Игорь Владимирович Осипов

Метро 2033: Лешие не умирают

Фантастический роман

© Осипов И.В.

© ООО «Издательство ACT», 2015

Никто не знал, а я…

Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Как и все, иногда я мечтаю быть героем. Точнее, нет, не так. Быть – это неинтересно. Скучно даже как-то. Как в том анекдоте, где глупый старик с неводом попросил у золотой рыбки, чтоб у него все было. И мудрая рыбка ответила: хорошо, дескать, старче, у тебя все БЫЛО. Так и с героизмом. Ведь самое-пресамое в этом деле: 1) процесс свершения подвига аль еще какого славного деяния; 2) то, что происходит сразу (ну, пусть не сразу, а немного погодя) после свершения. Цветы и овации, поцелуи и объятия, крики «Браво!» и восторженные девушки, бросающие в воздух чепчики и прочие детали туалета. Награды, опять же, известность, солидная прибавка на банковский счет, почет и преклонение народных масс. Родители скромно говорят с сияющими глазами в направленные на них камеры новостных каналов: «Он у меня с детства такой!» (вариант: «Ума не приложу, как мы сумели воспитать ГЕРОЯ?»), супруга и доча в миллионный раз охотно подтверждают, мол, да, родственники, и совершенно даже не случайно, а одноклассники, одногруппники, коллеги по работе и просто знакомые только и говорят, что обо мне. И все счастливы от того, что, ничего особенно не делая, приобщились к чему-то ослепительному. Необыкновенному. Из ряда вон. Как будто в моем подвиге и от них есть хоть самую малость. Ну не красота ли?

Уверен, что вы, мой дорогой читатель «Вселенной», независимо от пола, возраста и места проживания, хоть раз да оказывались в плену таких же грез. А если и не таких точно, то схожих, расходящихся лишь в мелких деталях. Один, скажем, видит себя бесстрашным борцом с терроризмом, другой – создателем лекарства от рака, третий – изобретателем универсального топлива… Награда, опять же, многократно варьируется. Суть-то ведь не в этом, верно?

И вот мы все мечтаем, мечтаем, мечтаем.

Изредка или постоянно.

Мы – мечтаем. Другие – делают. Некоторые даже – изо дня в день. Пусть мерзавцы каждый день безнаказанно убивают невинных, лекарства от рака до сих пор нет, а про универсальное топливо мы читаем исключительно в фантастических романах, – делают, поверьте. Помогают. Спасают. Защищают. Двигают вперед науку. Потрясают умы и души произведениями искусства. Делают, хотя перспективы победы порой более чем сомнительны, а в случае проигрыша часто можно заплатить репутацией, карьерой, здоровьем или жизнью. Потому, что такова их работа. Потому, что они могут это сделать. А чаще даже – не могут НЕ сделать.

Иногда, когда я задумываюсь об этом, мне становится совестно.

Так что в следующий раз, когда в ваших ушах отзвенят виртуальные фанфары, и вы вернетесь из сладкого плена фантазий обратно к своей – такой обычной – жизни, пожалуйста, оглянитесь по сторонам. Бог с ним, с подвигом! Не откажите просящему о помощи. Поддержите словом и делом тех, кто на вас надеется. Не струсьте и не смолчите, даже если так проще и безопасней – а так проще и безопасней, спору нет. Сделайте даже самое рутинное дело по-настоящему хорошо. Особенно, если дело это пойдет на пользу не только вам.

Мудрые китайцы не зря говорили, что дорога в тысячу ли начинается с одного шага. Хотите, чтобы мир стал лучше? Тогда забудьте навсегда фразу: «Да что я могу? От меня все равно ничего не зависит». И может быть, однажды вы действительно услышите свои фанфары.

Пролог

Я дома

Он ехал в маршрутном автобусе, не отводя взгляда от полей и перелесков, мелькавших за окном. Блудный сын… Сколько же прошло времени с тех пор, как он, молодым лысеньким новобранцем, в гурьбе таких же, направлялся на прохождение срочной службы? Пятнадцать?… Да какой там!.. Уже девятнадцать лет прошло. Он ужаснулся скорости течения времени. А как вчера все было! Хотя, если оглянуться, сколько всего после этого «вчера» произошло – на две жизни хватит. Он давно уже не тот бритый юнец в мешковато висящей форме.

Какой-то пожилой мужчина, сидящий напротив, внимательно разглядывал его, но, наткнувшись на колючий взгляд, непроизвольно отвел глаза. Да, мало кто выдерживал его взгляд. Иногда ему доводилось одним этим взглядом вгонять своего противника в ступор или в паническое бегство, а то и откинуть от себя. Так их учили, и он овладел этим искусством в совершенстве, потому что те, кто не научился, уже давно под землей парят кости… Если было, кому их похоронить.

Автобус проехал мост через небольшую речушку, и на горке появился белый указатель – «Духовщина».

– Ну, вот я и дома, – сказал он вслух. Правда, дом – это там, где тебя ждут. А его никто не ждал. Мать умерла еще лет десять назад, когда он жарился где-то в Центральной Африке, выясняя отношения с умниками из бактериологических лабораторий, и узнал о случившемся только через полгода, а сестра выскочила замуж и укатила в областной центр. Узнает ли она своего непутевого младшего братишку?

Автобус остановился на автовокзале. Какое громкое название для одноэтажного домика, похожего на избушку на курьих ножках, сбежавшую от Бабы-яги на подработку в город, к людям. В его городе все небольшое. Только железнодорожный вокзал отличался – не было его отродясь в этом городе. Огромный пустырь на месте, отведенном под его запланированное, но отмененное, строительство. Это, пожалуй, единственное что-то большое в маленьком городке. Не рентабельно, говорили, тянуть сюда ветку. Да и трудно назвать городом место, в котором проживает всего-то полторы тысячи человек. А вот ведь, расщедрилась когда-то императрица Екатерина и сделала подарок своему возлюбленному. Негоже, чтобы первый фаворит императрицы князь Потемкин в деревне родился. Город! Мужчина ухмыльнулся посетившей его мысли. Он все равно любил свою Родину. Этот маленький городок с красивым и звучным названием Духовщина. Куда бы ни закидывала майора судьба, как бы ему не было плохо – он знал, что когда-нибудь вернется домой: в свой маленький городок, в небольшую бревенчатую хату возле чистого пруда, где полно уток и гогочущих гусей. Он был в этом уверен. Может, только эта уверенность, если разобраться, его и спасала. Не поворачивается язык называть свою работу войной. Задания – так они и называли свои командировки, поскольку направлены они были именно на то, чтобы не допустить эту самую войну. Майор, специалист по выживанию, вооружению и рукопашному бою, позывной «Леший» – только теперь все с добавкой: в отставке. В отставке для командования, но не для себя.

Закинув сумку на плечо, тренированным в длительных переходах шагом, он направился по привычной, выученной еще в детстве, дорожке. Никто не узнавал в статном поджаром мужчине с мускулистой атлетической фигурой того сорванца, от которого стонали учителя и соседи. Хотя нет… вон тетка Маня, соседка, у которой он воровал в детстве огурцы, наливает воду из колонки. Загляделась на прохожего, да и забыла, что ведро-то уже полное – льется через край.

– Здравствуйте, тетя Маня, – мужчина перекинул увесистую сумку на другое плечо и слегка поклонился женщине.

– Лёшка, ты, што ль? – женщина слеповато прищурилась, разглядывая собеседника.

– Я, теть Мань, я.

Он, конечно, понимал, что от того Лёшки, которого она помнила, уже ничего не осталось. И будь зрение у нее чуть получше, вряд ли она его бы узнала.

– Ой, радость-то какая! А мамка-то твоя не дожила. Померла, горемычная, подруга моя! – запричитала старая женщина. – А Лизка-то мне ключи оставила, как знала. Пойдем, я тебе хату открою, – забыв про воду, тетя Маня посеменила в дом, продолжая причитать. – А мы вот с Егоркой живем. Внучека прислали мне на каникулы. Такой пострелец, прямо как ты в детстве.

Легко подняв полное ведро, мужчина направился за соседкой. «Да, постарела тетя Маня, а какая статная и красивая была. Мужики рядом с ней просто млели. Куда что делось? Хата ее только не изменилась. Хотя нет – постарела вместе с хозяйкой: веранда покосилась, кровля на ладан дышит (надо бы подправить), да глазастый паренек лет семи уставился с любопытством на незнакомца».

Алексей взял у женщины ключи и зашел в соседний двор, пообещав, что вечером придет порассказать, как жил, где был.

Вот где время остановилось. Ничего не изменилось. Он помнил тут каждую дощечку и гвоздик. Детская память самая цепкая. Открыв ключом массивный навесной замок, с осторожностью вошел в дом, но засмотрелся и стукнулся головой о косяк. «Да-а. Родные пенаты не изменились, а он слегка подрос». Улыбнувшись, майор бросил сумку на пороге.

– Ну вот, теперь я точно дома, – он огляделся, и устало сел стул. Раньше Алексей никогда не чувствовал себя таким уставшим. Словно все то, что накопилось в нем за эти девятнадцать лет, разом навалилось, придавив могучее тело.

В памяти всплывали эпизоды из его беззаботного детства: всегда строгая и деловитая сестра, казавшаяся тогда ужасно взрослой, мама – добрая и справедливая. Наверное, дом, признав своего заблудившегося где-то хозяина, радостно напоминал таким способом о себе: «Вспомни, хозяин: ты тут жил, рос – я очень рад тебе».

Он не заметил, как в думках и воспоминаниях пролетело время. Из этого состояния его вывела тетка Маня. Она стояла на пороге, вся растрепанная и взволнованная.

– Да, теть Мань, сейчас подойду, задумался я что-то, – Алексей привстал, но заметил, что соседка как-то не в себе.

– Лёшенька, по телевизору сказали, что война сейчас начнется. Повторили много раз, а потом все выключилось. И света нет.

Майор пощелкал выключателем. Да, электричества действительно не было.

– А что точно сказали? И кто?

– Штаб гражданской обороны. Сказали, что это не учебная тревога. И что-то про радиационное заражение, – женщина с трудом произнесла незнакомое ей словосочетание. – И что укрыться надо.

– Теть Мань, сидите дома, я схожу в райисполком или что там у вас сейчас… мэрию, и все разузнаю. Может это учения какие, не заходитесь так.

– Как же, сказали ведь, что не учения… – соседка собралась уже пустить слезу.

– Всё, отставить сопли! – строгий командный голос привел женщину в чувство. – Сказал же, все разузнаю. Идите к Егорке и ждите меня.

Возле мэрии, рядом с памятником знаменитому земляку князю Потемкину, собралась уже приличная толпа. Народ галдел, обмениваясь услышанной, а скорее надуманной информацией.

– Да атомная станция рванула. Наша, Смоленская. Помните, как в Чернобыле? Вот и наша так. Потому и объявили.

– Да, ты чё? До нее километров двести! А свет-то тогда чего вырубился? Учения это!

– Вот поэтому и вырубился, что электростанция.

– Балаболка ты, Трофим. Услышал звон… Не все так просто. Связи ведь тоже никакой нет. Вон, мэр выходил – нет, говорит, связи.

Услышанное все меньше и меньше нравилось Алексею. Все его нутро протестовало, а опыт, раскладывая информацию по полочкам, уже давно подсказал ему правильный ответ, и этот вывод ему очень не нравился.

С окраины города, там, где дорога, извиваясь серой асфальтовый лентой, бежала в сторону областного центра, на огромной скорости несся полицейский «бобик». Резко затормозив перед самой толпой, он остановился, как вкопанный, подняв клубы пыли. Из машины выскочил молодой сержант и безумным, ничего не видящим вокруг себя взглядом окинул присутствующих.

– Взрыв… «Гриб» над Смоленском. Я сам видел с холма в Савино…

– Какой гриб? Ты толком расскажи…

– Он там что, грибы собирал? – Народ роптал, требуя объяснений.

Алексей развернулся и быстрым шагом пошел назад. Надо взять документы – и обратно в мэрию. Все стало понятно. Не зря судьба распорядилась так, чтобы он оказался здесь. И это хорошо, что он дома. Надо очень много успеть сделать, чтобы выжить. Ведь выживать – это его профессия. Он выживет сам и научит этому своих земляков. А все вместе они – сила. Теперь он не сомневался, что его маленькая Духовщина – настоящий город.

Часть первая

Угроза

Глава 1

Жизнь или смерть

Максимыч опять бежал в лазарет. Он взял это за правило – как только появлялась свободная минутка, найти его можно было только там. И тянул его не родной дом, это желание возникло только тогда, как Ирину принесли в бессознательном состоянии и уложили на ту же кровать, на которой еще недавно лежала Алина. Он не мог понять: вроде такая же перебинтованная голова и то же бледное лицо на подушке, но, если с Алиной он искал повода, чтобы отсрочить разговор, и придумывал себе дела, то Ирина притягивала, как магнит. Латышев, посмотрев на вяло ковыряющегося в оружии Максимыча, безнадежно махнул рукой и чуть ли не вытолкал его из оружейки, пробурчав под нос: «Сам дочищу, иди домой».

Максим, благодарно взглянув на мудрого, все понимающего гуру, отложил на верстак полуразобранную «ксюху» и, даже забыв вытереть руки ветошью, «улетел» в сторону лазарета.

В приемной его встретила мать. Укоризненно посмотрев на грязные, в оружейном масле руки сына, она, молча, указала на умывальник. Максим, зная пунктик матери на этот счет, беспрекословно повиновался. Прошли те времена, когда он отшучивался в стиле: больше грязи – толще морда. Теперь он прекрасно понимал, что если зоркий глаз родительницы рассмотрит хоть одного неучтенного микроба, в палату Иры его никто не впустит, а это было бы, в его понимании, суровое наказание.

– Как она? – намыливая руки куском свежесваренного хозяйственного мыла, он, даже не оборачиваясь, почувствовал, как мать пожала плечами.

– Так же… Неделю уже… Показатели хорошие, но из комы не выходит. С ней сейчас Алина. Пойдешь?…

– Конечно. – Максим вытер руки грубым вафельным полотенцем.

– Халат надень, – она протянула ему бесформенное белое нечто.

Набросив халат на плечи, Максим осторожно заглянул в палату. Ирина лежала на той же кровати, на которой всего неделю назад была ее сестра. Лицо ее было так же бледно, только повязка, толстым слоем намотанная на голове, перекрывала правый глаз, а вместо загипсованной руки, что была у Алины, из-под одеяла высовывалась уложенная на шине нога. От колена к блоку тянулись стальные струны, на которых был подвешен груз – несколько чугунных гирек.

Опасливо обойдя сложную конструкцию, Максим подошел к Алине. Сестра сидела возле кровати и гладила Ирину по безвольно лежащей поверх одеяла руке.

* * *

Полной темноты не было. Мозг, отключив все внешние раздражители, чтобы организм изыскал резервы на восстановление, услужливо оставил «аварийную подсветку», а то, наверное, Ира сошла бы с ума, так и не придя в себя. «Странное и страшное ощущение – сидеть сознанием в коробке своего черепа. Мыслить, но быть без сознания. Есть в этом что-то противоестественное… Как это – быть без сознания, но осознавать себя? Совсем запуталась, пробуя разобраться в своих ощущениях».

Ира почему-то догадывалась, что вокруг много людей, хотя бронебойные стенки ее темницы не пропускали никакой информации. Очень хотелось выбраться из тесной клетки туда, где люди, свет и, черт с нею, боль. Или же вырваться только сознанием из своей тюрьмы, и даже мысль, что это означает умереть – не пугала. Что бы это не означало, хуже, чем сидеть запертой самой в себе, уже ничего нет.

«Аварийная подсветка» переливалась всеми цветами радуги перед внутренним взором, но это почему-то создавало еще большую скованность. Будто мягкие веревки ласково опутывали мозг, съедая даже минимальную свободу мысли, завораживая, вгоняя в транс. От разноцветной карусели уже кружится голова. Сама мысль от кружащейся головы в голове развеселила, и стало легче. Алинка бы уже реготала, как заведенная. Этой хватит одного указательного пальца, чтобы было веселья на целый вечер. Алинка…

Сколько Ира себя помнила – она всегда была рядом с ней. Память, в то время, когда кроме памяти ничего вокруг нет, – странная штука. Ира помнила все… абсолютно все, до самых, казалось бы, незначительных мелочей. И даже то, чего помнить, по идее, просто не могла.

Первое осознание себя было в утробе матери! И уже тогда рядом была она, ее сестренка. Прикосновение ее маленькой ручки вселяло уверенность: «Не бойся, я рядом с тобой, ты не одна, мы вместе». Три сердца бились в успокаивающем ритме – свое собственное, колотящееся в ритме бегущей лошади, такое же у копошащейся рядом сестры и редкие удары сердца матери. Уверенные сильные звуки. Это первая колыбельная ее жизни. А сейчас она одна. Всегда ненавидела одиночество. Так одна Ирина никогда не была – не слышно даже собственного сердцебиения. Мозг надежно и заботливо укутан в вату безмолвия. Это изощренная пытка. Ее индивидуальная пытка, подобранная с изысканным садизмом. Как будто кто-то назойливо и педантично покопался в ее голове, прикидывая каждую, как платьишко к извилинам, и, выбрав самое страшное… самое непереносимое… то, что она больше всего боялась, с улыбкой Гуимплена вручил: «На, наслаждайся».

Ирина билась о стенки своей темницы, словно птичка в клетке, но преграда мягко отталкивала ее, указывая сознанию свое место. Ничего не оставалось, кроме как вернуться в прошлое. Картинки жизни замелькали, точно в сошедшем с ума калейдоскопе. Девушка с интересом пыталась рассмотреть их и заметила, что как только она улавливала то, что они показывают, бесконечная карусель замедлялась, услужливо предоставляя возможность рассмотреть этот отрезок ее жизни во всех подробностях.

Яркое солнце светит на улице, только что прошел дождь и две маленьких девочки, одинаковые, как две капельки воды, держась за ручки, топают сандаликами по темному, влажному асфальту. Кругом много людей, которые с улыбкой обходят Иринку и Алинку, а сзади идет их мама: молодая, красивая, живая. Она с нежностью смотрит на своих девочек.

А вот они сидят, прижимаясь к маме в пыльном, душном помещении. Комната забита людьми. Мелькают красные лампочки. Где-то наверху что-то грохочет, словно ворочается страшный дракон. С потолка сыплется штукатурка. Очень страшно! Алинка плачет, а Иринка только сильнее прижимается к боку мамы и смотрит, как напротив них жмется к своей маме маленький мальчик, вздрагивая при каждом новом грохоте наверху.

Ей казалось, что она практически не помнила ничего из того периода своей жизни, поэтому с интересом вновь переживала его… испытывая заново пережитое, но оценивала уже по-другому. Правда, какие бы страхи она не пережила, что бы не испытывали взрослые – детство и у нее, и у сестры, да и у всех детей, которые волей судьбы оказались в убежищах, было счастливое. Дети не голодали, все взрослые старались баловать их принесенными с поверхности или сделанными своими руками игрушками. Ведь у многих там, наверху, остались их собственные дети и внуки. И в случайно появившихся в этом странном, совершенно не приспособленном для них мире, девчонках и мальчишках они видели своих, навсегда потерянных родных.

А когда Иринка и Алинка подросли, их мама организовала для всех выживших детей школу. Небольшим был тот класс, постоянно уменьшающийся, словно таящая на солнце льдинка. Грустно было на это смотреть снова, вспоминать лица угасающих от различных болезней друзей, поэтому все картинки детства девушка «перелистывала» быстро, редко останавливаясь только на памятных моментах, связанных с мамой.

Мама… Мама тоже ушла. Цеплялась за жизнь так долго, сколько могла, чтобы поднять своих девочек. Но болезнь взяла свое и унесла самое дорогое, что было у Ирины. Ушла, оставив ее за старшую, несмотря на то, что Ира родилась на пятнадцать минут позже своей сестры. Это девушка разглядывала с упорством мученицы, как бы больно это не было, повторяя и повторяя: бледное, заострившееся лицо матери, блестящие лихорадочные глаза, потрескавшиеся сухие губы и хриплый тихий шепот, прерываемый мучительным кашлем: «Береги сестру, безалаберная она у нас… только на тебя надеюсь».

В ее жизни было три дорогих человека: мама, сестра и Максимка. И если мама всегда была с ней в памяти, то Алина и Максим… Почему жизнь распорядилась так, что эти два дорогих ей человека явились самой большой проблемой? Жизнь – странная штука с извращенным чувством юмора. Обязательно надо все так переплести, чтобы распутать было невозможно – только разрубить. Больно, по живому, со всего маху. А как было бы здорово… Подсознание услужливо подсунуло эпизод: она ведет урок, рассказывает детям о том, как устроен мир – про планеты, звезды. И тут в класс заглядывает Максим. Смотрит на нее со своим озорным прищуром, будто гадость какую-то задумал – все как в детстве. А у нее всё… Какие теперь планеты? Ноги стали ватными, сердце заколотилось, и никакие слова о звездах и орбитах в голову не идут. Стоит и краснеет, как дура, даже детишки захихикали. Наверное, тогда возник вопрос: что это со мной? И тогда, стесняясь, призналась, прежде всего, себе, что смотреть на этого молодого парня, как на товарища, друга она уже не может.

Но еще больший шок Ирина испытала, когда, толком не разобравшись в себе, увидела заинтересованный взгляд Алины вслед уходящему Максиму. Ира никогда не забудет то нестерпимое желание придушить сестру. «Как она смеет даже смотреть на него ТАК?» Наверное, она не права, что тогда решила пойти на компромисс. Надо было сразу поставить все точки над «Ё» с сестрой. Хотя, зная Алинку, скорее всего ни к чему толковому это не привело, и эта некрасивая сцена соблазнения была бы чуток раньше.

Иру внутри всю передернуло, когда она разглядывала, как обнаженная дрожащая фигура Алины прижимается к плечу такого родного Максима. «Хорошо, что нас тогда разняли – точно бы придушила. Глупо все вышло». Приступ ревности опять завладел ее сознанием, и она быстрее перелистала эпизоды: «Надо как-то научиться пользоваться памятью, чтобы та не подсовывала такие картинки без нужды».

Даже в коме Ирина не могла долго злиться на Алину. Нет, не так – особенно в таком состоянии, когда ей не хватало сестры так сильно, сердиться на нее было совершенно невозможно. В конце концов, они всегда ругались, а в детстве даже доходило до драк, но обижаться друг на друга долго не могли – ни одна, ни другая. И уже через час бежали друг к другу, находя незначительные поводы, чтобы помириться. Ну, а если беда, то общая. Не было такого, чтобы беда одной – совершенно неважна другой. Может, поэтому и не смогли поделить Максимку, так как каждая знала, что его выбор сразу станет ударом для одной из них. По крайней мере, так было у Иры. За свои чувства и мысли она отвечала вполне, тем более теперь, когда кроме этого у нее ничего не осталось.

А когда беда общая, пережить ее вдвоем легче. Так случилось, когда умерла мама, – они вдвоем ревели и вдвоем утешали друг друга, – и когда потерялся Максим. Не было у Иры даже тени сомнения, надо ли идти?… Хотя, идея была явно нелепая, но отпустить сестру одну она не могла… по нескольким причинам. Первая и основная – они всегда все делали вместе, и только так у них могло что-то получиться.

Рассудительность и сдержанность Ирины тормозили кипучую деятельность сестры, которая могла завести в такие дали, что выбрести из них та уже никогда бы не смогла. А во-вторых, Максим ей был тоже не чужой, и она не могла сидеть без дела, когда другие бросились на его поиски. Сейчас, перебирая воспоминания об их путешествии, она схватилась бы за голову – если бы могла до нее дотянуться – насколько глупым и, главное, бесперспективным оно выглядело, но тогда она по-другому поступить не могла. Пошла, нет, даже побежала, несмотря на то, что как никто другой понимала авантюрность затеи сестры.

Поверхность – как передать свои ощущения? Это другая планета. Нет, не так она представляла ее. Да, были рассказы Максима и других людей, но они все равно называли здания в качестве ориентиров, названия каких-то улиц, они видели там город. И для Ирины поверхность оставалась городом. Пускай пустым, заброшенным, но все-таки городом. Она не готова была увидеть это – дикие джунгли с кое-где выглядывающими руинами, которым только при большой фантазии можно было вернуть привычные контуры жилых строений. То, что осталось в ее детской памяти – большие красивые дома, широкие улицы и огромное, просто невообразимо огромное количество людей, гуляющих по паркам, – все это кануло в Лету. Ее мечты детства, ее любимого города, оказывается, уже нет много лет, и он остался только где-то там… глубоко в памяти. Там, где и мама, и голубое небо с ярким солнцем, и стаи голубей – вечно голодных, наглых попрошаек, готовых залезть тебе в рот за вожделенной семечкой. Ничего не осталось. Поверхность стала чужой людям. Город освоили мутанты да сталкеры, которые, со своим звериным чутьем, могут поспорить с этими самыми дикими животными. Только так можно выжить в этом жестоком мире. Ни она, ни сестра не были готовы к этому. Романтику диких территорий сдуло ветром реальности уже через первую сотню метров. Только этой сотни уже вполне хватило, чтобы дорогу назад найти было просто невозможно. И мысль, что слепой котенок наконец-то прозрел, почему-то не успокаивала. Потому что это произошло в слишком неподходящем для жизни мире, и осознание этого гнало вперед сильнее, чем рык страшного зверя за спиной. Движение есть жизнь. Жизнь – это борьба. А борьба за свою жизнь – есть смысл жизни. Вот такие нехитрые постулаты поверхности.

Так что все впечатления от своего пребывания наверху Ирина могла уложить всего в два слова: страх и усталость. Вечное соревнование, где эти два чувства выхватывают друг у друга первенство. Человеку свойственно бояться всего неизвестного, а мир на поверхности был полностью незнаком. Все, что она чувствовала – это один сплошной страх. Страх, да еще усталость: от бесконечного пути, от отсутствия каких-либо хоть немного знакомых мест. И даже усталость от страха, ведь бояться всего на свете – очень утомительное занятие. Настолько утомительное, что боязнь переросла в какую-то отчаянную злость. Вот и третье слово – только благодаря злости она смогла выжить. Первые ростки этого чувства взошли, когда она стояла руки в боки перед опрокинутым ржавым трамваем, пытаясь вразумить сестру. А та, стоя на карачках, только упрямо мотала головой. Злость заслонила собой все, оттеснив и страх, и непомерную усталость, которая просто скосила Алину. А что потом?… Потом снова был Страх или, точнее, Ужас. Он прижал к земле крепче, чем поток воздуха, сбивший ее с ног, и парализующий, выворачивающий наружу мозг, вопль. Огромная тень накрыла Ирину, как одеяло, и, уже прижатая и раздавленная этим ужасом, она видела отчаянный, безрассудный подвиг сестры. Тогда не думалось, что пули могут задеть ее. Они свистели над девушкой, противно визжали, рикошетя от чешуи и роговых наростов ящера, и до сих пор стоит в ушах Алинкин крик, который не приглушила даже маска противогаза: «Не-е-ет!!!». Выжжен на сером веществе мозга раскаленным клеймом. А дальше… как в замедленном кино: сестра с грохотом влепилась в ржавый корпус древнего транспортного средства и безвольной поломанной куклой сползла на серый, потрескавшийся от времени асфальт. Страх победил ужас. Страх за сестру, а ужас перед ящером. Но это не помогло, как она не пыталась успеть… стартовала, как спринтер стометровки на чемпионате мира, но для ящера и это было непростительно медленно. Всего через пару-тройку шагов все закружилось перед глазами, грудь и левую руку стиснул тесный обруч, сковавший все движения и перехвативший дыхание, а трамвай с лежащей рядом Алиной стремительно унесся куда-то вниз и назад.

Вот тут, оттеснив все остальные эмоции, снова на передний план вышла злость. Холодная, расчетливая – мозг работал четко и ясно, а ужас и усталость остались где-то там – далеко внизу. Коготь ящера впивался в бок, разорвав тонкую прорезиненную ткань ОЗК. Левая рука плотно прижата к телу, но правая полностью свободна. Ящер летел на небольшой высоте, оглашая окрестности громким кличем удачливого охотника. Почему-то страшно не было, хотя Ирина прекрасно понимала, какая судьба ее ожидает. И именно это понимание злило больше всего.

Висеть практически вниз головой, зажатой в лапе чудовища, было крайне неудобно. Один из «стальных» когтей ящера впивался в спину, и если бы не рюкзак, надетый за плечами, то мучения девушки уже прекратились бы. Где-то над головой со звуком выбиваемого одеяла хлопали длинные и широкие полотнища кожистых крыльев, окатывая Ирину потоками воздуха. Плотно прижатая к телу левая рука онемела, но самое плохое, что вместе с рукой была пережата и гофрированная трубка противогаза. От недостатка воздуха, а может и от постоянных перепадов высоты, – ящер летел крайне неустойчиво, из-за тяжести добычи постоянно проваливаясь в воздушные ямы, – начала кружиться голова. Дотянувшись свободной рукой до маски, Ира с трудом стянула ее с головы. Холодный влажный воздух, который раньше сквозь резину лишь немного намекал на температуру «за бортом», раскидал по лицу копну каштановых волос девушки, совершенно закрыв и так незначительный обзор. Подставив лицо встречному ветру, она дала потоку воздуха убрать мокрые волосы назад. Видимость улучшилась, но смотреть было особо не на что: перед глазами стоял только покрытый чешуей бок ящера. Под кожей размеренно перекатывались волнами мощные мышцы. Вывернув под невозможным углом голову, Ирина посмотрела вниз. Ящер летел на небольшой высоте – может, метров сто, не больше. Внизу джунгли и руины слились от скорости в один большой пестрый ковер.

Брошенная маска свободно висела на трубке, раскачиваясь в такт махов огромных крыльев ящера. Дышать стало легче. Почему-то Ирину совершенно не заботило, что она нахватается какой-нибудь гадости. Она не сомневалась, что умрет, но очень не хотелось быть разорванной птенцами этой заботливой мамаши, тащившей добычу в гнездо. Лучше уж сразу – грохнуться с высоты, и всё…

Дотянувшись до пояса, она нащупала охотничий нож. Рукоятка единственного оставшегося у нее оружия удобно легла в ладонь, придавая решимости. Нож, как верный друг, добавлял сил, как бы говоря: «Нельзя сдаваться, хозяйка. Пока ты жива, еще не все потеряно».

Выхватив его из ножен, девушка, вложив всю злость в удар, пырнула ящера в бок. Стальное лезвие соскользнуло с мелкой, размером не больше ногтя, чешуи, не оставив на ней даже царапины, но по шкуре животного прошла дрожь, а окрестности огласил недовольный вопль. Лапа сжалась сильнее, совершенно передавив уже и так ничего не чувствующую левую руку. Девушка вскрикнула и ударила ножом по обхватывающей тело когтистой лапе. Ударила не думая, не целясь… ударила, чтобы прекратить стягивающее движение удавки. Нож не отскочил, как было в предыдущий раз. Лезвие глубоко вошло под отошедшую немного на сгибе сустава роговую пластину. Лапа неожиданно разжалась, и Ирина едва не сорвалась – повисла, зацепившись рюкзаком за кривой коготь. Ящер резко сбросил высоту, чуть окончательно не уронив на вираже ношу, но выровнялся и, изогнув длинную шею, повернул к Ирине огромную покрытую роговыми наростами голову. Зубастая морда уставилась на девушку рыжим, как огонь, глазом с узким вертикальным зрачком. Уже совершенно ничего не соображая, Ирина с размаху вогнала нож по самую рукоятку в этот ненавистный глаз. От вопля, который ящер исторг прямо в лицо девушки, Ирина оглохла. Животное мотнуло головой, чуть не вырвав ей руку с ножом из плеча, и, конвульсивно дернувшись, вытянулось всем телом в струну. Тварь катастрофически теряла высоту. Судорожно взмахивая крыльями, она зацепилась за деревья и, ломая ветки, рухнула на землю.

Снова полная темнота. Эпизод, пронесшийся перед внутренним взором, совершенно истощил Ирину. Мозг щелкнул предохранителем, выключив сознание, чтобы тело снова не испытало ту страшную боль при падении.

* * *

– Ой! – Алина сидела на жестком табурете рядом с кроватью сестры, держа ее за руку, которая лежала поверх одеяла.

– Что – ой? – Максимыч напрягся и вопросительно посмотрел на девушку.

– У нее палец дернулся.

– Показалось.

– Нет… опять. Позови кого-нибудь.

Максим выскочил за дверь и через несколько секунд вернулся со своей матерью. Она подошла к кровати, пощупала пульс, посмотрела на зрачок единственного не закрытого повязкой глаза, после чего удовлетворенно хмыкнула.

– Зови отца, – сказала она, не оборачиваясь к сыну. Максим снова умчался из маленькой палаты.

Алина забилась в угол, пока мама Максима налаживала систему трубочек и баночек, подключая ее к вене сестры. Проследив, чтобы трубочки были полностью заполнены и лекарство из бутылки размеренно поступало в систему, она повернулась к Алине:

– Смотри за системой, я сейчас подойду. Справишься?

Алина закивала, давая понять, что ради Ирины готова и на более сложные поручения.

Глава 2

Марево

Изматывающая жара. Солнце нещадно палит, и боевой костюм не спасает, наоборот, бронежилет раскаленной сковородкой давит на плечи, вытягивая последние остатки сил. Ноги вязнут в песке, но надо идти вперед. Вперед, назад – все направления перемешались в этом зыбком мире. Можно с уверенностью сказать, что над головой испепеляющее солнце, а под ногами раскаленный песок. Пот струйками стекает из-под тактического шлема, но сухой воздух жадно всасывает в себя и эту скудную влагу, оставляя лишь шершавую кожу. Очень хочется пить, нестерпимо… Дотянувшись до фляжки, он потряс ее и услышал только шорох пересыпающихся внутри песчинок. Последние капли из фляги уже вытекли потом. Неожиданно ожили наушники переговорника: «Леший, не отставай… Держи строй… Ты меня понял?…»

– Леший, вставай. Да проснись же ты.

– Да понял я, Комок, понял.

– Что ты там понял? Какой Комок? Вставай, говорю. Это я, Гришка. Сам просил разбудить, когда охотники придут.

Будь она неладна, эта пустыня. Не отпускает даже через столько лет. Ему часто снились бои, и почему-то больше всего Африка. Слишком тяжело она далась – особенно эта, самая последняя командировка в пустыню.

Леший сел и потянулся. Железная кровать с панцирной сеткой скрипнула. Перед ним стоял Гриша – высокий мускулистый парень с короткой стрижкой под полубокс, как и у него. Сынок. Леший улыбнулся. Какой, к чертям собачьим, сынок? Дожил до шестого десятка, не завел, так и нечего начинать, даже в мыслях. Гришка – воспитанник, друг, ученик, просто хороший парень, с которым не страшно и в пекло залезть… как и те ребята… оставшиеся в пустыне. Он помотал головой, вытряхивая образы воинов в пустынных «ратниках», которые стояли перед глазами.

– Что у нас плохого? – он потер ноющее после старого ранения по утрам правое плечо. Боль постепенно отступила, затаившись на границе сознания.

– Так, ничего пока. Ребята пришли – все. Вот я и бужу.

Леший кивнул. Нет что-то все равно не так. Плечо стало беспокоить чаще, но Алексей к этому уже почти привык – причина не в этом. Почему так тихо и душно? «Ясно, что мне тут пустыню навеяло».

– А что так темно и тихо?

– Да генератор опять сдох. Савелич в нем копошится – божится, что починит. А дети и бабы все на ферме. Так что с охотниками?

– Пошли. – Леший встал, натянул жесткий свитер, позволив себе поморщиться, когда всовывал ноющую руку в рукав – под грубой вязкой Гришка гримасы боли не увидит, – и перепоясался широким ремнем с висевшей на нем кобурой.

Убежище, расположенное в переоборудованных подвалах Центральной районной больницы, было погружено в полумрак. Редкие тусклые лампочки указывали светлой дорожкой коридор, где в самом конце слышались лязганье железяк и чертыханья хриплым мужским голосом. Убежище было непривычно пустынным. Понятно, что никому не хотелось сидеть в темноте, но как-то не по себе. Будто вымерли все. Леший даже остановился и поплевал через левое плечо, насколько эта мысль его испугала. «Ну, вот и в приметы стал верить. Раньше такого за собой не замечал. Старею, наверное».

Вдали затарахтел движок, и лампочки, мигнув, загорелись ярче, осветив длинный, обложенный белым кафелем коридор больничного подвала. Из генераторной, вытирая замасленные руки, вышел невысокий худой мужчина. Рассмотрев приближающихся к нему Лешего и Гришку, он безнадежно махнул тряпкой в сторону тарахтевшего за спиной генератора.

– Биотопливо, чтоб его… умаялся карбюратор прочищать – забивается через день, как по расписанию. Хоть бы капельку дизеля.

Леший сокрушенно покачал головой:

– Где ж его взять? Последнюю твою капельку из АЗС лет пять назад выкачали.

– Недолго он на нем протянет, – Савелич посмотрел на Лешего. – Что тогда делать будем – велосипед крутить?

Что ответить старику? Леший и без него видел, что ситуация все больше заходит в тупик. Маленькая община неуклонно скатывалась в средневековье. Охотники уже давно отложили весь «огнестрел», оставив последние боеприпасы на особый случай, и перешли на самодельные арбалеты и луки. Он не знал, что делать. Точнее, знал. Надо искать более сильную общину выживших. Но как это сделать? И больше всего он боялся, что не успеет этого сделать. Не хватит у него сил.

Пожав плечами, Леший повернулся спиной к электрику и направился к пролету лестницы, за которой в полумраке виднелась склепанная кузнецом из листов железа гермодверь. Что сказать на очевидное – по всем законам вероятности, да и невероятности тоже, они уже давно должны были вымереть, как динозавры. А уж запас прочности этого самодельного генератора, «слепленного» на коленке из движка полуразвалившегося «зилка», должен был не то, что закончиться, а даже и не начаться… собственно, как и всего убежища в целом. Чудо, что это все еще стоит… держится на честном слове и голом энтузиазме людей. Везде одни сплошные чудеса. И главное, самое большое чудо, что эти самые две с небольшим сотни людей борются за существование, цепляются за жизнь, умудряясь еще вырывать из этой безнадеги свои крохи счастья – право на маленькую цивилизацию. У них получилось организовать общину, наладить электричество, на ферме выращивались куры, свиньи и козы, на поле зрели картошка, морковь и свекла. Не бедствовали, но все вручную. Половина народа – дети и женщины – вкалывают на поле и ферме. Вторая – мужики, стоят дозором вокруг, отгоняя особо наглых диких животных. Город уже давно превратился в лес, по которому рыскают голодные твари. Коварно опасных нет… пока нет, но это лишь вопрос времени. Не зря охотники ходят по соседним деревням группами. Лес, окружающий город и уже пробующий его границы на прочность, стал похож на дикие джунгли. Не хуже тех, которые еще помнил Леший. Такие же непролазные и опасные. Жизнь среди таких джунглей трудна, но это все-таки не сравнить с тем, что они пережили в первые годы – страшный период, когда болезни, эпидемии, голод унесли девять из каждого десятка, не разбирая ни пола, ни возраста, ни уровня мастерства и значимости для всех. Вот оно – еще одно чудо: хоть кто-то остался к тому моменту, когда большая зима ушла.

И Леший во главе этой горстки упорных, не желающих признать своего поражения, людей. Он взял на себя эту тяжкую ношу, несмотря на то, что по натуре всегда был одиночкой. Почему именно он – не знал. Получилось как-то само собой. Люди шли к нему за советом, и он рассказывал все, что считал правильным, показывал, что умел. Кормил детей с большими голодными глазами. Подкармливал женщин, которые отнимали крохи от себя и детей – для своих мужиков, чтобы у тех были силы сходить с Лешим и принести хоть какую-то добычу. Тогда от того, что они принесут, зависели сотни жизней. Наверное, благодаря его отряду охотников они и уцелели в то страшное время. Скорее всего, община погибла бы в первый год. Но они выжили. Очень хотели – и выжили. Рыскали по вымерзшему городку и мертвым окрестным деревням в поисках скудных запасов, гоняясь за голодными и опасными зверями по заснеженному лесу, выкармливая каждую уцелевшую скотинку, отрывая от себя и споря до хрипоты с соседями о том, что ее надо сохранить, а не сожрать прямо сейчас. А потом, когда снег сошел, раздирали руки в кровь, снимая верхний зараженный слой земли. И радовались как дети первому «чистому» урожаю на своем «поле».

А теперь мир изменился, и приходится учиться наравне со всеми, но люди… люди продолжают приписывать все заслуги ему, продолжают спрашивать у него совета, хотя разбираются во многом уже гораздо лучше. Приятное, но тяжкое бремя лидера. Все успехи общины ставились в заслугу главе, но и все ошибки твоих людей также приходиться брать на себя. Две стороны одной медали.

За спиной лязгнули запоры внутренней гермодвери. Небольшой тамбур, служивший шлюзом, был пуст. Множество шкафчиков с висящими в них армейскими ОЗК, противогазами и «боевками», добытыми в соседней пожарной станции, загромождали все стены. Никто ими не пользовался последние лет пять. В городе, за исключением пары мест, было чисто, а охотники предпочитали костюмы из грубой кожи и респираторы. Резина и прорезиненный брезент сковывали движения и отпугивали запахом дичь, поэтому надеть их для охотника – это верная примета вернуться с пустыми руками. Леший толкнул внешнюю дверь, и та со скрипом открылась.

– Опять не закрыли? – Алексей строго посмотрел на Гришу.

– Да на фига? Все и так во дворе стоят, а там еще и внешние посты, да на крыше наблюдатель. Мимо ни одна гадина не проскочит.

– Учу вас, учу… – Леший махнул рукой, после чего развернулся и закрыл дверь на запор.

Длинный коридор пристройки заканчивался открытыми нараспашку грязными стеклянными дверями, возле которых, сидя на выцветшем, некогда красном пластиковом стуле и положив на колени незаряженный арбалет, дремал мужичок.

– Вот тебе твой пост, – Леший потряс часового за плечо.

– А, что? Я не сплю. – Мужичок вскочил и, схватив арбалет под мышку, начал усиленно протирать заспанные глаза.

Последний спокойный год расслабил людей. Ничего крупнее дикой собаки в город не забредало. Собрали хороший урожай. Первый год, когда община жила в относительном достатке. Не может быть все так хорошо, когда вокруг все так плохо. Верный признак затишья перед бурей. И как это обычно бывает, большие проблемы застигают людей в момент наибольшей их расхлябанности.

На улице было людно. Если бы не пятиэтажное здание в стиле модерн – точь-в-точь двор какого-нибудь средневекового замка. Стайки детей бегали вокруг центрального колодца, играя в догонялки. Справа в углу на огне стоял огромный закрытый котел. По сложной системе трубок в металлический бидон капал «первач», из которого Химик впоследствии «наколдует» биотопливо. Слева, на уходящих вдаль грядках, возились женщины, окучивая взошедшую картошку. Прямо напротив центрального входа в здание, под навесом, кузнец раздувал угли огромными мехами. Охотники собрались возле большого верстака, с интересом разглядывали только что выкованные наконечники для стрел и лезвия охотничьих ножей. Слышались одобрительный гул и полушутливая дележка. Не хватало только конюшни с лошадьми. Вместо них прямо возле небольших решетчатых ворот поблескивал фарами старенький милицейский «уазик».

– Все пришли?

– Нет, северной группы еще нет. Группа Михея пошла по дороге на Озерный.

– Да, большой поселок. Там мы еще не были. – Леший сел на лежащее возле колодца бревно. Дети побегали еще, но осознав, что взрослые заняли место их игры и не собираются его возвращать, переместились ближе к пыхтящему на костре «бурбулятору», развлекаясь тем, что подкладывали в огонь щепки и мелкие палочки. Из небольшого грубо сколоченного домика выскочил Химик, вооруженный хворостиной, и дети с визгом смешанного страха и восторга удрали на поле, под защиту матерей.

Леший улыбнулся деланной хмурости и строгости Химика. Добрый мужик, и детей любит, а как умерли его жена и оба сына, так и остался бобылем. Нянчится со своим самогонным аппаратом – «бурбулятором». Правда, благодаря ему община хоть с каким-никаким, а топливом.

– Давно ушли?

Гришка посмотрел на мутный кругляк солнца, просвечивающийся через облака:

– Должны уже вернуться. Я им сказал дальше Пречистого не соваться. Посмотреть дорогу, и назад.

– Подождем, – кивнул Алексей. У него были большие планы на этот поселок – удаленный от крупных городов, с собственной ГРЭС. Даже если там никто не выжил за великую зиму, их общине это место очень подходило. После первой разведки он даже хотел лично съездить туда.

– А чё ты меня Комком спросонья обозвал? – Гриша присел рядом, всем своим видом показывая, что отмахнуться от назойливого воспитанника какой-нибудь малозначительной фразой не получится.

– Приснилось, – все же сделал робкую попытку Леший. – Командир это мой. Был.

Но Гришка так просто не сдавался, требуя подробностей.

Леший понял, что отвертеться не выйдет. Он не любил возвращаться в прошлое. Слишком больно, слишком много он потерял там.

* * *

Желтый песок, красные скалы и голубое, без единого облачка, небо. Вот такой триколор… чужой, непатриотичный. А Родина захотела, чтобы пятеро вооруженных до зубов русских парней оказались здесь – в центре Ливийской пустыни. В самом ее сердце. Для того, чтобы вытащить из нее еще двух мужиков и одну бабу, не менее русских и уж совсем тут неуместных. Вообще-то, в легенде задания никаких женщин не предусматривалось, но как-то так повелось с незапамятных времен, что там, где русские, ничего по плану не происходит. Наверное поэтому, когда наша штурмовая пятерка снесла охрану базы полевого командира (тот с полной свитой, по данным разведки, был где-то недалеко от Бенгази и договаривался о выкупе за двух российских инженеров-нефтяников), мы уже сильно не удивились, когда, сбив навесной замок и открыв тесную камеру, вместо двух курносых скуластых сивых рож увидели миловидную девушку – не менее курносую, и даже более сивую, но совсем не значившуюся в планах. Мужики тоже присутствовали, но ее: «Мальчики, это же наши!»… И полные слез голубые огромные глаза. Какие уж тут планы… все пошло наперекосяк.

Охрана очухалась быстро… очень быстро. А чего еще ожидать от народа, где даже дети разбираются в оружии лучше, чем в игрушках? От моря к лагерю приближалась пылевая туча, и урчание моторов говорило о том, что это вряд ли была песчаная буря «Гиббли». Надо уходить. Срочно… быстро… немедленно. И самое плохое в этом, что большого выбора в направлениях нет – свободным оставался только путь в пустыню.

Монгол возвратил к жизни грузовик с жутким зенитным пулеметом на грубо сваренной металлической конструкции в кузове, и мы растворились в мареве ближайшего миража. К тому моменту, когда комок[1] решил, что мы так вот и выберемся в зону эвакуации на колесах, мотор многострадального грузовичка два раза чихнул и, предсмертно выдохнув из-под капота облако пара, окончательно заглох.

Малая боевая группа спецназа ГРУ – пятерка крепких бойцов в тяжелых пустынных «ратниках»[2], обвешанных оружием и снаряжением, двое худых бородатых мужиков в джинсах, рваных рубашках и, почему-то, в галстуках, и девушка в шортиках а-ля Сабрина и топике цвета «вырви-глаз» – пестрая компания.

Мир сузился до четырех барханов: два по бокам, тот, через который мы только что перебрались, украшенный цепочкой следов, и следующий, нависающий над нами непреодолимой преградой – карой за то, что имели право надеяться на лучшее. Ноги вязнут в песке, каждый шаг мучение, но гражданские – молодцы, держатся. Особенно девчонка. Спотыкается, но упорно лезет за тренированными, повидавшими лихо крепкими спецназовцами. Ползет на четвереньках по осыпающемуся склону, несмотря на усталость, горячий песок и жару, будь она неладна.

Я иду последним – замок, как-никак[3]. Ёмко и конкретно, как всё в жизни бойца. Оглянулся. Странное место. К нему нельзя подготовиться, его можно только принять или родиться тут. Наверное, так и выглядит Марс. Мир уныл, но одновременно величественно красив. Желтый песок, красные скалы. Днем молим бога, чтобы солнце скорее зашло и прекратило испепелять поверхность, а ночью, когда температура едва ли не до плюс десяти, мечтаем о восходе. Да, плохо придется девчонке в ее «униформе», когда лишь улыбчивая Луна выберется на небосвод.

Расстояние скрадывается, глазу не за что зацепиться. Далеко в дымке за спиной скрылись красные столбы скал, где остался разгромленный лагерь. А впереди – другие скалы: черные, похожие на пирамиды. Где-то за ними кончается бесполетная зона, а это долгожданный вертолет, отдых на корабле, выполненное задание. А пока… пока до этого надо дойти, дожить, дотерпеть.

Горизонт расплывается в мареве. Горячее небо плавит песок при соприкосновении с ним, и только чуть ближе можно различить контуры порядком опостылевших барханов. Что-то мешает, как будто запылились противоосколочные очки. Протер их тыльной стороной перчатки – нет, не показалось. Пустынный пейзаж неожиданно дополнило облако пыли. Я вскинул в свой «Винторез»[4] – четырехкратное увеличение сильно не улучшило видимость и не прояснило ситуацию. Одно понятно – это погоня. Прижав гарнитуру переговорника, встроенного в кевларовый шлем, тихо произнес: «Командир, посмотри».

Шедший вторым за чуть выдвинувшимся вперед Монголом, Комок оглянулся на меня и, видя, что я указываю куда-то далеко, чуть ли не на Сицилию, кивнул и проворно вскарабкался ко мне на гребень бархана.

– Что тут?

– Похоже, погоня, – я все еще прижимал приклад оружия к щеке, разглядывая через оптику подозрительное облачко.

Комок достал из разгрузки дальномер.

– Почти пять километров. Скорее всего это там, где мы машину оставили. Они на своих джипах сюда не сунутся, пешком пойдут.

Пылевое облачко разделилось на два. Одно стало довольно быстро перемещаться с запада на восток, туда, где горная гряда практически уходила в море, а второе, повисев на месте, стало медленно приближаться к нам.

– Явно не пешком. Надо ускориться – они нас в клещи хотят взять. – Бойцы и гражданские расселись в низинке и томно щурились на солнышке, пока начальство обсуждало ситуёвину, а девушка жадно пила из фляжки Монгола.

– Подъем. Аллюр три креста! У нас гости, и нам надо первыми добежать до гряды. – Комок съехал вниз, поправляя амуницию. – Всё, барышня, нечего рассиживаться. Хотите побыстрее домой – поднимайте фигуру, и вперед.

Судя по данным на боевом планшете командира, до скального кряжа оставалось три с небольшим километра. Для подготовленного бегуна – десять минут. Мы были подготовлены, и еще как подготовлены. Но попробовали бы вы побегать в полной выкладке: «ратник», вооружение, амуниция – всего около двадцати килограммов, да по сыпучему песку, постоянно с горы на гору, да еще и таща на себе практически выдохшихся гражданских. «Фигура» стойко держалась на своих длинных ногах… первые пару сотен метров. А вот потом они не выдержали издевательств и то и дело норовили уронить все остальные прелести на горячий песок. В результате остаток пути девушка, вяло перебирая нижними конечностями, провела на плечах своих сопровождающих, которые передавали ее, как эстафетную палочку, не снижая при этом скорости передвижения.

Первые черно-красные каменные столбы выскочили из песка, как черти из ада. Барханы закончились, и бежать стало легче – песок плотным грунтом лежал под ногами, отзываясь, после шелеста барханов, гулким звуком на каждый шаг, как будто люди бежали не по нему, а по большому колоколу. Комок, вскарабкавшись на ближайший валун, похожий на свернувшегося клубком медведя, с интересом вглядывался в сторону уходящей вдаль цепочки наших следов. Потом достал дальномер, глянул и выплюнул зло:

– Верблюды, твою мать!

Взобравшись к нему, я вскинул «Винторез». Далеко в песках, постоянно ныряя в низины и выныривая на гребни, активно лупя пятками по бокам длинноногих кораблей пустыни, к нам скакала целая ватага наездников. Всадники с замотанными в синие платки-тагельмусты головами, закрывающими лица, оставляя только глаза, и в белых балахонах, перепоясанные пулеметными лентами, выглядели довольно грозно. Наши же родные «калаши» били прикладами по крупам неутомимых животных, а один огромный бербер-туарег даже тащил на себе снятый со станины здоровый, видавший виды, тяжеленный, «Утес»[5].

– Ты туда посмотри. – Командир постучал меня по плечу и указал на север.

Ствол ВСС послушно повернулся в указанном направлении. С севера, со стороны моря, поднимая тучи пыли, к нам неслась целая армия. Несколько внедорожников с установленными на кузовах крупнокалиберными пулеметами лавировали между черными столбами скал. И еще грузовичок, брат-близнец угнанного нами, тяжело переваливаясь, объезжал очередной валун. Судя по просадке, загружен он был на пределе своих возможностей.

Командир посмотрел на гражданских. Двое мужчин и девушка жались в узкой полоске тени, и вид у них был явно не товарный.

– Очень они нужны местному царьку… – он еще раз взглянул на приближающуюся маленькую армию. – Не уйдем мы с ними. Значит так, Леший, бери гражданских и уводи их через проход в скалах… доберись до зоны эвакуации. – Комок предупреждающе поднял ладонь, как бы заранее предотвращая мои возражения. – Я могу только тебе доверить. Если ты не доведешь – никто не доведет.

– А вы? – задал я вопрос, хотя ответ на него знал прекрасно.

– Сцепимся и утащим их на юг, в пустыню. Повезет – значит, выберемся. – Он снова прильнул к окулярам прибора и добавил, уже не отрываясь: – Уходите, у вас фора минут десять, не больше.

Обсуждать больше было нечего. Приказ надо выполнять, даже если он звучит не в приказной форме. А тратить на болтовню драгоценное время, когда каждая секунда уже во всех смыслах сокращает жизнь, – неоправданная роскошь. Спрыгнув с валуна, я подошел к гражданским. Тень не давала прохлады, но создавала хотя бы видимость оной. Мужчины и девушка устало поднялись на ноги.

– Вы со мной. Уходим быстро. Не отставать. Двигаться только по камням, на песок не сходить. Стрелять кто-нибудь умеет?

Руку поднял один. Я вынул из нагрудной кобуры разгрузки «Пернач»[6] и протянул «счастливчику».

– Без приказа не стрелять.

Мужик кивнул и сунул пистолет за пояс.

Грозный у меня помощник. Я посмотрел на бойцов группы. Четверка залегла по периметру временной стоянки, контролируя каждый свой сектор, и бойцы даже как будто не обращали внимания на то, что отряд разделяется. Только Монгол улыбнулся и постучал ладонью мне по шлему, желая удачи.

– За меня парочку… – указал я на винтовку в его руках.

Он погладил по прикладу СВУ[7]:

– Не волнуйся, гости обиженными не уйдут. – Монгол сощурился, сверкнув белозубой голливудской улыбкой на фоне загоревшего до черноты лица, и стал похож на воина Великого хана, подтверждая свой боевой позывной.

Уходить, зная, что спину прикрывают ребята, было тяжело. Я бы поменялся с любым, но каждый должен делать свое дело. И потому я мысленно пожелал остающимся удачи, а потом отключил на гарнитуре микрофон, словно обрывая связь с прошлым. Рация на прием еще позволит некоторое время слышать бой, но теперь я ребятам не помогу. У меня свой путь, у них свой.

Прыгая с камня на камень, я вывел своих подопечных в узкое ущелье. После яркого солнца полумрак нависающих над нами скал давил. Было ощущение, что они уже сдвигаются над нами. Жара и яркий свет остались где-то далеко позади. Тут тень и только эхо шагов носилось от стены к стене. Где-то далеко впереди ущелье выводило на новую равнину, заполненную такими же барханами, как и те, что остались за спиной. Там можно включить маяк и ждать «вертушку». Но что-то не пускало туда. Я чувствовал, что там нас ждут. Все мое нутро кричало, что туда нельзя. Это только в геометрии прямая – наикратчайший путь. Жизнь давно опровергла это правило. Я свернул в ответвление, ведущее на север.

Голосом Комка ожили наушники, вмонтированные в шлем:

– Гром, на правый фланг, держи машины. Монгол можешь убрать здоровяка с «Утесом»?… щщщ…

– Сделаем командир… щщщ…

Где-то издалека донесся хлесткий выстрел СВУ, затем еще один.

– Цель уничтожена… щщщ…

На пределе слышимости заговорили «калаши» туарегов. Отвечали ли им спецназовцы? Конечно, но выстрелов «Винторезов» на таком расстоянии слышно не было. Судя по тому, что «голос» оружия всадников постепенно затихал, ответ был достойный. Басовито загрохотал «Печенег»[8] Грома, ему ответили крупным калибром.

– Монгол, к Грому, поддержи огнем… щщщ…

– Есть… щщщ…

К пулемету присоединились выстрелы из снайперки. Мне не надо было присутствовать, чтобы видеть картинку боя. Я мог только сжимать зубы и ускорять шаг, чтобы быстрее вывести гражданских в зону относительной безопасности. Где-то далеко прогремел одиночный взрыв.

– Монгол, гранатомет – правая машина… щщщ…

– Цель вижу… щщщ…

– Гром, Монгол, меняйте позицию, прикры… щщщ… отходим на юг… щщщ…

Связь становилась все хуже, постоянно прерывалась. Бой и беглецы расходились в разные стороны, скалы тоже не улучшали прохождение сигнала, и скоро наступил тот момент, когда вместо переговоров в наушниках остался лишь треск помех. Но далекие выстрелы из крупного калибра и редкие взрывы говорили, что ребята еще держатся.

Ответвление ущелья сужалось и, в конечном итоге, привело в тупик. Нечто подобное я и ожидал. После осмотра вертикальной стены, на первый взгляд абсолютно гладкой, мне стало ясно, что не так все плохо: на высоте примерно десяти-двенадцати метров возвышалась терраса. При определенном навыке и небольшой удаче можно туда взобраться, а дальше… дальше будет видно.

Я снял рюкзак, скинул на землю разгрузку, шлем. Девушка и парни смотрели на меня глазами, полными восхищения и ужаса. С неохотой протянул парню, которому раньше давал пистолет, свой «Винторез».

– Как тебя зовут?

– Сергей, – он немного подумал, – а это Николай и Татьяна. А вас как зовут?

– Зовите меня Леший. Вот что, я сейчас залезу вон туда, а ты держи проход.

– А что, могут?…

– Не должны, но на всякий случай.

Я достал из рюкзака альпинистское снаряжение: моток веревки, карабины, фиксаторы, спусковики и оценивающе посмотрел на стену. Первые метры прошли на удивление быстро, а вот дальше… дальше стало труднее – наклон под самой террасой стал практически отрицательным, и на нее я вскарабкался только на пальцах и на матерных словечках, которые шептал себе под нос для душевного равновесия. Отдышавшись, я посмотрел вниз. Увидев меня, Татьяна запрыгала, хлопая в ладоши, как маленькая девочка, увидевшая цирковой номер. Терраса узкой тропинкой огибала скалу, постепенно поднимаясь по спирали выше. В принципе для меня она не представляла большой сложности, но что делать с гражданскими? Вот запаникует эта хлопающая в ладошки, и что? Вызывать пожарников? Но выбора не было. Закрепив веревку, я скинул конец вниз.

– Привяжите рюкзак, разгрузку и оружие.

Так, по очереди, я поднял сначала снарягу, затем чуть не надорвался, втаскивая более крупного Николая, затем, уже вдвоем, мы подняли повизгивающую от ужаса Татьяну, и уже последним – добросовестно несущего дозор Сергея. К тому моменту, когда все оказались на террасе, я осознал, что уже давно не слышу выстрелов и взрывов. Эфир тоже молчал. Хотелось надеяться, что бой укатился так далеко, что звуков его уже не слышно, или ребятам все-таки удалось оторваться. Но… ох уж это «но». Слишком большой перевес в силе… Я молча натянул амуницию. Ребята все понимали. Не дураки. Татьяна даже носом зашмыгала.

– Обвяжитесь веревкой. Идем медленно, прижимаемся к стене.

Сухая шершавая стена притягивала к себе, как магнит. Это только со стороны тропинка казалась широкой дорогой – когда под ногами всего лишь полметра неровной наклонной поверхности, а внизу в полумраке скрываются острые камни, стена кажется такой родной и близкой. Татьяна, цепляясь тонкими наманикюренными пальчиками, мелкими приставными шажками шла между Сергеем и Николаем. В отличие от кроссовок мужчин ее балетки меньше всего были приспособлены для путешествия по скалам. Ноги постоянно соскальзывали, и если бы не веревка, обвязанная вокруг ее талии, и крепкие руки мужчин…

– Долго еще? – ее умоляющий взгляд и кровоточащий сорванный ноготь говорили, что девушка уже на пределе.

– Сам здесь впервой, – я пожал плечами, но в бронежилете и разгрузке движение получилось скованным и нелепым. – К вечеру куда-нибудь доберемся.

А вечер был уже не за горами. Точнее, как раз туда он и закатился. Обойдя гору, мы оказались на восточной ее стене, и солнце, скрывшееся за горой на западе, намекало, что до ночи осталось не так уж и долго. Заканчивалась тропинка небольшой площадкой, и дальше никакой дороги не было – вертикальная стена вверх и вниз.

– Можно чуточку отдохнуть? – не дожидаясь ответа, девушка устало рухнула прямо на голые камни. Она с ужасом рассматривала свои поломанные ногти и стертые до крови голые коленки. Парни опустились рядом и пустили по кругу флягу с водой.

– Водой не увлекаться, по паре глотков, не больше.

Перед нами расстилалась песчаная равнина. Где-то далеко за ней Египет с его пирамидами. Но он так же недостижим, как и родная Россия. Какие-то солнечные зайчики прыгали по камням справа возле самого предгорья. Если я не заблудился, где-то в том месте выход из ущелья. Открыв защитные крышки прицела, я поднял «Винторез». Солнце за спиной, и оптика бликовать не должна.

Чуйка меня не подвела. Не зря мучились и сбивали коленки – впереди нас ждали. И ждали серьезно. Заслон был рассчитан на то, чтобы закупорить всю группу: крупнокалиберный «Утес», держащий на прицеле выход из ущелья, способен смести целую армию. Да еще пехота – я насчитал десяток, но наверняка их больше – вон в сторонке стоят два грузовых внедорожника.

Солнце уже совсем опустилось за горный кряж, и тени удлинились, пожирая бело-желтые пески пустыни. Надо спускаться. Главное, чтобы веревки хватило.

Слава богу, веревки хватало с запасом. Снова предстояло решать задачку про волка, козла и капусту. Но лиха беда начало – первый раз получилось, выйдет и сейчас. Зафиксировав специальным узлом за выступ веревку и вручив Сергею «Винторез» с пожеланием не стукнуть оптику об камни, я отправил парня вниз. Следующим довольно сноровисто съехал Николай. Последней бережно спустили Татьяну. Я не стал заморачиваться долгой фиксацией и спрыгнул на спусковике, лихо затормозив у самой земли.

– А как мы веревку снимем? – Татьяна с сожалением смотрела на прочный нейлоновый альпинистский канат, вытянувшийся по всей длине.

– А вот так, – я взял за конец веревки и круговым движением сдернул ее вниз. Наверху щелкнул страховочный узел, и веревка петлями слетела на землю. Гор впереди больше не намечалось, но я не привык раскидываться снаряжением – аккуратно все собрав, упаковал в рюкзак. Сергей держал «Винторез», как мужики держат новорожденного младенца, в той же позе и с тем же ужасом в глазах, боясь что-нибудь поломать. По-моему, он испытал еще большее облегчение, чем я, когда забрал оружие обратно.

– Все, ребятки, надо поторапливаться. Скоро стемнеет.

