Бестселлеры Голливуда

Макс Аллан Коллинз

НА ЛИНИИ ОГНЯ

по оригинальному сценарию

ДЖЕФФА МАГУАЙРА

Макс Аллан Коллинз

НА ЛИНИИ ОГНЯ

Джиму Хоффману, навострившему «взгляд» много лет назад.

«Если кто-нибудь пожелает посвятить свою жизнь мне, никто не волен помешать ему».

Президент Джон Ф. Кеннеди

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сон был всегда одним и тем же.

Жаркий, но прекрасный день в Далласе. Он стоит на подножке машины, следующей в эскорте сразу же за… Он нервничает — в Техасе достаточно людей ненавидят президента, а Он здесь, чуть-чуть впереди, улыбается, машет рукой, а рядом его прекрасная жена…

Президент и Первая леди. Во всем черном и белом. И он тоже.

И они движутся. Совсем как в хронике. Старый-старый документальный фильм, запечатлевший его. Вот его дело: он смотрит в толпу и ищет пустые или враждебные лица, любое подозрительное движение или звук. А потом он услышал это: внезапный подозрительный звук, но, должно быть, это была хлопушка.

Или нет?

И так же, стоя на подножке машины, он повернулся медленнее, чем в замедленной съемке, туда, к тому лимузину, в котором сидел президент — он не ранен? Боже, президент ранен!

И он замер в шоке, в столбняке. Он — агент Секретной службы Фрэнк Хорриган застыл в кадре с выпученными глазами, раскрытым ртом, а рядом страшнее, чем в фильме ужасов, медленно, прямо из головы президента извергалось маленькое кошмарное облачко из крови, мозга и кости, и только это кровавое извержение было не черно-белым, а цветным, насыщенным, ярким.

И так же, как много раз в последние десятилетия, Фрэнк Хорриган встал с постели весь в поту, задыхаясь, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса.

И стыда.

Он слышал, что многие люди видят только черно-белые сны, но у него это был единственный черно-белый сон, и он всегда обрывался этой ужасной цветной вспышкой. Было время, когда он видел этот сон каждодневно. А теперь редко — раз в несколько месяцев.

Но, быть может, он легче справлялся с ним, когда тот был постоянен.

Он включил лампу, и свет ослепил его, подобно вспышкам фоторепортеров, толпящихся вокруг президентов, которых он охранял. На столике у его кровати стояли две фотографии, и одна из них была столь же стара, как память, всполох которой пробудил его этой ночью.

Так, словно жест мог успокоить его или вернуть к реальности, он прикоснулся к резной деревянной оправе фотографии, увеличенной копии снимка, сделанного им на пикнике в государственном парке. На фото застыли, улыбаясь, его прекрасная темноволосая жена и не менее обворожительная темноволосая дочка, которой было тогда всего пять лет. На другом снимке тоже была дочь, давно взрослая женщина, хоть и столь же милая, как ее маленькая предшественница. Рядом был ее муж Харольд. «А я здесь, — думал он, — все еще играю в полицейских и воров».

Но эта игра и была всем, что у него было. Она и еще игра на фортепьяно. Он никогда не жил прошлым.

Конечно, он мог умереть много раз, но разве то, что было — было плохо?

Он знал, что теперь он не сможет заснуть, и, как был, в одних пижамных штанах, промокших от пота, он встал: его загорелое тело выглядело одновременно и моложе и старше, чем на самом деле — подтянутое, мускулистое и испещренное шрамами, некоторые из которых оставили пули.

Но не пуля из Далласа. В тот день он остался невредим. Если б тогда пуля досталась ему, возможно, страна, безопасность которой он охранял так много лет, не утратила бы свою веру в его службу. Но в этом случае он бы не знал об этом, ибо не был бы жив.

Он вошел в маленькую жилую комнату — его небольшая квартира на улице «К» была холостяцки не прибрана, но даже в кромешной тьме Хорриган безошибочно обошел груды компакт-дисков, пластинок и музыкальных журналов, пробираясь к единственной собственности, которой он не шутя гордился — к стереокомплекту «Onkio». Он вставил альбом Майлса Дэвиса «Нечто голубое» в компакт-проигрыватель и погрузился в плещущие волны настроения музыки.

Музыка омывала его.

Он вздохнул, словно пытаясь выветрить из себя сон, и, подойдя к небольшому столику-бару, налил себе немного ирландского виски «Джеймсон». Он присел на софу у окна, легкий сентябрьский ветерок мягко, как призрак, прикасался к широким полотнам занавесок, лениво колебля их. Он выглянул на улицу, отдавшуюся неспешному дождю и ночным фонарям, играющим на ее влажной и блестящей поверхности.

Фрэнк Хорриган когда-то был красив. Он все еще был красив, как бывают красивы скалы и камнепады. Впрочем, он никогда не заботился о своей внешности. Каждый год лишь сильнее проявлял его жесткую маску: узкие прорези глаз, крутые уступы челюстей. Маска казалась абсолютно непроницаемой, и ничто не выдавало в ней ни жалости, ни сожаления. И только волосы редели, и терпение иссякало.

Раньше многие вечера он проводил в баре неподалеку от дома, где ему позволяли подолгу играть на пианино. Конечно, он делал это совершенно бесплатно. Он был не слишком хорошим музыкантом, чтобы требовать денег, но музицировать в свое удовольствие он мог, когда угодно.

Теперь, сидя в своей квартире, он понемногу потя-" гивал виски, стремясь подольше сохранить во рту аромат душистого тепла. Но допив, он не позволил себе больше ни капли. В баре было достаточно запасов, но он останавливал себя. Даже после всех этих лет он не мог забыть голос бывшей жены, произносящей столь сакраментальное слово: «Спиваешься?»

Поэтому он избавился от этой проблемы. Его работа, его долг, его место на линии огня — все это заставляло, пусть даже сжав зубы, отказаться от выпивки.

Он вернулся в спальню на кровать. Блюзовые, джазовые тона Майлса Дэвиса словно крались за ним, защищая его. И тепло виски и труба Майлса успокоили его.

Он уснул и уснул крепко. Сон больше не вернулся к нему.

В эту ночь.

Митчел Лири — Митч для друзей, тех, что еще были живы, — просто улыбался. Однако его почти полностью безволосая голова с высокими, четко прорисованными скулами и маленьким подбородком скорее напоминала ухмыляющийся череп.

Сейчас в своей, похожей на подвал, спальне, в своей квартире в старом доме, расположенном в самом неприглядном районе Вашингтона, округ Колумбия, он улыбался, приклеивая лентой фотографию президента Соединенных Штатов на стену, украшенную многочисленными портретами прежних и нынешних глав государства.

Некоторые фотографии были вырезаны из журналов и газет. Пара последних запечатлела последнее обращение президента к нации и его же, машущего рукой встречающим, когда он и Первая леди спускались по трапу из президентского самолета — Воздушных Сил № 1. Остальные были отпечатками восемь на десять с собственных фотографий, сделанных Лири из толпы, присутствовавшей на церемонии инаугурации и во время последних публичных появлений президента в ходе избирательной кампании. В конце концов, до выборов оставалось только два месяца.

Дата выборов была для Лири буквально последним сроком.

Мысль о слове «последним» заставила Лири улыбнуться шире. Он любил иронию — она вносила в жизнь разнообразие.

Вдобавок Лири расклеил или прикнопил повсюду собственноручно переписанные из газет и журналов заметки о президентских привычках и обыкновениях.

И все же нынешний президент занимал только часть настенной экспозиции Лири. Картинки, выдранные из различных книг и журналов (ему несомненно бы не поздоровилось, попади он в руки сотрудников целого ряда публичных библиотек), включали его выставку в исторический контекст.

Рядом с портретом нынешнего главы государства располагались изображения Авраама Линкольна, Джеймса А. Гарфилда, Уильяма Мак-Кинли и Джона Ф. Кеннеди.

Правда, здесь было одно важное отличие: все картинки изображали один и тот же момент — момент убийства: старинная миниатюра, на которой опрокинувшееся тело Линкольна в собственном кресле в ложе театра Форда изображено на фоне франтоватого убийцы с дымящимся пистолетом в руке; не менее древняя иллюстрация, демонстрирующая убийцу, стреляющего из револьвера в спину Джеймса А. Гарфилда; еще одна с Уильямом Мак-Кинли, отшатнувшимся назад перед безумцем, палящим из револьвера, вместо обмена приветствиями; и, наконец, выбивающаяся из общего ряда, почти современная фотография Джона Кеннеди, застреленного в своем лимузине в Далласе. Вместе с охранником, рванувшимся к нему от следующего автомобиля, и остальными ошеломленными агентами, застывшими на своих машинах.

И опять же не только президентам были посвящены многочисленные убийственные картинки, и другие павшие светила оставили свой отблеск в его коллекции. Вот ошеломленный, смертельно раненый Антон Чермак — мэр Чикаго, пристреленный на митинге в Майами вместо новоиспеченного президента Франклина Делано Рузвельта. Вот Роберт Кеннеди, опрокинутый навзничь, на кухне в отеле «Эмбассадор», с глазами, уставившимися в небо, так и не оправившимися от последнего изумления смерти. А вот и Мартин Лютер Кинг, распростертый на полу балкона в мотеле «Мемфис».

И другие лица — живые, порою даже улыбающиеся Лири, — были на этой стене: блистательный, очаровательный Джон Уилкс Бут, приснопамятный Чарльз Ги-то, легендарный непристроенный служака, прикончивший президента Гарфилда; светловолосый, большеглазый анархист Леон Золгош, замочивший Мак-Кинли; сицилиец Джузеппе Зангара, с пылким взором, густой шевелюрой, — это он всадил пулю в Антона Чермака; двойник Зангары, немигающий араб Сирхан Сирхан; и этот, неописуемый неизвестный человек из толпы, каратель Джеймс Эрл Рэй.

И, конечно же, мрачный, смущенный, уходящий в тень Ли Харви Освальд. А вместе с ним и такие, относительно славные личности, как убийца Джорджа Уоллека Артур Бремер, и этот неудачник, бедняга, так и не добивший Рейгана, Джон Хинкли. Возможно этот последний и не достоин быть включенным в этот великий заслуженный ряд, подумал Лири и нахмурил брови.

Он мгновенно заметил и знаменитого гангстера Джека Руби. И, конечно, хочешь не хочешь, но он обязан был включить в свою галерею убийцу Джона Леннона. Ублюдок! Сукин сын! Убить одного из Битлз! Битлз! Лири с удовольствием бы собственноручно включил рубильник электрического стула для этого мерзавца.

Напевая «With A Little Help From Му Friends»[1]. Лири еще раз взглянул на свою галерею. Вновь вернувшись к президенту нынешнему, он выбрал фотографию, сделанную им самим: президента, улыбающегося и машущего народу, и с неподражаемым, истинно артистическим вдохновением хранитель этого музея коснулся красным фломастером в том месте, где должно было находиться президентское сердце.

Лири опять улыбнулся. Прекрасный мазок, — думал он, — красная капелька смотрелась так, будто она была здесь всегда и на месте, так, будто она проявилась еще в растворе. Однажды, несомненно, это будет напечатано в книгах: эта фотография его изготовления, и это вдохновенное дополнение к ней.

Как главная точка в снайперском прицеле.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Хорриган отстукивал каблуками по асфальту незамысловатый ритм, не подчинявшейся ни какой-то мелодии извне, ни даже внутренней музыке. Он стоял, прислонившись к стене здания в черном торговом квартале, и ему было наплевать на угрюмые и враждебные взгляды, которыми время от времени награждала его проходящая публика. Его новый партнер опаздывал. А в том деле, на которое они шли сейчас, с теми людьми, с которыми им предстояло повстречаться, пунктуальность была просто необходима.

Хорриган посмотрел на часы, и в это мгновение медно-коричневый джип «чероки» притормозил напротив.

Извинения начались еще до того, как Хорриган успел занять переднее сиденье.

— Прости за опоздание — сказал Эл Д’Андреа. Темноволосый юный агент (он и на самом деле был юным, хоть и на третьем десятке), он был серьезен и очень красив — этакий блестящий молодой человек, того сорта, который Хорриган еще мог вынести. Как и Хорриган, Д’Андреа был небрежно, но достаточно дорого одет: в полотняный спортивный костюм и рубашку для поло от Ральфа Лорена. Это было частью их рабочей легенды. Фасон «Разгильдяи из Майами».

— Двигай, — сказал Хорриган.

Д’Андреа молчал до тех пор, пока они не добрались до верфей залива Чесапик.

— Понимаешь, Рики ужасно расстроился, — сказал Д’Андреа так жалобно, будто и сам был готов заплакать.

— Рики? Что еще за долбаный Рики?

Д’Андреа вздрогнул.

— Рики — мой сын. Ему только шесть лет и сегодня был первый день в его новой школе.

— А-а…

— А я говорил ему, что он должен быть смелей. Ты же знаешь, как трудно быть новеньким, — глядя на дорогу, он потряс головой. — Бедный мальчик был действительно не в себе.

Хорриган промолчал.

— И, к тому же, моя жена должна была уйти на работу пораньше, и я…

— Послушай, Эл, — произнес Хорриган немного нетерпеливо. — Ты работаешь со мной, и ты должен быть на месте тогда, когда должен. В нашем деле опоздать — умереть. Усвоил?

Д’Андреа кивнул: «Усвоил!»

Хорриган достал из кармана пиджака маленький черный кольт 38 калибра и подал его Д’Андреа, который нервно спрятал его у себя. Море раскинулось перед ними — сияющий голубоглазый мир, качающий дорогие игрушки богачей — яхты всех форм и размеров.

Они подъехали к пустынному причалу, у которого было пришвартовано единственное судно — великолепный, очаровательный бело-красный корабль, будто созданный для круизов и увеселений. Тем не менее, заметил бы Хорриган, вряд ли можно было сговориться об этом с его капитаном.

Два секретных агента вышли на причал, прохладный бриз колыхал полы их пиджаков. Трое мужчин поджидали их рядом с кораблем: главный из них, холеный ухоженный преуспевающий бизнесмен, в одежде от того же Ральфа Лорена, воскликнул широко улыбаясь.

— Фрэнк! Рад тебя видеть!

Его звали Пол Мендоза. Оба его спутника были под стать ему. Один — светловолосый громила по имени Джимми Хендриксон, типичный полузащитник университетской футбольной команды, которого вышибли с учебы лет десять назад, и другой — молодой испанец Рауль с тонкой черточкой усов над губой.

— Ну и как же ты поживаешь, мой друг? — спросил Мендоза Хорригана, пожимая ему руку.

— Неплохо.

— Ты немного опоздал. Мы уже начинали беспокоиться.

— А ты знаешь эту историю о Майлсе Дэвисе?

— О ком? — переспросил Мендоза.

— Великий джазовый трубач. Дьявольски забавная история. Правда, если ты спешишь….

Мендоза мягко положил руку на плечо Хорригана:

— У друзей всегда есть время для друзей. Давай, рассказывай свою историю.

Хорриган улыбнулся и сложил руки.

— Хорошо. Если ты настаиваешь. У Майлса Дэвиса был большой концерт в городе. Он как раз направлялся к залу на машине вместе со своим менеджером и попросил шофера затормозить около магазина. Через пять минут он вышел оттуда с сигаретами. Затем машина тронулась, и Дэвис попросил остановиться у другого магазина. Оттуда он вышел через пять минут с бутылкой бурбона. Только они опять поехали, как Майлс остановил машину у газетного киоска. Еще через пять минут он вернулся с новым выпуском журнала «Даун-бит». Менеджер уже нервничал и сказал: «Майлс, мы опоздаем на шоу». А Майлс ответил: «Эй, парень, я не могу опоздать на шоу. Я сам и есть шоу».

Хорриган рассмеялся над собственной шуткой, хотя остальные просто молча смотрели на него. Легкий шум волны, плещущейся о борт корабля, был единственным посторонним звуком в мире

А затем Мендоза громогласно захохотал, а за ним и остальные, и даже слегка сбитый с толку Д’Андреа.

— Ты единственный в своем роде, Фрэнк, — сказал Мендоза. — Просто единственный.

Хорриган пожал плечами: «Тем не менее, извини за опоздание. Эти сучьи дороги».

— Эта сучья жизнь, мой друг. Жизнь — прескверная сука! — Мендоза повернулся к Д’Андреа. — Эл, отойди с Раулем и Джимми на минутку. Мне нужно посекретничать с Фрэнком.

— Конечно, — сказал Д’Андреа.

Хендриксон шагнул к нему навстречу, точно собираясь обыскать его, и Д’Андреа, натужно улыбнувшись, извлек, словно в знак доверия, пистолет из своего кармана.

Мендоза нахмурился:

— «Мы же договаривались без оружия. Разве мы не друзья?.»

Д’Андреа проглотил слюну и сказал:

— Это Фрэнк. Его пистолет. Его идея.

«Паренек — сама откровенность», — саркастически подумал Хорриган.

— Идите на борт, — заявил Мендоза тоном приказа.

Они поднялись по трапу друг за другом, сначала Рауль, потом Д’Андреа и последним Хендриксон, а Мендоза разочарованно посмотрел на Хорригана.

— Оружие, Фрэнк, Ты что, не веришь мне?

— Вашингтон — крутой город. Зазеваешься — и крышка.

Мендоза усмехнулся:

— Мне придется обыскать тебя, Фрэнк?

— Я безоружен. Но чувствую себя прекрасно.

Мендоза молчал.

— Ты что, не веришь мне? — немного передразнивая, спросил Хорриган.

— Ты единственный в своем роде, Фрэнк. На самом деле.

— Так где твои милые денежки, Пол? Хоть я и опоздал, это не значит, что я останусь здесь на весь день.

Мендоза провел его на борт и там, на мостике, протянул ему хрустящую стодолларовую банкноту. Хорриган извлек из кармана ювелирный окуляр и внимательно изучил фальшивку.

— Бенджамин Франклин никогда не выглядел лучше, — сказал он

Он спрятал окуляр в карман и стал проверять рельефность банкноты на ощупь большим и средним пальцами обеих рук.

— Пол, — сказал он с легкой усмешкой. — Похоже, что мы с тобой договоримся.

Мендоза забрал банкноту из рук Хорригана и посмотрел на него скорбным взглядом.

— Это хорошая новость. Однако есть проблема, Фрэнк.

— Что за проблема, Пол?

Тот поиграл желваками:

— Самая неприятная.

Фальшивомонетчик поманил Хорригана пальцем за собой, и они стали спускаться под палубу в роскошные нижние каюты. Они прошли через гостиную с толстым ковром на полу, мягкими диванами с огромными подушками и зеркальным баром.

— Твой друг Эл. Он слишком много спрашивал о моем «художнике».

Это было старое проверенное слово для мастера фальшивомонетчика, того, кто изготовлял клише.

— Эл молод, — убежденно возразил Хорриган. — Он любопытен. Учится.

Мендоза остановился и поднял палец.

— Слишком любопытен. Чересчур упорно учится.

— Пол, за него поручились.

Мендоза понюхал воздух.

— Знаешь, что говорит мне мой нос? Чем-то воняет. Чем-то воняет вроде долбанной секретной службы.

— Ты ошибаешься, дружок…

Вся приветливость Мендозы мгновенно исчезла, теперь в его глазах читалась угроза, способная смутить даже такого профессионала, как Хорриган.

— Нет. Мой парень Хендриксон проследил за твоим другом. Он живет в Вирджинии, твой приятель.

— Много народу живет там.

— Он очень нравится соседям. Они говорят, что он работает на правительство.

— Вот дерьмо, — сказал Хорриган.

— Вот дерьмо, — подтвердил Мендоза и распахнул дверь на камбуз, где сидел Д’Андреа, привязанный веревкой к стулу, с кляпом во рту, широко распахнув глаза, наполненные ужасом. Хендриксон стоял рядом с пистолетом Д’Андреа в руке. Рауль находился неподалеку возле урчащего холодильника. Рауль и сам немного урчал, потягивая молоко прямо из пакета. Молочные капли, как изморозь, прилипли к его усам.

Мендоза пожал плечами и поднял свои руки ладонями вверх. Он состроил гримасу испуга и спросил:

— Как же нам теперь разрешить эту проблему, Фрэнк?

— Надо утяжелить его.

— Что?

— Иначе тело выбросит на берег, или оно просто распухнет и всплывет на поверхность, и какой-нибудь рыбак его заметит.

Мендоза улыбнулся. Белоусый Рауль засмеялся. Д’Андреа, казалось, мечтал исчезнуть или просто умереть.

— Единственный в своем роде, — Мендоза извлек из своего кармана и протянул маленький автоматический пистолет с ручкой из слоновой кости Хорригану.

Тот лишь взглянул на него, не прикоснувшись.

— Подарок, Пол? По какому случаю?

Мендоза потряс головой.

— Не случай, Фрэнк. Более того — обязанность.

— О!

— Я хочу, чтобы ты пристрелил его, Фрэнк. — Мендоза выставил палец и, точно стреляя, дернул рукой. — Бах!

Взгляд Хорригана оставался беспомощным. Тем временем Д’Андреа окончательно взмок, его глаза светились отчаянием. У мальчишки совсем не было опыта. У Хорригана был.

— Понимаешь, — сказал Мендоза, дружелюбно положив руки на плечи агента. — Я боюсь, как бы ты не был вместе с ним. Ты же не мой друг, ты же его друг.

— Я друг всем и каждому. Я бизнесмен.

Мендоза вновь пожал плечами.

— Так пристрели его, и займемся бизнесом.

Хорриган вздрогнул. Он смотрел на Д’Андреа: лицо, мокрое от пота, наполненные слезами глаза.

— Я в общем-то не привык заниматься такими вещами, — заметил Хорриган. — Как я говорил, я просто бизнесмен, однако…

Он протянул руку и явно неохотно забрал пистолет у Мендозы. Он взвесил его на руке. Пистолет был очень легким. Хорриган улыбнулся.

Хендриксон поигрывал кольтом Д’Андреа, направив его в сторону Хорригана, сквозь легкую ткань спортивного костюма была заметна кобура. Рауль замер в углу, изредка прикладываясь к картонке. Ухмылка замерла на его губах. За поясом у него был револьвер.

Хорриган подошел к сидящему, связанному Д’Андреа, чьи безумные, искаженные смертельным страхом глаза искали хоть какую нибудь поддержку в глазах партнера. Но Хорриган был абсолютно беспристрастен.

Он направил дуло пистолета прямо в висок партнеру. Казалось, что Д’Андреа готов проглотить свой кляп, так он втягивал воздух. Его глаза, ищущие милосердия, закрылись, и две слезинки прокатились по его щекам.

Хорриган нажал курок.

Щелк!

Пули не было. Хорриган затем осознал это. Конечно, несчастный Д’Андреа наверное опустошил одновременно и кишки и мочевой пузырь в это мгновение. Что ж, такое бывает даже с очень крутыми людьми.

— Браво! — воскликнул Мендоза, забирая оружие из руки Хорригана, и похлопал его по спине. — Браво. И мои извинения… Я всего лишь хотел проверить, мой друг.

Мендоза кивнул Хендриксону, и тот направился к Д’Андреа.

Затем фальшивомонетчик обнял Хорригана за плечи и заговорил:

— Ты любишь омлеты, Фрэнк? Я очень. И я знаю, быть может, лучшее место для них. Там готовят такие омлеты с перцем и сыром, что хоть умри…

И Мендоза пошел, но Хорриган не сдвинулся с места.

Хендриксон, засунув теперь револьвер за пояс, надел на голову Д’Андреа пластиковый пакет. Рауль, все еще глотая молоко из пакета, смотрел на все с откровенной скукой.

В голосе Мендозы зазвучали нотки сожаления.

— Нельзя сделать омлет, не разбив пары яиц, Фрэнк. Пойдем отсюда, мой друг.

Под пластиковым пакетом, буквально взрывавшимся от безнадежных попыток найти хоть глоток кислорода, глаза Д’Андреа вылезли из орбит, лицо синело, он ерзал, извивался, но тщетно. Здоровенный светловолосый бандит хорошо знал свое дело. Он крепко держал пакет, сжимая края в кулаке на затылке Д’Андреа.

— Может быть, я хочу посмотреть, — заметил Хор-риган.

— Серьезно? — изумленно спросил Мендоза из дверей камбуза.

— Этот парень чуть не подставил меня под пулю. — сказал Хорриган, подходя ближе и с видимым удовольствием наблюдая за пыткой Д’ Андреа. — Все же интересно, как умирают эти подонки из секретной службы.

Хендриксон улыбнулся склонившемуся Хорригану, как истинный мастер. И последний болван.

Так, как срывают цветок, Хорриган выхватил револьвер из-за пояса большого блондина и всадил ему пулю в живот.

Гром выстрела отдался эхом в маленькой комнате. Хорриган повернулся к Раулю, который пытался свободной рукой достать пистолет, в другой руке он держал пакет с молоком, и пуля сперва пробила пакет, и молоко заструилось словно кровь, но потом вошла и в человека, и тогда уже потекла кровь.

Он упал.

Хорриган услышал еще один щелчок позади себя. Он обернулся и посмотрел иа Мендозу, беспомощно нажимающего на курок маленькой бесполезной игрушки.

— Ты что, позабыл, дружок? — спросил его Хорриган.

Мендоза тяжело сглотнул, теперь он казался чересчур напуганным, исполненный ненавистью взгляд Хор-ригана словно испепелял его.

— Патронов нету, Пол, — заметил Хорриган, подошел к Д’Андреа и сорвал с него целлофановый пакет, который, после падения Хендриксона уже не мог удушить его. И все же Д’Андреа был несказанно счастлив глотнуть хоть немного настоящего воздуха, даже если этот воздух пропах порохом.

Мендоза инстинктивно вскинул руки вверх: «Не делай этого, парень, не делай этого!»

Хорриган пошел к нему, а Мендоза отступал, пока не уткнулся спиной в переборку.

Два трупа валялись на полу, и кровь, смешавшись с молоком, создавала красно-белые мраморные рисунки.

Хорриган улыбнулся и приставил пистолет к виску Мендозы. Мендоза закрыл глаза, а его губы зашептали молитву.

— Я сам и есть шоу, ты — сукин сын, — сказал Хорриган.

Мокрое пятно расползалось по брюкам Мендозы.

— Кстати, придурок, — сказал Хорриган, — ты арестован.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ближе к вечеру Хорриган и его новый партнер, немного оживший, но все еще бесконечно измотанный Д’Андреа, расположились в излюбленном баре Хорригана. Разумеется, Хорриган, как обычно, сидел за пианино. Сейчас он играл в память об их морском испытании усложненную джазовую версию «La Мег», или, как Бобби Дэйрин называл ее, «За морем». Д’Андреа поставил свою табуретку рядом с инструментом.

— Ты говоришь, — произнес Д’Андреа, — что можешь по весу точно определить, есть ли в пистолете патроны.

— Пустую обойму, конечно, — сказал Хорриган, продолжая играть в более резкой манере.

— Но разве пуля не могла остаться в этом дерьмовом стволе?

Оставив левую руку на клавиатуре, Хорриган взял свой стакан с «Джеймсоном» и приложился к нему:

— Никогда не думай об этом.

Д’Андреа смотрел на своего напарника широко раскрытыми глазами, так же, как и тогда, привязанный к стулу, с кляпом во рту. Хорриган улыбнулся ему и вновь заиграл обеими руками. Д’Андреа пригубил свою выпивку и потряс головой. Его глаза все еще сохраняли тс дикие отблески страха.

— Ты так положил этих парней… — Д’Андреа вздрогнул. — Это было ужасно, парень.

— Это никогда не бывает прекрасно.

— А раньше… раньше ты уже убивал кого-нибудь, Фрэнк, убивал?

Хорриган кивнул и стал наигрывать типичный джазовый блюз наподобие «Штормового понедельника» или чего-нибудь еще.

Д’Андреа застыл, словно прислушиваясь к мелодии.

— Разве это… Это не сводит тебя с ума?

— Что?

— Боже! Убивать людей.

— Может, — ответил Хорриган, — если я позволю.

Д’Андреа уставился в свой стакан так, будто пытался отыскать в жидкости те ответы, которые не дал ему его напарник.

Затем внезапно он тихо произнес: «Я не уверен, смогу ли я остаться с этим».

— Почему?

— Я так паршиво напуган…

— Эл, здесь нет другого пути. Любой был бы паршиво напуган, если бы паршивый пакет натянули бы па его паршивую голову.

Д’Андреа немного развеселил этот долгий паршивый ряд.

— Запаршивели, — сказал он.

Хорриган одарил партнера короткой улыбкой и углубился в блюз, проходя левой рукой партию басовых аккордов.

Раздосадованный Д’Андреа уставился в экран телевизора, стоящего над баром. Президент произносил речь в Розовом саду. Агенты — всех их Хорриган знал в лицо — окружали его.

— Может быть, — размышлял Д’Андреа, загипнотизированный экраном, — может быть, если бы я работал в охране президента… Я имею в виду, кому на хрен сдалось все наше засекреченное дерьмо?

Хорриган кивнул:

— Идея поскакать у кого-нибудь на мушке пришлась тебе по вкусу, Эл? Наверное, твоя голубая мечта — подставить свое тело под пулю, летящую в парня, которого ты защищаешь?

Д’Андреа вновь уткнулся в свой стакан:

— Возможно, для нашей работы мне не хватает… нерва…

Хорриган закончил играть. Он пристально смотрел на напарника, пытаясь поймать его взгляд.

— Ты хороший парень. И ты станешь хорошим агентом.

Д’Андреа усмехнулся:

— Как ты можешь говорить об этом. Я подставил тебя сегодня с пистолетом на проклятой посудине.

— Это имело смысл. Сработало отлично.

— Не знаю. Я просто запаниковал.

— Верь мне. У тебя все будет в порядке! У тебя все будет в порядке.

Ответ Д’Андреа прозвучал почти раздраженно:

— Откуда ты знаешь? Так долго мы говорим с тобой вообще в первый раз.

Хорриган пожал плечами. Он снова заиграл и снова это был блюз.

— Я кое-что понимаю в людях. За это мне платят деньги.

Д’Андреа улыбнулся, как могло показаться, почти нежно. Он сидел, попивая свою порцию — свою единственную порцию (он был за рулем) — и слушал, как Хорриган играет блюз. Через некоторое время старший агент посмотрел на часы.

— Ты не хотел бы чего-нибудь съесть? — спросил Хорриган.

— Чего? — усмехнулся Д’Андреа. — И не говори мне, что ты знаешь это великое место для омлетов!

— Я как раз подумал об итальянской кухне. В честь моего нового партнера.

Д’Андреа поднялся с табурета.

— Нет, спасибо. Мне еще кое-что нужно сделать.

— Что?

— Вернуться домой, поцеловать жену и обнять ребенка.

— Не самый плохой план.

Д’Андреа протянул ему руку.

— Спасибо, напарник, за то, что спас мне жизнь.

— Эл, — как говорил Мендоза, — я единственный в своем роде.

Они пожали друг другу руки, — теплота жеста тронула Хорригана, хотя он давным-давно не испытывал этого чувства ни от чего, кроме, пожалуй, полного собрания компактов Майлса Дэвиса.

— Единственный-в-своем-роде-Хорриган, — сказал Д’Андреа. — Об этом я слышал с тех самых пор, как приехал в этот город. Многие парни предупреждали насчет тебя.

— Предупреждали о чем?

Д’Андреа улыбнулся.

— Предупреждали о том, что кошмарный Хорриган весь одна сплошная заноза в заднице.

— Приятно слышать. Они не ошиблись. — Он потрепал молодого агента по руке. — Увидимся в офисе, малыш.

Глаза Д’Андреа расширились:

— О, черт, офис! — он залез в карман пиджака и извлек оттуда листок бумаги. — Совсем забыл! Когда мы отмечались в офисе после этого морского маразма, Монро дал предписание для нас!

— Предписание? А где же, черт возьми, я находился?

— Был на отчете. Хотя, на самом деле, это и не предписание, Фрэнк, а так, еще один трехнутый, которого надо проверить… Может, это потерпит до завтра.

— Лучше сделать это сегодня.

— Наверно, ты прав… Паскудство. Дай мне секунду позвонить домой…

Хорриган забрал листок из руки напарника:

— Просто езжай домой.

— А как же придурок?

— Считай, что уже все сделано.

— Я бы рад с тобой поехать…

— Поцелуй жену. Обними ребенка. Езжай.

Страх окончательно исчез из глаз Д’Андреа.

— Спасибо, напарник, — сказал он. '

После того как Д’Андреа ушел, Хорриган допил свой «Джеймсон» и посмотрел на адрес.

— Близкая дорожка, — сказал он саркастически, ни к кому. У домовладелицы, проводившей Хорригана по полутемному коридору дряхлого жилого дома, был акцент, и агент никак не мог определить, какой. Возможно, литовский. Во всяком случае, она была столь же бесформенной и столь же невзрачной, как и волосатая бородавка на ее щеке. Конечно, не на такую компанию мог бы рассчитывать Хорриган в этот вечер.

— Я не сую нос в чужие дела, мистер, — говорила она, топоча перед ним. — Я не слишком любопытная хозяйка. Но эта пожарная тревога, все из-за нее.

— Вы правильно поступили, — заявил Хорриган в лучших традициях плохого детектива.

— Когда эта штука зазвенела, я испугалась. Но не настолько, насколько когда я увидела то, что внутри…

Она остановилась у двери № 314 и постучала. Хорриган чувствовал, как отяжелели его веки. У него был долгий трудный день, который постепенно перешел в безгранично долгую ночь.

А толстушка домовладелица все еще лопотала:

— А дым, он валил просто от всяких крошек, оставленных в духовке.

Она снова постучала. Никто не отвечал.

— Могу ли я открыть дверь, мистер?

— Я не могу просить вас об этом, — сказал он. — У меня нет ордера. С другой стороны, вы — владелица дома. И если вы захотите войти и захотите взять меня за компанию, это будет ваше решение.

Она тут же закивала:

— Именно этого я и хочу. Именно этого, все верно.

И она отворила дверь своим ключом.

Она проследовала через маленькую темную прихожую, провела его через дешевую почти пустую кухню, растрескавшаяся штукатурка которой была словно пропитана дымом, и вонь от выгоревших крошек висела как грязная занавеска, давно нуждающаяся в чистке. Пройдя через холл, она щелкнула выключателем и, шагнув в сторону, указала на открытую дверь. В ее глазах застыло детское нетерпение сплетничающей школьницы.

Хорриган вошел в спальню, очень похожую на монастырскую келью. Обои на стенах потускнели от времени, рисунок на них был почти незаметен, они пузырились и отставали клочьями, одна из стен была украшена вырезками из газет и журналов и фотографиями восемь на десять. Сестра Хорригана много лет назад почти так же залепила стену в своей спальне изображениями Фабиана, Фрэнка Эвалона и Бобби Рэйделла.

Но субъект, облюбовавший этот ковчег, явно не поклонялся ребячьим идолам.

Этот субъект возвел на алтарь Ли Харви Освальда и Сирхана Сирхана. Этот человек спал на узкой жесткой кровати, с которой было удобно созерцать фигуры убитых президентов. Этот человек переписал одновременно четко и предельно нервно мельчайшие подробности из распорядка жизни президента.

Этот человек обозначил красным снайперскую цель на груди президента Соединенных Штатов.

— Тридцать один год я живу в этой стране, — говорила домовладелица. — Я люблю эту страну — эти Соединенные Штаты. Я была в Белом доме пять или шесть раз. Я сама, лично! Только в Соединенных Штатах каждый может прийти в дом президента и войти в него…

На потрепанном старом столике в один ряд стояли книги. Их объединяла одна тема: убийцы и убийства, проходившие по делу Джона Фитцджеральда Кеннеди.

— Поэтому, когда я вижу это… эти смертоносные штучки, — продолжала она, — я звоню в полицию… А они сказали, позвоните в Секретную службу. Я так и сделала, но вы не приезжали целых два дня!

Не прикасаясь ни к чему, Хорриган обратил свое внимание на стопку видеокассет: все они были посвящены убийству Кеннеди.

— Мэм, — сказал он. — Президенту ежегодно присылают тысячу четыреста посланий, угрожающих смертью. И мы должны проверить каждое из них. Для этого нужно время.

— Конечно, я рада, что вы пришли, даже если вы опоздали.

Ему уже не хотелось пересказывать ей историю Майлса Дэвиса, чтобы объяснить, кто есть шоу.

— Вы говорили, что имя жильца Мак-Кроули?

— Джозеф Мак-Кроули, — подтвердила она, кивая. — Из Денвера, штат Колорадо.

На столике была еще пара занятных вещей. Первой была новенькая пластиковая модель автомобиля будущего. Она стояла на подшивке журналов, посвященных моделированию.

Другая была листком бумаги, на котором от руки была записана следующая фраза: «Они могут удушить меня, но я знаменит. Я достиг этого за один день, тогда как Роберт Кеннеди угробил на это всю свою жизнь».

Хорриган узнал цитату, но даже если бы этого не произошло, предположить имя автора — Сирхан Сир-хан — было бы не столь трудным делом.

Он пристально вгляделся в фотографии на стене. Вид Роберта Кеннеди, лежащего на полу после выстрелов, заставил его содрогнуться. Бобби. Милый маленький дворовый отпрыск. Даже после всех этих лет Хорриган все еще скучал по нему. Его взгляд переместился на другую фотографию: брат Бобби — Джон, сраженный в своем лимузине на этой проклятой улице Далласа. Агент, бегущий к президенту от следующей машины, где трое остальных охранников застыли на подножке.

— Я помню все это, как будто вчера, — произнесла женщина. — Я плачу и плачу…

Хорриган тоже помнил.

Он был на фотографии.

В доме напротив, готовом к слому в грядущей городской перестройке, человек среднего роста замер в тени, наблюдая за окнами третьего этажа, где за задернутыми шторами двигались чьи-то тени. Митч Лири хмурился. Кто-то находился в его квартире. Теперь ему придется оставить ее. Черт!

Затем штора раздвинулась, и одна из теней превратилась в мужчину, стоявшего у окна комнаты Лири, выглядывающего на улицу. Взбешенный Лири поднял свой маленький мощный бинокль и навел его на лицо непрошенного гостя.

Внезапно напряжение на его лице спало, и он улыбнулся.

— Фрэнк Хорриган! — прошептал он в ночную тишину. Он почувствовал сильное возбуждение. Какая удивительная ирония судьбы!

— Изысканно, — изрек Лири, спрятал бинокль в карман плаща и затаился.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Джозеф Мак-Кроули из Денвера штат Колорадо (как утверждала домовладелица) умер в 1961 году.

Или же соврал Джек Окура, сотрудник разведывательного отдела Службы, а его компьютеры ие лгали никогда. Мак-Кроули, согласно данным, умер одиннадцатилетним. Человек, использовавший имя давно умершего ребенка, человек, чья спальня была тошнотворной кунсткамерой убийств, несомненно проник в компьютерную систему и заполучил дубликат свидетельства о рождении Мак-Кроули для того, чтобы приобрести водительские права и создать себе фальшивую легенду.

Поэтому на следующий день Хорригаи вместе с напарником Элом Д’Андреа и ордером на арест вернулся в запущенный многоквартирный дом. Он стоял в холле перед квартирой № 314 и стучал кулаком в дверь.

— Федеральная служба, — объявил он, — откройте дверь!

И хотя тяжеловесная домовладелица провозгласила себя нелюбопытной, она подсматривала из-за угла, вытянув свою толстую шею. Ее глаза округлились, когда

Хорриган и Д’Андреа извлекли свои пушки из-под полы своих безукоризненных деловых костюмов.

Д’Андреа помахал женщине, пока Хорриган вставлял ее ключ в замочную скважину. Старший агент стоял с одной стороны спиной к стене, а молодой — с другой. Оба напряженные, с оружием в руках. Хорриган левой рукой повернул ключ и дверную ручку, а потом ударом ноги распахнул дверь.

После резкого звука удара, дверь с грохотом врезалась в стену, и наступила тишина.

Д’Андреа в сильном замешательстве посмотрел на Хорригана, тот просто пожал плечами. Старший агент вошел первым, медленно, осторожно прокрался сквозь пустую кухню, в которой все еше сохранялся отвратительный запах. Ничто не говорило о чьем-либо присутствии. Ни одного звука, кроме их настороженных шагов. Хорриган вновь замер спиной к стене перед открытым дверным проемом в спальню. Потом внезапным рывком он проскочил в помещение, направляя револьвер во все углы комнаты.

Та была абсолютно пустой.

Пустой в полном смысле. И дешевая мебель, и ящики в бюро, и маленький столик — все это было тщательно опустошено. Единственная кровать была опрятно застелена в походном стиле. Книги об убийстве и ленты, яркая модель машины и специальные журналы — все это словно исчезло. И даже оклеенная стена была совершенно голой, пустой и неприглядной. За одним исключением. Пряча револьвер, Хорриган медленно подошел к единственному оставленному фото. Д’Андреа стоял прямо за ним. «Боже», — выдохнул он.

Конечно, это была фотография Далласа: падающий, президент в лимузине, агент, бегущий к нему, и трое других, стоящих на подножках следующего автомобиля.

Голова ближайшего из этих агентов на следующей машине была обведена красным и напомнила Хорригану о снимке, который он видел прошлой ночью. Фото с красной мишенью на груди президента нынешнего.

— Почему здесь ты? — выговорил Д’Андреа. Его голос звучал сдавленно, приглушенно. — Боже, Фрэнк, ты был прав.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам есть шоу.

В этот вечер после бесконечных разговоров с другими обитателями здания и изматывающего обследования опустевшей квартиры вместе со специалистами из криминальной лаборатории Хорриган возвращался домой на последней модели «понтиака» «санберд». У Хорригана не было своей машины. Он предпочитал общественный транспорт или всевозможные попутки.

Вглядываясь в ночь и в городские строения, проплывающие за окном, Хорриган, скорее, хотел тишины, чем разговоров. Но его молчание тревожило Д’Андреа. Молодой агент чувствовал себя обязанным начать разговор.

— Ни одного сраного отпечатка. Можешь себе представить?

Хорриган не сказал ни слова. Он знал, что найти четкий отпечаток пальца ничуть не легче, чем отыскать свою единственную женщину, но не сказал ничего.

— Брэйди заявил, что парень довольно смышлен и хорош.

Брэйди был тем самым экспертом, который обшарил всю квартиру с высоко чувствительным замысловатым лазером, выявляющим следы. И все без толку.

— Я бы не стал говорить о нем так, — заметил

Хорриган.

— Как?

— «Хорош».

Д’Андреа кивнул, глядя на дорогу. Шуршанье колес И дорожный шум убаюкивали Хорригана, он закрыл глаза. Он желал, чтобы сон пришел. Даже, если это будет тот самый сон.

— Слушай, этот парень быстро просек фишку, — заявил Д’Андреа.

— Дерьмо.

— А?

— Фишка — дерьмо, — Хорриган распрямился. — Все равно ты не сможешь предсказать, пойдет он на убийство или нет.

Д’Андреа нахмурился.

— Да… Он — одиночка, верно? Он изучил все прошлые убийства, разве нет?

— То же самое сделали большинство студентов в нашей стране.

— Фрэнк, там в Брунсвике, на одном из первых занятий нам говорили…

— Блевать я хотел на то, что они говорили.

— Черт! Так что же теперь, все в тину?

Теперь Д’Андреа загрустил и замолк, а Хорриган никак не мог поудобнее расположиться на сиденье.

Наконец, Хорриган взорвался.

— Ты думаешь, что я свихнулся или что-нибудь в этом роде?

Глаза Д’Андреа изумленно расширились, и он только выдавил: «А?»

— Ты считаешь, что я был обязан дождаться этого парня прошлой ночью, ведь так?

— Я этого не говорил.

— Бог ты мой! Я бы хотел, чтобы ты был тогда со мной, Эл. Со всем твоим громадным опытом и прочим.

— Фрэнк…

— А теперь я должен радоваться твоим маленьким хреновым подколам.

— Эй, я не сказал ничего…

Хорриган потер глаза.

— У нас есть дела более чем на 40 тысяч засранцев, которые время от времени угрожали Большому Шефу. И ни один из них ни разу не попытался этого сделать. Ни один!

— Фрэнк…

— Дьявол со всем этим мусором… Стоит только завести на него дело, как об этом сукине сыне не слышно и не видно.

Некоторое время они ехали в молчании. Хорриган разгорячился и теперь чувствовал себя неловко. Уже неподалеку от своей квартиры он указал на бар на улице К и мягко сказал:

— Паркуйся здесь. Подожди, я куплю тебе что-нибудь выпить.

Д’Андреа затормозил, но твердо сказал:

— Я должен ехать домой, Фрэнк.

— К жене и ребенку.

— Да.

— Как ее зовут? Маленькую женщину.

— Ар на на.

Звучание имени поразило Хорригана. Несколько раз он повторил его про себя, а затем произнес: «Чудное имя».

— Чудная женщина.

Он прикоснулся к плечу напарника: «Счастливчик».

Д’Андреа выпустил его из машины, и Хорриган направился в бар. Потом внезапно он переменил решение. Сегодняшний день был из числа таких дней, когда он мог потерять контроль над собой и полететь с катушек.

Поэтому он сказал: «Дерьмо» и просто пошел домой.

То самое далласское фото его лицом, обведенным красным кружком, не давало ему покоя, свербило в мозгу, тревожило и нарывало. Хорриган пробрался в свои пыльные апартаменты, сбросил пиджак, снял с плеча кобуру. Потом извлек из-за пояса наручники и дубинку и пристроил их на кофейный столик, где уже валялись несколько патронов и драгоценные футляры компактов. Он ослабил свой галстук, но не снял его и почесал шею, словно выхваченную из петли.

Он позволил себе глоток «Джеймсона» и включил компакт-проигрыватель — «Нечто голубое» все еще находилось в нем, после чего опустился в низкое кресло прямо напротив колонок. Ему хотелось чистоты, и прозрачные звуки Майлса Дэвиса омывали его.

Он почти задремал, когда на столике рядом с ним пробудился телефон, заявив о себе долгим пронзительным звонком. Выключив стереосистему, он взял трубку.

— Да?

— Фрэнк Хорриган?

Голос был вкрадчив. Возбужденный, но не нервозный. Мужской, но не мужественный.

— Да? — снова спросил Хорриган, присев.

— Агент Секретной службы?

Хорриган поморщился:

— «Да. Если вы из издательства «Клирингхауз», то вам навестив, куда выслать чек.

— Мой Бог! — восхищение в голосе было почти ребяческим. — Я просто не могу поверить, что это ты…

Волосы на затылке Хорригана зашевелились и поднялись торчком, как иголки у ежа:

— Кто звонит, черт побери?

После долгой паузы ответ прозвучал опять по-детски, бездыханно:

— Это же ты был в моей квартире прошлой ночью, разве нет?

Хорриган поперхнулся:

— Мак-Кроули?

— Это имя больше не пригодится.

— Разумеется, у тебя есть другое.

— А как насчет… Бут.

Как у Джона Уилкса.

— Почему же нс Освальд? — ядовито осведомился Хорриган.

Но сарказм, казалось, просто прошел мимо цели. Звонивший размышлял:

— Я не верю, что он действовал один. Ты как думаешь, Фрэнк? Каково мнение участников?

— Где ты?

— Неподалеку. Кстати, ты возвращался в мою квартиру, Фрэнк? Видел мое послание тебе?

— Я видел его, — ответил Хорриган. Он подобрал телефонный аппарат и, подойдя к окну, выглянул на улицу, казавшуюся совершенно пустынной. Он взглянул на часы: почти полночь.

— Ты, должно быть угробился, подчищая следы. Эксперты были в восторге — всего один отпечаток.

Спокойный голос промурлыкал почти с удовольствием:

— Если они и отыскали пальчики, то верно твои, а не мои.

— Послушай… в моей квартире такой бардак. Мне бы пригодился толковый домработник. Может быть, сговоримся?

— Я не мою окна, Фрэнк, — интонация все еще оставалась восторженной.

— А что же ты делаешь?

Еще одна пауза, прерываемая лишь тяжелым дыханием Бута.

А затем совсем уже женоподобный голос воскликнул:

— Нет, это же поразительно, Фрэнк, согласись! Я чувствую, что знаю тебя.

— Знаешь меня?

— Я прочел о тебе все… Видел так много фотографий. Ты же был любимчиком Джона Кеннеди, правда?

Хорриган вздрогнул: «Ты, гнида», — подумал он.

— Я был просто обычным агентом, — произнес он вслух.

— Не вешай лапшу на уши! Ты гонял в футбол на поляне Белого дома с Джеком и Бобби и со всей их бандой. Распевал с ними в полетах ирландские песни. Катался на яхте. Ты знаешь, кем ты был, Фрэнк?

— Расскажи мне об этом, Бут.

— Ты был самый лучший и самый яркий, Фрэнк.

Скулы Хорригана напряглись.

— Но ты знаешь, — продолжал голос. — Это было так давно-давно. Ты все еще в порядке, Фрэнк?

— Попробуй.

— А чем же я занимаюсь, по твоему, Фрэнк? Кстати, объясни, почему ты не вышел из игры до сих пор?

Пальцы Хорригана судорожно сжимали трубку, казавшуюся уже продолжением его кисти. Но голос звучал как обычно:

— Почему бы нам не пропустить с тобой по стаканчику? Тут есть местечко неподалеку. Я бы рассказал тебе свою жизнь.

— Я знаю твою жизнь. И как бы мне ни хотелось поболтать с тобой о том, о сем, все же лучше, чтобы ты знал обо мне поменьше.

— Почему так, Бут?

— Потому, — голос звучал почти робко.

— Почему потому?

— Потому что я собираюсь убить президента.

Хорриган ощутил сердцебиение, но голос его не дрогнул:

— О, нет, Бут… Зачем ты так говоришь. Ты же знаешь: угроза жизни президента расценивается как государственное преступление. И ты можешь оказаться за решеткой, даже если всего лишь пошутил.

В невинную интонацию мгновенно ворвался металлический призвук.

— Ты думаешь, я шучу, Фрэнк?

И слова, и то, как они были произнесены, пронзили Хорригана холодом.

— Кстати, а что ты имеешь против Большого парня, Бут?

— Помнишь ту песенку Битлз, Фрэнк?

— Какую песенку Битлз?

— With A Little Help From Му Friends.

— Тебе нужна поддержка, Бут?

Смех в трубке звучал очень нежно, как падающая вода:

— Фрэнк, Фрэнк… Это всего лишь песенка. Я никому не делаю подсказок. Ты должен сам разгадать все… если сумеешь.

— Можно спросить тебя, Бут?

— Пожалуйста, Фрэнк.

— А ты готов отдать свою жизнь в обмен на жизнь президента? Потому что, приятель, такая цена.

Звонивший помедлил с ответом. Казалось, что он подбирает те самые нужные слова.

Он сказал:

— Джон Кеннеди утверждал, что всегда найдется кто-нибудь, кто готов посвятить свою жизнь президенту, правильно?

— Да.

— Отлично.

— Что отлично, Бут?

— Отлично, я готов.

Отдаленный сигнал пожарной машины прозвенел в телефонной трубке.

— Понимаешь, Фрэнк, я просто не могу не оценить всей изысканной иронии момента.

Закипая, Хорриган процедил:

— Какая еще изысканная ирония?

— Ты непосредственно вовлечен в убийства двух президентов.

Сирена пожарной машины пела уже за спиной Хорригана. Он выглянул на улицу и увидел красный автомобиль, проносящийся мимо. Бут был совсем рядом:

— Подожди секундочку, приятель, — тихо сказал

Хорриган, — у меня кое-что выкипает на плите. Я сейчас вернусь…

И мягко опустив трубку на диван, он, как безумный, ринулся из квартиры, выхватив на бегу пистолет из кобуры на кофейном столике.

Он бежал вниз по лестнице, едва нс задевая локтями чужие двери и косяки. Секунды спустя он уже мчался по улице к углу, из-за которого вывернул пожарный грузовик. Он и нс думал, что может еще бегать так быстро. На всем ходу он нырнул за угол и почти влетел и телефонную будку.

Одинокая трубка свисала с аппарата на шнуре и жалобно исторгала гудки. Теперь он задыхался, сердце наливалось свинцом. Возраст давал о себе знать. С револьвером в руке., на полном взводе, он впивался взглядом во все направления. Шаг, другой, и вновь он замирал и, будто не зная, куда идти, топтался на месте, бесплодно обыскивая глазами окрестные улицы.

Никого. Ничего.

И даже не слышно машин, уезжающих вдаль.

Конечно, пара баров еще открыта, и Бут, конечно, мог затаиться в одном из них, и Хорриган мог бы проверить их. Но что это даст?

Кстати, какого черта вообще он хочет найти?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Белый дом, сияющий в лучах солнца, — совершенный символ президентской» власти. Его огромная поляна безукоризненно и неправдоподобно зелена даже теперь в разгаре осени. Жилые помещения и общественные залы, вечно переполненные туристами и местными зеваками, подобными литовской толстушке-домовладелице, знакомой Хорригана, расположены в общедоступной дворцовой части; деловая часть Белого дома, офисы и знаменитый Овальный кабинет в менее доступном Западном крыле.

Прямо через дорогу, а именно через Западную Административную авеню, располагалась выстроенная в стиле барокко громада, монстр, известный как Старое административное здание. Это массивное ржаво-коричневое строение со всеми своими неисчислимыми колоннами и окнами возвышалось многоярусным свадебным пирогом, пухнущий на дрожжах под лучами солнца. Много лет оно торчало как бельмо на глазу, вызывая бесконечные ссоры, конец которым положил президент Кеннеди, утвердивший его полную перестройку.

Возможно, в связи с воспоминанием о Кеннеди это гротескное здание неестественно возбуждало Хорригана. Он легко мог себе представить семейство Аддамсов, опрокидывающее котлы с кипящим маслом на головы непрошенных посетителей. Именно здесь помещалось главное управление Отдела охраны президента Секретной службы Соединенных Штатов.

Шаги Хорригана и Д’Андреа гулко отдавались в обширном коридоре. Их идентификационные карточки были прикреплены к их костюмам. Д’Андреа раскрыл на ладони свой блокнот и читал на ходу страницу, озаглавленную «Бут».

— Это фатум, — говорил он, — все соседи знали о нем… Знаешь, встречались на лестнице и тому подобное… Но никто не разглядел его по-настоящему.

— Типично, — заметил Хорриган.

— Судя по мнению тех, с кем я разговаривал, наш подозреваемый где-то от 170 до 190 ростом и весит от 70 до 85 килограммов…

— А его возраст, — добавил Хорриган с легким раздражением, — что-то от 25 до 45.

Д’Андреа кивнул, выдохнул воздух и захлопнул блокнот.

Они стояли перед дверью, отмеченной эмблемами Секретной службы и Казначейства и надписью «Отдел охраны президента». Комната, в которую они пришли, круглый загон, была заставлена массивными столами, вокруг которых роились специальные агенты и клерки. Стены были увешаны приказами и распоряжениями, а также схемами передвижений охраняемых лиц: президента, вице-президента и других крупных государственных чиновников.

За окнами открывался вид Западного крыла Белого дома, в небольшой отгороженной кабинке два агента неустанно наблюдали за экранами двадцати пяти мониторов, на которые бдительные камеры считывали всю внутреннюю и внешнюю жизнь Белого дома.

Хорриган и напарник миновали круглый загон и очутились в громадном государственном офисе Сэма Кам-паньи, исполнительного директора Отдела охраны. Кампанья был одним из двух или трех наиболее могущественных людей в Секретной службе, даже представительный директор имел меньшее влияние. Окруженный фотографиями прошлых президентов и агентов Секретной службы, охранявших их, Сэм Кампанья сидел за столом вместе с тремя сотрудниками — двумя мужчинами и женщиной.

Хорриган и Д’Андреа ожидали начала разговора.

Билл Уоттс — стройный, темноволосый, самоуверенный нахал, накануне сорокалетия — как всегда был, раздражен.

Он говорил:

— Служба упреждения Белого дома отменила только Майами, зато вместо этого запланировала Олбани и Бостон.

— На когда? — спросила женщина-агент.

Хорриган не узнал ее, но он и не напрягался. Она была высока, изящно сложена, ее светло-рыжие волосы собраны сзади. В общем, она была мила и элегантна, как теледиктор. На ней была кремовая блузка и прекрасно сшитый деловой костюм.

— На завтра, — едко отрезал Уоттс.

Женщина вздохнула.

Мэтт Уайлдер — старый друг Хорригана — и на пятом десятке был легок на подъем. Сейчас он чуял надвигающуюся грозу и попытался снять напряжение.

Мэтт пожал плечами и заметил:

— На северо-востоке рейтинг президента упал до двадцати пунктов. Его команда паникует, ну что тут сделать…

Женщина подняла бровь и отпарировала:

— Когда он лидировал, они все равно панковали, поскольку статистике они не доверяют.

С возрастом Сэм Кампанья погрузнел: его мясистое тело переполняло стул. Он носил по-матросски короткую стрижку. В свои уже пятьдесят с лишком лет он был мудр, его серые всепонимающие глаза проникали во все. И его мнение было самым реалистическим, если не сказать, циничным.

Он сказал:

— За два месяца до выборов паника выпадает лишь на самые удачные дни.

Уоттс вяло усмехнулся:

— А мы теперь должны расставить агентов везде, отсюда до ада и обратно.

— Значит, исполняй, — Кампанья улыбнулся Хорригану и Д’Андреа, — Фрэнк, рад видеть тебя все живым.

Хорриган ответил:

— Рад, что ты рад, начальник.

Кампанья встал и, как дрессированный медведь, отправился поприветствовать старого друга. Они пожали друг другу руки и обменялись взглядами, полными взаимными воспоминаниями.

— Слыхал, что вы с напарником вчера слегка развлеклись, — начал Кампанья, намекая на арест Мендозы на яхте.

— Отдых и ныне и присно, — поддержал Хорриган, — это отрада душе.

— Ты не заходил повидаться Бог знает сколько времени.

— Я бы пришел, если б меня пригласили, начальник.

Любезный Кампанья направился к Д’Андреа, пожал ему руку и заявил:

— Так это твой новый напарник. Ну и как вам понравилось сотрудничать с дипломированным динозавром.

Д’Андреа, немного ошеломленный столь неприхотливым приемом, ответил:

— Это истинная школа, все хорошо, сэр.

Кампанья пригласил обоих агентов за стол.

— Фрэнк, — сказал он, — с Мэттом Уайлдером ты, конечно, знаком…

Мэтт встал и расплылся в улыбке, дотянувшись до руки Хорригана.

— Думаю, что да, — ответил Хорриган, — он должен мне двадцать долларов еще со времен Суперкубка-21. — И пояснил Д’Андреа. — Сукин сын уговорил меня поставить на Денвер.

— Грязная работа, — заметил Мэтт, — но кто-то должен ее делать.

Кампанья указал, на Уоттса, тот не встал.

— Уверен, что знаешь Билла Уоттса, старшего агента, а это Лилли Рейнс.

Хорриган кивнул Уоттсу, произнеся: «Билл», затем улыбнулся Лилли Рейнс и добавил: «Просто удивительно».

— Что? — спросила она и кривовато улыбнулась, ощущая пожатие его руки.

— Как здешние секретарши с каждым днем все хорошеют и хорошеют.

Она приняла удар, и ее улыбка стала чуть более кривоватой:

— Как и здешние полевые агенты с каждым днем все стареют и стареют.

Хорриган отразил ее ответный выпад легкой усмешкой.

— Ой! — вырвалось у Мэтта.

Кампанья, казалось, не был уверен, то ли ему сердиться, то ли удивляться:

— Лилли — агент, Фрэнк.

— Я понял, — ответил тот. — Просто хотел проверить, как у нее с чувством юмора.

— Ну и как, я справилась? — осведомилась она.

— Чепчики в воздухе, — закончил он.

Посмотрев на часы, Кампанья заявил:

— Давайте к делу. У нас не так много времени.

Все расселись на стульях вокруг стола. Хорриган отметил, что Лилли бросила быстрый внезапный и немного изумленный взгляд за его спину, обернулся и обнаружил на стене за собой большую фотографию со сраженным Кеннеди и его охраной. На фото был и Хорриган сто лет и тысячу морщин назад.

Кампанья заглянул в рапорт и передал его Уоттсу.

— Итак, расскажи нам об этом парне. Я полагаю, что пока мы будем называть его Бут. Что он за птица?

Хорриган спокойно ответил:

— То, что называют полный атас.

«Атас» на жаргоне Секретной службы означал особо опасного человека, угрожающего президенту. Из 40000 подозреваемых и групп, потенциально представляющих угрозу для президента, к таким служба относила не более 350 человек, всех либо с криминальным прошлым и опытом насилия, либо с психическими отклонениями.

— Ты действительно считаешь, что он опасен? — спросил Мэтт.

— Да, — сказал Хорриган.

Лилли нахмурилась:

— Ты говоришь об этом, будто это факт.

— Да.

— Почему ты так уверен?

— Я просто знаю, — он коротко улыбнулся. — Я знаю кое-что о людях. За это мне платят деньги.

Уоттс насупился, но не от упорных размышлений, а просто впрок.

Он спросил:

— Можно поинтересоваться, почему ты не довел дело до конца в первую же ночь? Тогда бы мы могли знать что-то, кроме того, что подсказывают тебе кишки.

Язва.

Хорриган улыбнулся, но это была скорее профессиональная улыбка:

— Мы немножко поработали в — тот день, Билл.

— Чересчур устали, чтобы довести расследование до конца?

— Я возвращался домой после того, как убил человека.

Лилли приподняла другую бровь. Кампанья, казалось, пытался сдержать улыбку, Мэтт даже и не старался.

Уоттс настаивал:

— Судя по рапорту ты пробыл в квартире в течение скольких минут? Десяти?

— У меня не было ордера.

— Учитывая твою репутацию… в секретной службе, я бы не стал думать…

— Надеюсь, что не стал бы.

— Что.

— Думать. — Он посмотрел на Кампанью. — Или я параноик, или Билл корчит из меня идиота?

Лилли, казалось, изумилась, но одновременно и немного напряглась:

— Вы оба?

— Я просто думаю, — заявил Уоттс, сдерживая волнение, — что, учитывая репутацию агента Хорржгана, он был бы обязан.

— Какую репутацию, Билл? — спросил Хорриган.

Уоттс бросил рапорт на стол:

— Забудь это.

— Что у меня за репутация? Ты упомянул о ней дважды.

— Давай оставим.

— Мальчики и девочки, вернемся к делу, — заметил Кампанья.

— Знаешь, Билл, — продолжил Хорриган, — я понимаю тебя. Однажды я уже был столь же самоуверен, как ты…

Уоттс вспыхнул и вскочил из-за стола:

— У меня нет времени на все это дерьмо. Я должен еще отозвать семьдесят пя1ъ человек из Майами. — Он задержался у двери, посмотрел на Кампанью и сказал:

— Держи меня в курсе, Сэм.

Кампанья кивнул ему вдогонку, вздохнул и потряс головой.

— Что же нам делать с этим парнем?

— Ты имеешь в виду Уоттса? — переспросил Хорриган. — А что, если перевести его в полевую службу Омахи.

— Я имел в виду Бута, — терпеливо произнес Кампанья.

Хорриган тут же сменил тон, он посмотрел на Д’Андреа, все еще хранящего молчание:

— Эл и я, мы проверим все, что сможем… А пока, несомненно, нужно поставить на прослушивание мой телефон.

Кампанья согласился:

— Это имеет смысл. Если еще что-нибудь потребуется, только намекни.

Глаза Лилли сузились:

Ты как-будто уверен, что Бут еще позвонит тебе.

— О, он еще позвонит, — согласился Хорриган. — Мы приятели.

Некоторое время спустя, сидя в гриль-баре Эббитта в темном, прокуренном, декорированном полированным деревом мужском заведении, прямо напротив здания Казначейства, Хорриган позволил Сэму Кампанье заказать ему выпивку.

— Что же все-таки имел в виду Уоттс, Сэм? — почти игриво спросил он.

— О чем ты?

— Эта моя пресловутая репутация. Какова она на самом деже?

— Ты сам все знаешь.

Будто я нечто вроде коменданта концентрационного лагеря со всеми его привычками в работе с людьми, — он усмехнулся, наливая свой «Джеймсон» в стакан.

Кампанья попытался изобразить улыбку, но не совсем удачно.

Наконец, допив свой собственный бурбон, он выговорил:

— Знаешь, Фрэнк, если б ты был хотя б наполовину столь смышлен, как мы привыкли о тебе думать… ты бы подал в отставку.

— Я бы мог сделать это и сейчас.

— Конечно.

— Но знаешь, чего я хочу на самом деле?

— Избавиться от радикулита и женщину около пятидесяти?

Хорриган усмехнулся еще раз:

— И этого тоже.

— Чего?

Он глотнул свой «Джеймсон»:

— Быть приписанным к президенту

Ошеломленный Кампанья почти выплюнул:

— Охрана президента? После всех этих лет? Иисус, динозавр вроде тебя…

— Ты сказал, что у меня будет все, чего я попрошу, чтобы остановить этого парня. Как раз этого я хочу

— Ради всех святых, почему?

Хорриган вложил во взгляд всю убежденность, какую имел:

— Этот выродок обязательно попытается, Сэм. Это не игра. Это на самом деле. И я хочу быть там, когда это произойдет.

Кампанья безмолвно смотрел на него, и только подергивающаяся щека выдавала его волнение.

— Все мы знаем, — торжественно продолжил Хорриган, — каждый агент знает, что однажды это все равно произойдет.

— Что?

— Момент истины. У меня уже был один в Далласе, много лет назад, и я упустил его.

— Ты не упускал его…

Я паскудно упустил его. И я хотел бы получить то, что редко кому удавалось, — еще один шанс. Когда момент истины наступит в моей жизни второй раз, я буду готов, Сэм. Готов.

Кампанья шумно выдохнул воздух, потряс головой, долил «бурбон» и изрек:

Уоттс выйдет со мной на тропу войны за это.

Пошел он. Ты босс. К тому же ты задолжал мне за тридцать лет доверия.

Кампанья все еще тряс головой, глаза его бегали.

Если бы ты только знал, как часто я защищал твою задницу и спасал твое распрекрасное место…

Дай мне возможность, Сэм. Мне необходимо это.

— А как же поиски Бута?

Д Андреа справится с этим. К тому же, я помогу ему. Дерьмо! Пойми, моя просьба и есть проклятое дело Бута.

Глаза директора настолько углубились в стакан, точно искали в нем выход из ситуации.

— Ты серьезно хочешь вернуться на пост, Фрэнк? В твои годы?

— Я надеюсь, что сумею подобрать пару ортопедических ботинок, босс. Да.

— Хорошо, ты — засранец.

— Я тоже люблю тебя.

Кампанья прищурился.

— Кстати, Фрэнк, Уоттс сейчас, пожалуй, столь же самодоволен, как и ты, когда был рядом с Кеннеди.

Нет в жизни совершенства, — пожал плечами Хорриган.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В то не по-осеннему жаркое утро два офицера Секретной службы занимали позицию на крыше, с которой просматривалась Массачусетское авеню.

Один из них — снайпер в оранжевых солнцезащитных очках — поудобней пристраивал свою мощную винтовку с оптическим прицелом. Он делал это столь же небрежно, как профессиональный игрок в гольф взмахивает своей клюшкой перед легким, но решительным ударом.

Другой офицер в форме внимательно разглядывал в бинокль приближающийся президентский эскорт.

Он наблюдал, как медленно надвигается кавалькада, пятеро полицейских мотоциклистов, две полицейские машины и еще один полицейский автомобиль без опознавательных знаков, пара легковушек Секретной службы президентский лимузин, черный микроавтобус, несколько машин прессы, еще два полицейских патруля, и еще трое на мотоциклах. Все было обставлено с достаточной помпой. Снайпер, истекая потом, ухмыльнулся, глядя на караван.

— И куда он сегодня направляется.

Другой опустил бинокль и усмехнулся в ответ:

— Большое дело. Везет президента Франции пообедать.

— Правда?

— Ага. В китайскую забегаловку на улице К.

Пот скатывался из-под очков по носу снайпера.

— Боже, — ворчал он, — будто бы он не мог заказать чего-нибудь на дом для этого лягушачьего принца?

Потея и пыхтя, Хорриган бежал рядом с президентским лимузином — один из полудюжины агентов, сопровождавших машину, не спеша катящуюся по улице, на виду у собравшейся толпы, размахивающей маленькими американскими и французскими флажками. Из открытых огромных окон парадного лимузина оба президента улыбались и приветливо трясли ладошками зевакам.

— Черт побери эту жару, — думал Хорриган. — Это как раз мое долбаное счастье — поймать такой денек для первого выхода.

Он жмурился от солнца — единственный на всех он был без защитных очков и пытался внимательно смотреть в толпу, проплывающую мимо него. Каждый следующий шаг отдавался в мозгу навязчивой мыслью о том, что все же обязанности охраны — это игра для молодых.

Даже и молодого парня в лучших физических кондициях эта работа может выжечь дотла. И это после трех изматывающих лет, после чего его отстраняли от этой безжалостной работы. И вот он просит, умоляет, чтобы его взяли обратно!

Голос в наушнике известил Хорригана и остальных агентов о внезапном изменении обстановки.

Лимузин неожиданно остановился, а Хорриган и другие — среди них и Лилли Рейнс в свободном брючном костюме, кроваво-красной блузке и туфлях без каблуков — образовали периметр вокруг машины и двух появившихся президентов, напяливших совершенно одинаковые дежурные улыбки и пошедшие, что называется, «в народ», старый известный всем политикам способ потрясти руками и обмолвиться парой слов с неожиданно разросшейся и многолюдной толпой.

За два месяца до выборов, порядком растеряв популярность, глава исполнительной власти, конечно же, не мог не воспользоваться таким блестящим популистским приемом.

Словно приклеенный, стоя напротив двух президентов, Хорриган испытывал на толпе свой хорошо тренированный, бесстрастный взгляд зомби, обращающий в запуганную жертву каждого испытываемого им человека, замораживающий каждое движение. И когда некто, похоже бездомный, в поношенном армейском кителе попытался пробраться вперед, Хорриган одарил его таким запатентованным жестким и непереносимым взглядом, что тот сразу как-то съежился и быстро растворился в толпе.

Поглядывая на Лилли, Хорриган с трудом сдерживал улыбку, которая мгновенно бы разрушила его неприступную маску, но версия «взгляда» в исполнении Лил-' ли была столь натруженной, что казалась скорее комичной. Впервые с момента их знакомства он подавил в себе свои мужские наклонности и подумал о ней, как о «девчушке».

Но при всем том он понимал, что она на своем месте. Она на своем месте.

Он обратил внимание, что она сосредоточилась на ком-то в толпе. Он присмотрелся и обнаружил человека ближневосточного типа, залезшего рукой в холщовую сумку. Его присутствие здесь не было подозрительным, он был одет в приличный черный деловой костюм без галстука. Но его поведение вызывало сомнение. Хорриган не был расистом, но с точки зрения Секретной службы, увидеть человека с Ближнего Востока — значит вспомнить о Священной Войне, готовой обрушится на президента.

Хорриган заметил, как Лилли что-то произнесла в свой микрофончик, и пару секунд спустя два агента в штатском подошли к смуглому парню. Они придержали его, и один из них, опустив Руку в сумку, извлек из нее… камеру.

Хорриган и не думал расслабляться. Но отметил про себя и даже с некоторым удовлетворением быструю и профессиональную реакцию Лилли.

Наконец, президентам надоело расшаркиваться перед довольной толпой, и они вернулись в лимузин. Уоттс закрыл за ними дверь и занял свое место впереди рядом с шофером.

Теперь лимузин опять тронулся в путь, а это означало, что Хорригану вновь придется побежать. Пыхтя и потея, стирая пот со лба, он бежал рядом, держа темп. Это было трудно. Но он держал темп.

Уоттс с переднего сиденья лимузина смотрел на Хорригана и, конечно, понимал, чего стоили обязанности его старшему агенту. Он довольно усмехнулся и перевел взгляд на дорогу.

Хорриган гордился собой. И не столько из-за того, что выдержал, а из-за того, что сдержался и не выставил этому самовлюбленному ублюдку средний палец.

Окуляры бинокля следовали за президентской кавалькадой, как металл за магнитом. Затем картинка в бинокле укрупнилась и сосредоточилась на специальном агенте Хорригане, самоотверженно сражающемся с собой и с дорогой, измученном и, кажется, готовом рухнуть в любую секунду.

— Бедный малыш…

Бинокль опустился. Он был в руках не офицера Секретной службы на крыше здания, а совсем у другого наблюдателя, незаметного на расстоянии, скрытого в конце толпы.

Наблюдатель широко улыбался.

— Бедный малый, — снова промурлыкал Митч Лири из тени дверного проема.

Забравшись с ногами в кресло, Хорриган попросту уснул без снов, и вдруг он ощутил чьи-то руки на своей груди. Он открыл глаза: кто-то пытался расстегнуть его рубашку!

— Что за черт…

Это был опрятный паренек в белом.

— Убери свои грязные лапы!

Паренек-санитар отскочил назад в диком ужасе, буквально врезавшись во второго, куда более старшего медика.

Смертельно уставший Хорриган, только что отключившийся в- мягком кресле в комнатке на отшибе Службы охраны, теперь обнаружил себя глазеющим на Сэма Кампанью, Мэтта Уайлдера, Лилли Рейнс и еще с полдюжины других агентов.

Некоторые лица казались озадаченными, зато другие уже взрывались в приступе здорового смеха.

Санитар, все еще мелко дрожа, смущенно вымолвил:

— Боже, простите, мистер…

А старший вмешался:

— Да, но нам сообщили, что с вами случился сердечный приступ!

Кампанья, выражение лица которого содержало подлинную заботу, положил руку на плечо Хорригана.

— С тобой все в порядке, Фрэнк?

— Ага… Какой-то шутник меня просто подставил.

Несколько человек рассмеялись, остальные присоединились к ним, и даже Камнанья улыбнулся.

— Да, кстати, кто же у нас такой остроумный? — осведомился Хорриган, застегивая рубашку. — И, вообще, может ли пожилой гражданин вздремнуть минутку в свой заслуженный перерыв?

Во всеобщем хохоте обоим медикам ничего не оставалось, как только еще раз промямлить свои извинения и исчезнуть. Хорриган крикнул им в спину:

— Эй, ребята, может, задержитесь на минутку.

Юный санитар остановился: «Да?»

— Вот! — Фрэнк указал на грохочущих агентов. — Может, придется подлечить одно другое огнестрельное ранение…

Медик постарше улыбнулся и, помахав ручкой, подтолкнул молодого напарника к выходу. Между тем смех нс утихал, а совсем наоборот. Люди, собравшиеся вокруг комнатушки, потягивали кофе и колу, наслаждались моментом, а более всего тем, что сегодняшний президентский выезд остался позади.

Кампанья расположил свое массивное тело на соседнем стуле:

— Неплохо тебя поддели, вроде твоих собственных шуточек.

Мэтт Уайлдер пододвинул свой стул поближе.

— Ага, как та штука с шляпой.

— Шляпой? — переспросила Лилли. Она присела на ручку кресла Мэтта, положив ногу на ногу. Даже под просторным брючным костюмом ее ноги смотрелись что надо.

Мэтт потряс головой, соглашаясь:

— Когда-то мы вместе работали в полевом офисе в Сент Луисе, к нам назначили нового инспектора… настоящее ничтожество. Ни капли чувства юмора. И лишь одно умение подпортить всем настроение.

— Джериан, — заметил Хорриган.

— Ага, тот еще засранец, Арт Джериан. Всегда таскал эту фуевую, простите мой французский, Лилли, Шляпу.

— Все в порядке, Мэтт, — ответила она с хитрой улыбкой, — Немножко французского просто необходимо после того, что мы сегодня делали. — Давай, давай дальше: этот сопляк всегда таскал фуевую шляпу…

Мэтт продолжил:

— Короче, Фрэнк пошел и купил шляпу — почти такую же, как у этого парня…

— Нет, — прервал его развеселившийся Кампанья. — Фрэнк купил четыре шляпы, каждая, как у инспектора, но другого размера. А затем он пустил их в дело: все вместе.

— Не въезжаю, — заявила Лилли.

Мэтт поднял палец.

— Смотри, Фрэнк стал уверять дубину босса, что из-за ужасной влажности в Сент-Луисе, голова то сужается, то расширяется.

Кампанья радостно продолжал:

— И вот, когда была жара, Фрэнк менял шляпу босса на меньшую, а когда холодно, на большую.

Остальные агенты, крутившиеся поблизости, теперь расхохотались. И даже Хорриган смеялся от души, совсем как маленький ребенок.

— Не забудь, — выговорил Хорриган. — через три месяца идиот попросил перевода.

Все уже не просто смеялись, а ревели.

— Последний раз мы видели его, — Мэтт вытирал' слезы, бегущие по его щекам, — когда он уезжал из офиса в аэропорт… и маленькая шляпа подпрыгивала' на его толстой башке.

— Он был похож на беззубую обезьяну! — добавил Кампанья.

И опять все хохотали вместе с Хорриганом.

— Ох, — сказал Хорриган, — как же я ненавидел этого ублюдка.

— Хорошо, хорошо, — опомнился Кампанья, наконец, осознав, кто здесь босс. Он встал и, обрывая смех, скомандовал. — Все за работу. За работу…

Он вышел, вслед за ним потянулись и остальные.

Хорриган остался в своем кресле. И прекрасная Лилли была рядом, наливая себе чашку кофе. Он смотрел на нее с восхищением, поражаясь тому, как ее фигура даже в этой совершенно мужской одежде умудряется сохранить все женское очарование.

— Так все же кто меня подставил? — спросил он.

— Может быть, никто не подставлял, — она стояла перед ним, потягивая кофе.

Она смотрела на него, возможно, и не столь внимательно, но именно так, как хотелось ему сейчас.

— Ты выглядишь действительно очень бледным после всего. Я бы не удивилась, если бы ты сегодня упал.

— Дерьмо, — заявил Хорриган. — Все равно, кем бы он ни был, этот парень, это ему даром не пройдет. Наверно, это придурок Уоттс.

— Может быть, — она допила свой кофе и, смяв бумажный стаканчик, отправила его в мусоросборник. — С другой стороны, ты уверен, что сделал это, он?

После чего она загадочно улыбнулась ему и направилась к своему рабочему месту чуть больше раскачивая бедрами, чем раньше.

— Привлекательна, — сказал он сам себе, — чертовски привлекательна!

Затем он заставил себя подняться с кресла. Ему нужно было встретиться с Д’Андреа и узнать, нашел ли что-нибудь новенькое его партнер о его телефонном «дружке» Буте.

— Был ли Бут в толпе сегодня? — думал Хорриган.

Что-то говорило ему, что был.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Ты проскочил поворот, — заметил Хорриган.

Д’Андреа, севшему за руль своего «понтиака» модели «санберд» только для того, чтобы подвезти партнера домой, осталось только всплеснуть руками: «О черт!»

— Это была как раз улица «К», — констатировал

Хорриган. Он только что пролистал отчет Д’Андреа по поводу Бута; почти все ему было уже известно: результаты опроса жильцов по соседству и такие же бесполезные заключения экспертов.

— А ты водить умеешь? — спросил Д’Андреа.

— А как же, — Хорриган рассматривал официально! уведомление о том, что его собственная квартира поставлена на прослушивание с его разрешения.

— Зачем это тебе?

— Зачем? Если хочешь, понимай «зачем» как «почему» бы тебе не завести собственную тачку.

Пожав плечами, Хорриган продолжил исследовать содержимое рапорта.

— Я долгое время жил в Нью-Йорке. И привык кататься в общественном транспорте.

Д’Андреа постучал по приборному щитку:

— Это что, напоминает тебе автобус? А я похож на вагоновожатого?

Хорриган посмотрел на партнера и широко улыбнулся:

— Хочешь сказать, что я старый пердун?

Д’Андреа неохотно улыбнулся в ответ.

— Нет, я просто намекаю, что если ты так любишь автобусы, то какого черта я каждый вечер отвожу тебя домой, хотя мне это и не совсем по пути?

— Обожаю твою компанию. — Хорриган разглядывал шоферские права Бута, выданные в штате Колорадо на имя давно умершего одиннадцатилетнего Джозефа Мак-Кроули. Права были закреплены бумажными уголками на обратной стороне портсигара.

— Я сейчас где-нибудь развернусь, — сказал Д’Андреа и заметил, что Хорриган уставился в фото на правах. Д’Андреа кивнул головой:

— Есть в нем что-то роковое, а?

На фотографии светлые волосы были аккуратно зачесаны на высокий лоб, у Бута были соответствующие усы и светло-серая борода. Высокие челюсти, маленький подбородок, кости под кожей вырисовывались чересчур отдельно.

— Нечто роковое, — протянул Хорриган. Затем задумался, его лицо напряглось, и он сказал:

— Но что это за нечто?

— А? — переспросил Д’Андреа, с любопытством наблюдая за выражением лица партнера.

— Пока еще не поворачивай, — попросил Хорриган и, выпрямившись, указал вперед, — здесь на следующем углу газетный киоск… Заедем.

Киоск на углу был обширным и современным, он торговал круглосуточно всевозможными газетами, книгами, журналами, в общем, всем от «Правды» до «Хастлера». Правда, Хорригану не было нужно ни то ни другое. Он пробегал глазами ряды разноцветных обложек всех сортов, их глянцевые поверхности отражали свет фонарей и играли бликами. Там, где начались специальные журналы, посвященные всем сферам человеческих увлечений, он задержался, и, наконец, обнаружив то, что искал, улыбнулся.

Он начал рыться в стопках журналов, посвященных моделированию и конструированию, и через некоторое время извлек номер со знакомой обложкой текущий номер «Коллекционера автомобильных моделей».

Экземпляр именно этого номера он видел на верхушке стопки подобных журналов на столике в паршивой комнате Бута, и на этой стопке журналов находилась сверкающая фантастическая модель автомобиля будущего.

Вскоре, расположившись на переднем сиденье машины Д’Андреа, он показывал на футуристическую модель, красующуюся на обложке «Коллекционера автомобильных моделей», пояснив:

— В квартире Бута была точно такая же штучка! Или почти такая.

Сидя за рулем припаркованной машины, Д’Андреа состроил скептическую гримасу.

— Ну и что это нам даст? За что тут можно, по твоему, ухватиться?

Хорриган усмехнулся:

— Ты же сам сказал, что он нечто, помнишь? А я спросил, какого сорта? Верно?

— Ну да.

Он указал на обложку журнала.

— Вот какого. Он коллекционер автомоделей. Тип повернутого.

— Ну и что?

— Ну и то, — нетерпеливо ответил Хорриган, — что это ниточка. Разворачивай свою железяку и доставь меня домой. Мне нужно кой-куда позвонить.

Д’Андреа скосил на него глаза, покачал головой и, буркнул: «Ну, конечно, Фрэнк… Ты же босс, Фрэнк», сделал то, что ему сказали.

Через несколько минут Д’Андреа уже отчалил к своей жене и ребенку в пригород Вирджинию, а Хорриган сидел на стуле в своей тихой квартире. Он даже и не пытался включить Майлса Дэвиса в своем CD-плейере[2]. Он говорил по телефону с дежурные агентом вашингтонской полевой службы.

— Я бы хотел, чтобы ты направил агентов по округе проверить, как продаются эти конструкторские наборы,

— говорил он. — Судя по журналу, я бы сказал, что они в основном рассылаются по почте. Ну и, наверно, есть пара специализированных магазинов. Выпускают их в небольшом количестве, так что надежда есть.

Еще один сигнал прозвучал в трубке.

— Подожди секундочку, — сказал он, — кто-то еще звонит… Погоди, я просто проверю кто это…

Он нажал на рычаг и недружелюбно произнес: «Да?»

— Привет, Фрэнк.

Шелестящий, почти мурлыкающий голос был абсолютно узнаваем.

— A-а, Бут, — протянул Хорриган, присаживаясь.

— Как дела?

— Чего там, все в порядке, Фрэнк. А как ты?

— Плохо слышно, потерпи немного, я избавлюсь от другого звонка, — он нажал кнопку и быстро произнес,

— Ребята, вы засекли его?

— Засекли, — ответил агент, — ты знаешь, что нужно делать. Подольше тяни разговор.

Хорриган нервно улыбнулся, переключая аппарат на Бута, который почти сладко выдохнул в трубку:

— Надеюсь, что ты не пытаешься засечь меня, Фрэнк.

— Как бы я это сделал?

— Ты мог бы, например, попросить своих друзей прослушивать твои разговоры.

— И не собирался. Я был уверен, что тебе не хватит смелости позвонить опять.

— О, ты собирался, Фрэнк. И ты знал, что я позвоню снова. Думаю, что ты также знал еще об одном, что если мне чего и не хватает, то только не смелости.

— Чего же тебе не хватает?

