала она Учителю, — ведь мало того, чтобы мы приняли их. Они должны принять нас.

— Да, — согласился сухти, — они должны принять нас в свою стаю. И я надеюсь, Тэна, ты станешь одной из тех, кто за этим проследит.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

От автора

__________________

Изначально идея была написать роман из трех частей; но уже вторая часть длилась и длилась, и мне пришлось разбить ее на две, и в результате всего вышло 16 а. л., которые я и решила сделать первой книгой.

Придется теперь писать вторую книгу, а иначе история выходит незаконченной.

В ней речь пойдет о войне с дотушами, и называться она будет «Все звезды против нас». Я начну ее писать сразу же, как только закончу другие обещанные проекты с дедлайнами в августе и сентябре.

Этот файл пока вычитан только частично, потому что я выкладывала и писала в режиме нон-стоп. Поэтому могут быть мелкие нестыковки по тексту. Если найдете — не стесняйтесь показать, я постараюсь устранить. Вычитку текста тоже сделаю, как только будет время; возможно, буду перекладывать какие-то промежуточные результаты с вычиткой.

Спасибо, что прочитали до конца и, надеюсь, вам понравилось!

Примечания

1

Международный институт межпланетных отношений

2

В тексте используется упрощенная структура дипломатических миссий. Предполагается, что есть посол или посланник и его помощники-атташе, у которых, в свою очередь, тоже могут быть помощники.

3

По земному времени — около восьми часов.

4

То есть восемь лет по человеческому счету.

5

Der Schatten (нем.) — тень

6

Алекс, конечно, заблуждается: из открытых источников в современном мире берется до 90 % разведывательно важной информации.

7

Речь идет о книге и фильме «Цветы для Элджернона» и мультсериале «Мушиши». Алекс описывает их не вполне адекватно.

8

Конечно, смотрят они «Чужого» Ридли Скотта, что является намеренным кивком в сторону, в том числе, С. Лукьяненко.

9

Тим думает о Сикстинской мадонне. Покрывало там, конечно, не вишневое, но вашей покорной слуге, например, запомнилось именно так.

10

Речь идет о снимке, сделанном «Вояджером» по просьбе Карла Сагана в 1990 г. См. Pale blue dot

11

Александр Блок на самом деле.

Content

Варвара Мадоши
Возьмите нас в стаю

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II. Партнерство

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть III. Свои и чужие

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

От автора

Примечания