Быстрым шагом, который был больше похож на бег трусцой, мы спустились с предгорья. Темнота наползала с востока очень быстро. За какие-то минуты зажглись первые звезды. Никогда не привыкну, как темнеет на юге: будто выключатель нажали. Чик – и все, уже ночь. Трудно рассчитать время, которое у тебя осталось до темноты.

До торчащей из песка странной плоской скалы, которую я заприметил еще в полумраке, мы добирались уже практически на ощупь. Хлопнув по ее теплому боку, я с удивлением услышал отзвук металла. С недоверием включил тактический фонарик и осветил на красно-желтом, ржавом боку черный крест и полустершуюся эмблему – белого слона. Это был огромный древний танк «Тигр»[9], стоявший тут еще со времен войны Пустынного лиса. Засыпанный песком почти по самую башню, с разорванным в виде тюльпана стволом, но все еще грозный и внушающий уважение. Башня, немного повернутая в сторону пустыни, указывала обрубком ствола туда, где, по его мнению, засел враг. Старый воин до сих пор вглядывается в темноту, выискивая своих обидчиков: «Шерманов» и «Валентайнов»[10]. Броня с множеством отметин от попаданий, похожих на оспины от перенесенной болезни, устояла и не поддалась их комариным укусам, а вот собственный «бивень» не выдержал и сломался, вскрывая неуступчивые панцири боевых английских черепах…

* * *

Громкий свист прервал монотонный голос Лешего. Рассказ настолько увлек слушателя, что звук, как ударом обуха, вернул Гришу в реальность. Дозорный на крыше перегнулся через парапет, рискуя свалиться, и указывал зажатым в руке биноклем куда-то в сторону уходящей вдаль Смоленской улицы.

– Что там? – Леший задрал голову, смотря на торчащего на крыше дозорного.

– Михей кого-то тащит. Далеко еще, только в город зашли.

Леший вскочил с толстого бревна и, указав Грише на «уазик», приказал:

– Давай в машину.

Глава 3

Жизнь прекрасна?

Боль! Вначале она осторожно пробиралась сквозь баррикады, что соорудил мозг Иры, медленно и аккуратно пробуя сознание на вкус. Выбирая отдельные участки и смакуя их реакции. Ирине первое время даже это нравилось: была хоть какая-то новизна ощущений. Но постепенно боль, просочившись сквозь мелкие щелочки в защите, заполнила собой все уголки сознания девушки, оттеснив мысли и воспоминания. Она не могла думать больше ни о чем, кроме как о боли. И когда уже казалось, что терпеть больше нет сил, боль сорвала плотину защиты и волной окатила все сознание Иры. Только тогда она закричала. Заорала, что было сил, всем своим существом, вкладывая в этот крик всю боль, все одиночество, что пытали ее в последнее время. Ей казалось, что услышать этот вопль должна вся планета, но в реальности наружу пробился лишь слабый стон, чуть более громкий и затяжной выдох, не более.

Она не знала, что прорвало завесу: поток боли или этот крик души, но слабый звук, что у нее получился, – это огромная победа. Именно после того, как он прорвался, она стала ощущать свое пересохшее горло и нестерпимую слабость во всем теле. Никогда бы Ирина не подумала, что эти два, в общем-то, плохих признака состояния здоровья могут так обрадовать человека. Эти два, да еще боль. Но к боли она уже стала привыкать. Та, прорвавшись к ее сознанию, отхлынула и собралась где-то в области правой ноги, поглядывая на хозяйку озорными глазками нашкодившего котенка.

Странное ощущение – изучать собственное тело, словно только что с ним познакомилась. «Ноги – на месте, правая только болит. Руки тоже на месте – правую кисть, перебирая пальчики, кто-то держит. Голова?…» Попыталась повернуть ее, но новый взрыв боли в ее правой половине заставил отказаться от этого намерения. «Что-то слишком много у меня болит – значит, точно не умерла». Все тело прижимала к постели невероятная слабость, и… очень хотелось пить.

– Пить… – Ира не узнала свой голос. Он был хриплый, чужой и очень тихий. Попыталась прокашляться, чтобы громче повторить просьбу, но все силы ушли на столь малое и выматывающее действие одновременно – покашливание. Второе «пить» застряло в пересохшем горле, зацепившись за пересушенные связки. Но кто-то услышал слабые попытки девушки достучаться до окружающих. Влажная салфетка промокнула губы, и живительная вода попала в рот. С трудом Иринка разлепила веки, точнее, только левое – правый глаз открываться категорически оказывался. «Ну и ладно», – беззаботно подумала девушка.

Яркий свет люминесцентной лампы, висящей над кроватью, ослепил, но постепенно размытые темные и радужные пятна собрались в лицо. Симпатичное, встревоженное, девичье лицо. Ее собственное лицо.

– Алинка, – одними губами, почти беззвучно прошептала девушка.

Сестра улыбнулась и еще раз протерла ей губы салфеткой.

– Тихо, не надо…

Что «не надо» Ирина не знала. Правда, если бы даже что-то и было надо, сил на это совершенно не хватало, поэтому она просто закрыла глаз. На душе от того, что рядом сидела сестра, стало очень тепло. Алина жива и здорова, сидит рядом, держит ее за руку, ухаживает за ней. Ради этого стоит и очнуться хотя б на минутку. Теперь и помирать не страшно.

Кривила душой Ира: страшно помирать, до чертиков страшно. Потому и цеплялась за жизнь, как утопающий за соломинку, поэтому, с перепугу, и убила ящера. А теперь точно не собиралась сдаваться – зря, что ли, терпела пытку одиночеством в собственной голове? «Блин, зря напомнила!» Через прикрытое веко проникал свет и его розовый оттенок был слишком похож на радужную пелену, окутывающую ее сознание, когда она была в коме. Ирина, отгоняя дурные мысли, открыла глаз. Алина никуда не делась, значит, не померещилось.

– Как ты? Болит что?

«Нет, все-таки Алинка на редкость дурная. Как я ей отвечу на эти вопросы? Конечно, болит и, конечно же, плохо. Я вообще еще пять минут назад умирала». Ира улыбнулась одними уголками губ. «Как я люблю ее непосредственность: сначала говорит, а потом думает… и то, если повезет».

– Улыбаешься – значит, уже лучше. А то лежишь, даже не моргаешь. Я так за тебя испугалась, – Алина понизила голос, как будто ее кто подслушивал. – Когда тебя принесли, думала, что ты мертвая. У меня со страху даже рука прошла. Думала, по сравнению с тобой я вообще легко отделалась. Права ты была тогда – дуры мы. Зря поперлись. Меня Максим нашел. Ой, да ты не знаешь. Максим нашелся! Латышева спас и меня спас… ну, потом, вместе с Латышевым. А потом уже Сан Саныч тебя нашел. Говорят, что тебя дикари принесли.

Ира слушала сестру и удивлялась. Казалось, что за эти три недели, что она отсутствовала или лежала без сознания, прошла целая жизнь. Битвы, дикари, драконы, мужественные храбрые рыцари-сталкеры, спасающие прекрасных дам из лап злодеев и чудовищ – хватит на несколько романтических историй. Больше всего удивляло, что непосредственным участником всех событий был ее Максимка… и, если верить словам сестры, Алинка. А она… она всего лишь спящая красавица. Да еще и с переломанными ногами.

– Ой, у тебя лекарство закончилось! Сейчас, подожди, я систему отключу. Я тут пока лечилась, всему научилась, – Алинка на радостях трещала, не замолкая. – Хочу у тети Марины учиться остаться. Может даже, как и она, врачом стану.

Ира устала. Находиться в сознании – очень утомительное занятие. Она снова закрыла свободный от повязки глаз. В палате пахло лекарствами и чистой постелью. Очень приятный запах, успокаивающий и даже убаюкивающий. Над головой пощелкивал люминесцентный светильник. Наверное, это действие лекарства: боли почти нет, так тепло и уютно. Она только сейчас почувствовала себя дома. Все, что произошло с нею там, на поверхности, было всего лишь страшным сном. До жути реальным, но сном.

– Ну, что тут у нас? – дверь открылась, и в палату зашла мама Максима.

– Ой, тетя Марина, она очнулась! – Алина отодвинулась от кровати, уступая место. – Я систему отключила.

Ира открыла глаз. Женщина склонилась над ней, внимательно рассматривая его, затем зачем-то подняла веко.

– Ну ничего… Посмотри в сторону…

Ира послушно скосилась на стену.

– Хорошо, – удовлетворившись, произнесла тетя Марина. – Как себя чувствуешь?

– Нормально, – шепотом произнесла Ирина. – Нога болит… не сильно.

– Неудивительно. А голова болит?

Ирина попыталась отрицательно покачать тем, что не болит, но резкая боль в правом виске заставила замереть и сжать одеяло в кулаке.

– Понятно. Ты пока старайся головой не вертеть. Уже все заживает, но танцевать пока рано, – тетя Марина обнадеживающе улыбнулась. – Главное, очнулась, а остальное поправим.

«Очень похоже на попытку успокоить обреченного. Но не требуется большого копания в себе, чтобы определить, что до танцев мне еще далеко, если вообще дело дойдет». Боль из головы расплылась по всему телу и медленно собралась в ноге, неподвижно лежащей на шине. Ирина даже не заметила, как глаз заблестел от навернувшейся слезы. Рядом захлюпала носом Алина.

– Ну вот, развели мне тут сырость. Два кондиционера. Так все силы на влажность уйдут. Выздоравливать надо, а не слезы лить, – врач повернулась к сестре: – Ты хоть прекрати рыдать.

Алина закивала и поспешно утерла глаза рукавом халата.

– Все, всеобщая мировая скорбь закончилась? – и, получив от Алины очередной утвердительный кивок, мать Максима продолжила: – Тогда иди, оденься в «чистое» и принеси из процедурной все для перевязки. Как прошлый раз, помнишь?

– Да, конечно, я сейчас. – Алинка спохватилась и умчалась за дверь, чуть не столкнувшись на пороге с входящими в плату Изотовыми.

Максим-отец кинул взгляд на моргающую Ирину, улыбнулся и констатировал:

– Очнулась, – и, не стесняясь ни сына, ни больную, спросил супругу: – Ты ее уже смотрела? Как она?

– Полностью нет, сейчас перевяжем вместе – определимся, а так… Выраженный болевой синдром при движении в шее. Дисфонии нет, глазодвигательная моторика в норме, нистагм незначительный, реакция зрачка на свет хорошая. В общем – я довольна.

– А бедро?

– А, что бедро? Без рентгена репозицию мы не проконтролируем, а консолидация в любом случае будет – молодая…

– Э-э, предки, а можно перейти с тарабарского на доступный русский? – возмутился Максимыч. – Мне, как бы, тоже интересно.

– Все, что тебе надо знать – что Ира жива и поправится. – Отец взял сына за плечи и мягко, но настойчиво развернул его к двери. – А пока иди, посиди дома, а мы тут поработаем.

– Что ты меня выпроваживаешь? Будто я никогда в жизни ран не видел…

– Может, девушка будет стесняться?…

– А, ну да… – Максимыч рассеянно посмотрел на Иру. Белая, похожая на перекосившуюся шапку повязка сливалась с наволочкой, и казалось, что ее лицо испуганно выглядывало единственным глазом прямо из подушки. Он обнадеживающе улыбнулся девушке и вышел, а в палату, пыхтя через марлевую повязку, вошла Алина в желтоватом от множества стерилизаций хирургическом халате. В руках она несла широкий белый эмалевый лоток, похожий на глубокий поднос, на котором сверкали серебристые медицинские инструменты, лежали горкой стерильные марлевые салфетки и бинты, звякали друг об друга пузатые бутылочки с разноцветными жидкостями.

– Принесла? Молодец. Начинай аккуратно развязывать, мы сейчас переоденемся и подойдем.

– Что, одна? – но вопрос повис в воздухе, поскольку Изотовы уже вышли, оставив новоиспеченную медсестру наедине с испуганно смотрящей на нее больной. – Ну, ладно. – Алина деловито натянула перчатки и взяла в руки угрожающего вида ножницы.

– Может, подождем? – с опаской прошептала Ира.

– Я ничего страшного делать не буду, просто сниму повязку. Делала это уже сто раз, – она срезала узел, – ну, раза два – точно.

Алина не стала посвящать сестру, что это было всего один раз, и то, под чутким руководством Максима Изотова-старшего. «В этом вопросе главное уверенность в действиях», – вспомнила она слова своего наставника, и смело приступила к разматыванию повязки. Старательно скатывая бинт – в мире, где экономилось буквально все, довоенная материя ценилась очень высоко, поэтому весь перевязочный материал стирался, высушивался, стерилизовался и пускался в новый оборот, – Алина освободила от него голову и замерла с расширенными от ужаса глазами, прикрыв рукой в резиновой перчатке рвущееся изо рта «Ой».

– Что там? – хотя второй глаз освободился от повязки, открываться он по-прежнему не желал, поэтому Ира скосилась и попыталась рассмотреть, что так удивило сестру. Естественно ничего не увидев, она снова потребовала разъяснений. – Что ты замолкла? Скажи, что там у меня.

– Там… – Алина оглянулась, ища поддержку у отсутствующих старших, но не найдя ее, стала выкручиваться сама. – Поцарапано… чуть-чуть.

То, что увидела Алина, с «чуть-чуть поцарапано» никак не вязалось. Правая половина головы представляла собой сплошное кровавое месиво: три линейные раны, будто на голове Ирины оставила отпечаток лапа неведомой хищной птицы. Самая длинная рана шла от макушки и скрывалась где-то далеко сзади, практически на шее. Средняя – самая короткая, но самая широкая и страшная, разрывала кожу на темени, прихватив мочку уха. Сочно-красное дно ее ярко контрастировало с бледной кожей девушки. И последняя, самая узкая, потому что была прихвачена несколькими швами, но самая заметная – шла через лоб, бровь, перескакивала через глаз, который заплыл темно-фиолетовым отеком, и заканчивалась на щеке разрывом, похожим на раздвоенный язык змеи. Красивые густые каштановые волосы Ирины, которые она всегда заплетала в косу, были острижены, и ежиком топорщились слева – справа голова была полностью обрита, отливая неестественной синевой.

Несмотря на это «чуть-чуть», на расширенные над марлевой маской для убедительности глаза, Ирина не верила Алине. Верила, скорее, ее первой реакции, замершему ужасу в дрожащем голосе. Верила своей боли, которая возникала при малейшей попытке пошевелить головой.

– Зеркальце есть?

– Нет! – и было в этом возгласе не столько отрицание, сколько категоричный отказ: «Не дам, ни за что, даже не проси!». Алина даже отшатнулась от сестры, наверное, испугавшись, что Ира в глазах увидит отражение своего лица.

Ее спасли родители Максима.

– Уже справилась. Не страшно было? – и, не дождавшись ответа, Изотов-старший продолжил: – Я же говорил, что главное не бояться. Так-с, что у нас тут?

Он осторожно приподнял голову Ирины и осмотрел рану на шее, потом обработал ее тампоном, смоченным жидкостью, от чего за ухом раствор зашипел и запузырился. Затем немного небрежно промокнул висок и замер, как художник перед картиной, любуясь результатом своего труда.

– Закрой здоровый глаз.

После чего, не боясь, раздвинул синие наплывы вокруг правого глаза. Яркая вспышка света прострелила мозг девушки, и разноцветные круги собрались в лицо отца Максима.

– Видишь?

– Да, – шепотом произнесла Ира.

– Отлично! Ну, что – я доволен. (Наверное, это любимая фраза их семейства. Или так говорят все врачи?) Струп отошел, грануляция хорошая, и эпителизация сзади началась. А спереди вообще супер – завтра швы снимем.

Если все хорошо, почему же Алинка так испугалась? Сильные руки врача ее особо не жалели, но движения были точные и причиняли не больше боли, чем это требовалось для обработки ран и перевязки. Оставалось лишь терпеть, скрипеть зубами, иногда постанывать, когда боль становилась совсем нестерпимой. Когда новая белая «шапка» водрузилась на место, и голову ее оставили в покое на подушке, Ира перевела дыхание и, собрав все свое мужество, спросила:

– Я уродина?

Осознание того, что она обезображена, ввергло Ирину в оцепенение. Ну вот и все – жизнь в понимании женщины закончилась. Стоило ли так бороться за нее, выкарабкиваться из беспамятства, чтобы потом провести остатки в одиночестве? Чтобы на тебя все показывали пальцем – умные жалели, а дураки смеялись. Смысл?… Да, конечно, можно продолжать учить детей, быть полезной обществу. Но женщина хочет быть красивой, и потерять красоту для молодой девушки – это все равно, что умереть. Умереть, как женщине.

Наверное, это все промелькнуло на лице Ирины, потому что Максим Изотов отрицательно помотал головой:

– Не-не-не, не все так плохо. Даже выбрось это из своей красивой головы.

– Где ж красивой? Издеваетесь?

– Да, сейчас как бы все не очень презентабельно. Но, во-первых, это непотребство заживет. Во-вторых, большинство шрамов не будет видно под волосами. Ну и, в-третьих, самое главное – это далеко не самое важное.

– Это для вас, для мужчин, неглавное и неважное, – у Иры не было сил спорить. И желания не было. И меньше всего она хотела сейчас, чтобы ее жалели. Да и вообще, кого-либо видеть. Особенно Максимку. Вопрос его выбора решился сам собой, поскольку в негласном соревновании с Алинкой она теперь явно проигрывала.

Глава 4

Не зная броду, не суйся в воду

Старый полицейский «уазик» рванул с места. Задний мост прокрутил колеса на мягкой грунтовке, приподняв немного передок машины. «Козленул», полностью оправдав свое народное прозвище – «козел». Леший включил передний мост, сделав машину полноприводной, то есть более устойчивой, отчего старик, чуть не снеся открывающиеся створки ворот и со скрипом тормозов вписавшись в вираж, во всю прыть понесся по прямой, будто начерченной по линейке, улице. Духовщина еще до Удара не отличалась высокой интенсивностью движения транспорта, а за последние двадцать лет возможность попасть в ДТП вообще стремилась к нулю, хотя, судя по помятым крыльям многострадального автомобиля, находились и такие умельцы. Поэтому машину брали только в экстренных случаях, с личного разрешения начальника.

Гриша, заскочивший в последний момент, захлопнул дверцу уже на ходу. Подпрыгивая на ухабах, он вцепился в торчащую из приборной панели ручку, а второй рукой пытался удержать скачущий на коленях арбалет, во всю проклиная создателей этой дьявольской колесницы. Ударившись головой на очередной кочке, парень взмолился:

– Куда ты так несешься?

Леший покосился на воспитанника, потиравшего макушку, и только хмыкнул, продолжив на жуткой скорости выписывать змейку на потрескавшемся от времени асфальте. Но через пару минут скорость машины снизилась – впереди на обочине стоял Михей и призывно махал рукой, а у его ног безжизненным кулем лежало тело напарника. Не дождавшись, пока «козел» приблизится, сталкер без сил опустился рядом. Он так и сидел, тяжело дыша и устало наблюдая, как рядом остановился «УАЗ», из которого выскочили Леший с воспитанником, как они погрузили на заднее сиденье постанывающего охотника, и почти не помогал им, когда те поднимали его самого и усаживали в машину. Пять километров, которые он нес Игорька на себе, выжали его, как губку, не оставив сил даже на рассказ.

Он молчал всю дорогу назад, и только когда «уазик» уже заехал во двор, и Игорька начали вынимать из салона, тихо произнес:

– Осторожно – он обгорел.

Молодой охотник, стажер в группе Михея, которого все звали только Игорьком – имени более мужественного он себе заслужить еще не успел, по поводу чего очень переживал, – выглядел, и правда, плохо. Новая кожаная куртка охотника, недавно выданная ему, обгорела и висела лоскутками. Лицо темное от копоти, с обгоревшими бровями и опаленными волосами. И только глаза, сверкающие белками на фоне темного лица, непонимающе смотрели на окружающих его людей.

– И еще контужен, – после небольшой паузы, которую он взял себе для отдыха, добавил Михей.

Леший заглянул в салон машины. Много от Михея сейчас не добиться, но…

– А где третий… Дорона где потерял?

Третий участник их группы – шустрый, невысокий мужичок по фамилии Доронин, был у них за разведчика. Его чутье охотника всегда вызывало у Лешего здоровое чувство зависти. Вообще группа была сильной, и Леший со спокойной душой посылал их в дальние разведывательные рейды. Знал, что группа Михея все разузнает, все найдет и вернется вовремя в полном составе. А тут… «Дорона нет! Что-то действительно страшное случилось».

Михей долго смотрел на начальника, силясь понять вопрос, потом неопределенно махнул рукой в ту сторону, откуда он только что принес Игорька.

– Рассказать в силах? – Леший не торопил Михея, но, не зная подробностей, боялся упустить время. Он даже посмотрел на дозорного, дежурившего на крыше здания больницы, но тот, не проявляя беспокойства, разглядывал город в бинокль. – Ну что?…

– Сейчас… – Михей кивнул. – Вначале было все как обычно. Шли по трассе на Озерный. А на полпути к Пономарям Дорон указал мне, что лес вокруг подтоплен: то там лужа, то здесь болотце, а через километр дорога вообще среди сплошной воды пошла и, в конце концов, исчезла. Откуда столько воды? Не иначе, плотину в Озерном прорвало. И главное тишина стоит, как на кладбище, – хоть бы собака какая завыла, что ли. Деревень же вокруг полно… Неуютно как-то.

Уже решили назад вертать и посмотреть дорогу через Шиловичи, но Дорон предложил прощупать здесь – так, для очистки совести: вдруг проходимо, а мы не проверили.

Казалось, рассказ придавал силы охотнику, и голос его звучал все уверенней.

– А дальше что? – Гриша почувствовал, что сейчас и начнется в рассказе самое интересное.

– А дальше началась чертовщина какая-то. Не прошел Дорон и десятка метров, как слева и справа из воды показались серо-зеленые… купола, что ли? Не знаю, мне вообще показалось, что это лягушки вынырнули. Я ему ору: давай, мол, назад, пока эти жабы до тебя не добрались! Тут все и началось. То ли они на голос мой среагировали, то ли на то, что Дорон назад выгребать начал, а только сразу с двух сторон эти купола взлетели, и оказалось, что это…

– Да не томи!..

– Да хрен его знает, что это! На медуз похоже. Длинные щупальца из зонтика торчат, огоньками вся переливается, как новогодняя елка. И парит по воздуху, как воздушный шарик – я ж говорю, чертовщина какая-то.

– Понятно… точнее, ничего не понятно, – Леший даже присел на порожек «уазика», пытаясь себе представить новую напасть.

– Вот, значит… Дорон уже почти выбрался, когда эта тварь его догнала. Вроде ж и ветра нет, как они летают? Невысоко так, метра на три, не больше. Короче, догнало это… чудо и легонечко так щупальцем Дорона по затылку коснулось. Тот выгнулся весь дугой и, как был, так и рухнул в воду. Там уже мелко было. Мы с Игорьком кинулись к нему. Я эту тварь секачом отогнал, щупальца ей пообрубал, а Игорек Дорона на сушу потянул. Пока я с этой медузой воевал, к ним вторая подобралась – вот Игорек по ней из арбалета и саданул… Я, честно говоря, не видел, что там случилось, но рвануло так – я подумал, что это газовый баллон шандарахнул. Благо, что меня в воду откинуло, а то тоже бы обгорел. И хорошо, что медузу мою тоже взрывной волной унесло, а то не до нее мне было первые минуты.

А дальше выбрался, смотрю, стажер мой, как после крематория – лежит, стонет, а Дорон уже посинел весь и не дышит. Ну, а дальше знаете: тащил его до города, пока вы нас не подобрали. Арбалеты вот только на полпути бросил.

– Ладно, Михей, иди отдыхать, а то выглядишь, будто медуза и тебя пощупала.

«Значит, путь на север закрыт. Что за напасть-то такая?» Так просто отказаться от идеи переселить общину в Озерный не получалось. Альтернативы не было. «Куда теперь? Ярцево?… Смоленск?… А может, тут остаться? Живем же…» Город, исчерпавший себя, как объект, поставляющий запасы, продолжал держать лучше стального капкана. Трудно отказаться от собственного дома. Признать, что его нет… «Как так – вот же он, стоит. Да, покосился, да, крыша прохудилась, но это мой дом. Мы в городе, как вши на трупе – ползаем, пытаясь вытянуть из него хоть еще одну капельку крови. Не можем признать, что надо искать новое место – иначе умрем так же, как и он. Вот если бы это была Москва или какой-то другой миллионник, то можно было бы еще долго тянуть соки из умершей цивилизации. Даже в Смоленске больше шансов. Но это Духовщина. И в былые времена не жили богато, а теперь… А теперь придется уходить, но сначала найти место, куда уходить. Все-таки не хочется отказываться от идеи Озерного – надо проверить вторую дорогу – на Спас-Углы, через Жатомлю и Шиловичи. Старая грунтовка делала крюк на восток и вполне могла обходить заболоченные места с обитающими в них медузами».

– Гриш, дуй в оружейку за снарягой. Сам по стандарту, а мне возьми «укорот». – Леший проследил, как воспитанник умчался исполнить приказание, а сам повернулся к стоящим возле машины охотникам. Суровые мужики топтались, как боевые кони перед битвой. – Ржавый, ты за старшего. – Плечистый мужик с подстриженной рыжей бородкой, кивнув, поправил полицейскую кепку. – Усилить периметр… на всякий случай. Если нас сутки не будет, ищите по дороге на Шиловичи.

Из здания выбежал Гриша. Нагрузившись снарягой, он пыхтел от усердия, волоча две огнеупорные куртки пожарников, укороченный «калашников»[11] и самодельную разгрузку, полную магазинов к нему. За плечами висели походные рюкзаки и довоенный спортивный арбалет – его гордость, подаренный Лешим еще на шестнадцатилетие. Свалив все в кучу к ногам наставника, Гришка вынул из-за пояса нож в ножнах и вручил наставнику.

– Молодец, догадался. – Леший скинул широкий ремень с кобурой и поднял тяжелую огнеупорную куртку пожарной «боевки». – После того, что с Игорьком случилось, в самый раз кольчужка.

Сборы были недолги. Сколько себя помнил Леший, вся его мирная жизнь, а это те редкие моменты между командировками, состояла из сплошных сборов. Не успевал он ввалиться в свою холостяцкую квартиру, как начинал собираться на новое задание. Да и тут, когда приехал в отчий дом, снова попал на новую войну. Поэтому в чем, в чем, а в этом он был особенно точен. Руки сами, автоматически застегивали, проверяли, уточняли, поправляли, сообщая мозгу лишь результат. «Шеф, все нормально, можно выдвигаться». Застегнув поверх куртки ремень и повесив респиратор на шею, он оглянулся на Григория:

– Готов?

– Да. Может, намордники не будем брать? И так тяжело в «пожарках».

– Будем. Город чист, а вот дальше дорога не хожена… и дозиметристов возьми.

В общине дозиметров вообще не было. Точнее, значился один – найденный в школе в классе ОБЖ, но он изначально не работал. Леший пребывал в полной уверенности, как его не переубеждали, что это муляж. А даже если он и был настоящим, батареек к прибору через двадцать лет все равно нет, и не предвидится. Дозиметристами же у охотников называли мышей. Обычных серых мышек. Но… была у них одна особенность. Наверное, какая-то генетическая память. До войны, лабораторные мышки были очень чувствительны к радиации: даже малая доза, безопасная для человека, убивала бедное создание. За двадцать лет мышки умудрились приспособиться к этой напасти, но, все равно, если внести их в зону, где радиация значительно превышала норму, начинали верещать, как ненормальные. Заметив такую интересную особенность, охотники стали таскать с собой в рюкзаке клетку с мышонком, который исправно оповещал хозяина, если тот влезал туда, куда не стоило.

– Всегда со мной. – Гриша постучал по рюкзаку, услышав в ответ характерное попискивание грызуна.

Тишина города настораживала своей неестественностью. Если те города, которые подверглись бомбардировке, были разрушены, то Духовщине в этом плане повезло – ее никто не бомбил. Кому нужен захудалый провинциальный городок без какой-либо промышленности? На такой и обычное вооружение тратить непростительная расточительность. Про него все и забыли, как забывали начислять дотации до войны чиновники. Когда-то, давным-давно, Лешего занесло в Припять. Тогда он меньше всего бы поверил, что увидит таким же пустым свой город детства. Конечно, разрушения были и здесь, и за двадцать лет их накопилось уже много, но это было по-другому, нежели в разбомбленных городах. Если те города убили, то Духовщина умирала. Умирала долго и мучительно, потеряв людей. Обветшалые одноэтажные дома блестели целыми, но запыленными окнами. Приветливо отворял двери ветер. Улицы пусты, и только одичавшие сады, превратившись в дремучие леса, выглядывали из-за покосившихся заборов, бережно накрывая ветками хозяйские дома. Было полное ощущение, что город терпеливо ждет своих жителей – верный пес, положивший голову на лапы, подыхает у порога, потому что любовь к людям не позволяет ему уйти.

Вот и сейчас город молча провожал тоскливыми взглядами окон двух охотников.

– Даже собак нет. Когда такое было? – Гриша остановился и посмотрел на Советскую улицу. Справа, и так огромная по меркам городка центральная площадь, казалась просто бесконечной. И где-то далеко, терялся на фоне выцветшей розовой церкви его тезка – бронзовый Григорий Потемкин, взирая на окружающую пустоту, отведя в удивлении руку. То ли возмущаясь тем, что все его покинули, то ли прося взять его с собой и не оставлять в одиночестве в этом пустом, неуютном месте.

Охотники испытали даже некоторое облегчение, когда вышли за границы города. Больно уж давила пустота на психику. И еще долго Гриша оборачивался на оставшиеся позади пустые дома.

– Что ты дергаешься? – Леший посмотрел на напарника и перевесил автомат со снова занывшего плеча на другое. – Нападения со спины ждешь?

– Да, нет… Неуютно просто, будто кто-то укоризненно в спину уставился.

– Кто-то! – Леший хмыкнул. – Мертвые нам в спину смотрят. Город хранит о них информацию, лучше, чем надгробные камни на кладбище. Живи с ними в мире, поминай добрым словом, благодари за науку – и не будут они тебя беспокоить. А может, и помогут когда-нибудь.

Гриша поежился. Перспектива общаться с мертвыми его не радовала. Тут от живых-то проблем не разгребешь… Но он привык доверять наставнику. На его памяти Леший никогда не ошибался, выпутываясь из любых передряг.

Окружная дорога огибала город от южного въезда со стороны областного центра до северного выезда на Озерный. Поворот с нее на Спас-Углы, объездная дорога на Озерный, была примерно на северо-востоке. Следуя по ней, путешественники могли, в перспективе, спокойно обойти болото, найденное группой Михея. В перспективе… Леший остановился на окружной и с удивлением разглядывал представший перед ним пейзаж. Насколько хватало глаз, кругом было одно болото. Восточная дорога уходила вдаль и уже через несколько сотен метров скрывалась под водой, только холмы торчали из нее островами. С этой стороны болото подошло вплотную к городу, и если бы не дорожная насыпь, крайние дома уже стояли бы затопленными.

– Да, уж… – Гриша первым озвучил общую мысль, оглядывая бескрайнюю гладь с торчащими из нее редкими, чахлыми деревцами. – Нет дороги.

Леший кивнул. Что повторять очевидное? Очень не хотелось отказываться от идеи, но, как говорится: «Хочешь рассмешить Бога – расскажи ему свои планы».

– Ладно, что смотреть? Возвращаемся. Насыпь пока держит воду.

Они развернулись и замерли, как вкопанные. Метрах в пятидесяти, прямо над дорогой, по которой они только что пришли, висела медуза. Мясистый голубовато-зеленый зонтик около метра в диаметре слегка пульсировал, по фиолетовой бахроме, свободно свисавшей с краев, пробегали волны. По этой ли причине, или существовали другие механизмы, но животное медленно, как бы осторожно и совершенно беззвучно, приближалось к людям. Из-под купола зонтика свободно свисала целая гроздь щупальцев, два самых длинных иногда слегка касались асфальта, как бы ощупывая его, от чего с их кончиков на землю соскакивали голубые искры.

Люди попятились, и медуза ускорилась, почувствовав, что объект охоты перемещается.

– Замри. – Леший придержал Гришу, который уже стянул с плеча арбалет.

– А может, я по ней…

– Да помолчи ты. Она, кажется, на движения воздуха реагирует.

Медуза, после того как охотники остановились, замерла в нерешительности, но как только они заговорили, снова уверенно направилась к ним.

– Так, может… – Гриша снова указал глазами на арбалет.

Леший молча покачал головой: уже слишком близко.

Медуза зависла метрах в двадцати, потеряв цель. Она медленно крутилась вокруг своей оси, словно сканируя пространство.

Не говоря ни слова, Леший быстро указал рукой в противоположные стороны, и кисть снова замерла в воздухе, отогнув три пальца. «На счет три разбегаемся». Когда таймер из пальцев Лешего показал три – охотники рванули в разные стороны, оставив медузу в замешательстве. Но та недолго мучилась, направившись за старшим. Наверное, сочла его более медлительным.

Леший, обегая тварь по широкой дуге, никак не мог от нее оторваться. Срезая углы, как заправский математик, медуза все равно оставалась в опасной близости, набрав на открытом пространстве приличную скорость. Немного задержал ее густой кустарник, но пока человек с треском продирался сквозь него, медуза решила проблему проще – немного приподнялась над ветками и быстро возвратила себе фору, выигранную охотником. Где-то справа трещал сухим валежником Гришка и, судя по звуку, он намеревался поучаствовать в погоне. Леший понимал желания воспитанника, но тот рушил весь на скорую руку слепленный план – теперь приходилось рассчитывать действия, учитывая еще одного участника. Он выругался и изменил направление, удаляясь от Гриши. Приходилось лавировать, постоянно держа между собой и медузой какие-нибудь препятствия, что значительно замедляло скорость твари.

Первые дома выросли из ниоткуда. Вот только что он продирался через какой-то сад, а теперь стоял на улице. Медуза, наверное, ошалевшая от погони не меньше человека, крутилась на месте, потеряв замершего на месте Лешего. Где-то хлопнула дверь, ветер погнал по дороге целлофановый пакет. Медуза заметалась. Обилие непривычных звуков и движущихся объектов дезориентировало ее. Улица, продуваемая наподобие аэродинамической трубы насквозь, была для нее неуютна, заставляла реагировать на каждый сквознячок. Медуза медленно отплыла от Лешего, поймав по пути пакет, отпустила его, определив, как несъедобный. Охотник медленно расстегнул кобуру и достал «макаров». Леший не знал, с какой мощностью взрывались эти твари, да и вообще взорвется ли конкретно эта, но рисковать не собирался – хотя бы метров двадцать пять – тридцать расстояния между ними быть должно. Треск рухнувшего забора за спиной заставил оглянуться. «Явился – не запылился». Вместе с пролетом забора на улицу вывалился, подняв кучу пыли, перелезавший через него Гриша. Явно обрадованная медуза даже подпрыгнула на полметра и «поскакала» в сторону барахтающегося в пыли охотника.

Выстрел из пистолета Макарова пришелся точно в центр купола. По телу медузы пробежала голубая искра, и мясистый желатиновый зонтик с кучей щупальцев превратился в огненный шар. Леший скрутился в кокон, повернувшись спиной к взрыву и спрятав голову между рук. Огненный ураган облизал куртку, оглушил и откинул его на несколько метров.

– Пап, ты живой? – Гриша перевернул Лешего, с надеждой вглядываясь в его лицо.

«Дожил до сыночка на старости лет. Спишем это на искажение слов из-за контузии». В ушах действительно свистело, а резкость в глазах никак не хотела наводиться. «Вообще-то староват я для таких приключений. Тело еще помнит наработанные за годы тренировок навыки и рефлексы, а вот последствия использования этих навыков в сочетании с возрастом неутешительны».

Он со стоном сел, потирая многострадальное правое плечо, на которое приземлился.

– Ну, ты как? – снова спросил Гриша.

– Ты знаешь, по сравнению с медузой, так и неплохо, – вокруг во множестве валялись обугленные части твари. – Вот что я называю «сгореть на работе».

Гриша усмехнулся; он всегда удивлялся способности Лешего шутить в экстремальной ситуации. В тот момент, когда другие цепенели от страха, тот умудрялся хохмить.

– Я думал ты все… это самое.

– Лешие не умирают… Ладно, пошли домой. – И Леший, кряхтя, поднялся.

Они выбрались из переулка, где произошла битва, на улицу, по которой шли к окружной дороге. Гриша не выдержал и посмотрел в сторону нового болота. Вдали над дорожным полотном в воздухе парило несколько медуз.

Глава 5

Охота

Шелест жестких листьев чередовался с клацаньем лепестков и воплями страха. Сержант влетел на смотровую площадку и успел к самой кульминации спектакля. Родничок, распушив трепещущие толстые листья, щелкал всеми своими тремя цветками, медленно, но неотвратимо наступая на дикаря, улепетывающего на всех четырех костях. Два других представителя племени засранцев стояли в сторонке и гортанными звуками поторапливали своего товарища. Означенный товарищ, бросив и дротики, и увесистую торбу, и так торопился, как мог, перебирая конечностями. В конце концов, завывая от ужаса, он выкарабкался из тени наступающего на него сторожевого фикуса, встал на ноги и припустил к ближайшим кустам, где его ожидали спутники.

– Фу-у, Родничок. Ползи на место.

Сержант, кряхтя, слез по скрипучей лестнице и направился к воротам. Длинным медицинским корнцангом, выклянченным Данилой у Изотова-старшего, выудил из клетки верещавшую крысу и знаком показал охраннику – открыть…

Растение никак не успокаивалось. Оно перегородило собой проход, два цветка все еще гневно клацали, хотя третий с интересом заглядывал в узкую щель приоткрывшихся ворот, как бы ожидая одобрения своим действиям в виде угощения. Получив честно заработанных крыс, по штуке на каждый цветок, Родничок «быстренько», насколько ему позволяла скорость, убрался в свою будку, сделанную из вагончика. Сержант с опаской выглянул наружу. Гостей, на всякий пожарный, держал на мушке часовой, да и дикарей после битвы на очистительной станции будто подменили – они с уважением относились к жителям Измерителя, а отдельных его представителей просто боготворили. Но все равно получить дротик в грудь почему-то не хотелось.

– С какой целью явились, гордые воины темного вонючего подземелья? – представителям племени засранцев очень нравился патетичный витиеватый стиль обращения к ним. Услышав такое, они прямо млели и краснели от удовольствия, считая, что именно так и должны разговаривать их общие великие предки. Пострадавший от Родничка снова вышел вперед, опасливо покосившись на будку, и воткнул свой дротик в землю. Этот жест являлся знаком того, что они пришли с миром. Гордо стукнув себя кулаком в кирасу, выглядывающую из-под шкуры волколака, дикарь произнес гортанным голосом:

– Хорд! – судя по блеску в глазах и поднятой голове это, скорее всего, было его имя, а не просто ничего не значащий возглас. – Вождь двух знаний прислал нас за великим воином.

«Вождь двух знаний – что бы это значило?» Ясно, кто им нужен, но этикет требовал продолжения игры.

– У нас много великих воинов.

– Максим-Ч, – последний звук в имени звучал так, будто великий воин простудился и чихнул. Сержант еле удержался, чтобы не пожелать собеседнику здоровья, но вовремя сообразил, что шутку не поймут, а могут и обидеться. Оставалось только важно кивнуть и пробурчать что-то вроде многозначительного: «ожидайте».

Закрыв ворота, сержант позвал вестового:

– Дуй вниз. Найди Максимыча и скажи, что к нему поклонники пришли – он поймет.

* * *

– И давно она так?

– Со вчерашнего дня. – Мать Максима прислонилась к стене, сложив руки на груди. Прошли те времена, когда терапевт, если ему было что-то непонятно, звал узкого специалиста. Теперь приходилось разбираться во всем самой, максимум, посоветоваться с мужем. Но психиатрия никогда не была ее коньком, да и у Изотова-старшего, насколько она знала, тоже. А тут требовался психиатр или психолог, а лучше – и тот, и другой. Обзывалось это все красивым словом «депрессия». А вот как вывести девушку из этого состояния, Марина не знала, потому и позвала самых родных людей… скорее от отчаянья, чем ожидая какого-то результата.

Ира лежала, уставившись в потолок единственным открытым глазом. Максим, проследив за взглядом, посмотрел вверх. Ничем не примечательная поверхность, покрашенная белой краской. Белый квадратный пластиковый плафон скрывал лампы дневного света. Лично ему этот вид надоел бы уже через десять секунд просмотра.

– С ней можно поговорить?

– Попробуй. Со мной она не разговаривает.

Максим продвинулся поближе, постаравшись влезть в поле зрения Ирины. Взгляд девушки не был пустым. В нем застыла безмерная тоска.

– Ира, ты меня слышишь?

Девушка перевела взгляд на Максима. Это был хороший признак, но грусть не исчезла даже после того, как Максим ей улыбнулся.

«Что они на меня смотрят? Рвут мне душу на лоскутки. Алина стоит, как образец того, что я потеряла – какой мне уже никогда не быть… И этот – зачем мне его жалость, если рано или поздно он все равно уйдет к какой-нибудь красавице? И даже не к какой-какой-нибудьа все к той же Алинке. Так лучше уж сразу».

Взгляд Ирины стал жестче, даже каким-то злым. Она перевела взор с Максима на сестру и произнесла тихим, но твердым голосом:

– Уходите!

Марина «оторвалась» от стены и, подталкивая сына и Алину, выпроводила их за дверь, сказав только:

– Потом…

Максимыч еще с минуту смотрел на закрывшуюся перед носом дверь, после чего с недоумением взглянул на Алину:

– Что это было? Потом… что будет потом?

– А, по-моему, я догадываюсь, – вид у Алины был задумчивый, отчего она очень напоминала Ирину. Ту Ирину… без повязки на глазу.

– Да ну не!.. Это просто шок… посттравматический. Если бы я так навернулся с небес на грешную землю, да еще верхом на драконе, вообще никого не узнал бы. Вот поправится, и к нам вернется привычная Ира: умная, рассудительная.

Максим постоял с минутку, как бы соглашаясь с самим собой, и вышел из медпункта.

Алина смотрела ему вслед. Мужчины склонны все упрощать: ну ударилась, ну шишка, пройдет. После того, как она вспомнила страшные раны на лице Иры, девушка поняла, каково сестре. Красота для женщины – самое важное. Она даже не сомневалась, что наложила бы на себя руки, если бы у нее было такое. Ирка держится – она сильнее. Но даже для ее нечеловеческой внутренней силы это страшный удар. А мужики толстокожие, они этого просто не понимают. Для них шрамы только красят и добавляют мужественности – как дети хвастаются ими, словно наградами…

Максимыч, определив для себя причину, успокоился. «Надо только подождать, пока все станет на свои места. Главное, что свершилось чудо – все живы. А когда Ира придет в себя, вот тогда он с ней поговорит – расскажет, как он страдал, когда думал, что она погибла, признается ей в своих чувствах. Надо лишь подождать! Дольше ждал». С такими мыслями он шел в сторону «Тарантаса». Хотелось поделиться своей радостью с друзьями: Санычем и Данилой. Они поймут его. Поржут, конечно, над недолжным для брутального сталкера зашкаливающим романтизмом, но поймут… поймут и разделят радость.

– Максим?

Рядом с ним стояла невысокая девушка. По канонам славянской красоты даже очень симпатичная, правда, на вкус Максима, с несколько кукольным лицом. Большие зеленые выразительные глаза смотрели на него с надеждой и какой-то детской непосредственностью. Светло-русые волосы свободно падали на плечи, а рабочий комбинезон с эмблемой завода Измеритель, коих было еще полно на складе, выгодно подчеркивал неплохую фигуру.

– Я тебя не знаю. – Максим еще раз внимательно посмотрел на девушку, что-то неуловимо знакомое… но хоть тресни, он ее не знал, хотя новыми людьми в убежищах его удивить было сложно.

– Ты же Максим Изотов?

– Да, я он… этот самый… если, конечно, тебе нужен тот самый Максим Изотов.

– А что есть еще?

Теперь Максим точно уверился, что девушка не местная, потому что не знать Сенатора Изотова в РОУ мог разве что новорожденный.

– Встречается… – он ухмыльнулся. – Так чем могу помочь?

– Ты уже помог – ты меня спас.

«Точно! Это же та девушка, которую я вытащил на очистных… Где же ее узнаешь – там она была вся измазана грязью и “слегка” не одета».

– Не надо благодарности.

– Ты меня спас, – повторила она.

Было ощущение, что девушка ждала какого-то продолжения. Как это там у классика: «Мы в ответе за тех, кого приручили», в данном случае – спасли.

– Так получилось… – надо было как-то выруливать из ситуации, а то она становилась все глупее и глупее. – Я бы спас в этой ситуации любого.

Девушка стушевалась.

– Меня Таня зовут. Я просто подумала, раз ты меня спас…

– Думала, что я твой принц, спасший тебя от чудовища? – продолжил за нее Максим. – И дальше все должно было быть, согласно жанру?

Татьяна, совсем засмущавшись, только кивнула.

«Дурацкая ситуация, не хуже той – с раздеванием. Чувствую, опять надо мной будет ржать весь “Тарантас”.

– Таня, ты очень милая девушка, – он улыбнулся, пытаясь включить все свое обаяние, – но вы, девушки, склонны находить романтику там, где ее нет. Я тебя спас, потому что ты тогда нуждалась в помощи, и не более… И потом… у меня уже есть девушка.

– Даже две! – Алинка подкралась совершенно незаметно и, как выяснилось, слышала весь разговор от начала до конца. Не вклиниться в разговор – это было выше ее сил. – А ты, незнакомка, на наших мужиков не заглядывайся. Свободных вон сколько ходит. – Она широким жестом показала вокруг, словно возле стенок стояли одни бесхозные мужчины, только и жаждущие завести себе спутницу жизни. – Вот, хотя бы…

Из коридора в жилую секцию вошел Молодой, но, увидев указующий на него перст, встал, как вкопанный.

– Не знаю о чем вы, но я к Максимычу.

Обойдя, с опаской, Алину, он подошел к Изотову:

– Там вестовой с верхнего поста прибежал – тебя ищет. Говорит, что к тебе целая делегация поклонников прибыла.

– Поклонники? – с легкой руки Данилы так называли только дикарей. – Ладно, мальчики и девочки, не ссорьтесь. Позже разберемся, кто с кем и зачем… а сейчас извините – труба зовет.

С этими словам Максимыч скрылся в коридоре. Алина еще раз окинула пренебрежительным взглядом новоявленную соперницу, фыркнула рассерженной кошкой и гордо удалилась в сторону медпункта. В общем зале, как два тополя, остались Молодой и Татьяна. Парень мялся и только что ножкой не шаркал, думая: «С волколаком проще, чем с ними. Черт их знает, что у них в голове».

– Костя, – он протянул ей руку.

– Таня, – она взяла ее за два пальца, но, словно обжегшись, отдернула свою ладошку обратно.

– Ну, я тоже пойду. Увидимся еще… как-нибудь.

Он глупо улыбнулся и, постоянно оглядываясь, чуть не врезавшись в угол, побежал в ту же сторону, где скрылся Максимыч. Из головы выветрилось все, что он хотел до встречи с Татьяной, и требовалось некоторое время, чтобы привести мысли в порядок. А девушка смотрела вслед сталкеру, чему-то улыбаясь.

* * *

Лето Максимыч любил больше, чем холодный и влажный туманный сезон. Тепло, сухо и мухи не… Хотя нет, с мухами, как раз, были некоторые проблемы. Обнаружив новый объект, особи размером с желудь, радостно жужжа, атаковали вышедшего из бункера сталкера. Пришлось натянуть респиратор и надеть солнечные очки. И дело даже не в яркости света – ровного загара даже летом особо не получишь. Облачный покров продолжал укутывать планету большее время, и солнце, белым кругляком, нарисованным на них, скорее только обозначало свое присутствие. Насекомые, будь они неладны, отожравшись на просторах заброшенного города, норовили залезть в глаза, рот и нос, и их совершенно не волновали такие мелочи, что людям эта близость не нравится.

Сержант Торгачев стоял возле ворот, приоткрыв створку, и что-то показывал находящимся снаружи. На привратных вышках дозорные продолжали держать на мушке цель, а еще один вооруженный боец стоял за спиной начальника, на всякий случай страхуя его. Максим подошел к ограде и тронул сержанта за плечо:

– Привет. Что там?

Сержант обернулся. Маска на лице не позволяла увидеть мимики, но глаза его заулыбались.

– А, пришел? Вон гости к тебе. Вождем двух знаний «ругаются». Родничок их шуганул, так теперь ближе подойти боятся. Я их даже чистой водой приманивал – лопочут что-то, на будку фикуса показывают и не идут. – Сержант показал литровую пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью. – На, отдай, а то у них аж слюнки потекли, когда увидели.

– Двух знаний, говоришь. Это у них вождь двухголовый. Хороший парень, и соображалка у него неплохо варит. По крайней мере, одна из двух. Он верховодит после этого… как его… Древнева. И что им надо?

– Не говорят. Тебя зовут. Великий воин, говорят, нужен.

– Ладно, давай свою воду. И открой пошире, а то я в эту щель не протиснусь.

Выйдя за ограду, Максимыч прямиком направился к ожидавшим его возле кустов дикарям. Низкорослые homo canalisatis с почтением поклонились сталкеру, а воду принимали от него, как величайший дар богов. Бутылку, трижды обернув грязной тряпкой, спрятали в торбу, сшитую из мохнатой шкуры. Мухи, наконец-то, оставили в покое Максимыча и перебрались на дикарей – те совершенно на них не реагировали, явив образец единения природы с человеком и позволяя насекомым совершенно недопустимые, в понятии цивилизованных людей, вещи. Изотов еще некоторое время слушал гостей, кивал, что-то отвечал, после чего вернулся к воротам, а дикари растворились среди зелени, словно их и не было вовсе.

– Ну что там? Чего надо? – Сержант запер ворота.

– На охоту зовут. Мало их осталось, сами не справляются. Тварь какая-то житья не дает.

– И когда?

– Завтра к утру обещались прийти – сопроводить.

В сборах на охоту самое трудное – получить разрешение. Эта напасть преследует охотников с тех самых времен, как только охота перестала быть способом добычи пропитания. Если в стародревние довоенные времена спрашивали у жен, а затем у лесников, то теперь, с одной стороны, стало проще, но с другой трофеи вообще никак не могли пригодиться, и надо умудриться получить это самое разрешение у начальства. Как объяснить, что ты потратишь дефицитные боеприпасы и будешь рисковать своей жизнью всего лишь ради сомнительного удовольствия?

Васильев упирался целый час, не давая разрешения, и только Еремин, долго слушавший препирания, все «за» и «против», выдал: «Пускай сходят. В конце концов, это мы их ряды проредили, значит, нам и помогать». Латышев расплылся в улыбке, словно это его личная заслуга в прореживании, и так было задумано изначально.

Решили сходить вчетвером: Латышев, Данила, Максимыч, и четвертым, по настоятельной просьбе последнего, взяли Молодого. Васильев, насупившись, как мышь на крупу, «оторвал от сердца» рацию и наказал, чтобы «отзвонились» сразу, как выберутся на поверхность. Ну, и конечно, если что-то случится – «домой можете не возвращаться – придушу лично». Не понятно, то ли рацию жалко, то ли за охотников переживал.

Время, назначенное дикарями, приближалось. Смешно – а как они определяют его, если все это самое время живут под землей, в темных лабиринтах канализации? «Вот мы их ждем, а ребята и не в курсе». Максимыч чувствовал себя идиотом, но старших товарищей отсутствие дикарей почему-то не смущало, а Молодой был просто рад, что его взяли с собой, и целиком и полностью доверял именитым сталкерам. Такое ощущение, что он даже пытался угадывать желания старших, лишь бы хоть так отблагодарить их за оказанное доверие.

Данила ворковал возле будки с Родничком. Воспитанник вылез из своего домашнего уюта, выказывая хозяину весь спектр чувств в меру своих цветочных мозгов: громко шелестел листьями, терся цветками об руки и шлем. Латышев, наблюдая эту картину, только посмеивался и выдавал свои обычные подколки и хохмы. Больше ради убийства времени и скуки, чем для смеха.

– Вот раньше была зоофилия, а теперь я своими глазами вижу ботанофилию, или даже правильней флорофилию. Ты, Данила, родоначальник нового извращения!

Хохот часовых на вышках отвлек сталкера. Данила обернулся и погрозил другу кулаком, но его глаза над маской респиратора тоже смеялись. Тем временем Родничок отвлекся на мух – громко щелкая лепестками и хрустя хитином, он ловко ловил их над самой головой сталкера, чем вызвал новый приступ веселья Сан Саныча.

– Он скоро блох с тебя собирать начнет, я такое видел уже до войны по телеку.

– Я его сейчас на тебя натравлю, если не заткнешься!

– Чего сразу… это, между прочим, признак ухаживания. Я радуюсь за вас.

– Ну все, ты меня достал. Родничок, цапни его за какой-нибудь жизненно важный орган.

– Нет, Родничок, не слушай его. Дядька глупости говорит. Своих кусать нельзя, – с этими словами Латышев, на всякий случай, передвинулся за Максимыча, усевшись на свой жизненно важный орган, от греха подальше. Хотя растение, увлеченное охотой на мух, совершенно не обращало внимания на дружескую перепалку.

Ожидание затягивалось. Не зря он не доверял дикарям – они два плюс два сложить не могут, о какой точности можно тут говорить? Максимыч посмотрел на часы – если доверять отцовским «Orient», они уже минут пять, как должны были быть на месте. Он многозначительно показал Санычу на циферблат. Тот пожал плечами и достал из разгрузки обшарпанную «Моторолу». Щелкнул тумблером, от чего на передней панели зажглась зеленая лампочка, а в динамик зашипел фоном эфира.

– Юстас Алексу, прием?

Шипение прекратилось, и сердитый голос Васильева из черной коробочки ответил:

– Какой, на фиг, Юстас? Латышев, наш позывной – «База». Что хотел? Прием…

– Проверка связи. Шифровка в центр будет по выполнении задания.

Не дожидаясь ответа, Саныч отключил рацию, широко улыбаясь, представив себе вытянувшееся лицо Виктора.

– Молодой, на тебе рацию – будешь у нас радисткой Кэт.

– А сам чего? – Максимыч передал прибор бывшему стажеру, а тот аккуратно упаковал его в рюкзак.

– Не люблю я. Примета плохая – вечно что-то случается, когда она у меня, – и Латышев задумчиво посмотрел на шрам от пулевого ранения на левой кисти.

Гости появились, как из воздуха. Вот только что их не было – не шелохнулась ни одна веточка, не было слышно ни звука, а они уже стоят рядам с кустами, опасливо косясь на нахохлившегося на чужих Родничка.

– Подъем, гвардия – конвой прибыл, – Латышев встал с бревна первым и, закинув автомат за спину, направился к нерешительно топтавшимся в сторонке дикарям. Максимыч и Молодой потянулись следом. Последним подошел Данила, потратив некоторое время, загоняя упирающегося Родничка в свою будку. – Ну что, бойцы невидимого подземного фронта, куда идем?

Главный среди дикарей безошибочно, несмотря на натянутые на лица сталкеров маски респираторов, узнал Максимыча и в дальнейшем обращался только к нему.

– Большая честь для нашего народа, что Великий воин согласился участвовать в большой охоте, – он посмотрел снизу вверх на остальных и, одобрительно хмыкнув, на подошедшего Данилу-мастера. Его внушительная фигура впечатляла даже на фоне рослых сталкеров, а уж по сравнению с мелкими дикарями казалась просто титанической. – Приветствуем твоих спутников – не сомневаемся, тоже достойных воинов.

Изотов кивнул. Он показал на Латышева и Данилу:

– Это мои учителя. Я стал Великим воином только благодаря им.

Глаза дикаря расширились от удивления.

– Учителя Великого воина – сами великие воины!

Латышев как-то странно хрюкнул в маску и важно закивал, одновременно пихая Данилу локтем. Тот стоял молча, возвышаясь над дикарями, как скала, и поддерживать друга в этом фарсе не собирался. Еще не так давно зажила нога, пробитая дротиком такого же вонючего человечка. Большого энтузиазма от этой встречи он не испытывал и уж брататься с ними точно не собирался. Хотят – пускай почитают, но только на расстоянии.

Когда официальная часть закончилась, дикари развернулись и, не говоря ни слова, скрылись в зарослях. Расценив это как своеобразное приглашение следовать за ними, сталкеры раздвинули ветки густых кустов, закрывающих тропу. Маленькие дикари передвигались по лесу совершенно бесшумно, их полосатые шкуры, попадая в поле зрения, тут же, словно по волшебству, исчезали, будто дразня и издеваясь. Несмотря на недюжинную подготовку, сталкеры равняться с ними не могли. Идеальные разведчики – они не отходили далеко, ведя людей по самой безопасной дороге, обходя бесчисленные ловушки джунглей, периодически показываясь на глаза, указывая направление.

Город-лес жил своей жизнью, не обращая внимания на странную компанию двуногих. Под кронами деревьев парило. На ветках раскрылись огромные ярко-алые цветы, в соцветиях которых копошились большие насекомые. Мягкий мох под ногами тоже был усеян маленькими голубыми цветочками. Их мелкие лепестки ярко контрастировали с темно-зеленым покровом, и скопления напоминали голубые кошачьи глаза, внимательно рассматривающие случайных путников. Словно сам лес разглядывает своих обитателей, следя за порядком.

Дикари вели сталкеров по какой-то своей тропе. Максимыч изредка узнавал знакомые ориентиры, но, хоть убей, не мог понять, как они очутились в этом месте так быстро, как им удалось обойти временную аномалию, и за все время похода не встретиться ни с одним из опасных обитателей лесополосы. Было полное ощущение, что дикие люди, идущие впереди, прощупывали дорогу, разгоняя зверье перед дорогими гостями. Сталкеры, как бы они хорошо тут не ориентировались, были на поверхности в гостях, а они – у себя дома.

– Не пойму, где мы? – Максимыч споткнулся об очередной рельс, выступающий из-подо мха. Вокруг стояло множество оплетенных вьюнами и лианами остовов трамваев. Деревья, разросшиеся на свободном ранее пространстве, вывернули с корнем шпалы и рельсы, закручивая сталь в причудливые сюрреалистичные фигуры.

– Трамвайный парк. – Латышев удивленно озирался. – Никогда тут не был.

Они обошли очередной трамвай, опутанный растениями, словно Гулливер, связанный лилипутами, и уткнулись в запертую дверь бомбоубежища.

– О-па, бомбарь! – Максимыч подергал дверь, которая даже не шелохнулась. – Не вскрытый. – Он посмотрел на Латышева.

– Даже и не знал, что он тут есть. – Латышев достал карту, свернутую в несколько раз, некоторое время крутил ее и, найдя нужное место, сделал пометку. – Потом вернемся с инструментами и посмотрим, что там.

Дикари взобрались на насыпной холм убежища. Пришлось карабкаться к ним.

– Пришли, – их старший указал на длинное пятиэтажное здание, которое возвышалось впереди. Широкая улица, запруженная машинами, перегораживала проход к высокому крыльцу. Максимыч посмотрел на густые облака. Дикари, не выказывая боязни, вышли на улицу и уже через минуту стояли на серых гранитных ступеньках, призывно размахивая руками.

– Странный дом. Что это?

Сталкеры зашли в просторный холл, отделанный белым мрамором. Белые гипсовые бюсты бородатых мужчин, установленные на специальных постаментах, выступающих из стен, с удивлением разглядывали людей с оружием и в странных одеждах.

– Медицинский университет. Я сюда ходил как-то за книгами с отцом твоим, только не тут был, а в «аквариуме» – университетской библиотеке, – Латышев подошел к одной из статуй. – Пи-ро-гов, я его почему-то другим представлял – в бакенбардах. – Он оглянулся, ища взглядом дикарей. – Эй, дети тьмы, вы чего нас сюда притащили?

Засранец в шкуре выскочил, как черт из табакерки, из какого-то темного бокового закоулка и, размашисто жестикулируя, произнес всего одно слово:

– Тут! – и сейчас же растворился в темноте, словно его и не было.

– Тут, – передразнил его Латышев. – Это он себя имел в виду, или еще что-то?

Эхо шлепанья босых ног по мраморному полу гулко отдавалось в широком холле. Полумрак скрывал дальние углы и множество ниш и ответвлений, уходящих вдаль коридоров бывшего учебного заведения.

Закуток, в котором скрылся дикарь, оказался лестничной площадкой. Вверх и вниз уходили пролеты, и если наверху сквозь разбитые окна проникал рассеянный свет, то в подвале царила непроглядная тьма.

– Я смотрю, наши низкорослые друзья просто мастера в играх. Особо им удаются прятки и догонялки. – Латышев заглянул вниз в широкую дыру. – Ни черта не видно.

Он достал из разгрузки фонарик. Осветительный прибор долго не хотел включаться, но после …надцатого нажатия на кнопку с применением витиеватой ненормативной лексики и контрольного удара ладонью, сталкер, наконец, извлек из него узкий луч света. В пяти метрах внизу, на самом дне, валялась груда поломанной мебели и мусора. Как дикари там прошли, было не понятно.

Лестничные пролеты с широкими ступеньками, обложенные плиткой под белый мрамор, привели группу к широкому завалу из столов и стульев. Пришлось потрудиться, разбирая баррикаду, но, в конце концов, четыре вооруженных человека светили в разные стороны своими фонарями, выхватывая из темноты обшарпанные стены с множеством закрытых дверей.

– Ну и куда дальше? – Максимыч толкнул ближайшую. – Заперто. Ломать?

Латышев посветил вокруг и остановился на входе с выцветшей табличкой: «Тир». В отличие от других эта дверь была перекосившаяся, висевшая на одной петле, да еще и приоткрытая, а для пущей убедительности рядом на грязном полу отпечатались следы маленьких босых ног.

– Нам туда.

Просто огромный подвал. Тьма скрывала его истинные размеры. Света фонарей хватало лишь для того, чтобы осветить маленький пятачок вокруг сталкеров, и луч в бессилии рассеивался уже в десятке метров. Из-за длины помещения во все крыло здания оно казалось узким, хотя в ширину было не меньше двадцати метров.

– Эй, вы где? – Молодой крикнул и тут же прикрыл маску рукой. Эхо, неоднократно отразившись от стен, унесло вдаль оставшийся без ответа вопрос.

– Заткнись, – зашипел на него Данила.

– Они же нам союзники, – уже шепотом произнес парень, но в голосе его слышалась тревога.

Данила промолчал. Что сказать: что он не особо доверяет дикарям – это и так ясно. Как говорится: «Сколько волка не корми, вылетит – не поймаешь». Но дело даже не в этом.

Кто сказал, что нашими дикими друзьями уже кто-то не пообедал? Место незнакомое, а судя по размерам, зверюшка тут может поместиться крупная. Да еще и темно, как у негра в… как везде у негра, в общем, темно.

Где-то далеко, – казалось, что на самом краю мира, – зажглись два огненных глаза, осветив под собой три крошечные фигуры. Дикари стояли в самом конце тира, держа в руках зажженные факелы. Сталкеры прибавили шагу, ориентируясь на горящий маяк. В конце тира, прямо перед еще висевшими трухлявыми мишенями, на полу находилась неглубокая узкая траншея. Дикари, видя, что гости приближаются к ним, проворно попрыгали вниз, и яркое пятно от их факела, перемещаясь вправо, скрылось в стене.

Группа остановилась перед углублением. Когда-то здесь находился механизм движущихся мишеней. Остатки направляющих рельсов, выкорчеванные вместе с креплениями, до сих пор валялись на дне. Траншея уходила вправо, где в стене зияло неширокое отверстие.

Данила скептически оценил предоставленное ему пространство и выдал резюме:

– Мужики, я не полезу – даже не уговаривайте.

– А если снять рюкзак? – Латышев осветил темную дыру.

– Даже если трусы сниму, все равно застряну.