— О… много чего. Много чего у меня отняли, много чего меня лишили за все эти годы. Так же, как и тебя, Фрэнк. Ты так много потерял. И я тоже. Но я надеюсь, что эти годы обошлись с тобой не слишком жестоко, поскольку я все это время искал достойного противника.

— Искал? А теперь?

— Нашел. Поэтому и спрашиваю, как ты? — вежливый голос, казалось, был исполнен истинного сожаления. — Я так переволновался за тебя сегодня.

— Правда? И почему это, Бут?

— А там на автостраде… Мне казалось, что ты еле устоял на ногах, Фрэнк, — придушенный смешок прорвался сквозь доверительную интонацию. — Тебе неплохо было бы позаботиться о собственной форме перед тем, как проситься обратно в службу охраны.

Пальцы Хорригана впились в телефонную трубку, веки напряглись и готовы были уже разорваться, и все же он сдержался и ровно произнес:

— Знаешь, Бут, может быть, ты и прав. Может быть, я не в лучшей форме.

— А в какой восхитительной форме ты был когда-то. Кстати, я как раз просматриваю по телевизору твой фильм.

— Фильм?

— А ты не кинокомик, Фрэнк? Знаешь, что означает «auteur»?

— Нет.

— Это на французском значит «автор», но используется по отношению к действительно выдающимся мастерам. Таким как Хичкок, Леоне, Трюффо.

Сначала Битлз, потом автомодели, теперь кино.

— Я никогда не снимался в кино, — сказал Хорриган.

— Ну как же не снимался, Фрэнк? Ты же работал с самым выдающимся «auteur» всех времен. Быть может, он не слишком много сделал, но его стиль, воздействие его работы… неизгладимо. Я говорю, как ты понимаешь, об этом величайшем кинематографическом гении — Абрахаме Запрудере.

Гнев Хорригана обратился в тошноту.

— Даллас, 22 ноября 1963… Я знаю, где я был тогда, и я знаю, где был ты, Фрэнк. Тогда ты был в форме, не правда ли? Но, к несчастью, это не помогло ни тебе, ни ему, так?

Хорриган чувствовал, как ссыхается горло и тяжелеет язык.

— Что случилось с тобой в тот день? Только один из вас среагировал на выстрел, а ты и остальные, так выдрессированные, с реакцией, как сжатая пружина? И ничего. Я все просматриваю этот эпизод, раз за разом… а ты все не спрыгнешь со своей машины.

— Заткнись, — сказал он.

— Фрэнк, ну к чему враждебность. Могут же два друга обсудить трудный Вопрос открыто? Я-то теперь где? А? А ты был тогда действительно ближе к Кеннеди, чем тот агент, что среагировал, да ты был ближе к нему, чем кто-либо. Со всех сторон.

Хорриган и на самом деле стоял первым на подножке следующей машины как раз со стороны Техасского библиотечного склада.

А Бут теперь откровенно напевал:

— По ночам, Фрэнк, лежа на кровати, стараясь уснуть… Что ты видишь, когда ты спишь? Тебе снятся сны, Фрэнк? Видишь ли ты вещи, людей, события в своих снах? Видишь ли ты винтовку в окне? Видишь ли ты, как раскалывается голова Кеннеди?

Хорриган зажмурился, но это не спасало от настойчивого вкрадчивого голоса Бута и его жалящих слове Как же ему хотелось повесить трубку… но он должен был держать этого психа на линии…

— Как, должно быть, ужасно, Фрэнк, осознать, что, если бы тогда ты просто среагировал на первый выстрел, ты бы успел вовремя и оказался бы на линии огня. Но, конечно, в этом случае, возможно, раскололась бы твоя голова…

Почему же до сих пор агенты не ворвались в двери Бута, не свалили его на пол, не надели наручники на его запястья?

А Бут продолжал:

— Хотелось ли тебе, чтоб тогда ты отдал свою жизнь за него, Фрэнк?

Хорриган не хотел доставлять ему удовольствие прямым ответом. Вместо этого он ровно произнес:

— Историю не изменишь.

— Верно. Ах как верно! Но знаешь что? Ты еще можешь это сделать.

Более острые и жесткие, чем все предыдущие, эти слова Бута буквально насквозь пронзили Хорригана.

— Ты потерял слишком много, — продолжил Бут. — Твоя жена ушла от тебя и забрала твою маленькую дочь. И когда ты давал интервью для журнала… того самого в десятую годовщину! Ты был бесподобен. Столь прям, столь честен. Бесспорно, непросто поведать всему миру о собственном пьянстве и признать, как сложно было жить с тобой. Готов поспорить, что ты намеревался заполучить свою жену обратно, ведь так? Говоря все это…

Он содрогнулся от проницательности Бута.

— Да, мир может быть столь мерзок, столь жесток для честного человека, — говорил Бут, и в это время голос его был полон нескрываемого сарказма.

Но почему же агенты так тянут, так зверски долго добираются они до Бута и накрывают его? Сколько же он должен выстоять так, бесконечно сдержанно подавляя в себе гнев, с этим засранцем на линии?

— Ты знаешь мою историю, Бут. Какова твоя?

И снова звук смешка.

— Не могу сказать тебе, Фрэнк. Извини.

А затем Бут прошептал пару строчек из «With Little Help From My Friends» и добавил:

— Так приятно, Фрэнк, иметь друга.

И телефон умолк.

И волна ярости, горечи и смятения захлестнули Хорригана, уставившегося в немую телефонную трубку. А потом он нажал, на рычаг и, снова услышав на линии агента полевой службы, закричал: «Как?»

— Остынь, Хорриган. Повесь трубку, и мы сообщим тебе, когда возьмем его.

Он опустил трубку, встал, налил себе «Джеймсона» — на дюйм больше, чем обычно — и жадно проглотил его. В первый раз за последние двенадцать лет ему хотелось курить.

— Вот сволочь, — бормотал он.

И он шлялся по комнате, пил, ругался, и когда телефон зазвонил, он бросился к трубке с криком: «Что?»

Голос полевого агента звучал одновременно устало и растерянно.

— У нас был след, и мы послали местную полицию прямо по адресу в рабочее предместье, где они ворвались в маленький домик со своими пушками в руках.

— И?

И вздох был снова и растерянным и усталым.

— И они обнаружили парочку подростков трахающихся на кушетке у телевизора.

— Дерьмо!

И менее, чем через полчаса в здании отдела расследований эксперт по электронике объяснял Хорригану, что подозреваемый мог использовать специальное приспособление, слегка изменяющее напряжение в сети и таким образом указывающее на совершенно другой номер.

— Это приспособление… где… как он мог его достать?

Эксперт, худющий, лысеющий очкарик по фамилии Кардуччи пожал плечами и сказал:

— Если у него были нужные детали, он мог сам сделать его.

— А где он мог достать детали?

— В магазине «Электроника», — еще одно движение плеч. — Я и сам могу его сделать.

— Блеск. Значит, если он позвонит снова, мы опять его упустим?

— Ну… мы можем пройтись по аналоговым каналам. Если, конечно, он работает с аппаратом с цифровым кодом.

— Отлично! Значит, мы можем засечь его.

— Не обязательно. Нет, если он нс на аналоговой линии.

Хорриган врезал рукой по столу, заставив монитор компьютера Кардуччи подпрыгнуть.

— Мне насрать на всю эту электронную кучу мусора. Я просто хочу прямого ответа! На английском.

Кардуччи замахал обеими руками сразу, точно пытаясь остудить Хорригана.

— Если он опять позвонит, держи его на линии, и я посмотрю, что можно сделать. Ответ устраивает?

Хорриган угрюмо кивнул.

А Кардуччи предостерегающе поднял палец.

— Но, если ты опять пошлешь куда-нибудь местных копов или наших ребят, предупреди их заранее, чтоб они не сразу взламывали двери. Мы еще не знаем, на что способен тот парень. Технически говоря.

— Я уже знаю, на что он способен, — обрезал Хорриган, и он говорил не технически.

Глаза Кардуччи сверкнули из-за очков.

— На что?

— На все, что угодно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В юго-западной части Западного крыла Белого дома, в одной из комнат, принадлежащих к так называемому Прямоугольному офису, за конференционным столом расположились глава администрации президента Харри Сарджент, исполнительный директор Секретной службы Кампанья и три агента — Билл Уоттс, Лилли Рейнс и Фрэнк Хорриган, по настоянию которого и состоялась встреча.

По мнению Хорригана Сарджент был наиболее неприятным главой администрации со времен Х.Р.Холдемана, а это о чем-то говорило. Джон Кеннеди даже упразднил этот пост, заявив, что не хочет и не нуждается в запасном президенте. И даже этот сукин сын Линдон Джонсон сумел обойтись без этой должности.

Нынешний президент, к несчастью, не смог.

Нахохлившись в своем коричневом костюме и желто-красном галстуке, тяжеловатый, почти пятидесятилетний, со стрижкой а ля Никсон, Сарджент был явно возмущен тем, что его побеспокоили. Сейчас он находился, проклиная свои обязанности, в самом разгаре последних дней предвыборной гонки, которая шла не так, как бы хотелось.

Но теперь, прослушивая ленту с последним разговором Хорригана и Бута по телефону, Сарджент, казалось, был заинтригован.

«Готов поспорить, что ты намеревался заполучить свою жену обратно, — произнес голос Бута на кассете, — ведь так?»

Выслушивать опять, да еще в присутствии всех этих людей и особенно этой язвы Уоттса, рассуждения о его личной жизни, о его профессиональном провале в Далласе — все это сводило Хорригана с ума. Но его лицо оставалось неподвижным. Однажды, на мгновение его глаза встретились с Лилли — казалось, она сочувствует ему, се взгляд был исполнен тепла.

Но это не утешало.

Внимание ослабевало. Сарджент уже нетерпеливо поглядывал на часы, когда бестелесный голос Бута произнес: «Так приятно, Фрэнк, иметь друга».

Кампанья выключил магнитофон.

— И это все? — спросил Сарджент.

— Это все.

Несмотря на приятную прохладу, царящую в помещении офиса, Сарджент промокнул свое красное лицо носовым платком.

Его реакция была совершенно оскорбительной.

— И какого черта я выслушал все это?

Кампанья, сложив ладони, как в молитве, и придав своему голосу как можно больше убежденности, обратился к нему:

— Харри, мы надеемся, что ты сумеешь отменить президентский прием завтра вечером.

Сарджент взвился:

— Государственный прием? Во французском посольстве? Вы, что с ума посходили?

— К этому парню нужно отнестись очень серьезно, — заметил Кампанья. — Мы относим его к разряду «полный атас».

— Билл? — спросил Сарджент, нахмурившись. — А ты как думаешь?

— Я согласен с Сэмом, — ровно сказал Уоттс, добавив очко в пользу Хорригана.

Краснолицый глава администрации тяжело вздохнул.

— Я понимаю так, что у вас есть три или четыре сотни парней, идущих под этим кодом, — говорил он с серьезной гримасой. — Их достаточно много, но до сих пор мы не отменяли ни одного государственного приема из-за них. Чем же отличается ото всех этот лунатик?

Уоттс промолчал, Кампанья посмотрел на Хорригана и кивнул, предоставляя ему и слово и дело.

— Этот лунатик, — начал Хорриган, — манипулирует с телефонными линиями с необыкновенной легкостью. К тому же, он — квалифицированный конструктор автомоделей.

Сарджент наблюдал за агентом с таким отвращением, с каким, вероятно, вегетерианец принимает гамбургер.

— Автомодели?

— Да, — продолжил Хорриган. — Некоторые из них снабжены дистанционным управлением и солидной электронной начинкой…

— И ради этого, — заявил Сарджент, истекая сарказмом, — ты хочешь, чтобы я остановил на полпути самых могущественных людей на земле, попутно оскорбив сорок миллионов французов?

Хорриган попробовал еще раз.

— С навыками такого рода, если Бут хоть чуть-чуть понимает во взрывчатке…

— Вы, парни, делайте свое дело, — резко оборвал Сарджент, — и у нас не будет никаких проблем.

— Мы делаем наше дело, — заявил Хорриган не менее резко, — и именно поэтому мы советуем тебе отменить.

Лилли, явно обеспокоенная сгущающейся враждебностью, примиряюще подняла ладонь:

— Протокол ограничивает нашу деятельность в посольстве, сэр.

— Она права, — добавил Хорриган, — единственным доступным оружием в посольстве, как ты понимаешь, остается кусок пирога.

Сарджент недоверчиво покачал головой, его гримасы были откровенно презрительными.

— В чем вы, вашу мать, пытаетесь меня убедить. Теперь у вас получается, что французы собираются прикончить президента?

Надменность Сарджента была столь уничтожающей, что агенты почувствовали себя неуютно в собственных креслах, и только Хорриган хранил спокойствие.

— Раз в жизни, — тихо произнес он, подавляя раздражение, — я бы хотел увидеть главу администрации Белого дома, который бы не препятствовал на каждом шагу Секретной Службе.

Сарджент снова вспыхнул, и Хорриган боковым зрением уловил выражения лиц Кампаньи, Уоттса, не скрывающего замешательства, Лилли. Она вздрогнула, почувствовав, что он перешел черту. Но это его не заботило.

А грузный Сарджент, напрягая свое бульдожье лицо, указал на магнитофон.

— А знаешь, что я думаю, агент Хорриган? Я думаю, что этот психопат задел парочку струнок в тебе, которые ты бы не хотел трогать. И теперь ты просто перестарался.

Хорриган одарил главу администрации тем же самым взглядом зомби, которым он пронзал толпу вокруг президентского лимузина.

Он холодно заметил:

— Я просто пытаюсь защитить твоего босса.

— А я здесь чем, твою мать, думаешь, занимаюсь!

— маска на мгновение слетела с Сарджента, и он появился таким, каким был, измотанным неврастеником, готовым расплескать свою злобу.

— Последние опросы показали, что мы сползли еще на двенадцать чертовых пунктов, — угрюмо кричал он.

— И если я не сотворю парочку чудес в ближайшее время, то скорее всего, я могу и так остаться вовсе без босса, а он без работы всего через каких-нибудь шесть недель, и то же случится со мной.

Сарджент разжал кулаки. Он сказал:

— Я должен держать президента подальше от людей именно тогда, когда его должны видеть, черт возьми!

— Может быть, ты и прав в этом, — заметил Хорриган.

— В чем?

— Может быть, очень скоро у тебя нс останется либо босса, либо работы.

Кампанья устало закрыл глаза.

Сарджент вскочил, буквально изрыгая слова:

— Что, твою мать, что ты хочешь этим сказать?

Хорриган пожал плечами:

— Ты нс сможешь работать на покойника.

В комнате воцарилась мертвая тишина, но длилась она недолго. В повестке дня совещания Секретной службы с администрацией Белого дома значилось несколько пунктов, и Сарджент, обернувшись к Сэму, бесцеремонно объявил:

— Следующий вопрос.

И на этом все кончилось.

В то же самое время где-то в городе в сырой темной подвальной квартире Митч Лири в майке и джинсах трудился в блаженном спокойствии и явно получал удовольствие от собственного труда.

Сидя на скамейке за верстаком, он раскладывал перед собой детальки конструктора, его хобби (хотя, по здравому размышлению, это было уже не хобби, не так ли?). Аккуратно расположенные вокруг его скромного рабочего места стояли бутылочки с краской, банки с клеем, волшебные линзы, рулончики наждачной бумаги разных сортов (все больше замечательных), пузырьки с воском, всевозможные сверла.

Не менее педантично он расположил перед собой различные кусочки металла. Собранные вместе, они превращались в маленький плоский автоматический пистолет. В разобранном виде они отлично укладывались в собственноручно изготовленные формочки, формочки его собственного изобретения. Большинство из них очень непрочны. Но только нс эти.

Только не эти.

Он напевал свою любимую битловскую мелодию, выстраивая перед собой разнообразные кусочки дерева, вырезанные им. Затем он начал распаковывать целлофанированные плитки специальной моделировочной глины — они походили на брусочки масла, только более твердые.

Он взял в руки глину и стал уплотнять ее в каждой из маленьких деревянных платформ, почти лаская приятное зеленое вещество. Все так же напевая, он собрал детали пистолета и вдавил их в глиняную поверхность платформы.

В конструкторских играх Этот процесс называется изготовлением форм.

Но, конечно же, Лири изготовлял вовсе нс модель оружия.

Он готовился совсем к другой игре.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Посольство Франции было всего лишь одним из многих дворцов в Калорамс, престижном районе к северо-западу от кольца Дюпон. В этот вечер агенты Секретной службы выстроились шеренгой по обеим сторонам проезда, петляющего вдоль литой металлической ограды, провожая взглядами политиков и знаменитостей и всю остальную публику в мехах и вечерних нарядах, драгоценностях и фраках, гордо шествующую к громоздкому, витиевато украшенному кирпичному строению. Следует отметить, что среди всей этой публики, выряженной по такому случаю с иголочки специальные агенты занимали не последнее место.

Среди них был и Хорриган. Несмотря на свой многолетний опыт, он чувствовал себя в официальной одежде не совсем уютно. Другое дело Лилли Рейнс. Она была потрясающа в своем черном атласном длинном платье. Обычно на работе она закалывала свои рыжеватые волосы, но сегодня они свободно спадали на ее роскошные, слегка усыпанные веснушками плечи. По некоторым причинам ее потрясающий вид немного огорчал Хорригана. Он пробуждал в нем нечто такое, что он бы предпочел нс задевать.

Они стояли по разным сторонам большого зала среди гостей. И хотя никто из них в этот раз не прибегал к «взгляду зомби» (согласитесь, в такой компании он вряд ли уместен) все же оба агента беспрестанно вглядывались в лица в толпе. Пару раз их глаза встречались, и Хорригану показалось, что ему предназначалась едва уловимая улыбка полных, ярко алых губ.

В это время президент и его сияющая Леди появились в толпе вместе с президентом Франции, пожимая руки гостям и обмениваясь с ними приветствиями. Президент был наполовину окружен агентами, включая Мэтта Уайлдера и Билла Уоттса, причем последний стоял к президенту ближе, чем Первая леди.

Оркестр начал исполнять слащавенькую аранжировку «With A Lillie Help From Му Friends», которая заставила Хорригана занервничать. Кроме всего прочего, любимая мелодия. Бута, как некое напоминание свыше, заставляла думать, что однажды Бут все же сумеет что-то предпринять.

И как только пары закружились в танце, а с ними президент и Первая леди, Хорриган подошел к Лилли.

— Он не единственный — горько произнес Хорриган

— Что?

— Ничего.

Когда музыка затихла, он улыбнулся ей и заметил:

— Ты очень хороша сегодня.

— Да? Спасибо.

— Так бы тебя и скушал.

Ее усмешка была едкой:

— Каждый раз, как только ты начинаешь мне нравиться, ты выдаешь нечто совершенно неуместно-сексуальное, зачем?

— Я постараюсь, чтобы мос следующее сексуально заявление было бы уместным.

Затем он нахмурился и спросил:

— А что ты имела в виду под словом «нравиться».

Она отвернулась и буркнула:

— Ты знаешь.

— Нет же, я не знаю.

— Эта… запись телефонного разговора. Когда Бут заговорил о твоей жене…

— Бывшей жене.

— Хорошо. В общем, я почувствовала… жалость.

— Жалость ко мне, ты об этом?

— Забудь об этом, — она сжала губы и отвернулась, продолжив вглядываться в гостей. — Знаешь, ты можешь быть совершенно невыносимым, Хорриган.

Он покачивался на каблуках, а оркестр заиграл нс менее слащавую вариацию на тему Джорджа Харрисона «Something».

— На этой неделе мне довелось нравиться не единожды. Сначала сумасшедшему убийце… потом очень милой девочке, которая невыносима.

Она посмотрела на него скорее весело, чем обиженно.

— Девочка?

— Женщина. Человек. Кто угодно. Я уже не в том возрасте, чтобы подбирать слова. Кстати, почему бы нам не примкнуть к остальным… Потанцуем.

Она покачала головой.

— Я не смогу. Мне легче наблюдать отсюда сбоку. Может, как-нибудь в другой раз… после работы.

— Мы и так пока без работы на пару часов.

— Нет, спасибо, — она отвернулась.

Чтобы остудить раздражение, он решил подшутить над ней: немигающим взором он уставился на ее платье.

— Что это ты делаешь, Хорриган?

— Использую свои детективные способности. Ты же знаешь, что я опытный сыщик.

— О чем ты говоришь?

Он важно кивнул с таким видом, будто бы наконец совершил серьезное открытие.

— Думаю, что я все-таки понял, где ты прячешь служебное оружие.

Но на этот раз она не улыбнулась. Она пристально посмотрела на него пожав плечами, он скрылся в толпе.

Он не мог заметить, как ее серьезность сменилась улыбкой. Однако, когда Дилл Уоттс смотрел на нее, на ее лице уже прочно сидела профессиональная маска секретного агента.

На следующий день, сидя в самолете, летящем в Лос-Анджелес, Митч Лири (он путешествовал под именем Джеймс Карни) напевал «With A Little Help From Му Friends» и заполнял персональный чек на приставном столике перед своим креслом. Сумма, выписанная на чеке корпорации «Майкроспан» равнялась 1000 долларов и была предназначена в фонд «Кампании за перевыборы президента». Лири поправил очки. Он был одет в заказной деловой костюм. У него были темные волосы и темные усы. Одним словом, путешествующий господин средних лет приятной наружности. Он положил чек перед собой, глядя на начинающую подсыхать подпись «Джеймс Карни» и улыбаясь так, будто он только что написал потрясающий пейзаж.

Голос пилота в динамике объявил, что самолет приближается к Лос-Анджелесу и что пассажиров ждет приятная теплая погода.

— Не могли бы вы убрать свой столик, сэр? — приветливо обратилась к нему проходившая очаровательная стюардесса.

— Конечно, — широко улыбаясь, ответил он и не спеша, убрал чек в конверт с наклеенной маркой. Он заклеил его, положил во внутренний карман пиджака и убрал свой столик.

Западный Административный проезд был тупиковой улочкой между Западным крылом Белого дома и Старым административным зданием. Разумеется, весь он был расчерчен и пронумерован для парковки автомобилей. Целый ряд мест был забронирован для лимузинов приезжающих официальных гостей, а остальные принадлежали командам служащих из обоих соседних зданий. Лилли Рейнс как раз направлялась к своему «бьюику» последней модели в дальний конец стоянки, как Хорриган окликнул ее.

— Агент Рейнс!

Со времени того благополучного государственного приема во Французском посольстве минуло два'дня. Был прекрасный прохладный осенний вечер. Он подбежал к ней, улыбаясь, как ему казалось, по-юнош^сски, однако в его возрасте он уже не мог быть ни в чем уверен.

— Как бы тебе понравилось подбросить коллегу до дома? — спросил он. — Мой партнер Д’Андреа укатил на день.

Она подарила ему тяжелый взгляд.

— У тебя получается все лучше, — заметил он.

— Что?

— Взгляд.

Напряжение на се лице сменилось усмешкой.

— Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной?

— Издеваться над тобой? С каких пор это так называется? Мне казалось, что я флиртую.

— Анита Хилл, — заявила она и вставила ключ в дверцу автомобиля, а затем через плечо продолжила, — ты же знаешь, эти отношения ни к чему не приведут. Зачем же ты настаиваешь на них.

— Это звучит ободряюще.

— Что?

— Слышать, что у нас есть отношения. Давай, подвези меня. Будь другом.

Она оглянулась, сдаваясь.

— А я куплю тебе порцию мороженого, малышка.

Она приподняла бровь, он воздел руки вверх, точно демонстрируя, что он безоружен, сдастся, совсем как мальчишка.

Теперь это подействовало.

Она расхохоталась, и это был глубокий искренний смех, столь же прекрасный, как прохладный ветерок.

— Садись, записной волокита.

А вскоре они уже сидели вместе напротив мраморной колонны на ступеньках мемориала Линкольна с мороженым в руках. Ни одного человека не было вокруг, ни туристов ни прохожих, никого. И только нежный ветер поигрывал ее волосами.

— Ты не могла бы распустить их?

— Что?

— Свои волосы.

Она чуть-чуть улыбнулась и лизнула мороженое.

— Не обгони самого себя, Хорриган.

— Зови меня Фрэнк, хорошо? Я устал обращаться к тебе «агент Рейнс».

— Хорошо, Фрэнк.

— Спасибо, Лилли, — он откусил мороженое (себе он взял ванильное, ей шоколадное). — Знаешь, никогда раньше я нс работал с женщиной-агентом. Сколько вас всего, нс скажешь?

— Сто двадцать шесть, по последней сводке.

Он усмехнулся глубоко и серьезно.

— Фиговый листок.

— Что ты имеешь в виду? — насупилась она.

— Нс обижайся, но сто двадцать шесть из трех с половиной тысяч… это как фиговый листок. Точно вас держат для того, чтобы президент смотрелся привлекательным в глазах феминисток избирателей.

Она усмехнулась.

— Это и есть то обещанное уместное сексуальное замечание?

— Я не о сексе. Пойми, Лилл, половина дерьма в нашей работе, не более чем фиговый листок. И мужчины в том числе.

— Я не верю в это.

— Правда? А представь себе всех нас вокруг президентского лимузина, в который залепили противотанковой ракетой? — и он опять грустно усмехнулся. — Мы тоже часть шоу. Помогаем президенту смотреться по-президентски.

Она откусила еще кусочек мороженого, сверкнув своими совершенно белыми зубами.

— Да? Хорошо, если я здесь для того, чтобы угождать феминисткам, то, черт побери, какую часть избирателей представляешь ты?

Он подумал немного, откусывая от своего мороженого, и наконец, победно улыбнулся.

— Белые-пианисты-гетеросексуалы-в-возрасте-около-пятидесяти. Нас, может быть, и не так много, но мы составляем могущественное лобби.

Она одарила его благодарной улыбкой. Мороженое закончилось, она посмотрела на часы, встала и произнесла:

— Как летит время, когда ты раздражен.

— Должно быть так. Куда ты теперь спешишь?

— У меня свидание.

— Я его знаю?

— Любой, лишь бы подальше от нашей чертовой службы, — поневоле она сказала это жестче, чем ей бы хотелось, поэтому она виновато улыбнулась и продолжила. — Так тебя подвезти?

Он все еще занимался мороженым.

— Нет. Думаю, что я еще посижу. Мне действительно нравится, как старый Эйб купается в свете в эту пору дня.

Вслед за Хорриганом она посмотрела на памятник и кивнула.

— Пока. Спасибо за мороженое.

— Не стоит благодарности, малышка.

Она махнула ему и зашагала к своему автомобилю, стоящему на улице. Она прошла мимо Мерцающего фонтана и памятника Вашингтону, неправдоподобно прекрасная в этот, как на открытке, безоблачный вечер.

— Если она обернется, — думал он, — я ей не безразличен.

Она шла.

— Давай, Лилл… Обернись…

Она подошла к машине.

— Всего один единственный взгляд… Неважно как, просто посмотри…

Он был готов уже сдаться, когда она, взявшись за ручку автомобиля, почти украдкой посмотрела на него через плечо.

Он улыбнулся ей и помахал рукой.

Она отвернулась и села в машину.

Хорриган доел мороженое. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо в последние дни. Недели. Месяца. Он осмотрел мраморные ступени, на которых он однажды охранял Мартина Лютера Кинга, произносившего свою знаменитую речь: «Я видел сон…». Он с восхищением смотрел на возвышающееся на 20 футов подобие президента, ознаменовавшего последние дни своей жизни созданием Секретной службы, но воспользовавшегося услугами охраны.

— Хотел бы я быть тогда с тобой, большой человек, — сказал Хорриган, мечтая лишь наполовину.

Через некоторое время он направился на ближайшую автобусную остановку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Митч Лири, все еще в темных очках и строгом деловом костюме, припарковал свой взятый напрокат бьюик на стоянку на главном проезде Санта-Моники. С дипломатом в руке он шел, восхищаясь мягко колеблющимся пальмами, растущими вдоль дороги. Погода околдовывала его. Это было почти как в отпуске.

Почти.

Он вошел в здание Юго-Западного банка и направился к одному из окошек. Табличка сообщала, что девушку за окошком зовут Пэм Магнус. Она была полноватой блондинкой лет около тридцати пяти. Полноту она скрывала обилием косметики и платьем с черно-белыми вертикальными полосками. Сейчас она была занята компьютером и вежливо улыбнувшись, произнесла:

— Одну секундочку, сэр.

— Не спешите, — улыбнулся в ответ Лири.

Но она освободилась почти мгновенно. Ее глаза сияли. Она была сама готовность:

— Чем я могу помочь вам?

Он пододвинул наличный чек на сумму в шестьдесят тысяч долларов поближе к ней.

— Я бы хотел открыть корпоративный счет, — заявил он, — и внести это.

Наличные были положены на чек в банке Сан-Хосе.

— Разумеется, — ответила она, — мне нужно посмотреть решение корпорации.

— Пожалуйста, — он поместил дипломат на угол, раскрыл его и извлек бумаги. Закрыв портфель, он, широко улыбаясь, подал ей документы.

Он следил, как под ее пальцами на мониторе возникла надпись «Корпорация Майкроспан». Затем она отвлеклась, высморкалась и, подарив ему еще один благожелательный взгляд, продолжила быстро касаться пальцами клавиатуры. Не прекращая печатать, она обратилась к Лири.

— А чем занимается «Майкроспан», мистер Карни?

— Компьютерное оборудование.

— Прямо в Сан-Хосе, наверно?

— Верно, — он поправил очки на переносице. — Там основное подразделение. А здесь я, чтобы открыть филиал в Лос-Анджелесе.

Все еще печатая, она улыбнулась и сказала:

— Я всегда работаю под этот мотивчик.

— Пардон?

— «Не подскажешь, как добраться до Сан-Хосе?»

— О! Это прекрасная песня.

Она была болтливая штучка, нечто привлекательное. Может, она флиртует с ним? Лири был спокоен, хотя и понимал, что то, чем занимается эта женщина, вряд ли входит в круг ее обязанностей.

— Сан-Хосе — жутковатое место, правда? — болтала она. А вы прямо оттуда родом?

— Нет.

Она отвернулась от экрана и, не прерывая работы, взглянула на него.

— А откуда вы?

— Миннеаполис.

Ее лицо расплылось в неправдоподобно широкой улыбке:

— Не шутите! И я оттуда.

Плохо.

— Мир тесен, — заметил он.

Она обернулась к сверкающему зеленому экрану.

— Разве вы не ненавидите эти жуткие зимы! Девять месяцев в году! Я так рада, что выбралась из этой дыры, — она сделала круглые глаза. — Переехав сюда, я потеряла тридцать фунтов.

— Поздравляю.

— А какую школу вы закончили? — оживилась она.

Не думая, он ответил:

— Новый Брайтон.

— Новый Брайтон среднюю?

— Точно.

С пальцами на клавишах, она с любопытством посмотрела на него.

— Да, но там же нет никакой средней школы Новый Брайтон.

Он недоверчиво улыбнулся:

— Когда я заканчивал, была.

Казалось, что теперь она изучала его, ее глаза сверкали из-за толстого слоя косметики. Возможно, она прикидывала, сколько ему лет, чтобы поверить в ту самую мифическую новобрайтоновскую среднюю, которую он посещал задолго до ее времени.

Потом она пожала плечами и вернулась к компьютеру, и ее пальцы вновь запорхали.

Она сказала:

— Должно быть я ошиблась.

И добавила самокритично:

— Со мной это часто бывает.

— Дерьмо! Дерьмо, дерьмо, дерьмо, — он постарался замереть, заставить себя замереть.

— Хорошо, дальше, — думал он, — меняй план. Приспосабливайся и импровизируй.

Он посмотрел на ее руки. Обручального кольца не было. Хорошо. Затем чуть-чуть подался вперед, надеясь, что не вызвал подозрения. И увидел фотографию на ее столе. Немецкая овчарка. Собака, а не парень.

— Общаться с вами сплошное удовольствие, — приветливо заметил он.

Она отвернулась от монитора и посмотрела на него.

— Правда? Спасибо, мистер Карни.

Когда они закончили оформление бумаг, он медленно пошел к выходу.

— Если я обернусь, — думал он, — она заметит мое беспокойство…

Но он должен был обернуться.

— Я думаю, что я очаровал се, — думал он. — Но я должен быть уверен…

Он обернулся у самых дверей, она все еще смотрела ему вслед, и лицо ее выражало беспокойство. Он улыбнулся ей, кивнул, приложил руку к сердцу, и она улыбнулась ему в ответ.

Но улыбка была напряженной.

Он вернулся к своему бьюику и сел на водительское место. Его лицо ничего не выражало, а там внутри все кипело, содрогалось и взрывалось. Затем с внезапной силой он ударил ребром ладони по рулевому колесу.

— Дерьмо, — выругался он.

Как же можно испортить такой прекрасный день.

Несколько часов спустя неподалеку от Юго-Западного банка Лири сидел в «олдсмобиле», нанятом всего час назад на другое имя. Смена автомобиля не потребовала изменения облика: перед нами был все тот же Карни в очках и костюме с галстуком, темными волосами и усами. Опустив стекла, он наслаждался тропическим бризом. Напевал битловский мотивчик. Ждал.

Наконец, она появилась на улице, прощаясь с кем-то внутри.

Он проследил, как приятная толстушка Пэм Магнус в своем полосатом черно-белом платье тяжеловатой после рабочего дня походкой прошла на стоянку у банка.

Немного позже на красной «хонде» она влилась в поток машин.

Конечно, также поступил и он.

Он проехал за ней к Океаническому парку к небольшому белому дощатому домику на тихой улочке, типичной для этой местности и кажущейся то ли неприветливой, то ли отвратительной в зависимости от точки зрения наблюдателя. Лири же нашел ее почти очаровательной. Даже забавной. Неплохое местечко для жизни.

Он медленно катил мимо, пока она пробиралась по дорожке, усыпанной камушками к собственной двери, из-за которой доносился глубокий и почти свирепый лай.

— Как дела, крошка? — крикнула она.

Он готов был спорить, что это та самая долбаная немецкая овчарка с фотографии. Он проехал дальше и двумя кварталами ниже припарковался на другой стороне улицы. Некоторое время он посидел молча, грызя ноготь на большом пальце.

Потом он вышел из машины, пересек пустынную улицу и, почти крадучись, взошел на порог маленького дома. Он тщательно осмотрелся по сторонам и не обнаружил ничьего присутствия.

Потом постучал.

Собака опять залаяла, и до него донесся приглушенный женский голос.

— Рори, успокойся! Будь хорошим мальчиком!

Собака умолкла, и дверь отворилась. Пэм Магнус, держа в руке шоколадное печенье, выглянула наружу.'

Не сразу узнав его, она нахмурилась, а затем, припомнив, тут же спрятала сладость за спиной, будто бы ее застали за чем-то неприличным.

— Мистер Карни… Что…

— Извините, за столь нежданный визит, мисс Магнус.

Она в сомнении наморщила бровь.

— Как вы. нашли меня, мистер Карни?

Улыбка. Неопределенный жест.

— Просто нашел вас в телефонной книге.

Ее смущение сменилось испугом.

— Я в ней не указана, — выпалила она.

Она попробовала закрыть дверь, но он придержал ее ладонью. Но на лице его все еще играла приветливая улыбка. Насколько возможно.

— Мне кажется, что лучше разъяснить вам все по порядку, — начал он с подъемом. — Пусть это выглядит несколько странно, но… Я следил за вами до самого дома. Я позволил себе это.

— Мистер Карни…

— Я хотел еще в банке набраться смелости и пригласить вас на ужин, но не сумел. А потом, поддавшись желанию, последовал за вами.

— Это… а… очень мило, — нервно произнесла она, нажимая на дверь.

Он распахнул ее настежь.

— Я больше никого не знаю в Лос-Анджелесе, а я ненавижу ужинать в одиночку.

— Пожалуйста, мистер Карни… Я занята…

Он полуулыбаясь, сохранял невинное выражение.

— К тому же я хотел извиниться за то, что солгал вам. Нам обоим известно, что я не из Миннеаполиса.

— Я… я не должна была беспокоить вас таким количеством вопросов. Ну, пожалуйста, я очень занята…

Он еще раз толкнул дверь, она отскочила, и он мгновенно оказался внутри. Он осмотрел маленькую гостиную с низким потолком и розовыми оштукатуренными стенами с цветными морскими пейзажами, истертым некрашеным полом, сквозными дверными проемами и уцененной мебелью.

— Где ваша собака? — спросил он. — Я слышал лай.

— Она там. Вам лучше уйти. Или я закричу.

Улыбка стала горькой. Он покачал головой.

— Кричать? Ради чего. Я заглянул всего лишь на минутку. Сейчас я уйду. Я просто хотел быть уверен, что вы не приняли близко к сердцу то, что я… обманул вас в банке. Кстати, вы не успели никому рассказать о нашем разговоре?

— Нет… Мистер Карни, вы пугаете меня. Я вынуждена просить вас уйти… Немедленно…

— Пэм, — раздался другой голос, женский голос, — с кем ты там разговариваешь? С Дэйвом? Я думала, что он назначил мне встречу в…

Молодая женщина вышла из спальни, стройная, почти красивая брюнетка с красивой фигурой в коротком до невозможности красном платье. В одной руке она сжимала белый кошелек.

— О! — воскликнула она, увидев Лири, а затем бросила на Пэм хитрый взгляд, приятно удивленная тем, что ее соседка-толстуха пригласила парня. — Привет! Ты не Дэйв.

— Нет, я не он.

Пэм быстро проговорила:

— Это моя соседка, Салли. Салли, это мистер Карни. Я сегодня открыла для него счет.

— Зови меня Джим, — мягко сказал он.

— Согласна. Рада тебя видеть, Джим, — заявила Салли, уже вовсю флиртуя, — но сегодня я уже иду на свидание.

Салли улыбнулась еще раз и направилась к двери, но Лири шагнул ей навстречу, загородив дорогу.

— Простите девушки, — пояснил он, — но я просто не могу позволить вам уйти.

— Что? — спросила Салли, засмеявшись. Но смех оборвался и превратился в клокотанье, когда его руки сжали ей горло и резко свернули его в сторону. Треск был негромким, как во время лечения Вывиха, но глаза Салли расширились, а ее язык затрепетал, пока она в своем невозможно коротком платье замертво падала на пол.

За все это время Пэм Магнус успела только произнести: «Мой бог!» Ее глаза стали огромными, и он мгновенно сделал с ней то же.

И две женщины превратились в пару мертвых тряпичных кукол, валяющихся одна — туда, другая — сюда на полу неописуемо маленькой гостиной. Красное платье казалось кровавым пятном, но крови не было совсем.

— Если бы ты была не из Миннеаполиса, — обратился он к Пэм с сожалением, но Пэм, с широко распахнутыми и абсолютно пустыми глазами, конечно, не ответила ему. И шоколадное печенье все еще оставалось в ее неподвижной руке.

Он совсем не гордился собой, хотя и был удовлетворен быстротой случившегося. Он, подобно Фрэнку Корригану, не растратил за долгие годы своей формы и навыков. Собака вновь залаяла снаружи, возможно, услышав что-то, а скорее почувствовав. И Лири был рад, что ему не пришлось иметь дело с животным. Меньше всего ему хотелось убивать собаку.

Как раз в тот момент, когда Лири собирался выйти, тщательно протерев дверь там, где он к ней прикасался, зазвонил телефон. Он подошел к автоответчику, стоящему на столе, и, нажав на рычажок, включил динамик.

Звонивший был настойчив, и машина заговорила.

— Привет… Это Салли, — произнес один голос, пока другой хихикал позади. А затем хихикающий голос добавил: «И Пэм»…

А потом Салли быстренько выпалила: «Скорее всего, мы где-нибудь развлекаемся…»

И Пэм продолжила: «Или вздремнули дома!»

— Последняя точка, — сухо заметил Лири в умолкшей комнате и широко улыбнулся. Он всегда находил время для шутки.

Дэйв говорил что-то для Салли, когда Лири уже ушел.

Улица оставалась пустынной. Он вернулся в свой нанятый автомобиль и поехал с открытыми окнами, наслаждаясь свежим ветром, ерошащим волосы его черного парика, колеблющим листья пальм. Все было почти как в отпуске.

Почти.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Несколько дней миновало со времени двойного убийства в Санта-Монике. Ничего не слышавший о нем Хорриган сидел за своим рабочим столом в зале отдела охраны президента. Зазвонил телефон. Просматривая график передвижений президента на ближайшую пару дней, Хорриган, не щадя, привычным жестом снял трубку. С его рабочего места были прекрасно видны и ряды экранов наблюдения за Белым домом и собственно Западное крыло на другой стороне Западного Административного проезда.

— Хорриган, — сказал он.

— Фрэнк?

— Бут.

Хорриган привстал и отчаянно замахал рукой, чтобы привлечь внимание агентов поблизости. Первой отреагировала Лилли, и он прошептал: «Это он», а затем заговорил в трубку мягко, почти тепло:

— Да, Бут.

— Я надеюсь, что ты не очень сердишься, что я звоню тебе на службу, — ответил вежливый, почти шепчущий голос. — Просто… да, я был здесь по соседству и подумал, что было бы неплохо немного поговорить.

Пока он говорил, Хорриган закрыл трубку ладонью, чтобы скрыть шум от необычайной активности, развитой агентами по поводу звонка. Несколько человек, в том числе Лилли и Д’Андреа, зашедший, чтобы посоветоваться с Хорриганом, окружили его стол, а другие рванулись к соседнему столу, за которым эксперт по электронике Кардуччи бросился приводить в порядок подслушивающее и следящее оборудование, предназначенное для такого рода непредвиденных обстоятельств.

— Всегда рад тебя слышать, Бут, — произнес Хорриган.

— Тебя это не беспокоит? Ну то, что я звоню тебе в офис? Я бы не желал причинять тебе неприятности.

— Ты шутишь? Эй, так если ты действительно поблизости, зашел бы.

Лилли и другие припали к наушникам, которые раздал юркий Джим Окура из отдела расследований, ассистировавший Кардуччи.

— Я бы очень хотел, Фрэнк, — ответил Бут, — на самом деле, я почти мечтаю об этом. Встреча с тобой… ну да, это как раз то, о чем я постоянно думаю.

— Правда?

— Конечно. Ведь кроме всего… У нас так много общего.

Всполошенный Сэм Кампанья выскочил из своего кабинета и остановился рядом с Лилли, Окура протянул ему пару наушников.

— Что же я могу иметь с тобой общего, Бут? Я просто не вижу это общее, без обид.

— Ты должен видеть это. Это же так просто. Ясно как день.

— Да?

Он даже почувствовал недоверие Бута.

— Мы оба готовы отдать свои жизни за президента, — сказал Бут

Сглотнув, Хорриган посмотрел на остальных слушающих агентов. Воцарилась гробовая тишина.

— Мы оба — честные люди, способные люди, — продолжал Бут, — и нас обоих предали те люди, кому мы верили.

— Я не помню, чтобы кто-то предавал меня.

— Так было, Фрэнк! Как хотя бы насчет проклятой комиссии Уоррена? Она же признала твою деятельность совершенно несостоятельной. Хотя у них не было для этого ни малейших оснований.

Стрела острой боли буквально пронзила мозг Хор-ригана. Лилли вновь смотрела на него с симпатией, а Сэм с сожалением. Хорриган отвел глаза и уткнулся в стол, а из трубки все раздавался сумасшедший и жестокий бред.

— Они раскритиковали тебя и других агентов, — мурлыкал Бут, причудливо комбинируя в тоне сочувствие и презрение, — за то, что вы якобы выпивали в предыдущий вечер. Можно подумать, что Кеннеди был бы жив сегодня, если бы Фрэнк Хорриган в тот день улегся в кроватку в 10 часов! Почему, это же просто смешно.

— Возможно, они были правы, — сказал Хорриган совершенно искренне.

— Нет, нет, Фрэнк… это же чушь. Ты же хотел, чтобы президент ехал в крытом лимузине. Ты же умолял своего дружка… «Джек, Джек»… Я даже слышу, как ты говорил это: «Джек, ты должен позволить охране находиться впереди и по бортам твоего дурацкого лимузина!» Но нет. Он был политиком. Наш вихрастый симпатичный мальчуган.

Хорриган выстрелил глазами в Кардуччи за электронным пультом, его взгляд словно молил: «Ну когда же ты засечешь этот затраханный звонок?» Кардуччи в наушниках закивал головой, точно уверяя: «Сейчас, сейчас мы его заполучим».

— Он же не позволил тебе нормально работать, твой дружок Джек, не правда ли? Он должен был понимать. Он знал, что не был мистером Любимчиком в Техасе. Он знал, что по меньшей мере с полдюжины группировок желали его смерти. Знаешь, что я думаю, Фрэнк?

Неохотно он спросил: «Что ты думаешь, Бут?»

— Я думаю, что у него было желание смерти. Я думаю, что он хотел подохнуть, подобно своему старшему брату Джо, героически. Все старички тащились тогда от Джо. И я думаю, что Джеку было наплевать на то, что его смерть разрушит жизнь тебе… или, там, вгонит страну в смуту. Нет. Он был самовлюбленным ублюдком. Его собственная слава была его желанной, его единственной целью. А как ты думаешь, Фрэнк? Мммм?

Сердце Хорригана колотилось и готово было выскочить из грудной клетки. Он вспоминал ехидное замечание Харри Сарджента о том, что Бут умеет разбередить ему душу. Сарджент был прав, и Хорриган обязан был хранить спокойствие.

— Прекрасно, у тебя есть право на собственное мнение, Бут, — сказал он, впившись глазами в Кардуччи, а тот почти не колебля воздух, шептал: «Еще бы несколько секунд».

Лилли кусала пальцы, в ее глазах стояли слезы.

— Я думаю, это больше, чем просто мнение, Фрэнк. Тебя предали так же, как предали меня.

— Да, так кто же тогда предал тебя?

Хорриган услыхал, как Кардуччи прошептал Окуре: «Не думаю, чтобы сейчас он использовал свои примочки…»

А в ухе все также бубнил голос Бута, все тем же безжалостно бесстрастным тоном.

— Те же люди, Фрэнк. Те же самые люди, что предали тебя… они предали и меня. Это часть того, что нас связывает. Но знаешь что, Фрэнк? Я даже не сержусь, нисколько.

— Нисколько?

— Мой час еще придет, неизбежно. Вопрос в другом… Наступит ли твой?

— А кто сказал, что я жду его, Бут?

— Ты же понимаешь, о чем я? — и он захихикал в трубку. — Я думаю, что ты вляпался в дерьмо куда глубже, чем я…

Хорриган изо всех сил стиснул микрофон трубки. Он не прошептал, а скорее резко выдохнул Кардуччи:

— Сколько еще, твою мать, я должен выносить эту сволочь?

Глаза Кардуччи вспыхнули.

— Боже! — воскликнул он, и вполголоса добавил. — Он прямо через дорогу! Лафайет-парк! Задержи его!

Зал ожил. Кампанья был уже на пульте, мельком раздавая приказы, агенты набрасывали плащи, брали оружие.

— Бут? — спросил Хорриган.

Из трубки доносился столь же навязчивый, как и вкрадчивый голос Бута, долгий гудок.

Он бросил трубку на стол и ринулся к двери, пробивая себе дорогу вперед. Каблуки обрушивались на мраморный пол и наполняли эхом древний коридор. Хорриган, Д’Андреа, Лилли и два других агента друг за другом влетели в холл, едва не сбив с ног совершенно перепуганную пожилую секретаршу.

С револьвером в боевой готовности в руке, Хорриган почти скатился с гранитных ступеней Старого административного здания, остальные бежали за ним. Внизу к ним присоединилась пятерка агентов Секретной службы в форме. Прохладный осенний ветерок подталкивал их в спину, освежал, как глоток родниковой воды. И хоть сердце выпрыгивало из груди, Хорриган чуял запах победы, он мог достать этого ублюдка сейчас!

С Хорриганом во главе группа выскочила на авеню Пенсильвания. Один из людей в форме взял на себя роль автоинспектора, без свистка он перегородил дорогу, и завизжали тормоза, и брань посыпалась с водительских мест.

Но, ворвавшись в парк, Хорриган не увидел никого кто бы скрывался, быстро убегал или держался бы по дозрительно. Все было как всегда: пестрая тряпье нг бездомных и деловые костюмы на отдыхающих служащих Административного здания и еще с полудюжинь учреждений, расположенных неподалеку.

Безумное возбуждение и спешка дали о себе знать и он остановился, пытаясь перевести дух. Он не замечал прохлады, пот со лба заливал глаза. Он стер его и начал осматриваться. Остальные агенты бежали к телефонной будке в дальнем конце парка, все происходило как на пленке, на фоне величественных декораций Белого дома.

И опять все было бесполезно: брошенная трубка беспомощно раскачивалась на шнуре.

Лилли и другие предприняли совершенно безнадежную попытку опросить бездомных зевак, а Хорриган пересек центр мирного парка, обойдя сзади статую Эндрю Джексона, скачущего на ржущем коне, и взметнувшего свою военную шляпу фасона Рой Роджерс гвардейского президентского канонира.

— Он все еще здесь, — думал Хорриган. — Я чую сукиного сына…

Его глаза медленно обшаривали окрестности, разыскивая, узнавая и, наконец, задержались на несколько напряженной фигуре человека, стоявшего совсем рядом с парком, на другой стороне улицы «Н». Еще один бездомный? Этот парень был также неопрятен, этакий хиппи с длинными светлыми волосами, в потертой джинсовой куртке и рваных штанах, теннисных туфлях и футболке.

Хорриган нахмурился. Быть может, этот парень и был похож на хиппи, но только чересчур…

Хиппи посматривал на Хорригана, а Хорриган уставился на него своим знаменитым взглядом удава.

И парень замер.

Некоторое время он выдерживал взгляд, а затем облизнул губы, попятился, развернулся и начал удаляться в сторону угла Шестнадцатой улицы.

Хорриган двинулся за ним, не побежал, но пошел быстро. Хиппи оглянулся, открыто посмотрев на Хорригана, и ускорил шаг.

— Теперь я достану тебя, — говорил Хорриган, жестко улыбаясь. — Теперь я достану тебя…

И он побежал, закричав остальным: «Вот тот наш!»

Остальные присоединились к погоне, но Хорриган был впереди всех, неизвестно откуда черпая энергию и силу, а хиппи, которым и был Бут, чьи светлые патлы трепались по ветру как парик (им-то они и были), выскочил на дорогу прямо наперерез такси, и заревел сигнал, и заскрежетали тормоза, но, похоже, уже поздно.

Хорриган вздрогнул, надеясь, что машина сшибет Бута достаточно крепко… по некоторым причинам он предпочел бы, чтобы мерзавец остался жив именно теперь… но автомобиль только зацепил его, подбросив на капот лишь на мгновение, а затем сбросил, свернув на тротуар, разогнав пешеходов, бросившихся в разные стороны, как кегли от катящегося шара.

А Бут продолжал свой путь через улицу, проскальзывая, ввинчиваясь между машинами, тормозящими перед перекрестком. Хорриган то видел его, то терял из виду, и тогда в желудке начались судороги, он опять начал задыхаться. Его надули. Его так паршиво надули!

Остальные агенты тоже безнадежно отстали. Но он видел Бута. Не то, чтобы действительно разглядел его, ом узнал добычу. В это время Бут как раз огибал угол улицы Ай и тоже остановился перевести дух и посмотреть, где находятся его преследователи, и именно тогда

Бут врезался в капот форда модели «эскорт», затормозившего у светофора.

Затем Бут скрылся.

Хорриган ненавидел себя, ненавидел все полстолетия своей жизни и свое уставшее тело. Он глотал воздух и думал, что теперь медицинская помощь нужна ему уже всерьез. Он застыл на улице с пистолетом в руке, словно вызывал на дуэль всю улицу с ее непрерывным потоком машин.

— Не смог, — повторял он. — Ни хера не смог…

Но была еще машина, к которой прикоснулся Бут, на которую он положил свою долбаную ладонь, и эта машина двигалась прямо на Хорригана.

Он напрягся и направил револьвер на опешившего водителя, свободной рукой доставая свой жетон и крича: «Секретная служба! Стоп!»

Автомобиль со скрежетом остановился, и, подобно затраханному работнику разъездного буфета, обслуживающего пассажиров автомобильного транспорта, Хорриган проковылял к боковому окошку у водительского кресла и заявил:

— Я конфискую твою телегу.

Д’Андреа подбежал к нему.

— Бут оставил свои пальчики на капоте этой машины! — крикнул Хорриган своему партнеру. — Не подпускай никого к ней на пушечный выстрел.

Водитель, круглолицый парень лет тридцати в рубашке с туго завязанным галстуком прохрипел:

— Конфискуете мою машину? Из-за пяти вшивых талонов на парковку?

Хорриган готов был расхохотаться на это, но сдержался, опасаясь, что кровь пойдет горлом. Он убрал револьвер и жетон и присел, опустив руки на колени, пока остальные агенты окружали машину так, будто бы жизнь президента зависела от этого.

Хотя, думал Хорриган, так оно и было на самом деле.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Хорриган скорее был похож на человека в открытом космосе, но розовые стекла на его глазах и глазах Д’Андреа были нужны для того, чтобы наблюдать как специалисты дактилоскопии колдуют над капотом конфискованной машины в гараже Секретной службы, и, надо признать, это было восхитительное зрелище. Сверкающий оттиск ладони с пятью прекрасными, почти совершенными отпечатками пальцев проявился в красно-оранжевой пудре и обретал цвета под действием различных лучей направленного света.

Агенты улыбались.

— Отлично, — заявил Хорриган.

В тот же вечер в компьютерном центре здания Эдгара Гувера, здания столь же мрачного и приземистого, как и человек, в честь которого его назвали, эксперт ФБР сидел перед мерцающим экраном компьютера в помещении, переполненном такими же мониторами и такими же экспертами. Правда, в этот час он был заполнен едва на четверть. Ночная смена вступила в свои права.

На экране монитора в десятикратном увеличении был изображен отпечаток указательного пальца правой руки рядом с определением: «Образец отпечатка #337-04В».

Эксперт — молодой русоволосый очкарик в белой рубашке и черном галстуке без пиджака, сосредоточенно, хотя и без особого энтузиазма, вводил информацию на дискету. Он не имел ни малейшего представления, с чьим отпечатком ему пришлось работать в эту секунду-

Введя текст, он оставил машину наедине с самою собой и откинулся на стуле, вернувшись к растрепанным страницам популярного триллера «Опасность в округе Колумбия» и углубясь в книгу. Его совершенно не беспокоили мгновенно меняющиеся на экране тысячи отпечатков, среди которых компьютер старался обнаружить тот самый, единственный.

Наконец, через четыре с небольшим минуты такой отыскался, но эксперт, увлекшийся текстом, не обратил на него внимания, но вскоре на мониторе вспыхнули слова: «Классификация: группа С-12».

Мерцание экрана привлекло эксперта, и он выпрямился и прочел надпись, которая смутила его. Более чем за год работы в отделе с подобным посланием он столкнулся впервые.

Он позвал старшего сотрудника:

— Эй, Крис! Тут что-то странное на экране. Ты не знаешь, что это значит?

Начальник, темноволосый парень потяжелее и постарше, но тоже в очках, подошел к нему. Он взглянул на экран, и его лицо побледнело. Это смотрелось так, будто врач изучает собственный рентгеновский снимок.

— Что-то не так? — спросил молодой эксперт.

— Ничего. Выключай программу.

— Выключать?

— Ты меня понял?

Эксперт пожал плечами и сделал то, что ему сказали, а старший извлек дискету из компьютера, разорвал ее на четыре части и выбросил в ближайшую корзину.

За стеной в приемной ФБР Хорриган вышагивал, как муж роженицы в приемной родблока. Д’Андреа перелистывал журнал «People» шестимесячной давности и читал статью о поп-звезде, которую уже успел абсолютно забыть.

Темноволосый полноватый инспектор появился в дверном проеме, вздохнул и отрицательно взмахнул рукой.

— Простите, мистер Хорриган, — произнес он с тяжелой усмешкой, — но боюсь, что ничем не могу помочь.

Глаза Хорригана расширились.,

— Вы уверены?..

Инспектор щедро зажестикулировал:

— Мы сопоставили ваш отпечаток со всем, что у нас было… и получили все, что угодно. Мне действительно жаль.

— Дерьмо, — выругался Хорриган.

— Я того же мнения, — согласился инспектор, пожал плечами и удалился.

— Надо же было так дешево наколоться! — воскликнул Д’Андреа, откладывая журнал в сторону.

Хорриган уже направлялся к выходу. Он шел, опустив плечи, руки в карманах, быстрым шагом, точно мальчишка-хулиган, ищущий, чего бы пнуть: жестянку, а, может быть, и кошку.

Д’Андреа спешил за ним следом, почти переходя на бег.

— Это исключает ветеранов, государственных служащих и кого бы то ни было с любым криминальным прошлым…

— Не шутишь?

— Но что это нам дает?

— Большой лужок со стогами сена и единственной иголочкой в них.

Д’Андреа покачал головой:

— А я надеялся, что он уже наш.

— Он был наш. И я упустил его. — Руки в карманах сжались в кулаки. — Я бездарно упустил его.

— Фрэнк…

Хорриган остановился и вдохнул воздух. Он озирался по сторонам, как скаут в поисках индейцев, но вокруг ничего не было кроме стен и потолков ФБР.

— Завтра я уезжаю с президентом.

— Бог мой. Удачи тебе.

— Боюсь, что президенту она понадобиться больше, чем мне.

— Дерьмо. Он будет там или нет? Бут?

— Он будет.

— И ты будешь там, чтобы остановить его.

Хорриган нахмурился:

— Ага. Верно. Тем не менее, занимайтесь им.

— Ты имеешь в виду — Бутом? — глаза Д’Андреа насторожились. — Какого черта мне нужно делать?

— А с какого черта я это знаю? Ты молодой, перспективный. Тебе платят деньги за разыскную работу, разве нет? Срочный розыск.

Безнадежно качая головой, Д’Андреа раскрыл дверь на улицу, ночь обступила их холодом и ветром, и они вторглись в нее.

Хорриган шел впереди.

— Знаешь, партнер, — позвал его Д’Андреа, — а ты и вправду большая заноза в заднице, если дела идут не по твоему.

— Такое впечатление, что ты об этом первый раз слышишь, — заявил Хорриган и свернул на ближайшую автобусную остановку.

Лири скорее был похож на человека в открытом космосе. Это происходило на следующий день за его рабочим столом в подвальной квартире. На CD-плейере, стоящем поблизости, негромко играл альбом «Сержант Пеппер’с».

Кроме защитных очков, на нем были надеты респираторная маска, тяжелый пластиковый фартук и резиновые перчатки. Пот струился по его бритым щекам, но он не обращал на него внимания. Сосредоточившись, и сконцентрированно сидел он за рабочим столом, смешивая различные элементы в металлическом цилиндре. Это была опасная работа: вещество выделяло огромное количество тепла и токсичных газов. Но он знал, что делал. В конце концов, пластик, полученный им, был его собственным изобретением.

Формы для деталей револьвера были уже готовы: бесформенные куски металла с просверленными коричнево-желтыми полостями. Он залил свою смесь в первую из них.

За кислородной маской сияла улыбка.

— Отлично — заявил он.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Хорриган торчал на посту в коридоре отеля «Рэдиссон» в Сент Поле, Миннесота, пытаясь сосчитать, сколько же часов в своей жизни он угробил на всю эту тоску. Недели точно, возможно, месяцы, а может быть и год, и больше, и именно так: стоя в пустых коридорах, ожидая пока секунды сольются в минуты, а минуты сваляются в часы. Это была одна из причин того, почему агенты так охотно расставались с обязанностями охраны президента. Как сохранить молниеносную реакцию, как сберечь способности к концентрации и мгновенному действию во все эти часы бесконечного безделья и скуки.

Да и в награду за все это пространство тоски, как однажды заметил агент Деннис Маккарти, остаются лишь «мгновения ужаса, когда из какой-нибудь дурной машины откроют огонь по президентскому эскорту».

А последняя неделя вся и состояла из невыносимой скуки или бешеной гонки, пока президент прокатился через двенадцать штатов за вдвое меньшее число дней.

Пресса обозвала это «отчаянной попыткой президентской команды нахватать побольше голосов в сердце страны», а часы уже отсчитывали последние пять недель предвыборной гонки.

И с того самого первого утра на военно-воздушной базе Эндрюс, где президент и его жена, и его советники переместились из военно-морского вертолета № 1 в Воздушные Силы № 1, Фрэнк Хорриган, так же как и Лилли Рейнс, обратились в часть охранного периметра президента.

В Де Мойнсе, Айова, под проливным дождем Хорриган, сопровождая президентский лимузин на автостраде, поскользнулся и шлепнулся на задницу прямо посреди Цветочного проезда; в Эйме, Айова, все еще морщась от боли, он стоял у стены зала во время митинга, на котором президент обращался к благодарной тусовке солидных средних американцев. Правда, Хорриган не слушал речь, которую он уже почти выучил наизусть за полудюжину последних выступлений, и даже не смотрел на Лилли Рейнс, бывшую на сцене рядом с Человеком. Он всматривался в лица этой вскормленной на кукурузе толпы, состоявшей из студентов, фермеров, бизнесменов, домохозяек, пытаясь опознать в одном из них безумца, называющего себя Бут.

Легендарная фермерская Айова была залита дождем, зато дикие равнины Небраски были, наоборот, настолько не по сезону раскалены, что, казалось, вокруг все еще июль, а вовсе не октябрь. Держать шаг рядом с лимузином по дорогам Омахи было испытанием на выживание, хотя, быть может, и было предпочтительней, чем сгонять кабанов в кучу, пока президент фотографируется вместе с группой фермеров и их орденоносных хрюкающих питомцев в ангароподобном выставочном зале. Потом Хорриган разносил свиное дерьмо на своих подошвах по дорогам, по меньшей мере, еще трех штатов.

Из-за кратковременности и беспорядочности маршрутов Хорриган не мог даже восстановить порядок событий последней недели, хотя его жизнь и зависела от них. Были ли они в Корн Паласе в Митчеле, Южная Дакота, до или после митинга в аэропорту Фарго, Северная Дакота? Он ясно видел силуэт президента на фоне нефтяных вышек и помнил, что это было в Оклахома-Сити, но произошло ли это в тот же день, что и встреча у Гэйтэвэй Арч в Сент-Луисе? Кто бы мог, ради лешего, все это запомнить.

Его сводили с ума все те тысячи лиц, которые он обшарил глазами, разыскивая единственного предполагаемого убийцу, которого он и видел-то раз в жизни издали, и который был тогда в гриме, но Хорриган чувствовал или, пусть так, надеялся, что, еще раз встретившись глазами с Бутом, он узнает его.

А, может быть, он просто дразнил себя. Бут мог бы запросто быть одним из толпы защитников окружающей среды, ожидавших сегодня президента у отеля, размахивая плакатами и выкрикивая заявления Главному администратору. Они утверждали, что президент не делает всего возможного против глобального парникового эффекта и всемирного потепления. После парилки в октябрьский день в Омахе Хорриган подозревал, что протестовавшие могли быть и правы.

А когда Хорриган и другие агенты построили фалангу рядом с президентом, сопровождая его к выходу из вестибюля отеля «Рэдиссон», какой-то длинноволосый парень в защитной куртке рванулся вперед сквозь полицейский кордон. Бут? На всякий случай Хорриган двинул его в пах и кивнул другому агенту, чтобы тот подобрал парня, пока он окончательно не развалился.

Но это был не Бут. Он даже не собирался протестовать, он был всего лишь избиратель, пытавшийся выразить свою преданность президенту. Теперь, торча на посту в коридоре «Рэдиссона» в стороне от президента, Хорриган смеялся над собой, опасаясь, что один голос за президента, пожалуй, уже потерян.

Агент в форме с немецкой овчаркой на поводке следовал мимо.

— Унюхала парочку бомб сегодня, собака? — спросил Хорриган.

Пес удивленно посмотрел на него, точно раздумывая, отвечать или не отвечать.

Невероятно молодо выглядящий проводник полу-улыбнулся и сказал:

— Бомб нет, хотя он и пометил пару комнат, к удовольствию уборщиков.

— Готов поспорить, — он почесал собаку за ухом. — Оставь мне немного косточек, малыш.

Собака и человек продолжили путь. Хорриган посмотрел на часы. Оставалось не так долго ждать. Если в баре в отеле отыщется дюйм — другой «Джеймсона», а в любом уголке — пианино, он сможет почувствовать себя вовсе не плохо.

Дверь в президентские покои отворилась, и Лилли выскользнула из нее. Она была еще в одном свободном брючном костюме, на этот раз с зеленым верхом, который, разумеется, шел ей необыкновенно. Ее рыжие волосы были распущены и падали на плечи.

Она выглядела поразительно свежо, учитывая, сколько выпало на ее долю за последние шесть дней.

— Агент Рейнс, — сказал он.

— Агент Хорриган, — сказала она.

— Не спрашивала ли обо мне Первая леди?

Лилли прислонилась к стене и усмехнулась.

— Почему? Разве ты им еще не представлен?

— Чет.

— Почему нет?

Он пожал плечами:

— Не люблю сближаться с людьми, которых я охраняю.

— А, не хочешь привязываться к ним?

Он криво улыбнулся:

— Может, я боюсь, что, узнав их поближе, пойму, что они не стоят и пули.

Она улыбнулась в ответ и покачала головой, ее волосы сверкали.

— Ты и наполовину не столь невыносим, как хочешь казаться. Не так ли Фрэнк?

Его выражение стало лукаво невинным:

— А насколько выносимым я тебе больше нравлюсь?

Ее улыбка застыла, а глаза их встретились.

Шаги по коридору заставили их повернуться. К ним приближался юный агент, чересчур спешивший куда-то в столь поздний час.

— Моя смена, — заметил Хорриган, — сосунок с жетоном и наганом.

— Они выглядят все моложе и моложе, — закивала Лилли.

Вскоре Хорригану улыбнулось счастье, он обнаружил кабинетный рояль в углу почти пустынного гостиничного холла. Никто не возражал, когда он сел за него и с настроением начал играть «Я и не знал, какое было время».

Лилли стояла у инструмента, бесконечно женственная и вовсе не похожая на полицейского, на губах ее блуждала загадочная улыбка. Ей нравилась его игра, он мог утверждать это. И он был рад этому. Он старался понравиться.

Но не меньшее наслаждение он получал от самой игры, от своих пальцев на клавишах. Музыка была для него лучшим, действительно единственным лекарством. Невозможно думать о печальном, когда играешь. Работа отступала на задний план. Без сомнений, музыка могла затронуть самые потаенные чувства, всколыхнуть воспоминания, но и это было замечательно. И это было необходимо.

Затем он сфальшивил, быстро исправился и посмотрел на нее. Вот этого он и хотел добиться, старался произвести впечатление на девчонку. Женщину. Личность.

— Играл когда-нибудь для президента? — спросила она его.

— Мелочь, я играл вместе с президентами.

— Трумен?

— Эй! Я еще не настолько стар.

Она легко и мягко рассмеялась, он готов был любить этот мягкий струящийся смех. Она прикоснулась губами к бокалу с шерри.

— С кем же тогда?

— Ну… Никсон и я соорудили не худший вариант «Лунного блеска».

— Я кое-что слышала о тебе и о нем.

— О? — и он заиграл «Чем чаще я_ вижу тебя».

— Я слышала, что старый хитрец Дик считал, что ты редко улыбался.

Хорриган рассмеялся.

— Не так, не так, — и он сымитировал эту действительно ужасную интонацию В.С.Филдси, — грязный поклеп, дорогая.

— А что же правда?

— Никсон и я, мы с ним шикарно уживались, этакая любовная парочка. А с кем я бодался не на шутку, так с его тупоголовым главою администрации.

— Холдеманом?

— Именно, «Бобом» лично. Сарджент напоминает мне его до зубной боли, — он смотрел на свои руки и клавиши, и воспоминания приходили к нему, и он делился ими с ней. — Однажды, во время предвыборных встреч в Бостоне, Холдеман приказал мне разогнать протестующих. Не хотел, чтобы телевизионщики снимали их. Я отказался.

— Отказался?

— Я ему кое-что напомнил.

— Что?

— Ну то, что мы свободная страна. Я объяснил ему, что это будет во всех газетах.

Она тепло рассмеялась:

— Готова поспорить, что после этого Боб точил на тебя зубы.

— Постоянно, постоянно, — и он стал наигрывать «Тебе неплохо было бы пойти со мной домой».

— Так это был Холдеман, кто обвинил тебя, что ты недостаточно улыбаешься?

— В точку, — подтвердил он, — и однажды заявил мне: «Агент Хорриган (он всегда подчеркивал это хорь, хорек) — я приказываю тебе чаще улыбаться». Боже. Он еще и «приказывает». Поэтому я уставился на него взглядом удава.

И он изобразил каменное выражение лица, и она захихикала, закивала головой, и ее рыжеватые сверкающие волосы заплясали.

— А потом он говорит: «Мистер, когда я говорю с вами, я президент».

— А я ответил: «Президент? А почему же вы больше похожи на хорька в плохом костюме, сэр?»

Смех не утихал:

— Хорошая концовка: «сэр». Классно, Фрэнк.

Он улыбнулся, подняв брови:

— А на следующий день они перевели меня в отдел охраны зарубежных гостей. И первым мне достался Фидель Кастро, когда он приехал в ООН.

— Ой! — воскликнула она.

— Вот тебе и ой. Один из самых заклятых наших врагов. Ой, как же я хотел подарить пулю сукину сыну.

— Грязное дело, но…

— А знаешь, я потом узнал, что ЦРУ готовило покушение на Фиделя, и как раз в это время. Дьяволы, могли бы просто обратиться ко мне.

Она подняла бокал с шерри:

Давай за бюрократию.

Он улыбнулся, убрал правую руку с клавиатуры и, подняв свой бокал «Джеймсона», чокнулся с ней. Затем он отпил мягкого ирландского виски и заиграл новую вещь — «Я привык к твоему лицу», придавая ей прекрасную джазовую инструментовку.

Фрэнк… почему ты никогда не надеваешь темные очки, стоя на посту? Даже рядом с лимузином ты бежишь с глазами, открытыми солнцу.

— Прямой свет всегда трудно выдержать, — сказал он, — но в очках я утрачу свой взгляд, а это мое секретное оружие.

— Правда?

— Правда. Мне нравится, что все эти сраные гордецы готовы увидеть мои белки. Я бы хотел, чтобы они всегда знали, что есть кто-то, может быть, хуже, чем они сами.

Он перестал играть, и вновь на лице его застыла сверхнапряженная маска.

— Ого, — вскрикнула она, отступая, — от этого молоко скиснет, парень.

— Попробуй сама. У тебя получится.

— О’кей, — согласилась она, качая головой, поблескивая волосами, настраиваясь. Затем она уставилась на него тяжелым угрюмым взглядом и расхохоталась через пару секунд.

— Неплохо, — отметил он, — молоко не закиснет, но ты растешь. Со временем, думаю… ты заткнешь меня за пояс.

— Ладно, ладно… Дай я еще попробую, — она пригладила волосы, расправила плечи, прочистила горло, настроилась мысленно, и выстрелила в него ледяным немигающим взором. Он ответил ей тем же.

И тогда что-то произошло.

Лед в ее огромных карих глазах растаял и обратился в огонь, сначала тлеющий, а потом яркий и сильный, ее губы задрожали, его лицо приблизилось к ее, и он уже готов был поцеловать ее, когда она резко отвернулась, точно в смущении.

Он вновь опустился на стульчик около рояля.

— Почему, агент Рейнс, тебе стыдно?

— Пошел ты, Хорриган.

— Мне показалось, что это неплохая идея.

Она хотела рассердиться, но вместо этого paccмeялась.

— Ты невыносим.

— Нет. Я неподъемен. Заруби на носу. А чего ты, собственно, испугалась?

Она подняла одну бровь, откинулась от рояля и выпрямилась.

— Боюсь… сделать ошибку. Очень серьезную. Спокойной ночи, Фрэнк.

Она собралась и пошла прочь медленно через почти пустой холл.

— Посмотри, милая, милая, — думал он, — обернись ко мне, сейчас…

И она обернулась. Мимолетный взор, смущенный: трудный взор. Но именно он и был нужен.

Он пошел за ней через вестибюль, где она кивнул агенту, стоящему на посту. Он догнал ее уже в лифте, вошел в него, когда тот готов был уже тронуться. Он стоял рядом с ней, пока двери закрывались, потом повернулся к ней.

Сначала ему почудилось, что в ее глазах был гнев, но потом он понял, что это нечто другое, и он прижал ее к себе. Она будто бы попыталась освободиться, но глаза ее уже полузакрылись, и она казалась почти пьяной, когда произнесла: «Все к черту». Но она не была пьяна, ее охватил жар случившегося, и она поддалась ему. Его губы нашли ее, и они прижались друг к другу в отчаянном порыве.

А потом ее губы попытались освободится от его губ она пыталась прервать поцелуй и заговорить с ним наконец, она тревожно замычала, и он опомнился и увидел ее брови, взвившиеся вверх, и ее палец, указывающий на индикатор этажей.

И когда через секунду эти двери отворились на следующем этаже, являя агентов Билла Уоттса и Мэтта Уайлдера, ожидающих на площадке и обсуждающих компьютерный график, агент Рейнс стояла у одной стены лифта, а агент Хорриган у другой. Оба были подтянуты и невозмутимы, выходя наружу и приветствуя своих коллег.

— Билл, — сказал Хорриган сдержанно, но сердечно, — Мэтт.

С некоей горечью Уоттс подал Лилли листок — «Расписание на завтра».

— Спасибо, — поблагодарила она. — Доброй ночи, джентльмены.

И она проворно пошла прочь по коридору одна.

Уайлдер держал лифт открытым, пока Уоттс передавал Хорригану экземпляр распорядка и пока тот не вышел наружу. Хорриган проследил, чтобы было видно, как он проходит в холл в противоположном направлении от комнаты Лилли, пока двери лифта не закрылись.

Ему не пришлось стучаться. Она ждала его у дверей. Она закрыла дверь на ключ и на задвижку за ним и выключила свет и отдала себя в его руки, и он поцеловал ее сильнее и темпераментней, чем в первый раз.

И вскоре на пол гостиничного номера Лилли полетели его и ее одежда и снаряжение: ботинки и револьверы, наручники, микрофоны, рубашки, пара пуленепробиваемых жилетов.

— Не забудь про свою автоматическую дубинку, — хитро сказал он.

— А ты про свою, — ответила она с немножко противной улыбочкой и цапнула его за ухо, пока он расстегивал ремень, молнию, пока его брюки скользили на пол. Она уже была только в белье, и он взял ее на руки, мягче, чем раньше, но не менее страстно. Он опустил ее на кровать, лаская ее губы своими, его поразила и взволновала ее жажда и страсть, которая казалась сильнее, чем его, и она уже была под ним, нежно глядя на него, и он почувствовал то, что не чувствовал уже многие годы и не зерил, что может чувствовать это, зазвонил поганый телефон.

Ее лицо напряглось: выражение сожаления или что? Конечно, не стыда… Он откатился, давая ей дорогу к аппарату. Она села на краю кровати, спиной к нему и сняла трубку.

— Рейнс, — произнесла она профессионально хладнокровно. Некоторое время она слушала молча. Кивнула. Кивнула еще раз: «Конечно, сейчас спущусь».

Она повесила трубку на рычаг, не поворачиваясь к нему, сказала:

— У Путешественника проблемы в Висконсине. Последние события обязывают нас отправиться в Милуоки завтра утром.

— Лилли…

— Уоттс хочет видеть меня. Сейчас.

Он приподнялся, нежно прикоснулся к ее плечу, но она отшатнулась, встала и также спиной к нему, наклонилась и быстро подобрала свою разбросанную одежду и амуницию Секретной службы. Она не запиналась, выбирая свои предметы среди его, но пара мелочей все-таки выпала из ее рук по пути, придав еще более неловкости ее неуклюжему походу в ванную.

Лилли ни разу не взглянула на него.

Но она все же остановилась, промолвив:

— Фрэнк… Это неправильно. Это просто слишком сложно… Черт!.. Прости меня.

Она закрылась в ванной, Хорриган сел на постели, расправив подушку за собой и положив обе руки за голову, локти наружу. Он грустно улыбнулся сам себе, покачал головой, повторяя: «Да, Лилли, милочка, сложно, но как замечательно».

Он посмотрел на закрытую дверь ванной, встал с постели, оделся и вооружился. А потом он кое-что заметил.

Она непреднамеренно ухватила одну его вещь с собой, и это заставило усмешку исчезнуть с его лица, и он вновь улыбнулся. Ему нужно только дождаться подходящего момента, чтобы указать ей на промах.

Она прихватила его автоматическую дубинку.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лири находился у себя в похожей на приемную офиса квартире в стороне от рабочего стола, сидя в своем мягком кресле, смотря свой переносной телевизор и поедая ложкой приготовленные в микроволновой печи спагетти из единственной в доме консервной банки, когда дикторша объявила, что

Кампания двенадцати штатов продолжается.

Чернокожая репортерша стояла неподалеку от выезда с военно-воздушной базы Эндрюс, перекрикивая в эфире бравурные звуки марша военного оркестра.

— Предвыборная команда президента, почти голосила она, — надеется, что если турне включит в себя и большое собрание в центре Мак-Кормика в Чика, то президент сумеет вернуть себе утраченную популярность среди избирателей среднезападных штатов.

А когда Лири увидел Фрэнка Хорригана среди других агентов и людей, сопровождающих президента к Воздушным Силам № 1, он возбужденно и восхищенно подумал: «Я знаю его! Я знаю этого парня!» Это давало ему возможность чувствовать себя частью истории о, какое прекрасное, даже облагораживающее чувство, но еще гораздо лучше знать, насколько большую роль ты еще можешь сыграть…

Немедленно он набрал номер авиационного агентства и заказал себе открытый билет в Лос-Анджелес.

— Я, наверное, сделаю несколько остановок на Среднем Западе на обратном пути, — говорил он служащему, — Когда? На ближайший рейс, разумеется.

Проходя через детектор металла в аэропорту Даллес в шерстяном костюме и вязанной кепке, он услышал сигнал тревоги. Спокойно улыбнувшись контролеру, он извлек связку ключей с брелоком — счастливой кроличьей лапкой — и прошел еще раз, в этом случае без проблем, и его талисман и ключи были возвращены ему.

В Лос-Анджелесе Лири поселился в дешевом мотеле около аэропорта и опять превратился в Джима Карни: очки, деловой костюм, дипломат. На нанятом «бьюике» он выехал через центр Лос-Анджелеса и остановился возле дряхлой конторы.

Пройдя через пустой мраморный холл мимо дверей из дерева и стекла других служб, Лири остановился у двери с надписью: «Корпорация “Майкроспан”». Напевая свой любимый битловский мотив, он извлек ключи на кроличьей лапке и, открыв замок, вошел внутрь, почти споткнувшись о скопившуюся на полу кучу газет, наваленных сквозь щель в двери.

Скромных размеров офис выглядел гораздо просторнее, чем был на самом деле, поскольку был почти абсолютно пуст, не считая стола и единственного деревянного стула. Свет пробивался сквозь задернутые шторы в затемненную комнату. Он и не пытался зажечь верхний свет, так как знал, что тот неисправен.

Закрыв за собой дверь, Лири начал собирать почту с выражением полувосторга, так ребенок смотрит на новую игрушку. Он сложил почту на стол, сел и стал сортировать ее, улыбаясь, наконец обнаружил небольшой коричневый пакет, отправленный из Санта-Моники.

Юго-Западный банк.

Он вскрыл пакет и извлек из него чеки корпорации «Майкроспан».

— Спасибо тебе, Пэм, — мягко сказал он. — Вот теперь ты совсем исправилась.

Он сидел, напевая под нос, и, оторвав первый листочек из хрустящей чековой книжки, вписал в него сумму 50000 долларов для платежа в Калифорнийский фонд Победы. Буквально светясь улыбкой, он извлек из дипломата конверт (стол был пуст) и адресовал его туда же. Туда же он вложил отпечатанное письмо о состоянии Корпорации «Майкроспан», заготовленное еще дома. Он полизал кромку и запечатал конверт.

В Международном аэропорту Лос-Анджелеса, неся сумку в руке, он шел быстрым шагом, все в том же шерстяном костюме, но сменив старую кепку на другую — с рекламой милуокских пивных. Насвистывая, он бросил конверт в почтовый ящик и вошел в двери аэропорта.

И вновь его ключи со счастливой кроличьей лапкой потревожили детектор металла, и он опять пожал плечами и улыбнулся скучающему служащему и бросил связку в корзину на контроле.

Как же он гордился каждый раз, когда связка возвращалась к нему. Ему хотелось засмеяться в полный голос.

Но он не делал этого.

На следующий день в Милуоки под крепким проливным дождем Лири стоял под зонтом, в пивной кепке на голове, одетой верно, козырьком вперед, безо всякого вызова и рисовки. Он растворился среди этих верноподданных шавок. Несмотря на непогоду, толпа вокруг зала собраний была велика, и Лири не был единственным обладателем пивной кепки, далеко не единственным.

Полиция оттеснила их назад, и он находился всего лишь в пятидесяти футах от Хорригана, стоящего без зонта, продрогшего, с пальцем у наушника, хмурого, слушающего, ждущего прибытия президентского лимузина.

Бедный мальчик, — говорил Лири про себя.

А когда лимузин прибыл, и президент вышел наружу, хаос достиг апогея — толпа с энтузиазмом вопила со всех сторон.

— Мистер президент!

— Сюда, мистер президент!

Эй, мистер президент, посмотрите сюда!

Репортеры обступили сияющего, машущего политика. Фотовспышки полыхали, как слабые разряды молний, операторы телевидения с камерами на плечах, ловили в глазок видоискателей, как Секретная служба гурьбою теснила и прессу, и самого президента.

Лири должен был отдать должное Хорригану и его коллегам. Они исполняли свое неприятное, мерзкое и мокрое (под дождем) дело, несмотря на обстоятельства, весьма профессионально.

Он почувствовал прилив чувств и тепла прямо здесь под холодным дождем. Он действительно обожал Хорригана.

То, что он испытывал к агенту, стоявшему так близко от него, полностью переполняло его, оно было глубоко в душе Лири, сравнимое разве что со схожим чувством разочарования и ненависти.

Хорриган, один из людей окружавших идущего президента, теперь оценивал взглядом толпу. Лицо Лири как будто бы ничего не выражало, но в душе он прямо Подпрыгивал, как ребенок через скакалку: момент истины приближался, и ожидание было ужасным и превосходным…

Лири просто физически почувствовал взгляд Хорригана, задержавшийся на нем, как луч лазерного прицела.

Потом этот взгляд перешел на другое лицо, на третье.

А потом президент и агент Хорриган, и все остальные (Лири они волновали меньше всего) скрылись внутри зала собраний.

А Лири под своим зонтом пошел прочь из толпы, которая все еще не расходилась. Одиночка во всем, он был доволен собой. И он тоже испытывал свою выдержку. И еще он думал о залитом дождем лице Хорригана, когда агент суровыми безжалостными глазами сканировал толпу.

Падающие капли создавали впечатление, что он почти рыдал.

— Бедный малыш, — опять подумал Лири, — скоро у тебя будет достаточно причин для этого.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Хорриган чувствовал себя, как дерьмо в проруби.

Голова горела, из носа текло, мускулы сводило, а Боинг-747, известный как Воздушные Силы № 1, когда президент находился на его борту (а так оно сейчас и было), проваливался и выныривал в провалах грозовых облаков, бесконечного дождя и молний. Хорриган уже давно присматривался к медицинскому пакету в кармашке предстоящего кресла первого класса.

Прямо за крылом салона перед ним в застекленной кабинке Мэтт Уайлдер и другие агенты спали. Многие сиденья были пусты, но в самолете, в центре связи Секретной службы Билл Уоттс отдавал еще последние приказы службам безопасности в Чикаго, и в специальном отсеке Харри Сарджент, глава администрации, просматривал текст президентской речи, который был, без сомнения, написан и переписан, правда, с тем же хорошо известным результатом, который можно было бы назвать «тошнотворным».

Именно этого слова Хорриган опасался больше всего. Его желудок подобно самолету, скручивало и выворачивало. Но ему все еще не хотелось прибегать к услугам лекарств, вгоняющих его в сон, он хотел прочитать рапорт Д’Андреа, присланный ему по факсу, перед тем как погасить свой маленький индивидуальный светильник и отдаться, наконец, сну.

Непрерывные назойливые всполохи головной боли одолевали его. Он достал баночку с лекарством из кармана спинки сиденья перед собой, намереваясь позвонить и вызвать стюардессу, чтобы она принесла ему немного кофе или воды, или чего-нибудь еще, чтобы запить таблетку.

