Андрей Станиславович Добров

Украденный голос

Гиляровский и Шаляпин

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Художественное оформление Петра Петрова

В оформлении коллажа использованы репродукции картин В. Серова «Портрет артиста Ф. И. Шаляпина» и С. Малютина (1915) «Король репортёров»

© Добров А., текст, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

В. А. Факееву – моему деду

Вступление

При написании этой книги я жадно пил из своего главного источника – сочинений Владимира Алексеевича Гиляровского. Так что авторство текста принадлежит не только мне, но и ему. Впрочем, делая Гиляровского одним из главных героев книги, обойтись без его великолепных рассказов практически невозможно. Что же касается моего второго героя, Федора Ивановича Шаляпина, то я благодарен как хранителям Дома-музея Шаляпина в Москве, которые трепетно сохраняют память о нем, так и великолепным воспоминаниям Константина Коровина.

Моя книга – никак не исторический труд. Почти вся она вымышлена, за исключением тех описаний и подробностей, которые я почерпнул из своих источников. Все события условно происходят осенью 1897 года, когда Шаляпин из неизвестного многообещающего певца начал стремительно превращаться в звезду мирового уровня.

Пусть простят меня потомки как Гиляровского, так и Шаляпина за то, что я использовал их имена в этой книге. Я сделал это исключительно из желания возбудить в молодой читающей публике России интерес к этим великим именам. И если, прочитав об их вымышленных приключениях, эта публика захочет подробнее узнать о настоящем творческом пути двух русских великанов, я буду только счастлив. Надеюсь, это извинит меня в глазах потомков героев моей книги. Видит Бог, я писал о них с благоговением!

Также я с благодарностью использовал труды доктора Вересаева, Г.В. Андреевского, А. Кокорева и В. Руги, черпая из них детали быта конца XIX века Москвы.

С уважением,

Андрей Добров

1

Сулхановские шашлыки

– Владимир Алексеевич! Гиляровский! Постойте!

Неподалеку от меня остановился извозчик – в коляске стоял и смотрел в мою сторону высокий молодой человек в хорошем коверкотовом пальто и без шляпы. Увидев, что я откликнулся на его призыв, он помахал мне рукой в коричневой лосиной перчатке.

–  Владимир Алексеевич! Здравствуйте! Можно вас?

Секунду я всматривался в его лицо, показавшееся мне поразительно знакомым. И наконец вспомнил – певец Шаляпин! Но мы даже не были представлены друг другу. Что ему от меня нужно?

–  Залезайте ко мне! Пожалуйста!

Я пошел к пролетке. Шаляпин протянул мне руку и помог взобраться. Усевшись напротив, я поздоровался.

–  А я вас искал в редакции, – весело произнес Шаляпин. – Как раз оттуда теперь. И вот – на ловца и зверь бежит! – Он рассмеялся.

–  Что же вы мне не оставили записки? – спросил я. – Сам бы пришел к вам.

Шаляпин сделал загадочные глаза.

–  Не хотел, чтобы узнали, – произнес он, наклоняясь ко мне. – Дело щекотливое. А вы спешите, Владимир Алексеевич?

–  Нет.

–  Может, перекусим?

–  С удовольствием!

–  В «Эрмитаж»? Хотя… Нет! Поедемте в «Петергоф» к Разживину! У него открылась шашлычная кухня. Я к шашлыкам в Тифлисе привык, а в Москве их почти не найти!

–  О! Федор… простите, не помню как по батюшке…

–  Иваныч.

–  Федор Иванович! Шашлыки в Москве – это целая криминальная история. Я вам потом расскажу.

–  Прекрасно! Едем!

Шаляпин легонько ткнул извозчика в толстый, на ватине, армяк, оклеенный рекламными марками «Никитинского чая», и приказал:

–  Давай-ка в «Петергоф»!

Извозчик на углу притормозил, пропуская встречные экипажи, а потом повернул влево. Вскоре показался и ресторан. Однако весь тротуар у него был занят – экипажи стояли сплошь против указа генерал-губернатора – не вдоль панели, а под углом, елочкой, отчего половина улицы оказалась непроезжей. Пока наш «легковой», ругаясь, медленно двигался в поисках свободного местечка, Федор Иванович болтал о всякой чепухе – о разнице погоды между Тифлисом, Нижним и Москвой, умалчивая, однако, о предмете того разговора, ради которого он меня искал.

–  Отчего бы нам было просто не выйти у парадного? – спросил я. – Теперь вам придется полквартала возвращаться.

–  Ничего, – ответил Шаляпин. – Пусть так. Не хочу отпускать извозчика. Мне сегодня целый день мотаться. Я уж вперед заплатил.

Да уж, подумал я про себя, мне с моими репортерскими гонорарами и привычками такое даже в голову не пришло бы – сколько же Шаляпин отстегнул «легковому»? Рублей тридцать – не меньше!

Швейцар, определив в нас кредитоспособных господ, распахнул дверь ресторана. Там уже подскочил гардеробщик, принимая пальто. Сунув латунный номерок в карман серых брюк, Шаляпин, отодвинув бордовую тяжелую гардину, вперед меня прошел в зал. Тут же со своего места сорвался метрдотель – узнал певца. Шаляпин хоть и выступал в Частной опере Мамонтова без году неделя, однако уже успел прогреметь на всю Москву.

–  Господа-с! Какая честь для нашего заведения-с! Прошу – вам в кабинет или в общий зал-с? – запричитал он подобострастно, глядя снизу, что было несложно, учитывая рост как Шаляпина, так и вашего слуги.

–  Давай в кабинет! – приказал Шаляпин.

Кабинет оказался всего-навсего нишей, огороженной высокой деревянной ширмой китайских мотивов. Шаляпин сделал заказ. Под шашлыки он заказал вина, которое тут же принесли с легкой овощной закуской и свежими лепешками, испеченными с сыром.

–  А знаете, Владимир Алексеевич, – сказал Шаляпин, наливая мне из запотевшего глиняного кувшина темно-красное вино в стакан, – мы же с вами коллеги!

–  По артистической линии? – спросил я.

–  Нет, – улыбнулся певец.

А потом он негромко запел:

Укачала-уваляла,

Нашей силушки не стало.

О-о-ох… О-о-о-х!

Ухнем да ухнем! У-у-ух!

Не заса-а-аривай!

Не может быть! – подумал я, откуда этот молодой парень в хорошем пальто знает эту песню, песню моей рабочей молодости, когда я тянул бечевой расшивы по Волге с бурлаками?

–  В Самаре случилось мне крючником поработать. Конечно, не «батырем», но и не «засыпкой». Арбузы мы грузили, – рассказывал Шаляпин, – ох и умаялся я по первости! Так бы и остался с крючниками, да в Казани опоздал на свой пароход – пришлось в стряпчие идти.

–  В Самаре?! – воскликнул я. – Так ведь и я в Самаре крючником был!

–  Ну! Я читал! – улыбнулся широко Шаляпин.

–  И что, – жадно спросил я, – там до сих пор «батыри» ходят в красных жилетах с золотым галуном?

Шаляпин отрицательно помотал головой:

–  Не видал.

Да! Как удивительно бросает нас судьба, подумал я, кто бы мог подумать, что через восемнадцать лет после меня в Самаре крючником наймется другой молодой здоровяк – Федя Шаляпин!

–  Ну так за это надо нам выпить! – сказал я, поднимая свой стакан с терпким грузинским вином.

Мы чокнулись и выпили до дна. Я закусил длинным усом зеленого лука. Тут подоспели и шашлыки. Сам Сулханов на вытянутых руках принес тяжелый серебряный поднос с шампурами, на которые были насажены разнообразные куски жареного мяса. Шаляпин взял один шампур с белыми кусочками, переложенными ломтиками ароматного сала, и счистил их ножом на мою тарелку.

–  Вот, попробуйте!

Я подцепил кусочек мягкого белого мяса и отправил себе в рот.

–  Ну как?

–  По вкусу похоже на яйцо. Только мясное.

Шаляпин захохотал. Сулханов тоже заулыбался и покивал головой.

–  А это оно и есть! – сказал Шаляпин.

–  Вы имеете в виду…

–  Баранье.

–  А! Ну уж этим меня не смутить! – возразил я, подцепляя на вилку новый кусочек. – Я табуны гонял. А конюхи, когда жеребца холостят, по старой традиции его яйца тут же на сковородочке жарят.

Сулханов поклонился и сказал:

–  Этот шашлык самый полезный для джигит. Кушай – женщина довольна будет. Спасибо утром скажет!

С этим он снова поклонился, осмотрел наш стол – не нужно ли еще чего и ушел за ширму.

–  А теперь к делу, – сказал Шаляпин – Владимир Алексеевич, есть у меня просьбишка к вам. Не откажите.

– Коллеге отказа не будет! – засмеялся я.

–  После «Псковитянки», которую приняли очень даже неплохо…

Шаляпин сделал паузу и смешно подвигал бровями – уж конечно, чтобы показать, что его Грозного в «Псковитянке» приняли восторженно и заговорили об огромном таланте певца именно после этой оперы. Впрочем, и о его скандальном поведении.

–  Иван Саввич, дай бог ему здоровья, предложил поставить «Бориса Годунова». Бориса, понятно, пою я. Спектакль, прямо скажу, с несчастной судьбой. В Мариинке его критики приняли плохо и постановку сняли. А ведь это настоящий Шекспир! Наш русский Шекспир!

–  Пушкин! – ответил я, наваливая на тарелку новую порцию шашлыка и заваливая его зеленью.

–  Пушкин, конечно, – кивнул горячо Шаляпин. – Но, правда, Мусоргский показался тяжеловат… Да… А вот Николай Андреевич Римский-Корсаков нынче переписал партитуру. Чудесно! Да и потом – в Мариинке не было меня! Вот и весь сказ! А теперь – вот где у меня будет публика!

Он схватил пучок петрушки и сжал его в кулачище.

Я улыбнулся – похоже, что молодому Шаляпину его успех в Москве сильно ударил в голову. Впрочем, судя по восторгам, а особенно по проклятиям, бурлившим вокруг него, талант певца был действительно неординарным. Я за своей службой в «Русских ведомостях» так ни разу и не сходил в Частную оперу на Шаляпина, хотя друзья и звали.

–  Послушайте, Владимир Алексеевич! Я на прошлой неделе ездил в Ярославскую губернию. Знаете, к кому?

–  Ну?

–  К Василию Осиповичу Ключевскому! Какой это замечательный старик! Какой глубокий знаток эпохи! Мы гуляли по лесу, а он мне в лицах! В лицах пересказывал диалоги между Годуновым и Шуйским, как будто сам сидел в уголке и все за ними записывал!

–  К Ключевскому? – удивился я. – Зачем?

–  Ах! – досадливо махнул рукой Шаляпин. Я заметил, что с каждым стаканом вина с него слетала некоторая скованность первого знакомства. И как будто разница в восемнадцать лет между нами таяла, как порции шашлыка на серебряном подносе. И, признаюсь, мне это нравилось. Я чувствовал, что это не он приближается к моему возрасту, а я – к его. В конце концов, оба мы были из простых, из низов. Всего добились сами. И уж не последнюю роль в этой быстрой, стремительной близости сыграло, конечно, признание Шаляпина в том, что мы были с ним «коллегами».

–  Поймите! – сказал Шаляпин. – Ведь это важно! Вот смотрите…

Но договорить ему не дала фигура, шагнувшая из-за ширмы. Я смотрел на Шаляпина и поэтому сперва подумал, что это Сулханов вернулся с добавками, но оказалось, что это был не он. Какой-то господин, пьяный вдрабадан, с мокрыми от пива усами, широко раскинул руки и полез к певцу через стол, наклонившись так, что чуть не опрокинул уже наполовину пустой кувшин.

–  Шапяпин! Я тя та-а-а-к люблю! Дай я тебя расцалую!

Вмиг Федор Иванович из взволнованного рассказчика превратился в олицетворение брезгливости.

–  Я с мужчинами не целуюсь! – крикнул он прямо в усы. – Подите прочь!

Пьяного аж качнуло назад.

–  Федя! – изумленно сказал он. – Федя! Это… в каком смысле?

–  Вы не женщина, чтобы вас целовать! – ответил Шаляпин.

–  Ну… – глубокомысленно произнес господин, потом сила пьяного притяжения как-то замысловато развернула его и вынесла из-за нашей ширмы.

–  Вот дурак, – сказал я.

–  И знаете что теперь? – спросил Шаляпин, вытирая губы салфеткой и бросая ее на колени. – Теперь пойдут разговоры, что я развратник.

–  В каком смысле?

–  А в любом. Сначала будут говорить, что я люблю целоваться с женщинами. Потом все переврут, что я люблю целоваться с мужчинами. А потом начнут судачить, что мне вообще с кем целоваться – могу и с женщинами, а могу и с мужчинами!

Я не выдержал и засмеялся.

Шаляпин сначала искоса поглядел на меня, а потом и сам заулыбался:

–  Да и черт с ними! Главное, чтобы билеты покупали!

Впрочем, я заметил, что эта сцена все же покоробила певца, хотя он постарался показать мне, что снова вернулся в прежнее расположение духа. Взяв свой стакан, он снова чокнулся со мной, отпил и продолжил:

–  Так вот. По моему глубокому убеждению, актер оперы должен быть одновременно и актером драматическим. Должен изучать не только ноты, но и другие источники. Не только петь, но и играть.

–  Но разве одной музыки недостаточно? – удивился я. – Разве декорация, костюм, грим для оперы – не есть явление вспомогательное, должное только подчеркивать характер музыки, но не характер персонажа? Для театра драматического – согласен – важно все. Но для оперы музыка, пение – важнее всего остального.

–  Вот уж не соглашусь с вами, – возразил Шаляпин и грохнул стаканом о стол. – Смотрите. Репетируем мы «Псковитянку». Я читаю книги про Грозного Ключевского, Карамзина, Татищева, Соловьева. Смотрю портреты. Репина. Васнецова. Думаю – каков он? Как его петь? Кто он? Грозный входит в хоромы Токмакова со словами «Войти аль нет?» Это что – сомнение? Какое же сомнение? Он же сейчас всех… И я понимаю – Грозный со всей его игрой в смирение и богомольство – ханжа. Входит он как ехидна. И я решаю – петь, как пел бы ханжа. Петь ехидно. Как кот, который надел сутану, прежде чем начать играть с мышью, зная, что мышь обречена. И я пою именно так. Коровин сделал декорацию специально так низко, чтобы я со своим ростом входил согнувшись. Я вхожу и начинаю: «Войти аль нет?» – еще не разгибаясь. Мне кажется – я понял характер царя. А оказалось – я его погубил! Потому что эта интонация ну совершенно убивает всю партию! Вся эта игра бровями – это, прости Господи, идиотское интонирование, все это превращается в кривляние – причем такое скучное, что вся труппа, все, кто стоит со мной на сцене, начинают так же скучно кривляться, так же невыносимо фальшиво интонировать, как будто все мы враз заболели какой-то чумкой!

–  Ах, как вы рассказываете, Шаляпин! – воскликнул я увлеченно. – Это вам бы в критики идти!

–  Погодите шутить, Владимир Алексеевич! – с досадой отреагировал Шаляпин. – Все так плохо, что я тут же на сцене рву ноты, что-то ломаю, бегу в грим-уборную и падаю на стул, рыдая. От бессилия! Первая же моя! Моя! Большая партия в Москве – и такой провал еще до премьеры! Я понимаю, что не могу вернуться на сцену и продолжить репетицию! Все! Обратно в Тифлис к Усатову! До-у-чи-вать-ся!

–  Так.

–  И тут приходит Мамонтов. Видит меня в таком состоянии. Он кладет мне руку на плечо, – с этими словами Шаляпин протянул свою руку и положил мне на плечо, – и говорит: «Твоя трактовка Грозного, Феденька, совершенно неправильна. Ты пел ханжески. А сейчас пойди и спой по-другому. Могуче и грозно!» И уходит.

Грозно? Могуче? И тут я вспоминаю портрет Васнецова. Помните? Вот он стоит в узком лестничном переходе Василия Блаженного, под его ногами на ковре распластался черный царский орел. Стоит – как золотая статуя, опираясь на свой тяжелый посох… Нет! Не опираясь – а как будто воткнул его в ступень. А у ног его в узеньком стрельчатом окне – московская улочка. И там по ней бежит маленький человечек. А царь в три четверти смотрит на нас – черная борода, колючий взгляд… Как хищная птица в золотой клетке. И время от времени выпрыгивает он в небо из этой клетки, расправляет свои тяжелые золотые крылья и, сжимая в когтях свой острый посох, летит терзать своих врагов… У Репина Грозный – безумец. Но безумец полный, который живет только внутри себя. Он убивает случайно, хаотично, когда поблизости оказывается случайный человек. И после убийства он прозревает, чувствуя стыд и отчаяние – что я наделал! Грозный Васнецова – не обычный сумасшедший, нет. Его безумие другого рода. Оно – методичное, воспитанное, обоснованное. Он живет в таком же мире, как и мы, но только видит его по-другому. Видит те же здания, тех же людей, но только… Они другого цвета. Они другого размера. Они взаимосвязаны по-другому, чем представляем себе мы. Он, например, думает – все рыжие – отравители. Опасайся рыжих! Пытай их! Жди от них беды! Он уверен в смертельном коварстве рыжих! Понимаете?

Шаляпин вдруг вынул часы из жилетного кармана, щелкнул крышкой, на которой была видна дарственная надпись, и посмотрел на циферблат.

–  Вы спешите, Владимир Алексеевич? Может, я вас уже утомил?

Я словно очнулся, словно всплыл на поверхность из глубины времен.

–  Нет, что вы! Я слушаю вас с упоением!

–  Ну, хорошо. Я постараюсь быстрей, иначе так и не доберусь до своей просьбы к вам. Так вот. Все эти мысли о портрете Грозного работы Васнецова вмиг пронеслись у меня в голове. Знаете, так бывает – в короткое время вдруг понимаешь многое!

Я кивнул.

–  И я встаю, промокаю лицо от слез салфеткой и возвращаюсь на сцену. За пультом – Труффи. Труффи – мой ангел, даром что итальянец. Впервые встречаю дирижера, который старается так работать, чтобы помочь певцу. И вот я начинаю: «Войти аль нет?» Страшно пою – с вызовом. Мол, не пригласишь – разорву. И – боже мой! Представьте себе, Владимир Алексеевич! Всех моих партнеров как будто дрожь пробрала! Как они запели после этого! Мамонтов потом мне признался – от этого «Войти» его как будто в кресло вжало. Живо, говорит, представил себе – сейчас в зал ворвутся опричники и потащат его на дыбу!

Шаляпин расхохотался и так треснул кулаком по столу, что стаканы и шампуры со стуком и звоном подскочили. Засмеялся и я, живо представив себе эту комичную картину. Да… Но внутри стрельнуло холодком все же…

–  Так вот. Поговорил я с Ключевским в лесу, – уже спокойно, как ни в чем не бывало продолжил Шаляпин, – и образ Годунова стал мне более понятен. Не буду сейчас долго рассказывать. Все стало яснее, кроме одного.

Он положил руку на скатерть и прямо посмотрел на меня своими серыми глазами, опушенными белесыми ресницами.

–  Пушкинский Годунов – убийца. Не просто убийца. На его совести – смерть малолетнего Димитрия. Ключевский мне говорил, что дело это не такое ясное, что обвинение в убийстве – скорее всего поздний навет Шуйского. Но в трагедии Годунов – убийца. А я, Владимир Алексеевич, убийцу понять не могу, потому как сам никого не убивал. А вы?

Я аж оторопел от такого вопроса.

–  Ну… разве только на войне.

Шаляпин погрозил мне пальцем:

–  Владимир Алексеевич! Вы же георгиевский кавалер? Вы же Столовую гору штурмовали! В пластунах служили! С башибузуками после перемирия сражались! Мне про вас много чего рассказывали.

–  Лестно, конечно, – вздохнул я. – Что вам про меня всё это рассказывали. Только война – это одно. Там враг. Либо он тебя, либо ты его. И то – даром, что я в пластунах служил, так мы даже когда часовых снимали, не резали их, а в отряд тащили на допрос. Хотя, конечно, бывало – убивал я турок. Но это все – в бою. А вам, насколько я понял, нужен убийца другого толка.

–  Точно! – ответил Шаляпин мягко – видимо, его проняло то, как я честно окрестил себя убийцей. – Мне нужен кто-то, кто совершил страшный грех – убил дитя. И мучается совестью. Я знаю, что вы частенько собираете материал для газеты в самых злачных местах, среди самых несчастных людей. И хочу вас попросить, если вам моя просьба будет не в тягость – возьмите как-нибудь меня с собой! Покажите мне такого вот человека с черной душой. Мне это необходимо! Без этого вся моя работа над образом Годунова пойдет насмарку, и я снова совершу ту же ошибку, как в «Псковитянке», неправильно истолковав образ героя.

Он достал портсигар и раскрыл его – на крышке и этого предмета была дарственная надпись – «Ф. И. Шаляпину от благодарной публики».

–  Папиросу?

–  Спасибо, – отказался я. – Стараюсь не курить. Что-то грудь побаливает в последнее время.

Он кивнул, вынул папиросу, сунул ее в рот. Потом похлопал себя по карманам в поисках спичек, вынул коробок и встряхнул его – остались ли спички. Прикурив, Шаляпин сощурил сквозь дым свой серый глаз и спросил снова:

–  Поможете?

Я задумался.

–  Ну что же. Если вы хотите побеседовать с детоубийцей, то это сделать можно. Не такое уж это и сложное дело, скажу я вам.

–  Вот как? – удивился Шаляпин.

–  Увы. Если желаете, то завтра пойдем на Хитровку. Там я вас сведу в «Каторгу».

–  Каторгу?

–  Трактир так называется.

–  Прямо так и называется? – спросил пораженный Шаляпин.

–  Ну, – усмехнулся я, – на самом деле называется он по-другому, вот только как – уже никто не помнит. Для всех он теперь – «Каторга». Потому как туда беглые с каторги приходят.

–  А как же полиция?

–  Это долго рассказывать. Для вас главное – там «тетки» с «котами» сидят. А среди «теток» больше половины – детоубийцы.

–  Вот как? – спросил Шаляпин и глубоко затянулся папиросой.

–  Только знаете, Федор Иванович, – сказал я. – Одеться бы вам попроще. Вы таким франтом на Хитровку войдете, а выйдете голый. А то и не выйдете. Такое это место. Да и не будут при вас, таком…

–  Барине? – с отвращением спросил Шаляпин.

–  Вот если бы вы попроще были, – дипломатично сказал я и посмотрел ему в глаза.

–  Ну! Так это дело не хитрое! – улыбнулся певец. – Я же все-таки не из дворян. На сапожника в детстве учился. На слесаря. А батюшка мой, царствие ему небесное, все говорил – иди, Федя, в дворники! Дворник – это жизнь! А певец – тьфу – нищета подзаборная!

Он горько улыбнулся и загасил папиросу. А потом допил свое вино.

–  Ну что же, как насчет завтра в семь вечера на Солянке у Опекунского совета? – спросил я.

–  Договорились!

Шаляпин позвал полового и спросил счет. Вышло где-то около пяти рублей.

–  Вот незадача, – покачал сокрушенно головой певец. – Сам вас зазвал, а как платить? Захватил из дому всего три рубля с копейками! Ах я растяпа!

–  Позвольте, я разделю с вами это удовольствие, – улыбнулся я и рассчитался с половым, накинув ему «на чай». Проводив Шаляпина до ожидавшего на козлах извозчика, я пожал ему руку. С тем и расстались.

Только уже шагая в редакцию «Русских ведомостей», я вдруг с удивлением подумал – как так? Нанять извозчика на целый день – средств ему хватает. А вот оплатить счет – так у него всего три рубля! Что за сюрприз?

Но настоящий сюрприз ждал меня впереди.

2

«Каторга»

Утро выдалось хмурое, проснулся я поздно, позавтракал чашкой кофе и ситником. А потом сел в кабинете писать своих «Трущобных людей», сверяясь со старыми блокнотами. Вечерний поход на Хитровку с Шаляпиным оказался очень кстати – мне хотелось освежить впечатления и узнать новости о знакомцах. Так, в тишине и удобстве, прошел день. В шесть я оделся и, прихватив трость с тяжелым набалдашником, залитым изнутри свинцом, вышел из дому. На Солянке народу было много – публика все более чистая, поскольку рядом находились дома многих московских миллионеров. В который раз я поражался тому, что все эти люди, спешащие по своим делам, чисто, европейски одетые, с выражением благополучия на лицах, как будто и понятия не имеют, что в нескольких шагах отсюда находится совсем другой мир – мир безысходной нищеты, отчаяния и сопутствующего ему безразличия. И я собирался погрузиться в этот мир, как водолаз в тяжелом медном шлеме, волоча за собой длинные каучуковые шланги, погружается в мутные воды Москвы-реки, чтобы там, на дне, утопая по колено в черном иле, нашарить тело очередной утопленницы.

Зарядил мелкий дождичек, и я спрятался от него под навесом булочной, держа место назначенной встречи под наблюдением. Урочный час приближался, до семи осталось уже несколько минут, а моего вчерашнего собеседника все не было. Я даже решил, что он одумался и решился не ехать. И что дома меня ждет записка с извинениями.

Извозчики ехали теперь по мостовой, подняв кожаный верх пролеток. Люди шли быстрее, укрывшись кто зонтом, а кто положив на шляпы портфели или быстро мокнущие газеты. Чиновники рангом поменьше, надвинув на глаза фуражки и подняв воротники своих пальто и шинелей, бежали рысцой. Рядом со мной под навес заскочил чернявый косой сапожник в картузе с треснувшим лаковым козырьком. За ним – две гимназистки в дешевых пальто и толстых вязаных шарфах. Одна была в маленькой каракулевой шапочке, на которой дождевые капли выглядели как крохотные бриллианты.

–  Эка зарядил, – сказал сапожник, вытирая измазанные дратвой руки о подол своего замызганного пальтишки, подхваченного темно-зеленым старым кушаком. – Теперь промокнешь, пока до фатеры допрыгаешь!

–  Что же? – усмехнулся я. – Разве сапоги у тебя дырявые?

–  А то! – ощерил гниловатые зубы ремесленник, дыхнув сивушным перегаром. – Знамо, сапожник – без сапог!

Я посмотрел на его ноги – сапожник был в старых вязаных носках, к которым вместо подошвы он подвязал веревочками криво обрезанные куски плохой кожи.

–  Пропил, что ли? – спросил я.

–  А то! – снова ответил сапожник. Барышни, стрельнув в него испуганными взглядами, потеснились мне за спину.

–  Ох и даст тебе жена за сапоги! – сказал я сапожнику.

–  Бобыль я! – гордо заявил тот и изогнулся, осматривая нахально гимназисток. – Девки, пойдете за меня замуж? Обе сразу?

–  Нина! – пискнула девушка в каракулевой шапочке. – Побежали?

И они кинулись прочь. Я рассмеялся:

–  Ну, Федор Иванович! Ну, молодец! Я вас сразу и не признал! Ну вы артист! Какой грим!

Сапожник расправил плечи и стал ростом почти с меня.

–  Это не просто грим, Владимир Алексеевич, – ответил он обычным своим красивым голосом, – это произведение искусства! Меня сейчас можно в Третьяковке выставлять. И даже на аукционе продать можно за несколько тысяч рублей. А как вы меня узнали?

–  По цвету глаз, – усмехнулся я. – Ресницы вы покрасили в черный, а вот цвет глаз вас выдал. Нет такой краски, чтобы глаза перекрасить.

–  Со сцены цвет глаз не видно, – кивнул Шаляпин.

–  Но в остальном прекрасная работа! – похвалил я. – Мастак вы гримироваться!

–  В том-то и дело, что это не моя работа. Сам я сегодня все утро перед зеркалом прикидывал, но сценический грим для жизни грубоват – краску сразу видно. А выручил меня Коровин. Мы с ним друзья и живем соседями – на Долгоруковской. Так что грим этот – профессионального художника. Потому я и говорю, что меня можно в Третьяковке выставлять. Ну что, кажется, дождь перестал. Пошли?

–  Пошли.

Дождь не то чтобы перестал, но стал почти незаметным. Мы выбрались из-под навеса и зашагали в сторону Хитровки.

–  Вы бывали в Лондоне, Федор Иванович, – спросил я Шаляпина, который снова перевоплотился в сапожника.

–  Я теперь не Федор Иванович, – ответил тот. – Зови меня, барин, Федькой Косым. Или просто – Косым.

–  Ну, уж Федьку Косого я бы и не стал спрашивать про Лондон.

–  А то! Нет, барин, не бывал. С Казани я. Приехал в Москву на заработки, потому как со старого места погнали меня злые люди. Чуть в Сибирь не упекли! За ерунду – мол, с ворованными кожами работал! Нешто мы знаем – ворованные оне или неворованные! Нам приносят, мы тачаем. Света не видим, сидим в подвалах, пальцы кровянкой обливаются от шила…

Я про себя молча удивлялся переменой, произошедшей с Шаляпиным. Он перевоплотился не только внешне – казалось, что внутри него теперь сидит другой человек, вытеснивший прежнего певца, – и этот другой человек был настоящим сапожником – одним из десятков тех, кого я знал по московским трущобам. Они и вправду сидели по полутемным подвалам и по «квартирам» в ночлежках – раздетые, разутые, с черными от дратвы, огрубевшими пальцами. Все их имущество составляли шило, сапожная игла да железная «нога», на которую они надевали заготовку сапога или ботинка. Полученные деньги тут же пропивались, скоротечные семейные союзы распадались. Вся жизнь их была – пьянство, работа и постоянные скандалы. Настоящая городская беднота. И вот один из таких представителей коренной городской бедноты сейчас шагал рядом со мной, шаркая по булыжникам своими «подошвами».

–  А чой ты про Лондон спросил?

–  Вот, дорогой мой Федька, – ответил я. – Мне Лондон всегда представлялся наполненным туманом, загадочным и страшноватым местом. Когда я первый раз увидел Хитровку, то она показалась мне очень похожей на Лондон – тот же туман и та же опасная неизвестность, скрытая в нем. Сам я в Лондоне не бывал. Интересно было бы сравнить его с нашей Хитровкой.

Мы спускались по переулку к Хитровскому рынку, окруженному со всех сторон большими ночлежными дворами. И действительно, чем ниже мы опускались, тем больше сгущался в воздухе туман. Сам рынок не было видно вовсе – на его месте лежало грязное облако, – так всегда бывало после дождя, когда дым от сотен хитровских очагов и костерков смешивался с водяным паром, поднимавшимся от этого места скопления тысяч грязных и потных людей. Зрелище облака, скопившегося на дне этой огромной низины, произвело на Шаляпина такое впечатление, что он забылся, сапожник уступил место певцу. Шаляпин выпрямился во весь рост и присвистнул:

–  Выглядит как преисподняя.

–  Выглядит как ад, а на самом деле еще хуже, – отозвался я. – Вернуться домой не хотите?

Шаляпин бросил в мою сторону раздосадованный взгляд. Видно было, что даже само зрелище московской клоаки со стороны пугает его. Но он бросил вызов не только себе, но и мне, а потому снова сгорбился, скосил глаза и сказал голосом Федьки Косого:

–  Ну ниче! Люди везде живут.

И мы продолжили спуск в ад, я впереди – как Вергилий, а певец за мной – как автор «Божественной комедии».

Наконец туман полностью поглотил нас. Булыжник под ногами сменился чавкающей грязью. По глухим невнятным звукам можно было определить, что мы попали в толпу, однако видны были только люди вокруг нас да еще огоньки. Мы двинулись вдоль ряда торговок, сидящих на чугунных горшках – своими темными грязными юбками они укрывали чугуны, совсем как тряпичные бабы, которые надевают на заварочные чайники самоваров.

–  Чей-то у них в чугунах? – спросил Косой.

–  Тушенка, гнилая картошка, тухлая колбаса.

–  Дешево?

–  Окстись, Федор! – остановился я. – Отравишься!

–  Эх, дядя, – подмигнул мне серый глаз. – Знал бы ты! Года три назад я бы уже все это лопал за милую душу!

–  Пошли-пошли! – Мне пришлось потянуть его за рукав, чтобы оторвать от созерцания оборванца, лакомившегося разваливающимся рулетом из коровьих потрохов. Потроха исходили паром на воздухе, пар смешивался с хитровским туманом, а маленькая пегая собачка, не отрываясь, смотрела в лицо оборванцу, ожидая упавшего кусочка требухи из его мокрого двузубого рта.

Маленькие попрошайки, вившиеся среди толкучки, увидели, что мы остановились, и тут же ринулись к нам – человек восемь – не меньше. Тут были и постарше – лет десяти, и совсем маленькие, которые только и умели лепетать: «Пепеечку! Пепеечку! Дай! Дай! Дай пепеечку!» Чумазые, разной степени худобы, но с одинаковыми профессионально-жалостливыми глазами, они хватали нас за рукава и куда-то тянули. Я знал, что в данный момент их более старшие товарищи нацелились уже на наши карманы – пока мы будем отбиваться от мелкоты, начинающие карманники быстро вынут все, что там лежит. Потому я быстро вытащил из кармана специально заготовленный двугривенный и бросил от себя подалее. Ребятня, зачарованная полетом сверкающей монетки, вмиг бросилась к месту, куда она упала, а я повлек Шаляпина дальше от этого места.

–  Проверьте карманы – всё ли на месте? – спросил я его.

Он сунул руку в карман пальтишка и достал оттуда свой серебряный портсигар.

–  Всё на месте.

–  Хорошо, что не стащили. Просто не успели. Но пока отдайте мне.

–  Зачем? – Шаляпин прижал дорогой ему портсигар к груди.

–  У меня сохранней будет. Да и вы – забудетесь, захотите покурить, да и вытащите его. А там, куда мы идем, эту вещь сразу заметят. Могут за нее и убить.

Поколебавшись, певец наконец отдал мне портсигар. Я открыл его, посмотрел на папиросы и покачал головой – хотел поначалу высыпать их Шаляпину, чтобы тот положил в карман, но марка оказалась слишком дорогой – окружающие нас босяки могли и не понять, отчего это беглый сапожник курит такую дорогую марку. Засунув портсигар во внутренний карман пиджака, я подошел к торговке, купил у нее махорки и несколько кусочков газеты, нарванной для скручивания «козьих ножек». По иронии судьбы это оказались куски как раз «Русских ведомостей», куда я писал в то время, впрочем, все реже и реже.

–  «Козью ножку» скрутить сумеете? – спросил я у Шаляпина, передавая ему покупку.

–  А то! – ответил он голосом Косого, ссыпал табак в карман, сунув туда же и газетные обрывки.

Мы пошли дальше, сопровождаемые обычным хитровским женским хором, который простуженными голосами ревел свою обычную песню:

–  Лапша-лапщица! Студенец коровий! Рванинка! Рванинка! Бери, кавалер, потрошка!

А дальше толкались, терялись в тумане, копошились, ругались, хрипели, воняли махорочным тяжелым дымом люди. Люди ли? Оборванцы всех мастей, всякого разбору, все дно нашей русской жизни. Оставались ли они всё еще людьми или уже превращались в некий перегной, на котором когда-нибудь в будущем взрастет некое молодое древо? Да нет! Если и взрастет что-то на этой отравленной почве, то только древо с железными ножевыми лезвиями вместо листьев, со ржавой проволокой вместо ветвей, с осыпающимся трухой, корявым стволом. И уж конечно с ядовитыми плодами, которые отравят всю Первопрестольную! Хотя и тут, на самом дне, видал я характеры замечательные. Однако они, отравленные хитровским тяжелым туманом, скоро гасли. Гасли навсегда.

–  Видал я нищету, – пробормотал Шаляпин. – Но вот так, чтобы в одном месте собралась вся нищета – такого я не видал еще.

–  Это, дорогой сапожник, еще чистая по местным меркам публика, – ответил я. – Вот сейчас мы с тобой подходим к «Каторге». Там уж совсем другой коленкор. Ты лучше помалкивай, я сам обо всем договорюсь.

–  Стало быть, идем мы в центр этого ада? – спросил Шаляпин.

–  Не-е-ет! – ухмыльнулся я. – Это скорее будет у нас преисподняя. Самый ад там – у нас под ногами.

–  Как это, дядя?

–  Видишь – вокруг ночлежки да трактиры? Под каждым нарыли подземные ходы с тайными убежищами. Вот там – да, там ад. А здесь… Здесь, считай, еще белый свет!

Плечи Шаляпина передернулись.

–  А есть и другие места – худшие, чем «Каторга», – продолжил я просвещать своего спутника, – есть «Утюг», есть «Кулаковка», «Сухой овраг». Туда я и сам побаиваюсь ходить.

Тут мы наконец оказались перед ночлежным домом Ярошенко, а вернее, перед низенькой дверью, за которой и скрывался наш конечный пункт путешествия по хитровскому аду – трактир «Каторга».

–  Что ж, – сказал я, останавливаясь. – Готов ли? Помнишь, чему я тебя учил? Молчи и слушай. А станут спрашивать – отвечай коротко.

Шаляпин кивнул.

–  Ну тогда, – я взялся за деревянную ручку двери, – добро пожаловать!

И распахнул дверь.

Туман окутывал всю Хитровку. Но из раскрывшегося зева «Каторги» на нас обрушилось более густое и зловонное облако пара и махорочного дыма, в уши ударила музыка, крики, пьяный смех и матерная ругань вперемежку со стуком стаканов и невыносимым сухим кашлем. Шаляпин аж отшатнулся, но я уже шагнул в низкий дверной проем, и ему ничего не оставалось, как последовать вслед за мной.

Если бы Господь мановением руки уничтожил бы висящий здесь покров дыма и пара, нашему взгляду открылась бы большая зала со столами, стульями, дверью в кухню и посетителями. Сумели бы мы рассмотреть маленькие оконца, большей частью без стекол, забитые досками и заткнутые вонючим тряпьем. Увидели бы угол, где на черных от копоти табуретах сидели музыканты – гармонист и кларнетист. Но Всевышний в мудрости Своей никогда такого не делал. И потому скрытыми для нас остались и обшарпанные до старого бурого кирпича стены, и дальние углы, где за грязными столами сидели личности самого бандитского вида, и музыканты. Видели мы только слой грязи на полу, нанесенный стоптанными сапогами и рваными ботинками местной публики, соседние столики да валяющегося у порога полуголого, избитого до багровых синяков старика, которого быстро ухватили за босые ноги и утащили за дверь.

Не было тут никаких мэтров, встречающих гостей. Мы сами прошли почти на середину залы и сели за пустующий столик. Шаляпин сначала замешкался положить локти на его липкую поверхность, но потом вспомнил, что на нем не фрак, а старое драное пальто, не стал чиниться.

Подбежал половой и принял у меня заказ – две бутылки водки и пяток моченой антоновки.

–  Так, – сказал я, осматриваясь. – Ну, накоптили, хоть топор вешай! Где же они?

–  Кого ты ищешь, дядя? – спросил Косой.

–  «Теток»?

–  Каких теток?

–  Ходят сюда каждый вечер, – отвечал я рассеянно, продолжая взглядом рассматривать залу.

–  Проституток, что ли?

–  Уж и не знаю, как тебе объяснить. Приезжают в Москву молодые девчонки из провинции – наняться в услужение или на какую работу. На вокзале вор ее выследит, паспорт и деньги украдет. А потом явится перед ней как благодетель – мол, чуть не земляк. «Выручать» начнет. Приведет сюда, на Хитровку, в ночлежный дом пристроит. А потом обесчестит, сделается ее любовником. Ну и начнет ставить на работу – продаваться хитровским пьяницам за гроши.

–  Сутенер?

–  Ну, на местном наречии всех их кличут «котами». Он ее хоть и продает, но все равно остается для несчастной любовником. И проституцией она занимается не из-за денег, а из-за любви к нему.

–  Из-за любви? – пораженно переспросил Шаляпин.

–  Так точно.

Половой принес две бутылки водки, явно местного разлива – ни этикеток, ни фабричных пробок, заткнуты они были бумажными закрутками серой плохой бумаги. На щербатой тарелке горкой были сложены отличные моченые антоновские яблоки.