– Может, я это… сползаю. Скажу, что у нас проблемы с парадным входом.

Максимыч положил на цементный пол автомат и с надеждой посмотрел на сбрую разгрузки, подумывая, снимать или нет. Решил ограничиться рюкзаком, стянув его с плеч. Саныч снова посветил в лаз.

– Подожди лезть, кажется, они возвращаются.

Действительно, в черной норе замерцал колеблющийся свет факела, и из дыры шустро вылез старый знакомый – дикарь, которого гонял Родничок. Не успел он забраться наверх, как из лаза показалась еще одна косматая голова. Затем еще одна… и еще. В конечном итоге через пару минут рядом со сталкерами стояло около дюжины невысоких воинов, вооруженных разнообразным холодным оружием. Последним из траншеи, с помощью других, вылез нескладный коротышка с двумя головами.

– А-а-а, старый знакомый, – Латышев обрадовался новенькому, как родному. – Помнишь меня?

Двухголовый посмотрел на Сан Саныча, причем одна голова дебильно улыбалась, а у второй взгляд был на удивление разумен и серьезен.

– Помню. Ты воин, что ушел из закрытой клетки. – Разумная голова оценивающе окинула всех обитателей Измерителя взглядом и, видимо, оставшись довольной, произнесла: – Меня зовут Человек двух знаний. Я вождь племени, после того, как Дух древнего мира забрал Великого.

Латышев улыбнулся и посмотрел на голову, которая, не замечая серьезности разговора, весело надувала пузыри. После чего обратился ко второй голове:

– На счет тебя я не сомневаюсь, соображаешь ты довольно неплохо, а вот вторая… Что он может знать?

– Не надо недооценивать моего брата. Конечно, он не может связать и пары слов, но у него есть другие достоинства, которых нет у меня – он чувствует опасность и только благодаря этому мы еще живы. Особо это стало ценно, когда племя наше уменьшилось. Нам пришлось уйти из старого лагеря. Мы не можем его охранять с теми воинами, что у нас остались. Но мы нашли новое место. Мой брат говорит мне, что оно хорошее, но оно занято. В племени осталось всего три руки воинов. Племя не справится.

– Поэтому вы позвали нас? – Максимыч уже натянул обратно за спину рюкзак, и из-за левого плеча выступала рукоятка его знаменитого меча.

Вождь посмотрел на говорившего и синхронно кивнул обеими головами. В отличие от всего племени он не млел перед Изотовым и воспринимал его, как минимум, равным, хотя уважал и всячески поддерживал его авторитет среди своих людей.

– Да, там живет подземный дракон. Мы его выгоним на поверхность, но наверху его убить или даже отогнать у нас воинов не хватит. Нужны вы.

– Слава богу! А я-то уж думал, что придется по этим «кишкам» ползать, – Данила даже и не скрывал облегчения.

– Так мы и не отказываемся, только вот… – Максимыч указал на узкий проход.

– А вам туда и не надо, там мы сами справимся. А наверху вас проводит Хорд.

Пузырь на губах у дебильной головы громко лопнул, положив конец переговорам. Воин, называвший себя Хордом, звучно ткнул себя кулаком в кирасу и направился в сторону выхода. Сталкеры дружно потянулись за ним.

Идти, а точнее, бежать легкой трусцой по городу оказалось не так далеко. Группа миновала странное здание с большими круглыми окнами на первом этаже, которое Саныч называл «Аквариумом», пересекла широкий перекресток и спустилась с холма по улице Тенешевой. В самой низкой ее части, с правой стороны, разместился маленький одноэтажный домик. Совершенно круглый, как хоккейная шайба, он бросался в глаза на фоне прямых углов находящихся вокруг строений. Домик стоял в низине, и поэтому мог похвастаться даже уцелевшими стеклами и дверью с облупленной краской, а также, некогда голубеньким заборчиком, огораживающим территорию. Перекосившаяся табличка гласила: «Посторонним вход воспрещен». Больше никакой информации о том, что это за строение, и для чего оно служило, не было. Правда, с соседями ему не очень повезло: прямо за ним раскинули свои густые ветви заросли Чертова оврага. Максимыч посмотрел в ту сторону. Еще памятно было путешествие по мосту через Чертов ров, а до него, насколько он представлял, было около километра, не больше. Если прислушаться, можно было расслышать шум хлопанья огромных крыльев и крики птенцов.

– Сюда, – Хорд обошел домик и показал куда-то вниз. Оползень оголил кирпичную кладку, в которой зияла внушительная дыра, и, судя по ее диаметру, тварь была не маленькая. Если присмотреться, то было понятно, что эта кирпичная кладка была продолжением круглой стены домика, и составляла с ним одно целое. Из-под дыры в стене выходила широкая труба, из которой, журча, выливалась вода, впадая в русло ручья, текущего по дну оврага.

– Тут, – еще раз повторил дикарь, указав на дно солидной ямы, и сам скатился вниз.

Максимыч внимательно рассмотрел место будущего сражения. Крутые края не позволяли быстро уйти с линии атаки, и если подземный дракон очень шустрый, то это будет представлять опасность.

– Молодой, полезай наверх. Твоя задача отсечь его, чтобы он назад в дыру не нырнул. Старики, вы по флангам, ну а я с моим косматым другом буду встречать его лицом к лицу. Ну, или что там у кого есть.

Латышев хмыкнул на «старика», но Максимычу ни на это, ни на предложенную стратегию возражать не стал. Сталкеры быстро спустились, и Данила с Санычем, насколько позволяли откосы, поднялись по ним с боков, а Изотов стал рядом с ощетинившимся дротиками дикарем.

Ожидание затягивалось. Максимыча прямо тянуло подойти и заглянуть в дыру, но дракон мог выскочить в любой момент, и стоять на его пути не хотелось. Изотов присмотрелся. Было ощущение, что воздух, выходящий из дыры, колеблется. Максимыч снял маску респиратора – резкий, неизвестный ему запах ударил в нос. Не было сомнений – дикари выкуривали дракона в прямом смысле этого слова. Уже явно был виден дымок, вырывающийся изнутри.

Рассерженное шипение с присвистом раздалось из дыры. Донеслось знакомое улюлюканье дикарей, которое прерывалось ритмичными ударами-щелчками, словно какой-то обезумевший пастух решил согнать свое разбредшееся стадо коров. Снова шипенье-свист и щелчки «кнутом». И вот, наконец, в дыре показалась оскаленная морда дракона. Длинный раздвоенный черный язык молниеносно выскакивал из пасти, ощупывая дорогу, глаза подслеповато щурились, но голова размером с телевизор, который висел в «Тарантасе», усеянная множеством рогов и шипов, выглядела устрашающе. Дракон раскрыл рот, предъявив ряд острых желтых зубов, и зашипел. Его длинное, почти пятиметровое тело на шести когтистых лапах выползло наружу, а тонкий и подвижный хвост щелкнул, как бичом.

– Красив, мерзавец! – Максимыч произнес это и вскинул автомат, выбирая уязвимое место на этой сплошь рогатой морде. Чувствуя, как вскипает кровь от запредельного уровня адреналина, он усилием воли притушил возбуждение. Не хватает только, чтобы руки затряслись и мозг застила пелена азарта. В бою нужен холодный разум и четкие движения.

Ящер, услышав человеческий голос, неожиданно проворно подскочил, приподняв передние лапы, и угрожающе зашипел. Хвост, как у рассерженной кошки, начал ритмично бить по бокам, срезая, словно ножом, попавшие под удар ветки кустов.

Хорд улюлюкнул свой боевой клич и метнул первый дротик, целясь в приоткрывшуюся пасть твари. Не попал, оружие срикошетировало от роговой пластины и отскочило под ноги Данилы, вызвав у того рассерженный взгляд в сторону дикаря. Дракон недовольно зашипел, явив сталкерам глубокую зловонную глотку, и сразу получил второй дротик, который намертво застрял в ней, мешая ему сомкнуть челюсти. Чудовище попятилось, пытаясь дотянуться передней лапой до мешающего ему древка и одновременно – скрыться в своей норе. Только назад, спрятаться в своем логове, подальше от слепящего света поверхности. Он не любил выходить наружу днем. То ли дело ночью: утащить еще беспомощного птенца летающего родственника, ну или, на худой конец, своровать яйцо, пока беспечная мамаша кружится в небесах. Да и сейчас бы нипочем не выполз, если б не едкий дым.

Выстрел Молодого из дробовика оторвал от затылка ящера несколько рогов и, хотя не причинил ему видимого ущерба, заставил остановиться и обернуться к новой угрозе. Хвост, описывая замысловатые синусоиды, пытался нащупать многочисленных врагов вокруг.

– Целим в пасть! – прокричал Максимыч и первым открыл огонь.

Дружные очереди с четырех сторон заставили ящера крутиться, как на раскаленной сковородке. Его хвост бил в разные стороны, срезая кусты и вырывая из откосов целые пласты земли, но, в конце концов, монстр не устоял под свинцовым дождем. Движения его замедлились, земля пропиталась темной кровью, хвост уже не бил, словно разящий бич, а лишь вяло описывал круги в воздухе. И, наконец, мутант рухнул на бок и замер. Его черный язык безжизненно вывалился из пасти, как бы пробуя на вкус лужу собственной крови.

Выстрелы стихли. Дым от них клубился в низине и медленно оседал под ноги, уносясь вдоль ручья с ветерком, сквозившим над прохладной ключевой водой. Максимыч посмотрел вокруг:

– Все целы?

Ноги стали ватными. Так всегда после драки. Адреналин вводит организм в боевой транс, выжимая его, как губку, выкачивая энергию – всю до капельки. Приятное ощущение… если ты дома, на диванчике. Только беда-то в том, что обычно до этого диванчика надо еще как-то добраться.

Данила перезарядил карабин и спустился с откоса.

– Что, накрыло? Отходняк – великое дело. Бывает… – он посмотрел на Изотова. – У тебя «комбез» на бедре порван.

Максим посмотрел на ногу. На правом бедре, там, где раньше висела кобура с обрезом, красовался тонкий, словно рассеченный скальпелем разрез. Оружие с треснувшей рукояткой валялось рядом.

– Зацепил, гад, – он поднял оружие с земли – ремешки оторваны. В пылу боя даже не заметил, как по нему чиркнул хвост ящера. Приложив к ноге, Изотов примотал кобуру скотчем, таким образом закрыв дыру в костюме, вернул обрез на положенное место. – Все целы? – повторил он вопрос.

– Мы-то да, а вот… – Латышев указал куда-то за спину Максима.

Сзади, прямо в ручье, лежал Хорд. Часть его черепа была срезана, словно острым лезвием, и кровь, свободно вытекающая из широкой раны, окрашивала воду в красный цвет.

– Жалко дикаря. Правильный был засранец. Он даже Родничку нравился, – Данила вытащил тело Хорда из ручья и уложил на землю.

Из дыры в кирпичной кладке вылезли соплеменники погибшего. Они столпились вокруг тела собрата, притоптывая, пританцовывая и завывая какую-то ритуальную песню. Один из дикарей собрал все его дротики, вытащив даже тот, который торчал в пасти поверженного зверя, и сложил их у Хорда на груди. После этого погибшего воина подняли и понесли наверх, к круглому домику.

– Хорд был великий воин, племени его будет не хватать. – Рядом стоял двухголовый вождь. Разумная голова с грустью провожала взглядом траурную процессию. Вторая просто подвывала мелодию, которую продолжали напевать воины. – Голова дракона ваша. Вы оказали нам большую услугу.

– Нам не нужна голова, – отказался Максимыч, все еще глядя на траурную процессию. – Хорд первый вступил в бой. Голова принадлежит ему, значит, она принадлежит племени.

Вождь кивнул.

– Великие воины с этого момента тоже члены племени и вольны хранить трофеи в своем становище. Да будет так! – Он развернулся и полез в дыру.

Латышев наклонился и поднял гибкий хвост дракона. Весь кончик его был усеян острыми и твердыми, как сталь, иголками.

– А я возьму, пожалуй, себе на память. – Он вынул из ножен широкий секач и одним взмахом отрубил около полуметра от хвоста ящера. – Молодой, отзванивайся домой – хватит нам на сегодня приключений.

Сталкер выудил из рюкзака рацию, включил ее и нажал на тангету:

– «База», «База», я «Группа», прием…

После небольшой паузы, в которой слышался лишь треск эфира, убежище ответило:

– «Группа», я «База», слышу хорошо, прием…

– «База», задание выполнено, мутант уничтожен, потерь нет, возвращаемся.

– «Группа», принято, ждем возвращения.

Глава 6

В Смоленск

Пустой город провожал Лешего и Григория укоризненными взглядами окон. Люди опять бегут по улицам, как чужие. Опять бросают город на растерзание дикой природе. А она, дикая природа, это уже не невинные собачки, которые разве что скотину могут утянуть, да и то с голодухи. Теперь угроза посерьезней – вопрос стоит о выживании.

Леший оглянулся. Они отошли от околицы на приличное расстояние, и уже не было видно этих бледных теней, парящих низко над землей, но он прямо кожей чувствовал их безмерный голод, жажду убивать все живое на своем пути. В ушах до сих пор стояло потрескивание искр, когда тварь касалась поверхности. Гибкие, подвижные и сильные щупальца уже висели над затылком, заставляя с ужасом оглядываться.

– Давай передохнем, а то я уже с этой тварью в догонялки наигрался. Не для моего возраста такие пятнашки со смертельным исходом. Да и рванул этот воздушный шарик нехило, до сих пор в ушах звенит.

Гриша остановился и посмотрел на своего опекуна. Наговаривал на себя Леший. Он сам после таких приключений висел бы на плече, как тот Игорек на Михее, а старик молодец, после передряги полгорода проскакал сайгаком.

Тишина в городе действительно давила на мозг. В каждом шорохе чудилась опасность, а пустынная улица только добавляла напряжение. Леший стоял, наклонившись к земле, восстанавливая сбившееся от быстрого бега дыхание.

Неожиданно, за углом послышался топот множества ног. Целая ватага охотников выскочила на перекресток, но, увидев целых и невредимых Лешего и Григория, сбавила скорость и уже осторожно, оглядываясь по сторонам, двинула к ним. Ржавый посмотрел на Гришу, удостоверившись, что тот не пострадал, и подошел к начальнику.

– Целы?

– Можно сказать, да. – Леший посмотрел на охотников снизу вверх. – А в лавке кто остался?

Рыжебородый хохотнул старому анекдоту.

– Когда грохнуло на весь город, подумали – все, вот и конец пришел удаче Лешего. А я смотрю, не все так страшно, как мы вначале себе понапридумывали. Не волнуйся, периметр под присмотром. Вижу – недалеко вы прогулялись.

Леший выпрямился. Дыхание его восстановилось, и лицо приобрело обычно свойственное ему ироничное выражение.

– Да не, тезка, все плохо. Еле ноги унесли. Там вода уже вплотную к окружной дороге подошла, и тварей этих видимо-невидимо.

Ржавый почесал свою рыжую бородку:

– И чё делать будем?

– Пошли домой – надо обмозговать.

В маленькой Духовщине добраться куда-то имеет весьма условное значение. Полчаса пешком в любую сторону, и город заканчивается. Поэтому уже через пять минут их встречали встревоженные лица людей большей части общины. Впереди всех стояли представители уцелевшей интеллигенции: единственный учитель, преподаватель биологии и географии, и врач. Все стояли и молча ждали. Даже дети притихли, поддавшись общему настроению старших. Жались к матерям, выглядывая своими большими круглыми глазами из-за их спин, пересчитывая вместе с взрослыми количество приближающихся к воротам охотников. Выдох облегчения прошелся по толпе, когда стало понятно, что все целы и невредимы. Створки приоткрылись, впуская группу вооруженных людей.

– Ну чё, есть на север дорога? – учитель поправил круглые очки и с надеждой посмотрел на Лешего.

– Нет, Сергей Артемьевич… – тот снял с плеча автомат и отдал его Грише. – Все затоплено, сплошное болото. И эти медузы везде.

Он устало опустился на бревно. Люди, видя, что все закончилось хорошо, стали расходиться по своим прерванным делам. Жизнь в суровом мире приучила не сидеть, сложа руки. Сделал дело, намеченное на сегодня – если есть время, сделай на завтра. Кто знает, будет ли у тебя завтра время его сделать, дадут ли, и будет ли у тебя оно вообще – это завтра.

– Я знаешь, что хотел у тебя спросить, Артемич, – он пригласил старика присесть рядом. – Откуда взялась на нас эта нечисть? Тут же моря рядом нет, и вдруг – медузы. Да еще и летучие…

Учитель сел рядом, вынул из кармана кисет, достал из него щепотку сушеной травы и ловко скрутил самокрутку.

Никотина эта смесь не имела, но давала успокаивающий эффект и вполне заменяла привыкшим людям табак. Он пожал плечами и многозначительно выпустил из носа клубы сизого дыма.

– Вот, а я думал, что хоть ты, ученый человек, объяснишь мне этот казус в теории Дарвина, – Леший разочарованно посмотрел на старика, который, в своих круглых очках и с клиновидной бородкой, был похож на доктора Боткина.

– Так потому и не могу, Родионыч, что ученый. Вся теория у твоего Дарвина наперекосяк пошла. Не объясняет она всех этих тварей. – Хотя учитель был всего лет на шесть старше Лешего, он вполне мог причислить себя к старейшим жителям общины и обращался к начальнику исключительно по отчеству, а не принятым у всех прозвищем. – И вообще, я, чем дальше, тем больше становлюсь приверженцем не теории эволюции, а, скорее, теории Ламарка.

– Во намудрил! А это что за зверь такой, и что эта теория утверждает?

– Если помнишь, – учитель снова выпустил дым, подбирая слова, – Дарвин в основу своей теории положил естественный отбор. Ну, слабые гибнут, а сильные выживают и дают потомство. Новые генетические мутации, позволяющие выжить, закрепляются в наследственности и изменяют вид. Если попроще, то как-то так.

Леший кивнул, давая понять, что разобрался в хитросплетениях определений.

– И что тут не так?

– А то, что мутации эти имеют очень случайный характер возникновения. Где гарантия, что нужная мутация появится именно сейчас, когда она так нужна. И потом, законы генетики очень жесткие. Чтобы произошло закрепление изменения, должно пройти соответствующее количество поколений. Касаемо этих медуз, это несколько сот тысяч, если не миллионов лет. А сколько лет прошло?

– Двадцать…

– Вот и я о том.

– Так откуда же тогда?… Из Ламарка твоего?

Сергей Артемьевич ухмыльнулся.

– А Жан Ламарк умница был. Он свою теорию еще до Дарвина издал и, наблюдая за этими биологическими безобразиями, я лично считаю, что прав был именно он, когда во главу своей теории эволюции поставил трансформизм… Как бы это проще-то… Вот смотри: индивидуум… нет… о! особь данного вида, попадая в новые условия жизни, изменялась, подстраиваясь под них, и уже потом эти изменения закреплялись в наследственности. Мы это и видим сейчас – условия изменились, и привычные для нас виды стали резко меняться, подстраиваясь под них.

– Все равно не понял. Так откуда они к нам пришли?

– Ниоткуда они не пришли. Наши они, собственные. Были изначально какие-нибудь улитки, или речные гидры, ловящие комариков, а вот теперь получите, как говорится, и распишитесь, – старик даже подпрыгнул на бревне, входя в научно-диспутный раж. После чего, заметив, что Леший никак не реагирует на его «бойцовские потуги», успокоился и снова, пустив дым, уселся обратно и мечтательно произнес: – Вот бы поймать ее, чтобы не взорвалась. Так интересно узнать ее строение. Это ж «Нобелевка»!

Леший смотрел на старого чудака, как средневековый монах на Джордано Бруно, заявившего, что земля вокруг солнца кружится.

– Кто ж тебе Нобелевскую даст – нет уже той Швеции… Да и зачем она тебе сейчас?

– Ну, это я так, образно… оценив, так сказать, масштаб исследования. А так-то конечно, некому уже, да и незачем. Я тут увлекся. Ты, Родионыч, все понял-то?

– Я понял основное – линять надо отсюда. И чем быстрее, тем лучше. Если твои медузы доберутся до нас, то, как ты их историю происхождения не трактуй, все равно не поможет.

Старый учитель затянулся и медленно выпустил дым, после чего пожал плечами.

– Да-а… – он кинул недокуренную «козью ножку» на землю и затушил ее носком ботинка, – мир изменился. Наука ради самих знаний уже никому не интересна. Все рассматривается только с позиции практического применения. Может, так и правильно… сейчас. Удачи тебе, Родионыч, в принятии решения.

Сергей Артемьевич устало поднялся и медленной походкой направился к входу в здание, под которым ютилась община. Маленькая девочка вприпрыжку подбежала к учителю и, взяв его за руку, медленно пошла рядом, что-то спрашивая и доверчиво глядя снизу вверх ему в лицо. Остальные дети затеяли игру в догонялки, бегая вокруг этой странной, еле плетущейся пары, громко хохоча и визжа.

Глядя на эту идиллию, Леший поймал себя на мысли, что улыбается. «Старею, совсем в сантименты впал. Решение принять не тяжело, потому что нет альтернативы. Тяжело претворить это решение в жизнь. Обложили общину со всех сторон, и надо уходить, а вот куда – это вопрос. Сам бы не пошел – окопался тут и бил этих тварей, пока силы есть. А потом?… Потом можно и на покой, к друзьям. Они уж и так ждут давно, в каждом сне навещают: что-то ты засиделся, Леший, хватит мир коптить. Сам знаю, что хватит, и так все сроки переходил, что солдату отпущены. Но я не могу – пока не обустрою вот этих…» Он еще раз посмотрел на стайку детей, скрывающуюся в здании бывшей больницы.

На крыльце появился Григорий. Он пытался не наступить на шныряющую под ногами малышню, но, заметив, что юркая детвора, как песок сквозь пальцы, протискивается через взрослых, просто остановился и подождал, пока его минует рой неугомонных школьников, следующих за своим учителем. Их голоса эхом зазвучали в пустых помещениях здания, а во дворе воцарилась деловитая суета вечно чем-то занятых взрослых.

– Чего ты в куртке паришься? – Григорий уже избавился в оружейке от арбалета и автомата и снял в прихожей пожарную спецовку. На огороженной территории было достаточно безопасно: периметр надежно охранялся вооруженной охраной, а наблюдательный пост на крыше, наверное, самого высокого в Духовщине здания, с которого был виден почти весь город, задолго предупреждал о приближающихся мутантах. Правда, дикие звери давно уже научились обходить логово этих странных людишек, не признающих свое поражение в битве с природой. На памяти Лешего последние пару лет массового гона зверья не было. В первые годы этот бич нового мира держал в постоянном напряжении всех. Тогда звери неслись, сметая все на своем пути, и только крепкий забор и стрелы арбалетов могли свернуть этот поток в сторону. В разношерстном строю бок о бок бежали и грозные хищники и массивные травоядные. Как, почему, что их гнало – не ясно. Словно бесконечная карусель крутилось зверье в своем завораживающем, необъяснимом «танце», накатывая волнами на городок раз в месяц и оставляя после себя только вытоптанную землю да поваленные деревья. Потом все реже и реже, а теперь попадались только псы-одиночки, обнаглевшие от безнаказанности или отупевшие от голода, или мутировавшие секачи, выросшие до размеров карликового мамонта и по этой причине вообще не боявшиеся никого и ничего. Город опустел: нет людей, нет зверей.

Леший посмотрел на себя. Пожарная «боевка», спасшая его при взрыве, приятно согревала. Поежился – его слегка знобило. «С чего бы это? Или с таким большим запозданием накрыл адреналиновый отходняк, или стала сказываться сырость от большой воды, подошедшей к городу. А может, действительно старость подкралась, и пора уже сидеть на печке в валенках и греть косточки?» Он ухмыльнулся мыслям и пружинисто поднялся. Его жилистое тело охотно отозвалось. «Да, он уже не молод, но еще силен и достаточно ловок. Доказательством этому служат останки медузы, разбросанные на улице Москалева. Есть еще порох в пороховницах и ягоды в… Где там ягоды должны лежать?»

– Гриш, скажи Ржавому, чтобы заправил своего Буцефала под завязку. – Он подумал и добавил: – И еще пару канистр пускай наполнит – на всякий пожарный случай.

– Куда это ты собрался? – Гриша внимательно посмотрел своему опекуну в глаза. – Тебя точно не контузило?

– Не я, а мы. А куда, пока сам не знаю. Раз север для нас закрыт, надо южное направление посмотреть: Смоленск, Ярцево. По ходу – будет видно.

– Может, отдохнешь денек? Все-таки не каждый день над головой бомбы взрываются.

– Ночью отдохну – этого хватит. Нет у нас времени на расслабление. Завтра с утра выезжаем, пионер. Будь готов.

Гриша кивнул и, не отдав салют, умчался выполнять поручение «пионервожатого». Леший улыбнулся: «Потерянное поколение – шуток вообще не понимают».

* * *

Утро всегда вечера мудренее. За ночь мысли уложились по полочкам, но с недосыпа совершенно не хотели из них выбираться, отмахиваясь от запросов хозяина односложным ответом. В Смоленск – и все. Не добившись от мозга каких-либо подробностей, почему именно туда, Леший решил, что это направление ничем не хуже второго – в Ярцево. Так же неизведанно и потенциально опасно, и даже километраж по большому счету примерно одинаков.

– Смоленск, так Смоленск, – пробурчал он себе под нос. По большому счету перспектива южного направления не радовала в любом случае, будь это Смоленск, или Ярцево, или даже Крым. «Есть ли тот Крым еще, прости Господи, а если есть, то что там творится? Может, и жить там вообще невозможно – радиоактивная пустыня? А может, бегают по нему какие-нибудь восьминогие лошади о двух головах и счастливы, что людей рядом нет». Он почесал жесткую щетину, отросшую за неделю. «Как-то недосуг было раньше соскоблить, а теперь… Может… Не, бриться не буду – плохая примета перед большим делом бриться. Словно перед встречей с упомянутым всуе Господом готовишься, а мне пока еще рано. Дел на этом свете осталось еще много недоделано».

Гриша ждал наставника возле оружейной комнаты. Свежий, выбритый, умытый, в кожаной куртке охотника. «Высокий, стройный – куда только девки смотрят? В старые времена ему прохода не давали бы. Хотя и теперь на парня молодухи заглядываются – завидный жених. А вот он ни на кого глаз не положил. Все со мной, ни одного рейда не пропустил».

– Ты что, совсем не спал, что ли?

– Спал… Ты ж сказал, по заре быть готовым.

– Пошли, пионер, – Леший открыл оружейку. – Берем огнестрел.

С этими словами он протянул Грише помповое ружье и патронташ с поблескивающими патронами двенадцатого калибра. Сам взял тот же «укорот», с которым вчера бегал от медузы. С сожалением посмотрел на два рыжих магазина – практически весь боезапас к автомату, оставшийся в наличии, – и засунул оба во внутренние карманы куртки. Воспитанник с тоской в глазах взял в руки свой любимый арбалет.

– Может, взять?

– Не таскай с собой лишний вес – он может убить так же хорошо, как и мутант. Мы не знаем куда едем, поэтому если берем оружие, то оно должно быть с большой буквы.

– Да я в машину кину…

– Нет, – сказал, как отрезал, наставник. Спорить с ним Гриша не смел. Все-таки опыт у старика – будь здоров, как у всех охотников общины вместе взятых, да еще в закромах памяти чем-нибудь поделиться останется.

Подхватив пару рюкзаков со снаряжением, Леший кинул один Грише и показал на полку. В большой клетке копошилось с десяток мышей.

– Возьми дозиметриста. Все-таки двадцать лет назад именно в той стороне рвануло – не хотелось бы по дурости влезть в пятно.

Парень взял кусочек морковки и, положив его на ладонь, засунул руку в клетку. Несколько мохнатых зверьков, пища и забавно толкаясь, бросились наперегонки к угощению. Гриша высмотрел пестренького, с большими розовыми ушками.

– Чебурашка, поехали покатаемся?

Мышонок доверчиво залез в ладонь к хозяину и, завладев морковкой, перекочевал вместе с ней в маленькую переноску.

Утро самого длинного дня в году встретило разведчиков хмуро. Низкие облака пытались выдавить из себя дождь, но больше, чем редкие капли, у них ничего не выходило. Казалось, что природа, разрыдавшись сразу после катастрофы смывающими все на своем пути ураганами, а затем выдавшая еще десяток лет сплошных снежных буранов, разучилась плакать. Она выплакала все, что смогла, и теперь даже маленький дождик вызывал у небес большие трудности.

Верный Буцефал – полицейский «УАЗ» – стоял у ворот, тарахтя на холостых оборотах. Ржавый вылез из-под открытого капота, протер руки ветошью.

– Не заглохнет? Очень не хотелось бы застрять в пятидесяти верстах от дома и добираться пешком. – Леший любовно похлопал машину по крылу. – Да и бросать его тоже нежелательно.

– Не должно. Весь облазил: масло проверил, аккумулятор заряжен, топливо – под крышку, да еще и в кутузку пару канистр поставил, как заказывали. Движок работает, как швейцарские часы. Если чего этакого не случится, то проблем с машиной не будет. – Бывший полицейский, громко хлопнув, закрыл капот. – Так что езжай и не дрейфь. Ржавые никогда не подводили.

Леший улыбнулся. Свое прозвище бывший сержант полиции Алексей Родин получил не столько из-за рыжего цвета волос, сколько из-за того, что, постоянно возясь в своем «бобике», обзывал его или «ржавым корытом» или «ржавой ласточкой» – в зависимости от настроения и степени исправности средства передвижения. Но, отдавая должное, можно сказать, что только благодаря ему автомобиль был на ходу, и община имела возможность совершить этот дальний разведывательный рейд.

– Ладно, верю. – Леший открыл задние двери и закинул на сиденье свой рюкзак, потом забрал рюкзак и ружье Гриши и положил рядом со своим багажом, а ему вручил свой короткий, более удобный для стрельбы из кабины, автомат. Забравшись на место водителя, он нажал на педаль газа. Машина взревела, набирая обороты. Все сто двенадцать лошадей, застоявшись под капотом, били копытами, требуя от водителя выпустить их на волю. Створки ворот распахнулись, и машина медленно выползла с огороженного двора.

– Удачи! Сильно не гоните и соблюдайте ПДД, а то оштрафую.

Леший улыбнулся и нажал на клаксон, но сигнала не прозвучало – все-таки возможности Ржавого по поддержанию жизнеспособности своего любимца не безграничны. Прощально машущая фигура в охотничьей кожанке уменьшалась в боковом зеркальце заднего вида.

Уже через минуту на обочине промелькнул покосившийся указатель границы города. Впереди потянулась лента унылой и пустой дороги. Обочины заросли лесами, и кое-где деревья уже пробовали на прочность асфальтовое полотно. Корни приподнимали его, покрывая сеткой трещин. Скорость приходилось держать не больше двадцати километров в час, потому что не было гарантий, что за очередным поворотом какой-нибудь исполин мира Энтов не разляжется вальяжно посреди дороги. Да и возможность остаться без подвески, влетев в прикрытую многолетней опавшей листвой яму, не прельщала.

Григорий смотрел по сторонам, выискивая в гуще диких зверей. Но или железный конь был никому не интересен, или же просто в этом лесу опасных мутантов не водилось – однообразный пейзаж ему скоро наскучил. Густой лес с редкой молодой порослью возле самой земли глаз не радовал, а уходящая вдаль, как по коридору, дорога была столь же тосклива, как и окруживший ее, поросший кустами и деревьями, ландшафт.

– А что дальше-то было? – Григорий спросил так, словно разговор был минут пять назад.

– Ты о чем?

– Да перед тем, как все это началось, ты мне рассказывал про пустыню.

Леший осторожно вел машину, медленно объезжая невесть откуда взявшийся выкорчеванный пень, стоящий прямо посреди дороги.

– А на чем меня тогда прервали?

Гриша посмотрел на наставника. Вот уж никогда бы он не поверил, что Леший что-то может забыть. Скорее всего, проверяет парня – насколько он хорошо помнит эту историю.

– Танк вы нашли… как его… «Лев».

– Не «Лев», а «Тигр». – Леший улыбнулся. – Ну, слушай дальше, только по сторонам посматривать не забывай.

* * *

Взобравшись на корпус боевой машины, я достал нож и подцепил командирский люк. Тот со скрежетом приподнялся и отошел в сторону. Странная конструкция. И еще более странно, что она до сих пор работает. Из внутренностей башни выдохнуло жаром, как из доменной печи. Нагревшаяся за день на солнце машина превратилась в крематорий, и залезть туда смог бы, наверное, только полоумный русский. Таким, не считая жавшихся к броне гражданских, на ближайшую сотню километров был только я, мне и лезть.

Подсвечивая фонариком, я протиснулся в это жерло вулкана. Несмотря на огромные размеры, внутри было тесновато. Почти всю башню занимал огромный лафет пушки – главного орудия танка. Найдя ручку запорного устройства, я с жутким скрипом провернул ее, и задний башенный люк, подняв кучу пыли, с грохотом упал на корпус «Тигра». Дышать сразу стало легче – свежий ночной воздух ворвался внутрь боевой машины, закручивая вихрем в луче фонаря застоявшийся многолетний прах.

Я посветил по сторонам – под лафетом места было больше. Вот там и можно расположиться – все влезем. Интересно, что боезапас не был полностью израсходован и его не забрали – по бокам в нишах ровными рядами лежали цилиндры снарядов. Такое ощущение, что со времени, как экипаж покинул танк, в нем больше никто не бывал. Даже пулемет «MG-34»[12] цел – башенный, спаренный с пушкой. Весь в пыли, закрепленный на лафете, к казенной части которого из объемного короба подходила лента с патронами. А на задней стене рядом с выцветшим от времени красным огнетушителем из закрепленной сумки торчали длинные ручки гранат-«колотушек»[13]. Скорее всего, экипаж погиб в этих бескрайних песках, так и не сообщив командованию, где оставил своего «Тигра», вот он и стоит до сих пор, ждет своих хозяев.

– Что жметесь? Залезайте внутрь. – Я выглядывал из круглого люка и был, наверное, похож на кукушку в часах. Но почему-то никто не улыбался – подопечные лишь устало встали, как роботы, и полезли в танк. Пришлось отодвигаться, уступая дорогу. – Вниз спускайтесь – там места много.

Николай, постоянно ударяясь головой о множество выступающих железяк, полез дальше, освобождая место следующему. В луче фонарика появилась Татьяна. Светлые волосы выбились из-под самодельной косынки, немного курносый нос обгорел на солнце и шелушился, но глаза светились любопытством. Я прижался к лафету.

– Перелезай через пушку, там командирское кресло – просторней и удобней.

Татьяна протиснулась мимо меня, обдав запахом женского пота, и со вздохом уселась на потрескавшееся кожаное сиденье.

– Только не прикасайся ни к чему – горя…

– Ой! – возглас девушки сообщил, что со своим советом я немного опоздал. Резина, которой изнутри был выложен весь танк, ссохлась, по прочности не уступая внешней броне, и уж точно не спасала от перегрева и травм.

Последним залез Сергей и попытался закрыть за собой люк.

– Не надо. Я буду дежурить возле люка. Все, господа туристы, отбой. Завтра нас ждет увлекательное десятикилометровое путешествие по пескам с потрясающими видами до точки эвакуации. Так что отдыхайте, набирайтесь сил. Конечно, отель не класса гранд, но на пару звезд потянет.

Сергей улыбнулся и полез в «люксовый номер» стрелка-радиста. Долго там кряхтел и ворочался, устраиваясь, насколько это возможно, удобнее и, наконец, затих.

Ночная пустыня полна звуков: шорох осыпающегося песка, потрескивание остывающего металла, редкие крики ночных птиц. Татьяна то и дело вздрагивала, и из темноты смотрели ее большие испуганные глаза. Меня же эти звуки успокаивали – они говорили, что в пустыне все идет своим чередом, и в этот порядок не врывается самый страшный хищник планеты – человек, со своими амбициями и желанием переделать все под себя. Пустыня девственна и невинна, а если даже и убивает, то только потому, что человек попрал ее законы. Убивает без злобы, без умысла и без какого-то назидания другим. А вот человек… Кстати – оружие надо бы почистить. Негоже, чтобы оно подвело, да и время надо скоротать. Сборка-разборка «Винтореза» – это скорее не занятие для мозгов. Это для спецназовца, как… ну, наверное, для бабушки на спицах вязать. Руки сами делают, голова занята мыслями, уши слушают пустыню, глаза… а глаза все равно ни хрена не видят. В танке действительно темно и глухо. Только сопение гражданских – загонял я их. Дневных впечатлений масса: освобождение, погоня, бой, опять погоня, теперь вот этот раритет, тоже впечатление не для слабонервных. Я включил фонарик и посмотрел на результат чистки. Хорошая машинка «Винторез». Мощная, тихая, точная – надежный боевой друг, который не подведет, не бросит. Поэтому для каждого солдата оружие – это часть его, причем, не менее важная, чем голова. А из пятерки осталась всего одна голова и один «Винторез» – хотелось бы верить, что ребята ушли, но… я слишком часто бывал в передрягах, чтобы оценить их шанс – шансы невысоки. Не хочется говорить, что их не было совсем. Как известно, последней умирает девочка Надя…

Начало холодать. В «ратнике» я чувствовал себя нормально, но Татьяна, свернувшись калачиком на маленьком, не приспособленном для этого сиденье, явно ежилась. Я потянулся и закрыл верхний люк, отсекая от себя последнее развлечение – звездное небо. Перед носом, в свете тонкого луча фонарика, остался только приклад немецкого пулемета. Провел перчаткой по ствольной коробке, смахнув с нее пыль. Вороненая сталь без признаков ржавчины. Чем черт не шутит… а вдруг? Сухо тут, влаги нет, может, и жив немец. Я открыл крышку и вынул ленту с ровными рядами патронов. Затвор ходил туго, но двигался, а вот нажав на спусковую скобу, щелчка я не услышал. Смазка, конечно, вся высохла. Я покопался в рюкзаке и выудил оружейную аптечку. Незнакомое оружие, некоторые инженерные решения казались странными и неуклюжими. Чем-то похож на современный бундесверовский «MG-42», как внук похож на своего деда. Я улыбнулся. У пулеметов тоже есть дедушки. Я погладил его по щечке приклада. Но старик хорошо сохранился. После обильной смазки, стоившей мне половины масленки, наконец, уверенно заработал спусковой механизм, и легко заходила в пазах затворная рама. Надолго, друг, тебя, конечно же, не хватит, но хоть какое-то тяжелое вооружение. Будешь себя хорошо вести, возьмем тебя завтра с собой. Отстегнув короб, я выудил длинную пулеметную ленту, после чего вытряхнул из него за борт целую горку пыли и песка. Протерев патроны замаслившейся ветошью, на что они благодарно заблестели латунью, закрепил все в изначальном положении. После реставрации «немец» выглядел как молодой баварский бюргер, ну, по крайней мере, в скудном свете фонарика. Жаль, нельзя его испробовать.

Ночные бдения утомили и меня. Конечно, я мог бы не спать, если надо, до трех суток без особого ущерба для боеспособности. Но одно дело трое суток бегать, постреливая по плохим дядькам, а другое – сидеть в полной темноте в железной коробке под аккомпанемент посапывания спящих вокруг тебя подопечных. Тяжко.

Под утро я выполз на песок и дозором обошел вокруг, с уважением разглядывая проявляющийся в серости утренних сумерек огромный танк. Место командир экипажа выбрал неплохое. Боевая машина стояла на взгорке, и перед ней открывался широкий обзор на пустыню, и в то же время она совершенно терялась на фоне скал в хаосе, громоздящемся за нею. Неудивительно, что за все время «Тигру» никто не нашел – ржавчина, добавляющая камуфляжу еще более присущую окружению расцветку, превратила ее в хамелеона, а форма – я оглянулся на скалы – тут природа уж постаралась на славу. Чего тут только при желании и маломальской фантазии не найти: и танки, самолеты, и лошади, и рожи страшные, не хуже чем на острове Пасхи, и другие части тела, не при девушках будет сказано. Я ухмыльнулся: танк среди фаллосов – отличный камуфляж!

Утро в пустыне. Без того красноватые скалы приобрели под лучами восходящего светила какой-то зловеще-кровавый оттенок, а бело-желтый песок стал гламурно-розовым. Огромное красное солнце выползало из-за горизонта, выглядывая из Египта, будто око великого Ра – бога тех земель. Шорох песка усилился, запоздалые ящерицы судорожно зарывались поглубже от предстоящего зноя, обрушивая целые лавины с гребней барханов. Солнце уже оторвалось от горизонта и «расправляло свои мускулистые плечи», набирая дневную мощь. Горизонт был чист. Пора поднимать подопечных, чтобы до жары пройти побольше. Я подошел к танку и постучал ладонью по белому слону, нарисованному на броне.

– Войска, подъем.

В ответ из открытого люка послышалось недовольное бормотание и… крик верблюда из-за барханов. Я рефлекторно присел, прижимаясь к борту танка, и вскинул «Винторез». Из люка показалось заспанное лицо Татьяны.

– Всем оставаться в танке, – голос мой был настолько тревожным и безапелляционным, что лицо сразу проснулось и моментально скрылось обратно.

Я внимательно вглядывался в оптический прицел. Цепочка наших следов лучше всяких указателей вела к «Тигру», а в полукилометре от танка по ней медленно ехали два туарега[14] верхом на своих верных верблюдах. Я нисколько не сомневался, что это те же воины, точнее то, что осталось от кавалькады, преследующей нас на той стороне кряжа. Их синие тагельмусты ныряли в барханах, уверенно приближаясь к нашему лагерю.

Решение пришло быстро, поскольку было единственным – уйти мы уже не успеем, наверняка за разведчиками идут основные силы, и максимум через полчаса вся гоп-компания будет тут. Значит…

Тихий выстрел «Винтореза» снес голову дальнему всаднику. В надежде, что передний не заметит потери напарника, я выбрал именно его. Где там… у этих кочевников, воюющих всю свою жизнь, наверное, уже выработалась телепатическая связь. Как только подстреленный воин бездыханным сковырнулся со своего седла, второй слетел с верблюда, наверное, пока тело еще не коснулось песка, и, прячась за барханами, скрылся в той стороне, где уже слышалось басовитое урчание моторов. Нет у меня получаса – минут пятнадцать, не больше. Я постучал по корпусу. Из люка выглянуло встревоженное небритое лицо Сергея.

– Достань из ниш в бортах три снаряда и дай мне. – Сергей скрылся и изнутри спросил:

– А какие давать – с черным наконечником или желтым?

Где он там наконечники разглядел в этой пылище и полумраке?

– Давай с желтым – это осколочные. И там еще подсумок висит с гранатами, его тоже мне. А сами запирайте люки и сидите, как мыши. Пока не скажу – чтобы и носа не казали.

Сергей по одному вынул длинные, почти метровые снаряды, затем передал сумку с гранатами и закрыл люк. Лязгнули запоры, делая танк непреступным бронированным сейфом. Теперь дело за мной. Я вынул из рюкзака скотч и примотал по гранате к каждому снаряду. Осталось последнее – приготовить гостям сюрприз. Зажав два снаряда под мышками, я трусцой побежал к самому широкому проходу между барханами, где сам бы повел машины, будь у меня таковые. Примерно сотня метров, чуть больше – в самый раз. Я прикопал снаряды, оставив на виду лишь клетчатые рубашки гранат. Последний снаряд зарыл прямо на наших следах, чуть ниже гребня бархана. Насколько было возможно, затер свои отпечатки. Критическим взглядом осмотрел труды – халтура, но времени на что-то большее уже не оставалось. Звук приближающихся внедорожников был слышен довольно четко. Пора позаботиться и о себе.

Я залег возле ближайшего красного каменного столба, с образом «жуткой перекошенной рожи» на самой его верхушке. Снял рюкзак, чтобы не мешал, и распихал обоймы по ячейкам разгрузки. Рядом прислонил к пока еще холодному камню подсумок с двумя оставшимися гранатами. Друг-«Винторез» хищно уставился на пески. На таком расстоянии закладки фугасов были прекрасной целью. Оставалось только ждать.

Ждать пришлось недолго. Моторы замолкли. Судя по медленно оседающему облаку пыли, «королевская рать» остановилась где-то метрах в двухстах от танка. Совещаются, гады. Я оглядел свою позицию. Нормальное место: с фланга меня не обойдут, а все подходы к своей бронетехнике я контролирую. Да и судя по скудному облачку пыли немного их осталось: пара машин, что значит, не больше двух десятков человек. Размышления о тактике и стратегии прервал щелчок в наушниках. Неужто кто-то из наших уцелел? Я с надеждой ждал условного постукивания по микрофону – знак того, что говорит свой и без контроля извне. Тщетно. Грубый голос с жутким арабским акцентом произнес:

– Русский, я не хочу воеват с тобой. Отдай гражданских и уходи – мне не нужна твой смерт.

«Конечно, не нужна… подавишься от моей смерти, ежели четверка моих ребят так проредила твою армию. Вот же зараза, и русский язык где-то выучил. Небось, сами и научили на свою голову в каком-нибудь Патрисе Лумумбе. Понятно, зачем нужны ему наши инженеры: нефть качать. У кого нефть – у того деньги». Я молчал, и местного королька это явно раздражало.

– Русский. Я передупредил.

«Предупредил он, как же. Это я тебя сейчас предупредю… предупрежду… в общем, узнаешь у меня сейчас». Я отключил рацию и перевел ее в режим радиомаяка. Далеко, конечно, от точки эвакуации, но выбора не было. В оптику было хорошо видно, как несколько фигур быстрыми перебежками устремились к кряжу с целью обойти танк с фланга.

«Понятно, зубы мне заговариваешь». Я насадил на елочку оптики самого рослого, бегущего впереди с «калашом», и нажал на спусковой крючок. Туарег вскинул руки, отчего автомат подлетел высоко над ним, а его хозяин, пробежав по инерции еще пару шагов, зарылся лицом в песок. Двое его сопровождающих упали за бархан и, активно гребя руками, «уплыли» из сектора обстрела. «Вот и я тебя передупредил».

Взревели моторы внедорожников. Я нашел в прицел рубашку гранаты своего фугаса. Машина – небольшой двудверный джип с низкобортным кузовом за кабиной, на котором был установлен крупнокалиберный пулемет, – летела именно туда, куда мне надо. Вот она вылетела из-за бархана, поливая танк свинцом. Старик выдержал огонь с каким-то пренебрежением. Пули отскакивали от брони, как от стенки горох, а «Тигр» гордо стоял на взгорке, немного отвернув башню, словно взрослый от надоедливого непочтительного юнца.

Взрыв фугаса потряс даже меня. Не знаю, что там подумали арабы, но было полное ощущение, что танк ответил. Изрешеченный осколками джип подлетел в воздух и, сделав забавный кульбит, рухнул на крышу, подмяв под себя и пулемет, и стрелка. Целый хор автоматов ответил взрыву. По-моему, они так и не поняли, что это не танк. Около десятка бойцов, одетых в форму различных эпох и армий, залегли на гребне бархана, увлеченно поливая огнем из всех калибров многострадальный «Тигр». Пальнули даже из подствольника. Граната попрыгала по броне и взорвалась, немного подкоптив танку бок.

«Идиоты». Я нашел оптикой вторую закладку, как раз под этой братией. Взрыв разметал бархан со стрелками, значительно улучшив мне обзор. Уцелел ли там кто? Скорее всего, нет. Даже у меня уши заложило, несмотря на тактический шлем. Но тут вокруг меня взметнулись песчаные фонтанчики. Пара пуль даже чиркнула по красному камню, отколов от защищающего меня тотема – перекошенной рожи – нос. Все, халява кончилась – меня вычислили.

Схватив подсумок с гранатами, я скатился вниз, скрывшись от хищно дернувшихся за мной пылевых гейзеров. Вторая позиция была хуже: я совершенно не видел, что творится перед танком. Но, честно говоря, мне было не до него – меня плотно накрыл огнем второй джип, не давая даже голову приподнять. Активно перебирая руками и ногами, я пополз в сторону своего стального друга. Выглянул из низины – и замер: семь человек шли полукругом, не скрываясь, охватывая меня полукольцом. Не успею… при всем желании не успею. Я выхватил «Стриж»[15] и взял на мушку ближайшего колоритного бойца в бейсболке, камуфлированных штанах, свободной гражданской рубашке и с американской «М-16» в руках. Нажимая на спуск, я понимал: один, максимум два, если повезет, то три. А дальше…

И тут замер от неожиданности не только я, но и искавшие меня бойцы. С жутким скрипом несмазанного пепелаца[16] огромная башня танка медленно повернулась в сторону атакующих и уставилась на них обрубком своего ствола. Арабы, что-то суеверно бормоча, попятились от «Тигра». Крайний в цепи, самый молодой, не выдержал и бросился наутек. Танк будто ждал этого – заговорил его пулемет, спаренный с пушкой, тот, над которым я возился половину ночи. Он перемолол арабов, как миксер, одной длинной очередью, смешав их с песком и пылью. Захлебнувшись, пулемет смолк так же неожиданно, как и начал стрелять. Только трупы, валяющиеся перед танком, и дымок, который все еще шел из ствола, говорили, что это все мне не пригрезилось. Я приподнялся, осматривая поле боя, и сразу же рухнул вниз. Тело само отреагировало на звук приближающейся реактивной гранаты из РПГ, не утруждаясь объяснять причину мозгу. Взрыв практически над самой головой меня оглушил. В глазах потемнело, а в ушах стоял звон, будто сотни колокольчиков решили сыграть мне каждый свою мелодию. Шлем слетел и валялся на песке. Глубокая борозда на кевларе говорила, что амуниция явно спасла меня от осколка. Пошатываясь, я поднялся и посмотрел в ту сторону, откуда прилетела граната. Последний джип улепетывал на всех парах, лихо прыгая на кочках. Танк так же невозмутимо стоял на взгорке. Прямо в центре его башни зияло оплавленное, аккуратное отверстие от кумулятивного заряда РПГ. «Вот, друг, все равно тебе досталось от русского оружия».

Все-таки меня контузило: в пылу боя я воспринимал танк, как напарника, брата по оружию, совершенно забыв, что внутри я оставил своих подопечных. И кто, как не они спасли меня, оживив этого монстра. Задний башенный люк с грохотом откинулся, и из танка, кашляя, вывалилась Татьяна. Она стояла на четвереньках, перемазанная копотью и чем-то красным, и приступы кашля прерывались рвотными спазмами. Из открытого люка чуть-чуть дымило. Я заглянул внутрь. Понятно, чем красным – от парня, который стрелял из пулемета, практически ничего не осталось – сплошное кровавое месиво. Я потряс ее за плечи:

– Ты не ранена?

Она отрицательно покачала головой и снова закашлялась.

– А второй цел?

Она посмотрела на меня полными слез глазами. По-моему, до нее только сейчас дошло, что произошло. Она всхлипнула и, размазывая слезы и подвывая, затараторила, совершенно забыв соблюдать в рассказе хоть какую-то хронологию:

– Сергей стрелял, а потом грохот… я им говорила, что не надо. А Коля: «я ее поверну». Он немецкий знает… знал… что-то там крутить начал, башня и повернулась. – Ее снова согнул пополам кашель.

Понятно. Вояки… Я оттащил ее от танка на несколько метров – не хватало еще, чтобы боезапас сдетонировал. Правда, танк разгораться не хотел. Дымок из башни практически иссяк – я снова заглянул внутрь. Внутри что-то копошилось, раздался стон. С трудом я вытащил раненого Николая. Правая рука его висела плетью, с головы на белую рубашку капала темная кровь. Неуместный случаю галстук обгорел и огрызком болтался на шее. Чтобы оказать ему помощь, пришлось сбегать к рюкзаку, оставленному на первой лежке. Наколотый промедолом[17] и перевязанный, парень затих. Татьяна сидела и тупо смотрела, как я обматываю бинтами ее товарища по несчастью. Потом тихо спросила:

– Леший, он умрет?

Я промолчал. Как я могу ответить? К точке эвакуации мы уже точно не доберемся. У нас осталась одна фляжка воды и жаркий день впереди.

– Мы умрем, – констатировала Татьяна.

Я уложил Николая в тень танка, сел рядом.

– Жизнь вообще странная штука. Думаешь, что жил полной жизнью, а время подошло – все это был мираж.

Она понимающе кивнула. Хорошая девчонка. Не ноет, все понимает.

Звон в голове сменился стрекотом. Все-таки знатно я по башке схлопотал. Я поковырял в ухе, но это не помогло – стрекот усилился и превратился в грохот лопастей, которые со свистом рассекали воздух. Палубный «Ка-27», поднимая кучу пыли, летел низко над пустыней, будто что-то искал. Нет, не «что-то» – нас он искал. Я порылся в рюкзаке и достал дымовую сигналку. Активировав, с силой откинул ее от танка. Красный дым, как флаг, вытянулся на север. Вертолет, словно служебно-розыскная собака, сделал крутой вираж и, радостно повиливая хвостом, направился к нам.

– Я тебе говорил, что жизнь – мираж? Так вот, смерть – тоже мираж.

Я устало уселся рядом с Татьяной, безразлично разглядывая, как пузатый аппарат с Андреевским флагом на брюхе опускается на песок неподалеку от нас.

* * *

– Так твои друзья… бойцы из твоей группы… погибли? – Гриша сидел и задумчиво смотрел в боковое окно.

– Погибли, – спокойно, будто это само собой разумеется, произнес Леший. – Задание надо было выполнить, и они дали мне шанс, оттягивая противника на себя. Выбор был небольшой: или погибаем все, вместе с гражданскими, или дать шанс кому-то.

– Так ты же не знаешь, может, они выжили?

Леший посмотрел на воспитанника. Сколько раз он сам убеждал себя, ища повод, чтобы вернуться в эти горячие пески. Но чудес не бывает.

– Нет, Гриша. Помнишь рацию, по которой главарь пытался связаться со мной перед боем – такие были только у членов нашей группы… Погибли… Так что, считай, что отдуваюсь я сейчас за всю нашу пятерку. Они мне такой наказ дали.

Машина стояла на перекрестке. Узкая двухполоска вынырнула из леса и примыкала к широкой трассе, по обочинам которой еще сохранилось множество знаков, а на взгорке виднелась полуразрушенная заправочная станция.

– Трасса М-1 «Москва-Минск». Нам направо, в Смоленск.

Леший выкрутил руль, и «уазик» послушно двинулся в горку мимо АЗС. Скорость пришлось сбавить еще больше: несмотря на то, что дорога была намного шире, она, в отличие от пустой предшествующей, была довольно часто заставлена ржавыми автомобилями. Множество огромных фургонов валялись на обочине или в кюветах, но немало их стояло прямо посреди дороги – с открытыми дверями, брошенные своими хозяевами двадцать лет назад. Встречались и целые завалы покореженного металла. Обгоревшие остовы приходилось объезжать по обочине, рискуя застрять или пробить катки на валяющемся повсюду ржавом металле. Чем дальше, тем больше этих пробок закупоривало дорогу, и, в конце концов, Леший остановился возле огромного завала. Машины сбились в бесформенную кучу, некоторые из них перекрывали объезд через обочину, и даже в кюветах валялись покореженные прицепы-рефрижераторы, отсекая самую сумасбродную идею пробраться этим путем. На заднем сиденье в Гришином рюкзаке послышался возбужденный писк мышонка.

– Поехали отсюда, не пробраться нам тут. Да и фонит от этой кучи железа – вон как Чебурашка волнуется.

«Уазик» развернулся на узком пятачке и направился назад. Леший старался вести машину по своим следам, осторожно объезжая ржавеющие остовы.

– Попробуем по-другому, – он указал на съезд, который круто забирался в горку, оставляя за спиной ветхий, поросший мхом мост, – окружная трасса ведет на Старую Смоленскую дорогу.

Надрывно урча двигателем, машина вскарабкалась по съезду на холм и, набирая скорость, помчалась по окружной трассе. Десять минут, и «бобик» съехал по сложной развязке на новую дорогу.

Старая Смоленская не отличалась интенсивностью движения и в довоенное время. Оставленная, как альтернатива федеральной трассе, она была узка и, как на «американских горках», постоянно скакала с холма на холм. «Уазик», насколько позволяла дорога, мчался, оставляя за собой брошенные деревни: Астрогань и Синьково с их некогда красивыми, а теперь мрачными озерами, темные воды которых сплошь были покрыты яркими цветами, но бурлили, будто бы под ними ворочался исполин. Лес вокруг отличался от того, к которому привыкли охотники – он больше походил на джунгли: отсутствовали привычные ёлки, а лиственные деревья приняли такие вычурные формы, что мало походили на родные березки и тополя, свойственные средней полосе. Повышенный фон – мышонок попискивал, но особого беспокойства не проявлял – стимулировали к росту мир растений, превратив его в непроходимые заросли. Где-то в стороне от дороги, скорее всего около озера, завыл какой-то зверь. Звук был тоскливый и протяжный, но потом вдруг оборвался, сменившись бульканьем.

– По-моему, мы зря туда едем, – Гриша вертелся на сиденье, словно ему что-то мешало в одном месте. – Ты смотри, что творится.

«Бобик» удалялся от озер. Перемахнув через очередной холм, путешественники очутились в пригороде Смоленска. Невысокие двухэтажные дома частного сектора напоминали родную Духовщину. Взобравшись на уже неисчислимую гору по ходу пути, Леший остановил машину.

Перед напарниками предстала широкая долина. Высокие холмы круто взбирались по берегам не очень широкой реки. Правый берег густо порос джунглями, а на левом среди разрушенных домов вереницей стояли величественные башни крепости, над которыми возвышались руины Успенского собора. Прямо из облаков вынырнула огромная тень, напоминающая одноголового змея Горыныча. Усевшись на верхушке крайней из башен, неведома зверушка расправила свои огромные крылья и крикнула на всю долину. Что-то вспугнуло ее в древней башне, и тварь, сорвавшись с насеста, тяжело взмахивая крыльями и обиженно покрикивая, снова скрылась в густых облаках.

– Ни фига себе «монтана»!!! – Несмотря на немалое расстояние от пронзительного крика заложило уши.

– Это что – Смоленск? – Гриша с недоумением посмотрел на наставника. – Что-то мне туда не очень хочется. Вряд ли кто в таком аду выжил.

– А мы и не проедем, – Леший указал на разрушенный мост. Вдали, прямо напротив Днепровских ворот торчали сваи еще одного моста. – Думаю, третий тоже…

Они забрались в машину. Леший повернул ключ в замке зажигания. Двигатель затарахтел, но одновременно на передней панели загорелась зеленая лампочка. Водитель пощелкал тумблером под ней, постучал по лампочке пальцем.

– Коротнуло, что ль?

Под панелью что-то щелкнуло, и динамик рации затрещал на всю кабину фоном эфира. Леший покрутил ручку, пытаясь сделать тише, но динамик вдруг ожил человеческой речью:

– «База», «База», я «Группа», прием…

– «Группа», я «База», слышу хорошо, прием…

– «База», задание выполнено, мутант уничтожен, потерь нет, возвращаемся.

– «Группа», принято, ждем возвращения.

Минутное замешательство прервал новый треск эфира. Леший схватил переговорник и, нажав на тангету, прокричал:

– «Группа», «Группа», ответьте, прием…

Треск эфира в ответ.

– «База», «База», ответьте, прием…

Глава 7

Черт этих баб поймет…

– Да не надо нас провожать – сами доберемся. Не первый раз же, – Латышев совершал уже, наверное, третью попытку избавиться от «почетного караула». – И морду эту страшную зачем прете? Вот куда мы ее денем?

Маленький дикарь улыбался своим щербатым ртом с заостренными клыками и молча кивал. Непонятно было, то ли он соглашался с воином убежищ, то ли просто внимал его словам, фанатея от самого факта, что с ним разговаривает сам великий древний.

– Тьфу! – Латышев в сердцах сплюнул. – Максимыч, ну хоть ты им скажи, что не нужна нам эта рогатая харя. Она уже сейчас воняет. Я понимаю, что им все равно. От них самих несет так, что и не чувствуется. А нам-то что делать?

Данила посмотрел на голову, которую тащили сразу два дикаря.

– А мне эта башка нравится.

– Вот и забирай ее себе, повесишь над кроватью. Все равно у тебя только на ее фоне есть шанс красавцем прослыть.

Данила тихо засмеялся в маску.

– Ну да, не красавец, что теперь к старости рыпаться. А ты вот дожил, Санек, до седин, а не знаешь простой истины, что, с позиции женщин, мужская красота скорее вредна, чем полезна. Мужик должен быть мужественным, умным, обаятельным и с хорошим чувством юмора. Как видишь, к внешности это не имеет никакого отношения.

– То-то ты один живешь весь такой с нужными характеристиками.

– А тут один вывод – все бабы дуры. Черт их знает, что им надо, – Данила оценивающе примерился к голове дракона. – О, придумал! Я ее на будку к Родничку нахлобучу.

Латышев только руками развел.

– Все равно зря… Ведь сказали мы их суперумнику: спасибо, не надо.

Максим оторвался от наблюдения за свободной от растительности улицей и посмотрел на спорящих друзей. Сталкеры прошли уже половину пути до Измерителя и выбрались к развилке Румянцева-Соколовского. Сейчас все стояли под широким навесом трамвайной остановки и внимательно рассматривали верхушки полуразвалившихся домов. Очень любили эту площадь ящеры, а теперь тут как-то тихо – даже странно.

– Не обижай двухголового. Он, между прочим, от сердца ее оторвал, очень хотел этого дракона в племени оставить, но политес требует жертв. Видишь, почти полплемени нам в сопровождение выделил. Мы теперь, после этого боя, одно целое. Они наши младшие братья. Радуйся!

Латышев посмотрел на низкорослого, все еще улыбающегося дикаря:

– Послал бог родственничков… – он натянул маску респиратора на лицо. – Ну, чё стоим, кого ждем? Чисто ведь. Если кто сидел – уже бы выполз.

Максимыч еще раз посмотрел на площадь.

– Молодой, дуй на ту сторону. И не останавливайся, даже если мы пальбу откроем. Вон там, видишь, плита лежит?

– Это та, с которой Данила прошлый раз ящера снял?

– Ага, она самая. Окапывайся там, и если что – поддержи огнем. Потом ты, Данила.

Старый сталкер кивнул, снимая свой СКС с предохранителя.

– Потом наши друзья с подарками, а следом мы с тобой, Саныч.

Легкий ветерок шевелил кроны деревьев, сдувая пыль с высотки МЖК «Булат».

– Тихо как. Не нравится мне… Хотя, может, и обойдется…

Настороженные золотистые глаза наблюдали за людьми из покореженного салона перевернутого на бок трамвая. Волколак, почуяв высоких двуногих, пахнущих резиной, железом и порохом, вначале решил уйти. Встреча с этими опасными противниками не сулила ничего хорошего – у него до сих пор болела задняя лапа, а из мокнущей раны выходили круглые шарики. Рана заживала – его организм восстанавливался после ранения, но волколак был голоден. Восстановление требовало много пищи. Конечно, можно сорвать с них эту воняющую резиной шкуру и добраться до вкусного мяса. Можно – если позволят.

Шерсть на загривке встала дыбом, маленькие круглые уши приподнялись, улавливая шорохи и тихие разговоры, верхняя губа подрагивала, обнажая пятисантиметровые желтые клыки. Зверь бы давно ушел, но его останавливало одно – к ненавистному запаху опасных людей примешивался запах маленьких двуногих. С этим противником он мог вполне потягаться. А еще до его носа доносился едва уловимый душок подгнивающего мяса. Именно он не давал хищнику уйти. Миазмы, словно когтями скребли по центрам голода – и тягучая слюна капала под лапы зверю.

Он вздрогнул, когда первый сталкер побежал через дорогу. Мышцы под шкурой заходили ходуном от волнения, но волколак лишь проводил потенциальную добычу взглядом. Второй высокий двуногий, тоже державший в руках железную палку, так же беспрепятственно пересек открытую площадку. Зверь привстал, приподняв переднюю лапу, и в сомнениях пару раз дернулся, но передумал. Второй человек был еще больше первого, да еще и эта страшная железная палка, плюющаяся огнем, в его руках. Брюхо предательски заурчало. Волколак не ел уже почти неделю – еще пара дней, и он ослабнет настолько, что не сможет поймать даже крысу.