Но он все еще никак не мог раскрыть эту проклятую баночку. Он сражался с ней до пота, слишком больной, чтобы понимать, как смешно он выглядит.

Стараясь не расплескать из чашки свой кофе, Лилли Рейнс, тоже слегка побледневшая и не совсем здоровая; с разлетающимися при каждом рывке самолета рыжеватыми волосами, держась за спинки сидений по бокам широкого прохода, переступала ногами, неловко пробираясь к Хорригану.

Ее улыбка была кривой, но не безразличной, когда она все же уселась в кресло по соседству и опустила перед собой столик для чашки кофе.

— Знаешь, почему ты не можешь открыть ее, или нет? — спросила она его, наблюдая за бесславной борьбой с пластиковой медицинской бутылочкой.

— Нет. Почему? — его зубы просто скрипели. Подлая штука!

— Она безопасна для ребенка.

Это заставило его улыбнуться. Немного.

— Дай ее мне, — сказала она, и он отдал, и она открыла ее, вытряхнула оттуда таблетку и предложил! ему свой кофе.

— Спасибо, — пробормотал он, проглотив таблетку и порцию горячей черной жидкости.

Она изогнула бровь:

— Выглядишь так, будто тебя подрали коты.

— Спасибо за сравнение, — поблагодарила он.

Раздался взрыв грома, и залитое дождем окно перед ними осветила яркая полоса молнии.

— Из-за погоды, а? — спросила она.

— Надеюсь, что да.

— А?

— Из-за погоды.

Самолет мелко затрясло в потоке воздуха, и его желудок грохнулся куда-то с высоты в тысячу футов без всякого парашюта. Он только молился, чтобы принятая таблетка не выскочила обратно.

Она дотронулась до него коленкой, но на его удивленный взмах бровей усмехнулась и заявила:

— Не бери в голову, — и сама взяла в руки твердую папку, озаглавленную «Так называемый Джон Уилкс Бут».

Пока она пробегала глазами переданный факсимильный материал, он спросил:

— Путешественнику удалось заснуть?

Она кивнула, листая страницы.

— Когда посадка? — спросил он.

— Через несколько минут. Примерно в 11.40

— Уоттс в курсе всего?

Она опять кивнула:

Я только что докладывала ему. Весь маршрут от аэропорта охраняется. Снайперы полиции Чикаго на своих позициях. Охрана в отеле.

— Хорошо. А как с упреждением?

Двадцать три местных сумасшедших под колпаком. Вся полиция Чикаго подключена к работе.

— Где ближайшая больница?

— «Святая Вика». Дополнительные запасы крови группы Путешественника под рукой. То же при изменении маршрута.

— Это хорошо. Уоттс неплохо поработал.

Она оторвалась от бумаг:

— Мне казалось, что ты считаешь нашего бесстрашного лидера «язвой».

— А я и не говорю, что он не язва. Я говорю, что он хорошо поработал.

— Это заключение психологов, — заметила она, взмахнув тонкой папкой Бута, — выглядит как бульварный роман.

Он согласился:

— Оперативная команда психологов Секретной службы проанализировала все, что мы знаем о Буте — его голос, его привычки и пришла к гениальному заключению, что Бут может предпринять шаги, дабы причинить вред президенту.

Она пожала плечами.

— Эксперты, — заключила она слегка насмешливо.

— Итак, — мягко спросил он, — ты совершила большую ошибку?

Вопрос застал ее врасплох.

— А?

— В баре прошлой ночью ты сказала, что боишься совершить большую ошибку. Ну и как?

Она вздрогнула в замешательстве.

— Хорриган, на самом деле ничего не произошло..

— Точнее, что-то почти произошло. По мне, большая ошибка в том, что этого не случилось.

— Хорриган…

— Фрэнк.

— Фрэнк, — она подбирала слова, казалось, превозмогая боль, — все не так, как если б мы работали в маклерской конторе или рекламном агентстве и в том же духе. А в нашем с тобой деле, это… Братство, вот то…

— Братство? — переспросил он тихим изумленным голосом, хотя на самом деле был задет и даже немного раздосадован, — то, что почти произошло между нами называется «братством»?

Она вежливо покачала головой, волосы ее развевались с каждым креном самолета.

— Давай будем реалистами.

Он сузил глаза и посмотрел на нее оценивающим взглядом.

— Давай-ка попробуем проверить мои дедуктивные способности. Сохранились ли они в моем нынешнем лихорадочном состоянии… У тебя уже были отношения с агентом. Однажды. И они плохо кончились.

— Нет, — тревожно, но беззлобно, она то ли смеялась, то ли говорила. — В этом-то все и дело. Он не был агентом.

— А, гражданский. Он хотел, чтобы ты оставила свою опасную работу ради него, стала проще, забеременела, ну, в общем, как обычная девчонка.

— Что-то в этом духе.

— Поэтому он бросил тебя. Разбил твое сердце.

В карих глазах застыла боль.

— Точнее… я ушла от него.

— О?

Ее улыбка была самоотверженной, она отвела глаза.

— Я ушла от него, потому что не хотела бросать свою работу ради него, — она вздохнула. — Ты крутой детектив, Хорриган.

— Я знаю людей. За это…

— Тебе платят деньги, так? — она сглотнула и, глядя в никуда, или в свое прошлое, продолжила. — Это и вправду разбило мне сердце. Я работала… в полевом офисе Сент-Луиса. Казалось, что он понимает, чем я занята, что все в порядке…

— Кем он был?

— Страховой агент.

— Без комментариев.

Она снова усмехнулась и сказала:

— Я думала, что люблю его. Возможно, так оно и было, а возможно, и не было. Но через месяц он подарил мне обручальное кольцо, а я получила перевод. В Отдел охраны.

— В Вашингтон. А он не захотел поехать за тобой.

— Он не захотел поехать за мной. Он хотел, чтобы я оставила работу и осталась с ним.

Полуулыбка прочертила его лицо.

— Если бы ты была мужчиной, получившим перевод, а он женщиной, ему бы пришлось поехать за тобой.

— Наконец, у тебя получилось, Фрэнк.

— Что.

— Преуспеть с приемлемым сексуальным замечанием.

Они улыбнулись друг другу, они ощутили тепло, так нужное теперь Хорригану.

— Ты не могла оставить службу, — немного поддразнивая, заявил Хорриган.

— Почему?

— Тебе бы пришлось сдать свое оружие.

Ее смех был внезапным, точно ее замечание пронзило ее.

— Ну разве не глупа? Я люблю эту долбаную работу. Напряжение, адреналин в крови… Знание, что история делается на твоих глазах. Звучит хоккей, а?

— Нет, — искренне мягко ответил он. — Совсем нет.

Она откинулась на спинку сиденья, ее глаза устремились в темноту.

— Знаешь, когда я ухожу в отпуск, моя жизнь превращается в ничто… Вроде замедленной съемки, и я просто не могу выстоять в ней.

— Ну и почему в связи с этим…

— Что почему?

— Почему же я потенциально классифицирован как большая ошибка? — Он, совершенно очевидно, говорил ровно, без отрицательных эмоций. Так произносят диагноз. — Ты поклялась, что больше никогда не позволишь мужчине встать между тобой и тем, что ты любишь. А то, что ты любишь, есть твоя карьера.

— Ты прав, Фрэнк, — ответила она немного удивляясь, — это очень точно сказано. При нашей работе, как мы можем позволить друг другу и себе рисковать нашими отношениями? Я не могу позволить себе даже думать о том, что болит эта чертова голова, и только одиночество…

— Да, но карьера — это еще не все, что ты любишь.

— О чем ты?

Его тон был едким, когда он произнес:

— Ну, это очевидно: ты любишь меня тоже. И это пугает тебя.

Она смотрела на него с застывшей улыбкой, а затем медленно покачала головой и рассмеялась. Раскат грома оборвал ее смех.

— Я не уверена, что это называется любовью, Фрэнк… Животное влечение, может быть… Возбуждение, это без вопросов. Но любовь…

— А я бы оставил работу ради тебя.

— Ты что?

— Оставил бы работу ради тебя.

К ней вернулось самообладание. Она еще раз недоверчиво улыбнулась, действительно сомневаясь в его словах.

— И ради какого дьявола ты бы сделал это?

Он смотрел на залитый дождем иллюминатор туда, в темноту.

— А может, я поклялся, что никогда больше моя карьера не станет между мной и женщиной.

Она улыбалась, Но глаза ее были совершенно серьезны.

И тут, словно подтверждая, как хрупки их взаимоотношения, в динамике раздался голос Уоттса: «Десять минут до посадки в Чикаго».

— Знаешь, Фрэнк, — сказала она, касаясь его рук и меняя тему и тон разговора, — ты и вправду выглядишь больным.

— Это потому, что я болен.

— Поэтому, я думаю, тебе бы стоило попросить Уоттса заменить тебя на завтра кем-нибудь из полевого офиса в Чикаго. До той поры, пока ты не поправишься

— Дерьмо собачье. Никто не сможет.

— Не глупи. Здесь наверняка найдется с полдюжин1 ветеранов охранной службы президента в чикагском от делении. Сейчас, посмотри правде в глаза, стоя на посту в лихорадке или в полудреме, так или иначе, ti не сумеешь справиться со своей задачей эффективно.

— Я более эффективен даже во сне, чем половин агентов на карауле. — возразил он.

— Ну и зачем это трогательное выражение бравады. Я думаю, ты просто должен сказать Уоттсу о том, чт болен…

Он отвел глаза.

— Ему бы это очень понравилось. Старикашка сбился с шага. Послушай, Лилли, я просто обязан быт здесь, рядом с президентом. У меня нет ни малейшего выбора.

— Ради небес, почему?

— Это личное. Давай оставим все, как есть.

— Личное? Ты имеешь в виду себя и Уоттса?

— Нет! — он угнетенно покачал головой. — Нет. Другого, быть может, куда более серьезного больного чем я в этом болтающемся и трясущемся самолете. Возможно, это между мной и Бутом. Я должен быт здесь. — Глаза его закрылись. — Я единственный, кт может ему противостоять.

Она вдохнула воздух, будто собиралась сказать чт® то, но, когда очередная вспышка молний осветила и окно, она увидела холодное белое лицо Хорригана передумала.

Затем он сказал ей тревожно, но четко:

— Позаботься о себе. Будь внимательна. Не думай о том, как устали твои ноги. Толпа будет внушительной. Будь осторожна.

Она кивнула и тихо сказала:

— Фрэнк.

— Да?

— Спасибо за сравнение, — искренне добавила она. И, тяжело улыбнувшись, она оперлась на руки, встала и вышла из салона.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Холодный чикагский ветер изгибал струи дождя, и тот лил косо, под углом, грозя свалить Хорригана с ног. А может, он просто слишком ослаб, его лоб пылал от озноба изнутри и остужался дождем снаружи; вода стекала по намокшим волосам прямо в глаза и рот. Поганая, паршивая погода.

Он стоял на улице перед входом в центр Мак-Кормика, где толпа уже вовсю веселилась и сходила с ума, напирая и толкаясь, пытаясь прорваться внутрь центра и спрятаться от долгого дождя. Но ее продвижение было затруднено тем, что каждому было необходимо пройти через металлический детектор перед тем, как войти в холл. Разговоры здесь были короткими, а нравы чересчур крутыми даже для Чикаго.

Через головы всех этих бесконечно рассерженных избирателей Хорриган мог видеть Уайлдера, промокшего ничуть не меньше. Поднеся ко рту свой наручный микрофон, Хорриган произнес: «Дорога слишком сырая для прохода сверху. Везем Путешественника под землей».

Уайлдер кивнул и ушел, чтобы передать информацию дальше в президентскую колонну, которая уже достигла Озерной набережной и должна была немного изменить маршрут, чтобы проехать в подземный ход. Продолжающая ухудшаться погода уже попортила всем много крови.

Хорриган продирался сквозь вымокшую неуправляемую толпу ко входу, и вдруг увидел еще одну группу протестующих экологов, их энтузиазм не был изрядно подмочен дождем, несмотря на то, что плакаты их вымокли, чернила на них потекли, надписи поблекли.

Рядом с демонстрантами, совсем не напирая на других, чтобы проникнуть внутрь, как это делала большая часть толпы, стоял мужчина в темном плаще, темных очках и шляпе. Выглядел он так, как карикатурный анархист на картинках 30-х годов…

— Бут? — пронеслось в его голове.

Мозг Хорригана воспалился, забурлил, как кипящая вода, охваченный навязчивым желанием, и он отчаянно вонзился в толпу. Он не мог закричать «Секретная служба», последней вещью, необходимой сейчас, была бы паника в этой потенциально озверевшей толпе. И все, что оставалось ему, это промелькнувшие темные очки и шляпа…

Когда он приблизился к протестующим, транспарант, безусловно, случайно, но от этого не менее болезненно обрушился на его голову, и он споткнулся и упал на мокрый асфальт, а когда он с трудом поднялся, от того парня в толпе не было и следа, ничего. Он озирался, ломая шею, безнадежно разыскивая в море колышущихся голов знакомую шляпу, но она исчезла.

А дождь тем временем усилился. Он стирал воду с лица рукавом своего плаща, но уже не мог стереть ничем дурного предчувствия.

И еще он не мог избавиться от мысли, ощущения, со всей определенностью пронзившего его изнутри.

Бут был здесь.

Быстро проскочив коридор вслед за группой кинологов в форме, ведущих своих собак, обученных разыскивать бомбы, Хорриган завернул в комнату отдыха, чтобы расслабиться. Тем не менее, волосы его еще были насквозь мокрыми и прилипали к черепу. В ванной он взглянул на себя в зеркало и нашел, что выглядит придурком, и ничего не мог поделать. Нужно было бежать за кулисы.

Там он увидел президента с женой с одного бока и Уоттсом с другого. Главный Администратор просматривал тезисы своего выступления вместе с отвратительным бульдогоподобным главой администрации Харри Сарджентом. Они стояли в тесном кольце специальных агентов, среди которых были и Лилли и Уайлдер. А со сцены доносился каркающий, но почти абсолютно невнятный, усиленный микрофоном голос какой-то местной шишки, произносящей вступительное слово.

Уоттс, заметив появление Хорригана, нахмурился и, выйдя из внутреннего кольца вокруг президента, подошел к нему. Лилли — в ее глазах застыла тревога — следовала за ним немного позади.

— Ты опоздал, Хорриган, — бесцеремонно заявил Уоттс.

— Я и есть шоу, — подумал Фрэнк, но промолчал.

— Твой пост — на сцене справа, — добавил Уоттс.

— Ты мне нужен на секунду, — сказал Хорриган.

— Это все, что у меня есть.

— Я… Я думаю, что Бут здесь.

Уоттс напрягся, глаза его вспыхнули:

— Ты видел его? Ты смог узнать его? Я думал, что во время погони, у тебя не было возможности рассмотреть его хорошенько.

— Я не видел… не смог. Но я думаю, он здесь.

— Ты думаешь?

— Зови это предчувствием.

— Я так это и называю, — выдох Уоттса был тяжелым, долгим и саркастическим. — При всем своем уважении к твоему многовековому опыту, как и к твоим несомненно поразительным психическим способностям, я еще надеюсь на 75 агентов, две сотни чикагских полицейских и на пуленепробиваемую трибуну на сцене.

С пылающими глазами Хорриган осекся:

— Я просто знаю, что он здесь. Вот и все.

— Если ты позволишь, — ядовито произнес Уоттс, — то мы будем придерживаться существующего плана.

И «язва» напыщенно отправился обратно к президенту, а Лилли задержалась сзади. Она смотрела на Хорригана печально и сочувственно.

Это дождь или пот у тебя на лбу, — спросила она.

Он нашел платок в кармане и промокнул брови.

— Разве это важно?

Она коснулась прохладной ладонью его пылающей головы:

— Да ты просто горишь, Фрэнк…

— Люди! — крикнул Уоттс.

Остальные агенты начали заполнять сцену. Лилли хотела еще что-то произнести, в ее глазах застыла тревога.

Он коснулся ее руки, погладил ее:

— Будь начеку на месте.

И вскоре Хорриган уже занял позицию в зале прямо перед сценой вместе с другими агентами. Еще большее число агентов стояло по периметру всего зала вдоль стен. По мнению Уоттса, такого количества агентов было более, чем достаточно для выполнения задачи, но Хорриган понимал, что означало их число по сравнению с огромной толпой людей, заполнивших этот зал.

Теперь публика уже вполне согрелась и обсохла, и ее энтузиазм распространился даже на монотонные словесные экзерсисы местного политика, бубнившего что-то со сцены. Публика с удовольствием заполняла глубокомысленные паузы приветственными воплями и аплодисментами.

Наконец, голос из-за кулис провозгласил:

— Леди и джентльмены, президент Соединенных Штатов.

И духовой оркестр, а, может быть, и запись духового оркестра, пущенная через усилители, грянул «Да здравствует Глава».

— Картер бы не позволил им играть это, — мысли вспыхивали в воспаленном мозгу Хорригана без логики и связи. — Слишком помпезно для человека из народа.

Толпа вскочила на ноги, крича, свистя, топая. Шум стоял невообразимый, овации смешивались с духовым оркестром в какофоническом винегрете. Голова у Хорригана пухла, глаза горели…

Камеры начали вспыхивать и щелкать, вспыхивать и щелкать как гром и молния там на самолете. Он был совершенно сбит с толку, а когда президент и Первая-леди вышли на сцену, вспыхнули сразу сотни вспышек и почти ослепили Хорригана. Он мгновенно отвернулся, но черные пятна запрыгали у него в глазах.

Президент и Первая леди расположились на подиуме, за ними заняли свои места Харри Сарджент и агенты Уоттс, Уайлдер, Рейнс.

А толпа все стояла, овации продолжались, и Хорриган пытался настроиться, сфокусировать свой взгляд на лицах там, позади за чихающими светом камерами.

Вот тот улыбающийся молоденький паренек в футболке «Кьюбз», не пистолет ли у него в руке?

Нет.

Камера, просто камера.

— А вот та толстая угрюмая тетка, почему она не приветствует? Какого черта она приперлась сюда навстречу, если не поддержать президента?

Лица выныривали и погружались, и каждое следующее казалось все более гротескным. Даже счастливые лица казались неправильными, скрывающими в себе угрозу и насилие. А руки подбрасывали воздушные шары, красные, белые и голубые, как причудливые головы без тел, смеющиеся, прыгающие и вот теперь летящие и тут и там. Где же ты, Бут?

— А чего ради эта костлявая дамочка полезла в свою сумочку. Что-то она чересчур перепугана?

Платок. Она просто высморкалась…

— А там сверху. Это не ствол ружья?

Нет, длинный микрофон, всего лишь длинный микрофон.

— А что это делает вон тот следующий парень? У него камера или нет?

Да. Камера.

Хорриган моргал, сглатывая, настраивая себя, и затем услышал резкое: «Бах!» Звук выстрела заставил его выскочить на сцену. Разбивая коленки, он взобрался, перекатился, вскочил на ноги, с пистолетом в руке, превозмогая боль. И все остальные на сцене — Уоттс, Лилли, Уайдлер и другие окружили напуганных президента и Первую леди, закрыли его живым щитом.

Крики в зале прекратились и сменились громкой коллективной немотой. Охваченный паникой с безумными глазами Харри Сарджент свалился на руки и колени и по-бульдожьи на четвереньках спрятался за людьми, укрывшими президента, там, поближе к пуленепробиваемому барьеру.

Хорриган стоял посреди сцены, барьер за спиной, револьвер в руке, лицом в толпу. Пот струился по его лицу, как теплый дождь. Он смотрел теперь в абсолютную тишину, на остолбеневших людей, и теперь он был один против всех, и его ледяной безжалостный взгляд обыскивал, обшаривал, разоблачал каждое поганое лицо.

— Выстрели еще раз, Бут, выстрели еще раз, и я схвачу тебя за задницу…

И красный шарик, летящий под потолок лопнул.

Хорриган вздрогнул.

Но он узнал этот звук и понял, что в первый раз ошибся.

Как и все остальные на сцене.

Он повернулся к президенту, но вместо него увидел Билла Уоттса и его презрительный взгляд. Хорриган почти неуловимо пожал плечами и произнес в свой микрофон: «Все чисто».

А еще перед тем, как спрыгнуть со сцены, Хорриган спиною ощутил глаза Сарджента. Его мокрое от пота лицо, багровое от гнева, искаженные возмущением глаза, хмуро следили за ним. Его противник превратился во врага.

Остальные же просто вздыхали от облегчения. Кордон агентов открыл президента, и все опять заняли свои места. А президент грациозно исправлял последствия ужасного мгновения: обняв рукой плечо Первой леди, он оживленно махал другой толпе, и оба они приветливо, хотя и немного профессионально улыбались, улыбались, улыбались.

И толпа, все еще замершая на ногах, опять взбесилась. Крики стали еще громче, овация мощнее, и даже Свист поглощался ею.

Но Хорриган ничего этого не слышал. Он слышал только, как бьется его сердце. Он успел заметить, хотя и быстро отвернулся, огорченный и даже горький взгляд Лилли. Теперь он чувствовал, насколько потрясен он сам.

И то, что он совсем теперь не мог ощущать, видеть или слышать, так это присутствие Лири-Бута, который сидел далеко в глубине зала. Мягкая легкая улыбка пробежала по его губам, на всякий случай прикрытым кепкой (конечно же, не шляпой или темными очками). Он спокойно смотрел на сцену в глазок бинокля, наблюдая за бесславным поступком Хорригана, наслаждался его смущением и неудачей.

— Бедное дитя, — сказал Лири.

Но во всеобщем шуме никто не услышал его.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Пару часов спустя в отеле «Дрейк» в Чикаго центр связи Секретной службы находился в состоянии демонтажа, и целый ряд сотрудников (некоторые из них совсем еще дети, отметил про себя Хорриган) сновали туда сюда, вверх и вниз по отелю, стаскивая в одну из комнат отеля переносное оборудование в прямоугольных крепко сколоченных коробках.

Посреди этого принципиального и безбожно нудного хаоса Хорриган восседал на высоком стуле, ожидая, когда новые неприятности свалятся на его голову.

Исходящий холодным бешенством Уоттс и агенты Мэтт Уайдлер и Лилли Рейнс, скорее с горестными лицами, только что известили его, что глава администрации Белого дома Харри Сарджент ищет встречи с ним.

— Будь почтительней, — предупредил Уоттс, грозя; пальцем, — усвоил?

Хорриган чувствовал себя препаршиво, его лоб pacкалился до такой степени, что при желании на нем можно было бы испечь яичницу.

— Мне не десять лет, — огрызнулся он.

— Постарайся не забывать об этом, — настаивал Уоттс.

Сарджент с полураспущенным галстуком ворвался в коридор. Он не стал дожидаться церемониальных бла-годарствий; как бык, он пер именно туда, где сидел Хорриган, и начал без предисловий.

— Ты хоть на секунду можешь себе представить, скольких голосов избирателей стоила нам сегодня твоя идиотская выходка?

— Нет.

Сарджент воздел руки к небу, а смертельно простуженный Хорриган тем временем просто старался сам не отправиться на небеса.

— Президента, по твоей милости изобразили как поганого труса, — ревел Сарджент, — и не где-нибудь, а по национальному телевидению!

— Я думаю, президент вел себя как надо.

— А ты, как ты себя вел?

— Лучше, чем некоторые…

Сарджент подскочил, его глаза налились кровью, а мешки под глазами почернели. Он выглядел так, как чувствовал себя Хорриган.

— Что вы хотите этим сказать, агент Хорриган?

— Что я хочу этим сказать?

Лилли вздрогнула и прикоснулась пальцами к своему лбу.

— Ладно, — заявил Хорриган, — я хочу сказать, что ты и был тем, кто изобразил себя поганым трусом, сэр.

Сарджент рванулся прямо к стулу, где сидел Хорриган, как лев, готовый к прыжку; он трясся и хрипел:

— Ты думаешь, что ты очень умный, Хорриган? Ты думаешь, что ты такой крутой? Ты думаешь, что сейчас ты очень классно пошутил?

— Нет. Я думаю, что ты сам по себе не очень классная шутка. — Хорриган выпрямился и стал лицом к лицу с ублюдком, достаточно близко для того, надеялся он, чтобы заразить Сарджента. — Ты сам шутка, поскольку до сих пор не можешь себе представить, сколько мы должны сделать, чтобы сохранить жизнь твоему боссу.

И два мужчины застыли в каких-нибудь дюймах друг от друга, друг против друга. Хорриган уставился на противника взглядом удава, и гнев стал сползать с лица Сарджента, проявляя все яснее его подлинное лицо — лицо труса.

Уоттс вмешался, оттаскивая Хорригана назад:

— Все, хватит! Хватит! Понимаешь?

Сарджент обратил на Уоттса слабеющий взгляд.

— Держи этого лунатика подальше от президента и подальше от Белого дома.

И он указал толстым пальцем на Хорригана, все еще не отводящего от него глаз:

— И уже совсем обязательно, держи его, на хер, подальше от меня!

Полубезумный от жара Хорриган расхохотался, но смех его был больше похож на кашель.

— Ты и представить себе не можешь, как ты меня испугал, Харри.

Сарджент так затряс пальцем, что он мог оторваться.

— Еще раз назови меня Харри и будешь бегать за чайками на границе в Засранске, штат Аляска.

На всех парах Сарджент понесся обратно, едва не сбив с ног молодого агента, катящего оборудование связи.

— Ты что, рехнулся? — запальчиво объявил Уоттс. — Ты не имеешь права так разговаривать с главою администрации Белого дома.

— Я на него не работаю.

— Нет, ты работаешь на меня, хотя я должен сказать, ты работал на меня. Ты исключен из охраны.

Он взглянул на часы и объявил всем остальным. — Всем вниз, отбываем через две минуты.

И Уоттс, сопровождаемый остальными агентами, переносящими технику, ушел. Мэтт Уайлдер вздохнул. Лилли стояла скрестив руки, потупив глаза.

Каждая кость, каждая мышца Хорригана неистово болели, и он опять обрушился на стул.

— Это тебе, — сказал Мэтт, стоя напротив Хорригана и протягивая ему двадцатидолларовую банкноту.

— Это еще зачем? — спросил Хорриган, с трудом взяв деньги.

— Когда-то я проспорил тебе финал Суперкубка. Я тебе должен. — Мэтт тепло улыбнулся и потрепал его по плечу. — Мне наплевать, что скажет или подумает кто угодно… Мне было приятно снова работать с тобой. Успокойся, дружище.

Хорриган улыбнулся, кивнул.

Потом Мэтт вышел, и во всей большой комнате отеля остались только Хорриган и Лилли.

Она стояла перед ним, склонив голову и смотря ему в глаза с непередаваемым ощущением возмущения и восхищения одновременно.

— Знаешь, — сказала она, — ты бы мог быть и чуть-чуть поосторожнее в этом случае…

— Не мой почерк.

— Ты бы мог дать им понять, что все это произошло непреднамеренно…

Он резко оборвал ее:

— Я просто делал свое дело. Я не буду извиняться за то, что делал свое дело.

Это задело ее, он видел боль в ее глазах, но не мог вернуть слова обратно и не был уверен, что хотел этого.

Она сказала:

— Никто и не просил у тебя извинений. И все же президент был унижен…

— Но жив, разве нет?

— Но ведь мы защищаем и его достоинство тоже.

— Где это написано? Я и гроша ломаного не дам за его достоинство. Я нанят, чтобы защищать его задницу.

В ее глазах промелькнула тень изумления.

— А как же насчет тех времен, когда подружку Джона Кеннеди застукали в Белом доме, и ты заявил, что она развлекалась с тобой?

Он отвернулся:

— Ты веришь всему, что тебе нашепчут?

— Кое-что слишком похоже на правду, Фрэнк. Твой дружок Мэтт рассказал мне обо всем. Как тебя лишили месячной зарплаты, например. Я бы сказала, что тогда ты защищал достоинство президента.

— Тогда все было по-другому.

— Как по-другому?

— Он был моим другом. Он был другим.

Ее усмешка была довольно неприятной.

— Может быть, это ты был тогда другим?

— А все мы не были другими? Не была ли другой вся страна? — голова кружилась от жара, ему казалось, что в любое мгновение он может потерять сознание.

— Может быть, я параноик, лунатик теперь, но если бы тогда, тридцать лет назад, я был таким же параноиком, возможно, он бы тогда не умер.

Он уже не совсем понимал, что говорил.

— Мы можем опоздать, — заметила она.

— Я и есть шоу, — неслось у него в голове.

— Пойдем, — сказал он вслух, — одну секунду.

Она кивнула, ее разочарование в нем угасло и сошло на нет. Он закрыл на мгновение свое лицо руками, затем поднялся и побрел в ванную, задев по дороге комод. Там, склонившись над раковиной, он ополоснул водой лицо, вытер насухо и поплелся в вестибюль, чтобы совершить свой последний полет на Воздушных Силах № 1.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Столетия спустя и в тот же вечер Хорриган был снова в Вашингтоне в своей неубранной квартире, размешивая четыре таблетки в стакане воды. Жар удалось сбить еще в самолете, но головная боль и слабость давали о себе знать.

Его приветствовал благожелательный Сэм Кампанья на воздушной базе Эндрюс, где приземлился Воздушные Силы № 1, и там же он получил импровизированное приглашение на ужин. Жена Сэма Луиза, одно из приятнейших человеческих созданий на земле, нашла для него место за столом в своем фешенебельно обставленном доме в пригороде Вирджиния.

После еды, пробуя напитки, его старый проверенный босс и не менее старый проверенный друг, предложил Хорригану уйти в отставку. Жить на пенсию. Конечно, получать он будет немного, ведь так? Но в конце концов ему не на что тратить деньги, кроме джазовых пластинок. Или он предпочитает компакты?

— Я хочу продолжить дело Бута, — заявил Хорриган.

— Ладно, — согласился неохотно Кампанья. — Но с Отделом охраны, ты должен понять, никто, и я в том числе, не сможет…

— Я знаю.

Они помолчали. Кампанья потягивал свой бурбон, Хорриган свой ирландский виски.

— В Чикаго со мной это было в первый раз, — сказал Хорриган. — Никогда раньше в подобной ситуации я не ошибался. Если не считать Даллас.

— Никто кроме, тебя, не считает Даллас, — улыбка Кампаньи была полна усталости и понимания одновременно. — Я слышал, в Чикаго у тебя была температура под сорок. В таком состоянии человеку свойственно совершать ошибки… Ради Христа, Фрэнк… И к черту, Фрэнк! Ты уже слишком стар для такой работы.

Когда Кампанья отвез его домой, Хорриган задеру жался в соседнем баре, поковырялся немного в пианино, но и это не помогло. Немного поиграл «Что день грядущий нам готовит», но и для игры не было настроения. Да и для джаза. И даже для виски.

Сегодня его выпивкой были таблетки. И старый рок-н-ролл британской закваски. Он разорвал целлофан на только что купленном компакте «Сержант Пепперс», вынул из проигрывателя Майлса Дэвиса и вставил туда Битлз. Он запрограммировал CD-плейер на десятикратное воспроизведение композиции № 2 «With A Little Help From Му Friends».

Он сидел на стуле с пустым стаканом от лекарства под рукой и слушал песню в шестой раз, когда зазвонил телефон.

С помощью дистанционного пульта он приглушил громкость и медленно поднял трубку с рычага.

— Алло? — сказал он, зная наверняка, кто звонит.

Шепот в трубке был почти наградой.

— Что случилось в Чикаго, Фрэнк?

— Привет, Бут.

— Ты испугался?

— Ты был там, ведь так?

— Ты же знал, что я был. Ты не видел меня… но ты знал, — короткий смешок. — Мы связаны, ты и я… Это так приятно, не правда ли?

— Не совсем.

Бут продолжал:

— Знаешь, сидя там, глядя на тебя, глядя на президента, я просто не мог не задуматься, как же трусливо повел себя этот цыпленок… И как можешь ты, почему ты должен рисковать своей жизнью, спасая задохлика вроде него? Такой мужественный человек как, ты, Фрэнк.

— Чем ты занимался в Чикаго, Бут?

— Исследовал.

— Понял. Скажи мне, Бут. Чего ради такой человек, как ты, рискует своей жизнью, стараясь убить задохлика вроде него?

— Не «стараюсь», Фрэнк. Я убью его. И опять же не рискую. И ты, и я, мы оба знаем правду. Я отдам ее. Я отдам свою жизнь. Да, кстати, разве ты не получил заключения психологов обо мне до сих пор, Фрэнк? Не забуксовал ли ты, а?

— Я не слишком-то верю в это дерьмо.

— Не осуждаю тебя. Я тоже. Действия человека не всегда слагаются из суммы его психологических склонностей. Это просто не всегда работает.

— А как же это работает?

Смех Бута был каким угодно, но едва ли приятным.

Он заявил:

— Почему это не работает, ты знаешь сам, Фрэнк. Так просто не бывает и никогда не было. Разве Бог наказывает виновных и прощает праведных? Конечно, нет.

— И это справедливо?

— Справедливость не имеет к этому ни малейшего отношения. Некоторые люди умирают потому, что творят зло. Другие подыхают потому, что творят добро. А третьи — потому, что они из Миннеаполиса. Одна нация у Бога со свободой и справедливостью, не слишком ли мало? Наверное, нет. Фальшивая вывеска, говорю я.

— Но если все это ничего не значит, Бут, для чего: тогда тебе убивать президента?

— Оставить след, Фрэнк. Оставить что-нибудь после j себя. И конечно… чуть-чуть подчеркнуть всю бессмысленность и ужас нашего существования.

— Ты хочешь сделать серьезный вывод.

— Может быть, мы оба этого хотим.

— Чего еще мы хотим оба, Бут?

Голос звучал совсем по домашнему.

— Я видел, как ты живешь… Видел, как в полном одиночестве в баре ты играл иа пианино, пил свой виски… Ты же опустошен изнутри, Фрэнк, разве нет? Крутые сражения, они миновали, их больше нет. ничего великого, дабы положить за это свою жизнь. Ничего не осталось, кроме… самой игры.,j

— Игры?

— Конечно. Иначе зачем бы судьба свела нас вместе.

Достойные соперники ломают копья на поле брани. Ты защищаешься — я нападаю.

— На какой день назначена игра, Бут?

— Зачем, она уже происходит. Каждую минуту, каждый день, Фрэнк, пока не остановятся часы или до внезапной смерти в дополнительное время.

Тишина. Только тихий голос Ринго Старра, поющий «With A Little Help From Му Friends» из собственного стерео Хорригана.

— Спокойной ночи, Фрэнк. Ложись сейчас в постель, пока не потекли сопельки.

— Бут, подожди…

Но гудок в трубке говорил о том, что звонивши! прервал разговор. Хорриган положил трубку на месте и подождал. Когда телефон зазвонил вновь, на линии был Кардуччи.

— Он опять изменил напряжение, — сказал Кардуч-чи. — Мы не нашли его.

Хорриган задумался на мгновение, вспоминая что-то, о чем говорил Бут.

— Я не уверен, — пробормотал он.

— О чем ты? — спросил Кардуччи.

— Ничего. Передай мне кассету с записью разговора в офисе завтра в девять утра.

— В отдел охраны президента?

— Нет. Я возвратился в отдел расследований. С завтрашнего утра.

Он повесил трубку, выключил битловский компакт при помощи дистанцйонки и после долгого раздумья встал со стула и снова вставил в аппарат Майлса Дэвиса. Он сидел, слушал музыку и улыбался.

Чувствуя себя гораздо лучше.

На следующее утро в трех кварталах от Белого дома в отделении Секретной службы Хорриган сидел за своим столом в кубическом офисе, прослушивая присланную Кардуччи кассету. Сейчас он прокручивал один из фрагментов специально для молодого круглолицего агента Хопкинса, стоящего перед его столом с видом довольного жизнью служаки, каким он и был.

Немного искаженный голос Бута доносился из динамика небольшого магнитофона: «Некоторые люди умирают, потому что творят зло. Другие подыхают потому, что творят добро. А третьи потому, что они из Миннеаполиса».

Молодой агент совершенно очевидно не понимал, о чем идет речь. Хорриган сказал:

Свяжись с полевым офисом в Миннеаполисе. Они должны проверить все убийства и несчастные случаи, так или иначе могущие иметь связь с Бутом. Особенно, пусть они проверят те дни, когда президент совершал свой предвыборный визит в Миннеаполис и Сент-Пол.

Передай им по факсу всю информацию о Буте, которая имеется у нас, чтобы они были в курсе.

Хопкинс кивнул и на обратном пути чуть-чуть не задел Д’Андреа, возбужденно спешащего навстречу.

— Такого ты еще не слышал, — начал Д’Андреа.

— Сперва ты послушай это, — заявил Хорриган и проиграл отрывок записи. Казалось, что Д’Андреа понимает не больше, чем его предшественник.

— Не въезжаешь? — спросил Хорриган. — Наш сукин сын признался в убийстве! Это же ясно, как божий день.

Д’Андреа легко согласился с ним.

— Если ты так считаешь… Я же верю теперь во все, что ты считаешь, и есть за что. Ты, наверное, гений.

— Ага, вот только признают ли меня при жизни?

Ну, что ты принес?

Д’Андреа уселся на стул и, широко улыбаясь, начал говорить, заглядывая в свой блокнот:

— Ты говорил займись любителями конструкторов.

Итак, я нашел одного профессора в университете штата Иллинойс, но, если честно признаться, то сделал это агент Д’Орсо из иллинойского полевого офиса. В общем, я прочел рапорт Д’Орсо, а потом сам поговорил с профессором по телефону.

— И?

Он постучал по блокноту.

— И этот профессор — профессор Райджер, он преподает автомобильный дизайн, учит студентов различным этапам оформления и строительства автомобильных моделей…

— Нечто вроде журнальчиков Бута.

— Точно. На самом деле была одна статейка о профессоре и его моделях машин будущего в одном из этих журнальчиков, которая и вывела Д’Орсо на этого профессора и…

— Давай по существу.

— Ладно, профессор рассказал, что он участвовал в конференции дизайнеров в Новом Орлеане год назад и познакомился там с гениальным раздолбаем, что, как я полагаю, в этих кругах что-нибудь да значит. Ну и профессор говорит, что он с этим парнем по-настоящему подружился, и что этот раздолбай, который был со всеми сама любезность, вдруг совершенно взбесился, когда речь зашла о федеральном правительстве.

— Продолжай.

— Профессор утверждает, что на парня точно туча набежала, и он говорил, что правительство «предало» его…

Словечко Бута.

— … и сказал еще, что он не определил для себя пока еще меру мести.

Хорриган медленно кивнул:

— Предполагаю, что профессору не удалось припомнить фамилию раздолбая.

— Боюсь, что ты прав. Но он припомнил, что парень вроде бы приехал из Сан-Антонио…

Оживленный Хорриган выпрямил спину и заявил: Нам нужен список всех магазинов моделей и конструкторов в Сан-Антонио.

Улыбка Д’Андреа стала горделивой:

— Я уже позвонил в полевой офис в Техас. Список прилагается.

— Так это ты — гений. А как насчет того, чтобы связаться с агентом Д’Орсо в Чикаго и сделать с профессором словесный портрет?

— И это тоже.

Хорриган встал из-за стола.

— Д’Орсо может дать нам факс в Сан Антонио, поскольку мы уже будем там.

— Я так и сказал ему, — подтвердил Д’Андреа, довольный собой. — Билеты ждут нас в аэропорту.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Хорриган предоставил право вести нанятый «форд» Д’Андреа. Молодой агент уже бывал здесь в отпуске с женой меньше года назад. Сан-Антонио (или Сан-Антон, как упорно называют город его обитатели) был известным центром туризма.

— Зоопарк здесь просто неподражаем, — довольно разглагольствовал Д’Андреа, сидя за рулем. — Мир моря Здесь же Аламо.

— Я помню, — заметил Хорриган довольно благодушно.

Он был действительно рад тому, что Д’Андреа, знал дорогу через этот небольшой, но, как и все техасские городишки, совершенно запутанный город с улицами, беспорядочно пересекающими реку, так не похожий па планировке на Вашингтон, округ Колумбия.

Они добрались в аэропорт Даллес еще до полудня попали в Сан-Антонио в половине четвертого,

Работы должно было хватить на два дня, хотя им нужно было проверить не более полудюжины магазинов, времени катастрофически не хватало, поскольку все они закрывались в пять.

Но им повезло.

В центре города на торговой площади Риверуок, согласно первому адресу из их списка, они обнаружили дырку в старом выпотрошенном и заново перестроенном для торговли с туристами здании. Естественно, их ждала неудача. И за несколько минут до пяти по второму адресу в их списке в недалеком тенистом предместье они попали, что называется, в десятку.

Магазин располагался в тесном и безумно маленьком помещении, захламленном настолько, что рядом с ним квартира Хорригана предстала бы как рекламная картинка из журнала «Прекрасный дом». Ряды моделей автомобилей, самолетов, космических кораблей, киномонстров свисали на веревках с потолка, толкались на полках, вперемежку с наборами конструкторов и пустыми коробками. Прилавок в углу, освещенный тускловатой настольной лампой, был завален всевозможными деталями, моторчиками, тюбиками с клеем, наждачной бумагой и просто мусором.

Уолтер Уиклэнд, хозяин, жуя резинку, появился из-за витрины и уставился на факс, поданный ему Хорри-ганом, на котором был изображен тот самый портрет «раздолбая», сотворенный чикагской полицией со слов профессора Райджера. И тому же продавцу показали фотографию, переснятую с водительских прав штата Колорадо, выданных «Джозефу Мак-Кроули».

Разглагольствующий о раздолбаях, пухлый и сутуловатый Уиклэнд носил толстые очки в тяжелой оправе, просторный полотняный фартук, черную футболку и изрядно изношенные джинсы. Тема не доставляла ему удовольствия, и он казался раздраженным и сердитым.

Но каким же милым он показался всего через мгновение.

— Не то, чтобы очень похож на него, да и на фотографии какое-то другое лицо, и все же, должно быть, это Митч-Сука-Лири.

Хорриган и Д’Андреа обменялись взглядами. Младший агент записал имя в свой блокнот.

— Что ты можешь нам сказать о нем? — спросил Хорриган.

— То, что он сумасшедший сукин сын, и это все, что о нем могу сказать. Вы разыскиваете его?

— Да.

— Хорошо, если поймаете этого чудика, помните, что он должен мне бабки около года. Зарубите себе на носу.

— Обязательно. А за что он тебе должен?

Уиклэнд пожал плечами, машинально двигая челюстями.

— Детали. Пара конструкторов. Машина и катер. Я думаю… Падла! Надеюсь, что вы упечете его в каталажку, пока его пиписка не отсохнет. Давайте, я дам вам его адрес.

И с улыбкой гоблина Уиклэнд углубился в коробку с карточками.

Д’Андреа прошептал:

— Напомни мне, чтобы я не занимал у этого парня деньги.

Уже надвигались сумерки, когда они проезжали по приятной и тихой, жилой улочке, наслаждаясь сухим, прохладным ветерком, колеблющим листья магнолий, мимоз, обступивших дома с открытыми окошками. Эти сооружения из дерева и камня с чистыми двориками, хорошо ухоженными лужайками, со все еще зеленой и лишь местами желтеющей травой, были построены не позже пятидесятых. Тут был садик кактусов. Там круглый, как колесо, цветочный сад. Напротив дверь в небольшое патио с бревенчатой оградой и резной именной! табличкой, сделанной в форме длиннорогого бычка.

И, наконец, дворик перед домом Митча Лири.

Неухоженная переросшая высокая трава вперемешку с сорняками и запустение по соседству с щепетильно прибранными полянками на другой стороне от скромного облезлого алюминиевого домика. Вид этого унылого ландшафта казался пугающим и даже сверхъестественным.

Хорриган и Д’Андреа прошли по растрескавшейся дорожке, из которой тут и там лезла длинная трава, какие-то ветви и прочая дичь. Шторы в доме были задернуты. Видимо, дома никого.

Но как быть уверенным в этом?

Пиджак Хорригана был расстегнут, чтобы было легче выхватить револьвер из-под мышки, когда он стоял на цементном порожке и пытался позвонить в дверь. Никакой длиннорогой звероподобной таблички с именем владельца дома на двери не было.

Ответа не последовало.

Поскольку звонка изнутри не было слышно, Хорриган постучал. Опять без результата. Он попробовал еще раз, а затем движением согнутого пальца поманил за собой Д’Андреа, который, откровенно говоря, был немного напуган этим царством запустения.

Как и следовало ожидать, задний двор был еще более заросшим, стая белок носилась в высокой траве, устраивая потасовки и собирая семена. Хорриган достал свой револьвер.

— Фрэнк, — зашептал Д’Андреа, схватив партнера за локоть и не на шутку нервничая. — Зачем он тебе?

— Это ключ, — прошептал Хорриган в ответ.

Он выбрал окно и ручкой пистолета выбил стекло. Звон был приглушен тяжелой задернутой занавесью за ним. Он аккуратно просунул руку в образовавшееся отверстие и осторожно ощупал пространство между гардиной и рамой в поисках щеколды. Найдя, он открыл се и поднял окно вверх.

Из-за чертовой занавески, в которой он наполовину запутался, он не разглядел угол стола у окна и, шагнув внутрь, споткнулся об него и грохнулся на застеленный ковром пол, не поранившись, слава Богу, ни одним и разлетевшихся осколков.

Он не ожидал, что в комнате окажется так темно: все шторы задернуты, мрак такой, как в полночь. Глаз немного привыкли, и он поднялся на ноги, проходя мебелированную по шаблону и оттого безликую гостиную с большим каменным камином. В этот момент о: почувствовал, как что-то холодное и металлическое прикоснулось к его уху.

Дуло револьвера.

Голос был тихим, мягким, но достаточно угрожающим.

— Стоять! И не вздумай пошевелиться.

Рука скользнула к нему под пиджак и извлекла от туда его 38 калибр.

Хорриган рискнул на боковой взгляд. Не шевеля головой, только глазами. Парень был крупный, почти здоровяк, но с совсем еще детским лицом. Молод, не старше двадцати восьми. Деловой костюм. Не грабитель. Не Бут. Кто же он, черт возьми?

Все эти мысли отняли не более половины секунды следующие полторы были посвящены Д’Андреа, пролезающему в то же самое окно, так же запутавшемуся занавеске и споткнувшемуся об угол стола.

Забравшись в комнату и стоя на четвереньках, Д’Андреа озирался вокруг расширенными и застывшими от ужаса и изумления глазами. Все это отвлекло оруженосца ровно настолько, чтобы Хорриган успел достал свою автоматическую дубинку из-за пояса и направит ее на своего захватчика. Дубина выстрелила на всю свою двухфутовую длину, врезав парню в бедро с силой лошадиного копыта, опрокинув его на колени. Револьвер вылетел из его руки и шлепнулся под стул в нескольких футах.

А затем Хорриган оказался за спиной сукиного сына используя дубинку для удушающего захвата. Д’Андреа наконец, вытащил свою пушку и, жмурясь и дрожа, направлял ее то на партнера, то на захваченного в плен.

Хорриган продержал свой захват ровно столько, чтобы парень понял, что может быть и хуже, затем ослабил хватку и спросил:

— Ну и что за скотина ты есть?

Парень тяжело дышал. То ли он запирался, то ли собирался говорить. Хорриган не был уверен. Он поднял парня на ноги и, схватив его за лацканы пиджака двумя руками, более или менее внятно повторил свой вопрос буквально нос к носу с перепуганным обитателем темной норы.

И голос за его спиной, вовсе не угрожающий и почти усталый, произнес: «Отпусти его, Хорриган».

Хорриган крутанулся, выставив обезоруженного им парня перед собой, как щит, и крикнул Д’Андреа: «Эл?»

Д’Андреа неуверенно пробубнил: «Я… Я держу его».

Партнер направил свой пистолет на высокого, чисто-выбритого человека средних лет в темном, хорошо сшитом костюме и безукоризненном красном галстуке с белыми полосками. Он был столь же откровенно и незабываемо красив, как дорогой мужчина фотомодель, но глаза его были непроницаемо мертвенно голубыми.

Хорриган не был знаком с этим человеком, но он чувствовал, кто он такой… и тошнота опять начала подниматься по горлу. Не от болезни, по крайней мере, теперь.

— Мы в одной команде, агент Хорриган, — мягко произнес человек. Медленно, осторожно он поднял свою ладонь и предъявил свое удостоверение.

Хорриган подтолкнул свой живой щит, чтобы подойти поближе и посмотреть.

— Роберт Коппинджер, — зло сказал он, рассмотрев удостоверение ЦРУ. — Нарядили тебя, как на службу. А как насчет малыша?

— Он со мной.

Хорриган отпустил агента с детским лицом из захвата, на прощанье грубо шлепнув его по боку. Он обратился к Коппинджеру, стоящему всего лишь в нескольких дюймах в стороне, напрягая свой взгляд и нацеливая его на агента.

— Кого ты пасешь здесь, призрак? Меня или Лири?

Коппинджер попытался улыбнуться дружески, но вышло несколько покровительственно.

— Фрэнк. Пожалуйста. Мы в одной команде.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Агент ЦРУ, сохраняя гримасу улыбки, отошел и сел на легкий стул, под которым все еще валялся револьвер оруженосца и демонстративно положил ногу на ногу.

— Мистер Лири, — тихо заявил он, — должен принадлежать нам.

Это помеха. Это жуткая помеха…

— Ну разве не мило, — едко произнес Хорриган. — Знаешь ли ты, что твой подопечный угрожает убить президента?

Коппинджер нахмурился, он казался почти смущенным. Он неловко взмахнул руками.

— Да, но… мы не принимали это всерьез…

— Вы что?

— Мы не принимали это всерьез, до тех пор, пока ты не достал его отпечатков.

Гнев Хорригана был неукротим, хуже, чем его недавняя лихорадка.

— Так значит, отпечаток был в компьютере. Идентифицирован. Суки! Суки вы, парни.

— Мистер Хорриган…

— Как это мило! Вы и ФБР, вы все еще в одной кровати в согласии с великой традицией Эдгара Гувера.

Гримаса Коппинджера стала враждебной через край.

— Мы полагаем, что это наши внутренние проблемы.

— И на хрен Секретную службу? Хорошо, пусть это внутренние проблемы. Согласен, нельзя выносить сор из дому… А если дом оказался Белым?.. Ты меня понял?

Коппинджер сжал губы:

— Я понял, но у нас было достаточно сомнений. Если начнется публичный процесс с участием Лири, засветятся пара-другая из наших ключевых секретных операций…

— Поэтому вы рискуете жизнью президента ради них? Полагаю, имеет смысл. В конце концов, какого черта! Президенты приходят и уходят каждые четыре сраных года. И если один подохнет, на его место тут же подыщут другого.

Коппинджер вздохнул. Снял с ноги ногу.

— Я понимаю твое расстройство.

— Расстройство? — взвился Хорриган. — Мое расстройство? Ну почему вы все такие важные сукины дети… Что же такого Лири сделал для вас? Доставлял кокаин в буфет Конгресса? Перевозил оружие в сраный Иран?

Лицо Коппинджера свела судорога. Он бросил взгляд на младшего напарника, затем прочистил горло и сказал:

— Это не подлежит огласке, понимаешь?

Хорриган кивнул. Д’Андреа, чьи остекленевшие глаза выдавали все, что происходило в нем теперь, сделал то же самое.

— На допросах мы будем отрицать это, — заявил Коппинджер, приподняв бровь.

Хорриган усмехнулся:

— Давай, колись.

Еще один вздох, долгий, тяжелый. Коппинджер выдавил:

— Лири был тем, что в наши дни зовется «мокрый парень».

Слова сокрушили Хорригана как, реальный удар. Он тяжело сглотнул. Споткнулся о кушетку и сел. Д’Андреа, казалось, сбит с толку еще больше.

— Что? О чем вы, ребята, говорите? Что это, к дьяволу, за «мокрый парень»?

Голос Хорригана звучал как посторонний, чужой. Далекий и мертвый.

— Мокрое дело, Эл, — это кровь, — сказал он тихо. — Лири — обученный государством профессиональный убийца…

Глаза Д’Андреа сузились, его лицо побледнело.

Коппинджер постукивал себя по переносице, глаза его были закрыты.

— Для Лири подобный выбор был достаточно легким. Этот человек… Он из выродков рода человеческого.

И четверо мужчин, четверо агентов — двое из Секретной службы и двое из ЦРУ — сидели и стояли в полном молчании почти вечность в этом тихом маленьком пригородном домике, за стеной которого верещали белки, сражаясь за орешки.

А внутри чувство угрозы переполнило Фрэнка Хорригана, который окончательно понял, кто противостоит ему.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Солнце садилось за прудом, и его лучи с трудом продирались сквозь буйную растительность Западного Мэриленда, перекрашивая зеркальную водную поверхность в ярко-красный мерцающий цвет, будто кто-то чудовищный ранил землю, и кровь потоком исходила из нее.

По крайней мере, так казалось Лири, спокойно стоявшему на берегу в светло-зеленом вязаном свитере и синих джинсах. В левой руке он держал маленький пульт дистанционного управления и смотрел, как собственноручно собранная в его подвальной мастерской модель катера, жужжа моторчиком, словно электробритва, бороздит тихие воды пруда. Затем он поднял правую руку, в которой оказался прямоугольный кремовый и тоже собственноручно изготовленный пистолет. Его части идеально подходили друг к другу, и теперь была нужна очень простая, но проверка…

Щебетали птицы, пели сверчки, но прогремел выстрел, и наступила тишина. А изящный радиоуправляемый катер разлетелся на осколки.

Ему нравилось это слово. Он произнес его вслух: «Осколки». Он осмотрел пистолет, обращаясь с ним столь же трепетно, как родитель с одаренным ребенком, потом спрятал пульт в карман свитера и стал разглядывать, как пластиковые кусочки его суденышка покачиваются и мелькают на водной поверхности. И птицы опять защебетали, и снова сверчок позвал кого-то, и чей-то голос произнес: «Это не вы стреляли?»

И два охотника в куртках — один в клетчатой, другой в зеленой, пробравшись сквозь заросли, появились перед ним, качая в руках свои ружья. Один из них был тяжеловат и похож на рыбу, другой же тощ и смахивал на птицу, особенно своим долгим и острым носом. Обоим было около тридцати.

— Это был я, — уведомил Лири с мягкой улыбкой.

Заговоривший охотник, рыбоподобный толстяк, расплылся в изумленной улыбке, разглядев кремовое оружие в руках Лири.

— Эта чертова штука и есть пистолет?

— Ага. Я сделал его дома.

— Ты сделал его? — переспросил второй, птицеподобный охотник — его голос был так же тонок, как и он сам.

— Точно.

Обоих охотников явно впечатлил ответ, они переглянулись, подтверждая свое одобрение неброскому научному достижению Лири.

— Можно посмотреть? — спросил второй.

— Почему нет? — и Лири подал ему игрушку.

Парень с клювом взял ее, взвесил на ладони, потом поднес к носу, точно не рассматривал, а обнюхивал ее/

— Почти ни хрена не весит, — задумчиво сказал тот. — Из чего это сделано?

— Много всего. Это специальный состав, который я придумал.

Тощий охотник передал пистолет толстяку. Тот тоже взвесил его на руке и согласился.

— Легкий, как перышко. Что-то вроде пластика?

— Ага, что-то вроде пластика.

— Ловкая штучка. Можно стрельнуть?

Лири опять мягко улыбнулся одними уголками губ:

— Конечно. Там как раз осталась пуля.

— Двухзарядный, да?

— Угу, угу.

Тощий охотник огляделся, выбирая цель. Он остановил взгляд на птице, сидящей на том берегу, она была размером примерно с голубя, темная с красными отметинами, Лири даже не знал, какой она породы, он вообще ничего не знал о птицах. Раздался выстрел. Пичуга обратилась в облачко перьев и крови.

— Ха! — воскликнул тощий охотник, и его пухлый друг тоже рассмеялся. — Классная штучка! Ты не хотел бы продать ее, а?

— Зачем? Она не настолько хороша, как твое ружье.

— Да я собираю такие вещи. Что скажешь? Назови свою цену, в разумных пределах, разумеется.

Лири извлек пару патронов из кармана джинсов и, осторожно раскрыв пистолет, перезарядил его.

— Не могу. Он мне нужен. Для одного важного дела.

— Да-а? — спросил рыбоподобный, улыбаясь и сочась любопытством. Лири подумал, что теперь он похож еще и на кота. — А для чего он тебе нужен?

— Убить президента, — ответил Лири, констатируя факт.

Оба охотника расхохотались, правда, смех их оказался слишком коротким, они внезапно посмотрели на Лири по другому. Лес был неподвижен, но птицы щебетали, и сверчки пели, и эти звуки, вероятно, казались чересчур громкими для этих двоих.

— А для чего вы хотите сделать это, мистер? — спросил тощий, пытаясь изобразить улыбку и пока еще надеясь, что это была глупая шутка. Лири пожал плечами.

— А для чего ты убил эту птицу, засранец?

Первым он пристрелил толстяка…

На круглом столе офиса Сэма Кампаньи в Старом Административном здании были разложены пять фотографий Митчела Эндрю Лири.

Лири в футбольной команде старшеклассников, старающийся выглядеть сурово.

Лири улыбается в компании друзей по колледжу.

Лири — молодой армейский офицер с непроницаемым лицом на привале в Камбоджийских джунглях.

Лири — сияющий жених рядом со своей раскрасневшейся миловидной черноволосой невестой.

Лири — небритый подозрительный субъект на розыскном фото.

«Фотографии легли как причудливая сдача карт. И все покеры, — язвительно думал Хорриган. — И что пользы от них всех?»

За круглым столом вместе с Хорриганом и его партнером Д’Андреа присутствовали сам босс Сэм Кампанья, Коппинджер из ЦРУ и по одному представителю ФБР и местной окружной полиции. Хорриган прекрасно знал их обоих — инспектора Роулинса и капитана Хадарда.

— Все последнее время мы пытались вычислить Лири, — говорил Коппинджер. — может быть, ФБР повезет больше, чем нам.

Роулинс, темноволосый морщинистый мужчина за сорок, заявил:

— Если мы будем работать вместе — может быть.

Хорриган оторвался от свадебной фотографии, которую рассматривал, и спросил:

«А Секретной службе тоже можно поучаствовать? Теперь-то?»

Роулинс уставился на Хорригана, но, никак не отреагировав, продолжил:

— С его отпечатками пальцев и этими фотографиями мы…

— С чего ты вдруг решил, что эти фотографии нам смогут пригодиться? — Хорриган бросил фотографию на стол и смешал ее с остальными. — Большинству из них никак не меньше пятнадцати годочков. Самой свежей и той добрый десяток, да еще и туманна, как смерть. Снимок на правах из Колорадо до сих пор самое ценное, что у нас есть.

Коппинджер покачал головой, соглашаясь:

— Надо думать, что человек типа Лири постарается держаться подальше от объективов.

— Недурно, Холмс, — подтвердил Хорриган. — В любом случае этот дьявол позаботится об изменении своей внешности. К тому же, он имеет неслабую подготовку в этом вопросе, не правда ли? Это и ежу понятно.

Коппинджер кивнул.

— Все они бесполезны, — продолжил Хорриган, обращаясь прямо к Кампанье и указывая на снимки. — Если мы не подберем на компьютере несколько первоклассных вариантов.

— Согласен, — сказал Кампанья и повернулся к поседевшему, но черноусому капитану Хадарду. — Фил, я бы хотел, чтобы по твоему ведомству Лири проходил как перебежчик. Лишняя огласка нам совершенно ни к чему.

Хадард не возражал. Потом, глядя на армейскую фотографию, он уныло произнес:

— И все-таки не понимаю, зачем этому человеку, столь достойно служившему своей стране — солдату высшей репутации — понадобилось убивать собственного Верховного Главнокомандующего…

— Честно? — переспросил Хорриган. — Какая, к черту, честь заключается в «мокрых делах»?

— Кстати, что он за птица на самом деле? — обратился Кампанья к агенту ЦРУ.

Вздох Коппинджера стоил целой истории. Он извлек папку из своего портфеля и начал:

— Джентльмен, о котором мы говорим, в высшей степени квалифицирован…

Он передал Хорригану два черно-белых снимка.

— Человек на фотографии — бывший соратник Лири и его ближайший друг. Он, по нашей просьбе, отправился к Лири домой в Сан-Антонио, чтобы убедить его пройти курс реабилитации и переподготовки.

На фото была запечатлена обстановка знакомой Хорригану гостиной в доме Лири. Только у каменного камина лежал человек в костюме и галстуке в неестественной позе. Лицо его осталось за пределами фотографии. Но Хорриган сразу все понял. Горло мужчины было перерезано от уха до уха. Кровь залила перед рубашки и ковер. Конечно, на снимке кровь была черной. Но, почему-то, именно это заставляло ее казаться еще красней.

— Так, джентльмены, — тихо сказал Коппинджер, — Митч Лири встречает своих друзей…

В тот же вечер Хорриган изучал новоиспеченную порцию возможных вариантов внешности Лири, изготовленную тут же в компьютерном центре Отдела расследований весьма искусной мастерицей-экспертом.

Взяв за основу цветное свадебное фото, она перепробовала всевозможные сочетания, варьируя цвет глаз, растительности на лице, изменения век, цвета кожи, примеряя все формы очков и, конечно, добавив прошедшие со дня съемки пятнадцать лет.

— Настолько хороши, как эти, — заявил Хорриган, — они вообще быть не могут.

Д’Андреа, беззвучно сидевший за рулем, ничего не сказал.

— Но в них нет жизни… Все портят глаза. В них сама суть, самое сокровенное в человеке, в его глазах…

Д’Андреа просто кивнул.

Хорриган уложил фотоаппарат в пакет и продолжил:

— Мы должны узнать как можно больше обо всех этих управляемых моделях и прочем. Теперь, когда мы узнали об ударном прошлом Лири, это неотложно.

Д’Андреа опять промолчал.

— Первое задание на завтра, — начал Хорриган. — Я бы хотел, чтобы ты отправился…

— Я увольняюсь завтра.

Хорриган посмотрел на партнера, посмотрел внимательно впервые в этот вечер и осознал, что его напарник не просто притих, а всерьез расстроен.

— Что происходит, дружище?

— Я просто так решил, вот и все.

Он вгляделся в лицо Д’Андреа. Немного подумал. Потом сказал:

— Из-за того, что ты испугался в Сан-Антонио?

Д’Андреа только вздрогнул.

— Дерьмо. Я же тоже перепугался. Но ты сделал свое дело. И я сделал.

— Я так паршиво дергался…

— А что в этом паршивого?

— Фрэнк, с тех самых пор, с того дня, как они напялили целлофановый пакет мне на голову, мне снятся кошмары.

Вот дерьмо.

Д’Андреа смотрел на дорогу, но перед его глазами стояло нечто совершенно другое.

— Каждую ночь я опять на этом сраном катере. И этот парень опять натягивает пакет мне на голову, и я задыхаюсь, я умираю, умираю совсем… Ты можешь понять это, Фрэнк?

— Да.

— Я хочу… Я понял это сразу после того, что произошло в Сан-Антонио. Тебя просто могли убить из-за меня. Я не хочу этого, Фрэнк. Я просто ужасно не хочу этого.

— У всех свои кошмары, Эл.

— Я не вижу твоего…

— Даллас.

Д’Андреа остановил машину и на мгновение закрыл глаза.

— О, прости меня. Я должен был…

— Ты мог бы сходить к аналитику.

— А ты ходил к ним?

— Да нет…

— Мне это тоже не поможет в любом случае. — Д’Андреа откинулся на сиденье. — Хочешь выйти здесь или у бара?

— Лучше здесь, — он прикоснулся к руке партнера. — Не оставляй меня, Эл. Хотя бы на этом деле. Мы почти добрались до ублюдка. Мы так чертовски близко. Мы можем достать его. Мы можем достать его.

Д’Андреа, казалось, расслабился. Хорриган напирал:

— Ты мне нужен, парень! Давай больше не возвращаться к этому говенному разговору…

Д’Андреа вновь впал в раздумье, но ответил мягко:

— Хорошо.

Хорриган открыл дверцу автомобиля и задержался.

— Кстати, вот слово для тебя — говно. Твое поколение, наверное, забыло его.

Д’Андреа посмотрел на него, как на больного.

— Похоже, что скоро оно и вовсе исчезнет из языка. Было бы очень жалко потерять такое хорошее слово. Пообещай мне, что ты будешь употреблять его теперь и позднее. Храни его и тогда, когда твоего дряхлого партнера давно уже не будет на свете.

Д’Андреа скорчил гримасу: «Говно?»

— Говно.

Д’Андреа расхохотался, покачал головой и помахал рукой. Хорриган захлопнул дверцу и проводил партнера взглядом.

— Хотя бы рассмешил его, — сказал он ни к кому. Затем он передумал сразу идти домой и зашел в бар, где, спиной к витрине, он сидел за пианино, поигрывая «Просто друзья!» и потягивал свой «Джеймсон».

Однажды его посетило странное ощущение, что кто-то смотрит на него. Он обернулся, но кругом было пусто.

Если бы он повернулся пятью секундами раньше, он бы увидел Митча Лири.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

В отделе охраны Старого административного здания Хорриган сидел за столом изучая материалы о Лири подготовленные различными полевыми агентами. И Лил ли Рейнс появилась перед ним как видение. Видение в брючном костюме, мужском галстуке, туго затянутом на; расстегнутым воротником белой мужской рубашки.

— Ты, наверное, уже довольно давно не заходил к себе в отдел, не так ли? — благожелательно осведомилась она. И хотя это и не было вопросом по сути, но тем не менее ответил на него: «Один день».

— Должно быть, это рекорд, — сказала она, кача; головой. Она все еще была с распущенными волосами Он обожал их водопад, обрушивающийся на плечи.

— Ага, — подтвердил он. — С тех пор, как мь напали на след Лири, я не выходил отсюда ни на минуту.

— До чего-нибудь докопался?

— Согласно донесениям наших полевых агентов друзья Лири и его насмерть перепуганная бывшая жен; считают его умалишенным.

Она криво усмехнулась: «Ночной сеанс». Затем усмешка перешла в неловкую, почти застенчивую улыбку:

— Фрэнк. Я… так рада, что ты доказал свою правоту по поводу Бута Лири.

— Благодарю. Всего лишь доказал право на существование старшего поколения. Как ты жила без меня? Проплакала подушки бессонными ночами?

— О, это было просто невыносимо, — весело отреагировала она.

— Как давно ты в городе?

— Вернулась только сегодня. Координировала подготовку к поездке в Калифорнию на следующей неделе.

Он присвистнул:

— Руководила подготовкой в Лос-Анджелесе? Ты растешь прямо на глазах.

— А тебе завидно?

«Она улыбалась нежно, — думал он, — или это всего лишь его мечтания?»

Перед тем, как уйти, она сказала:

— Держи меня в курсе по делу Лири. У Сэма есть номер, по которому ты сможешь разыскать меня в Лос Анджелесе…

— Отель «Бонавентура», не так ли?

— В точку.

— Конечно, мы могли бы пропустить с тобой по чашечке кофе прямо сейчас, и я бы изложил тебе все, что я знаю, со всеми подробностями…

Она задумалась над этим, явно стараясь решить, было ли его двойное предложение шуткой или нет, как вдруг зазвонил телефон, и он покачал пальцем.

— Не уходи, — сказал он. — Я быстро поговорю.

— Привет, — произнес голос.

Его глаза подсказали ей, что это был Лири, и она поспешила предупредить агентов, а Кардуччи и Окура из-за стола с подключенным электронным оборудованием, кивнув Хорригану, одновременно подали ему знаки.

— Фрэнк? — невинно вопросил знакомый глухой голос. — Чем это ты занимаешься? Приглашаешь всех остальных послушать?

Действительно, сотрудники, включая самого Сэма Кампанью, обступили его со всех сторон с наушниками в руках. Д’Андреа стоял рядом с Лилли и внимательно слушал.

— Хочешь, я тебя обрадую? — спросил Хорриган.

— Конечно. Привет всем! Но ты знаешь, это лишает нас некоторого интима.

Усмешка Хорригана таила в себе тошноту, и еще пара агентов криво улыбнулись.

— Кстати, — безмятежно заметил Хорриган. — Я знаю, кто ты есть, Лири.

Пауза, наступившая за словами, казалась бесконечной.

Хорриган нахмурился. Была ли это карта, которую он не должен был разыгрывать? Но потеряет ли он теперь контакт со своим «другом». Теперь, когда «Бут» умер, и на свет появился Лири?

Затем шепчущий голос в трубке ожил.

— Действительно. Это был всего лишь вопрос времени, Фрэнк. Я немного разочарован, что на это ушло так много времени. Да все равно. Я рад, что ты знаешь.

— Правда? И почему же так?

— Разве не очевидно? Друзья должны быть готовы называть друг друга по именам, по настоящим именам, разумеется.

— Да, но у меня возникли кое-какие проблемы в связи с этим, Митч.

— Что, Фрэнк?

— Мы не друзья.

— О, конечно, друзья.

— Ладно, я поясню попутно: я не хочу быть твоим другом, потому что теперь я знаю, как ты поступаешь со своими друзьями.

Глухие нотки исчезли из голоса Лири, внезапно его тон стал острым, как бритва, и горьким, как желчь.

— Что они сказали тебе?

— Только то, как ты перерезал другу горло.

— Это дезинформация, Фрэнк! Дезинформация! Как ты мог купиться на такое дерьмо. Я так разочарован в тебе! Боже!

— Фотографии не лгут, Митч.

— О, да, конечно, но они, эти лживые ублюдки, показали тебе только то, что хотели показать…

— Я видел человека в твоей гостиной с перерезанным горлом. От уха до уха.

Голос Лири дрожал, в нем слышалась ярость, в нем слышалось и нечто иное.

— А то, чего ты не видел, Фрэнк, то, чего они тебе не сказали. То, что послали моего лучшего друга, моего брата по оружию, человека, чью долбаную жизнь я спасал в сраной Камбодже два раза… Они послали его убить меня.

— Почему твой голос дрожит, Митч? Ты там случаем не расплакался?

— Теперь ты хочешь обидеть меня. А что я тебе сделал? Я никогда не лгал тебе, ни разу. И знаешь что? Никогда не солгу.

— Скажи мне одну вещь, Митч. Почему все, кто когда-либо знал тебя, утверждают, что ты просто свихнувшийся сукин сын. Твои друзья, твои коллеги, твоя жена…

— А что твоя жена говорит о тебе, Фрэнк?

— Мы говорим не обо мне, Митч.

Голос Лири звучал теперь так, как будто он действительно плакал

— Ты… Я думал, что ты единственный изо всех поймешь меня. Я все еще хочу, чтобы ты понял…

— А для чего я буду стараться понимать просто свихнувшегося сукиного сына?

Долгое молчание. Хорриган смотрел на Кардуччи, ковыряющегося в электронном оборудовании, его глаза говорили: «Нет еще, нет еще…»

Голос Лири возвратился и вновь это был легкий шепот.

— Ты должен понять меня, Фрэнк, потому что мы оба привыкли думать, что живем в необыкновенно замечательной и особой стране.

— Ты не знаешь, что я привык думать, Митч. Ты ни хрена не знаешь обо мне…

— А что ты знаешь обо мне? Что ты думаешь, что знаешь обо мне? Теперь, когда они выплеснули на тебя всю ложь обо мне? А ты знаешь, что я делал для них? Что я действительно делал для них? Служа своей стране. Я же был как глина, и они лепили из меня все, что хотели. Они превратили меня в нечто… кошмарное. Черт, я ведь даже и не помню, чем я был до того, как попасть им в когти. Фрэнк, я совершал страшные вещи во имя Бога и страны… и я получал награды, я получал неплохие деньги. Готов поспорить, что больше, чем ваши бездельники из Секретной службы. Но знаешь что, Фрэнк?

— Что, Митч?

— Приходит день, когда им уже больше не нужен вскормленный ими монстр, и тогда они решают избавиться от него. «Ибо мы не нуждаемся в монстрах, рыщущих по великим американским равнинам», не так ли?

— Скажи мне, Митч.

— Что, Фрэнк?

— Что ты видишь во сне?

И на этот раз Хорриган заронил искру.

Лири взорвался:

— Я вижу тебя, Фрэнк. Я вижу тебя, стоящим над могилой еще одного мертвого президента!

Хорриган качнулся, как от удара: Лири сам еще мог зажечь пламя. Он посмотрел на Лилли, замершую в наушниках, и она подарила ему нежную ободряющую улыбку. Выражение Д’Андреа было теплым, сочувственным.

— Этого не должно случиться, — произнес Хорриган с непререкаемой убежденностью. — Я твой рок, Митч. Твой и твоих детских игр.

— Пошел на хер, Фрэнк! Пошел на хер! Ни ты и никто другой не сможет остановить меня. Во всяком случае не тогда, когда я стремлюсь положить свою жизнь на это. И поэтому я должен обскакать тебя. Ты знаешь почему? А почему охотник стреляет в птицу? Ты знаешь как! А у меня есть мозги и у меня есть нутро, и это все, что мне нужно, дружок!

— Оставь это, Митч. Остуди себя.

Один грубый смешок.

— И я проживу долгую и плодотворную жизнь в стране свободы?

— Ты был правительственным агентом. У тебя есть законные права. Я могу подумать, как тебе можно помочь.

— Маленькая помощь моих друзей, Фрэнк?

— Я обещаю это. Дай мне шанс. Мы что-нибудь придумаем.

Попытка Хорригана успокоить Лири привела еще к одно вспышке, куда более мощной, чем первая.

— На хера же ты врешь мне? Я покойник, и ты знаешь об этом! Я был мертв уже в тот день, когда они послали моего лучшего друга убить меня. Я мертвее всех на свете, кроме президента, и тебя, Фрэнк. Если ты станешь на моем пути…

Кардуччи сидел и сиял, он поднял оба больших пальца.

Хорриган ответил:

— Ничего не выйдет, Митч.

Дрожащий голос, казалось, колебался меж покоем и яростью:

— Ты когда-нибудь давал себе отчет, Фрэнк, в том, как легко я мог убить тебя? Ты не можешь себе представить, как много раз я наблюдал за тем, как ты входил и выходил из своей квартиры. А как насчет того вечерка, когда ты и твоя подружка сидели на ступеньках мемориала Линкольна и лизали мороженое?

Лилли почти задохнулась. А Лири продолжал:

— Ты жив, Фрэнк, только потому, что я позволил тебе жить. Так что окажи мне хоть какое-то чертово уважение!

Лири повесил трубку, и звук отбоя прозвучал одновременно с тем, как Хорриган вскочил со стула, услышав, как Кардуччи кричит: «Отель Сент-Фрэнсис, Флорида авеню», и весь зал ожил.

На этот раз Д’Андреа был первым у двери, а Хорриган следом за ним.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Д’Андреа сигналил и гнал свой «Санберд» через перекрестки на красный свет, а Хорриган ехал без ремня безопасности, держась рукой за крышу автомобиля сквозь раскрытое окно, с галстуком, хлопающим на ветру.

— Немного медленнее, — крикнул Хорриган. — Это здесь…

Прямо перед ними три патрульных машины замерли у обочины, словно их позабыли здесь, а полицейские в форме и офицеры в гражданском бежали со всех сторон к кирпичному зданию, на потемневшей и потрескавшейся стене которого висела давно проржавевшая неоновая вывеска «Отель Сент-Фрэнсис», помнящая времена, когда здесь было нечто иное, нежели теперешний вонючий клоповник.

Д’Андреа затормозил, Хорриган устремил свой взор прямо вперед, а младший агент заметил что-то в свое боковое окно и окликнул: «Фрэнк!» На другой стороне улицы парень средних лет и телосложения быстро шел по тротуару в сторону от гостиницы. Небритый и сгорбленный, он был одет в мешковатую потертую одежду: черную вязаную шапку, коричневое рабочее пальто, широкие серые джинсы, при каждом шаге надувающиеся на ветру.

Он выглядел, как любой другой бродяга в этом нищенском районе, а, возможно, и как бездомный попрошайка. За исключением одной вещи.

— Этот бездельник в темных очках, Фрэнк!

— Ага, — сказал Хорриган. — Давай за ним…

Д’Андреа крутанул руль, автомобиль развернулся, а Лири, теперь это было уже очевидно, услышал и заметил их и бросился бежать. Д’Андреа следовал прямо за ним, Лири дико сверкнул глазами через плечо перед тем, как свернуть в улочку между домами. «Санберд» взвизгнул тормозами и свернул на улочку за ним, но дорогу ему преградил мусоровоз.

— Осторожно! — крикнул Хорриган, но тормоза уже скрежетали, они остановились в дюйме или двух от мусорки и выскочили наружу с револьверами в руках.

— Хорошо сработано, партнер, — бросил Хорриган.

— Спасибо, — ответил Д’Андреа. Он ошеломленно озирался вокруг, пытаясь разыскать Лири, но не видел ничего кроме мусорных баков, хлама и кота, поедающего рыбную голову. Мусоровоз был пуст. Ни спереди, ни сзади никого не было.

— Куда он к черту провалился, Фрэнк?

Хорриган услышал, как металл скрипнул над ним, поднял глаза и крикнул: «Там!»

Лири был прямо над ними, карабкаясь по древней пожарной лестнице.

Хорриган попробовал в прыжке дотянуться и ухватиться за перекладины поручня железной лестницы, но не достал

— Подсади меня, — скомандовал он Д’Андреа, тот подставил ему сцепленные руки, Хорриган, оттолкнувшись, подтянулся и послал свое тело на приваренную площадку. Он встал на ноги и побежал вверх, прыгая через ступеньки. Его сердце колотилось, грудь разрывалась, а темная тень Лири парила над ним, как злой призрак. Тем не менее, он пробежал все эти бесконечные пять этажей и оказался на крыше, укатанной потрескавшимся черным асфальтом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как этот чертов Лири с разбегу перелетел на крышу соседнего многоквартирного дома, приземлился на бок, вскочил и скрылся из виду за щербатой вентиляционной трубой.

Не раздумывая ни секунды, Хорриган побежал за ним, сначала медленно набирая скорость, а потом все быстрее, быстрее, и, достигнув самого края крыши, он оттолкнулся и полетел.

Удачно приземлившись, он перевернулся и, поднявшись на ноги, продолжил погоню, сжимая в руке пистолет, не выпуская Лири из поля зрения. Было похоже, что тот, наконец, испугался. Он все время оглядывался, пока бежал по асфальтовой крыше, петляя меж обвалившихся труб, мотков проржавевшей проволоки, к краю крыши. Теперь Хорриган торжествовал.

Следующее здание было не слишком далеко, чтобы прыгать на него. Теперь-то он возьмет сукина сына за жабры! Хорриган немного сбавил темп, переводя дыхание. А «сукин сын» прыгнул, и — мать его! — оказался на другой стороне! «Будь ты проклят!» — думал Хорриган. Он спрятал револьвер в кобуру под пиджак и, стуча каблуками по крыше, с раздувшимися венами на лбу, стиснув зубы, разогнался из последних сил и прыгнул, распластавшись над ущельем между домами, точно нырнув.

И не долетел чуть-чуть.

Ему хотелось выругаться, но даже для этого не было времени. Все, что он успел сделать, — это ухватиться руками за щербатый разрушающийся край крыши и вцепиться в него мертвой хваткой. Ощутить, как его тело с силой врезается в стенку кирпичного дома, и услышать тупой звук удара, тотчас же затихший за его спиной. На мгновение он потерял сознание, но усилием воли сохранил в себе разум, удерживая себя над пропастью и смертью.

Его мышцы напряглись и вытянулись как резина. Он качался на весу, и ветер колебал его редеющие волосы. «Неужели я так умру? — думал он. — Разбившись об асфальт какой-то засранной трущобной улочки?» Он задержал дыхание и отважился посмотреть вниз: пятиэтажная стена казалась бесконечной. «Где же Д’Андреа? Неужели он так позорно отстал?»

Немного справа двумя этажами ниже находилась площадка пожарной лестницы. Попав туда, он бы уцелел. Упасть туда было бы столь же приятно, как прогуляться по парку… Но он был в добрых трех футах от нее и не сумел бы ни оттолкнуться, ни раскачаться, поскольку кирпичная кладка, в которую впились его пальцы, сама качалась, как молочные детские зубы.

Но, может быть, она были достаточно прочной для того, чтобы забраться наверх. Его ноги беспомощно болтались у стены, напоминая конвульсии повешенного, а руки тщетно пытались подтянуть его измученное тело. Мускулы на руках обмякли, истерзанные болью.

Все, что он мог делать, — это висеть. Ему хотелось плакать. Но он смеялся.

— Что ты видишь забавного, Фрэнк?

Глядя вниз с легким снисхождением, уже без черных очков, но все еще в вязаной шапочке, с пистолетом в руке, к нему склонился небритый, с одутловатым лицом Митч Лири.

Хорриган почти не мог говорить. Ему не хватало воздуха. Он был слишком напуган.

И все же он сказал:

— Если… если ты хочешь наступить на мои… на мои пальцы, Митч… почему ты не делаешь этого:., давай… черт с ним…

Лири присел так, будто взрослый перед ребенком.

Его мешковатая одежда, точно флаг, развевалась на ветру. Медленно покачав головой, он зашикал: «Ш-ш-ш!..».

— Как ты мог подумать такое, Фрэнк? — Лири подал руку.

— Возьми мою руку, Фрэнк. Давай, бери ее.

Хорриган смотрел на протянутую ему раскрытую ладонь, как на некую странную, непостижимую вещь. Из его положения рука Лири казалась огромной, как преувеличенно крупный план в кино.

Улыбка Лири была тонкой и поддразнивающей, он почти пропел: «Если нет — ты умрешь».

Кирпичи под руками Хорригана уже не просто шатались, они выползали из своих пазов и готовы были сорваться, и на последнем издыхании Хорриган отчаянно ухватился за руку Лири, сжал ее и вцепился в нее. И теперь только левая рука Лири поддерживала его раскачивающееся тело. Только она связывала его теперь с этой жизнью.

А Лири, склонившись над ним, улыбался милостивой улыбкой. Как священник перед благословением, одними губами. Лишь ямочки на щеках и блестящие мертвые глаза. Но даже теперь, когда ветер раскачивал его тело, когда каждый мускул сводило нестерпимой болью, когда смерть поджидала его совсем рядом, Хорриган не мог смириться с мыслью о том, что в первом же реальном столкновении с человеком, которого он знал только по голосу, с безумцем, которого он поклялся остановить, он оказался слабее.

Или нет?

Немного отдышавшись, в пяти этажах от земли и смерти, с правой рукой, накрепко сжатой врагом, Хорриган все же ухитрился вывернуть левую руку и извлечь свой 38 калибр из кобуры у плеча, и нацелить его на безумца, протянувшего ему руку помощи.

Лири, скорее, расстроился, чем удивился. Но затем кривая улыбка, будто бы его развеселил поворот событий, появилась на его лице.

— Ты хочешь застрелить меня, Фрэнк? После того, как я спас тебе жизнь?

Качаясь, Хорриган крепко сжимал пистолет. Он не владел левой рукой столь же хорошо, как правой, но он владел ею вполне достаточно. Достаточно для того, чтобы очистить мир от этого ублюдка и защитить президента в последний раз…

Лири словно прочел его мысль. Он сказал:

— Это твой единственный шанс, Фрэнк. Единственный шанс для тебя спасти президента. Стреляй в меня. Стреляй в меня сейчас.

Пот заливал глаза Хорригана, но у него не было свободной руки, чтобы стереть соленые капли. Он моргал, чтобы расплывчатый образ Лири, склонившегося над ним, несколько прояснился. А язвительные словак обрушивались на него как кислотный дождь:

— Хватит ли у тебя воли сделать это? Отдать свою; жизнь за его? Или ты все еще очень дорожишь ею, своей маленькой жизнью?

Его руки, его левая рука тряслась, когда он прицеливался в своего полоумного спасителя. «Хрен с ним»» — думал Хорриган, и его палец скользнул на курок, но Лири, точно еще раз прочел его мысли, хмурясь, качнул Хорригана в сторону и вбок от стены, и отпустил его.

Падение было почти веселым: он почувствовал свободу и никакого страха. С тяжелым лязгом и шумом он приземлился на металлической площадке пожарной лестницы двенадцатью футами ниже. Движение Лири, то самое — от стены и вбок, спасло ему жизнь. Но, падая, он уронил свой пистолет: тот еще где-то летел, и он услышал его удар о булыжник тремя этажами ниже.

Лири улыбался ему, глаза- его сияли.

— Теперь мы никогда не узнаем, не правда ли, Фрэнк? А вдруг ты и вправду бы сделал это?

— Лири!

Голос Д’Андреа.

Хорриган посмотрел вверх и в сторону, там, на соседней крыше, выступив из-за огромной вентиляционной трубы, стоял Д’Андреа с пистолетом, нацеленным на Лири. Он наверняка находился там и раньше и видел происшедшее, но что он мог поделать? Если бы он выстрелил в Лири, Хорриган разбился бы насмерть.