–  Не отравят? – с тревогой спросил Шаляпин.

Я посмотрел на него строго, и певец понял, что от волнения снова вышел из образа.

–  А все одно помирать, что от работы, что от водки! – бросил он и, вытащив бумажную затычку, плеснул себе в стакан. Но плеснул совсем чуть-чуть, едва донышко прикрыл. Понюхал, страдальчески наморщился и опрокинул стакан внутрь.

–  Это вы зря, – спокойно сказал я, вынул чистый носовой платок и сначала тщательно протер свой стакан, – бог знает, какая тут зараза. Тут и тиф можно подхватить, и холеру…

Лицо Шаляпина побледнело, а глаза выпучились.

–  А еще, – продолжил я безжалостно, – добрые люди могут вам подлить «малинку» в водку, очнетесь голым на улице. Если, конечно, очнетесь.

–  Ка… какую малинку? – испуганно прошептал Шаляпин.

–  А это такая смесь опия и хлороформа. Если надо кого-то быстро опоить до бесчувствия, подливают ему в питье «малинку».

–  Меня сейчас стошнит! – просипел Шаляпин.

–  А это – пожалуйста, – кивнул я. – Никто тут особо и не заметит. Но лучше – выйди на улицу.

После чего я аккуратно налил в свой стакан из той же бутылки и медленно выпил, крякнув и занюхав антоновкой. Шаляпин прищурился:

–  Шутишь, дядя?

Я невинно поднял брови:

–  Нисколько!

–  А сам не боишься?

Я самодовольно усмехнулся.

–  Пей. Со мной тут безопасно. Меня тут знают.

Федька Косой плеснул себе водки на полстакана и выпил, потом закусил антоновкой.

–  Ну так что по моему делу? – спросил он, потихоньку оглядываясь.

Я кивнул головой вправо:

–  Вон туда смотри. Видишь, сидят бабы за столиком? Одна из них – та, кто тебе нужен.

Я, свистнув, подозвал полового и прошептал ему на ухо:

–  Ну-ка, малый, беги к «теткам» и скажи, что Акулину репортер зовет на два слова.

Половой выполнил поручение, и скоро от стола с «тетками» отошла наша будущая визави – женщина неопределенного возраста, кутавшаяся в линялый сиреневый платок – всклокоченная, с одутловатым от пьянства лицом и по той же причине заплывшими водянистыми глазками. Я давно заметил, что все пропойцы в какой-то момент начинают походить друг на друга как родственники, как братья и сестры – лица у них одного нездорового цвета, одинаково опухшие. И глаза одинаково заплывшие, с тождественным друг другу отсутствием какого бы то ни было выражения. Акулина плюхнулась на стул напротив меня и спросила хрипло:

–  Ну, че надо?

Я спросил стакан для дамы и налил ей водки. Стакан Акулина взяла красной шершавой рукой с грязными, обгрызенными до корней ногтями, понюхала и, запрокинув голову так, что стала видна давно немытая шея с серыми тонкими полосками, выпила.

–  А ты как думаешь? – спросил я.

Она прищурила и без того свинячие глазки, осмотрела меня с презрением и бросила:

–  Чей-то ты к нам приперся, барин? С твоими деньгами мог бы и благородных еть! Че, хитровского отсоса захотел?

Шаляпин чуть не выдал себя энергичным шевелением бровей. Это привлекло внимание Акулины.

–  Иль ты для вот энтого меня позвал? Проиграл ему в карты, што ли? Ну… – Она присмотрелась к Шаляпину. – …энтот хоть из наших. Энтому могу и вполцены дать. Пошли ко мне, красавчик?

Она схватила его за руку и дернула к себе. Но я перехватил ее пальцы и заставил отпустить рукав моего подопечного.

–  Погодь. Сначала со мной.

–  С тобой? – Она посмотрела на меня мутным своим глазом. – Шас!

Взяв бутылку, она опрокинула ее в свой стакан и налила чуть не до края. Потом медленно высосала его до дна и уронила на стол.

–  Ну, теперь я и с тобой готова. Пошли. А потом вот с ним! – указала она обгрызенным ногтем на Шаляпина.

–  Никуда мы с тобой не пойдем, – ответил я, – нам с тобой поговорить надо. Вот – полтинник, смотри. Видишь?

Акулина сфокусировала взгляд на полтиннике и попыталась его схватить, но я резко убрал кулак с зажатой в нем монеткой.

–  Расскажи нам, как ты своего ребенка удавила.

Акулина с пьяной хмуростью посмотрела на меня, потом перевела взгляд на Косого, потом снова на меня. Я опять показал ей монетку.

–  Зачем?

–  А мне по работе нужно. Ты же знаешь – я тут часто появляюсь, всякие истории собираю. Вот – понадобилось.

–  Налей!

–  Не налью. Сначала расскажи.

–  А че тут рассказывать?

–  А ты все же расскажи.

Акулина, поняв, что ей не отвертеться от рассказа, оперлась локтем о стол, положила свою опухшую физиономию на сжатый кулак и начала:

–  Ну че… Было энто два… три… ну, три года назад, ладно. Был у меня «кот» – Сигай. Сигай! Потому как облава, он тут же в окно сигал. И другим орал: «Сигай!» За то и прозвали. Ну че – «кот» как «кот». Тьфу! Даже вспоминать это не хочу! Ладно… В общем, понесла я. Не убереглась. А как понесла, так у меня брюхо выросло. И заработка от этого никакого. Потому как кто захочет иметь брюхатую на сносях? А вдруг он хрен засунет, а оттуда – малец ему на хрен полезет? Ну, Сигай меня бил поначалу – думал, что выкину. А у меня, видать, утроба чугунная. Никак не выкидывался. И дело идет – рожать буду. В ночлежке и родила. А Сигай к тому времени уже в Нерчинск загремел. Одна я осталась, да еще со спиногрызом. Ну, думаю, продам его нищенкам – пусть с ним ходят, христарадничают. Вот, думаю, допью и продам. А че-то водки много на крестины принесли…

–  Кто крестил, – спрашиваю, – Лавров?

–  Он! Кому же еще! Это… Крестины справляем. А малец крикливый был. Орал все время…

–  Есть хотел? – спросил я.

–  Может, и хотел. Да мне некогда было. Плохо я себя чувствовала! – В этом месте, казалось, Акулина обрела, наконец, почву под ногами. – Плохо мне было! Я ж только недавно как родила! Вот и лечилась я. От слабости!

–  Ну и?

– А он – орет! Чего орет? Куда орет? Уже и сил не было. Взяла я подушку старую, на лицо ему положила, сама сверху прилегла и задремала. Задремала я… Просыпаюсь, а он уж холодный…

Тут вдруг маленькие свинячьи глазки ее стали мокрыми, и по рябым от пьянства щекам потекли слезы:

–  Сыночек мой! Лежит холодненький! Глазки открыты! Ой, горе мне! Пропал мой сыночек! Пропал!

Я быстро налил ей водки, и Акулина, всхлипывая и стуча коричневыми редкими зубами о край стакана, выпила. Потом концом платка вытерла глаза, щеки и подбородок, зажав ноздрю, высморкалась прямо на пол и продолжила как ни в чем не бывало:

–  Ну, я его в рогожку завернула и вынесла.

–  Куда вынесла?

–  Ну… на помойку отнесла. А что – на Ваганьковском мне его хоронить?

–  И все? – спросил Шаляпин.

Акулина посмотрела на него свысока:

–  И все! И работать пошла. А че? Деньга нужна. Жить-то надо?

–  Сюда работать? – спросил Шаляпин.

–  Ну да! А куда еще? Кондуктором на конку, што ли?

И Акулина мелко затряслась, скорее не смеясь, а кудахтая над своей шуткой:

–  Кондуктором на конку, што ли?

–  А скажи мне, – спросил я, когда она отсмеялась, – совесть тебя не гложет? Ведь ты его как есть – убила.

–  Совесть? – пьяно прищурясь, переспросила девка. – Со-о-о-овесть?

Она склонила кудлатую голову набок, как будто прислушивалась к эху только что сказанного слова.

–  Ты, барин, пацанчиков этих на Хитровке видел? Оборвышей? Попрошаек? Вот и мой, ежели выжил бы, таким же стал. Не-е-ет. Совесть меня не мучает. Нам тут совесть не по карману!

Какая-то тень легла на стол, за которым мы сидели. Я обернулся. За моей спиной стоял наголо остриженный брюнет с перебитым носом. Смотрел он не на меня, а на Акулину.

–  Ты че тут трындишь? А ну – иди работай! – приказал он.

–  А я ничё, – покорно ответила Акулина и встала.

–  Погоди, – сказал я. – Вот.

И положил перед ней полтинник. Акулина взяла.

–  А ну, отдай мне! – приказал брюнет.

Акулина покорно протянула ему монетку.

–  Ну-ка, постой, – вдруг подал голос Шаляпин. Он повернулся к брюнету: – Ты кто такой тут – командовать?

Я встревожился. Казалось, певец мой решил вмешаться, не подозревая, чем это может для него окончиться. Надо было быстро брать дело в свои руки.

–  Федька! – грозно прикрикнул я. – Не лезь!

Но певца было не остановить.

–  Не тебе заплатили! – сказал он брюнету.

Тот нервно облизал свои пухлые губы и быстро оглянулся, но «Каторга», казалось, не заметила назревающей ссоры – она по-прежнему орала, шумела и кашляла.

–  Федька! – снова прикрикнул я.

–  А че Федька? – отозвался Шаляпин. Потом приказал Акулине: – Спрячь! И не отдавай!

Она растерянно пожала плечами, сунула монетку куда-то на грудь и, покачиваясь, пошла прочь от нашего стола. Брюнет в два прыжка догнал ее и с размаху ударил прямо в ухо. Баба как подкошенная рухнула на грязный пол. Шаляпин вскочил так резко, что опрокинул стул и грязно выругался. Я схватил его за рукав, но он вырвал его у меня, собираясь кинуться на брюнета. Тот почувствовал его намерение и выхватил из кармана опасную бритву. Все это сделал он молча, без обычного для Хитровки лаяния и матерщины.

Вот тут «Каторга» и почувствовала запах крови. Инстинктом почувствовала – все эти беглые каторжники, воры, «коты» со своими «тетками», все они вдруг замолчали на секунду, оборвалась музыка, прекратилось шарканье ног и кашель. Я знал, что не смогу удержать Шаляпина – он был ростом с меня и моложе почти на двадцать лет. Но если он кинется в драку, то тут его и зарежут. Мне было и певца жалко, и не хотелось самому становиться героем криминальной хроники – я уж понимал, как про этот случай распишут конкуренты в «Русском листке»!

–  Федя! Стой!

Я схватил поудобнее свою трость, быстро примериваясь, как вклиниться между дерущимися.

И тут в опасной тишине проревел иерихонский бас:

–  Ныне отпущающи!

Лавров! Явился не запылился!

Услышав этот пусть и хриплый, но мощный бас, Шаляпин вздрогнул и расслабился. Появившаяся между ним и брюнетом фигура была поистине колоритной. Одетый в грязную женскую рубаху с короткими рукавами, из которых торчали мощные волосатые запястья, со смоляной кудлатой бородой, бывший семинарист, сын священника, Лавров обладал удивительно мощным, но зверским голосом, вполне сочетавшимся с его зверским же лицом. Служил он в «Каторге» вышибалой и никакой другой платы не брал, кроме как водкой. Вечно босой, вечно расхристанный, он казался лет сорока, хотя на самом деле ему было не больше двадцати пяти – то есть он был сверстником Шаляпину. Брюнет, увидев Лаврова, одним движением спрятал бритву, подхватил под потную подмышку Акулину и потащил ее, покорную, в темный угол.

–  Изыди! – крикнул ему вдогонку Лавров и сел за наш стол.

–  А ты чего вскочил? – спросил он Шаляпина. – Садись!

Шаляпин опустился на стул. Возбуждение еще не совсем покинуло его, но было заметно, что появление Лаврова с его «зверским» басом заинтересовало певца.

–  Ну-тка, плесни мне беленькой, – попросил Лавров, пододвигая оставленный Акулиной стакан. Я щедро исполнил его просьбу.

–  А это кто с тобой? – поинтересовался Лавров, кивнув на Шаляпина. – Никогда его рожу тут не – видел.

–  Знакомый сапожник с Казани, – кивнул я и снова налил стакан бывшему семинаристу, поскольку предыдущую порцию он махнул стремительно, даже не крякнув.

–  А чего сюда?

–  Было чего.

Лавров кивнул. Он, как и прочие обитатели Хитровки, не особенно интересовался прошлым своих новых знакомцев. Чужие сюда и так не ходили – уж больно неуютное место. А полицейский надзор за рынком осуществлял городовой Рудников – детина с пудовыми кулаками, который по большей части спал или пил в своем участке, не особо вмешиваясь в гниение местного болота, если к тому не было начальственного приказа. А уж что делать во время нечастых облав, местные обитатели знали назубок – так, как будто с этим умением родились. Иногда мне казалось, что и материнскую утробу они покидали именно так – стоило акушеру крикнуть над роженицей «Двадцать шесть!» – сигнал тревоги, как тут же будущий каторжник сигает в этот мир, и тут уж только неперерезанная пуповина удерживает его, чтобы не ускакал он в подземное нутро Хитровки, чтобы схорониться там в какой-нибудь вонючей темной щели.

–  Какой голос у тебя, дядя! – сказал мой Федька Косой. – Иерихонский!

–  Бог дал, – кивнул Лавров.

«Каторга», поняв, что драки не будет, вернулась к своему обычному времяпровождению.

–  И поёшь?

Лавров кивнул на стакан, и Шаляпин услужливо его наполнил.

–  Духовное, – ответил с важностью бывший семинарист, а нынче вышибала.

–  Вот послушать бы! – сказал Шаляпин.

–  Щас пока не могу, – серьезно сообщил ему Лавров, – горло пересохло. Да и куражу нет.

–  Так ты ж который стакан пьешь! – возразил я.

Лавров наклонил глаз и посмотрел на вторую бутылку, которую мы только-только почали.

–  Вот еще стакан мне налей, да только полностью, с горочкой – тогда, может, и спою.

–  Ну, смотри! – сказал я и сделал, как велел вышибала.

Тот, запрокинув голову, влил в себя полный стакан, потом со стуком впечатал его в столешницу. Глаза Лаврова налились кровью, а губы наконец сморщились от сивушного «каторжного» пойла.

–  Ну, дядя? – спросил Шаляпин.

Лавров повернулся в сторону угла, где наяривали музыканты.

–  Эй, музыкальная рота! – гаркнул он, легко перекрывая и шум кабака, и музыку. – Хорош! Петь буду!

Музыка стихла. Но посетители и внимания не обратили на анонс этого концерта – не впервой!

Лавров прокашлялся, а потом заревел:

Жили двенадцать разбойников!

Жил атаман Кудеяр.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан!

Надо признаться, что популярная эта песня в устах вышибалы угадывалась скорее благодаря словам, а не мотиву. Мотив компенсировался страстью, с которой ревел этот медведь-семинарист. На лице Шаляпина я вдруг увидел промелькнувшее презрение, которое, однако, мигом уступило место выражению простодушному.

Второй куплет Лаврова утомил. Не дойдя еще до раскаяния Кудеяра, он поперхнулся, сплюнул на пол и потребовал еще водки.

–  Во как! – сказал он Шаляпину. – Слыхал ли ты, чтоб так пели?

–  Слыхал и лучше, – ответил Шаляпин весело.

Лавров помрачнел – возражений он не терпел, считая только одного себя правым во всем. Для вышибалы это качество, несомненно, естественное, но в данный момент оно сулило нам новые неприятности. Уж не собрался ли Шаляпин вступать в музыкальное соревнование с этим костоломом? Как оказалось – именно это он и собрался сделать.

–  И кто ж лучше меня поет? – спросил Лавров сурово. – Шаляпин, что ли? Есть, говорят, теперь такой певец на Москве. Уж не знаю, как он поет, а вот баб етит, слыхал я, как кролик.

Я аж крякнул внутренне. Представляю себе, как внутренне крякнул сам Шаляпин.

–  За Шаляпина не скажу, – ответил певец напряженно. – Но я и сам…

–  Сам? – усмехнулся Лавров. – С усам? Ну, давай!

И он, схватив бутылку, плеснул водки в стакан Шаляпину. Тот выпил и, не вставая, продолжил оттуда, где закончил Лавров:

Днем с полюбовницей тешился,

Ночью набеги творил…

Так я впервые услышал знаменитого нашего певца – не со сцены, не в салоне – нет, в одном из самых грязных и опасных трактиров Москвы, в окружении беглых каторжников, «котов» и их «теток».

Он пел мощно, округло, не теряя ни единой ноты, не экономя на своем голосе – уже через секунду вся «Каторга» начала двигаться к нашему столу. Его обступили со всех сторон. И когда Шаляпин закончил петь, публика не захлопала – аплодисментов тут и не знали. Слушатели затопали сапожищами, закричали – всё больше матерно, то есть выражали свой восторг, как было принято у настоящих хитровских мужчин.

–  Однако! – сказал Лавров, снова заглушив толпу. – Однако неплохо, признаю.

Шаляпин иронично двинул брови вверх. Признание Лаврова его развеселило.

–  Тока это не бас! – заявил Лавров лениво. – Слыхал я басы. Ты, паря, поёшь повыше.

Шаляпин собрался возразить, но тут Лавров стукнул по столу и сказал весело:

–  Но уж получше, чем энтот Шаляпин, а?

И все вокруг захохотали, зашумели, соглашаясь, потому что всем было очевидно: уж вот этот сапожник из-под Казани – он-то уж лучше поет, чем некий барин по фамилии Шаляпин! Потому как завсегда в русском народе найдется такой умелец, который господ переумелит, перепоет, перепляшет и перевоюет. Шаляпина начали хлопать по плечам, по спине и требовать, чтобы он спел еще. Кружок наших слушателей стал уже настолько плотным, что выбраться из него просто так не получилось бы.

–  Спой, паря! Спой! – неслось отовсюду.

Шаляпин взглянул на меня. Кто-то поднес ему очередной стакан с водкой, но певец поставил его на стол, наклонил голову и тихо начал «Лучину». Пока он пел, я заметил, как повлажнели глаза слушателей и слезы потекли у многих – не только у баб, но и у здоровых мужиков – битых-перебитых жизнью, видавших и смерть, и каторгу, и предательство – так заворожил их голос Шаляпина. Да и меня он заворожил – я даже не сразу понял, что кто-то дергает меня за рукав.

Оглянувшись, я увидел Блоху – тощего рыжего мужичка.

–  Слышь, репортер, – сказал он мне на ухо. – Пойдем со мной. Дело есть. Как раз для тебя.

–  Да что случилось, – спросил я тихо, не желая прерывать Шаляпина.

–  Пашку Щегла убили.

–  Какого Щегла? Кто убил?

–  Те, кто голоса ворует. Вот кто.

3

Украденный голос

Снаружи уже начало смеркаться. Я с трудом вытащил Шаляпина из кружка его новых оборванных поклонников, и теперь мы быстро шагали за Блохой мимо крытых торговых рядов, с которых торгующие уже начали убирать свой товар – все больше перешитые из ворованных вещей шапки, рукавицы, воротники и прочую рухлядь.

–  Куда бежим? – спросил меня Шаляпин.

–  Мальчика убили, – ответил я. – Не отставайте, а то потеряетесь.

Торопясь за Блохой, я недоумевал про себя – история про ворованные голоса давно уже превратилась в местный фольклор, хотя я-то помнил, с чего все началось. Было это лет пять назад – появился на Хитровке спившийся эстрадный актер Басилаев. В прежние годы он подвизался на ниве пародии и чревовещания, однако пристрастие к спиртному привело к тому, что от его услуг отказались все антрепренеры. Ничего не оставалось несчастному, как переквалифицироваться в уличные артисты. Поначалу имел он успех у местной непритязательной публики, подражая голосу любого, с кем заговаривал, однако потом произошел с ним случай совершенно анекдотический – одна местная торговка обвинила пародиста в том, что он украл ее голос. Сама баба, вероятно, охрипла от водки и своего бесконечного призывного: «Рванинка, свининка», и совершенно потеряла голос. Однако ей вдруг показалось, что это Басилаев колдовством украл у нее возможность рекламировать продаваемую бабой нехитрую снедь. И прямо во время выступления торговка накинулась на Басилаева и избила его, что было нетрудно, потому что вечно пьяный, хилый телом старичок-артист даже и не сопротивлялся. Хотя бабу и оттащили, по Хитровке пошел слушок, что «артист» и впрямь того – колдун. Ворует голоса, а потом их продает. Кому продает, как и почем – никто не знал, однако спустя некоторое время Басилаева начали гнать с Хитровки – мальчишки и бабы кидали в него грязь, а то и камни. Пьяные мужики иногда побивали – чтоб не смел колдовать. Тогда Басилаев и пропал. То ли сбежал в другое место, то ли тихо умер и был всосан хитровской дырявой землей, то ли пришили старичка суеверные хитровцы – в общем, растворился пародист в тяжелом хитровском тумане, оставив после себя только сказку о колдунах, которые ходят и воруют у людей голоса – в первую очередь у тех, кто хулит имя Господа или Богоматери Его.

Басилаева я видел в свое время и даже просил его спародировать мой голос, что он сделал, как мне показалось, совершенно неумело. И в сказки про воровство голосов я потому не верил. Однако с Блохой пошел – мне показалось странным, что этот хитровец, командовавший всеми «певчиками» рынка, позвал меня в свое логово.

«Певчики» – были мальчишки, которые разделили рынок на несколько частей, где и побирались, распевая жалостливые песни – когда одни, а когда и под аккомпанемент шарманщика Блохи. Шарманщик со своим древним, времен царя Давида инструментом, переходил от одного «певчика» к другому, помогая им «музыкой», а заодно и приглядывая за своими питомцами.

И вот, судя по всему, одного из «певчиков» убили. Не весть какое событие на Хитровке, но почему-то Блоха потрудился разыскать меня и потащил с собой.

По нашему направлению я понял, что Блоха вел нас в «Кулаковку» – целый ряд ночлежных домов между Хитровской площадью и Свиньинским переулком – место, куда полиция обычно и не совалась. Первый из этих домов звался «Утюгом», поскольку выходил на площадь узким концом. А следующие – «Сухим оврагом». В «Сухой овраг» я старался особо без надобности не заходить – но, слава богу, провожатый вел нас не туда. Мы зашли в «Утюг» и спустились в полуподвал. Свернув направо, мы с Шаляпиным оказались в большой комнате, перегороженной только занавесками. Вдоль стен стояли сколоченные из старых серых досок и горбыля нары, с наваленными «постелями» – старым тряпьем, кишевшим вшами и клопами. Перешагивая через бутылки и груды мусора, мы достигли наконец темного угла, где под охраной двух пареньков, вооруженных дубинкой и ножом, лежало чье-то небольшое тело, укрытое двумя старыми женскими платками. Блоха присел над телом и откинул верхний платок.

–  Вот он, Щегол. Кирюха, принеси лампу!

Мы склонились над убитым. Это был паренек лет шестнадцати с белокурыми нестрижеными волосами. Смерть, вероятно, заострила его черты, но они показались мне знакомыми.

–  Никто не показывался? – спросил Блоха второго мальчика, пока первый ходил за светильником.

–  Нет, дядя Лёва, никто.

–  Как его нашли? – спросил я.

Тут появился второй паренек – в руках он держал ржавую керосинку без стекляшки. Фитиль чадил, и пламя металось по сквозняку.

–  Садитесь, расскажу, – пригласил Блоха, указывая на нары. Мы присели на самый краешек – боясь подхватить вшей.

Блоха говорил быстро, иногда путаясь в словах и ища у нас подсказки. Но в целом рассказ его показался мне действительно необычным.

Пашка Щегол был «певчиком». Я не стану пересказывать его судьбу – обычную судьбу для этих мест. Главное было вот в чем – две недели назад Пашка приболел – у него засвербило в горле, он почти не мог глотать от боли. Но бросать работу он не мог – это означало, что пришлось бы отказаться и от своей доли в общей добыче за день лежания на нарах в «Утюге». И вот в один день Пашка пропал. Его немного поискали, а потом, не найдя, разделили по местным обычаям весь скудный скарб, который остался от «певчика», и решили, что он либо утоп, либо сбежал.

Вдруг вчера ночью Пашка вернулся на Хитровку. Пришел в убежище как будто пьяный – шатался и что-то невнятно мычал. Рухнув на свою лежанку, он некоторое время спал. А потом так же молча, ни слова не говоря, встал, подобрал с пола уголек и начал что-то рисовать на отломанном куске толстого картона.

–  Я его спрашиваю: «Паш, ты чего? Что с тобой? Чего ты молчишь?» – рассказывал Блоха. – Думаю, может, кто обидел пацана? А он тычет мне картонкой с рисунками – на, мол, смотри. Ну я посмотрел – че он там накалякал. И снова: «Паш!..» А он головой помотал, сунул мне опять свою картонку – и на нары. Ну, утром мы ушли на рынок работать, а днем бежит ко мне Люся – баба моя. Говорит – Пашку убили! Зарезали. Вот сюда!

Блоха поднес чадящую керосинку поближе к груди мертвого ребенка, и мы увидели небольшой прорез на одежде, пропитанный малым количеством уже забуревшей и отвердевшей крови.

Шаляпин скривился – этот вид был ему неприятен.

–  А что ж ты ко мне прибежал, а не к Рудникову?

Блоха махнул рукой:

–  Их благородие и смотреть бы не пошли! Что для них мальчишка какой-то? Да тут не всё. Хотели мы его обмыть, начали рубаху расстегивать. Я смотрю – у него горло замотано. Да не тряпкой, а бинтом! Это я потом прикрыл тряпкой, а раньше тут бинт был намотан. Вот. Бинт-то я аккуратненько размотал – потом может пригодиться. Мало ли – поранисся! Смотрю, батюшки! А у него на шее – дырка! И тут я вспомнил про то, как голоса у людев воруют. И подумал – сказка сказкой, а значит, правда в ней есть! Ведь когда Пашка вернулся – голоса у него не было! Через эту дырку голос у него и вытащили! Понимаешь, репортер? Тут я и услышал, что ты на Хитровку заглянул – вот, думаю, услужу хорошему человеку – может, он мне и рубликом поможет – на поминки усопшему?

Что же – такова была хитровская реальность. За копейку тут могли прибить, а за рубль продать сенсацию. Даже если дело касалось близкого тебе человека.

Я скинул мятый носовой платок, прикрывавший шею мертвеца.

–  Посвети сюда.

Точно – на горле, чуть правее, была небольшая ранка, сшитая медицинской нитью.

–  Смотрите, Федор Иванович, что это?

Шаляпин нагнулся – я слышал его взволнованное дыхание. Он, не касаясь мертвой плоти, как будто что-то измерил – расстояние от ранки и до подбородка.

–  Да-да-да, – задумчиво пробормотал он.

Выпрямившись, Шаляпин задумчиво посмотрел на Блоху.

–  Значит, как вернулся, так и не говорил? Вообще ничего?

–  Хрипел иногда. Мычал.

–  Хрипел и мычал, – задумчиво сказал Шаляпин и снова склонился над шеей мертвого мальчика.

–  Это кто? – спросил меня испуганно Блоха. – Легавый?

–  Это мой коллега, – ответил я.

–  Кто?

–  Ну, товарищ мой!

–  А-а-а! Товарищ! Тода лады.

Шаляпин повернулся ко мне:

–  Хорошо бы его к доктору, на вскрытие.

–  Зачем? – встрепенулся Блоха.

Зная нелюбовь простых людей к самому факту медицинских вскрытий, я постарался успокоить начальника «певчиков»:

–  Не на вскрытие, а на обследование. На тебе еще рубль – сбегай за Рудниковым.

–  Так Рудников меня тут же по морде угостит! Не любит господин городовой, когда мы к нему лезем по своей надобности.

–  А ты передай ему… – Я вынул визитку и написал просьбу Рудникову, с которым был знаком давно, прийти к месту преступления.

Блоха схватил карточку, сунул ее в карман и выскочил из комнаты.

Оба сторожа остались – один держал керосинку, а второй привалился к стенке и задремал.

–  Кстати! – сказал Шаляпин. – Что он там рисовал? Где картонка?

Мальчик с керосинкой встрепенулся:

–  А, щас! Принесу. У меня она.

Он выскользнул за занавеску, оставив нас почти в темноте – маленькое оконце под потолком и так было закопчено, не пропуская естественный свет, да еще за ним и основательно стемнело.

–  Вы думаете то же, что и я? – спросил Шаляпин, указывая на белеющее в темноте горло мальчика с отчетливо видимой ранкой.

–  Да… Ему удалили голосовые связки.

Мне не было видно лица Шаляпина, но я просто почувствовал, как его передернуло. И как он рукой схватился за свое горло, представив себе…

–  Ужас, – выдохнул Шаляпин.

–  Да уж, – согласился я.

–  Украли голос!

Я коротко изложил ему историю возникновения этой хитровской былички, но певец возразил мне, снова указав на мальчика:

–  Вот тут уж не сказки, Владимир Алексеевич! У него действительно украли голос.

Тут за занавеской посветлело, вернулся наш мальчик с лампой. В руке он держал кусок картона, которым хитровцы заколачивают иногда окна без стекол. С одной стороны он был относительно чист и именно там углем было нацарапано несколько рисунков.

–  Вот он, – сказал мальчик и отдал картонку Шаляпину. Тот показал картонку мне. На нем углем действительно были нанесены какие-то детские рисунки, в которых я при скудном освещении узнал только неумело нарисованного человека в цилиндре и с палкой. Пальцы другой руки были как будто сжаты в кулак. Было там еще что-то, но тут по лестнице забухали сапоги Рудникова. Я быстро вынул свой чистый носовой платок и, обернув картонку, сунул ее в карман пальто.

Занавеска отлетела в сторону, и в каморку вошел городовой, из-за спины которого робко выглядывал Блоха. Стало совсем тесно.

Рудников был почти с меня ростом и так толст, что форменная шинель едва сходилась на его животе, только слегка стянутом ремнем, – казалось, что пуговицы готовы шрапнелью отлететь в стороны. Пышные пшеничные усы висели концами вниз, а фуражка висела на затылке.

–  Опять вы, господин хороший, по моему участку шляетесь, – недовольно проворчал Рудников. – Вас убьют, а мне отвечать.

–  Никто меня не убьет, – заметил я небрежно. – А вот вы, господин Рудников, взгляните лучше. Тут у вас юношу зарезали.

Городовой скосил глаза на тело и пожал мощными плечами:

–  Почему убили? Может, сам зарезался.

–  Ножа-то нет.

–  Так нож свои же и стибрили! Хорошо, догола не раздели!

Рудникову явно не хотелось отрываться от своего всегдашнего времяпровождения – лежания на диване с бутылкой наливки. Но и проигнорировать преступление он не мог – в моем лице пресса уже прибыла, и потому просто не заметить убийство, как он обычно и делал, уже не получалось.

–  Хорошо, – кивнул я, – но взгляните-ка на шею покойного.

–  Что там?

–  Похоже, что кто-то перед смертью вырезал ему голосовые связки.

–  Да? – мрачно спросил Рудников и с кряхтеньем наклонился. Посмотрев минуту, он вернулся к своему привычному положению и спросил:

–  Ну и что?

–  Как ну и что? – воскликнул Шаляпин. – Ребенка, еще живого, изуродовали, а ему – ну и что!

–  Это кто таков? – нахмурился Рудников. Он не привык, чтобы хитрованская голытьба дерзила всемогущему представителю закона. Я предостерегающе схватил Шаляпина за плечо.

–  Это – кто надо, – сказал я дерзко Рудникову. – Знакомый генерал-губернатора.

–  Да? – недоверчиво пророкотал городовой. – А чей-то он так одет?

–  Для маскировки, – ответил я.

–  Для чего?

–  Ну чтобы ему в соболиной шубе по Хитровке не ходить. Понятно, господин городовой?

Это городовому было понятно. Он знал, что я иногда привожу на Хитровский рынок своих приятелей из артистической среды. Были среди них и люди довольно известные. Так что Рудников осадил назад.

–  Ну и что? – спросил он меня уже спокойнее. – Горло перехватили, а потом в сердце пырнули. С кем не бывает?

–  Вот, – ответил я. – В том-то и дело, что горло ему не перерезали. Это – результат медицинской операции. Смотрите – вот швы. Мальчика с Хитровки увели и вырезали ему связки. А потом он, вероятно, сбежал. Но мучители вернулись за мальчиком и убили его, чтобы он никого не выдал.

–  Так как он мог выдать – без горла-то? – возразил Рудников.

В запале я уже хотел было вытащить из кармана картонку с рисунками, но почему-то не стал этого делать.

–  Не знаю, – ответил я. – Но только попрошу вас составить протокол и отправить тело в морг.

–  Зачем? – моргнул городовой. Уж совсем явно было, что ему не хотелось этим заниматься.

–  Затем, что я собираюсь написать об этом странном убийстве в «Русских ведомостях»!

Рудников надолго задумался, а потом наконец махнул рукой:

–  Ладно. Оформим. Отправим.

Я хотел было попросить его собрать сведения о подобных случаях – если они имели место быть на Хитровке, но подумал, что сейчас Рудников на меня очень зол. И мою просьбу не исполнит ни в каком виде. А потому распрощался со всеми, взял Шаляпина под руку, и мы с ним сначала покинули «Утюг», а потом и Хитровку.

В молчании поднимались мы по переулку, пока не достигли освещенного фонарями перекрестка. Шаляпин был устал и подавлен. Наконец мы остановились, чтобы распрощаться.

–  Ну что, Федор Иванович, дал я вам пищу для работы над образом? – спросил я поникшего певца.

–  Как вам сказать… – задумчиво откликнулся Шаляпин.

–  Разве Акулины не было достаточно?

–  Акулины? Нет, Владимир Алексеевич, я вам безусловно очень благодарен за этот поход, право, давно я не видел столько страданий и нищеты в одном месте… Но Акулина… Как бы вам сказать… Не совсем тот человек, что мне нужен.

–  Почему?

–  Да, она, безусловно, детоубийца, но…

Мы медленно шагали по улице и проходившие мимо прилично одетые люди с недоумением смотрели на нашу беседующую пару.

–  Но для нее убийство ребенка – событие совсем ничего не значащее. Она как будто и не страдает. Все ее эти заламывания рук и слезы – просто пьяная игра. Нет! Не чувствую я в ее душе ни единого движения!

Слова Шаляпина меня немного задели.

–  Ну что же, – заметил я. – Простите, что не – угодил.

–  Угодили! Угодили, Владимир Алексеевич! – горячо сказал Шаляпин. – Ведь вот это второе убийство, свидетелями которого мы стали, – это же настоящая тайна! И тайна, которая как раз имеет отношение к моей работе! Вы же сами поняли – мальчика убил не кто-то из его круга! Нет! Это работа врача! Человека, получившего медицинское образование!

Я даже остановился.

–  Откуда вы взяли?

–  Но это же ясно как белый день! – воскликнул певец. – Связки удалены опытной рукой. Да и удар нанесен – точно в сердце!

–  Ну! – возразил я. – На Хитровке много таких вот – опытных, что могут прямо в сердце!

–  А рисунок? – спросил с жаром Шаляпин. – Там изображен человек в цилиндре.

–  Или в шляпе, – перебил я его.

–  С тростью – как у вас.

–  С палкой. Как у калек.

Шаляпин поджал губы и кивнул.

–  Отдайте мне этот рисунок, – попросил он.

–  Зачем?

–  Я снесу его Коровину, моему другу-художнику. У него острый взгляд – он способен заметить в рисунке то, что мы упустили.

Я вынул картонку из кармана и передал ее Шаляпину.

–  Только поставьте меня в известность, если ваш друг что-то тут разберет.

–  Хорошо.

–  Да, кстати! Ваш портсигар!

Шаляпин с благодарностью принял обратно свое драгоценное имущество, потом назвал мне адрес флигеля, который он снимал на Долгоруковской улице, мы пожали друг другу руки, и он, поймав извозчика, уехал.

4

Мальчик-загадка

Каково же было мое удивление утром следующего дня, когда я, раскрыв «Русский листок», обнаружил в нем напечатанную петитом небольшую заметку о вчерашнем убийстве Пашки Щегла с припиской, что московская полиция по горячим следам раскрыла это дело, арестовав… Блоху! Рудников недолго думая схватил первого попавшегося под руку! В досаде я швырнул газету на пол! Получилось, что я сам послал человека в тюрьму, будучи уверен в его невиновности, но не приняв во внимание безыскусность хитровского правосудия! К тому же арест Блохи мог сильно повредить моей репутации на Хитровке – если раньше я вполне без опаски ходил в эти трущобы, то теперь доверие ко мне местных обитателей было подорвано – кто раскроется мне, человеку, из-за которого могут арестовать и послать по Владимирскому тракту? Если вчера убийство мальчика было для меня печальным, но в принципе рядовым событием, не имеющим лично до меня никакого отношения, то теперь все изменилось. Над чашкой кофе я поклялся разобраться с этим делом и найти настоящего убийцу! Ужо я покажу этому Рудникову, что такое настоящая полицейская работа!

Правда, выпив кофе и поразмыслив, я пришел к выводу, что, возможно, поторопился с клятвами, поскольку обещать – одно, а вот выполнить такое обещание – совсем другое дело. Да и мой образ жизни в последнее время сильно изменился – я уже не был молод и не пускался в бесшабашные авантюры, как в молодости, предпочитая их скорее описывать, нежели переживать взаправду. К тому же, думал я, разве не висит над каждым обитателем Хитровки этот дамоклов меч каторги – пусть и без вины? Разве не знал я десятков подобных случаев, когда с наполовину обритой головой в Сибирь шли люди, преступлений не совершавших вовсе? Вся вина которых состояла только в том, что они оказались в неподходящем месте в неподходящее время, да еще и среди неподходящих людей, которые, однако, обладали властью хватать и не пущать? Разве и все мы, честно признаться, не чувствуем иногда своими макушками острие этого дамоклова меча, висящего над каждым? Я сел работать над своими записками, но дело не шло. Мне все время вспоминался жалкий шарманщик Блоха. И как я послал его в лапы Рудникова с моей визитной карточкой в кармане.

Поняв, наконец, что в работе своей я не имею никакого продвижения, я оделся и вышел пройтись. Я задумчиво шел по тротуару, уложенному в три ряда квадратной серой плиткой, рассеянно поглядывая на кривоватые, но часто натыканные по краю, приземистые бетонные тумбы для привязывания лошадей, на булыжную широкую мостовую, давно нуждающуюся в переукладке. Я рассеянно глядел на знакомые вывески, не читая их. Мимо иногда медленно проезжали извозчики с пустыми экипажами, притормаживая напротив и ожидающе поглядывая из-под своих приземистых цилиндров, как правило, обмотанных поверх тульи разноцветными шарфами, – не захочет ли барин прокатиться. Почти по центру улицы иногда проезжали тяжело груженные телеги, развозившие товары в магазины. Далеко впереди на перекрестке проплыла коробка трамвая. Было прохладно, но дождя не ожидалось. В иной день я бы шел быстро, разминая ноги, радуясь самой способности вот так быстро, энергично идти, выбивая искры кованым концом своей трости из плит и камней. Но не сегодня, нет. Возможно, я слишком все драматизирую, и Блохе в тюрьме будет даже лучше – все-таки не надо работать. Да и кормежка может быть намного лучше, чем в «Утюге». Да и по части общества – не так уж и много изменений произошло в его круге общения… Да-с… Не пора ли стряхнуть с себя это оцепенение, вернуться домой, надеть фрак и отправиться в редакцию «Русских ведомостей», в этот чинный и сухой террариум «профессорской» газеты. Узнать последние новости, а потом спуститься в типографию к верстальщикам и наборщикам – с ними я чувствовал себя намного свободней и пользовался у них любовью и уважением. Примостившись у корректорского шаткого стола, я бы почитал свежие гранки материалов коллег, глядишь, и снова засвербило бы в душе от желания вскочить в поезд и помчаться прочь из города – туда, в жизнь, в степь или горы, к другим – бесхитростным и открытым людям, которых в современном городе и не найдешь! Полежать ночью у костра на старых овчинах, послушать их песни и рассказы… Купить билет на «Самолет» и, опершись о борт парохода, вытирая с лица брызги волжской воды из-под огромного колеса, вспомнить, как вел вдоль этих берегов расшивы вместе с бурлаками, вспомнить их песню:

Белый пудель шаговит, шаговит…

Черный пудель шаговит, шаговит…

…Как чуть не подался в ушкуйники, подпав под грубое очарование рассказов про атамана Репку, как случайно встретил отца и вместо шайки поступил в армию…

Но тут я с досадой остановился, топнул ногой и, махнув стоявшему у обочины извозчику, забрался в коляску, приказав отвезти себя к полицейскому моргу.