Зверь замер и, кажется, даже перестал дышать. Из зарослей показалась целая группа маленьких двуногих, одетых в шкуры, и запах подгнившего мяса сразу настырнее полез ему в нос. Зверь даже стал переминаться с лапы на лапу от нахлынувшего на него охотничьего возбуждения: вот он – его шанс! Эти маленькие охотники тоже были опасными соперниками, но у них нет этих страшных палок, только острые, как клыки ящеров, железки. И их немного.

Хищник пропустил основную группу, выбрав в качестве цели нападения отставшего дикаря. Когда до него оставалось метров пять, волколак выскочил из своего убежища.

Атаку волколака все откровенно прошляпили. В большей степени потому, что ожидали нападения сверху и, окопавшись, выцеливали крыши зданий. То, что последовало после того, как почетный караул с ценным подарком вышел на площадь, оказалось большим сюрпризом как для матерых сталкеров, так и для съевших не одну собаку, в прямом смысле этого слова, дикарей.

Словно серая стрела, массивное мускулистое тело вылетело, как из-под земли, и устремилось к крайнему дикарю. Невероятным чутьем, выработанным жизнью в опасных условиях, маленький воин скорее почувствовал, чем увидел или услышал приближающегося к нему хищника. Резко развернувшись, он выставил перед собой дротик с зазубренным костяным наконечником. Поздно! Наконечник лишь прочертил на лобастой голове твари кровавую борозду, а широкая грудь зверя сбила дикаря с ног, и мощные челюсти тут же сомкнулись на его шее. В тишине противно хрустнули позвонки, и волколак, припадая на заднюю лапу, помчался в сторону полумрака соседних дворов, унося добычу. Запоздалые выстрелы лишь взметнули фонтанчики пыли в том месте, где только что был хищник. И снова тишина, словно и не было рядом олицетворения смерти. Она пролетела, коснулась крылом, забрала дань и теперь можно жить дальше с ее величайшего позволения, пока не придет снова… за новым оброком.

Максимыч с Латышевым выскочили на площадь, но зверь успел скрыться, да и спасать было уже некого.

– Вот же паразит! Откуда он только вылез? Как из-под земли выскочил, – Саныч даже топнул по асфальту, пробуя его на прочность.

– Кажется, из трамвая. Вот чувствовал я, что что-то не так. – Максим посмотрел на ржавый остов трамвая, валяющегося внизу, в самом центре площади. – Я же его минут пять разглядывал, глаз не отрывал – ни одного движения шевеления. Как такой здоровый в нем спрятался – он же дырявый, даже тень от него не отбрасывается? А ты видел, что волколак на заднюю лапу припадал? Это, по-моему, тот же, что Алину сторожил в подсобке.

– Тот же. Я эту наглую морду теперь среди сотни сородичей узнаю. Ладно, что теперь… пошли домой, а то растеряем по дороге всех друзей с подарками.

Дикари отнеслись к потере товарища с философским спокойствием. Один поднял с земли его дротик, другой повесил на плечо оброненную торбу – на этом церемония прощания и закончилась.

Разношерстный отряд медленно втянулся под своды деревьев Ломоносовского парка. Без особых приключений преодолел его, пройдя мимо озера с удильщиками, и уже через час подошел к высокому частоколу Измерителя. Конвой выложил подарок на вытоптанную землю, синхронно стукнув кулаком себя по кирасам, что в их понятии, видимо, означало: «Мы с тобой одной крови» или нечто подобное, наиболее подходящее моменту, и бесшумно растворился среди густой листвы.

– Вот черти канализационные! Никогда не привыкну, как они бесшумно появляются из ничего и исчезают в никуда. – Латышев посмотрел на частокол, вышки охраны, закрытые массивные ворота, будку Родничка, из которой уже выглядывал цветок. – Хорошо дома! – Он махнул рукой караульному. – Открывай ворота. Домой хотим!

Данила наклонился и легко поднял довольно тяжелую голову дракона.

– Ой, Данила, я тебя умоляю, только за забор ее не тащи! Я этого уже не вынесу. – Саныч даже руки прижал к груди в умоляющем жесте.

– Сам-то трофей себе надыбал, а другим запрещаешь. – Не обращая внимания на Латышева, сталкер потащил голову к будке Родничка. Поднатужился, попытавшись водрузить ее на крышу, но массивный трофей вывернулся из рук и упал, воткнувшись рогами в грунт.

– Сравнил тоже, мой маленький хвостик и эту дуру, – тем не менее, Латышев пришел на помощь другу и выдернул рога из земли. После чего они вместе поставили-таки голову дракона на крышу будки.

Данила отошел на пару шагов и полюбовался на плоды своих трудов. Голова смотрелась очень величественно: оскал острых зубов и ощетинившиеся острые рога внушали уважение к хозяину будки. А сторожевой фикус выглядывал всеми тремя цветками, не понимая, что хозяева делают с его домом. Он подполз к голове и потянулся к крыше, исследуя обнову. К этому моменту к подгнивающей голове стали собираться все мухи округи, что привело Родничка в восторг. Он увлеченно щелкал лепестками, вылавливая крупных насекомых и громко хрустя жестким хитином.

– По-моему, ему твой подарок понравился, – хмыкнул Латышев, указав на вовсю резвящееся растение.

Группу сталкеров встречали, словно Колумба, вернувшегося из Америки. За воротами их окружили все незанятые дозором охранники. Не стерпел даже один из караульных на вышке и начал спускаться, чтобы лучше слышать рассказы путешественников, но под строгим взглядом Торгачева поднялся обратно, вздыхая, как обиженный кот над пустой миской.

Со всех сторон слышались вопросы. Максимыч отвечал односложно, стараясь не вдаваться в подробности: «Да…», «Нет…», «Вот такой и огромный…», «Помогали, конечно…». Данила, не любивший излишнее внимание к своей персоне, угрюмо отмалчивался, а Латышев лишь загадочно улыбался и многозначительно закатывал глаза. Народ, посмотрев, что от именитых бойцов толка не добьешься, переключился на последнего участника похода – Молодого, но тот от неожиданности оторопел и, даже при большом желании рассказать, у него выходило только нечленораздельное: «Значит… Во-от…». Все это сопровождалось тяжелыми вздохами великомученика и усердным пыхтением. Не разузнав ничего путного, охрана вынуждена была отпустить троицу вниз и с разочарованным видом вернуться на свои посты.

Сталкеры нырнули в приятный полумрак лестницы, ведущей в подземелья. Металлические ступеньки гулко отзывались под тяжелыми армейскими «берцами», играя гимн в душах возвращающихся домой. Впереди уют, тишина и покой, который, впрочем, скоро наскучит, и сталкер опять полезет в суровый, опасный мир на поверхности. Так уж устроены люди. Не сидится им на одном месте спокойно. Вечно ищут приключения на это самое место.

Как бы ни изменились времена, а человеческое жилище не меняется, как не меняется и сам человек. Да, раньше оно стремилось ввысь, а теперь зарывается поглубже в землю, но по сути это все тот же людской муравейник. Как только сталкеры оказались за массивной гермодверью, отовсюду послышалась речь. Где-то заразительно смеялись молодые девушки, играл на расстроенных струнах неумелый гитарист, сытым котом тихо урчал насос, подающий воду в убежище. Малый бункер был нежилым. Его использовали под складские помещения и как предбанник, за дверью которого открывался большой и опасный мир. Тут хранили вещи, принесенные сверху, до их обеззараживания и дезактивации, поэтому фон на этом уровне был выше, хотя и не доходил до критических величин. Люди здесь работали или ждали возвращения ушедших на поверхность. Как вот эта пара…

В разных углах холла стояли две девушки. Обе кидали друг на друга злые косые взгляды, умудряясь делать вид, что второй в этом большом помещении не существует. Когда отряд появился из душевой, где избавился от громоздких комбинезонов, оружия и амуниции, глаза девушек загорелись, словно звездочки. Первой с места рванула Татьяна. Вот что значит выиграть старт. Чертыхаясь на конкурентку и на себя, Алина направилась к мужчинам, уже намериваясь повыдирать наглой девке космы, но та пробежала мимо Максима, чем ввела Алину в замешательство, и повисла на шее Молодого.

– Костичек, я так волновалась! – похоже, девушка решила не откладывать в долгий ящик свое счастье и, не надеясь на скромного парня, взяла все в свои руки.

– Костичек? Кто бы это мог быть? – заговорщицким тоном прошептал Латышев, наклонившись к Изотову. Глаза его смеялись, но лицо выражало крайнюю степень удивления.

– Сам в шоке. – Максим показал на Молодого и пожал плечами.

Но больше всех была удивлена Алина. Она битый час стояла рядом с Татьяной, накручивая себя на настоящую битву. А оказалось… Все зря. Не надо ничего отстаивать, не надо биться. Татьяна оказалась умнее и быстро сориентировалась в мужиках. Вот чего ей так не хватает. Алина стояла, как громом пораженная, наблюдая за этой счастливой парочкой: совершенно обалдевшим Молодым и довольной произведенным на всех эффектом Татьяной. Она застолбила себе молодого человека, и пусть только кто попробует позариться на ее собственность!

Засмотревшись на сладкую парочку, Алина пропустила момент, когда Максим покинул помещение. Когда Молодой со все еще висящей на нем Татьяной вышли, девушка с удивлением обнаружила рядом только Латышева и Данилу, которые, не ограничиваясь в эпитетах, обсуждали поведение молодых людей.

На удивление в медчасти никого не было: отца где-то носило по Сенатским делам, мать, скорее всего, убежала к очередному больному, а Алинка, которую в таких случаях оставляли на хозяйстве, дезертировала на «торжественную» встречу отряда сталкеров. Изотов улыбнулся, вспоминая выражение лица девушки, когда он проходил мимо нее. Что и говорить, поведение «новой подруги» ее поразило. Была даже мысль взять девушку за руку и увести, но желание побыть с Ириной наедине пересилило, и он ушел по-английски, без соблюдения соответствующего церемониала.

Максим осторожно заглянул в палату. Ирина лежала в самом дальнем углу комнаты, прикованная, как и прежде, к вытяжной шине. Что изменилось – это повязка на голове. Она больше не скрывала поврежденный глаз, явив красно-фиолетовый рубец на лице. На мнение Максима он, конечно, бросался в глаза, но нисколько не портил Иру. Ну, по крайней мере, слишком уж больших изменений во внешности не было, а подобная рана у Саныча зажила полностью, и шрамов почти не заметно. Тем не менее, Ира, посмотрев на вошедшего, тут же отвернулась, уставившись на белоснежный кафель. Максим подошел к самой кровати и присел на краешек.

– Ты как?

Девушка не ответила.

– А мы с поверхности… – Ирина шмыгнула носом, – вернулись. Помогали племени, которое тебя спасло.

Она скосила глаза, посмотрев на Максима, но тут же снова уставилась на стену.

– Ты не хочешь со мной разговаривать?

– Да! – она повернула лицо к Максиму. Травмированный глаз, из которого еще не ушла краснота кровоизлияния, зло посмотрел на него. Фиолетовый шрам на фоне бледного лица выглядел еще ярче. – Уходи.

Максим растерялся. Не таким он себе представлял разговор с любимой после долгой разлуки. Он столько хотел ей сказать, а тут – «уходи».

– А почему?

Она лежала, испепеляя его кровавым глазом. Несколько раз открывала рот, чтобы начать гневную тираду, но почему-то каждый раз останавливалась.

– А то не видно?… Разве не знаешь?

– Я честно не понимаю, почему. – Максимыч посмотрел на Ирину. – Я уйду, только объясни.

Девушка даже приподнялась на локтях. Одеяло сползло на живот, обнажив огромный желто-зеленый синяк на плече и груди.

– Даже не знаю, с чего начать, – она сделала вид, что задумалась. – Попробую сначала. Во всем виновато гребаное соревнование, которое ты затеял. В результате я проиграла… проиграла все: и битву с сестрой за тебя, и красоту, и, как выяснилось, саму жизнь. Как-то так. Поэтому даже по моей женской логике виноват ты. Если бы ты вовремя сделал выбор, всего этого бы не было. – Ира указала на свое лицо, ногу на вытяжке и на больничную палату.

– А жизнь-то почему? Ты же жива. Ну, болеешь. Так поправишься.

– Максим, ты же не дурак. Кому я такая буду нужна? Разве это жизнь? Да я буду ходить и разговаривать. Возможно, даже смогу учить детей… если они не разбегутся от ужаса. Но как женщина я умерла. Так что уходи к… да хотя бы к Алине. – Голос ее стал тихим и грустным. – Теперь тебе не надо делать выбор. У тебя есть неуродливый вариант девушки, которая тебе нравилась.

– Мне ты нужна.

– Это ты сейчас так говоришь, из жалости. Только вот жалеть меня не надо. Меньше всего мне это нужно. – Она снова отвернулась от Максима и уставилась на стенку. – Уходи.

– Хорошо, я уйду, конечно, – Максим встал. – Только вот ты говоришь: не сделал вовремя выбор… Знаешь, как я себя ругаю за это? Когда выяснилось, что ты пропала, вот только тогда я понял, как мне тебя не хватает. Наверное, я дурак, что не ценил тебя, когда ты была рядом. Воистину: «что имеем – не храним, потерявши – плачем», это про меня. И я был самым счастливым человеком, когда тебя нашли. Так что теперь для меня выбор небольшой: или с тобой, или один. По-другому просто не смогу.

Максим развернулся и уперся взглядом в расширенные от удивления глаза Алины. Не было сомнений, что она слышала его признание. «Ну и хорошо, что слышала. Меньше придется объясняться». Он обошел девушку и вышел из палаты.

Алина долго переводила взгляд с сестры на дверь, за которой скрылся Максим, после чего губа ее предательски задрожала, и на глаза навернулись слезы.

* * *

Если общественная столовая находилась в жилом секторе, то «Гарцующий тарантас», этот «рассадник алкоголизма и вертеп, смущающий юные умы», – по мнению Кристины, подруги матери Максимыча и, по счастливому стечению обстоятельств, сенатору, ответственному за социальное обеспечение жителей, перенесли подальше. Находился он недалеко от перехода в малое убежище, и, чтобы попасть туда, надо было пройти через все немаленькое убежище Измерителя.

Изотов брел по коридорам. Обвинения Ирины и последовавший за этим «от ворот поворот» ввели его в состояние какой-то прострации. Не обращая внимания на окружающих (которым, в свою очередь, тоже не было до него никакого дела), сталкер плелся, опустив голову, весь в своих думах, и сам не заметил, как очутился перед вывеской питейного заведения. Размышляя, зайти или нет, Максим стоял перед дверью и уже собирался развернуться и уйти, как дверь открылась и из шумного зала, заставленного столиками, вышел Латышев.

– О, легок на помине! А я за тобой, – Саныч наклонил голову и заглянул в лицо бывшему воспитаннику. – У-у-у. Грусть-тоска меня съедает? Чё такой взъерошенный?

– Ерошили… вот и взъерошенный, – Максимыч пригладил короткий ежик волос. – Да Ирка…

– Погодь… пошли-ка за столик – я хочу услышать эту историю сначала и в более комфортабельных условиях: под рюмочку бурды, которую наш бармен называет коньяком. Да и Данила там сидит, тебя ждет.

Они зашли в «Тарантас». За дальним столиком, в углу, который «забронировали» себе сталкеры, одинокой скалой возвышался Данила. На столике стоял графин с мутной жидкостью и четыре стопки. На большом блюде лежала запеченная свиная рулька, из которой торчала двузубая вилка.

– У нас что, уже скутеры возле дверей раздают? Ну и сервис!.. Не успел выйти – уже назад заходит с Максимычем. А я уж думал, придется рульку холодной есть.

– Да погодь ты! Видишь, барину плохо, а тебе лишь бы нажраться. – Латышев немного демонстративно заботливо пододвинул Максиму стул, усадил его, налил в стопку местной фирменной самогонки и уселся напротив. – Рассказывай.

– Чё рассказывать? Послала она меня… Сказала, что это чуть ли не я на нее ящера наслал, обвинила во всех грехах и послала. – Максимыч покрутил в пальцах стопку, после чего залпом выпил, не почувствовав обжигающего спирта.

Данила крякнул и, вынув свой боевой нож, которым удобнее перерезать горло ящеру, чем орудовать за столом, отрезал от рульки кусок. Бармен за стойкой поморщился и принес на стол маленький столовый ножичек. Сталкер, взяв в свободную руку эту «зубочистку», критически осмотрел ее и отложил в сторону, решив, что предыдущий столовый прибор для настоящего мужика значительно удобнее.

– Вот, а ты спрашиваешь, чего я не женат. – Он запихал весь кусок в рот и, что-то промычав, выразительно указал жирным ножом на Максимыча, мол, вот он – ответ сидит перед тобой.

– Не, тут не так все просто. – Саныч почесал затылок и махнул свою стопку. – Логика у баб, конечно, вычурная, но она есть. А Ирка – девка умная, не будет она так просто наезжать. Ты говорил, что сильно она побилась?

Максим посмотрел на друзей.

– Нога сломана – на вытяжке. Ну, и голова сильно. Раны большущие: под волосами и на лице. Ну и по мелочи – синяки по всему телу.

Латышев поднял палец.

– Дурень ты! Шрам на лице!.. Теперь понятно.

– Да там не сильно… Вон, у тебя на лбу заросло, и не видно почти. А там отец заштопал – заживет и незаметно будет.

– А я говорю – дурень. Сравнил тоже. У меня… Шрам на роже для мужика всего дороже. А для молодой девчонки – это трагедия всей жизни. Вот что я тебе скажу… – он сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость своего вывода. – Она специально тебя отшила. Пожалела. Чтобы ты с уродиной не жил.

Максим даже рот открыл от удивления.

– Она не уродина!

– Ну, это она так думает, мол, освобожу парня, он счастливым будет. Любит она тебя, дурака. По-настоящему любит. Хотя… черт этих баб поймет.

Дверь раскрылась, и в «Тарантас» зашел еще один посетитель.

– Во, еще один, которому нужно рассказывать прописные истины о бабах. – Латышев помахал рукой в нерешительности замершему в дверях Молодому и лилейным голоском позвал: – Костичееек, мы тут.

Данила чуть не подавился от смеха столовым ножом, который как раз решил применить в качестве зубочистки.

Молодой зарделся, как красна девица, подошел к столу и уселся на единственный свободный стул. А Саныч не унимался и «сыпал соль на кровавый мозоль» парня.

– Как же ты вырвался из цепких лап этой валькирии? Наверное, пришлось применить все, чему я тебя научил?

– Таня нормальная… и она не эта… как ее… не она, в общем.

– Ууу, все намного хуже, чем я думал. Мы его теряем. Ладно. Что теперь уже, – Латышев разлил остатки напитка по рюмкам. – Собственно, давайте, за успешный рейд. Пришли без потерь, задание выполнили. Чтобы всегда так было!

Не успели опрокинуть рюмки, как возле стола, где отдыхали сталкеры, материализовался вестовой. Он посмотрел на бойцов и, выбрав из всех Латышева, вручил открытый пакет. Саныч достал из него сложенный пополам листок и, бегло пробежав по нему глазами, произнес:

– Посидели, блин… Еремин срочно требует нас к себе. Что-то серьезное случилось, раз даже вестовую службу на уши подняли. Пошли.

Данила с сожалением посмотрел на недоеденную рульку, но решительным жестом вложил свой тесак в ножны и поднялся из-за стола.

Глава 8

КТО ВЫ?…

Половину пути они ехали молча, и только когда «уазик» свернул с трассы на узкую дорогу в сторону Духовщины, Григорий подал голос:

– Как они выжили вообще, когда тут такие твари летают?

Леший посмотрел на воспитанника и промолчал, но воспитанник все не унимался:

– Я смотрю, что живут они получше нашего, если могут с такими гадами бороться. Ясно же было слышно: «задание выполнено, мутант уничтожен». Надо туда всех вывозить. Что молчишь?

Леший не отрывал взгляда от дороги, уползающей вдаль. Машина, медленно перекатываясь с балки на балку, перебралась по шаткому мосту через реку Хмость и, взревев мотором, стала набирать скорость в горку.

– А что сказать? Мы слышали, что организованная боевая группа выполнила задание, уничтожив какого-то монстра, и теперь возвращается. Судя по позывному «База» – на эту самую базу. Информации мало… больше вопросов, чем ответов. Понятно, что у них есть возможность там жить, но… Как они там живут? Как относятся к чужакам? Захотят ли принять к себе больше двух сотен человек, да и смогут ли? Это ведь не шутка: людей надо расположить, накормить. Мы, как ни крути, им конкурентами по жратве будем. Вот ты сам представь, что к нам бы такая толпень приехала – здрасте, вы не звали, мы приперлись. По нынешним меркам – это, как до войны взять на себя бремя содержания соседнего государства.

Леший притормозил возле перекрестка. Еще более узкая дорога уходила под свод деревьев и терялась в зарослях уже в сотне метров от основной трассы. На покосившемся, некогда синем указателе еще читались буквы и цифры: «Мышегребово 1,5». К тому времени стрелка на индикаторе машины уже висела в красной зоне, судорожно цепляясь за нолик.

– Топлива надо подлить.

Не глуша двигатель, Леший взял с заднего сиденья ружье и вручил его Григорию, а у него забрал свой автомат, после чего выбрался из кабины и, открыв заднее отделение милицейского «бобика», в котором раньше перевозили задержанных, достал оттуда тяжелую двадцатилитровую канистру и воронку. Гриша тоже вышел из машины. Ноги от долгого сидения затекли, да и негоже оставлять напарника без подстраховки. Пока Алексей булькал сзади, переливая топливо в бак, он обошел машину, внимательно разглядывая подобравшиеся вплотную к дороге кусты.

Из листвы прямо возле обочины на них смотрели желтые настороженные глаза величиной с маленькие блюдца. Размер зверя, затаившегося в чаще, даже трудно себе представить – он уж точно мог быть не меньше «уазика».

– Цель на десять часов! – Дробовик, казалось, сам взлетел в руках у парня и уставился дулом в желтый глаз. Бульканье прекратилось, послышался тихий металлический щелчок снимаемого с предохранителя автомата.

– Давай быстро в машину.

Второй раз Гришу просить не пришлось. Пятясь, словно рак, и не отводя оружия с виднеющихся в кустах глаз, он забрался в кабину. Наставник уже сидел за рулем.

Алексей, воткнув передачу, осторожно отпустил сцепление и нажал на газ. Машина медленно тронулась с места и покатилась дальше, а желтые глаза с узкой прорезью вертикальных зрачков удовлетворенно мигнули и исчезли. Видимо, решать территориальные разногласия с неизвестным существом их хозяину тоже не хотелось.

– И последний, но, пожалуй, главный вопрос. – Леший продолжил фразу, словно и не прерывался только что на заправку и эту дуэль взглядами с неведомым существом. – Как мы всю нашу ораву доведем? Видишь, что тут водится… и, похоже, чем ближе к городу, тем страшнее.

– Так надо связаться с этими неизвестными, и все, – Гриша потянулся к рации на передней панели и тут же получил по руке.

– Собьешь частоту – я тебя лично этой гребаной мыши скормлю…

– Кому? – Воспитанник даже замер от неожиданности.

– Ну, та тварь, что с нами в гляделки играла на повороте на Мышегребово – это я так… обобщил. Конечно, надо связаться, но не сейчас. Рация или испорчена, или не тянет… в любом случае, дома посмотрим и подумаем. А ручки крутить – мозгов много не надо, и уж точно помощи от этого больше не будет.

Оставшийся до Духовщины путь преодолели без особых происшествий. Пришлось, правда, остановиться, чтобы закрыть хлопающую дверь заднего отсека, которую, в спешке срочной эвакуации, оставил открытой Леший. Наставник, кстати, весь последний десяток километров ворчал по поводу оставленной на дороге канистры с парой-тройкой литров топлива. Сокрушался так, будто он подарил тому глазастому мутанту не жестянку с остатками жидкости сомнительных свойств и качеств, а последний рожок с боезапасом к своему обшарпанному «укороту». Григорий вначале с удивлением поглядывал на своего воспитателя, но потом понял, что Леший таким странным образом «выпускает пар», и только тихо посмеивался над очередным емким определением с пожеланиями, посланными в адрес бедному животному, в общем-то, не сделавшему им ничего плохого.

Белый покосившийся указатель с полуистершимися буквами, гласившими: «Духовщина», стоял уже в воде. Первые ручьи перебрались через полотно кольцевой дороги и, весело журча, собирались в кювете, завершая окружение города.

Леший остановился возле знака и, открыв дверь, встал на подножке, опершись на нее. Он долго смотрел поверх крыши «уазика» на водную гладь справа от машины. В рыжем свете заходящего солнца вода или отражающиеся в ней небеса окрасились в кровавые оттенки, и было ощущение, что болото горит вместе с пылающими над ним облаками. Огромный огненно-рыжий диск солнца вынырнул из облаков, чтобы сразу окунуться в это буйство красок огня и воды, сошедших с ума и решивших вдруг заключить союз. Насмотревшись, Леший сел обратно за руль и медленно повел машину по Смоленской улице.

– Месяц-два, и мы будем на острове, – он сосредоточенно крутил «баранку», подводя машину к воротам их общины. – На пылающем острове. – Это он уже произнес тихо, для себя, но Григорий услышал и понял, что Леший не шутит, вкладывая в это слово немного другой, зловещий смысл.

Костры, которые разожгли за оградой, освещали всю поляну перед зданием больницы. Несколько охотников выстроились в ряд и, когда машина заезжала внутрь двора, целились из арбалетов в сгущающуюся темноту улицы, не опуская оружия, пока створки ворот за «уазиком» не закрылись.

Деловито размахивая руками, Ржавый отправил охотников обратно на посты и подошел к вылезающим из автомобиля путешественникам.

– Как добрались, без происшествий?

Леший огляделся. Периметр был похож на средневековую крепость в осаде. Везде горели факелы, на вышках, которые возвышались над забором, дежурили по два охотника, вооруженных луками и арбалетами, а вдоль забора степенно прохаживались патрули, состоящие в основном из подростков. Дети, осознавая важность порученной им миссии, внимательно осматривали сооруженный из всякого хлама забор, выискивая в нем несуществующие лазейки. Наиболее слабое звено в обороне представляли собой ворота – обыкновенные решетчатые ворота, снятые с детского сада и обшитые досками да фанерой. Поэтому, закрывая, их подпирали толстым бревном, способным выдержать даже таранный удар обезумевшего секача.

– Если не считать, что подарили канистру одному глазастому уроду, то можно сказать, что съездили неплохо. А вы, я смотрю, окопались по-серьезному.

– Были на то причины… но об этом потом. В город въезжали спокойно?

– В общем, да, – Леший напрягся. – Ладно, пошли вниз делиться новостями.

– Как съездили? Да, нормально, – Леший развалился в стареньком кресле. Тело затекло от долгого сидения в неудобном «уазике». Только теперь навалилась усталость, заныло плечо, а голова болела то ли от избытка полученных впечатлений, то ли от передозировки адреналина. Хотелось только отдохнуть, а еще лучше поспать, но он понимал, что Ржавый его порвет на кучу маленьких Леших, если глава добытчиков немедленно не расскажет о поездке. – Есть что рассказать… есть. – Он улыбнулся.

– Так не томи уже! – Ржавый показывал чудеса сдержанности и терпеливости.

– В дороге ничего интересного не было. Главное – она проходима, и мы добрались до Таборной горы. А вот дальше… город разрушен и населен такими монстрами, до которых нашим медузам еще эволюционировать и эволюционировать.

– То есть туда нельзя? – на лице Ржавого было написано полное разочарование.

– Не скажи… есть очень интересное «но»… причем «Но» с большой буквы. В тот момент, когда мы уже собрались уматывать, пока нас никто не присмотрел себе на обед, включилась рация твоего «Буцефала».

Многозначительная пауза держалась, казалось, целую бесконечность. Не дождавшись, пока кто-нибудь ее прервет, Леший продолжил:

– Какая-то боевая группа связалась со своей базой и рапортовала о выполнении задания.

Вот теперь на лице у Ржавого было действительно удивление.

– Мы пытались с ними связаться, но или передатчик не тянет, или они просто отключились… Но циферки частоты я списал, пока этот оболтус настройку не сбил, – Леший кивнул на Гришу и протянул тезке клочок бумаги. – Мосты в городе все разрушены, поэтому, сам понимаешь, обзорную экскурсию пришлось отложить. Ну, что скажешь?

Ржавый покрутил бумажку и, щурясь, попытался рассмотреть накарябанные карандашом каракули.

– Ну и почерк у тебя…

– Извини, последний раз писал лет двадцать назад – рапорт на увольнение.

Бывший полицейский хмыкнул.

– Вы ж настройки, до того как рация ожила, не трогали? – он строго посмотрел на Гришу и, получив испуганное отрицание, продолжил: – Это частота полицейская. Странно, что рация вообще заработала. У меня с ней и в мирное время проблемы были.

– Ну, вот как-то так. Хотелось бы повторить, и чтобы это был полноценный диалог, а не радиопередача по заявкам тружеников села. Может, какой усилитель присобачить?

– Это невозможно. Даже если с базовой станции – это максимум два десятка километров, и то – при условии, что ландшафт местности позволит. А тут полсотни верст. Не…

– Может, можно что-то придумать?

– Можно. Антенну поднять повыше.

– Насколько?

– Метров на сто.

Леший почесал стриженый затылок.

– Здание метров двадцать, да еще антенну мы задерем, скажем, на десяток… нет, все равно мало.

– Можно, конечно, пару промежуточных станций, тогда хватит.

– А у тебя есть эта пара промежуточных станций? То-то. Ладно, придумаем что-нибудь. А у вас что случилось? Рассказывай.

– А у нас было весело. Михей отлежался и – не сидится же ему на жопе прямо! – пошел по городу порыскать. Ну и нарвался на улице Бугаева сразу на двух медуз. Удирал от них до самого периметра, а тут мы их встретили. В одну из арбалета попали. Она рванула, и вторую об стену ОВД так шандарахнуло, что та щупальцами поерзала чуток да затихла. Висит над землей, как привидение, ветерком колышется. Хотели ее расстрелять с безопасного расстояния, так Артемьич чуть ли не собой ее прикрыл. Все вопил, как полоумный: «Не дам, это ж “Нобелевка”!»… В общем, зацепил ее багром и, как с шариком, пошел.

– И где она?

– Хотел ее в морг для вскрытия утащить – я не дал. Ведь если рванет, разнесет все убежище. Так они с эскулапом посреди поля стол поставили, и весь вечер в ней колупались. Так она и лежит сейчас там… доктор в убежище пошел, а учитель еще сидит. Записывает что-то и бормочет под нос, все какого-то Лемура поминает. Я уже волнуюсь, не рехнулся бы старик…

– Ламарка, – поправил его Леший.

– Во-во, его самого. – Ржавый встал. – Может, его привести?

– Пойдем лучше сами туда, посмотрим на это чудо.

В центре картофельного поля оставалась ровная незасеянная площадка, которую использовали для складирования инструмента, чтобы не тащить его обратно в бункер. Для этого построили небольшой навес. Вот под ним и установили большой железный стол, к которому привязали бледную медузу. Площадку освещали четыре факела, прикрепленные к опорам.

Три охотника пробрались по узкой тропинке между взошедшими кустиками картофеля к навесу. Учитель стоял рядом со столом и ковырялся в монстре одной рукой, одетой в толстую перчатку электромонтажника. Периодически отрываясь от созерцания внутренностей мутанта, свободной рукой он делал пометки в толстой тетрадке.

– Что Артемич, к «Нобелевке» готовишься? – Леший обошел стол и заглянул в месиво, которое сейчас представляла собой медуза.

– Это просто гениально, Родионыч! Все так просто и гениально! – учитель без капли брезгливости засунул толстые пальцы в перчатке в это непонятное месиво. – Вот смотри: это – обычная медуза, но вот этот орган… – он показал на невыразительный кусок желатина, – вырабатывает электричество. Я померил вольтметром – почти пятьсот вольт, и сила тока в пять ампер – слона можно убить!

– Это вот этот? – Леший ткнул пальцем в бледный комок.

– Куда ж ты!.. Не лезь, если живым хочешь остаться. Зря я, что ли, перчатку электромонтажную нацепил? Посмотри, что с пинцетом стало, – Сергей Артемьевич продемонстрировал охотнику оплавленную железяку, в которой с трудом угадывался хирургический инструмент.

– Сильно. – Леший с уважением повертел в руках оплавленный электрической дугой пинцет. – И что же тут удивительного?

– Ну да, животных, вырабатывающих электричество, и в нашем мире хватало, но тут такая силища. Этот ток идет по нервным окончаниям к щупальцам. Любое касание – и всё… А теперь самое интересное. Это же электричество используется для полетов.

– У этого Карлсона что, электромоторчик где-то есть?

– Нет, моторчика нет, – учитель улыбнулся, – все намного проще и сложнее одновременно. Вот смотрите – это желудок, – он ткнул пальцем в непонятную складку. – А вот это… – и учитель показал на надутый пузырь под самым куполом медузы, – это газовый пузырь. И от органа, вырабатывающего электричество, идет сосудисто-нервный пучок. Медуза засасывает воду, и в желудке происходит гидролиз… – Артемьич почесал свободной рукой затылок. – Ну, это расщепление воды на составляющие: на водород и кислород, которые поступают вот сюда. Понятно?

– Понятно, – Ржавый с опаской посмотрел на медузу. – Понятно, что в этой дряни взрывается. Зато непонятно, почему конкретно эта дрянь не взорвалась.

– А не взорвалась она потому, что во время удара о стену оборвалась связь между газовым пузырем и электроорганом. Когда медуза умирает, то орган дает последний разряд… предсмертный, так сказать, который воспламеняет гремучую смесь. И ба-бах. А тут осечка… вот такое у нас счастливое стечение обстоятельств.

– Здорово, – Леший не отводил взгляда от газового пузыря медузы. – А скажите, господин лектор, много ли газа конкретно в этой медузе сохранилось?

– Весь и сохранился. Куда он денется?

– И много он веса может поднять?

– Ну, медуза сама по себе килограммов тридцать весит и может взлететь метров на пять – шесть.

– Ты смекаешь, Ржавый. То есть нашу антенну с медным проводом метров на сто в легкую поднимет.

– Это зачем, для чего? – учитель непонимающе посмотрел на охотников.

– Надо нам, Сергей Артемьевич, одну железяку поднять повыше, и ваш трофей придется в этом вопросе весьма кстати. Сможете вы с доктором аккуратненько, чтобы газ не потерять, этот пузырь отделить?

– Постараемся. И как быстро это надо?

– Сейчас!

* * *

Радиостанция шипела и подмигивала огоньками. Весь эфир на длинных, средних и коротких волнах был забит помехами. Ржавый переключился на УКВ и выставил полицейскую частоту.

– Думаю, сотни метров хватит.

– А ты еще сомневаешься? – Леший лично отправил в полет самодельный аэростат и знал, что высота, заказанная Ржавым, была весьма условной. Воздушный шарик с антенной сильно сносило на юго-восток, что съедало расстояние по вертикали, поэтому реальным был подъем метров на восемьдесят, не больше. Но выбора не было. Медная проволока, тянувшаяся к антенне, использована вся. – Ну что, поехали?

Ржавый кивнул и нажал на тангету переговорника.

– «База Смоленск», «База Смоленск», ответьте «Общине», прием…

Треск эфира.

– «База Смоленск», ответьте «Общине», прием…

Пауза без ответа затягивалась. Треск в эфире становился то громче, то тише. Складывалось впечатление, что рядом шумит океанский прибой. Ржавый еще раз сверился с цифрами, написанными на бумажке, хотя помнил полицейскую частоту наизусть.

– «База Смоленск», «База Смоленск», ответьте «Общине», прием…

Напряжение ожидания играло со слухом странные шутки. Казалось, что «белый шум» эфира складывался в слова или в какую-то потустороннюю музыку.

– Может, они отключились? Вечер уже – никого не ждут. Попробуем еще раз завтра.

Леший потянулся к тумблеру, выключающему радиостанцию. И тут…

– «Община», я «База». Кто вы? Прием…

Фраза, прозвучавшая в динамике, как ее ни ожидали, все равно прозвучала, как гром среди ясного неба.

Часть вторая

Исход

Глава 1

Автобусы и призраки

– Как ты думаешь, зачем нас зовут? Мы же только пришли, рапорт подали. Что им еще надо? – Максимыч дергал впереди идущего Латышева, требуя развеять терзающие его сомнения. – Вот не люблю я за это вояк. Пришли, все честь по чести, дайте людям отдохнуть. Нет! Мало им, наверное, подробностей хотят… или опять куда-нибудь пошлют. А вот хрен им! Раньше завтрашнего утра не пойду!

Латышев обернулся и посмотрел, хитро прищурившись:

– Не ворчи. Прямо старый дед. Вот от Данилы или Ворчуна, которые вечно чем-то недовольны, я бы такого ожидал, но от тебя… Потерпи, вот придем, узнаем.

– Да не хочу я никуда идти! Настроя нет, понимаешь?!

– Настрой – великое дело. Но хотелось бы, все-таки, больше подробностей. – Латышев завернул за угол, и сталкеры очутились в правительственном секторе убежища.

Еще до войны повелось, что правительственный квартал убирали лучше, чем остальной город. Человек не меняется, несмотря на то, что судьба загнала его в подземелья. Коридор, в который выходили двери комнат Сенаторов и собственно сам зал заседания Сената, блестел чистотой. Портили картинку только свежие заплатки штукатурки на фоне выцветшей светло-зеленой краски, которой были когда-то покрашены стены. Максимыч покосился на начатый ремонт. Не зря сталкеры две недели таскали из строительного склада мешки со стройматериалами, и даже две бочки с краской прикатили… засохшей до состояния гранита. Он ухмыльнулся, представляя, как рабочие пытаются покрасить ею стену. «Ничего, если сильно захотят – восстановят. Пора уже начинать, а то грязью зарастем».

Два бойца в отглаженном камуфляже, вооруженные «Кедрами» в набедренных кобурах, синхронно расступились перед сталкерами – наверное, были уже предупреждены об их появлении. Сан Саныч, проходя мимо, отдал воинское приветствие, хотя уже давно не состоял в рядах вооруженных сил РОУ, а был вольным поисковиком, так же как и остальные.

Латышев постучал в дверь с табличкой: «Сенатор Еремин» и, приоткрыв ее, сунул в щель голову.

– Звали, барин?

– Все хохмишь? Давай, заходи, мы тут с Васильевым уже по второму стакану чая приговорили, тебя ждамши. – Еремин сидел за письменным столом, держа в руках стакан в металлическом подстаканнике. Ложечка звонко брякнула, когда он поставил его на стол. Из-за двери вышел Васильев с таким же стаканом, наполовину наполненным желтоватым травяным чаем.

– Так я не один. Мы тут все…

– Заходите все, новости есть… как это у классика: пренеприятнейшее известие.

– К нам едет ревизор? – Латышев, как человек старого мира, был начитан и юмор, в отличие от Максимыча, понял.

– Хуже. Да не стойте вы в дверях!

Латышев с Максимычем вошли в кабинет; за ними ввалился, заняв собой все пространство, Данила, который даже на фоне неминиатюрных Сенаторов казался титаном. Последним в дверь робко заглянул Молодой. Он явно смущался и чувствовал себя лишним в компании сильных мира сего.

– Извините за тесноту, устраивайтесь как-нибудь, мы постараемся недолго. Вить, давай ты… ты принес эту весть – тебе и карты в руки.

Виктор покрутился на маленьком пятачке, оставленном ему сталкерами, и, не найдя ничего лучшего, присел прямо на угол стола.

– Как говорили в старые добрые времена: пришел нам «месседж на пейджер», – и, видя, что молодое поколение его не понимает, разъяснил: – Ну если вкратце, то после того, как вы пришли, частоту наших переговоров запеленговала неизвестная группа выживших. Они перехватили переговоры и просят помощи.

Латышев тяжело вздохнул, соглашаясь, что как бы и не хотелось этого, но надо идти.

– Понятно, что поделать. Когда надо идти?

Но тут подал голос до сих пор молчавший Еремин.

– Далеко топать придется. Община выживших находится в Духовщине.

– Где? – В глубине памяти Сан Саныча всплыл маленький городок где-то на севере Смоленской области. Он там был лишь однажды, перед самым призывом, и город оставил в душе у парня приятное впечатление – маленький уютный поселок, в котором живут добрые улыбчивые люди. – А чего уж не в Москве, там, или в Екатеринбурге? Тут одного топлива на «Урал» надо будет цельный бак.

– Беда в том, что «Уралом», даже вместе с нашим «шестьдесят шестым», надо раз десять мотаться, чтобы всех вывезти.

– Сколько же их там?!

– Больше двух сотен. – Виктор произнес это как приговор и отхлебнул из стакана уже остывший чай. – Дети, бабы, старики… и мужики. Крепкие, здоровые мужики, которые нам ой как нужны.

Еремин кивнул, соглашаясь с другом.

– Да, самое ценное сейчас люди. А люди, которые выжили, вообще на вес золота.

– А что там у них случилось, если они такие-растакие несчастные?…

– А вот это второй вопрос, по которому я хотел бы вас туда послать. Что могло напугать таких бойцов? Не угрожает ли эта напасть нам? Руководит ими, я так понял, бывший вояка. И если они согласны сорваться с насиженных мест, с налаженного быта, значит, там действительно плохо. Поэтому вот мой вам боевой приказ: надо готовить экспедицию. Чтобы за одну ходку вытащить всех этих людей оттуда. Всем понятно?

– А если Сенат не примет?

– А вот это уже моя забота, – казалось, что Еремин для себя уже поставил задачу – собрать всех выживших вокруг РОУ. И для этого он будет убеждать, спорить, биться, а если надо – то и грызть зубами. – Поэтому делим полномочия. Я тут, а вы там… мне нужен более или менее выполнимый план экспедиции.

Латышев и Максимыч переглянулись.

– А чё непонятного – понятно все. Посидим, подумаем. Будет план. Как быстро надо?

– Не я вас тороплю, мужики, ситуация торопит. Чем быстрее – тем лучше. Внеочередное заседание Сената меньше чем через час – к его окончанию уже нужен план. – Еремин встал из-за стола. – Сидеть на заднице у нас времени нет, так что за дело.

Через три часа Латышев и Максимыч уже топтались в том же коридоре. За дверью зала заседания Сената, наверное, поселился рассерженный пчелиный улей. Гул то нарастал, то затихал. Иногда слышались отдельные голоса, но не было понятно общего смысла речей выступающих.

– Что слышно? – шепотом спросил Латышев у часового почетного караула, но, не получив ответа от бойца, даже не моргнувшего глазом, понимающе кивнул. – Конечно, понимаю. Карауль, карауль.

В зале вдруг установилась тишина, и послышался голос Изотова-старшего:

– Господа Сенаторы, прошу голосовать, кто «за»?… «Против»?… – и через небольшую паузу: – Решение принято. На этом внеочередное заседание Сената завершено.

Двустворчатые двери распахнулись, и из зала первыми вышли Еремин, Изотов-старший и Васильев. Отец Максимыча активно жестикулировал, оглядываясь обратно в зал, продолжал бурно что-то доказывать главе Сената:

– Иногда мне его просто убить хочется! Придушить где-нибудь в темном уголке. Вот скотина – нерентабельно ему! Совсем монетки и цифры глаза застили, людей живых за ними не видит. Его бы туда, в Духовщину, монстров покормить – очень быстро жить бы захотелось.

– Вот от кого-кого, а от врача желание убить я меньше всего ожидал услышать. Ты ж клятву давал этому… – Васильев, успокаивая, похлопал друга по плечу. – Как его?… В общем, не важно, кому-то же давал?

– Я исключительно из гуманных соображений. – Изотов смутился, но не сдался. – Но таких сухих чурбанов – ненавижу.

Еремин пропустил проходящего мимо Завьялова, который на заседании с пеной у рта доказывал Сенату бесперспективность и вредность для РОУ экспедиции спасения Духовщинской общины выживших. Максим Изотов проводил оппонента брезгливым взглядом.

– Как же люди меняются! Никогда бы не подумал, что для Ивана люди – это всего лишь цифры в его отчетах.

Тот сделал вид, что ничего не услышал, или эта фраза его совершенно не касается.

– Да ладно, не кипятись. Я тоже поначалу думал, что все меня поймут и поддержат, – Еремин пожал плечами. – А оно вон как… Завьялов тоже по-своему прав, и аргументы он приводил мощные. Нечем крыть – и впрямь ярмо на себя натягиваем. И тяжело нам будет первое время, но это вторично, главное людей спасти. Русские своих не бросают – меня так отцы-командиры, да и вся жизнь учили, и меняться мне уже поздно. Выводить за скобки чью-то жизнь, включая Завьялова, даже для явной выгоды – не собираюсь.

Алексей оглянулся и, рассмотрев прижавшихся к стене Максимыча и Латышева, махнул им рукой, а сам, взяв под локоть насупленного Изотова-старшего, направился в свои апартаменты. Васильев потянулся следом. Изотов непонимающе посмотрел на друга.

– Куда ты меня тащишь? Мне в лазарет надо.

– Ничего, переживут без тебя полчасика. Я тебе успокоительного накапаю, не все ж тебе меня лечить. Заодно послушаем, что твой отпрыск со своим наставником понапридумывали.

Латышев посмотрел на бойца из почетного караула и с сарказмом произнес:

– Извини уж, браток, шеф зовет. Разговорчивый ты больно. В другой раз поболтаем.

Он обошел его, по пути «случайно» зацепив плечом проходящего мимо Завьялова. Нарочито вежливо извинившись, Латышев, в сопровождении своего ученика, поспешил за скрывшимися в кабинете Сенатора друзьями.

В кабинете Ермаков сел за стол, а Васильев, уже, видимо, по привычке уселся на край стола.

– Выкладывайте, что надумали.

Латышев, кряхтя, достал из куртки свою карту с множеством пометок, долго вертел ее, выискивая нужное место, и разложил на свободном от задницы Васильева участке стола.

– В общем, мы тут посовещались и видим в задании две проблемы. Решим их – все остальное выполнимо. Первая: как в одну ходку увезти всех? Паровоза у нас нет, а две сотни человек – это не десяток туристов. Нужен транспорт. Пара автобусов вполне подойдет.

– Мы тоже до этого додумались, – Еремин откинулся на спинку стула и задумчиво почесал нос. – Тут же недалеко автобусный парк. Что-нибудь более или менее уцелевшее можно найти, но восстановить быстро мы это не сможем.

– Тут мы с вами солидарны, поэтому позвали Михалыча и обрисовали ему ситуёвину.

– И что сказал Михалыч?

– Дословно?

– Ненормативную лексику можно опустить. По сути.

– Сказал, что сделает. Полностью восстанавливать автобусы не надо, даже двигатели лучше вынуть, чтобы максимально облегчить. Оставить только ходовую часть и кузов. Кузов можно даже укрепить, окна заварить или решетки установить, там, где стекла целы. Получатся настоящие броневагоны. Прицепить их на жесткую сцепку к «Уралу» и «ГАЗу». Скорость у такого автопоезда будет, конечно, невелика, но проблему этот вариант решит.

Еремин облокотился на стол.

– А вместимость как?

– Тесновато будет, конечно, но, включая кунг и кузов грузовиков, поместимся. В тесноте быстрее подружимся.

– …или передеремся, – Еремин улыбнулся. – Ну, допустим. А второе?

– Второе… – Саныч потер глаза и склонился над картой. – С этим определенности меньше. Нам надо на ту сторону Днепра. Причем не просто нам, а нам на технике. Если бы пешком – этот вопрос решаем. В районе Колодни есть путепровод – он проходим, мы с Данилой и Максимычем туда еще год назад ходили. Ну, помните, когда уголь, селитру и серную кислоту для пороха надо было найти, а там, на сортировочной станции, вагоны и склады?

Еремин кивнул, показывая, что знает, о чем речь.

– Так вот к чему я – это был единственный уцелевший известный путь в Заднепровье, но для машин он непригоден. Есть еще два варианта. Первый – мост в районе Гнездова. Он наверняка устоял, но туда очень далеко. А второй – это мост возле Сокольей горы. Вот это как раз то, что заказывали. Идеально! От ТЭЦ-Два по прямой вдоль реки километров пять-шесть всего, можно и пешком дойти. Так вот чего мы предлагаем. Завтра мы с Максимычем возьмем Михалыча с его «Шишигой», да и махнем в автобусный парк. Михалыч прямо на месте присмотрит себе объекты для работы, и все, что ему надо для реставрации. А Данила с Молодым, прямо с утра, потопают к Сокольей горе, посмотрят – цел ли мост. Конечно, трудно загадывать, но, скорее всего, стоит. Что ему сделается? Пока Михалыч будет возиться с автобусами, разработаем маршрут, снарядим группы. Как, принимается?

Еремин слушал сталкера, не перебивая. На последнем вопросе он снова откинулся на спинку стула и посмотрел на Васильева. Тот ухмыльнулся и кивнул.

– Хорошо, примем, как основу. Если по мере исполнения возникнут новые вопросы, тогда уже и будем думать. Вить, когда у тебя следующий радиосеанс?

– Завтра вечером.

– Вот и замечательно, мы к этому времени уже определимся. – Еремин поднялся. Было ощущение, что он даже помолодел. Как старый боевой конь, почувствовавший настоящее дело. Он потер ладони. – Сейчас отдыхать, а завтра за работу.

* * *

Ранним утром Данила и Молодой попрощались с Латышевым и Максимычем перед фермами РОУ. Подниматься в город, имея безопасный путь, смысла не было, поэтому сталкеры широким размеренным шагом марафонцев скрылись в глубине туннеля, ведущего в сторону ТЭЦ-2. Только там им предстояло выйти на поверхность, обогнуть озеро и, пройдя пять километров вверх по течению Днепра, выйти к цели своего путешествия. Район неизведанный, и уже потому опасный.

Мысленно пожелав друзьям удачи, Латышев и Максимыч направились к выходу из убежища. Во дворе уже усердно тарахтел двигателем тупомордый и, казалось, непропорционально высокий «ГАЗ-66» «Шишига». Михалыч, верный себе, стоял перед бампером и на чем свет ругал все, что попадало в поле его зрения или по какой-то даже ему неведомой причине пришло на ум. Максимыч был недалек от истины, предполагая, что так водитель настраивался на опасную экспедицию, но ребятам, охранявшим ворота и, в общем-то, ничем перед Михалычем не провинившимся, доставалось по полной: стоят не так, не там и вообще, почему стоят? Ворота плохо закрыты, и почему они закрыты, когда уже выезжать надо?… Пожалев караульных, Латышев переключил внимание на себя:

– Михалыч, ты тут будешь молодежь воспитывать, или поедем уже?

Шофер, будто только увидев сталкеров, спохватился.

– Заговорился я с вами, раскудрить вашу мать. Вот так и стоит дело из-за таких, как вы.

Он вскарабкался в высокую кабину, и «ГАЗ» взревел, набирая обороты на нейтралке.

Латышев заглянул в кабину – огромный двигатель, прикрытый металлическим кожухом, не позволял поместиться там двум пассажирам.

– Кто в кабину? – Латышев посмотрел на воспитанника.

– Давай ты? – тут же отозвался Максимыч. – Больно суров сегодня Михалыч. Ты хоть с ним общие темы имеешь, а меня он воспитывать начнет. И мозг вынесет, как не было, и нанесет мне непоправимый культурно-нравственный урон. Я уж лучше в кузове.

– Хорошо, только смотри за воздухом. Если что – стучи по кабине, а сам ныряй на пол.

– Не дрейфь, Саныч, тут рядом. Даже испугаться не успеем, как на месте будем, – и с этими словами Максимыч забрался в кузов, удобно устроившись в уголке.

«На месте» оказались действительно быстро. Прижимаясь спиной к кабине, Максимыч внимательно следил за небом, ожидая появления из облаков огромной тени ящера. Но или погода была нелетная, или какие другие неотложные дела отвлекли все летающее племя драконов, но все десять минут, пока грузовичок медленно, переваливаясь с боку на бок на высокой подвеске, миновал улицу Бабушкина, обогнул лежащий на боку автобус, пересек широкий перекресток с улицей Шевченко и нырнул в узкий переулок, ведущий к автобусному парку, сталкеру на голову так никто и не свалился. Не то, чтобы это сильно его удручало, скорее напрягало.

Но вот машина заскрипела тормозами и встала, как вкопанная. Максимыч последний раз бросил взгляд на небо и с опаской выглянул наружу. «Шишига» остановилась возле больших закрытых ржавых ворот. Некогда синий металлический забор зиял огромными брешами, но ворота стояли несокрушимо – только буквы и цифры покосились и местами отвалились. Сейчас надпись гласила, что за забором находится «А ток лон 13 8». Причем восьмерка покосилась и была похожа скорее на знак бесконечности.

Из кабины выскочил Латышев и, осмотревшись, велел Михалычу:

– Посиди пока тут, мы осмотримся, – и потом, уже разглядев голову Максима, торчавшую из-за борта, махнул ему. – Чё сидим, пассажир? Приехали. Слазь, давай.

Второй раз повторять не пришлось. Изотов, перемахнув через высокую преграду, мягко приземлился на потрескавшийся асфальт рядом с другом. Латышев указал на дыру в заборе.

– Ну, пошли, что ли? Я Михалыча так запугал по дороге, что он носа без разрешения не высунет, так что с ним нянчиться не придется. Надо будет ворота открыть. Я тут последний раз лет десять назад был – уже и не помню, по какой надобности.

– И что тут?

– Известно, что. Автобусы, мастерские… точнее, все, что от них осталось, – с этими словами он осторожно заглянул в брешь. – А может, и еще что… Так что ушки держи на макушке.

Автобусный парк от ядерной атаки пострадал несильно. Гораздо больше ему досталось от времени. От этого непостижимого четвертого измерения, которое не щадит ничто и никого. Великий, суровый Хронос – нестареющий бог всего, что мы видим вокруг. И уж коли что-то попалось под его суровую руку – со временем это превратится в хаос, так им любимый. В этом месте божество постаралось на славу – порядка тут не наблюдалось. Уцелевшие стены корпусов пошли трещинами, окна и двери вылетели, словно что-то взорвалось внутри здания. На площадке валялись несовместимые вещи: дохлой гусеницей топорщила алюминиевые усы радиоантенн телескопическая штанга, перекореженная и поржавевшая, стол, каким-то чудом вылетевший из окна и приземлившийся посреди площади трухлявым гробом, рядом валялся каркас стула с единственным уцелевшим колесиком на ножках. И автобусы, куда же без них. Все-таки это автобусное депо. Правда, автобусами это было уже трудно назвать. Ржавое бесформенное нечто на сгнивших, сопревших резиновых покрышках. Будто побитые псы прижимались брюхом к холодному утреннему асфальту. Кузовы, иногда обгоревшие, а иногда и крикливо хвастающиеся остатками облупившейся краски, запыленными стеклами и потрескавшимися или разбитыми фарами.

– Много мы тут автобусов наберем… – Латышев с какой-то безнадегой окинул взглядом грустный пейзаж. – Вагон и маленькую тележку. Может, даже две…

– Может, внутри в боксах что-то поцелее есть? – Максимыч показал на зияющий темнотой провал ворот. Тяжелая створка висела на одной петле, опершись нижним краем о землю, рискуя сорваться от любого дуновения ветерка и улечься рядом со своей сестрой-близняшкой, уже давно валяющейся в пыли. Настолько давно, что сквозь нее успел прорасти молодой каштан.

Саныч что-то хотел возразить, но фраза застряла у него в горле. Из полной темноты бокса, немного сутулясь, вышел щупленький невысокий паренек в джинсах, ботинках с высоким берцем и в какой-то вызывающе легкой футболке. Поблескивая очками, он задрал голову, и из-под ладошки посмотрел на солнце, прикидывая лучший ракурс. Прищурился, деловито огляделся и, достав из-за спины фотоаппарат с внушительным объективом, не обращая никакого внимания на сталкеров, двинулся к покореженному, проржавевшему до дыр автобусу с облупившейся хромовой трехлучевой звездой в круге на «морде». Восхищенно поцокав языком, он с азартом начал фотографировать эту рухлядь.

– Можно я в него пальну? – прозвучал шепот Максима. Он, как только появилась эта неуместная для данного места и времени личность, сразу взял его на мушку своего автомата и не спускал глаз с… он не мог определить что это, поскольку человеком это быть не могло.

Латышев оглянулся и ошалело посмотрел на друга. Осторожно пятясь и не отрывая взгляда от появившегося, он подошел к Максимычу и опустил ствол его автомата.

– Не надо, он не живой… не может быть живым.

– В смысле? Призрак?…

– Не знаю… Вот только я о нем подумал…

– О ком?

Латышев отошел ближе к ремонтному боксу и с опаской заглянул внутрь.

– Да был у меня друг… тогда еще… любил автобусы до безумия. Фотографировал их всегда и везде. От него даже водители шарахаться начали – сначала думали, что террорист какой, а потом среди них вообще слух пошел, что увидеть Юрку с фотоаппаратом – это плохая примета: или с пассажирами поругаешься, или вообще в аварию попадешь. Вот я и подумал, что в этом месте только Юрца не хватает.

Саныч с опаской, все еще не доверяя себе, снова посмотрел на паренька, который вовсю старался, щелкая ржавые остовы.

– Странное у твоего друга увлечение было. Лучше бы девчонок симпатичных фотографировал.

– Странное, – охотно согласился Латышев, – но не самое плохое. Тут, как говорится, на вкус и цвет – все фломастеры разные. Кому-то танки нравились, кому-то самолеты, а Юрику, вот, автобусы. Имеет право.

– Это-то, конечно, так, только как-то непривычно… а что такое фломастеры?

– Карандаши такие разноцветные были.

Максимыч с минуту смотрел на неожиданно появившегося призрака старого знакомого Саныча.

– Это что же получается: в этом месте что представишь, то и появляется?

– Наверное, какая-то аномалия… типа той, что возле нас. Только эта ментальная – мозги нам прочищает и в виде образов пред светлы очи выставляет. Смотри, ничего опасного не представляй, а то мы замучаемся призраков от реальности отделять.

В глубине бокса заворочалось что-то большое и недовольное. Из полного мрака на сталкеров вылезало что-то массивное и явно опасное. Показалась оскаленная рогатая морда подземного ящера, только раза в два больше того, с которым сталкерам пришлось встречаться по просьбе дикого племени.

– Это ты… или настоящий? – Латышев на всякий случай вскинул свой помповик.

– Я, наверное… А что ты хотел – надо было молчать. Это все равно, что сказать: только о картошке не думай… Вот и получи «картошку».

Ящер нервно бил хвостом по бокам. Гибкий, как бич, он свободно проходил через висящую на честном слове створку ворот и каштан. Его маленькие глазки, скрытые под крепкими костными наростами, раздраженно разглядывали стоящих перед ним вооруженных людей. Разрядил обстановку Юрка – он с восхищением обошел ящера, удовлетворенно кивая, и начал с еще большим азартом того фотографировать. Животинке столь уважительное внимание к своей персоне так понравилось, что она выползла на открытый участок и стала с удовольствием позировать, чем вызвала еще больший восторг у фотографа.

– А это уже ты? – Максимыч опустил оружие. Казалось, его респираторная маска сейчас треснет от улыбки на лице.

– Ну, а что делать? Надо ж было чем-то их занять, чтобы под ногами не путались. А так все при деле: один позирует, другой фотографирует. – Саныч включил фонарь и посветил внутрь бокса.

В шарящем по стенам луче фонаря затанцевали кружащиеся в вихре пылинки, но вот он наткнулся на блеснувшую фару, грязное лобовое стекло и такой же знак, как на том поржавевшем автобусе что фотографировал Юрик.

– Гляди-ка, «мерин», почти целый. – Латышев расфокусировал луч, тот стал более рассеянным, но захватил почти весь бокс. Внутри стоял автобус, совершенно целый, только колеса были сняты и лежали рядом, практически готовые к установке. – Колеса прикрутить – и хоть сейчас на маршрут. Лучше не придумаешь.

Он сместился к стене и осветил пространство за пыльным, бордовым «мерседесом».

– Там за ним еще один… не вижу, какой, да и не важно, лишь бы на колесах был. Пошли за Михалычем.

Сталкеры двинулись в сторону ворот, возле которых оставили свое транспортное средство, стараясь не беспокоить призраков. Впрочем, тем было не до них. Юра сидел перед мордой ящера и, постоянно поправляя очки, что-то ему увлеченно рассказывал. Ящер тактично терпел, правда было видно, что это ему порядком надоело и через минуту другую он сожрет своего собеседника, несмотря на нематериальную основу того. А может, уже и попробовал, но, не добившись успеха, решил дать рассказчику выговориться.

– Чего это они? – Максим остановился и указал на «сладкую парочку».

– Да Юрка книгу хотел написать, даже начал. Неплохую, кстати, книгу… интересную, но, как только находил благодарные уши, сразу начинал про нее рассказывать – мало кто выдерживал это и десять минут. Спорим, что к тому моменту, когда мы вернемся с машиной, ящер или удавится где-нибудь или удерет?

– Не буду я с тобой спорить – твой призрак, тебе о нем лучше знать. – Максимыч, кряхтя, поднял штангу антенны и отволок ее в сторону, освобождая проезд «газику». – Со столом что будем делать?

– А ничего, Михалыч бампером подвинет.

Ворота не открывались. Пережив атомный взрыв, сдаваться всего двум людям они не хотели. На помощь пришел Михалыч. Зацепив лебедкой, он вырвал насмерть приржавевшую створку, освободив себе дорогу. «ГАЗ-66» протиснулся в образовавшийся проем и медленно направился за призывно машущим Латышевым. На удивление площадка перед боксами была свободна – ни призрака Юрки, ни фантома ящера на месте не оказалось.

– А куда эти делись? – пока машина разворачивалась, чтобы взять на буксир первый автобус, Изотов с удивлением озирался, ища пропажу.

– А черт их знает. Может, погулять ушли, может, когда мы о них думать перестали, они испарились… А может, аномалия имеет ограниченный срок действия, или то, что ее делает – исчезло… или ушло… это тебе на выбор. Мне, честно говоря, неинтересно. Пускай умники разбираются. – Латышева и впрямь особо не волновали призраки. Он делил события на три категории: опасные, неопасные и некоторое время сомнительные, неизвестные. Как только событие выходит из последней категории, то и отношение к нему меняется соответственно. Пусть призраки были забавными, пусть они ворошили былые воспоминания, но то, что они были неопасные, сразу автоматически исключало их из сферы внимания сталкера. Сейчас задача заключалась в том, чтобы найти и притащить в Измеритель автобусы. Это главное, а все, что этому не мешает, вторично.

Накачать колеса, поставить их на место, зацепить автобус на заранее подготовленную штангу – дело техники. Все время, пока старики возились с автобусом, Максимыч стоял в воротах бокса. Солнце выглянуло из-за туч. Природа брала свое, и слой облаков все чаще разрывали живительные лучи светила. В просветы заглядывало непривычно голубое небо, словно интересуясь, остался ли кто живой на этой забытой богом планете. Краски на площадке заиграли. Даже автобус, лежащий на брюхе, стал не ржавым, а заиграл остатками краски на кузове. Проявилась почти стершаяся реклама «МИРАЖ-CINEMA».

– О, солнышко выползло. Хорошая примета для начала дел, – Латышев сощурился после полумрака бокса. – Пошли, мы его зацепили. Одно колесо спускает, но до базы дотянем, а там подлатаем. Второй, кстати, старенький «ЛАЗ», времен Очаковского сражения. Вот умели же в советские времена делать – старенький, а выглядит лучше, чем хваленые немецкие «мерседесы»! Ну, ничего, сейчас «мерин» дотащим, а потом и до «лазика» дело дойдет.