— Не шевелись, Лири! — кричал Д’Андреа.

Хорриган приподнялся и прислонился к перилам, откуда он мог видеть Лири, поднявшего руки вверх. Где же его пистолет? Все еще в руке?

— Ты в порядке, Фрэнк? — спросил Д’Андреа, бросив взгляд на партнера. Гордость, за то, что он впереди, что он поборол страх, отчетливо светилась на его лице, отражалась в его сдержанной легкой улыбке, но в ту же самую секунду Хорригану захотелось кричать, предупредить его…

Слишком поздно.

Маленький пистолет все еще был в руке Лири, и машине убийства было достаточно этого единственного мгновения. Этого единственного горделивого взгляда.

— Эй! — крикнул Хорриган. — Эй!

Слишком, слишком поздно. Секунда уже ушла, и жизнь вместе с ней. Три выстрела один за другим, и голова специального агента Альберта Рикардо Д’Андреа превратилась в даласское облачко из крови, мозга и кости, и его безжизненное тело обрушилось на крышу и скрылось из виду.

Лири исчез тоже.

Хорриган остался один. Один на пожарной лестнице вместе с ветром, со своей скорбью и болью, и отдающимся в пустынных строениях домов криком.

Его криком.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Бармена в ближайшей к Хорригану забегаловке звали Джо. И даже Джо, круглолицый и лысоватый, с тоненькими усиками а ля Сапата и широкими, но простоватыми манерами, даже он знал, какой это штамп. Но ничего нельзя было поделать. Его звали Джо, он был бармен, и так оно все и было.

Есть вещи, с которыми ну совсем ничего нельзя поделать.

Хорриган сидел ссутулившись за стойкой со стаканом «Джеймсона» — он не выпил еще и половины из того, что налил — и бутылкой перед собой.

«Лучше иметь бутылку в руках, — думал он, — чем дырку в башке». Это была старая шутка. Она всегда забавляла его.

Но не сегодня.

Джо вытирал стаканы и говорил:

— Сегодня ты еще не играл на пианино.

— Нет.

— Нет настроения?

— Нет.

— Ты уже сидишь здесь целый час, Фрэнк, с этой бутылкой перед собой.

— Лучше иметь бутылку в руках… — промямлил Хорриган.

— И ты больше не доливал себе, только в первый раз.

— Я знаю.

Джо занялся другим стаканом.

— Почему?

— Теперь я пью по настроению.

— Зачем же тебе нужна бутылка в руках?

— На тот случай, если я передумаю. — Он подвинул бутылку к бармену. — Налей себе тоже.

— Ладно, — согласился Джо и налил.

Хорриган поднял свой бокал с виски:

— Выпей со мной на пару?

— Конечно. За что?

— За парня по имени Эл, которого я знал.

С женой Эла он поговорит позже. Выразит соболезнование. Как же ее зовут? Что-то поэтическое…

Ариана!

Он спрятал свое лицо в руках и заплакал. Джо вновь вытирал стакан, оставив его в покое. Телевизор над баром в выпуске последних новостей упомянул об этой истории, но только и всего. Разумеется, смерть агента Секретной службы не была обыденным событием, но коли ответственность лежала на «перебежчике», то и не стоило об этом много говорить.

Так хотел Отдел охраны президента. Если бы в руки прессы попали бы материалы о Лири, случилось бы непоправимое.

Он положил кулак на угол. Какого дьявола он отговаривал Д”Андреа от увольнения? Эл был бы жив сейчас, и ничего бы с ним не произошло, и сейчас был бы он дома с сыном Рики и женой Арианой, дома — живой, веселый и счастливый.

Может быть, теперь ему надо уйти.

После того, как он поймает этого злобного урода.

В гостиничном номере Лири, тот самый эксперт-дактилоскопист Грейди, чей «Омнипринт-ЮОО» прояви; отпечаток ладони Лири на передке автомобиля, теперь обнаружил под телефоном записку, на которой от руки были начертаны буквы «ЮЗ СКЕЛЛУМ ЛА»

Джон Окура сделал для Хорригана фотокопию:

— ЦРУ подтвердило, что это почерк Лири. Но hi они, ни мы, ни кто-нибудь еще не смогли понять, что означает вся эта ахинея.

Хорриган задумался над запиской: «ЛА, очевидно может означать Лос-Анджелес — место следующей остановки президентской кампании. Но что такое «СКЕЛЛУМ»? Иностранное слово?»

Окура кивнул:

— Старое голландское слово, до сих пор употреблялось в Южной Африке. Означает — «мошенник» юн «негодяй». А на слэнге может означать — «некто, заслуживающий смерть.

— Может быть, Лири так пишет собственное имя, — сухо сказал Хорриган.

Несколько часов спустя в баре Хорриган вновь извлек фотокопию из кармана, развернул ее и снова yглубился в неровный почерк человека, убившего его партнера. Он вертел фразу так и сяк, пытаясь придать ей хоть какой-нибудь смысл, держа в уме склонность Лир к иронии, но все без толку.

Он не слышал телефонного звонка, когда Джо подошел к нему и сказал: «Фрэнк, тебя к телефону». Он удивился. Он прошел вдоль стойки к тому месту, Джо держал телефон и сказал: «Алло».

— Извини, Фрэнк, — произнес тонкий шепчущий голос.

Нечто вроде сочувствия сквозило в этих словах, возможно, и нечто другое, принадлежащее человек; который когда-то знал, что такое сочувствие, и теперь старался припомнить и выразить это.

— Это была самооборона, Фрэнк. Мне действительно жаль.

Хорриган чувствовал, как кровь приливает к его лицу. Его мышцы напряглись, челюсти закостенели, вены вздулись на лбу, и Джо, ополаскивая стакан, взглянув на него, дважды повторил: «Боже! Боже!»

— Было так: или он, или я, — объяснил Лири.

Трясущийся, кипя и бледнея от гнева, Хорриган заставил свой голос звучать сдержанно:

— Расскажи мне про СКЕЛЛУМ.

Сообщать о находке безумцу было довольно рискованно, но Хорриган находился именно в таком настроении. Он стоял, не шелохнувшись, всю затянувшуюся паузу, боясь пропустить ответ Лири.

— Скеллум бесполезен. Ты лаешь не на то дерево, Фрэнк. Эта песенка уже допета в игре, мой друг. Ты просто безнадежно проигрываешь по очкам.

— Нет, Митч. Я впереди.

— Чем докажешь?

— Я знаю, как ты выглядишь. Я видел смерть в твоих глазах.

— Как поэтично, Фрэнк.

— Как имя Ариана.

— Что?

— Так зовут жену моего последнего партнера. Того, что ты убил вчера.

— Может быть… может быть, мои глаза всегда такие разные.

— Контактные линзы тебя не спасут. Твои больные перекрученные дьявольским безумием мозги просветят сквозь что угодно.

Еще одна пауза.

— Ты сердишься на меня, — сказал Лири.

— Я знаю, кто ты, я знаю, что ты, и я знаю, что найду тебя. И когда я это сделаю…

— Ты убьешь меня, Фрэнк?

— В точку.

Лири захихикал:

— Сам не понимаешь, Фрэнк? Просто ситуация настолько ясна, что можно чокнуться.

— Не вижу никакой иронии в том, что я всажу тебе пулю в башку. Поэзию, возможно.

— О, нет. Это ирония, Фрэнк, подумай! Одно и то же государство обучало меня убивать, а тебя защищать. И вот теперь я спасаю тебя там, на крыше, а ты, тем временем, хочешь убить меня! Это же хрестоматия иронии, страница первая, параграф первый, дружок!

— Заткнись, Митч.

— Они еще напишут книги о нас, Фрэнк.

— Возможно, но я не буду читать их.

— Почему нет, Фрэнк?

— Потому что меня уже тошнит от тебя и всего твоего дерьма, Митч.

Звук: «Ш-ш-ш»

— Это просто хорошая мина при плохой игре. У тебя; был твой шанс, помнишь? Твой момент истины. Ты бы успел убрать меня, если бы был чуть порешительнее, не так, как в Далласе, но ты заколебался. Как же, на весах лежала твоя драгоценная задница… Итак, ты сделал свой выбор, Фрэнк, и можешь рыдать в жилетку!

Хорриган бросил трубку. Джо поднял бровь: «Ты в порядке?»

— Нет. Если этот придурок позвонит опять, скажи ему, что твой телефон прослушивается; И он оставит тебя в покое.

Джо сглотнул: «Понял, Фрэнк»

Хорриган допил свой «Джеймсон», кинул пятидолларовик на прилавок, пожелал Джо спокойной ночи вышел на улицу. Воздух был холодным, изо рта валил пар. Нужно было бы одеться потеплее. Он скрестил руки, хлопая себя по бокам. По дороге домой, прямо перед ним, человек, стоя спиной к Хорригану, набирал в телефонной будке номер.

Бут?

Лири?

Хорриган ускорил шаг и сунул руку под куртку и уже почти выхватил револьвер, когда человек обернулся и… это был молодой, усатый, крепкий парень и абсолютно не Лири. Со вздохом, никак не ответив на подмигиванье парня, Хорриган прошел мимо, копя в себе гнев. Дома он опять вставил диск «Битлз» в проигрыватель, сел на стул, вчитываясь в текст песни N2, который нашел в книжке. Слушал, пытаясь найти связь во всем этом. Понять проклятую иронию Лири.

И не смог.

Он скомкал бумагу с текстом и запустил шар через комнату. Сердито схватил пульт от компакт-проигрывателя и выключил музыку так, будто стрелял из ружья. А когда зазвенел телефон, он взял трубку и сказал: «Пошел на хер, Лири!»

Но это был Окура. Смутившись, Хорриган выслушал сообщение агента о том, что на всей огромной площади, которую занимает Лос-Анджелес, не проживает ни один человек по фамилии Скеллум.

— Ладно, а как насчет Луизианы? Поищите там.

— Мы думали об этом. Пусто.

— Дерьмо.

— Мы все еще что-то пробуем.

— Хорошо. Спокойной ночи, Окура.

— Ты в порядке, Фрэнк? Это так ужасно, потерять Эла…

— Не так ужасно, как больно.

Он повесил трубку.

Он сидел в темной комнате, не слушая музыку, долго-долго, пока, наконец, не уснул в кресле.

В эту ночь сон был немного другим.

Жаркий, но прекрасный день в Далласе. Он стоит на подножке машины, следующей в эскорте сразу же за… И все, как в хронике, — черное и белое. Звук хлопушки… Только это не хлопушка… И он увидел фигуру человека в машине. Прямо перед ним. И он остолбенел… А второй выстрел попадает в человека в машине, и его голова извергает кровавое облачко…

Но на этот раз человеком в лимузине был не Джон Кеннеди.

Им был Д’Андреа.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Стоя во главе огромного стола в своем офисе в Западном крыле Белого дома, Харри Сарджент размахивал руками, напоминая обалдевшего работника наземной службы аэропорта, разводящего самолеты на взлетном поле. Стараясь казаться невозмутимыми в эпицентре административно-командного урагана, за его столом сидели Сэм Кампанья, Билл Уоттс, Лилли Рейнс и самый ненавистный гость в хозяйстве Сарджента — Фрэнк Хорриган.

— До выборов осталось три недели, — шумел Сарджент, выкатив округлившиеся глаза, — и вы просите, чтобы я держал президента подальше от этой Кали-дуры-форнии?!

— Именно об этом мы и просим, да, — с достоинством подтвердил Кампанья, скрестив руки на своей медвежьей груди.

Сарджент и сам чем-то смахивал на медведя, а сейчас, суча конечностями, он и вовсе представлялся вылитым гризли.

— Вы не можете понять… Вы просите меня, вы просите, чтобы ваш президент совершил политическое самоубийство!

— Лучше так, чем по-другому, — мягко заметил Хорриган.

Ноздри Сарджента изрыгали пламя: он абсолютно не терпел присутствия агента Хорригана в своем офисе. Так, будто бы его здесь вовсе Не было, глава администрации повернулся к Кампанье:

— Неужели я должен объяснять вам, что Калифорния — это ключ ко всей долбаной предвыборной гонке? Об этом же каждый сосунок знает!

— Включая Лири, — сказал Хорриган.

— В этом-то и дело, — добавила Лилли.

Хорриган украдкой улыбнулся ей. С ее поддержкой он чувствовал себя неплохо.

Сарджент качал головой. Его лицо выглядело обвислым. Гладко зачесанные на никсоновский манер волосы оставались неподвижными, в то время как щеки дрожали в том же никсоновском духе.

— От провала в Калифорнии нас отделяют всего пять пунктов, — доказывал он. — И нам не набрать больше… У нас нет выбора, мы обязаны быть там. Это те голоса избирателей, которые могут решить все.

И он тяжело сел, точно закрывая тему.

Хорриган подался вперед и, осторожно жестикулируя, предложил:

— Тогда нам необходимо радикально изменить всю процедуру.

Сарджент уставился на агента:

— Каким образом?

Хорриган пожал плечами:

— Перевозить его в автомобилях без опознавательных знаков, без помпы, без эскорта. Обыскивать каждого, кто приблизится к нему ближе, чем на пятьдесят ярдов.

Брови Сарджента поползли вверх:

— Обыскивать клиентов, уплативших десять тысяч долларов за тарелку к ужину? Ты в своем уме?

Перифраз рейгановской строчки не ускользнул от уха Хорригана.

Нежно и угрожающе агент спросил:

— Что это значит?

— Это значит, — процедил глава администрации сквозь зубы, — что в который раз, Хорриган, собственно говоря, меня это не удивляет, ты перестарался.

— Если я не перестараюсь, президент мертв. Лири был вхож в правительственные круги. Он знает протокол, все обычные процедуры. А это делает их неэффективными и бесполезными…

Сарджент его не слушал. Он тряс головой, а его темные глаза были исполнены презрения.

— Возможно, если бы нам до сих пор не приходилось отмываться от того глянца, который ты навел на нас в Чикаго…

— Мы можем сделать некоторые процедурные изменения, — прервал его Уоттс.

Сарджент обернулся к нему, самому приближенному к президенту охраннику.

— Только не говори мне, что ты заодно с этим чудилой! — он игриво погрозил пальчиком Уоттсу. — Я же просил тебя, чтобы ты держал его подальше от меня.

Кампанья резко прервал его:

— Фрэнк Хорриган возглавляет это расследование. Он занимается Лири с самого первого дня. Я бы предложил вам послушать его.

Приняв замечание за упрек, глава администрации поглядывал на исполнительного директора, ответственного за охрану президента, точно размышляя, стоит или не стоит поддерживать марку. Вместо этого Сарджент, казалось, сжался, опустил плечи и сложил руки, словно собираясь помолиться, однако его унылая физиономия была постно атеистична.

— Послушайте, люди… — начал он угрюмо и неожиданно даже смиренно. — Я иногда забываю, что мы из одной команды. И я должен примириться с вами. Я хочу, чтобы вы поняли, почему я так протестую. Это не мое решение.

Хорриган посмотрел на Лилли, и выражение ее лица показалось ему таким замогильным, каким сейчас он ощущал себя сам. Кампанья побледнел, а Уоттс опустил глаза.

— Президент уже принял решение, — мрачно говорил Сарджент. — Он заявил, что лучше умрет, чем проиграет.

Тишина укутала комнату, словно черная вдовья шаль.

А потом тихими и продуманными словами, сдержанным тоном глава администрации обсудил с Секретной службой варианты изменения стандартных процедур, необходимых для этого жизненно-важного и опасного путешествия.

В тот же вечер за своим столом в Старом административном здании Хорриган опять изучал фотопринт «ЮЗ СКЕЛЛУМ ЛА». В своем блокноте он перепробовал все возможные анаграмматические сочетания, чтение сзади наперед — и ничего. Его стол был завален новыми компьютерными фотороботами Лири.

Заслышав звук шагов в почти опустевшем офисе, он обернулся и увидел Лилли, приближающуюся к нему. Он любил ее легкую походку и то, как она умудрялась носить мужские брючные костюмы, словно вечерние платья. Он приветливо улыбнулся: «Агент Рейнс».

— Агент Хорриган, — точно так же улыбнулась она в ответ. Она положила ладонь на его стол. — Мне передали, что ты хотел видеть меня.

— Присядь, пожалуйста, — он пододвинул к ней стул из-за стола, и она села, положив ногу на ногу и терпеливо ожидая.

Он продолжил, стараясь говорить сдержанно, насколько мог:

— Я хочу ассистировать тебе в лос-анджелесском деле.

Она не то что бы нахмурилась, но неудовольствие явно читалось на ее лиде.

— Что с тобой, Лил? Ты же была на моей стороне у Сарджента сегодня.

Она тщательно подбирала слова.

— Я думаю… может быть, ты чересчур близко принимаешь все это.

— Ты имеешь в виду, слишком близко к тебе?

— Это не совсем то, что я имею в виду. Слишком близко к Лири.

Он подвинул свой стул немного ближе к ее.

— Именно поэтому я и хочу быть там, Лил. Я могу вычислить его, узнать его, больше никто не сможет, правда.

— Фрэнк… — ей было действительно трудно говорить. — Даже Билл Уоттс принял твою точку зрения, по крайней мере, почти, но когда Сарджент сказал о том, что ты перестарался… Короче это мнение разделяет не один Сарджент.

— И ты тоже разделяешь его, Лил?

Она ушла от ответа:

— Я забочусь о президенте.

— Ты обязана. И я.

— Это не то, о чем я говорю. Эта поездка в Лос-Анджелес решающая для перевыборов, а ты… Ты сам говорил, что и гроша не поставишь на его честь и достоинство.

Он пожал плечами:

— Я много чего говорю, когда не в себе.

— Последнее время ты частенько не в себе, Фрэнк.

Он вздохнул, стараясь скрыть свое расстройство или растущее возмущение:

— Лил, если ты думаешь, что я хочу поехать в Лос-Анджелес, чтобы быть поближе к тебе…

— Я никогда не говорила этого.

— Нет, но разве не этого ты больше всего боишься? Меня, совершающего еще одну попытку? А может, наоборот, это то, чего ты ищешь?

Она покраснела:

— Иногда ты чертовски задаешься…

— Так же, как ты, беспощадно правдива. Хорошо, я обожаю это. Тогда скажи мне со всей беспощадной честностью, что твое нежелание взять меня с собой никак не связано с нами, и я поверю тебе. Тогда я пас, насовсем.

Ее плечи ослабли, усталая улыбка посетила ее уста.

— Хорошо. Наверное, это действительно как-то связано с нами. В конце концов, я отвечаю за важнейшее в президентской кампании событие. Ты знаешь, насколько это огромная работа.

— И ты не можешь позволить себе никак отвлекаться.

— Да.

— Хорошо, а что если я пообещаю тебе одну вещь? Я хочу работать с тобой в деле. Строго профессионально.

— Я не знаю….

Он хотел этого, он нуждался в этом. Для себя. Для Д’Андреа.

Он наклонился вперед и прикоснулся к ее руке.

— Пожалуйста, — повторил он. — Кроме того, как ты можешь упустить такой шанс? Работать с живой легендой? Единственным действующим агентом, потерявшим уже президента.

Она вздрогнула. Потом медленно вдохнула воздух и так же медленно выдохнула. Провела свою руку под его до тех пор, пока не коснулась его ладони, сжала ее, встала и пошла.

«Обернись, Лил, — думал он, — обернись…»

Она обернулась, улыбнулась и едва заметно кивнула ему.

Но кивнула.

— Спасибо, Лил, — сказал он, когда она ушла.

В тот же вечер в аэропорту «Даллес» респектабельно выглядевший путешественник, которого любой рассудительный наблюдатель мог бы принять за важного чиновника, был на пути к привлекательным прелестям Лос-Анджелеса.

Он был в очках в темной оправе, черноусый, загорелый, слегка пузатый, костюм на нем был заказной и очень дорогой, а «дипломат» из кожи. Он был в черном парике, столь мастерски подогнанном к изгибам его черепа, что даже президент мужского клуба волосатых не признал бы в нем камуфляж.

Только одна вещица не вписывалась в гармоничный облик этого респектабельного бизнесмена, и она проявилась, когда он проходил через детектор металла службы безопасности аэропорта и разбудила его. Пересыпая из своих карманов мелочь и прочее в посудину, предложенную ему, человек, путешествующий как Джим Карни, поместил туда еще и талисман — кроличью лапку на цепочке с ключами, явно безвкусную вещицу, никак не соответствующую имиджу столь выдающегося путешественника. Так мог подумать любой из сотрудников безопасности, если бы пригляделся повнимательнее.

Но они не заметили кроличьей лапки.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

«Для отдыха отель “Бонавентура” был бы шикарным местом, — думал Хорриган — но вот охранять президента здесь я бы не хотел».

Хотя именно этим он как раз, разумеется, и занимался. В данный момент он бродил по громадному вестибюлю с его десятками лифтов с прозрачными стеклами, мечтая о том, чтобы президент для торжественного ужина с основателями фонда избрал любой другой отель, только не этот. Избранная президентом гостиница в центре Лос-Анджелеса одновременно была и огромной, и со всеми своими лабиринтами закоулков и тупиков непередаваемо тесной. Просто подняв глаза, с любого угла он мог бы насчитать с десяток мест, чертовски удобных для снайпера.

Они прибыли вчера утром: упреждающая разведывательная группа отдела охраны, состоящая из него самого, Лилли Рейнс и Мигеля Чавеса, симпатичного молодого агента из лос-анджелесского полевого офиса. Прибрав к рукам местные службы, он вместе с Лилли и саперами прочесали все дороги и мосты по пути следования эскорта, проследили, чтобы вдоль президентского маршрута не осталось ни одного почтового ящика, тщательно законопатили все водосточные люки. Они проехали по всему маршруту вместе с бригадой местной полиции, часто останавливаясь и обсуждая возможные позиции контрснайперов.

Прошлой ночью перед аудиторией офицеров лос-анджелесской полиции, назначенных на дежурство в отель, он показал весь набор слайдов, изображающих всевозможные компьютерные варианты изменения внешности Лири, а также «атасов», проживающих в районе Лос-Анджелеса. Последние были включены в лист надзора, состоящий из 36 лиц и имен.

Этим утром Лилли и Чавес отправились на военно-воздушную базу, где приземлились два огромных военных грузовых самолета, доставившие буквально тонны' аппаратуры для связи и наблюдения, которые погрузили на машины без опознавательных знаков. Еще из грузовых самолетов на свет извлекли четыре лимузина, один из которых был президентским.

В то же самое время Хорриган инструктировал агентов-техников, призванных уберечь президента от бомб и других дьявольских штучек. Полицейские овчарки подозрительно принюхивались, пока люди залезали в трубы, переворачивали мусор и просвечивала стены.

Дела обстояли гладко, но Хорриган был начеку. Отель казался ему нехорошим местом, логично было предположить, что для Лири он был бы идеальным, чтобы совершить задуманное. Без передышки он старался вникать в суть происходящего в массивном вестибюле. Он стоял неподалеку от женщины-телерепортера, подготавливавшей свой материал, наблюдая за другой стороной холла, где Лилли с пюпитром в руке разъясняла их функции нескольким дюжинам новых агентов — мужчинам и женщинам, принадлежавшим к самым разным этническим группам. Они должны были исполнить свои роли в маленькой президентской мелодраме: кто — «гостя», а кто — различных служителей отеля.

Слева от него гостиничный посыльный ожидал лифта. Руки его были пусты. Куда он направляется? Что он собирается делать? Хорриган двинулся в его сторону. Парню было около двадцати пяти. Он был темноволос, рябоват.

Парень посмотрел в сторону Хорригана, заметил, что за ним наблюдают, и засуетился, нервно подергивая ногой, ожидая лифт.

Хорригану он показался подозрительным. Он залез в карман плаща и достал оттуда пачку фотографий листа надзора. Он просмотрел его и быстро нашел, что искал: Пол Рубиак. Душевнобольной — место пребывания неизвестно — угрожающие письма президенту. Темноволосый, рябой, двадцать шесть.

Посыльный.

Хорриган произнес в микрофончик: «Лилли, засек разыскиваемого у девятого лифта. Пол Рубиак…»

Двери лифта открылись. Посыльный уже собрался войти…

— Стой на месте!

Хорриган побежал, выхватывая пистолет и сверкая значком.

— Что?.. — попятился в полной панике посыльный.

— Замри! — скомандовал Хорриган. — Секретная служба!

Пряча свой жетон обратно в карман, Хорриган схватил посыльного за руку, но тот вырвался, раздраженно говоря: «Эй! Я работаю здесь, друг!»

Хорриган несильно ударил его в пах, и посыльный! скорчился от боли. Хорриган заломил ему руку и прижал его к стене.

Убрав пистолет в кобуру на предплечье, Хорриган уже обыскивал парня, когда подбежала Лилли и другие агенты.

— Фрэнк?.. — начала Лилли.

Хорриган извлек бумажник посыльного и посмотрел на калифорнийские водительские права с фотографией и именем Роберт Стермер.

Лилли быстро сверилась со своим компьютерным списком на пюпитре: «Роберт Стермер. Он посыльный. Его проверяли».

Роберт Стермер, посыльный, развернулся, его все еще мучила боль от удара.

— Что стряслось с тобой, парень? — кривясь, справился он.

— Извини, — ответил Хорриган с хмурой улыбкой. — Всего хорошего.

Лилли прикоснулась к его руке: «Не оборачивайся, мы в компании…»

Он обернулся и увидел телерепортера с микрофоном в руке, а за нею оператора с переносной камерой на плече. Оба они сияли. Удача — поймать то, что они только что запечатлели…

— Не могли бы вы объяснить, что здесь только что произошло? — начала ведущая.

Агент Чавес, который отвечал за связь с прессой, вмешался и, слава Богу, вежливо увел телевизионщиков в одну сторону, а Лилли и Хорриган ушли в другую.

— Ты видела фото в листе надзора? — спросил Хорриган.

— Сильное сходство. — согласилась Лилли. Она потрепала его по плечу. — С каждым бывает. Забудь…

А за регистрационным столом потрясающе выглядящий гость, который вполне мог бы возглавлять и флагманы американской индустрии, заполнял бумаги.

— Чего это такая суета вокруг? — спросил он дежурного клерка.

— Точно не знаю, сэр. — ответил молодой человек. — Президент прибывает завтра, и тут творится масса странных вещей.

Расписавшись: «Джим Карни, Сан Хосе», Митч Лири заявил: «Могу себе представить. Я и сам здесь ради визита президента».

Лири только что получил ключи от номера и договаривался, чтобы его багаж доставили наверх, как вдруг из-за спины прозвучал голос.

— Наконец-то мы встретились!

Лири, пойманный врасплох, обернулся и увидел рыжеволосого упитанного мужчину с круглым лицом в широкой улыбкой.

— Вы — Джим Карни?

Лири ответил сияющему засранцу ослепительной улыбкой:

— А вы, должно быть, Пит Риггс?

И они пожали друг другу руки. Риггс, на котором был безупречно сшитый темно-коричневый костюм, скрывающий недостатки слегка располневшей фигуры, желтый с золотом галстук, казалось, буквально лучился счастьем, качал головой, будто не веря, что перед ним сам Джеймс Карни собственной персоной.

— А я уже начал сомневаться, существуете ли вы на самом деле, — говорил Риггс, лыбясь, словно идиот, каким он и был сейчас в глазах Лири.

— О? И что так, Пит?

— Все эти потрясающие чеки в фонд Победы. Я начал думать, что ангел их послал с небес, дабы помочь президенту.

— О, я. не ангел, Пит.

Риггс взял под руку своего нового лучшего друга.

«Ладно, кстати, не пропустить ли нам по стаканчику, ты, дьявол?» — мелькнула в голове Лири.

Держа его за локоть, радостный и довольный Риггс повлек Лири за собой к стойке. Лири осматривался, — знакомясь с местом, запутанные катакомбы отеля удивили его. «Паршивый выбор для охраны президента, — думал он, — на удивленье».. Сегодня вечерком он еще побродит по округе. Проведет первоначальную рекогносцировку.

— А когда прибудет президент? — спросил Лири.

— Прямо к началу ужина завтра вечером, — ответил Риггс. — О, ты мне напомнил…

Он остановился ненадолго и полез во внутренний карман пиджака: «Тут»

Гравированное приглашение на «Вечер с Президентом».

Улыбка Лири стала особенной: «Зачем… Спасибо, Пит».

— И я добыл для тебя великолепное место. Практически первый ряд.

— О большем я не мог и мечтать.

Они вошли в лифт, и он поднял их на пять этажей выше пещероподобного вестибюля, там он выезжал на внешнюю поверхность здания, предлагая потрясающий вид на город, включая, разумеется, и крышу внизу, на которой несколько полицейских говорили с людьми в штатском, в которых Лири угадал агентов Секретной службы.

— Скажи мне, Джим, — спросил Риггс, — а чем, в сущности, занимается корпорация «Майкроспан»?

— Пит, я приехал в Лос-Анджелес не говорить о бизнесе, я приехал, чтобы встретить моего президента.

— Да, и мне не терпится представить тебя…

Вскоре Риггс и «Джеймс Карни» сидели во вращающемся зале, тридцатью пятью этажами выше центра Лос-Анджелеса, правда, почти не различимого из-за клубящегося смога. Два стола были сдвинуты вместе, и Лири сидел теперь среди других благополучных «жирных котов» — друзей президента, все, кроме Лири, активно прикладывались к выпивке и становились все веселее и сентиментальнее.

— И знаешь, в чем заключается проблема? — говорил Лири опьяневшему председателю правления компании компьютерного оборудования из Силиконовой долины. — Мы думаем о следующей финансовой четверти года, когда япошки думают о следующей четверти века…

— Плевать, — заявил председатель.

Голос, который Лири мгновенно узнал, голос Фрэнка Хорригана произнес за его спиной: «Мистер Риггс?»

Фрэнк Хорриган стоял рядом с ним! Рядом с Лири, таким же развеселым и ветреным, как и все эти пьяницы, но хорошо спрятанным от них за парадным фасадом: очками в темной оправе, черным париком, черными усами, карими контактными линзами, густым загаром и костюмом от братьев Брукс.

Риггс встал, взял выпивку со стола, и подошел к Хорригану, который отвел его немного в сторону.

— Кто этот парень? — спросил председатель.

— Агент Секретной службы, — уверенно ответил Лири, навострив уши — у него был великолепный слух, что, кстати, было отмечено в досье ЦРУ.

— Мистер Риггс, — говорил Хорриган, — насколько я понимаю, это вы устроитель обеда в честь калифорнийского фонда Победы завтра вечером?

— Совершенно верно.

— Знаете ли вы каждого приглашенного на обед?

— Что вы имеете в виду?

— Я говорю, знаете ли вы их лично?

— Конечно, да.

— Не могли бы вы посмотреть эти фото?

— Если вы настаиваете.

— Когда-нибудь видели этих людей?

Лири дрожал от возбуждения, но знал, что этого не; видит никто. Без сомнения, его фотографии были в той стопке, которую Хорриган показывал Риггсу. Возможно, там были и разные компьютерные вариации на тему его измененной внешности. Неужели среди них есть нечто похожее на Джеймса Карни?

— Он скоро узнает.

— Нет, нет, нет, — нетерпеливо говорил Риггс. — Я никогда не видел никого из этих людей. Послушайте, вчера я уже просмотрел все это с другим агентом. Я счастлив с вами сотрудничать, и я знаю, что ваши лучшие интересы искренне связаны с президентом, но, честно говоря, мы тоже пытаемся делать что-то полезное здесь.

— Да, сэр.

— И, если честно, агент Харриган…

— Хорриган

— Честно, это все начинает меня доставать. Если вы меня простите…

Лири полуобернулся и взглянул на Хорригана: тот смотрел на стол, а потом вежливо кивнул пьяному сборищу и, будто пес с поджатым хвостом, поплелся восвояси.

— Еще выпьем, Джим? — спросил Риггс и его луноподобное лицо, уже покрасневшее от спиртного, склонилось к нему.

— Нет, благодарю, — ответил Лири. — Мне еще кое-то нужно сделать у себя в номере сегодня вечером.

— Кажется, ты говорил, что приехал сюда не для дел!

— О, разумеется. Чистое удовольствие. Но, знаешь, как говорят: нет отдыха от греха.

Позднее в своем номере Лири с интересом прослушал сообщение в местных новостях об агенте Секретной службы, который, думая, что обнаружил потенциального убийцу, вырубил простого посыльного. Весь этот грустный спектакль был теперь выставлен напоказ и Богу и Миру.

— Может быть, завтра тебе не придется работать, Фрэнк. — сказал со смешком, обращаясь к телевизору, Лири. Под рубашкой, не шевеля руками, только пальцами он собирал по кусочку свой специальный пистолет: «Итак, где же вызов мне?»

Закончив, он посмотрел на часы, отметил время, понадобившееся ему на сборку, разобрал оружие и начал все заново.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Хорриган стоял у окна затемненных покоев, которые завтра вечером должны были стать домом для настоящего президента. Занавеси были открыты, и он мог созерцать ночную жизнь центра Лос-Анджелеса.

Он посмотрел репортаж в новостях и понимал, какие неприятности ожидают его, но не думал о них. Он думал о двух людях, которых знал. Двух мужей и отцов, служивших своему государству. Ими могла гордиться и гордилась страна. И оба они пали от рук убийц.

Один был знаменит, его имя было у всех на устах — погибший президент.

Другой затерялся в анналах истории — еще один мертвый полицейский.

И обе трагедии произошли по его вине.

И еще он думал о третьем человеке, который тоже был на службе у правительства, который, если и не принес своей стране славы, то, по крайней мере, честно делал свое дело. Трагедия Митча Лири еще не произошла, но Хорриган предполагал, что это случится скоро.

— Фрэнк?

Это была Лилли.

Стоя в искаженном прямоугольнике света, бьющего в открытую дверь, она выглядела прекрасно в своей шелковой блузе, синей юбке и каблуках.

— Чем ты занимаешься здесь в темноте? — тихо спросила она. — Агент Бэйтс заметил тебя на мониторе и решил, что ты вторженец…

— Виноват.

Она подошла к нему. Он не смотрел на нее, но ему нравилось ощущать ее присутствие здесь рядом с ним. Ее голос был теплым, участливым:

— Фрэнк, о чем ты думаешь?

— Просто пытаюсь придумать, что я еще могу сделать. Чтобы быть уверенным, что завтра на наших глазах не случится еще одной трагедии.

Она прикоснулась к его рукаву:

— Знаешь, я все думаю, что полиция, все мы вместе способны удержать ход событий в своих руках. Только здесь 229 человек завтра будут охранять Путешественника.

Хорриган дернул щекой, словно собирался улыбнуться:

— Да, оружия здесь навалом. Но если Лири задумает выстрелить, все мы окажемся под перекрестным огнем.

Снизу до них донесся глухой шум города.

— Фрэнк… Только что звонил Билл Уоттс.

— Не говори мне. Он посмотрел новости. Узнал обо мне и этом посыльном….

— Путешественник тоже, — она вздохнула и положила руку на его плечо. — Я сказала Биллу, что ты сделал то, что сделал бы любой из нас. Я знаю, я была там, но он считает, что мы все перестарались.

Хорриган фыркнул.

— Харри Сарджент, очевидно, позлорадствовал.

— Он рад любому поводу, лишь бы насолить мне, — спокойно сказал Хорриган.

— Как бы то ни было, большинство людей, с чьим мнением принято считаться, разумеется, за исключением тебя, сошлись во мнении, что ты главная помеха на пути к успеху здесь в Лос-Анджелесе. Поэтому завтра ты обязан отправиться в Сан-Диего.

Он резко взглянул на нее.

Лилли не отвела глаз. Она сочувствовала ему, но она была профессионалом и поэтому продолжила:

— Ты будешь помогать в организации подготовки к визиту.

Он отвернулся к окну. Внизу на улице рыдала сирена.

— Примерно так, — сказал он.

— Пойми, не только ты против Лири, Фрэнк, поверь хоть на секунду во всех нас. Мы достанем его. Мы его остановим.

Он оперся рукой о стекло, от него веяло прохладой. Затем он повернулся к Лилли и негромко начал:

— Вот уже 30 лет я терпеливо выслушиваю идиотов у стоек бара с говенными теориями о Далласе…

Слово остановило его: говенный. Он вспомнил реакцию Эла: «Ты что, больной?», услышал его смех.

Он сглотнул и продолжил.

— То это были кубинцы, то ЦРУ, то государственная верхушка, то нефтяные короли Техаса, то гангстеры. То стреляли из одной винтовки, то из пяти стволов…

Он махнул рукой.

Он рассеянно смотрел на город, сливающийся в мерцающую черную картину.

«Боже… Это был такой приятный день. Все утро лил дождь, и потом выглянуло солнце. Но воздух оставался свежим и прохладным. Первый выстрел… Я думал, что взорвалась хлопушка».

Воспоминания об этом все еще терзали его.

Запинаясь, он рассказывал ей:

— Я повернулся и увидел его… увидел, что он ранен. Не знаю, почему я не отреагировал быстрее, а был должен. Я обязан был побежать, побежать к нему, но… Я просто не поверил…

Он тяжело сглотнул и посмотрел на нее, ее лицо было прекрасным, взгляд нежным.

— Лилли, если бы я среагировал быстрее, я бы успел закрыть его.

Она мягко возразила:

— Тогда тебя не было бы сегодня.

— Это было бы прекрасно для меня. Возможно, тогда бы был Джек, — он покачал головой., — И Эл тоже.

Она взяла его под руку и прижалась к нему.

— Лил, это просто ад жить со всем этим.

— Я понимаю. Я понимаю.

— Ты не могла бы… — он опять сглотнул. — Я не уверен, что смогу остаться один сегодня.

Она кивнула.

Они вернулись в ее комнату. Разулись, разложили свои пистолеты и остальную амуницию на разных столах, легли в постель и уснули в объятиях друг друга.

Ему опять приснился далласский сон, но, должно быть, он говорил во сне, потому что слышал ее слова: «Нет! Нет! Ты здесь, ты со мной, все чудесно, Лил рядом» — и ее рука ерошила ему волосы, гладила его лицо, и во сне он любил ее сладко и нежно, и страстно.

И это не было сном.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Назавтра поздним утром на стоянке напротив внутреннего терминала лос-анджелесского международного аэропорта Хорриган доставал свою матерчатую дорожную сумку с заднего сиденья ничем не выделяющегося зеленого плимута, принадлежащего Секретной службе. Взглянув на часы, он наклонился к окошку автомобиля и спросил: «У тебя есть номер полевого офиса в Сан-Диего?»

Агент Чавес, вызвавшийся подвезти Хорригана, сердечно улыбнулся и сказал: «Конечно, ЮКЕЛЕЛЕ».

Ответ немножко ошеломил Хорригана: «ЮКЕЛЕЛЕ? О чем ты говоришь? Ты еще слишком молод, чтобы помнить Артура Годфри».

Чавес, почти сияя, объяснил с некоторой долей гордости и смущения:

— Это такой прием, которому я научился в армии, чтобы легче запомнить. Так я запоминаю номера. Ну, слово из семи букв на семь номеров. Просто нажимаешь Ю-К-Е-Л-Е-Л-Е.

— Ты не так произносишь, — сказал Хорриган, — надо Ю-К-И…

— Может быть, — согласился Чавес, — но в номере Ю-К-Е, легче запомнить.

Хорриган устало улыбнулся и пожал плечами:

— Если ты так говоришь. Спасибо, что подвез.

Уже войдя в здание аэропорта, волоча свой тяжеленный багаж, он мурлыкал «Юкелеле» по дороге к своему выходу. На пол пути он задержался у телефона-автомата, чтобы связаться с офисом в Сан-Диего. Вставив в аппарат кредитную карточку, он набрал код места и уже начал набирать Ю, потом К, но остановился, подумав о произношении.

Он повесил трубку на место, достал свою записную книжку и вписал туда Юкелеле. Страница, открытая им наугад, была вся исписана анаграммами и палиндромами из «ЮЗ СКЕЛЛУМ ЛА». Сама фраза крупными буквами была выписана прямо посредине листа.

— Эй, — сказал он сам себе.

Семь букв в «СКЕЛЛУМ». Если ЛА означает Лос-Анджелес…

Он набрал буквы С-К-Е-Л-Л-У-М на наборном плато. И лихорадочно схватил книжку и ручку, как только в трубке зазвучали звонки.

Наконец, любезный женский голос произнес: «Юго-Западный банк».

Он обвел ЮЗ.

Юго-Западный.

Голос сказал: «Могу я помочь вам?»

— Уже помогли, — ответил Хорриган. — Какой у вас адрес?

Уже на бегу к выходу он успел заметить на экране телевизора в небольшом зале, как президент поднимается на Воздушные Силы N1, сопровождаемый агентами, включая Билла Уоттса и Мэтта Уайлдера. Время летело, и Хорриган спешил.

А на 20 этаже «Бонавентуры» в своем номере Митч Лири, сидя на краю кровати, осторожно откручивал металлическое основание своей счастливой кроличьей лапки, ту часть, которая держала цепочку с ключами. Там освободилось место с двумя пазами внутри талисмана, В эти отверстия Лири поместил два девятимиллиметровых патрона. Затем, тихонько напевая свою любимую песенку «Битлз», он прикрутил металлическую крышку на место. Ключи зазвенели, надежно скрывая пули.

— Прошу прощения, — развела руками миловидная сотрудница банка. Ее длинные светлые распущенные волосы и крупные золотые сережки заставляли Хорри-гана выгибать шею, чтобы взглянуть из-за них на экран компьютера, где она проверяла счета и вклады, — ни одного из тех имен, что вы нам дали.

Он дал ей посмотреть фотографии Митча Лири и несколько фотопринтов, а заодно и всех остальных, внесенных в список ЦРУ.

За стеной ее кабинки вокруг Хорригана собрались еще несколько сотрудников, преимущественно женщин, которые тоже наблюдали за экраном монитора. И они просмотрели фотографии Хорригана — снимки Лири и компьютерные варианты.

Хорриган повернулся к ним, пока они просматривали фотографии, обмениваясь друг с другом междометиями, пожимая плечами и отрицательно качая головами.

— Попробуйте представить его в гриме, — предложил Хорриган, — шляпа, парик, возможно, усы.

Женщина за компьютером, которую звали Мардж, уже просмотрела все снимки.

— Я уверена, что никогда не видела его здесь, — сказала она, — но я работаю здесь всего лишь пару недель.

— А кто занимался открытием вкладов до этого?

Шумок за его спиной смолк, словно кто-то нажал на выключатель. Он обернулся и увидел опущенные глаза, упавшие лица. Каким-то образом, по какой-то причине его вопрос внес горький осадок в происходящее.

— Что-нибудь не так? — спросил Хорриган. — Кто открывал здесь новые счета до Мардж?

Полная брюнетка, чересчур переборщившая и с косметикой, выступила вперед и робко произнесла:

— Пэм. Пэм Магнус.

— А где я могу найти ее?

— Она… Ее нет.

— Нет?

— Кто-то убил ее.

Хорриган ошеломленно шагнул вперед и положил руку на плечо молодой женщины, у которой на глазах навернулись слезы: «Ее убили?»

Молодая женщина скорбно кивнула и указала на фотографию у себя на окошке: немного полноватая женщина — на снимке она каталась на коньках. Ее улыбка искрилась. Приятная девушка.

— Это она? — спросил он.

Заплаканная сотрудница кивнула.

Он подошел к окошку, взял фотографию в руки и посмотрел внимательно: на снимке Пэм Магнус была одета в спортивный свитер с большой отчетливой яркой буквой «М» на груди.

Похоже на символ «Миннессота-Твинс»

Он почувствовал, как кровь приливает к его лицу.

— Пэм была из Миннессоты?

Заплаканная сотрудница подтвердила.

«Третьи умирают только потому, что они из Миннеаполиса».

— Откуда именно? — спросил он.

А в гостиничном номере Лири сидел на кровати и вставлял части разобранного пластикового пистолета в специальные карманы, нашитые на пояс, который он наденет сегодня вместе с фраком.

Затем он подошел к креслу у окна и сел, еще рас-славленный, но уже готовый собраться в пружину. Oi смотрел на Лос-Анджелес, на крышу под ним, где скучали полицейские снайперы. Ему стало смешно.

— И на кой черт им это надо?.. — тихо сказал он.

Пока Мардж проверяла компьютерные файлы, Хор-риган набрал номер на ее служебном телефоне.

— Лилли, — говорил он, — я связался с детективом, занимающимся этим убийством, и он сказал, что девушку… точнее двух девушек, вместе с подругой, убили слишком… в общем, в манере коммандос.

— В манере коммандос?

— Он просто схватил и свернул им шеи, как одуванчикам. Сломал их.

Мардж за компьютером посмотрела на него и сглотнула. А слезливая сотрудница ничего не услышала, поскольку уже ушла домой.

— «Путешественник» настаивает на проведении сегодняшнего вечера, — говорила Лилли, пытаясь перекричать шум в вестибюле, ее голос потрескивал в дырочках динамика. — поскольку мы не можем доказать присутствия Лири. Харри Сарджент отказывается отменять обед.

— Доказательством может стать мертвый президент.

— Фрэнк, ты обязан быть в Сан-Диего! Ради себя в меня. Мы здесь в полной готовности встретить Лири. Если Уоттс или Сарджент узнают, что ты еще в городе…

— Лил, дорогая, я тебя очень люблю, но сейчас s вешаю трубку.

— Фрэнк!

Он оборвал связь, повернулся к Мардж и сказал:

— Мы знаем день, когда Пэм работала в последний раз. Нужно начать с этой даты и пройти немного назад.

Мардж отрицательно покачала головой и ответила:

— Проблема, агент Хорриган, заключается в том, что мы не регистрируем счета по датам их поступлений.

— А как же?

Она пожала плечами:

— По фамилиям и номерам. Мне понадобится некоторое время на поиск.

Он погладил ее по плечу и мягко улыбнулся:

— Пусть это прозвучит банально, Мардж, но жизнь президента зависит от этого.

Она поняла.

— Я бы хотел, чтобы ты передала мне список факсом так быстро, как только это возможно, — сказал он ей и написал на листочке блокнота номер центра связи Секретной службы в отеле «Бонавентура».

— Вы получите его, — заявила она, — даже если я не буду голосовать за этого парня.

Опустились сумерки.

Из своего окна в отеле Лири мог видеть, как крошечные игрушечные солдатики в полицейской форме выстраиваются в миниатюрные баррикады внизу. Улицы на квартал вокруг были очищены от пешеходов и транспорта. Но для игрушечных солдатиков этот мир был брошенной игровой площадкой.

И теперь начиналось самое главное: президентский эскорт с развевающимися на лимузинах флагами, многочисленными машинами сопровождения прибыл к отелю. Глядя в телевизор, он насчитал пятьдесят. Он был расстроен, что в целях безопасности пришлось отказаться от привычной праздничной толпы вдоль улиц.

Впрочем, у президента были поклонники, разве нет? Очень важные поклонники в окне наверху. Кто, в конце концов, более важен, чем убийца президента? Разве Лири не тот человек, который будет сопровождать его повсюду, рука об руку в крови, отныне и вечно?

Он осмотрел себя в зеркало: его фрак выглядел потрясающе, пояс со скрытыми в нем драгоценными деталями, составлял единое целое с его специально округлившимся в последние недели животиком. Удовлетворение, переполняло его.

Он взял свое гравированное приглашение с ночного столика и остановился, любуясь, как его пальцы оставляют замечательные отпечатки на его лакированной поверхности, встряхнулся и отправился обедать со своим другом президентом.

Темнело угрожающе быстро.

На скоростной автостраде в Санта-Монике машины образовали огромную пробку. Сидя на заднем сидении такси, Хорриган достал свой револьвер, проверил снаряжение.

— Выезжай на обочину, — сказал он водителю-испанцу, — и гони во весь дух.

— Я не могу это сделать, — ответил шофер.

— Делай, что тебе говорят! — скомандовал Хорриган.

Водитель посмотрел в зеркало и, должно быть, увидел пистолет в руках Хорригана, потому что тут же переменил решение, вывернул на обочину и нажал на газ, высекая колесами гальку и грязь.

Хорриган спрятал револьвер в кобуру у предплечья и пристегнул ремень безопасности.

Он не мог опоздать. Он сам был шоу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Когда президентский лимузин остановился прямо перед входом в отель «Бонавентура», Лилли Рейнс, одетая в черную фрачную пару, белую шелковую блузу с черным шарфиком, как галстук повязанным на воротнике, уже ожидала его.

— Командный пост, Рейнс, — объявила она в микрофон. — Прибытие.

Агенты, бежавшие рядом с лимузином, мгновенно образовали живое кольцо вокруг автомобиля, легко касаясь пальцами друг друга, и Билл Уоттс во фраке выпрыгнул с переднего сидения и распахнул дверцу президенту.

Президент появился, улыбаясь и приветливо помахивая рукой небольшой контролируемой толпе; телевизионщики метались в поисках наилучшего ракурса, репортерские фотокамеры вспыхивали, щелкали и жужжали. Лилли вела президента и Билла Уоттса, точно приклеенного к нему, по красному ковру, проложенному ко входу в отель. По дороге Питер Риггс, председатель калифорнийского фонда Победы, администратор гостиницы и другие местные функционеры — все с опознавательными желтыми значками на лацканах — приветствовали своего президента с исключительным энтузиазмом.

Из остальных машин также высаживалась публика и вот президентская команда явилась в полном составе Харри Сарджент, военный советник, пресс-секретаря Белого дома, морской офицер с неизменным атташе кейсом, скрывавшим в себе апокалиптические ядерные коды, президентский врач с непременной черной сум кой в руках, а за ним Мэтт Уайлдер и все остальные агенты.

Ситуация полностью контролировалась, все происходило гладко, и Лилли провела процессию внутрь здания.

— Чем дальше — тем лучше, — думала она, но глубоко внутри, в самом сердце, надежда на то, что он находится сейчас где-то на пути в Сан-Диего, явно уступала место желанию того, чтобы сегодня Хорриган был здесь.

На втором этаже отеля прямо перед распахнутыми дверьми в бальный зал Каталина, господа во фраках, дамы в вечерних нарядах выстроились в очередь перед каркасом детектора металла, словно прибывшего сюда из аэропорта. За ним внимательно наблюдали агент Секретной службы в парадных нарядах. Никому из этих цветущих, лояльных и любящих своего президента граждан и в голову не приходило возмущаться или роптать, наоборот, процедура добавляла грядущему событию остроту и пикантность. Звенели бокалы, лились разговоры, бурлил смех.

Среди этих процветающих друзей президента находился и Митч Лири, тоже решивший немножко помоч] ему. Лацкан его фрака украшал зеленый значок, причислявший его к этой славной когорте проверенных гостей. Поправляя очки на переносице, он спокойно прошел мимо агента, просматривающего стопки фотографий, разложенных на специальном пюпитре.

— Давайте, болваны, будьте настороже, — думал Лири, внутренне усмехаясь. Он знал, что если и есть здесь его портреты, они вряд ли напоминают его нынешний облик «Джеймса Карни».

Лири занял место в очереди рядом с председателем правления компьютерной фирмы, с которым он познакомился вчера во вращающемся зале. Сегодня парень был трезв, но не менее возбужден в предвкушении встречи с президентом.

— Я волнуюсь, как ребенок, — признался тот.

— О, да, сегодня будет что запомнить, — подтвердил Лири.

Председатель потревожил покой детектора металла, и тот отозвался недовольным визгом. Мужчина нервно хохотнул, прошел обратно и выложил связку ключей на поднос, предложенный агентом, потом прошел снова. Без проблем.

Когда Лири вступил в электронную арку, детектор снова ожил. Он извлек свою кроличью лапку с ключами и со звоном бросил ее на поднос, который агент подставлял, как блюдо для пожертвований в храме. Лири отступил и прошел снова. Звонок промолчал, и агент подал ему связку обратно. «Джеймс Карни» оказался в украшенном канделябрами бальном зале, элегантно устроенном для банкета.

Американский флаг изящно драпировал стену за помостом, чей подиум призван был защищать президента. Перед глазами главы власти расстилалось море круглых столов, застеленных крахмальными скатертями, сверкающих хрусталем и фарфором, увенчанных вазами с красными, белыми и голубыми цветами. Нарядные официанты сновали повсюду с подносами, заставленными бокалами с искрящимся шампанским. На небольшой танцевальной площадке оркестр во фраках играл бравурную солянку из песен «Битлз»

— Прямо как по заказу, — думал он.

Найдя предназначенное ему место, он занял свой стул за столом в проходе, по которому президент, несомненно, должен будет идти к помосту.

— Шикарно! Спасибо тебе, Пит Риггс. Надо признать, что деньги, вложенные в фонд, были вложены не зря…

Пока зал наполнялся, Лири начал доставать детали своего пластикового сборного оружия из-за пояса. Его пальцы работали вслепую сами по себе под свисающими полами скатерти. Долгие и упорные часы тренировки давали о себе знать: казалось, его руки произвольно свисали вдоль туловища, и ничто не выдавало быстрых и точных движений ладоней под столом.

— Леди и джентльмены, — прогремел голос, и Лири чуть не выронил почти уже собранный пистолет.

Голос звучал через усилитель.

— Президент Соединенных Штатов Америки!

Толпа вскочила на ноги и взорвалась громкими аплодисментами. Лири, закрепляя на месте последнюю деталь, запоздал вскочить всего лишь на пару секунд. Зажав готовое оружие между колен, он встал и громко захлопал в диком возбуждении от близости президента.

Оркестр исполнял сладенькую до дрожи версию «Хвалы Правителю», которую невозможно было расслышать в шквале аплодисментов, свиста, топота, приветствий, с которыми выдающиеся основатели фонда у него на глазах превратились в полудикое, хотя и дружественное стадо.

Аплодисменты продолжались бесконечно долго, но вот они стали стихать, и люди начали занимать свои места, и среди них Лири, в то время, как президент, ведомый Питом Риггсом под локоток, продолжал свой! путь по проходу к помосту со всеми процедурными обязанностями, останавливаясь по пути для «крепких рукопожатий» со всеми этими толстосумами, раскошелившимися на выборы.

Чем больше заплатил, тем «крепче» было рукопожатие.

А Лири заплатил достаточно, чтобы надеяться и на продолжительное представление и обмен любезностями. Пит Риггс за этим присмотрит.

Лири возился со своим талисманом — кроличьей лапкой на цепочке с ключами. Внешне он был абсолютно спокоен, но пульс его набирал скорость, адреналин прибывал в кровь.

Президент и Риггс шли, сопровождаемые главой администрации Белого дома Сарджентом и другими людьми, включая морского офицера, которых Лири не знал. И уж, конечно, обычный эскорт агентов Секретной службы, а среди них эта рыжеволосая пассия Хорригана, и все они ничуть не выглядели встревоженными. Их бдительность заметно ослабла, — с удовольствием и злорадством отметил Лири. Ну, конечно, зачем нужна охрана в такой великосветской компании.

Он открутил металлический колпачок от цепочки и вытряхнул пули на ладонь, но одна из них выскользнула и упала на пол!

— Не суетись, — говорил он себе. — Не суетись…

Президент и Риггс уже направлялись в его сторону.

Он выронил платок, наклонился, чтобы поднять его и нашел пулю на полу. Ни один ничего не заметил. Все глаза были устремлены на президента.

В двух столах от него Риггс представлял президенту одного из жирных котов, тоже участвовавшего во вчерашней пьянке под куполом гостиницы. Патриотически настроенного гражданина, давшего официантке сто долларов на чай.

Ура нашей славе! Под столом Лири зарядил первый патрон в ствол. Над столом его движения были абсолютно незаметны. Потом и вторая пуля скользнула на место.

Небольшой переполох привлек внимание Лири.

Хорриган.

Агент выбежал в проход позади президента и теперь ожесточенно спорил с несколькими другими, в том числе и этим задавакой Уоттсом.

Лири фыркнул. Слишком далеко и слишком поздно.

Он захлопнул магазин пистолета и прикрыл свою ладонь и оружие льняным платком. Президент и Риггс приближались к нему, улыбаясь.

«Джеймс Карни» встал и с мертвым лицом поднял свою укрытую платком руку.

Когда Хорриган ворвался в вестибюль «Бонавентуры», он уже задыхался и насквозь промок, застегнутый на все пуговицы и все еще с тяжеленной сумкой в руке.

— Держи! — крикнул он Роберту Стернеру, стоявшему за администраторским столом, и кинул посыльному дорожную сумку. Стернер изменился в лице, узнав агента.

— Да, сэр!

Он бежал через огромный холл мимо полицейских и агентов, которые узнавали его, и прыгнул на эскалатор, который должен был доставить его на второй этаж к залу Каталина. Он пытался побежать по движущимся ступеням, но парень во фраке с внешностью испанца преградил ему дорогу. Потом он узнал его. Это был агент Чавес, читающий что-то по пути, просматривая страницы в папке.

Хорриган взял его за плечо:

— Получили факс на мое имя?

— Фрэнк! — изумленно обернулся Чавес. — Ты в своем уме? Что ты здесь делаешь? Уоттс изойдет дерьмом, если тебя здесь увидит…

— Я спросил, приходил ли факс на мое имя?

Они вышли с эскалатора в вестибюль второго этажа, где на постах замерли еще несколько человек.

— Ну да, пришел буквально пару минут назад, — Чавес раскрыл свою папку и указал на верхний лист. — Я как раз отношу это все агенту Рейнс…

— Дай.

И Хорриган просто взял, выхватив папку из рук Чавеса. Тот покачал головой:

— Боже, Фрэнк, ты, действительно, не в себе.

— Где «Путешественник»? — спросил Хорриган, пробегая пальцем и глазами по странице, на которой был список из полудюжины новых вкладов, открытых Пэм Магнус в Юго-Западном банке Санта-Моники в последний день ее жизни.

— Ну, он уже в зале. Встреча вот-вот начнется.

Хорриган направился в том направлении, все еще пробегая пальцем по странице, затем он замер: его ноги, его палец, его глаза. Чавес, почти уставился на него.

— Корпорация «Майкроспан»… Джеймс Карни, — прочел Хорриган, — у тебя есть с собой список гостей?

— Конечно.

— Дай!

Хорриган взял и его палец побежал вдоль списка основателей и вкладчиков фонда и остановился на «Джеймс Карни, президент корпорации “Майкроспан”»

— Ублюдок здесь! — крикнул он и побежал сквозь детектор металла с револьвером под мышкой, всполошившим сирену, прямо в зал по проходу к президенту, который в окружении агентов и еще кого-то продолжал свой медленный путь к помосту, пожимая руки, улыбаясь.

Харри Сарджент обернулся, чтобы выяснить, что там позади стряслось, и его челюсть отвисла при виде Хорригана. Он сказал Уоттсу: «Какого черта он здесь делает?»

— Не знаю, — ответил Уоттс и направился прямиком к Хорригану, преградив ему в проходе путь, как сборщик пошлины. Лилли подбежала тоже. Хорриган сомневался, о ком она сейчас беспокоилась больше, о нем или о президенте.

Уоттс начал:

— Кто дал тебе право?..

Хорриган оборвал его:

— Лири здесь. Он использует имя Джеймса Карни. Он из проклятых вкладчиков фонда!

— Это не твои проблемы…

Хорриган схватил его за воротник фрака:

— Дай мне этот лист рассадки гостей!

Уоттс был язвой, но не был тупицей. Хорриган знал, что он поймет. Уоттс кивнул и подозвал к ним еще одного агента. После этого Хорриган пошел за президентской компанией к началу зала и присел на помост, откуда ему открывался полный обзор гигантского бального холла, переполненного людьми. Слишком много людей… Слишком мало времени…

— Где же этот долбаный посадочный лист?

Засранец Пит Риггс проводил президента к следующему столу, сидящие за которым тут же повскакивали с мест. Ближе других к президенту был загорелый, типичный богатый предприниматель в очках, с небольшим брюшком и…

— Почему он не улыбается?

Все остальные во всем этом чертовом зале сияли, и только этот парень застыл с напряженным лицом и платком на руке…

— Пистолет! — крикнул Хорриган.

Но во всеобщем шуме в зале его крик никто не услышал. Он видел, что остальные агенты отреагировали на него, но насторожившиеся Уайлдер, Уоттс, Лилли оглядывались по сторонам и ничего не замечали…

А президент, очевидно, и вовсе не слышал его. Он с улыбкой протягивал свою руку Лири, стоя всего лишь в метре от человека, который собрался убить его.

Никогда Хорриган не бежал быстрее. Возможно, такой скорости не достигал еще никто другой.

Он оттолкнулся и, распластавшись в воздухе, словно чертов супермен, вылетел перед президентом в ту секунду, когда Лири нажал курок и огонь разорвал платок. Президент отшатнулся назад, а пуля врезалась прямо в грудь Хорригана.

Он упал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Толпа вновь взорвалась, но на этот раз криками и визгом. Сливки общества в драгоценных нарядах поползли под столы и бросились к выходу, обеспечивая шумный аккомпанемент Уоттсу, Уайлдеру и еще пяти агентам, тут же образовавшим живую стену вокруг президента. Агенты, некоторые переодетые в официантов и официанток, внезапно точно все сразу выросли из-под земли, пистолеты материализовались в их руках из-под пиджаков, автоматы «узи» выскочили из нейлоновых сумок и атташе-кейсов. Агенты кричали в наручные микрофоны, оповещая весь мир о безумце во фраке, который находился в бальном зале.

Несостоявшийся убийца президента опрокинул ближайший большой стол, и посуда и серебро посыпались с него со звоном и хрустом, и вся эта какофония не позволила агенту Рейнс точно прицелиться в убийцу.

Уоттс и Уайлдер уже подхватили президента под руки и оторвали его от пола, унося его в движущемся вигваме, построенном из тел агентов, готовых отдать свои собственные жизни за человека, которого они охраняли. Они несли его через кухню, а потом на служебном лифте в подвал, и там потащили его в лимузин, вокруг которого стоял кордон вооруженных полицейских и в который Уоттс практически впихнул президента.

— Этот агент, — задыхаясь спросил президент будто приклеенного к нему Уоттса, оба они взмокли так, словно находились в сауне, а не на заднем сидении автомобиля. — Он спас мне жизнь. Как его зовут?

Президентский лимузин выезжал из подземного гаража отеля с машиной впереди и двумя полицейскими автомобилями — бампер к бамперу — сзади.

— Это был Фрэнк Хорриган, сэр, — ответил Уоттс. — Дьявол, а не агент.

Хорриган, почти без сознания от удара выпущенной с близкого расстояния девятимиллиметровой пули, лежал на боку на покрытом коврами полу, когда чья-то рука схватила его за ворот и потащила вверх, разрывая перед его рубашки и обнажая белый пуленепробиваемый жилет, спасший ему жизнь. Если бы он не успел надеть его там, в такси, сейчас он был бы не ошеломлен, а мертв…

Хаос в зале отдавался звоном в его ушах. Он старался устоять на ногах и понять, кто помог ему подняться. Но в этот момент рука выхватила револьвер из его кобуры под мышкой, и он осознал, что ему вовсе не помогали.

Это был Лири, превративший его в живой барьер для себя и вонзивший ствол револьвера Хорригана в его шею.

— Назад! — кричал Лири. — Убирайтесь!

Комната кружилась: лица, искаженные лица проплывали перед его глазами, когда Лири тащил его назад, назад к стене. Хорриган увидел лицо Лилли, прекрасное лицо, страдающее лицо… И она, и другие направляли свои пистолеты на Лири и не решались открыть огонь.

— Я размозжу его долбаные мозги! — кричал Лири. — Помоги мне, Христос Всемогущий!

Хорриган дышал медленно и глубоко, хотя и ужасно болели его ушибленные или переломанные ребра, и сознание понемногу начало возвращаться к нему, несмотря даже на то, что нос его собственного револьвера 38 калибра все больше врезался ему в шею. Левая рука Лири обхватила его туловище крепкой, тяжелой хваткой, она все еще сжимала прямоугольный кремового цвета пистолет.

Харри Сарджент стоял, прижав правую руку к тому месту фрака, где, очевидно, должно было располагаться сердце. Он тоже взмок от пота и слез и тоже часто и тяжело дышал, и его глаза с расширившимися зрачками следили за Хорриганом и были исполнены неистовой жалости. Но тут подбежал агент и утащил Сарджента с линии огня.

Лилли и остальные с оружием в руках приближались к Лири так же, как укротители львов осторожно подкрадываются к освободившемуся царю зверей. Но на этот раз именно у льва были и кнут, и обруч…

Скользя вдоль стены, Лири тащил Хорригана к дверям, ни на секунду не ослабляя давления ствола револьвера на его шею. Затем, выглядя в своем фраке словно сумасшедший метрдотель, доставляющий пьяного клиента к столу необычным способом, он выволок Хорригана в вестибюль второго этажа, прямо в толпу агентов и полицейских, телевизионщиков и фотокорреспондентов, снующих тут и там в поисках единственного плана, достойного Пулитцеровской премии.

Взгромоздившись на площадках всех четырех этажей открытого вестибюля, над ними наизготовку застыли снайперы. Хорриган видел их, взмокший Лири, видел их тоже.

— Ты покойник, Митч, — сказал Хорриган.

— Заткнись! — Лири еще сильнее прижал револьвер к шее Хорригана и поволок его к площадке лифтов.

— А президент-то жив, Митч, — сказал Хорриган. — Элвис теперь далеко.

— Заткнись, Фрэнк!

Лири подобрался спиной к лифту, прикрываясь Хорриганом, как щитом, и нажал на кнопку вызова так, словно раздавил большого клопа. Ему казалось, что этот шум и суета только привиделись ему: и вспышки камер, и телевизионные юпитеры, нацеленные в него, и Лилли, раздающая агентам приказы…

— Ты настоящий гвоздь программы, — заметил Хорриган, превозмогая дикую боль, его ребра сотрясались при каждом слове. — Не моргай. Это твои пятнадцать минут славы…

— Ты сегодня заткнешься, Фрэнк!?

Хорриган заметил снайпера, занявшего позицию сверху и ждущего своего момента. Хорриган склонил голову набок, открывая лучший прицел, но и Лири увидел его, среагировал и присел за своим заложником.

— Не умно, Фрэнк, — заметил он.

Хладнокровие не к добру вернулось к Лири.

Двери лифта открыли пустую кабину, и Лири, удерживая 38 калибр у самого горла Хорригана, вошел в него, пятясь вместе с пленником в объятиях.

Одновременно с этим стеклянная стена позади них треснула и посыпалась брызгами осколков под автоматным огнем из «узи», изрешетившим стекло со всех четырех сторон, и Лири тотчас развернул своего пленника, прикрываясь им. Ни одна из пуль не угодила в них, но дождь осколков осыпал Лири сильней, чем Хорригана, а одна из стекляшек вонзилась в щеку безумца.

Лири, удерживая Хорригана сзади, с револьвером у шеи агента и маленьким пистолетиком в другой руке, локтем нажал кнопку двадцатого этажа. Лифт, состоящий теперь из беспорядочно и угрожающе торчащих из рамы стальной клетки каркаса стеклянных осколков, поднялся над вестибюлем и заскользил по стене в наружном мире вдоль огромной башни с мириадами зеркальных окон в ночном прохладном воздухе, и огни города раскрывались над ними, как драгоценные камни, сверкающие на черном бархате.

Неожиданно Лири освободил Хорригана и оттолкнул его в другой конец кабины, где агент, врезавшись в стальное перекрытие, чуть не вывалился наружу, устояв с огромным трудом. На счастье руки его оказались там, где не было стекол, пара дюймов в сторону, и он пропорол бы ладони до кости.

Ребром своей левой кисти Лири нажал кнопку «Стоп».

И лифт остановился.

Неприятный подъем еще более усилил боль в грудной клетке Хорригана. Он задыхался, каждый вдох отдавался нестерпимой мукой. Его лицо залил пот, а может, и слезы — он не был уверен.

Прямо напротив него, против еще одной полустены разбитой кабины их лифта Лири прижался спиной к стальному перекрытию. Его фрак был разорван, лицо залито потом и, возможно, слезами, но еще и кровью, хлещущей из раны. Тыльной стороной ладони свободной руки Лири стирал ее, пачкая пальцы кровью.

Он смотрел на Хорригана в упор.

Ветер насквозь продувал изрешеченную кабину, свистел в трещинах и раскачивал осколки стеклянных стен. Было ощущение, что ты приложил ухо к морской раковине и слушаешь ее шум, в который зачем-то врываются сирены полицейских машин и крики снизу.

Но все это было внизу, а здесь, наверху, на своей половине лифта, рядом с безумцем, направившим на него его собственный пистолет, Хорриган почувствовал неожиданное и странное облегчение.

Умиротворение.

Покой.

Затем он вздрогнул от боли, и Лири спросил его, кажется, с искренним сочувствием:

— Ты в порядке, Фрэнк?

Ему больно было говорить, и Хорриган вздрогнул, но ответил:

— Нет, идиот. Ты сломал мне к черту ребра.

Мягкая улыбка Лири, казалось, гармонировала с посвистыванием ветра. Стеклянные пластинки подрагивали, как льдинки.

— Все еще не потерял бодрости духа, Фрэнк? Надеюсь, ты готов сыграть последний раунд…

— Игра окончена, — ответил он. — Президент в безопасности.

— Но ты-то нет. Правда, Фрэнк?

Это был его собственный маленький мир в этой маленькой разбитой коробочке вселенной, зависшей над городом. Лири казался тоже успокоенным, расслабленным, домашним. С кривой усмешкой он привстал на колени и положил оружие кремового цвета, из которого он стрелял в президента, на усыпанный стеклом пол кабины. Примерно в футе от себя.

Затем, потянувшись в сторону Фрэнка, он положил револьвер 38 калибра тоже на пол, но примерно в футе от агента.

Оглянувшись назад, он указал на пистолет, словно приглашая Фрэнка взять его.

Хорриган смотрел на кремовую смертоносную игрушку.

— Ты сделал эту штуку? Никакого металла для детекторов, техника конструктора моделей?

Немного гордясь собой, Лири кивнул.

— А как же ты пронес мимо всех патроны?

Лири опять улыбнулся, засунул руку в карман фрачных брюк и кинул Хорригану цепочку с ключами с кроличьей лапкой. Тот поймал, осмотрел и, отвернув металлическую крышку, заглянул в пазы для пуль.

— Очень хитро.

— Спасибо, Фрэнк. Насколько я помню, я еще ни разу не получал комплимента от тебя. А как ты? Как ты узнал о Джеймсе Карни?

Уголком глаз Хорриган заметил двух снайперов лос-анджелесского полицейского отряда, занимающих позиции на соседней крыше. Ему нужно было отвлечь Лири, поэтому он начал рассказывать.

— Телефонный номер — Скеллум. Я провел сегодняшний день в Юго-Западном банке и нашел твой счет.

— A-а, прекрасная работа.

Хорриган поднял кроличью лапку:

— Большей частью — удача.

— Это важно, Фрэнк. Удача. Судьба. Рок.

— Ты случайно не запел, а? Меня немножко продуло здесь на верхотуре.

— А почему ты подумал, что Джеймс Карни окажется среди вкладчиков фонда?

Хорриган пожал плечами, хотя лучше бы он этого не делал, боль опять пронзила тело.

— Твое понимание иронии, Митч. Твоя любимая битловская песня. Ты скрылся среди друзей президента, не так ли?

Улыбка Лири была восхищенной, его тон теплым:

— Мы сыграли фантастическую игру, Фрэнк, кроме шуток. Не думаю, что кто-нибудь еще сможет понять нас так, как мы понимаем друг друга.

Теперь и Лири заметил снайперов боковым зрением, и повернулся к ним, и поднял обе руки, демонстрируя беззащитность.

— Умный ход, — заметил Хорриган. — Теперь они не выстрелят в тебя, по крайней мере, не сразу.

Все еще держа руки вверх, Лири ответил:

— Верно. Они думают, что я сдался.

— Они ошибаются, или нет?

— Ты же знаешь, Фрэнк. Ты же так хорошо меня знаешь.

Лири опустил руки и посмотрел на Хорригана. Он сказал:

— Ты боишься умереть, Фрэнк?

— Нет.

— Это достойно восхищения или грусти?

— Полагаю, и того и другого.

— Почему… Разве у тебя осталось хоть что-то, ради чего стоит жить, Фрэнк?

— Моя дочь.

— Ты так редко ее видишь.

Он подумал.

— Я люблю играть на пианино.

Лири покачал головой:

— Этого недостаточно.

— Откуда ты знаешь? Ты играл на пианино?

— Ты ее любишь, Фрэнк?

— Кого?

— Ты знаешь, Лилли Рейнс. Свидание у мемориала Линкольна.

— Это чересчур лично, Митч.

— Между нами не может быть ничего чересчур, Фрэнк. Она внесла смысл в твою жизнь?

— Еще слишком рано. Но я скажу тебе, что вносило смысл в мою жизнь, ради чего я жил.

— Ради чего, Фрэнк?

Хорриган улыбнулся настолько холодно, насколько мог. А он мог.

— Чтобы остановить тебя.

Слова ошеломили Лири, но только на мгновенье. Затем он пожал плечами и кивнул.

— Это прекрасно, Фрэнк. Я рад за тебя.

Хорриган посмотрел на револьвер на усеянном стеклами полу и чуть-чуть подвинулся к нему.

Лири сделал то же.

Затем они оба откинулись назад, и Лири начал напевать песню «Битлз», номер два на компакт-диске. Его голос был мягок, меланхоличен и даже нежен.

Веришь ли ты в любовь с первого взгляда?

Да, конечно, именно так это всегда и происходит.

Что ты видишь, когда гасишь свет?

Я не знаю, но чувствую, что это мое.

Лири еще пел, когда Хорриган схватил револьвер с пола, движением столь же быстрым, сколь и осторожным, столь же плавным, сколько и неожиданным. И выстрелил.

Одновременно Лири рванулся к своему изобретенному оружию с единственной оставшейся пулей, и его пистолет оказался в руке почти одновременно с револьвером Хорригана, и два одновременных выстрела потрясли ночь и остатки стекол в лифте.

Хорриган отлетел назад, раненый в левое предплечье.

Но Лири получил пулю в грудь, примерно туда же, куда он попал Хорригану раньше, но на Лири не было жилета.

Сила удара от выстрела почти в упор отбросила Лири назад к каркасу, и сначала его руки цеплялись за металл, но потом они соскользнули и только две кисти держались за край пола лифта, пальцы, вонзившиеся в железо и стекло, но все же удерживавшие его.

На этот раз настигла очередь Митча Лири зависнуть над бездной.

С дымящимся револьвером в руке, еще не ощущая боли от раны, Хорриган подошел и посмотрел на своего противника, чье лицо было искажено болью, чья белая рубашка залита кровью, бьющей из тела, не желающего отдаться смерти.

Хорриган положил свой револьвер, наклонился вперед и протянул ему руку. Несмотря на боль, Митч сумел еще раз улыбнуться и покачать головой, отвергая предложение, а потом или силы покинули его, или он сам решил так, — его пальцы разжались, и он начал падать, по-прежнему глядя вверх и все так же мягко улыбаясь, становясь все меньше и меньше в глазах Хорригана.

Лири упал на спину на стальную опору крыши над стеклянным вестибюлем.

Хорриган стоял и смотрел вниз на искореженное тело, а ветер свистел сквозь разбитое стекло вокруг него. В соседней шахте еще один стеклянный подъемник неожиданно остановился напротив него, в нем была Лилли и два оперативника с автоматическим оружием.

Лилли положила свою ладонь на стекло лифта и прижалась к нему, как жена заключенного в день свидания. Ее лицо излучало мучение и радость, выражение, которое он мог бы сравнить…

Они смотрели друг на друга долго-долго. Улыбались. Кивали.

— Я не могу без тебя, Лил, — думал он. — Пожалуйста, люби меня всегда.

Он нажал кнопку первого этажа, и по пути вниз ветер взъерошил его волосы, и он еще раз внимательно посмотрел на Лири, на его странную улыбку. Несостоявшийся убийца приближался вместе с крышей, а потом исчез, остался наверху: всего лишь кровавое месиво, с которым уже не Хорриган, а кто-то другой будет иметь дело, убирая грязь.

В вестибюль, Хорриган, истекающий кровью, но непокоренный, вышел из лифта сам, без посторонней помощи, хотя медики, полицейские и его друзья-агенты окружили его. Он знал, что находится в шоке, но от этого ему было не легче, и он почувствовал, что кто-то из врачей берет его под руку и ведет его.

— На этот раз мы тебя не отпустим, — говорил ему молодой врач.

— Это еще одна шутка? — спросил он.

Щелканье и вспышки фотокамер, крики, сирены — все это смешалось в его глазах и ушах, и он удивился, что еще может идти. Врачи вели его в пункт помощи, и вдруг на пути его вырос сияющий Харри Сарджент в компании с фотографами.

— Рекламный трюк! — понял Хорриган.

— Прекрасно сработано, Фрэнк, — воодушевленно и горячо лопотал Сарджент, протягивая руки. — Президент просил меня передать тебе лично, что…

— Извини, что я опять перестарался, Харри, — сказал он, минуя обе руки Сарджента и фотографов, позволив врачам увести его в палату, где он сразу же потерял сознание.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Несколько дней спустя, сойдя с трапа самолета, Хорриган с перевязанной левой рукой через ворота для прибывающих в аэропорт Даллес прошел вместе с Лилли, идущей справа и несущей обе их дорожные сумки. Они выглядели обыденно в своих свитерах и свободных брюках и не обращали внимания на возню прессы, яркие огни телевизионных установок и скороговорку репортерши, той же самой телеведущей, которая засняла на пленку его промах с тем посыльным из «Бонавентуры».

— Агент Хорриган, почему вы уходите из Секретной службы прямо накануне вашего величайшего триумфа?

Он остановился, чтобы ответить на вопрос. Зачем гнать их? В конце концов, это были его пятнадцать минут славы.

— Я ненавижу работу за столом, и я слишком стар для того, чтобы бегать рядом с лимузином. И спасибо вам, ребята, что делаете меня знаменитым. Теперь я абсолютно бесполезен для работы под прикрытием.

Еще один репортер спросил: «Каковы ваши планы?»

— Немного поиграю на пианино в баре на углу, поживу немного на пенсию, пока не женюсь на этой женщине, а затем буду жить с ней.

— Вы помолвлены?

— Это сложно, — ответил он. — И если Секретная служба знает, как делать что-то, то она держит это в секрете.

Больше он ничего не добавил.

Сэм Кампанья встретил их сразу же после того, как они миновали заслон прессы.

— Как ты себя чувствуешь, Фрэнк?

— Было хуже.

Глаза Кампаньи смеялись:

— Наконец послушался моего совета и уходишь!

— Ухожу.

— Ладно, но лучше подожди до следующей недели.

— Это почему?

— Государственный казначей приготовил для тебя кое-какие подарки и собирается их вручить: медаль Секретной службы «За Доблесть» и специальную премию Государственного казначейства.

Лилли сжала его здоровую руку. Он улыбнулся ей. Она улыбнулась ему, откровенно гордясь им. Для него это были самые высокие награды, которые можно было получить в их профессии, что и говорить, завидный венец любой карьеры.

— Ладно, а как насчет чертова президента? — грубовато спросил Хорриган. — Знаешь ли, я спасал жизнь не Государственного казначея.

Кампанья ухмыльнулся и указал пальцем через левое плечо:

— Он прислал свой лимузин, чтобы ты покатался».

— Хорошо, — согласился Хорриган. — Ты же знаешь, что я недолюбливаю общественный транспорт.

Вскоре он уже сидел на просторном заднем сидении президентского лимузина, и Лилли прижалась к нему, положив руку ему на бедро.

— Что если нам поездить по городу ночью? — спросила она. — У нас и машина, и шофер…

— Капитальное предложение, моя дорогая, — заявил он, ехидным тоном Ч.Филдса, — но давай, я сперва приму душ.

Она впервые появилась в его квартире, и для него это было потрясением. Она обнаружила картину полной разрухи, и на его предложение: «Чувствуй себя, как дома», она ответила: «Не думаю, что такое возможно».

Она помогла ему сменить повязку в ванной, которая, честно говоря, тоже нуждалась в женской руке. Или, точнее, в человеческой руке.

— Жить со мной — не сахар, — заметил он.

— О, я думаю, со мной — тоже.

— Почему ты так думаешь?

— Я знаю людей, — заявила она с нехорошей улыбкой. — За это мне платят деньги.

Он одевался, натягивал брюки, а она тем временем рассматривала его джазовые диски. На столе возле кресла автоответчик ровно мигал своим желтым глазком.

— Не можешь нажать вот на ту кнопку? — спросил он.

Она нажала. Пленка перемоталась назад, и знакомый, тихий, шепчущий голос заговорил:

— Привет, Фрэнк…

Лири.

Хорриган застегнул брюки и вошел в свою маленькую гостиную. Лилли сидела прямо, ладонь у рта, лицо, замершее в шоке.

— Когда ты услышишь это, Фрэнк, наша игра уже закончится. Президент, вероятнее всего, мертв. Я тоже. Это ты убил меня, Фрэнк? Кто победил в нашей игре? Хотя это и не важно…

Она встала и обняла его, и он заботливо гладил ее по спине и говорил:

— Помоги мне надеть рубашку. С этой чертовой рукой мне нужна маленькая помощь…

Она помогала ему, а голос Лири продолжал:

— Между друзьями не столь важно, кто выиграл, а кто проиграл, главное, как ты сыграл свою игру. И теперь игра кончена, и я беспокоюсь о тебе, Фрэнк.

Хорриган сам завязал галстук, но без Лилли не смог расправить его.

А Лири все говорил:

— Я беспокоюсь о том, что без меня в твоей жизни тебе незачем будет жить вовсе. Настало время подвести итоги, Фрэнк, но у тебя не было жизни для этого. Как грустно.

— Китайский? — спросил он.

— Непременно! — она надела ему пальто. — После ужина мы сделаем сентиментальную остановку, хорошо?

— Конечно, — ответил он.

А Лири говорил:

— Ты хороший человек, Фрэнк. А хорошие люди, как ты, как я, обречены на одиночество…

— Черт с ним! — не выдержал Хорриган, и магнитофон продолжал крутиться, когда они вышли из дому рука об руку.

Они не слышали, как Лири закончил:

— Желаю тебе всего наилучшего, Фрэнк. Надеюсь, что годы пройдут, и время от времени ты будешь думать обо мне, и тогда, когда ты сделаешь это, ты поймешь меня. Прощай… и удачи тебе.

После ужина они сидели вместе на ступеньках Линкольновского мемориала, прислонившись к колонне. Здоровой рукой Хорриган обнимал плечи Лилли, ее голова покоилась на его груди. Они согревали друг друга.

В Вашингтоне, округ Колумбия, стояла прекрасная ночь, но воздух был слишком свеж.

Честер Хаймc

СЛЕПОЙ С ПИСТОЛЕТОМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Есть на 119-й улице старый кирпичный дом в три этажа, в одном из окон которого виднеется плакат «ОРГАНИЗАЦИЯ ПОХОРОН». Лет пять назад дом признали непригодным для жилья. Деревянные ступеньки, ведущие к обшарпанной парадной двери, так прогнили, что подниматься по ним столь же опасно, как по бревну переходить через реку. От бетонных карнизов над верхними окнами давным-давно ничего не осталось, а из фасада время от времени выпадают кирпичи, создавая смертельную угрозу прохожим. Почти все окна остались без стекол и теперь затянуты коричневой оберточной бумагой. С крыши свисает линолеум, которым когда-то пытались заделать дыру. Никто не знал, что творится в доме, да и, признаться, никого это не интересовало. Может, там и в самом деле проводились похоронные службы; но жителям 119-й улицы про то ничего известно не было. Ежедневно мимо дома курсировали полицейские в патрульных машинах и равнодушно смотрели на эти руины. Похороны не вызывали у них ни малейшего интереса. Не интересовал дом и работников коммунальных служб: в нем давным-давно были отключены и газ и электричество, и показания счетчиков снимать не требовалось. Однако жители 119-й улицы видели, как коротко стриженые чернокожие монахини, одетые опять же во все черное, входят и выходят из дома в любое время дня и ночи, осторожно пробираясь по прогнившим ступенькам, словно кошки по раскаленной крыше. Цветное население квартала пришло к выводу: в доме, судя по всему, находится монастырь, а его жалкий вид определяется тем, что это монастырь для черных. Негры были убеждены, что белые католики ничем не отличаются от белых не-католиков.

Однажды в окне появился еще один плакат:

«ПЛОДОВИТЫЕ И БОГОБОЯЗНЕННЫЕ ЖЕНЩИНЫ — МИЛОСТИ ПРОСИМ».