Морг представлял собой новое двухэтажное здание в глубине старого неухоженного сада. Стены, покрашенные в белый и голубой цвета, выглядели свежо, но окна, почти до конца тоже закрашенные белым, намекали, что внутри скрывается совсем другая атмосфера. Войдя в прихожую, я вызвал к себе знакомого по репортерской работе патологоанатома Зиновьева. Доктор пришел довольно быстро, вытирая руки вафельным полотенцем, и радостно со мной поздоровался. Небольшого роста, с обширной лысиной и черной бородой, торчавшей лопатой. Его веселая манера обращения и озорные татарские глаза никак не вязались с картинами препарирования трупов. Но я знал Зиновьева как одного из лучших специалистов своего дела.

–  Доктор, – сказал я. – К вам вчера уже поздно вечером должны были привезти с Хитровки зарезанного мальчика.

–  А! Мальчик-загадка! – воскликнул доктор.

–  Почему загадка?

–  Ну как же! Сплошная загадка этот ваш мальчик! Хотите его увидеть?

–  Если возможно, то да. И не только увидеть, но и получить вашу консультацию.

Зиновьев энергично почесал ухо:

–  С какой целью интересуетесь? Вряд ли по родственной части, а? Значит, по репортерской?

–  Именно по репортерской.

–  Ну, тогда могу вас удивить. Сам сегодня удивлялся… Впрочем, пройдемте!

Мы пошли по широкому коридору, покрашенному бежевым, откуда широко распахнутые двойные двери вели в небольшие залы с прозекторскими столами – почти на каждом лежало тело. И далеко не все они были прикрыты от нескромного взгляда чистыми простынями. Несмотря на то что в морге не топили и было прохладно, дух разложения чувствовался отчетливо.

–  Запах не беспокоит? Предложить вам одеколону на платок? – спросил Зиновьев.

–  На войне обвыкся, Павел Семенович, – ответил я как можно беспечней. Но я лукавил. После сражений мы и турки старались как можно быстрее собрать и похоронить своих мертвецов, опасаясь, что разложение и сопутствующие ему мухи приведут к распространению заболеваний.

Наконец, миновав помывочную, откуда доносился шум воды – то очередного покойника обрабатывали холодной струей из шланга, пройдя мимо кабинета самого Зиновьева, мы вошли в небольшую комнату, где помещалось всего два стола. Один из них пустовал, а на другом лежало тело, покрытое простыней. Торчали только длинные костлявые ступни с кривыми пальцами, на один из которых веревочкой прикрепили клеенчатую бирку с цифрами, написанными химическим карандашом.

–  А вот и наш вундеркинд! – провозгласил доктор и жестом фокусника откинул простыню с лица. – Вуаля! Он?

Конечно, вчера в полутьме я не мог подробно рассмотреть и запомнить лицо мальчика. Однако ранку на его шее я помнил хорошо.

–  Он, – кивнул я.

–  Прелестно! – откликнулся Зиновьев. – Ну что же, сначала задавайте ваши вопросы, а потом и я задам вам свои. Они хоть и не относятся к области священной патологоанатомии, но сильно меня занимают – по-человечески.

–  Разрешите? – Я снял шляпу и пальто и осмотрелся, ища взглядом, куда их положить.

–  Бросьте на соседний стол!

Так и сделав, я снова повернулся к телу мальчика и, указав на ранку на шее, спросил:

–  Павел Семенович, что вы можете сказать вот об этом разрезе? Вы уже осматривали его?

Зиновьев наклонился близко к шее покойника, потом достал из кармана пенсне и посмотрел через него, не надевая на нос.

–  Осматривал, но пока только поверхностно, – ответил он. – Несомненно, это след хирургического вмешательства. Зашито аккуратно, как и разрезано. Но зажить не успело. Дам ему неделю-полторы возраста.

–  Какого характера было это вмешательство?

–  А это, – выпрямившись, сказал доктор, – мы сейчас с вами определим.

Взяв с железного столика для инструментов скальпель, Зиновьев опять склонился над мальчиком.

–  Хотите отойти к окну? – спросил он.

–  Нет.

–  Как пожелаете, но зрелище для человека, непривычного к такому, – не самое приятное.

Не тратя далее слов, он рассек гортань, разогнул края раны и закрепил их распорками.

–  Ну-с, – негромко произнес патологоанатом, – что мы тут имеем видеть? Ага. Как интересно! Ваш хирург, Владимир Алексеевич, определенно занимается ботаникой!

–  Что такое? – спросил я заинтригованно.

Зиновьев подпустил меня к ране, и я взглянул внутрь.

–  Смотрите. Правая Chorda vocalis вырезана. Но оператор соединил оставшиеся кусочки мышцы шелковой нитью. Видите нить?

Я и вправду увидел нить, соединяющую два крохотных остатка голосовой связки несчастного. Вторая связка осталась в целости.

–  Но зачем? – спросил я.

Зиновьев пожал плечами и высвободил распорки. Потом он подошел к двери и крикнул:

–  Байсаров! Зашей!

Явился огромный детина в кургузом белом халате.

–  Вот тут зашей пока, – указал доктор на рану, – а потом принеси мне в кабинет два стакана чаю.

–  Слушаюсь, Павел Семенович! – прогудел детина. – С сахаром?

–  Будете чай с сахаром? – обернулся ко мне Зиновьев и, когда я кивнул утвердительно, кивнул в сторону двери. – Прошу ко мне!

В небольшом кабинете, украшением которого был темный шкаф с книгами по патологоанатомии и атласами человеческого тела, мы погрузились в мягкие кресла.

–  А ваш мальчик – еще более загадка, чем я думал, – сказал доктор.

–  Не томите, – попросил я. – Выкладывайте все! При чем тут ботаника?

–  Не-е-е-ет! – засмеялся Зиновьев. – Начну по порядку. Что мне сразу показалось странным? Во-первых, когда вашего мальчика привезли, Байсаров его раздел. Он-то и указал мне на первую загадку. На мальчике была надета старая грязная тужурка. Но вот под ней – чистая полотняная рубаха и такие же штаны. Такие выдают пациентам в больницах. Но мало того. Покойников мы обмываем в помывочной. Те, которые поступают из трущоб, как правило, очень грязны. Многие толком не мылись по много лет. Мальчик был босиком, и потому ноги у него действительно оказались грязными. Но вот все остальное тело – относительно чистое. Как будто его тщательно вымыли не так уж давно. Ногти – подстрижены и грязь из-под них удалена. Удивительно аккуратный покойник для Хитровки!

Зиновьева прервал Байсаров, который принес два стакана в старых тусклых подстаканниках с черным, сильно заваренным чаем. На одном из стаканов стояло блюдечко с колотым сахаром.

–  Рафинада нет, – сказал он, ставя на край стола стаканы.

–  И так спасибо, Володя, – ответил Зиновьев и передал стакан с блюдечком мне.

–  А ботаник?

Патологоанатом отпустил кивком своего ассистента.

–  Ботаник… Итак, что мы видим? Некто, несомненно, образованный медик, очень экономно вскрывает гортань и удаляет большую часть правой голосовой связки. Зачем?

–  Зачем?

–  Это странно. С полной определенностью я мог бы ответить на этот вопрос, имей я вырезанную часть мышцы. Такие резекции делают при раковой опухоли, когда одна из связок повреждена. Но эти операции производятся редко – увы, современная наука не всегда может различить обыкновенный ларингит, который можно вылечить медикаментозно, и раннюю стадию опухоли, когда ее удаление еще может как-то помочь больному.

–  Так, значит, у него была опухоль?

–  Возможно, – кивнул головой Зиновьев. – Я знаете, не специалист в этой области. Минутку!

Он встал и вынул две книги из шкафа. Энергично пролистав страницы, доктор недолго читал свой справочный материал, потом захлопнул книгу и взялся за вторую.

–  Странно, – сказал он наконец. – Оба автора в голос утверждают, что опухоль гортани, как правило, поражает людей во взрослом возрасте. А у нас – почти ребенок. Лет шестнадцати.

Он снова погрузился в кресло, не обращая внимания на чай.

–  Доктор, – позвал я, отхлебнув из своего стакана. – А нить зачем?

–  Нить? – переспросил он рассеянно. – Ах, нить! Похоже, что он надеялся на регенерацию. Но это странный метод…

–  В чем странный?

–  Вы же видели – как иногда натягивают веревки и пускают по ним хмель или плющ.

–  Конечно.

–  Мне кажется, ваш хирург сшил края связки нитью, надеясь, что они начнут регенерировать, восстанавливаться. И что мышца по этой нити как по направляющей нарастет, образуя новую связку.

–  А это возможно?

–  Вряд ли. Есть, конечно, такая вещь, как нарастание грануляционной ткани…

–  Что это?

–  «Дикое мясо» – слышали? Иногда на месте ранки вдруг вырастает такая мясная шишка.

–  Да-да…

–  На самом деле это соединительная ткань – грануляционная. Но в нашем случае она появиться не может – речь идет о внутренних органах. Кроме того, грануляционная ткань совсем не может заменить мышцу: она – суть производное кровеносных сосудов, рыхлая поначалу. А с течением времени становится высохшей и неэластичной. Нет. Отбросим идею «дикого мяса». Ваш хирург надеялся на регенерацию мышцы, что странно, поскольку регенерирует кожа, волосы и ногти. А вот мышцы… Нет, никогда не слышал и нигде не читал.

Я допил свой стакан и поставил его на край – стола.

–  Хотите еще?

–  Нет, спасибо. Доктор, так, значит, это априори невозможный эксперимент?

Зиновьев пожал плечами:

–  В науке все возможно. Все наше столетие – сплошной прогресс в медицине. Правда, много и чепухи – как эти истории с туберкулином или летеоном. Но заявлять определенно, что регенерация человеческих мышц невозможна только потому, что до сих пор никто не смог ее добиться – нет, я не рискну. Тем более что…

Он вскочил и начал рыться в одном из ящиков своего стола. Потом достал тонкую папку и просмотрел газетные вырезки на иностранных языках.

–  Да… Похоже. Тут есть один немецкий врач, который предлагал в прошлом году испытать слабые электрические токи для стимулирования регенерации человеческих тканей. Если ваш хирург на деле применял электричество, то мы могли и не заметить ожогов от электродов, поскольку напряжение тока должно быть минимальным… Впрочем…

–  Доктор?

–  Я сомневаюсь, что он использовал эту технологию.

–  Почему?

–  Потому что это, – Зиновьев ткнул пальцем в вырезку, – газетный фельетон. Разгромный. Но написанный явно специалистом – я и вырезал его только потому, что тут много занятных, но чисто медицинских шуток, непонятных профанам.

Он сунул папку обратно в ящик стола и с грохотом задвинул его внутрь.

–  А скажите, Павел Семенович, – спросил я. – Мог бы этот самый врач не только провести операцию, но и зарезать мальчика?

–  Вы имеете в виду рану от ножа?

–  Да.

Зиновьев пожал плечами:

–  Удар нанесен точно. Но так же точно может нанести удар, например, мясник с бойни. Или военный. К тому же зачем было убивать пациента, на котором ты собрался провести эксперимент?

Я возразил:

–  Мальчик, похоже, сбежал от своего мучителя. И не собирался возвращаться обратно. Он мог опознать хирурга.

–  Пожалуй, – протянул патологоанатом, – пожалуй, в этом есть резон… Но, простите, я не могу поверить, чтобы хирург-экспериментатор, человек, похоже, незаурядного ума и большой аккуратности, вдруг опустился до убийства. Убийство – это для разбойников. Интеллигентный человек… Я не верю!

Я усмехнулся и встал. Сердечно попрощавшись и выразив всю степень своей благодарности за помощь, я покинул это печальное место торжества науки над безмолвной смертью.

5

Тайна рисунка

Небо совсем затянуло низкими плотными тучами, когда я подъехал к флигелю на улице, в котором жил Шаляпин. Поднявшись по узкой скрипучей лестнице на антресоли, я постучался в дверь и, дождавшись приглашения, вошел. Хотя день был уже в самом разгаре, певец определенно только что проснулся. Он сидел, сонно моргая, в потертом кожаном кресле, кутаясь в коричневый, не первой свежести халат. Несколько пустых винных бутылок под столом свидетельствовали о вчерашних посиделках. В комнате стоял дух загашенных папирос и немытых тарелок, которыми был уставлен круглый стол. Заметив, что я принюхиваюсь, Шаляпин вяло махнул рукой.

–  Простите, Владимир Алексеевич, я редко проветриваю – боюсь сквозняков.

Его великолепный голос при этом был сипловат.

Я бодро заметил, что вид холостяцкого жилища будит во мне приятные ностальгические воспоминания, и сел на предложенный табурет.

–  Скоро придет Коровин, – сказал Федор Иванович, посмотрев на часы. – Будем исследовать тот рисунок. Вы… Вы видели тело?

Я, насколько возможно коротко, пересказал ему события в морге и выводы доктора Зиновьева. Шаляпин внимательно слушал, дымя папиросой и сбрасывая пепел в полную окурков бронзовую пепельницу в виде лежащей на боку обнаженной нимфы, обнимающей чашу. Когда я дошел до перерезанной связки, Шаляпин непроизвольно взялся за горло и не отпускал руку до конца рассказа, болезненно морщась, – было видно, что подробности доставляли ему почти физические страдания и слушает он с плохо скрываемым страданием.

–  Боже! – воскликнул он наконец. – Я бы, наверное, не смог вот так – стоять над телом и смотреть внутрь горла покойника!

В этот момент дверь без стука отворилась, и вошел молодой человек небольшого роста, чернявый, как итальянец, в белой сорочке и черной жилетке. Он, вероятно, жил действительно по соседству, раз не накинул ничего теплого сверху, отправляясь в гости.

–  Костя! Помоги, прибери со стола! – встретил его Шаляпин, ответив на рукопожатие. – Надо посоветоваться. Вот Владимир Алексеевич Гиляровский – знаешь ты его?

Коровин поклонился.

–  А! Король репортеров!

–  В прошлом, – скромно ответил я.

На освобожденный стол Шаляпин положил давешний рисунок и пододвинул его Коровину.

–  Ну-с, Костя, тебе как художнику это будет не очень интересно, однако, поверь, нас с Владимиром Алексеевичем эти каракули сейчас, напротив, очень занимают. Владимир Алексеевич, расскажите Косте коротко, в чем дело.

Коровин слушал мой рассказ, поглядывая то на рисунок, то на меня. Взгляд его стал задумчивым. Наконец он поднял руку, прося тишины, и некоторое время изучал фигуру, изображенную несчастным мальчиком.

–  Так вы думаете, что здесь нарисован врач, оперировавший ребенка?

–  Или его убийца, – возразил я. – В деле вполне могут быть задействованы двое. Врач и его помощник. Если Зиновьев прав, и хирург – из образованных людей, то сам он, может быть, и не стал бы уводить детей с Хитровки. Слишком будет заметен. Тогда у него есть определенно помощник – какой-нибудь каторжанин, который выследил «певчика» после побега и зарезал его.

–  Так-так, – сказал Коровин и снова стал рассматривать рисунок.

–  Ну что же, – начал он наконец, – определенно сказать нельзя, но скорее всего речь идет о худом мужчине среднего возраста с небольшими усами. Он носит на голове высокий цилиндр и трость с большим набалдашником.

–  А может, это кучер с кнутом? – спросил Шаляпин, вспомнив наш спор. – Они тоже носят цилиндры.

–  Нет, не кучер, – возразил Коровин. – Хотя рисунок выполнен мальчиком, который никогда не учился рисованию, некоторые детали вполне можно понять. Надо просто вспомнить, как вы сами в детстве рисовали. Даже на таком уровне рисующий передает основные детали – на языке примитивном, но всем понятном. Дай мне, Федя, карандаш и лист бумаги.

Шаляпин поднялся из кресла и принес огрызок графитового карандаша и половинку исписанной нотной бумаги. Коровин перевернул его чистой стороной наверх.

–  Во-первых, почему он худой. Если человек толст, то ребенок скорее нарисует вот такой овал, изображая тело. Или круг. Я бы не был так уверен, будь автор рисунка пятилетним малышом. Но шестнадцатилетний… он оперирует символами – пусть и не сознавая того. Тело он рисует длинной чертой. Значит, его мучитель был наверняка высоким и худым. Если даже не тощим.

–  Ага! – сказал Шаляпин.

–  Кроме того, – продолжил Коровин, – кучера носят короткие цилиндры, расширяющиеся от тульи. Это очень заметная деталь, и мальчик должен был бы подчеркнуть ее. Но он рисует цилиндр высоким и прямым.

–  А лицо круглое! – отметил я, указывая на рисунок ребенка.

–  Но вот это вовсе не обязательно, – возразил Коровин. – Лицо – всегда круг. Это привычка с детства глубоко въедается в каждого человека. На круге удобно помещать глаза, нос и рот. Так что про лицо я ничего такого не скажу. Глаза – точки. Ну да, нормально. А вот рот… Если человек добрый, мы рисуем улыбку. Если он безразличен нам – то прямую линию. Но если человек в нашем ощущении – злой, то мы опускаем уголки его губ.

Рот на лице рисунка был явной перевернутой дугой. Изображенный человек был злым.

–  Вот это – усы. Это понятно. Большие усы привлекают внимание, и ребенок должен был бы нарисовать их огромными, загнутыми кверху или книзу. Но тут усы есть – однако они небольшие, невыраженные. Бороды нет, иначе ее бы тоже нарисовали.

–  Так! – сказал Шаляпин. – А трость?

Я слушал с легким недоверием. Мне казалось, что по этому изображению даже профессиональный художник не смог бы сказать ничего определенного об изображенной фигуре, но Коровин легко опровергал мое сомнение.

–  Это точно трость, а не кнут, – продолжил Коровин и нарисовал кривую. – Кнут ребенок нарисовал бы так. И фигура держала бы его вверх. Кнут – это угроза. А это, – он ткнул карандашом в картонку, – определенно прямая палка с большим набалдашником – настолько большим, что автор нарисовал и его – видите этот кружок в растопыренных пальцах?

Шаляпин откинулся на спинку кресла и запахнул халат на своей груди.

–  Замечательно, Костя! – сказал он с энтузиазмом. – Жаль, что больше из этого рисунка ничего нельзя извлечь.

–  Почему? – спросил Коровин. – Есть и еще одна важная деталь!

Мы снова склонились над картонкой мальчика.

–  Обратите внимание на вторую руку, – сказал Коровин. – Что он держит в ней?

–  Держит? – переспросил я. – Мне-то кажется, что он сжал ее в кулак, как бы угрожая или собираясь ударить.

–  Я вообще ничего не понимаю, – добавил Шаляпин, – по-моему, тут он просто накалякал.

–  Э нет! – возразил художник. – Вот это – пальцы, а это – это чашка.

–  Чашка! – удивился Шаляпин.

–  Вот ручка, а вот сама чашка. Ее трудно увидеть, потому что автор явно не силен в изображении предметов. Но он старался, как мог.

–  Чашка! – сказал и я.

–  Да, странно, – кивнул Коровин.

–  Ну нет! – возразил я. – Вот уж здесь мне все понятно. Вспомните, Федор Иванович, о чем я вам рассказывал, когда вы водочку пили в «Каторге».

–  «Клубничка»! – воскликнул Шаляпин.

–  «Малинка», – поправил я его. – Определенно!

–  Так это не просто рисунок! – горячо сказал певец. – Это предупреждение остальным – берегитесь высокого человека с тростью и в цилиндре…

–  Потому что он опоит вас «малинкой», – закончил я за него. – Действительно, мальчик хотел предупредить своих товарищей.

–  Что за «малинка»? – спросил Коровин. Я рассказал ему о дьявольском напитке, которым бандиты опаивали несчастных новичков на Хитровке, чтобы потом ограбить их.

Через час, кутаясь в пальто, чтобы укрыться от холодного ветра, мы с Шаляпиным подъехали к громаде Бутырского тюремного замка. Еще год назад я познакомился на балу у генерал-губернатора Долгорукова с надзирателем Бутырки Виноградовым и получил тогда же от него приглашение посмотреть на быт заключенных, ежели у меня возникнет желание его описать в своих очерках. Однако до сих пор такого желания у меня не возникало – сам вид тюрьмы, с ее четырьмя большими приземистыми башнями, высокой стеной между ними и толстыми решетками на окнах, отбивал всякое желание входить внутрь. Как репортер, я предпочитал наблюдать человеческую судьбу в ее естественных, свободных условиях. А быт и нравы заключенных в тесные каменные камеры людей, живущих исключительно по тюремному сигналу, был мне не так интересен. Я вполне мог заменить эту экскурсию походом в зоопарк на Пресне! Остановившись у Пугачевской башни, названной так в честь самого знаменитого узника этой тюрьмы, я с дежурным солдатом послал свою визитку Виноградову, и скоро нас препроводили к нему в кабинет, с пустыми серыми стенами и большим, написанным в рост портретом императора над скромным старым столом.

–  Ба! Какие гости! – сказал седой сухопарый Виноградов, вставая из-за стола. – Господин Гиляровский! Господин Шаляпин!

Он был одет в партикулярное платье и слегка прихрамывал. Когда надзиратель подошел поближе, я почувствовал сильный гнилостный запах из его рта.

–  Вот уж – неожиданно! – Он довольно энергично потряс наши руки и жестом пригласил сесть на стулья перед его столом. – Простите, у меня кресел нет. Мне тут приходится встречаться с публикой куда как менее почтенной! Кофе? Чаю?

Мы вежливо отказались, и он снова сел на свое место за столом.

–  Чем обязан?

Мы с Шаляпиным переглянулись.

–  Видите ли, Иван Николаевич, – сказал я. – Мы хотели бы переговорить с одним из ваших – подопечных.

–  Вот как? Но у меня их тут много. С которым?

Я описал ему Блоху и дело, по которому тот – попал в Бутырку. Виноградов вызвал канцеляриста и затребовал дело заключенного. А потом снова повернулся к нам, с интересом глядя на Шаляпина.

–  Ну-с, для начала я обязан по долгу службы задать вам ряд вопросов. Я понимаю возможный интерес господина Гиляровского: оборванцы и каторжане – его обычные визави…

Он засмеялся. Я же сдержанно улыбнулся этой двусмысленной шуточке.

–  Но вы, Федор Иванович… Я, кстати, видел вас в «Псковитянке». И восхищен! Да-с! Восхищен, как и вся Москва, вместе с генерал-губернатором. Но вам-то что за дело до этого… заключенного Пестрякова по кличке Блоха.

–  Я… – промямлил Шаляпин, но тут мне удалось перехватить инициативу.

–  У Федора Ивановича творческий интерес, – сказал я быстро. – Заключенный Пестряков – шарманщик. Поет на Хитровке. Мы с ним услышали от него одну народную песню, которую Федор Иванович хотел бы записать.

–  Да! – облегченно воскликнул Шаляпин. – Прекрасно! Именно так!

Виноградов поднял брови и легко побарабанил карандашиком по зеленому сукну стола.

–  А… Что за песня заинтересовала такого певца, как вы? Разве их так много, чтобы вы не знали какой-то песни?

Я увидел, что Шаляпин развернул плечи, попав в знакомую стихию.

–  Ну что вы, господин Виноградов, – пророкотал он бархатно, как кот при виде крынки с маслом. – Народ сложил тысячи песен. И все их запомнить – совершенно невозможно. Часто они отличаются не так уж и сильно – там изменили слова, тут – немного подправили мелодию. В одной губернии поют так, – он запел на весь кабинет:

По диким степям Забайкалья,

Где золото роют в горах…

А южнее вот так…

Он пропел те же строчки, но звучали они действительно иначе.

–  А вот донские казаки, так те поют совсем по-другому. А кубанские – по-своему. Нет, народная песня – это океан. Нам его не выпить.

–  Да-да, – кивнул Виноградов, принимая из рук вошедшего канцеляриста тонкую картонную папку с делом Блохи. – Понимаю. У нас ведь тут сидят со всей России. И как начинают в камерах песни орать – так полный бедлам. Очень разнообразно орут.

Шаляпин чуть не поперхнулся от такого определения.

–  И где ж вы будете исполнять эту, с позволения сказать, песню?

–  На концертах.

–  И что, публике нравится это простонародное пение?

–  Определенно, – твердо сказал Шаляпин, – конечно, после обработки композитором.

–  А! После обработки… – протянул Виноградов, проглядывая листки из дела. – Ну-с, господа, а знаете ли вы, за что сидит этот самый Пестряков Яков Никитович? За убийство ребенка! Видали? И у этакого злодея вы хотите песню записать.

–  Что поделаешь, – вздохнул я. – Федор Иванович способен и в куче навоза найти алмаз.

–  Да уж… навоза тут куча, – пробормотал Виноградов, но тут же спохватился: – Я образно выражаюсь, конечно. В замке у нас порядок и чистота. А вот души наших подопечных – это, конечно, не чистая светелка. Так-с, полагаю, у вас нет ни записки от следователя, ни постановления судьи. И Пестрякову вы родственниками не приходитесь, надеюсь?

–  Нет.

Он захлопнул дело и положил его себе под руки.

–  По закону я не имею права предоставлять вам свидание с заключенным без официальных документов. Прошу простить.

Надзиратель сделал паузу, а потом рассмеялся, обдав нас новой струей запаха от гнилых зубов.

–  Но ради вашего великого искусства, Федор Иванович, и ради вашего писательского таланта, Владимир Алексеевич, я вам это свидание устрою. Только никому ни полслова об этом. Договорились?

Мы с Шаляпиным одновременно выдохнули и заверили Виноградова в своем молчании.

–  Хотите, чтобы я вас проводил?

–  Не смеем беспокоить, – ответил я. – Тем более что раз уж мы идем в обход правил, так и вам, наверное, не с руки быть с нами.

–  Вы меня нисколько не обеспокоите, но, впрочем, увы, надо заниматься делами. Я дам вам провожатого. Прощайте, господа! Да! Федор Иванович! Не откажите в ответной любезности!

–  Какой? – насторожился Шаляпин.

Виноградов вдруг покраснел.

–  Племянница у меня… Большая поклонница ваша. Мечтает сама стать певицей. Не могли бы вы послушать ее как-нибудь? Дать пару советов мастера дебютантке…

–  Конечно! – согласился Шаляпин. – Приводите в театр вашу племянницу. Прослушаю ее с удовольствием.

–  О! Спасибо! Спасибо!

Мы попрощались тепло, почти как родные. Шаляпин, выйдя вслед за капралом, назначенным нам в провожатые, тут же нахмурился.

–  Знаем мы таких племянниц, – пробормотал он, наклоняясь ко мне так, чтобы служивый не слышал. – Небось любовницу завел и хочет прихвастнуть перед ней. На что я иду ради всего этого дела, Владимир Алексеевич!

Я легко похлопал его по руке, благодаря за такое страшное падение в бездны популизма.

Мы прошли по коридору с высоким потолком и серыми унылыми стенами, вдоль которых были закрытые железные двери с «глазками» и запертыми на засов отверстиями для подачи пищи. Потом капрал отпер одну из дверей и впустил нас в комнату для свиданий, в которой стояли стулья, привинченные к каменному полу железными скобами. Когда капрал ушел за Блохой, Шаляпин сел на стул и огляделся, несколько раз громко хмыкнул, проверяя акустику, а потом тихо пропел:

Не слышно шуму городского…

– Хотели бы здесь выступить, Федор Иванович, – спросил я, – перед заключенными?

–  А почему нет? – резво обернулся он ко мне. – Тоже публика. И благодарная! Вспомните, как меня принимали в «Каторге» – пою лучше, чем Шаляпин! Если уж лучше, чем сам Шаляпин, – значит уж лучше всех!

Он рассмеялся.

–  Однако каков этот надзиратель! – продолжил певец. – Как он держит себя в своем царстве! Я поначалу подумал – вот сейчас кликнет солдат и закует нас в кандалы за самоуправство. Место-то, какое… страшноватое.

–  Вас в кандалы? – улыбнулся я.

Шаляпин нахмурился:

–  Зря смеетесь, Владимир Алексеевич. По паспорту я из крестьян. Так что любой такой тараканий сатрап имеет полное право высечь меня кнутом на конюшне…

–  Ну уж так и любой, – усомнился я. – Сейчас не крепостное право. По закону не может.

–  Может-может! – заупрямился Шаляпин. Видно было, что низкое происхождение тяготило его – перспектива из восторженно рукоплещущего зала оказаться на конюшне, похоже, преследовала его, хотя после отмены крепостничества такой перспективы на самом деле и не было.

–  Зато потом как он перед вами залебезил, – сказал я, чтобы успокоить певца. И тот моментально заулыбался, хотел что-то ответить, но тут дверь отворилась и впустила Блоху. Голова его была плохо, с царапинами, обрита – от вшей. Тюремная роба грязна и помята. Глаза потухли, выражая покорность судьбе – видно было, что он уже смирился с несправедливостью своей участи – обычная наша русская черта, которую я встречал у многих – именно поэтому люди гордые и несломившиеся вызывают в нас невольное уважение, даже будь они трижды душегубцами и разбойниками.

–  Привет, Блоха! – приветствовал я его. – Как ты?

–  Спасибо! – поклонился шарманщик. – Благодаря Богу и вам все хорошо.

–  Садись!

Он присел на краешек пола и уткнул взгляд в цементный пол.

–  Послушай, Блоха, – продолжил я бодро. – С тобой поступили несправедливо. Поступили гадко. Но мы постараемся тебе помочь, вытащить тебя отсюда. Нам только надо узнать, кто на самом деле убил твоего Щегла.

Блоха вздохнул:

–  Нешто я знаю? Да и знал бы… Видать, судьба мне. Бог наказал за грехи.

–  Ничего! Ты только ответь мне на вопросы.

Блоха пожал плечами:

–  Ты говорил, что это не в первый раз, когда пропадали мальчики на Хитровке. А кто еще пропадал?

Шарманщик сморщил лоб, вспоминая:

–  Тюря. Еще Сёмка Жила. Да близнецы Фролка и Лёнька Свищовы. Это из моих. Да у бабки Фимы малец.

–  Всё?

–  Были и еще. Не помню, барин.

–  Ну хорошо, – сказал я. – Тогда ответь на еще один вопрос. Есть на Хитровке врачи?

–  Врачи? – переспросил шарманщик.

–  Ну к кому вы ходите, если заболеете или поранитесь?

Блоха еще подумал.

–  А ни к кому. Сами помаленьку лечимся. Водочкой. Разве старик-латыш…

–  Который латыш? – переспросил Шаляпин.

–  Приходит по четвергам такой, – ответил Блоха. – Дохтур. Фамилия у него такая… не упомню. Борзый, что ли. Приходит к Рудникову. Ему, говорят, власть платит, чтобы он хитровских пользовал от болезней. Но это если совсем плохо кому. Но к нему немногие ходят. Разве кто из благородных.

–  Каких благородных? – удивился певец.

–  А есть такие…

–  Я вам потом расскажу, – пообещал я Шаляпину, опасаясь, что он сейчас собьет Блоху с мысли. – Видал ли ты того доктора?

–  Видал раза два, когда он шел.

–  И какой он с виду?

–  Какой?

Блоха снова наморщил лоб и развел руками:

–  Такой, высокий…

–  А шляпу он какую носит?

–  Такую… Господскую.

–  Цилиндр?

–  Во. Такую.

Мы с Шаляпиным переглянулись.

–  А палка у него есть? – спросил Шаляпин. – Трость?

Блоха кивнул.

Шаляпин снова взглянул на меня со значением. «Он!»

Я поблагодарил Блоху, еще раз пообещал ему помощь в освобождении, которую он, похоже, пропустил мимо ушей, и, позвав караульного, отпустил в камеру.

На обратном пути, когда мы шли длинным коридором, Шаляпин вдруг попросил у сопровождавшего нас к выходу капрала дозволения посмотреть в окошко камеры.

–  Не положено! – ответил служивый.

–  Ну пожалуйста. Отвори на минутку.

–  Так зачем вам?

–  А вдруг и я кого убью? Так хочется примериться – где сидеть придется, – хохотнул нервно Шаляпин.

Капрал посмотрел на него как на сумасшедшего. Но, видимо, вспомнив, что мы гости его непосредственного начальника, он все же остановился.

–  Только вы поаккуратней, – предупредил он. – Контингент у нас сами знаете, какой. Хорошо, если пошлют, а то и кинуть чем-то могут, если увидят, что это посторонний. Со мной-то такие шутки плохи, а вот вы – другое дело. Я крышку откину, вы гляньте, но недолго.

Он отодвинул засов с квадратной дверцы, через которую сидельцам передавали еду, и открыл ее. Из отверстия шибанула струя горячего перепрелого воздуха. Шаляпин приблизил к ней лицо. Несколько секунд он пристально вглядывался внутрь, а потом посторонился, уступив место. Мне было действительно любопытно, как выглядят камеры знаменитой Бутырки, и потому я тут же воспользовался возможностью.

Это была небольшая комната с оштукатуренными стенами, которые, впрочем, выглядели далеко не новыми из-за желтых высохших потеков и надписей, выцарапанных на штукатурке. Высокое маленькое оконце в толще стены, распахнутое наружу, было забрано изнутри толстой решеткой. По обе стены стояли трехэтажные нары, на которых сушилось белье – грязные подштанники, портянки и рубахи. И всюду сидели и лежали полуголые от духоты люди с бритыми головами. Кто-то курил «козьи ножки», отравляя, несмотря на отворенное окошко, и так спертую атмосферу. Несколько человек смотрели на дверь – заслышав звук щеколды, они пытались разглядеть, кто там. Один из них что-то прятал за спиной – вероятно, самодельные карты.

–  Ну, ты! – заорал вдруг небольшого роста преступник. – Папиросы давай! Тут тебе не зоопарк!

Я отошел от окошка, и капрал снова закрыл его на засов.

–  Ну все, что ли? – спросил он. – Пойдемте?

Когда мы вышли за ворота Бутырского замка, Шаляпин вздохнул полной грудью и приосанился.

–  Как хорошо на воле! Вот теперь я понимаю, отчего они с каторги бегут.

–  Не все, – возразил я. Образ покорного своей судьбе Блохи все еще стоял перед моими глазами. – Некоторым тюрьма – как дом родной.

–  Ну и дураки! – припечатал Шаляпин, а потом весело обернулся ко мне: – А что, Владимир Алексеевич! Теперь-то мы найдем этого убийцу? Вот только как бы вычислить этого доктора-латыша?

–  Это не так сложно, – ответил я. – Можно, конечно, обратиться к городовому Рудникову. Но связываться с ним не хочется. Да есть и другой путь. Как вы? Пойдете завтра со мной знакомиться с – врачом?

–  Конечно! Только с утра не смогу. Давайте в два?

Мы пожали друг другу руки и расстались.

По дороге домой я зашел в книжный магазин и купил справочник частно практикующих врачей Москвы – в прошлом году его выпустила Московская медицинская палата по требованию генерал-губернатора, чтобы приезжие знали, куда обращаться за врачебной помощью. Из всех врачей, записанных живущими возле Хитровки, мне подошел только один – с латышской фамилией.

Доктор Берзиньш Яков Карлович.

6

Доктор трущоб

– Эким вы щеголем! – сказал я, когда мы в два часа следующего дня встретились на прежнем месте с Шаляпиным.

Он и вправду выглядел щегольски – в английском новеньком коверкотовом пальто, серых брюках с тщательно отутюженной складкой. Наряд довершали оксфордский галстук и шляпа «хомбург», сдвинутая на затылок.

–  Так ведь нам сегодня в «Каторгу» не идти, – сказал Шаляпин весело. – Отчего и не принарядиться? Значит, вы узнали, кто таков – наш доктор?

–  Узнал, – ответил я. – Ну-с, нанесем ему визит?

–  С удовольствием! Готов!

Идти оказалось недалеко – Яков Карлович Берзиньш жил в квартале от места нашей встречи – в Большом Трехсвятительском переулке в старом здании на первом этаже.

–  У вас есть револьвер? – спросил Шаляпин, когда я собирался уже позвонить в звонок с фамилией доктора.

–  Нет. А у вас?

–  Откуда!

Я убрал палец от звонка и повернулся к Шаляпину:

–  Знаете, Федор Иванович, вы посмотрите сначала на себя, а потом на меня. Как вы думаете – нужны нам револьверы?

Шаляпин широко улыбнулся:

–  А пожалуй, что и нет!

Я нажал кнопку звонка.

Дверь открыла горничная лет сорока, аккуратно одетая и в белом полотняном фартуке. Узнав, что мы пришли переговорить с доктором, она провела нас в небольшую гостиную с мебелью старого коричневого дерева и, усадив на венские стулья с полосатыми круглыми подушками, ушла докладывать.

–  Боюсь, мы с вами промахнулись, Владимир Алексеевич, – скучно произнес Шаляпин.

–  Да уж…

Ни горничная, ни эта гостиная никак не вязались с образом высокого злодея, нарисованного мальчиком на картонке. Но еще больше я в этом убедился, увидев самого Якова Карловича Берзиньша.

У него действительно была трость. Но трость эта служила только для того, чтобы высокий и тощий старик не упал – он отчаянно опирался на нее, сжав рукоятку сухими белыми пальцами, более похожими на паучьи лапки. Кроме того, профессор носил на лице седую эспаньолку, а вовсе не короткие усы, как на рисунке.

–  Чем обязан, господа, – спросил он без какого-либо акцента, с трудом опустившись в кожаное кресло и поставив трость рядом с подлокотником.

Я представил себя и своего спутника. При фамилии «Шаляпин» доктор и бровью не повел – вероятно, он не был меломаном.

–  Яков Карлович, – обратился я к старику. – Мы пришли к вам, как к врачу, который, насколько нам известно, периодически принимает больных с Хитровского рынка. Это так?

–  Так, – кивнул Берзиньш. – Так.

–  Скажите, – вмешался Шаляпин. – Зачем вам это?

Берзиньш недовольно посмотрел на моего спутника.

–  У меня хорошая практика, – ответил он, постучав своими паучьими пальцами по подлокотнику. – И я мог бы пренебречь. Да. Много лет назад меня попросили городские власти время от времени устраивать прием для местных пациентов. И даже положили определенные выплаты. Правда, потом эти выплаты прекратились, но я не перестал. Нет.

Вошла горничная и предложила чаю. Мы с Шаляпиным отказались, отказался и Берзиньш. Кивком головы он отпустил женщину и, когда она ушла, продолжил:

–  Видите ли, молодые люди, причина проста. Другие доктора на Хитровку не ходят. Я уже стар. Когда и я перестану принимать тамошних пациентов, все эти люди окажутся без медицинской помощи. Вот и все, что я могу вам сказать.

В глазах Шаляпина появилось уважение.

–  Яков Карлович, – продолжил я наудачу. – Не попадались ли вам на Хитровке юноши, которым хирургическим путем удалили голосовые связки?

–  Нет. Впервые слышу. Ко мне обращаются с теми болезнями, которые они не могут вылечить сами. Застарелый сифилис, плохо сросшиеся переломы, экземы, воспаления, непроходимость кишечника – я могу перечислять очень долго. Но вот удаленные связки… Нет. Никогда. А что случилось?

–  Видите ли, несколько дней назад мы с Федором Ивановичем обнаружили мертвого мальчика. Его зарезали. Но вот что странно – у него предварительно кто-то удалил голосовые связки. Причем сделал это хирург.