Сталкеры не спеша пошли к машине. У Изотова было постоянное ощущение, что внимательные глаза какого-то неизвестного существа пристально следят за ними, и пока оно не определило своего отношения к неожиданным гостям, вторгшимся в его владения.

Пыхтя и урча от натуги, «Шишига» вытащила из бокса пыльный, но все еще хвастающийся краской цвета спелой вишни автобус. Медленно, скрипя сухими амортизаторами застоявшегося общественного транспорта, автопоезд двинулся в сторону Измерителя.

Оно внимательно «смотрело» на этих странных двуногих, которые приехали в нелепой железной коробке, забрали еще одну железную бесполезную коробку и теперь удалялись из сферы его ощущений. С каждым метром оно их «слышало» все хуже и хуже. Странные существа – оно не чувствовало от них опасности, хотя люди, как они себя называли, излучали агрессию. Но даже особо не копаясь в их мозгах, оно поняло, что их агрессия обусловлена страхом. Защитная реакция. Стоит стянуть с них эту маску, и люди предстают беззащитными. Себя оно не воспринимало как что-то материальное. Его личностная сущность могла быть в любой точке своего невидимого «тела». Как так получилось, и что оно вообще такое, существо не знало, но этот факт его совершенно не волновал. Оно было – и этого было вполне достаточно. Оно воспринимало информацию извне, чувствовало эмоции и мысли окружающих существ. И в этом был смысл его существования. До момента, пока к нему пришли люди, оно «общалось» только с животными, и те ему до оскомины надоели. Вначале существо забавляли зверушки, попавшие в сферу его влияния, но мысли и желания их были настолько примитивны, а управлять ими было так просто, что это быстро наскучило. Другое дело люди – в их мыслях было столько образов, что существо замерло в экстазе. Выбрав парочку наиболее ярких, оно воссоздало их в виде галлюцинаторных образов и… замерло от восторга – люди сами управляли ими, так же как оно делало это с животными. Это было выше его понимания. Существо внимательно наблюдало, и в какой-то момент ему показалось, что не оно играет с людьми, а люди играют с ним. Эта сложная дилемма настолько вывела его из равновесия, что оно оборвало канал связи и стерло галлюцинаторные образы. Оно испугалось… первый раз, познало эту эмоцию, и не знало, как реагировать. Существо решило отпустить людей и подумать. Пока отпустить.

Глава 2

Былое и думы

Ждать и догонять хуже всего. Почему – а кто его знает. По ощущениям. Наверное, потому что в этих действиях мало что зависит от тебя. Хотя ждать хуже. В погоне можно ускориться и сдохнуть, как загнанная лошадь, но все равно последней мыслью будет: «Я сделал все, что мог. Я чист перед своей совестью». А тут…

Леший бросил взгляд на циферблат часов.

А тут надо сидеть и ждать. И самое страшное, что терять время приходится ради результата, который может тебе совершенно не понравиться. Еще час… Сеанс радиосвязи назначен на восемнадцать, сейчас без пяти пять. Что скажут? Он вполне поймет, если откажут. Своя рубашка ближе к телу. Что им горстка людей далеко на севере… в бескрайних лесах-джунглях. Все мы теперь чужие друг другу, разбились по племенам, каждый в своей деревне, и «чужой» – это синоним к слову «враг». Хочется верить, что это не так. Русские своих не бросают, пускай даже никогда не видели этих своих до того момента, как они попросили помощи. Лично он поступал только так… всегда… куда бы ни закидывала его Родина…

* * *

Не зря мой позывной – Леший. Сколько себя помню, наиболее комфортно я чувствую себя именно в лесу. Еще в детстве, когда другие ребята, заходя под своды деревьев, напрягались, боязливо озирались по сторонам – они воспринимали лес, как нечто живое, опасное и чуждое – я всегда чувствовал себя там, как дома. Да, живое, но не опасное и уж, тем более, не чужое. Лес окутывал меня теплотой и добром. Поэтому мой позывной не столько производное от имени, сколько является моей сущностью. Я, конечно, не дух этого огромного живого организма, а скорее его часть. И его чувствую, как часть себя.

Это имя, Леший, когда-то очень давно, еще в срочную службу, дал мне мой первый командир. Он заметил эту мою особенность – ориентироваться в совершенно незнакомой местности так, будто я тут родился. И он же дал мне рекомендацию для подготовки в разведподразделение ГРУ.

Так и повелось, теперь даже я чаще сам себя зову не Алексеем Ореховым, а просто Лешим. Как там было в известном фильме: «Мало ли в Бразилии Педро?!». А Леший – он один, по крайней мере, в определенных кругах. Леший в группе – это гарантия, что группа выйдет к указанной точке, выполнит задание и растворится в бескрайних просторах, и не важно, что они собой представляют: милые сердцу березки, непролазная тайга, пустыня или буйные джунгли. Конечно, помогают новомодные гаджеты, которыми напичкано снаряжение современного бойца: боевые планшеты и навигаторы. Удобно. Но почему-то именно в тот момент, когда они так нужны, – все эти мудреные приборы перестают работать. И тут наличие в группе бойца с таким внутренним чутьем является не столько полезным, сколько жизненно необходимым.

Джунгли тоже лес. Вычурный и обезумевший от вседозволенности, но лес. Поэтому правила поведения в обычной чаще работали и тут. Не лезь туда, где сомневаешься, не трогай то, чего не знаешь, крути головой на все четыре стороны – смотри, подмечай, запоминай. Правда, в джунглях головой крутить приходится во всех трех проекциях: смотреть, куда наступает твоя или нога бойца группы, чего касаются руки. Если можно отодвинуть ветку – отодвинь. Срубишь или сломаешь – лес обидится и, будь уверен, отомстит. И если в средней полосе дело может обойтись веткой по наглой морде или укусом осы, то джунгли ответят так, что можно просто не успеть попросить прощения.

Джунгли Либерии мне нравились. Они не так густы и непроходимы, как в Амазонии, и не так вычурны буйством форм жизни, как в Индонезии. Узкая, по меркам географии, полоска леса между пустыней с севера и саванной на юге. Каких-то полсотни километров шириной. Но все равно это был полноценный лес. Свободная страна, населенная рабами. Бывшая колония Соединенных Штатов, правительство которых так и не смогло отпустить свою бывшую собственность. Поселила их на свободной земле, назвав ее звучным именем, но, по сути, не поменяв для них ничего – ни жизнь, ни, самое главное, отношения к ней. И так же по-прежнему используя бедный народ, прикрываясь красивыми лозунгами и программами. Люди продолжал жить в трущобах, прозябая в бедности, а страна была напичкана секретными лабораториями и полигонами, спрятанными в дебрях джунглей.

По разведданным такую вот лабораторию нам надо было найти и… нет, упаси боже, ни в коем случае не уничтожить. Аккуратно взять в нежные руки и, как можно тише, выяснить, чем там занимаются яйцеголовые умники из славных юнайтедов. Спецы-аналитики, порывшись в доступных бумагах, выдали неутешительный вердикт – это биологическая лаборатория, занимающаяся генной инженерий и вирусологией. И как дальше ни копали, подобраться ближе не смогли. Степень секретности этой внебрачной дочери американского министерства здравоохранения была наивысшей, что навевало очень грустные мысли: мы имеем дело с биологическим оружием. Поэтому, если кратко, то задание было простым, как утюг: найти, проникнуть с минимальным количеством жертв, изъять образцы, документы, желательно, бережно унести на руках одного из специально обученных умников и раствориться в милых моему сердцу джунглях. На все про все – три дня.

Наш транспорт, замаскированный под сухогруз, стал на якорь в нейтральных водах Сьерра-Леоне, недалеко от западной границы незалежной Либерии, демонстрируя бурные ремонтные работы после небольшого шторма, которые в этих широтах были обычным явлением. Сьеррские пограничники, походив вокруг да около голодными котами, покосились на греческий флаг, под которым мы шли – все-таки государство Евросоюза, – предложили помощь в починке и, получив вежливый отказ, убрались восвояси. Предъявить нам было нечего – их границу мы не нарушали, да и бумаги, если что, были в полном порядке. Осталось только дождаться ночи и, пройдя вдоль границы на катерах, высадиться на побережье Либерии.

Верный признак: чем проще выглядит задание, тем больше вероятность, что все пойдет не так. И для пущей наглядности этого постулата, начальство добавило в группу своего умника – специалиста по биологическому оружию. Маленький тщедушный паренек в нескладно сидевшем на нем лесном камуфляже полностью опровергал выражение, что форма мужчинам к лицу. Но еще более нелепо на нем смотрелись бронежилет и «сфера». Комок долго созерцал эту пародию на воина, то и дело переводя взгляд на оружие, которое мой командир держал в руках, раздумывая, вооружать это чудо или нет. Потом с тоской в глазах посмотрел на меня и, молча, развернувшись, унес автомат и кобуру с «Перначом» обратно в оружейку. По его взгляду стало понятно, что это теперь моя головная боль, и в ближайшие дни нянчится с подарком от начальства придется мне.

Ночью в открытом океане темнота полная. Только над головой в такт волнам раскачиваются созвездия. Вода чернильно-черная, а о наличии берега можно лишь догадываться по шуму прибоя. Если верить тактическому планшету – до берега километра три. Рулевой старшина старательно пытается выдерживать курс вдоль границы, но нас постоянно сносит течением. Мы уже давно нарушители, только вот пока непонятно, границ какого государства. Резиновую десантную лодку качает, как на качелях, двухметровая океанская волна. Если верить моряку, в здешних краях это практически штиль, а вот ближе к берегу можно нарваться на двадцатиметровые громадины – мечту любого серфера. Я верю, поэтому старательно вцепился в веревку-поручень на борту нашей посудины, мирно тарахтящей движком. Мой подопечный сидит в ногах, прижимая к груди свою походную сумку. Что там у него? Даже боюсь представить. Если исходить из его профессии – какой-нибудь диагностический лабораторный центр, что заменяет нынешним ученым колбочки и пробирки. А может, и какая зараза посмертоносней моих «Винтореза» да «Пернача» вместе взятых. Хорошо, что темно – такое соседство и зеленое лицо парня не добавило бы мне аппетита и удовольствия от морской прогулки.

Комок посветил экраном планшета и указал нашему бравому морскому капитану в сторону берега. Наконец-то! Лодка резво взревела мотором, сделала замысловатый вираж и, подхваченная волной, понеслась к земле. Шум прибоя стал более отчетлив. В чернилах, что плескались за бортом, стали проглядывать белые барашки. Старшина, сбавив обороты практически до холостых, лихо маневрировал между торчащими из воды скалами. Что он там еще умудряется видеть? Острые камни выскакивали из пучины в кружных воротничках морской пены, как черти на балу у Сатаны, норовя пропороть резиновый бок нашего суденышка. Впереди из черного прорисовалась полоска белого пляжа и, еще более черная, чем океан и небо, стена джунглей. Зашуршав о песок, лодка выкатилась на берег. Откатывающая волна подхватила ее и потащила назад – словно не желая отпускать то, что не должно принадлежать суше. Я и Монгол выскочили из судна и, подхватив его с двух сторон, вытащили на берег.

Пока выгружался наш умник, Гром со своим тяжелым пулеметом и еще один штурмовик с позывным Лоб, командир, тыча пальцем в светящийся монитор планшета, договаривался о точке эвакуации, после чего, подхватив свой «калаш», снаряженный коллиматором и подствольником, выскочил из лодки. Общими усилиями мы вернули десантный катерок в его родную стихию и он, затарахтев моторчиком, практически сразу растворился во тьме океана. Словно и не было ничего. Только белый песок пляжа с подползающими прямо к воде раскидистыми пальмами, а за ними – непролазные джунгли Гранд Кейп-Маут. Тишина и покой. Волны с шелестом накатывают на песок, лизнут «берцы», как нашкодивший пес, и отползают назад, в океан. На востоке над горизонтом небо немного светлее. Для восхода еще рано – это светится ближайший город, Робертспорт, а еще дальше, примерно в сотне километров, – шумная столица Монровия. Но это далеко… Тут дикий край, где человека найти сложнее, чем крокодила или леопарда. Кстати о человеке…

Группа собралась под тенью опушки.

– Наша задача – выйти в эту точку, – Комок указал на темный квадратик на спутниковой карте, выведенной на планшете. – Там нас будет ждать местный следопыт-проводник. Дальше поведет он, сами не найдем, – он сделал успокаивающий жест в мою сторону. – Хорошо, сделаем это медленнее, чем местные. Выдвигаемся. Леший, Монгол – в авангард, Лоб – замыкающий, пока побудешь задницей.

Лоб хмыкнул и постучал себя сначала по «бронику», а затем по ягодицам, демонстрируя, что это место у него так же надежно и защищено не хуже.

Песок пляжа под ногами уже через сотню метров превратился в чавкающую жижу. Под покровом крон раскидистых высоких деревьев тьма стояла полная – мир вокруг погрузился во мрак и тишину. Все бойцы надвинули на глаза окуляры ПНВ[18], и все вокруг окрасилось в причудливые изумрудные тона.

Джунгли высились перед нами, словно своды мрачной пещеры. Стволы всевозможных форм и размеров возносили к небу огромные листья, совершенно скрывавшие звездное небо. Вокруг свисали гирлянды лиан, которые переплетались самым причудливым образом, карабкались на пальмы и ниспадали, обвивая стволы деревьев и сплетаясь на земле с огромными корнями. Последнее немало мешало продвижению группы, заставляя нас делать обходы или пускать в ход массивный тесак, чтобы проложить себе путь. Бледные отсветы каких-то огромных светящихся точек время от времени отбрасывали настоящие лучи света. Они мелькали то у самой почвы, то среди листвы окружавших стволов, заставляя приборы зашкаливать от перегрузки системы. Внезапно гасли, а затем снова загорались, освещая все вокруг светом несравненной красоты, напоминавшим сияние волшебного фонарика. Это были огромные жуки-светляки, так называемые «бродячие огни», испускавшие столь яркий свет, что при нем можно было даже читать. С помощью трех-четырех таких светляков, помещенных в стеклянную банку, местные жители освещали свои комнаты. Иногда попадались и другие фосфоресцирующие насекомые, обитающие большими роями, превращая облюбованное ими дерево в новогоднюю елку, украшенную праздничной гирляндой. Изредка в кронах деревьев вспыхивали настороженные светящиеся глаза какого-нибудь дикого животного, наблюдающего за странными и опасными двуногими, медленно бредущими по земле.

Меняясь с Монголом и передавая «Тайгу»[19], как эстафетную палочку, мы продирались сквозь эти дебри, внимательно следя, чтобы никто не наступил в темноте, среди сплетений множества корней и лиан на змею или не влез рукой в гнездо спящих диких пчел.

Пройденное расстояние определить было трудно. Если верить планшету командира, мы прошли не более пары километров, но я привык доверять своим ощущениям. К моменту, когда под подошвами наших «берцев» появилась более или менее твердая почва, а деревья расступились в неком подобии тропы, уводящей на север, мы с Монголом выглядели, как после марш-броска на двадцать километров.

– Привал пять минут. – Комок подозвал специалиста по биологическому оружию. Весь вид его говорил, что этот привал был сделан исключительно для неокрепшего организма «яйцеголового». – Как дела, Айболит?

– Почему Айболит? – Паренек устало уселся прямо на утоптанную землю.

– Ну, ты же доктор… – Дальнейшую логическую цепочку командир объяснять не потрудился, а специалист утомился настолько, что, несмотря на докторскую степень по биологии, а не по медицине, согласился бы не только на Айболита, но и на Бармалея, лишь бы дали отдохнуть. Он неопределенно помахал в воздухе рукой, что, вероятнее всего, означало: «я еще ого-го, могу хоть сейчас в бой».

– Понятно, – командир улыбнулся, чего собеседник в полумраке не заметил. – Коли так, подъем. Лоб – в авангард, хватит филонить. Леший – в замок. Монгол в няньки.

Боевой строй – странное место. Не получается думать ни о чем, кроме работы. Причем, независимо от того: прорубаешься ли ты сквозь лианы, или идешь замыкающим. Вся твоя человеческая сущность превращается в животное. Из подсознания вылезают дремлющие инстинкты хищника. Обостряется и слух, и зрение, и обоняние, и еще какое-то неведомое чувство – осознание опасности. Понятия не имею, почему и откуда, но я точно знаю, куда лезть не стоит, где сидит потенциально опасный зверь, где трясина, а где под точно такой же жижей твердое дно. И почему-то в такие моменты все человеческие думы уходят куда-то… даже не на второй план, а на двузначный уровень сознания – туда, где не слышно даже их отголоска.

Замок – замыкающий в строю. Он передвигается, практически, пятясь, как рак. Моя задача в этом амплуа – держать сектор, оставшийся у группы за спиной. И Комок, конечно, несколько погрешил, назвав Лба отдыхающим. Да, замыкающий не машет мачете, но моральное напряжение намного больше. Весь мой боевой опыт, а он не маленький, говорил, что все засады – это нападение сзади. В тот момент, когда путь уже пройден, и опасности с этого направления не ждешь. Как же… война не имеет морали. Атака в лоб происходит по трем причинам: или от большой дурости, или от неожиданности с обеих сторон, когда времени на выбор тактики нет – только вперед, или от чрезмерной наглости, что при определенных обстоятельствах является военной хитростью. Нормальные вояки всегда вначале пытаются дать увесистый подсрачник, чтобы, пока враг выясняет, кто такой борзый, он получил и по башке, и по корпусу. Вот по этой причине замок – место в боевом строю ответственное и далеко не такое халявное, как кажется многим несведущим.

В команде главное – доверие к своим товарищам по оружию. Доверие и полное взаимопонимание. Каждый отвечает за свой сектор, поэтому, занятый арьергардом, я даже не заметил, как группа вышла на очищенную от буйной растительности площадку. Вокруг стояли сколоченные на скорую руку домики, больше напоминающие собачьи будки, которые образовывали почти правильный круг со свободной от застройки площадью по центру. Деревня… и, судя по тишине, окружающей нас, явно заброшенная. Центральный столб, абсолютно голый и выскобленный до белизны, был свободен от тотемов, которые вешают на него, когда деревня населена каким-нибудь племенем.

– Это точка встречи с проводником. – Комок еще раз сверился с планшетом и посмотрел на открытое в этом месте небо. Серое, с тускнеющими и гаснущими одна за другой звездами, оно предвещало скорый подъем светила. Первые разноцветные попугаи уже проснулись и, перелетая с ветки на ветку, оглашали лес громкими криками. Комок посмотрел на выжатого, как лимон, специалиста. – Ну, что, Айболит, живой?

Парень поднял глаза. Было видно, что ему досталось, но глаза сверкнули озорно, и он ответил:

– Если уж следовать сюжету произведения, то кто-то из вас должен быть собакой Аввой и обезьянкой Чи-Чи.

Комок ухмыльнулся и одобрительно посмотрел на хрупкого с виду ученого:

– Зачет!

После чего сказал громко, чтобы слышали все:

– С этого момента разговариваем только на английском. Проводник не в курсе, откуда наша группа, поэтому не будем смущать несозревший ум. – Последнюю фразу он произнес уже на чистейшем американском диалекте, глотая окончания и, для пущей убедительности, как заправский ковбой, покрутил на пальце свой «Ярыгин».

Для того чтобы выставить полноценный дозор в этом месте, не хватило бы и целого взвода, поэтому Комок ограничился всего двумя бойцами: Лоб устроился на выходе из деревни, а Монгол обосновался возле двух раскидистых папоротников, через которые мы только что сюда вошли. Остальной отряд устроился в центре поселка, стараясь держать в поле зрения полуразвалившиеся картонные домики.

Я решил пройтись по периметру. Деревня была заброшена недавно. Зная буйство природы, уже через год открытая площадка заросла бы кустарником, а через пару-тройку лет от бывшего поселка ничего бы не осталось. Я заглядывал в лачуги, и в третьей по счету в полной темноте на меня смотрели два белых глаза. Опа, не ждали! Пистолет сам выскочил из кобуры и уставился, не терзаясь выбором, ровнехонько между двумя сверкающими очами.

– Kоmоk, кomm zu mir, wir Gäste[20].

Начальник материализовался за спиной почти мгновенно, зашипев на меня на английском, как рассерженный Чеширский кот:

– Я ж сказал, на английском! Что ты тут шпрехаешь на недозволенном?

– От неожиданности, – я указал пистолетом на внимательно наблюдающие за нами глазами, тоже перейдя на английский.

Командир посмотрел на предмет моего беспокойства и поманил прятавшегося в домике к себе. Из хижины влезла невысокая, метра полтора, девушка-негритянка в натовском камуфляже, вооруженная винтовкой «М-16»[21], которая была чуть ли не с нее ростом.

Я отобрал у нее оружие и только после этого опустил свой пистолет.

– Надеюсь, это не наш проводник? – что-что, а на следопыта это создание было похоже меньше всего.

Девушка кинула на меня снизу злой и немного пренебрежительный взгляд из-под свободно свисающих дредов. Это были глаза не наивной девочки, а взрослого, много повидавшего в жизни человека. Потом фыркнула и, демонстративно повернувшись к Комку, защебетала на каком-то птичьем языке, после чего довольно четко произнесла: «негрилли».

– И что сие означает? – все еще держа американскую винтовку в руке, я чувствовал, что мне как-то нахамили, но как – еще не понял.

– Я тебе что, переводчик с языка банту? Для меня важно, что она произнесла правильное слово, и это означает, что твои надежды не оправдались. Девчушка действительно наш проводник.

– Мне, между прочим, уже тридцать лет. А «негрилли» – одно из имен моего народа, который больше известен, как пигмеи. – На английском она изъяснялась чуть ли не лучше меня, только со странным присвистывающим птичьим акцентом, что, в сочетании с ее маленьким серьезным личиком, вызвало на лицах бойцов добродушные улыбки. Лично для себя я ее так и назвал – Птичка.

Комок хихикнул в кулак и знаком велел мне вернуть девушке винтовку. Что тут скажешь? Я пожал плечами и подчинился. Еще посмотрим, как эта канарейка проведет нас по тропам до объекта.

– Как далеко до цели?

– К вечеру дойдем, если не будем рассиживаться.

Птичка взяла свою винтовку и ласково протерла рукавом затворную раму, словно смахнула невидимую пылинку, осевшую на оружии от моих рук.

– Долгие проводы – лишние слезы. – Комок свистнул Монголу, чтобы тот снимался с дозора и двигался замыкающим, а мне указал на глазастую пигмейку, прошептав: – Пойдешь с ней. Может, она тебя чему путному научит.

Девушка сразу свернула с утоптанной дороги в еле заметный просвет между лианами, и по узкой тропке спустилась в русло ручья, весело журчавшего под ногами. Ориентировалась она в лесу, как хозяйка у себя на кухне, деловито обходя огромные деревья и отодвигая миниатюрной рукой свисающие лианы. По ручью идти намного удобнее. Мелкие камни под ногами перекатывались, вода не поднималась выше щиколотки, а редкие заросли, свисающие над головой, не загораживали путь. Девушка шла мягким и бесшумным шагом, вода под ее ногами не издавала ни звука, и создавалось впечатление, что наш отряд сопровождает дриада. По сравнению с ней я создавал много шума, а отряд сзади вообще топотал, как стадо слонов в период гона. Я периодически ловил недовольный, а иногда и откровенно пренебрежительный взгляд проводницы, когда кто-нибудь из наших остолопов (чаще всего это был неуклюжий и громоздкий Гром) оступался на мокром скользком камне, поднимая над ручьем тучу брызг.

Час дороги был достаточно уныл. Я уже изучил в подробностях гибкую спину Птички, нож «Кукри»[22] в ножнах, прикрепленный на ремне у поясницы, широкие натовские шаровары, явно переделанные под фигуру, уже приладился под легкую поступь проводника и уверенно держался рядом.

– А как тебя зовут?

Она покосилась на меня и промолчала.

– Ну, должны же мы как-то к тебе обращаться, если что?

Она улыбнулась.

– Мое имя достаточно сложно для произношения, и потом, мы не произносим своих имен при незнакомцах.

– Почему?

– Нет имени – нельзя навредить. Нельзя наслать колдовство.

– Хорошо, я буду звать тебя Птичкой. Ты щебечешь, как они.

Она еще раз улыбнулась.

– Мое имя в примерном переводе означает Большая гордая птица, летящая в небесах. Так что твой вариант вполне подходит. – Девушка поднырнула под толстую ветку и придержала повыше ее для меня. Контакт налаживался.

Я, в свою очередь, помог пролезть под веткой Лбу, а то ведь сломал бы с треском, переполошив все джунгли. Передав ему ее, как эстафетную палочку, поспешил за ушедшей на несколько метров вперед Птичкой. Она сама продолжила разговор.

– А тебя как зовут? Должна же я как-то тебя называть, если что? – она передразнила меня моей же фразой.

– Леший.

Она шепотом произнесла позывной, как бы смакуя, прислушиваясь к звуку, как шелесту листвы.

– И что означает твое имя?

Я смутился. Никогда не задумывался над тем, что имя что-то должно означать. Для цивилизованного человека имя – это всего лишь обозначение его в толпе таких же…

– Дух леса… как-то так.

Проводница остановилась и рассмеялась в голос. Ее заливистый искренний смех не отличался от щебетания птиц в густой листве над нашей головой.

– Тогда ты самый неуклюжий лесной дух, которого я видела. Но признаюсь, что, по сравнению с другими, ты небезнадежен.

Солнце уже встало, и под сводами деревьев парило. Где-то наверху по веткам прыгала стая обезьян, оглашая окрестности громкими криками. Любопытные мордочки выныривали из листвы, разглядывая неожиданно объявившихся родственников-приматов.

– А почему ты… – я пытался подобрать слово, но они все казались как-то не передающими того, что я хотел спросить, – …цивилизованная?

– Я слишком высокая, – ответила она односложно и пошла по ручью, уже не оборачиваясь.

– В смысле, это не плохо, что цивилизованная. Просто я знаю, что пигмеи отвергают цивилизацию. – Я попытался как-то «вырулить», потому что веселые искорки в ее глазах потухли, и стало понятно, что я, как слон в посудной лавке, влез туда, куда не следовало. Прошелся сапогами по болевым точкам, там, где и осторожно нажимать-то нельзя. – Извини… я не хотел обидеть.

Мы еще целый час шли по руслу ручья, пока берега оврага, по которому он тек, не стали возвышаться над нами, как две стены, а ручей не сузился так, что идти по нему смогла бы, наверное, только балерина. Птичка постоянно что-то высматривала по сторонам и, наконец, в том месте, где излучина ручья круто поворачивала влево, указала на толстую лиану, свисающую сверху как канат. Она не стала что-то объяснять, а схватилась за нее и, быстро перебирая руками, забралась наверх. Чистая обезьяна! Вот как за такой поспеть, когда она с той же скоростью передвигается по деревьям, как и по земле? Ничего не оставалось, как последовать за ней. Конечно, я был не так шустр, как она, но уже через пару секунд стоял рядом, чем заслужил одобрительный взгляд. А вот с другими пришлось повозиться. И если специалиста-биолога, которого с легкой руки командира все уже звали Айболитом, втащили довольно легко, то Грома поднимали частями: сначала пулемет с боезапасом, а только затем, громко пыхтя, он вскарабкался по лианам сам.

Весь дальнейший путь девушка молчала. Я несколько раз пытался вызвать ее на разговор – задавал вопросы по флоре и фауне, буйствующим кругом, но Птичка либо отвечала односложно, не вдаваясь в подробности, или оставляла мои потуги ее разговорить без внимания. Дорога, если можно было бы так назвать это безобразие, пролегала среди невысоких холмов, густо покрытых растительностью. Проводница легко выискивала узкие звериные тропки и уверенно вела отряд на север, если и отклонялась от выбранного ею направления на короткое время, то только лишь для того, чтобы обойти уж совершенно непролазные преграды. Хотя у меня была полная уверенность, и пришел я к этому выводу по брошенным ею на бойцов укоризненным взглядам, что, не будь нас рядом, она бы эти препоны даже не заметила.

Время потеряло в джунглях всякий смысл. Точнее, здесь был свой формат времени: день и ночь. И днем жизнь в ее полном смысле отрывалась по полной. Все тут жило по максимуму, не оглядываясь во вчера и не задумываясь о завтра. Только здесь и только сейчас, и на всю катушку, ведь вчера уже прошло, что о нем задумываться, а завтра может и не наступить. И понимали это все: от самой мелкой букашки до самого грозного хищника. Наверное, это и есть основной закон джунглей. Живи на полную!

На цель вышли уже к вечеру. Объект находился в небольшой низине среди холмов – квадратное одноэтажное здание с широкими панорамными окнами, обнесенное добротным металлическим забором. Вокруг периметра мертвая зона метров пять шириной, засеянная изумрудной травкой, – удивлюсь, если под ней не будет мин или хотя бы «сигналок». На территории пролегали среди газончиков выложенные брусчаткой дорожки, стояли беседки и лавочки. Не объект, а зона отдыха для уставших от праведного труда сотрудников психиатрической клиники. Полный релакс. Я поерзал задницей на широкой ветке огромного гренадила и снова примкнул к окулярам электронного бинокля. Раскидистое африканское черное дерево росло на самой макушке холма и было прекрасным наблюдательным пунктом – до объекта оставалось не более километра.

Все было бы хорошо в этой дачке, если бы не трехметровый забор, наверняка углубленный еще метра на два в землю, с «егозой» поверху и камерами наблюдения через каждые полсотни метров. Я приблизил периметр, насколько позволял цифровой зум прибора. Видеокамера, словно око Саурона, повернулась в мою сторону и уставилась прямо мне в глаз. Неприятное ощущение, как будто кто в душу заглядывает. Камера равнодушно и, как бы нарочито медленно, отвернулась. Было ощущение, что я слышу жужжание сервомоторчиков. Не может, конечно, этого быть – слишком далеко. Я скользнул взглядом по гребню забора. Наверняка там еще и датчиков понатыкано: на движение, на звук, на влажность, лазеры, мазеры, квазары, может еще что… любят америкосы это дело. Перевел окуляры на контрольно-пропускной пункт. Маленькое здание, зеленые ворота с эмблемой министерства здравоохранения США – жезлом Меркурия, обвитым змеей, от которых в джунгли убегает утрамбованная грунтовка. Потом убрал оптику в разгрузку и осторожно спустился. Группа отдыхала после марш-броска по джунглям, расположившись под толстым стволом облюбованного мною для осмотра достопримечательностей дерева.

– Ну, что скажешь? – Комок, сняв шлем-сферу, щурился на заходящем солнце и смотрел из-под ладошки на мой гимнастический этюд с чудесами эквилибра.

Спрыгнув на землю, я уселся рядом с Монголом.

– Хорошая дачка, я бы тут пожил пару жизней.

– Хотелось бы подробностей… – командир вывел на планшет спутниковый снимок объекта, – вдруг мне тоже понравится.

– Забор напичкан электроникой больше, чем мой домашний телевизор. Не удивлюсь, если по «егозе» и ток пропущен. Поэтому вижу два варианта: первый – сносить на хрен взрывом эту оградку и идти по трупам, потому что на наш «стук в дверь» сбегутся все хозяева. И второй – внаглую, через КПП. Тут тоже, конечно, будут встречающие официальные лица, но не в таком количестве – думаю, что обойдется без почетного караула. Я, как человек творческой и тонкой артистической натуры, склоняюсь ко второму варианту. Все-таки работа с людьми, а не бездушная электроника и грубая сила.

Комок внимательно рассматривал изображение на экране планшета – спутник выхватил из сплошного зеленого пятна проплешину с квадратным домиком. Тонкой ниткой вокруг обозначался периметр.

– Да, уж… нужна какая-то зацепка, чтобы подойти к воротам. А что скажут местные дамы? Вы же тут бывали?

Птичка сидела в сторонке, зажав свою «эмку» между ног и делая вид, что обсуждение ее совершенно не интересует. Мы разговаривали на английском, и она прекрасно понимала, о чем речь, но почему-то молчала. Пришлось повторить вопрос.

– Каждый день с закрытой территории выходит грузовик, – сказала проводница и снова замолкла. Ни что, ни почему, ни для чего… мол, получите информацию, и это мой величайший безвозмездный дар.

– А поточнее? Когда именно?

Она пожала худенькими плечами.

– Вечером, – уточнение не добавило информации.

«Вот что тут скажешь? Хоть по башке ей давай… Когда у нее там вечер в этой эбонитовой головке с мочалкой дредов сверху? Мы тут уже больше часа, была бы машина – увидели бы или услышали. Может, повезет?…»

Командир даже сплюнул и с надеждой посмотрел на густой подлесок, скрывающий за собой объект.

– Так, Монгол, дуй наверх и глаз не своди с КПП. Если что увидишь – свисти. Леший и Лоб, судя по снимку, дорога делает петлю вокруг нашего холма – пулей вниз, и что хотите делайте: купите ее, поменяйтесь на что-нибудь, уговорите шофера подарить, но мне нужна эта машина.

Монгол по проторенному мною пути вскарабкался на ту же ветку и почти сразу заявил:

– «Форд Ранчо» вам подойдет? Вон там какой-то черненький к воротам пристраивается, сейчас его будут выпускать.

Комок бросил на нас раздраженный взгляд:

– Ну и что, девочки, стоим, кого ждем? Подобрали платьишки – и бегом вниз. Упустите мне этот «форд», я верхом на вас к воротам поеду.

Мы ломанулись через джунгли напрямую, как сохатые. У меня возникал только один вопрос: есть ли лоси в этих широтах? Скорей всего, нет, потому что обезьяны разбегались в стороны, с ужасом оборачиваясь и вереща на все голоса. Им вторили попугаи, добавляя в эту какофонию полный диссонанс. Бежали под гору, не разбирая дороги, не замечая лиан и веток, преграждающих путь. Только бы успеть. Мне показалось, что прошла целая вечность, когда мы вырвались из сплошной стены зарослей на грунтовку. Я огляделся: бело-желтый грунт под ногами, дорога, по зеленому коридору, плавно загибаясь, скрывалась за поворотом.

– Лоб, пробеги вперед. Машину пропустишь мимо себя, а когда я ее остановлю – подбирайся сзади. В кузов загляни, чтобы сюрпризов не было.

Лоб кивнул и, пробежав метров пятьдесят, нырнул в кювет. Одобрительно хмыкнув, я включил гарнитуру и условно постучал по микрофону.

– На месте.

– Объект вышел, будет у вас минут через пять, по исполнении доложить, – голос командира был спокоен.

– Принял. – Я отключил гарнитуру. Конечно, шанс, что разговор засекут, низок, но чем черт не шутит.

Залег чуть впереди и напротив напарника, сняв «Винторез» с предохранителя. Оставалось только ждать.

За несколько секунд до появления грузовика послышался гул двигателя, набирающего обороты. «Форд» выскочил из-за поворота, лоснясь черными закругленными аэродинамическими боками и темными тонированными окнами. Крутящееся колесо заняло весь обзор оптического прицела. Тут бы не просчитаться, чтобы машина остановилась в нужном месте. А черт с ним, подстроимся по ходу! Выстрел из ВСС, почти бесшумный, заглушила лопнувшая покрышка переднего колеса. Грузовик прошелся зигзагом, скрипя тормозами, и замер в десяти метрах, покачиваясь на рессорах.

Черт, Лбу далековато. Краем глаза вижу, как напарник высунулся из кювета и снова нырнул вниз. Молодец, сориентировался. Решил подползти поближе, прежде чем выбираться наверх.

Из кабины, чертыхаясь, вылез шофер и, осмотрев масштаб бедствия, зашелся еще сильней. Единственное, что я понял, это что грузовик имеет с ним длительные половые отношения, и он его за это немного недолюбливает. Водила в сердцах пнул спустившее колесо и полез за «запаской», укрепленной между кабиной и небольшим кузовом. Стало даже немного стыдно. Надо же, как расстроил человека. Ладно, сейчас мы ему поможем – заберем это чудовище, освободим от мучающего его монстра.

Все еще нецензурно выражаясь – все-таки английский язык беден, вон, на третий круг парень уже пошел, когда наши еще и до половины первого не дошли бы, – водила опустил колесо на дорогу и, подняв глаза, наткнулся на ствол «Вала»[23] Лба. Ругательства мгновенно застряли в глотке.

Непонятно, гражданский парень или военный. Камуфлированные штаны, заправленные в «берцы», яркая гражданская футболка с цветастым рисунком на груди – рассекающий волны серфер. Выгоревшая синяя бейсболка сползла с головы, обнажив коротко стриженные светлые волосы, и звучно шмякнулась козырьком об запасное колесо под ногами. Загоревшее лицо вытянулось от удивления, рот открылся, силясь что-то произнести или крикнуть, но «Вал» был сильным аргументом в просьбе помолчать.

– Ну, что ты там застрял, Билли? Колесом, что ли придавило?

А вот это лишнее. С пассажирского сиденья вылезал чернокожий здоровяк в камуфляже с нашивками мастер-сержанта на рукаве формы. Он на секунду замер в замешательстве, но быстро сориентировался и резким движением выхватил из кобуры свой массивный «Кольт Командер»[24] сорок пятого калибра. Хорошая машинка, мощная, но только меньше всего она приспособлена для быстрого вынимания ее из кобуры, держась другой рукой за дверцу машины. Это не способ вооружиться, а просто смесь камасутры с акробатикой. Парню явно не хватает еще одной руки или оруженосца. Ну, и пару лишних секунд не мешало бы вдобавок. Которых я ему давать не собирался: тяжелая пуля девятого калибра из «Винтореза» открыла негру третий глаз, побродила по мозгам и, не обнаружив там ничего ценного, вышла через затылок, расплескав содержимое черепа на грунт. Сержант мешком вывалился из машины и растянулся во весь свой немалый рост на дороге, а его «кольт» загрохотал по лакированной крыше «форда» и свалился прямо к ногам все еще стоящего на корточках шофера. Билл с тоской посмотрел на пистолет, но ничего не выражающие противоосколочные очки Лба, а еще больше – черное дуло его оружия, все еще смотрящее прямо в лицо, отбили всякую охоту его хватать.

Я выбрался из подлеска возле дороги и пробежался к открытой двери, но в машине больше никого не было. Потрогал стволом тело героически погибшего сержанта – не то, чтобы я сомневался, хотя черт их знает, этих американцев: понапридумывают в своих лабораториях каких-нибудь киборгов. Просто некоторые вещи лежат на уровне рефлексов – никогда не оставляй тело врага непроверенным за спиной.

Зашипели наушники:

– Комок, коробочка с языком в руках, прием…

– Выдвигаемся, – и снова «шелест листвы» в динамиках.

Я обошел машину, подошел к пленному и сел рядом с ним на корточки, по пути подняв валяющийся у него в ногах «кольт». Появление еще одного призрака из джунглей с оружием и смерть несокрушимого, по его мнению, сержанта ввели парня в очень говорливое состояние. Он затараторил, явно превышая мои возможности восприятия английского. Я поморщился, как от зубной боли, и пока Билли не перешел к пересказу всей своей родословной, наклонился и тихо произнес ему на ухо:

– Shut up[25].

Половина его бабушки застряла в горле, и парень с тоской посмотрел на Лба, но, не найдя там поддержки, снова перевел глаза на меня.

– Ты колесо хотел поменять… не останавливайся на достигнутом… – и, уже повернувшись ко Лбу, я попросил: – Проконтролируй.

Пока морально раздавленный шофер менял разорванное в клочья колесо, а остальная группа пробиралась к нам через джунгли, я оттащил тело сержанта в кусты и прикрыл землей кровавые следы на дороге, чтобы сильно не бросались в глаза. Комок вылез на дорогу и осмотрел мои труды.

– Прибрался?

– Меня мама с детства учила за собой убирать. И вообще некрасиво мусорить в гостях.

– Это да. Ну и где наш «язык»?

– Под машиной копошится. Только ты его притормаживай, пока он тебе все тайны Пентагона не рассказал. Зачем они нам?

Занятый выставлением постов, чтобы не получить сюрпризов, я не обратил внимания, как грузовик, уже поставленный на все четыре колеса, откатили в малозаметный съезд. Там же устроились Комок с «языком». Билли сидел, опершись спиной на колесо, которое он только что поменял, бейсболка, вновь надетая козырьком назад, билась о крыло «форда» и постоянно съезжала на глаза, от чего Комок заботливо поправлял ее обратно. Парень что-то активно рассказывал, и если бы не руки, связанные за спиной, то точно – сынок, отчитывающийся перед строгим отцом. Рядом стояла Птичка, ее «М-16», как бы невзначай, была повернута стволом на пленника, а на лице читалась брезгливость, словно перед ней сидел не человек, а ядовитый паук. Айболит устроился в кузове, с интересом прислушиваясь к разговору. Закончив допрос, командир оставил пленного на попечение Монгола и Птички и подошел ко мне.

– Значит, ситуация такая: паренек возит начальника охраны в соседний поселок, в десяти километрах от объекта, и максимум через тридцать минут должен вернуться.

– Это выходит, мы начальника охраны завалили?

– Ну не самого начальника-преначальника, но, в общем, да. Дежурная смена охраны живет в казармах на территории объекта, а мастер-сержант ездит домой в поселок. Народу в охране не сильно много – неполный взвод морской пехоты. Казармы и центр охраны на первом этаже, но сам объект Билли не знает.

– Как это?

– А вот так. Не вхож он в нижние уровни. Не того ты парня положил.

– Ну, некогда мне было их опрашивать, так уж сложилось.

– Сложилось, как сложилось. – Комок пожал плечами и продолжил: – Времени у нас на подготовку мало, точнее, совсем нет: через час парня с его грузовиком хватятся и встанут на уши. Сделаем так: Монгола посадим на точку для страховки, я с Айболитом, Птичкой и Громом подберусь поближе и, как мы будем готовы, вы со Лбом и нашим Билли на грузовичке подъедете к КПП. Ваша задача – снять охрану, желательно по-тихому…

– А дальше?

– А вот дальше полная импровизация. Наша задача попасть на объект. То есть дожидаетесь нас, и идем всем коллективом на экскурсию.

– Может, шофера тут оставим?

– Решай сам… Но мне кажется, его загорелая рожа нам может пригодиться на первом этапе.

Долго уговаривать парня не пришлось – перспектива остаться на ночь, привязанным к дереву среди диких джунглей, очень быстро склонила Билли к варианту вновь оказаться за рулем своего любимого «форда». Да, пускай формально это выглядело как предательство товарищей по оружию, но суровые лица этих непонятных военных, говорящих с акцентом на его родном языке, явно намекали, что они могут прекрасно справиться и без него, а Билли пустят в расход, как и мастер-сержанта.

Упаковавшись в грузовик, я с удовольствием поерзал на широком переднем сиденье просторной кабины. Вот умеют все-таки буржуи машины делать, это у них не отнять. Все для человека! Покатались бы они на нашем «уазике», чтобы жизнь медом не казалась. Я провел рукой в тактической перчатке по передней панели, ощущая под пальцами шероховатость пластика. Лоб устроился на заднем кресле – прямо за водителем, многозначительно воткнув ему в ребра ствол своего автомата. Билли сидел бледный, будто его уже коснулась своей дланью Костлявая, и обещал своей кислой рожей испортить всю операцию. Я уже подумывал, не привязать ли парня в самом деле к ближайшей пальме, когда в наушниках простучал условный сигнал, означающий, что Комок со свитой добрался до точки. Черт с ним. В конце концов, обделается америкос – не моя машина, и не мне в ней убираться.

– Поехали!

В сумраке скрывшегося за холмами солнца, грузовичок резво летел по гладкой дороге. Всего через пяток минут в свете фар показался забор и ворота объекта. Вблизи ограждение выглядело еще внушительнее. Нечего было и мечтать преодолеть эту преграду без подготовки. «Форд» затормозил перед эмблемой американской медицинской службы, оставив просвет между нею и кенгурятником в несколько сантиметров. Психует пацан. Ой, надо было оставить его с обезьянками… Лоб совсем улегся внизу за водителем, не забывая напоминать тому о своем присутствии жестким стволом «Вала». Я тоже отодвинул кресло назад и скрючился под передней панелью. Что-то долго не выходят… «Открывайте ворота, батька пьяный пришел» – не к месту пришла в голову фраза из какого-то старого анекдота, вызвав на лице зловещую улыбку. Билли покосился на меня и побледнел еще больше. Наверняка уже он прощался с жизнью, и моя довольная физиономия его в этом только уверила. Собрав остатки мужества, он опустил боковое стекло, показав камере свое лицо. Бездушный прибор пожужжал немного зумом, выискивая изъяны в перекошенной с перепугу физиономии водителя, сверяя представленный оригинал с фотографией в базе. Потом за забором что-то щелкнуло, и ворота начали медленно отодвигаться в сторону. Ну, наконец-то!

– Внимание.

Не дожидаясь, пока грузовик полностью въедет на территорию, я выкатился наружу и пулей метнулся к открывающейся двери КПП. Очень вовремя: в проеме образовался морпех на две головы выше меня. Вот не люблю я таких здоровых – очень долго до них доходит, что их побили, и надо бы уже тихонечко полежать где-нибудь в уголке. Здоровяк, даже не успев удивиться неожиданной встрече с неизвестной личностью, схлопотал ребром ладони по кадыку. Пока он осознавал, что, все-таки, с ним произошло, и что больше хочется сделать – вдохнуть или выдохнуть, парнишка получил второй удар – в основание черепа. Подхватив обмякшее тело, я бережно усадил горемыку на пол, чтобы не возбуждать остальных присутствующих падением такого шкафа, после чего ворвался в контрольную комнату. Второй боец поднял глаза на вошедшего, думая, что вернулся его напарник, но его взгляд уперся в ствол моего «Винтореза». Указав ему лечь на пол, я проследил, как он охотно и довольно шустро распластался внизу. Шорох за спиной заставил меня замереть – из комнаты отдыха выходил третий охранник, невысокий крепыш с нашивками сержанта. Он замер на пороге, увидев вырубленного мною морпеха. Мне показалось, что мы сверлили друг друга взглядами целую вечность. Прервал нашу дружественную переглядку Лоб. Он ворвался, как зловонный ветер, в коридор и, с ходу разобравшись в ситуации, влепил моему противнику тяжелым «берцем» в грудную клетку. Очень неучтиво, но действенно. Зная тяжелую ногу напарника, могу предположить, что подняться боец в ближайшее время не сможет. Если вообще сможет когда-нибудь.

– Где Билл? – Я закрутил руки лежащего на полу контролера, вынул из кобуры пистолет и кинул напарнику. Тот поймал оружие и запихнул его в разгрузку.

– В машине отдыхает.

– Ты его не убил ненароком?

– Обижаешь. Так, приложил чуток для достоверности, чтобы потом свои же не пришили. Жить будет… надеюсь, долго, хоть и не знаю, насколько счастливо.

Я посмотрел на Лба. Такое нежное отношение к противнику ему было несвойственно.

– Иди к периметру и встречай наших, пока я ворота открою. По пути упакуй тех, кто лежит в коридоре.

Лоб кивнул и скрылся за дверью, а я усадил контролера на его рабочее место и тщательно примотал его скотчем. Полюбовавшись на результаты своих трудов, я остался доволен и переключился на монитор. Блин, это что, космический корабль или управление воротами? Кругом мониторы, выводящие изображение с десятка внешних камер, кнопки, тумблеры, переключатели, какие-то регуляторы громкости. Там еще и микрофоны, оказывается, на внешнем периметре. С трудом разобравшись в обозначениях, я обнаружил надпись: «gates open». Рядом светился зеленым индикатором тумблер «close». Я нажал на первый, он засветился зеленым, и камера, передающая изображение ворот, показала, что створка медленно поползла в сторону. Практически сразу в щель протиснулась массивная фигура Грома с огромным «Печенегом» в руках. Затем мышкой проскользнула гибкая и проворная Птичка, неуклюже зацепившись за створку, пролез Айболит и, словно тень, призраком, просочился Комок. Вот все и в сборе. За внешней стеной остался Монгол, но он всегда с нами – сидит в сторонке и напоминает о себе только тогда, когда без него никак.

Комок вошел в помещение, по-хозяйски осмотрелся, задержав взгляд на пульте, хмыкнул и развернулся ко мне:

– Ну, как хозяева встретили?

– Радушно. Уговаривали, вот, остаться… даже и не знаю?… Что будем дальше-то делать?

Комок еще раз посмотрел на экраны.

– Исходя из того, что к нам еще не сбежалась вся королевская гвардия, внешние и внутренние посты у них разделены, и это дает нам шанс. Попробуем сблефовать. В конце концов, наглость – второе счастье, – он резко развернулся и наклонился над привязанным к креслу бойцом, уставившись своим тяжелым взглядом тому в зрачки. Амер мужественно держался ровно пару секунд, но потом глаза его забегали, и он не выдержал.

– Что вам нужно? Это мирная лаборатория министерства здравоохранения Соединенных Штатов Америки. Вы хоть понимаете, на кого напали? Откуда бы вы ни были, вас же в порошок… – Комок улыбнулся и лениво положил руку на привязанную к подлокотнику кисть контролера. Послышался хруст ломаемых костей. Парень взвыл. Он никак не ожидал, что «стирание в порошок» начнется так быстро и с него.

– Как попасть на объект? – командир оставил кисть в покое и аккуратно поправил на бойце перекосившийся воротничок формы.

– Вы туда все равно не войдете. Там везде камеры и двери открываются только разводящим. Надо его ключ, его глаза и голос.

– Так ты же нам и поможешь. Правда?

Морпех покосился на свою травмированную руку и сник, понимая, что эти люди зайдут куда угодно с его помощью или без нее. Комок воспринял молчание, как желание сотрудничать. Он развернулся ко мне, и по глазам стало понятно, что в его светлой голове родилась идея.

– Леший, теперь ты в няньки. Ходи за Айболитом тенью, чтобы ни одна пылинка с него не упала. Как войдем – ты его телохранитель.

– Как войдем… А как войдем?

– В автоматизированной системе самая слабая деталь – это человек. Тебе же паренек сказал, что без разводящего никак, поэтому позовем разводящего, – он улыбнулся и включил гарнитуру переговорника, постучав по микрофону условный код. – Монгол?

– Прием…

– Камера над главным входом корпуса… убрать.

– Цель вижу, принял…

Я подошел к окну, ведущему во внутренний двор. Стальная бронированная дверь с маленьким окошком из пуленепробиваемого стекла меньше всего походила на вход в больницу. Скорее это напоминало бункер. Под небольшим козырьком висела сферическая видеокамера – подойти незамеченным просто невозможно. Тишина. Уже совсем стемнело. Несколько ночных мотыльков кружили в танце вокруг плафона яркого фонаря, освещающего площадку перед дверью.

Выстрела слышно не было. Глушитель СВУ и расстояние полностью скрыли его – просто камера вдруг задымилась, из ее корпуса выскочил сноп искр. Лоб и Гром сорвались с места и стали по бокам главного входа в лабораторию, терпеливо дожидаясь появления гостей.

На пульте контролера неожиданно загорелись несколько лампочек, и в ожившем динамике послышался раздраженный голос:

– Внешний пост, доложите обстановку.

Неожиданным это было для всех, но не для командира. Он улыбнулся и сделал морпеху приглашающий жест. Мол, сударь, ваш выход. А я в качестве аргумента продемонстрировал взведенный курок «кольта», доставшегося в наследство от мастер-сержанта. Жест был многообещающим и не имел двойного толкования. Парень судорожно сглотнул и кивнул. Комок включил микрофон.

– Внешний пост, главному. Никаких происшествий – тихо.

– Билл вернулся?

– Да, только что впустили.

– Что там с камерой над главным входом?

Комок кистями показал жест, который можно было трактовать и как салют, и как распускающийся цветок. Контролер непонимающе на него посмотрел, но потом сообразил, что от него хотят, и торопливо протараторил в микрофон:

– Сгорела и сейчас дымится… что-то коротнуло.

В динамике послышались ругательства, после чего тот же голос произнес:

– Встречайте, пришлю ремонтную бригаду.

Комок отключил микрофон и кивнул мне:

– Пошли встречать.

Бригада – очень громкое слово, которым начальник смены обозначил двух человек. Они появились из главного входа лаборатории, но даже не успели вдохнуть свежего воздуха, как воткнулись мордами в жесткий бетонный пол и были скручены парнями, а ящик ремонтника покатился под мои ноги, гремя содержимым. В вопросе захвата объекта главный вопрос в темпе, в скорости передвижения и принятия решений. Потерял темп – дал противнику опомниться, и уже вот проблемы начали возникать из ничего. Этого позволять нельзя. Чернокожего парня в робе рабочего оставили отдыхать возле стенки, подперев для устойчивости его же инструментальным ящиком, а морпеха-разводящего, еще не совсем восстановившегося от близкого знакомства с грязными, но действенными приемами российского спецназа, поставили на ноги и, используя того как щит, таран и отмычку одновременно, поволокли внутрь здания.

Нас явно не ждали – ни цветов, ни оркестра, и даже каравая не было… вообще никого не было. Совсем обнаглели америкосы. Даже совестно стало за славные вооруженные силы наиболее вероятного противника. Положив выполнившего свою миссию проводника отдыхать на пол ударом в основание черепа, мы веером разбежались по зданию. У каждого было свое задание: Лоб, оправдывая свой позывной, несся по коридору, «уговаривая» прикладом и тяжелыми «берцами» особо любопытствующих вернуться в свои комнаты, Комок пробежал в конец коридора и ворвался в просторную комнату, уставленную всю такими же мониторами, какие мы видели на КПП. Офицер с желтой полоской второго лейтенанта на погонах ожидал увидеть кого угодно, но только не Комка в полной боевой амуниции спецназа ГРУ. Правда, я сильно сомневаюсь, что он успел вообще разглядеть нашего командира. К тому моменту, когда мы с Айболитом ворвались на контрольный пост, начальник охраны лежал в агонизирующем состоянии на полу, раскрашивая своей кровью белый пол в причудливое цветовое сочетание.

– Убрал?

– Не хрен к пистолету тянуться и заставлять меня нервничать. Сидел бы спокойно, ноги задравши на стол, – был бы жив, а он решил поиграть в капитана Америку. Не люблю я этого, нервничаю. Что там у вас?

– Первый этаж наш. Лоб и Гром упаковывают охрану и отдыхающих «яйцеголовых». Всего насчитали двенадцать человек… с этим тринадцать. Думаю, человек пять-шесть внизу, вместе с охраной. Как думаешь?

– А чего думать, сейчас посмотрим.

Айболит, аккуратно обойдя лужу крови, натекшую от лейтенанта, подошел к десятку мониторов, передающих картинку с нижнего уровня. Я никогда не бывал в подобных учреждениях, поэтому не сразу разобрался в том, что на них показывают. Множество столов со сложной аппаратурой, люди, облаченные в костюмы с замкнутой системой жизнеобеспечения. Все на одно лицо, и сразу непонятно, сколько их всего. Хотя одна картинка меня заинтересовала. Длинная комната, заставленная под самый потолок клетками, в которых сидели с грустными мордочками или лежали без движения множество обезьян различных видов. Я не большой спец по приматам, но с уверенностью мог назвать шимпанзе и макак-резусов. А на второй картинке – это, скорее всего, что-то вроде холла нижнего уровня – в квадратном помещении неподвижным изваянием стоял крепкий морской пехотинец в камуфляже, вооруженный пистолетом «Beretta M9»[26]. В уголке, в держателе, был укреплен автомат «М-4»[27]. Держатель, рассчитанный на второй автомат, пустовал.

Комок посмотрел на экран.

– Серьезный парень, выкурить его оттуда будет сложно, – он развернулся к Айболиту, внимательно рассматривающему картинки лаборатории. – Ну, что скажешь по объекту, эскулап?

– Биологическая лаборатория класса «А», – научник посмотрел на непонимающее лицо Комка. – Работа с особо опасным биологическим материалом. Там человека четыре сейчас в герметичном кубе. Без специальной защиты внутрь заходить не следует – я не знаю, с чем они работают.

– Так ты узнай, – командир повернулся ко мне: – Внизу о нас еще не догадываются, поэтому нечего сидеть без дела.

Мы вышли из контрольной комнаты. В коридоре Гром и Лоб стаскивали спеленатых по рукам и ногам морпехов и ученых в одну комнату. Птичка сидела на корточках, прислонившись спиной к стене, и с безразличным видом созерцала происходящее. Всего получилось, вместе с оставшимися в домике КПП, Билли в машине и двумя трупами ровно двадцать человек. Комок подошел к раскрытой нараспашку двери и постучал по микрофону.

– Монгол, меняй позицию. Давай к воротам и держи нам задницу.

– Принял.

Командир отключил микрофон и остановился возле двери с комбинированным замком.

– Будем считать, что боец там один, но я склонен считать, что их там больше.

Считать можно как угодно, а способ проверить только один.

– Айболит, посмотри у лейтенанта или где-нибудь рядом магнитную карточку.

Послышались стук из комнаты с контрольным пультом, чертыханье нашего специалиста, и вот, наконец, он появился в проеме двери, неся в измазанных кровью пальцах синий магнитный ключ. Он передал карточку командиру и судорожно вытер руку о штаны.

– Я так и не понял, с чем они работают. Это какая-то инфекция, передающаяся множеством способов. Может быть все что угодно, начиная с чумы и заканчивая геморрагической лихорадкой Эбола. Документы надо читать. И они уже очень далеко продвинулись, судя по экспериментам на животных.

На этих словах Птичка встрепенулась. На ее лице промелькнула сложная гамма чувств. Она поднялась с корточек, поправила объемную сумку, надетую через плечо, перехватила свою «эмку» и подошла к нам.

– Я пойду с вами.

– Ты свое дело уже сделала, – Комок посмотрел на девушку. – Мы справимся сами.

– Мне надо туда, – несмотря на свой небольшой рост, она казалась даже величественней. Никто не сможет ей помешать спуститься: ни целая рота морпехов, ни – уж тем более – мы, которые ей не желают зла. Она все равно пойдет, пойдет одна, даже если мы откажемся помогать. Эта решимость читалась в ее глазах.

– Хорошо, только под ногами не путайся. – Комок убрал за спину массивный автомат, неудобный в тесных помещениях, и достал из кобуры «Грач». – Лоб – первый, затем Леший, Айболит с Птичкой в центре, я замыкаю. Гром, ты со своей бандурой остаешься наверху, смотри за входами и слушай Монгола. Ну что, пошли…

Командир вставил магнитный ключ в паз и набрал шесть цифр, выбитые на нем. Магнитный замок щелкнул, и дверь, способная выдержать небольшой взрыв, бесшумно отошла в сторону, открыв пологий и длинный, освещенный тусклым светом редких плафонов, спуск. Пробегая, я покосился на камеру – не помню, чтобы какой-нибудь монитор в контрольной комнате показывал это место. У меня было полное ощущение, что сейчас чьи-то глаза внимательно посмотрели на меня. Отогнав от себя дурное предчувствие, я переключился на Лба. Парень в своей манере несся напролом, не заморачиваясь на ненужную метафизику. Внизу нас ждала шлюзовая камера – закрытая гермодверь, встречающаяся в любом бункере.

– Не стоим! – возглас командира хлестнул, как плеткой, по нервам.

Лом провернул штурвал запора и толкнул дверь. Мы набились в тесный шлюз и закрыли за собой тяжелую створку. Вторая дверь открылась автоматически, громко прошипев на нас рассерженным котом. Я и Лоб одновременно вскользнули в холл и «растеклись» в разные стороны, готовясь к контакту с противником.

Помещение было пустым. В нем явно не хватало того стриженого крепыша и его автомата в держателе, что мне сразу не понравилось.

– Чисто.

– Чисто, – эхом отозвался Лоб.

В стену, прямо под камерой, был вмонтирован монитор, который давал картинку спуска, по которому мы только что прошли. Конечно, хотелось бы верить, что постового скосил незапланированный понос, и он сидит сейчас на сантехническом устройстве в обнимку со своим автоматом и не подозревает, что нужно бы проявить вежливость и встретить гостей. Все это, конечно, смешно, но, действительно, где же морпех? Из детских игр мне больше нравится «выше, быстрее, сильнее», чем прятки. Из холла, окрашенного белой краской, вели четыре двери. Две напротив шлюза, оборудованные прочным стеклом, вели в помещения лаборатории.

Слева (возле которой затаился Лоб), и справа (доставшаяся мне) – ничем непримечательные двери из белого пластика со вполне домашними ручками.

В холл проскользнула Птичка, Айболит и Комок. Специалист сразу начал изучать устройство биологического защитного шлюза, ведущего в лабораторию. Пускай копошится – чем бы специалист ни тешился, лишь бы под ногами не крутился. Не до наук сейчас.

Комок кивнул моему напарнику, тот осторожно нажал на ручку и толкнул дверь. Два ствола уставились на представлявшийся мне в мыслях унитаз, но ни автомата, ни, тем более, его хозяина в санузле не обнаружилось – просто милая уютная комнатка. Я указал командиру на такую же дверь возле себя. Тот кивнул и сдвинулся с возможной линии огня.

Как только дверь начала приоткрываться, полотно створки прошила автоматная очередь. Я рухнул на пол, одновременно открывая дверь нараспашку. Вот где наш потеряшка прячется. Типа, палы-галы.

За дверью находился настоящий зоопарк. Тот самый, который мы видели на экране монитора в контрольной комнате. Морпех засел среди клеток и яростно поливал свинцом дверной проем. Ему веско отвечал «Грач» командира и шептал свой ритм «Вал» Лба. Обезьяны верещали и орали, метались по клеткам. Несколько штук каким-то образом вырвались из заточения – наверное, шальные пули выпустили их на свободу – и перепуганными мохнатыми комочками скакали по всему огромному помещению. На несколько секунд стрельба из «М-4» затихла. Воспользовавшись заминкой, пока американец перезаряжается, Лоб вбежал в комнату и залег за клеткой, освободив мне место для стрельбы. То, что в дело включился и мой ствол, заставило противника ретироваться в самый дальний угол зоопарка. Ну, вот и все, парниша, сейчас мы тебя окончательно застукалим. Кончились твои прятки. Я ловил неясную тень на мушку, когда по ушам резанул сигнал тревоги. Где-то там, где сидел морпех, замигал проблесковый маячок, превратив этот зоопарк в полный хаос теней и звуков. На потолке медленно отодвинулся люк, и свежий воздух разогнал затхлый запах места, где долго содержались животные. Освободившиеся обезьяны, увидев путь к свободе, ринулись на улицу. В считаные секунды помещение опустело. Где-то в этой суматохе на волю выскочил и морпех. Комок опустил пистолет и, по-хозяйски осмотрев пустые клетки, включил гарнитуру переговорника.

– Монгол…

– На связи. Что там у вас происходит? Чем вы там вообще занимаетесь? Джунгли прямо с ума сошли. Откуда столько обезьян?

– Там среди этих обезьян еще один примат бродит, в форме морпеха.

Тишина в наушниках…

– Цель вижу… продвигается к главному входу.

– Успокой этого неугомонного.

– Принял.

Выстрела СВУ мы не услышали, но, зная Монгола, на счет этого героя можно было уже не беспокоиться.

Комок посмотрел на меня, затем заглянул мне за плечо.

– А где Айболит и эта, как ты там ее назвал… Птичка?

Я оглянулся – холл был совершенно пуст. Я точно помнил, что, когда менял позицию, специалист и проводник прижимались к стене возле входа в лабораторию.

– Леший, где специалист, я тебя спрашиваю?

Внутри все похолодело от неприятного предчувствия.