Тут окружающие немного призадумались. Когда мимо дома в очередной раз проезжал полицейский патруль, курсировавший по этому маршруту уже год, полицейский, сидевший рядом с водителем, воскликнул:

— Ты только погляди, что там написано!

Водитель нажал на тормоза и дал задний ход, чтобы прочитать плакат, повергший в изумление его напарника.

— Плодовитые женщины, — прочел он вслух и замолчал.

«Зачем монастырю плодовитые женщины?» — одновременно подумали оба полицейских. Казалось бы, совсем наоборот, плодовитые монастырю вовсе ни к чему.

Полицейский, сидевший рядом с водителем, открыл дверцу, вышел из машины, поправил кобуру с револьвером и отстегнул клапан. Водитель тоже покинул машину и, подойдя к партнеру, проделал те же самые манипуляции с кобурой.

Они бесстрастно изучили плакат, посмотрели на заклеенные коричневой бумагой окна и уставились на обветшалый фасад так, будто видели его впервые.

— Вперед! — скомандовал первый полицейский, мотнув головой.

Второй двинулся за своим приятелем, который поднялся на одну ступеньку, на вторую — и тут дерево затрещало, и нога его провалилась по колено.

— Господи! — рявкнул он. — Тут же все прогнило…

Второй не счел нужным комментировать вещи очевидные, поправил ремень и сказал:

— Давай попробуем зайти с черного хода.

Они двинулись в обход по колено в траве в которой их поджидали всевозможные ловушки и капканы: битые бутылки, консервные банки, ржавые пружины от кроватей, сломанные точильные камни, собачий помет, дохлые кошки, а также горы гниющих пищевых отбросов, над которыми кружили мухи всех видов и размеров, а также москиты и комары.

— Ума не приложу, как можно жить в такой помойке, — с отвращением буркнул первый полицейский — Что это за люди!

Впрочем, никаких людей они пока не видели. Зайдя с тыла, они обнаружили, что часть стены рухнула, обнажив одну из комнат на втором этаже. К распахнутой двери черного хода можно было подойти, лишь покорив гору из мусора. Полицейские осторожно преодолели это препятствие из битых кирпичей и кусков штукатурки и, поднимая тучи серой пыли, проникли в дом.

Когда они оказались в кухне, то увидели толстого, голого по пояс негра. Тот равнодушно посмотрел на них своими мутными глазами, которые были выпучены так, что, казалось, вот-вот спрыгнут с его лоснящейся физиономии, и продолжил заниматься своим делом. На дощатом полу стояли четыре кирпича, а на них ржавое железное днище легкового автомобиля. В центре был сооружен кирпичный очаг, на котором стоял огромный бурлящий котел. В таких прокопченных котлах прачки на Юге обычно кипятят белье. В котле, испуская тошнотворный запах, тушилось нечто вроде рагу, а толстяк-негр помешивал его с меланхоличной невозмутимостью. Торс повара напоминал кусок грубой резины причудливой формы. Лицо у него было круглое, черное, как деготь. И еще была у него заячья губа, из-за чего изо рта текли слюни. Голова была серовато-сизая, начисто выбритая.

С серой штукатурки клочьями свисали желтые обои, все в ржавых подтеках. Местами штукатурка осыпалась, обнажив коричневые деревянные доски.

— Эй, кто тут хозяин? — крикнул первый полицейский.

Толстяк невозмутимо продолжал мешать варево.

Полицейский побагровел. Он вынул револьвер и ткнул толстяка стволом под ребра.

— Ты оглох?

Черпак совершил несколько медленных круговых движений в котле, потом столь же неторопливо поднялся и огрел полицейского по голове. Второй полицейский подскочил к повару и ударил его по затылку рукояткой своего револьвера. Толстяк издал странный звук, похожий на хрюканье и рухнул на деревянных пол у самого очага.

Из проема еще одной распахнутой двери появилась черная монахиня, увидела поверженного повара, двух полицейских с револьверами и истошно завопила. На ее вопль сбежались другие монахини, а за ними куча черных ребятишек. Полицейские настолько остолбенели от этого нашествия, что им захотелось повернуться и бежать отсюда без оглядки. Первый полицейский проворно ринулся к выходу, споткнулся на куче мусора и съехал на заду с высокой горы в траву. Второй развернулся в проеме и наставил на черную орду пистолет. Ему померещилось, что он вдруг оказался где-то в дебрях Конго.

Его напарник тем временем встал и начал отряхиваться.

— Держи их, а я пока позвоню в участок, — сказал он. — Сможешь?

— Конечно, — отозвался второй с ничем не обоснованной уверенностью. — Подумаешь, какие-то ниггеры!

Когда первый позвонил из машины в гарлемский участок и, потребовав подкрепления, вернулся в дом, на кухню вышел очень старый чернокожий в белом пятнистом халате и разогнал женщин с детьми. Он был чисто выбрит, и его сухая, похожая на пергамент кожа напоминала черную маску. Морщинистые веки прикрывали молочно-голубоватые глаза, придавали ему сходство со старой черепахой.

— Он не хотел ничего плохого, — сказал он надтреснутым голосом и не без упрека, — просто он кретин.

— Что ж вы не научили его вести себя вежливо с сотрудниками полиции? — недовольно буркнул полицейский. — Теперь от меня несет так, словно я выкупался в дерьме.

— Это еда для детей. Иногда у нее бывает странный запах, — признал старик.

— Пахнет фекалиями, — сообщил второй полицейский, посещавший Сити-колледж.

В этот момент в кухню вошла одна из монахинь и негодующе сказала:

— Не все такие богатые, как вы, белые. Чем можем, тем и питаемся.

— Будет тебе, Лютик, — сказал старик. — Джентльмены не собирались делать. никому ничего плохого. Они просто не знали, как реагирует наш Бубер, когда ему мешают.

— А что им вообще тут понадобилось, — буркнула женщина, но поймав взгляд старика, моментально ретировалась.

— Вы тут, стало быть, главный? — спросил первый полицейский.

— Да, я преподобный Сэм.

— Вы монах? — осведомился второй полицейский.

— Нет, я мормон, — с улыбкой отвечал старик.

— Что же тогда тут делают все эти монахини? — спросил первый полицейский, почесав затылок.

— Они мои жены, — последовал ответ.

— Ну и ну! Негр-мормон, у которого куча черных жен-монахинь. А дети откуда? У вас часом не приют?

— Нет, это все мои дети, и я воспитываю их, как только позволяет мне Господь.

Полицейские мрачно уставились на него. У них возникло подозрение, что старик просто валяет дурака.

— Вы хотите сказать: внуки, — поправил его первый полицейский.

— Вернее, правнуки, — уточнил второй.

— Нет, они зачаты от семени чресел моих.

Полицейские выпучили на него глаза.

— Сколько же тебе лет, дед? — спросил первый.

— Если я не ошибаюсь, мне сто лет.

Тут полицейские уставились на него, разинув рты. Из глубины дома доносились крики и хохот детей и голоса потише — это мамаши предлагали им замолчать. Перебивая запах варева, в кухню заползал иной запах настолько знакомый, что полицейские стали теряться в догадках, откуда же они его так хорошо знают.

Черный толстяк зашевелился на полу, и полицейский привел свое оружие в состояние боевой готовности. Толстяк перекатился на спину и лежал, поглядывая то на полицейского, то на старика.

— Папа, он меня ударил, — промычал он слюнявым ртом.

— Папа сейчас прогонит плохих людей, и ты будешь играть, — проговорил старик, благожелательно глядя на кретина.

— Папа? — повторил полицейский, удивленно моргая. — Он тоже твой сын?

Внезапно второй полицейский щелкнул пальцами и воскликнул:

— Это же дурдом!

— Господь создал всех нас, — кротко напомнил ему преподобный Сэм.

— Если верить тебе, то эти пять десятков чертенят создал как раз ты, — возразил полицейский.

— Я лишь был инструментом Создателя.

Тут первый полицейский вспомнил, почему они вообще здесь оказались.

— У тебя в окне, дядя, плакат, приглашающий плодородных женщин. Разве их у тебя мало?

— У меня их только одиннадцать. А надо двенадцать. Одна умерла. Ей нужно подыскать замену.

— Кстати сказать, у тебя еще один плакат. Организация похорон. Что это?

Старик посмотрел на него с чем-то похожим на удивление.

— Ну да, я организовал ее похороны.

— Но этот плакат торчит тут не один год. Я это прекрасно помню.

— Правильно, — сказал старик. — Все мы рано или поздно умрем.

Полицейский снял фуражку и почесал свою светловолосую голову. Он вопросительно посмотрел на напарника.

— Лучше подождем сержанта, — сказал тот.

Когда подоспело подкрепление во главе с сержантом, они обнаружили, что прочие помещения дома мало чем отличаются по сохранности и чистоте от кухни. Пузатые печки, установленные на листах ржавого железа в холлах этажей, обеспечивали тепло. Лампы были самодельные, изготовленные из пустых бутылок из-под виски. Жены спали на тюфяках, по шесть в каждой комнате. Далее располагалась комната преподобного, где имелись двойная кровать, ночной горшок и кое-что еще. На втором этаже была большая комната, окна которой были наглухо заклеены бумагой. Весь пол был устлан хлопком в фут толщиной. На этих останках от набивки матрасов спали дети.

Когда прибыло подкрепление, дети как раз обедали. Трапеза состояла из тушеных свиных ножек с потрохами — их-то и готовил кретин Бубер в котле. Все это было поровну разлито в три длинные корыта, стоявшие в большой комнате на первом этаже. Дети лакали на четвереньках, как поросята.

Всего там детективы насчитали пятьдесят ребятишек не старше десяти лет и в целом вполне здорового вида. Они были весьма упитанные, но у некоторых на головах были следы парши. Кое у кого из десятилетних половые органы выглядели великоватыми для такого возраста.

Монахини же собрались в большой комнате за голым столом. Они деловито перебирали деревянные четки и пели псалмы мелодичными голосами. Получалось на удивление гармонично, хотя слова разобрать было невозможно.

Кретин валялся на спине на щербатом полу кухни. Голова его была замотана грязной белой тряпкой с пятнами йода. Он мирно спал, и его храпение напоминало крики, доносящиеся откуда-то из под воды. Мухи и комары самых разных размеров угощались слюной, что вытекала из его изуродованного рта, явно предпочитая ее остаткам рагу.

Преподобный Сэм находился в маленькой комнате, которую он называл своим кабинетом. Его допрашивали с пристрастием все двенадцать полицейских. Преподобный Сэм отвечал на вопросы вежливо и невозмутимо. Да, он действительно священник. Кем посвящен в сан? А Всевышним, кем же еще? Да, монахини — это его жены. На вопрос, как объяснить, что вообще-то монахини дают обет целомудрия, он отвечал, что монахини бывают белые и черные. Какая разница? А такая, что о белых монахинях печется церковь, обеспечивая их пищей и кровом, черным же монахиням приходится, так сказать, заботится о себе самим. Но ведь религия воспрещает монахиням вступать в брак или в какие бы то ни было половые сношения. Верно, но монахини собственно все девственницы. Как же они могут быть девственницами, если родили ему полсотни детей? A-а тут штука тонкая, и им, полицейским, постоянно пребывающим в мире греха, наверное, трудно понять, что утром его жены просыпаются девственницами, а когда наступает ночь, под ее покровом они выполняют свои супружеские обязанности. Значит, по-твоему, получается, что они утром девственницы, днем монахини, а ночью мужние жены? Если угодно, то можно сказать и так, просто не надо забывать, что у каждого человека есть два естества — физическое и духовное, и неизвестно, какое главнее. Можно лишь, благодаря жесткой дисциплине, держать их раздельно. Так он и поступает со своими женами. Почему его дети ходят голыми? Так удобнее, да и одежда стоит денег. А почему не едят, как люди, за столом, ножами и вилками? Ножи и вилки опять же стоят денег, а корыта куда удобнее. Белые джентльмены, блюстители порядка, должны понять, что он имеет в виду.

Белые джентльмены и блюстители порядка покраснели все до одного. Сержант, — а вопросы задавал в основном он, — попробовал сменить тактику. Зачем еще одна жена? Преподобный Сэм удивленно взглянул на него из-под полуопущенных век. Странный вопрос, сэр. Неужели надо на него отвечать? И снова сержант покраснел. Слушай, дядя, мы не шутим. И я тоже, уверяю вас, сэр. Так что же случилось с последней? С которой последний? Да с той, что умерла. Она умерла, сэр. Как, черт возьми, умерла? Насмерть, сэр. Причина? Так захотел Господь. Слушай, дядя, ты доиграешься. Говори: отчего она умерла — от болезни, недуга, приступа? Рожала и умерла, сэр. Сколько, ты говорил, тебе лет? Вроде бы сто, сэр. Ладно, пусть сто, так что же ты с ней сделал? Похоронил. Где? В земле. Слушай, дядя, ты законы знаешь: где у тебя разрешение на похороны? Есть законы для белых, сэр, и есть законы для черных, сэр. Ладно, ладно, законы идут от Бога. Да, но есть белый Бог и есть черный Бог, сэр.

Сержант потерял всякое терпение. Полицейские продолжали расследование без помощи преподобного Сэма. Вскоре они установили, что деньги на жизнь достают женщины, которые ходят монахинями к Гарлему и собирают пожертвования. В подвале они также обнаружили три подозрительных холмика, разворошив которые, увидели останки трех женщин.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В Гарлеме было два часа ночи и очень жарко. Те, кто не чувствовал жары сам, мог догадаться о не по тому, как вели себя люди. Тела находились в движении, железы выделяли секреты, мозги стрекотали в черепных коробках, словно зингеровские швейные машинки. Никто не хотел уступить своего. Лишь один был явно не у дел. Белый фраер.

Он стоял в углублении входа в магазин «Юнайтед тобэко» на северо-западном углу 125-й улицы и Седьмой авеню и смотрел, как на противоположной стороне, в закусочной в здании отеля «Тереза», резвятся мальчики. Стеклянная дверь была раздвинута, и прилавок был виден с улицы.

Белого возбуждали мальчики. Они были черными и в основном свеженькими. У них были распрямленные волосы, гладкие, как шелк, и волнистые, как море, длинные накладные ресницы, подкрашенные глаза и полные губы в коричневой помаде. Глаза смотрели нагло, откровенно, бесстыдно, порочно, алчно, как у гурманов с дурными наклонностями. У них были пастельные тонов брюки в обтяжку, спортивные рубашки с короткими рукавами, обнажавшими черные руки. Одни сидели у стойки на табуретах, другие облокачивались им на плечи. Голоса вибрировали, тела тоже. Они призывно шевелили бедрами и закатывали глаза. На коричневых потных лицах сверкали белозубые улыбки, глаза заволакивало дымом от сигарет. Они легонько касались друг друга кончиками пальцев, восклицая легким фальцетом: «Крошка…» Их жесты были плотоядны, непристойны, дерзки, красноречиво свидетельствовали о тех оргиях, что бушуют в их мозгах. Жаркая гарлемская ночь сулила любовь.

Белый жадно следил за ними. Он подрагивал всем своим телом так, словно стоял на муравейнике. Тело дергалось в самых неожиданных местах — тик на лице, судорога в правой ноге. Брюки сделались темными в промежности. Он прикусил язык, один глаз выпучился. Кровь играла. Он уже не мог держать себя в руках. Он сделал шаг и покинул свое убежище.

Поначалу никто не обратил на него внимания. Еще один светловолосый белый в серых летних брюках и белой спортивной рубашке. На этом перекрестке по вечерам такие попадаются часто. На всех четырех углах стояло по яркому фонарю и поблизости всегда имелись полицейские. Белые были здесь в такой же безопасности, как и на Таймс-сквер. Более того, здесь их ждали куда больше.

Но белый мужчина почему-то имел вид виноватый и испуганный. Он устремился через улицу, словно мотылек на огонь. Он двигался боком, словно краб, как бы подставляя всепоглощающему пламени страсти лишь часть тела. Он так загляделся на развеселых мальчиков, что чуть было не угодил под такси, шедшее на большой скорости в восточном направлении. Взвизгнули тормоза, и черный шофер сердито крикнул:

— Ну что, козел, петухов не видел?

Белый прыгнул на тротуар. Лицо его пылало. Все петушки, как один, уставились на него.

— О-о! — крикнул фальцетом один из них — Леденчик!

Человек дернулся, отскочил на край тротуара.

— Не беги, мамочка, — услышал он голос. Белые зубы ослепительно сверкали за толстыми коричневыми губами. Белый опустил глаза и, продолжая двигаться по кромке тротуара, завернул за угол 125-й улицы и вышел на Седьмую авеню.

— Вы поглядите, как она покраснела, — услышал он хихикающий голос.

Белый смотрел прямо перед собой, словно не замечая весельчаков в баре, но когда он дошел уже до конца его длинной стойки, большой, грузный и совершенно серьезный человек, сидевший между двух пустых стульев, стал подниматься, чтобы уходить. Воспользовавшись тем, что внимание было отвлечено, белый устремился к месту, которое он освободил, и сел.

— Кофе! — громким, но сдавленным голосом произнес он. Ему хотелось дать понять всем вокруг, что ничего, кроме кофе, ему не требуется.

Бармен понимающе кивнул.

— Я знаю, что вам нужно.

Белый нашел в себе смелость взглянуть в наглые глаза бармена и ответил:

— Только кофе, и больше ничего.

На губах бармена возникла пренебрежительная усмешка.

Белый заметил, что они тоже были накрашены коричневой помадой. Он исподтишка покосился на других «красоток» у стойки. Их крупные мягкий коричневые губы выглядели на редкость соблазнительно.

Бармен решил напомнить о своем существовании.

— Котлетки? — произнес он хриплым непристойным шепотом.

Белый дернулся, как испуганная лошадь.

— Я ничего не хочу есть.

— Я понимаю.

— Кофе.

— И котлетку?

— Без молока.

— Черную котлетку. Ой, все вы, белые, одинаковы.

Белый решил избрать тактику невинности. Он сделал вид, что понятия не имеет, на что намекает бармен.

— Это что, дискриминация? — буркнул он.

— Боже упаси. Значит, котлетку, вернее, черный кофе. Сию же секундочку!

На свободное сиденье рядом с белым опустился молодой человек и положил ему руку на бедро.

— Пойдем со мной, мамочка.

Белый отпихнул руку, окинув его надменным взглядом.

— Мы разве знакомы?

— Можем познакомиться, — ухмыльнулся его собеседник.

— Не приставай к моим клиентам, — крикнул юноше бармен из-за кофейной машины.

— Вот, значит, какие дела? — откликнулся тот, давая понять, что у него с барменом есть контакт.

— Господи, что происходит? — пробормотал белый.

Бармен подал ему кофе и тихо проговорил:

— А то вы не понимаете!

— Это что за тип?

— Разве они не прелесть?

— Кто?

— Эти наши горячие котлетки?

Белый снова покраснел. Нервной рукой он поднял чашку к губам, но рука так дрожала, что кофе капало на стойку.

— Не надо волноваться, — успокоил его бармен. — Дело в шляпе. Платите деньги и выбирайте.

С другой стороны на свободный табурет опустился еще один чернокожий. Худой, с продолговатым гладким лицом. На нем были черные брюки, черная рубашка с длинным рукавом и с черными пуговицами и яркая красная феска. Вокруг фески была черная широкая лента с белыми буквами — «Власть черным». Его можно было бы счесть черным мусульманином, если бы не то обстоятельство, что черные мусульмане избегали подобных компаний и никогда не заходили в этот бар. Книжный магазин на Седьмой авеню, где черные мусульмане проводили свои митинги, был закрыт со вчерашнего вечера, а их церковь была за девять кварталов отсюда, на 116-й улице. Но парень был черен и одет, как одевались черные мусульмане. Наклонившись к белому, он прошептал ему на ухо:

— Я знаю, что вам надо.

Белый, услышав это, решил: все они говорят на своем тайном языке. Ему хотелось лишь одного: оказаться в постели с одним из этих юношей, сорвать с себя одежду и отдаться страсти. От этой мысли он сделался мягким, как воск, кости словно растворились, голова пошла кругом. Больше ни о чем ему думать не хотелось. Но бармен и этот ужасный негритос мешали, охлаждали его пыл. Он вдруг рассердился.

— Оставьте меня в покое, я сам знаю, что мне надо, — буркнул он.

— С пылу с жару, — сказал черный сосед.

— Котлетки, — вторил ему бармен.

— Скоро завтрак, — сказал сосед. — Клиент хочет хорошей пищи. Без косточек.

Сердитым движением белый вынул из заднего кармана бумажник. Из толстой пачки банкнот он извлек десятку и бросил ее на прилавок.

Все вокруг уставились на десятку и на сердитое раскрасневшееся лицо белого клиента.

Бармен окаменел. Не притронувшись к купюре, он спросил:

— А помельче не найдется?

Белый стал шарить в карманах. Бармен и чернокожий в феске украдкой переглянулись. Поиски белого закончились ничем.

— Мельче нет, — сообщил он.

Бармен взял десятку, похрустел ею, потом посмотрел на свет. Удовлетворенный, он бросил ее в ящик кассы, затем стал набирать сдачу. Он шлепнул деньги на стойку перед белым, и подавшись к нему, прошептал:

— Можете идти с ним. Тут все безопасно.

Белый покосился на своего черного соседа. Тот подобострастно улыбнулся. Белый стал собирать сдачу. Там не хватало пяти долларов. Держа деньги в руке, он взглянул в глаза бармену. Тот смело встретил его взгляд, пожал плечами и облизнул языком губы. Белый улыбнулся сам себе, почувствовал прилив уверенности.

— Котлетки, — подтвердил он.

Черный, сидевший рядом, встал и пошел, всей своей пластикой напоминая старого преданного слугу-негра. Он двинулся по Седьмой авеню мимо входа в отель «Тереза», а белый отправился следом, быстро поровнялся с ним, и они пошли рядом, о чем-то мирно беседуя: чернокожий, одетый в черное и в красной феске с черной лентой, на которой белыми буквами было выведено: «Власть черным» и светловолосый белый в серых брюках и белой рубашке.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Место, где 125-я улица пересекает Седьмую авеню — это гарлемская Мекка. Для обыкновенного гарлемца обосноваться там — все равно что попасть на землю обетованную, даже если он обосновался на тротуаре.

125-я улица соединяет мост Трайборо на востоке с бывшим гудзоновским паромом в штат Нью-Джерси на западе. Городской автобус курсирует по ней с интервалом в десять минут. Белые автомобилисты, пользующиеся мостом Трайборо, чтобы попасть из Бруклина, Квинса, или Бронкса к парому, Бродвею или прочим точкам проезжают через Гарлем, вместо того, чтобы ехать через Ист-сайд-драйв.

Седьмая авеню идет от северной части Центрального парка к мосту на 155-й улице, через который автомобилисты, следующие на север в округ Уэстчестер и дальше, пересекают Гарлем-ривер и попадают в Бронкс и Гранд-Конкорс. Автобусы, обслуживающие Пятую авеню, курсируют по этому отрезку Седьмой и выезжают на Пятую авеню через 110-ю улицу у Центрального парка и далее следуют по Пятой до Вашингтон-сквер.

В связи с этим большое количество белых — в автомобилях или на автобусах — ежедневно посещает этот уголок Гарлема. Более того, большинство коммерческих заведений — магазины, бары, рестораны, театры, — также принадлежат белым.

Но все равно это Мекка чернокожих. Там все их, родное — смех, голоса, жара, пульс жизни города, где есть драмы и мелодрамы. Тут живут их надежды, планы, тут возносятся их молитвы и раздаются протесты. Они тут менеджеры, клерки, таксисты, клиенты, покупатели, они здесь работают, но хозяева тут не они. Поэтому вполне естественно, что белым небезразлично, как ведут себя черные — ведь владеют всем этим они, белые. Впрочем, эта самая собственность белых доставляет удовольствие черным. У них есть прошлое, есть настоящее и они надеются на будущее.

Вот старый отель «Тереза», где величайшие представители мира чернокожих останавливались в номерах люкс, выходящих на разделенную зеленым бульваром Седьмую авеню, где в большом обеденном зале или в уютном полумраке бара можно было видеть самых знаменитых певцов, джазовых музыкантов, политиков, университетских профессоров, боксеров, рэкетиров, сутенеров И проституток. Память подсказывает такие имена, как Джозефина Бейкер, Флоренс Миллс, Лейди Дей Боджанглс Билл Робинсон, Берт Уильямс, Чик Уэбб, Лестер Янг, Джо Луис, Генри Армстронг, конгрессмены Доусон и Де Прист, преподаватели и просветители Букер Т. Вашингтон и Чарлз Джонстон, писатели Бад Фишер, Клод. Маккей и Каунти Каллен, а также многие, многие другие, — всех не перечислишь. И еще их белые друзья и спонсоры — Карл Ван Вехтен, Ребекка Уэст, Додд, Додж, Рокфеллер. И еще актеры всех цветов кожи, и среди них незабываемые Канада Ли и Джон Гарфилд.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Автомобилисты, следовавшие по 125-й улице от моста Трайборо в западном направлении, могли видеть оратора на платформе старого военного грузовичка, стоявшего у желтого фонаря на углу Второй авеню. Рядом с грузовичком виднелся плакат: «КУРИНОЕ СТРАХОВАНИЕ АВТОМОБИЛЕЙ. СИМУР РОЗЕНБЛЮМ». У проезжавших не было ни времени, ни охоты разбираться с этими странностями. Белые автомобилисты были уверены, что оратор рекламирует страховую компанию Симура Розенблюма. В этом не было ничего удивительного. Эпитет «куриное» вполне мог восходить к популярному в Гарлеме выражению «куриная езда». Именно так водили машины многие гарлемцы.

На самом же деле это была часть прежнего плаката, сообщавшего о «курином кафе», каковое успело разориться и закрыться за несколько месяцев до этого, и новая вывеска была просто повешена поверх старой. Оратор и не думал рекламировать страхование автомобилей, к которому он имел столь же отдаленное отношение, как и к куриной кухне. Просто он выбрал именно этот перекресток, надеясь, что тут его не потревожит полиция.

Оратора звали Маркус Маккензи и он был серьезным молодым человеком. Он был молод, строен и пригож и в то же время серьезен, как методистский священник, стоявший одной ногой в могиле. Маркус Маккензи надеялся спасти мир. Но сперва было необходимо решить Негритянскую Проблему. Маркус Маккензи был уверен: обе цели могут быть достигнуты через братское единение людей. Он собрал группу молодых белый и черных, чтобы пройти маршем по 125-й улице с востока на запад — от Второй Авеню до Конвент-авеню. Он готовил этот марш более чем полгода. Он начал подготовку в прошлом декабре. сразу после возвращения из Германии, где два года отслужил в армии США. В армии он освоил все необходимые приемы. Отсюда военный грузовик. Командовать народом лучше с платформы грузовика. Собственно для того-то они и существуют. С возвышения лучше руководить. Кроме того, в машине будут все необходимые вещи для оказания первой помощи: плазма, хирургические инструменты, нитки из кошачьих кишок для наложения швов, средство от змеиных укусов, которое, как он надеялся, будет столь же эффективно при оказании помощи укушенным крысами, которых в Гарлеме хоть отбавляй, были там также плащи на случай дождя и черный грим — если потребуется, его белые сторонники оперативно загримируются под чернокожих.

Многие из молодых демонстрантов были одеты в шорты и тенниски. Как-никак стоял июль. Пятнадцатое число, день памяти Ната Тернера. Всего собралось сорок восемь человек. Это было, конечно, не много, но Маркус верил: из маленьких желудей вырастают могучие дубы. Он давал своим людям последнее бурное напутствие: стоял на платформе и говорил в мегафон. Впрочем, останавливались послушать его и прохожие — больно звучно разносился молодой голос. В основном это были местные — и черные, и белые, поскольку к востоку от 125-й улицы был район смешанного проживания. Его слушали пожилые люди, главы семейств, и двадцатилетние парни. Были там проститутки, педерасты, карманники и домушники, мошенники, наводчики, сутенеры, в изобилии населявшие эти места — они все обслуживали железнодорожный вокзал, находившийся совсем неподалеку. Но эта категория человечества не вызывала снисхождения у Маркуса.

— Братская любовь, — это величайшее благо для человечества, — вещал он. — Братство! Оно питательнее, чем хлеб. Оно согревает лучше вина. Оно доставляет куда большее наслаждение, чем секс, убаюкивает надежней, чем колыбельная, приносит больше пользы, чем наука, и исцеляет вернее, чем медицина. — Метафоры, возможно, не отличались убедительностью и образы выглядели несколько ходульно, но Маркус не получил хорошего образования. Впрочем, искренности ему было не занимать. Ее было столько, что у слушателей начинало щемить душу. Она покоряла любого, до кого долетали его призывы. — Любовь человека к человеку! Поверьте, она сильнее, чем все религии мира вместе взятые. Она крепче, чем объятия всех богов. Это величайшее…

Никто не возражал. Эмоциональность его выступления не оставляла места сомнениям. Но один пожилой чернокожий, в серьезности не уступавший Маркусу, вдруг поинтересовался, выразив своим вопросом то, что волновало всех остальных:

— Так-то оно так, сынок. Но вот как эта самая любовь может сработать?

— Мы устроим марш! — звенящим голосом воскликнул Маркус.

Трудно сказать, являлось ли это ответом на вопрос старика, но это было ответом на размышления самого Маркуса Маккензи. Он очень долго думал над этим вопросом. Получалось так, что вся его жизнь являлась одним большим ответом. Он сохранил детские воспоминания о Детройтских беспорядках в том самом 1943 году, когда

Соединенные Штаты сражались против иных форм расизма, имевших место в чужих странах. Но тогда он был слишком мал, чтобы осознать этот иронический поворот истории. Он только помнил, как его отец постоянно выходил и возвращался в их квартиру в гетто, помнил крики и выстрелы на улице, помнил, как его старшая сестра сидела в гостиной их квартиры, где двери были заперты, а окна закрыты ставнями, и смотрела на входную дверь, а на коленях у нее лежал большой черный револьвер. Ему было тогда четыре года, а ей семь. Они были в квартире одни все то время, пока их отец вызволял других чернокожих из полиции. Мать их умерла. Когда Маркус настолько повзрослел, что научился отличать Юг от Севера, он просто пришел в ужас. В основном из-за того, что Детройт находится на дальнем-предальнем севере. А между тем он, Маркус, сносил все те же обиды и унижения, как и его черные собратья на Юге. Всю свою жизнь он прожил в трущобах для черных, ходил в школу для черных, а окончив ее, получил типичную работу для черных на фабрике. Затем его призвали в армию и отправили в Германию. Там-то он и освоил технику марша, хотя вообще-то служил санитаром в родильном отделении американского военного госпиталя в Висбадене. Служить ему было очень одиноко: других негров в госпитале в ту же смену не оказалось. Он читал Библию и думал, думал. К нему очень неплохо относились и белые врачи с медсестрами и будущие матери, в основном жены офицеров, многие с Юга. Он знал, что в армии интеграция черной и белой расы была минимальной. Негритянская Проблема существовала там точно так же, как и повсюду. Но лично к нему относились неплохо. Маркус пришел к выводу, что все будет хорошо, если черные и белые хорошенько узнают друг друга. Он вообще-то не отличался большими интеллектуальными способностями и получил эту работу исключительно из-за привлекательной наружности. Он был высок, строен, кожа у него была темно-коричневая, а лицо продолговатое. Карие глаза, короткие волосы, у корней прямые. Он всегда был очень серьезен, не позволяя себе никаких фривольностей. Проведя два года в армии, общаясь по службе большей частью с белыми, которые относились к нему хорошо, много времени проводя за чтением Нового и Старого заветов, Маркус пришел к выводу, что христианская любовь и есть решение Негритянской проблемы. Кроме того, он узнал, что такое марши. Некоторое время он лелеял надежду вернуться в Соединенные Штаты и утвердить идею христианской любви во всех американцах. Потом выяснилось, что доктор Мартин Лютер Кинг уже опередил его на этом поприще. Тогда он стал искать что-нибудь другое, не менее грандиозное.

Демобилизовавшись, он поехал в Париж и решил жить там, пока не истратил все деньги. Так поступали очень многие, служившие в американской армии в Европе. Он снял номер в отеле на рю Шаплен недалеко от бульвара Распай и Монпарнаса, в двух шагах от Дома и Ротонд. Он делил номер еще с одним негром-отставником. Отель был популярен у демобилизованных солдат-негров отчасти из-за местоположения, отчасти из-за того, что вокруг работала армия проституток, подчинявшаяся столь же строгой дисциплине, какая была в настоящей армии. Там он общался исключительно с такими же демобилизованными — они узнавали друг друга с первого взгляда, независимо от того, встречались раньше или нет. Они создавали своеобразный клуб, они говорили на одном языке, ели одну пищу, ходили в одни и те же места: в дешевые ресторанчики днем, а вечером в кинотеатр или в Розочкин Курятник. Они собирались у кого-то в номере и обсуждали, что происходит дома, в Америке. В основном речь шла о собратьях, которым улыбнулась удача и они разбогатели, не без помощи Негритянской Проблемы. Большинство из них не имело никакого специального образования, не владело никакими профессиями. Но они очень хотели отыскать для себя золотую жилу, не сомневаясь, что Негритянская Проблема послужит хорошим толчком, чтобы заполучить выгодные места на государственной службе или в частном бизнесе. Нужна была лишь начальная идея. «Поглядите на Мартина Лютера Кинга! Что он такого сделал?» — «Он разбогател! Вот что!» Но Маркус не любил цинизма. Он считал это святотатством. Он был на редкость чист сердцем и душой. Он хотел, чтобы негры распрямились. Он мечтал вывести их из пропасти в землю обетованную. Беда его состояла в том, что он не был умен.

Затем однажды вечером в баре Розочки он познакомился со шведкой Биргит, которая была знаменитой производительницей стеклянных изделий, и заходила к Розочке посмотреть на черных братьев. Биргит и Маркус нашли друг в друге родственные души. Они оба были людьми серьезными, ищущими и очень глупыми. Но она научила его братской любви, хотя и вкладывала в это понятие не совсем тот смысл, что он, у нее было немало черных братьев-любовников и со временем она стала большой поборницей братской любви. Но у Маркуса возник светлый образ всеобщего Братства.

В тот вечер, когда Маркус познакомился с Биргит, он отказался от идеи христианской любви. Розочка располагалась за большим столом, откуда хорошо просматривались и вход, и бар, и танцплощадка. Вокруг нее вились лизоблюды и приживалы. Она восседала, словно наседка, окруженная выводком мокрых утят и цыплят. Она увидела, что и Маркус, и Биргит — оба люди серьезные и ищущие, и познакомила их. На одном конце длинного стола белый толстяк-эрудит, приехавший в отпуск из Африки, где ор преподавал, распространялся об экономике молодых африканских государств. Чувствуя, что этот тип пользуется слишком большим вниманием Биргит и не зная о ее склонности к братской любви, Маркус заволновался. Он поспешил перевести разговор с африканской экономики на Негритянскую Проблему в США, на которой он собаку съел. Он был готов съесть еще одну собаку ради Биргит. Он не знал, что она и без того положила на него глаз. Внезапно он перебил оратора. Он собирался говорить сам. С его груди свешивался золотой крестик. Христианская любовь буквально распирала его. «Ну, что это для вас означает?» — спросил он толстяка, собираясь ознакомить присутствующих со своими гениальными соображениями по данному вопросу. Но тот посмотрел сначала на крестик, потом на Маркуса и печально улыбнулся. «Для меня ровным счетом ничего, — признался он. — Потому как я еврей». И тогда Маркус оставил мысль о Христианской Любви. Когда Биргит отвела его к себе, он был готов для братской любви. Но он оставался серьезным.

Биргит увезла его с собой на юг Франции. Там у нее было неплохо налаженное производство изделий из стекла. Но Негритянская Проблема заинтересовала ее куда больше, чем стекло. Она оказалась превосходной аудиторией для сумасбродных идей Маркуса. Когда они не спали, то с жаром обсуждали пути разрешения Негритянской Проблемы. Как-то она заявила, что когда еще больше разбогатеет и прославится, то отправится на американский юг, устроит пресс-конференцию и объявит во всеуслышание, что живет с негром. Но Маркус не пришел в восторг от этой идеи. Он предпочитал держать Биргит в тылу, взяв на себя командование. Разумеется, между этими двумя столь безудержными личностями должны были возникать недоразумения. Но основное сводилось лишь к тому, как правильно стоять на голове. Биргит предложила свой вариант. Маркус его забраковал. Они поспорили. Он проявил упрямство. Она напомнила, что будет постарше, чем он. Он оставил ее и вернулся в Детройт. Она села в самолет, прилетела в Детройт и забрала его обратно во Францию. Тогда-то он и убедился в эффективности братской любви. Однажды он проснулся с мыслью о братстве. Оно должно было решить все его проблемы. В армии США он научился маршировать. Если сложить братскую любовь и марш, то дело будет сделано, мыслил Маркус.

Неделю спустя он и Биргит прилетели в Нью-Йорк и сияли номер в отеле «Техас» недалеко от вокзала на 125-й улице. Маркус занялся организацией Марша Братьев.

Теперь решающий момент настал: Биргит стояла рядом с ним на платформе грузовичка. Она вздернула свою полосатую широкую, в сборку, юбку, сшитую ее соотечественницей Катей; и гордо, с возбужденной улыбкой оглядела присутствующих. Но для собравшихся эта улыбка показалась скорее натужным оскалом шведской крестьянки в холодном сортире зимой. Биргит еле сдерживала свой экстаз при виде обнаженных черных рук и ног в янтарном свете фонарей. У нее были лицо шея и плечи скандинавской богини, но затем все было не так шикарно: плоская грудь, огромные бедра, ноги, напоминавшие телеграфные столбы. Она получала наслаждение от того, что находилась бок о бок с любимым человеком, который сейчас поведет черных отстаивать свои гражданские права. Она любила цветных людей. Эта любовь светилась в ее голубых глазах. Когда же ее взгляд падал на белых полицейских, на губах появлялась презрительная усмешка.

Когда марш вот-вот должен был начаться, появились патрульные машины. Полицейские смотрели на мужчину и женщину на открытой платформе грузовика. Они смотрели на них, поджав губы, но никаких действий не предпринимали. У Маркуса имелось официальное разрешение.

Демонстранты построились в колонну по четыре человека на правой стороне улицы. Они должны были двинуться в западном направлении. Грузовик возглавлял процессию. Замыкали ее две полицейские машины. Еще три размещались через равные интервалы на улице от начала марша до вокзала. Несколько других курсировали в потоке машин — двигались сначала на запад, потом сворачивали на север у Леннокс-авеню, двигались на восток по 126-й и возвращались на 125-ю через Вторую авеню, а потом начинали все сначала. Начальство не хотело беспорядков в Гарлеме.

— Шагом марш! — скомандовал Маркус.

Черный юноша, сидевший за рулем грузовика, включил сцепление. Белый юноша, сидевший рядом, поднял вверх соединенные в пожатье руки в знак братства. Старый военный грузовичок дернулся и поехал. Сорок восемь черно-белых демонстрантов двинулись за ним, черно-белые руки-ноги мелькали в свете желтых фонарей. Шелковистые и курчавые головы поблескивали в янтарном зареве. Маркус тщательно отбирал участников — черные были черные, как смоль, белые — белые, как снег. Контрастное сочетание черного и белого создавало иллюзию обнаженности. Сорок восемь молодых людей, марширующих в такт, создавали иллюзию оргии. Зрелище черной и белой плоти на оранжевом фоне наполняло черных и белых зрителей чувством странного возбуждения. Останавливались машины, белые выглядывали из окон. Черные пешеходы улыбались, смеялись, выкрикивали что-то ободряющее. Было такое впечатление, словно невидимый оркестр грянул «Диксиленд». Цветные на тротуарах подпрыгивали и вопили, словно сошли с ума все разом. Белые женщины в проходящих автомобилях визжали и махали руками. Их мужчины наливались краской, словно омары. Полицейские машины включили сирены, чтобы расчистить проезжую часть, но это лишь привлекало прохожих.

Когда демонстранты поровнялись с вокзалом у Парк-авеню, к сорока восьми демонстрантам присоединился хвост из приплясывающих, хохочущих, вопящих черных и былых добровольцев. Из зала ожидания вокзала выходили черные и белые и глядели во все глаза на удивительное зрелище. Черные и белые выходили из баров, из темных вонючих подъездов и подворотен, из блошиных отелей, из кафе, из закусочных, из бильярдных, — педерасты, проститутки, завсегдатаи баров, а также самые рядовые граждане, зашедшие перекусить. Честные обыватели, заглянувшие в поисках острых ощущений, воры и бандиты, выискивающие жертв, — все смешались воедино, глядя на этот карнавал. Ночь выдалась жаркая. Одни были пьяны, другие маялись от тоски. Они вливались в демонстрацию в убеждении, что она направляется на религиозное собрание, половую оргию, бал гомосексуалистов, пивной фестиваль, бейсбольный матч. Белые привлекали черных. Черные манили белых.

Маркус глянул со своего командного пункта и увидел, что вокруг бушует черно-белое людское море. Он ликовал. Он добился своего. Он не сомневался, что людям нужно лишь одно: шанс узнать и полюбить друг друга.

Он ухватил Биргит за бедро и прокричал:

— Дело сделано, малютка! Ты только полюбуйся. Завтра обо мне напишут все газеты.

Она посмотрела на бурлящую толпу и, любовно поглядев на Маркуса, проговорила:

— Милый, какой ты умный. Это же прямо Вальпургиева ночь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Детективы-негры Могильщик Джонс и Гробовщик Эд Джонсон совершали последний круг по Гарлему в своем черном старом плимуте с неслужебным номером, который они использовали в служебных целях. Днем, может быть, машину кое-кто сумел опознать, но ночью она была неотличима от многочисленных помятых, обшарпанных, старых черных колымаг, находящихся в собственности гарлемцев. Они тихо ехали по 123-й улице в западном направлении с потушенными огнями, как они делали всегда в темных проулках. Несмотря на свой обшарпанных вид, машина двигалась почти бесшумно, мотор работал ровно, не издавая лишних звуков. Машина напоминала призрак: невидимая с невидимыми пассажирами. Пассажиры казались невидимками по двум причинам. Во-первых, их кожа была черна, как ночь, во-вторых, они были одеты в черные костюмы и черные рубашки с расстегнутыми воротничками. Хотя все гарлемцы из-за жары ходили в рубашках, детективы носили пиджаки, чтобы прятать под ними большие, с никелированными рукоятками револьверы 38-го калибра. Они держали их в кобуре слева подмышкой. В темноте они оба видели, как кошки, но их было различить очень трудно, и слава Богу, потому что иначе торговцы грехом застеснялись бы их присутствия и понесли бы такие чудовищные убытки, что были бы вынуждены существовать на пособие по безработице.

Собственно Гробовщика с Могильщиком не особо волновала проституция, не имеющие лицензии клубы, торговцы спиртным, мелкое жульничество, воровство. Им было плевать на педерастов: если они никому не причиняли вреда, то могли педерастировать сколько душе угодно. Гробовщик с Могильщиком не считали себя арбитрами в сексуальных вопросах. Кому что нравится. Лишь бы не возникало проблем.

Если белые остолопы посещали Гарлем в поисках удовольствий, они должны были программироваться на такие неприятности, как шанс схватить триппер или риск остаться без кошелька. Гробовщик и Могильщик относились к этому спокойно. Их долг был оберегать жителей и гостей Гарлема от насилия.

Они ехали по темной улице с выключенными огнями, чтобы застать врасплох бандитов, грабителей, насильников, убийц.

Они знали, что если попробуют не допускать белых в Гарлем с наступлением темноты, то первыми на них набросятся проститутки, сводники, содержательницы публичных домов, хозяева ночных баров, большинство из которых платили дань их коллегам из полиции.

Гарлем был удивительно тих и мирен для такой душной ночи. Никаких погромов, никаких убийств. Лишь украдено несколько машин, что опять же не интересовало Гробовщика с Могильщиком, и парочка домашних скандалов с поножовщиной. Никаких причин волноваться.

— Тихая ночка, — удовлетворенно пробурчал Гробовщик, сидевший справа от водителя.

— Постучи по дереву, — откликнулся водитель, он же Могильщик, лениво держась за руль одной рукой.

— В этой жестянке нет дерева.

— А как же бейсбольная бита, которой тот тип лупил свою супругу?

— Черт, да их же теперь делают из пластика. Жаль, мы не оторвали ему башку.

— Ладно, таких вокруг хоть пруд пруди. Следующего я арестую.

— Как тебе вон тот?

Могильщик глянул перед собой и увидел, как впереди бежит человек во всем черном и в красной феске. Человек не мог заметить их приближения, но все равно бежал, словно скрываясь от погони. Пара серых брюк была переброшена через одну его руку, отчего штанины на ходу болтались в воздухе, словно они тоже бежали, причем чуть-чуть быстрее, чем тот, кто их нес.

— Ты посмотри, как несется этот парень. Словно бежит по раскаленной крыше.

— Может, задать ему пару вопросов? — осведомился Гробовщик.

— Зачем? Чтобы услышать наглую ложь? Тот белый, которому принадлежали брюки, зря их снимал.

Эд Гробовщик хмыкнул и сказал:

— Но ты же сам сказал: следующего задержим.

— А ты сказал, что ночка тихая. Пусть она и останется тихой. Подумаешь, невидаль: черный братец украл штаны у белого, который трахает где-то черную шлюху.

Они расслабились. Они были спокойны. Они не собирались гоняться за брюками белого болвана, который позволил, чтобы их у него украли. Они знали немало историй, когда белый фраер снимал брюки, вешал их на стул, оставив в кармане бумажник и входил в комнату к девке.

— Если ты отправился трахаться, самое главное — решить, где держать деньги, — изрек Гробовщик.

— Все очень просто, — сказал Могильщик. — Излишки оставляй дома.

— Чтобы на них наложила лапу старуха? Это то же самое.

Пока они балагурили, человек в красной феске скрылся из вида. Внезапно Эд буркнул.

— Тишина вся кончилась.

В тусклом свете фонаря из темноты материализовался белый с непокрытой головой. Он пытался бежать туда же, куда и негр в красной феске. Но ноги у него заплетались, словно он крепко выпил. Они отчетливо видели его ноги, потому что он был без штанов. Впрочем, и трусов на нем тоже не было, и все желающие могли полюбоваться его ягодицами, видневшимися из-под подола белой рубашки.

Могильщик включил фары и нажал на акселератор. Машина подъехала к белому без штанов и со скрежетом остановилась. Два дюжих детектива одновременно выскочили с двух сторон, словно бродяги с движущегося товарного поезда. В тишине послышался гулкий топот их больших ботинок, и они сровнялись с шатающимся незнакомцем. Подошедший спереди Могильщик вытащил фонарик. Движение получилось стремительным и грозным. Свет упал на лицо белого. Могильщик резко выпрямился. Подбежавший сзади Гробовщик схватил человека за руки.

— Держи его, — говорил Гробовщик, выуживая свой полицейский значок и направляя на него фонарик. — Мы из полиции. Не надо бояться. Все в порядке.

Он говорил и чувствовал, что говорит чушь. Вся грудь белого была в крови. Кровь хлестала на рубашку из раны на шее. У него была повреждена яремная вена.

Белый дернулся в конвульсиях и стал оседать на землю. Гробовщик держал его под руки. Он не видел, что тот истекает кровью и потому спросил:

— Что там с ним?

— Перерезано горло.

Рот белого был стиснут так, словно удерживал за зубами жизнь. Через короткие промежутки из разреза выбивалась новая струя крови. Кровь также капала из носа. Глаза начали стекленеть.

— Положи его на спину, — сказал Могильщик.

Гробовщик осторожно опустил человека на грязную мостовую. Детективы понимали, что жить тому осталось недолго. В свете фар бедняга представлял собой жуткое зрелище. Спасти его не представлялось возможным. Тут можно было не торопиться. Но возникла другая неотложная проблема. Она дала о себе знать в глухом резком вопросе Могильщика, склонившегося над умирающим.

— Быстро! Быстро! Кто это сделал?

Но в остекленевших глазах зарезанного была уже пустота. Он лишь еще сильнее стиснул зубы.

Могильщик наклонился ближе, боясь не расслышать то, что эти плотно сжатые губы могут прошептать. В лицо ему брызнуло очередной порцией крови. Сладкий тошнотворный запах вызвал спазм в горле. Но он продолжал смотреть на человека так, словно от пристальности взгляда зависела жизнь несчастного.

— Ну, быстро? Кто это? — взывал он. — Имя! — Как его зовут!

В глазах умирающего возник последний проблеск жизни. На какое-то мгновение зрачки слегка сузились. Человек сделал отчаянную попытку заговорить. Это было видно по тому, как дрожали мускулы лица и шеи.

— Ну, кто это? Имя! — побуждал его Могильщик. — Его черное лицо было испачкано кровью и искажено.

Стиснутые губы белого вдруг задрожали и приоткрылись, словно дверь, который почти никогда не пользуются. Изо рта вырвался клокочущий звук, который тотчас же утонул в хлынувшем потоке крови.

— Иисус? — повторил расслышанное слово Могильщик выпрямляясь — Иисус твою мать! Иисус, а что дальше?

Гробовщик был тоже мрачнее тучи.

— Черт возьми, — взорвался он. — Ну Иисус, а что ты еще хотел услышать? Иисус Христос Алилуйя? Сукин сын доигрался. Вот они, черные шлюхи…

— Почему ты думаешь, это сделала черная шлюха?

— Неважно, кто. Главное, его укокошили.

— Ладно, давай звонить в участок, — задумчиво сказал Могильщик, направляя фонарик на труп белого. — Пол мужской, волосы светлые, глаза голубые. Разрезана яремная вена. Скончался на 123-й улице. — Посмотрев на часы, добавил: — в три одиннадцать утра.

Гробовщик двинулся к машине, чтобы позвонить по радиотелефону.

— Без штанов, — добавил он.

— Об этом позже.

— Пока Гробовщик сообщал о случившемся в участок, из подъездов темных домов стали появляться цветные в разной степени раздетости. Черные женщины в махровых халатах с намазанными ночным кремом лицами, с распрямленными волосами, собранными в косички как у Топси из «Хижины дядя Тома», коричневые женщины с пышными формами, в ярких нейлоновых неглиже, их полураспрямленные волосы висели космами, обрамляя сонные припухшие лица, высокие желтокожие девицы в шелках и бигудях. Не было недостатка и в мужчинах — молодых, старых, плешивых и курчавых, заспанных, с полосами от подушек, завернутых в простыни, одеяла, плащи, в старых помятых пижамах. Они вышли поглазеть на покойника. Это нездоровое любопытство придавало собравшимся довольно глупый вид. Впрочем, осознание того, что умерли не они, а кто-то совсем другой, похоже, вселяло силы, успокаивало. Обычно покойники в этих краях бывали цветными. А на сей раз вот попался белый. Ради этого стоило подниматься с постели глубокой ночью и вылезать на улицу. Никто не интересовался, кто его зарезал и за что. Люди только глазели на покойника и радовались, что не оказались на его месте. Нет, вы только полюбуйтесь на сукина сына… Понятно, зачем его сюда занесло…

Гробовщик передал лейтенанту Андерсону краткое описание покойника и более подробное того чернокожего в красной феске, которого они видели бегущим с брюками в руке.

— Вы полагаете, у убитого оказались запасные штаны? — осведомился Андерсон.

— Он вообще был без штанов, — ответил Гробовщик.

— Что за чертовщина! — не выдержал лейтенант. — Что вы там утаиваете? Ну-ка, выкладывайте все, как есть.

— На человеке не было ни штанов, ни подштанников.

— М-да. Хорошо, Джонсон. Оставайтесь там с Джонсоном, а я свяжусь с ребятами из «убийств», с окружным прокурором и главным судмедэкспертом. Пусть присылают людей. Одновременно мы начинаем поиски того парня. Как вы думаете, надо оцепить квартал?

— Зачем? Если он и убил, то пока вы оцепите квартал, его и след простынет. А если преступник кто-то другой, его и подавно ищи-свищи. Если что и можно сделать, так это забрать пару машин свидетелей — может, удастся установить, где именно это произошло.

— Ладно, это потом, а пока вы с Джонсоном оставайтесь на месте — вдруг удастся что-то разузнать.

— Что сказал босс? — осведомился Могильщик, когда Гробовщик вернулся к месту, где лежал труп.

— Как всегда. Скоро приедут специалисты. А нам велено поразнюхать что к чему, не покидая нашего приятеля.

Могильщик повернулся к молчаливой толпе.

— Кто-нибудь может что-то сказать по делу? — спросил он.

— Эксодус Клей тут владеет похоронной конторой… — откликнулся один черный собрат.

— Ты считаешь, сейчас это самое важное?

— Почему бы нет? Если человек помер, то его надо похоронить.

— Меня интересует другое: кто его убил? — продолжал Могильщик, обращаясь к остальным.

— Я видел, как шептались белый и черный.

— Где?

— На Восьмой авеню, около пятнадцатой улицы.

Гарлемцы всегда опускают сотню, называя улицы, поэтому Сто десятая улица у них идет как десятая. Сто двадцать пятая, как двадцать пятая, а Сто пятнадцатая, как пятнадцатая. Вроде бы получалось не совсем точно, но зато всем понятно.

— Когда же, сестренка?

— Ой, не помню, позавчера вечером, кажется.

— Ладно, забудем об этом факте. Идите спать.

В толпе произошло шевеление, но никто не ушел.

— …! — выругался кто-то.

— Подмога не торопится, — заметил Эд Гробовщик.

Могильщик начал предварительный осмотр трупа. На тыльной стороне левой кисти он обнаружил порез. Более глубокий порез имелся на ладони правой руки между большим и указательным пальцем.

— Он пытался парировать удар, потом схватил нож за лезвие — прокомментировал Могильщик. — Похоже, он не очень испугался.

— Почему ты так думаешь?

— Господи, если бы он бросился бежать, если бы стал уворачиваться, то порезы были бы на предплечьях и на спине, разумеется, если бы сперва ему не перерезали глотку. Но ты сам видишь, что это случилось уже потом.

— Ясно, Шерлок Джонс. Тогда скажи мне вот что. Почему его половые органы целы и невредимы. Если это преступление на сексуальной почве, им должно было крепко достаться.

— Почему ты думаешь, что это преступление на сексуальной почве? Почему не просто ограбление?

— Не станете же вы отрицать, коллега, что на человеке не оказалось штанов?

— Правильно, но это же Гарлем. Для начала я бы вообще не пускал сюда этих остолопов — несутся навстречу опасности…

— Мало им нашей кровушки, — раздался голос из гущи толпы, и ответом ему стал неразборчивый ропот.

Гробовщик обернулся и неожиданно рявкнул:

— А вы лучше мотайте отсюда подобру-поздорову, а то белая полиция оторвет вам задницы.

Послышался нервный топот, словно в темном лошадином стойле, затем кто-то сказал:

— За что отрывать-то? Я например здесь живу.

— Дело хозяйское, — равнодушно отозвался Гробовщик. — Только не говорите, что я вас не предупреждал. Могильщик пристально посмотрел на тротуар, на мостовую, где в увеличивающейся лужи крови лежал труп. Фары их плимута четко высвечивали этот кусок улицы до линии полуразвалившихся домов, некогда находившихся в частном владении. Толпа расположилась на другой стороне улицы за черной машиной детективов. Лица оставались в тени, и лишь виднелась стена из ржаво-коричневых ног с огромными черными ступнями. Типичная гарлемская улочка, мелькнуло в голове у Могильщика, черные лапы и черная кровь. И еще покойничек. На сей раз белый, а вообще-то обычно бывает такой же черно-коричневый, как ноги тех, кто собрался на него поглазеть. Сколько же он видел вот таких покойников на улице. Невозможно точно сосчитать. Он только помнил, что почти все они были черные. Вот так лежали они на грязных тротуарах и мостовых, среди плевков, оберток из-под конфет и мороженого, старой жвачки, сигаретных окурков, обрывков газет, объеденных костей, собачьего помета, подтеков мочи, пивных бутылок, банок из-под помады для волос, в пыли и грязи, овеваемые всеми ветрами.

— Все есть, только нет старых презервативов, — заметил он, поглядывая на освещенное пространство.

— Наши женщины очень азартны, — отозвался Гробовщик. — Секс им не в радость, если нет риска.

— Это точно, — согласился Могильщик. — Но ты погляди по сторонам и увидишь, сколько раз они ошибались.

Раздался вой сирены.

— Наконец-то, — сказал Гробовщик.

Толпа зашевелилась.

ИНТЕРЛЮДИЯ

— Нравится? — спросил доктор Мубута.

— Просто прелесть, — ответила белая женщина.

— Заверните его и забирайте с собой, — сказал доктор Мубута и на лице его появилось подобие ухмылки.

Женщина густо покраснела.

Доктор Мубута подозвал кретина. Тот был вполне готов завернуть спящую прелесть в простыню и выдать кому положено.

— Вынеси к машине и положи в багажник, — распорядился доктор Мубута. Затем, обернувшись к смущенной, утратившей дар речи миссис Доусон, он сказал: — Теперь, мадам, он на вашей ответственности. Я надеюсь, что как только вы повнимательнее вглядитесь в это чудо и удостоверитесь, что это не обман, вы перешлете мне, необходимые денежные средства.

Она быстро закивала головой и вышла. Они смотрели ей вслед и молчали. Никто из прохожих даже не обернулся и не остановился посмотреть на кретина с заячьей губой, когда он укладывал нечто завернутое в простыню в багажник роскошного кадиллака с кондиционером. Это происходило в Гарлеме, где ничему удивляться не приходится.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Вы пытались перехитрить белых, но из этого ничего не вышло, потому как они похитрее вас, — вещал нараспев доктор Мубута. Его тяжелая нижняя челюсть совершала мерные движения, напоминавшие непристойно покачивающиеся бедра шлюхи. Затем все снова обратились в слух. Они удивительно походили на пассажиров автобуса, несущегося неизвестно куда и готового в любой момент покинуть грешную землю.

У доктора Мубуты опять сделался отсутствующий взгляд, словно он высказал самое сокровенное и теперь мог успокоиться.

— Вы все поддакивали белым, а теперь они вам поддакивают, и нельзя понять, кто кому поддакивает сильнее…

— Дерьмо! — отчетливо произнес кто-то из собравшихся, но все по-прежнему продолжали глядеть, как загипнотизированные, на нижнюю челюсть доктора, исполнявшую танец живота. Сам оратор был незаметным, словно серая тень в ярко освещенной комнате.

— Вы слышали выстрелы? — осведомился оратор, проигнорировав восклицание.

Вопрос носил явно риторический характер. Все прекрасно слышали выстрелы и знали, что это бушует черная молодежь на Седьмой авеню. Ответ тут не требовался.

— Кидают камнями в полицейских, — нараспев протянул доктор Мубута. — Словно полицейские сделаны из стекла.

Он немного помолчал, словно ожидая откликов на эту реплику, но ответом ему было молчание. Никто не понимал, к чему клонит доктор, хотя и без него было ясно, что полицейские не сделаны из стекла.

— Я нашел решение Негритянской Проблемы! — провозгласил доктор Мубута. Он снова сделал паузу, но никто не осведомился, в чем же заключается это решение. Тогда он сказал сам: — Мы переживем этих белых. Пока они на все лады выдумывали новые способы вызывать смерть, я размышлял о том, как удлинить жизнь. Они будут умирать, а мы жить вечно, и старейший среди вас, мистер Сэм, доживет до того дня, когда чернокожее население составит на этой земле большинство.

Белая девочка-подросток уставилась на доктора Мубута так, словно была готова умереть за дело черных в любую секунду. Иначе был настроен Джонсон Икс, водитель мистера Сэма. Он был не в силах сдержать свои чувства.

— Офонареть! — крикнул он, и трудно было понять, что это: восклицание или приказ. — Офонареть! Неужели кто-нибудь в здравом рассудке с необходимым количеством шариков в башке, правильно привинченной к шее, я, вы, они — все вокруг готовы поверить в эту дерьмовую чушь?! — Его отвисшие губы выбрасывали каждое слово вместе с брызгами слюны. Они открывали и закрывали белые передние зубы словно затвор камеры, фотографирующей ракеты, посланные в космос.

Я верю в это, — прохрипел мистер Сэм, глядя на Джонсона своими мутными старческими глазами.

— Ты?! — воскликнул Джонсон Икс, не веря своим ушам. Слово прозвучало как обвинение.

Все уставились на мистера Сэма, словно ожидая дальнейших признаний.

— Негры готовы поверить во что угодно, — фыркнула Виола. Никто не возразил ей.

Джонсон Икс презрительно посмотрел на мистера Сэма через толстые стекла очков в черной оправе. Это был высокий угловатый человек в шоферской униформе. Маленький бритый череп, органично переходящий в огромный нос, придавал ему сходство с черепахой, которая надела очки, чтобы выдать себя за человека. Он бывал невыносим, но в глупости его никто не решился бы упрекнуть. Он был друг мистера Сэма.

— Мистер Сэм, — говорил между тем он, — я скажу тебе это прямо в лицо. Ты псих. Ты утратил весь свой ум, с каким появился на свет Божий.

На сморщенном лице мистера Сэма глаза превратились в молочно-голубые щелочки.

— Люди знают далеко не все, — прошептал он.

— Я помогаю старым и немощным, — упорствовал доктор Мубута. — Я омолаживаю престарелых.

— Чушь! А ты, мистер Сэм, посмотри на себя. Тебе девяносто лет.

— Больше, — поправил его мистер Сэм.

— Вот видишь: даже больше. Ты почти весь уже в могиле, а все балуешься с женщинами. Ты балуешься с ними шестьдесят пять лет.

— Куда дольше.

— Ты сводничал и держал бордель с незапамятных времен. С тех пор, как только услышал, что это дело выгодное…

— Дешево купить, дорого продать всегда выгодно, как говорят евреи.

— Всю свою жизнь ты жил с женщинами и еще не насытился. Тебе скоро стукнет сто, а ты хочешь пойт! против установленного Создателем порядка.

— Вовсе нет.

— Вовсе нет? — Джонсон Икс с трудом сдерживал себя. — Мистер Сэм, ты в Бога веришь?

— А то как же! Я верю в него вот уже шестьдесят девять лет. Я поверил в него, когда ты еще не родился.

Джонсон Икс был в замешательстве.

— А ну-ка, еще разок. Что-то я не понял.

— Господь заботится о тех, кто сам о себе заботится. Джонсон Икс выпучил глаза и гневно закричал:

— Выходит, ты всю жизнь мошенничал, воровал, обманывал, а теперь еще ждешь, что о тебе позаботится Господь?

— Никто как Бог, — нараспев произнес доктор Мубута словно сочтя, что хватил через край, добавил: — Разве что деньги.

— Возьмите вон тот чемоданчик, — прохрипел мистер Сэм.

Доктор Мубута взял небольшой кожаный саквояж, стоявший рядом с его докторским чемоданчиком.

— Загляни в него, — распорядился мистер Сэм. Доктор Мубута послушно заглянул внутрь, и впервые его лицо и впрямь изменилось, а глаза чуть не полезли на лоб.

— Что ты там увидел? — не унимался мистер Сэм.

— Деньги, — ответил доктор Мубута.

— Как, по-твоему, этих денег хватит, чтобы стать Богом?

— Похоже, да. По-моему, это очень большие деньги.

— Все, что у меня есть.

Ван Рафф встал. Виола заволновалась.

— И деньги эти твои, — сообщил мистер Сэм доктору.

— Ничего подобного, — возразил Ван Рафф.

— Я пошел за полицией, — объявил Джонсон Икс.

— Сядь! — прохрипел мистер Сэм. — Это я вас проверял. Там просто бумага.

Лицо доктора Мубута захлопнулось, словно Библия.

— Я хочу взглянуть, — сообщил Ван Рафф.

— Ну так деньги это или нет? — осведомился доктор Мубута.

— Это пора прекратить, — подала голос Анни. — Все это нехорошо.

— Занимайся своими делами, — огрызнулся ее муж.

— Извини, что еще живу, — отозвалась она, кидая на него испепеляющий взгляд.

— Его надо посадить в дурдом, — сказала Виола. — Он псих.

— Я все-таки взгляну, — сказал Ван Рафф, вставая и направляясь к саквояжу.

— Я вас всех вывел на чистую воду, — сказал мистер Сэм.

— Теперь, когда все высказались, могу ли я продолжать? — осведомился доктор Мубута.

— Плюнь! — сказал Джонсон Икс Ван Раффу. — Все равно саквояж никуда не убежит.

— Черта с два, — угрюмо пробормотал Ван Рафф, неохотно возвращаясь к себе на место.

Ни одна из девочек-подростков не вымолвила ни слова.

В напряженном молчании доктор Мубута открыл свой чемоданчик, извлек из него банку с мерзкого вида жидкостью и поставил ее на столик у кровати мистера Сэма. Все подались вперед, вглядываясь в мутно-белую жижу.

Мистер Сэм вытянул шею, выпучив блестящие старческие глаза, напоминая любопытного петуха с тощей шеей.

— Это оно и есть? — спросил он.

— Это оно и есть.

— И я стану молодым?

— Для того оно и сделано.

— А что это в ней такое мутно-белое?

— Альбумин. Это примерно то же, что и основа сперм!

— А что такое сперма?

— То, чего у тебя нет.

Внезапно с белой девочкой-подростком сделалась истерика. Она захохотала и долго смеялась, согнувшись чуть н пополам, побагровев лицом. Все уставились на нее, а когда она пришла в себя, снова воззрились на банку.

— А это что за черные шарики такие там плавают? — продолжал допрос мистер Сэм.

— Это только на вид они черные шарики, а вообще это взято у бабуина, самого сексуального из двуногих.

Веки мистера Сэма дернулись.

— И это взяли у живого бабуина?

— Живого и здорового.

— Неплохо! Но ему это не понравилось?

— А тебе бы понравилось, если бы у тебя такое взяли полсотни лет назад?

— М-да. А что это такое похожее на перья?

— Это и есть части перьев. С бойцового петуха, который оплодотворял яйца с расстояния в три фута.

— Я знал одного человека, — так женщины беременели от одного его взгляда.

— У него был похотливый глаз. Сюда добавлен один такой.

— Так, так. Да тут, значит, все на свете. Шарики, перышки, глазки и так далее? А это что за странные штучки?

Детородные органы орлов, кроликов и моллюсков.

Доктор Мубута сообщил все это и глазом не моргнув. Зато у его слушателей глаза полезли на лоб. Учитывая особые обстоятельства — Гарлем, жару, освещение, — они миновали порог рационального мышления. Это оказалось не трудно. Теперь можно было поверить и в омоложение, и в грядущее равенство всех народов.

— Лихая смесь, — отозвался мистер Сэм. — Жуть, что получится, если все составные части начнут работать одновременно. Ну, а что это такое склизкое и черное на самом дне?

— Секрет, — отвечал доктор Мубуту, невозмутимый, как сова.

— Секрет? А по-моему, свиное дерьмо.

— Это вещество приводит в действие все остальные компоненты, и они заряжают половые железы — так же как заряжают севшую батарею.

— Вот, значит, как?

— Вот, значит, так.

— А как это называется?

— Спермоэлексир.

— Красиво звучит. А он подействует?

Доктор Мубута презрительно посмотрел на мистера Сэма.

— Ты сам знаешь, что спермоэлексир подействует, иначе бы не вызвал меня и не был бы готов заплатить мне, несмотря на все свое скупердяйство.

— Я знаю лишь то, что слышал, — недовольно отозвался мистер Сэм.

— Ты слышал! — презрительно повторил доктор Мубута. — Ты видел людей, на которых он подействовал. Ты шептался, выспрашивал, шпионил за моими клиентами с того самого дня, как я вернулся из Африки.

— Мне стыдно за тебя, мистер Сэм! — негодующе воскликнул Джонсон Икс. — Ты всегда был известен как человек, живущий в свое удовольствие. Ты никогда никому не завидовал. А теперь ты сидишь на мешке денег, какой заработал на том, что другие совершали грех, и так завидуешь всем остальным, кто получает плотские удовольствия, что готов отдать свое состояние, лишь бы снова получить возможность грешить, хотя ты стар, как не знаю кто…

— Дело не в этом, — возразил мистер Сэм. — Просто я хочу снова жениться.

— А я его невеста, — вдруг сообщила белая девочка-подросток. Это хладнокровное сообщение, переданное голосом с интонациями, вызывающими в памяти хлопковые поля Юга, произвело эффект разорвавшейся гранаты и удивило присутствующих не меньше, чем чудодейственный спермоэлексир.

Виола так побагровела, что стала похожа на огромного насосавшегося крови клопа.

— Ты дрянь! — взвизгнула она, но кого именно имела в виду, не уточнила.

— Не волнуйся, это он просто так говорит, — попытался успокоить ее Ван Рафф, хотя сам взволновался не на шутку.

Что касается Анни, то она вдруг страшно застыдилась. Заметив это, Дик резко сказал:

Он, значит, помолодеет, и сделается слишком хорош для своей расы.

Внезапно маска отрешенности упала с лица доктора Мубуту. Вид у него сделался чрезвычайно глупый.

— Ха, значит, ты решил жениться на этой молодой особе?

— А что в ней плохого? — с вызовом спросил мистер Сэм.

— С ней-то все в порядке, а вот с тобой, не знаю. — Боюсь, тебе понадобится куда больше эликсира, чем я предполагал.

— По-твоему, я об это не подумал?

— Более того, — продолжал доктор Мубута, — если Гарлемская молва не врет, а с чего ей тут врать, то у тебя, насколько я понимаю, уже есть одна жена. А на двух жен тебе этого эликсира будет маловато.

— Ну так дай эликсиру и моей старухе, — предложил мистер Сэм. — Глядишь, помолодеет и пойдет торговать собой.

Белая девочка-подросток снова истерически захохотала.

Тут Виола выхватила из своей сумочки кнопочный нож, щелкнула лезвием и двинулась к девочке. Ван Рафф так опешил, что не смог пошевелиться. Девочка бросилась за кровать мистера Сэма, словно он мог ей помочь. Но Виола изменила направление атаки и двинулась на мистера Сэма. Доктор Мубута обхватил ее сзади за талию. Джонсон Икс двинулся в их сторону. Ван Рафф вскочил на ноги. Виола попыталась ударить ножом доктора Мубуту, он подставил руку, и его ладонь обагрилась кровью. Он попытался завладеть саквояжем, но тут Ван Рафф со словами «Нет! Не выйдет» выхватил саквояж у него из руки. В этот момент Виола ударила доктора Мубуту ножом в спину. Но этого оказалось недостаточно, чтобы помешать ему перейти в наступление. С налитыми кровью глазами, он протянул окровавленную руку и выхватил у нее из руки нож, словно сосульку. Ее серые глаза расширились от гнева и ужаса, рот раскрылся было в крике, обнажив розовую глотку, но крикнуть она не успела. Доктор Мубута ударил ее ножом в сердце, а затем сразу же ударил и Ван Раффа, на сей раз в голову. Лезвие сломалось о череп: Ван Рафф вдруг на глазах постарел лет на сто, лицо его исказилось гримасой боли и ужаса, и саквояж выпал из его разжатых пальцев на пол.

Кровь текла из спины и руки доктора Мубуты, словно открылись все его вены и артерии, но он схватил саквояж и ринулся к двери. Дик и Анни исчезли, а Джонсон Икс стоял, крестообразно раскинув руки лицом к выходу. Доктор Мубута ударил его в спину сломанным лезвием и тот полетел в столовую, словно ракета. Доктор Мубута оставил нож в спине Джонсона Икса и бросился к кухонной двери. Дверь открылась сама собой и на пороге появился невысокий черный человек в красной феске.

В руке у него был нож с длинным лезвием. Доктор Мубута остановился, как вкопанный, но это ему не помогло. Черный человек в красной феске умело обращался с холодным оружием: не успел доктор Мубута и пикнуть, как нож вошел ему в сердце.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На перекрестке 135-й улицы и Седьмой авеню на перевернутой бочке стоял человек и монотонно взывал:

— Власть черным! Власть черным! Так или не так? Так или не так? Мы пройдем сегодня… Когда святые в рай. Да мои дорогие. Сегодня мы пройдем маршем…

С его губастого рта во все стороны летели брызги слюны. Вислые щеки ходили ходуном. Коричневая кожа покрылась каплями пота. Красные глаза смотрели устало.

— Мистер Чарли боялся власти черных с сотворения мира. Потому-то Ной во времена потопа и отвез нас в Африку. И мы смеялись, чтобы не плакать..

Он вытер лоб красным платком, рыгнул и судорожно сглотнул, застыв с опустошенным взглядом и открытым ртом, словно ожидая, когда придут нужные слова.

— Не могу, — прошептал он. — Нет сил. — Но никто его не услышал, никому до него, собственно, не было дела. Он еще раз судорожно сглотнул и завопил: — Сегодня или никогда. Вперед в охоту на белого кита. Вы понимаете меня, ребята?

Это был большой, полный мужчина. Была ночь, но жара стояла как днем, разве что было не так светло. Его белая рубашка с короткими рукавами промокла насквозь. Его черные шерстяные брюки промокли у пояса, словно его большой живот начал вдруг таять или плавиться.

— Хотите хороший дом? Идите охотиться! Хотите хорошую машину? Идите охотиться! Хотите хорошую работу? Идите охотиться. Его курчавые волосы взмокли. Для такого крупного полного мужчины, которому самое место за покерным столом, он был чересчур взбудоражен. Он размахивал руками, словно мельница крыльями. Он приплясывал, он боксировал с тенью. Он вопил, брызгая слюной:

— Охота на кита! На кита! На кита! Эй, белые, сила за нами! Мы черные, мы сила!

Вокруг собралась толпа гарлемцев, одетых по-праздничному. Они стояли и на тротуаре, кое-кто вышел на мостовую, мешая движению. Их цветастые наряды напоминали по колеру южноамериканские джунгли. Казалось, дело происходит на берегах Амазонки, усеянных экзотическими цветами, орхидеями всех видов. Впрочем, в отличие от орхидей, гарлемцы не безмолвствовали.

— О чем это он? — спросила высокая желтая цыпочка с рыжими волосами и в зеленом халате, едва прикрывавшем ягодицы, у высокого худощавого чернокожего с чеканными профилем.

— Помолчи, дай послушать, — прикрикнул он на нее, и в его миндалевидных глазах вспыхнула ярость. — Он говорит о том, что такое власть черных.

Она удивленно посмотрела не парня большими зелеными в коричневую крапинку глазищами.

— Власть черных? А мне-то что до нее. Я не черная.

Его красивые губы сложились в презрительную усмешку:

— Ну и кто же в этом виноват?

— Черные — это сила. Вперед же, в бой!

Когда миловидная шоколадная мисс подошла к группу весельчаков у отеля «Парадайз» повторяя: «Пожертвуйте на борьбу, джентльмены, один курчавый шутник в красной шелковой рубашке с длинными рукавами нахально спросил: «На какую, дьявол, борьбу? Если у черных та-; кая сила, то зачем же еще воевать. Почему бы. черной силе не пожертвовать что-то мне?

Коричневая мисс оглядела шутника и его друзей с головы до пят и невозмутимо ответила:

Ступай к своим белым шлюхам. Мы, черные женщины, будем драться.

— Ну, так и давай, дерись, — буркнул шутник, отворачиваясь. — В этом-то ваша беда. Вы, черные бабы, только и знаете, что деретесь.

Но другие молодые женщины, занимавшиеся сбором пожертвований, действовали успешнее. Среди отдыхающих было достаточно людей серьезных, сознающих важность фонда борьбы. Они верили в лозунг «Власть черным». По крайней мере ни во что другое они уже давно не верили. Все остальное успеха не принесло. Они бросали в корзинки монеты и бумажки. В конце концов мало ли на что уходят деньги: на квартплату, церковь, еду, выпивку. Так чем хуже «власть черным»? Что они от этого потеряют? Ничего. А глядишь, вдруг что-то и выиграют. Кит проглотил Иону. Моисей сделал сушею Красное море. Христос восстал из мертвых. Линкольн освободил рабов. Гитлер убил шесть миллионов евреев. Африканцы пришли к власти — по крайней мере, кое-где в Африке. Русские и американцы запускали спутники на Луну. Какой-то чудак изготовил искусственное сердце. Так что ничего невозможного нет.

Молодые сборщицы опрокидывали содержимое своих корзинок в позолоченный бочонок с флажком «власть черным». Он стоял на столике рядом с бочкой оратора. За столиком восседала полная, суровая седовласая матрона в черном форменном платье с золотыми пуговицами и золотой оторочкой. Казалось, платье вот-вот загорится. Опустошив корзинки, сборщики снова возвращались собирать пожертвования,

Оратор же продолжал неистовствовать: черная сила. Опасная, как темнота, загадочная, как ночь. Наше наследие. Наше прирожденное право. Хватит нам мыкаться на привязи в большом коралле.

— Парень что-то совсем зарапортовался, — шепнул один черный собрат другому.

Те немногие белые, что с трудом продвигали свои автомобили через толпу, высыпавшую на Седьмую авеню, приоткрывали окна, но услышав слова «Власть черным», спешно нажимали на акселераторы.

Впрочем, толпа вела себя дисциплинированно. На улице виднелись полицейские патрульные машины, но блюстителям порядка пока делать было нечего, разве что уклоняться от испепеляющих взглядов. Большинство полицейских было белыми, хотя многие из них заметно покраснели, слушая вопли оратора с монотонными заклинаниями «Власть черным».

Черный сверкающий кадиллак подъехал к тротуару и остановился там, где парковка была строго запрещена и находилась остановка городского автобуса, в двух шагах от бочонка оратора. Впереди сидело двое грозного вида чернокожих в черных кожаных куртках и фуражках, какие носили боевики организации «Власть черным». Они сидели неподвижно, с каменными лицами. На заднем сиденье расположился статный пожилой седовласый чернокожий. Он сидел между двумя худощавыми коричневыми молодыми людьми, одетыми, как одеваются священники. У седовласого была гладкая бархатистая черная кожа, которую, казалось, недавно обработал массажист. Седые курчавые волосы были коротко подстрижены, светло-карие глаза смотрели из-под тяжелый черных бровей на удивление по-молодому. Длинные черные ресницы придавали взгляду сексапильность. Но тем не менее ни в его внешности, ни тем более в поведении не было ничего, что напоминало бы томную расслабленность. Он был одет в темно-серый летний костюм. На нем были черные ботинки, темный галстук, белая рубашка и ни каких украшений — цепочек, колец, перстней. Часов и тех не было. Он держался спокойно, властно, в глазах мелькало что-то напоминавшее снисходительность, но губы были плотно сжаты.

Одетый в кожу негр выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу. Сначала вышел одетый как священник, за ним седовласый.

Оратор оборвал свою речь на полуслове и спустился с бочонка. Он подошел к седовласому с таким почтительным видом, что просто не верилось, как он мог минуту назад громогласно прославлять власть черных. Он даже не осмелился обменяться с седовласым рукопожатием.

— Доктор Мур, — забормотал он, — меня надо бы сменить. Я весь выдохся.

— Поработай еще, Джей, — отозвался доктор Мур. — Скоро тебя сменит Эл. — Голос у него был ровный, произношение четкое, манера говорить приятная, но за этим стояла непреклонная властность.

— Я жутко устал, — пожаловался Джей.

Доктор Мур резко посмотрел на него, потом смягчился и похлопал по плечу.

— Мы все устали, сын мой, — сказал он, — потерпи еще немного, и сможешь отдохнуть. Если еще хоть одна живая душа, — тут для выразительности он поднял палец, — уяснит что к чему, труды наши не пойдут прахом.

— Есть, сэр, — кротко отозвался толстяк и опять взгромоздился на бочонок.

— Так, а что у вас, сестра Зет, — обратился доктор Мур к матроне в черном, восседавшей у золоченого бочонка с флажком «Власть черным».

Она улыбнулась, и во рту ее вспыхнуло золото.

— Бочонок полон почти доверху, — сообщила она.

Доктор Мур с каким-то сожалением поглядел на ее золотые зубы, затем кивнул своему похожему на духовное лицо спутнику. Тот открыл багажник машины и вынул большой кожаный чемодан. Кожаный тип взял бочонок и высыпал из него пожертвования в чемодан, в котором уже имелся достаточный запас монет и купюр.

Гарлемцы взирали на эту процедуру в полном молчании.

Полицейские из участка на 135-й улице бросали на чемодан любопытные взгляды, но оставались на местах. Никто не обратил внимания на то, что лимузин нарушил правила парковки. Никто не поставил под сомнение право доктора Мура забирать деньги. Никто не заподозрил во всем этом чего-то странного. И тем не менее очень многие черные и все до единого белые полицейские понятия не имели о том, кто такой доктор Мур и чем он занимается. У него был такой убедительный авторитетный вид, что никому и в голову не приходило оспаривать его право забирать пожертвования, да и черный лимузин кадиллак, заполненный людьми в черной форме — даже если двое выглядели как священники, — сразу ассоциировался с движением «Власть черным».

Когда доктор Мур снова занял место в машине, он сказал водителю через переговорное устройство:

— Поезжай в центр, Би. — Потом, глянув на затылок водителя, поправился. — Нет, кажется, ты Си.

— Шофер обернулся и сказал:

— Да, сэр, я Си. Би умер.

— Умер? Когда же? — в голосе доктора сквозило легкое удивление.

— Два с лишним месяца назад.

Доктор Мур откинулся на подушки сиденья и вздохнул.

— Жизнь коротка, — заметил он.

Остаток пути они провели молча. Они остановились на Ленокс-авеню в квартале, где жили представители среднего класса. Дом был высокий, семнадцатиэтажный, из красного кирпича, в форме буквы U. Сквер перед домом был разбит так недавно, что трава еще толком не выросла, а у только что посаженных деревьев и кустов был увядший вид, словно они выдержали страшную засуху. В центре скверика была детская площадка с горками, качелями и песочница. Все было такое новенькое, что, казалось, никаких детей тут не было и быть не могло.

На той стороне Ленокс-авеню в направлении Седьмой тянулись традиционные трущобы с квартирами, полными крыс и без горячей воды. На первых этажах размещались супермаркеты, грязные витрины которых были украшены плакатами выполненными от руки: «ОКОРОК КОПЧЕННЫЙ 55 центов/фунт — разреш. правом США», «Дезодорант «Голубой лед» — 79 ц.», «Калифорнийский виноград без косточек 49 ц/ф», «Королевские крабы» 49 ц/ф», «Мороженые потроха и прочие деликатесы». Галантерейные магазинчики с россыпями ниток, иголок, булавок, парикмахерские, табачные магазины. Рекламы виски и пива, париков и политических деятелей, баллотирующихся в Конгресс. Похоронные бюро, ночные клубы, объявления: «Преподобный Айк: не упустите возможность послушать этого молодого посланника Всевышнего. Он молится за здравие болящих и успокоение скорбящих. Приходите с горестями, уходите с песней». Черные гарлемцы, сидящие на лавочках у своих убогих жилищ… бездельники, ошивающиеся у баров и покуривающие марихуану. Пыль, грязь, мусор, которые разносят порывы ветра и шаги прохожих. Такова жизнь в трущобах, но состоятельные обитатели домов по другую сторону Ленокс-авеню никогда не глядят в том направлении.

Черный кадиллак затормозил у чахлого газона, находившегося на богатой стороне улицы. Странным образом лозунг сзади, на котором раньше было написано «Власть черным», теперь гласил: «Братство!» Двое в черной коже, что сидели спереди, вылезли и встали у задних дверей.

Вдали от пестрой шумной толпы 135-й улицы и Седьмой авеню, в этом тихом респектабельном районе они выглядели крупнее, крепче и гораздо опасней. Выпуклости под пиджаками слева обозначились еще отчетливей. На этой тихой спокойной улице в них безошибочно угадывались телохранители. Хорошо одетые люди, входившие и выходившие из подъезда, посматривали на них не без удивления. Впрочем, и без враждебности. Доктора Мура здесь знали и почитали. Все ценили его усилия по интеграции людей разного цвета кожи, одобряли его разумные, чуждые насилию методы. Когда из машины появился и сам доктор в сопровождении двух «священников», жители дома приподнимали шляпы и заискивающе улыбались.

— Пойдемте со мной, мальчики, — сказал он и двинулся к подъезду быстрой походкой. Свита устремилась за ним. В том, как он держался, чувствовались уверенность в себе и умение повелевать. У него был вид человека, который ставит цели и добивается их осуществления. Жильцы дома, встречавшиеся на его пути, кланялись. Он любезно улыбался. Лифтер держал для него лифт. Доктор Мур поднялся на третий этаж. Там он отпустил телохранителей, оставив с собой двух «священников».