–  Вы уверены? – удивился Берзиньш.

–  Точно так! Операцию провели аккуратно и с соблюдением стерильности. Мальчик был тщательно вымыт и одет в больничную одежду.

Доктор задумался.

–  Нет, – решительно сказал он. – Я не представляю себе, чтобы где-то на рынке могли провести такую операцию. Нет! Вы ведь бывали там?

Я кивнул.

–  Значит, вы представляете себе, что творится в ночлежках вокруг рынка? Раньше я частенько ходил туда, но со временем это стало для меня тяжело. Я принимаю в комнате, которую мне выделяет местный городовой.

–  Рудников?

–  Да.

–  Понятно… – задумался я. – Значит, на Хитровке такую операцию провести нельзя, и, кроме вас, никаких врачей там больше нет.

Старик поднял голову:

–  Я не говорил, что, кроме меня, там больше нет врачей. Хотя и утверждать не могу, но, вероятно, там есть какие-то свои лекари, которых я не знаю.

–  Вот как?

–  Я же упоминал – ко мне идут только с теми заболеваниями и травмами, которые они не могут вылечить сами. Но иногда я сталкиваюсь со следами медицинского вмешательства – пусть и не часто. Несколько раз я наблюдал раны, зашитые ровно, умелой рукой. Но самыми простыми нитками. А два или три раза больные говорили, что не смогли получить помощи у своего местного доктора.

–  Они не говорили – кто этот доктор?

Берзиньш медленно покачал головой:

–  Они вообще очень скрытны. Я для них – иностранец, человек из другого мира. Колдун. Они не делятся со мной своими тайнами – даже те пациенты, которых я знаю уже давно. Да и мне, честно говоря, их тайны не интересны. Это профессиональное – интересна болезнь, а не пациент.

–  Значит, надо поискать этого доктора там, в ночлежках… – сказал я.

Шаляпин закатил глаза.

–  Вот еще что, – продолжил Берзиньш. – Есть еще одно подтверждение существования этого самого лекаря. Кто-то же готовит им настой кокаина и хлороформа, которым они опаивают людей, чтобы ограбить. А для этого надо понимать дозировку.

–  Да-да, спасибо, Яков Карлович, – сказал я. – Вы нам очень помогли.

Мы встали со стульев. Берзиньш тоже поднялся, опершись на палку.

–  Вы собираетесь выследить этого человека? – спросил он.

–  Надеемся, – ответил Шаляпин.

–  Что ж… Даже не знаю, пожелать вам успеха или неудачи.

–  Почему? – удивился певец.

–  Ведь если я умру, у местных обитателей вообще не останется никакой помощи. Впрочем… всего доброго, господа.

Распрощавшись, мы вышли на улицу.

–  Какой чудесный старик! – воскликнул Шаляпин. – Сухой, умирающий, как древний тополь на берегу старого пруда. А все равно – каждый четверг берет свою трость, надевает цилиндр и идет принимать этих оборванцев, до которых никому нет дела! Вот уж – живая клятва Гиппократа!

–  Да-да, – рассеянно кивнул я. – Точно так. Тополь и Гиппократ. Ну что же, Федор Иванович, пора нам расставаться.

–  Пора! – вздохнул Шаляпин. – Жаль, не нашли мы убийцу, но зато познакомились с таким замечательным человеком.

Я видел, как он уже примеривает на себя образ старого доктора Берзиньша – вероятно, для какой-либо из будущих оперных ролей.

–  Может быть, поужинаем сегодня, Владимир Алексеевич? – спросил меня Шаляпин. – Поедем в «Эрмитаж», например?

–  Сегодня не смогу.

–  Что так?

–  Пойду вечером на Хитровку искать нашего убийцу.

Шаляпин помрачнел. Я уже понимал, что история с мальчиком, не разрешившаяся быстро и эффектно, стала его тяготить. Но я и сам не собирался больше эксплуатировать Шаляпина – все просьбы его я выполнил, на Хитровку сводил, а дальше – это уже его дело.

–  Я ведь вас с собой не зову, – сказал я певцу как можно более мягче, чтобы не обидеть его чуткую натуру. – Ведь теперь будет опасно. Придется лезть под землю. Давайте сделаем так. Если я этого доктора отыщу, то обязательно дам вам знать на Долгоруковскую. Хорошо?

Шаляпин поджал обидчиво губы и кивнул. Потом попрощался со мной сухо и ушел в сторону центра.

Я заехал на Охотный Ряд в трактир Егорова, где в нижнем зале подкрепился блинами и выпил рюмку водки. Прочитав несколько газет, я на извозчике доехал до Певчевского переулка. Отпустив «легкового», я направился вниз, к Хитровке, но не успел пройти и нескольких шагов, как услышал за спиной:

–  Барин, глянь, что у меня есть!

Обернулся – Шаляпин! Шаляпин, снова одетый как казанский сапожник Федька Косой, собственной персоной! Все-таки не утерпел! Подкараулил меня.

–  Федор Иванович, – сказал я строго. – Останьтесь здесь. Шутки кончились. Там, куда я пойду, мне будет не до вашей безопасности.

–  Глянь! Глянь!

Я посмотрел на цилиндр, который мне протягивал переодетый и загримированный певец. Небольшой тубус, свернутый из черного картона, заканчивался выпуклым стеклом. На тубусе – латунный переключатель.

–  Что это?

–  Это, Владимир Алексеевич, – ответил он своим нормальным голосом, улыбаясь, – штукенция, чрезвычайно полезная во всяких темных помещениях. Я его по случаю купил в Нижнем Новгороде. Американский фонарь «Эвер Реди». Работает от гальванической батареи. Но при этом компактный и легкий.

Он передвинул рычажок, и стекло неярко засветилось.

–  Хватит ненадолго, потому как батарея уже прилично старая. Но на крайний случай – пойдет, – сообщил Шаляпин и, выключив фонарь, спрятал его в карман своего пальтишка. – Ну что, пошли?

–  Ох, смотрите, Федор Иванович, – встревоженно сказал я. – Сгинете под Хитровкой – меня потом публика на кусочки порвет.

–  Так и вы там сгинуть можете! – отозвался Шаляпин. – А вдвоем нам не так уж и страшно будет!

И мы начали спуск в хитровский ад.

Как оказалось, там нам были совсем не рады.

Первым нам встретился городовой Рудников. Он стоял, привалившись плечом к будке у ворот. Увидев нас, Рудников выпрямился и направился в нашу сторону.

–  Господин репортер, – выговорил он с плохо скрываемой антипатией, – снова к нам?

–  Да.

На Шаляпина он, казалось, не обращает внимания. Возможно, моя шутка про «знакомого генерал-губернатора» все еще работала, и Рудников, не зная, как к ней относиться, просто решил вычеркнуть Шаляпина из своего поля зрения.

–  Ну что же… Воля ваша. Однако имею вас предупредить. – Рудников набычился: – Как здешний городовой я не могу отвечать за вашу безопасность. Особенно теперь.

–  А что такого теперь случилось? – спросил я встревоженно.

–  Брожения насчет вас.

–  Какие брожения?

Рудников помолчал, а потом усмехнулся:

–  Разлюбили вас голодранцы.

Он развернулся и ушел, оставив нас с Шаляпиным перед входом в Хитровку.

Вечерний туман, смешанный с дымом, все так же лежал толстой грязной подушкой на этой площади. Мы все так же шли мимо торговок, но я заметил, что при нашем появлении голоса их сбиваются, они начинают говорить тише и провожают нас взглядами.

–  Что-то не то, – пробормотал Шаляпин. – Чувствуете?

–  Да уж, – откликнулся я.

Мы прошли мимо кучки сидящих и лежащих прямо на земле поденных рабочих, как вдруг я увидал знакомого.

–  Эй! Солома! Ну-ка, поди сюда!

Молодой лопоухий «свистун», то есть попрошайка, воровато огляделся и сделал вид, что зовут не его. Тогда я решительно подошел к нему, схватил за рукав чрезвычайно грязного матросского бушлата и оттащил к опустевшим уже прилавкам.

–  Ты чего не откликаешься?

Гринька Солома был моим информатором – одним из многих. Я ему приплачивал за наводки на новых людей с новыми историями. Но теперь он сначала постарался вырваться из моих рук, а когда понял, что это бесполезно, быстро поднял воротник бушлата и оглянулся – не смотрит ли кто.

–  Пусти, дядя, – зашептал он. – Пусти, а то меня пришьют.

–  Да кто тебя пришьет? – спросил я удивленно.

Шаляпин подошел к нам и встал так, чтобы загородить Солому и меня от наблюдателей.

–  А кто хочешь пришьет теперь. Тебя теперь тут не любят. Тебя на нож посадят. И меня тож.

–  Да за что?

–  А ты полиции Блоху выдал.

–  Что-о-о-о?

–  А что слышал.

Я опешил:

–  Кто же такое сказал?

–  Сам Рудников.

–  Ру-у-удников?

Сволочь Рудников отомстил мне за то, что я заставил его оформить убийство мальчика и тем самым влез в дело его собственной компетенции. И отомстил мне очень коварно. Я несколько лет завязывал отношения с самыми опасными и дикими бандитами Москвы. При всей своей дикости они все же имели некий кодекс чести. И доносительство считалось в нем одним из самых страшных грехов. Наверное, даже самым страшным.

Я отпустил Солому, который быстро юркнул в хитровский туман. Теперь мне предстояло надеяться только на себя. И на Шаляпина – если, конечно, на него можно было надеяться.

Когда мы проходили мимо «Каторги», дверь кабака отворилась и в ней показался пьяный мужичина с бритым лбом. Он, прищурившись, всмотрелся в нас, а потом, видимо, узнав, харкнул, демонстративно сплюнул и захлопнул дверь.

Ну что же. Обстоятельства наши теперь настолько ухудшились, что спуск в ад им уже нисколько не повредит.

7

Подземная Хитровка

Трехэтажный дом на окраине рынка, стоявший в ряду других таких же, снаружи казался бы неживой развалиной, если бы не дым из полуразвалившихся печных труб на крыше.

–  Что это? – спросил Шаляпин остановившись.

–  «Утюг», – ответил я. – Ночлежка. А вон те дома сзади него – это уже «Сухой овраг». А все вместе называется «Свиной дом», потому как владелец – коллекционер Свиньин.

–  Нам в него? В «Утюг»?

–  Вернее будет сказать – под него, – отозвался я.

–  Под?

–  Не помню, рассказывал ли я вам, Федор Иванович, что здесь, – я топнул ботинком по земле, – под этой площадью прорыты ходы и убежища для беглых каторжников и разных преступников, в которых они укрываются от полиции?

–  Да, было…

–  Я уверен, что наш убийца скрывается именно там – под землей. Иначе я бы давно знал о его существовании. Так что нам предстоит спуститься в подземелье, где даже я бывал всего один раз – да и то с местным провожатым.

–  Опасно? – спросил Шаляпин.

Я пожал плечами:

–  Вы могли бы сейчас отказаться и вернуться. Надеюсь, обратно вы пройдете без помех. Это у меня тут проблемы, а вы…

–  Поздно, – сказал Шаляпин, кивнув головой в ту сторону, откуда мы пришли.

Я быстро оглянулся. Позади нас собралась группа молчаливых оборванцев, от которой исходила явно ощущаемая угроза. Мы еще могли бы попытаться вдвоем прорваться и уйти, но пришлось бы пробираться к воротам через весь рынок, да еще и в густом тумане. А при нынешних обстоятельствах это могло означать и внезапный удар ножом, и даже пулю, прилетевшую непонятно откуда. Так что путь для отступления нам был отрезан. Впрочем, я решил хоть как-то исправить ситуацию – следовало объясниться с хитрованцами. Поэтому я шагнул вперед, успев заметить, как один из наших преследователей отвел за спину руку с зажатой в ней «финкой».

–  Слушайте меня! – как можно громче и тверже крикнул я. – Наврал вам Рудников. Я Блоху никому не сдавал. Это Рудников его арестовал по своему почину. А я собираюсь найти убийцу мальчика. И того, кто ворует голоса. Убьете меня – Блоха сгинет на каторге, а злодей останется.

Люди все так же стояли молча. Оглянувшись, я увидел в нижнем окне между досками, которыми оно было заколочено, чьи-то глаза, внимательно наблюдавшие за всей сценой.

–  А вас я не боюсь! – крикнул я, снова повернувшись к толпе. – Кто смелый – подходи, померяемся силой!

Я вытащил из кармана пятак, согнул его пальцами вдвое – трюк, уже однажды спасший мне жизнь в Самаре во времена моей молодости – и бросил под ноги собравшимся. Тот, с «финкой», быстро наклонился и поднял монету. Оборванцы сгрудились и тихо о чем-то посовещались. Наконец один из них, вероятно, заводила, крикнул мне в ответ:

–  Слушай, репортер! Мы тебя не тронем! Поклянись, что Блоху из Бутырок вытащишь, иначе не поверим. А не поверим – всё! Не ходить тебе больше по Хитровке!

–  Договорились! – ответил я. – Только вы мне помогите. Дайте мне провожатого под землю.

Они еще немного пошушукались, а потом тот, который с ножом, ответил:

–  Нет уж! Это теперь твое дело, репортер! Иди под землю сам. Господь не выдаст – свинья не съест!

–  Ну, ладно, коли так.

Они повернулись к нам спинами, и туман тут же поглотил их – мы остались одни перед входом в ночлежку.

–  Может, ну его? – спросил Шаляпин, выдохнув облегченно. – Путь свободен – они нас не задержат. Так ведь? Может, пойдем по домам?

Я повернулся к нему:

–  Федор Иванович. Опять говорю вам – возвращайтесь. Тут стало слишком опасно.

–  А вы?

–  А я теперь не могу. Я слово дал, и мне обратно нельзя.

–  Кому вы слово дали-то? – воскликнул Шаляпин. – Кучке бандитов?

Я нервно усмехнулся:

–  Так ведь слово-то мое! Мне и самому теперь будет стыдно, если я хотя бы не попробую. Иначе – вы слышали – мне сюда больше ходу не будет.

–  Да какой вам резон? И без Хитровки спокойно проживете!

–  Проживу, – кивнул я. – Прекрасно проживу. Считайте, у меня спортивный интерес. Ну так что – возвращаетесь?

Шаляпин помрачнел:

–  Владимир Алексеевич! Я вас очень прошу – никогда больше не предполагайте во мне труса. Я и сам знаю все свои грехи. Но трусости среди них пока не было. Чтобы Шаляпин струсил – такого никто никогда не скажет. И вам не позволю! – почти выкрикнул он.

Я схватил его за руку и крепко пожал ее.

–  Простите, Федор Иванович, за это искушение. Уж больно не хочется подвергать вас опасности. Но уж ежели вы решили не оставлять меня, то пойдем вдвоем. Только у меня просьба. Когда мы спустимся вниз, не отходите от меня ни на шаг.

–  А если мы потеряемся?

Я рассмеялся:

–  Тогда пойте!

–  Петь? Зачем?

–  Голос у вас громкий. Я вас по голосу отыщу.

Тут и Шаляпин заулыбался:

–  Идет!

И мы вошли в «Утюг».

Внутри нас встретили сырые облупившиеся стены, сильная вонь вареной капусты, смешанная с дровяным дымом, перегаром и запахом никогда не мытых тел. Вдалеке кричала женщина, и ей отвечал приглушенный рев мужчины. Кто-то уныло тренькал на самодельной балалайке. Плакал маленький ребенок. Старуха, скрюченная чуть не в дугу, при нашем появлении юркнула в занавешенную старым мятым ситцем дверь. Мы прошли коридором, который был освещен только чадившей керосинкой в дальнем углу.

–  Куда пойдем? – тихо спросил Шаляпин.

–  Вон туда, там живет арендатор.

Комнаты в этой ночлежке принадлежали одному или нескольким арендаторам, выкупившим их когда-то правдами или неправдами у прежних более состоятельных владельцев. Их разделили на углы – «номера». На самом деле эти «номера» были даже не углами, а лежачими местами – так, например, даже место под нарами отводили под два «номера», разделив их занавеской. Оттого в каждой комнате умещалась прорва народу, которые тут не жили, а только ночевали, проводя весь день «на промысле». Тут же находили себе пары, сходились, объединяя свои «номера», заводили детей, ссорились и умирали. Имущество покойного немедленно делилось между всеми жильцами комнаты. Арендаторы, или по-местному – «хозяева», не только собирали плату за постой – иногда силой, но и являлись поставщиками спиртного. В ночлежки, как и в иные приличные рестораны, нельзя было приходить со своей водкой – жильцы обязывались покупать ее только у «хозяина», который каждый раз пересчитывал бутылки в комнатах. И если находил лишние, не свои – немедленно выгонял провинившихся на улицу, предварительно отобрав в качестве штрафа у жильцов все имущество. Иногда при этом сильно избив несчастных. Такой строгостью нерушимо держались законы ночлежек и соблюдался интерес арендаторов, которые с нелегальной продажи спиртного получали барыша даже больше, чем от сдачи «номеров».

Мы подошли к двери под керосинкой, и я постучал. Через некоторое время послышались шаги, и дверь отворил толстый старик с красным лицом и заплывшими глазками. Неопрятная борода росла прямо из подбородка целой лопатой. Мышиного цвета волосы были всклокочены.

–  Здорово, Пахом Ильич! – кивнул я.

–  Здорово и ты, – сказал он высоким голосом, обычным у толстяков. – Чего надо?

–  Ищу я одного твоего подземного жильца.

–  Ну, ищи.

–  Покажи мне вход вниз.

Пахом поджал толстые губы и отвел глаза.

–  Не знаю ничего.

–  Да брось ты, Пахом Ильич! Ты ж небось слыхал, что я тут перед твоей дверью обещал обществу!

–  Ну слыхал. И что?

Я вздохнул и вынул из кармана пятерку.

–  Ты мне покажи – я у тебя, считай, там «номер» арендую.

Конечно, обычная арендная плата была много меньше. Пахом же был жаден до денег, как и все арендаторы. Он взял бумажку, сунул в карман и оглянулся. Заметив голову давешней старухи, торчавшей из-за занавески почти у самого пола, он погрозил ей кулаком.

Я вытащил еще рубль.

–  И дай нам свечей. Штуки четыре.

«Хозяин» ушел в свои апартаменты и вернулся со свечами.

–  Ну, пошли. Только чтобы по-быстрому.

Под лестницей был ход в полуподвальное помещение – такой узкий, что Пахом, тихо матерясь, едва в него протиснулся. Здесь было просторней, чем в комнатах наверху, но довольно сыро – не спасала даже маленькая чугунная печка с трубой, выведенной наружу. Лучик света тянулся в махорочном дыму до каменного пола, ложась на него бледным пятном. Возле печки в старом, подобранном на помойке кресле сидел детина в натянутом на уши картузе и маленьким ножиком вырезал из чурочки корявую фигурку голой женщины. Второй спал на нарах у дальней стены, повернувшись к нам спиной и влажно всхрапывая.

–  Сёмка, – позвал сидящего Пахом. – Замок отвори!

Он указал пальцем на дверь, обитую жестью в дальнем углу подвала.

Детина неспешно отряхнул колени от налипшей стружки, сложил ножик и свою «скульптуру» в одну руку, а другой достал из кармана ключ. Так же медленно встав, он подошел к двери и одной рукой ловко открыл большой амбарный замок, на который была заперта дверь. Потом открыл ее. За ней мы увидели темный прямоугольник входа в подземелье.

–  Идите, – повернулся к нам Пахом. – Тока я за вами запру. А то там шастают разные… Если этим путем вернетесь – стучите. Ребята тут у меня сторожат.

–  Спички? – спросил я у Шаляпина. Тот достал коробок, и мы зажгли свечи. На фонарь певца я не надеялся, и потому, вручив ему одну из свечей, первым нырнул в проем. Он последовал за мной. Сзади со стуком закрылась дверь, и прогремел замок.

Шаляпин поднял повыше свечу.

–  А тут кто-то поработал капитально! – сказал он громко. – Смотрите – балки и даже доски на полу!

–  Говорите, пожалуйста, тише, – попросил я. – Мы хоть и под землей, но все-таки не одни. Живут и здесь.

–  Только как же мы будем ориентироваться? – спросил громким театральным шепотом Шаляпин.

–  Ну, на это у нас есть карта.

–  Карта?

–  Не думаете же вы, – усмехнулся я в усы, – что я сунусь в эдакие места совсем не подготовленным? Хоть я и бывал тут всего один раз, но заставил своего тогдашнего проводника подробно рассказать мне про подземелье и даже нарисовал по его словам карту. Хоть ей и нельзя полностью доверять, однако основные ходы на ней помечены точно.

Я помолчал, а потом добавил:

–  Надеюсь, что точно, иначе нам отсюда не выбраться.

–  Но мы можем вернуться так же, как и пришли, – с тревогой сказал Шаляпин.

–  Вообще-то здесь много выходов на поверхность, – ответил я, вынимая портмоне. – Главное – знать их. Но заблудиться – проще простого.

Я достал из портмоне сложенный вчетверо листок, который на всякий случай всегда носил с собой. На нем и была нарисована карта с необходимыми пометками. Шаляпин приблизил к ней свечу, подставив снизу ладонь, чтобы не накапать воском. В еле колеблющемся пламени ее я стал показывать направление нашего движения.

–  Вот смотрите. Мы находимся здесь. – Я ткнул в начало толстой двойной линии. – Это «Крымский тракт».

–  Какой?

–  «Крымский». Его вырыли после обороны Севастополя трое саперов-дезертиров. Если помните, во время той войны широко велись минные работы. И вот эта троица, прибежав в Москву после поражения, решила устроиться на Хитровке по специальности. Подземные схроны существовали и раньше – почти в каждом подвале был ход вниз, где хранили «слам» – наворованное. Но саперы придумали вырыть целый ход под ночлежками «Сухого оврага» с ответвлениями, где можно было прятаться беглым каторжникам, держать тут добычу, собираться на сходки. Они его вырыли, сделали выходы по ночлежкам, устроили тут схроны и вывели дальше в канализацию. Они же потом и, так сказать, обслуживали этот ход – укрепляли его. И жили здесь же, почти не выходя на поверхность. Так что этот «Крымский тракт» до сих пор – самая широкая и надежная часть подземелья.

–  А что с ними стало потом? – спросил заинтересованно Шаляпин.

–  Не знаю. Вряд ли дожили до сих пор. Скорее всего, лежат вот тут. – Я ткнул свободным мизинцем в кружок, обозначавший небольшую пещеру.

–  А что здесь?

–  «Яма». Кладбище. Да-да! Если надо скрыть тело так, чтобы его не нашла полиция, то его волокут сюда. И здесь зарывают.

–  Подземные могилы… А это что? – Шаляпин кивнул на черточку, отходившую от «Тракта».

–  Это «Подлянка». Не хотелось бы туда соваться. Она ведет к схронам под кабаками. Но боюсь, этого не избежать – нам нужно найти кого-нибудь, кто мог бы рассказать нам про местного лекаря. Если наткнемся на кого-то из моих старых знакомцев, то, считай, повезло. Хотя люди тут сидят такие, что лучше было бы с ними вовсе не встречаться – только по сильной нужде. В любом случае, Федор Иванович, держитесь сразу за мной, и если я с кем-то заговорю, то в этот разговор не вступайте. Хорошо?

Шаляпин кивнул.

–  Ну, пойдем, что ли?

–  Пойдем.

Прикрывая свечи руками от слабого тока воздуха, мы прошли вперед и остановились там, где от «Крымского тракта» шел налево еще один более-менее благоустроенный ход.

–  Нам туда, – качнул я свечой.

–  Туда?

–  Да, там был главный саперный схрон. Сейчас уже заброшен – слишком много народу теперь тут ходит.

–  Разве? – удивился Шаляпин. – Мы тут уже минут десять, а еще никого не встретили.

–  Можем и вообще никого не встретить, – объяснил я. – Уже вся Хитровка знает, что мы под землю спустились. Кому надо – спрятались.

–  Хорошо, Владимир Алексеевич, что вы с ними «на берегу» договорились, – пробормотал Шаляпин, стряхивая комочки земли со своего плеча. – А то бы нас тут зарезали – никто бы и не заметил.

–  Хорошо, – согласился я.

Мы свернули налево и скоро очутились в небольшой рукотворной пещере, где раньше хранилось ворованное.

–  Ну, Федор Иванович, – сообщил я Шаляпину, – тут цивилизованная часть подземелья заканчивается и начинается дикость.

–  А это была цивилизация? – удивился певец.

–  Так точно. Страшно?

–  Страшновато, – признался Шаляпин, – вокруг темно, над тобой – земля, под тобой – земля. Вокруг – тоже земля. Думаю, я бы сейчас даже туману хитровскому обрадовался бы, как синему небушку…

–  Ничего, – постарался я подбодрить своего спутника. – Потом всем будете рассказывать, как бродили по этому подземелью! Девушки будут в обморок падать.

–  Хорошо бы…

–  Ну, продолжим. Сейчас мы пройдем вдоль стены. Нам надо найти «Подлянку».

–  Что за «Подлянка»? – спросил певец.

–  А это второй ход, который саперы вырыли, – ответил я. – Он тоже ведет в канализацию. Только они его долго скрывали. Люди были подлые – дезертиры. Они хоть и подрядились ворованное прятать и стеречь, сами из «общака» понемногу воровали и через «Подлянку» уносили, чтобы спрятать в особых своих кладовых. Там после их смерти много чего обнаружили.

–  Вы, Владимир Алексеевич, вроде говорили, что ваши легендарные саперы своей смертью умерли?

–  Нет, этого я не говорил. Просто были они, а потом всё – исчезли. А по своей воле или их местные воры за руку поймали – этого я не знаю.

Вход в «Подлянку» мы нашли довольно легко – раньше он был замаскирован, но уже много лет, как его открыли и больше не прятали. А сама «Подлянка» стала одной из подземных артерий Хитровки. Бывшие же схроны, где дезертиры хранили похищенное у воров, оборудовали под схроны для каторжников. Каждый такой схрон представлял собой земляной мешок с соломой на полу. С поверхностью эти схроны соединялись с помощью вкопанных труб, выходивших в подвалы кабаков – по ним вниз поступал свежий воздух. По ним же каторжникам спускали на веревке еду и водку. По ним также сообщали сидельцам новости.

Этот ход был тесней. Нам пришлось согнуться, чтобы не цеплять головами за земляной неровный потолок. Под ногами зачавкало – сырость этого коридора превратила грунт в толстый слой грязи.

–  Надо было галоши надеть! – с досадой сказал Шаляпин. – Я уже промок. Сапоги на мне – дырявые. Для конспирации.

–  Лучше светите по сторонам, – ответил я. – А то схроны пропустим.

И все-таки первый схрон заметил именно Шаляпин. Он вдруг схватил меня за рукав и указал налево. Мы свернули туда и пробрались в настоящую подземную нору.

–  Пусто, – пробормотал я, подняв свечу повыше. – Причем пусто давно.

В скудном свете свечи была видна старая, грязная солома на полу, наполовину утопшая в грязи, какие-то тряпки в углу и старое ведро, прикрытое куском почерневшей от сырости фанеры – отхожее место. От ведра несло, как от давно не чищенной выгребной ямы. Шаляпин тут же уткнул нос в воротник своего пальто.

–  И не вынес за собой, подлец! – сказал я. – Ну что, пойдем искать дальше?

Мы вернулись на «Подлянку» и медленно двинулись дальше. Свечи прогорели наполовину, и я запоздало подумал, что надо было взять их больше. Конечно, у Шаляпина в кармане был американский ручной фонарь, но певец сразу предупредил, что света от него – на несколько минут. Так что фонарь оставался на самый крайний случай.

За моей спиной Шаляпин неожиданно зачертыхался, и свет его свечи начал метаться из стороны в сторону.

–  Что случилось? – с тревогой спросил я.

–  Воском на руку накапал, – послышалось у меня из-за спины. – Горячо!

–  А!

Мы двинулись дальше. Прошло еще несколько томительных минут, как вдруг справа кто-то крикнул:

–  Гаси свечу, черт!

Я инстинктивно чуть не дунул на пламя, но потом спохватился и поднял ее чуть выше.

–  Ты кто такой, чтобы командовать? – спросил я грозно.

Из большой черной дыры в стене появилась лохматая голова с одутловатым лицом. Усы и борода были грязны и давно не стрижены. Голова, щурясь от света свечи, сначала вглядывалась в меня, а потом сказала:

–  А! Ляксеич! Ты? Здорово.

Тут и я узнал этого проходимца.

–  Болдоха! Ты?

–  Ну я…

Это был старый мой знакомый, беглый каторжник и грабитель Болдоха. Человек, вполне подходивший для того, чтобы задать ему интересовавшие нас с Шаляпиным вопросы.

–  А я тебя ищу, – соврал я. – Поговорить надо.

–  Ну заходите.

Болдоха оттащил вбок грязный куль, маскировавший его укрытие, и открыл для нас проход в свой схрон.

8

Болдоха

Мы протиснулись вслед за каторжником в его убежище – как две капли воды по размерам похожее на то, что мы уже видели. Только солома здесь была свежая, а под торчащей из «потолка» трубы Болдоха разложил небольшой костерок – так, чтобы дым выходил наружу.

–  Вот моя берлога, – сказал он, валясь на кучу соломы около очажка. – Пить будете?

–  Нет, тебе оставим, – сказал я так, надеясь не обидеть хозяина.

–  Может, у вас и закурить найдется? А то я свое все скурил.

–  Нет…

Тут Шаляпин протиснулся вперед и вынул из кармана целую горсть той самой махорки, которую я ему купил в прошлый еще наш поход на Хитровку. Молодец хоть, что портсигар ему не предложил с папиросами, подумал я, впрочем, навряд ли он снова взял его с собой на этот раз.

–  Благодарствуй, – продудел Болдоха, подставляя под табак немытую давно руку.

Они с Шаляпиным скрутили «козьи ножки» и закурили, отчего дышать в норе Болдохи стало совсем невмоготу и мне пришлось рукой разгонять тяжелый махорочный дым перед своим носом. Что, впрочем, не особо помогало.

Как я уже говорил, Болдоха был как раз тем самым человеком, которого я искал в подземелье – нечаянная встреча с ним показалась мне большой удачей. Каторжник не брезговал ничем. Но основным его «профилем» был как раз трюк с опаиванием случайных на Хитровке людей «малинкой».

Дело в том, что если вечером рынок представлял собой скорее сборище преступников, нищих и оборванцев всех мастей и «профессий», то днем здесь не только «блошиный» рынок, но и настоящая биржа труда – со всего Подмосковья на поиски заработков съезжались артели из деревень. Здесь же их отбирали «бригадиры» и разводили по стройкам или иным работам. Те же, кому не везло с наймом, постепенно пополняли собой хитровскую публику.

Бывало, что такие вот деревенские приезжие-новички, ошеломленные громадным и шумным, по их мнению, городом, оказавшись на Хитровке, попадали в цепкие лапы хитрованцев, начинали пить с ними в кабаках и гулять. И очень часто оказывались вдруг где-нибудь в переулке – голыми, обобранными подчистую – это и был результат «малинки».

–  Присаживайтесь! – Болдоха широко повел рукой, приглашая нас сесть прямо в грязное сено.

–  Спасибо, постоим. Мы ненадолго. Слышь, Болдоха, у нас дело есть. Хотим поговорить с местным доктором.

–  С латышом, что ли? – лениво спросил каторжник, затягиваясь.

–  Нет, – ответил я. – С другим. Который тут вам «малинку» делает.

Болдоха пожал плечами:

–  Не знаю такого.

–  Да ладно, дядя, – сказал Шаляпин голосом Федьки Косого. – Мы на пару слов к нему. Вот так нужен. А об тебе мы ему не скажем – ты только словечком намекни.

Болдоха выпустил густую струю дыма и посмотрел, прищурясь на Шаляпина:

–  А ты кто такой?

–  Это друг мой, – ответил я поспешно. – Сапожник казанский.

–  А! – кивнул Болдоха. – Антиресные у тебя друзья, Ляксеич. Раньше ты с актерами на Хитровку ходил. А вот теперича и сапожников водить начал.

«Умен, черт», – подумал я.

–  Может, это и не сапожник вовсе, – также спокойно сказал Болдоха. – Слыхал я, что ты, Ляксеич, с легавыми подружился, хитрованских им сдаешь. Может, и меня сдать думаешь? И вот этого с собой притащил.

–  Ты, Болдоха, меня знаешь, – ответил я как можно тверже. – Я человек честный. И с легавыми у меня все просто. У них свое дело, а у меня – свое.

–  А кто ж тебя знает? – откликнулся каторжник. – Ты ж репортер. Из чистых. Что тебе наши хитровские, а? Только если ты меня сдать хочешь, то сам понимаешь… – Он снова затянулся, выдохнул и продолжил: – Не выйдешь тогда ты отседа. Ни ты, ни твой сапожник.

–  Даю тебе мое слово, – ответил я. – Про нашу встречу никому рассказывать я не буду.

–  Значит, честный ты человек? Это хорошо. Ну вот тогда по-честному мне и скажи – кто это такой?

Он ткнул обмусоленным концом своей «козьей ножки» в сторону певца.

–  Ну хорошо, – ответил я. – Это сам Федор Иванович Шаляпин.

–  Ша-ля-пи-и-ин? – протянул Болдоха. – Не слыхал. Кто такой?

Шаляпин аж закашлялся и сплюнул от возмущения.

–  А не слыхал, так и какой тебе резон? – спросил я.

–  Шаляпин, ты кто такой? – спросил Болдоха.

–  Певец, – бросил с достоинством тот.

–  Пе-е-евец? Ну… спой, что ли? А то скучно.

Я повернулся к Шаляпину:

–  Спойте, Федор Иванович, он вас проверяет. Надо – спойте.

Было видно, что Шаляпин возмущен таким предложением и собирается отказаться. Но я положил ему руку на плечо и кивнул, глазами прося не ломаться.

Певец вздохнул и начал:

То не ветер ветку клонит.

Не дубравушка шумит.

То мое, мое сердечко стонет,

Как осенний лист дрожит…

Он пел тихо, вполголоса, но очень… очень хорошо – выразительно и просто. Болдоха за те несколько минут, что Шаляпин пел, совсем забыл курить свою «козью ножку». А когда он кончил, каторжник вздохнул и помотал головой:

–  Ну… Вот уж правда – певец! Всем певцам – певец…

–  Так что насчет доктора? – спросил я, пользуясь моментом.

–  Какого доктора? – невинно переспросил Болдоха.

Опять – двадцать пять!

–  Ну что же! – сказал я. – Смотрю, ты нам не хочешь помочь. Так и нам нечего тут больше оставаться. Пойдем дальше, посмотрим, может, кто другой поможет.

Я повернулся к выходу и дал знак Шаляпину возвращаться в «Подлянку».

–  Ляксеич!

Я остановился:

–  Что тебе?

–  Погоди.

Я обернулся. Болдоха кряхтя встал.

–  Никто тебе не поможет. Все ушли в новые схроны, когда услышали, что вы тут ошиваетесь. Слыхал про новые схроны?

Я кивнул. Эта часть подземелья была мне совершенно незнакома – на моем плане она обозначалась несколькими линиями, которые вели от «Ямы», то есть подземного кладбища, уходившими в пустоту, мой гид в прошлом путешествии и сам не знал, куда они ведут. Конечно, я предполагал, что наши поиски могли завести и в эту терра инкогнита, но надеялся обойтись без этого путешествия в никуда.

–  Что же, придется обойтись своими силами, – сказал я.

–  Погодь, Ляксеич!

–  Ну что еще тебе?

–  С вами пойду.

–  С чего бы это?

Болдоха указал на Шаляпина:

–  Жаль, если такой голос тут сгинет. Хорошо поет! Шаляпин!

Мы прижались к стене, пропуская мимо себя Болдоху. Я было предложил ему свечу, но он только отмахнулся, сказав, что и так помнит, куда идти.

–  А ну, не отставай! – крикнул каторжник и пошел, согнувшись, вперед по подземному ходу.

Шаляпин схватил меня за рукав и наклонился к уху.

–  Сработало, Владимир Алексеевич! – восторженно прошептал он.

Я покачал головой:

–  Не торопитесь, Федор Иванович, что-то тут нечисто…

–  Ну, идешь, что ли? – раздался впереди голос Болдохи. И мы двинулись за ним.

Некоторое время мы двигались молча по «Подлянке», а потом каторжник вдруг свернул влево. На моей карте, как я ее запомнил, тут был поворот как раз к «Яме». Догнав нашего проводника, я похлопал его по плечу.

–  Куда это ты нас ведешь? Разве нам туда?

Болдоха остановился и повернул ко мне свою грязную голову.

–  Ляксеич. Тебе к доктору надо?

–  Да.

–  Вот я тебя к доктору и веду.

–  А разве это путь не к «Яме»?

–  К ней.

–  А оттуда есть только ходы к новым схронам.

–  Ну.

–  Так мы что, к новым схронам идем, что ли?

–  Ну да.

–  Он там?

–  Тама.

–  Ну, смотри.

Мы продолжили путь. Однако на душе становилось все тревожней – пока мы еще оставались в той части карты, которую я знал, существовала надежда самостоятельно выбраться наружу. Но в новых схронах… К тому же я все время думал про то, что сказал Шаляпину, – в поведении Болдохи было кое-что странное. Во-первых, мне показалось, что он не так уж и искренне удивился, увидев нас. Во-вторых, оказывая нам услугу, Болдоха как истинный хитрованец должен был бы ожидать от нас награды, а он еще ни слова не сказал о своем «гонораре». И в-третьих, я не верил, что Шаляпин мог, при всем его таланте, тронуть песней душу этого каторжника – увы, такое могло бы произойти в романе, но не в нашей жизни. И особенно тут – на Хитровке, где душевность и романтизм были уделом слабых, уделом жертв. Да и сам Болдоха был из тех, кто, конечно, прослезится от грустной песни, но при этом не колеблясь перережет горло певцу, чтобы забрать у него монеты, собранные со слушателей. Да, я и сам виноват в том, что часто в своих рассказах подчеркивал «душевность» таких вот «болдох» – никогда не признавался в этом, но была во мне тяга представлять каждого разбойника неким заскорузлым романтиком. Да и кто тогда не романтизировал Стеньку Разина – вполне искренне, хочу заметить! Но вне литературы – в реальной жизни, я понимал, что, общаясь и выпивая с такой публикой, лучше не выкладывать из кармана хороший свинцовый кастет. Такой, который и сейчас был в моем правом кармане.

–  Голову пригни! – скомандовал Болдоха, обернувшись ко мне.

Я машинально нагнулся, и вдруг он дунул на пламя моей свечки.

В темноте я услышал какой-то шум за спиной и начал оборачиваться, как неожиданно полетел вперед – от сильного толчка в спину. Но я не упал – только сделал три огромных шага вперед и сумел сохранить равновесие.

– Что за черт! Болдоха! Ты что творишь?

Ответом мне была тишина.

–  Шаляпин! Федор Иванович! Вы где? С вами все в порядке?

И тут в темноте раздался голос нашего провожатого:

–  Не ори, Ляксеич. Все равно никто не услышит.

9

Подземный кабинет

Я бывал в разных переделках, видел смерть во многих страшных обличьях, воевал. Но всегда смерть ходила мимо меня, поражала своей костяной рукой других. И я к этому привык. Еще год назад я чудом выбрался из кровавого месива Ходынки, бродил среди поля задавленных, искалеченных людей, принявших нелепую мучительную смерть в страшной давке. Но и тогда я не ощущал на себе ее дыхания – мне казалось, что так и должно быть – погибают другие – не я. Я – всего лишь описатель трагедий, сторонний наблюдатель.

Может быть, именно поэтому я и сейчас не испугался за себя, хотя и оказался в ситуации смертельно опасной. Нет – я испугался за Шаляпина. Погибнуть так нелепо – в грязном подземном переходе, в полной темноте, от рук сволочей, даже не понимающих, какой талант они губят ради жалкой добычи, – вот что действительно испугало меня.

–  Болдоха, – сказал я угрожающе. – Где Шаляпин? Что ты с ним сделал?