Я выскочил в холл, втайне надеясь, что ребята спрятались в главный шлюз убежища, скрываясь от шальных пуль. Маленькое помещение было пустым. В душе все похолодело. Как я мог так увлечься боем, что упустил из вида подопечного? Где его теперь искать? Не мог же он просочиться в вентиляцию. Я даже заглянул в изрешеченный пулями санузел, но, кроме расколотого унитаза, изливающего «слезы» на кафельный пол, ничего там не обнаружил. За прозрачной преградой шлюза биологической защиты тоже мигала красным светом лампочка аварийной тревоги, свет пробивался в узкую щель на косяк. Не берусь утверждать, но что-то мне подсказывает, что раньше было не так. Я достал нож и, пропихнув его между дверью и стеной, нажал, как на рычаг. Слава Архимеду, дверь с неохотой отошла в паз – дальше пришлось действовать руками, отодвигая ее достаточно, чтобы смог протиснуться здоровый мужик в боевом облачении. Наверное, что-то сломалось, потому что противоположная дверь была раскрыта нараспашку. На полу валялись костюмы повышенной биозащиты, похожие на космические скафандры, словно кто-то, не мучаясь выбором, сорвал их вниз, на полках лежали респираторы с широким обзорным стеклом. Комок взял один и надел его на лицо, затянув на затылке лямки. Выбрал и я себе намордник посимпатичней. Чем там пугал нас Айболит: чума, лихорадка Эбола… Не знаю такой лихорадки, но даже чума внушает уважение. Если это самое легкое, что может быть, даже не хочется фантазировать насчет загадочной Эболы.

Мы практически бежали по длинному коридору. Слева и справа за стеклянными стенами бесконечными аквариумами нас провожали лаборатории. Множество незнакомого оборудования, назначения которого я себе даже не мог представить. В некоторых на лабораторных столах в специальных изолированных кюветах лежали маленькие обезьянки – в основном бездыханные, редко живые. Они провожали нас молящими кровоточащими глазами. Хотелось остановиться и прекратить их мучения, но что-то гнало нас вперед. Я всем нутром чувствовал, что надо бежать, и им же понимал, что мы опаздываем… на секунды, на доли секунд и, в то же время, – на всю вечность. Потому что нельзя опоздать на чуть-чуть, так же как и немножко умереть.

Одиночный выстрел из пистолета прозвучал впереди, как гром. И прежде, чем мы успели как-то среагировать на него, за дверью в новый сектор зашлась длинной очередью «эмка». Двустворчатая дверь слетела с петель, когда Лоб, как испуганный носорог, ворвался в широкую комнату. В центре помещения сидела Птичка, облаченная в блестящий желтый пластиковый скафандр, и прижимала к себе маленькую чернокожую девочку. Рядом лежала автоматическая винтовка. Жидкость из разбитой колбы капала на горячий ствол, вызывая характерное шипение. Девушка совершенно не обращала на это внимания, что было удивительно, помня, как она относилась к оружию в течение всего похода. А тут… Сидит на корточках и баюкает кудрявую девчушку. Лоб обошел проводницу и заглянул за стол. Он замер, лицо его, скрытое маской респиратора, было не видно, но он что-то увидел. Что-то нехорошее.

– Чисто, – он сказал это по-русски, но почему-то это совершенно не резало слух. Это его «чисто» прозвучало с ноткой такой брезгливости, как будто на самом деле там было очень грязно даже для видавшего виды спецназовца.

Я обошел широкий лабораторный стол: на полу в неестественных позах, в которых могли лежать только мертвые, валялись три человека в таких же, как и у Птички, желтых изолирующих костюмах, порванных во множестве мест пулевыми пробоинами, из которых еще сочилась густая кровь.

Комок присел на корточки рядом с Птичкой.

– Где Айболит?

Она непонимающе посмотрела на офицера и еще крепче прижала к себе девочку.

– Где наш боец, с которым ты ушла? – повторил командир.

Девушка всмотрелась в его лицо сквозь стекло маски, с трудом узнавая, и неопределенно махнула куда-то вправо, за мою спину.

Я, как ошпаренный, резко развернулся. Из-под соседнего стола торчали ноги в знакомых «берцах». Опрокинув стол на пол, я освободил Айболита. Он был еще жив. Пуля попала в горло. Маску он сорвал, наверное, когда хотел дотянуться до раны, все руки были в крови, но движения становились все более вялыми. Ученый силился что-то сказать, но вместо звука на ране только пузырилась кровь. Последним усилием он поднял руку и указал на шприц-пистолет в руках у одного из ученых. Это было последнее, что он смог сделать. Голова откинулась, и по телу прошла агония. Глаза оставались открытыми, и невидящим взглядом уставились на меня с такой надеждой, что я его понял.

Я понял. Расстегнул сумку на поясе, которую Айболит всю дорогу прижимал к себе, как величайшее сокровище. Внутри действительно лежал какой-то прибор, перчатки, пластиковые пакеты с герметичной вакуумной застежкой. Натянув перчатки и взяв пакет побольше, я с трудом разжал пальцы расстрелянного ученого и положил шприц-пистолет, заряженный ампулой ядовито-желтой жидкости, в герметичный контейнер.

Надо уходить. Нечего тут делать. Без Айболита мы не знаем, какие документы брать, какие образцы… Не тащить же с собой зараженную обезьяну. По сути, задание провалено, а в том, что специалист погиб, виноват только я и больше никто. Я недосмотрел. Моя задача была его нянчить. Не увлекся бы выкуриванием того морпеха – не упустил бы этих неразумных героев, или пошел бы с ними, и все сложилось бы по-другому. Все были бы живы.

Птичка прижимала свою девочку и бормотала вполголоса:

– Нелюди! Слишком цивилизованные, чтобы иметь право жить… слишком, чтобы называться людьми.

Комок поднялся и посмотрел на меня и Лба.

– Забираем Айболита и этих, – он кивнул на пигмеек. – Нам еще долго до дома топать.

Я огляделся. Кругом валялось побитое оборудование, несколько мертвых тел ученых и их подопытных обезьян. Смерть объединила всех. Да, пора домой. Разворошили мы тут осиное гнездо, и еще неизвестно, чем это аукнется для человечества. Всего человечества – достаточно цивилизованного или нет…

* * *

– Леший, ты идешь? – Гришка грубо вырвал его из воспоминаний, и старый воин не сразу осознал, куда именно он должен пойти.

– А? Да, иду, конечно, – Леший тяжело поднялся из протертого кресла. – Что там у нас?

– Аэростат поднялся, ветер, вроде, несильный, взлетел даже выше, чем в прошлый раз. Ждем только тебя.

Леший поежился и накинул на плечи куртку. Мысль, что он устал, и устал не физически, а морально, заполнила собой все его существо. Хотелось обратно туда, где он был молод и силен. Туда – к своим друзьям. Они его уже давно ждут. Навещают в воспоминаниях и снах: молодые, веселые, счастливые. Торопят. «Нет, ребята, рано еще – есть недоделанные дела в этом мире, больше похожем на ад».

– Пошли.

Глава 3

Только не навсегда

Этот участок никогда не обследовался. Да и что тут искать? За огромным «тэцовским» озером, берега которого густо поросли лесом, находилась «Терра Инкогнита». И это не потому, что в этих местах водились какие-нибудь неведомые твари, или существовали неизведанные объекты. Как раз наоборот – не было там ничего. До удара тут были дачи скромных тружеников – честно заработанные шесть соток для мазохистской трудотерапии. Маленькие домики с мизерными садовыми участками. За двадцать лет от всего этого остались только следы былого пребывания человека. Дачные поселки превратились в непролазный бурелом, из которого торчали поваленные стены и перекошенные крыши – то, что раньше было мечтой каждого порядочного смоленского самаритянина и называлось любовно нерусским словом «фазенда».

Улица дачного поселка превратилась в узкую тропинку, петляющую между взметнувшимися ввысь деревьями. Слева и справа, густые и практически непролазные дебри. Два человека в прорезиненных сталкерских комбинезонах медленно шли по тропинке, внимательно всматриваясь в руины дач. Многие щитовые постройки сложились, как карточные домики, и на их месте остались лишь холмики, поросшие мхом – могилки счастливой жизни. Более прочные строения еще сопротивлялись – безуспешно, безысходно, проигрывая времени ежесекундно память о человечестве. А лес заботливо прикрывал листвой и ветками следы этой битвы.

– Дядь Данила, вот ты уже столько лет по городу ходишь, а чего сюда не заходили? – Молодой боязливо оглянулся. Сильный порыв ветра налетел на верхушки высоких тополей. Громко хрустнув, сломалась сухая ветка и, шелестя листвой, упала на тропинку. Данила укоризненно посмотрел на напарника сверху вниз.

– Ты это, племянничек, теперь от каждого шороха будешь шарахаться?

– Новое место. Неуютно тут.

Данила-мастер остановился, внимательно всматриваясь в листву впереди.

– Согласен, неуютно, но это не повод для панического страха, – он указал на темное пятно, выступающее на фоне массивных стволов. – Осторожнее надо быть, внимательнее, а не бежать, сломя голову. Бегаешь по лесу – помрешь уставшим. Видишь, что впереди?

Молодой посмотрел туда, где за деревом копошилось бесформенное пятно. Это был куст с широкими листьями, покрытый гроздьями крупных черных ягод. Но приглядевшись, сталкер понял, что это не ягоды, а крупные жуки. Он шагнул вперед, чтобы лучше рассмотреть их, и тут же ладонь Данилы грубо, словно тисками, сдавила плечо парня, так что онемела вся рука.

– Ты что с ума сошел? Хочешь обеспечить их жилплощадью?

– Так не видно, что там.

– А я тебе расскажу. Это рой термитов облюбовал себе новое место для дома. Подросшая королева увела часть семьи у своей матери, вот они и скитаются. Ждут, когда какой-нибудь любопытный болван, вроде тебя, на них наткнется. Они вначале обглодают его до блеска, а потом королева заберется в его череп и устроит там свою резиденцию, и уж только потом рабочие отстроят вокруг свой термитник. Как тебе перспектива, нравится? Долго ты протянешь против них на своем любопытстве? Сходи, посмотри… – Данила отпустил Молодого и сделал разрешающий жест, мол, вперед, дерзай.

Парень отрицательно помотал головой, глаза его расширились от ужаса. Никакой хищник не может противостоять рою термитов. Он рефлекторно попятился на несколько шагов, стараясь отодвинуться от смертельной угрозы как можно дальше.

– Да не кипишуй ты так, – глаза Данилы смеялись над маской респиратора, – тут еще безопасно. Вот ближе идти не стоит.

– Откуда ты это все знаешь?

– Давно живу, много видел. – Данила шумно выдохнул в респиратор, что можно было трактовать и как тяжелый вздох, и как смешок одновременно.

«Как объяснить пацану свои знания? Это ведь скорее ощущение, что это происходит именно так и никак иначе». Природу Данила любил давно – с самого детства, но понимать ее начал только после одного случая. Несчастного, скорее всего. Хотя, как посмотреть…

* * *

Он легко шел по мягкому мху, приятно пружинящему под ногами. Казалось, что можно оттолкнуться от этого зеленого ковра и медленно парить над ним, изредка касаясь кончиками пальцев толстых стволов вековых деревьев. А воздух! Боже, как же легко дышится без противогаза! Кругом снуют по своим делам какие-то мелкие насекомые, но им нет до него дела. Им он неинтересен. Вот, басовито и сердито жужжа, его облетел какой-то мохнатый шарик, на несколько секунд завис над голубым цветком, словно оценивая его на предмет вкусности, и, мгновенно спикировав, плюхнулся прямо в центр соцветия. Человек аккуратно обошел питающееся нечто. Густой лес нравился ему. Раньше он тут уже бывал, когда-то давным-давно… в детстве… в своих снах. И, хотя он никогда его не видел, был почему-то уверен, что лес выглядит именно так…

…пробуждение было внезапным и резким, безо всякой дремы или потягивания. Будто тумблер повернули в голове. Хлоп – и он, опять «спеленатый» по рукам и ногам, лежит в тесном бетонном коробе. Душный противогаз перекосился, но снять его нет никакой возможности: левая рука запуталась в ремне автомата, который прочно придавила бетонная плита. Кисть словно привязана к ней. Правая свободна, но единственное, что Данила мог сделать, это пошевелить пальцами. Как он попал в такую ситуацию? Сам виноват. Какой черт понес его в этот дом. Ведь их группа уже не раз обходила его стороной, а командир, при каждом выходе, бросая взгляд на перекосившееся строение, удивлялся: «Глянь-ка, еще стоит». Посмотрит с завистью на вывеску аптеки, развернется к ней спиной и поведет отряд в другую сторону.

«Вот, чего меня понесло сюда? Даже осмотреться не успел. Только зашел – треск, грохот и темнота. Сколько я так уже лежу – час, два, день?» Страшным толчком закинуло в эту пустоту под массивной плитой. Нет возможности даже пошевелиться. Пять сантиметров сверху и столько же справа, вот и все жизненное пространство. «Меня откопают. Обязательно откопают», – убеждал сам себя Данила, но тут же сам себе и отвечал: «Кто? Никто не видел, как я зашел сюда. Для всех это еще один рухнувший дом, которых теперь в городе полным-полно». От этой мысли становится страшно. Ужас и осознание непоправимости произошедшего наполняли его, словно пустой сосуд – тонкой струйкой, но неизбежно… под самое горлышко. И тяжесть этого давила на грудь, сжимая сердце. От страха показалось, что плита опустилась еще ниже, и уже прижала грудную клетку, выдавливая из нее остатки воздуха. Данила заорал, что было сил. Бетон «испугался» и отступил на прежнее место – после крика дышать стало легче. «Лучше бы меня сразу раздавило, как никому ненужную крысу. Хрясь, и все!..»

Очень хотелось пить. Значит, он лежал в своем склепе уже больше восьми часов. Губы пересохли, а язык превратился в большой, прилипающий к нёбу кусок мяса. Фляга с живительной влагой висит на поясе, но дотянуться до нее нет никакой возможности. Двадцать сантиметров так же непреодолимы, как и двести метров до входа в убежище. Всего-то и надо приподнять плиту на пяток-десяток сантиметров, и все… как мало надо для счастья. Это был бы уже простор, было бы движение, но зачем мечтать о несбыточном – преграда не сдвинется ни на миллиметр вверх. А если вбок? Он поскреб пальцами, пытаясь выгрести из-под кисти строительный мусор. Разодрав их в кровь, уперся в точно такой же монолит, как и тот, что крышкой гроба висел над лицом. «Устал! Надо отдохнуть. А потом снова попробовать… Надо освободить левую руку, над ней будто бы больше места, и тогда…»

Он опять шел по лесу… Единый живой организм обрадовался его возвращению и приятно щекотал лучиками, пробивающимися сквозь кроны деревьев. Сверху во все голоса мелодично пели небольшие пернатые существа, перепархивая с ветки на ветку. Ветерок ласкал свободно дышащую кожу, а под ногами шуршала листва. Он шел босиком по ней, но это было приятно. Мягкий мох и теплые влажные листья. Захотелось остановиться и сжать пальцы ног, загрести ими эту теплую массу. Маленькое насекомое, противно пища, облетело его вокруг и уселось на правую руку. Он с интересом наблюдал, как оно топчется по коже, словно выбирает удобное место. Что же этот уродец собирается сделать? Маленький тонкий хоботок воткнулся в кожу, и кисть прострелила боль…

«Черт, что это?» Правую руку прострелила дергающая боль, вырвавшая Данилу из небытия… Почему из небытия? Она вырвала его из уютного теплого ласкового леса и вернула в этот тесный удушливый ад. Сколько он был без сознания? Минуту? Час? В пальцах нестерпимо дергало. Это инфекция. Значит, прошло не меньше пары часов. Пить уже не хотелось, но было ощущение, что челюсти и язык настолько ссохлись, что превратились в единое целое, срослись в монолит, не хуже той плиты над головой. Теперь, даже если удастся дотянуться до фляги, стащить с себя противогаз, то как влить ее содержимое в это… то, что раньше называлось ртом? Данила закрыл глаза, с надеждой вернуться в лес. Нет, пульсирующая боль не отпускала, возвращая в реальный страшный мир. Одно успокаивает: умереть от заражения крови он не успеет, скорее всего – доконает обезвоживание. Сталкер скосил глаза на левую руку. На удивление он ее увидел. Прямо над неподвижной кистью сквозь узкую щель пробивался свет. «Значит, наверху уже день… Смешно. Какая мне теперь разница?» Покрытая пылью рука, перетянутая, как удавкой, перекрученным ремнем, торчит на свету из-под плиты, немым зовом о помощи. Но никто не придет на него. Никому нет дела до бедной, попавшей в капкан особи исчезающего вида. Некому сделать последнюю запись в «Красной книге»: «Человек. Количество оставшихся особей данного вида три тысячи сто сорок восемь». А потом, посмотрев на торчащую из руин руку, сделают пометку: «А, нет, извините, три тысячи сто сорок семь». Даниле стало чертовски обидно за эту вычеркнутую единицу. «Почему именно я? Я не хочу!» Что было сил, он потянул левую руку на себя, рискуя оставить кисть с той стороны ремня. Что-то хрустнуло, и рука отскочила, больно ударив локтем в бок. Данила уже подумал, что кисть действительно оторвалась, но это был всего лишь ремень. Лопнувшее крепление позволило праздновать маленькую победу, но она, эта победа, полностью сожрала все запасы сил, оставленные организмом на экстренный случай. Данила лежал, тяжело дыша и проклиная все: дергающие пальцы, ноющий бок, отбитый локоть, пересохший язык. Он хотел в лес. Словно сжалившись, лес милостиво впустил в себя…

Теперь он шел по опушке. С одной стороны стеной стоял зеленый кустарник, за которым возвышались исполинские желто-коричневые стволы сосен с длинными зелеными иголками, а с другой открывалось бескрайнее поле. Высокая трава доходила почти до плеч и ласково колыхалась, гладя его избитое тело. Передвигаясь медленной походкой сильно уставшего путника, он сошел вниз с небольшого холма. Впереди заблестела водная гладь небольшого лесного озера. Он очень хотел пить. Просто нестерпимо. Пробравшись сквозь высокие камыши и подняв целую тучу камышового пуха, он упал лицом в воду, глотая спасительную влагу. Озеро ласково обволокло его, словно лоно матери. Водоросли оплели ноги и мягко, но настойчиво потянули в глубину. Он нашел свое место, был частью его и никуда не хотел уходить.

Вода лилась в пересохшее горло, отзываясь в каждой клеточке – мозг просто вопил от счастья. С трудом Данила разлепил веки.

– Очухался?

Над ним склонилось лицо командира.

Данила кивнул. Из горла вырвался хрип, мало чем напоминающий человеческую речь.

– Во-во. Вот это мы и услышали. Даже подумали, может, что-то новенькое появилось в наших окрестностях? А потом руку твою увидели, из-под плиты торчащую. Мы же тебя и не искали совсем. Больше суток назад сгинул, подумали – может, утащил тебя кто. И не надеялись. Скажи спасибо, что плиту приподняли, так что счастливчик ты.

Потрескавшиеся губы растянулись в подобии улыбки. Над головой проплывал белый потолок с тусклыми лампами, стоял тяжелый запах немытых человеческих тел, чего-то сгоревшего и гнилого. Как это разнилось с тем светлым, живым, оставшимся там… в закоулках памяти. Это его лес, и он не собирался ни с кем им делиться. Его личное убежище. Там, где Данила чувствовал себя дома… а не тут – среди этого подобия жизни.

* * *

– А как же мы дальше?… Они же прямо на тропе обосновались.

Какая нынче молодежь пошла бесцеремонная. Выдернул из воспоминаний, точно ушат ледяной воды на голову вылил. Данила огляделся, словно видя это место впервые: «А, ну да, термиты», вынул из разгрузки красную ленту и привязал ее на ветку, нависавшую над тропой.

– Придется в обход. Я там видел дорожку, похоже, ведет на берег реки. Вдоль Днепра и пройдем.

– Так Саныч же говорил, что возле реки лучше не появляться?

– У нас другой дороги нет. – Данила развернулся и потопал по тропе обратно. Молодому ничего не оставалось, как ускорить шаг.

Узкая дорожка, почти незаметная в коридоре, стенами которого служили покосившиеся заборы, стоявшие только благодаря поддержке проросших сквозь них кустов, привела сталкеров к берегу реки. Данила остановился на высоком крутом откосе и не смог отвести взгляд от водной глади. Внизу, за узкой полоской песчаного пляжа, открывался вид на реку. Темная вода лениво текла возле берега, к центру – неслась с дикой скоростью, заворачиваясь в сумасшедших водоворотах. В этом месте река была неширокая – метров сто, не больше, но течение!..

– Ты знаешь, всегда любил реку. В детстве с пляжа не вылезал. Тянет она меня, как магнитом. С батькой рыбалить ходили… – он мечтательно закатил глаза.

Молодой поежился. Казалось, что возле воды веяло ледяным холодом даже сквозь сталкерский «комбез». Холодом и опасностью.

– Чего тут любить? Я туда ни за какие монеты не полезу. Она всегда так неслась? – он кивнул в сторону бурного течения.

– Молодой ты еще, – Данила ухмыльнулся. – Рыбалка, это ж… это ж вещь. С удочкой посидеть возле заводи… или со спиннингом поблеснить. Да что тебе объяснять, ты ж и не знаешь даже, что это такое. А течение – это да, оно у нас всегда сильное. Ниже Смоленска спокойней, а тут и глубина, и скорость. Я, бывало, если переплыть возьмусь на тот берег, аж метров за триста выбирался – так сносило.

Молодого передернуло: залезть по своей воле в этот черный бурлящий поток – да там такое водится, что волколаки покажутся милыми пушистыми созданиями. В подтверждение его мыслей в центре реки поднялась волна, и из-под воды показался черно-фиолетовый хребет, увенчанный высоким плавником с длинными, как копья, иглами на концах.

– Охотно верю, – спорить со старшим он не стал. – Можно мы не будем проверять?

Данила вышел из оцепенения. Нынешний хозяин реки, покрасовавшийся и исчезнувший в глубине, вернул старого сталкера из радужных воспоминаний в суровую действительность.

– Да, пожалуй, не стоит, – он указал вверх по течению. – Нам туда… километра три осталось. К воде лучше не подходить.

Берега Днепра густо заросли. Сталкеры пробирались через дебри, прорубаясь сквозь кусты, сметая на своем пути трухлявые заборы, обходя покосившиеся сараи и домики. Скорость передвижения снизилась, но зато на пути не было голодных термитов, да и другие мутанты не попадались – боялись близко подходить к реке. Дачи и заросли закончились так резко, что сталкеры, вывалившись на открытое пространство, даже остановились от неожиданности. Река делала резкий поворот вправо, и левый берег, по которому они шли, чистый от высоких деревьев, покрывали низкорослые кустарники и трава. Небольшой ручей пересекал эту поляну, впадая в Днепр. А прямо перед ними, уже на другом берегу реки, возвышался огромный холм, густо поросший темным ельником. Словно мохнатая кудрявая голова былинного богатыря, он возвышался над рекой, невольно притягивая к себе взгляд.

– Ну вот, почти пришли. Соколья гора. Где-то там, – Данила махнул своей могучей рукой, как крылом, – чуть дальше справа, наш мост. Тут можно срезать по полю. – Повидавший многое следопыт внимательно посмотрел на свободное пространство. Низкий кустарник, не выше пояса, мог скрывать небольших мутантов, но ничего потенциально опасное там не поместилось бы. – Пошли.

Молодой вполне доверял опыту Данилы: не зря вся сталкерская братия звала его уважительно – мастер. Никто не знал так повадки живности, как он, и раз такой человек говорил, что можно идти, то сомнений не возникало. Константин шел и даже позволял себе любоваться незнакомыми пейзажами – так далеко он еще никогда не заходил, и было немного странно, что вокруг не было привычных руин мертвого города.

– Слушай, а чего это гора так называется? Вроде, на птицу не похожа…

Данила крутил головой: то посмотрит себе под ноги, то бросит взгляд на облака, то оглянется назад, на стену леса, оставшуюся за спиной. Очутиться на открытом участке было непривычно, хотя опасности он не чувствовал.

– С этим вопросом тебе лучше к Санычу, он тебе подробно мозг вынесет. Историк, будь он неладен. Я по наивности считал, что гора эта так называется, потому что там туристическая база «Соколья гора» стояла. Вон, видишь, на склоне разрушенные белые стены? Когда-то неплохая база отдыха была, кстати. Сказал об этом Латышеву – он ржал надо мной полчаса, даже прослезился. – Данила резко остановился и замер, не сводя взгляд с только ему одному видной точки. Молодой затаился рядом, боясь отвлечь старшего. Минуту они представляли собой памятник странствующим сталкерам, но вдруг Данила совершенно неожиданно пошел дальше, продолжая, как ни в чем не бывало, прерванный разговор. – А потом залез в такие исторические дебри, что я только ахал от удивления… там что-то про князей… Рославичей или Ростиславичей, точно не вспомню. Да и не важно! Вот, мол, один из этих Смоленских князей, Рюрик[28], кажется, на этом месте или заставу имел, или сельское имение. Вот после этого и стали звать гору Соколиной или Сокольей. – Данила еще раз остановился и огляделся, после чего уверенно повернул вправо и пошел вдоль мелкого ручья. – В общем, хочешь подробностей – спрашивай у Саныча, а мне мой мозг пока еще дорог.

– Что-то я не уловил взаимосвязи.

– Я тоже, поэтому и отстань, – Данила отмахнулся от Молодого и одним прыжком перемахнул через весело журчащий ручей. – Что стоишь, пошли – вон мост уже.

Ручей бежал в кювете у дороги и вырывался из-под нее из круглого туннеля водослива. Молодой вскарабкался по крутой насыпи и остановился рядом с могучей фигурой друга. Асфальтированная дорога, на которой они стояли, сохранила остатки разметки и обшарпанные выцветшие знаки. Было ощущение, что если немного подождать, то обязательно дождешься «пролетающей» мимо легковушки. Слева в нескольких сотнях метров действительно стоял мост. Покосившийся синий знак возвещал: «р. Днепр». Мост был абсолютно цел, и даже дорожное полотно не потрескалось. Слегка поржавело, конечно, бордюрное черно-белое ограждение, оплетенное ядовито-зелеными вьюнами, но в целом достижение человеческой инженерной мысли выглядело вполне пригодным к использованию.

– Нашли мы мост. – Данила посмотрел на напарника. – Пошли назад.

– Может, дойдем до него, проверим?

– Смысл? Видимых повреждений нет, а что-то менее серьезное мы и не заметим. В конце концов, туда и обратно он выдержит, а большего нам и не надо. – Он замер, разглядывая переправу. От моста веяло какой-то тревогой, но ничего подозрительного Данила не заметил – железобетонная махина, поросшая зеленью, – и более ничего.

Сталкеры развернулись и по проторенному ранее пути медленно побрели назад.

* * *

Оба автобуса стояли рядком возле автомобильных гаражей: вишневый «мерс» и белый с зеленой полосой, старенький «ЛАЗ». Максимыч устроился напротив них, усевшись на запасные колеса, привезенные из автобусного парка, и его наполняли два чувства: чрезмерной усталости и удовлетворения от хорошо исполненной работы. Когда техника появилась во дворе бункера, Изотов сам поверил в задуманную миссию. До этого момента она казалась эфемерной – да, где-то там, очень далеко, есть община, и пока не появились эти полуразвалившиеся представители общественного транспорта, это «очень далеко» было равносильно «на другой планете».

– Ну что застыл… любуешься? Пошли отдыхать, дальше технари сами приведут их в порядок. У Михалыча не забалуешь. Он мне тут описал, пока тащили эту рухлядь, что он из них сделать хочет. Его послушать – это будет настоящий бронепоезд.

Солнце уже пощупало землю краешком и, приподняв подол, осторожно спускалось за горизонт. Облака, носившиеся целый день по небосклону, окрасились во всю палитру красок, доказывая наглядно, что они далеко не белые, а скорее разноцветные. Максимыч тяжело вздохнул и посмотрел на друга и учителя. Латышев тоже выглядел утомленным, но довольным.

– Пошли, конечно. Там Данила с Молодым уже должны вернуться. Не терпится узнать, что они обнаружили.

Рутинная процедура дезактивации была так же привычна, как и открыть дверь, чтобы зайти в дом. Сдав снаряжение и оружие, сталкеры вышли в бункер. Максимыч с опаской огляделся – «торжественных» встреч не было, что уже радовало. Как-то устал он последнее время от излишнего внимания. Хотелось покоя. Вернуться домой, и чтобы там ждала одна… та самая, единственная. И не было никаких недомолвок и непоняток. И желательно, чтобы его хотелки понимали и учитывали. «Что-то уж совсем какую-то идеалистическую картину я себе нарисовал. Надо бы губу закатать, а то вообще ничего не получится. Иринка бы оттаяла – и хорошо, а там… а там посмотрим».

– Домой или к Еремину? – Латышев грубо вырвал его из дум.

– Давай к начальству, сразу отстреляемся, – с этими словами Максимыч первым свернул в правительственный сектор.

В коридоре их ждал Данила. Здоровяк прислонился к стене спиной и, кажется, спал стоя, как боевой конь, добравшийся наконец-то до своего стойла. Глаза его были закрыты, и если бы не размеренно вздымающаяся грудь, Данила больше походил бы на атланта, временно ушедшего в отпуск по поддерживанию небес, чем на живого человека. Два охранника нервно косились на сталкера, но разбудить его не решались.

– Данила, не храпи! – Латышев бесцеремонно тряхнул друга за плечо.

– Я не сплю, – Данила открыл глаза. Взгляд был уставший, но полный решимости хоть сейчас броситься в бой.

– Точно – не спишь, а медленно моргаешь. Кому ты рассказываешь? А то я тебе не знаю… Где Молодой? Надеюсь, ты не потерял нашего Костика?

– Что ему сделается? Отправил домой. Спать пошел, если его пассия ему позволит. Слушай, до чего ж липучая девка! Я бы бежал от нее, как от волколака, а этот довольный, аж жмурится, котяра.

– Бабы – они как мороженое: сначала холодные, потом тают, а затем липнут. Наверное, поэтому мы с тобой бобылями и живем, что не понимаем своего счастья, – Латышев изрек очередную философскую мысль собственного приготовления и многозначительно замолчал.

– Эвон ты какое подобрал сравнение! Я уже не помню, как оно, мороженое это, выглядит, не то что вкус.

– А я вот помню… Полжизни отдал бы сейчас за порцию эскимо, – Саныч мечтательно закатил глаза, а затем критически посмотрел на Максимыча, но, безнадежно махнув рукой – тот мороженого и не видел-то никогда в сознательной жизни, – переключился обратно на Данилу. И уже было открыл рот, чтобы спросить про то, как они сходили, но передумал. – Ладно, пошли к Еремину, чтобы два раза не повторяться.

Еремин сидел в кабинете один, склонившись над толстой амбарной книгой, и что-то там сосредоточенно записывал. Слеповато прищуриваясь, он быстро шуршал карандашом по желтой бумаге. Звук открываемой двери оторвал его от дела, и Сенатор перевел взгляд на заглядывающего в комнату Латышева.

– А, заходите, жду…

Еремин вложил карандаш в книгу и, захлопнув ее, отодвинул на край стола. Саныч и Изотов-младший ввалились в комнату, рефлекторно ища место, куда бы усесться. Заняв единственные стул и табурет, они посмотрели на Данилу, который потоптался неуклюжим медведем, да и уселся прямо на пол напротив стола.

– Я смотрю, начальник, ты за мемуары взялся на старости лет? – Латышев кивнул на книгу.

– Скорее это бортовой журнал… Для мемуаров я талантом не вышел. Вот записываю – может, кому потом пригодится. Все-таки история… Ладно, вернемся к нашим баранам. То, что вы притащили автобусы, я уже знаю. Что говорит Михалыч? Сколько ему надо времени, чтобы их до ума довести?

– Дня два. Там старенький «ЛАЗ» вполне пригоден. Говорит, со временем можно и движок перебрать – будет бегать, а сейчас только ходовую подмазать, и все, а вот с «мерсом» придется повозиться. Еле дотащили. Боялись, что развалится по дороге. Но Михалыч божится, что в два дня уложится. – Латышев развел руки, мол, за что купил, за то и продаю.

– Посмотрим… А теперь не менее важное – как сходили? – Эта фраза была обращена к Даниле, но тот или опять задремал, или собирался с мыслями, с чего начать, так что ответил не сразу.

– Мост есть… Цел… Зарос слегка, но вполне проходим, – сталкер замолчал, словно сомневаясь, говорить или нет. – Мы, правда, на него не выходили…

– А чего так?

– Да и так торчали на открытой местности больше часа, как прыщ на известном месте. Чудо, что на нас никто не вылез. Вот и ушли, чтобы дальше судьбу не искушать. Ну, и что-то не то с ним.

– В смысле?

– Без смысла. Мост как мост, хоть танк выдержит. А вот взойти на него мне почему-то не хотелось. – Данила пожал плечами, как бы подтверждая этим жестом свои ощущения, на которые слов у него явно не хватало.

Сенатор долго внимательно смотрел на Данилу, пытаясь разобраться, что там мог почувствовать старый следопыт, но потом хлопнул по столу ладонью.

– Ладно, ребят, идите отдыхать. Хорошо поработали. Нам два дня на сбор группы и разработку маршрута, так что давайте завтра ко мне со своими предложениями, кого хотите видеть в группе. А нам еще с Духовщиной связаться надо… порадовать людей, что приедем. – Еремин поднялся первым, показывая, что разговор закончен.

* * *

Максимыч провалился в сон. Дом окутал его заботой и уютом, убаюкивая теплом, звуками житейской возни матери на кухне, тихим монотонным голосом отца, который рассказывал очередные новости. Последнее, что он еще слышал, – это как мама возмущалась, что сын шляется целый день голодный по поверхности, и она сейчас что-нибудь быстренько придумает. Он сел рядом с отцом, откинувшись на спинку старенького дивана, честно собираясь дождаться этого «чего-нибудь». Накопившаяся за день усталость тут же взяла в плен, спеленав по рукам и ногам, положила пудовые гири на веки. Он даже не понял, как очутился в своей кровати, и заботливые руки матери укрыли его колючим, но таким желанным одеялом. Провалился в омут Морфея – без сновидений, какой-то предварительной дремы. Чик – и выключили сознание.

Чик – и включили.

Утро. Черт его знает – утро ли? Свет в коридоре горит. Ночью его приглушают, оставляя только дежурные лампы. Значит, уже день.

– Кто сказал, что Бог снов ласков? Влепил, как дубиной по башке, да так, что она гудит до сих пор. Гудит и урчит. – Максимыч потянулся.

Из коридора аппетитно потянуло котлетами и снова заурчало. «Слава богу, это в животе, а не в голове. Неудивительно, я же ел последний раз больше суток назад». Максим сел на кровати, свесив босые ноги на холодный кафельный пол, и еще раз потянулся. В темную комнату заглянуло лицо матери, обрамленное светлыми волосами, светящимися в свете электрической лампочки, как нимб.

– Проснулся? Вставай, соня, уже второй раз котлеты разогреваю, – мать улыбнулась и исчезла за дверью.

«Хорошо дома! Почему-то эта мысль приходит в голову только после тяжелого рейда, и хватает ее ровно на день. Да какой там на день – уже к обеду буду метаться по бункеру, ища повод, чтобы выйти на поверхность».

Котлеты удались. Максим, честно, и не знал, что мама делала плохо. Если она бралась за дело – сделано оно было на все сто, а может, даже и на двести. Причем независимо от того, котлеты это или сложная операция. Прямо посреди завтрака, а скорее, судя по стрелкам на часах, обеда, когда Максим с сомнением приглядывался к четвертой котлете, в комнату заглянул Латышев. Он бесцеремонно уселся рядом с другом, заглянув в его тарелку.

– Котлетки? Не будешь?… А я поем. Пока ты тут дрыхнешь, я, как заведенный, по всему Измерителю ношусь, – он подвинул тарелку к себе, отобрал у Максима из рук вилку и запихнул котлету к себе в рот целиком. – Ты жнаешь… блин, горящая, – он прожевал котлету и помахал рукой на обожженный язык. – Еремин с Васильевым группу формируют. Ты да я, Торгачев нам в начальники экспедиции, ему в помощь двух-трех пулеметчиков – еще не решили, Васильев пулемета еще одного жмотится – двух водил, ну и медика.

– А чё так мало?

– Народу много назад везти надо, поэтому загрузка по минимуму.

– Не хватит. Надо еще хотя бы парочку: Молодого взять, ну и Данилу.

– Данилу не пустят, я уже предлагал. Он большой, да и дома оставить надо же кого-то. Но Молодого можно выторговать, – Саныч с тоской посмотрел на еду, стоящую на краю стола. – Слушай, дай мне еще котлетку? Голодный, как волколак, а Маринка, мать твоя, такие вкусняшки делает, что можно вместе с вилкой проглотить.

– Бери, конечно, – Максимыч подвинул сковородку ближе к другу. – А медиком кто? Тетя Надя, вроде, уже немолода, да и на поверхности не была ни разу. Неужто батя мой собрался?

– А вот тут смешно. Да, он хотел, но Еремин сказал: негоже, чтобы Сенатор в полевого санитара переквалифицировался. Тогда Максим рекомендовал… – Латышев запихнул себе в рот очередную котлету и многозначительно замолк, пережевывая.

– Да не томи уже…

– Да что тут непонятного – Алинку твою! Сказал, что ручается за нее. А она, как услышала, что ты в группе, так чуть опять из «комбеза» не выскочила – когда, говорит, поедем? Готова хоть прямо сейчас.

– Кто?!! – Максим замер, переваривая информацию. – Они что там, с ума сошли? Она ж безбашенная!

– Не, тут ты не прав. После той экскурсии на поверхность подуспокоилась чуток девка.

– Именно, что чуток!

Саныч усмехнулся.

– Не наговаривай на девчонку. Нормально ее поверхность подрихтовала. Мозг вывихнутый вправила – и на место поставила. Делом, видишь, занялась. Поняла, что амурные дела – это совсем не главное. Да и то, что наверху творится, она посмотрела и, думаю, теперь дуром не полезет туда, куда не следует. Слыхал: за битого двух небитых дают, – он отодвинул пустую тарелку. – Да и кого тогда, если не ее – мать твою или отца?

– Я с ней поговорю… Если из-за меня… чтобы и не думала.

– Спустись на землю. Конечно, из-за тебя, как же иначе. Но не только. Частично, так сказать. – Латышев поднялся. – Ладно, ты тут разбирайся со своими бабами, а я пошел Молодого выторговывать. А то действительно маловато как-то – будем метаться по всему автобусу.

Максим проводил взглядом скрывшегося за дверью друга. Слова его заставили задуматься. А действительно – чего он хочет? И важно ли то, чего он хочет? Он хочет быть с Ириной, а она против. Зато Алина хочет быть с ним, против чего уже он сам. Вот такая «мертвая петля», и как из нее выбраться, Максим не знал. А впрочем, что врать-то себе – знал. Способ был один: разрубить этот узел, потому что, распутывая его, запутаешь еще больше.

* * *

«Даже и не знаю, что лучше: умереть или вот так лежать одной… прикованной к кровати. Это уже последняя стадия одиночества, когда даже перевязка, сопровождающаяся острой болью, превращается в радость. Потому что не одна, потому что рядом Алинка, тетя Марина. Даже пускай дядя Максим, хотя он особенно не церемонится, и во время его перевязок хочется просто выть от боли».

Ирина попыталась немножко повернуться на бок, но долго пролежать так, когда нога зафиксирована на шине, не смогла: от неудобной позы заныл сустав вывернутой ноги, и пришлось лечь обратно на спину. Взгляд уперся в опостылевший потолок, изученный до мелочей. Казалось, закрыв глаза, можно восстановить его в памяти до самой последней шероховатости, воспроизвести в точности «рисунок» трещинок на старой штукатурке. Ирина с тоской скосила глаза на стену. Белый кафель тоже нисколько не изменился за те последние пять минут, пока она на него не смотрела. «Кто сказал, что белый цвет успокаивает? Он раздражает… нет, не так – он бесит! Куда все подевались? Ту же Алинку где черти носят? Сестра называется – бросила меня тут одну. Хоть бы книгу какую принесла». Что мечтать о несбыточном, врачи строго-настрого запретили читать. Первое, что попросила Ира, когда сняли повязку с глаза, – принести книгу из дома, но получила категоричный отказ. Алинка, не послушавшись, притащила из дома томик ее любимых стихов, который стоял у Иры на полке над кроватью вместе с другими книгами, но схлопотала от тети Марины такой нагоняй, что, когда Ира попросила это снова, сделала такие глаза, будто та потребовала принести ей флакон с ядом. Очень хотелось домой – в маленькую комнатку, которую они делили с сестрой. Не было бы так одиноко. Туда навещать ее смогли бы приходить друзья, ученики, Максим… «Вот его я бы хотела видеть в самую последнюю очередь. Слишком больно! Душу выворачивает наизнанку. Не могу…»

Дверь приоткрылась, и в больничную палату зашел Максим Изотов-младший. «Легок на помине. Как специально: когда и так плохо, когда накрутила себя еще больше, является, чтобы добить». Ирина демонстративно резко отвернула голову к стене. Так резко, что что-то хрустнуло в шее, затылок прострелила резкая боль, а в глазах потемнело. «Надо будет полегче с резкими движениями, а то так можно себе и шею свернуть. Обидно будет, пережив дракона, загнуться от чрезмерной гордости». Закусив губу, Ира дождалась, пока пелена с глаз сошла, и перед ними сфокусировались «милые сердцу» ровные квадратики кафельной плитки. «Вот чего он стоит, молчит? Разве непонятно, что я не настроена разговаривать. Еще разревусь, а моей порванной рожице только слез и не хватает. Тогда точно…» Что точно она не успела подумать, потому что фигура Максима заслонила собой лампу, и тень накрыла ее, словно покрывалом, что говорило о том, что он наклонился над кроватью. Этого она уже стерпеть не могла. Повернув голову на подушке, Ира смерила парня злым взглядом своего налитого кровью глаза. Рубец, который проходил через всю правую половину лица, пылал огнем на бледной коже, а здоровый глаз, как бездонный колодец с широким черным зрачком, неотрывно следил за реакцией визитера.

Максим от неожиданности отпрянул от кровати.

– Что, красивая? – голос Ирины был тихим, но твердым.

Изотов стушевался.

– Просто не ожидал… ты так резко повернулась…

– Ты не ответил.

Максим посмотрел ей в глаза и, ничуть не сомневаясь, тихо произнес:

– Красивая.

Теперь стушевалась она. Как трактовать это его: «красивая»? Издевается? Она посмотрела в его глаза – грустные, но нет в них жалости, а скорее сожаление и… стеснение.

– Что пришел? Уходи, я не хочу разговаривать.

Максим открыл было рот, что-то сказать, но пожал плечами и повернулся к двери. Возле самого выхода остановился и посмотрел на Иру.

– Я попрощаться пришел.

– До свидания.

Он усмехнулся:

– Свидания может больше и не быть. Уезжаю.

– Далеко?

– Да, ты, наверное, слышала, что в Духовщине обнаружилась группа выживших – вот завтра едем их оттуда вызволять.

Да, что-то такое она слышала. Алинка, конечно, не утерпела и рассказала сестре сплетни, кочующие по бункеру, чтобы хоть чем-то скрасить ее серо-белые больничные будни.

– Ну, ты же вернешься?

– Если повезет… но дело даже не в этом. Ты права – насильно мил не будешь. Я не хочу, чтобы при виде меня ты всегда злилась. Поэтому прости за все и прощай, больше я тебя не побеспокою, – с этими словами Максим вышел из палаты, оставив Ирину снова одну.

Звенящая тишина и пустота. Слеза текла по щеке симметрично капельке крови по шее из лопнувшего шва на затылке. Как-то не так она себе представляла расставание. «Ты же сама этого хотела, чего тогда ревешь, как дура? Почему же так хочется крикнуть, чтобы он вернулся. И это его “красивая”. Без сарказма, без жалости, будто и не видит ее шрамов». И главное, что больнее всего, настолько, что она забыла про боль в затылке, про струйку крови из-под повязки – Максим действительно прощался. Она почувствовала. Он решил для себя, что, как бы ни сложилась эта поездка в Духовщину, – он ее отпускает. И прощается: «Прости и прощай». Так говорят, когда уходят навсегда. Это нельзя было не почувствовать. Это «навсегда» напугало ее еще больше. Она не хочет навсегда. Одно дело знать, что он тут, рядом, счастлив, иногда маячит вдали, а другое – «навсегда». Тогда она совсем одна. На это самое страшное «навсегда».

Ира смахнула слезу со щеки, размазав каплю крови по подушке. Вперив взгляд, полный тоски, в закрытую дверь, прошептала:

– Я буду ждать тебя… только не «навсегда»…

Глава 4

Осада

Слухи по общине распространились со скоростью света, точнее, скорее, звука. Передавая из уст в уста, уже через час после сеанса радиосвязи все жители Духовщины знали, что помощь будет. Надо лишь немного подождать, продержаться. Если верить смолянам – дня два-три, которые они попросили, чтобы подготовиться к далекому путешествию. Появилась надежда. Надежда и цель. А ведь это великое дело, когда знаешь, чего ждешь. Из источника под названием надежда черпаются силы.

Правда, держаться пока было особо не от кого. После пробной атаки парочки медуз городок словно вымер. Не было видно даже бродячих собак, ранее подбиравшихся к самым стенам общины, чтобы поживиться какими-нибудь отбросами. Тишина настораживала, если не сказать большего – пугала. Леший отправлял разведывательные группы охотников к окраинам, и те сообщали, что город уже на две трети окружен водой, а на северо-востоке болото даже перебралось через окружную дорогу, подтопив окраинные дома и стадион школы. На удивление, медузы в город влетать не спешили. Отряды докладывали, что мутанты бесчисленными полчищами плескались в мутной воде, ныряли, иногда взлетая над гладью болота на несколько метров, словно обозревая окрестности будущего сражения, и медленно опускались назад в булькающую жижу.

Леший стоял на смотровой площадке, оборудованной на крыше здания, под которым находилось убежище общины, и всматривался в даль. Туда, откуда должен появиться очередной посланный им разведывательный отряд. Последний раз он поднимался сюда около года назад, хотя сам распорядился устроить тут наблюдательный пункт. Все было как-то не до того… Постоянные дела по организации быта общины не позволяли отвлечься. Да и сейчас – если бы не нужда, то, скорее всего, он не стал бы карабкаться по шаткой проржавевшей лестнице.

Город с крыши самого высокого здания выглядел иначе, чем если ты видишь его с земли. Если не присматриваться, то разрушения скрывались в густой растительности, и казалось, что Духовщина продолжает жить. Маленький мирный городок. Аккуратные одноэтажные домики, прямые узкие улицы, просторная центральная площадь с маленькой фигуркой Потемкина и сплошная зелень. Городок словно заключил с природой союз и мирно сосуществовал с ней, не пытаясь поглотить урбанистическими пейзажами ее красоту. Только где-то далеко слева в туманной дымке возвышались «мертвые» корпуса предприятия, где в советские времена работала половина жителей. Леший поднес к глазам бинокль. Туман в той стороне поднимался с болот, которые уже полностью затопили поселок Льнозавода. Значит, с северо-запада дорога на Ерыши тоже отрезана. Он перевел бинокль на север, туда, где, бесконечная по меркам маленького городка, Смоленская улица уходила в сторону большака, ведущего в поселок Озерный. Где-то там сейчас рыскает посланный им отряд, пытаясь понять, сколько времени у них еще есть. Как близко подошла вода в той стороне к домам, было непонятно. Окраины города, где раньше стоял частный сектор, заросли одичавшими садовыми деревьями и представляли собой непролазную чащу. Леший вспомнил, как продирался сквозь такой же бурелом, удирая от преследовавшей его медузы. «А это, кстати, мысль!» Он повернулся к наблюдателю:

– Позови мне сюда Ржавого. Я пока понаблюдаю вместо тебя.

Молодой, курносый, лопоухий и конопатый парень, ровесник Гришки, имя которого Леший и не помнил, улыбнулся и ответил:

– Зачем бежать? Сча будет сделано, – с этими словами он перегнулся через парапет и гаркнул своей луженой глоткой: – Ржавого к командиру!

Внизу команду эхом подхватило несколько голосов, и уже через пару минут лестница заскрипела под тяжелой фигурой бывшего полицейского. Его голова с копной непослушных рыжих волос показалась из люка, и озорные голубые глаза вопрошающе посмотрели на Лешего.

– Залезай. – Старый воин подошел к самому краю крыши и облокотился на парапет. Внизу за периметром жизнь текла своим чередом: на поле копошились фигурки женщин и детей, на вышках стояли охотники, внимательно всматриваясь в пустынные улицы. – Иди сюда.

Бывший полицейский нахлобучил на голову выцветшую от времени серую форменную кепку, с которой никогда не расставался, и подошел к начальнику.

– Чего хотел?

– Знаешь, чего я подумал: твари эти летают невысоко, в основном земли касаются, ну, разве что иногда, на короткое время, могут метров на пять «подпрыгнуть» перед атакой.

– И к чему ты это? Рубеж у нас – стандартная бетонная плита двух с половиной метров, а местами и ниже. Они наш заборчик перемахнут и не заметят.

– Вот и я про то. Я тут вспомнил, что, когда с той гадиной в пятнашки играл, ее сад очень замедлял, а местами и вообще останавливал. Надо, пока у нас время есть, загородить подходы к общине. Вон, смотри, – Леший показал на улицы, хорошо просматриваемые сверху. – Мы их ждем с двух сторон: оттуда и вон с той стороны, по Луначарского. Там завалим тополь, надо, чтобы он кроной лег прямо по улице, – новый жест, в сторону высокого раскидистого дерева, стоящего прямо на перекрестке. – Если удачно положить, перекроет своими ветками всю улицу. И на перекресток Смоленской – Советской тоже парочку деревьев притащим.

Ржавый почесал в затылке.

– А если дворами обойдут?

– Накидаем хлама там всякого, веревок натянем, они в этот лабиринт и не сунутся. Нам главное улицы перекрыть, чтобы время выиграть.

– Сделаем, командир. А на юге как же? Если они со спины сунутся?

– Нет, эту улицу закрывать нам нельзя, мы с той стороны помощь ждем. Будем так держать… Хотя знаешь что, тезка, ты попробуй выходы на нее по возможности перегородить, но в первую очередь – основные направления. Чую, мало у нас времени осталось – затишье перед бурей.

– Не боись, командир, сделаем все в лучшем виде. Наплетем такой паутины, что все пауки от зависти попередохнут, а медузы свихнутся, решая наши головоломки!

С этими словами Ржавый козырнул и убежал выполнять приказание.

«Хороший парень». Леший вспомнил, как увидел его впервые, в тот самый день. Растерянный молоденький сержантик в новой полицейской форме возле своего патрульного «бобика». И его полная безнадеги фраза: «Я был в Савино – над Смоленском гриб…», изменившая мир. Подписавшая смертельный приговор почти всем его землякам. Почти всем… если бы не отставной спецназовец. Он устал тянуть на себе эту общину, не физически устал – морально. «Но надо потерпеть. Еще пару дней потерпеть… Потерпеть…»

Внизу, во дворе, деловито засуетились люди. Ржавый, громко раздавая команды, формировал бригады для рубки деревьев, собирал охотников для охраны рабочих, слышался лязг собираемого инструмента. Старый учитель загонял своих неслухов в бункер, лишая их главного развлечения – удовлетворения детского любопытства. Старик явно не справлялся, дети норовили улизнуть, чтобы влезть в самую гущу событий. Они бегали от Артемича вокруг колодца и перегонного аппарата, громко хохоча и воспринимая все это, как забавную игру. Дело кончилось тем, что Химик, устав от галдежа, схватился за свой педагогический аргумент – широкий кожаный ремень. Дети, попав в капкан из двух взрослых, с визгом бросились наутек, к дверям больницы. Учитель взглянул на деланно хмурое лицо Химика, благодарно ему улыбнулся и шаркающей походкой поплелся за скрывшимися в здании учениками.

Наблюдая за всем этим с крыши, Леший поймал себя на мысли, что, наверное, вот так их и видят умершие. Он никогда не был приверженцем идеи о загробной жизни, всю жизнь прожив закоренелым материалистом, и мало того, по роду своей профессии немало людей отправил в эту самую загробную жизнь. Но в последнее время подобные библейские сюжеты слишком часто навещали его во снах. Старый солдат тряхнул головой, отгоняя от себя крамолу.

– Разведчики! – лопоухий наблюдатель протянул Лешему бинокль, указывая в дальний конец улицы. Вдали появились три маленькие фигурки. Леший поднес прибор к глазам. «Слава богу, все целы». Три разведчика бежали трусцой по прямой улице, огибая редкие остовы ржавеющих автомобилей. Командир дозора, неугомонный Михей, бежал последним, часто оглядываясь назад и практически пятясь, как рак. Рабочие уже притащили первые небольшие деревья и, пропустив прибывших охотников, установили их так, чтобы кроны полностью перегородили улицу. Леший вернул бинокль наблюдателю и пошел к люку. «Пора возвращаться на грешную землю».

Спустившись по шатким ржавым перекладинам, он легко сбежал по многочисленным обшарпанным лестничным пролетам – успел вовремя. В тот момент, когда он вышел на улицу, во двор уже заходили разведчики. Михей взял протянутый ему охранником кусок ткани и вытер мокрое от пота лицо и шею. Длинные мокрые волосы падали на глаза, поэтому разведчик тряхнул головой, откидывая их назад. Он подошел к привратной вышке и устало опустился на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на смотровую площадку.

– Что, тяжко? – Леший подошел к разведчикам. – Отпускай молодежь, пускай отдохнут. Кажется, скоро мы все тут попотеем.

Михей кивнул и жестом показал своим подчиненным, чтобы они шли в бункер. В эту минуту раздался громкий треск – огромный тополь медленно наклонился и, громко шурша листвой, рухнул вдоль улицы Луначарского, перегородив своими раскидистыми ветками весь проезд в центр.

– Да… Молодцы… – Михей все еще никак не мог восстановить дыхание, – что решили перегородить…

– Так что там? Ты так бежал, будто за тобой стая чертей неслась.

– Побежишь тут. Припустишь так, что чемпионам завидно будет.

– Да что ты там такого увидел?

– Чуть не обосрался от страха. Вначале все как бы было без приключений. Мы устроили в крайнем доме на втором этаже наблюдательный пункт. Медузки плещутся себе – тишь да благодать. А потом все вдруг повылезли из воды, как грибы на полянке, и уставились на нас.

– Как это уставились? У них же глаз нет, они только на движение реагируют.

Михей стянул тяжелую пожарную куртку и бросил ее прямо на утоптанную землю рядом с собой.

– Все они видят, – он зло посмотрел из-под непослушных мокрых прядей, – не знаю, как там было у тебя, а я действительно чуть не обделался, когда они все на меня пялиться начали. Аж пот холодный прошиб. Будто кто тебе под шкуру лезет. – Охотника даже передернуло, когда он вспомнил об этом. – Может, так, только когда они вместе?

– Ты хочешь сказать, это какой-то коллективный разум?

– Кто их знает, какой у них там разум. Но страшно до чертиков.

– А дальше что?

– А дальше они как по команде поднялись и поплыли в сторону города. Медленно так, как шарики над водой.

– Smoke on the Water[29], – задумчиво произнес Леший.

– Чего?

– Да так вспомнился образ… Рассказывай, что дальше.

– А дальше все. Извини, но я их дожидаться не стал – до нашего наблюдательного пункта с километр было, поэтому мы по-быстренькому свернулись, и сюда.

– И как ты думаешь, за сколько времени они до нас доберутся?

Михей пожал плечами:

– Кто их знает? Может, час, может, два. Но думаю, что сегодня, в любом случае, они к нам прилетят.

Леший посмотрел на уставшего охотника.

– Ладно, Михей, иди к своим, отдыхай. А я тут еще побуду.

Алексей вышел за ворота. «Вот, думал, будет у нас денек-другой передышки, после чего сможем спокойно унести ноги. Нет, жизнь такая штука, что не позволяет добиться того, чего хочешь, легким путем. А если и позволяет, то потом все равно берет свою цену».

К нему подбежал Ржавый:

– Ну, что сказал Михей?

– Сказал, что у нас нет даже дня. Пара часов в лучшем случае.

Ржавый растерянно оглянулся на баррикады.

– Улицы мы закрыли, сейчас дворами занимаемся. Думаю, успеем. А вот что делать с прудом перед старым корпусом больницы, даже и не знаю… Подходы к нему мы перекрыть не успеем, а твари, наткнувшись на нашу баррикаду, обязательно найдут к нему дорогу. Да и Смоленская открыта с юга. Обойдут нас. Зажмут в клещи.

– Да проблема. – Леший хорошо помнил этот большой пруд. За ним начинался частный сектор, дома стояли широко, и что-то загородить там не получится при всем желании. – Ладно, что уж там… времени даже на сожаление нет. Выставь усиленный заградотряд на периметр, выходящий к пруду. Самых метких поставь, чтобы ни одна тварь к забору не прорвалась. А я, пока еще можно, посмотрю въезд в город, может, что-то можно еще сделать. Дай мне трех человек, а на рубеж возле пруда Гришку пошли, он парень толковый, все правильно сделает.

– Людей, конечно, дам. Только ты там долго не ходи, чтобы я не волновался.

Леший улыбнулся.

– Договорились.

Они дошли почти до самой околицы. Город был тих, словно испуганный котенок, и казалось, что он тоже ждет. Даже с первого взгляда стало понятно, что заткнуть все дыры, выводящие на главную улицу, быстро не получится. Была бы у них хотя бы неделя, тогда… но что мечтать – недели у них не было. Не было даже дня. Поэтому Леший на обратном пути пытался найти удобную точку, чтобы было где поставить заградительный отряд. Они дошли почти до самого рубежа. Леший придирчиво присматривался к каждому дому: прикидывал пути отхода, залезал через разбитые окна в комнаты, рассматривая сектора обстрела, но каждый раз шел дальше с недовольным лицом. Не приспособлен был городок для обороны, как ни крути. Проще было обнести его стеной, как в стародавние времена, чем найти узлы обороны внутри. А оставить людей на неподготовленной площадке – это гарантировать им быструю и мучительную смерть.

Когда Леший уже решил, что просто усилит дозор на южной вышке, взгляд его остановился на пожарной станции. «Добротное здание, проезд по Луначарского закрыли, так что фактически надо держать только южное направление на Смоленской… то, что надо». Командир повернулся к сопровождающим его охотникам, окинул их взглядом. Старшего он знал – толковый мужик. Невысокий, коренастый, сильные руки с большими, как лопаты, ладонями. Такой медузу и голыми руками напополам разорвет. И прозвище подходящее – Боров. Привязалась к нему эта кличка после того, как мужик притащил на себе первую свинью, от которой и пошло все животноводство в общине. Так и повелось. В охотниках уже много лет, еще в первые рейды с ним ходил. Также имелись два юнца, только что вылезших из-под крыла Артемича. Взгляды решительные, лица бледные – волнуются, но готовы мир спасти, подвиг совершить, горы свернуть. Алексей ухмыльнулся и обратился к старшему:

– Давай со своими тут обосновывайся. И смотри за молодежью, чтобы не геройствовали без толку. Ваши два арбалета и лук тут все хорошо перекроют. Чтобы не случилось, держите свой рубеж – он очень важный, мы с этого направления помощь ждем. Все понятно?

Боров почесал толстыми пальцами шею, заросшую щетиной.

– А чего непонятного, понятно, – и, уже успокаивающе, широко улыбнувшись, сказал: – Не волнуйся, Леший, будет все путем. Ни одна гадина мимо не пролетит.

– Смотри, Боров, только на тебя надеюсь. Главное, близко не подпускайте – не забывайте, как они взрываются. А то и вас обожжет.

«Успокоенный», Леший трусцой побежал в сторону ворот общины. Было полное ощущение, что от каждой секунды зависит чья-то жизнь, поэтому, когда он приблизился, тишина показалась гнетущей. Нет, все было нормально, но в воздухе висело напряженное ожидание. Люди распределились вдоль стен и шепотом переговаривались, стараясь не повышать голос, хотя ближайшие улицы были так же пустынны, как и всегда. Казалось, эта тревога становилась материальной – ее можно было увидеть и пощупать. Ржавый стоял у своего автомобиля. Увидев Лешего, он вздохнул с явным облегчением:

– Слава богу, а то я уже волноваться начал!

– А что-то уже произошло?

– Нет… – экс-полицейский пожал плечами, – пока нет. Знаешь, может, Михей ошибся? Ну, повылезли они из своей лужи на наших ребят. А теперь нет там никого – так обратно и залезли. Купаются там в свое удовольствие, а мы тут трясемся. Может, если не трогать их, и удастся тихой сапой дождаться каравана из Смоленска?

Леший ухмыльнулся.

– Все может быть, а что не может быть, то бывает чаще всего. Поэтому тут вопрос такой – лучше мы будем готовы, чем не готовы.

Сверху раздался громкий свист. Леший задрал голову, пытаясь разглядеть на крыше здания наблюдателя.

– Пошли, посмотрим. Думаю, сейчас станет понятно, чего нам ждать в ближайшее время.

Пока поднимались, Леший подробно объяснил Ржавому, где оставил «засадный полк», сокрушаясь, что защитить город при такой застройке и с таким «войском» не смогли бы ни Кутузов, ни Суворов. Забравшись на крышу, они огляделись по сторонам. На первый взгляд ничего не произошло. Улицы были так же пусты, ветер гонял вечный целлофан, который застревал в ветках сооруженных преград.

– Чего, соловушка, свистел?

Наблюдатель, не говоря ни слова, передал Лешему бинокль и указал в сторону центральной площади. Старый охотник поднес окуляры к глазам. Ничего не увидев, подкрутил колесико настройки. Церковь Святого Духа резко приблизилась. Ее выцветшие розовые стены и некогда синяя, а ныне местами проржавевшая крыша, казалось, звали в лоно религии. Даже массивная дубовая дверь, когда-то аккуратно запертая на замок батюшкой, будто ожидала, что ее откроют прихожане. Нет уже того батюшки, да и число прихожан резко сократилось – из прихожан остался только бронзовый Гришка Потемкин. Его потускневшая и грязная, засиженная пернатыми голова, меньше всего была похожа на медузу.

– Чего?… – Леший отстранился от окуляров.

– Дальше, за братским кладбищем.

Леший перевел бинокль правее. «Пушка времен Великой Отечественной – гаубица «МП-20», если мне память не изменяет. Гроза немецких танков». Он перевел взгляд дальше – мемориальные плиты из черного мрамора. «По справедливости, рядом с именами погибших при освобождении Духовщины воинов надо выбить имена жителей города, всех без исключения. За братским кладбищем…»

Прямо возле памятника висела крупная медуза. Таких Леший еще не видел. Раза в полтора больше той, которая за ним гонялась. Она застыла, легко касаясь крайней мемориальной доски, словно ощупывая ее. Из-за памятника выплыли еще парочка. «Началось в колхозе утро!» Он перевел бинокль в сторону Смоленской улицы, там, откуда появился отряд разведчиков.

– У ё…!!!! – вся улица была заполнена мускулистыми телами. Они толкались, протискиваясь по узким проходам между домами, вываливались на простор широкой улицы и медленно продвигались вперед в общем потоке.

Леший снова перевел бинокль на площадь. По Братскому мемориалу «слонялись» уже более десятка медуз, а из-за домов появлялись все новые и новые особи. Уже сейчас, навскидку, с двух сторон к рубежам приближались не меньше нескольких сотен опасных мутантов. А ведь даже пара десятков представляла для выживших угрозу, которая заставила их покинуть насиженное место. Леший развернулся к своему заму:

– Ржавый, прикажи, чтобы все защитники рубежа надели пожарные куртки. И вообще все, что есть выноси: «боевки», ОЗК, кожаные зимние охотничьи куртки. И чтобы на каждом рубеже было хоть по одному огнестрелу. К забору медуз не подпускать. Бейте по скоплениям. И главное, чтобы возле каждого забора стояли бойцы с длинными баграми или шестами какими-нибудь. Если тварь попытается «перепрыгнуть» рубеж, толкайте ее назад.

– Понял.

– Давай, дуй вниз, у нас до контакта полчаса осталось, не больше. Я тут еще понаблюдаю.