Холл квартиры был роскошен. На полу лежал огромный фиолетовый ковер. У вешалки висело зеркало в полный рост, рядом была стойка для зонтиков. По другую сторону от входной двери имелся низкий столик для шляп. На концах его стояли лампы-близнецы с абажурами. С каждого конца стояло по креслу из какого-то экзотического дерева, со стегаными, ручной вышивки сиденьями. Но доктор Мур не задержался в холле. Мельком глянув в зеркало, он отправился в большую гостиную, окнами на улицу. Священники двинулись за ним. Если не считать белых венецианских жалюзи, прозрачных занавесок и фиолетовых гардин, в комнате ничего не было.

Не задерживаясь там, доктор и его свита проследовали в столовую. Там были точно такие же жалюзи, занавески и гардины и так же точно ничего другого не имелось. Доктор Мур и там не задержался. Молча он и его свита проследовали дальше, на кухню. На кухне, по-прежнему молча, священники сняли черные сюртуки, воротнички, надели белые куртки и поварские колпаки. Доктор Мур открыл холодильник и заглянул в него.

— Есть шейные позвонки, — объявил он. — Сделайте их с рисом. Кроме того, где-то тут должен быть желтый ямс и капуста.

— А как насчет кукурузного хлеба, Эл? — осведомился один из поваров-священников.

— Ладно, пусть будет кукурузный хлеб, если, конечно, есть масло.

— Есть маргарин.

Доктор Мур скривился от отвращения.

— Человеку надо что-то есть, — сказал он. — Поищите как следует.

Он быстро прошествовал назад в холл и открыл дверь в первую спальню. Там тоже было пусто, если не считать двойной кровати, а также некрашенного стенного шкафа.

— Люси! — позвал он.

Из ванной высунула голову женщина. Лицо молодое, с гладкой коричневой кожей. Черные распрямленные волосы косо пересекали лоб и закрывали правое ухо. Лицо было красивое: прямой широкий нос, широкий рот с полными, мягкими, упругими, коричневыми губами. Карие глаза, казавшиеся особенно большими за стеклами очков без оправы, напоминали об эротических утехах.

— Люси нет, зато есть я, — сообщила женщина.

— Барбара? С тобой кто-то есть? — его голос упал до шепота.

— Нет, конечно. Ты думаешь, я таскаю их сюда? — произнесла она хорошо поставленным голосом, имитирую крайнее изумление.

— А что ты тогда, твою мать, тут делаешь? — спросил он громко и грубо, сразу превратившись совершенно в иного человека. — Я же отправил тебя работать на коктейль в «Американец.

Она вошла в комнату, а с ней ворвался запах женской плоти. Она набросила на себя розовый шелковый халат, в прорези которого виднелся коричневый живот и черный лобок.

— Я там была, — обиженно проговорила женщина. — Но там слишком много конкуренток — любительницы острых ощущений из высшего общества. Они прямо облепили этих белых, как мухи сахар.

Доктор Мур сердито нахмурился.

— Ну и что? Ты боишься любительниц? Какая же ты профессионалка?

— Ты смеешься? Куда мне против этих баб? Ты когда-нибудь видел мадам Томасину, которой захотелось белого мяса?

— Послушай, шлюха, это твоя проблема. Я плачу не для того, чтобы на коктейлях эти стервы тебя обыгрывали в игру, в которую ты обучена играть. Я хочу, чтобы ты выигрывала. Как — это уже твое дело. Если из-за этих дамочек ты не можешь заарканить белого джона, я найму другую шлюху.

Она подошла к нему вплотную. Его обволакивал терпкий женский запах.

— Не надо говорить со мной Эл, детка, таким тоном. Разве от меня было мало проку? Просто на этих утренниках стервы дают себе волю. Но ничего, вечером я отыграюсь. — Она попыталась обнять его, но он грубо ее оттолкнул.

— Да уж, постарайся, — сказал он. — За квартиру не плачено, и у меня есть кое-какие должки.

— А разве твои фокусы тебе мало приносят?

— Конечно, мало. Делиться приходится слишком со многими. Да и эти гарлемцы больно легкомысленны. Им бы только валять дурака… Помолчав, он задумчиво добавил. — Нет, если их конечно, расшевелить, тогда можно кое-что заработать.

— Ну и разве твои шимпанзе не способны на такое? Пусть пошевеливаются. За что тогда ты им платишь деньги?

— Нет, в таком деле от них толку мало, — медленно произнес он. — Тут нужен покойник.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Судмедэксперт сильно смахивал на студента Сити-колледжа. Легкий костюм был весь помят, густую каштановую шевелюру давно следовало бы постричь, а очки с толстыми стеклами — протереть. У него был тот самый унылый вид, какой, наверное, и должен быть у человека, изо дня в день по долгу службы имеющего дело со смертью.

Окончив осмотр трупа, он выпрямился и вытер руки о брюки.

— Все ясно, — обратился он к сержанту из отдела по расследованию убийств. — Мы знаем точно время смерти: местные детективы видели, как он скончался. И причина смерти понятна — перерезана яремная вена. Значит, белый, пол мужской, возраст — около тридцати пяти лет…

Сержант, однако, остался не доволен этой информацией. Сержанта вообще раздражали все без исключения судмедэксперты. Это был высокий, угловатый человек в голубом накрахмаленном костюме из саржи. У него были волосы самого отталкивающего рыжего цвета, коричневые веснушки, похожие на бородавки, а также большой острый нос, напоминавший киль гоночной яхты. В его маленьких, близко посаженных голубых глазках светилась досада.

— Отличительные приметы имеются? Шрамы, родинки? — спросил он медика.

— Черт, вы видели то же, что и я, — буркнул тот и неосмотрительно ступил в кровавую лужу. Ну что за невезение! — в сердцах воскликнул он.

— При нем, как назло, нет ничего, что помогло бы удостоверить личность, — посетовал сержант. — Ни бумажника, ни документов. А на одежде нет ярлыков прачечной или химчистки.

— А как насчет ботинок? — осведомился Гробовщик.

— Думаете, там могут быть какие-то подсказки?

— Почему бы нет?

На это представитель окружной прокуратуры кивнул головой, хотя было не ясно, что означал этот кивок. Это был человек средних лет с мучнистым цветом лица и аккуратно расчесанными седеющими волосами. Одутловатое лицо, выдающееся брюшко, помятый костюм и нечищенные ботинки придавали ему вид законченного неудачника. Позади него толпились ребята из скорой помощи и полицейские из патрульной машины, словно хоронясь за ширмой его нерешительности. Сержант из отдела по расследованию убийств и судмедэксперт стояли поодаль.

Сержант покосился на фотографа, которого он привез с собой, и сказал:

— Сними с него башмаки.

— Пусть это сделает Джо, — заартачился тот. — Я снимаю покойников.

Джо был детектив первого класса, который привез сержанта. Это был квадратный здоровяк славянского происхождения с коротко стриженной головой, и волосы его напоминали иголки дикобраза.

— Давай, Джо, — распорядился сержант.

Джо молча опустился на колени и стал расшнуровывать коричневые замшевые туфли покойника. Затем он поочередно снял их и, поднеся к свету, заглянул внутрь. Сержант тоже наклонился, чтобы посмотреть, нет ли там чего-то полезного.

— Фирма «Бостониан», — прочитал Джо.

— Тьфу, черт! — презрительно фыркнул сержант и уничижительно посмотрел на Гробовщика. Затем он страдальческим голосом обратился к судмедэксперту:

— Вы можете сказать, вступал он в половые сношения или нет — я имею в виду, недавно?

Судмедэксперту все это давно и сильно осточертело.

— Вскрытие позволяет установить это с точностью до часа — сообщил он, а себе под нос пробурчал: — Что за вопрос?!

Но сержант его услышал.

— Это существенно, — решил он оправдаться. — Нам же надо знать о нем хоть что-то. Иначе, как же мы установим, кто его убил?

— Можно взять у него отпечатки, — подал голос Гробовщик.

Сержант посмотрел на него с прищуром, словно подозревая, что тот его подначивает. Ну разумеется, они возьмут и отпечатки, и все что положено по схеме Бертильона для идентификации личности! Что он, собственно, возникает, злобно размышлял сержант.

— Так или иначе, половая связь у него была не с женщиной, — сообщил судмедэксперт, невольно покраснев. — По крайней мере способ был неестественный.

Все посмотрели на него, словно ожидая продолжения.

— Верно, — согласился сержант, кивая головой с видом знатока. Впрочем, ему самому хотелось спросить, как тот это установил. Тут внезапно подал голос Могильщик:

— Лично я знал это с самого начала.

Сержант покраснел так, что веснушки стали похожи на шрамы. Он слыхал об этих двух гарлемских детективах, но видел их впервые. Но он уже чувствовал, что < ними каши не сваришь. Они действовали ему на нервы.

— Тогда, может, вы заодно скажете и почему его убили? — саркастически осведомился он.

— Это элементарно, — невозмутимо сказал Могильщик. — Есть две причины, по которым белые гибнут в Гарлеме: деньги и страх.

Этот ответ застал сержанта врасплох.

— А не секс? — спросил он, сразу утратив саркастичность.

— Секс? Господи, у вас, белых, одно на уме. Раз Гарлем, то значит секс. Впрочем, вы в общем-то правы. — продолжал он, прежде чем сержант смог вставить хоть слово. — Все это так. Но секс — это товар. Так что зачем убивать курицу, которая несет золотые яйца?

Кровь отхлынула от лица сержанта. Побелев как мел, он злобно осведомился:

— Значит, по-вашему, в Гарлеме не бывает убийств на сексуальной почве?

— Я говорил, что белые не гибнут на сексуальной почве, — возразил Могильщик. — По крайней мере, на моей памяти такого не случалось.

Кровь опять прилила к щекам сержанта. Под воздействием различных комплексов лицо его меняло окраску, как хамелеон.

— И не случается ошибок? — продолжал он уже по инерции.

— Черт возьми, сержант, любое убийство — ошибка, — снисходительно заметил Могильщик. — Вам ли этого нс знать.

Да, с этими сукиными сынами надо держать ухо востро, подумал сержант, а потом угрюмо заговорил, сменив тему:

— Может, тогда вы скажете, кто его убил?

— Это нечестный вопрос, — отозвался Гробовщик.

— Сдаюсь! — вскинул руки вверх сержант.

Вокруг покойника собралось человек пятнадцать, в том числе полицейские из патрульных — в основном, белые. Лишь четверо были цветными. Все облегченно рассмеялись. Смерть белого в Гарлеме всегда была делом щекотливым. Независимо от того, работали люди в полиции или нет, они обычно в таких случая занимали позиции в соответствии с расовой принадлежностью. Никому это не доставляло удовольствия, но и оставаться равнодушным никто тоже не мог. Это затрагивало самые основы.

— Вас еще что-нибудь интересует? — осведомился судмедэксперт.

Сержант резко посмотрел на него, пытаясь понять, не иронизирует ли тот, но иронии не углядел.

— Разумеется, — ответил он. — Меня интересует все: кто он, кто его убил и почему. Но прежде всего меня интересует, кто его убийца. Такая уж у меня работа.

— Что ж, это ваш ребеночек, — равнодушно отозвался судмедэксперт. — Завтра, точнее сегодня утром, вы получите результаты вскрытия. А пока я еду домой. — Он заполнил бирку, привязал ее к большому пальцу на правой ноге трупа и кивнул шоферу и его напарнику из тру-повозки. — Везите его в морг, ребята.

При насильственных смертях ведущую роль, естественно, играли представители отдела по расследованию убийств, и старший из этого отдела делался главным. Все остальные — патрульные, детективы из местного участка и так далее как бы ему подчинялись. Им это очень не нравилось. Но Гробовщику и Могильщику было наплевать, кто тут главный. «Пусть разводят свою бюрократию, — как-то раз заметил Могильщик. — Нам главное докопаться до убийцы».

Но существовали определенные формальности, оберегавшие права граждан, и Гробовщик с Могильщиком не могли наброситься на подозреваемых и выколотить из них нужные показания, хотя в их глазах это и было лучшим и самым дешевым способом разгадывать кровавый преступления. Кому это не нравится, думали они, пусти сидит дома. Но поскольку о такой атаке не приходилось и мечтать, детективы решили отойти от места происшествия.

— Пошли, — сказал Могильщик, кивая в сторону сержанта, — а то этот и нас чего доброго задержит.

— Ты погляди, как разбегаются братцы-кролики, — хмыкнул Могильщик. — А я ведь их предупреждал!

Они отошли к одному из многоквартирных домов, где стояли переполненные мусорные баки, и остановились, чтобы понаблюдать за происходящим на месте убийства. Отсюда их никто не видел, только вот слишком уж благоухали мусорные баки.

— И кто это сказал, что мы, цветные, голодаем? — заметил Могильщик.

— Нет. Белых удивляет другое, — возразил Гробовщик. — Они не могут взять в толк, почему мы еще не помираем с голоду.

Первых очевидцев стали загружать в фургон. Но зато подоспели новые любопытствующие.

— Что тут происходит?

— Понятия не имею. Говорят, пришили белого.

— Застрелили?

— Зарезали.

— Нашли убийцу-то?

— Шутишь? Они хватают нас всех подряд. Ты же знаешь, как действуют белые легаши.

— Надо отваливать!

— Поздно! — сказал белый полицейский, беря каждого из черных собратьев за руку.

— Он думает, что удачно пошутил, — пожаловался первый.

— А что, он разве не шутит — осведомился второй, глядя на ручищи полицейского, стиснувшие черные запястья.

— Джо и Тед, тащите сюда прожектора, — распоряжался сержант, перекрывая стоявший вокруг гул. — Похоже, тут кровавый след.

Полицейские потащили переносные прожектора, питавшиеся от батареи, а сержант двинулся за ними следом, во двор, где пахло помойкой. — Тут мне понадобится ваша помощь, — примирительно буркнул он. — Вроде как след идет сюда.

Местные жители сгрудились на ступеньках у соседнего жилого дома, пытаясь понять, что делают полицейские. К тротуару подъехала еще одна патрульная машина. Двое полицейских в форме на переднем сиденье с интересом уставились на происходящее.

— Вы бы лучше отогнали народ, — недовольно крикнул сержант новоприбывшим.

— Эй, ну-ка отойдите подальше, — крикнул один из них. Он и его напарник были явно недовольны.

— Я здесь живу, — с вызовом бросила миловидная светло-коричневая женщина в золотых шлепанцах и запачканной голубой ночной рубашке. — Я просто вылезли из постели, чтобы узнать: почему такой шум?

— Вот и узнала, — хмыкнул фотограф из «убийств».

Но это женщина отозвалась благодарной улыбкой.

— Ну, сколько раз вам повторять, — сердито крикнул полицейский в форме, вылезая из машины. — Отойдите!

Женщина гневно затрясла косичками:

— Как вы смеете мне приказывать отойти. Я стою на ступеньках собственного дома.

— Правильно, сестрица Берри, выдай им, — подзуживал стоявший за ее спиной чернокожий собрат в пижаме.

Полицейский налился краской. Его напарник, сидевший за рулем, тоже вылез из машины и подошел к женщине.

— Что ты сказала? — осведомился он.

Она посмотрела на Гробовщика и Могильщика в поисках поддержки.

— Можешь на меня не смотреть, — сказал Могильщик. — Я из той же фирмы.

— И это называется негр! — презрительно фыркнула женщина, отступая под натиском блюстителей порядка.

— Так, а теперь давайте свет сюда, — распоряжался сержант, возвращаясь к черневшему пятну застывшей крови, там, где скончался белый.

Прежде чем присоединиться к остальным детективам, Могильщик подошел к их машине и выключил фары.

След был вполне отчетливый. Создался своеобразный орнамент. Пунктир из маленьких темных точек через три-четыре шага упирался в большое пятно — очередной выброс крови из разрезанной вены. Освободив улицу от местных, детективы двигались быстро. Впрочем, они по-прежнему чувствовали незримое присутствие гарлемцев за обветшалыми каменными фасадами жилых домов. То здесь, то там за темными окнами сверкали белки глаз, безмолвие было зловещим.

Кровавый след свернул с тротуара в проулок между двумя домами. Детективы миновали плакат: «Комнаты с кухней — все уд-ва», двинулись дальше. Проулок оказался таким узким, что идти можно было лишь гуськом. Отобрав прожектор у Джо, сержант возглавил процессию. Асфальт вдруг резко пошел под уклон, и он чуть было не споткнулся. Наконец они подошли к зеленой двери. Прежде, чем попытаться ее открыть, он направил свет на прилегающие строения. Все «комнаты с кухней» имели окна, но лишь три из них не были закрыты железными решетками и не завешаны шторами. В примыкающем доме имелась череда черных отверстий снизу до верху — возможно это были окна ванных: но ни в одном из них не горел свет, а стекла были такие пыльные, что не блестели в лучах прожектора.

У зеленой двери кровавый след кончался.

— А ну, выходите, — скомандовал сержант.

Ответа не последовало.

Он повернул ручку и толкнул дверь от себя. Она открылась так легко и внезапно, что он чуть не упал. Внутри была черная пустота.

Гробовщик и Могильщик прижались к стене по обе стороны двери, и в их руках сверкнули длинноствольные револьверы 38-го калибра.

— Что за черт! — начал было сержант. Его помощники отпрянули назад.

— Это Гарлем, — проскрежетал Гробовщик, а Могильщик дополнил:

— Мы не доверяем дверям, которые легко открываются.

Пропустив мимо ушей эти слова, сержант направил фонарь в черноту. Они увидели осыпающиеся кирпичные ступеньки, которые вели вниз к зеленой решетке.

— Самая обычная бойлерная, — сказал сержант и двинулся вперед. — Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул он, но ответом ему было лишь молчание.

— Давай вперед, Джо, — сказал сержант. — Я тебе посвечу.

— Почему я? — удивился Джо.

— Пойдем мы с Могильщиком, — сказал Гробовщик. — Там, похоже, нет ни одной живой души.

— Я сам пойду, — буркнул сержант. Все это его порядком раздражало.

Лестница спускалась вниз на глубину примерно восьми футов от уровня первого этажа. Перед бойлерной начинались два коридорчика направо и налево от лестницы. Оба заканчивались деревянными некрашенными дверями. Под ногами, на лестнице и в коридорчике, хрустели песок и мелкие камешки, но в целом грязи не было. В коридоре также отчетливо виднелся кровавый след, а на одной из дверей красовался кровавый отпечаток пятерни.

— Только ни к чему не прикасайтесь, — предупредил сержант, вынимая из кармана носовой платок, чтобы взяться за ручку двери.

— Сейчас я пойду вызову криминалистов, — предложил свои услуги фотограф.

— Нет, ты мне понадобишься здесь, — возразил сержант. — Лучше пусть это сделает Джо. А вы, местные детективы, пока побудьте на улице. Тут так тесно, что мы, чего доброго, в толчее уничтожим улики.

— Мы с Эдом будем стоять здесь, как вкопанные, — пообещал Могильщик, а Гробовщик только хмыкнул.

Позабыв об их существовании, сержант толкнул дверь. За ней оказалась черная пустота. Сначала он обвел лампой дверь и коридор в поисках выключателя. Справа от обеих дверей имелось по таковому. Стараясь на ступать в кровь, сержант по очереди щелкнул каждым выключателем, но они не работали.

— Пробки, что ли, перегорели, — бормотал он, выбираясь назад.

Гробовщик и Могильщик прекрасно видели с улицы все, что происходило в открытой комнате. Комната, похоже, первоначально предназначалась для дворника или слесаря, — присматривающего за бойлером. Но потом она была переоборудована в притон. От первоначального устройства в ней остались разве что отгороженный сортир в одном конце и умывальник в другом. С бойлерной комнату соединяло небольшое отверстие, забранное металлической сеткой, служившее как для вентиляции, так и для отопления. Там имелись туалетный столик с трельяжем, большая кровать с сиреневым покрывалом, разнообразных форм и размеров подушки из пенорезины, три желтых коврика. На белой штукатурке стены были изображены краской черно-белые силуэты, занимающиеся любовью в самых рискованных позах, большинство из которых мог воплотить в жизнь дуэт мужчин-акробатов. Стены, кровать и коврики были обрызганы кровью. Впрочем, обстановка не была в том беспорядке, который случается после неистовой драки — только кровь.

— Сукин сын стоял и тихо ждал, когда ему перережут горло, — заметил Могильщик.

— Да нет, — поправил его Гробовщик. — Просто это для него стало сюрпризом.

Фотограф начал щелкать маленьким портативным аппаратом, но сержант послал его взять из машины большую камеру. Гробовщик и Могильщик вышли из подвала осмотреть обстановку вокруг.

Дом был шириной в одну комнату и высотой в четыре этажа. Фасадом он выходил на тротуар, а к подъезду вело крыльцо в две ступеньки. Дорожка, что вела от тротуара, резко брала вниз, так что с той стороны вход находился примерно шестью футами ниже уровня тротуара. Подвал, в который можно было попасть через дверь в торце, располагался прямо под помещениями первого этажа. Дом состоял именно из комнат, а не квартир. На каждом этаже было три спальных комнаты, выходивших в общий коридор, в конце которого находились ванна и туалет — по одной на каждом этаже. На каждом этаже, следовательно, жило по три семьи. Двери их комнат были снабжены петлями для висячих замков снаружи и задвижками и цепочками изнутри. Двери были в шрамах и зазубринах — или по причине потери ключей или из-за попыток проникновения внутрь лихих людей. Все указывало на постоянную войну между обитателями квартир с одной стороны и грабителями, обезумевшими мужьями и любовниками или домовладельцем, желающим получить квартплату с другой. Стены были изрисованы непристойными картинками — гигантские половые органы, раздвинутые ноги, исписаны грубыми стишками, номерами телефонов, непристойными намеками, хвастливыми утверждениями, неуместными или уместными комментариями о сексуальной жизни жильцов, их отцов-матерей, а также дискуссия о законном происхождении их детей.

— А здесь ведь живут люди, — печально произнес Могильщик.

— Во всяком случае, для этого дом и существует.

— Как личинки в червивом мясе.

— Дом и правда прочервивел.

К стене парадного вестибюля было приколочено двенадцать почтовых ящиков. Наверх вела узкая лестница. Задняя дверь выходила на двор, где у стены стояло четыре переполненных мусорных бака.

— Сюда может зайти кто угодно и когда угодно, — сказал Могильщик. — Шлюхам хорошо, да детям вот не очень.

— Да уж, будь у меня враги, я бы не стал здесь жить, — признался Гробовщик. — Тут даже в сортир выйти — жуть берет.

— Зато центральное отопление.

— Лично я предпочел бы подвал. Там по крайней мере отдельный вход и можно регулировать котел.

— Тогда тебе придется выносить мусорные баки.

— Те, кто населяли это гнездо разврата, и не думали этим заниматься.

— Ну что ж, пошли будить наших собратьев на первом этаже.

— Если они уже давно не проснулись сами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— По-вашему, я преступница, потому что замужем за негром и живу в негритянском квартале? — с дрожью в голосе произнесла Анни. У нее был по-прежнему ошалелый вид от зрелища крови и слишком большого скопления негров, да и эти двое громил-детективов ни в чем не шли ей навстречу. Она сидела в стукачином гнезде на привинченном к полу табурете, в сиянии ламп, как и полагалось всем подозреваемым. Впрочем, она успела привыкнуть к свету и выводила ее из себя лишь унизительность положения, в котором она оказалась.

Гробовщик и Могильщик стояли чуть поодаль, в тени, и она не видела их лиц.

— Ну, как дела? — спросил Могильщик.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — отозвалась Анни. — Но это нечестно.

— Сейчас уже за полночь, — сообщил Гробовщик, — а к восьми утра тебя отпустят.

— Это он в том смысле, что к тому времени мы из тебя выжмем все нужные сведения, — пояснил Могильщик.

— Я мало что знаю, — отозвалась она. — Спросите лучше моего мужа.

— Всему свое время, а пока нас интересуешь ты, — сказал Гробовщик.

— Все началось с того, что мистер Сэм пожелал омолодиться.

— И ты в это поверила? — спросил Могильщик.

— Вы говорите прямо, как его шофер, Джонсон Икс, — буркнула Анни.

Могильщик не стал спорить. Вместо этого он сказал:

— Все цветные говорят одинаково.

На ее бледном лице появился слабый румянец.

— Поверить было нетрудно, — призналась она. — Я поверила скорее, чем муж. Видите ли, за последнее время я научилась верить в самое невероятное.

— Когда тебе это стало известно? — продолжил допрос Могильщик. — Про то, что мистер Сэм решил омолодиться?

— Пару недель назад.

— Кто сказал? Мистер Сэм?

— Нет, муж…

— Что он по этому поводу думает?

— Он сказал, что это, похоже, шутка, которую его отец задумал сыграть со своей женой, Виолой.

— То есть?

— Он хочет от нее избавиться?

— Убить?

— Нет, просто избавиться. Он прознал, что у нее роман с его адвокатом Ван Раффом.

— Ты его хорошо знала?

— Нет, он считал меня собственностью своего сына и не собирался строить куры.

— Но вообще-то был не прочь?

— Может и так. Но он очень старый. Потому-то и решил омолодиться.

— И жениться на тебе?

— Нет, у него есть уже одна. Ему что одна белая женщина, что другая… Только та помоложе.

— Это Милдред?

— Да, маленькая шлюха. — Она сказала это без злобы, просто констатировала факт.

— Да уж, она не старушка, — подтвердил Гробовщик.

— А он, значит, решил, что его жена и его адвокат хотят заполучить его деньги? — спросил Могильщик.

— С этого-то все и началось, — согласилась она и, под тяжестью нахлынувших воспоминаний, закрыла лицо руками.

— Это было ужасно! — проговорила она сквозь рыдания. — Они вдруг набросились друг на друга, как дикие звери.

— Это же джунгли, — буркнул Гробовщик. — Чего еще ты тут ожидала?

— Кровь, кровь, — стонала она. — Море крови…

Могильщик и Гробовщик переглянулись, ожидая, пока она придет в себя. Оба думали — может, выйдя за негра, она поступила правильно, и в этом решение черной проблемы. Только пришла ли пора? Где должна начаться сексуальная интеграция с гетто: здесь или за его пределами? Но женщина все никак не могла прийти в себя и Могильщик спросил:

— Ну, а кто начал резню?

— Жена мистера Сэма попыталась ударить ножом маленькую шлюху, но потом вдруг набросилась на доктора Мубуту. По-моему, все дело в деньгах.

— В каких деньгах?

— У мистера Сэма была сумка с деньгами под кроватью. Он хотел отдать их доктору Мубуте, если тот его омолодит.

Детективы окаменели. Из-за денег в Гарлеме проливалось много крови, куда больше, чем из-за чего-то еще.

— Сколько же там было денег?

— Мистер Сэм сказал, что это все его сбережения.

— Ты слышал о деньгах? — спросил Могильщик Гро бовщика.

— Нет. Может, в «убийствах» знают. Надо связаться с Андерсоном.

— Потом. — Обернувшись к Анни, он спросил; —; Деньги видели все?

— Они лежали в саквояже. Он предложил доктору Му-буту убедиться, что деньги там имеются, но остальные этого не видели. Но у доктора Мубуту сделался такой вид, словно деньги он увидел большие.

— Сделался вид?

— Да, он страшно удивился.

— Удивился? Чему? Деньгам?

— Ну да, их количеству. Ван Рафф потребовал, чтобы ему показали деньги, но мистер Сэм — а может, кстати, и не он, а доктор Мубуту — захлопнул саквояж и задвинул его обратно под кровать. Мистер Сэм сказал, что там вообще бумага, и он просто пошутил. Но после этого все страшно изменились. Насилие прямо повисло в воздухе. Мистер Сэм попросил доктора Мубуту продолжать эксперимент. Он очень хотел стать молодым и снова жениться. Затем маленькая шлюха сообщила, что она невеста мистера Сэма. Тогда Виола, жена мистера Сэма вскочила, выхватила из сумочки нож и бросилась на девчонку. Та юркнула под кровать мистера Сэма. Тогда Виола набросилась на доктора Мубуту. А мистер Сэм выпил эликсира и стал выть, как собака. Доктор явно не ожидал этого и страшно побледнел. Но ему хватило духа пихнуть мистера Сэма обратно на кровать и крикнуть, чтобы мы бежали…

Могильщик словно проснулся и спросил:

— Почему?

— Что почему?

— Почему бежали-то?

— Он сказал, что прилетела «Птица юности».

Гробовщик и Могильщик уставились на Анни.

— Сколько тебе лет? — спросил Гробовщик.

Она так заплутала в дебрях воспоминаний, что не услышала вопроса. Она не видела детективов. Анни все глубже увязала в той жуткой сцене. Она посмотрела невидящим взглядом, как слепая.

— А потом Джонсон Икс, шофер мистера Сэма, тоже стал выть. До этого он казался самым здравомыслящим из всех присутствовавших.

И мы побежали…

— К себе домой?

— И заперли дверь.

— И не видели, что случилось с деньгами?

— Мы вообще ничего не видели.

— А когда наверх поднялся Ван Рафф?

— Позже… Когда точно, не знаю. Он долго стучал, прежде чем ему открыли. Дик, мой муж, глянул в щелочку и увидел, что тот лежит на полу без сознания. Мы внесли его внутрь.

— Саквояж с деньгами был при нем?

— Нет, у него были раны на голове и…

— Это мы знаем. А кто еще был в этом клоповнике?

— Я, Дик. Это мой муж…

— Об этом мы уже слышали. Муж так муж, и хватит об этом, — перебил ее Гробовщик.

Она попыталась увидеть его лицо через пелену темноты. Могильщик подошел к стене и убрал свет.

— Так лучше? — спросил он.

— Лучше, легаши.

— Да, да, мы черные легаши, — сообщил Гробовщик.

— Вижу, что черные, ну и хватит об этом, — отозвалась она в тон им, явно обретая уверенность.

Гробовщик хмыкнул и продолжил:

— Твой муж — так что он?

— Мой муж, — гордо сказала Анни, — сын мистера Сэма, как вам уже известно.

— Известно.

— А жена мистера Сэма Виола, и его адвокат Вик Рафф, и шофер мистера Сэма Джонсон Икс, и эта маленькая шлюха — невеста мистера Сэма Милдред…

— Что ты против нее имеешь? — перебил Анни Гробовщик. — Ты сменила расу?

— Оставь ее в покое, — вмешался Могильщик,

— Да, сменила, но не на вашу. На нормальную человеческую.

— Это его обрадует, — хмыкнул Могильщик, глядя на Гробовщика.

— Ничего подобного, — буркнул тот. — Меня не приводят в восторг белые женщины, которым ничего не стоит из белой расы перескочить в человеческую. Нам, цветным, такое не под силу.

— Позже, приятель, — сказал Могильщик. — Сейчас о главном.

— Разве это не главное?

— Ладно, ладно, только не все сразу…

— Почему?

— Он прав, — сказала Анни. — Нам это действительна раз плюнуть.

— А я про что, — буркнул Эд и, удовлетворенный, отступил в тень.

— А что доктор Мубуту? — продолжал допрос Могильщик.

— А, сейчас… Просто если вас интересует мое отношение к Милдред, то лично против нее я ничего не имею, но, если такая соплячка заводит шашни со стариком, чтобы немножко его подоить, так она шлюха и больше никто.

— Понятно, — отозвался Могильщик.

— И еще Лакомка..

— Эта ее отправили в больницу? А как ее настоящее имя?

— Не знаю, все зовут ее Лакомка.

— Это другая несовершеннолетняя, только цветная, — пояснил Гробовщик. — Но она, выходит, не шлюха? Почему ты так считаешь?

— Не знаю, но она не шлюха.

— У меня есть дочка, так вот ее в детстве тоже так звали, — сказал вдруг Гробовщик.

— Это не ваша дочь, — отрезала Анни, глядя на него в упор. — Она больна.

Гробовщик так и не понял, хотела она сказать ему что-то приятное или поддеть.

— Она не родственница мистера Сэма? — спросил Могильщик.

— Вряд ли. Вообще ума не приложу, почему она там оказалась.

— Может, она родственница доктора Мубуты.

— Всякое может быть. Нет знаю. Про нее говорят, что она «с прикрытием». Вроде бы она подруга местного босса из Синдиката. Кажется, это теперь так называется. Короче, он тут хозяин.

— Как ты с ней познакомилась?

— Я ее в общем-то и не знаю. Иногда она заглядывала в квартиру, особенно когда не было Дика. Наверное, босс из Синдиката в это время сидел внизу у мистера Сэма.

Могильщик медленно кивнул. В сознание стучалась одна догадка, пытаясь проникнуть, хотя пока у нее это нс получалось. Он посмотрел на Гробовщика, и увидел, что Эда тоже гложет какая-то мысль. Вообще-то Синдикат такие штучки не должны были интересовать. Если старик с хитрой женой-обманщицей решил довериться такому шарлатану, как доктор Мубута, это его личное дело. Но если Синдикат посылает в дом людей, тут должно быть что-то посерьезнее.

— Значит, в последний раз вы видели саквояж с деньгами, когда доктор Мубута поставил его обратно под кровать? — спросил он Анни, а Гробовщик кивнул.

— Он там был все время — и когда Виола набросилась на Милдред, и когда она передумала и бросилась на доктора, и когда он крикнул нам «бегите».

— Может, его унесла эта самая «Птичка юности»? — предположил Гробовщик.

— Ты ведь знаешь, что и его убили, доктора то бишь?

— Да.

— Кто тебе сказал?

— Да вы же и сказали. Разве не помните? Сразу, как привели меня сюда с Диком. Вы спросили его, был ли он там, когда убили доктора.

— Точно, а я забыл, — смущенно признал Гробовщик.

— Мне было его так жалко… Жалко, что его убили. Он, конечно, был шарлатан…

— Откуда тебе это известно?

— Это сразу ясно. Но он меня тронул…

Оба детектива уставились на нее с новым интересом.

— Как тебя прикажешь понимать? — спросил Могильщик.

— Он сказал мистеру Сэму, что нашел решение Негритянской Проблемы. Он сказал, что черные должны пережить белых.

Они с любопытством посмотрели на нее.

— Ты странная женщина, — отметил Гробовщик.

— Потому что меня тронула эта идея? — спросила Анни. — Нет, мне просто стало стыдно…

— Теперь он нашел окончательное решение, — буркнул Могильщик.

Затем они стали допрашивать Дика. На вопросы тот отвечал с вялым безразличием. Его, похоже, совершенно не огорчила смерть отца и мачехи тоже. Ну а об остальных он тем более не собирался горевать. Да, он знал, что доктор Мубута шарлатан. Разумеется, и отец это знал. Возможно, он вообще вступил в сговор с доктором, чтобы припрятать денежки. Отец его, конечно, глубокий старик, но простофилей он не был. Он знал, что его жена и Ван Рафф хотели его обдурить. В саквояже, конечно же, были настоящие деньги. Только что-то в конце пошло не так. Тут должен был появиться кто-то еще.

— Кто же? — спросил Могильщик.

— Откуда я знаю! — отозвался Дик.

Лично он никогда не участвовал в рэкете отца. Ему только известно, что тот вроде как был главным в четырех лотерейных конторах. Он появлялся, когда выписывались квитки и выплачивались выигрыши. Но настоящими хозяевами были совсем другие люди. Подпольные лотерейные конторы в наши дни напоминали брокерские фирмы с Уолл-стрит. Там сидели девицы с калькуляторами и клерки, и в каждой такой конторе был свой главный, кто руководил всей работой. Курьеры забирали ставки у кассиров и передавали им выигрыши для выплаты угадавшим игрокам, а персонал контор никогда и в глаза не видел игравших. Тамошние служащие зарабатывали очень даже неплохо, покупали машины, квартиры в кредит и жили на широкую ногу. Отец служил ширмой и, если возникали неприятности с законом, то он должен был нести ответственность. Настоящие хозяева были из Синдиката. Он не знал, был ли его отец на зарплате или получал комиссионные, но для своих лет выступал неплохо. Синдикат брал сорок процентов…

— Неплохо, — сухо согласился Могильщик.

— Миллионные дела, — отозвался Дик.

— А почему ты не играешь в эту игру? — полюбопытствовал Гробовщик.

— Я музыкант, — отозвался Дик, словно это что-то объясняло.

О Лакомке он ничего не мог сказать. Впервые увидел ее на этом самом сеансе. Откуда он знает, как ее зовут? Слышал, как называли ее Анни.

— Твоя жена хорошо разбирается в гарлемской жизни? — спросил Могильщик.

Впервые Дик задумался.

— Даже не знаю, — наконец признался он. — Она все больше сидит дома. Вечерами смотрит телевизор. А что делает днем, я толком не знаю. Я либо сплю, либо ухожу… Может, у нее бывает Виола. Но вообще я не знаю, с кем; она там видится.

— Ты ей доверяешь? — спросил Гробовщик. — Прямо за углом бар Смоллса, а по Седьмой авеню весь день! разъезжают в бьюиках и кадиллаках лихие ребята, которых хлебом не корми, а подай блондинку-южанку.

— Господи, если так волноваться из-за белой бабы, то лучше на ней нс жениться, — буркнул Дик.

— А Лакомку, значит, ты впервые увидел вчера? — не унимался Могильщик.

— Если вас так интересует эта цыпочка, почему бы вам не пойти к ней в гости? — сварливо осведомился Дик.

Гробовщик посмотрел на свои часы и сказал:

— Три четырнадцать.

— Сегодня уже поздно, — сказал Могильщик.

Дик смущенно посмотрел на одного детектива, потом на другого и спросил:

— Это вам, значит, поручено расследовать убийство?

— Нет, это не наш ребеночек, — отозвался Могильщик. — Нам с Эдом велено выяснить, кто устроил беспорядки.

Дик вдруг истерически захохотал, что вовсе не вязалось с его циническим безразличием.

— Вот откуда берется перхоть, — сказал он сквозь смех.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Добрые люди, пищу помогают усваивать различные желудочные соки. На каждую пищу есть свой сок. Есть сок на мясо, есть сок на картофель. Есть сок на потроха, есть сок на пироги. Есть сок на пахту, есть сок на виски. Но иногда случается вдруг путаница, и соки усваивают не то, что им положено. Берешь, например початок вареной кукурузы прямо из кастрюли, а он такой горячий, что ты обжигаешь себе язык. А язык подает неправильный сигнал желудку. А желудок высылает сок не для кукурузы, а скажем, для кайенского перца. Тут происходит расстройство пищеварения, и кукуруза ударяет в голову. Возникает высокая температура. В организме такой жар, что кукуруза жарится, прыгает, подскакивает и идет прямо в голову, а там смешивается с корнями волос. Вот откуда берется перхоть.

Дасти Флетчер

Из его выступления

в театре «Аполлон» на

125-й улице в Гарлеме.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В Храм Черного Иисуса вошел человек. Это был толстяк-коротышка с заячьей губой. Лицо его было мокрым от пота, таким мокрым, что, казалось, в нем образовалась какая-то течь. Круглая, как шар, голова была покрыта такими густыми черными волосами, что они казались искусственными. Туловище смахивало на до отказа надутый резиновый манекен. На нем был небесного цвета голубой костюм с отливом. Вид у толстяка был взрывоопасный, но он сохранял спокойствие.

Чернокожие у входа смотрели на него с благоговейным ужасом.

— Сын Хама, — прошептал кто-то, на что последовал ответ:

— Нет, это сын Иисуса.

Чернокожий вошел в вестибюль, пахнувший мочой, миновал гигантского гипсового Иисуса Христа, подвешенного на канате за шею. Другой конец был закреплен на осыпавшемся потолке. Черное лицо Христа было искажено гримасой ярости, зубы оскалены. Руки были раскинуты в стороны, пальцы сжаты в кулаки. Из красных отверстий от гвоздей сочилась черная кровь. Внизу была надпись «ОНИ МЕНЯ ЛИНЧЕВАЛИ».

Собратья в это верили.

Храм Черного Иисуса располагался на 116-й улице, к востоку от Ленокс-авеню. 116-я и параллельные ей грязные раскаленные трущобные улицы вели в Испанский Гарлем. Они кишели грязными распаренными черными обитателями, которые очень напоминали тараканов. От их шагов вздымалась обильная пыль. Волосы плавились, сбегали, словно потоки жира, по потным черным шеям. Полуодетые люди ругались, кричали, смеялись, пили крепкие напитки, ели жирную пищу, вдыхали трущобные миазмы, потели, воняли и веселились.

Это была Долина. А Гефсимань находилась на холме. Там было прохладнее. Эти люди веселились круто. Жара запекала мозги, размягчала черепа, вызывала перхоть. Обычная жизнь была так полна страхов и убожества, что праздники получались, как кипяток. Был день памяти Ната Тернера. Кто он, собственно, такой? Одни считали, что джазист, который учит ангелов настоящей музыке, другие думали, что он боксер, тренирующий самого Сатану. Но большинство сходилось на том, что самое ценное в его жизни — смерть, благодаря чему у них теперь выходной.

Невзрачного вида сутенер заталкивал свою двухдолларовую шлюху в старый рыдван, чтобы везти ее на работу в Центральный парк. Ее черное лицо было густо покрыто белой пудрой, ее накрашенные глаза поражали тупостью, ее полные губы сверкали, как красная пожарная машина. Она ехала ловить белых возле Лагуны, заставать их врасплох, брать тепленькими.

Одиннадцать черных монахинь вышли из обшарпанного ветхого дома, в витрине которого была вывеска «ОРГАНИЗАЦИЯ ПОХОРОН». Они несли медную кровать так, словно это был гроб. На кровати был матрас, а на матрасе завернутый в грязную простыню старик с растрепанной шевелюрой. Он лежал неподвижно, словно покойник. Никто не удивлялся, никто не задавал никаких вопросов. В ресторанчике «Серебряная луна» какой-то шутник крикнул официанту:

— Ну-ка, принеси мне чашку кофе крепкого, как Мухаммед Али и фрицбургер.

— Это что такое?

— Фрицбургер? Котлета с капустой. Как любят фрицы!

У входа в кинотеатр стоял человек с жаровней, сделанной из ванной, и поставленной на колеса от детской коляски. На ней, шипя и прыская жиром, жарились свиные ребрышки. Над жаровней стоял сизый дым, пахло жареной свининой, отчего у прохожих текли слюнки. Полуодетые чернокожие покупали нарасхват куски свинины с пылу с жару на ломтях светлого хлеба, хрустели полупрожаренными косточками.

Еще один старик забрался на купол кинотеатра. Вооружившись удочкой и леской с крючком, он забрасывал снасть, как заправский рыболов. Как только продавец отворачивался, тот быстро опускал удочку и, поддев на крючок ребрышко, поднимал его. Все, кроме продавца, видели, что происходит, но никто не выдавал старика. Они ухмылялись друг другу, но стоило продавцу свинины взглянуть на них, улыбки, как по команде, исчезали.

Продавец почуял неладное. Он сделался подозрительным. Он понял, что ребрышки исчезают бесследно. Он сунул руку под жаровню и вытащил железную кочергу.

— Кто из вас таскает ребрышки? — обратился он к собравшимся вокруг. Он вдруг сделался мрачным и грозным.

Ответом ему было молчание.

— Если кого поймаю, сразу вышибу мозги, — пообещал он.

Гарлемцы — люди веселые. Они любят хорошую шутку. Они верят в пророка по имени Хам. Они рады приветствовать у себя черного Иисуса. Белый Иисус проявлял к ним равнодушие.

Когда пророк Хам вошел в церковь, он, как и ожидал, увидел в ней полно проповедников. В духоте их лица сверкали, как раскрашенные черные маски. Пахло потом, дезодорантами и гнилыми зубами. Но никто не курил.

Пророк Хам занял пустой стул на сцене и поглядел на море черных лиц. На его лице появилось выражение той кротости, какое только может быть при заячьей губе. Собравшиеся проповедники притихли в ожидании чего-то такого. Оратор, статный чернокожий в черном костюме, мгновенно прервал свой поток красноречия — словно закрыл кран — и почтительно поклонился пророку.

— А теперь вот к нам пожаловал наш Пророк! — провозгласил он, выпучив глаза. Наш современный Моисей, который выведет нас из пустыни. Итак, пророк Хам.

Собравшиеся позволили себе несколько отойти от приличий и устроили бурную овацию с криками «аминь», словно наемные энтузиасты на собрании «возрожденцев». Пророк Хам выслушал все это нахмурившись. Он был очень недоволен. Он встал и вышел вперед, бросая свирепые взгляды на аудиторию.

— Не называйте меня пророком, — начал он. Сердясь, он сильно шепелявил и брызгал слюной. А сейчас он был очень сердит. — Вы знаете, кто такой пророк? Это чудак с галлюцинациями. Испокон века пророки были эпилептиками, сифилитиками, шизофрениками, садистами и вообще страшными монстрами. У меня всего-навсего заячья губа, так что до пророка мне далеко.

Его красные глазки сверкали, его голубой костюм блестел, его черное лицо лоснилось, большие желтые зубы над алыми деснами свирепо скалились.

Никто не осмелился ему возразить.

— И никакой я не современной Моисей, — продолжал он- Во-первых, Моисей был белым, а я черный. Во-вторых, Моисей водил свой народ по пустыне, пока те не взбунтовались. Он завел их туда и заставил голодать и питаться акридами. Моисей был остолоп. Вместо того, чтобы уводить свой народ из Египта, ему надо было захватить там власть, и тогда все их проблемы решились бы сами собой.

— Ты — вождь расы, — крикнул из зала один проповедник.

— Ничего подобного, — возразил оратор. — Разве я похож на вождя? Беда с неграми как раз и состоит в том, что они постоянно ищут вождей и лидеров. Они хотят обогнать белых. Единственное место, где это можно легко сделать — беговая дорожка стадиона. В беге на сто метров с барьерами мы затыкаем их за пояс шутя, но на этом все и заканчивается. И к тому же побеждаем не мы, а наши дети. А что получают они от нас в награду? Чушь о вождях расы?

— Ладно, если ты не пророк и не вождь расы, то кто же ты? — не унимался тот же голос из зала.

— Я солдат. Самый обыкновенный солдат. Я сражаюсь за наши права. Зовите меня генерал Хам. Я ваш командир. Мы будем сражаться — и не на беговой дорожке.

Эти слова внесли в аудиторию успокоение. Значит, он не пророк и не вождь расы, но генерал. Отлично.

— Генерал Хам, дорогой, — крикнул молодой проповедник, выразив всеобщее отношение к оратору. — Ты командуй нами, а мы сделаем все, что ты прикажешь.

— Первым делом мы берем в нашу армию Иисуса.

Он поднял руку, чтобы предотвратить возможные возражения.

— Молчите! Я знаю, что вы скажете. Вы скажете, что другие чернокожие, с большим числом сторонников, уже пользовались услугами Иисуса. Вы скажете, что в течение многих лет наши собратья просили у Иисуса пищи, здоровья, справедливости и всего прочего. Но это две большие разницы. Они обращались к белому Иисусу и молили его о милосердии. Вы это прекрасно знаете. Вы сами проповедники. На вас лежит этот грех — молить о снисхождении. Просили его решить ваши проблемы. Заступиться за вас перед белыми. А он советовал вам подставить другую щеку. Неужели вы думали, он посоветует вам самим давать пощечины? Он же тоже белый! Белые его братья. Они-то собственно его и изобрели. Неужели вы надеетесь, он заступится за вас перед теми, кто его создал? Напрасно надеетесь, друзья. Напрасно молитесь — он оглох.

Проповедники весело рассмеялись. Они-то не оглохли, и слова оратора до них дошли.

Мы поняли, генерал Хам. Ты прав на все сто. Мы молились не тому Иисусу. Теперь мы будем молиться черному Иисусу.

— Вот вы, так называемые негры, всегда такие, — шепелявил, брызгая слюной, генерал Хам. — Вы вечно молитесь. Вы верите в любовь и всепрощение. Мы победим любовью? Нет, для вас этот номер не пройдет. Это ловушка белых. Белые изобрели ее так же, как и белого Христа. Мы больше не будем молиться.

Эти слова были встречены молчанием. Собравшиеся были шокированы. В конце концов они все были проповедниками. А до того, как сделались проповедниками, молились Богу, как прихожане. Они просто не знали, что сказать.

Наконец заговорил все тот же молодой проповедник. Он был достаточно молод, чтобы рискнуть, ведь старые молитвы не приносили новых удач. Он не боялся перемен.

— Командуй нами, генерал, — повторил он. — Мы бросим молиться. Но что будем делать взамен?

— Мы не станем молить черного Иисуса смилостивиться, заявил генерал Хам. — Мы вообще ничего не Станем у него просить. Мы просто скормим его белым. Мы заменим ту пищу, что поставляли на стол белых с тех пор, как они сделали нас рабами. Все эти годы мы кормили белого человека. Благодаря этому он растолстел и разбогател. Но теперь мы покормим его черным Иисусом. Вы и без меня прекрасно понимаете, что эта пища переваривается очень плохо. Белые не сумели толком переварить даже белого Христа почти за две тысячи лет. А ведь они вкушают его каждое воскресенье. Ну, а плоть черного Христа будет усвоить потруднее. Это, братья, и есть наше тайное оружие! — вдруг крикнул он и выпустил фонтан слюней. Вот так мы вступим в бой с белыми и одержим победу. Мы будем кормить их, пока они не сдохнут от запора, если, конечно, до этого не поперхнутся.

Проповедники постарше были в шоке.

— Неужели нужны человеческие жертвоприношения? — испуганно спросил один.

— Будем делать облатки? — поинтересовался другой.

— Кормить, так кормить, но как? — осведомился молодой проповедник.

— Мы будем устраивать демонстрации со статуей черного Иисуса, пока белые не начнут блевать, — сказал генерал Хам.

Вспомнив статую черного Иисуса, жертвы суда Линча, проповедники поняли, к чему клонил генерал Хам.

— Что же нужно для демонстрации? — спросил молодой проповедник. Он был человек практичный.

Генерал Хам оценил это его свойство.

— Для демонстрации нужны демонстранты, — сказал он. — А кроме того, деньги. Поэтому, если у нас не окажется достаточного количества добровольцев, мы просто достанем денег и купим демонстрантов. Что ж, молодой человек, я делаю вас своим заместителем. Как вас зовут?

— Преподобный Дьюк, генерал.

— Отныне вы полковник, преподобный Дьюк! Итак, полковник Дьюк, я хочу, чтобы к десяти часам у этого храма собрались демонстранты.

— У нас слишком мало времени, — сказал полковник. — Народ празднует…

Тогда пусть это будет продолжением праздника, — отозвался генерал Хам. — Достаньте знамена с надписью «Детка Иисус». Людей напоить вином, и пусть воет «Иисус Спаситель». Соберите девиц. Скажите, они нужны, чтобы исполнить танец. Если спросят какой, скажите веселый. Куда пойдут женщины, туда же отправятся и мужчины. Помните это, полковник. Это первая заповедь для всякой демонстрации. Вы меня поняли, полковник Дьюк?

— Так точно, генерал.

— Тогда встретимся на демонстрации, — сказал генерал и удалился.

На улице у тротуара стоял сиреневый кадиллак с откидным верхом. Его корпус был отделан желтым металлом прохожие думали — золотом. За рулем сидела белая женщина с голубовато-седоватыми волосами, зелеными глазами, широким плоским носом. Она была в оранжевом шифоновом платье с декольте. Огромные розовые груди, словно раздувшись от жары, лежали на рулевом колесе. Когда генерал Хам подошел к машине и открыл дверцу переднего сиденья, она улыбнулась ему так, что ночь превратилась в день. Ее верхние два резца были из золота, а между ними искрились бриллианты.

— Папочка! — воскликнула она. — Почему так долго?

Стряпал кушанье из Иисуса, — прошепелявил генерал Хам, усаживаясь рядом.

Она захихикала. Ее смех напоминал бульканье жира. Она выехала на полосу движения прямо перед автобусом и рванула вперед так, словно черные пешеходы были невидимками. Они шарахались во все стороны, чтобы не попасть под колеса.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Сержант Райан поднялся из подвала, чтобы заняться допросом. Он захватил фотографа Теда, сделавшего все необходимые снимки. Надо было освободить место криминалистам, приехавшим снимать отпечатки.

Комнаты были маленькие. В каждой имелись умывальник, гардероб, батарея отопления, а также двойная кровать и туалетный столик под дуб. Все ставни были закрыты и в комнатах было невыносимо душно. Все они были одинаковы, кроме передней комнаты, в которой имелось второе окно, выходившее на улицу. Появление четырех детективов создало впечатление переполненности.

Переднюю комнату занимала парочка — мистер и миссис Тола Онан Рамсей. Тола работал гладильщиком в химчистке в центре города, а его жена Би гладила рубашки в соседней прачечной. Окна были так низко, что из помещения можно было без труда стаскивать с прохожих шляпы, каковые удачно дополнили бы весьма обширней гардероб из костюмов и рубашек, имевшийся в комнате. Но услышав эту реплику, Тола обиженно отозвался, что костюмы и рубашки его куплены на потом заработанные денежки, а шляпы ему совершенно не нужны. Местные детективы промолчали, хотя и показалось странным, что Тола переплачивает за комнату с окнами на улицу, хотя вполне мог бы довольствоваться и более дешевым жильем с окнами на задний двор.

Если они только воровали у своих хозяев, то лишнее окно на улицу означало и лишний расход. Би отозвала Гробовщика в сторонку и осведомилась, не желает ли он приобрести рубашки по дешевке, а ее муж тем временем категорически отрицал, что видел, слышал или знал что-либо в связи с убийством. Он сообщил сержанту, что он и его супруга Би крепко спали, намаявшись за день, а потому не слышали ни соседей в коридоре, ни прохожих на улице, хотя обычно и те и другие страшно топали, словно ходили прямо через их комнату.

Вскоре сержант Райан потерял к ним интерес. Они показались ему слишком невинными. Он что-то пробормотал насчет «самых честных, законопослушных и безобидных чернокожих из всех, что когда либо встречал». На это Могильщик и Гробовщик и бровью не повели.

В средней комнате жили мистер и миссис Сократ Икс Гувер. Он был высокий, худой, с выступающими зубами и сероватыми курчавыми волосами. На длинных руках дергались мышцы, словно умирающие змеи, а красноватые глазки возбужденно горели под пристальными взглядами детективов. Он сидел на кровати в одних джинсах, которые успел надеть, когда пошел открывать дверь полиции, а его жена Пун лежала голой на кровати, до подбородка закрывшись простыней. Это была крупная желтая женщина с рыжими распрямленными волосами, которые торчали во все стороны.

Мистер Сократ Икс Гувер начал с того, что предупредил не пугаться запаха — это он курил кубуб от астмы. А жена его добавила, что лично она занималась тем, что разглаживала волосы вон тем утюгом. Видя, что Могильщик не утратил недоверчивого вида, она вспылила и сказала, что если он вынюхивает, не занималась ли она любовью с законным мужем, то это между прочим вполне естественное занятие. Что касается запахов, так это разве что белые, по ее словам, умеют заниматься любовью так, чтобы не пахло.

Сержант Райан густо покраснел.

Сократ сообщил, что он честно зарабатывает свой хлеб на автостоянке «Якки стэдиума». Прошлой зимой? Он не жил здесь прошлой зимой. Сержант Райан оставил эту тему и спросил, чем занимается супруга. Она сказала, что у нее встречи. Какие встрече? Самые обыкновенные. Сержант Район попытался поймать взгляды Гробовщика с Могильщиком, но они смотрели в сторону.

Насчет того, что творилось в доме или на улице этой ночью или любой другой ночью они знали меньше первой пары. Они сказали, что всегда опускали шторы и закрывали окна, чтобы в комнате не было так шумно. Нет, они сегодня не слышали ничего такого, даже у соседей. Сержант Район замолчал, и в комнате стал слышно, как у соседей отодвигают ящик комода и раздаются голоса. Но он не стал это комментировать. Ну, а если кто-то из них идет в туалет, предположил сержант. Пун так разволновалась, что даже села, отчего обнажились ее большие отвислые груди с красными круглыми отметинами от лифчика и с твердыми коричневыми сосками, похожими на черенки тыкв, которыми они крепятся к стеблям. Ходит в сортир? Это еще зачем? Нет, они не маленькие дети и не мочатся в кровать. Могильщик так выразительно покосился на умывальник, что ее лицо прямо-таки распухло от негодования, и она вообще откинула простыню, представ перед взорами детективов в чем мать родила. Тотчас же комнату заполонил резкий запах многократных половых сношений. Сержант Райан воздел руки вверх.

Когда все немного успокоились, он выслушал их показания, они понятия не имеют о том, что случилось в подвале. Они смутно помнили в торце какую-то дверь, но ничего определенного сказать не могли. Что с того, что их комната помещалась как раз над подвалом и бойлерной — они никогда ничего такого не слыхали. А зимой они тут не жили. Они понятия не имеют, кто жил здесь до них. Они не видели, чтобы кто-то входил или выходил из той двери. Они не видели никаких подозрительных белых в этом районе. И белых женщин тоже не видели.

К тому времени, когда сержант добрался до последней комнаты, он совсем пал духом. Обитатели последней комнаты называли себя мистер и миссис Букер Т. Вашингтон. Букер сказал, что он управляющий в развлекательном центре в верхней части Седьмой авеню. Что это за развлекательный центр? Ну, где люди отдыхают, развлекаются. Как они развлекаются? Во что играют? А в бильярд. Значит, вы промышляете в бильярдной? Я менеджер. Ладно, а как зовут вашу жену? Мадам Букер, отвечала та сама. Это была еще одна полногрудая, желтокожая бабища с распрямленными рыжими волосами. Муж был худ, черен и красноглаз, как и его сосед. Что же представляют собой эти худые, с красными глазами и голодными взглядами мужчины, вдруг подумал сержант, что они так нравятся желтокожим толстухам? Ну, а как зарабатывает на жизнь мадам Букер? Ей нет в этом никакой необходимости, ее задача ухаживать за мужем. Но время от времени она занимается гаданием — так, чтобы как-то скоротать вечера, когда муж на работе. Сержант посмотрел на телевизор и на транзистор на туалетном столике, но промолчал. Ну, а кто ее клиенты? Люди. Какие именно? Да всякие. Мужчины? женщины? И те, и другие. Есть ли среди ее клиентов белые мужчины? Нет, чего нет, того нет. Она никогда не гадала белым. Почему же так? Неужели гарлемские авгуры не котируются у прочих нью-йоркцев. Насчет авгуров она не в курсе, а вот гадать белым не приходилось.

Дальнейшие расспросы показали, что эта парочка видела, слышала и знала еще меньше, чем две другие вместе взятые. Она не желали иметь ничего общего с прочими жителями этого дома — не потому что высокомерны, а потому что тут живут очень плохие люди. Кто именно? Ну, они точно не знают, как их зовут. А где они живут, на каком этаже — первом, втором, третьем? Точно не известно, но где-то в этом доме. Откуда же они знают, что это плохие люди? По лицам понятно. Сержант Райан напомнил, что они только что утверждали, что никого и в глаза не видели из соседей. Они это сказали в том смысле, что они сталкиваются с разными людьми в коридоре или вестибюле, откуда им знать, кто откуда. А не попадались ли им там белые мужчины? Нет, только раз в месяц появляется какой-то белый — собирать квартплату. Ну и как же его фамилия, быстро спросил сержант, надеясь, что вышел на какой-то след. Они не знали. Выходит, вы платите человеку и не знаете даже, кто он такой? Может, они и не знали его фамилии, но зато не сомневались, что он делает то, что ему положено. Он приходит, регулярно раз в месяц. А давно они тут живут? А три года. Значит, они прожили тут зиму? Целых две. Тогда, выходит, они знают про подвал? Известно ли им, что в доме есть подвал? Разумеется. А как же иначе отапливать дом? Сержант отметил, что это вопрос, а не ответ, и сам спросил, кто же тут техник-смотритель? Лукас Кови, он из Вест-Индии. Он цветной? Цветной? А разве в Вест-Индии есть белые? Сержант согласился, что они правы. Ну, а что, этот мистер Кови живет в бойлерной? В бойлерной? Господи, да где же ему там жить. В котле что ли? А как насчет пустой комнаты? Пустой комнаты? Там есть пустая комната? А когда они были в подвале в последний раз? А они там вообще никогда не были. Они только знают, что раз в доме центральное отопление, то горячая вода откуда-то должна поступать.

Сержант вытащил из кармана носовой платок, чтобы отереть пот со лба, но, вспомнив, что брался им за запачканную кровью ручку двери, снова убрал назад. Он вытер потный лоб рукавом.

Где же тогда живет мистер Кови, если в подвале он не живет, осведомился сержант с отчаянием в голосе. Он живет в другом своем доме на 122-й улице. Знают ли они номер дома? Номер они не знают. Помнят только что это такой же кирпичный дом, только раза в два больше. Вроде бы второй от угла — от Восьмой авеню. Там еще написано над входом название «КОЗИ ФЛЭТС»[3].

Сержант решил, что с него достаточно. Он не видел оснований никого задерживать. Надо было найти этого Лукаса Кови. Но когда они вышли в коридор, фотограф обнаружил, что у него пропала карманная камера. Тогда они вернулись к Вашингтонам. Без толку. Потом они перешли к Гуверам.

— Батюшки святы! — воскликнул Пун. — А я-то удивлялась, откуда тут взялся «кодак». Хотела взять сигарету и вижу — валяется на полу.

Багровый от злости фотограф положил камеру в карман и открыл было рот, чтобы прокомментировать это, но его опередил Могильщик.

— Можешь загреметь на три месяца, — сообщил он Сократу.

— За что?

— Ладно, хватит, — сказал сержант. — Пошли.

Они вышли на улицу и стали ждать криминалистов, которые закончили работу и поднимались из подвала.

— Вы верите в это дерьмо? — спросил сержант цветных детективов.

— Не в этом дело, верим мы или нет, — сказал Могильщик. — Мы застали их в постелях. Похоже, они спали. У нас нет возможности доказать, что они видели или слышали то, что нас интересует. Поэтому нам приходится верить им на слово.

— Нет, я про то, чем они занимаются.

— Если это вас волнует так сильно, то лучше идите домой, — посоветовал Гробовщик.

— Как и во всем остальном, что они говорили, тут есть и правда, есть и вранье, — примирительно сказал Гробовщик. — Мы знаем, что букер ошивается в бильярдной и зарабатывает тем, что ставит шары на полку, когда не ворует кошельки. Мы знаем также, что Сократ Гувер следит, чтобы из машин на стоянке у стадиона не стащили то, что он и сам готов стащит. Ну, а чем могут заниматься эти две толстые желтые шлюхи, кроме как торговать собой? Поэтому их мужья и не бывают дома вечерам. Но Тола Рамсей и его жена занимаются именно тем, что нам сообщили. Это легко проверить. Только вот возникает вопрос: для чего им рубашки и костюмы, которые не подходят по размеру?

— Но по крайней мере, никто из них не работает на кухнях у белых, — грубо буркнул Эд.

— Их белолицые спутники стали вдруг краснолицыми.

— С какой стати честные люди будут жить здесь? — продолжал Могильщик. — Или по-другому: как, живя здесь, люди могут оставаться честными? Этот дом прямо-таки создан для порока: чтобы шлюхи торговали тут собой, а воры прятались. — Он немного помолчал. Вокруг все тоже замолчали, и он осведомился: — Еще вопросы есть?

Сержант решил оставить эту щекотливую тему. Он велел криминалистам следовать за ним, и они тронулись в путь. Замыкал процессию черный «плимут» Гробовщика с Могильщиком. Три машины проследовали по 122-й улице бесшумно, крысоловы, но вокруг не была ни одной живой души — в том числе ни одной крысы. Гробовщик посмотрел на часы. 3.37. Он связался с лейтенантом Андерсоном в участке.

— Это мы с Могильщиком, шеф. Ну что, не нашли никого в красной феске?

— Нашли, целых семнадцать человек. Но лишних штанов ни у кого не обнаружено. Вы все еще с Райаном?

— Едем за ним.

— Что-нибудь обнаружили?

— Ничего полезного.

— Ладно, оставайтесь с ним.

Отключив связь, Гробовщик проорал:

— Что он думает — мы едем на рыбалку, что ли?

Могильщик только хмыкнул.

Если взять два заброшенных, приходящих в упадок, перенаселенных кирпичных дома вроде того, что они только что посетили, проложите их посредине узким вестибюлем, добавьте у входа две бетонные колонны и между ними большую стеклянную дверь, а над ней надпись КОЗИ ФЛЭТС, и вы получите вонючий сэндвич — инкубатор нищеты и порока. Тут, собственно, собирались самые разные извращенцы: лесбиянки, педерасты, наркоманы, уличные шлюхи и их дебильного вида сутенеры, спавшие в той же постели, где и проворачивали свои делишки их подопечные. Короче, не было извращения, не было сексуальной забавы, которую тут нельзя было бы получить.

Впрочем, детективы обнаружили только запертые двери, запахи сортиров, марихуаны, хрипы и стоны совокупляющихся лесбиянок и гомосексуалистов, а также тихие звуки блюза.

Рисунки на стенах вестибюля напоминали творчество первобытных народов, в основном пигмеев, завороженно вычерчивающих на камнях гигантские члены. У лестницы детективы увидели маленькую зеленую дверь с надписью «Техник-смотритель».

Чуя носом запахи, на которые намекали рисунки, сержант цинично заметил:

— Греши — не хочу. Дешево и сердито.

— Скорее сердито, — резко ответил Могильщик.

Детективы пять минут барабанили в дверь, после чего ее отворил техник-смотритель. Вид у него был заспанный. На нем был старый голубой фланелевый халат с потертым поясом, а под халатом сине-красная полосатая пижама. Короткие курчавые волосы свалялись от тесного контакта с подушкой, а гладкая черная кожа лица покрылась морщинами. В правой руке он держал автоматический кольт сорок пятого калибра, нацелив его в живот первому из детективов. Он смотрел на непрошенных гостей мутными красными глазами.

— Что надо?

— Полиция, — сказал сержант, поспешно вытаскивая значок.

— Ну и что? Зачем разбудили?

— Отлично, — сказал Могильщик. — Теперь нам все ясно.

Медленно человек убрал кольт в карман халата, но по-прежнему держал его в руке.

— Вы мистер Кови, техник-смотритель? — осведомился сержант.

— Он самый.

— Вы всегда открываете дверь с пистолетом в руке?

— Откуда мне знать, кто стучит в такое время?

— Отойди в сторону, приятель, дай пройти, — сказал Могильщик.

— Вы полиция, — вздохнул тот, повернулся и пошел впереди гостей по кирпичным ступенькам, что вели вниз.

Могильщику показалось, что этот человек держится слишком нахально для техника-смотрителя такого притона, если, конечно, его обитатели на него не работают, как мальчишки в «Оливере Твисте» работали на Фейджи-на. Тогда, конечно, все становится на свои места. Черный Фейджин и должен держаться нахально.

Это был высокий самоуверенный чернокожий с длинным узким гладким лицом и головой, представлявшей собой эллипсоид. У него были толстые губы, широкий рот и ослепительно белые зубы. Глаза у него были с легким монгольским разрезом. В нем было что-то африканское, что-то нордическое и что-то восточное одновременно. Он был хорош собой и надменен, но в его манере держаться было что-то женственное. Выглядел он в высшей степени самоуверенно.

В его облике не было одного — замешательства человека, поднятого ночью с постели.

Отворив пальцем дверь своей комнаты, он сказал:

— Антре!

В комнате стояла большая кровать со смятыми простынями, бюро с убирающейся крышкой — на нем стоял телефон, а возле него стул. Были там также ночной столик с пепельницей, телевизор, напротив которого стояло пухлое кресло на подставке, туалетный столик с черными и белыми куклами по обе стороны зеркала. За бойлерной была кухня-столовая, а рядом с ней ванная с туалетом.

— Уютно устроились, — сказал сержант Район. Фотограф и криминалист, которых он захватил с собой, послушно улыбнулись.

— Это вас огорчает? — с вызовом спросил Кови.

Сержант отбросил церемонии и стал задавать вопросы.

Кови сообщил, что был в театре «Аполлон», где смотрел гангстерский фильм «Все или ничего», а потом концерт, где участвовали группы «Сьюпримз», «Ванделлас» и телевизионный комик Билл Косби, а также местный оркестр. Затем он зашел в бар ресторана Френка, съел сэндвич и прошел домой пешком по Восьмой авеню.

— Можете это проверить? — обратился Райан к местным детективам Гробовщику и Могильщику.

— Это непросто, — отозвался Могильщик. — В «Аполлоне» бывает пол-Гарлема, а бар Френка в это время так переполнен, что запоминаются там лишь знаменитости.

Кови не видел никого у дома, а поскольку он жил один, то, спустившись в свой подвал, он также никого не мог видеть до утра. Если бы не необходимость выставлять мусорные баки, вонь от которых могла сделаться невыносимой, то никто в доме не заметил бы его отсутствия — он мог бы умереть и никто об этом не догадался бы. Какие еще у него есть обязанности, кроме мусора? Зимой он топит котел. Есть ли у него родственники? Полным-полно, но все они на Ямайке и он не видел их уже три года, с тех пор, как переехал в Нью-Йорк. Есть ли у него друзья? Деньги — вот лучший друг человека. Женщины? Что за вопрос, фыркнул Эд, разглядывая кукол, а сержант покраснел. Кови с достоинством ответил, что женщины есть везде. Это точно, согласился Могильщик. Сержант сменил тему. А кто убирает в доме? У дверей сами жильцы, а на улице ветер уносит пыль и грязь. А известно ли ему про подвальное помещение в том, другом доме? А что такого там в подвале? Комната. Про комнату ему известно, как-никак он и там работает. Кому он ее сдает? Сдает? Никому не сдает. Тогда кто в ней живет? Летом никто. Фирма оборудовала ее для того, чтобы зимой там ночевал человек, который следит за котлом. Какая фирма? «Акме риэлти». Ей принадлежит множество домов в Гарлеме. И он работает техником-смотрителем во всех? Нет, только в этих двух. Знает ли он служащих фирмы «Акме»? Нет, только управляющего и сборщика квартплаты. Где находится фирма? У них офис в нижней части Бродвея, Никербокер-билдинг, к югу от Кэнел-стрит. Как зовут тех, с кем он имеет дело? Мистер Шелтон — это управляющий, а квартплату собирает Лестер Чемберс. Они тоже из Вест-Индии? Нет, они белые. Так, ну а насчет той комнаты, что в подвале — мог ли кто-то жить там без его ведома? Вряд ли. Он там бывал ежедневно, выставлял мусорные баки. Ну а все-таки, это возможно? Все в этом мире возможно, только маловероятно, потому как для этого надо проникнуть внутрь, а оба ключа от английского замка у него. Он подошел к стене, снял связку и продемонстрировал два медных ключа. А если бы кто-то попытаться вломиться, он бы сразу заметил это. Но разве нельзя изготовить еще один ключ, продолжал сержант. Кови провел рукой по шевелюре, осведомившись, что имеет в виду сержант. Тот ответил вопросом на вопрос: когда он в последний раз заглядывал в подвал? Кови нервно оглянулся, встретился взглядом с Гробовщиком и поспешил отвести глаза. Зачем, так же вопросом на вопрос ответил он. Подвал используется только зимой, а летом все двери на запоре, чтобы подростки-бандиты не насиловали там девиц. Очень уж вы недоверчивы, заметил сержант. Дверь открываете с пистолетом, в подростках подозреваете насильников. Цветные детективы снисходительно улыбнулись вслед за Кови. Сержант обратил на это внимание, но сделал вид, что ничего не заметил. Известно ли Кови, что за люди живут в этих двух домах? Разумеется, он же техник-смотритель. В них живут честные труженики, как и во всех домах, принадлежащих фирме «Акме». Сержант был сама недоверчивость. Он не мог понять, издевается над ним Кови или нет. Могильщик и Гробовщик сохраняли непроницаемые лица. Короче, подвел итог сержант, в подвальной комнате кто-то жил. Это исключено, тут же возразил Кови. Если бы кто-то там жил, верхним жильцам об этом стало бы известно — через пол-потолок слышно так же, как через стены. Значит, жильцы лгут, потому что в комнате не только кто-то жил, но и совсем недавно там убили человека. Зрачки глаз Кови слегка расширились, а потом и все его лицо слегка исказилось.

— Вы шутите? — прошептал он судорожно.

— Какие тут шутки, — отозвался сержант. — Человек.

— Я был там вчера утром.

— А теперь снова туда попадете. Одевайтесь. И отдайте мне пистолет.

Кови послушно передал пистолет — словно тарелку. Вид у него был ошарашенный.

— Этого не может быть, — прошептал он.

Но когда он увидел комнату, остолбенение сменилось яростью.

— Эти сволочи наверху все слышали, — бушевал он. — Нельзя зарезать тут человека так, чтобы наверху не услышали.

Его отвели наверх и устроили очную ставку с каждой из трех парочек. Сержант не узнал ничего нового, кроме, разве что, отборного сквернословия. Он не смог разрушить их версию, по которой они ничего не слышали, а они, в свою очередь, не сумели опровергнуть показания Кови — что он понятия не имел о том, кто может находиться в подвальной комнате.

— Давайте проведем эксперимент, — сказал сержант. — Тед, возьми этого человека — как его зовут? Стен? Возьми, стало быть, Стена и спустись с ним в подвал. Там вы поднимете крик, а мы будем слушать вас в каждой из трех комнат.

Припав к доскам пола в комнате Сократа Гувера они стали напряженно слушать. Они услышали какие-то слабые звуки. Они ничего не услышали из второй и третьей комнаты, как ни прислушивались. Из кухни тоже ничего слышно не было. Зато в коридоре слышимость оказалось куда лучше, и как ни странно, в сортире тоже.

— Что ж, круг свидетелей суживается до тех, кто в это время не спал в Гарлеме, — с отвращением процедил сержант. — Можете отправляться спать, — сказал он жильцам.

— А с этим что делать? — спросил кто-то из белых детективов, показывая на Кови.

— Отвезем его назад и на этом закончим. Никто из них никуда не денется, а завтра, может, у меня лучше будут работать мозги.

Когда Кови был уже в дверях дома «Кози Флэте», Гробовщик выскочил из машины и крикнул ему вслед:

— Эй, я забыл у тебя в квартире свой звукомер.

Но Кови его не услышал.

— Сходи за ним, я тебя подожду, — отозвался Могильщик.

Белые детективы непонимающе переглянулись. Они не видели у Гробовщика никакого звукомера. Но им не было до этого дела, им хотелось поскорее разъехаться по домам. Но сержанту хотелось еще переговорить с гарлемскими детективами, а потому криминалисты уехали, а он и двое его недовольных ассистентов, фотограф Тед и водитель Джо, остались поджидать их возвращения.

Гробовщик удивился, увидев незапертый дверь, ведшую вниз к комнате Кови, но мешкать не стал, а быстро спустился и, не постучавшись, открыл дверь комнаты Кови и вошел.

Кови, сидевший на кресле у стола, ухмыльнулся:

— Я так и знал, что ты пойдешь за мной, старый лис. Думал застукать меня, когда я буду звонить по телефону? Но я ничего не знаю об этом деле. Я ни в чем не виноват. Я безгрешен, как член проповедника.

— Хреново твое дело, — сказал Гробовщик, и щека его задергалась. В руке его заблестел длинноствольный револьвер. Придется тебе за это заплатить, приятель.

Могильщик не хотел общаться с сержантом, а потому связался по радиотелефону с лейтенантом Андерсоном в участке.

— Это я, Могильщик.

— Что нового?

— Отсчитайте девяносто секунд.

Без возражений Андерсон начал отсчет:

— Раз… Два… Три…

При слове «девяносто» Могильщик вылез из машины на тротуар и двинулся к «КОЗИ ФЛЭТС», на ходу вынимая длинноствольный револьвер.

— Эй! — окликнул его сержант, но Могильщик сделал вид, что его не слышит и, войдя в подъезд, стал спускаться по ступенькам.

Когда он вошел в комнату Кови, то хозяин лежал на кровати, и на лбу его рдел длинный рубец, глаз был закрыт и кровоточил, а верхняя губа распухла до размеров велосипедной шины., Гробовщик, упершись коленом в солнечное сплетение Кови, самозабвенно душил его.

Могильщик схватил друга за воротник и с трудом оторвал от жертвы.

— Он должен еще кое-что нам рассказать, — буркнул тот Эду, который посмотрел на распухшее лицо Кови и спросил:

— Ну что, будешь говорить, мамочка?

— Ну, сдал бизнесмену… вполне приличному человеку… — прохрипел, задыхаясь, Кови. — Милый человек… просто хотел комнату для отдыха… в дневное время… зовут Джон Бабсон…

— Белый?

— Цветной… Коричневый.

— Кличка? — не понял Кови.

— Любовное, ласкательное имя?

— Я сказал… все… что не знаю…

Гробовщик отвел правую руку назад, словно собираясь ударить, Могильщик, стоявший чуть сзади, у изголовья кровати, ударил Кови стволом своего револьвера с такой силой, что его рука по инерции въехала в рот технику-смотрителю, и так резко, что Могильщик вскрикнул от боли — в тыльную сторону кисти впились три зуба, уже расшатанные Гробовщиком.

В комнату ворвался сержант, а за ним его ассистенты с вытаращенными глазами.

— Что тут происходит? — осведомился сержант.

— Фашисты! — крикнул Кови, увидев белых. — Расисты. Черные скоты.

— Уведите сукиного сына, пока мы его не убили, — сказал Могильщик.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Когда они вернулись после допроса Дика, их уже поджидал капитан Брайс. Он сидел, откинувшись в кресле, положив ноги в лакированных туфлях на стол. В шерстяном костюме от братьев Брукс, в голубом шелковом галстуке, с аккуратным пробором он походил на средней руки банкира, только что вернувшегося с мужской вечеринки. Через стол от него на стуле для посетителей сидел, ссутулясь, Андерсон.

— Какое было шампанское, сэр? — подпустил шпильку Могильщик.

— Очень неплохое, очень неплохое, — промурлыкал Брайс, не поддаваясь на провокацию. Но было понятно, что он явился в участок в три ночи отнюдь не для того, чтобы немного отдохнуть.

— Лейтенант Андерсон сказал мне, что вы допрашивали двух важных свидетелей убийства на Шугар-Хилл. — сказал он.

— Да, сэр, там был сеанс омоложения, но вы, похоже, знаете об этом больше нашего, — ответил Могильщик.

— Слышал я про такие сеансы. А где случился этот? Куда ведут следы?

— Следы ведут к Иисусу Христу, — и глазом не моргнув, сказал Могильщик. — Но в связи с этим мошенничеством кое-что всплыло, в чем следовало бы разобраться.

— Пусть люди из «убийств» в этом и разбираются, — буркнул Брайс. — Вы-то работаете в местной полиции.

— Пусть объяснят, что имеют в виду, — вставил лейтенант Андерсон.

— Мы и так все время мешаем действовать отделу по расследованию убийств, — гнул свое Брайс. — А это создает нам плохую репутацию.

— Я задержал их, как важных свидетелей, и они пробудут у нас, пока суд не решит, какой должен быть внесен залог, — сказал лейтенант Андерсон, выгораживая своих асов. — Я и велел, чтобы они допросили свидетелей.

Капитан Брайс решил, что не время для препирательств с лейтенантом.

— Ладно, — сказал капитан Брайс, оборачиваясь к Могильщику. — Что же такое надо прояснить, до чего не докопались люди из «убийств».

— Мы не знаем, что известно людям из «убийств», — сказал Могильщик, — но мы хотели бы знать, куда делись деньги.

Капитан Брайс убрал ноги со стола и сел прямо.

— Какие деньги? — спросил он.

Могильщик рассказал о показаниях свидетелей насчет саквояжа с деньгами.

Капитан Брайс подался вперед и наставительно заметил:

— Насчет денег забудьте. У Сэма их быть не могло, а даже если и оказались, это все равно всплывет.

— Кто-нибудь из свидетелей видел деньги? — с нажимом спросил лейтенант Андерсон.

— Нет, но оба были убеждены по причинам, о которых я охотно могу рассказать вам отдельно, если хотите, — на это лейтенант Андерсон помотал головой, — что в саквояже деньги были. — Спокойно продолжал Могильщик.

— Забудьте о деньгах, — повторил капитан Брайс. — Думаете, я так долго капитан этого участка и понятия не имею, кто чем заправляет на моей плантации?

— Что же случилось с саквояжем?

— Еще не факт, что он вообще существовал. У вас есть только показания двух свидетелей: его сына и его невестки, которые, кстати, являются наследниками состояния, опять же, если таковое имеется.

— Если саквояж существовал, он еще всплывет, — сказал лейтенант Андерсон.

Капитан Брайс извлек кожаный портсигар из внутреннего кармана, достал из него толстую сигару. Никто не предложил ему спички. Все смотрели, как он откусил кончик, вставил в рот и стал перекатывать из угла в угол. Затем он нашарил в карманах спички и закурил. Тогда лейтенант Андерсон вытащил трубку и стал тщательно ее набивать. Гробовщик подошел к нему и поднес зажженную спичку. Капитан Брайс побагровел, но остальные сделали вид, что не заметили его реакции. Впрочем, Могильщик укоризненно покосился на друга. Лейтенант Андерсон скрылся за дымовой завесой.

— Ваш второй вопрос? — ледяным тоном осведомился Брайс.

— Кто убил доктора Мубуту?

— Господи, кто-кто? Шофер. Не усложняйте это дело.

— Джонсон Икс не мог этого сделать, — возразил Гробовщик исключительно из желания противоречить капитану Брайсу и не имея в своем распоряжении никаких фактов.

— Ребят из «убийств» он вполне устраивает, — сухо бросил капитан Брайс, стараясь не вступать в полемику с двумя неграми. — Они рады-радешеньки навесить убийство на любого, кого зовут Икс[4] — буркнул Гробовщик.

— Ладно, пока рано спешить с выводами, — примирительно сказал Могильщик. — Криминалисты после сделали анализ элексира?

— Тут все ясно, — сказал Андерсон. — Я по запаху понял, что это цианистый калий.

— Не обычный яд для черных, — проворчал Гробовщик.

— Но по крайней мере он сделал дело, — резко сказал Брайс. — От Сэма было много хлопот.

Работал на Синдикат? А почему вы допускали это на нашей, как вы выражаетесь плантации? — поинтересовался Могильщик.

— У него было официально разрешенное дело — ссуды, займы… У него было законное право открывать конторы в неограниченном количестве. Так что я ничего не мог сделать.

— Ну что ж, доктор Мубута решил за вас эту проблему, осталось лишь разобраться с Синдикатом, — вставил Могильщик.

Капитан Брайс стукнул кулаком по столу с такой силой, что сигара вылетела у него из руки и, описав дугу, приземлилась у ног Гробовщика.

— Плевать я хотел на Синдикат! Через неделю я выставлю из Гарлема всех лотерейщиков.

У Могильщика был весьма скептический вид.

Гробовщик подобрал сигару и вернул капитану с такой изысканной вежливостью, что, казалось, он просто валяет дурака. Капитан, не глядя, швырнул ее в плевательницу. Лейтенант Андерсон осторожно выглянул из-за дымовой завесы, чтобы понять, нет ли грозы.

— Чем нам заниматься сегодня вечером? — не без подтекста осведомился Могильщик, напоминая тем самым, что подпольная лотерея была дневным рэкетом.

— Я хочу, чтобы вы продолжали заниматься беспорядками, — сказал капитан. — Вы два моих лучших сотрудника и я хочу, чтобы вы очистили этот район от всякой швали. Я согласен с лейтенантом: кто-то тихой сапой науськивает недовольных. Надо, чтобы вы нашли, кто это.

— Итак, большая уборка, — усмехнулся Гробовщик.

— Давно пора этим заняться, — сказал лейтенант.

Капитан Брайс задумчиво поглядел на Гробовщика и спросил:

— Вам, по-моему, это не по душе? — в его голосе чувствовался вызов.

— Что делать, это работа, — загадочно протянул Эд.

— Почему вы не даете нам допросить остальных свидетелей, капитан? — поинтересовался Могильщик.

— Окружная прокуратура специально держит людей, которые занимаются исключительно убийствами — сыщики, следователи, криминалисты — все, что полагается, — терпеливо растолковывал Брайс. — Неужели вы, местные детективы, надеетесь откопать нечто такое, что не заметили эти асы?

— Конечно, надеемся. Именно потому что мы местные. То, что для человека постороннего — сущий пустяк, для нас может оказаться важной уликой и выведет на след…

— На след тех, кто организовал беспорядки?

— Очень может быть, — сказал Могильщик.

— Нет, этот номер у вас не пройдет. Я вас знаю! Вам только дай волю, и вы начнете палить из ваших пушек направо-налево и разбивать головы всем подряд. А потом выяснится, что вы немножко ошиблись, и начальство и пресса поднимут вой. Вам-то на это чихать, но я через год ухожу на пенсию, и мне ни к чему лишние неприятности. Я хочу уйти на покой с чистой совестью, оставить нормальный участок и дисциплинированных сотрудников, которые выполняют приказания и не пытаются всем заправлять сами.

— Вы хотите, чтобы мы не копали, потому как можем раскопать то, что лучше скрыть от всего мира? — поинтересовался Могильщик.