–  А тута, неподалеку, – услышал я глумливый голос своего проводника. – С ним пара моих ребят. Ты про него не думай, ты про себя думай.

–  Чего тебе надо? Денег? Я тебе все дам, только отпусти его. Не губи его талант.

Болдоха хихикнул:

–  Ляксеич! Нешто мы не понимаем? Но тут уж ничего сделать нельзя.

–  Почему?

–  В бегах я. А вы меня видели. Легавых выведете.

–  Я же обещал, что не выведу.

–  Обещал, – подтвердил каторжник. – А все же так спокойней мне будет. Положу вас тут, в «Яме». Точно не выдадите.

Почему он так много говорит? Почему не нападает в темноте? Я опустил руку в карман и продел пальцы в кастет.

–  Ты ведь нас ждал, Болдоха?

–  Ждал. Мне в трубу крикнули, что вы идете.

Значит, пока мы шли к «Утюгу», Болдоха успел договориться с дружками и организовал засаду. А все его увертки и нежелание вести нас к доктору были только для затягивания времени. Но если он не один, значит, сейчас ко мне подбирается кто-то из его людей. И вправду – я краем уха услышал за спиной тихое чавканье грязи под чьими-то ногами. Болдоха разговаривал со мной, давая своему приятелю сориентироваться на голос в темноте. В любой момент можно было ожидать удара ножом в спину.

Ну что же, не в моих интересах было спокойно ждать, пока этот удар будет нанесен. Я как можно тише шагнул вперед.

–  Болдоха!

–  А? – раздалось прямо передо мной.

–  Ну и гад ты!

Каторжник рассмеялся. В этот момент я протянул руки, схватил его за грудки и, резко крутанувшись на месте, закрылся телом каторжника как щитом.

–  Ты что? – только и успел крикнуть Болдоха – его человек напал. Послышались два глухих удара, а потом каторжник вдруг напрягся в моих руках и завыл: – У-у-уй! Дура!

Я с силой толкнул его тело на нападавшего и отбежал назад. Мне срочно нужен был хоть какой свет, чтобы понять диспозицию. Вытащив дрожащими пальцами несколько спичек из коробка, я чиркнул ими и высоко поднял над головой. Во вспышке мне предстала такая картина – Болдоха медленно оседает на пол, а перед ним стоит тот самый мужик с «финкой», который угрожал мне перед входом в ночлежку, и круглыми глазами смотрит на дело своих рук. С его ножа капала черная кровь товарища.

Поудобней перехватив пальцами надетый на руку кастет, я бросил спички в его сторону – они погасли еще в полете. Снова стало темно.

Выстоять в одиночку, да еще и в темноте, против человека с ножом – задача смертельно сложная. Единственное, что мне оставалось, – испугать противника.

–  Ну что, дубина, зарезал ты Болдоху? – зарычал я во всю силу своего голоса. – А сейчас я тебя тут порешу. Видал мой пятак? Я тебе пальцами горло вырву! Глаза выдавлю! Хрен твой заставлю жрать сырым! Ну, иди сюда!

Секунду было тихо, а потом мой противник вдруг сорвался с места, и его шаги быстро зашлепали по грязи прочь, удаляясь. Он испугался. Наверное, от нервного потрясения голос мой и произносимые им угрозы действительно показались ему страшными.

–  Стой! Иди сюда! Сюда, я говорю! – орал я вслед убегавшему, надеясь, что он меня не послушается. Так и было – скоро вновь воцарилась тишина, прерываемая только скулежом сильно раненного Болдохи. Я наконец зажег свечу и увидел, что каторжник скрючился в грязи и скребет ногой – похоже, это была агония.

–  Куда он тебя? – спросил я умирающего.

–  Печенку порвал, – простонал Болдоха. – Зарезал, сука! Кончаюсь!

Я снял кастет и положил его в карман.

–  Ляксеич! Помоги мне! К доктору… К доктору оттащи… Я покажу! Теперь точно! Помру же!

На мгновение я подумал воспользоваться этим предложением, но тут же вспомнил про Шаляпина, который, возможно, точно так же умирал сейчас где-нибудь неподалеку.

–  Где Шаляпин? – спросил я Болдоху.

–  Не знаю… Недалеко… Ляксеич! Перевяжи!

–  Где Шаляпин? – не унимался я.

–  Его… Его Комар с Ханыгой утащили… Не знаю куда… Недалеко… Ляксеич! Перевяжи! Ног не чую!

Болдоха хрипел и дрожал всем телом. Зрелище агонизирующего каторжника было препротивным, но видал я и похуже. А главное – надо было срочно искать моего спутника. Я же просто стоял у тела умирающего в надежде, что тот даст мне хотя бы направление поисков. Певца наверняка не могли далеко утащить – все же он был довольно большим малым.

–  Моли теперь Бога, Болдоха. Пойду искать Шаляпина. Если он жив – вернусь и перевяжу тебя. А если мертв – пеняй на себя! А доктора я и без тебя найду!

С этими словами я повернулся и пошел вдоль стенки, освещая себе путь свечой. За моей спиной Болдоха прорычал из последних сил:

–  Ляксеич! Ежели выживу – загрызу! Загрызу тебя, падла!

Но я уже не обращал на его угрозы никакого внимания. Борясь со слабостью от пережитого боя, я шел вдоль стенки «Ямы» – справа от меня была земляная стена, а слева я краем глаза видел холмики подземных могил – в некоторые из них были воткнутые кресты, связанные из серых мокрых досок. «Поставили бы и мне такой? – подумал я. – Или так закопали?»

Наконец я увидел вход и понял, что оказался перед ходом к новым схронам. Я не знал – туда ли поволокли Шаляпина, однако это был кратчайший путь от места, где на нас напали. Несколько минут я лихорадочно шел вперед по сырой подземной дыре, все больше впадая в отчаяние, слыша только чавкание грязи под вконец испорченными ботинками, как вдруг услышал новый звук – низкий и мелодичный. Сердце мое забилось быстрее – жив! Жив и подает мне сигнал! Я ведь сам в шутку сказал Шаляпину: если мы потеряемся под землей – пойте, чтобы я вас нашел!

Я почти побежал вперед, прикрывая ладонью пламя свечи, и чуть было не промахнулся мимо нового ответвления земляного коридора, откуда и доносился уже вполне различимый голос моего спутника:

Не гром гремит, да не комар пищит!

Это кум до кумы судака тащит!

Эй, кумушка, да ты голубушка!

Свари, кума, судака,

Чтобы юшка была!

– Федор Иванович! – закричал я, врываясь в дыру, откуда шел голос. – Живы?

–  Жив! – раздался в ответ смеющийся голос певца. – Жив, да еще как! Вот уж приключение! Вот только батарея села. Сижу, пою, ничего не вижу! Жду, когда вы меня найдете! А тут и вы!

Я тоже рассмеялся облегченно, хотя вид Шаляпина, представший мне в свете свечи, был ужасен.

Он сидел, привалившись к стене, без своего пальто, в одной разодранной рубахе – рядом валялся американский фонарь. Все лицо Шаляпина представляло собой какую-то маску из грязи и крови. Певец протянул ко мне перепачканную руку, и я помог ему встать.

–  Сильно они вас? Целы? – спросил я с тревогой.

–  Так, дали пару раз по физиономии. И по ребрам, но вроде… – он ощупал себе бока, – вроде все цело. И голова побаливает. Они ж меня по голове сначала ударили – я и отключился.

–  Как же вам удалось…

Он засмеялся:

–  Позже расскажу! А пока пойдем к доктору!

Я огорчился:

–  Как же мы к нему пойдем? Болдоха нас предал. Мы в новых схронах. Нам бы дорогу обратно найти…

–  Ничего, – весело ответил Шаляпин. – У нас другой проводник теперь есть. Посветите-ка вон в тот угол!

Я выполнил просьбу и чуть не выронил свечу от неожиданности:

–  Агафья!

Да, наша недавняя визави из «Каторги» сидела в углу на корточках, прикрывая глаза от свечи. У ног ее стояла старая шахтерская лампа с прикрученным фитилем.

–  Ну, я! – отозвалась она. – Пойдем, что ли?

Я передал Шаляпину, сунувшему в карман свой погасший фонарь, последнюю свечку, и мы двинулись вслед за «теткой». Я старался запоминать повороты, чтобы потом нанести их на свою карту. Наконец, мне показалось, что мы снова вернулись на «Подлянку». Тогда я окликнул нашу проводницу и спросил – так ли это. Агафья кивнула.

–  А скажи, зачем ты нам помогаешь? – спросил я ее.

Женщина остановилась, повернулась ко мне и вытерла широкой ладонью лоб.

–  Он вот, – ткнула она локтем в сторону певца за моей спиной, – защитить меня хотел.

Потом она отвернулась, перехватила поудобнее свой фонарь, и мы пошли дальше.

Наконец, через десять или пятнадцать минут мы, повернув сильно влево, поднялись по земляным ступенькам и уперлись в кладку темного от времени кирпича, в которой была старая дверь из давно посеревшего и подгнившего по краям дерева.

–  Сюда, – сказала Агафья. – Тока я не пойду. Мне больше не надо.

–  А раньше надо было? – спросил я.

Агафья пожала плечами, покрытыми старым ее платком.

–  Ты давеча меня про ребеночка спрашивал. Я ведь что? Хотела ребеночка вытравить. Пошла сюда вот – к Полковнику. Он хоть и доктор, а из военных. Тока он беленькой сильно балуется. Я пришла, а он спит. Потом пришла – гонит. Руки у него дрожат. Раньше хороший был доктор. А теперь…

Агафья сплюнула.

–  Доктор хороший. Был. Человек – злой.

–  Понятно. А как ты здесь оказалась? Хочу поблагодарить тебя.

Агафья махнула рукой:

–  Не за что. Меня мой послал – ведра выносить. Ну, тот, который деньги мои в «Каторге» отобрал. Обозлился из-за вас. А я – вон чего.

Больше она ничего не сказала, а просто протиснулась мимо нас и ушла.

Мы остались вдвоем.

–  Не показалось вам странным, Владимир Алексеевич… – начал Шаляпин.

–  Да, – кивнул я. – Но предлагаю об этом поговорить там. – Я указал пальцем на дверь.

Шаляпин взялся за почерневшую железную ручку и попытался открыть дверь.

–  Заперто.

–  Наверное, изнутри на щеколду закрыл, – предположил я.

–  Будем ломать?

–  Дайте-ка, – попросил я, и певец отступил.

Я схватил ручку и осторожно подергал. Потом замер и рванул дверь посильнее. Послышался металлический стук – дверь распахнулась. На – полу с той стороны валялся сорванный мной крючок.

Мы молча вбежали в помещение за дверью и попытались осветить его светом двух своих огарков.

–  Ну как, есть тут кто? – спросил Шаляпин.

–  Не похоже…

–  Смотрите!

Шаляпин стоял возле большой металлической кровати, со столешницей, положенной вместо сетки. Над кроватью на веревке висела большая лампа.

–  Похоже на операционный стол.

–  Попробуйте зажечь эту лампу. Вдруг керосин еще остался?

Шаляпин со скрипом вывинтил побольше фитиля и приложил к нему огонек своей свечи. К счастью, в лампе действительно был керосин, и скоро помещение, в которое мы попали, осветилось неярким светом.

–  Это не похоже на нору, – сказал Шаляпин, задувая свою свечу.

Действительно, это был старинный подвал с кирпичными сводами – вернее, небольшая его часть, огороженная стенками более свежей кладки.

–  Смотрите – там были окна, – указал вверх Шаляпин.

Действительно, наверху можно было разглядеть несколько высоких и узких прямоугольников, также заложенных кирпичом.

–  Век, наверное, семнадцатый или восемнадцатый, – ответил я. – Это подвал прежнего дома. Наверное, сам дом снесли, а подвал так глубоко ушел в землю, что его решили не трогать, а строить прямо поверху. На старом фундаменте. В Москве таких немало.

–  Значит, тут может быть ход наверх? – предположил Шаляпин. – Или нет?

–  Не знаю, – отозвался я, все еще осматриваясь.

По стенам я заметил несколько полок с банками. Дальше стоял стол с табуретом – вместо передних ножек он опирался на кирпичи. За столом на стене висел старый вытертый ковер. Я подошел к столу – явно принесенному сюда со свалки. Ящиков не было, а на самом столе лежало несколько справочников по медицине – замусоленных и испачканных. Тут же в картонной коробке – ржавые медицинские инструменты: трубка для прослушивания дыхания, пара скальпелей и молоточек.

–  Мда-а-а… – произнес я. Мне было страшно даже представить себе визит к эдакому врачу. Услышав стеклянное позвякивание, я посмотрел на Шаляпина и увидел, как он берет одну из пыльных банок с полки.

–  Не трогайте! – крикнул я певцу. Потом подошел и взял банку из его руки.

–  Дайте мне, тут надо осторожно!

Вытащив хорошо притертую деревянную крышку, я, держа банку подальше от лица, принюхался.

–  Хлороформ. Вот тут он «малинку» смешивал.

Я передал банку Шаляпину, чтобы он поставил ее обратно, а потом сел на табурет у стола.

–  Ну что, Федор Иванович, вот мы здесь, а доктора и нет.

Шаляпин пожал плечами:

–  Может, прогуляться вышел?

–  Подождем?

–  Подождем. Я, если честно, устал. Не готов прямо сейчас обратно идти. И к тому же – вдруг он вернется? Тут мы его и возьмем – тепленького.

Певец сел прямо на стол, похлопал по карманам.

–  Черт! А портсигар-то… прихватили с собой!

–  Кто?

–  Да те двое, что меня утащили. Какой был портсигар! Вот ведь, сволочи!

–  Это тот самый – серебряный?

Шаляпин мрачно кивнул и грохнул кулаком по столу:

–  Вот сволочи!

Было видно, что пропажа портсигара очень его огорчила.

–  Да и закурить теперь нечего! А курить охота!

–  Не осталось ли у вас махорки?

Он пошарил по карманам и выудил несколько мятых обрывков газеты. Но махорка, вероятно, рассыпалась, когда его тащили по подземелью. Шаляпин наскреб всего одну щепотку, смешанную с грязью, печально посмотрел на нее и попытался скрутить самокрутку. Но прикурив от лампы, он всего раз затянулся, а потом сплюнул, вытер крошки табака с губ и бросил окурок на пол.

–  Гадость! Давайте, что ли, поговорим? Может, и курить расхочется?

–  Давайте.

–  Там у двери я спросил – не кажется ли вам странным то, что говорила Агафья про этого – как она его назвала – Полковника?

–  То, что у него руки трясутся? Конечно, я отметил это. Если у него так сильно трясутся руки, то он не мог оперировать мальчика.

–  Именно.

–  К тому же посмотрите вокруг. – Я обвел рукой подвал. – Вряд ли он стал бы отмывать ребенка и одевать его в чистую рубаху.

–  Вряд ли, – отозвался Шаляпин. – Но почему Полковник?

–  Да-да, интересно. Может, он военный?

–  Военный врач?

–  Да. Из бывших.

Шаляпин недоверчиво покачал головой:

–  Чтобы врач, да еще военный опустился до такого состояния? Чтобы крал детей? Чтобы стал убийцей? Не верится мне…

Я усмехнулся:

–  Ну, Федор Иванович, на Хитровке кого только не встретишь! Взять хоть вашу Агафью!

–  Так-то уж она и моя?

–  А знаете ли вы, – спросил я, – что родилась она в приличной семье и получила хорошее воспитание? А ведь она родом откуда-то с Волги – то ли из Царицына, то ли из Симбирска. Я как-то с ней даже по-французски говорил – она его знает намного лучше, чем я.

–  Не может быть!

–  Да-да. По молодости влюбилась в офицера и сбежала с ним. А он оказался подлецом – воспользовался девушкой и бросил. В семью вернуться она не смогла – после такого позора. Подалась на Москву, в горничные. И опять попала к подонку. Сбежала от него, скиталась по улицам, а оттуда – на Хитровскую, тут ее и заприметил сутенер, стал ее «котом». А дальше – вниз, по накатанной дорожке. И вот – вы видели, до чего дошла! «Ведра выносит»! Кошмар!

–  Да уж, – пробормотал певец, – грязная работенка.

–  Это, простите, только так говорится – «ведра выносит». Она не просто ведра выносит – там же каторжники иногда по месяцу и более сидят без женщин. Так что наказание заключается не в том, чтобы вынести поганое ведро – нет. Ее там насилуют с позволения «кота».

Шаляпин уставился на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас.

–  Да-с. Такие нравы.

–  Несчастная женщина! И никакого выхода из этого нет?

–  Да она и сама не пойдет. Куда ей идти?

Шаляпин соскочил со стола и прошелся по подвалу. Остановился у ковра и поскреб его грязным пальцем.

–  Как это ужасно, Владимир Алексеевич! – сказал он тихо. – Уж, кажется, и времена дикости ушли в прошлое, и крепостное право давно отменено, и прогресс… Ведь совсем скоро наступит будущее – двадцатый век! А послушать вас – вот она, дикость, первобытность! Уж сколько я такого навидался в детстве, а и то кажется – все не то, не так беспросветно, всегда есть надежда… Я и сам – разве не пример того, что эта надежда есть? Ведь я – в прямом смысле – из грязи в князи! А она? Есть ли у нее будущее? Нет! Все ее будущее – это грязь, насилие и в конце смерть! И ведь не одна она такая – так ведь?

–  Почитай, вся Хитровка такая, – ответил я. – Впрочем, это ведь особое место – сюда как магнитом тянет всех подонков земли Русской. Но и тут люди живут. Люди!

–  Такие, как ваш Болдоха? – саркастически ухмыльнулся Шаляпин. – Кстати, как вы с ним разделались?

–  Не я. Его свои и порешили. Правда, не без моего скромного участия.

–  Убили?! – побледнел Шаляпин.

–  Зарезали, – кивнул я спокойно. – Впрочем, если бы не его, так меня. Тут уж выбирать не приходилось.

–  Зарезали… – повторил Шаляпин и передернул плечами.

Мы помолчали немного.

–  О чем вы думаете, Владимир Алексеевич? – спросил Шаляпин.

Я осторожно, чтобы не испачкаться, облокотился на стол.

–  Вот чем дольше я тут сижу, тем больше берет меня сомнение. Того ли человека мы тут поджидаем? Не получится ли как с доктором Берзиньшем?

–  Отчего?

–  Ведь судя по рисунку, его похититель и бороду брил, и усы подстригал, и ходил в цилиндре с тростью – то есть был человек неопустившийся. А тот, кто живет здесь, в подземелье, разве не должен он был одичать и превратиться в типичного хитрованца?

–  С чего это вы взяли, что он здесь живет? – живо спросил певец. – Посмотрите, ведь тут нет ничего, что указывало бы на жилое помещение! Приемное отделение – да. Но жилое? Ни остатков еды, ни отхожего места… Да и кровать вовсе не похожа на спальное место.

Я удивился:

–  Федор Иванович! А ведь вы правы! Вот уж позор какой – это мне надо было проявлять наблюдательность!

Шаляпин задорно улыбнулся:

–  Так ведь и мы не лыком шиты!

Он привалился спиной к ковру и вдруг исчез в облаке пыли.

10

Квартира Полковника

Как оказалось, ковер прикрывал проход в стене. Я помог Шаляпину подняться, потом мы в четыре руки сорвали со стены ковер и бросились в проход. Всего через несколько шагов начинались ступени вверх, по которым мы быстро поднялись на приличную высоту и снова оказались перед дверью. Недолго думая я пнул ее ногой, и дверь распахнулась.

Мы снова оказались в подвале, однако теперь он выглядел не таким уж и старым. А кроме того, это помещение располагалось недалеко от поверхности – в маленькие окошки под прямым потолком просачивался тусклый свет, судя по всему – свет фонарей с улицы. Помещение, также огороженное стенами кирпичной кладки, было намного меньше прежнего и обстановка его была еще аскетичней, если можно так выразиться. Здесь стояла кровать со старым продавленным матрасом и серой, с разводами подушкой. Возле кровати – столик, на котором были навалены металлические коробочки и шприцы, часть из которых была расколота. Тут же нашлось место небольшой спиртовке.

–  Ага! Вот и логово! – воскликнул Шаляпин.

Я поднял свечу и огляделся.

–  Позвольте, Федор Иванович, я воспользуюсь вашим же наблюдением.

–  Что такое?

–  Нет ни следов пищи, ни отхожего места. Это еще не берлога.

Шаляпин подошел к столику и, взяв в руки одну из коробочек, принялся вертеть ее в руках.

–  Знакомо? – спросил я его.

Шаляпин бросил на меня быстрый взгляд:

–  Да уж…

Он с грохотом швырнул коробочку обратно и повернулся ко мне:

–  Нет, Владимир Алексеевич, все не так, как вы сейчас обо мне думаете.

–  А как я думаю? – с невинным лицом откликнулся я.

–  Вы думаете – вот, Шаляпин – артист. Значит, как все артисты, порочен, пьет без просыпу…

–  Но злоупотребление даже хорошими и приятными вещами ведет к очень неприятным последствиям. Впрочем, человек с сильной волей вполне может себя контролировать.

–  Ой ли?

–  Да-да, именно так. Хотя к обитателю данной берлоги все это не относится. Похоже, он-то как раз стал рабом своей привычки.

Пока Шаляпин говорил, я еще раз осмотрелся, и мое внимание привлекло кое-что в углу подвала.

–  Федор Иванович, посмотрите-ка сюда!

Певец подошел ко мне и тоже увидел кучку лохмотьев.

–  Подержите свечку.

Отдав Шаляпину свечу, я принялся рыться в этой куче – это была грязная, слежавшаяся одежда.

–  Смотрите, вещи небольших размеров. Похоже, мы все-таки на верном пути! Сюда он приносил мальчиков без сознания, тут их раздевал и…

–  И что? – спросил Шаляпин.

–  И потом тащил их куда-то дальше. Нам надо искать еще один ход.

–  А что его искать? Вон он. – Шаляпин указал свечкой в дальний темный угол.

Там, в стене, был еще один ход.

Это была еще одна лестница наверх, причем намного короче предыдущей – я различал даже ее конец. Мы начали подниматься, я – первый, а Шаляпин за мной. Вдруг моя нога зацепилась за веревку, протянутую поперек лестницы. Где-то вдалеке глухо звякнул колокольчик.

–  Что это? – быстро спросил певец.

Я нагнулся и, освещая ступени свечой, осмотрел веревку.

–  Вот черт! Ведь это сигнализация. Теперь он знает, что мы идем к нему в гости!

–  Тогда давайте быстрей!

Мы перешагнули веревку и быстро одолели последние ступени. Перед нами была простая дощатая дверь, которая распахнулась от простого толчка.

Свет электрической лампы ослепил нас после долгого блуждания по подземелью. Я некоторое время стоял, моргая, чтобы привыкнуть к резкой смене освещения, а потом дунул на свечку у себя в руке.

Мы оказались наверху – в квартире на первом этаже.

В комнате человека, которого преследовали.

Здесь и жил похититель мальчиков.

Только комната была пуста.

Хлопнула входная дверь. Шаляпин бросился к окну и отвел в сторону гардину. За стеклом, покрытым мелкими водяными каплями, было уже темно, но свет фонаря освещал открытые ворота и тень, мелькнувшую на мгновенье.

–  Догоним? – возбужденно предложил певец.

–  Попробуйте!

Певец выскочил в дверь, ведущую в общий коридор, и я услышал, как он прогромыхал шагами до двери, а потом увидел его в окне – бегущего в ту же сторону, в которой скрылся доктор.

Сам я и не думал догонять прыткого убийцу, а то, что именно он убийца, я уже и не сомневался – из-за найденной нами детской одежды в его подвальном логове. Нет, увы, годы мои были не те, чтобы так резво бегать. Вместо этого я повернулся к комнате и начал изучать ее спартанскую обстановку. Если бы я был Шерлоком Холмсом или Натом Пинкертоном, возможно, подмеченные детали раскрыли бы передо мной всю личность и характер преступника. Но я мог полагаться только на свою репортерскую наблюдательность – возможно, она и не уступит навыкам литературных сыщиков, кто знает?

Итак, что я знал заранее? Эта часть доходного дома, выходившая торцом на Подколокольный переулок, заселялась «чистыми» жильцами – небогатыми приезжими, чиновниками нижних рангов, студентами, получавшими средства от родителей из других городов. Конечно, стены были оклеены обоями, но совершенно уже потерявшими свой первоначальный цвет, украшенные желтыми потеками, отставшими у потолка. Из мебели был только старый письменный стол у стены – собрат того, оставшегося внизу, а также платяной шкаф, разделявший комнату на две части, буфет с разными безделушками и кровать рядом с входом в подвал. Она была застелена ветхим шотландским пледом вместо покрывала. Сама дверь, ведшая вниз, была оклеена теми же обоями, что и стена, и когда я ее закрыл, сделалась почти незаметна со стороны.

Не успел я перейти к буфету, чтобы осмотреть стоявшие на нем предметы, как вернулся тяжело дышавший Шаляпин.

–  Ушел?

–  Ушел, скотина! – кивнул певец, валясь на табурет у стола. – Что это?

Он указал на складное инвалидное кресло, стоявшее в углу возле двери.

–  Странно, – пробормотал я. – Зачем ему кресло, если он так быстро бегает?

Я вернулся к изучению буфета.

–  Промок, пока бежал, – пожаловался Шаляпин. – На улице дождь, слякоть. Ни черта не видно. Я так и не понял, куда он именно свернул из переулка – на Яузский или Покровский бульвар.

–  Ничего, Федор Иванович! Теперь-то мы его отыщем. Даже если он снимал комнату под вымышленным именем, все равно он может сюда вернуться.

–  Что же, придется нам тут сидеть в засаде? А вдруг он придет послезавтра? Или дня через три?

–  Дадим дворнику денег, чтобы прислал нам весточку, если постоялец объявится.

–  Опять давать деньги? – скривился Шаляпин. – Так и разориться можно. К тому же меня основательно почистили те двое.

–  Об этом не беспокойтесь, – откликнулся я, – видя, что для молодого певца денежная тема действительно очень чувствительна. – У меня есть. Кстати, как вы сумели освободиться? Так и не рассказали.

Шаляпин тут же заулыбался:

–  Расскажу, расскажу! Только давайте здесь закончим и поедем домой – я уже устал как собака со всеми этими приключениями. По дороге и расскажу – история очень забавная.

Он встал, подошел к платяному шкафу и осмотрел себя в большом зеркале его дверей.

–  Фу-у-у! Ну и вид у меня! – воскликнул Шаляпин, касаясь пальцами своего лица и пытаясь отряхнуть одежду. – Это что – грязь или фингал?

Он потер рукой под глазом.

–  Фингал. Прекрасно! А ведь у меня завтра вечером спектакль!

–  Как же вы будете петь? – с тревогой спросил я.

–  Ну, синяк я гримом замажу. А петь он мне не помешает.

Полюбовавшись на себя еще немного, Шаляпин распахнул дверцы шкафа:

–  Что тут?

Слева на полках лежали кучки белья, а в отделении для платья висело несколько несвежих рубашек и еще кое-что, привлекшее внимание певца.

–  Владимир Алексеевич! Ну-ка, посмотрите на это!

Он вынул из шкафа черное женское платье и шляпу с густой вуалью. От наряда крепко пахло нафталином.

–  Там еще ботинки и перчатки. Неужели нашего Полковника посещала дама.

–  Если и посещала, то ушла голой – платье-то у вас в руках.

–  А может, он того… – Шаляпин комически поморщился. – Из мужеложцев?

Я осмотрел платье.

–  Думаете, надевал его и ходил на свидания?

–  Ну!

–  Вряд ли. Он должен быть высоким. А платье коротко.

Я вынул блокнот и набросал список наших находок, а потом вернулся к буфету.

–  Вот, посмотрите, Федор Иванович!

–  Что там?

–  Наш Полковник жил небогато. И это как раз понятно – много ли хитрованцы заплатят за лечение да за «малинку»? Ну, может, выделят долю из награбленного. К тому же, как мы знаем, он постоянно тратился на кокаин. А вот поди ж ты – сколько стоят эти часы?

Шаляпин подошел и осмотрел замеченные мной настольные часы в виде миниатюрного французского шале.

–  Рублей шестьдесят-восемьдесят. Не меньше. Дороговато…

–  Или вот – полюбуйтесь – новенькая гильотина для сигар. А сигары-то не дешевы.

Я взглянул на стол – там стояла хрустальная – пепельница с окурком сигары. Стакан кофе и наполовину съеденный бублик с маком – вероятно, Полковник ужинал, когда услышал сигнал тревоги.

–  Так, и что это означает? – спросил Шаляпин.

–  Похоже, в последнее время у него появились деньги.

Я дополнил свой список этими вещицами, а потом захлопнул блокнот.

–  Ну что? Давайте на этом закончим? Больше я тут ничего примечательного не нахожу. А вы?

–  Нет.

–  Ну, тогда пойдем искать дворника, попробуем узнать у него о жильце.

Мы вышли в общий коридор и потом вышли на улицу.

Как я уже говорил, дом выходил торцом на Подколокольный переулок. Обогнув угол, мы оказались перед раскрытыми железными воротами, освещенными одиноко стоящим фонарем. Дождь не прекратился, но ослабел. Дворник сыскался быстро – он как раз собирался закрывать ворота и возился с правой створкой, отцепляя веревку, удерживавшую ее в открытом состоянии, от забора.

–  Добрый вечер! – поздоровался я.

Он хмуро оглядел нас и машинально поправил бляху, приколотую к ватнику.

–  Добрый.

–  Не подскажете, кто живет вот в этой квартире?

–  А вы кто? – спросил дворник. – Вам какое дело надобно? Ежели вы из полиции, то покажите значок. А так, идите себе, пока я городового не свистнул.

Я прикинул, что наш вид действительно должен был казаться дворнику очень подозрительным – я-то сам был изрядно перепачкан землей, а уж Шаляпин в его маскировке, да еще со свежим синяком и грязевыми разводами на лице – и подавно выглядел как молодой хулиган с рынка. Тогда я вытащил портмоне, а из него единственный документ, доказывавший нашу серьезность и солидность – трехрублевую банкноту.

–  Мы не из полиции, но этот жилец нам очень нужен. Просто скажи нам, как его зовут и чем он занимается.

Дворник с сомнением поглядел на деньги. Я понимал, что момент очень серьезен – он вполне мог сейчас засвистеть в свой свисток, и тогда нам предстояло объясняться в полицейском участке. Но жадность, слава богу, пересилила. Дворник принял деньги и, сунув в карман, буркнул:

–  А че мне? Это вы про майора Коробейко, что ли, спрашиваете? Пал Палыча? Ну живет он здесь. Отставной. Мамаша у него парализованная.

–  Мамаша? – недоверчиво спросил я. – Точно?

–  Точно.

–  Ты ее видел?

–  Несколько раз. Он ее на процедуры иногда вывозит на коляске. Я ее прямо в коляске на извозчика подсаживал пару раз. Но он скупой – гривенный давал всего.

–  А майор Корбейко – он такой высокий? Ходит в цилиндре и с тростью?

Дворник кивнул.

–  Вот тебе карточка с моим адресом. Если твой жилец вернется, пошли ко мне кого-нибудь с сообщением. Получишь еще пять рублей. – Я протянул дворнику визитку.

–  Десять.

–  Ну ты и хват! Ладно! Прощай.

Мы вышли в переулок, оставив дворника в убеждении, что он мало запросил.

–  Пойдем на Покровский, поймаем извозчика, пока они еще возят? – спросил я Шаляпина. Он согласился, и мы пошли туда, где фонарей было больше, и потому улица освещалась достаточно хорошо. Только нам эта освещенность не только не помогла, но изрядно помешала.

11

Сила искусства

Из-за позднего времени извозчики попадались уже редко, но и те, завидев нас, тут же прибавляли ходу, нисколько не обращая внимания на мою поднятую руку и энергичный свист Шаляпина. Еще бы – даже я выглядел страшновато, что уж говорить про моего спутника! Наконец я решительно снял с себя пальто, оставшись в одном пиджаке, и накинул его на плечи Шаляпина, скрыв его грязную одежду. Конечно, потом жене придется отдать его в хорошую чистку, и я уже предвидел неприятные с ней объяснения.

Только теперь нам удалось остановить «легкового», и мы поехали сперва на Долгоруковскую – к певцу, а потом уже извозчик доставит меня домой. Путь в оба конца был неблизкий, и я рассчитал, что имевшихся в моем портмоне денег должно было хватить впритык. Да, дороговатым вышло для меня наше приключение, я устал как собака, но должен был поблагодарить Бога уже за то, что мы остались хотя бы живы!

Извозчик поднял кожаный верх и дал мне толстый плед – укрыться от холода.

–  Так что же, Федор Иванович, вы обещали мне рассказать про то, как спаслись! Ехать долго, так что – прошу!

Шаляпин привалился к спинке сиденья и улыбнулся.

–  Дело было так… Сначала я шел за вами, стараясь не наступать на пятки. Честно говоря, в какой-то момент я просто потерял всякое понимание, где мы находимся. И чтобы не испугаться, я стал прокручивать в голове «Фауста» – каждую партию, одну за другой. Потом – бац! И я провалился. Ну, думаю, попал в какую-то яму! А дальше не помню ничего. Очнулся я уже на земле – в какой-то норе. Скула болит – видно, двинули меня кулаком или сапогом, пока я валялся без сознания. А в двух шагах два каких-то мордоворота при свете лампы рассматривают мой портсигар и гадают – как у меня, такого забулдыги, оказалась серебряная вещичка. Только тут до меня и начало доходить, что меня грабят! Ну, хорошо – заберут все мои вещи, а потом что? Или бросят тут в подземелье, или, что вернее, прикончат, потому что уже по их лицам было видно, что ребята они – оторви да брось!

Я лежал в тени и потому решил все-таки действовать, а не ждать, когда они снова за меня возьмутся. Пошарил рукой – в кармане мой американский – фонарь. Штука, конечно, увесистая, да только корпус у него из картона – таким ударишь – он сразу и развалится. Но тут я вспомнил одну сценическую штуку! Если человеческое лицо подсветить снизу, то все черты его делаются резкими и зловещими. Помню, как я фотографировался в гриме Мефистофеля – так фотограф попросил меня держать лампу снизу лица – и получилось поистине дьявольски! Особенно этот эффект виден в темноте.

–  Я так ребенком своего дядьку пугал, – улыбнулся я.

–  Точно! Прием известный! Ну, думаю, главное, чтобы батарея не подвела. Но чтобы придать своему лицу еще более устрашающий вид, я другой рукой повозил в грязи и быстренько нанес себе ее на лицо вместо грима – подмазал под глазами, чтобы они выглядели запавшими, потом по сторонам носа, чтобы сделать его более тонким. И вот так – одну черту на подбородок, сделать его раздвоенным, сильным. А потом резко сел, включил фонарь снизу и запел.

–  Что?

–  О! – рассмеялся Шаляпин. – Именно что куплеты Мефистофеля:

На Земле весь род людской

Чтит один кумир священный.

Он царит над всей вселенной!

Тот кумир – телец златой!

Слушайте, Владимир Алексеевич, я никогда так хорошо не пел Мефистофеля – ни разу! Так резко, так сильно! Так – кошмарно!

Шаляпин захохотал, довольный своей шуткой.

–  А они что, ваши грабители?

–  А они вздрогнули и уставились на меня испуганно. А я ору эти куплеты и еще раскачиваюсь из стороны в сторону. И, видать, действительно зрелище было ужасающим – в темноте вдруг появляется этакая страшная рожа и ревет как зверь. Они просто оцепенели – я уже допел до «Сатана там правит бал» и начал бояться, что мой фортель не прошел, что вот сейчас они очнутся и как дадут мне по морде – чтобы не изгалялся. Но тут который поменьше побледнел, перекрестился и побежал прочь. А за ним и второй. Так что мои враги бежали в панике, сраженные силой искусства.

Мы оба в голос смеялись – наверное, не только от комичности ситуации, но и потому, что нас наконец отпустило то напряжение хитровского подземелья. Извозчик несколько раз нервно обернулся, пытаясь понять, что происходит у него за спиной.

–  Как хорошо! – воскликнул Шаляпин, вытирая выступившие от смеха слезы. – Как хорошо, Владимир Алексеевич, тут, наверху, в нашем обычном подлунном мире! Так ведь живешь, живешь и не понимаешь, насколько сладок простой воздух! Как остро сейчас я все воспринимаю – и этот вечер, и этот дождь, и этот город вокруг! Нет! Безусловно, иногда стоит вот так рискнуть своей жизнью, чтобы понять потом – как она хороша!

–  Ну а потом? Откуда взялась Акулина?

–  А я не знаю. Я как остался один, так вспомнил ваш совет – петь, если потеряюсь. Но как тут петь – не вернутся ли мои грабители? И где вы сами? Живы вы или нет? Так что я сначала просто сидел и трясся от только что пережитого. А потом подумал – ну, буду я тут сидеть до скончания веков и что? Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Вот я и запел «Комаринского». А потом уж и вы объявились. И Акулина – она, вероятно, в углу сидела уже давно и слушала.

Мы посидели еще немного молча, отдыхая.

–  Ну что же, Федор Иванович, – сказал я, когда пролетка уже въехала на Долгоруковскую. – Сейчас мы с вами расстанемся. Завтра у вас спектакль – и мне совестно, что из-за меня вы теперь в таком виде.

–  Ерунда! – махнул рукой Шаляпин.

–  Совестно! Я уж хочу вас попросить – берегите себя, не лазьте больше со мной по таким подземельям! Игра становится все более опасной. Теперь уже я встал на след Полковника. И отыщу его – чтобы Блоху отпустили из Бутырки и сняли с него подозрения. Я обещал. Вы же ничего не обещали, и потому моя к вам просьба – не рискуйте более, не хочу я попасть в историю как человек, сгубивший самого талантливого певца России!

Шаляпин недоверчиво посмотрел на меня:

–  Гоните?

–  Гоню. А что поделать?

–  Нет уж, Владимир Алексеевич! Вы Блохе обещали, но и мне обещание дали – помните? Свести меня с детоубийцей. Мне над ролью работать надо, Владимир Алексеевич! Премьера скоро, а я…

–  Так Акулина…

–  Акулина! – раздраженно бросил Шаляпин. – Акулина! Я вам уже говорил – Акулина для меня совершенно пустой номер! Ни эмоции, ни чего другого… Акулина теперь как орех, который не расколешь ничем! А расколешь – так там ядра и нет, высохло у нее ядро, душа у нее высохла!

–  Высохла-то высохла, – возразил я. – Однако же она путь нам указала.

–  Ну, указала, – нехотя согласился певец. – Только это все не то. Это она своему содержателю отомстила. Нет, Акулина – не то! Не то! Дайте мне настоящего детоубийцу, чтобы я в глаза ему заглянул!

–  Так какого же вам еще детоубийцы надобно? – спросил я почти жалобно.

Тут извозчик натянул вожжи и объявил нам, что мы приехали. Шаляпин соскочил на землю, отдал мне пальто и сказал:

–  Дайте мне Полковника!

Я промолчал, поджавши губы.

–  Ведь вы его найдете, Владимир Алексеевич, – сами поклялись. И когда вы его найдете, я хочу быть рядом. Хочу поговорить с ним. Или хотя бы просто понаблюдать.

Я покачал головой.

–  Этот человек опасен, Федор Иванович. Мало ли чего может случиться.

–  Я хочу Полковника, – отрезал Шаляпин, держась рукой за борт пролетки. – И вы мне обещали детоубийцу.

–  Ну хорошо, – тяжело вздохнул я. – Если найду… Когда найду – скажу вам.

Шаляпин протянул мне руку, которую я пожал, и скрылся в дверях.

12

Охота на Полковника

На следующее утро я начал настоящую охоту на Полковника, оказавшегося майором Павлом Коробейко – впрочем, и в подлинности самого Коробейко я сомневался: учет жильцов в ночлежках велся из рук вон плохо, любой мог записаться под фальшивым именем и жить хоть до смерти не узнанным.