Бывший полицейский скрылся в люке исполнять приказание, и уже через пару минут бабы потащили своим сыновьям, отцам, братьям, мужьям одежду, увещевая тех, что это не их личная прихоть, а распоряжение самого Лешего. Алексей сверху наблюдал, как обороняющиеся с ворчанием натягивали неудобные, стесняющие движения куртки и прорезиненные плащи, но перечить никто не стал – для всех было достаточно того, что их кумир сказал, что так надо. А он никогда не ошибался.

Вдоль забора по протоптанной тропинке стали прогуливаться великовозрастные юнцы, вооруженные длинными пожарными баграми. Неся их наперевес, словно древние алебарды, они полностью осознавали свою значимость, как последний рубеж обороны.

Леший еще раз осмотрел периметр. Везде: на помостах, идущих вдоль забора, на сторожевых вышках стояли люди, вооруженные арбалетами и луками, вдоль рубежа – патрули с баграми. Женщины и дети укрылись в подвале. «Вроде, ничего не забыл. Жаль, огнестрела мало. Точнее, охотничьих ружей хватает, а вот боеприпасы к ним можно по пальцам пересчитать на каждый ствол. Сюда бы на крышу одного человека с, хотя бы, карабином, да чтобы патронов в достатке – и ни одна сволочь близко бы не подлетела».

Первые медузы появились возле полуразвалившегося кинотеатра «Заря». Было полное ощущение, что разведчики, взобравшись на взгорок (а старое здание клуба стояло на небольшой высотке, и к нему вела довольно длинная, заросшая мхом лестница), осматривали место будущей битвы. Под ложечкой у старого воина неприятно засосало, а где-то в области затылка появился нестерпимый зуд. Так было всегда, когда он всем своим нутром ощущал угрозу. Алексей поежился и не смог противиться тому, чтобы не оглянуться. «Нет, сзади все спокойно. Не зря Михей испугался – привычное, но жуткое ощущение, словно кто-то чужой и опасный затаился за спиной, выбирая время и место, чтобы вцепиться тебе в загривок. А ты, как не крути головой, все равно его не увидишь».

Такое ощущение, что медузы появлялись прямо из-под земли. Вот только что место было пустым, и только ветер, загребая пыль и прошлогодние листья, гонял их по улицам, а через несколько секунд, когда Леший переводил бинокль снова туда же, там уже красовалось серо-голубое мясистое создание. Парило себе в нескольких сантиметрах над асфальтом, лениво перебирая щупальцами, будто показывая всем своим видом, что оно тут совершенно случайно и ничего плохого делать не замышляет. Медуз становилось все больше и больше, и по мере этого давление на затылок у Лешего усиливалось. Он уже не сомневался – сейчас начнется. Но мутанты пока держались в отдалении, не подлетая к сооруженным из деревьев баррикадам. Парили в сторонке, гоняясь за целлофаном и листвой, иногда сталкивались между собой, и в такие моменты висели друг напротив друга, «пялились», словно выясняющие отношения молодые бычки, не поделившие полянку. Только те, что были возле кинотеатра «Заря», висели на одном месте и, кажется, даже не шевелились. Застыли, словно памятники. И давление на мозг, когда Леший переводил на них прибор, заметно усиливалось.

Как не ждал Орехов атаку, но все равно начало ее пропустил. Медузы вдруг, без какого-то сколь-либо заметного сигнала со стороны, побросали все свои «дела» и устремились в сторону людей. Довольно быстро приближаясь к баррикадам, они подлетали, как прыгуны в высоту во время разбега, перед тем как взять рекордную высоту. Лучники выпустили стрелы по дуге, попытавшись накрыть приближающуюся лавину, но залп явно опоздал – основная масса противника миновала зону поражения. Пара взрывов, раздавшихся сзади, только подхлестнула атакующих. Десяток особей достигли преграды и, оттолкнувшись мускулистыми щупальцами от асфальта, взлетели метров на пять над улицей. Целый рой арбалетных болтов, пробивая сквозь кроны сваленных в кучу деревьев, вонзился в мутантов. Несколько взрывов слились в один протяжный грохот. Яркая вспышка ослепила Лешего, и он непроизвольно прикрыл глаза рукой.

– Твою мать!.. Они нам так всю баррикаду разнесут.

Свист в ушах утих, и зрение постепенно восстановилось. Алексей осмотрел результаты первой атаки. Баррикада устояла. Крайние наружные ветки обгорели, но высота преграды, на первый взгляд, не уменьшилась. Несколько медуз лежали на асфальте, оглушенные или утыканные, как булавочные подушечки, иголками-стрелами. Они слабо шевелили щупальцами, безуспешно пытаясь оторвать свой неожиданно возросший вес от земли. Пробитые газовые пузыри потеряли летучий газ, превратив опасных мутантов в копошащуюся гору слизи. Одна живая медуза застряла на самом гребне баррикады. Взрывной волной ее заперло, словно птичку в клетке. На удивление ни одна стрела или арбалетный болт ее серьезно не повредили, и монстр, запутавшись в ветвях, силился выбраться наружу.

Леший перевел окуляры на «смотрителей». Ничего нового – как висели, так и висят, даже не почесались. Интересно, так ли это ими задумывалось изначально? На месте погибших уже беззаботно ковырялись новые медузы, словно ничего не произошло. «Ваш ход, как говорил бывший “царь-батюшка”, наши уважаемые зарубежные партнеры. Ничего не изменилось, только рубеж теперь больше смахивает на простой забор, а “партнеры” норовят сожрать уже в прямом, а не в переносном смысле».

За спиной раздался довольно сильный взрыв, потом еще один. Леший резко обернулся, но обзор загораживала крыша. Пришлось сняться с насиженного наблюдательного пункта и перебежать на противоположный край здания. Пока Орехов добрался до него, рвануло еще три раза. Возле пожарной части явно развернулось целое сражение.

Раскидистый старый тополь, который положили вдоль улицы Луначарского, казалось, полностью перекрыл своей кроной весь проезд. Но, как оказалось, именно что казалось – медузы нашли маленькую лазейку и, протискиваясь в нее по одной, выскакивали на перекресток прямо под стрелы засадного отряда, оставленного Лешим в пожарной части. Пока ребята справлялись. Скорее всего, дырка была небольшая, что не позволяло медузам пойти валом и задавить защитников числом. Угол здания полностью перекрывал обзор и не позволял понять, сколько монстров пытается пролезть в это иголочное ушко. Прогремел еще один взрыв, разметавший ошметки медузы по перекрестку…

Все… Тишина. Больше никто не появлялся. Или перебили всех атакующих, или число потерь достигло какого-то определенного уровня, после чего инстинкт или все тот же глобальный разум медузьего сообщества отменил нападение.

Леший вернулся и, встав в полный рост, осмотрел город в бинокль. Весь центр и северо-восточная часть Духовщины были полностью оккупированы медузами. Они были везде. Сотни особей низко парили по улочкам, перекрывая саму возможность выйти за ворота общины. День подходил к концу. Солнце уже приблизилось к горизонту, снова окрашивая дома в оранжевые тона. Казалось, что город уже горел, захваченный врагом. «Встретим ли мы следующий день?»

– Будь они неладны! – Леший непроизвольно потянулся к кобуре с «макаровым» на поясе, хотя попасть с такого расстояния в «смотрящих» из пистолета просто нереально, да и из «укорота»… только перевод патронов, которых и без того даже на застрелиться не хватит.

Казалось, медузы забыли о людях. Попробовав взять защитников на «слабо» и потерпев неудачу, они потеряли к этим двуногим всякий интерес. Заполонив город, мутанты бесцельно фланировали по узким улицам, не пересекая невидимую границу, которая определялась полетом стрелы. Но что будет ночью? На удивление, Леший не знал ответа на этот вопрос. Может, медузы только и ждут темноты, чтобы пойти в следующую атаку, а может, все с точностью до наоборот – они дневные животные, потому и успокоились. Это незнание напрягало. Чего ждать?… В любом случае надо использовать это затишье в свою пользу. Леший протянул бинокль наблюдателю:

– Если что увидишь – три зеленых свистка!

– А что – «если что»?

Леший пожал плечами. Если бы он знал.

– Что-нибудь непонятное… какие-то изменения в их поведении. – Он направился к люку. «Черт его знает, когда и какие – тут все непонятное и непредсказуемое. Задал я парню задачку. Обсвистишься тут, как соловушка».

Он быстро спустился по лестницам во двор. Внизу было намного темнее – вечер уже вступал в свои права, близлежащие дома исказили сумерки, придавая им причудливые формы. Длинные тени накрыли землю, на вышках зажгли факелы, которые скорее сгущали темноту вокруг, чем освещали рядом находящиеся улицы.

Заприметив выходящего командира, с помоста спрыгнул Ржавый.

– Не, ты видал, как мы их! Бабахали, как праздничный салют!

– Видал, видал. А еще я видал, что их в городе тьма-тьмущая. Ты вот что… пока не сунулись, возьми пару бочек, слей туда у Химика отработку и поставь на перекрестках. На этом, перед баррикадой, и на Луначарского, пред тополем, чтобы ребятам было видно. Отработка долго горит, на пару-тройку часов хватит. И факелы не тушите.

– Сча сделаем. – Бывший полицейский сорвался с места. Уже вдогонку ему Леший крикнул:

– И там у ребят дыра какая-то, посмотри… закидаете ее хламом.

Ржавый кивнул на бегу и скрылся в той стороне, где стояла хижина Химика.

* * *

Короткая летняя ночь тянулась, как каучуковая резина. Леший метался от забора к забору, от вышки к вышке, пару раз поднимался и на наблюдательный пункт на крыше – проверял, контролировал, тормошил защитников, призывая их не спать. Везде его встречали хмурые сосредоточенные лица людей. Слезящиеся от чадящих факелов глаза внимательно всматривались во мрак. Никто не спал. Тишина и темнота за защитным рубежом тревожили больше, чем видимые толпы мутантов. Община стояла островком света в кромешной тьме, которая накрыла город. Огонь в бочках освещал перекрестки, но медузы и не пытались войти в освещенное пространство. А зная, сколько их слоняется по городу в темноте, Леший опасался, что утром людей поставят перед фактом массированной атаки. «Странное ощущение: с одной стороны хочется, чтобы ночь скорее закончилась – прекратить эту неопределенность, а с другой – рассвет предрекает тяжелый день, и до вечера, возможно, доживут немногие. Такие мы русские странные люди – смерть в бою предпочтительней жизни в муках».

Небо посерело. За забором, как на фотобумаге в проявителе, стали проступать контуры зданий и деревьев. Утро, как его ни ждали, нагрянуло неожиданно. С мыслью, что надо бы оглядеться, Леший пошел в сторону здания.

Громкий свист прозвучал с крыши, как гром среди ясного неба, и почти сразу с дальнего рубежа послышались крики людей, загудели спущенные тетивы арбалетов. Леший развернулся и побежал прямо через картофельное поле к невысокому забору, примыкающему к старому зданию ЦРБ. Множество людей металось в свете факелов по неширокому помосту, слышались команды Гриши, который руководил обороной этого сектора. За забором прогрохотали два близких взрыва. Второй настолько рядом с ограждением, что пошатнулась бетонная панель, и взрывной волной скинуло с помоста, прямо под ноги Лешему, стрелявшего охотника. Леший подскочил к оглушенному бойцу, слабо копошащемуся в картофельной грядке.

– Живой?

Оглушенный, но, по-видимому, не раненный, тот кивнул и потянулся к своему арбалету. Его повело в сторону, и боец снова бессильно опустился на землю.

– Посиди пару минут, оклемайся, – Леший поднял оружие и полез на помост.

Прогрохотал выстрел из охотничьего ружья, после которого за забором прозвучал глухой взрыв, и командира обороны окатило сверху холодной водой. Орехов влез на помост и оглядел поле битвы. Здесь к рубежу близко подступал огромный городской пруд. Он служил естественной защитой во время гона животных, поэтому возводить высокий забор тут не стали. Не было в этом месте и охранных вышек, для этого дела использовали старое здание ЦРБ. Вообще этот рубеж считали самым защищенным, поэтому поле подходило к самому забору, и никогда никакая тварь в общину тут не проникала. Теперь же сильная сторона обороны оказалась ее самой большой слабостью.

Медузы за ночь подобрались к воде, которая, наверное, была им очень нужна для жизнедеятельности и летучести. Под покровом темноты в пруд их набилось такое несметное количество, что монстры с трудом помещались в огромной чаше водоема. С рассветом, когда активность их повысилась, они выскочили перед охранниками, как чертики из табакерки. Преодолевая под водой безопасный для охотников сектор их уничтожения, мутанты выпрыгивали практически возле самого забора, ставя защитников перед выбором: или пропустить тварь, или уничтожить и самим попасть под взрыв.

К Лешему, грохоча сапогами по шаткому помосту, подбежал взволнованный Гришка. Струйки пота стекали по лицу и шее парня, в руках он держал раскрытую двустволку двенадцатого калибра, в которую торопливо вставлял новые патроны.

– Из пруда, сволочи, лезут, а там их стрелы не берут – вода гасит, – он защелкнул замок и взвел курки. – Еще кое-как картечью останавливаю, только патронов мало, штук десять осталось.

Из воды, прямо напротив Лешего, вынырнула серая полусфера тела медузы. Не дожидаясь, пока она целиком воспарит над поверхностью, Гришка выстрелил. Глухой взрыв, похожий на звук, издаваемый огромным китом, который чем-то подавился. Столб воды, поднявшийся на несколько метров, окатил забор и защитников. Несколько медуз, плавающих рядом, всплыли кверху брюхом и тут же, на всякий случай, были нашпигованы стрелами. Леший взвел пружину своего арбалета и вставил в нее остро заточенный болт. Неожиданно слева раздались крики – сразу две медузы висели над забором. Одну пытался вытолкнуть за периметр с земли длинным багром молодой паренек. Глаза его были расширены от ужаса, изо рта рвался то ли вопль о помощи, то ли воинственный клич. Медуза упиралась и пыталась дотянуться до человека своими щупальцами. Не хватало буквально метра – щупальца били по древку перед самыми руками, противно потрескивая электричеством. Вторая медуза была занята – зависнув над телом уже посиневшего защитника, который должен был удерживать этот сектор, она оплела его щупальцами, впившись клювом в основании своей массивной туши в голову несчастного.

На помощь пареньку с багром подоспел оглушенный и скинутый с помоста боец. Вместе они вытолкнули медузу за забор, и Леший разрядил в нее свой арбалет. Огненный шквал возле самого забора опрокинул покосившуюся от предыдущих взрывов секцию. В образовавшуюся прореху тут же начала протискиваться новая медуза.

– Отходим! – Леший спрыгнул на землю, практически увернувшись от еще одной медузы, выскочившей из воды. Закинув арбалет за спину, он выхватил из кобуры пистолет и тремя выстрелами превратил монстра, протискивающегося в проем, в огненный шар. – Все, отходим в здание!..

Они бежали по полю среди взошедших маленьких кустиков картофельной ботвы. Мимо навеса, под которым еще пару дней назад потрошили пойманную медузу. От отряда в десять человек, защищавшего этот сектор периметра, осталась лишь половина. Рядом бежал Гришка. Опаленные брови с ресницами и тлеющая пола пожарной куртки говорили, что он, вытаскивая оглушенного пацана, попал под последний взрыв – эту огненную агонию умирающего монстра. Григорий практически тащил на себе героического паренька, который все еще не хотел расставаться с багром, спасшим ему жизнь. В дальнем конце поля, откуда они только что спешно отступили, уже появлялись первые медузы. Никем не останавливаемые, они с легкостью перелетали через забор, пролезали в брешь, и с каждой секундой их становилось все больше и больше.

– Всем немедленно в здание! – крикнул Леший на бегу. Дважды приказывать не пришлось: люди попрыгали с помостов и вышек и побежали в сторону входа в убежище.

«Вот и всё! Война проиграна, теперь надежда только на смолян», – подумал Леший, плотно закрывая дверь за последним защитником. Рядом стояли его люди, его бойцы. Они с надеждой взирали на своего командира, а из-за угла во двор с видом полноправной хозяйки уже вплывала первая медуза.

Глава 5

Поход

Латышев пошел уже на второй круг вокруг автобуса. Покачивая головой, он восторженно цокал языком, иногда недоверчиво трогал его, желая убедиться, что это все не обман зрения. Симпатичный вишневый «мерс» превратился, стараниями Михалыча, в жуткого монстра, которому позавидовал бы даже «Безумный Макс». Усиленные стойки, мощные фальшборта с острыми шипами, решетки на окнах. Крайние двери автобуса заварили наглухо, оставив только центральную. Она закрывалась цельным стальным листом, свободно скользившим по смазанным направляющим и надежно запирающимся изнутри. И, в довершении всего, на крыше этого чуда общественного транспорта, в одном из вентиляционных люков, устроили пулеметное гнездо на свободно вращающейся турели.

Михалыч стоял в сторонке, наблюдая за другом.

– Ну, как тебе?

– Сильно! – Латышев постучал ладонью по боку новоиспеченного постапокалиптического чуда. – Впечатляет! Признайся, твой любимый фильм в детстве был «Безумный Макс»?

– Есть такой грешок. – Михалыч расплылся в улыбке, словно это была лучшая похвала в его жизни.

– Не тяжеловат?

– Как прицеп к «Уралу» – нормально. Сам, конечно, не потянет. Да я и движок-то вынул – не ездить больше самому этому представителю немецкого автопрома. А вот «ЛАЗ», конечно, мы поскромнее переделали – усилили кузов чуток и решетки на окна наварили. Я все-таки надеюсь его на ход поставить. Да, ты внутрь загляни, – он неожиданно легко и бесшумно отодвинул стальной лист-дверь «мерседеса».

Широкий и длинный салон автобуса, лишенный кресел, стал еще просторнее и, казалось, при желании может вместить в себя половину жителей убежища. Хромированные поручни поблескивали в рассеянном утреннем свете.

– Хоромы!

Из подземелий гаража, громко урча двигателем, выполз массивный «Урал». Сдав задом, подстроился к «морде» автобуса. Из высокой кабины высунулся водитель.

– Крепить?

– Не, сам поедет, только подтолкни! Конечно, крепить, раскудрить тебя через коромысло! – Михалыч, скорый на витиеватые фразеологические обороты, не преминул показать свою высокую «филологическую образованность». Все к этому уже давно привыкли и воспринимали как должное. Водитель улыбнулся и проворно соскочил на землю. Вытащив из кунга заранее приготовленную стальную штангу, он, кряхтя, прикрепил ее к обеим машинам. Получился жесткий сцеп, превративший автобус и грузовик в единое целое.

Мыча под нос песенку про мирных людей и бронепоезд – по его мнению, очень подходящую к моменту, – Михалыч проверил сцепку, и, оставшись довольным, пошел вниз за вторым грузовиком. В этот момент из бункера вышла шумная компания. Впереди – тяжелая артиллерия бронепоезда: три крупных парня в камуфляжных армейских «эльках»[30] с ПКМ и подсумками с вместительными коробами с патронами к ним. Дальше шел Торгачев, номинальный руководитель спасательной миссии, и Молодой. А за ними, что-то обсуждая и активно жестикулируя, Максимыч и Алина. Девушка была одета в старенький ОЗК – видимо, «эльки» такого маленького размера не нашлось, – застегнутый по типу комбинезона. На широком армейском ремне висели внушительного вида тесак и кобура, а на плече – противогазная сумка. Алина несла большую торбу с нашитым на ней красным крестом, поэтому жестикулировала только одной, свободной рукой, и громко что-то говорила Максиму. Изотов вяло отвечал, но, в конце концов, безнадежно махнул рукой, и они разошлись в разные стороны: девушка прямиком направилась к «Уралу», а Максимыч подошел к своему другу и учителю.

– Все ругаетесь? – Латышев кивнул на залезающую в машину Алину.

– Да ну ее… Хотел отговорить, да куда там! Упертая, как танк, только без башни… к сожалению. На что она там рассчитывает – не знаю. Ведь уже поставили все точки… – он с тоской посмотрел на «Урал». – Я на «газике» поеду, не возражаешь?

Латышев усмехнулся.

– Девичьи мысли самые непредсказуемые, поэтому не берусь тебе сказать, на что она рассчитывает. А так конечно… ладно, бери Молодого, один пулемет – и во вторую машину. Держи рацию. Включи на прием, – он протянул ему «Моторолу». – Будем идти в прямой видимости, так что связь по надобности.

Максимыч взял рацию и засунул ее в карман разгрузки, после чего махнул рукой Костику. Тот стоял возле выхода с глуповатой улыбкой на лице, еще не отойдя от бурного прощания с Татьяной. Но увидев, что его зовут, подхватился и побежал в сторону вылезающей из подземелья «Шишиги».

Латышев посмотрел на разбегающуюся молодежь и пробубнил себе под нос:

– Как дети малые… всех надо по разным углам… Но так мне будет спокойнее.

Максимыч вскарабкался в кабину высокой «Шишиги», поерзав, разместился в кресле, проследив в боковое зеркало заднего вида, чтобы Молодой забрался в прицепленный сзади автобус. Рядом на место водителя уселся Михалыч.

– Михалыч, ты, что ли, с нами? – Максим искренне удивился. Старый механик никогда дальше ворот один не выходил, и если такое случалось в сопровождении – из кабины носа не показывал. – Далеко же поедем, не сдрейфишь?

– Не сдрейфлю… – тот насупился, показывая, что ему явно не по себе. – А чего мне бояться, вон я какую ракушку сделал. Если что – есть, где спрятаться. Опять же, а ты мне на что? Да и Санька Латышев подсобит. Вот потому и еду, что далеко. Если что сломается в дороге – что без меня делать будете? Соплякам этим доверитесь? Они же болт с гайкой правильно скрутить не смогут. И машины угробят, и вас погубят, и не спасем никого!

Михалыч еще долго что-то бубнил себе под нос. Если опустить всевозможные ненормативные присказки и интимные подробности его воспитанников, было понятно, что, по его мнению, молодежь уже не та… Да и вообще, раньше был по всякому лучше. Спорить с механиком Изотов не стал по двум причинам. Во-первых, раньше действительно было лучше, в этом он даже и не сомневался. Во-вторых, дело это бесполезное, да и небезопасное: можно попасть под острый язык Михалыча, да и под горячую тяжелую руку тоже – схлопотать подзатыльник от рассерчавшего механика, это, как воды испить. Как с ним, памятуя его тяжелый характер, срабатывались и уживались его ученики-подмастерья, Максим не знал. Но самое удивительное, что если кто-то из молодежи и приживался в гаражах, менять Михалыча на кого-то другого наотрез отказывался. Руки у мужика были действительно золотые и росли из нужного места. А там, где он появлялся, все начинало работать, крутиться и вертеться, даже если это было в принципе невозможно. Оживали, казалось, окончательно «умершие» механизмы, двигатели и станки, ослепительно зажигались не подлежащие восстановлению фары и прожектора…

Впереди, из люка в крыше новоиспеченного постапокалиптического монстра, показался боец. Его «эльку» на уровне пояса плотно охватывал кожаный клапан, не позволяя сильно разгерметизировать салон «мерседеса», пока стрелок-наблюдатель находится наверху. Казалось, что человек был частью автобуса – этакий технологический кентавр: металл, резина и кожа, злобно поблескивающий окулярами противогаза. Закрепив в турель тяжелый ПКМ[31], он покрутился в люльке, пробуя подвижность системы, и, оставшись довольным, скрылся внутри автобуса, закрыв за собой тяжелый люк. Громко щелкнув динамиком и весело подмигивая лампочками, голосом Торгачева ожила рация:

– Начинаем движение. Первый «Урал», второй «ГАЗ». Скорость не более тридцати, дистанция два корпуса. Рация на прием, связь по потребности.

Грузовой вездеход взревел двигателем, выпустив черный дым из выхлопных труб, выведенных по передним кабинным стойкам на крышу. Его широкие ребристые колеса, медленно проворачиваясь, взрыли грунт, и машина осторожно двинулась вперед, потянув за собой тяжелый, похожий на вагон бронепоезда, прицеп-автобус. «Шишига», подражая своему старшему собрату, тоже громко «зарычала», повинуясь вжатому Михалычем в пол акселератору, крышка двигателя, находящаяся в кабине, завибрировала, пряча под собой скрытую мощь целого табуна лошадей. «ГАЗ-66» медленно двинулся за «Уралом», плавно набирая ход, словно и не замечая массы автобуса, прицепленного к нему сзади.

Повернув вправо, караван, набирая скорость от укушенной улитки до взбешенной черепахи, проследовал по улице Бабушкина и, доехав до перекрестка, свернул налево. Впереди лежала длинная улица Шевченко. Осторожно пробираясь между ржавеющими автомобилями, «Урал», если требовалось, раздвигал их широким таранным клином, установленным на переднем бампере машины. Словно ледокол, пробивающий себе дорогу в ржавых автомобильных «торосах», он расчищал путь более легкому собрату, идущему в кильватере.

Максимыч некоторое время смотрел в окно на проплывающие мимо руины города, густо поросшие зеленью, но потом вынул из разгрузки карту и стал изучать предстоящий маршрут. Предполагалось проехать по улице Шевченко до медицинского университета и на перекрестке свернуть на улицу Крупской. А дальше практически по прямой, пока не выберемся на Рославльское шоссе. Эта часть маршрута была Максиму знакома – когда-то давно, еще на заре своей сталкерской деятельности, он участвовал в рейде в Пригорское по этой дороге. Целью того похода было спасение выжившей семьи Сергея Трофимова и целого выводка домашних свиней, что послужило зарождению животноводства в РОУ. А вот дальше, если верить карте, надо будет свернуть на северо-восток и двигаться по окружной дороге вокруг города. Это была уже неизведанная территория, да и крюк километров в тридцать-сорок, но другого пути нет. Только таким образом можно попасть на уцелевший мост через Днепр, разведанный Данилой и Молодым. Максимыч посмотрел за загиб карты. Все равно, что заглянуть на обратную сторону луны. Если карта города была испещрена пометками и пояснениями, за значком моста ее лист был девственно чистым. Что будет там, пока можно только гадать. Вполне вероятно, что караван, уткнувшись в какую-нибудь непреодолимую преграду, вынужден будет искать обходные пути или вообще вернуться восвояси несолоно хлебавши.

Максимыч оторвал взгляд от карты. «Вот уже и поворот на Румянцева». Он повернул голову к боковому окну со своей стороны. Машины шли по центру широкой улицы. В этом месте проезжая часть была свободна, и поэтому караван развил сумасшедшую скорость – судя по спидометру, аж двадцать пять километров в час. Справа тянулся непролазный лес. «Когда-то, если верить Латышеву, здесь был частный сектор. Теперь все выгорело, разрушено войной и временем, а остальное поглотили джунгли. Не осталось никаких следов. – Максим с безучастным видом смотрел на хмурый пейзаж за окном. – Эти дебри – предтечи Чертова оврага с его бесчисленными ящерами. Еще даже месяца не прошло с того памятного путешествия через мост, а как в другой жизни было… Во, легки на помине!»

Гул двигателей двух грузовиков всполошил целую стаю ящеров. Мамаши, взволновавшись за свои кладки, встали на крыло и, словно в воронке смерча, по спирали набирали высоту. Максим наклонился к самой панели и посмотрел в небеса над машиной. Пара крупных ящеров уже висела над караваном, расправив огромные крылья. Из люка в «мерседесе» показалась фигура, затянутая в «эльку». Боец развернул турель, направив пулемет на поднимающихся из глубины оврага ящеров. Он явно не видел крупных драконов, кружащихся над головой. «Это ошибка!» Максим схватил рацию и, нажав на тангету, прокричал:

– Первый, прием! Два ящера прямо над нами! Уберите человека с крыши!

– Принял! – Торгачев, менее опытный в рейдах по городу, передал рацию Латышеву, поэтому ответил именно он.

Через секунду боец судорожно задрал голову и спешно нырнул вниз. В тот же момент прямо над крышами каравана промчалась стремительная огромная тень. Ящер разочарованно крикнул и, тяжело взмахивая хлопающими на ветру крыльями, снова начал набирать высоту.

Караван ускорился, съезжая с небольшой горки, и машины взревели движками, взбираясь на противоположный склон. Наконец-то перекресток. «Урал» тяжело повернул, снеся по пути покосившийся светофор и несколько изъеденных коррозией остовов легковых автомобилей. Над ними высилось циклопическое здание медицинского университета – словно самолет раскинул крылья на сотни метров в разные стороны, пытаясь заключить мир в крепкие объятия. Машины вскарабкались на самую высокую точку перекрестка и весело, набирая скорость, устремились вперед – вон из города.

По прямой, как линейка, дороге караван развил приличную скорость. Каких-либо серьезных преград на пути не было, а редкие машины, оказавшиеся перед бампером мощного «Урала», сметались, словно пушинки. Ящеры, покружив над караваном, прощально прокричали свои претензии несговорчивым людям и скрылись в облаках. Почему-то эти огромные и сильные животные не вылетали за границы разрушенного города. Может, потому, что не было для них высоких зданий, на которых они устраивали свои наблюдательные пункты, а может, там их ждало что-то более страшное и опасное…

За окнами мелькали окраины города – микрорайон Южный. Эта часть Смоленска практически не пострадала от ядерной атаки. Вдоль дороги стояли обветшалые многоэтажки. Заросшие, безлюдные дворы с забытыми на парковках гнилыми автомобилями. Максим покосился на Михалыча.

– Хорошо идем. Так, глядишь, за пару-тройку часов и доберемся.

Старый водитель усмехнулся, но промолчал. Действительно, пока притормозить пришлось лишь однажды, когда объезжали по обочине рухнувший прямо поперек проезжей части надземный переход. Он возвышался над асфальтом, словно скелет динозавра – хребет перекрытий с ребрами арматуры. Максимыч проводил взглядом эти бренные останки прошлой жизни. «Вот еще сотня лет, и все города на планете превратятся в такие скелеты»! Он тряхнул головой, отгоняя грустные мысли.

– Михалыч, а что тут раньше было?

Водитель сосредоточенно крутил «баранку» и, казалось, не слышал вопроса. Только по прошествии пяти минут ответил:

– Дорога была, так же как и сейчас… – механик замолчал, не сводя взгляда с асфальта и идущего впереди «Урала», но было полное ощущение, что их он и не видит. – Люди жили, ездили по ней на красивых машинах… А какие машины были!.. Вон посмотри, – он показал на ржавый остов, стоящий на голых ободах, – «лендровер», всю жизнь такую хотел. Все свои двадцать пять лет… – он опять замолчал.

– Тебе же больше.

Михалыч кивнул.

– Больше. А жил – двадцать пять, остальное жизнью тяжело назвать. Тогда хотел, мечтал, а после… Зачем мне потом был нужен этот «лендровер». Противогаз, ОЗК, да вот, – он похлопал ладонью по рулю «Шишиги». – Вот что тут было, – он грустно улыбнулся. – Люди здесь жили. Работали, умирали, когда время приходило. Были счастливы. А теперь тут только мертвые.

– Да ну тебя, Михалыч, нагнал тоску.

– Вы, молодежь, нас стариков не поймете. Мы видели ту жизнь и можем сравнить. А для вас этот мир обычный, нормальный. Вы в нем свои… но не мы. – Он снова замолчал, сосредоточенно ведя грузовик вслед «Уралу».

Машины уже выбрались на сложную развязку, выводящую на окружную трассу. Дорога тут сохранилась лучше – ровный асфальт, уходящий вдаль, манил и позволял развивать большую скорость даже с такими увесистыми хвостами на прицепе. Развязка вилась по холмам, спускалась в низины, карабкалась по склонам, убаюкивала монотонностью и кажущейся безопасностью. И действительно вот уже час машины медленно ползли вокруг города, а наметанный глаз Максимыча не заметил ни одной твари. Словно вымерли все вокруг. Сталкер проследил взглядом проплывающий мимо указатель: «Селифоново». Слева на горке угадывались полуразрушенные хаты, а справа… на холме напротив, насколько хватало обзора, стояли сплошные кресты и гранитные памятники. А на них лица… тысячи лиц выглядывали из камней, словно лики прошлого провожали глазами проезжающих мимо потомков.

– А что это?

– Городское кладбище. – Михалыч покосился на памятники и пожал плечами.

– Это чё… весь город тут?…

– Да уж, никого наверху не оставляли. Не то, что теперь.

Максим поежился, чувствуя немой укор мертвых. И еще долго оглядывался, высматривая оставшиеся за спиной могилы.

Справа за холмом показалась труба ТЭЦ-2. Значит, уже скоро – машины объехали город и вот-вот появится первая цель путешествия – разведанный Данилой мост. В этом месте трасса делала крутой изгиб, и когда караван его преодолел, выехав на небольшую возвышенность, грузовики остановились. Внизу хорошо была видна река и неразрушенный бетонный мост. На том берегу над ними возвышался поросший лесом холм. Он имел правильную сферическую форму, словно брошенный когда-то шлем богатыря-великана.

– Соколья гора, – констатировал Михалыч, обозрев лежащий перед путешественниками пейзаж.

Максим посмотрел на гору, на Днепр, который нес свои воды прямо под огромным холмом, глянул на мост. Тот стоял как игрушечный на фоне исполинской горы и, на первый взгляд, был совершенно цел. Его массивные опоры были густо оплетены змеевидными растениями, которые выбирались на дорожное полотно, и свободно лежали на потрескавшемся асфальте. Ветер колыхал их стебли и крупные мясистые листья. Мелкие красные цветы, которые, словно злые глазки, часто усеивали эти новые вьюны, создавали очень неуютное чувство. Максимыч поежился. У него было полное ощущение, что мост на него смотрит, оценивает. Это чувство скрытой опасности сталкер перепутать не мог ни с чем.

Ожила рация. Потрещала динамиками, потом голос Торгачева произнес:

– Мы пошли первыми. Следите за нами. Когда переберемся на ту сторону – переправляйтесь вы. Если что случится – возвращайтесь на базу. Прием…

– Принял, – Максим нажал на тангету и ответил, не вынимая рацию из кармана разгрузки.

«Урал» медленно тронулся вперед, за ним, поскрипывая рессорами, двинулся прицепленный автобус. Когда машина достигла моста, двигатель взревел, выпустив из выхлопных труб черный дым. Порыв ветра подхватил его и унес к реке. Он же разметал ветви вьюнов, освобождая дорогу. Было полное ощущение, что растения, уважая более сильного соперника, уступают ему дорогу. Грузовик с прицепом беспрепятственно достиг противоположной стороны моста, набирая скорость, взобрался на возвышенность и остановился.

– Ну, чё, едрить его… смотрю, нормально все. А страху-то нагоняли, – Михалыч выжал сцепление и отпустил тормоз. «Шишига» покатилась к мосту, увлекаемая собственным весом и массой прицепленного сзади «ЛАЗа». Мост вырастал прямо на глазах и уже не казался таким маленьким, как с возвышенности. Широкая дорожная полоса, полностью укрытая растениями, словно ковром, оплетенные перила, шелест листьев на ветру и шин по дорожному полотну, и… Максимыча просто разрывало чувство, что он залез в самую пасть к огромному монстру, а тот пробует его на вкус, смакует, покусывая мозг. «ГАЗ-66» взревел, движок, набирая обороты, рычал, словно раненый зверь, и немного заглушил чувство опасности, словно испугал это нечто. Оно отпустило, пощупало и отпустило. Машина взлетела на возвышенность и, громко «вздохнув» гидравликой тормозов, остановилась рядом с «Уралом».

Максим вытер пот, струившийся по лбу, и посмотрел на Михалыча. Тот шальными глазами уставился на бампер «мерседеса», словно не веря в то, что они вырвались.

– Что это было сейчас?

– Кто ж тебе правду скажет? Иногда бывает: пока поймешь, что это – уже и поздно. – Максимыч вытер пот со лба. – Хрень какая-то. Отпустила – и слава богу.

Неожиданно защелкала рация, и голос Латышева произнес:

– Ну как, все живы?

Максим переключил прибор на передачу и устало ответил:

– Вроде живы, но на горшок не мешало бы сходить.

В динамиках вместе с треском эфира прозвучал хохот нескольких человек.

– Не одному тебе. У нас почти все обделались. Только Алинка молодцом держалась. На обратном пути на полном ходу будем этот мостик проскакивать. Ну, все, веселая минутка закончилась. Теперь, как говорили в прошлые времена, легкая музыка и всем за работу. Далее следуем в оговоренном режиме. Отбой.

«Урал» покатился вперед, а за ним потащилась «Шишига».

До самой трассы Москва-Минск караван шел без приключений. И это радовало – из головы Максима все еще не выходили те неприятные ощущения после общения с существом на мосту. За это время было еще два моста. Ничем не примечательные инженерные сооружения. Один возле Валутиной горы – через железнодорожные пути, второй на перекрестке со Старой Смоленской дорогой. И если первый караван проскочил, даже не снижая скорости, то второй пришлось объезжать по сложной развязке – мост был в плачевном состоянии, и веса тяжелых автомобилей с прицепами вряд ли бы выдержал.

Максим искренне завидовал Михалычу. Все эти места для того были связаны с каким-то его прошлым, а названия мест не звучали, словно названия кратеров на Луне. Когда проезжали Валутину гору, он увлекательно рассказывал, как ездил с девушкой на реконструкцию сражения с Наполеоновскими войсками. И даже порывался показать шрам от взорвавшегося рядом взрывпакета. Врал, наверное, или, скорее, приукрашивал. А на Смоленской дороге у него была своя история, не менее увлекательная и веселая. Если верить старику, то, будучи молодым, они с друзьями поехали на мотоциклах на озеро Астрагань, оставшееся у каравана по левую руку, и успешно их там утопили по пьяни. А потом пешком возвращались обратно в город, катя многострадальные мотоциклы перед собой. У Максима же вся жизнь крутилась внутри убежищ РОУ, да на развалинах города, и нынешнее дальнее путешествие было сродни космическому перелету на другую планету. Правда, смотреть особо было не на что. Дремучие леса вплотную подступали к дороге, и только когда машина взбиралась на очередной холм, перед глазами открывались густо заросшие долины с редкими проплешинами полянок и озер. И только изредка из этого буйства природы робко выглядывали следы былого величия человека: полуразрушенные стены коттеджей, торчащие из листвы покосившиеся фонарные столбы. Но уже в следующий миг караван спускался в низину, и кроме огромных деревьев, возвышающихся над головой, ничего видно не было.

И вот, наконец, долгожданный съезд на трассу «М-1». Машины выскочили из лесного туннеля на небольшой виадук, и Максим с удивлением уставился на широкую четырехполосную трассу с серединным отбойником внизу. Насколько хватало глаз в ту и другую сторону, на асфальте стояло множество огромных грузовиков с прицепленными к ним фурами. Количество фургонов просто потрясало, казалось, что по этой дороге ничего кроме огромных автопоездов не ездило. Караван по широкой дуге съезда выбрался на федеральную трассу. Нет, конечно, среди огромного числа грузовиков были и легковые автомобили, причем, разнообразие форм и марок просто шокировало. По наивности Максим спросил у Михалыча названия парочки оставшихся за бортом, и, видимо, включил у него какую-то особую кнопку. Заставить старого водителя замолчать уже не получилось. Он знал такое количество информации о различных марках, что мозг у сталкера вскипел уже через десять минут, а через двадцать он уже и не прислушивался к потоку знаний, вытекающему из стосковавшегося по любимой теме Михалыча. Хотя были в этом и положительные моменты – тот десяток километров, что оставался каравану до поворота на Духовщину, пролетел мгновенно. Михалыч еще дорассказывал тактико-технические данные очередного чуда японского автопрома, когда «Урал» перед ними, устало вздохнув гидравликой, скатился с горки и, отодвинув тараном мешавший ему ржавый остов «десятки» («О, уже разбираюсь, благодаря Михалычу!»), остановился возле перекрестка с выцветшим синим указателем: «Духовщина 25».

Задняя дверь кунга «Урала» открылась, и из темноты выскочил человек в сталкерском «комбезе» и респираторе. Поправив болтающийся за спиной «укорот», такой же, как и у Максимыча, Латышев, а это был именно он, протянул руки вверх и подхватил маленького человечка в мешковатом ОЗК и противогазе. Алинка вытащила из грузовика медицинскую сумку, и, путаясь в больших для нее чулках костюма, посеменила в сторону прицепленного к «Уралу» броневагона. Из автобуса ее увидели и, не дожидаясь, пока она доберется до входного люка, открыли его, запуская девушку внутрь.

– Нам бы тоже неплохо заправиться. Когда еще сможем? – Михалыч показал на Латышева, достающего из кунга канистры с топливом, взятым про запас.

– Сейчас сделаем, – Максим натянул на лицо маску и открыл дверь машины. Кинув взгляд на шкалу счетчика – фон повышен, но далек от критического – спрыгнул на асфальт.

Пробежав мимо монстра-автобуса, на крыше которого дежурил пулеметчик, прикрывая заправку, он подошел к Санычу. Тот уже заливал в бездонный бак «Урала» первую канистру.

– Тоже?… – наставник кивнул на вторую канистру, стоящую под ногами. – Возьми в кунге, там есть. Правильно, что-то мне подсказывает, что не до заправки нам там будет. Придется загружаться и уматывать по-быстренькому.

Его речь прервал далекий звук. Похоже на рокот двигателя «Урала», только к нему примешивался какой-то свист. Словно несколько человек одновременно махали огромными секачами, срубая на своем пути мешающие им лианы. Латышев замер, отложил канистру и почему-то задрал голову к небу. Низкие облака не позволяли что-либо в них разглядеть, но звук нарастал, приближаясь с востока, и скоро просто заполнил собой все пространство. Над головой промелькнула какая-то огромная тень, на мгновение вынырнув в разрывах облаков, и снова скрылась в серых тучах над головой. Звук летательного аппарата или неведомого мутанта стал удаляться в западном направлении и скоро затих, будто ничего не произошло.

Первым из оцепенения вышел Максимыч.

– И как это понимать?

Латышев еще несколько минут всматривался в сторону скрывшегося летательного аппарата.

– Голову даю на отсечение – это вертолет[32].

– Верто… чего?

– Эх, молодежь, тундра необразованная. Ты в школе-то учился?

Максим смутился, поправил маску, радуясь, что она скрывает проступивший румянец. Он, конечно, знал, что люди до катастрофы умели летать на всяких аппаратах, но в названиях, а тем более, в устройствах и принципах полета не разбирался, справедливо рассуждая, что это уже пройденный этап, и следующий раз человечество поднимется в небо очень не скоро.

– Это я удивился просто. С чего ты решил, что это вертолет?

– Звук характерный. Я его, правда, не разглядел, что-то очень большое, но зуб даю – он это. В Вязьме вертолетный полк стоял, может быть, оттуда? А может, и из Москвы, хотя далеко, конечно. Да и неважно, откуда, главное, что есть еще где-то цивилизация. – Латышев возбужденно скакал вокруг стоящей на асфальте канистры, рискуя разлить топливо.

– Ты прямо сейчас хочешь цивилизацию искать?

Простая фраза охладила пыл Саныча лучше, чем контрастный душ.

– А, ну да, – он с тоской посмотрел в сторону скрывшегося вертолета. – Согласен, сейчас мы чуток заняты. – Глаза Латышева над маской сердито сузились, и он намеренно строго гаркнул: – Ну и что стоим? Кого ждем? Заливай бензин в свою колымагу, и поехали дальше. И так потеряли кучу времени.

Залив в бак «Шишиги» содержимое канистры, Максим закинул емкость в кунг «Урала» и потрусил в свою машину. Пробегая мимо переделанного автобуса, он заметил Алину, которая, сидя возле зарешеченного окна, внимательно наблюдала за парнем. Она улыбнулась ему, но глаза ее были задумчивые и грустные, словно девушка, наконец-то, пришла к какому-то решению сложной жизненной задачи. Да и не было в ее улыбке прежней игривости, скорее, она похожа на подбадривающую улыбку сестры или друга.

Находясь все еще под впечатлением от этой улыбки, Максим залез в кабину, совершенно забыв, что там его ждет Михалыч.

– Что там было?

– А черт ее знает. Сначала орет, обижается, а теперь улыбается. Чувствую себя дураком с девчонками. – Максим не сразу понял, о чем спрашивает водитель, и выдал то, что его тревожило.

– Парень, ты о чем? Я спрашиваю, что там гремело-тарахтело? Мне показалось, или это на самом деле был вертолет?

Максимыч снова покраснел.

– Чего зарделся, как майская роза? Рассказывай, а то выкину из машины.

«Урал» впереди медленно покатил вперед, сворачивая на узкую, извилистую дорогу на Духовщину. Михалыч зло покосился на Максима и, повернув тумблер зажигания, завел машину. Сталкер улыбнулся и пожалел водителя.

– Сан Саныч говорит, что вертолет. Я, правда, не видел ничего, да и он тоже. Протарахтело что-то наверху, да тень какая-то промелькнула, – он пожал плечами. – Вот и весь рассказ.

Михалыч вел машину молча. Пару раз порывался что-то сказать, даже открывал рот, но потом снова закрывал его и, не отводя взгляда от дороги, крутил «баранку». Узкая дорога, густо поросшая по краям – практически до самого асфальта – лесом, петляла среди невысоких холмов. Кстати, здешний лес отличался от того, к чему привык Максим в городе. Несмотря на непроходимый бурелом, не было в нем того буйства форм и видов, какой наблюдался в Смоленске. Сталкер с интересом наблюдал в окно, высматривая среди обычных тополей, елок и осин что-то вычурное. Да, иногда попадались мутировавшие виды растений, но редко, да и внешний вид их был чахлый. Здоровый лес «забивал» пришельцев, изгоняя из себя, как организм выталкивает чужеродные предметы.

Если флора на севере была здорова, то о фауне этого сказать было нельзя. Максим опытным взглядом сталкера замечал скачущих по веткам зверьков, напоминающих белок-переростков с длинными иглами на загривке. На макушках сидели крылатые создания, похожие на небольших птеродактилей. Они громко возмущенно кричали на приближающихся по дороге стальных монстров и еще долго сопровождали их, перелетая с ветки на ветку, скрипя и треща, как старые телеги. Отстали ящерки только тогда, когда караван, взобравшись на горку, оказался в каком-то населенном пункте. Указателя на въезде не было. Вместо указателя из кустов торчала любопытная морда какого-то монстра. Голова размером с письменный стол, покрытая черной жесткой щетиной, недоверчиво рассматривала пришельцев маленькими злыми глазками. Огромные белые клыки вылезали из нижней челюсти и, заворачиваясь кверху, угрожающе нацелились на машины. Намеренье хозяина было явно не миролюбивое. «Урал» взревел клаксоном, от чего деревенский житель возмущенно хрюкнул и, ломая кусты и невысокие деревья, умчался в сторону полуразвалившегося деревянного дома.

Караван перебрался через реку Хмость (если верить выцветшему указателю) по еще довольно прочному мосту и вскарабкался на противоположный берег.

– Лисичино, – Максим проводил взглядом название деревни, в которой они встретили хрюкающего мастодонта. – Далеко еще?

Михалыч пожал плечами.

– Километров пятнадцать. Главное, чтобы дорога была целая.

Как раз в этот момент «Урал» впереди притормозил, пытаясь объехать поваленное дерево. Исполин рухнул, перегородив ветками весь проезд. На свободной обочине явно выделялись следы небольшой машины, скорее всего внедорожника, проезжавшего в этом месте совсем недавно, туда и обратно. «Урал» попытался втиснуться по проезженной колее, но габариты машины явно не позволяли обогнуть преграду.

Снова ожила рация:

– Все, девочки, приехали. Пулеметчики на крыши. Все свободные от дозора – берем инструмент, и на лесоповал.

Из кунга вылезли Латышев и Торгачев. Максим также не заставил повторять приглашение дважды: выскочил из кабины, прихватив широкий увесистый топор, торчавший за креслом Михалыча. На улице его догнал Молодой. Радостный, что наконец-то довелось размяться, а не сидеть в жестяном коробе прицепа, он суетился вокруг Максимыча, как щенок на прогулке. Начальство уже приступило к расчистке, обрубая торчащие во все стороны ветви лесного исполина. А тополь был просто огромен. Ствол его уходил глубоко в лес. Максим прикинул, что когда он стоял на корню, то высотой был не меньше тридцати метров. Толстый ствол, в три обхвата, словно мост, уводил глубоко в лесную чащу, где что-то копошилось и издавало непривычные уху сталкера звуки. Максим, вручив топор Молодому (пускай парень разомнется), достал из-за спины свою «ксюху» и, сняв ее с предохранителя, подошел к краю дороги.

Исполинский тополь проломил в лесу целую просеку. В самом ее конце из земли торчали огромные корни, которые по ветвистости могли поспорить с кроной дерева.

Именно там, где выкорчеванный комель поднял целую гору земли, и слышались те странные звуки. Из корней с испугом выглядывали несколько пар глаз. Небольшие животные с огненно-красной, покрытой черными полосками шерстью, удлиненными мордочками и острыми, как иглы, зубами не сводили взора с пришельцев, обрубающих ветви с их дома. Особо сильные удары топоров сопровождались их гортанными звуками, напоминающими карканье и лай одновременно. Но, несмотря на общее возмущение, попыток нападения они не делали, ощущая опасность этих странных двуногих.

Через полчаса плодотворного труда удалось расчистить от кроны старого тополя одну полосу дороги. Уставшие люди загрузились в машины, и караван тронулся дальше. Снова потянулись бескрайние леса. Дорога ввинчивалась в них, как штопор, ведя к цели путешествия. За окном промелькнула еще одна разрушенная деревня без названия, еще один небольшой мост через ручеек и следующий холм – дорога, как искусный гипнотизер, убаюкивала. Однообразное мелькание усыпляло не хуже блестящего маятника гипнотизера перед глазами. Максим тряхнул головой, сбрасывая охватывающую его дрему.

Первая машина снова начала притормаживать и через минуту остановилась. «Шишига», объехав «Урал», остановилась на встречной полосе вровень с ним. Перед караваном, на небольшом перекрестке, прямо посередине проезжей части, стояла двадцатилитровая канистра. Это было очень похоже на бесплатный сыр, который, как известно, бывает только в мышеловке.

Рация зашипела и голосом Латышева сказала:

– Хорошо стоим, красиво! Может, просто спихнем ее в сторону колесом и дальше поедем? – в окне «Урала» отлично было видно, как он показал на покосившийся указатель. Надпись на нем гласила: «Мышегребово». – Не нравится мне название, звучит, как ругательство.

Максим достал рацию и, нажав на тангету, сказал:

– Схожу посмотрю, прикройте.

Он натянул намордник респиратора и взялся за ручку двери.

– Принял.

В крыше кунга «Урала» откинулся люк и показался человек в армейском ОЗК.

Михалыч ободряюще похлопал парня по плечу.

– Давай.

Максим открыл дверь и спрыгнул на асфальт. Медленно подошел к одиноко стоящей канистре и слегка пнул ее ногой. Емкость отозвалась гулом и бульканьем жидкости внутри. Не вынимая рации из разгрузки, Изотов нажал на переговорник:

– Почти полная.

– Цель на десять часов! – голос Торгачева не вызывал никаких сомнений.

Пулеметчик, как голова у трансформера, повернулся и направил ствол в указанном направлении, а Максимыч присел на колено. В его руках, как по волшебству, оказался «АКС-74У».

Прямо посреди примыкающего к главной дороге проезда, уводящего куда-то в дремучую чащу, стоял зверь. Нет не зверь, а настоящий танк, родственник того хрюкающего уродца, которого вспугнули в Лисичино. Широкая грудь, более светлая, чем покрытое черной жесткой щетиной тело, массивная голова с маленькими злыми глазками и клыки. Первое, что Максим увидел, это клыки, которые выступали из нижней челюсти и загибались, как турецкие сабли. Животное переводило взгляд с одинокого человека посередине дороги на машины, стоящие рядом с ним. Его смущали эти огромные коробки на колесах и казалось, что если бы не они, то оно бы уже кинулось и насадило на острые клыки нахала, вторгшегося на его территорию.

– Макс, брось ты на хрен эту канистру и отходи к машинам, только не беги.

Голос Латышева из рации вывел монстра из оцепенения. Он воинственно хрюкнул и начал рыть острым копытом плотную грунтовую дорогу. Из-под его ноги, как из-под ковша экскаватора, полетели земля и гравий. Не дожидаясь, пока зверь кинется на Максимыча, на крыше заговорил пулемет. Ему в унисон короткими очередями затарахтела «ксюха» Изотова. Если пулеметчик стрелял без разбора в огромное тело этого хряка-переростка, то сталкер целил по глазам. Монстр затряс головой и попятился, но, все еще не желая отказываться от атаки, опустил голову, подставив под пули свой крепкий, как броня, лоб. Но тут одна из пуль попала в чувствительный черный пятачок. Фонтан крови брызнул на землю, и громкий визг огласил окрестности. Зверь развернулся и бросился в лес, не разбирая дороги.

– Прекратить огонь! – дополнительной команды и не потребовалось. Цель улепетывала во все четыре копыта, только треск стоял в сухом валежнике.

Максим несколько секунд еще стоял, замерев в позе для стрельбы с колена, но желающих померяться с людьми силой больше не появлялось. Тогда он поднялся и, закинув за спину автомат, подхватил наполовину заполненный топливом трофей, а потом, что было сил, припустил к машинам. Залезая в кабину «Шишиги», по пути закинул в кузов канистру и тяжело плюхнулся в кресло. Только сейчас он осознал, насколько близок был к гибели.

Михалыч, вцепившись в руль, смотрел на парня, словно на вернувшегося с того света. В глазах его застыли ужас, недоверие и восхищение одновременно. Ожила рация. Максим, только собирался ответить, что все нормально, как из динамика, еле слышно, словно с другого края Земли, прозвучал незнакомый голос.

– Это община, вы меня слышите, ответьте?… Прием… Смоленск, это Духовщинская община, ответьте…

Из соседней машины ответил Торгачев:

– «Община», это «Караван». Находимся возле поворота на Мышегребово.

– Слава богу! – в голосе было явное облегчение. – До нас километров семь-восемь. Мы блокированы. Кругом медузы. Не подпускайте их близко, расстреливайте с расстояния.

– Принял. Будем у вас через полчаса, готовьтесь к эвакуации.

Глава 6

Спасение

В тесном подвале скопилось немыслимое количество людей. Леший не помнил, когда последний раз вся община собиралась тут внизу – в убежище. Постоянно кого-то недоставало: кто охранял периметр, постоянно один, а то и несколько отрядов охотников находились в поисковом рейде. Теперь же собрались все… все уцелевшие. Без потерь не обошлось. Община потеряла пять человек на периметре, трое (а включая Игорька, четверо) были обожжены во время атаки медуз. Судьба еще трех человек – Борова и двух его учеников, оставленных Лешим в пожарной части, – была неизвестна.

Несмотря на скученность, не было того оживления, что царило в жилом помещении. На лицах взрослых читались напряжение и страх, дети оставили свои игры и сидели тихо, прижавшись к матерям. Женщины смотрели на проходящего мимо Лешего с надеждой. Он всегда был их надеждой, всегда находил выход из, казалось, полного тупика, приносил еду, когда их дети пухли с голода. Ему верили. Верили тогда, верят и сейчас. А он видел это и понимал, что теперь помочь им не может. Не от него зависит их спасение. Он, конечно, может выйти наверх и погибнуть в бою, но это общину не спасет. Сейчас оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что смоляне их не бросят, не останутся глухими к мольбам о помощи.

Шестилетний мальчуган оторвался от матери и подбежал к Лешему. Его большие глаза с доверием смотрели на взрослого. В руках мальчишка держал деревянный пистолет, скорее всего, вырезанный ему отцом или братом.

– Дядя Леший, а вы убьете медуз? – с детской непосредственностью ребенок задал вопрос, который волновал всех, включая и самого Лешего. Справится ли он, не сделал ли ошибки, оставшись в Духовщине и понадеявшись на смолян? Может, надо было увести людей раньше, не дожидаясь, пока летающие монстры захватят город? Он потрепал широкой мозолистой ладонью мальчишку по вихрам и кивнул. Паренек улыбнулся и, размахивая пистолетом, побежал к матери.

– Мама, мама, дядя Леший сказал, что он их убьет!

Женщина обняла сына и благодарно улыбнулась старому воину. Сидеть без дела и смотреть на просящие и испуганные глаза детей и женщин он был уже не в силах. В конце концов, отсиживаться внизу безопаснее, но не добавляет шанса на выживание. Из лазарета вышел Ржавый. Его полицейский головной убор был сдвинут на затылок, обнажая покрытый крупными каплями испарины лоб. Заместитель вытер пот рукавом «хэбэшки» и, увидев командира, подошел к нему.

– Михея еле дотащили. Такого коня мне на хребет откормили!.. Контузило его, ну и обгорел чуток. Но лекарь сказал, что нормально все будет – отлежится, – он внимательно посмотрел на начальника. От его наметанного глаза не ускользнуло настроение Лешего. – Ты чего-то хотел?

Леший кивнул.

– Да. Возьми ребят потолковей. На первом этаже окна зарешеченные, поэтому самое слабое место у нас – это пристройка. Если твари заберутся на ее крышу, то могут попасть в здание через ее окна. Надо перекрыть им этот проход.

– Там же стекла целы.

– А ты уверен, что они выдержат?

Бывший сержант полиции не нашелся, что ответить, и Леший продолжил за него:

– И я вот не уверен. В любом случае надо, чтобы крыша была чистая к моменту эвакуации.

– А будет ли эта эвакуация?

– Будет.

Уверенность Лешего передалась и Ржавому.

– Хорошо, сделаем. Что сможем, завалим старой мебелью, и я еще стрелков поставлю на третий этаж, чтобы ни одна скотина к зданию не подлетела.

– Договорились. Только скажи им, чтобы возле входа близко не отстреливали, а то вынесут нам двери к чертовой матери, что тогда делать будем? Придется гостей встречать.

Ржавый улыбнулся, засветившись каждой своей веснушкой, развернулся и поспешил выполнять указание начальника. Через минуту тесное помещение подвала наполнилось деловой суетой: раздавались приказы, вооруженные арбалетами и луками охотники группами поднимались на верхние этажи. Общее дело сплотило и воодушевило людей. Вера в спасение крепка, когда это дело в твоих собственных руках, а не зависит от кого-то другого. Да и сидеть на месте было невыносимо. Леший подхватил свой «укорот» и вышел с последней группой охотников за гермодвери.

Он еще не успел выбраться в коридор первого этажа, как все здание потряс мощный взрыв. Звон битого стекла, осколки, летящие в помещение, словно шрапнель.

– Все целы? – голос Ржавого на втором этаже был встревожен, но утвердительные ответы нескольких охотников его успокоили. – Внимание, еще одна тварь на крыше пристройки!

Послышался звук спущенной тетивы арбалета, после чего по ушам ударил еще один хлопок разорвавшейся медузы. Стекол в окнах уже не было, поэтому ошметки монстра залетели в коридор, повисая на решетках, словно подмокшие новогодние гирлянды. Леший осторожно выглянул наружу. Весь двор был оккупирован медузами. Большинство из них сгрудились на высоком крыльце у входа в пристройку, но некоторые твари свободно слонялись по двору, исследуя брошенные людьми предметы. Одна из них с интересом изучала «бурбулятор» Химика, осторожно прикасаясь к нему, отдергивая щупальца от еще не остывшего котла с брагой. Свист – и длинная стрела, проскользнув в сантиметрах от тела твари, вонзилась в деревянную стену домика, где Химик колдовал над своими растворами.

– Экономьте боеприпасы! Стрелять, если только будете точно уверены, что попадете. – Ржавый со второго этажа руководил охотниками. – Эх, нам бы только ночь простоять, да день продержаться, – процитировал он Мальчиша-Кибальчиша.

Выпущенный из лука снаряд глубоко засел возле самого окна, а за стеклом промелькнуло заросшее щетиной лицо Химика. Леший даже глазам своим не поверил и подошел ближе к разбитому окну. Все верно, за стеклом маленького окошка маячил Химик. В руках он держал увесистый тесак, которым обычно рубил овощи для биотоплива.

«Твою же мать! Что он там делает?» В сутолоке экстренной эвакуации никто не заметил, что Химик, вместо того, чтобы спуститься со всеми в подвал, остался в своей каморке. Сейчас, если хоть одна медуза рванет рядом с «бурбулятором», его убежище сложится, как карточный домик, похоронив под собой и хозяина, и все его запасы. Леший, что было сил, крикнул:

– В сторону домика не стреляйте, там Химик!

Ржавый отреагировал мгновенно.

– Не стрелять! – и, разглядев в окне мужчину, крикнул уже ему: – Химик, какого… ты там делаешь?!

Старик появился в окошке, пытаясь разглядеть собеседника.

– А где я должен быть? Я у себя дома.

– Твою же ж мать! Где он должен быть! В подвале сидеть, как и все! Как прикажешь тебя теперь вытаскивать?

Медуза заметалась между двумя голосами, реагируя на каждого собеседника, но все же, выбрав более доступного Химика, решила остаться рядом с ним. Она парила рядом с дверью, ощупывая ее на прочность. К ней уже спешили собратья, не собираясь оставить подругу одну на этом званом завтраке.

– Не надо меня вытаскивать. Я у себя дома, – снова повторил Химик, считая этот аргумент ключевым и полностью объясняющим его поведение.

Леший уже поднялся на второй этаж, где в окнах засели стрелки во главе со Ржавым, и присоединился к диалогу:

– Химик, это я, Леший. Сиди там, мы тебя вытащим. Главное, сиди тихо. Мы их сейчас отвлечем, а ты бегом к нам.

– Никуда я не побегу. Не в том возрасте, чтобы бегать. Я у себя дома, а если эти твари ко мне сунутся – мне есть, чем их встретить.

Ржавый с недоумением посмотрел на командира.

– Совсем сбрендил старик, – и, уже обращаясь на другую сторону двора, крикнул: – Химик, не дури! Скоро эвакуация.

– Никуда я не поеду.

Несколько минут стояла гнетущая тишина, нарушаемая только потрескиванием электричества, голубыми искрами слетающим со щупалец медуз. Еще пара-тройка особей оторвались от входа в пристройку и присоединились к своим подругам возле домика Химика.

– Куда я поеду? – снова подал голос упрямый старик. – Тут моя Маруська лежит, с Ванькой и Сережкой… Мне с ними… Я тут останусь. А вы езжайте. Детишек спасайте.

На этих словах дверь домика приоткрылась, словно приглашая медуз в гости.

– Стой, Химик, подожди! – Леший кричал, хотя понимал, что уже поздно – первая тварь медленно заплыла в домик.

Взрыв разнес хибару в щепки. Взрывная волна ударила по зданию, выбив в окнах остатки стекол. То ли взорвалась убитая Химиком медуза, после чего сдетонировали запасы топлива, стоящие внутри, то ли он изначально подорвал их, но на том месте, где только что стояла хижина с хозяином, «бурбулятор» и кружилось с десяток медуз, осталось только огромное обугленное пятно и кучка полыхающих досок.

Леший не мог отвести взгляд от этого пожарища. «Вот только что был человек, разговаривал с тобой – и нет человека. Пошел к своим…»

День полноправно вступил в свои права. Солнце поднялось высоко над горизонтом и игриво выглядывало из облаков, осветив своим лучом место героической гибели старика. Сколько еще ждать?… И дождутся ли они вообще?… Останется ли к вечеру хоть один, кого можно будет спасать? Алексей повернулся к Ржавому, который тоже, не моргая, смотрел на обугленное пятно на земле.

– Ржавый, ты тут за старшего. Отстреливай этих тварей, чем больше, тем лучше, а я на крышу к наблюдателю.

Он сорвался с места и побежал к лестнице, но на полдороге остановился и спустился в подвал. Не говоря ни слова, забрал у постового переносную милицейскую рацию и побежал по бесконечным лестничным пролетам на крышу здания.

Казалось, что Химик, уйдя, забрал с собой и частичку Лешего. Он снова почувствовал свои годы, давящие на плечи невыносимым грузом. Снова заныло давно травмированное плечо, легкие разрывала нехватка кислорода, сердце выскакивало из груди. Казалось, что лестница никогда не закончится.