— Он хочет, чтобы вы оставили все как есть и не впутали нас в крупные неприятности, — пояснил лейтенант Андерсон.

Могильщик поглядел на него, словно желая сказать: «И ты, Брут!».

— Я хочу, чтобы вы делали то, что вам поручил лейтенант, сказал капитан Брайс, — а все прочее предоставили бы людям, более подготовленным. Собственно то, что вам поручено, требует куда больше смелости и решительности, раз уж вам хочется крутых подвигов… Уверяю вас, когда вы ввяжетесь в это, то быстро потеряете интерес к тому, что вас не касается.

— Ладно, капитан, — сказал Могильщик, — только не обессудьте, если мы найдем неправильные ответы.

— Мне не нужны неправильные ответы. — Найдите правильные.

— Но правильный ответ как раз может оказаться абсолютно неправильным.

Капитан Брайс бросил взгляд на лейтенанта Андерсона и сказал:

— Отвечаете за все вы, лейтенант. — Затем он поглядел сначала на Гробовщика, потом на Могильщика и процедил. — Если бы вы были белые, я бы отстранил вас от исполнения служебных обязанностей за несоблюдение субординации.

Сильнее оскорбить черных детективов было невозможно. Они наконец-то поняли, что он решил напялить на них намордники до конца их службы. Они оказались между двух огней. Андерсон, их друг и защитник, дал им невыполнимое задание. Капитану лишь оставалось проследить, чтобы они им занимались. Когда капитан уйдет на пенсию — с набитыми добычей карманами Андерсон должен сменить его на посту начальника участка. Еще ни один начальник участка не умер в нищете. А потому в интересах не только Брайса, но и Андерсона было удержать их от раскачивания лодки.

— Вы не возражаете, если мы перекусим? — саркастически осведомился Могильщик. — Официально разрешенными продуктами?

Капитан промолчал.

Андерсон посмотрел на электрические часы на стене за спиной капитана и сказал:

— Только сперва сдайте дежурство.

Они поднялись в следственный отдел, сдали дежурство, прошли через задний выход мимо постового, спустились по лестнице на задний двор, обнесенный кирпичной стеной. Там был гараж. Двор был ярко освещен это делалось с тех пор, как оттуда сбежал Дик О’Мэлли. В свете прожекторов Андерсон выглядел хрупким и беззащитным.

— Не сердитесь, — сказал он. — Я так и знал, что это случится.

— Все из-за вас, — сухо бросил Гробовщик.

— Я понимаю, что вы думаете, но это не надолго. Немного потерпите. Капитан не хочет уходить на пенсию в разгар волнения. Его можно понять.

Два черных детектива переглянулись. Их черные волосы были подернуты сединой, и они заметно потолстели в талии. Их лица были в шрамах и ссадинах, полученных во время службы в гарлемской полиции. С тех пор, как двенадцать лет назад они стали детективами первого класса, их больше не повышали. Прибавки к зарплате не компенсировали рост цен. Они еще не выплатили пай за свои квартиры. Их машины были куплены в кредит. И тем не менее они не взяли ни у кого ни цента. Их долгая полицейская карьера была одним сплошным сражением. Когда они не получали синяки от хулиганов, им доставались шишки от начальства. Теперь им мешали делать дело, впрочем, не первый раз.

— Мы ни в чем не виним капитана, — сказал Могильщик.

— Мы просто ему завидуем.

— Скоро я займу его место, — попытался утешить их Андерсон.

— Это точно, — отрезал Гробовщик, не поддаваясь на сочувствие.

Андерсон покраснел и отвернулся.

— Приятного аппетита, — бросил он через плечо, но никакого ответа не получил.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Они стояли на цыпочках, напряженно вглядываясь в даль.

— Дай-ка посмотреть.

— Смотри.

— Что ты видишь?

В этом-то и заключался вопрос, ибо никто не видел ничего. Затем неожиданно с трех сторон появились три группы демонстрантов. Люди шли по 125-й улице с востока на запад, по северной стороне. Процессию возглавляла невообразимого вида военная машина. Она была такая грязная, словно выехала из Ист-ривер. За рулем сидел голоногий черный молодой человек. Было видно, что он голоног, потому что дверей у машины не было. С ним в обнимку сидел голоногий белый юноша. Объятия были братские, но поскольку исходили они от белого, было в них что-то эротическое. Если голоногий чернокожий выглядел голоногим и точка, то его белый собрат казался совершенно голым. Оптический обман, характерный для Гарлема. На Юге все воспринимается как раз наоборот.

За этими черно-белыми братьями сидел очень красивый юноша с темно-коричневой кожей и таким напряженным выражением лица, словно он сидел на горшке.

Рядом с ним находилась пожилая белая женщина в платье подростка. У нее тоже было на лице некоторое напряжение — словно ее тревожил запор. Между ними был плакат с надписью: «БРАТСТВО! БРАТСКАЯ ЛЮБОВЬ — ЭТО ВСЕ!»

За машиной следовали голоногие демонстранты — двенадцать рядов по четыре человека в шеренге. Над каждой шеренгой реяло по плакату с тем же содержанием, что и на плакате в машине. Чернокожие юноши выглядели невероятно черными, а белые — чрезвычайно, даже чересчур, белыми.

За ними катилась хохочущая, пляшущая, целующаяся и обнимающаяся лавина черных и белых всех возрастов и полов. Еще полчаса назад они впервые увидели друг друга. В своей совокупности они представляли собой страшный сон поборника расовой сегрегации. Впрочем, и гарлемцы глядели на все это без особого восхищения.

— Это же просто оргия! — заявил один из них.

Другой шутник, не желая оставаться в долгу, крикнул:

— Мамочка такого здесь не допустит.

— Белая шваль, — фыркнула величественно черная дама.

Ее не менее величественного вида спутник, с трудом подавив усмешку, отозвался так:

— Кто еще может быть с этими черными гуталинщиками?

Впрочем, враждебности никто не выказывал. Да и особого удивления тоже. Праздник есть праздник.

Но когда с юга появилась другая процессия, у черных зрителей от удивления глаза полезли на лоб. Демонстранты шли по восточной стороне Седьмой авеню, мимо бара ресторана «Шахерезада», мимо церкви, на которой висел плакат: «ГРЕШНИКИ — ОСТОЛОПЫ НЕ ВАЛЯЙТЕ ДУРАКА!»

Гарлемцы были повергнуты в смятение, ибо впереди процессии следовал сиреневый с золотом открытый кадиллак, за рулем которого восседал толстый чернокожий с заячьей губой, в голубом с металлическим отливом шелковом костюме. На переднем бампере автомобиля была укреплена статуя черного Иисуса. По его раскинутым в стороны рукам стекала черная кровь. Вокруг сломанной шеи была обвязана белая веревка. От его страшного оскала кровь застывала в жилах, даже смешанная с большим количеством алкоголя. К его скрещенным черным ногам был гвоздями прибит плакат: «ОНИ МЕНЯ ЛИНЧЕВАЛИ!» В кадиллаке сзади стояло двое чернокожих с другим плакатом: «НЕ БОЙТЕСЬ!»

За кадиллаком тянулась вереница очень легко одетых чернокожих девиц, всех оттенков, толстых и худых, высоких и низеньких под руку с несметным количеством чернокожих молодых людей в теннисках. На черных лицах сверкали белки глаз, блестели зубы. У одних были плакаты «ЧЕРНЫЙ ДЕТКА ИИСУС». У других: «ДАВИ ИХ, ГОСПОДИ!» Они пели: «Не бойтесь мертвых… Выше голову… выше голову друзья!» Казалось, они были на седьмом небе от радости, что им позволено шествовать за таким жутким Иисусом. Замыкали шествие солидные черные проповедники с плакатиками «НАКОРМИ ИХ, ИИСУС! и ПУСТЬ ИХ ВЫРВЕТ!»

Честный, но вдрызг пьяный христианин, выйдя из бара «Шахерезада», увидел это, и решил, что на него движется адская колесница, ведомая дьяволом в огнеупорных одеждах.

— Я уже видел это во сне! — крикнул он на всю улицу. — Я знал, что они распнут его еще раз!

Но большинство гарлемцев ошеломленно молчали. Контраст между ужасным обликом черного Христа и заразительным весельем, источаемым морем черных девиц и парней, заставил их судорожно морщить лоб, дабы понять, на каком свете ни находятся.

Но тут с Седьмой авеню, севернее перекрестка, раздался грохот. С севера двигалась еще одна демонстрация, возглавляли которую дюжие чернокожие молодцы в кожаных куртках с поясами, сильно напоминавшие фантазию на тему СС в черной гамме. За ним следовали двое безмолвных молодых людей, одетых как священники — это они занимались стряпней в квартире доктора Мура. За ними шел высокий толстяк, который стоял на бочонке на перекрестке 135-й улиц и Седьмой авеню и произносил истерические речи о власти черных.

На безопасном расстоянии от них двое крепких, голых до пояса парней катили странное приспособление на колесах, напоминавшее паровозный котел. В нем что-то булькало, грохотало и озаряло их лица вспышками пламени, поочередно высвечивая белки глаз, сверкающие зубы и мощные черные мускулы их торсов, словно в адском калейдоскопе. За ними шествовало двое, несших большой белый плакат, на котором было написано: «ЧЕРНЫЙ ГРОМ! ЧЕРНАЯ ВЛАСТЬ!»

Далее виднелась толпа черных мужчин и женщин, одетых во все черное. При более внимательном рассмотрении они оказались все внушительных габаритов. Они несли плакаты, на которых были лишь два слова: «ВЛАСТЬ ЧЕРНЫМ». В сумрачном освещении они казались очень серьезными. Если власть определялась исключительно физической силой, то они ею обладали вполне.

Первыми прокомментировали это любители марихуаны, ошивавшиеся у бильярдной к северу от 126-й улицы.

— Эти кошки накурились до опупения, — сказал один из них. — Поделились бы со мной

— Парень, ты уже в порядке. Но они такие тихие. Почему?

— Откуда мне знать? Спроси их сам.

— Эй, ребятишки, — крикнул первый, — скажите-ка нам что-нибудь.

И дайте курнуть, — попросил второй.

— Не обращайте внимания на этих болванов, сказал своим подопечным высокий толстяк

— Ну, ребята, поговорите так, чтобы мы поняли это и есть черная власть, — не унимался первый.

Дюжий демонстрант не вытерпел и крикнул:

— Я скажу вам кое-что неприятное, наркота вшивая Я вас всех.

— Черная сила! — захохотала женщина.

— Вот именно. Я им покажу, что такое черная сила, мать их..

— Спокойно! — вмешался марихуанщик. — Берегите ваш старый горшок А то, глядите, взорвется чего доброго!

— Стоявшие рядом рассмеялись. Все-таки это было очень смешно. Сразу три демонстрации в одном месте.

— Моя тетя Лу говорила, что на похоронах дяди Бена играло три оркестра, — весело крикнула одна женщина

Выглядело все это занятно. И черный Иисус, похожий на беглого невольника, и стройный чернокожий, разъезжающий в военном грузовичке со своей иностранной белой женщиной и проповедующий всеобщее братство. И наконец эти поборники власти черных, — крепкие, опасные, непримиримые, словно религиозные фанатики с их странным котлом, в котором бурчал черный гром.

Да, такого шоу давно не видели в Гарлеме. Правда, люди степенные смотрели на это, поджав губы, но все прочие, кто вышел на улицу хорошо провести время и отметить праздник, были довольны.

Двое чернокожих во всем черном, которым, судя по всему, следовало находиться в рядах сторонников власти черных, вместо этого сидели на переднем сиденье черной обшарпанной машины и смотрели на демонстрантов. Старый черный седан стоял у тротуара возле Африканского мемориального книжного магазина. Он выглядел совершенно неуместно среди роскошных, сверкающих всеми цветами радуги автомобилей, разъезжавших этим вечером по Гарлему. Да и любые два человека, безучастно сидевшие и не знавшие, чем заняться в праздник, вызывали большие подозрения. Более того, они были в черных костюмах и черных шляпах, которые они так низко надвинули на лоб, что в скудном освещении, проникавшем через стекла машины, их было просто невозможно разглядеть, не то что опознать. Обычному прохожему они могли показаться двумя бандитами, ждущими удобного момента, чтобы ограбить ювелирный магазин.

Рядом с машиной на тротуаре стоял человек хрупкого вида и приличной наружности.

— И это еще не все, — сообщил он сидящим в машине.

— Как это: еще не все? — осведомился Гробовщик.

— Еще не все демонстрации.

Гробовщик вылез из машины и встал рядом с человеком, отчего тот еще более уменьшился в размерах. Могильщик вылез тоже. Они увидели процессию, двигавшуюся по Седьмой авеню.

— Ничего себе флотилия, — пробормотал Могильщик.

В этот момент Гробовщик увидел, как военный грузовичок поравнялся с ювелирным магазином.

— Это не флотилия, — поправил он друга.

— Это армия, — хмыкнул Могильщик, тоже увидев грузовичок. — А возглавляет ее генерал со своей генеральшей.

— В честь чего этот карнавал, Ломакс? — обратился Гробовщик к человечку, что стоял с ним рядом.

— Это не карнавал, — отозвался тот.

— Тогда что это, черт возьми? — громко спросил Могильщик, стоявший с другой стороны машины. — Это же твой район, ты тут все знаешь.

— Я не знаю этцх людей, — отозвался Ломакс. — Они не местные. Но выглядят они внушительно.

— Внушительно? Это клоуны. Или же ты видишь больше, чем мы…

— Дело не в том, что я вижу, а в том, что я чувствую. Так вот, они настроены серьезно. Они не валяют дурака.

Гробовщик хмыкнул, а Могильщик забрался на передний бампер, чтобы лучше видеть демонстрантов. Он посмотрел на черного Иисуса, прикрепленного к кадиллаку, потом на серьезного молодого человека в открытом кузове военного грузовичка. Он увидел первые шеренги черно-белых поборников братства всех народов. Он увидел заячью губу водителя кадиллака и смеющиеся лица черных парочек, идущих в обнимку под лозунгами черного Иисуса. Он увидел одетых в кожу штурмовиков, сторонников движения «Власть черным». Он услышал, как Ломакс взволнованно воскликнул:

— Они же сейчас все столкнутся!

Гробовщик залез на бампер, потом на капот с другой стороны. Опасаясь, что капот не выдержит, Могильщик перебрался на крышу.

— Что это они все разом высыпали демонстрировать? — услышал он голос Гробовщика.

— Не совсем так, — поправил его Ломакс. — Они давно хотели о себе напомнить. Вот и напомнили. Решили сделать заявление.

— Заявление? Какое такое заявление?

— У каждого из них свое заявление.

Могильщик услышал, как один из кожаных штурмовиков крикнул:

— А ну-ка, вытрясем дерьмо из этих сволочей.

— Если они не успокоятся, начнется большая заваруха, — сказал Могильщик Гробовщику. — Пожалуй, надо доложить лейтенанту.

В обычных обстоятельствах он вытащил бы свой большой револьвер и выстрелил в воздух, чтобы осадить поборников черной власти, но у него на сей раз были строжайшие инструкции: применять оружие исключительно в целях предотвращения преступлений, связанных с насилием. Такие же инструкции были у белых полицейских.

Гробовщик спрыгнул на землю и сел в машину. Он начал лихорадочно устанавливать связь с участком. Тем временем двое кожаных штурмовиков, в сопровождении одетых в черное молодчиков бросились к бетонному ограждению бульвара в центре Седьмой авеню. Они направились прямо на черно-белых демонстрантов, двигавшихся по 125-й улице. Могильщик тоже спрыгнул на землю и бросился им наперерез, размахивая руками и выкрикивая:

— Остановитесь! Назад!

— Ату их! — крикнул какой-то шутник с тротуара.

В этот момент Гробовщик наконец дозвонился до участка.

— Лейтенант? Это я, Эд!

Одновременно с этим полицейские машины начали свое движение. Взревели моторы, завизжали сирены. Увидев машины, люди на тротуарах стали что-то выкрикивать и заполнять улицу.

— Я вас не слышу! — кричал в трубку лейтенант Андерсон. — Что там происходит?

— Отзовите полицейских. Начинается паника.

— Что, что? Не слышу! Что происходит?

Гробовщик слышал вопли, крики и вой сирен.

— Уберите овчарок! — крикнул он в трубку.

— Что-то не слышу. Что там у вас?

— Уберите полицейских…

— Что там у вас за шум?

— Белые полицейские только…

Работайте с полицией в тесном контакте. Сохраняйте спокойствие…

— … разрешите… оружие…

Спокойствие… Никакого оружия… поддерживать порядок…

— ВЫ ЧТО ОГЛОХЛИ?

— Главный комиссар… его зам… все будут на месте…

— Черт знает что, — пробормотал Гробовщик, отключил связь и выскочил из машины. На перекрестке он увидел людей — среди них кожаных штурмовиков и Могильщика. Он двинулся туда же.

Поклонники «власти черных» вступили в кулачный бой с черно-белыми поборниками Братства. Боевики окружили грузовичок и вытащили из кабины водителя и его напарника. Остальные пытались стащить с платформы белую женщину и ее чернокожего спутника. Молодой человек лягался, отбиваясь от наседавших. Белая женщина размахивала деревянным шестом.

— А ну-ка, задайте им жару, — кричала толстая негритянка.

— Надавайте им хорошенько!

Черные и белые юноши сражались бок о бок. Противник превосходил их массой, но они противопоставили силе мастерство. Поборники власти черных продвигались медленно, но верно, получая фонари под глазами и разбитые носы.

Толпа гарлемцев выплеснулась на улицу и заблокировала движение транспорта. Полицейские машины утонули в потном человеческом море. Эти люди не пытались понять, кто прав, кто виноват в разразившемся побоище, им просто не терпелось задать жару белым полицейским. Полицейским же очень не хотелось вылезать из машин, не имея возможности пустить в ход огнестрельное оружие.

С помощью отряда хохочущих черных девиц, заячьегубый водитель сумел поставить черного Иисуса заслоном для полицейских автомашин. Но те, впрочем, и так увязли в толчее, а черный мессия стал разваливаться на куски, захваченный человеческим водоворотом. Давка получилась такая, что полицейские не сумели бы выбраться из машин, даже если бы очень того захотели. Один полицейский опустил стекло, высунул голову из окна и тут же получил по лицу сумочкой от какой-то черной женщины.

Лишь потасовка между сторонниками «власти черных» и поборниками Братства всех народов имела какой-то смысл и цель. Когда боевики первой организации пробили оборону второй, они принялись избивать педерастов и проституток с таким упоением, что это выглядело просто неприлично.

Что же касается Гробовщика с Могильщиком, то они вступили в бой с кожаными штурмовиками, молчаливыми «священниками» и другими их соратниками. Вскоре оба детектива оказались на земле, но затем, воспользовавшись тем, что их оппоненты пытались бить их ногами, сумели так запутать эти лягающиеся ноги, что враги стали валиться на землю в разорванной одежде с кровоточащими носами, в синяках и шишках, они встали на ноги и стали демонстрировать свое кулачное искусство. Револьверы в длинных кобурах были выставлены на всеобщее обозрение, но детективы не имели права пускать оружие в ход. Впрочем, под градом ударов их было и так невозможно вытащить. Но нет худа без добра: Всякий раз, когда черный собрат ударял по револьверу, его кулак выходил из строя. Драка получилась отменная, хотя никто и не падал.

Раз, задыхаясь, проговорил Могильщик Два… отозвался после паузы Гробовщик.

Вместо того, чтобы крикнуть «три», они, прикрыв головы руками, ринулись в направлении тротуара. По спинам и головам детективов дубасили кулаки, но как только они оказались на тротуаре у ювелирного магазина, выяснилось, что никто не бросился за ними вдогонку. Их оппоненты были, похоже, удовлетворены тем, что убрали их с дороги. Они сосредоточили все свое внимание на защитниках военного грузовичка.

Ломакс по-прежнему стоят у их машины. Пока он с интересом следил за потасовкой, к нему присоединились несколько черных мусульман из книжного магазина. Они уставились на спасшихся бегством детективов. Те подходили к своей машине во всем великолепии: заплывшие глаза, разбитые носы, головы в шишках, лица в синяках, порванная одежда и зачехленные револьверы. Они тяжело дышали. Их лица были серьезны.

— Какого черта вы не стреляли? — удивился Ломакс.

— Разве можно стрелять в тех, кто вышел сообщить о своих проблемах? — отозвался Могильщик, вытаскивая из кармана носовой платок.

— Слава Аллаху! — отозвался черный мусульманин.

— Какие тут к черту проблемы, — фыркнул Ломакс. — Это все сплошные жулики.

— Шутники, — сказал черный мусульманин.

— Можно сказать и так, — согласился Гробовщик. — Хотя у них есть свои резоны.

— Давай отчаливать, — сказал Гробовщик. Время не ждет.

Но Ломакс был не прочь подискутировать.

— Какие такие резоны? — спросил он.

— Они хотят справедливости, как и все остальные, напомнил Гробовщик.

Ломакс презрительно расхохотался.

— Неужели ты все еще веришь в эту чушь после стольких лет, проведенных в Гарлеме? Неужели эти клоуны похожи на жаждущих справедливости?

— Господи, что ты споришь с этим стукачом? — крикнул партнеру Гробовщик, садясь в машину и захлопывая за собой дверцу. — Он просто хочет потянуть время.

Могильщик быстро открыл свою дверцу и устроился на водительском месте.

— Он представитель народа, — пояснил он.

— Туда-то этот народ, — откликнулся Гробовщик. — К тому же сейчас главное не справедливость, а порядок.

До того как они успели отъехать, Ломакс крикнул им вслед с неприкрытым злорадством:

— А все-таки здорово они вас потрепали.

— Это только на первый взгляд, — огрызнулся Гробовщик.

— Заедем к ним с тыла, — сказал Могильщик, имея в виду сражающиеся отряды.

Единственная свободная полоса вела на север. Доехать до 130-й улицы, которая, он надеялся, открыта для движения, потом, проехав на восток, до Парк-авеню, снова выехать на 125-ю и с нее вернуться на Седьмую.

Но отъезжая от тротуара, он увидел в зеркальце военный грузовичок, за рулем которого сидел лидер движения за Братство всех народов. Грузовичок ехал по левой стороне Седьмой авеню. Въехав на тротуар, он двинулся прямо на большую витрину бильярдной. Зеваки и марихуанщики разбегались кто куда. Белая женщина, сидевшая сзади, судорожно вцепилась в спинку переднего сиденья.

Но детективам уже было трудно развернуться и прийти им на помощь. Могильщик поехал на север. Он лихо вырулил на 130-ю улицу, так, что завизжали шины, надеясь вовремя успеть обратно. В середине квартала между Седьмой и Ленокс-авеню они догнали грузовичок-фургончик. По привычке они прочитали то, что было написано на одной из стенок: «ЛУНАТИК ЛИНДОН. Я ДОСТАВЛЯЮ И УСТАНАВЛИВАЮ ТЕЛЕВИЗОРЫ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ ДНЯ И НОЧИ. Мой телефон…» Гробовщик оглянулся, чтобы посмотреть номер, но освещение было слишком скудное. Он лишь понял, что номер манхэттанский.

— Ну и народ, — сказал он. — Покупают телевизоры ночью.

— Может, он как раз забирает старый, — предположил Могильщик.

— Это одно и то же.

— Черт, этот лунатик не такой уж дурак. Днем люди работают, чтобы скопить на телевизор.

— Я не об этом. Я хочу сказать, что в Гарлеме все дела делаются ночью.

— Это понятно. Негры же черные. А вот белые свои делишки обделывают днем, когда уже они невидимы.

На это Гробовщик только хмыкнул.

Когда они выезжали на Парк-авеню, на 125-й улице начались грабежи магазинов. Рейд военного грузовичка вызвал такое смятение, что белые полицейские повыскакивали из машин и начали стрелять в воздух. Воспользовавшись неразберихой, предприимчивые молодые люди начали крушить витрины и хватать все, что плохо лежит. Увидев, как они бегут с полными охапками награбленного, окружающие в испуге бросились врассыпную.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Правильно. Белый сукин сын сунулся сюда в поисках развлечений, его зарезали, а мы, представители низшей расы, ломаем головы, кто же его укокошил, — размышлял вслух Могильщик, возвращаясь со своим напарником в участок в своей личной машине.

— Жаль, на этих извращенцев нет закона, — отозвался Гробовщик.

— Ладно, ладно, Эд, будь терпимым. Нас самих народ считает извращенцами, потому как мы легавые.

Пересаженная кожа на лице Гробовщика стала дергаться в тике.

— Так-то оно так, но мы по крайней мере не половые извращенцы.

— Ладно, Эд, не будем рассуждать о морали, — сказал Могильщик миролюбиво, щадя чувства своего друга. Он знал, что гарлемцы называли его черным Франкенштейном, а Могильщик очень переживал. Если бы он не лез из кожи вон, чтобы сыграть крутого парня, тот подонок никогда не смог бы плеснуть в лицо Эду кислотой. — Пусть себе живут и помирают, — закончил он.

Накануне они разъехались по домам прямо из «Кози Флэте» и с тех пор не виделись. Они понятия не имели, что случилось с техником-смотрителем Лукасом Кови, которого они чуть не забили до смерти.

— Небось, люди из этой самой «Акме» его уже вызволили, — сказал Гробовщик, словно отвечая на их общие молчаливые раздумья.

— Ничего, он уже сказал все, что мог.

— Джон Бабсон! Это что, настоящее имя? По-моему, Кови просто валял дурака.

— Очень может быть.

Без десяти восемь вечера они появились в раздевалке полицейского участка, чтобы переодеться в черные костюмы, в которых обычно работали. Лейтенант Андерсон сидел за столом капитана. Как всегда, он выглядел обеспокоенным. Отчасти это объяснялось тем, что Андерсон большую часть времени работал в помещении и оттого кожа его приобретала нездоровый бледный оттенок, а отчасти и тем, что лицо у него было слишком выразительным для полицейского. Но они успели к этому привыкнуть. Они знали, что на самом деле лейтенант внутренне гораздо спокойней, чем кажется, и неплохо соображает, что к чему.

— Слава Богу, комиссар терпеть не может педерастов, — сказал он вместо приветствия.

— Что, котел закипел? — кротко осведомился Могильщик.

— Побежал через край.

— Кто стал возникать? — спросил Гробовщик.

— Фирма «Акме». Их адвокаты раскричались про рукоприкладство, произвол, жестокость, беспредел и все такое прочее. Они подали официальную жалобу, и если полиция своими силами не наведет порядок, обещали обратиться в суд.

— А что сказал старик?

— Сказал, что разберется и подмигнул окружному прокурору.

— Бедные мы, несчастные, — сказал Могильщик. — Стоит нам нежно коснуться кого-то из граждан костяшками пальцев, адвокаты начинают выводить: «Беззаконие!… Беззаконие!», словно греческий хор.

Андерсон опустил голову, пряча улыбку.

— Только не играйте роль Тезея, — сказал он.

Могильщик с удовольствием покивал головой, но Гробовщик думал об иных материях.

— Они, надо думать, захотят, чтобы нашли убийцу, — сказал он. — Раз уж человека зарезали в их доме.

— Кто он, кстати? — встрепенулся Могильщик. — Его уже вычислили?

Да, это некто Ричард Хендерсон. У него квартира на Пятой авеню, около Вашингтон-сквер. — Андерсон вдруг сделался очень сухим и официальным.

— Неужели он не мог отыскать то, что хотел там, по соседству?

— Женат, — продолжал Андерсон, словно не расслышав. — Детей нет.

— Не удивительно.

— Ставит пьесы вне Бродвея. Для этого нужны деньги.

— Тем больше причин им хотеть, чтобы нашли его убийцу, — задумчиво сказал Могильщик.

— Если под словом «им» вы имеете в виду комиссара или окружного прокурора, то безусловно. Если — хозяев трущоб, то у них есть возражение. Им не хочется, чтобы в процессе нахождения убийцы убивали их сотрудников. Им это ни к чему.

— Что ж, босс, как говорят французы, чтобы сделать рагу, надо порубить мясо.

— Это не значит, что его надо перемалывать в фарш.

— Чем тоньше перемолоть мясо, тем быстрее оно прожарится. Наш приятель, похоже, был прожарен как следует.

— Это точно. Они добились его освобождения из-под стражи. Кажется, его отправили в какой-то частный госпиталь.

Оба детектива уставились на лейтенанта.

— Вы не знаете, в какой? — спросил Могильщик.

— Нет, да и знал бы, не сказал. Оставьте его в покое. От него одни лишь неприятности.

— Такая уж у нас профессия. Неприятности и ничего больше.

— От него неприятности всем вокруг.

— Ничего, ребята из «убийств» его достанут. Он им пригодится.

— Займитесь другими свидетелями.

— Не надо нам бросать кости, босс. Если кто-то из задержанных вчера что-то знал, они разбежались и постарались это забыть.

— Кроме того, есть люди в красных фесках.

— Послушайте, лейтенант. Большинство гарлемцев, которые ходят в красных фесках — это черные мусульмане, а они-то как раз очень против этого самого… Или же они притворяются черными мусульманами и с риском для жизни бегают по улицам с украденными штанами.

— Может, да, а может, нет. По крайней мере, действуйте тихо. Не разгребайте слишком много грязи.

У Могильщика набухли вены на шее, а щека Гробовщика задергалась в тике.

— Послушайте, лейтенант, — глухо сказал Могильщик. — Этого белого сукиного сына убивают в наше дежурство, а вы хотите, чтобы мы все спустили на тормозах.

— Я вовсе не говорю, что надо спускать все на тормозах, — сказал Андерсон, порозовев лицом. Просто чем меньше трогать дерьма, тем меньше вони.

— Понятно, босс. Белые не воняют. Мы пойдем в парк и будем смотреть, как там цветут анютины глазки.

— Не удобренные навозом, — добавил Гробовщик.

В девять вечера детективы сидели в баре-закусочной отеля «Тереза», и смотрели, как гарлемцы снуют туда-сюда через перекресток Седьмой авеню и 125-й улицы.

— Два сэндвича с бифштексом, — заказал Могильщик.

Женоподобный бармен с блестящими локонами посмотрел на них и поморгал ресницами. До гриля было всего два шага, но он ухитрился повилять бедрами. У него была изящная тонкая шея, гладкие шоколадные руки, и полная задница в белых джинсах в обтяжку. Он поджарил два гамбургера и, положив каждый между двумя половинками булки, поместил на бумажные тарелки и поставил их перед клиентами.

— Капуста или кетчуп? — осведомился он, соблазнительно прикр!ыв длинными черными ресницами влажные карие глаза.

Могильщик посмотрел сначала на гамбургеры, потом на длинные ресницы бармена и сказал агрессивным тоном:

— Я заказывал бифштексы.

— Это и есть бифштексы, — сказал тот, и его ресницы снова затрепетали. — Только рубленые.

— А я хочу натуральный бифштекс.

Бармен бросил на него оценивающий взгляд.

— Мне нужен хороший говяжий бифштекс, — сказал Могильщик. — Без всяких фокусов.

Бармен посмотрел на Могильщика в упор широко раскрытыми глазами.

— У нас нет натуральных бифштексов, — сказал он.

— Не серди его, — предупредил Гробовщик бармена, на что тот ослепительно улыбнулся и сказал:

— Понял.

— А раз понял, так тащи кетчуп и черного кофе, — буркнул Гробовщик.

Когда бармен, виляя бедрами, отошел, Могильщик подмигнул партнеру и сказал громко, чтобы отвлечь внимание бармена:

— А мы правильно сделали, что зашли сюда на площадь Малькольма Икс.

— Ты бы еще сказал площадь Хрущева или улица Кастро, — отозвался Гробовщик, подключаясь к игре.

— Нет, Малькольм Икс — чернокожий и мученик дела черных.

— Пойми одну простую вещь: пока он ненавидел белых, то был в безопасности. Белые не смели его и пальцем тронуть. Они даже позволили бы ему разбогатеть. Но вот когда они стали относиться к нему как к представителю человеческого рода, тут ему и настал конец. Это наводит на размышления.

— Точно. Это означает одно: белые не желают иметь отношения к роду человеческому, если к нему причислены и черные. Только кто это, по-твоему, они?

— Они, дружище — страшные люди. Они убьют и нас с тобой, если мы перестанем быть черными легавыми.

— Их можно понять, — отозвался Гробовщик. Тут сам черт ногу сломит, если попробует разобраться. Увидев, что бармен весь обратился в слух, он спросил его:

— А ты что думаешь по этому поводу, Рафинад?

Тот презрительно оскалился и пробурчал:

— Я не Рафинад. У меня есть имя.

— Ну, и как же тебя тогда зовут?

Бармен криво улыбнулся и спросил:

— А почему это вас так интересует?

— Интересно знать, такое же милое у тебя имя, как ты сам?

— Ладно, будет вам! Я знаю, кто вы такие. Учтите, я здесь работаю и не сую нос в чужие дела.

— Молодец, зайчик! Было бы здорово, если бы все так жили. Но наша работа как раз — совать нос в чужие дела. Потому-то мы и суем нос в твои дела.

— Давайте, валяйте. Я пищать не буду. Расколоть орех — невелик грех.

Могильщик несколько замешкался, но на выручку ему пришел Гробовщик.

— Что тут у вас едят черные мусульмане?

— Черные мусульмане? — удивился бармен.

— Они самые. Они же сюда заходят?

Эти фраера? Как же! Они едят только свою пищу, все остальное для них непотребно.

— А может, им тут не нравится кое-что другое?

— В каком смысле?

— Ну почему бы им не питаться у вас, ведь кормят тут дешево и вкусно.

Бармен был сбит с толку. Он подозревал, что Гробовщик на что-то намекает, но на что, так и не мог понять. Он сердито нахмурился и отвернулся. Он двинулся вдоль длинной стойки, чтобы обслужить клиента, зашедшего со стороны 125-й улицы. В общей сложности за стойкой было трое клиентов, но бармен упорно держался подальше от детективов. Он глядел на прохожих, на проезжавшие автомобили, но потом вдруг развернулся, Подошел к детективам и, положив руки на бедра, посмотрел на них в упор.

— Дело не в этом. Дело в их религии, — сказал он.

— Чьей?

— Черных мусульман.

Точно. Но, наверное, ты видел многих шутников, которые одеваются точь-в-точь, как черные мусульмане?

— Конечно. — Он поднял голову и кивнул в сторону книжного магазина на другой стороне улицы. Там на тротуаре стояло несколько чернокожих в красных фесках. — Вон они.

Гробовщик посмотрел туда, куда показывал бармен, и перевел взгляд на него.

— Нас такие не интересуют. Нам нужны не настоящие мусульмане, а поддельные.

— Какие?

— Поддельные, говорю.

Внезапно бармен расхохотался. Он снисходительно посмотрел на них сквозь длинные ресницы:

— Вы, полицейские, сами не знаете, чего вам надо. Кофе? Пирога? Мороженого?

— Кофе у нас есть.

— Может, хотите еще кофе?

Их внимание привлекла спортивная машина иностранной марки, выехавшая на Седьмую авеню со стороны 125-й улицы, и медленно двинувшаяся в южном направлении. В машине сидели две женщины с мужеподобными шоколадными лицами и короткими стрижками. Та, что сидела за рулем, была в мужской зеленой крепдешиновой рубашке и желтом вязаном галстуке. Та, что сидела рядом с ней была в платье с таким большим декольте что с улицы казалась вообще голой. Они посмотрели на стойку.

— Твои подружки? — спросил Могильщик бармена.

— Эти лесбиянки?!

— Правда? А я подумал, что за рулем мужчина. И очень миловидный.

— Господи, это самые настоящие лесбиянки.

— Откуда ты знаешь? Тыс ними знаком?

— Зачем оскорбляете? Я не имею ничего общего с такими…

— Не встречаетесь на вечеринках в саду? На балах?

Бармен скривил губы. Он хорошо играл в эту игру.

— Фи, как грубо! — воскликнул он.

— А где все ваши? — осведомился Гробовщик, пытаясь вызволить Могильщика из сложного положения.

Бармен, впрочем, был согласен на ничью.

— В это время у нас всегда затишье, — пояснил он.

Но Гробовщик не собирался отпускать его так легко.

— Я спрашиваю: где все ваши? — повторил он.

— Это как вас прикажете понимать? — в глазах бармена вспыхнул враждебный огонек.

— Очень просто. Где все?

— Я, например, здесь, — бармен внезапно сделался покладистым. — Разве этого вам недостаточно?

— Недостаточно для чего?

— Не прикидывайтесь простачком.

— Не забывай, что мы из полиции.

— Я обожаю полицию.

— И тебе не страшно?

— Я ни в чем-таки мне замешан.

— Полицейские такие звери…

Бармен удивленно вскинул брови:

— Прошу прощения, не понял.

— Говорю, мы такие звери.

— Ты разжигаешь его любопытство, — сказал партнеру Могильщик.

Бармен посмотрел на Могильщика и ухмыльнулся.

— Вы знаете все. Так скажите, о чем я думаю?

— Когда ты заканчиваешь смену? — спросил Могильщик.

— В двенадцать, — ответил бармен и ресницы его задрожали.

— Значит, тебя не было вчера здесь после двенадцати? Бармен вдруг помрачнел.

— Ну, сукины вы дети, — пробормотал он.

— Значит, ты не видел Детку Иисуса, когда он сюда заходил?

— Не понял.

— Детку Иисуса знаешь?

Ни один из детективов не уловил во взгляде бармена понимания. Казалось, он не понял, о ком идет речь.

— А кто такой Детка Иисус?

— Твой дружок.

— Дружок, да не мой. Первый раз о таком слышу.

— Знаешь, знаешь. Только боишься сознаться.

— Иисуса я люблю, и он меня любит.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Я человек набожный.

— Ладно, ладно, хватит дурака валять. Ты прекрасно знаешь, кого мы имеем в виду. Он цветной и живет тут, в Гарлеме.

Они заметили легкую перемену в его интонациях, хотя и не могли объяснить, чем это вызвано.

— Так вы про него?

Детективы ждали продолжения. Быстрота, с которой он произнес эти слова, настораживала.

— Это вы про того, кто живет на 116-й улице? Он вам, что ли, нужен?

— Где именно он живет?

— Где? — бармен пытался выглядеть человеком информированным. — Вы сами знаете, где. Между кинотеатром и баром есть маленькая дверь. Да вы меня разыгрываете?

— На каком этаже?

— Войдете в дверь и найдете его.

У детективов возникло большое подозрение, что их водят за нос, но иного выбора у них не оставалось. Могильщик продолжал.

— Как его настоящее имя?

— Детка Иисус…

— Если мы его не найдем, то вернемся сюда, — пригрозил Гробовщик.

Бармен улыбнулся самым соблазнительным образом.

— Вы его непременно найдете. Передайте от меня большой привет. И конечно же, возвращайтесь сюда. Мы вам будем только рады.

Они отыскали дверь точно по описанию бармена. Она вела в подъезд жилого шестиэтажного дома. Прямо по фасаду красовалась железная пожарная лестница, заканчивавшаяся над витриной закусочной, где на электрогриле жарились свиные ребрышки. Детективы с трудом побороли искушение подкрепиться ими и вошли в подъезд. Внутри все было как обычно: стены разукрашены похабными рисунками, воняло мочой и готовкой. Пыль всюду была месячной давности, а спертый воздух недельной. Из холла вел проход к Храму Черного Иисуса. В большой квадратной комнате детективы увидели гипсовую статую черного Христа, подвешенного за шею к потолку с осыпающейся штукатуркой. Черное лицо Иисуса было искажено яростью. Руки были раскинуты в стороны, пальцы рук сжаты в кулаки, пальцы ног подогнуты. Капли крови из черной штукатурки стекали из красных дырочек от гвоздей на руках и ногах. Внизу была дощечка с надписью «ОНИ МЕНЯ ЛИНЧЕВАЛИ».

Детективы решили войти в храм. У дверей стоял человек, оглядывал желающих войти и взимал входную плату. Это был приземистый толстяк с заячьей губой. По его лицу катил градом пот. Короткие черные волосы росли на его круглой, словно сильно надутый шар, голове так густо, что напоминали синтетические. Туловище его тоже казалось раздутым, словно он весь был резиновый. Небесного цвета костюм сверкал металлическим отливом.

— Два доллара, — сказал он детективам.

Могильщик вручил ему два доллара и прошел в комнату.

За ним двинулся и Гробовщик, но толстяк остановил его.

— Два доллара.

— Мой товарищ заплатит.

— Правильно. Заплатил за себя. Теперь с вас два дол-лара, — сообщил толстяк, брызгая слюной.

Гробовщик капитулировал и тоже уплатил два доллара.

Внутри было так мало света и так много черноты от одежды, кожи, волос собравшихся, что детективы лишь видели, как причудливо поблескивают белки глаз собратьев, словно в произведении поп-арта. А затем они увидели металлические отблески голубого костюма, когда его обладатель, толстяк с заячьей губой, занял место на возвышении и начал проповедь: «Мы накормим их плотью черного Иисуса так, что их будет рвать…»

— Иисус Детка! — крикнул кто-то из зала. — Я тебя слышу.

— Вы ведь прекрасно сами знаете: черного Иисуса белому не переварить, — продолжал металлический толстяк. — Они так и не сумели переварить плоть своего белого Иисуса, хотя и вкушают ее каждое воскресенье.

Детективы повернулись и ушли. Им нужно было как-то убить время до полуночи. Они заглянули в закусочную и заказали по две порции свиного жаркого с гарниром из капусты, лука, моркови и с картофельным салатом.

В двенадцать они были снова на площади Малькольма Икс. Обстановка и там и в закусочном баре заметно изменилась. Перекресток был заполнен людьми — возвращавшимися с шоу в «Аполлоне» и с киносеансов у Лоу и Р.К.О. Улицы были заполнены автомобилями, сновавшими во всех направлениях. У стойки бара толпились голодные мужчины и женщины, кто парочками, кто поодиночке. Работали новый бармен и две коричневые официантки. Вид у официанток был злобный — исключительно по той простой причине, что им приходилось работать изо всех сил. Новый бармен тоже выглядел очень женственно. Детективы хотели потолковать и с ним, но тут к ним подошел их старый приятель. Он уже сменялся. Он снял фартук и расстегнул белую куртку, так что была видна его голая грудь. Он облизывал губы, улыбался и трепетал ресницами. Детективы заметили, что он уже успел намазать губы коричневой помадой.

— Ну что, нашли его? — спросил он у детективов.

— А то как же! — уверил его Могильщик.

— Вы сказали ему, что я его люблю?

— Нс могли. Мы не знали, как тебя зовут.

— Жаль, что я вам не сообщил.

— Так скажи нам сейчас. Скажи свое настоящее имя. То, которое ты вынужден сообщать полиции, даже если она тебя не любит.

— Разве вы меня не любите? — заморгал бармен.

— Мы-то любим. Потому и вернулись. Ну, как тебя зовут?

— Джон Бабсон, — застенчиво сказал бармен.

Детективы окаменели. Потом Могильщик сказал:

— Ну что ж, Джон Бабсон, дружище, надевай свои самые красивые штанишки, составишь нам компанию.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

У жилого комплекса «Амстердам Апартментс» на 126-й улице между Мэдисон и Пятой авеню остановился грузовик-фургон. В тусклом свете уличных фонарей с трудом читались слова на борту: «ЛУНАТИК ЛИНДОН. Я ДОСТАВЛЯЮ И УСТАНАВЛИВАЮ ТЕЛЕВИЗОРЫ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ ДНЯ И НОЧИ».

Из фургона вылезли двое служащих в фирменной униформе. Подсвечивая фонариком, они стали разбирать адрес в журнале доставки. На какой-то момент их темные лица в лучах фонарика превратились в африканские маски, но затем видение исчезло. Они оглядели улицу. На ней не было ни души. Черные геометрические формы домов выделялись на более светлой черноте неба. Нью-йоркские улицы, пересекающие авеню, особенно темны ночью.

Но тут в черных прямоугольниках окон забелели щелочки глаз, зажелтели полумесяцы зубов. Словно тыквы в праздник Хэллоуина. За стеклами замаячили головы.

— Кого ищите-то?

Водитель поднял голову и крикнул:

— Где тут комплекс Амстердам Апартментс?

— А вот, прямо перед вами.

Ничего на это не сказав, водитель и его напарник ста ли выгружать деревянный ящик. На боку его имелась надпись «АКМЕ. Телевизор “Спутник” кв. 406».

— Что это там за номер? — спросил кто-то из жильцов.

— Четыреста шесть, — откликнулся самый востроглазый.

— Что в ящике-то? — крикнул еще один жилец.

— Телевизор, — коротко отозвался водитель.

— Кому это понадобился телевизор ночью?

Водитель промолчал.

— Может, это та птичка, что живет на четвертом этаже? — предположил мужской голос. — Та, к которой шастают мужчины.

— Тоже мне птичка! — презрительно фыркнула женщина. — Если она птичка, то я рыбий глаз. У меня у самой уже дочка крутит романы.

— Пусть смотрит телевизор на здоровье, — крикнул мужской голос. — Пока вы, старые карги, скандалите из-за швабр.

— А вы только послушайте этого героя-любовника. Когда у тебя была последняя любовь?

— Спорим, у него ее никогда и не было. И не будет, помяни мое слово. По крайней мере в этой жизни.

— Вы прямо меня удивляете, — сказала женщина с улицы. Мы ищем покойника, а вы говорите о какой-то ерунде.

Двое из фургона молча тащили тяжелый ящик, но небольшая толпа у дома им мешала.

— Эй, дамы, уберите ваши прелести и поищите покойника где-нибудь еще, сказал водитель. В его голосе чувствовала ничем не прикрытая злоба.

— Прошу прощения, — откликнулась одна из женщин. — А он часом не у вас?

— Я что, похож на человека, который таскает трупы в кармане?

— Покойник? Какой такой покойник? — с любопытством воскликнул человек из окна. — В какую это вы игру играете?

— Ни во что мы не играем, — сердито возразила женщина. — Он был такой же человек, как и мы.

— Кто?

— Покойник, вот кто.

— Такой же, как и мы? Это в каком смысле? Чем он промышляет?

— Ничем. Он помер.

— Посадим на могилке цветочки.

— Это не ты, мамочка, заказала телевизор? Ну-ка, слови что-нибудь лихое.

— У тебя на уме только женщины и хиты!

— А что в этом плохого?!

— Где ваша совесть? Белые полицейские убили одного из наших, а вы несете околесицу! — упрекнула их женщина с улицы.

— Где убили-то?

— А мы откуда знаем? Вот мы и ищем, где.

Грузчики тем временем подтащил ящик к подъезду и поставили его, чтобы перевести дух.

— Лучше помогите кто-нибудь втащить его, сказал водитель. — Все равно ведь не спите.

В покойника никто как-то не верил, а вот телевизор выглядел вполне правдоподобно. Из окна на первом этаже выбрался на улицу здоровяк в голубом джинсовой комбинезоне.

— Ладно, давайте помогу, — сказал он. Я техник-смотритель. Куда тащить-то?

— Четвертый этаж. Мисс Барбара Тайне.

— Что я вам говорила! — ликующе воскликнула женщина.

— Почему бы тебе не приобрести такую же штучку? — спросила женщина, говорившая презрительным голосом. — Или у вас с ней разные вкусы?

— Видать, разные, — захихикала еще одна женщина. Оставьте мою жену в покое, — проворчал из темноты мужчина. — У нее есть все, что полагается.

— Мужу виднее!

В темном холле возникла фигура в белой ночной рубашке. На яйцевидной голове волосы поблескивали, как отполированный темный металл.

— Давайте, я вам помогу, — сказал человек.

— Такие помощники ей ни к чему, Слик, — донесся откуда-то сверху лукавый женский голос. — Она любит беленькое, так что ты тут ни при чем.

— На мне есть кое-что белое, — парировал Слик.

— Ладно, ребята, взялись, — сказал водитель, приподнимая ящик.

Четверо мужчин подняли ящик и втащили его в вестибюль.

— Этот чертов телевизор сделан из свинца, — пожаловался здоровяк-техник.

— Ты, видать, слишком сильно трудился ночью — пошутил водитель. — Хозяйка из тебя все соки выжала.

— Может, это не телевизор, а золотые слитки, — сострил кто-то из зрителей. — Дела у нее явно в порядке.

— Давайте распакуем и поглядим, — предложил кто-то из темноты.

— Вот доставим хозяйке, тогда откроем ящик и вы все увидите, — пообещал водитель. — Нам все равно надо заорать обратно старый телевизор.

— Первый раз такое вижу. Чтобы телевизоры привозили и забирали ночью! — женщина была явно оскорблена в лучших чувствах.

— Разве это преступление? — не преминул уколоть ее кто-то.

— Я этого не говорила, — возразила женщина. — А от кого ей этот телевизор-то?!

— От Лунатика Линдона, — сообщил водитель.

— А, тогда все понятно, — смягчилась женщина. — Кто же еще может заявиться с телевизором в такое время в Гарлеме.

Лифт, как обычно, не работал, и четверке грузчиков пришлось тащить ящик по лестнице. Они потели, задыхались, ругались. За ними следом тащились любопытные зрители, желавшие всласть полюбоваться необычным зрелищем.

— Ф-фу! Давайте передохнем, — сказал Слик, когда они поднялись на площадку второго этажа. Затем он посмотрел на толпу любопытных и, презрительно ухмыльнувшись, сказал: — Ну, вы даете! В Гарлеме даже нельзя расстегнуть ширинку. Тут же соберутся зеваки посмотрел, что человек вынет из штанов.

— Откуда нам знать, что он вынет, — хихикнул мужчина. — А вдруг нож?

— Лично у меня в штанах ножа нет, — сказал Слик.

— Жаль, — сказала женщина. Лучше бы был. А куда вы идете-то?

Тут снова подала голос та самая женщина с улицы, которая, по ее словам, искала покойника.

— Что вы негры за народ! Тут человека убили, а они обсуждают, что у кого в штанах спрятано.

— Ступай, милая, обратись в похоронное бюро, может, там он и находится, — предложил кто-то.

— Нет, этой бабе нужен не покойник, а живой мужик, чтобы она заткнулась.

— Живой и крепкий.

— Ладно, ребята, поехали, — сказал водитель, обхватывая ящик, словно японский борец соперника. — Словами груз не поднять.

Когда они наконец поставили ящик в холле четвертого этажа, водитель снова развернул журнал доставки.

— Вот будет смеху-то, если он ошибся адресом, хихикнула женщина.

Не обращая внимания на эти инсинуации, водитель постучал в дверь мореного дуба,

— Кто там? — раздался за дверью женский голос.

Лунатик Линдон. Мы привезли телевизор для мисс Барбары Тайне.

— Это я, — признала женщина. — Подождите минутку, я что-нибудь на себя наброшу.

— Это необязательно, — уверил ее один из любопытствующих, За дверью зазвенел смех. Собравшиеся тоже заулыбались.

— Готовь свой клинок, дружище Слик, — крикнул кто-то.

— Он у меня всегда наготове, — уверил его Слик.

— Ну, ребята, подходите, — сказал водитель. — Сейчас мы откроем ящик и посмотрим на золотые слитки.

— Да я просто так, в шутку, — пошел на попятную остряк.

Водитель злобно покосился на него и буркнул:

— Это точно. Половина покойников на кладбищах тоже вот один раз так пошутила.

На верхней стороне ящика было обозначено «ВЕРХ». Водитель извлек откуда-то из-под куртки небольшой ломик и стал отдирать доски на стороне, обращенной к зрителям. Они увидели темный стеклянный экран.

— Это телевизор? — удивленно воскликнул здоровяк-техник. — Он, скорее, похоже на витрину банка!

— Если ей надоест смотреть на него, она всегда может зайти внутрь и посмотреть на нас, — сказал кто-то из зрителей.

Водитель и его напарник возгордились так, словно совершили маленькое чудо. О покойнике все сразу забыли.

В двери мореного дуба щелкнул замок. Она начала от^ крываться. Все взгляды устремились на нее. Дверь отворила женская рука с красными ногтями. Затем в проеме показалась женская голова. Молодое лицо, кожа гладкая* шоколадная, волосы черные, распрямленные, тугая прядь тянулась наискось через лоб, закрывая правое ухо. Лицо было миловидным, рот не накрашен, губы широкие, мягкие, коричневые. Карие большие глаза за стеклами очков без оправы сделались еще больше при виде собравшихся жильцов. Она не знала, что находится в ящике, экран был с той стороны. Она видела только ящик и осклабившегося мужчину.

— Мой телевизор, — воскликнул она, и упала на пол, покрытый зеленым ковром. Розовый шелковый халат, обтягивавший ее соблазнительные бедра, поднялся, обнажив длинные коричневые ноги и черное пятно курчавых волос.

У собравшихся глаза полезли на лоб.

Водитель и его напарник ворвались в квартиру и набросились на лежавшую хозяйку, словно собаки на мясистую кость.

— Сердце! — воскликнул водитель.

Собравшиеся сочувственно покривились.

— Нужно побольше воздуха, — крикнул один доброхот.

Собравшиеся гурьбой ввалились в квартиру.

У окна стояла узкая софа. Возле нее помещался столик со стеклянной крышкой. С одной стороны софы стояло кресло, с другой — белая дубовая тумбочка для телевизора. В самом центре комнаты стоял стол из сосны с четырьмя стульями с прямыми спинками. Все торшеры в комнате горели. На софе валялась мужская соломенная шляпа, но никакого мужчины видно не было. Из комнаты вело четыре двери, куда — не известно. Все они были закрыты.

— Позовите врача! — крикнул водитель.

Все стали озираться в поисках телефона. Такового не оказалось.

— Где тут, черт побери, аптечка? — вскричал кто-то в панике, словно миротворец при виде перерезанного горла.

Поиски оказались безуспешными. Все двери., кроме первой, оказались запертыми.

Только здоровяк-техник не потерял присутствия духа.

— Что вы принимаете в таких случаях, дама? — спросил он.

То ли она услышала вопрос, то ли просто простонала, но из горла ее вырвалось судорожное:

— Виски!

На лицах собравшихся изобразилось облегчение. Если ей может помочь виски, значит, все в порядке. Мгновение спустя комната превратилась в винный магазин.

Она судорожно схватила первую поднесенную бутылку и стала пить прямо из горлышка так, словно это была вода. После каждого нового глотка на лице ее появлялось новое выражение. Потом она с трудом проговорила:

— Мой телевизор! Его взломали.

— Нет, мэм! — воскликнул водитель. — С ним все в порядке. Это я открыл ящик!

— Открыли ящик с моим телевизором? Я позову полицию. Эй, кто-нибудь! Позовите полицию!

Толпа стала на глазах таять. То ли люди пошли звать полицию, то ли разбежались по своим квартирам. Еще совсем недавно комната была заполнена мужчинами и женщинами. Они угощали хозяйку виски и смотрели на ее промежность. Женщины для сравнения. Мужчины с другими целями. Теперь же все они исчезли.

Кроме нее, в комнате остались водитель и его напарник. Последние двое закрыли и заперли входную дверь. Через полчаса они отперли и отворили ее. Они вынесли все тот же деревянный ящик. Он снова был заколочен и не стал ни капельки не легче. Водитель шел спереди, напарник сзади. Они пошатывались под тяжестью ноши.

Никто не вышел помочь им. Никто нс вышел даже поглазеть. Холл четвертого этажа был пуст. Лестница тоже. Равно как и вестибюль. На улице не было ни души. Водитель и его напарник не удивлялись. Слово «полиция» обладает чудодейственной силой в Гарлеме. Стоит его произнести, и перенаселенные дома и кварталы становятся безлюдными.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Садись между нами, детка, — сказал Могильщик, похлопывая по сиденью автомобиля.

Джон Бабсон посмотрел на него, потом на стоявшего рядом Гробовщика и игриво осведомился:

— Это прогулка, а не арест, я надеюсь?

Он был поистине великолепен в белой шелковой рубашке с длинными рукавами, сидевшими в обтяжку, как перчатки, атласным брюками телесного цвета. Он и помыслить не мог, что это

Могильщик оторвал взгляд от руля и с интересом по-

— Давай, садись, — сказал Гробовщик, беря его под руку, словно женщину. — Ты же говорил, что любишь полицейских.

Бабсон забрался с грацией женщины и прижался к Могильщику. чтобы оставить место для Гробовщика.

— Потому что если это арест, то я с моим адвокатом, — продолжал он шутить.

Прежде чем включить зажигание, Могильщик осведомился:

— A y тебя есть адвокат?

— У фирмы есть адвокат, — Джону Бабсону вдруг надоела затянувшаяся шутка

— Кто он?

— Ой, не знаю. Я как-то обходился без него.

— Ты и сейчас без него можешь свободно обойтись, если конечно, не жаждешь его компании

— Вы мне нравитесь больше.

— Скоро мы понравимся тебе еще больше, пообещал Могильщик, заводя машину

— Куда вы меня везете?

— В одно знакомое тебе местечко.

— Можем поехать ко мне.

— Мы и так едем к тебе.

Машина остановилась у дома, где был убит белый.

Гробовщик вышел из машины и сунул руку, чтобы вытащить Джона Но тот в испуге прижался к Могильщику.

— Я тут не живу! — воскликнул он. — Куда вы меня привезли?

— Давай, давай, вылезай, — сказал Могильщик. — Тебе тут понравится.

Гробовщик вытащил обмякшего от испуга Джона на тротуар.

— Прогуляемся в подвал — сказал Гробовщик, беря его за правую руку. Подошедший с другой стороны машины Могильщик взял его за левую.

Джон дернулся раз, другой, но сопротивляться нс стал

— А что, там все тихо, спокойно? — осведомился он.

— Главное, ты сам веди себя тихо, — доверительно шепнул ему Могильщик, когда они спускались по узкой дорожке к зеленой двери Она была заперта и опечатана

— Тут закрыто! — воскликнул Д;кон.

— Тс-с! — прошипел Могильщик Из открытого окна соседнего дома кто-то крикнул:

— Эй вы, негры, осторожнее! За вами следят легавые

Внезапно Джон напрягся и испуганно спросил:

— Что вы хотите со мной сделать?

— Разве это не твои хоромы? — удивился Гробовщик

В темноте блеснули белки глаз Джона

— Да я живу в Гамильтон-Террас! А здесь я вообще в первый раз

— Значит, мы дали маху, — хмыкнул Могильщик, крепко держа его за руку Он чувствовал, как сотрясается в ознобе Бабсон

— Может, ему здесь понравится, — подал голос Гробовщик. Он хотел, чтобы слова прозвучали весело. Получилось, однако, в высшей степени зловеще.

Внезапно Джон Бабсон совсем обмяк Ему явно стало страшно.

— Мне туда не хочется, — сердито буркнул он — Ос тавьте меня в покое

— Оставьте его, — крикнул кто-то из окна — Иди сюда, малыш, я тебя защищу и приголублю.

— Я не хочу иметь дело с вами, — повысил голос Джон. — Отвезите меня обратно.

— Ну, пошли, — сказал Могильщик, подталкивая его в сторону улицы.

— А ты вроде говорил, что мы тебе нравимся, сказал

Гробовщик, двинувшись за ними следом.

Оказавшись на тротуаре, Джон Бабсон почувствовал себя увереннее. Он попытался освободиться от тисков Могильщика.

— Я ничего такого не говорил, — крикнул он. — За кого вы меня принимаете? Я не такой..

Могильщик передал его Гробовщику, а сам подошел к машине.

— Забирайся, — сказал Гробовщик, пихая его в машину

Могильщик, оказавшись за рулем, дернул Джона за рукав, усаживая на сиденье.

— Мы только проедем мимо «Кози Флэте”, а потом отвезем тебя домой.

— Там и отдохнешь, — сказал Гробовщик, усаживаясь рядом.

— Зачем мне в «Кози Флэте»?! — взвизгнул Джон. — Высадите меня здесь. По-вашему, я пед? Я не пед.

— Значит, гомик, — сказал Могильщик.

— Я такой же, как все. Я очень нравлюсь женщинам. Честно! Я не пед. Вы ошиблись.

— А что ты так раскипятился? — грозно спросил его Могильщик, делая вид, что рассердился. — Что ты имеешь против Кози Флэте? Или ты там боишься кое-кого увидеть?

— Я ни знаю ни Кози Флэте, ни тех, кто там живет. Отпустите, мне больно.

Могильщик двинул машину вперед.

— Прошу прощения, — сказал Гробовщик, отпуская руку Джона. — Просто я очень сильный.

— Это меня не возбуждает, — фыркнул Джон.

Машина подъехала к «Кози Флэте» и остановилась.

— Узнаешь дом? — спросил Джона Гробовщик.

— Первый раз вижу.

— Здесь работает техником Лукас Кови.

— Ну и что? Я не знаю никакого Лукаса Кови.

— Зато он тебя знает.

— Меня знает много людей, а я их не знаю.

— Это точно.

— Он сказал, что сдал тебе комнату, — сообщил Гробовщик.

— Какую?

— Ту, что мы недавно пытались посетить.

— Это вы про запертый подвал? — Джон переводил взгляд с одного черного лица на другое. — Вы что, хотите меня подставить? Эй, если бы я сразу догадался, то потребовал бы адвоката.

— Ты даже не знаешь, как его зовут, — напомнил Могильщик.

— Я бы позвонил к нему в офис.

— Сейчас там никого нет.

— Вы грязные садисты.

— Где твои очаровательные манеры? Против тебя мы собственно ничего не имеем. Просто нам назвал твое имя Лукас Кови. Он сказал, что сдавал комнату цветному молодому человеку по имени Джон Бабсон. И еще он сказал, что Джон Бабсон мил и сладок. Ну, разве это не ты?

— Кончайте вешать лапшу на уши, — сказал Джон, хотя на лице его выразилось удовольствие. — Вы все придумали. Я в жизни не встречал Лукаса Кови. Покажите мне его, и я спрошу у него…

— Ты же, вроде бы, не хотел заходить в дом, — напомнил Гробовщик. — По крайней мере, с нами.

— Может, он назвался как-то иначе, — предположил Гробовщик.

— Ну, давайте я у него спрошу..

— Его там нет

— Как он выглядит?

— Высокий, чернокожий. Лицо узкое Голова как яйцо. Он из Вест-Индии.

— Такого не знаю.

— Нс ври, детка. По глазам вижу, ты его узнал.

— Черт! Дались вам мои глаза!

— Разве тебе это не приятно?

— Но людей с такой внешностью хоть пруд пруди.

— Это такой же пед, как и ты.

— Не валяйте дурака. Я же сказал, что никакой я не пед.

— Ладно, ладно. Нам все равно известно, что вы знаете друг друга.

— Ну, как мне убедить вас? — взмолился Джон.

— Ты, кажется, сказал, что не пед…

— Я не про то…

— Ладно, вступим в переговоры.

— Какие?

— Такие, какие ведут Запад с Востоком. Нам нужна информация.

Джон ухмыльнулся и ответил без прежней злости: Значит, тогда на Запад. Ну, а что я с этого буду иметь?

— Нас двое, а потому можешь удвоить цену.

Бабсон не выдержал, и пал духом. Казалось, он вот-вот расплачется. С ними шутки были плохи. Ему хотелось во всем признаться, но было страшно. Он обессилел и порядком струхнул.

— Черт бы побрал вас, садистов, — сказал он. Слушай, парень, нам нужна информация об этом человеке, и если ты нам не выдашь ее по-хорошему, то мы тебе надерем задницу…

— Не надо так возбуждать его, — предупредил партнера Гробовщик. — Ему это доставит удовольствие. — Обернувшись к Джону он сказал: — Слушай меня внимательно, красавчик. Я повыбиваю твои белые зубки и обработаю твои томные глазки. Когда я закончу, тебе дадут кличку Уродец.

Джон перепугался не на шутку. Он стиснул руки коленями.

— Клянусь, я ничего такого не знаю, — в голосе его было отчаяние. — Вы возите меня по местам, где я не был и спрашиваете о человеке, которого я не знаю и который похож на кого угодно…

— Ну, а что ты скажешь насчет Ричарда Хендерсона?

Джон осекся на полуслове. Челюсть его отвисла.

— А, теперь теплее?

Джон никак не мог взять себя в руки. От такого неожиданного перехода он просто развалился на куски. Он не знал, радоваться ему или ужасаться. Он не понимал, как себя повести: сознаться в знакомстве или отрицать все до конца.

— Вы имеет в виду мистера Хендерсона, который режиссер?

— Он самый. Белый режиссер, который обожает хорошеньких цветных мальчиков.

— Я не знаю его близко… Мне только известно, что он ставит пьесы. Я сам играл в одной. Он ставил на Второй авеню в центре. Называлась она «Милые люди».

— Небось, получил главную роль?

Джон Бабсон улыбнулся чему-то своему.

— Хватит скалиться, лучше расскажи, где мы можем его отыскать.

— Он, наверное, у себя дома. У него есть жена…

— Его жена нас не волнует. Где он обычно околачивается?

— В Гринвич-виллидж. Ну, а сейчас, может, на Сент-Марксе…

— Что там есть, кроме «Файв спот»?

— Много чего. Только надо знать…

— Отлично, ты нам и покажешь.

— Когда?

— А сейчас.

— Сейчас не могу никак. Мне пора домой.

— Тебя там кто-то ждет?

— Меня всегда кто-то ждет, — улыбнулся Джон, томно затрепетав ресницами. Он был очень хорош собой и прекрасно это знал.

— Значит, придется нам тебя умыкнуть, — сказал Могильщик.

— Не хватай меня своими ручонками, — брезгливо предупредил Бабсона Гробовщик.

— Ох, какой чистюля, — презрительно отозвался Бабсон.

Проехав через Центральный парк, машина выскочила на 59-ю улицу и двинулась в сторону Третьей авеню. Возле Третьей авеню начался район дорогих шикарных домов, потом потянулись антикварные магазины и французские рестораны. В этих местах — конец сороковых — начало пятидесятых улиц курсировали дорогие педерасты. Машина выехала на огромное черное пустое пространство Купер-сквер, и путешествие закончилось. Детективы вспомнили, как в свое время со станции надземки Третьей авеню бродяги из Бауэри мочились на проходящие внизу автомашины, но делиться воспоминаниями не стали, дабы не отвлекать своего пассажира. Тот был охвачен каким-то неожиданным возбуждением: на Сент-Маркс-плейс внешне все было вполне заурядно. Эта самая обыкновенная улица, узкая, грязная и мрачная, служила продолжением 8-й улицы между Второй и Третьей авеню. В западной части, между Пятой и Шестой авеню 8-я улица была центром Гринвич-виллидж. Там, на углу Пятой авеню, жил в роскошном доме Ричард Хендерсон. Но Сент-Маркс-плейс к роскоши никакого отношения не имела.

На одном углу было расположено джаз-кафе «Файв спот». Оно было открыто. На другом — уже закрытая кулинария с пивными банками в витрине. Перед кафе остановился белый мерседес. За рулем белая женщина в белой куртке с белыми волосами. Рядом с ней негр с бородкой и в клоунском колпаке. Поцеловав ее, он вышел из машины и направился в «Файв спот». Мерседес отъехал. «Белая стерва», — проворчал Джон. На другой стороне, у кулинарии, появилось двое чернокожих юношей в голубых джинсах, черных рубашках, серых туфлях. На лицах следы от оспы и шрамы от бритвенных порезов. Спутанные нечесанные волосы. Всем по двадцать с небольшим. С ними три белые девицы, похожие на ведьм космического века. Совсем юные — шестнадцать-семнадцать лет. Ведьмы в наше время сильно помолодели. Длинные спутанные каштановые волосы. Лица грязные, неумытые. Глаза темные. Рты вялые. Все трое в запачканных черных джинсах. Движения медленные, словно все они накачались наркотиками. От одного взгляда на компанию у Могильщика закружилась голова.

— Кто был твой папочка, черныш? — спросила одна из девиц.

— Бедняк из Джорджии, — отозвался черный юноша. — Но он подыскал мне работу.

— На своей плантации? — хихикнула девица.

— Старый маса Макберд, — отозвался чернокожий.

Все громко и безудержно расхохотались.

— Ну что, пойдем в «Файв спот»? — спросил Джон.

— Думаешь, он там? — спросил его Могильщик, отметив про себя, что, если это и так, то им предстоит встреча с призраком.

— Ричард сюда вообще-то заходит, но сейчас для него рановато.

— Ричард. Если вы так коротко знакомы, почему ты не зовешь его Диком?

— Дик? — Но это звучит так вульгарно.

— Где же он еще бывает?

— Мало ли где? Он ходит повсюду, ищет актеров.

— Все ясно, — сказал Могильщик и, показав на дом рядом с «Файв спот», спросил: — А как насчет этого отеля? Тебе он знаком?

— «Аликанте»? Тут бывают только наркоманы, проститутки, сбытчики, а также марсиане, если судить по их внешнему виду.

— Хендерсон сюда заглядывал?

— А зачем? Там не бывает никого из тех, кто ему мог бы понадобиться.

— Никаких, значит, милых людей? Он не кололся?

— Да вроде нет. Иногда баловался марихуаной.

— А ты?

— Я? Я даже не пью.

— Я не о том. Ты там бывал?

— Господи, нет, конечно!

— По тебе видно, что не бывал.

Джон улыбнулся и хлопнул себя по бедру.

Рядом, по направление к Второй авеню, виднелось заведение, именовавшееся «Бани Арабские ночи».

— А как насчет этого садка для рыбок?

Джон поморгал, но не ответил.

— Хендерсон сюда заходил?

Джон пожал плечами.

— Зайдем посмотрим, может, он там?

— Хочу вас предупредить, — вдруг сказал Джон. — Там любят фокусы.

— Мы сами с усами, — отозвался Гробовщик.

Джон хихикнул.

Они поднялись по ступенькам и прошли через короткий коридор, освещенный голой, засиженной мухами лампочкой. Перед раздевалкой в клетушке сидел за столом толстяк с потным сальным лицом. На нем были грязная белая рубашка с отрезанными рукавами, промокшие от пота подтяжки и легкие брюки в пятнах, размером на слона. Он представлял собой большой ком жира, промокший от пота. О лице напоминали только очки в черной оправе, за которыми виднелись большие и не очень трезвые глаза.

Он выложил на стол три ключа.

— Вешайте одежду в шкафы. Если при вас есть что-то ценное, лучше оставьте у меня.

— Мы только хотим посмотреть, — сказал Могильщик.

Человек покосился на наряд Джона и буркнул:

— Положено раздеваться.

Джон вдруг прикрыл рот рукой, словно в ужасе.

— Вы меня не поняли, — сказал Могильщик. — Мы из полиции. Мы детективы, ясно? — Он и Гробовщик показали свои значки.

— Полицейские — мои лучшие клиенты, — невозмутимо отозвался толстяк.

— Могу себе представить. — усмехнулся Могильщик.

Он и толстяк имели в виду совсем разные вещи.

— Скажите, кто вам нужен. Я всех тут знаю.

— Дик Хендерсон, — сказал Джон Бабсон.

— Детка Иисус, — сказал Могильщик.

Толстяк отрицательно покачал головой. Детективы двинулись к банной комнате. Джон замешкался.

— Я, пожалуй, разденусь, — пробормотал Джон Бабсон, глядя поочередно то на Могильщика, то на Гробовщика, — Зачем портить людям праздник?..

— Мы не хотим тебя потерять, — сказал Могильщик.

— А это непременно произойдет, если ты покажешь миру свои прелести, — сказал Гробовщик.

Джон надул губки. Оказавшись в знакомой обстановке, он позволил себе сказать, что думал:

— Старые злыдни.

Из густого, как туман, пара, просвечивали нагие тела. Худые и толстые, черные и белые. На вошедших одетых людей устремились злобные взгляды.

— А зачем им цепи? — осведомился Могильщик у Джона.

— Вы удивительно наивны для сыщика, — буркнул тот.

— Я всегда считал, что они пользуются розгами.

— Это было давно.

Если Джон и увидел кого-то из знакомых, не подал вида. Детективы, впрочем, и не ожидали кого-то там встретить. Оказавшись снова на улице, они некоторое время молча стояли, глядя в сторону второй авеню. На углу висела вывеска — реклама мороженого и шоколада. Рядом была стеклянная дверь — похоже, какого-то зрительного зала. Плакаты в витрине сообщали, что Марта Шлам поет еврейские народные песни и зонги Бертольда Брехта.

— Здесь обычно выступает цирковая труппа Ганглера, — сказал Джон.

— Секс-шоу? — удивился Могильщик.

Что за грязные мысли! Нет, это цирк, только без слонов со львами. Труппа состоит из братьев Ганглер, собаки, петуха, осла и кота. Они разъезжают в красном с золотом фургоне.

— Оставим цирк детям, давайте закончим с этим, — нетерпеливо сказал Гробовщик.

— Здесь люди сильно отличались от обитателей Гарлема. Даже собратья по расе. Там, в Гарлеме, у каждого была цель — дурная или достойная — не столь существенно. Но здесь люди блуждали в странном оцепенении, словно не знали, на каком свете находятся. Они двигались в замедленном темпе. Грязные и равнодушные ко всему вокруг. Немытые и нелюбопытные. Недовольные жизнью. Своей и чужой.

— Да. По сравнению с этим местом Гарлем — просто воскресная ярмарка, — сказал Могильщик.

— Такое впечатление, что мы просто заезжие провинциалы.

— Точно, точно.

Они перешли улицу, пошли по другой стороне и вскоре оказались у большого деревянного строения, выкрашенного в красный цвет с зеленой каймой. Над входом вывеска гласила:

«DOM POLSKI NARDOWY»

— Что это за пожарище, сынок? — спросил Гробовщик.

— Это? Польский народный дом, — сообщил Джон.

— Для престарелых?

— Я там видел только цыган, — признался Джон и, помолчав, добавил: — Я люблю цыган.

Внезапно всех троих затошнило от этой улицы. Не сговариваясь, они двинулись к «Файв спот».

ИНТЕРЛЮДИЯ

— Я так понимаю: вы обнаружили инициатора беспорядков, — сказал лейтенант Андерсон.

— Мы его знали с самого начала, — сказал Могильщик.

— Только мы с ним ничего не можем сделать, — продолжил Гробовщик.

— Почему, черт возьми?

— Потому что он умер, — сказал Гробовщик.

— Кто он?

— Линкольн, — сказал Могильщик.

— Ему не следовало освобождать нас, если он не собирался распорядиться, чтобы нам давали поесть, сказал Гробовщик. — Любой из нас мог бы ему это сказать.

— Ладно, ладно, многие из нас размышляли, как бы он оценил последствия, — сказал Андерсон, но теперь уж его решение не изменишь.

— Все равно ни один суд не осудил бы его, сказал Могильщик.

— Потому как он мог бы сослаться на отсутствие злого умысла, — пояснил Гробовщик. — Еще никто не осудил ни одного белого, который ссылался на отсутствие злого умысла.

— Хорошо, хорошо, но как насчет сегодняшней ночи. Кто мутит народ в Гарлеме? Кто толкает их на эти беспорядки?

— Цвет кожи, — сказал Могильщик.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

С той точки, где они находились, беспорядки напоминали репетицию современного балета. Молодые люди внезапно появлялись из черных подъездов жилых домов, из проулков, из подвалов, из-за припаркованных машин, наступали на ряды полицейских, бросали в них гнилые помидоры, комья грязи, а также камни и кирпичи, если таковые подворачивались под руку, а иногда и тухлые яйца. Впрочем, последнее случалось совсем уж редко, потому что в Гарлеме яйцо должно слишком уж протухнуть, чтобы его сочли недоброкачественным. Чернокожие дали выход эмоциям. Они выкрикивали оскорбления в адрес полиции, корчили рожи, высовывали языки, скандировали: «УМРИ, БЕЛЫЙ!» Тела двигались в каком-то особом ритме — легкие, гибкие, заряженные нездоровым возбуждением.

Потные краснолицые полицейские в синей форме и белых шлемах рассекали душный вечерний воздух своими длинными белыми дубинками, словно исполняли какой-то полицейский вариант танца из «Вестсайдской истории». Они уворачивались от запущенных в них снарядов, в основном, чтобы грязь не попала в глаза. Затем наступала их очередь атаковать, и черные юноши мгновенно растворялись в темноте, из которой до этого появлялись.

Представители отделения Национальной Ассоциации Содействия Цветным, расположенного на 125-й улице, стояли с мегафонами на полицейских грузовиках и уговаривали молодых буянов разойтись по домам, напоминая им, что иначе это может дорого обойтись их несчастным родителям-беднякам. Призывам внимали лишь белые полицейские. Гарлемская же молодежь плевать на них хотела.

— Для них это вид спорта, — сказал Гробовщик.

— Ничего подобного, — возразил Могильщик. — Они таким образом делают политическое заявление.

Пока полицейские возились с группой юношей и девушек, на 125-й улице, отряд молодых людей постарше, вооружившись пивными бутылками и железными прутьями, вынырнув из темноты, взял курс на супермаркет в середине квартала. Раздался звон бьющихся витрин. Молодые люди ворвались внутрь, хватая все, что ни попадя, напоминая воробьев, поспешно клюющих крошки, пока нс опомнились птицы покрупнее.

— Какое такое заявление? — осведомился Гробовщик у приятеля.

Гробовщик выпрямился на сиденье. До этого они оба сидели совершенно неподвижно. Он заметил, что краснолицые полицейские устремили свои взоры в направлении супермаркета. Он задумчиво произнес:

— Это предупреждение: может случиться кое-что очень неприятное.

Один полицейский вытащил револьвер и выстрелил в воздух.

До этого прохожие постарше взирали на происходящее достаточно индифферентно. Одни останавливались посмотреть, другие шли своей дорогой, выражая свое неодобрение в основном нежеланием встать на чью-либо сторону. Но внезапно спокойное движение прохожих прекратилось.

Молодые люди снова отступили в темноту 124-й улицы. Полицейские начали преследование. Послышался грохот мусорных баков, выбрасываемых на улицу.

В потемках 124-й улицы грянул еще один выстрел. Люди постарше начали двигаться на звук выстрела, вроде бы без определенной цели, но их пластика и мимика свидетельствовали о неодобрении действий полиции.

Могильщик взялся за ручку дверцы. Он сидел с правой стороны. За рулем на сей раз был Гробовщик.

Четверо тощих чернокожих ребят окружили машину.

— А вы что тут делаете, мамаши? — осведомился один из них.

В темной впадине подъезда, чуть сзади, Могильщик увидел приземистого пожилого чернокожего в красной феске, какие любят надевать черные мусульмане. Он убрал руку с дверной рукоятки.

— Просто сидим, — сказал он.

— Бензин кончился, — добавил Гробовщик.

— Вы, мамаши, шутки шутите, — пробормотал еще один юнец.

— Это вопрос или утверждение? — поинтересовался Могильщик.

Никто из юнцов не улыбнулся. Их серьезный вид несколько обеспокоил детективов. Все прочие воевали с полицией скорее потехи ради, но у этих явно имелась какая-то своя цель.

— Почему вы сидите сложа руки и не сражаетесь с белыми? — спросил молодой человек.

— Боимся, — развел руками Могильщик.

Прежде чем кто-то из парней успел ответить, Могильщик посмотрел через плечо. Человек в красной феске вроде бы не пошевелился, но четверка ретировалась без лишних слов.

— Сдается мне, что за этими маленькими шалостями таится что-то серьезно, — сказал Могильщик.

— Очень может быть.

Могильщик связался по рации с гарлемским участком и попросил позвать лейтенанта Андерсона. Когда Андерсон вышел на связь, Могильщик сообщил:

— У меня есть кое-какие соображения.

— Нам нужны факты, — отрезал Андерсон.

Могильщик окинул взглядом авеню. Люди постарше собирались в кучки на перекрестке со 124-й улицей. Полицейские осторожно отступали. В руках у них ничего не было, но в любой момент могло оказаться оружие. С крыши одного из жилых домов, описав огненную дугу, спикировал молотовский коктейль. Бутылка разбилась о мостовую, не причинив никакого вреда. Пока горела зажигательная смесь, были видны сверкающие глаза, лоснящиеся лица, но потом все снова утонуло в темноте, словно камешки в море.

— Боюсь, с фактами будет непросто, — предупредил Могильщик Андерсона.

— Что-то да проявится, — возразил тот.

Гробовщик посмотрел на Могильщика и покачал головой.

— Так что, босс, нам покататься и поглядеть, что к чему? — спросил Могильщик.

— Нет, не высовывайтесь. Пусть с этим разбираются черные лидеры. Нам нужно только знать самое главное. Главное — просечь основу.

Могильщика так и подмывало спросить: «В каком смысле», но, поймав взгляд друга, он воздержался от вопроса. Их очень смешило, когда Андерсон прикидывался крутым сыскарем, но они, разумеется, не сообщали ему об этом.

— Усекли, босс, — отозвался Могильщик в тон Андерсону, но тот иронии нс уловил.

Отключив связь, Могильщик фыркнул:

— Хорошенькое дело. Вовсю идут беспорядки, на улицах полно полиции, а они понятия не имеют, как это все началось и кто зачинщик.

— Мы тоже нс знаем.

— Но мы-то тут не были.

— Лейтенант хочет, чтобы мы торчали тут, пока нам все не станет ясно.

От 125-й улицы, опасливо озираясь, продвигался худой негр в белой шляпе с большими полями. Он держал за руку коричневую женщину в платье без рукавов. Они вели себя так, будто находились в необитаемых землях. Поравнявшись с машиной, они осторожно посмотрели на двух чернокожих, в ней сидевших, потом покосились на белых полицейских на улице и отвели глаза.

Полицейские патрульные и конная полиция активно пытались восстановить движение транспорта. Надрывались громкоговорители. Веселые ребята толпились у дверей бара, из которого доносились звуки народных песен.

— Бунт нс самого крупного калибра, — заметил Гробовщик.

— Да, есть в нем какая-то дряхлость.

— В этой чертовой стране компьютеров, зачем им нужны еще мы с тобой?

— Господи, компьютеры в этих краях не работают.

Гробовщик посмотрел на Могильщика и сказал:

— Он исчез.

Он имел в виду человека в красной феске.

Вдруг на той стороне улицы началась суматоха. Пятеро молодых людей, ранее подходивших к машине детективов, снова появились со стороны 125-й улицы. Они толкали перед собой шестого. Один заломил руку юноши за спину, остальные пытались стащить с него штаны. Он отчаянно отбивался, лягался и кричал:

— Пустите меня, пустите. Я не трус!

Двое мужчин постарше, силуэты которых очерчивались в свете уличного фонаря, стояли на перекрестке и с интересом следили за развитием событий.

— Отрежем-ка ему яйца, — предложил один из мучителей.

— И подарим белому, — подхватил другой.

— Белому нужен член!

— Давай и член отрежем.

— Оставьте его в покое, — голосом старшего брата сказал Могильщик.

Двое молодых людей сделали шаг назад и, вытащив ножи, щелкнули лезвиями.

— А ты кто такой?

Могильщик вылез из машины, подошел к юнцам и освободил руку жертвы. Еще три ножа сверкнули в ночи, и пятерка окружила Могильщика. Тут ночную тишину нарушил звук второй открываемой дверцы автомобиля, и это на какое-то мгновение отвлекло внимание молодых людей.

Могильщик двигался под прикрытием освобожденной жертвы, но в его больших руках оружия не было.

— Что он такого сделал? — спросил он ровным голосом.

К нему присоединился Гробовщик, и шайка несколько растерялась.

— Он струсил, — наконец отозвался один из юных хулиганов.

— Что вы заставляли его делать?

— Кидать камнями в белых полицейских.

— Учтите, ребята, что у белых полицейских есть пушки.

— Они не решаются пускать их в ход.

— Эти мамочки сами признались, что боятся, — крикнул еще один юнец, показывая на детективов.

— Верно, — признал Гробовщик. — Боимся, но не вас.

— А если вы боитесь белых, то выходит, вы дерьмо.

— Когда я был в твоем возрасте, то за такие грубые слова в адрес взрослых получал по зубам.

— Попробуй, ударь, мы из тебя кишки выпустим.

— Ладно, мы вам верим, — сказал Могильщик. — А теперь ступайте по домам и оставьте в покое этого парня.

— Ты что, наш папаша что ли? Ишь, распоряжается!

— Если бы я был вашим папашей, вас бы здесь не было.

— Мы из полиции, — сообщил Гробовщик, чтобы прекратить дальнейшие препирательства.

На них уставилось шесть пар осуждающих глаз.

— Значит, вы на стороне белых?

— Мы на стороне ваших лидеров.

— Они все дяди Томы! — презрительно фыркнул один юнец. — Они все перекинулись к белым.

— Идите по домам, — сказал Могильщик, подталкивая парней и не обращая внимания на их ножи. — Когда подрастете, то поймете, что есть лишь одна сторона.