Еще с турецкой войны у меня остались связи в военных кругах, так что первым делом я поехал на Тверскую к Центральному телеграфу и дал «срочную» полковнику Генштаба Н. с просьбой заглянуть в военный архив насчет судьбы майора Коробейко Павла Павловича. Существовал ли такой вообще в русской армии?

Потом я отправился в библиотеку и попросил подшивки «Вестника медицины» времен войны. Я рассуждал так: сам Коробейко назвался майором, Акулина называла его Полковником – значит, можно предположить, что он когда-то имел отношение к армии. Этим объясняется и страсть Коробейко к кокаину – во время войны его начали активно использовать для местной анестезии в войсках. И хотя командование держало все в тайне, в послевоенных газетах пару раз я натыкался на заметки врачей, что подобная практика анестезии кокаином привела к поистине чудовищным результатам – многие армейцы привыкли к наркотику и продолжили его употреблять и в мирное время. Впрочем, в этом не было ничего удивительного – продажа кокаина в аптеках сопровождалась публикацией бесчисленных рекламных объявлений в газетах и журналах. Сам я, быть может, чудом избежал этого модного порока, потому что с самого начала службы попросился к «пластунам», которые все ранения и болезни лечили по старинке – водкой и травами. Часто находясь в поиске, вдали от основных сил, мы были лишены «современной» медицинской помощи, обернувшейся для многих, как я уже сказал, привычкой к кокаину.

Просматривая «Медицинский вестник», я чуть было не заснул прямо за библиотечным столом – сказывалось вчерашнее перенапряжение сил. Однако в результате мне удалось найти заметку, которая показалась крайне интересной и могла очень помочь в моем случае.

Под заголовком «Преступный эксперимент» был помещен текст о капитане медицинской службы Воробьеве А. С., с описанием скандала, случившегося незадолго до памятного штурма Столовой горы. Но самое ценное было в том, что тут же издатель поместил фотографию капитана. Снимок был сделан в ателье – на фоне гор в плотно облегающем мундире стоял человек с большими залысинами и аккуратно постриженными усами. Глаза его были узко посажены и смотрели напряженно. Во всей фигуре была скованность – то ли от внутреннего состояния, то ли от необходимости сохранять неподвижную позу перед фотографическим ящиком. Уже одно то, что редакция напечатала снимок рядом со статьей, было необычно. «Медицинский вестник» помещал в основном рисунки органов и новых врачебных инструментов из Европы, которые читатели могли заказать по указанным тут же адресам. Я подумал, что фотография напечатана намеренно – как своеобразная «черная метка», чтобы любой директор клиники смог опознать изгоя и отказать ему в месте. Мера жестокая, но вполне понятная из описания действительно жутких экспериментов доктора Воробьева над ранеными солдатами.

Тогда я совершил, каюсь, страшное прегрешение, непростительное даже школяру, не то что человеку в моем возрасте и положении. Потихоньку достав из кармана перочинный ножик, которым обычно точил карандаши, я, таясь, вырезал фотографию капитана Воробьева и сунул ее в карман пиджака. Вернув подшивку с совершенно невинным видом библиотекарю, я скорым шагом покинул место своего преступления.

Полковник, он же майор Коробейко, вполне мог и не быть капитаном Воробьевым. Хотя я был уверен как раз в том, что напал на нужный след.

Зайдя на телеграф, я обнаружил, что мой петербуржский знакомец из Генштаба уже прислал ответную телеграмму. В ней значилось, что майор 18-го пехотного Московского полка Коробейко погиб незадолго до кровопролитного штурма Столовой горы в стычке с башибузуками.

После прочтения телеграммы моя уверенность в верном следе окрепла окончательно. Потому как майор Коробейко и капитан Воробьев были однополчанами. И врач вполне мог украсть документы несчастного Коробейко, когда его тело было доставлено в расположение полка. Значит, в моем кармане действительно лежала фотография того самого человека, который убил «певчика»!

Следующий адрес – Подколокольный переулок, тот самый дом, где мы вчера чуть было не захватили доктора Воробьева. Давешний дворник, которому я показал свою драгоценную вырезку, подтвердил, что на ней изображен тот самый «Пал Палыч Коробейко», который, по его словам, так и не возвращался еще в свою квартиру. Поблагодарив дворника, я собирался ехать дальше, как вдруг он загородил мне выход.

–  Чего тебе?

–  Десятку обещали.

–  Так я обещал тебе, если твой жилец вернется и ты мне сообщишь!

–  Пожалуйте десяточку! – угрожающе сказал дворник.

–  Да за что же?

–  А вот за что! За то, что я городового сейчас не позову. И про ваши расспросы не расскажу.

Это было, конечно, форменное вымогательство, но во мне уже проснулся репортерский азарт – я точно знал, куда сейчас надо поехать и какие вопросы задать. Перспектива объясняться с местным городовым меня совершенно не устраивала. Так что я вынул из кармана две трехрублевые купюры и, заявив, что отдаю последние деньги, а других у меня нет, откупился от настойчивого цербера, подумав впервые, что Шаляпин, возможно, не так уж и не прав, выходя из дому с небольшими суммами!

Еще не стемнело, но света уже было совсем мало – из-за туч, обложивших небо. Я поехал по последнему адресу на сегодня.

В Москве было много трактиров, в которых столовались извозчики, но первейшими из них считались «Лондон» в Охотном, «Коломна» в Неглинном, а первейший – в Столешниковом, куда и я и направился – несколько наобум, просто окрыленный той удачей, что сопутствовала мне весь день. Опять пошел дождь – октябрь был что-то уж слишком щедр на мокрую погоду в этом году!

Наконец доехали. На огромном огороженном дворе под дождем мирно бродили куры, в ряд стояли всевозможные городские экипажи без лошадей, которые рядом под навесом мирно жевали отруби – целый длинный ряд одних только лошадиных крупов самых разных мастей, переминающихся ног, свисающих хвостов. У ворот на привязи сидел главный охранник покоя московских извозчиков – здоровенный рыжий пес Цезарь, обязанностью которого было отгонять нищих и оборванцев, среди которых было много охотников попасть в трактир, где за шестнадцать копеек можно было до отвала наесться дешевой, но очень свежей снедью. Из-за большого количества извозчиков – а тогда в Москве их было около тридцати тысяч человек – поставщики буквально дрались за право поставлять в их трактиры продукты – прибыль получалась хорошая и постоянная. Основным украшением каждого такого трактира был «каток» – длинный стол, уставленный всякой всячиной – и щековиной, и сомовиной, и свининой, и разного рода печеной и вареной требухой – языком, рубцом, почками – всего и не перечислишь! И все это можно брать, уплатив всего гривенник! Неудивительно, что такой «каток» нищим казался настоящим раем!

Я толкнулся в дверь и вошел в большой зал, где за столами сидели «легковые» всех возрастов и характеров. Они степенно переговаривались, повесив армяки на спинки стульев – чтобы просушить в тепле, отчего в воздухе здесь стоял густой запах мокрой овчины, смешанный с запахом дегтя и кожи, пили обжигающе горячий чай, непременный свой гороховый кисель с маслом, заедая его калачами и ситниками.

К местной публике нужен был особый подход. Если в другом месте можно было подсесть к столику, заказать выпивку и уже к концу штофа подружиться с собеседниками и узнать все, что нужно, то с извозчиками такой номер не проходил – пили они на работе, как правило, очень умеренно – рюмочку водки «для сугрева», но не больше, потому как за пьянство вполне можно было потерять лицензию на извоз. А без лицензии полиции лучше было не попадаться – загремишь в кутузку! Хотя, конечно, и среди них были пьяницы, не гнушавшиеся выезжать пьяными вдрабадан, но таких были единицы.

Для начала я подошел к буфетчику за стойкой и попросил мне указать тех, чьи артели находились неподалеку от Хитровки, сославшись на оставленный в пролетке пакет. Мол, в нем были важные документы, и я теперь их ищу. Буфетчик указал мне на два стола возле окна.

Я пересек зал и подошел к указанной группе.

–  День добрый! Разрешите вопрос?

Извозчики перестали жевать и беседовать и поздоровались со мной. Я сел на свободный стул.

–  Моя фамилия Гиляровский. Владимир Алексеевич. Служу репортером в «Московских ведомостях». Вот пришел к вам за помощью.

–  Свезти, что ли, куда надо? – спросил меня пожилой дядька с густой бородой и кривым носом.

–  Нет. Ищу я одного человека, который живет в Подколокольном переулке. У него еще мамаша парализованная, которую он иногда возит к врачу на процедуры. Мамаша в инвалидной коляске.

Извозчики переглянулись. Тот, что с кривым носом – вероятно, старшой среди них, спросил:

–  А по какой надобности?

–  По личной. Я как-то мимо шел, вижу, как тяжело человеку, и помог ему мамашу на пролетку погрузить. Куда, спрашиваю, везете? Он говорит – к доктору. Отличный доктор, если бы мама помоложе была, живо бы ее на ноги поставил. Да только старушке под восемьдесят, ей уже скоро перед Господом представать. Вот так. И адреса я не запомнил – только улицу, и имени не спросил, забыл. А неделю назад у меня сестра ногу сломала – лежит теперь. Наш-то врач ей гипс наложил, но он человек ненадежный, молодой совсем, неопытный. Хочу сестру надежному врачу показать.

–  Ну а мы чем помочь можем?

–  Я так подумал – вдруг найду того, кто этого мужчину с мамашей подвозил. По какому адресу ехали? Вот там и врач будет.

Кривоносый засунул в рот кусок жирной сомовины и прожевал его.

–  Нет, сам я не возил. Может, ты, Митроха? – обратился он к соседу.

Тот помотал головой.

–  Я возил, – откликнулся неожиданно молодой парень у окна. – Знаю я этого мужика с больной мамашей. Только впредь не повезу.

–  Что так? – спросил кривоносый.

–  Жадный. На чай не дал, все копеечка в копеечку. А ты давай – не только вези, так еще и мамашу его сгружай. Старушка-то легкая. И кресло у нее не тяжелое, складное. Но все равно – я услужил, так дай мне сверху проездного. Стою, гляжу на него, а он рукой махнул и – до свидания.

–  Ты адресок-то скажи, – попросили его товарищи. – Мы и сами туда ездить не будем.

Я попросил молодого выйти со мной, чтобы вроде как покурить на свежем воздухе и узнать адрес врача. Отделив его от компании и выведя во двор, я дал ему три рубля и договорился о встрече завтра.

Все. Не стоило больше в этот день испытывать Фортуну, которая и так была щедра ко мне сверх меры. Я отправился к Шаляпину.

13

Дом профессора

Уже открыв дверь флигеля, в котором жил в то время Шаляпин, я понял, что пришел не вовремя. Федор Иванович репетировал – его мощный голос перекрывал бренчание фортепьяно. Я подождал паузы и постучал.

–  Занят! Не могу! – раздался из-за двери раздраженный рык.

Я открыл дверь.

–  Федор Иванович, вы просто скажите, когда к вам можно будет зайти, и я не стану мешать.

Шаляпин обернулся.

–  Владимир Алексеевич! Простите, я думал, это… Да не важно! Заходите, я сейчас закончу.

Я вошел, снял пальто и шляпу, повесив их на вешалку в углу. Потом тихонько прошел к креслу и сел в него, пока Шаляпин разминал голос гаммами. Потом он спел очень грустную и красивую элегию и закрыл крышку инструмента. Синяк с его лица так и не сошел, а сделался только черно-зеленым – видимо, крепко ему досталось от грабителей.

–  Рассматриваете мой «фонарь»? – спросил певец, осторожно дотрагиваясь до лица.

–  Болит?

–  Почти нет. Однако из дома мне сегодня лучше не выходить – репутация моя и так в публике сами знаете, какова, а с таким синяком я только подолью масла в костер. Впрочем, что бы ни говорили – лишь бы не забывали! – рассмеялся Федор Иванович. – Есть у вас новости, Владимир Алексеевич?

–  Есть-есть, – ответил я.

–  И какие? – живо заинтересовался Шаляпин.

–  А вот, посмотрите на нашего Полковника. – Я вынул из портмоне газетную фотографию и протянул ее певцу.

Шаляпин взял вырезку и уставился на нее.

–  Не может такого быть! Это точно он? Каравайко?

–  Коробейко. Только никакой он не майор и не Коробейко – тоже. Это Аркадий Степанович Воробьев, бывший капитан медицинской службы. Во время последней войны, будучи на Балканах, ставил эксперименты над ранеными солдатами – без их ведома. И знаете, что это были за эксперименты?

–  Ну-ну?

–  По местной анестезии кокаином. Он почему-то был уверен, что полевая медицина при анестезии использует слишком большие дозы кокаина. И на самом деле их следует сильно уменьшить. Он полагал, что общая анестезия хлороформом ослабляет защитные функции организма и потому заживление ран идет не так быстро, как следует. В результате он даже несколько раз делал ампутации при местной кокаиновой анестезии очень малыми дозами. И как результат – солдаты пожаловались госпитальному начальству, начальство устроило проверку и очень быстро выяснилось, что Воробьев экономил на кокаине не для армии, а для себя лично. Был скандал, Воробьева с позором изгнали со службы, ему было запрещено заниматься врачебной практикой, а медицинские газеты даже поместили его фотографию, чтобы он не мог под чужим именем наняться в клинику или устроиться земским врачом.

–  Вот так-так! – сказал Шаляпин, вглядываясь в фотографию. – А с виду и не скажешь, что вивисектор! Владимир Алексеевич! Это же победа! Ведь теперь можно передать все эти сведения полиции! Вашего Блоху выпустят, этого, – он ткнул пальцем в лицо на фотографии, – Воробья поймают. И я с ним поговорю. Ай да Гиляровский! Вот уж точно – «король репортеров»!

–  Безусловно, – сказал я, забирая у Шаляпина вырезку. – Так можно сделать, и тогда все окончится. А может, и не окончится.

–  Почему? – спросил певец.

–  Я полагаю, что Воробьев – именно тот человек, которого нарисовал убитый мальчик. Тот человек, который опаивал на Хитровке «певчиков». Который зарезал в конце концов Пашку Щегла. Но не он вырезал у парня голосовые связки. Для этого нужна, как вы помните, опытная твердая рука. А руки у Воробьева для подобной операции уже не годятся. И кроме того – помните, мы нашли ворох детской одежды в подвале у Воробьева? Куда делись остальные дети? Я полагаю, что нам все-таки следует искать еще одного врача, которому Воробьев поставлял «певчиков». Который и проводил операции. И который также занимается преступными экспериментами, пытаясь восстановить удаленные связки.

–  Шелковая нить и слабые электрические токи… – пробормотал Шаляпин и болезненно поморщился. – Ну да… Вот ироды!

–  И скорее всего, теперь речь идет о человеке вполне благополучном, – продолжил я. – Человеке, который вращается в обществе, имеет практику и внешне совершенно не выглядит преступником.

–  Почему?

–  Вспомните – мальчика перед операцией вымыли, одели в чистое больничное платье. Одно это говорит, что сам хирург привык работать в комфортабельных условиях.

–  Ну а где искать теперь этого? – спросил Шаляпин.

Я усмехнулся:

–  Вот это как раз не так и сложно. Завтра утром я поеду смотреть, где его квартира.

–  Как так?

–  А вот так! И квартиру узнаю, и имя.

Шаляпин пересел в кресло, достал папиросу из коробки и закурил, откинувшись на спинку.

–  Владимир Алексеевич!

–  Что?

–  У меня вечером спектакль. А утром я еще свободен. Возьмите меня с собой!

– А вы точно сможете?

–  А! – Шаляпин махнул рукой. – Еще одна «Псковитянка» – пройденный этап! Только выходи и пой! Вот «Годунов» – это да! Это еще репетировать и репетировать. Владимир Алексеевич – премьера уже скоро, а я все еще не готов. Из-за вас!

–  Опять вы!

–  Завтра утром встречаемся. Где?

–  А вот у того самого дома в Подколокольном переулке. Где мы Полковника, извините, капитана Воробьева ловили.

Я встал, подошел к пальто и вынул из кармана сверток.

–  Честно говоря, Федор Иванович, я заранее подумал, что вы со мной захотите пойти. Вот только наше подземное приключение… Знаете, не хочу больше вами рисковать. Так что – вот.

Я положил сверток на стол и развернул его. Шаляпин взял револьвер, лежавший сверху. Второй я забрал себе.

–  Купил пару в магазине. Хотели всучить и третий бесплатно – у них сейчас «акция». Вы покупаете два «нагана», а третий дают вам бесплатно. Только куда мне столько оружия? Вы с ним обращаться умеете?

–  Конечно, – ответил Шаляпин, откинув барабан. – У Коровина такой есть. Мы на даче по бутылкам стреляем.

Я выложил на стол пачку патронов, и певец быстро зарядил свой револьвер.

–  Остальное возьмите на всякий случай, – сказал я. – Может, и не пригодятся, но тут уж никогда не угадаешь!

–  Да, – произнес задумчиво Шаляпин. – Был бы такой у меня в подземелье, глядишь, и портсигар бы не уплыл.

–  А может, вас бы самого из него и застрелили, – возразил я.

–  Ничего! – Шаляпин прицелился в стену и взвел боек.

–  Стрелять будете?

–  Нет, – смутился Шаляпин и опустил свой – «наган».

–  Значит, до завтра?

–  До завтра.

Я вышел на улицу. Дождь только усилился. Пахло сырым дровяным дымом и землей. Ни одного извозчика поблизости не было видно, но зато за дождем вдруг звякнул колокол конки. Я никуда особо не спешил уже и потому мог позволить себе прокатиться на этом неторопливом средстве передвижения. В такую погоду в вагоне вряд ли было много пассажиров. Так что я дождался, пока вагон не остановился напротив меня, быстро перебежал по мостовой и вскочил в него. Уплатив кондуктору пять копеек за билет, я сел на деревянное сиденье. Одры тронули, вагон дернулся, и мы поехали. Шум дождя, стучавшего по крыше вагона, стук колес на стыках рельсов, скрип обшивки – все это действовало так умиротворяюще, что я чуть было не заснул и не проспал своей остановки…

На следующее утро небо было снова хмурым. Похолодало, все шло к первым заморозкам, а то и к снегу. Когда я подъехал на извозчике к дому в Подколокольном переулке, Шаляпин уже стоял там и ждал. В одной руке у него дымила папироса, а вторую певец держал в кармане – наверняка ею он сжимал рукоятку револьвера.

–  Вот и вы, Владимир Алексеевич! – крикнул Шаляпин. – Ну что?

–  Садитесь скорей, Федор Иванович, – ответил я. – Поедем прокатимся.

Он залез в пролетку, и мы тронулись. Движение уже было плотным – особенно из-за грузовых телег и продуктовых фургонов, которые еле тащились, не давая себя при этом обогнать.

–  Куда мы едем?

–  Сейчас расскажу. Помните инвалидную коляску в квартире Воробьева?

–  Да. Там еще дворник рассказывал что-то про больную мамашу. И еще платья, которые я нашел в шкафу, – перечислил Шаляпин.

–  Точно! Если Воробьев воровал мальчиков с Хитровки – а я уверен в том, что так оно и было, – то как он их мог переправлять второму врачу?

–  Под видом парализованной матери?

–  Точно! Мальчиков он опаивал, переодевал в женское платье, сажал в кресло-каталку и перевозил к своему соучастнику.

–  Или своему руководителю, – поправил меня певец. – Тому, кто платил за каждого подопытного. Помните – все эти новые безделушки у Воробьева?

–  Конечно, помню!

–  Ага! И если бы мы нашли извозчика, который возил Воробьева и всех этих мальчиков к тому, другому врачу…

Я рассмеялся и кивнул, наблюдая, как в глазах Шаляпина растет понимание.

–  Черт! Владимир Алексеевич! Черт!!! Уж не хотите ли вы сказать… – Он протянул руку, указывая на синий халат нашего извозчика с латунным номером, прикрепленным цепочкой.

–  Именно!

Мы пересекли Лубянскую площадь с ее фонтаном, вокруг которого по спирали заворачивалась очередь из извозчичьих пролеток, стоявших на водопой. Потом поехали по Сретенке, еле двигаясь среди других экипажей. И наконец свернули вниз – на Пушкарев переулок.

–  Вот сюда, – указал кнутом кучер на новый – пятиэтажный дом, облицованный бело-зеленой плиткой.

–  Спасибо, голубчик. – Я расплатился с ним, и мы с Шаляпиным сошли на тротуар.

–  Как удивительно просто! – сказал Шаляпин.

Я промолчал – на самом деле найти второго врача было не так уж просто, хотя и нельзя было отрицать – вчера мне весь день сопутствовала удача. Я мог бы и не найти так скоро кучера, окажись он не в Столешниковом, а в «Лондоне» или любом другом трактире для извозчиков, которых в Москве были десятки. Определенно Господь помогал мне, хотя и не знаю почему – в наше время религиозность считалась моветоном среди передовой интеллигенции.

Я подошел к подъезду и стал изучать список жильцов. Нужную фамилию обнаружить было нетрудно. «Профессор Илья Петрович Войнаровский. Приемные часы с 11 до 5 пп» – значилось на медной табличке.

–  Зайдем? – спросил Шаляпин.

–  И что?

–  И попросим его объясниться!

–  В чем?

–  Куда он девал детей? И почему связался с этим самым капитаном-убийцей?

–  Федор Иванович! У нас же нет ни одного доказательства!

Шаляпин опешил:

–  Не понимаю! А инвалидная коляска? А женское платье? А рассказ кучера? А подвал, который мы нашли? Неужели этого недостаточно?

–  Увы, нет, – осадил я своего спутника. – Профессор Войнаровский может, например, сказать, что никогда не видел ни Воробьева, ни переодетых мальчиков. Что их привозили не к нему. А к кому-то, кто живет в этом же доме или в доме соседнем.

–  Вы хотите сказать, что это не Войнаровский?

–  Я почти уверен, что это именно он. Но нам нужны веские доказательства, которые мы могли бы предъявить профессору. Припереть его к стенке. А так получится, что мы обвиним уважаемого человека, и его слово может оказаться весомее нашего.

–  Так уж и весомее! – громко сказал Шаляпин. – И вашего, и тем более моего?

Мне не хотелось огорчать Шаляпина, но по-другому бы не получилось его вразумить.

–  Простите, Федор Иванович, – сказал я как можно мягче. – Но вы сами говорили, что пресса только и ждет от вас скандалов. А уж что касается меня… Конечно, за время работы у меня сложились неплохие отношения с московской полицией… Однако бывали случаи, когда я, как журналист, оказывался не в том месте и не в то время. И, замечу вам, не случайно. Меня скорее терпят. Может быть, даже и любят, но – не в ущерб полицейской службе. Как только я дам повод обвинить меня, полиция сделает это с легкостью. Конечно, мне будут сочувствовать, но уж лучше прихлопнуть надоевшую муху, чем делать вид, будто она – желанная гостья на вашей кухне!

–  Ну хорошо, – сказал Шаляпин. – У нас нет пока твердых доказательств. Но у нас есть револьверы! Обмотаем лица шарфами, ворвемся в квартиру и заставим профессора сознаться!

Я тяжело вздохнул:

–  Федор Иванович!

–  А что? Он нас не узнает!

–  У нас и шарфов нет.

–  Купим!

–  Где?

–  Да хоть в соседнем магазине!

–  Федор Иванович!

–  Да что?

–  Но ведь тогда продавец из магазина нас опознает потом!

–  Вот черт! – растерянно сказал Шаляпин. – Об этом я не подумал. Так что нам делать?

Но удача не оставила нас и на этот раз. Дверь дома отворилась, и из нее вышел дородный мужчина в котелке, а за ним – дама в шляпке с густой вуалью. Они остановились и повернулись к двери, в которой кто-то стоял. Я быстро развернул Шаляпина спиной к этой сцене – чтобы его случайно не узнали, а сам выглянул из-за его плеча, рассчитывая, что нас примут за двух беседующих прохожих.

–  …Обязательно придем! – сказал мужчина, обращаясь к невидимому собеседнику. – Конечно, время не очень удобно – пять часов, но ради такого…

–  Я прослежу, чтобы Володя пришел со службы пораньше, – заверила женщина. – Мы обязательно придем, Илья Петрович!

–  Это он! – прошептал Шаляпин, не оборачиваясь. – Это Войнаровский.

–  Тише! – пробормотал я уголком губ.

–  Вы его видите?

–  Пока нет.

–  Значит, договорились! – послышался мужской голос из-за двери. – Завтра в пять в лектории Старо-Екатерининской больницы. Диспут, конечно, не оперетта, но обещаю, что скучно вам, Татьяна Леонидовна, не будет.

Пара распрощалась с профессором и ушла вниз по направлению к Цветному бульвару. Дверь закрылась.

–  Всё, – сообщил я Шаляпину. – Ушли. Можно оборачиваться.

–  Ну каков профессор? Вы разглядели?

–  Не удалось. Он все время стоял за дверью.

–  Черт!

–  Ничего страшного! Завтра он выступает в лектории – вы слышали?

–  Да.

–  Там и посмотрим на него. Хотите?

–  Что вы спрашиваете, Владимир Алексеевич! Ни за что не пропущу!

Мы договорились встретиться полпятого в конце Третьей Мещанской – на том и разъехались. Я поехал домой, а Шаляпин – в оперу, готовиться к спектаклю.

14

Диспут

На следующий день в полпятого вечера я стоял на Третьей Мещанской возле лектория у небольшой афиши, объявлявшей о диспуте на тему «Естественные возможности организма с участием проф. И. П. Войнаровского» и ждал Шаляпина. Время от времени подъезжали экипажи, высаживая немногочисленную «чистую» публику. Большими группами подходили студенты-медики – расхристанные и галдящие, как всякая студенческая молодежь. Приехала и та пара, которую мы вчера застали у дверей дома профессора, – я отвернулся, чтобы они ненароком не узнали мое лицо.

Без пятнадцати пять Шаляпина все еще не было. Я уже совершенно продрог на холодном ветру и начинал злиться – если Шаляпин живет на Долгоруковской, то ему до больницы добираться совсем недалеко. Но его не было и без пяти пять. Может быть, что-то случилось? Я не мог пойти на диспут без него – Шаляпин был нужен мне для четко составленного плана. Крикнув стоявшего неподалеку извозчика, я велел как можно быстрее ехать к его флигелю.

Каково же было мое удивление, когда, ввалившись в его жилище, я застал певца совершенно не готовым к выходу! Сидя в халате, он пил чай, просматривая ноты.

–  Федор Иванович! Бог знает, что такое! У вас часы, что ли, сломались? Диспут уже начался! Я ждал-ждал, а вас все нет!

Шаляпин сильно смутился. Отставив чашку, он отвел глаза и пригласил меня сесть.

–  Нет уж, рассиживаться некогда, – сказал я, – едемте скорее, внизу ждет извозчик.

–  Не могу, – пробормотал Шаляпин.

–  Не можете? – удивился я.

–  Вот именно. Не могу. Вчера в театре был скандал. И очень неприятный разговор. Теперь не могу.

–  Что за скандал?

–  Мамонтов, увидев мой синяк, очень кричал. Он считает, что я вчера пил и дрался.

–  Но это не так! Вы же объяснили ему?

Шаляпин махнул рукой:

–  Бесполезно. Я и слова вставить не мог. Обычно он очень милый и внимательный человек. А тут – в крик! Дошло до скандала. Он потребовал, чтобы я перед выступлениями сидел дома и не гулял. Я тоже начал кричать – почему он считает меня крепостным? Если он купец, а я крестьянин, это еще не значит, что он меня может покупать! И еще сказал – может, он теперь прикажет меня сечь на конюшне за каждый проступок?

–  А он?

–  Ну, он тут осадил и извинился.

–  Вот видите!

–  Извиниться-то он извинился, но заявил, что не может рисковать ни моим здоровьем, ни своей оперой. И добавил, что урежет мои гонорары, если я в следующий раз приду в таком виде.

Я промолчал. Зная болезненное отношение Шаляпина к своим деньгам, выработанное тяжелым нищенским детством, я не сомневался, что Мамонтов нашел самое верное средство подчинить себе певца. Против такого аргумента все мои доводы были слишком слабы.

–  Владимир Алексеевич! – взмолился Шаляпин. – Видит Бог, как меня захватило наше приключение. Даже и независимо от работы над Годуновым! И мне очень… очень хотелось бы помочь вам прищучить Войнаровского! Да хоть поглядеть на него! Но искусство… Искусство мне дороже приключений, – закончил он уныло.

Я скрипнул зубами. Искусство! Гонорары тебе дороже!

–  Отчего же вы меня не предупредили?

Шаляпин повесил голову:

–  Застыдился… Подумал, вы и без меня справитесь, Владимир Алексеевич. Вы ведь и так все без меня… сами… Я же был скорее зрителем, чем помощником вам.

Я помолчал.

–  Ну что же, Федор Иванович, – сказал я наконец. – Я все понял. Честно говоря, я сильно на вас надеялся сегодня. Думал, вы сыграете важную роль в дальнейших событиях. Что же! Придется поменять план. Ни в коем случае не хочу отнимать вас у искусства! Всего доброго!

Я вышел и, признаюсь, хлопнул дверью с досады. Конечно, я понимал, что Мамонтов кругом прав, что наши опасные приключения действительно могли привести к тому, что Шаляпин покалечился бы и даже погиб. Я и сам несколько раз пытался отвадить его от поисков убийцы «певчика». Но как раз сегодня, когда ему ничего не грозило… Впрочем, так ли это?

Я вышел на улицу, сел в пролетку и попросил отвезти меня обратно на Третью Мещанскую.

Хотя диспут и начался с опозданием, о чем мне сообщил гардеробщик, принимая пальто и шляпу, он уже был в самом разгаре. Деревянный лекторий был наполнен слушателями, хотя и не битком – свободные места оставались. Я как можно незаметнее прошел к четвертому ряду и сел там.

За трибуной стоял дородный мужчина лет сорока, с аккуратно постриженной русой бородой. Он говорил громким уверенным голосом, по которому я уже через минуту его опознал – это был профессор Илья Петрович Войнаровский собственной персоной! Я разглядывал его, пытаясь по манере речи, мимике и чертам лица понять, что он за человек. Впрочем, он производил впечатление самое благоприятное – как хороший актер, который кажется естественным в своей роли. Достав блокнот, я стал конспектировать его речь:

–  …не буду этого утверждать. Мало того, разрешите мне отказаться от специальной медицинской терминологии и говорить языком простым, понятным всем и каждому – поскольку сегодня в зале собралось много людей, не имеющих отношения к нашей славной профессии, но тем не менее жаждущих понять те важнейшие направления, которые определят, как я уверен, будущее русской и мировой медицины.

Часть публики, которая, видимо, как раз не относилась к профессиональному сообществу, начала хлопать в ладоши.

–  Спасибо, – склонил аккуратно причесанную голову Войнаровский. – Итак, основная моя идея, о которой я уже упоминал и которую разделяют многие специалисты как в этом зале, так и за его пределами, заключается в том, что влияние ужасной городской среды…

Сидевший рядом старичок во фраке и с украинскими усами наклонился ко мне и прошептал:

–  Как же разделяют! Мечты-с!

–  …на здоровье его населения, заставляют нас, медиков, принимать, на мой взгляд, излишние усилия в излечении пациента. Да! Излишние! Я готов не только утверждать это, но и привести соответствующие цифры и примеры. Однако у нас не так много времени, к сожалению, и потому я просто отсылаю вас к моей книге «Здоровье городского населения. Типичные болезни города в сравнении с заболеваниями в сельской местности», которую легко можно приобрести в любом крупном книжном магазине…

–  Ага, и о своем кармане не забывает, – прокомментировал старичок.

–  Скажу просто. Отравленный фабриками и заводами воздух, инфекции, переносимые в условиях колоссальной скученности городского населения, ухудшающееся качество продуктов питания, сам бешеный темп жизни и постоянное нервное напряжение вкупе с высоким потреблением алкоголя и наркотиков – все это приводит к тому, что организм городского жителя слаб. Приведу только один пример, почерпнутый мной из переписи сельского населения Курской, Владимирской и Нижегородской губерний за 1895 год! Я вижу, в зале много людей с ослабленным зрением, которое вынуждает их носить очки. При том что в деревнях близорукость – крайне редкое явление! Там можно встретить слепых, но эта слепота – либо врожденная, либо приобретенная в силу болезней, однако при этом она – крайне редкое явление. Но близорукость почти отсутствует. Почему?

–  Газет не читают, – крикнул кто-то из студентов под смех своих товарищей.

–  Именно! Именно, молодой человек! В деревнях крайне редко можно встретить грамотного человека. Крестьяне не читают газет, не читают книг, живут при естественном освещении, встают со светом и ложатся с наступлением темноты. Крестьяне постоянно тренируют свое зрение, потому что должны вглядываться в даль. И оттого встретить крестьянина в очках практически невозможно.

–  А на что они купят очки-то? Дорого! – раздался все тот же голос.

Председательствующий за столом сердито взглянул в направлении выкрика и зазвонил в колокольчик, требуя тишины.

–  Вот это к делу уже не относится, – невозмутимо продолжил Войнаровский. – Могут же они покупать лошадей и водку. Нет! То же относится и к состоянию зубов у крестьян – с детства пережевывая грубую пищу, они сохраняют свои зубы в лучшем состоянии, чем жители города. А отсюда и меньшие проблемы с пищеварительным трактом.

Старичок снова наклонился ко мне:

–  Еще немного, и он скажет-с, что нам надо бы жить как животные…

–  Когда городской житель заболевает, мы помещаем его в клинику, где он опять-таки находится в городской среде, то есть продолжает подвергаться воздействию неблагоприятной среды, – продолжил профессор, отпив глоток чая из стакана, стоявшего на трибуне. – Тем самым ослабляя влияние лечения. В то время как помести мы его в клинику, находящуюся в сельской местности, вероятно, благотворное влияние природы помогло бы излечению намного больше, чем все наши препараты и процедуры. Человек состоятельный, заболев, например, туберкулезом, едет за лечением не в город, а в горы, где воздух чище и обладает самостоятельным целебным воздействием. Бедняк же вынужден оставаться в городе. Оттого смертность среди бедного населения намного выше, чем среди тех пациентов, которые могут себе позволить курс лечения в условиях природы!

Я взглянул на своего соседа, ожидая его комментария. И он не замедлил его выдать:

–  Эк завернул! Знамо, как у нас лечат бедных – главное, довести их до прозекторской, чтобы потом вскрыть в аудитории перед студентами. Материала-с демонстрационного всегда не хватает!

–  В России не встретишь хорошей клиники в сельской местности, все они сосредоточены в городах, – говорил профессор. – Оттого мы тратим много лекарств и усилий на то, что в сельской местности решилось бы само собой. Надобность во многих препаратах отпала бы, и методы излечения сильно бы изменились!

Мне эти слова что-то напомнили, но я не успевал над ними подумать, стремясь как можно точнее записать речь профессора.

–  Часто мы недооцениваем целебную силу одних только положительных эмоций, – продолжил профессор. – Знаете ли вы, что австрийские военные медики на основе статистики доказали – солдаты наступающей армии выздоравливают от ранений намного быстрее, чем солдаты армии отступающей?

По залу пронесся гул удивления.

–  Да-да! Сошлюсь на последнюю работу доктора Карла Займлера, которую я цитирую в своей книге. Итак, на основании всего этого я могу утверждать – пациент, помещенный в среду, доставляющую ему радость и укрепляющую духовно, выздоравливает гораздо быстрее, без того, чтобы мы пичкали его излишними препаратами и доводили до истощения ненужными процедурами!

–  Позвольте вопрос в порядке дискуссии, Илья Петрович! – поднял руку сидевший с краю стола мужчина с крупной и совершенно лысой головой.

–  Кто это? – шепотом спросил я у своего соседа.

–  Профессор Илюхин из Петербурга, – ответил тот.

Войнаровский повернулся к коллеге:

–  Пожалуйста!

–  Вы правда считаете природу человека настолько совершенной, что ей достаточно воссоединиться с природой, чтобы оказаться здоровой? Та же статистика показывает, что в деревнях, при довольно невысоком уровне земской медицины, средняя продолжительность жизни человека – около тридцати лет. В то время как в городах, при надлежащем вспоможении, продолжительность жизни доходит до шестидесяти-семидесяти лет у мужчин. А у женщин в силу особенности их организма – и выше. Можно сделать простой вывод – современная медицина продлевает довольно короткий век человека, избавляя его от тех страданий, которых он не может избежать, живи он в природе, но без врачебной помощи?

Войнаровский собирался ответить, но ему помешало событие, которого никто не ожидал, в том числе и я.

Дверь в зал неожиданно со стуком отворилась, и в лекторий вошел Шаляпин. Но как вошел! Он был в черном фраке, из-под которого сверкала ослепительно-белая сорочка с небольшой белой же бабочкой. С его плеч свисал черный плащ с алой подкладкой, который он небрежно стряхнул на руки подбежавшего гардеробщика. Туда же отправился цилиндр с белыми перчатками и тростью. Несколько секунд он стоял, повернувшись вполоборота, как бы демонстрируя свою статную роскошную фигуру – вот он я, идол толпы! А потом громовым голосом, во всю силу своих легких пророкотал:

–  Пррррошу простить! Надеюсь, я не помешал? Пожалуйста, продолжайте! Чрррезвычайно интересно!

Весь зал как по команде повернул головы к блистательному гостю, поднялся шум – Шаляпина узнали.

Федор Иванович спокойно прошел вперед и опустился на сиденье рядом со мной.

Пока он все это проделывал, на сцене стояла тишина – никто из участников диспута не проронил ни слова. И только когда он сел, Войнаровский кашлянул несколько раз и попросил своего оппонента повторить вопрос. Я же наклонился к певцу:

–  А как же штраф, Федор Иванович?

Шаляпин только пожал плечами, не собираясь мне ничего объяснять, а потом так же шепотом спросил, зачем он мне тут понадобился?

–  Я хочу, чтобы вы после диспута познакомились с профессором Войнаровским и напросились к нему в гости. Если он содержит похищенных детей дома, то это может быть заметно при осмотре квартиры.

Шаляпин кивнул.

Наконец профессор Илюхин закончил повтор своего вопроса – впрочем, несколько скомканно.

–  Прежде чем ответить, – начал Войнаровский, – я хочу поприветствовать только что присоединившегося к нам великого, как считаю я и многие в России, артиста – Федора Ивановича Шаляпина! Федор Иванович!

Шаляпин встал и с непроницаемым лицом поклонился под восторженные аплодисменты публики.

–  Своим интересом к теме нашего собрания вы доказываете, как важна затронутая тема не только для узкого круга специалистов, но и для всех интеллигентных людей России. Благодарю вас!

Шаляпин поклонился Войнаровскому и сел.

–  А? – шепнул он мне. – Видали?

–  Теперь же позвольте мне ответить на вопрос уважаемого профессора Илюхина. Сейчас наш спор основывается скорее на общем положении дел, на длительных, но хаотических наблюдениях. Я мог бы привести пример сельских долгожителей, которых много как в России, так и на Кавказе. Эти люди доживают до ста лет, не прибегая к современной медицине, и феномен их долголетия как следует еще не изучен. Тем не менее я не буду прибегать и к этому примеру. Скажу только одно – медицина, как точная наука, опирается на результаты тщательных экспериментов. И я заявляю, что через некоторое время буду готов предъявить научному сообществу результаты таких экспериментов. Результаты – ошеломляющие! После чего все вопросы исчезнут сами по себе. А до той поры я был бы доволен уже тем результатом, что сама тема стала предметом обсуждения в самых широких слоях нашего общества. – Он указал рукой в публику, явно прицелившись в Шаляпина.

После этого заявления диспут практически угас – зрители задали несколько вопросов, по большей части глупых и не имевших отношения к делу, а потом председательствующий объявил конец дискуссии. Послышался стук хлопающих сидений, шарканье ног – часть сидевших поспешила к Шаляпину, но я легонько подтолкнул его в сторону трибуны, и он пошел знакомиться с Войнаровским, громогласно бормоча извинения. Профессор позволил увлечь себя в сторону и вежливо, но твердо попросил особо рьяных зрителей не мешать разговору.