Он взобрался на крышу, тяжело дыша, и включил рацию на прием. Покрутил регулятор громкости – ничего, только треск эфира. Лопоухий паренек с нескрываемым страхом смотрел на Лешего. Он не мог поверить, что увидит таким вымотанным и постаревшим своего несокрушимого командира. Леший, тяжело восстанавливая дыхание, указал ему на люк.

– Спускайся.

– А вы? – Наблюдатель с недоверием приблизился к спуску.

– Осмотрюсь, и сразу за тобой, – слава богу, дыхание восстановилось, и эта фраза прозвучала уже более убедительно. – Бинокль мне оставь.

Паренек отдал оптику Лешему и шустро юркнул вниз.

Город был полностью во власти медуз. Везде, насколько хватало глаз, на улицах сновали сотни монстров. Отпор им давали только на перекрестке с улицей Луначарского («Молодец Боров, еще держится!»), да во дворе ЦРБ. Леший посмотрел на запад. «Если до ночи подмога не прибудет, надо уводить людей. Но вот куда?» На западе, в стороне Льнозавода, медуз было намного меньше, но все равно вполне достаточно, чтобы уничтожить половину общины. А людей Леший терять больше не мог, не имел никакого права. Он обещал этому мальчугану в подвале, что их спасет, и пацану этому обещал, и Ржавому. Всем обещал, а главное – себе дал клятву: «Я не потеряю больше ни одного человека!» Эта мысль сидела в мозгу занозой.

Он снова поднес бинокль к глазам и посмотрел на дорогу, уходящую в сторону Смоленска. Она терялась среди густых лесов и, насколько прослеживалась, была пуста. Леший снова перевел бинокль на Льнозавод. «Как запасной вариант пойдет: до Льнозавода, а затем на Ерыши, а там… а там будет видно. Все ж лучше, чем тут сидеть». Он внимательно рассмотрел намеченную дорогу эвакуации: «Нет, глупая затея. Всех потеряю. А потом Ерыши – заброшенная железнодорожная станция, никаких перспектив спасения».

Размышление прервали непонятные звуки, исходящие из динамика. Леший приложил рацию к уху. Было ощущение, что неуверенный прием передавал прерывистую человеческую речь. Боясь ошибиться, ведь надежда вытворяет с психикой и не такие шутки – за слова можно принять не только «белый шум» эфира, но и лай и рык собаки, – он выкрутил регулятор громкости на максимум.

– …а деся… ов… – Леший подбежал к южному краю крыши и поднял руку, стараясь хоть на метр выиграть зону радиоохвата. Его старания увенчались успехом. Рация ожила членораздельной речью.

– Макс, брось ты на хрен эту канистру и отходи к машинам, только не беги.

Где-то далеко на юге, почти на пределе слышимости застучал ПКМ – уж его «говор» Леший ни с чем никогда не перепутает. Пулемету вторил короткими очередями такой же «укорот», что висел у него на плече. Помощь близко. Она спешит к ним. Смоляне не обманули. Леший нажал на кнопку-тангету:

– Это «Община», вы меня слышите? Ответьте! Прием… Смоленск, это Духовщинская община, ответьте…

Сердце снова застучало, словно он повторно взбежал по лестнице на крышу. «Главное, чтобы они услышали и ответили». Леший никогда не сомневался в собственном рассудке, но сейчас ему казалось, что человеческая речь, которую он услышал из динамика рации, ему пригрезилась:

– «Община», это «Караван». Находимся возле поворота на Мышегребово.

– Слава богу! – Нет, ему не показалось, помощь действительно спешит, и она уже недалеко. Осталось меньше десяти километров. Он снова переключил рацию на передачу. – До нас километров семь-восемь. Мы блокированы. Кругом медузы. Не подпускайте их близко, расстреливайте с расстояния. – Как передать в короткой радиопередаче самое важное?

– Принял. Будем у вас через полчаса, готовьтесь к эвакуации.

«Полчаса, всего полчаса».

Леший побежал по лестничным пролетам. Остановившись на втором этаже, поймал за рукав Ржавого.

– Эвакуация через полчаса. Оставь самых метких на отстрел медуз. Объясни им: как только мы выйдем на улицу, чтобы пулей летели в транспорт. Понял? – Леший добился, чтобы Ржавый повторил приказ. Синхронизировать действия без связи очень важно, это залог минимизации потерь. – Все, дуй вниз и выводи всех в пристройку. Нельзя терять ни минуты.

Организовать две сотни гражданских за несколько минут – такого не пожелаешь даже лютому врагу. Почему-то все хотели взять как можно больше вещей, не понимая, что лишний узел, мешающий человеку, может убить этого человека быстрее, чем стрела или пуля. Подвал за секунды стал похож на Содом и Гоморру. Крики детей, беготня взрослых, пытающихся взять с собой хоть что-нибудь, не вникая в подробности, входит ли это в категорию «самого необходимого». В довершении всего, прощально заагонизировал генератор, превратив тусклые лампы коридора в мигающую, бьющую по глазам мельтешню.

Так или иначе, но через двадцать минут вся община толкалась в пристройке. Женщины держали на руках маленьких детей и пожитки, которые им разрешили взять с собой, мужчины, держа в руках всевозможное оружие, сгрудились возле двери, ожидая команды на выход.

Леший раздавал последние инструкции. Он снова чувствовал себя молодым и полным сил.

– Нас прикроют с транспорта. Смоляне вооружены хорошо, так что не дрейфить, – впрочем, страха в глазах у внимательно слушающих его людей не было и в помине. Лица сосредоточены, серьезны. Все прекрасно понимали, что идут защищать свои семьи. – Выходим и создаем коридор до транспорта. Боеприпасов не жалеть. – Мужики согласно кивали, понимая, что сейчас не до экономии.

Потянулись длительные минуты тягостного ожидания.

* * *

Они не ехали, они неслись. Летели с умопомрачительной скоростью, подпрыгивая на кочках и лихо виляя, словно девушки древнейшей профессии, задними бамперами. Изотову постоянно казалось, что они потеряли на очередной неровности прицеп, и он испуганно оборачивался в окно заднего вида, выглядывая в грязное стекло подтверждение своим сомнениям. Нет, «ЛАЗ» с болтающимся в верхнем люке пулеметчиком исправно скрипел сзади. Мимо промелькнул еще один населенный пункт, отличающийся от окружающих его дебрей только тем, что кое-где из густых кустов выглядывали полуразрушенные строения, да издевательски возвещал о пешеходном переходе дорожный знак. Караван приближался к цели своего путешествия. На небольшом взгорке стоял монументальный железобетонный указатель, достойный города-миллионника. «Урал», шедший первым, снизил скорость. Он уже забрался на возвышенность и медленно скатывался по инерции в низину. На крыше «мерседеса» заговорил пулемет, где-то справа ему ответили несколько разрывов, словно боец стрелял не из ПКМ, а из мощного АГСа[33]. Когда «Шишига» взобралась на взгорок, стало понятно, по кому лупит пулеметчик – в полностью затопленной низине копошились монстры, каких Максим еще никогда не видел. Да, при ближайшем внимательном рассмотрении они напоминали медуз. Мутанты выскакивали из воды и зависали над гладью болота, словно воздушные шары. Размером около двух метров от кончиков щупалец до верхушки купола, они представляли собой довольно грациозные создания, которые, легко касаясь поверхности воды, довольно быстро летели к машинам каравана.

К голосу первого пулемета присоединился второй, который находился в автобусе, прицепленном к «Шишиге». Два ствола накрыли смертоносным свинцовым дождем небольшую заводь, превратив ее в клокочущий огненными шарами котел. К тому моменту, когда караван миновал его по небольшой дамбе, болото перестало волноваться от множества плавающих и выскакивающих из него медуз. Водная гладь была заполнена ошметками студенистых тел, и лишь изредка среди этого месива показывалась еще живая особь, но сразу скрывалась в глубине, зная смертоносную силу пришельцев.

Караван вкатился в городок. Длинная, как начерченная по линейке улица, плавно ныряя в небольшие низины и выбираясь на возвышенности, вела смолян среди низких одноэтажных строений. Максим посмотрел на карту.

– Все время прямо, как раз выедем к общине.

– Не гундось под ухом, навигатор. Не дурнее тебя, – Михалыч вел «ГАЗ-66», сосредоточенно вцепившись в руль и не сводя глаз с машины, идущей впереди. – Лучше по сторонам посматривай, чтобы какая мразь на нас не выскочила.

А посмотреть было на что. В каждом дворе среди покосившихся строений мелькали серо-голубые гибкие тела медуз. Редкие особи встречали машины на дороге, но, попадая под огонь пулеметов, превращались в огненные шары еще задолго до того, когда могли принести какой-то вред каравану.

Постепенно, пробираясь по улицам города, машины доехали до центральной части Духовщины. Впереди, как маяк, возвышалось здание в стиле советского модерна.

Все подходы к нему были завалены срубленными деревьями – скорее всего, этими баррикадами жители общины пытались отгородиться от напирающих на них медуз. Помогло несильно – прямо на перекрестке смолян встретили около десятка монстров. Подпрыгивая, словно взбесившиеся воздушные шарики, они перелетели через рукотворные преграды и выскочили перед машинами чертиками из табакерки. Воины с пулеметами не дремали. Снова затарахтели их смертоносные машинки, вызвав среди нападающих целую серию разрывов и разметав уцелевших по пустынным дворам. Как только перекресток очистился от медуз, из небольшого дома с эмблемой МЧС, чуть не попав под пули, вскочили три человека. Они отчаянно замахали арбалетами в руках, и когда машины остановились, что было сил помчались к ним. Дверь-люк «мерседеса» распахнулся, запустив внутрь первых спасенных: крепкого коренастого мужика и двух подростков.

Пропустив учеников вперед, Боров залез внутрь автобуса. Как только дверь за ним закрылась, он устало опустился на пол, положив арбалет себе на колени. Обгоревшая кожаная куртка, опаленные волосы, усталый затравленный взгляд человека, чудом выжившего и еще не разобравшегося, что спасение пришло.

Алина смотрела на первых спасенных, как на призраков или инопланетян. Не зная, как им помочь, она протянула флягу с водой. Боров, сделав пару глотков, отдал воду ученикам. Оба пили жадно, словно до этого не видели жидкости целую вечность.

– Извини, дочка, тяжелые сутки, – пояснил старший из спасенных, встретив потрясенный взгляд девушки. – Отбивались, пока болты не кончились.

– Какие болты? – Алина не поняла и уточнила: – Стрелы, что ли?

Боров не ответил, зато улыбнулся так искренне, что его закопченное лицо, точно у вернувшегося из забоя шахтера, на котором зубы казались странно белыми, показалось девушке родным и добрым.

– Спасибо, дочка. Думали всё… спасла ты нас.

– Так это не я. Это Торгачев и Латышев… Максим… Я только медсестра.

После своего первого, неудачного путешествия по поверхности, Алина никогда не думала, что отважится снова подняться туда, где обитают такие страшные существа. А тем более, вряд ли согласится на столь длительное и далекое путешествие. Не думала, а вот получите. Всю дорогу она просидела возле окна, не отводя взгляда от проплывающих мимо пейзажей. Изначально, когда Изотов-старший предложил ей это, она испугалась: «Как, снова туда? Нет, с меня хватит!» А теперь… теперь она не хотела возвращаться обратно в подземелье. Мир такой огромный! Этот факт просто потряс ее. Хотелось смотреть еще и еще. Хотелось, чтобы это путешествие никогда не кончалось. И не страшно, когда рядом такие сильные и опытные сталкеры.

Врала, конечно, даже себе. Она вспомнила, как стали дыбом волосы от ужаса в тот момент, когда караван проезжал мост через широкую реку. Тогда она закусила губу, а иначе бы точно закричала, несмотря на то, что рядом были мужчины. Правда, потом выяснилось, что и хваленые опытные сталкеры порядком струхнули. От этого стало немного легче. Вывод, что бояться не стыдно, и даже более того, нормально, примирил Алину с самой собой. А Латышев, посмотрев на девушку, по-отечески похлопал ее по плечу и сказал: «Храбрый не тот, кто не боится, а тот, кто может переступить через свой страх и пойти дальше. Я на своем веку посмотрел на крутых пацанов, которые при малейшей опасности пачкали штаны, и скажу так: была бы парнем, из тебя вышел бы хороший сталкер». Эти слова засели в голове девушки. А почему, собственно, сталкеры только мужчины? Всю дорогу, до самой Духовщины она не могла выкинуть это из головы, смакуя, как что-то вкусное, поворачивая мысль и так и этак. И только когда караван с боем ворвался в городок, Алина поняла, что за романтическим образом сталкера скрывается тяжелый и опасный труд, который может вытянуть не каждый мужчина. Вот теперь, когда рядом с ней на полу автобуса сидел суровый, повидавший всякое мужчина, зовущий ее дочкой, и радовался, как ребенок, что выжил сам и вытащил своих пацанов. Только теперь она поняла, что ее дело – помогать таким, как эти ребята. Как Максим… Имя занозой проскребло мозг. Не могла она относиться к нему, как к чужому. Как себя ни убеждала – не могла. Все-таки он родной, пускай и выбрал сестру. Значит, он теперь ей брат?… А брат, это…

С тем, чем характеризуется для нее брат, Алина определиться не успела – машины снова тронулись, подъезжая к закрытым воротам, за которыми высилось пятиэтажное здание. Все стекла в его окнах были выбиты, а двери на высоком крыльце – прочно заперты изнутри. «Урал» тараном распахнул створки, словно их не было, и заехал на широкий двор общины. Несколько медуз метнулись к новым объектам, но тут же были расстреляны из арбалетов охотниками, засевшими в окнах на втором этаже. «Урал» величественно развернулся, поровняв прицепленный к нему автобус с крыльцом.

* * *

В тесном коридоре становилось душно. Леший с надеждой вглядывался в небольшое окно. Он слышал стрельбу, знал, что смоляне пробиваются к ним, расчищая улицу от мутантов, и все равно, когда мощный «Урал» снес ворота и, словно огромный медведь, вполз во двор, старый воин вздрогнул от неожиданности. Отвык он от мощи цивилизации за двадцать лет. Не считая старого «уазика», в общине привыкли надеяться только на силу мышц, верную руку, точный глаз и быструю реакцию. За грузовиком на прицепе во двор вполз бронированный монстр, в котором с трудом угадывался труженик общественного транспорта. А за ним в узкий для грузового транспорта проезд влез старенький «ГАЗ-66», тащивший за собой столь же престарелый «ЛАЗ». На крышах обоих автобусов и на кунге «Урала» грозно возвышались рослые бойцы в армейских ОЗК, вооруженные пулеметами. Неудивительно, что смоляне смогли пробиться. Были бы такие стволы у общины, да еще и достаточно боезапаса к ним, может, и не пришлось бы покидать насиженные места.

Снаружи раздалось несколько взрывов, и Леший, распахнув дверь, закричал во все горло, поторапливая своих людей:

– Быстрее! Быстрее! Мужики, коридор…

Напоминать, что надо сделать, людям не пришлось. Все прекрасно понимали: нерасторопность будет стоить жизни. И самое страшное, что не только твоей собственной, но и твоего ребенка или жены. Охотники и охранники встали в два ряда, ощетинившись оружием. По образовавшемуся коридору в ближайший автобус побежали женщины и дети, потащили на носилках и на руках раненых. Казалось, что поток людей из здания не иссякнет никогда. Леший с тревогой посматривал на забор, даже кожей ощущая, что лимит счастливого времени иссякает, и вот-вот за право жить придется сражаться, выгрызая каждую секунду с боем.

Заговорил пулемет на «Урале». Грузовик стоял так, чтобы перекрывать проход на картофельное поле, где, после утренней атаки, зияла огромная брешь в заборе.

– Ненавижу быть провидцем, – пробубнил Леший себе под нос и отчаянно замахал руками, подгоняя людей, выбегающих из здания. – Быстрее, быстрее!!!!

Медузы вылетели из-за забора неожиданно. Пока пулеметчики успешно отстреливали тех монстров, что пробрались в дыру, превратив дальний участок поля в лунный пейзаж, никто не обращал внимания, что целая толпа скользких серых существ подкралась к самому рубежу. Сразу несколько медуз перепорхнули через забор, очутившись в самой гуще эвакуации. За спиной у Лешего истерично завизжала маленькая девчонка, послышался звук спущенной тетивы, после чего показалось, что над самой головой разорвалась граната. Из здания выбегали последние стрелки, на ходу разряжая арбалеты в появляющихся над забором медуз, грохотали пулеметы и автоматы смолян, громко разрывались монстры, превращая небольшой двор в кратер проснувшегося вулкана.

– Отходим! Все под прикрытие пулеметов! – короткой очередью превратив выпорхнувшую из-за угла медузу в огненный шар, Леший спиной вперед побежал в сторону автобуса. На земле, усеянной ошметками медузы с эпицентром обугленного пятна, валялось несколько человеческих тел. Пятясь, Леший споткнулся об одно из них и, опустив глаза, увидел, что под ногами лежит Гришка. Парень застонал и, ничего не понимая, сел, схватившись за голову.

– Гришка, давай, поднимайся! – он подхватил воспитанника и поволок в сторону недалеко стоящего «мерседеса». Над головой усердно тарахтел короткими очередями пулеметчик, а из дверей к паре тянулись множество рук. – Всё, дошли.

Леший передал воспитанника, и сильные руки земляков затянули его внутрь.

– Все целы?

Визг девчонки за спиной был ответом на его вопрос.

Шестилетняя Людочка, жизнерадостная любимица всей общины, лежала под «уазиком» и отчаянно визжала, а вокруг машины крутилась медуза. Монстр пытался добраться до маленького человечка, но это у него никак не получалось.

– Прикройте! – только и выкрикнул Леший, кидаясь на помощь.

Определенного плана не было, одно было понятно – стрелять нельзя, иначе вместе с медузой на воздух взлетит и машина, и девочка под ней. На бегу подхватив валяющийся на земле багор, Леший подбежал к милицейской машине и со всего маху вонзил острие в тушу монстра. Медуза заискрила щупальцами, хлеща ими по древку и пытаясь дотянуться до нового противника. Монстр оказался не столько тяжелым, – летучий газ практически снижал вес животного до нуля, – сколько вертким. Пришлось приложить массу усилий, чтобы медуза не соскользнула с крюка прямо на голову наглецу, посмевшему вмешаться в ее охоту.

– Людочка, быстрей беги к маме в автобус, я ее держу.

Леший краем глаза увидел, как из-под машины выкарабкалось маленькое тельце. Девочка встала на ножки и побежала в сторону автобуса.

«Так, а дальше что?»

Оттащить монстра за забор он не мог, малейшая потеря равновесия грозила тем, что медуза дотянется до него. Но не держать же ее так вечно. Мозг лихорадочно искал выход. Он видел, как люди, приняв девочку в автобус, с ужасом смотрят на его борьбу. В жизни пат – это лишь временная отсрочка мата.

Леший приподнял багром медузу и, что было сил, откинул ее подальше в сторону. А потом, понимая, что у него не больше пары секунд и моля бога, чтобы Ржавый не запер автомобиль, дернул ручку его двери.

* * *

Все пошло в разнос к чертям собачьим. Максим с некоторым изумлением смотрел на поле битвы. Еще минуту назад спасательная операция производилась строго по намеченному плану: люди выбегали из здания и залезали в автобусы, пулеметчики отсекали редких медуз, появляющихся в поле их зрения из-за разрушенного бетонного забора… И в одну секунду все переменилось.

Они появились сразу отовсюду. Бесшумно перелетая через невысокий забор, медузы опускались среди бегущих людей, хватая щупальцами всех, кто попадался им на пути. Те, кто попадал в такие смертельные объятия, выгибались дугой и замирали на земле без признаков жизни. Так буквально за несколько секунд община потеряла более десяти человек, а спокойная эвакуация превратилась в паническое бегство.

Максим выскочил из кабины и вскарабкался в кузов «Шишиги». Короткими очередями отсекая все новых и новых медуз, появляющихся над забором, он старался хоть как-то восстановить паритет. За спиной раздалось несколько разрывов. Отважным воинам общины не оставалось ничего другого, как расстреливать медуз буквально в упор, рискуя погибнуть от близких разрывов уничтоженных монстров. И несколько смельчаков действительно погибли, но их жертва почти полностью очистила двор от медуз, а оставшиеся в живых получили немного времени, за которое успели ретироваться в автобусы.

За несколько минут все закончилось: двор превратился в поле битвы, кругом валялись тела обгоревших или выгнувшихся в дугу от поражения электричеством людей, ошметки разорвавшихся медуз, брошенные в страхе вещи. Последним к автобусу подбежал невысокий, пожилой, но еще крепкий мужик, таща под руку контуженого парня. Изотов приметил этого мужичка, как только открылись двери, в которых скрывалась община. Явно бывший военный, с закинутым за спину «АКС-74У», он руководил эвакуацией и в самый тяжелый момент был в самой гуще битвы, а поле боя покинул последним, да еще вынося на себе раненого. Движения его были точными, явно отработанными за годы тренировок и боевых действий. Нечто подобное Максим наблюдал только у Еремина. Подобное, но, пожалуй, капитану до этого невзрачного мужичка было далеко. Он вызывал несомненное уважение. И, наблюдая, как беспрекословно слушаются его местные, Максим не сомневался в его непререкаемом авторитете среди них.

Его размышления прервал детский крик. Маленькая девочка в страхе забилась под старенький полицейский «уазик», а вокруг машины крутилась огромная медуза. Максим даже сообразить не успел, как мужчина кинулся ей на помощь. То, что он сделал дальше, Изотов не повторил бы ни за какие блага. В его понимании это было чистое авантюрное сумасбродство склонного к самоубийству человека. Мужчина поднял медузу на длинном пожарном багре и держал ее так, пока девочка не вылезла из-под автомобиля и не убежала в автобус, а потом откинул тварь в сторону от автомобиля и юркнул в салон «уазика», хлопнув дверью буквально перед самым «носом» рассвирепевшего мутанта.

Глава 7

Лешие не умирают

На заднем сиденье в салоне полицейского «уазика» было жутко неудобно. Автомат воткнулся в ребра, а его ремень, перекрутившись, затянулся на шее удавкой. Но… он был жив, что само по себе удивляло, а медуза бесновалась снаружи. Хотя если бы кто-нибудь спросил Лешего, как это произошло, он бы не ответил. Мозг отсутствовал в процессе, доверив спасение хозяина инстинктам, рефлексам, и подсознанию, и теперь этот хозяин озирался, принимая работу.

Заднее сиденье полицейского «бобика» не предназначено для того, чтобы нырять в него рыбкой, попутно в полете «задней лапой» захлопывая дверь. Куда смотрят производители? Наверняка такого тест-драйва не проводили.

Леший выпутался из автомата. «Еще хорошо, что не выстрелил. Старик Калашников, конечно, молодец, но такого даже он не предусмотрел». По крыше автомобиля что-то заскребло, словно кто-то пробовал ее на прочность сваркой. «Ладно, хватит мне тут отдыхать пассажиром. Что-то подсказывает, что водителя я сегодня не дождусь». Он перебрался на переднее сиденье, оставив автомат сзади. Медуза перепорхнула на капот – она явно слышала, что в машине есть добыча, и не собиралась так просто от нее отказываться.

– Обломись, – Алексей показал ей кукиш, – я лучше пристрелю тебя в упор. Но пока полетай еще.

Он включил рацию и покрутил регулятор громкости, после чего взял переговорник в руку и нажал на тангету.

– Есть кто живой на связи?

Треск статики. Жуткие помехи, скорее всего, вызывала медуза: как только Леший вышел в эфир, монстр, заинтересовавшись антенной, стал «щупать» ее и даже боднул разок, проверив на прочность. Каждое такое прикосновение отзывалось в динамике треском и каким-то потусторонним завыванием.

– Вот зараза!

Леший открыл бардачок: карты, фонарик. Ключей не было. Он похлопал ладонью по приборной панели.

– Куда твой хозяин ключи от тебя дел?

Посмотрел в кармашках козырьков – пусто.

С кряхтением полез под рулевую колодку, к проводам, и в этот момент ожила рация. Наверное, он что-то там задел, потому что голос был чистый без всякой статики.

– …ответьте! Как, говоришь, его зовут? – тихий голос «за кадром» что-то произнес, и передача повторилась. – Леший, ответьте, прием…

Старик резко распрямился, ударившись головой о руль, и схватил переговорник.

– Да, на связи.

– Живой, слава богу! Мы тебя сейчас вытащим.

– Не надо меня вытаскивать, мне и тут неплохо. Спросите лучше у Ржавого, где ключи от его коня.

Динамик молчал с минуту и потом снова ожил голосом рыжего полицейского.

– Нет ключей, командир, дома остались. Думал, не пригодится больше конь. Там и топлива-то километров на десять, не больше.

– Мне хватит. Вылезайте из города и ждите меня там – вы всех монстров, как магнитом, притягиваете.

Из-за угла во двор, медленно паря, словно сомневаясь, вылетела парочка крупных медуз. Снова заговорил пулемет, превратив одну из них в огненный шар, а вторую взрывной волной отбросило на забор, после чего та затихла с безвольно обвисшими щупальцами. Снова ожил динамик:

– А ты как?

– Лешего так просто не возьмешь. – Орехов откинул переговорник на соседнее кресло и снова полез под рулевую колодку, выудив из гнезда блок зажигания. К нему из-под панели тянулась целая гроздь разноцветных проводов. Пойди, найди тут нужный проводок.

Леший задумчиво почесал затылок. Техника на колесах никогда не была его сильной стороной. Водить он мог почти все, что ездило, а вот с устройством были некоторые проблемы. Но Алексей не сдавался. Пробуя различные комбинации, он нащупал те два проводка, на которые стартер отозвался благодарным жужжанием под капотом.

– Не все так страшно, как казалось изначально, – Леший выжал сцепление и скрутил найденные провода. Мотор фыркнул, выплюнув из выхлопной трубы клуб черного дыма, и заурчал, как сытый кот. Медуза, все это время сидевшая на крыше «уазика», испуганно отшатнулась от «ожившего монстра» и тут же была расстреляна из автобуса.

– Извини, подруга, не судьба тебе сегодня отобедать.

«Газик» уже выбрался со двора общины и, расчищая себе путь короткими очередями, надсадно ревел перегруженным мотором где-то на улице. «Урал» с бронированным «мерседесом» все еще стоял в воротах, прикрывая Лешего пулеметами. Как только машина завелась, грузовик тронулся вперед, тяжело волоча за собой прицепленный автобус, просевший от перегруза почти по самое брюхо. Шутка ли – полтораста человек там, куда и сотня влезет с трудом.

Леший, выезжая, кинул последний взгляд на здание, бывшее ему домом последние двадцать лет. Он никогда не считал себя сентиментальным и всегда был легок на подъем, но все-таки тут прошла треть его жизни. Страшная, тяжелая часть, но отмахнуться просто так от нее он уже не мог. Слишком много сил и частичка души сгорели тут, слишком много людей: друзей, знакомых и совсем незнакомых, но полностью ему доверявших, он тут потерял. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Леший нажал на клаксон. Длинный протяжный автомобильный гудок прощальным реквиемом разнесся над окончательно умершим городом, и через секунду к нему присоединились «голоса» мощного «Урала» и менее крупной «Шишиги».

Казалось, медузы решили отпустить людей. Они захватили город, выгнали своих конкурентов, и теперь их судьба была неинтересна тварям. Караван беспрепятственно выехал из Духовщины, оставляя за собой висящие над дорогой серые фигуры. Мутанты провожали людей до границ города, но, как только машины въехали в лес, отстали, вернувшись в свои болота. Леший обогнал еле плетущийся караван и уже через несколько минут добрался до ближайшего населенного пункта – Бабино. На широком перекрестке он остановил свой «уазик» и стал дожидаться грузовиков. Почему-то на душе было погано. Вроде, все получилось, как он задумывал – земляки спасены, и впереди их ждет счастливая долгая жизнь. Но… нет объяснения этому «но». Оно просто висит и царапает душу. Леший тряхнул головой, словно отбрасывая это ощущение. В боковое зеркало заднего вида показался «Урал». Он медленно и тяжело забрался на еле приметный подъем и, устало вздохнув пневмоамортизаторами, остановился рядом. Немного проехав вперед, остановился «ГАЗ-66». Двери кабин обоих грузовиков открылись, и на потрескавшийся асфальт спрыгнули три вооруженных человека. Двое в обтягивающих фигуры прорезиненных костюмах, чем-то напоминающих помесь облачения аквалангиста с защитой фаната-байкера. Парни были увешаны различным оружием, как новогодние елки игрушками, а у одного из-за правого плеча даже выглядывала рукоятка самурайского меча. И еще один боец в армейской «эльке» с обычным АКМ в руках. Леший вылез из машины и подошел к смолянам. Крепкий мужчина в «эльке» переложил автомат в левую руку, и протянул правую для рукопожатия.

– Леший, как я уже понял. Рады, что мы успели. Сержант Торгачев, вооруженные силы РОУ. А это, – он мотнул головой себе за спину на «аквалангистов», – наши лучшие сталкеры Латышев и Изотов.

– Саныч. Максимыч, – почти синхронно представились лучшие сталкеры неведомой РОУ.

Леший хмыкнул.

– А у вас что, принято по отчеству обращаться к… сталкерам? – он посмаковал слово. – Сталкеры – это, кажется, что-то из Стругацких? А что такое РОУ?

– Республика объединенных убежищ, – Торгачев покосился на ухмыляющихся сталкеров. – А что касается отчества, то если с Латышевым в принципе все понятно, то с Изотовым немного сложнее. Прибудем домой – разберетесь, а то долго объяснять. Примите на веру, что они достойны уважения, и то, что мы здесь – полностью их заслуга.

Леший пожал протянутые ему руки.

– Леший. То есть, Алексей Орехов, майор спецназа ГРУ. В отставке, разумеется.

– Это многое объясняет. Боевые навыки впечатляют. – Торгачев оглянулся на автобус. – Вот что, Алексей, надо людей распределить по транспорту равномерно, да и твой «уазик» не мешало бы заправить, пока тихо. А там и тронемся – нечего к себе зверье приманивать.

Люди переходили из переполненного «мерседеса» в старенький «лазик» и кунг «Урала». Женщины, обнимая детей, перебегали в соседний транспорт, со страхом оглядываясь по сторонам. В их глазах еще стоял ужас пережитой атаки медуз, и за каждым кустом мерещился поджидающий добычу монстр. Леший заглянул в салон «мерседеса». Несмотря на то, что из автобуса вышли человек тридцать, в нем еще было душно и тесно, как в час пик. Люди стояли, как селедки в бочке, оставляя немного свободного пространства только раненым. Напротив открытого люка сидел Гриша. Глаза его были открыты. Увидев воспитателя, он улыбнулся и попытался встать. Симпатичная незнакомая девушка, скорее всего, из прибывших смолян, перевязывающая ему голову, почти насильно усадила парня обратно.

– Сиди, Гриш, – Леший махнул ему рукой, показывая, что излишнее геройство ни к чему.

Гриша выглядел потрепанным. Последний взрыв опалил волосы и одежду, добавив ожогов к полученным ранее, при первой атаке. К тому же взрывной волной его откинуло в сторону, разбив голову. «Ничего, крепкий парень, оклемается – вон какая девчонка глаз на него положила».

К Лешему подошел Латышев, неся в руках канистру.

– Ваша? Нашли вот возле поворота на Мышее… как-то там.

– …Мышегребово, – Алексей забрал канистру и потряс. Внутри булькнуло топливо, которое он оставил, удирая от мутанта на повороте. – Моя пропажа.

* * *

Алина сразу приметила этого высокого красивого темноволосого чужака. Еще когда проходила эвакуация, и в салон автобуса нескончаемым потоком текла река людей, она не могла оторвать от него взгляд. Высокая фигура приковывала к себе внимание, словно магнит. Большие умные глаза, широкие сильные плечи, уверенный голос человека, знающего, что надо делать самому и другим. И люди беспрекословно повиновались его распоряжениям. От внимания девушки не ускользнуло, как он ищет одобрения своим действиям у невысокого сухощавого мужчины, который руководил всей эвакуацией. Что-то было схожее в их движениях, осанке, манере руководить, несмотря на полную внешнюю непохожесть. «Наверное, отец и сын», – подумала она тогда. А потом… потом было страшно. Когда появились эти ужасные существа. Появились из ниоткуда. Алина даже и не поняла, как. Словно она моргнула, и в следующее мгновение начался ад. Люди метались в панике, и только темноволосый стоял, как неприступная скала среди бушующего моря. И его рука не дрогнула, когда перед ним выросло это чудовище.

А потом взрыв, и она испугалась. Испугалась не взрыва и не за себя, а потому что не смогла разглядеть за окном этого мужественного парня. Испугалась, что больше его никогда не увидит. И какое она испытала облегчение, когда его выудили из множества тел, валяющихся во дворе, и принесли в автобус. Она уже не видела ничего: ни подвига его отца, ни то, как транспорт выехал из города. Она занималась только им. И даже когда по просьбе врача отвлекалась на других раненых, все равно была мыслями рядом с ним… «Странно, я даже не спросила, как его зовут. Да какая разница – у него не может быть плохого имени». Такого с ней никогда не было – ни с Димой, ни с Максимом. Тогда она всегда сохраняла рассудок, а тут… Искра… да нет, какая там искра – атомный взрыв в голове. И всё: краски ярче, воздух свежей, хочется смеяться и плакать одновременно. «В общем, полная дура». А когда он благодарно на нее посмотрел, Алина поняла, что не отдаст его никому и никогда. Порвет любую Татьяну только за взгляд в его сторону.

Она обматывала бинтом его голову, когда в дверях автобуса появился отец парня. Кажется, его называли Леший. Что за странное имя? Пока они выезжали из города, она раз десять слышала его. «Леший сказал», «Леший сделал»… Такое ощущение, что Леший – это просто бог общины. Раненый попытался встать, но мужчина, назвав его Гришей, усадил обратно.

«Гриша. Значит, его зовут Гриша!» Алина даже замерла, прервав перевязку, чем вызвала удивленный взгляд своего пациента. Она смутилась под этим взглядом. Сердце заколотилось, словно попыталось выскочить из груди.

– Алина, – она кивнула, как бы здороваясь при знакомстве, одновременно сглатывая густую слюну в пересохшем от волнения горле.

Он посмотрел на девушку. Алина была красивая. Таких девушек в общине не было.

– Григорий, очень приятно. Если вам неудобно, я могу… – и он потянулся к завязкам, которые Алина до сих пор держала в руках.

– Нет-нет, я сама, – девушка очнулась и спешно зафиксировала повязку на голове.

В этот момент люк «мерседеса» закрыли. Автобус дернулся и покатился за «Уралом». После остановки народа в салоне стало меньше, и Алина, не удержавшись на ногах, навалилась на молодого охотника. Совершенно смутившись, она отстранилась и посмотрела на парня. Гриша улыбался, внимательно разглядывая покрасневшее лицо смолянки.

* * *

Обратный путь каравана шел по уже изведанной дороге. Леший на «УАЗе» старался держаться позади – сказывалась привычка «замка», хотя большой надобности в этом не было. На крыше «мерседеса» постоянно находился пулеметчик. Вертясь в своем гнезде, он сканировал лес вокруг дороги. Животные, словно чувствуя опасность, старались не попадаться на глаза людям, а трасса, расчищенная по пути на Духовщину, не задерживала, и машины медленно катили по дороге, объезжая редкие преграды. Но плестись на второй передаче было утомительно. Корма бронированного автобуса убаюкивающе покачивалась перед глазами, вводя в транс.

«Все-таки бессонная ночь сказывается. Уже почти двое суток на ногах. Что поделать – возраст. Прошли те времена, когда я мог не спать по три дня без особого ущерба для боеспособности. Надо давать дорогу молодым – таким, как Гришка. Ладный парень получился. В мои времена такого с руками бы оторвали в спецы. – Леший потер снова занывшее плечо. – А мне пора завязывать с геройствами. Вот довезу всех до нового места, и на покой. Засяду где-нибудь в каморке под лестницей и буду мемуары писать. Слава богу, есть что вспомнить на свалке жизни».

Алексей льстил себе. Знал, что не усидит на одном месте и неделю. Но все-таки хотелось хотя бы в мыслях покоя, пусть даже и неосуществимого.

Караван вынырнул из леса и выбрался на широкую трассу. Всего три дня минуло, как Леший тут проезжал за рулем этого же «уазика», а сколько всего произошло, сколько людей погибло… «Моих людей… тех, кому я обещал, что все будет хорошо. Этот груз становится все больше и все тяжелее с каждым годом, а в последнее время – с каждым днем».

За думами Леший и не заметил, как они проскочили десятикилометровый участок федеральной трассы и свернули на окружную. Смотреть было особо не на что – все тот же бескрайний лес, радостно продолжавший отвоевывать у людей территорию. Может только – немного более вычурный, чем привык старый воин в своей Духовщине, больше похожий на южные джунгли, чем на дебри средней полосы. Но все-таки это был лес – родной и привычный. То место, в котором он чувствовал себя дома, которое понимал. Узкая дорога петляла по нему, словно в живом коридоре, ныряла в туннели из переплетенных ветвей огромных деревьев, ныряла в низины и карабкалась на заросшие холмы. Кругом было буйство природы, поглотившей собой все следы деятельности человека, словно его здесь никогда и не было.

Грузовики объехали разрушенный мост на сложной развязке Старой Смоленской дороги и снова углубились в дебри на трассе, идущей вокруг города. При разведке они сюда не заезжали, но Леший понял задумку смолян. Скорее всего, сохранившийся мост через реку есть только на окружной дороге. Именно так можно попасть на ту сторону реки. Сколько подобных дорог Леший видел на своем веку – не сосчитать.

Неожиданно ожила рация. Леший уже привык к равномерному урчанию мотора, и треск в динамике прозвучал, как гром среди ясного неба.

– Максимыч, на холме перед мостом притормози.

Рация задумчиво потрещала и отозвалась голосом парня с самурайским мечом:

– Принял.

«Шишига», шедшая в строю первой, взобралась на гребень холма и остановилась. «Урал» со своим прицепом медленно перестроился на вторую полосу и замер практически вровень со своим грузовым собратом. Лешему ничего не оставалось, как съехать на практически заросшую мхом обочину. «Со стороны, наверное, выглядело, словно три богатыря вышли на холм. Мой «уазик», правда, на богатыря не тянет. Разве только на Санчо Пансу, но это из другой оперы».

Впереди дорога с горки делала плавный поворот и выводила на мост через неширокую, но полноводную реку. Темные глубокие воды Днепра проплывали мимо людей, ускоряясь в сужающемся под мостом русле. С прибрежной заводи на быки карабкался густой плющ. Он полностью оплел опоры, пролеты, мягким ковром лежал на дорожном полотне и зеленой занавесью свисал с моста, касаясь ветками мчавшейся мимо воды.

– По-моему, он даже больше зарос за тот день, пока нас не было, – Максимыч высунулся из приоткрытой двери «Шишиги», стоя на подножке и разглядывая переправу.

Латышев вышел из машины и встал пред грузовиком, разглядывая реку.

– А черт его знает… мы эту сторону моста не разглядывали. Ну что, кто первый?

– Давай сначала мы, а потом вы.

Латышев кивнул, соглашаясь.

– Михалыч, только максимально быстро, – он махнул рукой водителю, еле видному за бликующим лобовым стеклом.

Максим Изотов скрылся в кабине, захлопнув дверь, и «ГАЗ-66», снявшись с ручного тормоза, покатился по дороге. Латышев сделал ладонь козырьком, чтобы не слепило заходящее солнце, внимательно следил за попыткой друга. «Шишига», разогнавшись по инерции, влетела на мост, подпрыгнув на неровности подъезда и, бесшумно его проскочив, взревела мотором на том берегу, выбираясь на противоположный холм.

Леший, также внимательно наблюдавший за попыткой и не заметивший ничего необычного, опустил стекло и спросил у сталкера:

– А что не так с этим мостом?

Латышев оглянулся на голос и пожал плечами.

– А черт его знает! Не нравится он мне, неуютный какой-то, – с этими словами он забрался в «Урал». – Следующие мы, потом ты. Двигатель на мосту старайся не включать… на всякий случай.

Леший тоже привык доверять своим ощущениям. От моста действительно веяло тревогой и агрессией, как от насторожившегося в засаде хищника. Но внешне Алексей ничего особенного не замечал. На мгновение перед глазами мелькнул образ Айболита из далекого прошлого. Настолько неожиданно, что Леший не сразу понял, что это за странный человечек в камуфляже и очках ему вспомнился. Что-то до боли знакомое. Неожиданно, медленно пришло осознание, кто это такой, и старый воин, задумавшись, к чему бы это, пропустил момент, когда «Урал» покатился под горку, плавно набирая скорость.

Тяжелый грузовик с умопомрачительной скоростью мчался по дороге, плавно вписываясь в поворот. Прицеп – утяжеленный автобус, полный людей, покачиваясь на рессорах, следовал за ним. Все шло замечательно, пока грузовик не достиг переправы. Мостовой устой просел, подмытый за двадцать лет дождями, и в результате на дорожном полотне образовалась не бросающаяся в глаза выбоина. Небольшой трамплинчик, на который, будь скорость «Урала» чуть меньше, никто бы и не обратил внимания. Но скорость была такова, что автобус подпрыгнул почти на метр и тяжело опустился на дорогу. В креплении жесткого сцепа что-то хрустнуло, и по асфальту, громко звеня, запрыгала какая-то железка. «Урал», с болтающейся, как хвост, стальной балкой, помчался дальше, а автобус, проехав по инерции еще с десяток метров, замер прямо посередине моста.

Казалось, что вместе с ним замерло все в мире. На несколько секунд установилась мертвая тишина: заглох двигатель «Урала», затих ветер, вечно дующий в дельте Днепра, и даже деревья, густо растущие по берегам, опустили ветки. Леший тоже замер на секунду, боясь нарушить это шаткое равновесие. Тишину нарушил истеричный детский крик в автобусе, и словно по волшебству в мир вернулись звуки. К голосу Людочки прибавились крики других детей и взрослых, застрявших в автобусе, словно что-то жуткое терзало их и мучило. Словно услышав эти крики, полог из растений оторвался от воды и потянулся к мостовому пролету. Казалось, что весь мост ожил, зашевелился и потянулся к бронированной коробке с людьми.

Леший схватил переговорник рации и проорал:

– «Урал»! Автобус потеряли, вашу мать!

– Да видим уже, – голос Латышева был раздражен, слышался звук проворачивающегося в холостую стартера – грузовик никак не хотел заводиться.

«УАЗ» рванул вперед, словно молодой боевой конь. Лихо подпрыгивая на ухабах, он влетел на мост и со скрипом затормозил между шевелящимися заросшими перилами и автобусом. Леший всем своим нутром почувствовал злую энергетику голодного хищника, живущего на мосту. Неудивительно, что дети так кричат – с этого места хотелось бежать без оглядки, не разбирая дороги. В окна на Алексея смотрели множество перекошенных ужасом лиц его земляков. Первые ветки уже дотянулись до автобуса и робко ощупывали решетки, словно существо пыталось понять, как добраться до лакомства в этой странной упаковке.

Наконец-то завелся «Урал». Подавая задом, он медленно подъехал к потерянному им автобусу. Задняя дверь кунга распахнулась, и из нее выглянул старший из сталкеров. Словно реагируя на живое существо, к нему потянулось десяток лиан. Латышев выстрелил навскидку в ближайшую, оторвав побег от основного стебля, но на его место встали сразу два новых, вынудив сталкера захлопнуть дверь. Грузовик остановился в метре от переднего бампера автобуса. Оставалось лишь подвести штангу к креплению, вставить вылетевший костыль – и все, можно ехать дальше. Но для этого надо выйти наружу, а что-то подсказывало Лешему, что это растение тянется к людям не для того, чтобы пожать им руки. Старый воин посмотрел на прижавшихся к стеклам автобуса женщин и детей с расширившимися от ужаса глазами.

«Я должен довезти своих людей до безопасного места! Я больше не могу терять своих людей! Только не сейчас, когда счастливая жизнь для них так близко!»

Он выскочил из автомобиля и, подхватив по пути валяющийся на асфальте под ногами костыль, побежал к голове автобуса, перескакивая через ползающие под ногами ветви. Дверь кунга снова открылась, и Латышев попытался прикрыть Лешего выстрелами из помпового ружья, заряженного картечью, отстреливая тянущиеся к нему ветви, но скоро был вынужден переключиться на собственную защиту. Казалось, что ветки тянутся сразу со всех сторон и их становится все больше и больше. Леший навалился на тяжелую штангу сцепного устройства и с трудом повернул ее к бамперу «мерседеса». Не хватало пары десятков сантиметров.

– Назад подай чуток! – он проорал это что было сил, и не столько чтобы его услышали, сколько от боли: первые ветви обхватили ногу, и ее прошила сильнейшая боль. Весь стебель растения был усеян множеством шипов, которые, словно рыболовные крючки, впились в кожу сквозь одежду.

Латышев что-то прокричал за спину, и «Урал» послушно сдал назад на недостающее расстояние. Леший с размаху вогнал в отверстие костыль. «Все, дело сделано». На душе у него разлилось какое-то благостное спокойствие. Все стало неважно. Не важна боль, не важны терзающие его острые и, скорее всего, отравленные шипы растения. Он выхватил из ножен широкий охотничий нож и рубанул по вцепившейся в него ветке.

– Прыгай к нам! – Латышев стоял в дверях кунга, в какой-то паре метров от Лешего, и призывно махал рукой, но между ними уже появились несколько стеблей хищного растения, заставив Алексея отступить к своему «уазику».

– Уезжайте! – Орехов махнул ему рукой. – Увози людей, я выберусь.

Двери кунга закрылись, «Урал» дернул застоявшийся автобус, вырывая его из лап голодного растения, и, набирая скорость, помчался в горку, к ожидавшему его там второму грузовику.

Лишившись опоры, ветви вьюна еще некоторое время держались наподобие шалаша, словно не веря, что из его «рук» ускользнула такая добыча, но потом упали под собственной тяжестью на асфальт. Леший, хромая, успел добраться до двери машины, когда растение, словно осознав, что не вся добыча ушла из его цепких веток, кинулось на старого воина. Сразу несколько ветвей оплели ноги, вцепились шипами-крюками в спину. Все тело пронзила нестерпимая боль. Леший дернулся, но растение держало его крепко и медленно, но неотвратимо тянуло к мостовому ограждению.

Перед глазами у него потемнело и Алексею показалось, что он увидел где-то вдали четыре крепкие фигуры, облаченные в пустынные «ратники».

– Сейчас, ребята, сейчас… погодите немного, – он потянулся единственной свободной еще правой рукой к кобуре с пистолетом, висевшей на поясе. Достав «макаров», прицелился чуть ниже крышки левого бензобака «уазика».

Выстрел – и ветви еще плотнее стиснули тело, боясь упустить и эту добычу. В борту автомобиля появилось аккуратненькое круглое отверстие, из которого тонкой струйкой полилось топливо, обильно смачивая копошащееся под ногами растение.

– Черт, вот и верь после этого фильмам! – Леший поднес ствол пистолета буквально вплотную к выливающемуся топливу и вновь нажал на спусковой крючок.

Его встречали друзья. Четыре суровых воина в пустынных «ратниках», сняв шлемы и отложив оружие, приветливо махали руками и улыбались. Он снова чувствовал себя молодым, сильным и здоровым. Не было боли, не было усталости. Он развел плечи, чувствуя в руках былую силу. Он оглядел себя. Одетый в такой же пустынный «ратник». В руках верный ВСС «Винторез». Под ногами тихо шуршал песок. Он сделал шаг, огляделся, и, как по волшебству, пейзаж сменился на лес среднерусской полосы: милые сердцу березы, поля. Словно и не прошло этих страшных двадцати лет.

Комок подошел к Лешему и обнял его за плечи.

– Я знал, что ты их доведешь, – кого «их» командир не уточнил, но Леший был уверен, что речь шла обо всех, кого воин должен был спасти и довести до места.

– А я и не сомневался даже, ни разу, – добавил Монгол, как всегда щурясь, и хлопнул Лешего по плечу. – Что так долго?

– Занят был – вел очередных… заблудших, – Леший улыбнулся и хлопнул снайпера по плечу в ответ, как это было принято у них с начала их дружбы.

Чуть поодаль стояли, улыбаясь, Гром и Лоб. Суровые бойцы, с которыми Алексей Орехов прошагал не один километр. Они снова были командой, той командой, которую Леший помнил всегда, по которой тосковал.

Чуть в стороне сидел Айболит – смущенно поправлял очки и все прижимал к себе свою сумку. А за ним стояли люди. Его люди. Весь его город… и не только. Все, кого он оставил в своей жизни. Среди них были Сергей, Николай и Татьяна, а чуть поодаль, обнимая свою дочку, стояла пигмейка Птичка. Молодой и счастливый Химик, к которому льнули красавица-жена и детишки. Все улыбались, радуясь тому, что их старый друг наконец-то с ними.

Леший вдохнул свежий прохладный воздух полной грудью. Дышалось легко, и на душе тоже было легко и хорошо. Хотелось смеяться. Он оглянулся назад. «Теперь они справятся и без меня, а я уже дома».

* * *

Два грузовика с прицепленными к ним автобусами замерли на горе. Люди приникли к окнам и не могли отвести глаза от моста. Переправа пылала. Огромный взрыв накрыл растения, и те занялись огнем, словно были высохшими и ждали лишь искры.

Алина стояла рядом с Григорием и по ее щекам текли слезы. Девушка размашисто вытирала их рукавом, но почему-то ее это совершенно не смущало. Тем более, что Алина была не одинока: женщины всхлипывали, прижимая к себе отчаянно ревущих детей, и даже мужчины, не скрываясь, терли глаза. Этот человек только что спас их всех от жуткой смерти, а сам погиб в пламени, спалив вместе с собой и страшное существо.

Еще не веря, Алина посмотрела на бледное, окаменевшее лицо Григория.

– Он погиб? – ей очень хотелось, чтобы этот мужественный человек каким-нибудь чудом спасся и снова был с ними.

Гриша долго молчал. Он не мог отвести взгляда от моста, словно пытался запомнить каждую секунду подвига своего отца, и потом убежденно, без какой-либо тени сомнения произнес:

– Лешие не умирают!

Эпилог

Всю последующую дорогу в автобусах не проронили ни слова. Люди сидели, понурившись, и только дети с любопытством вертели головами, дергая родителей за одежду, чтобы те разделили с ними новые впечатления. Именно дети первыми заметили, что караван въезжает в город, и пассажиры подняли к окнам заплаканные лица. Многие еще помнили Смоленск целым и красивым, помнили, как они приезжали в областной центр на отдых или за покупками. А теперь… Нет, древний город по-прежнему производил величественное впечатление, и дети, показывая на полуразрушенные здания, восторженно кричали:

– Мама, мама, посмотри…

Взрослые поворачивали головы и, соглашаясь, кивали, но на лицах читались горечь и разочарование. Все-таки где-то глубоко в душе они надеялись, что здесь все по-прежнему, и их везут в живой город, такой, каким он был до Катастрофы.

Но по-прежнему не будет уже никогда. Это ярко продемонстрировал ящер, поднявшийся на крыло и пробаражировавший над машинами. Его громкий крик ударил по ушам, прижав людей к полу, а огромные крылья, подняв облако пыли, хлопнули где-то высоко в вечернем сумраке, словно паруса неведомой летающей бригантины.

Правда, когда караван свернул с дороги, и впереди, над заросшими руинами цехов Измерителя, замаячили крутящиеся ветряки, лица людей озарили улыбки. Наконец-то все позади: там, за спиной, остались опасности и тяжелая жизнь без будущего для детей. Теперь все будет хорошо.

* * *

Максимыч всю дорогу после моста молчал. У него никак не выходило из головы то, что сделал Леший. Смог бы он сам так же пожертвовать собой и принять такую страшную смерть ради своих людей? Сталкер не знал ответа на этот вопрос. Этот крепкий мужчина – стариком его язык не поворачивался назвать, хотя, даже по самым смелым прикидкам, ему должно быть не меньше шестидесяти лет – все перевернул в душе Максима. «Воистину мы не выбираем, где и кем родиться, не выбираем себе имя, но вправе выбрать, как нам умереть, так чтобы это имя запомнили». Изотов не помнил, где он слышал эти слова, но это было неважно – они наиболее точно подходили тому, что сделал Леший. Да, он погиб, но теперь будет вечно жить в сердцах своих людей.

Из дум его вывел Михалыч, сообщивший коротко:

– Подъезжаем.

«Шишига» ехала первой, и широкая улица Шевченко, освещаемая ее фарами, уже привела караван к повороту к заводам.

Тут же ожила рация, сообщив голосом Торгачева:

– «База», это «Караван». Подъезжаем, встречайте. Прием…

– Вас понял, – голос Васильева был радостным, видимо, руководство уже порядком переволновалось. – Потери? Прием…

– Потери минимальные, – в этой сухой официальной фразе руководителя спасательной экспедиции было все: и горечь от потерь, и то, что смоляне уже не отделяют спасенных людей от себя, а воспринимают всех выживших единым целым.

– Принял, встречаем.

В луче света фар показались ворота. С вышек осветили караван, и створки распахнулись, впуская машины с прицепами во внутренний двор. Длинный луч прожектора промелькнул огненным мечом по ближайшим кустам, поднялся в небо и, как в стену, уперся в серое облако. Солнце уже село, подводя черту длинному, тяжелому дню. Максимыч откинулся на спинку пассажирского кресла. Он даже и не заметил, что вот так всю дорогу просидел в напряжении, и только сейчас, дома, смог позволить себе расслабиться. Усталость нахлынула как-то сразу, как будто кто-то дал команду сверху. Он открыл дверь и выглянул наружу – спасенные выходили из автобусов, их встречали и провожали к входу в бункер – значит, можно еще подождать, немного отдохнуть. Михалыч уже выскочил из кабины, и Максим остался один.

«Как же хорошо дома!»

Он безразлично смотрел на суету военных, механиков, уже копошащихся в прицепном устройстве «мерседеса» и что-то бурно обсуждающих с Михалычем. Люди по одному и группами исчезали в прожорливом чреве убежища.

– Вот он где! Сидит, себе, а мы мечемся, ищем его.

Перед открытыми дверями стояли его отец, Изотов-старший, и Латышев.

– Вылезай, путешественник, пошли домой.

Максимыч улыбнулся: «Все-таки дома просто здорово.

И особенно хорошо, когда в нем тебя ждут».

Он тяжело спрыгнул на утоптанную землю и сразу попал в объятья отца.

– Пошли, мать места себе не находит… и еще кое-кто.

– В смысле?…

– В прямом. Ирка все уши про тебя прожужжала. Ждет тебя, дурня.

Здравствуйте, дорогие друзья! Вот я и снова с вами. В моей жизни, в принципе, ничего не изменилось, поэтому сказать, что после выхода первого романа я проснулся знаменитым, не могу. Да, в моем небольшом провинциальном городке меня стали узнавать несколько чаще, чем раньше, – может, всего на пару раз, – но, по большому счету, ничего не изменилось. Я не стал богаче, не стал умнее – старше стал на полтора года, вот, пожалуй, единственное, что поменялось.

За это время я написал новый роман, который вам с удовольствием представляю. О чем он? О людях. Я не люблю новомодных слов: приквел, вбоквел, поэтому скажу, что роман «Лешие не умирают» все-таки является продолжением «Измерителя». На его страницах вы встретитесь с, надеюсь, полюбившимися вам героями: Максимом Изотовым по прозвищу Максимыч, Алиной, Сан Санычем Латышевым и прочими обитателями Республики объединенных убежищ, образовавшейся на территории Смоленска две тысячи тридцать третьего года. Откроется интрига, закрученная мною в эпилоге предыдущей книге – жива ли Ирина? Ну и, конечно, встанут по местам все точки в любовном треугольнике. Но, как вы уже поняли, продолжение «Измерителя» не будет основным действием. Конечно, это Смоленск, но и не только. На карте Вселенной Метро 2033 загорится новая звездочка. Новая локация – город Духовщина.

Роман хоть и об этом, но не о том. Во, как я… ну не могу, чтобы без тайн и недоговоренностей. Передо мной стоит задача практически непосильная – как рассказать о книге, не раскрывая сюжета. Эта история о старом солдате, волей судьбы в «час икс» оказавшемся в своем родном городе. И только благодаря его воле, его знаниям земляки смогли выжить, создать общину. Но, как всегда появилось… а что именно, о том читайте в романе.

Как появилась идея? Банально. На сайте «Вселенной» проходил неофициальный конкурс рассказов на тему «Маленькие города». Как выжили люди в малых городах России? Ведь Россия – это не только Москва, Питер и Екатеринбург, и даже не только такие города, как Смоленск. Есть еще тысячи маленьких городков и поселков, в которых тоже живут люди. Идея мне понравилась, и в результате мозгового штурма, очень быстро – часа за три – родился рассказ «Я дома». И, как обычно водится, появившийся герой зажил своей жизнью и стал проситься на страницы романа. Считаю, что он этого полностью достоин. Вот так для героя появился сюжет, сюжет вплелся в сюжет «Измерителя», и теперь вы держите в руках готовый роман. Очень надеюсь, что он вам понравится и будет воспринят вами как полноценное продолжение «Измерителя».

Теперь страничка благодарностей. В первую очередь, конечно, моей семье. Безграничному терпению жены отдельная ода. Моим бета-ридерам: Ольге Швецовой, Ирине Барановой, Анне Калинкинкой – огромная благодарность. Без их советов роман выглядел бы иначе и еще вопрос, смог бы я его дописать. Ну и, конечно, Вячеславу Бакулину – за доверие и терпение – отдельный респект и уважуха.

Для тех, кто открывает послесловие перед прочтением романа – надеюсь, заинтриговал и не раскрыл лишнего.

Приятного чтения, всегда ваш,

Игорь Осипов

Примечания

1

Комок – командир группы (спец. жаргон).

2

«Ратник» – боевой костюм; включает в себя вооружение, защиту и средства коммуникации.

3

Замок – заместитель командира группы, как правило замыкающий в боевом строю (спец. жаргон).

4

«Винторез» – ВСС «Винторез», стрелковое автоматическое оружие калибра 9×39 мм. Наиболее распространенное оружие спецназа.

5

«Утес» – НСВ-12,7 «Утес», советский 12,7-мм крупнокалиберный пулемет, предназначенный для борьбы с легкобронированными целями и огневыми средствами, для уничтожения живой силы противника и поражения воздушных целей.

6

«Пернач» – ОЦ-33 «Пернач» – российский автоматический пистолет.

7

СВУ – СВУ-АС (Снайперская винтовка укороченная) – самозарядная снайперская винтовка. Аббревиатура АС обозначает, что винтовка снабжена режимом автоматического огня и сошками.

8

«Печенег» – 7,62-мм пулемет «Печенег» – российский единый пулемет, разработанный на основе ПКМ. Предназначен для поражения живой силы противника, огневых и транспортных средств, воздушных целей.

9

T-VI «Тигр» – немецкий тяжелый танк времен Второй мировой войны. Эмблема «Белый слон» говорит о принадлежности к экспедиционному африканскому корпусу под командованием фельдмаршала Эрвина Роммеля, получившего прозвище Пустынный лис.

10

«Шерман» («Светлячок»), «Валентайн» – средние танки, стоявшие на вооружении в объединенной армии антигитлеровской коалиции, воюющей в Северной Африке.

11

АКС-74У – 5,45-мм автомат Калашникова складной укороченный – укороченная модификация автомата АК-74, был разработан в конце 1970-х – начале 1980-х годов для вооружения экипажей боевых машин, авиатехники, расчетов орудий, а также десантников.

12

MG-34 – немецкий единый пулемет времен Второй мировой войны калибра 7,62 мм.

13

М-24 – В Германии данная граната обозначалась как «Stielhandgranaten 24». Ручная граната М-24 (в Советских войсках известна, как «колотушка»).

14

Туареги – кочевники, населяющие Северную Африку. Встретить туарега в пустыне всегда было плохой приметой. Мужчины туарегов всегда скрывают лицо платком. Увидеть лицо туарега – это нанести ему смертельное оскорбление. После чего кочевник обязан или убить обидчика или покончить жизнь самоубийством.

15

«Стриж» (экспортное наименование AF-1 Strike One) – самозарядный пистолет, разработан российской частной компанией Arsenal Firearms.

16

Летательный аппарат из фантастического фильма «Кин-Дза-Дза».

17

Промедол – противошоковый, обезболивающий, наркотический препарат, входит в состав стандартных армейских аптечек.

18

ПНВ – прибор ночного виденья.

19

«Тайга» (нож-мачете Тайга-2) – принят на вооружение спец. подразделениями ВС РФ, как вспомогательное вооружение.

20

Комок, иди ко мне, у нас гость (нем.).

21

М-16 (официальное обозначение – Rifle, Caliber 5.56 mm, M16) – американская автоматическая винтовка калибра 5,56 мм, разработанная на базе винтовки AR-15 и принятая на вооружение в 1960-х годах.

22

Кукри (Кхукри, Кукури) – национальный нож, используемый непальскими гуркхами. Клинок кукри имеет характерный профиль «крыла сокола» с заточкой по вогнутой грани.

23

Вал – (Автомат Специальный «Вал») – бесшумный автомат, разработанный во второй половине 1980-х годов на базе бесшумной снайперской винтовки ВСС и состоящий на вооружении подразделений специального назначения России.

24

Модификация пистолета Colt Double Eagle с укороченным стволом и затвором.

25

Заткнись (англ.).

26

Беретта М9 – пистолет Beretta 92F калибра 9 мм по результатам конкурса заменил в 1985 году пистолет Кольт M1911 45-го калибра в качестве стандартного пистолета армии США с обозначением M9.

27

М-4 (Carbine, 5.56 mm: M4) – автомат, созданный в США на основе М-16А2 изначально для вооружения экипажей боевых машин и расчетов военной техники.

28

Рюрик (Рарог) – древнеславянское имя, означающее «Сокол».

29

«Smoke on the Water» (англ. – «Дым над водой») – песня рок-группы Deep Purple.

30

«Элька» («Л-1») – легкий защитный костюм, предназначен для использования в качестве универсальной специальной одежды персонала, при защите кожных покровов человека, одежды и обуви, от воздействия твердых, жидких, капельно-аэрозольных отравляющих веществ, взвесей, аэрозолей, вредных биологических факторов и радиоактивной пыли. Используется на местности, зараженной отравляющими и химически опасными веществами, в химической промышленности, при выполнении дегазационных, дезактивационных и дезинфекционных работ. Костюм не является изолирующим. На военном жаргоне защитный костюм «Л-1» иногда может называться «элька» или «Аладдин».

31

Пулемет Калашникова модернизированный (ПКМ) – 7,62-мм советский пулемет, разработанный Михаилом Тимофеевичем Калашниковым в качестве единого пулемета для Вооруженных Сил СССР. ПКМ, модернизированная версия для ленточной подачи патронов.

32

Вертолет, упомянутый в данном месте, отсылает к сюжету романа Захара Петрова «Метро 2033: МУОС».

33

АГС-17 «Пламя» – 30-мм автоматический станковый гранатомет.

Content

Игорь Владимирович Осипов
Метро 2033: Лешие не умирают
Фантастический роман

Никто не знал, а я… Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Пролог Я дома

Часть первая Угроза

Глава 1 Жизнь или смерть

Глава 2 Марево

Глава 3 Жизнь прекрасна?

Глава 4 Не зная броду, не суйся в воду

Глава 5 Охота

Глава 6 В Смоленск

Глава 7 Черт этих баб поймет…

Глава 8 КТО ВЫ?…

Часть вторая Исход

Глава 1 Автобусы и призраки

Глава 2 Былое и думы

Глава 3 Только не навсегда

Глава 4 Осада

Глава 5 Поход

Глава 6 Спасение

Глава 7 Лешие не умирают

Эпилог

Примечания