–  Уважаемый Илья Петрович, – пророкотал Шаляпин. – Простите за то, что я ненароком прервал ваше выступление, но мы, артисты, дружим со временем только на сцене. В реальной жизни… Увы, вы понимаете?

Профессор кивнул, хотя по-моему он вряд ли понял, что именно имел в виду певец.

–  Меня действительно интересует все, что вы говорили, и я крайне сожалею, что не успел на основную часть вашего выступления, – сказал Шаляпин с хорошо разыгранным огорчением.

–  Это несложно поправить! – отозвался Войнаровский. – Я готов встретиться с вами в любой свободный момент и повторить все, что говорил. Если это вас действительно интересует.

–  Конечно! – воскликнул Федор Иванович, и профессор порозовел от удовольствия. Внимание знаменитого певца ему очевидно льстило. – Могу я вас попросить об одолжении.

–  Конечно!

–  Я бы хотел нанести вам визит. Послушать то, о чем вы говорили, и заодно попросить о консультации.

–  Какого рода консультация вам нужна? – спросил Войнаровский.

Было понятно, что он с удовольствием заполучит знаменитость в качестве клиента – это послужило бы ему хорошей рекламой для врачебной практики.

–  Видите ли, – признался Шаляпин. – В последнее время меня иногда донимают боли в горле. Не сказать, чтобы сильно. Возможно, вообще в этом нет ничего страшного, но я – певец. И потому обращаю внимание даже на такие мелочи. Голос – это мой главный инструмент. Понимаете?

–  Конечно! – с жаром ответил Войнаровский. – Почту за честь! Вы совершенно правильно делаете, что обращаетесь к специалисту. Знаете ли вы, что иногда простая боль в горле может означать опасное заболевание? Вы курите?

–  Да.

–  Много?

Шаляпин замялся:

–  Когда как.

–  Коробку папирос в день выкуриваете?

–  Бывает и больше.

–  Ага! – сказал Войнаровский. – Вот видите! Вам надобно пройти исследование у меня. Не откладывая. Я не хочу, чтобы Россия лишилась своего лучшего голоса.

Шаляпин немного побледнел:

–  Вы считаете, это может быть серьезно?

–  Не могу ничего утверждать, прежде чем вас не посмотрю.

–  Тогда я готов прямо сейчас, если вам это удобно.

–  Несомненно, – кивнул Войнаровский. – Пойдемте! Меня ждет карета – поедем сразу ко мне, не будем терять времени!

Стоя на улице, я посмотрел вслед карете доктора, увозившей Федора Ивановича, потом кликнул извозчику и поехал за ними – в Пушкарев переулок.

Ждать пришлось долго – больше часа. Я не мог даже отбежать на Сретенку, чтобы выпить чая и съесть что-нибудь – боялся упустить Шаляпина. За это время в воздухе сгустился туман, и я с трудом различал дверь подъезда профессора. Наконец Шаляпин вышел. Он увидел меня и, еле заметно кивнув, начал спускаться в сторону Цветного. Сначала я шел за ним, а потом, убедившись, что дом Войнаровского уже скрылся в тумане, догнал певца.

–  Федор Иванович! Я краем уха слышал ваш разговор с профессором в лектории. У вас правда болит горло? – с тревогой спросил я.

Шаляпин остановился и расхохотался:

–  Горло? Конечно нет! Никогда не болело! Что вы, Владимир Алексеевич, я здоров как бык!

–  Слава богу!

–  Но хороший повод проникнуть в дом Войнаровского, правда?

Я энергично кивнул:

–  Вы осмотрели квартиру?

–  В подробности! Профессор лично провел экскурсию. Показал мне и кабинет, и даже свою частную операционную. Знаете, у него есть и операционная – прямо в квартире, представляете?

–  А какие-нибудь следы мальчиков? Запертые двери? Может, он их содержит где-то у себя, а вам не показал?

–  Нет, – покачал головой Шаляпин. – Невозможно. Операционная есть, и я вполне могу представить, что именно там он удалял им связки. – Певец поежился. – Но самих мальчиков он содержит не в доме.

Мы пешком дошли до флигеля Шаляпина. Пока он заваривал кофе, я сидел в кресле и молча изучал записи, сделанные во время диспута.

–  Если это действительно тот, кто нам нужен, то где же он держит детей? – спросил певец, усаживаясь напротив.

–  Вы пропустили почти весь диспут, а ведь Войнаровский на нем совершенно точно дал понять где, – ответил я. – Его главная мысль заключалась в том, что на природе человеческий организм восстанавливается намного быстрей. Теперь понятно, про результаты какого эксперимента он говорил…

–  Но кто их туда отвозит?

Я пожал плечами:

–  Или сам Войнаровский, или его поставщик – Воробьев. Но как? Завтра постараюсь выяснить.

Мы еще немного поговорили, а потом я поехал к себе в Столешников, думая, как сильно я уже испытываю стоическое терпение Маши, моей жены.

15

Голицыно

На следующее утро наконец выглянуло солнце; правда, тепла от него уже почти не шло, так что я оделся поплотнее и поехал на Остоженку. Пусть и не хотелось вмешивать в это дело посторонних, однако сам я мог бы и не справиться со слишком большим объемом работы.

В Российской империи тогда уголовным сыском официально занималось МВД. Политический сыск вели Охранные отделения. Но обыватели не очень-то доверяли полиции, и потому в газетах можно было встретить объявления частных детективных агентств. Конечно, до американского агентства Пинкертона им было как от Земли до Луны, но мне и не нужны были их мозги – только ноги. Хотя правительство с большим неудовольствием наблюдало за их деятельностью, сделать оно ничего не могло – агентства проходили по линии обществ взаимопомощи и свою бухгалтерию вели на основе добровольных пожертвований, а вовсе не платы за работу. Обычно они занимались разоблачением неверных супругов, поиском домашних питомцев и наблюдением за прислугой. Однако этим не ограничивались.

Как раз на Остоженке располагалась контора под названием «Ваш Ангел-хранитель» с широким штатом частных филеров, многие из которых по тем или иным причинам ушли из Охранного отделения – кто в силу возраста, а кто и из-за нечистоплотности, несмотря на строгий отбор сотрудников, который тогда был в охранке. Старики, как правило, занимались обучением новичков основам слежки. Бывало, что и молодые «ангелы» переходили работать в охранку, но очень редко – МВД проверяло их с особой строгостью, потому как методы охранки и частных филеров иногда отличались очень резко.

У двери дома, который был мне нужен, висела скромная табличка с одним только названием агентства. Войдя в полутемный коридор, я увидел справа небольшую каморку, дверь которой была снята с петель, чтобы не загораживать обзор. За столом сидел пожилой мужчина в старомодном сюртуке и широком строгом галстуке. Цепким взглядом он прошелся по моей фигуре и вежливо спросил, что мне надобно.

–  Меня зовут Владимир Гиляровский. Хочу поговорить с Петром Петровичем.

– У вас назначена встреча?

–  Нет. Но мы старые знакомцы, и я думаю, он меня примет прямо сейчас.

–  Подождите, пожалуйста, я справлюсь, на месте ли он.

Пожилой филер встал и прошел мимо меня, скрывшись за поворотом коридора. Впрочем, ждать пришлось недолго – он вернулся и проводил меня к нужной двери, в которую я и вошел.

Кабинет хозяина «ангелов» был очень небольшим, я бы даже сказал тесным. Стол с аккуратными стопками бумаги, большое бюро с ящичками, помеченными литерами, – картотека, и окно, забранное снаружи решеткой. Вот и все, если не считать большой карты Москвы, висевшей за спиной человека, сидевшего за столом. Это и был Петр Петрович Арцаков.

История его была занятной и, наверное, заслуживала бы целой книги, которая наверняка понравилась бы читателю. Вот только сам Арцаков старался держаться в тени. Нас не связывала никакая дружба, но мы были знакомы несколько лет, пересекаясь время от времени в цирке, заядлым любителем которого был главный «ангел». Именно там мы и познакомились, выяснив, что оба когда-то работали на этой стезе. Арцаков был в молодости борцом, выступал под именем Махмуд-оглы и представлял собой беглого янычара, выходя на арену для схваток с другими борцами. Боролись они скорее на публику, чем всерьез, ставя целью зрелищность схватки. Тем не менее борцом Арцаков был неплохим, имел широченные плечи и толстые руки. Однажды во время борьбы соперник случайно повредил ему руку – сломал в двух местах при неудачном броске. После этого Арцаков был вынужден оставить борьбу, некоторое время еще работал помощником дрессировщика, а потом ушел и основал артель охранников – телохранителей, которых купцы подряжали при перевозке крупных сумм денег. Из этой артели и выросло его агентство. Говорили, что кроме охраны и сыска «ангелы» Арцакова промышляют выбиванием денег из должников. И якобы это было основным источником дохода. «Ангелы» ходили в черных пальто или костюмах, в одинаковых, почти форменных котелках.

–  Владимир Алексеевич! Здорово! – поприветствовал меня Арцаков. – Сколько лет, сколько зим! Садись!

Он указал на стул перед собой.

–  Ты ведь здесь никогда не бывал? – спросил Петр Петрович. – По нужде или так?

–  По нужде.

–  Разве тебя обидел кто? Тебя ведь обидишь! – засмеялся Арцаков. – Читал твои книги, читал. «Трущобные люди» – шедевр! Правда, есть у меня к автору несколько замечаний…

–  Какие же?

–  Знаешь, Владимир Алексеевич, не в обиду тебе будь сказано, но сдается мне, перемудрил ты.

–  Чего же перемудрил? – удивился я.

–  Уж больно все у тебя плохо и безысходно.

–  А разве не так?

Арцаков потыкал толстым пальцем с аккуратно отгрызенным ногтем в столешницу, как бы стараясь сформулировать свои мысли помягче.

–  Оно, конечно, тебе видней как писателю. Только вот читал я тебя, и так всё у тебя черным-черно. Как будто и рассвета никогда над миром не встает. Одна грязь да несчастья.

–  А разве не так?

Арцаков вынул из стола чистую пепельницу и початую коробку папирос «Нарзан».

–  Ты, кажется, не курил? – спросил он.

–  Курил раньше.

–  А теперь?

–  А теперь нет.

Он кивнул, щелчком большого пальца выбил папиросу из коробки и прикурил от спички.

–  Спешишь?

–  Спешу, но тебя выслушаю внимательно.

И я не лукавил, мне действительно было очень интересно мнение Арцакова. Во-первых, потому что при его профессии он был не только костоломом, но и человеком находчивым, с головой. А во-вторых, в отличие от многих моих рецензентов, Петр Петрович сам близко знал ту среду, которую я описывал в книжке. Если порой мне приходилось выслушивать мнения умных, но совершенно не сведущих в предмете собеседников, которые обращали в первую голову внимание на литературный стиль, то Арцаков мог подметить совсем другие стороны мной написанного.

–  Видишь. – Арцаков указал папиросой на свою картотеку. – Чем мы тут занимаемся? Все это, дорогой Владимир Алексеевич, подлость и страдания. Подлость и страдания. Каков бы ни был в свете человек – богатый, бедный, умный или дурак, поденщик или академик, все они одинаковы! Всякий снаружи – просто херувим порой. А поскреби его – нет, не татарин – черт! Причем черт-то глупый, мелкий. Чертенок – не черт! И грешит-то – от дурости, от мелочной страсти, от непонимания часто. А тебя почитать, так все господа – подлецы, а всякий нищеброд – чуть не апостол, мученик святой.

–  Ну что же, – ответил я. – Христос не зря апостолов набирал среди людей звания подлого и низкого.

–  Так то Христос! – махнул рукой Арцаков. – За Христа с апостолами говорить не буду. Я про наших. Бывает, что к нам клиентами косяком идут. А бывает, что целыми днями вот так, как сейчас, сидишь – и никого. Делать нечего, вот и почитываю литературу. И вот что я скажу, Владимир Алексеевич, уж больно вы, современные писатели, любите нищебродов. Как будто народ русский только ими и живет.

–  А разве весь наш народ не состоит из людей несчастных, нищих и страдающих? – спросил я.

Арцаков покачал головой:

–  Ну это как посмотреть! По мне, так вы мудрите много. Это верно, что нищеты да несчастья много, однако человек ко всему привыкает и состояние свое считает делом обычным. Страдания в нем не видит. Вы, писатели, видите, а он не видит.

–  Это почему же?

–  А потому как вы, писатели, люди все более сытые, живете в квартирах и домах. И для вас вид всякого бездомного – есть картина невыносимая. Вот вы и придумываете ему страдания. А между тем лежит он себе пьяный под забором – и ему хорошо! И ничего ему другого не нужно! Одень его получше, дай работу, семью, общество – так он и затоскует, потому как для многих это будет похуже тюрьмы. Привык он жить как свинья, да и свиньей себя не считает – думает, что все вокруг так живут, кроме богатых. Да только богатые – это как люди с Луны. На Луну ему никогда не добраться – так нечего и думать про это, надо жить одним днем, брать то, что тебе Господь дает. Дает тебе Господь стакан водки в день – и хорошо, доволен!

Я рассмеялся – впрочем, сознаюсь, не совсем искренне.

–  Вот ты меня, Петр Петрович, с другими писателями ровняешь. А ведь я ничего не выдумываю. Я пишу что вижу. Ну, может, вижу я как-то не так, как ты. Но уж поверь – не вру. Никак не вру – пишу правду.

Арцаков кивнул:

–  Я, Владимир Алексеевич, знаю тебя давно. И историю твою знаю, слежу за ней. Поднялся ты высоко, чаи гоняешь со звездами небесными. Вот и показалось мне, что ты больше пишешь так, чтобы другие писатели тебя за своего приняли.

Я обиделся, но не показал этого. Не показал, как мне казалось.

–  Пишу, как могу.

Арцаков сквозь дым прищурился на меня:

–  Так и я говорю, как думаю, не обижайся. Книга твоя мне очень понравилась. И все, что я говорил, – так, мелочи. Мало ли кто-что думает! Я человек простой, в университетах не ученый.

–  Так и я не ученый.

Он кивнул.

–  Ладно. Ты ко мне с делом, а я тут лясы точу. Рассказывай, чем тебе помочь?

Я вынул из кармана газетную вырезку.

–  Вот, взгляни, Петр Петрович, на этого субчика.

Арцаков положил перед собой вырезку, расправил ее своей большой ладонью по столешнице и наклонился поближе – вероятно, у него была близорукость, однако очков он не носил почему-то.

–  Военный?

–  Военный врач.

–  Старая фотография?

–  Времен войны.

–  И что он?

–  Надо бы порасспросить служащих на вокзалах – может, кто его видел? Куда он ездил? При нем могла находиться парализованная старушка в инвалидной коляске либо больной мальчик.

Арцаков погрозил мне пальцем:

–  Эх, Владимир Алексеевич! Сдается, ты в сыщики подался, хлеб у меня отбираешь? Статьи да книжки больше не кормят?

–  Точно! – засмеялся я. – Отнимаю!

–  Нехорошо!

–  Да не волнуйся, – заверил я. – Втянули меня в одно дело. И сам уже не рад, однако надобно довести его до конца. Как-нибудь потом подробно расскажу.

Арцаков позвонил в колокольчик. Тут же появился молодой детина в черном сюртуке.

–  Сережа, – обратился к нему главный «ангел», – снеси это к Шредеру – пусть сделает несколько снимков с этого портрета. Штук пять. И поскорее – дело не терпит.

Молодой сотрудник взял вырезку и исчез.

Мы посидели еще немного с Арцаковым, а потом я раскланялся и уехал домой – ждать результатов.

И результат был уже к вечеру, когда я почти собирался лечь спать. Принес мне его тот самый Сережа.

Утром следующего дня я уже был во флигеле Шаляпина, одетый для поездки за город.

–  Ну что, Федор Иванович, вы сегодня заняты?

Шаляпин посмотрел на меня испытующе из своего кресла. Был он бодр и как-то напряжен.

–  А знаете, Владимир Алексеевич, вы ведь мне сегодня ночью приснились!

–  Да ну!

–  Точно! Будто я опаздываю в театр на спектакль. Бегу – причем вот в этом самом халате почему-то. Прибегаю – а вы вместо меня на сцене Годунова поете!

Я снял папаху и вытер лоб – у Шаляпина было натоплено, а окна он не открывал – берег горло.

–  Вот уж извините! – сказал я. – На это я не способен никак.

–  Слава богу! – усмехнулся Шаляпин. – Что бы это все значило?

–  Пустое. Так вы заняты?

–  Совершенно теперь свободен, – отмахнулся певец, – как увидел вас – такого бодрого, веселого, так и подумал – вот! Сейчас что-то будет! Развязка близка. Близка ведь, Владимир Алексеевич?

–  Ой, близка! – кивнул я энергично. – Теперь я знаю, куда Воробьев увозил мальчиков. Хочу съездить, посмотреть.

–  Я с вами! – воскликнул Шаляпин. – Дайте только одеться.

–  Тогда одевайтесь теплее. Едем за город. И поспешите – поезд ждать не будет.

Шаляпин быстро встал.

–  И вот еще, Федор Иванович… Возьмите с собой револьвер.

Певец вопросительно посмотрел на меня:

–  Опасно?

–  Не знаю. На всякий случай. Уж больно близко мы подобрались к капитану Воробьеву. Судя по тому, что Полковник не вернулся на свою квартиру в Подколокольном, он точно понял, что мы его нашли. И может быть настороже.

Пока мы ехали к Тверской заставе, к Брестскому вокзалу, который тогда еще не радовал глаз своей игрушечной архитектурой, я рассказал Шаляпину, что один из кондукторов вокзала опознал по фотографии нашего Воробьева. Тот был с больным мальчиком, который еле передвигал ноги – именно поэтому кондуктор и запомнил пассажира. Было это два месяца назад. А еще через месяц тот же кондуктор снова приметил Воробьева с мальчиком. Только мальчик показался ему другим. Все эти сведения сообщил мне посыльный от «ангела» Арцакова.

–  Что же кондуктор не обратился в полицию?

–  Этого я не знаю. Наверное, потому как полиция могла отмахнуться – мало ли что привиделось простому кондуктору? Но вот что интересно. Во второй раз этот самый кондуктор запомнил, что Воробьев брал билет до Голицына.

Поскольку за билетами я заезжал заранее, нам ничего не оставалось, как просто сесть в купе, где кроме нас был только один пожилой пассажир – он сидел, не снимая пальто с бобровым воротником, и дремал. Когда поезд после третьего звонка колокола тронулся, Шаляпин попросил разрешения закурить и достал портсигар.

–  Вот, полюбуйтесь! – сказал он мне, протягивая эту серебряную коробочку. – Подарили поклонники третьего дня. Все никак не привыкну. Тот-то у меня украли! А каков был портсигар! В этом, кажется, серебро только поверху, а внутри он медный. Дешевка! А украденный-то был целиком из серебра. Как же это я так сплоховал, что дал себя ограбить? Досадно, ей-богу!

–  Ничего, Федор Иванович, – сказал я примирительно, повертев портсигар в руках и возвратив его певцу. – Главное, что жизнь сохранили.

–  Вот уж чего не хватало! – сердито сказал Шаляпин, но потом улыбнулся: – Впрочем, конечно. Жалко портсигара, но жизнь-то подороже будет! Долго нам ехать?

–  Долго. Сорок верст.

–  А как приедем, что делать будем?

–  Там посмотрим. Голицыно – станция маленькая. Там сходящие пассажиры на виду. Поговорим с местными извозчиками – может, кто и запомнил.

Шаляпин закурил и уставился в окно, тихо напевая что-то на плохом итальянском. Пассажир в пальто приоткрыл глаз и буркнул:

–  Мешаете!

И снова заснул. Шаляпин изумленно посмотрел на него.

–  Вот! – сказал он. – А другие деньги платят, чтобы я пел погромче.

Поезд шел ходко, но часто делал остановки на станциях и поэтому до Голицына мы добрались только через полтора часа. Дождя, слава богу, не было, хотя небо было затянуто облаками и дул холодный ветер. Небольшую площадь перед станцией замостили, но дальше начиналась привычная осенняя грязь. У общественного колодца со старой, сколоченной из серых досок поилки для лошадей стояли голицынские возчики – одна пролетка и три телеги, дожидаясь пассажиров. Кучеры стояли отдельно от экипажей – курили и разговаривали, что в Москве вызвало бы недовольство полиции, но тут на эту вольность никто не обращал внимания. Одеты они были плохо, грязно, и все, как один, украсили себя длинными неопрятными бородами.

Я подошел к этой живописной группе.

–  Добрый день, почтенные.

Извозчики поздоровались со мной и спросили, куда мне ехать.

– Приятеля ищем, – начал врать я. – Пригласил нас дом посмотреть, чтобы на лето сдать под дачу на две семьи, а адрес я запамятовал. Знаю только, что где-то здесь.

–  Дача? – недоверчиво переспросил один из возчиков. – Так лето-то уже… Не поздновато?

–  А мы на будущее лето сговорились. Заранее.

–  Это правильно, – кивнул второй, чью бороду серебрила обильная седина, но глаза были еще озороватыми, молодыми. – Тут летом дачи разлетаются… Москвичи наши места любят. Тут Москва-река еще чистая – купаться можно. В самой Москве-то купаться, чай, уже нельзя, говорят?

–  Куда там купаться! – вступил первый. – Там фабрики всю воду травят. Так?

–  Точно так! – кивнул я.

–  Ну и куда ехать?

–  Не помню.

–  Как так? – удивился первый возчик. – Если ты не знаешь – нешто мы знаем?

–  Попили мы немножко, вот и запамятовал.

–  Бывает. – Возчики покивали головами.

–  Но он человек приметный, – кинул я наживку. – Может, вы его помните? Высокий, с небольшими усами. Руки у него трясутся от болезни.

Мужики переглянулись:

–  Это от какой болезни? От питейной, что ли?

–  Я не спрашивал. Говорит – сдаст дачу не задорого. Места тут и впрямь – на всю Москву известные. Я и подумал – повезло, надо брать… У него еще сынишка. Такой – вялый, болезненный, все время спит.

–  Ну и семейка! – удивился седой возчик. – У отца руки дрожат, сынок спит все время.

–  А постой! – вдруг сказал молчавший до того худющий мужик со шрамом на правой брови. – Это не тот ли, который с палкой? Тот дурной?

–  Точно, – обрадовался я. – Есть у него трость. Ручка в виде шара.

–  Он! Возил я его несколько раз. Я возил и Никита. Только Никита теперь в Звенигород подался, там теперь на хозяина батрачит.

–  Так где у него дом?

–  У Никиты?

–  Нет, у того, с палкой!

–  В Ястребках, – ответил худой. – Только наврал он вам, барин. Дом там для дачи не очень-то…

–  Свезешь?

–  Коли заплатишь, так и свезу. Что мне тут торчать? Поезд ушел, пассажиры на своих разошлись. Садитесь. Вон моя карета.

«Карета» оказалась той самой единственной пролеткой. Когда мы в нее сели, она заскрипела, грозя развалиться на первом же ухабе.

–  Вон вы какие здоровые, – отозвался кучер, устраиваясь на козлах и разбирая вожжи. – Но ниче – домчим.

–  А долго ли ехать? – впервые за долгое время подал голос Шаляпин.

–  До Ястребков-то? Не, по нашим меркам близко. Верст пятнадцать. Сначала по Смоленскому тракту, потом свернем у Часцов, проедем Брехово, потом Покровское, а там и до Ястребков доберемся.

Пока мы ехали по Смоленской дороге, той самой, которой Наполеон шел на Москву, а потом отступал к Березине, наш экипаж шел относительно ровно. Мимо проплывали леса, редкие уже деревни. Облака разошлись, и солнце начало пригревать – пусть не в летнюю полную силу, но ощутимо. Деревья, уже потерявшие почти всю листву, готовились к зиме, птиц в них осталось немного.

–  О чем думаете, Федор Иванович? – спросил я певца.

Он повернулся ко мне:

–  Воздухом дышу. Чувствуете, какой тут воздух? В городе мы от такого отвыкли. Там воздух совсем другой – дым, пыль, вонь человеческая. А тут – все живое. И воздух живой.

Я кивнул. Воздух за городом действительно сильно отличался от московского, где фабрики и мастерские коптили небо чуть не в центре Первопрестольной.

–  Дышу я этим воздухом и думаю, – продолжил Шаляпин, – может, прав Войнаровский? На природе человек должен быстрее излечиваться от всех болезней. Пусть у нас тут не Швейцария, не Баден-Баден, но вот ведь – живой этот воздух. Для русского человека он, пожалуй, и целебней будет, чем за границей. Вот мы гоняемся за этим Воробьевым, считаем его человеком злым, убийцей… Он и есть убийца, злой человек! Но вдруг он убил по необходимости, чтобы не раскрыться? Но мы сейчас приедем в эти самые Ястребки, а там – Утопия – бродят по зеленой лужайке выздоравливающие мальчики, пьют парное молоко, едят простую пищу и чистыми голосами славят профессора Войнаровского. Верите вы в это?

–  Нет.

–  Отчего?

–  Оттого что такие люди, как Воробьев, никакой Утопии сделать не могут, – ответил я зло. – У них задача одна – сделать хорошо только себе. Жить только для себя. Забота о других для них в тягость. А если такой человек еще и слаб, а я уверен, что Воробьев слаб, пусть не физически, но духовно, то всякую тягость они воспринимают как угрозу себе, как оскорбление. И потому никакой Утопии я не жду.

Шаляпин помолчал и плотнее закутался в свое пальто.

–  И все же, Владимир Алексеевич, пусть Войнаровский с Воробьевым – вивисекторы. И все, что они делают, – это ужасно для обывателя. Но разве так не бывало всегда, что человечество платит жизнями за каждый прорыв? Ни одну войну нельзя выиграть без жертв.

Я резко повернулся к Шаляпину:

–  Вы ведь, Федор Иванович, на войне не бывали?

–  Нет.

–  И слава богу. А я бывал. И знаете, что скажу… Вот война. Победа. Жертвы. По мне, так лучше вообще без войны и без победы. Вы только никому про это не рассказывайте! Ну, что я вам это говорил – не поймут. Освободили мы братьев-болгар – братушек. Наших братьев по православной вере от турецкого владычества. Да вот только какой ценой! Сколько народу полегло там – вы себе даже не представляете! Сколько солдат замучили – часто ни за что. Не от пули они умерли, не от сабельного удара – от глупости и лености начальства. От жестокости. От воровства. Взять того же капитана Воробьева – мол, он над ранеными опыты ставил. Да тут над целой армией иногда опыты ставили – и ничего. А потом ушли мы из Болгарии – да, провожали нас цветами и поцелуями. Вот только…

Я махнул рукой.

–  Что?

–  Вчера мы были братушками, освободителями. А как начнем свои условия ставить – так и покажемся болгарам хуже турок. Народ это дикий. Природный. Природный человек от добра ко злу переходит легко, без заминки. Сегодня они нам братушки. А завтра придут англичане или немцы с австрияками, купят их за фунт изюму, и пойдет такой братушка воевать против нас. Это же Балканы!

–  Да что вы такое говорите, Владимир Алексеевич! – возмутился Шаляпин. – Откуда вам знать?

–  Интуиция. Впрочем, простите. Это у меня больное. Как вспомню поля, а на них ряды наших солдат лежат… Длинные ряды, во все поле… И батюшки бродят между рядами – отпевают. А на покойниках уже вороны пируют, и поп их паникадилом отгоняет… Попы поют, уже осипли, вороны каркают…

–  А! – резко сказал Шаляпин. – Это вы мне картину Верещагина пересказываете! Я видел…

–  Вы картину видели. А я это собственными глазами наблюдал. Ну, да не будем больше об этом. Тяжелые воспоминания. Вернемся лучше к вашей Утопии. Думаю, никакой Утопии мы не найдем.

–  А где же они?

–  Думаю, либо живут в страшной нужде, запертые в каком-нибудь грязном сарае, либо батрачат на крестьян ради пропитания, что скорее всего. Либо просто разбежались.

–  Но ни один из них, кроме погибшего, на Хитровку так и не вернулся, – заметил Шаляпин.

–  Вернулся и поплатился за это. Другие если и бежали, то на Хитровку уже не вернулись – они же помнят, где их схватил Воробьев!

–  Точно, – кивнул Шаляпин.

Тут кучер полуобернулся к нам:

–  Прощения просим, господа, может, вам в другую деревню надо, а не в Ястребки?

–  Почему ты так решил? – спросил я.

–  Так вы все про утопию какую-то толкуете. А Ястребки – они же далеко от реки. Их, конечно, весной подтопляет, да не так уж чтобы.

–  Не-е-ет, друг дорогой! – рассмеялся Шаляпин. – Утопия – это совсем другое.

–  А что?

–  Это место, где все люди живут в гармонии друг с другом. Где каждый работает для блага общества, без принуждения и платы. И все стремятся к добру и покою.

Кучер помолчал немного.

–  Нет такой деревни в наших краях, – сказал он наконец. – Да и во всей России, я чаю. Дураки они, что ли, бесплатно работать-то?

–  Нету, друг мой, нету, – легко согласился певец. – Это сказочная страна.

–  А! – только и сказал возница. – Тады ладно…

Мы проехали богатую деревню и свернули со Смоленского тракта на проселочную дорогу.

–  Теперь немного осталось, – крикнул кучер, не оборачиваясь. – Сейчас проедем Брехово, потом Покровское, а там и Ястребки!

–  А что оно так называется? – спросил я. – Ястребов много?

–  Ага! Ястребиное место.

Полчаса спустя мы сами в этом убедились – ястреб парил в небе над дорогой, когда мы въезжали в небольшую деревеньку. Наш возница уверенно проехал ее насквозь и повернул на лесную дорожку, густо поросшую травой, – по ней, видимо, давно никто не ездил.

–  Щас, тут недалече ваша утопия. Хутор этот ваш. А то, плюньте вы – я вам такую дачу покажу тут неподалеку – сами уезжать не захочете. А эта… дрянь, а не дом, если честно.

Я промолчал.

Кучер оказался прав. В том месте, куда он нас привез, никакой Утопией и не пахло.

16

Утопия

Лесная дорога вывела нас на большую поляну, которую пересекал неглубокий овраг, поросший по краям густым кустарником. Сразу за оврагом стояла наша Утопия. Когда-то ее окружал невысокий забор, но теперь он местами упал, зиял дырами там, где доски сгнили и отвалились. Из всех строений тут была старая, заросшая травой изба с просевшей крышей, завалившаяся на один бок. Рядом – приземистый дощатый вход в погреб. Сзади – низкий сарай из серых от дождей и старости досок – тоже с выщербинами. Двор зарос высокой сухой травой, в которой можно было разглядеть едва заметную тропинку.

И никаких звуков жизни, если не считать пения птиц.

Мы расплатились с возчиком и попросили его ждать в деревне, чтобы вернуться в Голицыно. С тем он и уехал.

–  Ну что, Федор Иванович, вот и ваша Утопия. Все, как я и говорил. Пойдем смотреть?

Через овраг были переброшены мостки из двух досок. Шаляпин нерешительно остановился перед ними и попробовал доски ногой.

–  Ну, если меня выдержит, то уже чудо, – сказал он. – А вот как вы пройдете?

И все же мы перебрались на ту сторону, хотя подо мной мостки трещали и прогибались так, что я каждую секунду рисковал свалиться вниз. И хотя овраг был неглубок, но на дне его скопилась грязь – не хотелось лететь в нее кубарем, а потом ходить измазавшись, как золотарь.

Наконец мы подошли к избе. Дверь снаружи была веревкой примотана к гвоздю, торчавшему из косяка – вот и весь замок. Шаляпин достал револьвер, но я укоризненно взглянул на него:

–  Федор Иванович! Вы в кого собрались стрелять-то? Там же нет никого.

–  Точно?

–  Дверь-то снаружи замотана.

–  А, ну да… – Шаляпин спрятал револьвер в – карман.

Я оборвал веревку и отворил дверь. Изнутри пахнуло холодом и запахом гнили.

–  Темно… – пробормотал певец.

Я отстранил его и первым шагнул в избу. Несколько раз наткнувшись на кучи хлама и чуть не растянувшись во весь рост, я наконец добрался до окошка и кулаком вышиб хлипкие ставни. Свет, проникший внутрь, позволил нам увидеть совершено заброшенное жилище без каких-либо признаков жизни. Причем мерзость запустения была старой – человеческих рук эта изба не знала, наверное, много лет.

И пяти минут не потребовалось нам для того, чтобы понять – в доме нет ничего интересного. Мы перешли к сараю и проникли в него. Тоже – пусто.

–  Вот так-так! – сказал Шаляпин, сдвигая свою шляпу на затылок. – Ну и попали же мы в тупик, Владимир Алексеевич! Ни единого следа! Как же так-то? Куда же он привозил мальчиков?

–  Давайте осмотрим двор.

Мы разделились и обследовали все вокруг, бродя в густой сухой траве, но и это оказалось бесполезным.

–  Ничего! – крикнул мне Шаляпин, остановившись у низкого холмика с дверью – лаза в погреб. – Я еще тут посмотрю.

Он потянул за ручку двери погреба, и тут вдруг что-то как будто ударило мне прямо в сердце. Предчувствие.

–  Стойте! – крикнул я. – Не открывайте!

Но было поздно. Крышка погреба откинулась наружу, и Шаляпин внезапно отшатнулся от темного провала, побледнев как полотно и зажав нос пальцами.

–  Что там? – кричал я, продираясь к погребу сквозь траву.

Шаляпин только мотал головой и указывал пальцем вниз.

В одно мгновение я подбежал и, отпихнув певца подальше, заглянул в погреб. В темноте не было ничего видно, но я знал, что увижу, когда спущусь.

Я знал это точно.

Потому что запах, шедший снизу, не оставлял никаких сомнений.

Запах разлагающихся тел.

И в этот миг острая щепка вырвалась из двери в нескольких сантиметрах справа от меня и, кувыркаясь, улетела в небо. Только после этого я услышал звук выстрела.

Шаляпин продолжал зажимать нос и вытирать второй рукой слезы из глаз. Если он и слышал выстрел, то не придал этому никакого значения.

–  Беги! – закричал я певцу. – Стреляют!

Еще один выстрел – пуля свистнула у моего уха. Я инстинктивно прыгнул в сторону и толкнул Шаляпина:

– Стреляют! Беги же!

Певец растерянно заозирался, и тут новая пуля сшибла с него шляпу. Шаляпин метнулся к своей шляпе, но я толкнул его в бок. Он потерял равновесие, сделал несколько неверных шагов боком и… споткнулся о нижний край лаза в погреб.

Я не видел, как он упал внутрь.

Потому что, наконец, вспомнил про револьвер в своем кармане, вытащил его, зацепив за подкладку собачкой, и присел в траву, чтобы меня не было видно.

Новых выстрелов не было. Наступила тишина. Из подвала послышался стон и булькающие звуки. Шаляпина рвало.

–  Федор Иванович! – крикнул я. – Поднимайтесь по лестнице, только не высовывайтесь!

Через секунду из подвала раздался треск подломившейся ступеньки, приглушенная ругань и новые булькающие звуки.

Я же пытался сообразить, откуда стреляли. Сидя в траве, сделать это было непросто. Пришлось рискнуть. Я встал во весь рост и сделал несколько шагов вправо, а потом резко бросился в обратном направлении, стараясь не выпускать из вида лес и дорогу, по которой мы приехали.

Выстрел щелкнул незамедлительно – судя по звуку, стреляли из такого же «нагана», что были и у нас. Причем шел он из кустов на той стороне оврага. Но пуля снова прошла мимо. Я бросился к избе и, тяжело дыша, спрятался за одним из углов.

Ну что же, теперь мы были на равных. Я не видел стрелка. Но и сам был прикрыт старыми бревнами. Если Шаляпин высидит в погребе, то у нас будет шанс сыграть на равных.

Жаль, что Шаляпин этого понимать не хотел. Его голова вдруг появилась в проеме погреба.

–  Владимир Алексеевич!

Что за дурак!

–  Не вылезайте! – крикнул я. – Прячьтесь! У него револьвер!

Но певец упрямо мотнул головой и начал вылезать из погреба. Он не очень-то торопился, а у меня все похолодело в груди, когда я понял, сколько же времени он дает противнику, чтобы получше прицелиться!

Ну что же, оставалось только использовать эту глупость Шаляпина с пользой для дела.

Выстрел! Я заметил слабую короткую вспышку в кустах слева от мостков. И сразу перевел взгляд на певца – тот, слава богу, был жив!

–  Гиляровский! – орал Шаляпин, оглядываясь. – Что за черт! Где вы?

Я коротко высунулся из-за угла и махнул рукой:

–  Сюда! Бегом! Бегом!

И тут же воздух ударил мне в лицо – пуля прошла на расстоянии волоска от моих глаз – мне показалось даже, что я увидел мелькнувшую тень.

Через секунду Шаляпин был уже позади меня. Присев на корточки, он сорвал пук сухой травы и начал ожесточенно тереть рот и подбородок.

–  Владимир Алексеевич! Это ужас! Ужас! Что я видел там!

–  Федор Иванович, извините, но давайте-ка сначала разберемся с Воробьевым.

–  Вы думаете, это Воробьев стрелял?

–  Уверен. Кто еще? Наверное, выследил нас или мы его спугнули.

–  Вот ведь мразь!

Шаляпин сплюнул и встал, прижавшись к стене.

–  Дети там? – спросил я, осторожно выглядывая из-за угла.

–  Да, – мрачно ответил певец. – Я, наверное, теперь спать не буду. Что я там увидел!

Я промолчал.

Это было год назад, во время коронации Николая Александровича. Ходынка… Затоптанные, грязные тела мужчин, женщин и детей – со свернутыми лицами, поломанными руками и ногами, вдавленными грудными клетками – сотни трупов с запекшейся кровью на искаженных лицах… И я – бредущий между ними… Я тоже думал, что уже больше не усну. Но все проходит…

–  Будете, – буркнул я.

–  Что?

–  Я говорю, у него в револьвере осталось три патрона. А сидит он в кустах справа от мостков. И держит нас на прицеле.

–  И что же нам делать?

Я вспомнил пулю, удар воздуха в лицо. И соврал:

–  Если мы побежим, петляя, он растеряется. Две цели. На месте не стоят. А стреляет он плохо, вспомните – у него дрожат руки от употребления кокаина. Кстати, где ваш револьвер?

Шаляпин хлопнул себя по лбу и вытащил оружие.

–  Вот он.

–  Отлично. Итак. Я считаю до трех. Потом мы начинаем бежать. Я забираю вправо, а вы – влево. Петляем как зайцы. Отвлекаем его выстрелами. Главное – добраться до мостков. Около мостков ложитесь в траву и ждите. Дальше я сам. Понятно?

–  Понятно, – по-деловому ответил Шаляпин, но я видел, что он очень волнуется. Лицо его все еще оставалось бледным, но кожа на щеках, там, где ходили желваки, неестественно покраснела.

–  Тогда раз… два… три!

Мы выскочили из-за угла и побежали зигзагами к мосткам. Вернее, я побежал, а Шаляпин пристроился прямо ко мне за спину, моментально забыв все, что я ему говорил.

Выстрел! Еще выстрел!

–  Туда! Туда бегите! – закричал я Шаляпину, указывая револьвером налево от себя. Певец притормозил, а потом зайцем метнулся в указанную сторону. Мы почти добежали до мостков, когда раздался седьмой выстрел и Шаляпин упал.

Подстрелили или он действовал по моим указаниям? Я не стал проверять. Да и прятаться теперь смысла не было. Семь выстрелов. Значит, барабан револьвера пуст. На перезарядку потребуется меньше минуты, спасибо нашему военному ведомству – оно заказывало в Бельгии револьверы, в которых перезарядку можно было делать, только последовательно выталкивая стреляные гильзы шомполом. Одну за другой. Оно считало, что перезарядка сразу всего барабана увеличит скорострельность, а значит, и расход патронов. А если у Воробьева действительно трясутся руки, то и перезаряжать барабан он будет медленнее. И я, не останавливаясь, рванул через овраг по предательским доскам…

Выдержали! Прогнулись, но выдержали!

Вот теперь пришло и мое время стрелять!

Я метнулся к кустам, вытянув вперед руку с револьвером и пуская пулю за пулей, чтобы не дать Воробьеву время спокойно перезарядиться. Вломился в кусты, увидев перед собой черный скорчившийся силуэт и глянувшее навстречу белое лицо с небольшими усиками.

Я остановился, тяжело дыша, с револьвером, нацеленным в грудь капитану Воробьеву.

–  Ну, все, – сказал я тяжело. – Конец. Бросайте оружие, Воробьев.

Он поднялся. В одной руке у него был разряженный револьвер с откинутым в сторону барабаном. В другой – толстая трость с набалдашником из стального шара. Патроны валялись у ног убийцы.

–  Ну че? – спросил Воробьев тихо. – Че ты за мной шпионишь? Чего тебе надо?

Он бросил свой револьвер к ногам и перехватил трость как дубину.

–  Стой! – крикнул я. – Выстрелю!

–  Давай, – кивнул Воробьев.

Я прицелился ему в ногу и нажал курок.

Тихий щелчок. И все.

–  Семь, – сказал Воробьев. – Я считал.

Вот как? Я считал его выстрелы, прежде чем броситься в атаку, но и он считал мои. Пат. Вернее, никакой не пат – учитывая трость в его руках и мою полную безоружность. Впрочем, у меня было и свое преимущество. Если, конечно, оно все еще оставалось в ряду живых.

–  Федор Иванович! – крикнул я себе за спину.

–  Ау! – раздалось сзади.

Я перевел дух – все-таки Шаляпин жив. Слава богу!

–  Бегите сюда!

Воробьев зарычал и бросился на меня, замахнувшись.

Я нырнул вправо, уходя от палки.

С тупым стуком тяжелый набалдашник ударил в землю.

Сзади раздался треск и вопль проклятия. Доски все-таки не выдержали веса Шаляпина. Он снова упал – на этот раз в овраг. Да, сегодня ему не очень-то везет.

Воробьев развернулся и махнул своей тростью в мою сторону, задев по плечу.

Было больно, но руку он мне не сломал. Или я этого еще не почувствовал в горячке драки.

Играть в борьбу по правилам было некогда. Я просто кинулся на него, но Воробьев, размахивая своей «дубинкой», удержал меня на расстоянии.

Шаляпин, наконец, выбрался из оврага и побежал к нам. Увидев его краем глаза, я крикнул:

–  Стреляйте по ногам!

Шаляпин, не останавливаясь, выстрелил раз, другой – пули попали под ноги Воробьеву, не задев его. Но он хотя бы отпрянул.

Тогда я снова бросился на него, но он быстро, почти незаметно, шибанул мне набалдашником под дых, отчего я со стоном согнулся. Воробьев ногой повалил меня на землю. Я увидел его грязные сапоги у своего лица.

Разогнуться и встать я не мог – страшная стреляющая боль молнией пронзила нутро.

–  Стой! – услышал я голос капитана-убийцы. – А то…

С трудом взглянув наверх, я увидел, что Воробьев стоит надо мной, подняв трость. В любую минуту он мог опустить набалдашник мне на череп и тогда – все!

Оставалось надеяться, что Шаляпин все же выстрелит, не послушает его. Пуля быстрее руки.

С другой стороны, Шаляпин мог этого и не знать. К тому же сегодня на его долю выпало столько потрясений, что способность трезво оценивать ситуацию у певца совершенно исчезла.

Он остановился и опустил револьвер.

–  Брось! – потребовал Воробьев.

Шаляпин повиновался.

–  Иди сюда, – сказал Воробьев.

–  Зачем? – спросил Шаляпин.

–  Иди и ложись рядом. Ну!

–  Не пойду.

–  Щас я ему голову пробью.

–  Ага, я лягу, так ты и мне пробьешь тоже. И ему, и мне.

Воробьев нервно хмыкнул.

–  Точно. Или хочешь по-другому?

–  Как? – спросил Шаляпин.

Молодец, Федор Иванович, тяни время, дорогой, дай мне немного очухаться!

–  А вот так. Его я тут порешу по голове, а тебя порежу. Догоню и порежу.

Шаляпин, вероятно, настолько устал и перенервничал, что, казалось, совершенно не боялся. Весь измазанный грязью, собственной рвотной массой, какими-то маслянистыми пятнами – вероятно, из погреба, пылью травы, он стоял, сцепив руки за спиной, и невыразительно глядел из-под спутанных, мокрых от пота волос.

–  Воробьев. Ты же врач, хоть и бывший. Ты же человек, – сказал он совершенно спокойно. – Что ты тут из себя изображаешь? Озверел ты, что ли? Что ты ведешь себя как быдло, Воробьев, а?

Удивительно, но это возымело действие – убийца нахмурился и как будто вынырнул из омута кровавого бешенства.

Впрочем, я не стал ждать далее – вынырнет он или нет. Я быстро откатился в сторону и встал на колени. Воробьев метнулся за мной, но я уже вскочил на ноги. Получив страшный удар по ноге, я, не почувствовав в запале боли, правой рукой врезал ему прямо в грудь, отчего доктор отлетел в сторону и упал.

–  Поднимите револьвер и стреляйте в него! – крикнул я Шаляпину, хватаясь за отбитую набалдашником ногу.

Шаляпин не стал ждать – нагнувшись, он подхватил свой револьвер из травы и выстрелил. Мимо!

–  Да черт! – выругался я.

Воробьев дикой кошкой бросился на меня, взмахнув тростью.

Вот сейчас он меня и положит на этом самом – месте.

Выстрел! Воробьев запнулся на бегу и крикнул от боли. Кровь закапала из его правой руки.

Отбросив в сторону трость, Воробьев вцепился здоровой рукой в раненую – совсем как я секунду назад.

–  Ага! – крикнул Шаляпин. – Попал!

Шагнув вперед, я поднял трость Воробьева. Шар рукоятки придавал ей солидный вес.

Я приковылял к капитану и врезал ему тростью по спине. Воробьев со стоном упал.

Опершись на трость, я стоял над ним, пытаясь отдышаться.

–  Попал! – повторил с удовлетворением Шаляпин, подходя ко мне. – Но какой гад, а! Ведь он хотел вас убить, ей-богу!

Я кивнул и сплюнул на землю. Говорить я не мог – не хватало воздуха.

Наконец, сердце перестало бешено биться. Я со стоном, преодолевая боль в ноге, опустился на колени возле Воробьева, расстегнул ему ремень и, выдернув, связал им руки за спиной капитана, пока Шаляпин держал его повернутым набок.

–  Так-то лучше, – сказал я.

–  Сильно вам досталось? – спросил Шаляпин.

–  Ничего…

–  Ходить сможете?

–  Постараюсь. Вот что, Федор Иванович. Идите-ка вы в деревню, там нас ждет извозчик. Скажите ему – пусть поедет до ближайшего полицейского участка и вызовет нам сюда подмогу. А я пока тут посторожу нашего капитана.

Шаляпин кивнул и ушел в лес.

Через несколько минут солнце, как будто почувствовав, что самое страшное кончилось и можно больше не прятаться, выползло из-за облаков и пригрело мне спину. Воробьев застонал и приоткрыл глаза. Он лежал тихо, но по мелким движениям плечей я видел, что капитан старается ослабить ремень, затянутый на его руках.

Тогда я пригрозил ему его же палкой.

–  Лежите смирно, Воробьев. А то придется вас еще раз успокоить.

–  Да пошел ты… – И капитан выругался матерно. Но затих окончательно, не пытаясь высвободиться.

–  Сейчас приедет полиция, – сказал я ему, чтобы окончательно развеять все надежды на освобождение. – И отправишься ты прямиком в Бутырский замок.

Воробьев молчал. По его бледному, грязному от земли лбу, освещенному солнцем, потекли капли пота, оставляя светлые дорожки.

Нога сильно ныла, но я сумел с кряхтением сесть рядом с капитаном прямо на землю, и обыскал его карманы. В одном обнаружил складной нож, который отбросил подальше, но в пределах видимости, а во втором – уже виденную в его подземном «кабинете» железную коробочку с кокаином. Открыв коробочку, я увидел, что она наполовину пуста. Воробьев дернулся в мою сторону, но я оттолкнул его набалдашником трости.

–  Тихо!

Капитан нервно облизнулся, шмыгнул носом и отвел глаза.

–  Отвечай, ты убил мальчика на Хитровке? Ты зарезал?

Воробьев снова послал меня по матушке, не ответив на вопрос.

–  Ведь вы врач, Воробьев, хоть и бывший. Откуда же в вас столько дикости? Я же видел, что там, в погребе. Как же вы могли, а?

Капитан только дернул щекой.

–  Не хотите говорить – не надо. В полиции вас быстро разговорят. Посидите несколько дней в холодной без вашего марафета – сразу станете сговорчивее. Все расскажете – и про то, как детей опаивали, как их возили к профессору Войнаровскому, как потом отвозили сюда и тут убивали. Как один мальчик от вас сбежал, как вы его выследили и зарезали. Я ведь все знаю, Воробьев. Может быть, детали какие-то и не смогу понять, но в целом – все мне теперь понятно. Ведь это все из-за денег, да? Сколько вам Войнаровский платит, думая, что вы тут содержите прооперированных мальчиков?

–  Не твое собачье дело.

–  Как вам вообще удалось его впутать в это дело?

Воробьев уставился на меня холодными серыми глазами.

–  Впутать? – каркнул он. – Это я-то его впутывал? Не-е-ет! Ты, легавый, ничего и не понимаешь! Мы с Ильей – однокурсники. Вместе учились. Потом наши дорожки разошлись – он остался в Москве, а мне пришлось идти в армию.

–  Почему?

–  Да потому что денег не было. А в армии – там прямой доступ к… к нему.

Воробьев взглянул на коробочку, которую я держал в руке.

–  Это-то вас и погубило, – сказал я, держа коробочку так, чтобы убийца видел остатки порошка. – Я читал заметку про ваши опыты. Хотя какие это опыты! Одно воровство!

–  Неправда! – дернулся Воробьев. – Что ты понимаешь, ищейка! Я, может, человек теперь опустившийся. Да, убийца. Но я – врач! Они не могут украсть у меня все, чему я учился, что я испытал. Там, на Балканах, это были опыты! Опыты! – закричал он. – Настоящие эксперименты.

–  А у Войнаровского? Тоже эксперименты?

–  Илья – дурак, – буркнул Воробьев. – Это очевидно. Он считает, что можно заставить связки расти, если стимулировать их малыми токами. Не верю. Это невозможно.

–  И потому вы просто убивали мальчиков?

–  А где я их держать буду? – спросил Воробьев. – Тут, что ли? Мальчишки – тьфу – гнилой материал. Их не жалко. Хитровские нищеброды. Кому они нужны? Кто из них бы вырос? Бандиты. Сколько я этих бандитов лечил там, на Хитровке. Да я бы лучше зарезал каждого, кто ко мне обратился, – общество только спасибо сказало бы. Мальчики… Это не мальчики. Это животные. А опыты над животными – обычное дело.

–  Как же один из них сбежал от вас?

–  На вокзале утек, подлец, – пробормотал Воробьев. – Наверное, я дозу неправильно рассчитал. Пожадничал, думал – ничего, если останется немного и для меня марафета. Он очнулся перед поездом и сбёг. Пришлось потом…

–  Убили его вы, а сидит за это другой.

–  Наплевать, – сказал Воробьев. – Наплевать мне.

–  Зато мне не наплевать, – ответил я и с трудом поднялся, опираясь на трость капитана. Посмотрел на лесную дорогу – не возвращается ли Шаляпин. Нет, на дороге было пусто.

17

Доктор Воробьев

Я снова повернулся к капитану:

–  Зачем вы стреляли в нас?

Воробьев промолчал.

–  Послушайте, ваше дело полностью проиграно, так что молчать просто нет смысла. Вас опознает дворник в Подколокольном. Вас опознают хитрованцы, когда их прижмет Рудников. Вас опознают на вокзале. Вас опознают возчики с привокзальной площади в Голицыне. А уж когда полиция доберется до вон того погреба… Сами понимаете.

–  А что вы ко мне привязались? – крикнул Воробьев. – Все это – случайность!

–  Вот как? Случайность?

–  Там, на моей квартире, это ведь был ты? Я как услышал звонок – сразу из дома. Спрятался за угол. Жду – кто ко мне пожаловал? А тут ты со своим приятелем выходишь и начинаешь с дворником болтать. Я чувствую – все, пора сваливать. Кончились мои золотые деньки с Илюшей.

–  С Войнаровским? – уточнил я.

–  С ним. Хотел взять у него еще денег, прежде чем совсем исчезнуть. На дорожку взять. Но домой к нему лишний раз ходить опасно. Я и поперся в больницу на диспут. Думал, поймаю его после и скажу – Палыч, аппарат барахлит, дай денег.

–  Какой аппарат?

–  Электрический. Он же думал, что я по его указанию аппарат купил и тут мальцов током поджариваю, чтобы связки у них росли быстрее. Придурок! Пришел – а тут снова ты и твой дружок! Тогда я уже понял, что вы меня совсем обложили. И к Илье подбираетесь. То есть надо кончать со всем и ложиться на дно.

–  А сюда зачем приехали?

–  Спалить тут все хотел, чтобы концы обрубить. А на вокзале – смотрю – тю! Знакомые физиономии! Сел в другой вагон. Потом в Голицыне видел, как вы с извозчиками говорили. Уехали. Взял другого… Что там говорить – я как увидел, что вы в погреб заглянули, так и подумал – кончать вас надо. Тут место тихое, деревня за леском. А и услышат выстрелы, подумают – кто-то охотится.

–  Стреляете вы не очень, – с издевкой сказал я.

–  А черт! Руки подвели…

–  Хотя был момент, когда чуть не пристрелили меня.

–  Жаль, не попал!

Как странно – получалось, что все это время мы, как в танце, то сходились, то расходились. И при этом мы с Шаляпиным и не подозревали, что, выслеживая Воробьева, сами служили для него объектом слежки!

–  Эге-гей! – донесся из леса зычный голос Шаляпина. – Владимир Алексеевич! Иду!

Я встал и замахал рукой шедшему по дороге певцу. В этот момент Воробьев попытался пнуть меня ногой, но я отошел на шаг и пригрозил пленнику тростью.

–  Лежите уже! – сказал я. – Все кончено.

Воробьев отвернулся. Я высыпал кокаин из коробочки на траву и растер ногой.

–  Конечно! – процедил Воробьев, не поворачиваясь. – Ваша взяла. Ненавижу. Как же я вас всех ненавижу!

–  За что?

–  Вы всё испортили! Чистенькие, добренькие!

Он повернул ко мне искаженное болью лицо.

–  Смотри, до чего я дошел! А разве я виноват? Нет. Это ты виноват!

–  В чем же?

–  Ты. И такие, как ты.

Шаляпин быстро приближался.

–  Знаете, Воробьев, – сказал я. – Болтайте поменьше про то, что кто-то виноват в вашем положении. Вы сами виноваты. Разве не вы начали эти опыты над солдатами только для того, чтобы доставать кокаин?

–  Неправда! Я хотел помочь армии! А эти умники обвинили меня в том, что я издеваюсь над ранеными!

–  А разве вы не издевались?

Воробьев сплюнул, но неудачно – попав слюной себе на щеку.

–  Наука требует…

–  Чего? Издевательств?

–  Все так делали! Нельзя вылечить, не ставя опыты.

–  Но есть собаки, мыши… Академику Павлову было достаточно собак.

–  Собаки! Дурак! Профан! Собаки только в самом начале. Чтобы убедиться в методе, надо делать опыты над людьми! Павлов твой кого-нибудь вылечил? Опытов он поставил много, но это только базис…

–  Ну да, – сказал я. – Читал я про докторов, которые тайно ставили опыты над своими пациентами. Все они плохо кончали.

Тут уже подошел Шаляпин.

–  Ну как? Не пытался сбежать? Скоро приедут за ним – я распорядился.

Воробьев даже не обратил внимания на певца.

–  Да, вот такова награда за прогресс. Меня бросили на самое дно. Заставили жить в грязи, пользовать нищих и воров…

–  О чем это он? – спросил Шаляпин.

–  Говорит, что не виноват.

–  Не виноват? – помрачнел Шаляпин. – Это после того, что я увидел в погребе? Не виноват?

–  Идите к черту! – завопил Воробьев. – Я же говорю – это были не люди! Материал! Подонки общества.

Федор Иванович присел на корточки и, схватив Воробьева за лацканы, рывком приблизил его лицо к своему.

–  Слушай, гнида, смотри на меня! Я тоже был таким вот – материалом. Нищим мальцом. Сыном сапожника, пьяницы. Смотри на меня! Теперь я – Шаляпин! Мне аплодируют тысячи людей! Я пою на лучших сценах, в лучших операх! А ведь попадись я тебе лет десять назад – и я мог бы лежать в том погребе. Откуда ты знаешь, свинья, у кого какое будущее? Ты Бог? Говори, сволочь, ты Бог?

–  Пошел к черту.

Шаляпин толкнул Воробьева обратно на землю. Лицо его пошло красными пятнами. Встав, он вдруг сильно ударил ногой по ребрам Воробьева.

–  Это тебе за «материал»! А остальное получишь на каторге.

18

Освобождение

Полиция прибыла через час. Из Голицына приехало сразу два экипажа – в одном из них прибыл полицейский фотограф с аппаратом. Нас с Шаляпиным попросили задержаться, чтобы допросить как свидетелей. Пока следователь опрашивал Воробьева, остальные начали вытаскивать из погреба разложившиеся тела детей. Шаляпин отвернулся и, присев на трухлявый пень, курил папиросу за папиросой – он не мог смотреть. Да и я, хоть и был привычен к зрелищу смерти, через несколько минут присоединился к нему. Полицейские повязали платки на лицо – чтобы хоть немного уменьшить ощущение зловония, исходившее от трупов.

Мы с певцом молчали.

–  Господин Гиляровский, пожалуйте сюда! – позвал меня освободившийся следователь.

Я подошел и честно ответил на все вопросы. Под конец полицейский спросил меня:

–  Разрешите поинтересоваться, господин Гиляровский, а какова ваша заинтересованность в этом деле? Решили материальчик в газету написать?

–  Моя заинтересованность самая что ни на есть личная. Из-за моей неосторожности в тюрьме сидит один человек, которого обвинили в этих убийствах. – Я махнул рукой в сторону ряда лежавших тел, над которыми фотограф устанавливал свой аппарат. – Потому я взял себе за обязанность попытаться его вытащить из тюрьмы.

–  Рискованно, – сухо заметил следователь. – Зря вы не передали дело в руки полиции. Играетесь в сыщика? Могли бы и до смерти доиграться.

Я кивнул.

–  Прошу вас больше так не делать. Попросите теперь ко мне господина Шаляпина. Кстати… Это тот самый Шаляпин?

–  Да.

–  О!

Я вернулся к Шаляпину и передал ему, что следователь просит на допрос. Разговор Шаляпина с полицейским был долгим – с моего места было видно, что следователь польщен тем, что ему попался такой импозантный свидетель. Наконец, они пожали друг другу руки.

–  Поедем? – спросил я. – Наш извозчик все еще ждет.

–  Поедем.

–  Хорошо. Только с фотографом переговорю. Подождете еще минутку?

Как только мы выехали на Смоленский тракт, потемнело, пошел дождь.

–  Хоть умоемся, – заметил Шаляпин.

–  Как вы, Федор Иванович?

–  Скверно.

–  Вспоминаете погреб?

–  И это тоже. А еще и другое. Вот, казалось бы, сделали мы хорошее дело – нашли убийцу, отдали его в руки правосудия. Радоваться надо бы. А на душе паршиво. Убийцу мы нашли, да вот убитых мальчиков не воскресить. В книжках про сыщиков все не так. Там никто особо про мертвецов и не беспокоится. Ну, убили и убили. Главное – хитрость главного героя. Злодей. Вот главные лица. А в нашем случае, я так думаю, главные – те, кого сейчас дождиком мочит перед погребом. Ведь за что их убили, Владимир Алексеевич? За что?

–  За деньги, Федор Иванович.

–  За паршивые деньги…

Я искоса бросил взгляд на Шаляпина.

–  За деньги и кокаин.

Шаляпин промолчал, а потом вдруг признался:

–  Знаете, Владимир Алексеевич, я ведь тоже кокаином балуюсь иногда… У нас, артистов, это… Это модно. Но теперь – ни крупинки! И друзьям буду запрещать. До чего же может довести этот проклятый кокаин! Водку пить – пожалуйста. Но кокаин…

На следующее утро, выполнив необходимые формальности, мы с Шаляпиным стояли у ворот Пугачевской башни Бутырского замка. Дождь, начавшийся вчера, шел всю ночь. Не прекратился он и теперь. Мы стояли под зонтами, полностью застегнувшись и надвинув шляпы поглубже.

Наконец, дверь в воротах открылась, и наружу выбрался промокший Блоха, держа в руках маленький узелок.

–  Привет, старина! – сказал я шарманщику. – Ну вот и все. Как обещал.

Блоха робко кивнул.

–  Поймали, стало быть, убивца?

–  Поймали.

–  Говорят, это Полковник?

–  Он.

Блоха снова кивнул, не глядя на меня.

–  Ты уж прости меня за то, что попал сюда. Это все Рудников устроил.

Блоха еще раз кивнул.

–  Мальцов моих тоже нашли?

–  Да. Девять человек. Все мертвые.

Блоха кивнул третий раз.

–  Упокой Господь… упокой Господь…

–  Ты сейчас куда?

–  Домой пойду.

–  На Хитровку?

–  Да.

–  Поехали на извозчике, – предложил Шаляпин. – Довезем тебя.

Блоха испуганно посмотрел на Шаляпина:

–  Спасибо, барин, мы не гордые, пешком дойдем.

–  Да какой я барин? Давай, поехали.

–  Нет, – сказал просто Блоха. – Благодарствуйте. Но я как-нибудь сам, пешочком… Подышу воздухом…

Он поклонился и пошел прочь.

–  Вот странный человек! – с досадой сказал Федор Иванович. – Вы ради него столько всего сделали, а он даже спасибо не сказал.

Я проводил сгорбленную фигуру Блохи взглядом, а потом повернулся к певцу:

–  Ведь это он не со зла. Просто мы для него – как тени из другого мира, понимаете?

–  Из какого другого мира?

Я пожал плечами:

–  Из другого. Теперь из другого. Когда-то и мы с вами жили в его мире. А теперь…

Шаляпин достал папиросу и закурил.

–  Ну и черт с ним.

Мы двинулись в сторону флигеля Шаляпина, обходя лужи.

–  А как с профессором Войнаровским? – спросил Федор Иванович. – Его уже арестовали?

–  За что? – спросил я. – Войнаровский был обманут Воробьевым. Сам он – не убийца.

–  Как же незаконные опыты?

–  А вдруг он у мальчиков в бессознательном состоянии брал подпись под разрешением?

–  Ну, – с сомнением сказал певец. – Это ваше предположение.

–  Войнаровский – известный профессор. Полиция будет долго тянуть, прежде чем предъявить ему обвинение. Это может вызвать шум. Еще может оказаться, что среди его клиентов – влиятельные люди. Что им до хитровских мальчишек, если речь пойдет о таком уважаемом докторе?

–  Мерзость!

Я переменил тему:

–  Когда премьера вашего «Годунова»?

–  Через два дня.

–  Хватило ли вам наблюдения за Воробьевым в качестве детоубийцы? Для роли Бориса Федоровича?

Шаляпин задумчиво поджал губы:

–  Нет… Слушайте, Владимир Алексеевич, я понимаю, что это с моей стороны выглядит придирчивостью, но Воробьев – это тоже не то, как и Акулина.

–  Отчего?

–  Годунов – человек. Воробьев – уже давно нет. Годунов у Пушкина убивает Димитрия, чтобы освободить себе путь к власти, он глубоко внутрь хоронит воспоминание о своем злодействе. Но оно рвется наружу и ранит сердце царя. Это – как зверь в клетке, которого Борис пытается удержать, но прутья клетки оказываются как воск. Димитрий – кошмар Годунова. А наш Воробьев, мне кажется, как убьет, так тут же и забудет. Простите, но Воробьев – не то. Опять не то. Видимо, придется придумывать самому. А это – плохо. Наша фантазия намного беднее того, что показывает нам жизнь…

Мы подошли к крыльцу флигеля.

–  Ну что же, Федор Иванович, – сказал я. – Есть еще один шанс для вас.

–  Какой?

–  Как я говорил, полиция будет тянуть с обвинением Войнаровскому. А вот мы тянуть не будем. Если завтра в полдень вы поедете со мной, то покажу я вам такого детоубийцу, который вам нужен.

Шаляпин схватил меня за руку:

–  Поедем к Войнаровскому?

–  Да.

–  А если его не будет дома?

Я усмехнулся:

–  Будет. Я послал ему записку от вашего имени с просьбой принять для новой консультации.

19

Признание профессора Войнаровского

Войнаровский еще ничего не знал и ни о чем не догадывался. Когда Шаляпин представил меня как своего друга, он провел нас в кабинет, обставленный с хорошим вкусом и напоминавший скорее библиотеку ученого, чем приемный покой врача, и усадил в кресла. Приказав подать кофе, Войнаровский сел за стол и начал разговаривать с певцом о его мнимой болезни горла. Мягко, но уверенно склоняя к глубокому исследованию и продолжительному лечению. Он производил впечатление очень уверенного в себе и очень внимательного человека – трудно было даже поверить в то, что именно Войнаровский виновен в том, что нам открылось.

–  Не буду пугать вас, Федор Иванович, – говорил он. – Пугать любят шарлатаны, чтобы вытащить у пациента как можно большую плату за лечение. Я же пугать вас не буду и скажу то, как есть. Если существует сомнение, то врач просто обязан предположить самое худшее. Обыкновенно наши опасения не подтверждаются, и мы со смехом рассказываем об этом нашим пациентам. Но хуже, если врач проявит беспечность и не увидит зародыш опасной болезни, чтобы успеть легко и без страданий ее подавить. Поэтому позвольте я сперва вас подробно осмотрю.

Шаляпин продолжал играть в безобидного пациента, но тут я слегка двинул своим коленом по его ноге.

–  Простите, профессор, – сказал я. – Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу. Но прежде чем вы приступите к осмотру Федора Ивановича, хочу задать вам один вопрос.

–  Какой?

–  Знаком ли вам некто Аркадий Степанович Воробьев?

Войнаровский вздрогнул и впился взглядом мне в лицо.

–  Почему вы спрашиваете? – В голосе его послышалось страшное напряжение.

–  Потому как вчера мы с Федором Ивановичем имели с ним одну интересную беседу, – ответил я, твердо встречая взгляд профессора.

Войнаровский встал.

–  Прошу покинуть мой дом, – сказал он. – Федор Иванович, я не ожидал-с, что вы опуститесь до такого…

–  До какого? – невинно спросил Шаляпин.

–  До шантажа-с! – выкрикнул профессор. – Вон! Подите вон или я кликну дворника. И он оттащит вас в участок!

–  Господин Войнаровский, – спокойно сказал я. – Поймите простую вещь. Полиция скоро придет за вами. За вами! Понимаете? Мы вовсе не шантажисты.

–  Ничего не хочу слышать! – продолжал бушевать Войнаровский. – Вон!

Я тоже встал.

–  Ну хорошо! – сказал я. – Желаете говорить громко, извольте! Вчера близ Голицына в погребе были найдены трупы тех мальчиков, которых вы оперировали.

Я как будто ударил Войнаровского ножом в сердце. Он распахнул рот и вытаращил на меня глаза. Простояв так несколько секунд, профессор рухнул в кресло.

–  Вранье! – выдавил он.

Я снова сел.

–  Федор Иванович не даст мне соврать. Мы знаем всё про ваши опыты. Про то, как Воробьев поставлял вам мальчиков с Хитровки. Про то, как вы делали им резекцию связок, про то, как вы намеревались заставить их регенерировать по направляющей нити с помощью слабых токов. Про то, как вы давали деньги Воробьеву, чтобы он содержал мальчиков за городом в специально обустроенном доме. И можно было бы еще говорить, что это – опыты. Пусть незаконные, но ради спасения тысяч других людей. Это было бы действительно сенсационное открытие, не спорю. Но зато вы не знаете того, что знаем мы. Воробьев вовсе не содержал мальчиков за городом. Он убивал их и сбрасывал тела в погреб. А сам получал от вас деньги и покупал на них ко-каин.

Войнаровский слушал, схватившись за сердце. Наконец он отрицательно замотал головой.

–  Чушь! Чушь! Я докажу вам!

Он тяжело встал и подошел к бюро, откуда вытащил стопку писем.

–  Вот отчеты, которые мне присылал Воробьев. Подробные профессиональные отчеты. По каждому мальчику. Вот, смотрите! Или вы скажете, что я их сам себе писал?

Я взял отчеты и, не глядя, положил их перед – собой.

–  Профессор, скажите, а вы сами ездили туда, где содержались мальчики? Хотя бы разочек?

–  Нет.

–  Почему?

–  С какой стати мне отвечать вам?

–  Не хотели, чтобы вас там видели? – спросил Шаляпин.

–  Положим! Опыты были не совсем… официальны.

–  Профессор, – спросил Шаляпин, пристально глядя на Войнаровского. – А мальчики давали свое согласие на операцию?

–  Они были больны! – вскипел снова профессор. – Я спасал их, вы что, не понимаете? Воробьев привозил мне мальчиков с раком горла. Это очень распространенная болезнь среди людей их профессии и мест жительства. Если бы не я, они скоро бы умерли в мучениях. К тому же все мальчики – сироты, а значит, нет опекунов, которые дали бы согласие на операцию.

–  Вы сами диагностировали рак горла?

Войнаровский перевел взгляд на меня. Теперь в нем начинала читаться усталость и, пожалуй, сомнение.

–  Нет. Я доверял своему другу Аркадию. Он очень опытный врач.

–  Вы знаете, почему ему запретили практиковать?

–  Да, я читал про эту историю в газете. Но я согласен с Аркадием – его оклеветали. Мои коллеги, увы, иногда играют в доброту, забывая, что от этой показной доброты страдают и умирают тысячи людей. Развитие медицины невозможно без опытов над людьми. Кто-то должен взять этот крест на – себя…

–  А вы не предполагали, что Воробьев обманывает вас? Что мальчики страдали от обычного ларингита?

–  Зачем ему обманывать меня?

–  Из-за денег, вы же платили ему за каждого пациента. Платили?

–  Платил, – устало сказал Войнаровский. – Но я все равно не верю вам. Я знаю Аркадия со студенческой скамьи. Он действительно очень опытный врач.

–  Он наркоман, – жестко сказал Шаляпин.

Войнаровский махнул рукой:

–  Бросьте, кокаин не дает зависимости. Это доказанный факт.

–  Физической, – сказал я. – А как насчет моральной?

–  Не верю. Не доказано. И вообще, что вы лезете в ту область, в которой ничего не понимаете? Вы лучше почитайте отчеты. Судя по ним, мы почти добились успеха. У половины мальчиков начали восстанавливаться связки.

Я вытащил из кармана пакет и положил его сверху отчетов.

–  Пожалуйста, посмотрите вот эти фотографии.

Войнаровский сначала сидел не двигаясь. Потом протянул руку. Мне показалось, что он делает это с трудом, как будто сопротивляясь страшному. Наконец он взял конверт, раскрыл его и достал фотографии, которые отпечатал для меня фотограф. Просмотрев две или три, он со стоном уронил их на стол и закрыл рукой побледневшее лицо. Потом встал и попытался отступить, но наткнулся на кресло, запутался в нем и с грохотом уронил на пол.

Я взглянул на Шаляпина. Тот не отрываясь следил за Войнаровским и даже слегка поднял свою руку к лицу – как будто повторяя жест профессора.

Как будто испугавшись, профессор метнулся в сторону и вдруг застыл. Сделав несколько тяжелых вялых шагов к столу, он снова вгляделся в фотографии, опять закрыл лицо руками и глухо простонал:

–  Боже! Боже мой! Что я наделал!

20

Сцена с курантами

Если бы не Шаляпин, я бы не попал на премьеру «Бориса Годунова», потому что все билеты давно были выкуплены – даже на приставные стулья в проходе. Но Федор Иванович дал мне пропуск в свою ложу – по контракту он мог сажать туда своих знакомцев безо всякого билета. Когда я пришел, там уже были двое – художник Коровин и молодая чернявая дама – как я позднее выяснил, будущая супруга Шаляпина, итальянская балерина Иола Торнаги. Тепло поздоровавшись с обоими, я сел в углу ложи и посмотрел в зал. Здесь была вся Москва! У меня даже мелькнула мысль – брось я сейчас бомбу вниз, в партер – и весь центр Первопрестольной бы опустел! Впрочем, тут же и устыдился этой кровожадной мысли, потому как заметил много знакомых. Да и дамы были прелестны…

Наконец, публика расселась по местам, затихла буйная галерка, за режиссерский пульт под аплодисменты поднялся Труффи. Поклонившись залу, он обернулся к оркестрантам и поднял свою палочку.

Не могу сказать, что музыка сразу и прочно захватила меня. «Годунова» уже ставили и в Петербурге, и в Москве – в Большом. Бедная галерка принимала оперу на ура, критики в партере негодовали. Причем музыка в этом была не так уж и виновата – главное, что вызывало шиканье партера, – сама идея преступного царя. С одной стороны, правление Бориса было мудрым, хоть и тяжелым. С другой – он был показан убийцей царевича Димитрия. Хотя давно было доказано, что обвинение оказалось простым наветом. Это не нравилось партеру, но очень нравилось галерке.

Честно скажу, первое действие меня не захватило. Вообще, пока на сцену не вышел Шаляпин, спектакль шел… обычно. В меру гладко, в меру живописно – меня даже больше интересовали декорации сидевшего рядом Коровина, нежели игра и пение артистов. Но Шаляпин все переменил.

Его Годунов тревожил. Я даже не слушал, что он поет – смотрел только, как он поет. Годунов Шаляпина казался умным, опытным человеком, несущим на плечах тяжелый груз правления с полным осознанием своей не божественной, а человеческой миссии. Царь-отец. Но не в том, привычном русскому человеку образе «царь-батюшка», отец страны и народа, нет! Любящим отцом он был только для своей семьи – для сына Федора и дочери Ксении.

Шаляпин сумел так хорошо и сильно показать это, что я невольно взглянул на него по-другому. Ведь он играет нынешнего российского императора – Николая Александровича! Умные люди потихоньку говорили мне, что царь ставит свою семью частенько выше государственных интересов. Что он тяготится короной. Что кажется иногда – он скорее мечтает о жизни частного лица, чем самодержца всероссийского! Умно, подумал я. Ни один критик не позволит себе провести параллель между Борисом и Николаем. Но параллель эта очевидна – не зря галерка с таким восторгом встречала оперу, в которой народ и царь противопоставлены друг другу!

–  Слушайте теперь, – шепотом сказал мне Коровин, – сейчас начнется сцена с курантами. Я видел ее вчера на генеральной репетиции. Это что-то! Федя превзошел сам себя. Если он сейчас споет, как вчера, успех будет обеспечен.

Шаляпин, облаченный в царские одежды, остался на сцене один.

Уф, тяжело! Дай дух переведу…

Я чувствовал, вся кровь

мне кинулась в лицо

и тяжко опускалась.

Голос его стал глухим. Я не знаю, как так можно петь, чтобы чуть ли не шепот твой был слышен каждому в зале – глухой твой ропот, почти бормотание. Я несколько раз потом слышал Федора Ивановича в этой роли в Большом, но никогда он так не пел больше.

О, совесть лютая,

как тяжко ты караешь!

Да, ежели в тебе пятно единое,

единое случайно завелося,

о, тогда беда:

и рад бежать, да некуда!

Годунов тяжело оперся рукой о тронное кресло. Он даже наклонил его – оно стояло на передних ножках, балансируя.

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

и тяжко, тяжко станет,

что молотом стучит в ушах

упреком и проклятьем…

И душит что-то…

Душит…

Вдруг Шаляпин резко толкнул трон вперед, и тот с грохотом упал, заставив зал вздрогнуть. Вздрогнул и я – перед глазами встал профессор Войнаровский, запутавшийся в своем кресле и уронивший его.

И голова кружится…

И мальчики,

да, мальчики кровавые в глазах!

Годунов метнулся в сторону, потом медленно, словно преодолевая сопротивление сильного ветра, вернулся к упавшему трону.

Вон… вон там, что там?

Там, в углу…

Колышется, растет…

Близится, дрожит и стонет…

Чур, чур…

Не я… не я твой лиходей…

Чур, чур, дитя!

Руками он закрыл лицо, и голос его доносился глухим стоном сквозь пальцы. Зал затаил дыхание, завороженный этим рыдающим пением, а я снова видел перед собой профессора Войнаровского, его закрытое руками лицо и голос: «Боже! Боже мой! Что я наделал!»

Не я… не я… Нет, не я!

Воля народа! Чур, чур, дитя! Чур!

Господи!

Ты не хочешь смерти грешника,

помилуй душу преступного

царя Бориса!

В наступившей полной тишине вдруг послышалось женское рыдание из партера…

А потом – взрыв аплодисментов, гул общего «браво»! Настоящая истерика…

Коровин вскочил, аплодируя. Иола сидела, прижимая руку ко рту. Наверное, я один в зале не хлопал и не кричал от восторга. Нет, не потому, что талант Шаляпина не тронул меня. Безусловно, ему удалось в точности передать ужас человека, открывшего для себя бездну ужаса. Я молчал по другому поводу. Во внутреннем кармане моего пальто, оставленного в гардеробе, лежала сегодняшняя газета, сложенная кверху заметкой о том, что сегодня утром известный московский врач, профессор П. И. Войнаровский, был найден в собственном доме мертвым. Полиция констатировала самоубийство. Он принял цианистый калий.

Эпилог

Через два дня вечером я сидел дома, когда в дверь вдруг позвонили.

–  Маша, посмотри, кто там, – крикнул я жене.

Я услышал, как она открыла дверь, с кем-то поздоровалась, а потом позвала меня:

–  Володя, это к тебе. Заходить не хотят!

Я вышел в прихожую и обнаружил на пороге удивительную троицу. Впереди стоял Блоха собственной персоной. За ним – Акулина, кутаясь в старый свой платок. А за ними каланчой возвышался вышибала Лавров – на моей памяти он вообще впервые покинул «Каторгу».

–  Здорово, – пробасил Лавров. – Пришли к тебе поклониться. За то, что Блоху из Бутырок вытащил.

–  Да проходите вы в комнаты, – пригласил я.

–  Нет, – ответил Лавров. – Еще наследим. Да и мы на минутку.

Акулина молчала. Блоха же шагнул вперед и поклонился.

–  Прими от общества, – сказал он, запустил руку в карман и вытащил оттуда сверток.

–  Что это?

–  Подарок.

–  Бери-бери, – рыкнул Лавров. – Вещица хорошая, чистая. Это от хитровского общества тебе, репортер. За доброту твою.

–  Так, значит, на Хитровку мне больше путь не заказан? – спросил я.

–  Примем как дорогого гостя, – ответил Лавров.

Поклонилась и Акулина.

–  Спасибо.

Снова поклонившись, хитровская делегация ушла. А я, заперев дверь, вернулся в кресло и принялся разматывать бумагу, которой был завернут сверток.

–  Что там? – полюбопытствовала Маша, подойдя.

Я развернул подарок, уронил его на колени и расхохотался! Чистая вещица!

На коленях у меня лежал массивный серебряный портсигар с надписью: «Ф. И. Шаляпину от благодарной публики».

Content

Андрей Станиславович Добров
Украденный голос
Гиляровский и Шаляпин

Вступление

1 Сулхановские шашлыки

2 «Каторга»

3 Украденный голос

4 Мальчик-загадка

5 Тайна рисунка

6 Доктор трущоб

7 Подземная Хитровка

8 Болдоха

9 Подземный кабинет

10 Квартира Полковника

11 Сила искусства

12 Охота на Полковника

13 Дом профессора

14 Диспут

15 Голицыно

16 Утопия

17 Доктор Воробьев

18 Освобождение

19 Признание профессора Войнаровского

20 Сцена с курантами

Эпилог