Молодые люди стали угрюмо отступать назад к 125-й улице, а Гробовщик все подталкивал их, словно вдруг осерчал. У тротуара притормозила патрульная машина, белые полицейские, сидевшие в ней, были готовы оказать помощь, но Могильщик сделал вид, что не замечает их, и вернулся к Гробовщику. Некоторое время они молча сидели, вглядываясь в недобрую гарлемскую ночь. Все бунтовщики в округе разошлись, и добропорядочные горожане с ханжеским благочестием на лицах разгуливали под гневными взорами белых полицейских.

— Все эти шпанята должны сидеть дома и учить уроки, — недовольно пробурчал Гробовщик.

— У них есть свои резоны. — возразил Могильщик. — Что такого они выучат в школе, чего уже не знают из жизни?

— Рою Уилкинсу и Уттни Янгу[5] их выступления не понравились бы.

— Верно, это все равно льет воду на их мельницу.

Из-за занавешенного окна синагоги осторожно глянуло на них черное с серой бородой лицо раввина. Впрочем, они его не увидели, потому что в этот момент на крышу их машины упал какой-то тяжелый предмет, и тотчас же вокруг забушевало пламя.

— Сиди не высовывайся, — крикнул Могильщик, но Гробовщик уже открыл дверь и нырнул ласточкой на тротуара, обдирая ладони о бетон и перекатываясь с боку на бок. Горящая смесь уже попала на концы брюк, но когда он расстегнул пояс и ширинку, чтобы быстро стащить их, то увидел, что на Эде, обегавшем машину, загорелся пиджак. Когда тот поравнялся с окном, Могильщик вскочил и ухватил его за шиворот. Одним резким движением он вырвал горящую часть и швырнул на мостовую. Но его собственные брюки, упав вниз, продолжали гореть, испуская едкий запах паленой шерсти. Исполнив причудливый и быстрый танец, чтобы освободиться от этих горящих пут, Могильщик выскочил из-за машины в своих фиолетовых трусах, оглядывая Эда, не горит ли он. Тот же заткнул револьвер за пояс и стал неистово срывать с себя остатки пиджака.

— Хорошо, твоя шевелюра не сгорела, — заметил Могильщик.

— Она у меня огнеупорная, — буркнул Гробовщик.

В зареве горящей машины, они представляли собой дурацкое зрелище. Один в пиджаке, рубашке, галстуке и без брюк, в фиолетовых трусах, нелепо переступал огромными ступнями в носках с подвязками. Второй без пиджака, с пустой кобурой на плече и револьвером за поясом.

Навстречу им спешили пешие полицейские и патрульные машины. Кто-то кричал:

— Отойдите подальше! Отойдите подальше!

Как по команде, они двинулись от машины, на ходу оглядывая крыши соседних домов. В окнах появились головы жильцов, заинтересовавшихся происходящим, но на крышах никого не было видно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Снаружи «Файв спот» ничем не выделялся. Две огромные стеклянные витрины, как у супермаркета, выходили и на Сент-Маркс-плейс и на Третью авеню. Ни за витринами начиналась вторая стена в которой были проделаны овальные отверстия, позволяющие увидеть фрагменты интерьера. Они напоминали картины Пикассо: в овалах виднелись белые зубы, красные губы, каштановая прядь и накрашенный глаз, бокал с коктейлем и рукав, короткие черные пальцы, бегающие по белым клавишам пианино.

Эти отверстия были закрыты особыми стеклами, в которых посетители могли видеть только собственное отражение.

Звуконепроницаемость была поразительная. Если дверь была закрыта, то на улице не было слышно ни звука. В этом тоже были свои резоны. Звуки, раздававшиеся внутри, слишком дорого стоили, чтобы их можно было бесплатно дарить прохожим.

Когда двое рослых крепких детективов вошли в клуб со своим маленьким другом, все звуки издавали исключительно музыканты, игравшие что-то очень эксцентрически-современное. Лица их были сердиты. У слушателей, лица были такие серьезные, словно они присутствовали на похоронах. Но молчали они вовсе не потому, что увидели двух черных громил и их педерастического вида спутника. Детективы слишком хорошо знали обычаи этой части города и не удивлялись тому, что белые наслаждались джазом в абсолютном молчании. Впрочем, в зале хватало и черных лиц, словно на ассамблее ООН. Но чернокожие проявляли сдержанность и старались не нарушать безмолвия, царившего вокруг.

Блондин в черном костюме провел их на места у эстрады, под самым гонгом. Места были на таком заметном месте, что, похоже, их держали про запас для подозрительных посетителей. Детективы улыбались про себя, при мысли о том, за кого приняли самих их и их нового друга. Неужели они похожи на эту категорию человечества.

Не успели они расположиться, как началось веселье. За соседним столиком сидели две те самые женщины, которые раньше проехали мимо бара-закусочной в спортивном автомобиле иностранной марки и которых Джон Бабсон обозвал лесбиянками. Словно наконец дождавшись детективов, одна из них вскочила на столик и начала неистово исполнять танец живота. Казалось, она поливает аудиторию невидимыми очередями из автомата, спрятанного под мини-юбкой, короткой, словно набедренная повязка. Эта юбка из золотой парчи выглядела как-то удивительно непристойно на фоне ее гладких золотистых ляжек. Длинные, совсем не мускулистые ноги были в серебристых парчовых носочках и золотых сандалиях. С голого живота неприлично подмигивал пупок, упругие грудки колыхались в золотой сетке-блузке, словно детеныши тюленя.

При ближайшем рассмотрении она оказалась гораздо более хрупкой и женственной, чем тогда, в машине. В новом ракурсе снизу вверх она представлялась высокой, соблазнительной, прекрасной, словно мечта во плоти, Лицо сердечком, губы смелые, полные, волосы короткие и кудрявые, поблескивали, словно вороненая сталь. Ресницы длинные, глаза янтарные, обведенные черной тушью, над глазами голубой козырек. Она так увлеклась ролью секс-бомбы, что ее номер уже подпадал под статью о непристойном оголении.

— Бросай свои прелести на шарап, поймаем! — раздался крик, явно исходивший от цветного братца. Белому и в голову не пришло бы такое: разве можно бросать наугад подобную красоту?

— Давай, наяривай, Кэт! — А это уже был кто-то из ее белых знакомых — он знал, как ее зовут.

Расстегнув молнию на мини-юбке, она позволила ей медленно сползти вниз: Внезапно спутник Гробовщика с Могильщиком вскочил. Они удивленно посмотрели на него. Из-за этого они не увидели, как вторая лесбиянка вскочила тоже.

— Извините, — пробормотал Джон. — Мне надо поговорить с одним человеком.

— Я так и понял, — отозвался Гробовщик.

— Что, невмоготу стало? — поинтересовался Могильщик.

Джон скорчил гримасу.

Блондин в черном, глупо суетясь, пытался вернуть юбку на место. Гости встретили это залпом хохота, а женщина, устроившая этот стриптиз, закинула длинную шоколадную ногу ему на шею, накрыла его голову мини-юбкой и прижалась к его лицу промежностью.

Сердитые музыканты и бровью не повели. Они как ни в чем не бывало выдавали современный вариант «Не уходи, Джо», словно блондины тыкались носом в промежность шоколадной девицы каждый Божий день. Вокруг возвышения расхаживал человек в зеленой шелковой рубашке с длинными рукавами, оранжевых полотняных брюках и тирольской красно-черной шляпе. Всякий раз, проходя мимо пианино, он наклонялся и, протянув руку через плечо пианиста, брал аккорд.

Клуб превратился в Бедлам. Те, кто держался с достоинством, мигом его утратили. Те, кто был серьезен, развеселились. Все были счастливы. Кроме музыкантов. Администрации тоже вроде следовало бы радоваться, но не тут-то было. Длиннолицый лысый человек бросился на выручку утонувшему в ляжках шоколадной красавицы. Трудно сказать, хотел он, чтобы его освободили или нет. Ко как бы он к этому не относился, другие белые зрители испускали залпы хохота.

Лысый схватил горячую шоколадную ногу. Тотчас же красотка обвила ею шею лысого. Теперь у нее под юбкой сказались сразу две мужских физиономии.

— Угощайтесь! — крикнул один весельчак.

— Поделите ее поровну, — посоветовал другой.

— Но и нам немножко оставьте, — предупредил третий.

Шоколадная женщина разволновалась. Она стала изо всех сил стрясти бедрами. Не без усилий пленникам удалось освободиться. Лица у них были красные, как у вареных омаров. Мини-юбка упала на стол. Шоколадные ноги выбрались из нее, а краснолицые белые попятились. Ловким быстрым движением шоколадная женщина сорвала с себя черные кружевные трусики и победно замахала ими. Густые черные завитки образовывали пятно с перчатку бейсболиста, оттенявшее шоколадных живот.

Зрители рычали, хохотали, аплодировали, вопили:

— Урра! Оле! Браво!

Вдруг отворилась входная дверь, и в клуб ворвались вопли полицейской сирены. Гробовщик и Могильщик вскочили из-за стола и стали озираться в поисках их приятеля. Но вокруг были люди в состоянии, близком к паническому. Веселая музыка, исполняемая сердитыми музыкантами, прекратилась. Голая любительница стриптизов завизжала: «Пат! Пат!» Ответом ей был вопль многих глоток — голос тревоги. Детективы еще не успели выйти на улицу, как Могильщик сказал:

— Опоздали!

Они сразу все поняли. Они и все остальные. Их друг Джон Бабсон лежал, скорчившись, как зародыш. Он был мертв. Его зарезала лесбиянка Пат, которая вышла за ним на улицу всего несколько минут назад. Он был так страшно изрезан, что не имел ничего общего с тем красавчиком-педерастом, каким был совсем лишь недавно.

Тем временем скорая, стоявшая у тротуара, забирала убийцу, которая также была сильно порезана, особенно руки и лицо. Кровь стекала на ее черные свитер и брюки. Это была крупная женщина, сложением напоминавшая водителя грузовика или же кормилицу. Но от потери крови она сильно ослабла. Санитары, оказав первую помощь, укладывали ее на носилки на колесиках.

Полицейские патрульные стояли у тротуара на Третьей авеню и Сент-Маркс-плейс. Собралась толпа — люди появлялись из соседних домов, из машин, остановившихся на проезжей части, подходили из ближайших улиц. На перекрестке образовалась пробка. Полицейские в форме ругались и вопили, свистели в свистки, пытаясь расчистить путь для судмедэксперта, представителя прокуратуры и сотрудников отдела по расследованию убийств, в обязанности которых входило осмотреть место происшествия, составить протокол, опросить свидетелей и констатировать смерть. Только после этого тело может быть увезено.

Гробовщик и Могильщик поехали вслед за скорой в больницу «Бельвю», но им не позволил допросить пострадавшую женщину. Только детективу из «убийств» разрешили переговорить с ней. Она повторяла лишь одну фразу: «Я его порезала». Потом врачи забрали се к себе.

Гробовщик и Могильщик поехали в полицейский участок на Лафайет-стрит. Труп уже увезли в морг, но шел допрос свидетелей. Когда они сообщили, что сами являются свидетелями, капитан позволил им присутствовать при допросе. Трое белых девиц, похожих на космических ведьм и двое черных юношей, которых детективы заметили, когда подъехали к «Файв спот», оказались главными рассказчиками. По их словам, они шли по Сент-Маркс-плейс от Второй авеню, когда увидели, как тот тип выскочил из клуба и двинулся по улице, виляя своей задницей. Он явно собирался в «Арабские бани». А куда еще? С такой-то походочкой. А потом она вышла следом за ним и побежала вдогонку, словно разъяренная медведица, с криками: «Стукач! Наседка! Шпион-педрила!» и еще кое-что, только они это не могут повторить. Что именно? Кое-что насчет его сексуальных наклонностей, его мамаши, его анатомии. Ничего особенного, короче, она не сказала. Она догнала его и со всей силы ударила ножом по заднице, разрезав ее, словно сардельку. А потом добавила еще и еще. В общем, когда он вытащил свой собственный нож, было уже поздно.

— Она его обработала будь здоров, — с благоговением в голосе сказал первый юноша.

— Раскромсала его по всем правилам, добавил второй.

— Вас двое ребят, почему же вы ее не остановили? — спросил ведший допрос лейтенант.

Могильщик покосился на Гробовщика, но промолчал.

— Испугался, — виновато произнес один из молодых людей.

— Напрасно ты так этого стесняешься, — ободрил его приятель. — Когда мужчина и женщина устраивают поножовщину, между ними лучше не встревать.

Лейтенант покосился на первого юношу.

— Это было так смешно, — простодушно признался он. — Она махала ножом, прямо как дирижер какой, а он плясал как оглашенный.

— Чем вы ребята, занимаетесь? — спросил лейтенант.

— Учимся, — сказал юноша.

— В университете, — уточнила девица.

— Все?

— Ну да. А почему бы нет? — удивилась космическая ведьма.

— Мы вызвали полицию, — сообщила ее подруга.

Любительница стриптиза в мини-юбке была допрошена следующей. Она сидела, так тесно сжав колени, что было непонятно, сумела она снова надеть трусики или нет. Держалась она, несмотря на жару, очень холодно. Она сообщила, что ее зовут миссис Кэтрин Литтл и живет она на Ленокс-авеню в Клейтон Апартментс. Муж ее занимается бизнесом. Каким? Делает и расфасовывает колбасу и поставляет ее розничным торговцам.

Она и ее подруга Патриция Дэвис были на дне рождения в Деззер-клубе, в верхней части Бродвея, а потом решили заехать в «Файв спот» чтобы услышать выступления Телонуиса Монка и Леона Бибба. Гробовщик и Могильщик знали Дэггер-клуб, который гарлемцы именовали «Клубом Бульдозеров», но они пришли сюда слушать, а не комментировать.

На дне рождения не произошло ничего такого, что бы объясняло поступок ее подруги. Там не было никаких мужчин, устраивалось празднование в узком кругу. Она понятия не имеет, почему ее подруга набросилась на этого человека с ножом. Возможно, он попытался ее изнасиловать или же просто оскорбил, быстро поправилась она, сообразив, насколько нелепо прозвучало первое предположение. Ее подруга — человек темпераментный и легко обижается. Нет, насколько ей известно, ранее она никому не наносила ножевых ранений, хотя случалось, вытаскивала нож, когда слышала в свой адрес оскорбления от мужчин. Какие оскорбления? Ну те, что мужчины обычно отпускают по поводу женщин такой вот наружности. Между прочим, это ее личное дело, как одеваться. Она одевалась вовсе не для того, чтобы доставлять удовольствие мужчинам. Нет, она не мужеподобна, просто самостоятельна. Нет, лично она не знала пострадавшего и даже никогда раньше его не видела. Она понятия не имеет, что он мог сказать или сделать, чтобы спровоцировать стычку, но она уверена, что начала все это не Пат. Пат — Патриция — может, конечно, вытащить нож, но пустить его вход — это совсем другое дело. Да, они давно знакомы. Еще до того, как она вышла замуж. Она замужем девять лет. А сколько ей лет? А разве не видно?

И кроме того, не все ли равно?

Гарлемские детективы задали только один вопрос.

— Это, случайно, был не Детка Иисус? — осведомился Могильщик.

Она уставилась на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

— Детка Иисус? Вы не шутите? Разве бывают такие имена?

Вопрос ее остался без ответа.

Лейтенант сказал, что вынужден задержать ее как основного свидетеля. Но не успели ее отвести в камеру, как появился ее муж с адвокатом и предписанием об освобождении ее из-под стражи. Это был пожилой толстяк-коротыш. Он явно проводил много времени в помещении, потому что кожа его приобрела какой-то пятнисто-коричневый оттенок. На макушке у него образовалась лысина, седоватые волосы были коротко подстрижены. Карие глаза тускло поблескивали, словно цукаты. Веки были толстые и морщинистые. Он смотрел на мир из-под этих век грустными и равнодушными глазами, словно давая понять, что его уже нечем удивить. Рот у него был широкий, тонкогубый, мокрый, нижняя челюсть выступала вперед, как у борова, или обезьяны. Но костюм на нем был дорогой, двубортный. Говорил он тихим голосом, глотая звуки, как уверенный в себе, хоть и не очень-то образованный человек. Зубы у него были гнилые.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Когда Могильщик и Гробовщик появились в квартире Барбары Тайне в Амстердам Апартментс, та занималась уборкой. Когда она открыла им дверь, то они увидели, что на ней мокрый от пота розовый шелковый халат, волосы перехвачены зеленым шарфом, а в руках мочалка для посуды.

Обе стороны были сильно удивлены встречей. Когда Гробовщик сказал, что они могут почиститься у кузины его жены, он и не предполагал, что Барбара Тайне может выглядеть, как домработница. Могильщик же никак не мог поверить, что у жены друга есть кузина, которая живет в Амстердам Апартментс и от которой, несмотря на странный вид, за милю несло ее профессией. Еще от нее несло потом, который так пропитал ее розовый халат, что он облепил ее формы, ничего не скрывая. Запахи пота, профессии и духов удачно сочетались, дополняя друг друга.

Ее бурлящая женственность не оказала никакого воздействия на Гробовщика, который только сильно удивился, застав ее за уборкой в такое время ночи. Зато в Могильщике прямо-таки забил вулкан сексуальности.

Она, со своей стороны, никогда до этого не видела Могильщика, да и Эда узнала не сразу. Его обожженное кислотой лицо с пересаженной кожей было ей смутно знакомо, хотя она с трудом поняла, откуда. Сейчас оно к тому же было в синяках, ссадинах и кровоподтеках. Этот странный человек был в порванной перепачканной одежде, и к тому же с ним был еще один тип, мало отличимый от него. Ее зрачки испуганно расширились, рот открылся. Казалось, было видно, как в глотке образовался крик, который вот-вот вырвется наружу. Но он так и не слетел с ее губ, потому что Гробовщик, воспользовавшись щелью между приоткрытой дверью и косяком, провел апперкот, и его кулак угодил ей в солнечное сплетение. Судорожно всхлипнув, Барбара рухнула на пол навзничь. Ее розовый шелковый халат распахнулся, и она раздвинула ноги, словно это и было самой естественной реакцией на удар кулаком. Могильщик успел отметить, что волосы на причинном месте были у нее цвета старой ржавчины — то ли от несмытого мыла, то ли от несмытого пота. Гробовщик схватил со столика бутылку виски и поднес к ее губам. Барбара сделала глоток, поперхнулась, и в лицо ему полетели коричневые брызги. Она на какое-то мгновение утратила зрение: глаза ее были полны слез, а очки запотели.

Могильщик закрыл входную дверь, посмотрел на напарника и покачал головой. Барбара тем временем сказала:

— Драться было вовсе необязательно.

— Ты бы подняла крик, — буркнул Гробовщик.

— Господи, а что в этом такого? Вы бы лучше на себя посмотрели.

— Мы просто хотели немного привести себя в порядок, — пояснил Могильщик и добавил: — Эд говорил, что вы не будете возражать.

— Я и не возражаю, — откликнулась Барбара. —

Только надо было меня предупредить. Вы же выглядите, как пара громил. Она говорила, не выказывая ни малейшего желания подниматься с пола. Ей там, похоже, очень нравилось.

— По крайней мере, все живы, — заметил Гробовщик и приступил к церемонии представления: — Мой партнер Могильщик, кузина моей супруги, Барбара.

У Могильщика был такой вид, словно ему нанесли обиду.

— Давай, дружище, чиститься и побежим. Мы не в отпуске.

— Знаете, где ванная? — крикнула им вслед Барбара.

Гробовщик сначала хотел было ответить отрицательно, но затем сказал:

— Разберемся. Ты бы не могла нам одолжить рубашки твоего мужа?

Могильщик кисло на него покосился.

— Ты что, дружище? Если у этой особы есть муж, то у меня он тоже имеется.

Гробовщик отозвался не без обиды в голосе:

— А что тут такого? Мы же не клиенты!

Не обращая внимания на этот обмен репликами, хозяйка сказала, по-прежнему сидя на полу:

— Можете забирать всю его одежду. Он ушел.

— Насовсем? — испуганно осведомился Гробовщик.

— Дай-то Бог, — отозвалась женщина.

В поисках ванной комнаты Могильщик забрел на кухню. Он заметил, что черно-белые клетки линолеума были недавно вымыты. У раковины стояло ведро, полное мыльной пены, а рядом с ним — швабра на длинной рукоятке, обернутая тряпкой. Но это его не удивило. Шлюха в конце концов может заниматься чем угодно, думал он.

— Сюда! — услышал он призыв Эда и. пошел к нему. — В ванную.

Гробовщик приладил свой револьвер на дверной ручке, разделся до пояса, и стал умываться в раковине, забрызгав грязной водой безупречно чистый пол.

— Ну, ты набрызгал, все равно как поливальная машина, — пробормотал Могильщик, тоже раздеваясь.

Когда они закончили, Барбара провела их к стенному шкафу в спальне. Каждый выбрал по полосатой спортивной рубашке и по клетчатому спортивному пиджаку. Собственно, ассортимент был не велик, но пиджаки оказались достаточно просторными, чтобы вместить револьверы в кобуре.

— Ты выглядишь, словно лошадь под попоной, — сказал партнеру Гробовщик.

— Ничего подобного, — возразил тот. — Никакая лошадь не выдержит такого украшения.

Барбара вышла из гостиной с пыльной тряпкой в руке.

— Отлично! — сказала она, придирчиво оглядывая детективов. — Вам очень идет.

— Теперь-то понятно, почему твой старик от тебя смылся, — сказал Могильщик, обращаясь к Барбаре.

Увидев ее удивленный взгляд, Гробовщик пояснил:

— В такую жаркую ночь занимаешься уборкой.

— Потому-то и занимаюсь, — пробормотала она.

— Потому что жарко? — теперь уже удивился Гробовщик.

— Потому что он смылся, — был ответ.

На это Могильщик хмыкнул. Оказавшись в гостиной и услышав явно негритянский голос, громко сказавший «Только спокойствие!», они повернулись к цветному телевизору. На экране они увидели белого, который, стоя на платформе полицейского грузовика, говорил в мегафон:

— Расходитесь! Все уже кончено. Маленькое недоразумение.

Затем его лицо с острыми, совершенно не негритянскими чертами заполнило весь экран. Он уже говорил, обращаясь к телезрителям. Потом возник общий план: перекресток Седьмой авеню и 125-й улицы, где колыхалось море разноцветных лиц. Если бы не преобладание чернокожих и полицейских в форме, можно было бы подумать, что это сцена из голливудского фильма на библейскую тему. Но в Библии не так много чернокожих, да и тогдашние блюстители порядка мало похожи на нынешних. На самом деле речь шла о гарлемском бунте. Впрочем, сейчас никто не бунтовал. Если и шло сражение, то за место перед объективов телекамеры. Белый оратор между тем вещал:

— … вовсе не метод бороться с несправедливостью. Мы, цветные, должны находиться в первых рядах защитников закона и порядка.

Камера быстро показала улюлюкающих людей, затем быстро переключилась на другие грузовики-платформы, на которых, по всей видимости, находились негритянские лидеры, а также белые, среди которых Могильщик и Гробовщик узнали главного инспектора полиции, комиссара, окружного прокурора, конгрессмена, чернокожего заместителя комиссара, а также капитана Брайса, начальника гарлемского полицейского участка. Лейтенанта Андерсона, своего непосредственного начальника, детективы не увидели. Зато на одной из платформ они заметили трех чернокожих, удивительно смахивавших на типических представителей расы из музея восковых фигур. Первый был негр с заячьей губой в голубом костюме с металлическим отливом. Второй — юноша с узким лицом и продолговатой головой, словно воплощавший собой негритянскую молодежь, не способную себя реализовать. Третий наоборот был красивый, хорошо одетый седовласый человек, символизировавший успех и процветание. Каждый из них показался детективам смутно знакомым, только они никак не могли припомнить, где они их встречали. Впрочем, детективам сейчас было не до воспоминаний.

— Странно, почему наш главный не кричит во всеуслышание о том, что преступление не окупается и все такое прочее? — удивился Гробовщик.

— Да уж, — согласился Могильщик. — Теперь не скоро у него будет такая большая аудитория.

— Похоже, нашего босса они оставили в лавке.

— Как всегда.

— Пойдем, позвоним ему.

— Лучше прямо поедем туда.

Когда они спускались вниз, Могильщик спросил:

— Где ты ее раскопал?

— На работе, где же еще!

— Ты что-то скрываешь.

— Конечно, я не все тебе рассказывал.

— Это я понимаю. Но в чем ее обвиняли?

— Несовершеннолетняя преступность…

— Господь с тобой, Эд, она достигла совершеннолетия, когда ты еще ходил в школу.

— Это было давно. Она пошла по кривой дорожке, а я помог ей выйти на прямой путь.

— Это я вижу, — хмыкнул Могильщик.

— А ты хочешь, чтобы она всю жизнь скребла полы? — запальчиво осведомился Гробовщик.

— Но она и так их скребет.

— Мало чем проститутка может заниматься после полуночи, — фыркнул Гробовщик.

— Я просто подумал, какую роль ты тут играешь…

— Да ну тебя, я просто вытащил ее из передряги, когда она была несовершеннолетней. Теперь она сама решает, как жить.

Они вышли на улицу, сильно смахивая на двух работяг, решивших сыграть роль сутенеров и очень недовольных поведением своих девочек.

— Надо успеть вернуться в участок, пока нас никто не уделал, — пробурчал Могильщик, залезая в машину и усаживаясь за руль.

— Просто не надо ехать туда, где бунтуют, — отозвался Гробовщик, усаживаясь рядом с партнером.

Они были в раздевалке, собираясь переодеться, когда в комнату вошел лейтенант Андерсон. Вид у него был самый испуганный.

— Можете ничего не говорить, — махнул рукой Могильщик. — Мы — последние из могикан.

— Присаживайтесь, джентльмены, — сказал Андерсон, улыбнувшись.

— Мы не поломали себе кости, — сказал Могильщик.

— Мы их просто потеряли, — подхватил Гробовщик.

— Ладно, джентльмены. Когда будете в состоянии, загляните ко мне в кабинет.

— Мы сейчас вполне готовы, — сказал Могильщик, — а Гробовщик уточнил:

— Готовы не в смысле умерли, а в смысле можем продолжать жить.

Детективы закончили перекладывать все необходимое для работы из карманов одолженных пиджаков в свои запасные костюмы и двинулись вслед за лейтенантом Андерсоном в кабинет капитана. Могильщик присел на край большого письменного стола, а Гробовщик отошел в темноту и оперся о стену так, словно поддерживал падающее здание.

Андерсон сидел за столом, и зеленый абажур лампы окрашивал его лицо в загадочно призрачный цвет.

— Ну давайте, выкладывайте, — сказал лейтенант. — А то по вашим ухмылкам я вижу: вы что-то такое узнали, о чем мы не подозреваем.

— Узнали, — сказал Могильщик.

— Только сами не понимаем, что это значит, — в тон ему добавил Гробовщик.

Короткий обмен репликами насчет проститутки настроил их мозги на общую волну так точно, что они читали мысли друг друга, словно свои собственные.

Но Андерсон привык к таким репликам.

— Шутки в сторону, — начал было он, но Гробовщик перебил:

— Мы не шутим.

— Тут ничего смешного нет, — ухмыльнулся Могильщик.

— Хорошо, хорошо. Как я понимаю, вы знаете инициатора беспорядков. Кто он?

— Одни называют его так, другие иначе, — сообщил Гробовщик.

— Одни называют его неуважением к закону, — продолжил Могильщик, — другие отсутствием возможностей, третьи библейским учением, четвертые грехами отцов. Кто-то называет его невежеством, кто-то нищетой, кто-то смутьянством. Мы с Эдом считаем, что его надо понять. Все мы его жертвы.

— Жертвы чего? — глупо спросил Андерсон.

— Жертвы вашего цвета кожи, — злобно крикнул Гробовщик, отчего его собственная пересаженная кожа неистово задергалась.

Андерсон побагровел.

— Этот-то сукин сын и куролесит, — сказал Могильщик. — Из-за него-то эти люди и бесчинствуют на улицах.

— Ладно, ладно, не будем о личностях, — забормотал Андерсон.

— Ничего тут личного нет, босс. Мы не имеем вас в виду, босс, — сказал Могильщик. — Просто цвет вашей кожи…

— Причем тут цвет…

— Вы же хотите, чтобы мы нашли зачинщика.

— Хорошо, — сказал Андерсон, вскидывая руки вверх. — Согласен, с вашим народом обходились несправедливо, не по правилам.

— Какие тут правила! Это же не карточная игра, а жизнь, — фыркнул Гробовщик.

— Дело в законе. Если он не накормит нас, так кто. же? — добавил Могильщик.

— Не будет закона, не будет порядка, — сказал Гробовщик.

— Вы что, устраиваете спектакль? — осведомился лейтенант Андерсон.

— Это не спектакль, — возразил Гробовщик. — По крайней мере, не мы его устраивали. Мы даем только факты.

— А один из фактов состоит в том, что первое, что делают цветные при беспорядках, это начинают грабить магазины, — сказал Могильщик. — И виной тут вовсе не отдельные подстрекатели. Это случалось всегда и везде.

— Кому же вы хотите предъявить обвинение в подстрекательстве к грабежам? — спросил лейтенанта Гробовщик.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Гарлемские детективы хорошо знали этого человека. Они посмотрели на него, а он глянул на них своими тусклыми старческими глазами. Никто не сказал ни слова. Все было ясно и так.

Джонас Литтл, он же Толстяк Литтл, приехал в Нью-Йорк из Колумбуса, штат Джорджия, тридцать лет назад, когда ему было двадцать девять. Тогда Гарлем был открытым местом. Белые гурьбой наполняли его — послушать веселый джаз из Нового Орлеана, поглядеть на беззаботных чернокожих, пляшущих смешные танцы. Чернокожие были только рады доставить удовольствие гостям. Сияя улыбками, они работали в домах белых, принимали от хозяев разные милости, в том числе и такие, которые приводили к появлению в черных семьях детей-полукровок. Гарлемцы довольствовались кишащими крысами трущобами, хлопчатобумажными платьями и комбинезонами, рагу из требухи и костей. Они жили в невежестве и надеялись на Иисуса Христа. Казалось, в Гарлеме Толстяк Литтл нашел свой второй дом. Он знал только такую жизнь. Он знал гарлемцев как свои пять пальцев, это были его братья и сестры.

Трудовую деятельность в Нью-Йорке он начал чистильщиком обуви у парикмахерской на станции метро «Таймс-сквер». Но его соседи по меблированным комнатам на 117-ой улице очень полюбил домашнюю колбасу, которую он делал для своей хозяйки, тетушки Синди Лу. Он доставал свиные обрезки от торговцев свининой с западных сороковых улиц (возле товарной железнодорожной станции). Они снабжали его свининой по субботам, прежде чем закрыться на уик-энд. Другие домовладельцы и владельцы закусочных прослышали про чудо-колбасу. Она была полна специй и прямо-таки таяла во рту. Его домохозяйка предоставила капитал, мясорубку, кухню и они основали фирму «Домашняя колбаса Синди Лу».

Они упаковывали колбасы в коричневые бумажные пакеты и продавали их ресторанчикам, магазинам и организаторам семейных обедов. Вскоре он прославился и стал разъезжать по Гарлему в лимузине с гербом в виде свиных голов на обеих передних дверцах. На его пальце красовался крупный бриллиант в массивной золотой оправе. Гарлемцы стали называть его Колбасный Король. Все это было задолго до бунтов, борьбы за гражданские права и движения «Власть черным». Человек в лимузине и с белой женщиной и так обладал достаточной властью. Впрочем, Толстяк Литтл не интересовался белыми женщинами. Он любил мальчиков.

Не было ничего удивительного в том, что он проявил интерес к подпольной лотерее. Когда был убит Голландец Шульц, то любой гарлемец, кто мог наскрести две монеты по двадцать пять центов, завел лотерейный бизнес. В отличие от большинства, Толстяк Литтл нс разорился, в основном потому что не переставал делать колбасу. Он расширил дело, взял в аренду угольно-дровяной склад в верхней части Парк авеню у железнодорожного моста. Когда тетушка Синди Лу скончалась, Толстяк Литтл стал единственным владельцем колбасной фабрики. Он выдержал дольше конкурентов, потому что сразу же договорился с Синдикатом и платил его представителям сорок процентов дохода, что позволило ему жить-поживать. Толстяк Литтл преуспел лучше своих самолюбивых собратьев потому что не питал никаких иллюзий на свой счет. Но Синдикат выжимал из него соки, и скоро Толстяк понял, что колбаса приносит ему больше прибыли, чем подпольная лотерея. Но Синдикат не хотел терять хорошего человека, который знал свое место и не создавал проблем, поэтому Литтла сделали главным в Гарлеме по торговле героином. Тогда-то он и женился на высокой шоколадной лесбиянке, работавшей хористкой в ресторане отеля «Рай». Она и теперь оставалась его супругой. Дел у него было немало: разбираться со своими мальчиками и девочками жены., руководить производством и продажей колбасы, а также распределением героина между гарлемскими сбытчиками. Последнее означало постоянный риск. Он еле-еле успел отделаться от месячной партии героина, отправив ее в мясорубки вместе с колбасным фаршем. Толстяк понимал, что его сердце вряд ли выдержит подобные приключения, и потому с горя он занялся торговлей ЛСД. Теперь он если что себе и позволял, то загул с очередным мальчиком с ЛСД на десерт.

Он держался как респектабельный, достопочтенный гражданин, но никогда не переступал порог полицейского участка без своего адвоката. Его адвокат Джеймс Каллендер, был бел, бодр и деловит. Он протянул лейтенанту предписание об освобождении из-под стражи. Толстяк сказал: «Пошли, Кэти», взял высокую шоколадную, пылкую, но невозмутимую секс-бомбу в мини-юбке за локоть и повел ее к выходу. Они вдвоем походили на Красавицу и Чудовище из сказки.

Детективы Гробовщик и Могильщик показали, что привезли покойного в центр, надеясь, что он поможет им отыскать преступника по кличке Детка Иисус. Но, как признал Могильщик, говоривший от имени их двоих, они не нашли, кого искали, а кроме того, понятия не имеют, почему их спутник был отправлен на тот свет. Они не имели информации о том, что их спутник и его убийца знают друг друга. Он отрицал факт знакомства, да и она ничем не выказала это, лишь мельком на него взглянув. Они нс заметили, как она вышла из клуба, потому что их внимание отвлекла женщина по имени миссис Кэтрин Литтл, исполнявшая стриптиз. Теперь-то ясно, что она сделала это, чтобы прикрыть выход своей подруги, но как это доказать? Они также затруднялись предположить, знала ли она о планах своей подруги или просто догадалась. Одно было ясно: Джон Бабсон умер, был зарезан женщиной по имени Патриция Боулз. Сейчас невозможно было сказать со всей определенностью: что это: умышленное убийство или самозащита. Приходилось ждать, пока самочувствие Патриции Боулз позволит полиции ее допросить.

С утра они побывали в суде, где дали необходимые показания, после чего они отправились в родной гарлемский участок. Лейтенант Андерсон сидел в кабинете капитана Брайса и просматривал утренние таблоиды. Там было сообщение о последнем убийстве равно как и заметка о Хендерсоне. Заголовок статьи гласил «Опасная ночь». В ней делались немалые упреки гарлемской полиции, весьма лениво расследовавшей убийство белого человека.

— Чтобы узнать, чем вы занимаетесь, мне приходится читать газеты, — сообщил им вместо приветствия лейтенант.

— Мы только и делаем, что теряем свидетелей, — признал Могильщик. — Мы невезучие, как забеременевшие проститутки. Сначала мы выходим на Лукаса Кови, который сдавал комнату, где был зарезал Хендерсон, но его освобождают из-под стражи, и теперь его ищи-свищи! У Джона Бабсона такая же кличка, что у того типа, которому Кови, по его признанию, сдавал комнату в подвале.

— Но его убили. Его зарезала лесбиянка, которая якшается с женой Толстяка Литтла, а это известный гарлемский рэкетир и сам извращенец. Никому из них мы даже не смеем сказать «доброе утро». А газеты поднимают вопль о том, что полиция «мышей не ловит». Мы сами в мышеловке.

— Для того мы и держим детективов, чтобы они расследовали, — напомнил Андерсон. — Если бы все сами признавались в совершенных преступлениях, то мы бы вполне обошлись одними тюремщиками.

— Ясно, босс. И потому у детективов есть лейтенанты, чтоб было кому разъяснять им, глупым, что делать.

— У вас разве нет стукачей? — осведомился Хендерсон.

— Стукачи — это из другой оперы.

— Тут все из другой оперы. Вы просто слишком давно работаете в Гарлеме. Тут преступления совершаются просто. Насилие и все тут. Если бы вы поработали в центре города, то убедились бы, что там все куда сложнее.

— Может быть, но от этого нам не легче. Нам надо понять, кто убил нашего малыша. Вернее, наших малышей. А для этого нам надо потолковать со свидетелями. Какие еще живы.

— Я начинаю подозревать, друзья, что вы ненавидите всех белых, — вдруг выпалил Андерсон.

Оба детектива замерли, словно прислушиваясь к звукам тихим, почти неразличимым, но предупреждающим об опасности и потому их необходимо расслышать. Они внимали Андерсону, жадно ловя каждое слово, что могло слететь с его уст.

Но он только грустно сказал:

— Очень на то похоже. Могу побиться об заклад.

— Только не ставьте слишком много денег, — предупредил Могильщик, на что Андерсон лишь покачал головой.

— Тогда почему нам нельзя потолковать с Кови, не унимался Могильщик. — Нравится ему или нет, но мы бы показали ему покойника.

— Вы уже с ним потолковали, в этом-то вся беда.

— Черт! Он же после этого не ослеп. Так что он в состоянии увидеть труп. Он должен на него посмотреть.

— Ему показали снимки убитого, сделанные полицейским фотографом, и он сказал, что никогда до этого его не видел.

— Тогда пусть из «убийств» нам пришлют снимки Бабсона. А мы покажем их Кови, где бы он там ни прятался.

— Нет, это не ваше дело. Пусть этим занимается отдел по расследованию убийств.

— Вы же знаете: если мы очень захотим, то сами отыщем Кови. Он где-то в Гарлеме.

— Я же сказал вам: оставьте его в покое.

— Ладно, тогда мы поработаем над Толстяком Литтлом. Убийца Бабсона была с его женой в «Файв спот».

— И от Литтла с женой тоже отстаньте. Из того, что вы мне рассказали, вовсе не следует, что она причастна к убийству и ничего о нем не знала. Ну а Литтл занимает достаточно высокое положение в Гарлеме, слишком высокое.

— Мы знаем.

— В таком случае, вы, наверное, знаете, что он один из главных спонсоров выборных кампаний в конгресс?

— Отлично, тогда предоставьте нам двухнедельный отпуск, мы поедем половить рыбку.

Когда убийства так и не раскрыты? Вы шутите?

— Босс, мы не можем работать в лайковых перчатках. Нас вяжут по рукам и ногам на каждом шагу.

— Вы должны сделать все, что в ваших силах.

— Вы говорите, как конгрессмен, босс.

— Не поднимайте волну и мотайте все себе на ус.

— Между нами, девочками, босс, у нас возникает ощущение, что никто не заинтересован в том, чтобы убийца Хендерсон предстал перед судом, потому как может всплыть гомосексуальный междурасовый скандал, который никому не нужен.

Андерсон порозовел.

— Пусть летят щепки, коль скоро надо рубить лес, пробормотал он.

Ни лице Могильщика отразилось презрение, а Гробовщик смущенно отвел взгляд. Бедняга босс! Сколько всего ему приходится терпеть от его собратьев по расе.

— Мы вас поняли, босс, — сказал Могильщик.

На этом они и расстались.

На следующее утро детективы отправились в суд, где в отсутствие Патриции Боулз было принято решение о передаче ее в ведение большого жюри и освобождении под залог в пять тысяч долларов. В участке они появились только в девять вечера. Их встретил лейтенант Андерсон.

— Пока вы спали, дело закрыли. Все ваши неприятности позади.

— Как это так?

— Сегодня часов в десять появился Лукас Кови со своим адвокатом, и заявил, что прочитал в газетах об убийстве человека по имени Джон Бабсон. Он изъявил желание взглянуть на покойника и понять, тот ли это Джон Бабсон, который снимал у него комнату, где, похоже, был убит Хендерсон. Джон Бабсон был известен также как Детка Иисус и имел обыкновение приглашать в эту комнату белых мужчин. Капитан, отдел по расследованию убийств и прочие имеющие к делу отношение, убежден, что именно он и убил Хендерсона. Они вполне этим удовлетворены.

— Удовлетворены? Обрадованы?

— Но дело же тем самым закрывается.

— Если вы удовлетворены, то кому прикажете заявить протест? Женщина, надо полагать, убила его в порядке самообороны?

— На этот счет у нас нет никаких сведений. Но ее освободили под залог в пять тысяч долларов, предложенных Толстяком Литтлом. Из тюремной палаты больницы Бельвю ее перевели в частные апартаменты за сорок восемь долларов в день.

— Это кое-что значит.

Единственной ложкой дегтя стало появление в семь часов человека по имени Деннис Холман. Он сообщил, что является хозяином квартиры Джона Бабсона в Гамильток-террас и Джон Бабсон не мог никого убить, потому что провел дома весь вечер и он, Деннис Холман, может поручиться за каждую минуту.

— Еще бы.

— Ни капитан, ни «ребята из убийств», ни прочие заинтересованные лица не пришли от этого в восторг.

— Все небось мечтали, чтобы он взял и растворился, — хмыкнул Гробовщик.

— Что-то вроде того. Но он был очень убедителен. Сказал, что Джон Бабсон был ему как брат. Сказал, что снимал у него комнату три года и что он содержал его жену и ребенка.

Погодите, погодите. Кто чью жену содержал?

— Жена и ребенка Джона Бабсона.

— Он сам был хорошей женушкой.

— Может быть.

— Не может, а точно.

— А Деннис Холман их содержал.

Если все это так, то что-то не верится, что Деннис Холман мог позволить Джону Бабсону крутить задом перед белыми мужиками.

Капитан и «убийства» другого мнения. Хотите с ним переговорить?

— Почему бы нет?

Детективы спустились вниз, забрали Холмана из камеры и отвели в Стукачиное гнездо, звуконепроницаемую комнату без окон, с привинченной к полу табуреткой, на которую были направлены мощные лампы. Там полагалось сидеть допрашиваемым. Деннис уже побывал здесь — его трясли люди Брайса — и был вовсе не счастлив опять вернуться. Это был крупный рыхлый человек в промокшей от пота белой рубашке с закатанными рукавами и черных брюках, сползавших с весьма заметного брюшка. У него было круглое детское лицо, гладкая черная кожа, и большие, чуть выпученные глаза. Его нельзя было назвать уродом, он просто выглядел необычно, словно принадлежал к типу человекомедуз. Рядом с ним не было заступника — белого адвоката, и с ним уже обошлись неласково. Гробовщик и Могильщик тоже не собирались с ним церемониться. Они включили лампы, и в ярком свете Холман превратился в тень, в дым.

— Это необязательно, — выдавил из себя он. — Я буду говорить.

Он работал шофером у очень состоятельного белого, который в основном находился за границей, так что работы у него было немного. Ежедневно, часов в пять, после того, как Джон уходил на работу, Холман посещал шикарную квартиру своего босса на Пятой авеню удостовериться, что ее не ограбили. Но большую часть времени он проводил у себя, он человек домашний. Домом служила четырехкомнатная квартира на углу Гамильтон-террас и 142-й улицы. Джон Бабсон снимал одну комнату и столовался с ним, когда не ел на работе. Он, Деннис, сам готовил и убирал, а также выносил мусор. Джон терпеть не мог никакой работы по дому — ему хватало всего этого в закусочной.

— Для него это было слишком низко?

— Нет, он вообще-то хороший мальчик, очень симпатичный. Просто немного ленивый.

— Но вы ладили?

— Да, мы очень хорошо ладили. Мы никогда не ссорились.

— Он был женат?

— Да, у него была жена и маленькая дочка. Но зря он женился на этой женщине.

— И вообще зря женился?

— Но особенно на этой женщине. Она дрянь. Самая обыкновенная шлюха.

— Ребенок его?

— Она утверждает, что его. Он на это вполне способен, если вас это интересует. Он мужчина как мужчина.

— Точно?

— Ну, по крайней мере, в этом смысле, да.

— Сколько ей лет?

— Кому?

— Его дочке.

— Вроде бы три с половиной годика.

— Сколько он у тебя прожил?

— Года четыре.

— Значит, он ушел от жены еще до рождения дочери?

— Да, он переехал ко мне.

— Стало быть, ты его увел от жены?

— Ничего подобного. Он сам от нее ушел.

— Но она знала про вас?

— Знала с самого начала. И ничего не имела против. Она была готова принять его, если бы он захотел вернуться, или согласилась бы делить его со мной, если бы он стал настаивать.

— Ей было, выходит, все равно?

— Что вы хотите от женщин? — фыркнул Холман. — Они на все способны.

— Ладно, давай вернемся к тому дню, когда погиб Хендерсон.

— Хендерсон?

— Ну, тот белый.

— А, я читал…

— Это нас не интересует…

— Ну, Джон ушел на работу в четыре. Он обычно работает с четырех до двенадцати.

— Значит, он опоздал?

— Это не важно. В четыре часа там работы мало.

— Как он добирался до работы?

— Обычно ходил пешком. Это не далеко.

— А ты оставался дома?

— Нет, я отправлялся в центр, проверял квартиру босса, покупал что-нибудь на ужин. Джон старался не есть это барахло у себя в закусочной.

— Нежный желудок, да? — хмыкнул Гробовщик.

— Даже не знаю, — пожал плечами Деннис. — Просто я обычно к его возвращению готовил ужин. Тогда я сделал крабы — их мне дал один шофер с Лонг-Айленда, а также блюдо из вареной кукурузы, это очень популярно у нас в Вест-Индии и окру… — я приучил Джона к окре… Детективы насторожились.

— Ты из Вест-Индии? — быстро осведомился Могильщик.

— Да, я родился в горах над Кингстоном.

— Ты знаешь многих выходцев оттуда?

— Я? Нет, а зачем они мне?

— А откуда Джон?

— Из Алабамы.

— Ты разбираешься в вудуизме?

— Только не говорите, что это все ерунда. Это вещь серьезная.

— Верю, — отозвался Могильщик.

— Почему она его убила? — спросил Гробовщик.

— Я и сам пытаюсь это понять, — отозвался Деннис. — И Господь свидетель, ничего не могу придумать. Он был совершенно безобидным человеком. Он был как ребенок. Ни о ком плохо не думал. Ему нравилось доставлять другим удовольствие.

— Это точно.

— Он в жизни бы не напал ни на женщину, ни на кого-то, одевающегося как женщина.

— Но он вроде бы терпеть не мог женщин?

— Мне кажется, тут произошла какая-то ошибка, — сказал Деннис. — Либо она приняла его за кого-то другого, либо не так поняла его намерения.

— Какие там намерения! Он просто шел по улице.

— Господи, но что же тогда случилось?! — воскликнул Деннис. — Я просто ума не приложу.

— Они что-то не поделили.

— Он бы не стал с ней воевать. Он бы повернулся и убежал.

— Возможно, но это ему не удалось.

— Да, когда я увидел его в морге, то понял, что она напала на него сзади и ударила ножом так, что он уже не мог толком сопротивляться.

Внезапно он обхватил лицо руками, и его грузное рыхлое тело затряслось в сухих рыданиях.

— Она просто чудовище! — воскликнул он и слезы покатились у него между пальцев. — Бездушное чудовище! Хуже, чем гремучая змея! Самая настоящая мерзавка! Почему вы не заставите ее говорить. Избейте ее! Растопчите!

Впервые в жизни детективы были сбиты с толку проявлением эмоций допрашиваемого в Стукачином гнезде. Гробовщик даже чуть попятился от Денниса, словно от какого-то противного червяка. Могильщик машинально убавил свет, но на его шее набухли вены от бессильной злобы.

— Мы не можем до нее добраться. Ее выгораживает Толстяк Литтл.

— Толстяк Литтл?

— Ну да.

— Зачем ему это надо?

— Черт его знает.

— …с ним, — буркнул Гробовщик. — Лучше поговорим о тебе. Как ты узнал, что его убили? Кто-то позвонил?

— Прочитал в утреннем выпуске «Ньюз»… Часов в пять утра. Когда Джон не вернулся, я сходил к его бару. Мне сказали, что его забрали вы, полиция. Вас там хорошо знают. Я решил, что вы отвезли его в участок. Я двинул туда, навел справки у дежурного, но вас там никто не видел. Тогда я отправился обратно в бар, но и там вас не оказалось, потому как вы отбыли оттуда. Я не мог вообразить, что вам от него понадобилось, но решил, что раз он с вами, то с ним ничего не произойдет.

— Зачем, по-твоему, он мог нам понадобиться?

— Ну, я думал, вы проверяете…

— Что?

— Я и сам не знал.

— Ладно, что потом?

— Потом я отправился к театру «Аполлон», побывал в магазине грампластинок и разных других местах в том же районе.

— Места, где пасутся педрилы.

— Если угодно, гложете называть их так. Короче вас там никто не видел, и я отправился домой. Ждал, ждал, но уже на рассвете вдруг подумал, не случилось ли с Джоном чего-нибудь такого — может, попал под автомобиль… Короче я отправился сюда.

— У тебя разве нет телефона?

— Он не работает.

— Ладно, что было потом?

— Я купил утренний выпуск «Ньюз» на станции метро на Восьмой авеню. Там-то в колонке самых последних новостей и увидел сообщение об убийстве Джона Бабсона. После чего я что-то делал, но что именно, не могу припомнить. Я запаниковал. Помню только, как колотил в дверь квартиры на Сент-Николас-плейс, где живет жена Джона и как ее злюка-хозяйка сообщила через дверь, что ее нет дома. Сам не знаю, зачем я туда пошел. Наверное, хотел, чтобы она опознала покойника — ведь официально он были по-прежнему женаты.

— Тебя удивило, что в такое время ее нет дома?

— Ничуть не удивило. Меня больше удивило бы, если бы она оказалась дома. Когда живешь в одной комнате с ребенком, трудно принимать клиентов.

— Почему же ты сам не поехал на опознание?

— Я не мог заставить себя взглянуть на мертвого Джона. А ей, я знал, все равно — если не считать того, что она получала от нас деньги.

— Но ты знал, что покойника все равно кто-то должен опознать?

— Не в том дело… Я просто хотел удостовериться.

— Затем днем, на углу 145-й и Восьмой, он купил еще одну газету и, стоя на перекрестке — опять-таки он не помнил, как именно там оказался, — он прочитал, что тело Джона было опознано техником-смотрителем из Гарлема по имени Лукас Кови. Этот Кови заявил, что Джона он знал также по кличке Детка Иисус и что он сдавал ему комнату, в которой два, нет три дня назад, был убит белый человек.

— А ты, значит, знал имя.

— Какое имя?

— Лукас Кови.

— Я не знал этого человека и впервые узнал имя Кови из газет.

— Ты звал Джона Детка Иисус?

— Никогда. И я никогда не слышал, чтобы кто-то его так звал. Никогда не слышал ни о Лукасе Кови, ни о Детке Иисусе, ни о комнате. Да и об этой Пат Боулз, что убила его, тоже слышу впервые. Джон никогда про нее мне не говорил. Наверное, он вообще с ней не был знаком. Просто она его с кем-то перепутала. Его убили по ошибке. Она приняла его за кого-то другого. Ну, а когда Лукас Кови заявил, что сдавал Джону комнату, где и был убит этот белый, я понял, что тут имеет место еще одна ошибка. Или же Кови просто врет. Я стоял на тротуаре под палящим солнцем и ка какой-то момент отключился. Да, жизнь наша жутко непрочная, так легко ее потерять из-за чьей-то оплошности. Ну, а когда вышла неприятность, с этим белым, Джон был дома, в постели.

— Ты готов подтвердить это под присягой?

— Под присягой? Да я присягну на кипе Библий в девять футов высотой. Тут все ясно: он никого не мог убить той ночью, кроме, разве что, меня. Я могу рассказать, где. он был и что делал по минутам. Он был рядом со мной всю ночь.

— В постели?

— Да, мы провели ночь в одной постели.

— Значит, вы любовники?

— Да, да, да! Если вы так хотите это знать, то пожалуйста — мы были любовниками. Любовниками, мужем и женой, как вам угодно!

— Его жена об этом знала?

— Айрин? Ну конечно. Она кстати, могла бы развеять все подозрения насчет того, что Джон имел кличку Детка Иисус и убил этого белого. В тот вечер она зашла к нам в дом. Мы были в постели. Она села на краешек кровати и сказала, что хотела бы посмотреть, как мы занимаемся любовью.

— А вы что?

— Нет, мы не такие… Я сказал, что если ей так хочется полюбоваться на это зрелище, пусть поставит зеркало, когда у нее появится мужчина.

— Ты нашел ее?

— В каком смысле?

— Нашел сегодня?

— Нет, ее не было дома, когда я заходил. Ее квартирная хозяйка присматривает за девочкой. Поэтому мне пришлось самому ехать опознавать Джона. Тогда-то я и убедился, что убийство случилось по ошибке. Уж больно он был порезан. Он был страшно изранен со спины — он не мог спастись бегством. Он был обречен. Подтвердить, что случилось может лишь… В общем, вам надо поговорить с этой женщиной, что его зарезала.

— Мы не можем до нее добраться.

— Это вы говорили. Значит, вы не можете допросить ее. А я с великим трудом добился в морге разрешения взглянуть на тело, хотя я… его единственный друг. Вот что бывает, когда ты беден. Полиция не поверила ни единому моему слову. Они притащили меня сюда и с тех пор держали в одиночной камере. Но я могу доказать, что все до единого слова — правда.

— Как?

— Ну, с помощью его жены. Если она даст показания. Ей они обязаны поверить. Официально она по-прежнему его жена. И опять-таки официально она имеет право затребовать его тело, хотя за похороны и все прочее заплачу, конечно, я.

— А как насчет твоей собственный жены? Как она относится к твоим любовным похождениям? У вас есть жена?

— Жена? Я оставил ее давно. От нее никакого толку не было… А вот жена Джона может помочь.

— Ладно, попробуем разыскать жену Джона, — сказал Могильщик, записывая адрес Айрин Бабсон на Сент-Николс-плейс. И еще нам надо, чтобы ты встретился с Лукасом Кови.

— Пожалуйста. Я поеду с вами.

— Нет, ты останешься здесь, а мы приведем его сюда.

— Я тоже хочу поехать.

— Нет, здесь тебе будет спокойнее. Мы не хотели бы потерять и тебя — по ошибке.

ИНТЕРЛЮДИЯ

На двери было выведено темной краской слово «ЛЮБОВЬ».

В комнате пахло порохом.

На ковре под прямым углом к кровати, откуда оно свалилось, лежало тело.

— Опоздали, — сказал Могильщик.

Этого они никак не ожидали. Они были обескуражены.

— Из револьвера с любовью, — буркнул Гробовщик.

Лукас Кови покинул этот мир. Причем отнюдь нс по

собственному желанию. Кто-то прижал револьвер малого калибра к его левому виску и нажал на спуск. Тут мог сработать именно револьвер. Автоматический пистолет может и не выстрелить, если дуло прижать к телу в упор. Когда Кови рухнул на пол, убийца наклонился и выстрелил вторично в затылок, но уже с некоторого расстояния, слегка опалив волосы жертвы.

В комнате работал телевизор. Сладкий голосок расхваливал колготки, которые никогда не растягиваются. Гробовщик подошел к нему и выключил. Могильщик выдвинул ящик ночного столика и увидел кольт 45-го калибра.

— Так и не смог до него добраться, — заметил он.

— Он был захвачен врасплох, — сказал Гробовщик. — Похоже, кто-то, кого он хорошо знал, приставил револьвер к его виску, заглянул в глаза и прострелил башку.

— Судя по всему, так оно и есть, — кивнул Могильщик. — Он решил, что с ним шутят.

— То же самое думало большинство из безвременно погибших в этом мире.

ИНТЕРЛЮДИЯ

А затем маленький мальчик-сирота задал вопрос, не дававший покоя им всем:

— Почему? Почему? Почему?

— Это был Господь во мне, — торжественно отвечал он.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Если не считать происшествия с белым сексуальным извращенцем, случившегося при активном участии уличной шайки «Крутые мусульмане» и цветных девиц-подростков, среди которых была и его собственная дочь Лакомка, Гробовщик не соприкасался с подростковой преступностью. Те сопляки, с которыми они время от времени сталкивались, были самыми обыкновенными хулиганами, какие есть у всех наций и рас. Но вот новое поколение цветной молодежи с принципами и повадками космического века были для них неизвестной величиной «икс».

С одной стороны они бунтовали, бросали вызов белой полиции, а с другой — сочиняли такие стихи и прозу, что могли озадачить любого гарвардского интеллектуала. Все это нельзя было объяснить бедностью, отсутствием перспектив, дискриминацией, с одной стороны, и гениальностью с другой. Гении подчас были выходцами из трущоб, где таланту трудно разгуляться, а погромщики, напротив, из вполне зажиточных и благополучных семей. Все они — хорошие и плохие, умные и глупые, агрессивные и послушные, были частью забродившей массы на дрожжах расовой однородности. Они все были в оппозиции. Так что было бы бессмысленно искать кого-то одного, виновного в сложившейся ситуации. Такого человека не было и быть не могло.

Гробовщик поделился своими размышлениями с Могильщиком, когда они ехали на работу.

— Что нашло на этих молодых людей, пока мы гонялись за хулиганами и бандитами, которые годятся им в отцы?

— Пойми, Эд, слишком много воды утекло с тех пор, как мы сами были подростками. Эти мальчишки родились после того, как закончилась война против одного из видов расизма, война за четыре свободы.

— А мы с тобой родились после того, как наши папаши отвоевались за торжество демократии. Только вся разница между ними и нами состоит в том, что когда мы повоевали против нацизма в рядах армии, где черным полагалось свое место, мы уже не верили во всю эту словесную чушь. Мы оказались поумнее. Мы выросли в годы депрессии, а потом пошли воевать под командой одних лицемеров против других лицемеров. Мы тогда уже твердо знали: все белые — лжецы. Может, наши родители и наши дети и поддаются на удочку белых, но нас не проведешь: разница между местными расистами и заморскими расистами заключается только в том, что у одних есть негры, & у других нет. Наши расисты победили и получили право талдычить сколько душе угодно, что они обязательно сделают нас равными — когда мы к этому будем готовы.

— Пусть говорят, что хотят. Они ведь убеждены, что сделать нас равными белым куда труднее, чем дать нам свободу.

— Может, они и правы, Эд. Может, на этот раз они не так уж и врут. Да нет, они и теперь нагло лгут. Это абсолютно точно!

— Может и так. Ведь что спасает наше поколение — мы их словам не верим. А те, что помоложе, верят, верят, а потом начинают бунтовать.

Лейтенант Андерсон сразу же смекнул, что сегодня его лучшие сыщики не в самом дружелюбном настроении, а потому он поскорее услал их к книжному магазину посмотреть, как там ведут себя черные мусульмане.

— Почему именно черные мусульмане? — осведомился Могильщик.

— Если кто-то начнет какать на улицах, вы, белые, сразу заподозрите черных мусульман, — проскрежетал Гробовщик.

— Боже праведный! — воскликнул Андерсон. — Когда-то вы были сыщики как сыщики, а теперь стали расистами.

— Все дело в задании. Зря вы нам такое поручаете. Кому-кому, а вам должно быть известно: мы не любим церемониться. Мы люди крутые. Если мы увидим, что кто-то агитирует этих юнцов и мы узнаем, кто он, и он попадет нам в руки, то живым ему не уйти.

— Этого мы не можем допустить.

— Вот видите: этого вы не можете допустить!

— Ограничьтесь наблюдением, — приказал Андерсон.

Этот книжный магазин специализировался на литературе черных всех времен и стран. Он выполнял примерно те же функции, что черная магия, черный джаз и черный национализм. Магазин держала черная супружеская пара, которой помогали другие чернокожие, и, помимо продажи книг черных авторов черным читателям, магазин этот являлся штаб-квартирой всех черных националистических движений Гарлема.

Магазин был весь завален книгами. Когда детективы вошли в него с центрального входа — с Седьмой авеню, то увидели книги по стенам, книги на полках в центре зала. Только не потолке не было книг.

— Если бы я прочитал эти книги, я бы не стал полицейским, — пробормотал Гробовщик.

— Уж это точно, — загадочно отозвался Могильщик.

Их встретил невысокий коренастый хозяин, мистер Грейс:

— Что привело представителей закона в наше мирное местечко? — поинтересовался он. — Кто вам понадобился?

— Не вы, мистер Грейс, — отозвался Могильщик. — С точки зрения властей, вы самый законопослушный человек в Гарлеме.

— Знакомства в высших сферах — великая вещь, пробурчал себе под нос Гробовщик.

— Да, меня знают, — произнес мистер Г рейс, услышав слова Гробовщика. — Что правда, то правда. Детективы не поняли, что это — подтверждение реплики Эда или угроза.

— Мы надеемся на вашу помощь — мы бы хотели поговорить с Майклом Иксом, священником гарлемской мечети, — сказал Гробовщик.

— Почему же вы не направились в мечеть? спросил мистер Грейс.

— Вы же знаете, как они относятся к полиции, — пояснил Могильщик. — А мы не собираемся подогревать страсти. Наша задача, напротив, — их охлаждать.

— Даже не знаю, смогу ли я вам помочь, вздохнул мистер Грейс. — Последний раз я говорил с Майклом Иксом неделю назад. По его словам, он решил на недельку исчезнуть: ЦРУ что-то стало вынюхивать вокруг да около. Но с вами он, возможно, согласится встретиться. А что вам от него надо?

— Мы бы хотели знать: не известно ли ему, кто раздувает все эти нынешние страсти? Наш босс считает, что все это дело рук одного человека, и ему кажется, что Майкл Икс может сказать, кто это такой.

— Сильно сомневаюсь, что Майкл в курсе, — отозвался мистер Грейс. — На него вообще любят вешать всех собак. Что бы ни происходило в Гарлеме, всегда винят его.

— Именно это я и сказал боссу, — буркнул Гробовщик.

Мистер Грейс погрузился в раздумья, затем сказал:

— Я понимаю, что вы-то в это не верите. Вы слишком давно и хорошо знаете Гарлем, чтобы приписывать все выходки против белых деятельности черных мусульман. Но я, право, не знаю, где Майкл сейчас.

Детективы отлично знали, что мистер Грейс находится в постоянном контакте с Майклом Иксом, где бы тот ни находился, и что он был глазами и ушами того. Но они понимали, что силой тут ничего не добьешься. Они, конечно, могли отправиться в мечеть сами, вломиться в нее, но все равно найти Майкла Икса им вряд ли удалось бы. Такое самоуправство сошло бы им с рук по одной простой причине: в полицейских кругах черные мусульмане расположением не пользовались. Тем более Гробовщику с Могильщиком не хотелось играть на этом, и потому оставалось лишь просить о содействии мистера Грейса.

Если он придет сюда, мы здесь и поговорим, — пообещал Могильщик. — А если вы нам не доверяете, то мы отдадим вам наше оружие на время переговоров.

— И можете позвать каких угодно свидетелей, — добавил Гробовщик. — Пусть все говорят, что сочтут нужным.

— Нам нужно лишь одно: показания Майкла Икса, которые мы могли бы предъявить боссу, — пояснил Могильщик. — уповая на тщеславие Майкла Икса, — мы-то не верим всей этой ерунде, но Майкл Икс сможет убедить нашего босса куда лучше, чем любой из нас.

Мистер Грейс знал, что Майкл Икс вряд ли упустит шанс передать свою точку зрения полиции через двух чернокожих детективов, которым вполне можно доверять, поэтому он сказал:

— Ну что ж, попробую его разыскать, а вы проходите.

Детективы прошли за ним в комнату в задней части магазина, служившую ему кабинетом. В центре стоял большой письменный стол, заваленный книгами. Вокруг высились стопки книг и коробки, содержимое которых им не удалось угадать. Алюминиевые кассеты с кинопленкой виднелись среди предметов, которые могли бы использовать в своей деятельности африканские шаманы или носить африканские воины: кости, перья, причудливые головные уборы, одежда, маски, скипетры, копья, щиты, картонки каких-то рукописей на чужом языке, чучела змей, камни, браслеты всех видов, цепи и кандалы, использовавшиеся работорговцами. Стены были увешаны фотографиями с автографами практически всех знаменитых цветных людей из мира искусства, театра, политики — из Соединенных Штатов и других стран, а также неподписанные фотографии и портреты всех чернокожих, имевших отношение к движению аболиционизма[6], а также разных африканских вождей, осуждавших работорговлю или, напротив, сказочно на ней разбогатевших. В этой комнате легко было поверить в Мир Черных, и черный расизм казался чем-то вполне нормальным.

Потолок был из матового стекла с витражами, но в полутьме их было трудно разглядеть. Комната, судя по всему, переходила в крытый двор, соединяясь с ним потайной дверью. Детективы вычислили это, сидя на пухлых креслах с прямыми спинками, представлявшими какой-то африканской антиквариат, и слушая, как мистер Грейс умышленно набирал один неправильный номер за другим, наивно полагая, что может их тем самым ввести в заблуждение.

Когда прошло время, необходимое, по мысли хозяина, для придания спектаклю правдоподобия, они услышали, как Грейс сказал:

— Майкл, я тебя ищу повсюду. С тобой очень хотят поговорить детективы Могильщик и Гробовщик. Они у меня… Их босс полагает, что все эти беспорядки устроил кто-то один, и было бы неплохо, если бы ты сделал по этому поводу заявление. Они говорят, что не верят в то, что ты или черные мусульмане имеют к этому какое-то касательство, но им надо предъявить шефу хоть какие-то доказательства. — Мистер Грейс кивнул и сказал детективам. Майкл Икс может быть здесь через полчаса.

— Мы подождем, — сказал Могильщик.

Мистер Грейс передал его слова абоненту и повесил трубку. Затем он начал демонстрировать гостям разные диковинки, связанные с работорговлей: объявления, картинки кораблей с рабами в трюмах и невольничьих аукционов, железный брусок, служивший валютой при купле-продаже рабов, африканский бич из шкуры носорога, которым пользовались надсмотрщики, перегоняя караван рабов к побережью, серебряное клеймо, плетку-девятихвостку, которой пороли невольников на корабле, щипцы для вырывания зубов, назначение которых, впрочем, осталось невыясненным.

— Мы сами знаем, что наши предки — рабы, — резко сказал Гробовщик. — Что, собственно, вы хотите нам доказать?

— Будьте свободны, раз у вас есть возможность, — загадочно отозвался мистер Грейс.

Майкл Икс был высоким худым человеком с коричневой кожей, с узким и умным лицом. Из-за очков без оправы зорко смотрели маленькие глазки, не пропуская ничего. У него был вид младшего брата Билли Холлидея. Мистер Грейс встал и предложил ему стул у стола.

— Если хочешь, я могу остаться, — сказал мистер Грейс. — И Мэри Луизу тоже могу позвать.

Мэри Луиза была его жена, в ведении которой и находился магазин.

— Как хочешь, — ответил Майкл Икс. Он чувствовал себя хозяином положения.

Мистер Грейс тихо примостился на еще одном старинном стуле, предоставив гостю распоряжаться.

— Насколько я понимаю, ваше начальство считает, что за всеми беспорядками стоит один человек? — обратился Майкл Икс к детективам.

— В общем-то да, — отозвался Могильщик. Он с Гробовщиком не надеялся на богатый улов. Они лишь выполняли приказ.

— Есть такой мистер Биг[7], — отозвался Майкл Икс.

Он ведает наркотиками, взятками, проституцией, а также числовой лотерей для Синдиката.

— Это мистер Сэм? — спросил Могильщик, подаваясь вперед.

За очками их собеседника сверкнули глаза. На лице появилось подобие улыбки. Впрочем, тут легко было ошибиться.

— Вы шутите? Разве вы не знаете, что Сэм — это так, для отвода глаз?

— Кто же тогда? — не отставал Могильщик.

— Спросите вашего босса, раз вас это так интересует.

— Он-то знает, — сказал Майкл Икс и замолчал.

— Очень многие уверены, что за этими волнениями стоят черные мусульмане, — сказал Гробовщик.

Майкл Икс снова улыбнулся, показав белые ровные зубы.

— Они все белые: мистер Биг, Синдикат, газетчики. Работодатели, домовладельцы. Полиция. Я не о вас лично, вы люди маленькие… Правительство… Мы не расисты, просто мы не верим белым. А вы?

Детективы промолчали.

Майкл Икс снял свои сверкающие очки. Без них он казался очень молодым и очень уязвимым. Он поглядел на детективов не без вызова.

Дело в том, что большинство из нас не умеет делать того, чего ожидают от американского негра: мы не танцуем, не поем, не играем на- музыкальных инструментах. Мы не умеем быть любезными и услужливыми. Мы просто не знаем, как это делается. Этого-то белые не могут понять, есть негры, которые не способны ублажать белого. Собственно, усмехнулся он, — кое-кто не смеет улыбнуться, потому что у него плохие зубы и нет денег на дантиста, или плохо пахнет изо рта.

Детективы не собирались дискутировать с Майклом Иксом, им лишь хотелось узнать, кто же такой мистер Биг, но он всякий раз отвечал с улыбкой:

— Спросите вашего босса. Он знает.

— Будете говорить в таком духе, проживете недолго, — заметил Могильщик.

Майкл Икс снова надел сияющие очки и иронически спросил:

— А что, кто-то собирается меня убить?

— Людей убивали и за меньшее, — буркнул Могильщик.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Слепой очень не хотел, чтобы его считали слепым. Он не пользовался ни тросточкой, ни собакой-поводырем, и тот, кто порывался перевести его через улицу, в награду получал оскорбления. К счастью, он сохранил некоторые воспоминания с тех времен, когда еще видел, и они ему помогали. Он пытался вести себя, как нормальный человек, и это стало причиной всех бед. Ослепнув, он сделался суровым и молчаливым. Его кожа напоминала коричневую оберточную бумагу. Нечесанные волосы с рыжиной, как с подпалинами. Незрячие немигающие глаза с красными ободками смотрели по-змеиному, что в сочетании с молчаливостью производило пугающее впечатление.

Он не обладал крепким телосложением, и если бы не этот жутковатый взгляд, то выглядел бы куда более беззащитно. Он был высок и нескладен. Казалось, ему не раздавить и клопа. На нем был запачканный легкий пиджак с порванным правым рукавом, грязная белая нейлоновая рубашка, мятые коричневые брюки, стоптанные, давно не чищенные армейские ботинки. Денег у него было кот наплакал, но все же он неизменно выкраивал средства, чтобы играть в кости. Когда он выигрывал, то лихо повышал ставки. Впрочем, выигрывал он очень редко.

В настоящий момент он как раз играл в кости в «Клубе для джентльменов» на третьем этаже дома без лифта на углу 135-й улицы и Ленокс-авеню. Клуб принадлежал человеку по кличке Четыре-Четыре.

Раньше это было кухней квартиры без горячей воды, которую позже Четыре-Четыре переоборудовал в «спортивный клуб». В кухне еще сохранилась раковина, где проигравшие могли умыть руки, но газовая плита была убрана, и на ее месте стоял бильярдный стол, на котором и прыгали кости. В «клубе» было жарко, как в духовке. Черные собратья сгрудились вокруг стола и, обливаясь потом, следили за пляской кубиков мутными, покрасневшими, но зоркими глазами. Им было не до смеха. Дело принимало серьезный оборот. Они ставили свои кровные.

Слепой стоял во главе стола, там, где прежде всем заправлял еврей Аби. Он выигрывал раз за разом, пока один черный мусульманин не перерезал ему глотку, потому что тот не принял ставку в один никель. Слепой бросил на стол последние деньги и с вызовом произнес:

— Четыре к одному на одиннадцать.

Может, еврей Аби и принял бы ставку, но черные собратья — люди суеверные и они опасаются, что слепому может выпасть что угодно и когда угодно, если он только этого пожелает.

Наконец кто-то, стоявший сзади, вынул десятку, и игра пошла. Метавший раньше вложил кости в правую ладонь слепого. Кости утонули в его руке, словно яйцо в скорлупе. Он потряс их, пробормотал: «Кости, миленькие!» и выпустил их в зеленый загон. Он услышал, как кости одна за другой стукнулись о борт стола, и затем главный воскликнул:

— Пять и четыре, стало быть, девять. Еще один бросок, мистер Игрок. Еще одна попытка.

Слепой снова поймал брошенные ему кости, потом обвел незрячим взглядом лица столпившихся у стола игроков, как бы попеременно всматриваясь в каждого из них. Затем он сказал с вызовом в голосе:

— Четыре к одному, я сейчас наберу не меньше.

Возможно, еврей Аби и принял бы пари, но слепой прекрасно понимал, что никто из его черных собратьев не пойдет на такой риск. Он, собственно, и предложил-то это исключительно из духа противоречия. Мерзавцы, сволочи, думал он, только и ждут, чтобы его обжулить. Но ничего, это им дорого обойдется.

— Бросай, игрок, — рявкнул главный. — Хватит их щупать, это не женские груди.

С надменным видом слепой бросил кости. Они покатились по столу.

— Семь! — вскричал главный. — Четыре-три. То есть семь. Опять мимо!

— Кости меня не любят! — грустно произнес слепой. Затем, подумав, добавил: — Эй! Дайте-ка мне на них посмотреть.

Всем своим видом выражая презрение, главный бросил кости слепому. Тот поймал их, ощупал и сказал:

— Какие-то они горячие!

— Я же говорил тебе, это не женские груди. — И крикнул всем остальным. — Следующая игра. Кто бросает?

Следующий игрок метнул кости, главный посмотрел на слепого и сказал:

— Десять долларов в центр. Будешь ставить?

Слепой имел право на отыгрыш, но отыгрываться было нечем.

— Я пас, — сказал он.

— Выбыл, — крикнул главный. — Самое грустное слово на земле и на воде. Кто желает еще поиграть, милости просим.

Слепой подошел к умывальнику вымыть руки. Затем он удалился. Спускаясь по лестнице, он столкнулся с парой негритянок, которые, напротив, поднимались по ступенькам, и даже не подумал отойти в сторону. Он просто прошел дальше, не извинившись и вообще не проронив ни слова.

— Что за манеры! — пропела задастая сестрица.

— Ну почему наши мужчина такие? — удивилась ее худощавая спутница. — В них нет ничего христианского.

— Он просто проигрался в этом притоне, — сказала толстуха. — Я-то знаю…

— Почему никто не заявит в полицию? — удивилась худая сестрица. — Это же стыд и срам!

— Это верно. Но тогда они пришлют сюда этих белых сукиных сынов, прости меня Господи, ты ведь тоже белый.

Слепой услышал это и пробурчал себе под нос, на ощупь спускаясь дальше по лестнице:

— Это точно. Потому-то вы, черные стервы, так его обожаете…

Ему очень понравилась эта мысль, отчего он потерял осторожность и, оказавшись на улице, столкнулся с черным собратом, спешившим на похороны.

— Смотри, куда идешь, падла, — рявкнул тот. — Тебе нужен весь тротуар?

Слепой остановился и обернулся к обидчику.

— Хочешь поссориться, гад? — осведомился он.

Тот бросил взгляд на не сулящее ничего доброго выражение лица оппонента и поспешил убраться подобру-поздорову. Некогда тут со всякими выяснять отношения, думал он, я здесь лишь мимоходом.

Когда слепой двинулся дальше, к нему подошел один из малолетних бунтовщиков, одетый легче, чем дитя бушменов, и спросил:

— Я могу вам помочь, сэр?

Он поспорил со своими приятелями-малолетками на крышку от пепси-колы, что подойдет и заговорит со слепым, и те теперь пристально следили за их диалогом с безопасного расстояния — от задней двери Либерийской Первой Баптистской Церкви.

— Помочь? В чем? — запыхтел слепой.

— Помочь перейти улицу, сэр, — храбро продолжал малыш.

— Проваливай-ка поскорее, черномазый ублюдок, пока я тебя не угрохал, — крикнул слепой. — Я могу перейти улицу лучше тебя.

Чтобы подтвердить свои слова, он тотчас же двинулся через Ленокс-авеню, пренебрегая всеми правилами. Глядя прямо перед собой, он двигался как ни в чем не бывало, своей высокой нескладной фигурой напоминая зомби. Завизжали тормоза, запахло паленой резиной. Машины врезались одна в другую с диким грохотом и скрежетом! Прохожие с ужасом взирали на слепого, а тот, слыша все это, просто решил, что на улице слишком много плохих водителей.

Он уже обогнул киоск и, держась за перила, стал спускаться в метро. Угадав по звону монет кассу, слепой направился к ней, наступив на любимую мозоль высокой элегантной седовласой негритянке, которая испустила вопль:

— Ой! Ой! Ой! Чертов недоносок, говноед! Ты что, ослеп?!

Из глаз ее брызнули слезы боли и гнева. Слепой как ни в чем не бывало двинулся дальше. Он твердо знал, что ее слова обращены не к нему. Он-то ничего такого не сделал.

Он сунул в окошечко четвертак, получил жетон и никель сдачи и, пройдя турникет, двинулся на платформу, ориентируясь по звуку шагов. Но вместо того, чтобы попросить кого-то ему помочь, он безрассудно шел сам, пока не оказался на краю платформы. Стоявшая поблизости почтенная белая дама охнула и схватила его за рукав, чтобы спасти от неминуемого падения. Но он резко вырвал руку и злобно крикнул:

— Убери руки, жулье поганое. Я те покажу, как по карманам шарить!

Женщина густо покраснела, отпустила его рукав и хотела было спастись бегством. Но не' успела она сделать несколько шагов, как ее охватил такой приступ ярости, что она плюнула и крикнула:

— Ниггер! Ниггер! Ниггер!

Какая-то белая шлюха надрывается, подумал он и услышал шум подходящего поезда. Он вошел со всеми остальными, нащупал свободное место у прохода и уселся с прямой спиной и таким выражением на лице, которое, как он надеялся, помешает прочим захотеть сесть рядом. Пошарив ногой, он понял, что на скамейке у стены между ним и дверью сидят двое, но они помалкивали.

Первое, что слепой различил помимо обычных звуков в вагоне, это вполне отчетливый ропот чернокожего собрата, который сидел впереди и бубнил сам себе, но громко, не стесняясь окружающих: «Помой пол, Сэм. Подстриги газон, Сэм. Поцелуй меня в задницу, Сэм. Удобри розы дерьмом, Сэм. Как грязная работа, так Сэм… твою мать!»

Слепой рассудил, что этот громкоголосый чернокожий собрат сидит на первой скамейке через проход, против хода поезда. Слепой слышал недовольство в голосе оратора, но не мог, естественно, видеть, как горели злобой его маленькие красные глазки или как кривились белые пассажиры. Словно нарочно сделав так, чтобы глаза у него покраснели, оратор торжествующе произнес:

— Да этот негр опасен, у него красные глаза! А! Красноглазый негр! — Он стал оглядываться, чтобы проследить за реакцией белых пассажиров, но они смотрели по сторонам.

— Что это ты такое сказал, Сэм? — произнес он нарочито приятным фальцетом, кого-то передразнивая, скорее всего, свою белую хозяйку.

— Мэм?

— Ты сказал нехорошее слово, Сэм.

— Ниггер-то? Да вы же все говорите это постоянно.

— Я не про это.

— А про что же?

— Не валяй дурака, я тебя слышала!

— Это насчет дерьма? Так ведь, мэм, вы же сами велели удобрить дерьмом розы.

— Я отчетливо слышала, как ты произнес плохое слово.

— Да, мэм, но если бы вы не слушали, то ничего бы и не услышали.

— Нам придется слушать, чтобы понять, что у вас, черных, на уме.

— Ха-ха-ха! Вот это и есть то самое настоящее дерьмо, — сказал Сэм уже Своим нормальным голосом. — Подслушивать, шпионить, вынюхивать. Говорят, что терпеть не могут негров, но заставляют их ишачить на себя. Не отстают ни на шаг. Дышат в затылок. Но это пока ты на них ишачишь. Ну, дела!

Он злобно уставился на двух пожилых белых пассажиров, сидевших на скамейке у стены с его стороны. Сэм проверял, нс косятся ли они на него. Но оба смотрели в пол. Его зрачки сузились, потом расширились.

Этот чернокожий братец был толст, красноглаз и красногуб. Казалось, с губ его только что содрали кожу. Его пухлое лицо взмокло от пота. Его тучное, с выпирающим пузом тело было втиснуто в красную спортивную рубашку с расстегнутыми воротом и Мокрыми подмышками. Короткие рукава лишь подчеркивали мощные бицепсы под лоснящейся черной кожей. Но ноги у него были такими худыми, что вся фигура казалась деформированной. Брюки обтягивали ножки, как шкурка сосиски. Они страшно жали в паху, где бугрилось нечто, похожее на свинью в мешке. Тряска и качка в вагоне, учитывая покрой штанов, похоже, причиняли ему немалые неудобства.

Вид у него был несчастный, как у человека, который никак не может решить, в чем именно источник его несчастий — в чертовой жаре, в поганых тесных штанах, мерзавке жене или сволочных белых.

Дюжий белый здоровяк, сидевший через проход и выглядевший так, словно с пеленок водил двадцатитонные грузовики, обернулся и посмотрел на чернокожего толстяка с нескрываемым отвращением. Толстяк поймал этот взгляд и дернулся, словно белый его ударил. Быстро озираясь в поисках собрала по расе, чтобы как-то умиротворить громилу-белого, Сэм увидел слепого, сидевшего лицом к нему через дверь. Тот смотрел на Сэма в упор суровым взглядом человека, у которого немало своих забот. Сэм, как и другие черные собратья, терпеть не мог, когда на него таращатся, а этот негодяй таращился с таким видом, что у Сэма кровь забурлила в жилах.

— Ну, что ты уставился, сукин сын? — воинственно осведомился Сэм у слепого.

Слепому было невдомек, что Сэм обращается именно к нему. Он только понял, что сукин сын, который до этого громко бубнил на весь вагон о своих дурацких делах, решил поссориться с другим сукиным сыном, который на него таращится. Он не понимал, почему этот сукин сын так сердится: небось, поймал свою законную с белым. Ну, что ж, и поделом, без сочувствия подумал он, надо впредь быть предусмотрительнее. Если уж она так устроена, за ней нужен глаз да глаз. Или по крайней мере пусть муж учится держать свои беды при себе. Машинально он повел рукой, словно желая сказать: «Полегче, дружище!».

Этот жест подействовал на толстяка Сэма, словно удар молнии. Его прямо-таки всего перекосило, все-то в душе у него перевернулось. Чертов сукин сын махает ему, как какой-то паскудной собаке! На глазах у этих белых дьяволов! Улыбки белых бесили его куда больше, чем этот жест чернокожего, хотя он и не подозревал, что тот слеп.

Значит, белые пинают его задницу со всех сторон, злобно думал он, а тут возникает его собрат по расе и по сути дела говорит: не вертись, друг, пусть они тебя пинают и дальше.

— Значит, тебе не нравятся мои слова, сукин ты сын? — яростно крикнул он слепому. — Ну, так поцелуй мою черную задницу! Я знаю таких, как ты! Все вы дерьмовые дяди Томы! Небось, считаешь, что такие, как я, позорят расу, да?

Слепой впервые осознал, что слова эти обращены к нему, лишь когда одна негритянка запротестовала:

— Разве можно так говорить со старым человеком? Как тебе не стыдно? Он же ничего тебе сделал!

Слепого не столько задели слова Сэма, сколько заступничество негритянки, обозвавшей его «старым человеком». Если бы не это, он бы промолчал. Но тут он рявкнул:

— Плевать мне на то, позоришь ты расу или нет, сукин ты сын. — И помолчав, добавил, не зная, что еще тут сказать: — Мне нужно только одно: хлеб![8]

Крупный белый мужчина бросил на толстяка Сэма негодующий взгляд, словно тот был пойман с поличным при попытке обокрасть слепого.

Толстяк Сэм уловил этот взгляд и оттого еще больше рассердился на слепого.

— Какой такой хлеб? — яростно осведомился он.

Белые пассажиры стали смущенно переглядываться, пытаясь понять, что могло случиться с хлебом старого слепого. Но следующая его реплика несколько их успокоила.

— Тот хлеб, которого вы лишили меня! И ты, и эти сукины дети! — сердито буркнул он.

— Я? — удивленно воскликнул толстый Сэм. — Обманом лишил тебя хлеба? Да я тебя, сволочь, вижу-то впервые.

Если ты не видел меня до этого, скотина, то почему же ты говоришь со мной?

— Я не говорю с тобой, падла! Я просто спросил тебя, почему ты на меня уставился, а ты объясняешь всем этим белым людям, что я тебя надул.

— Белым? — возопил слепой. Он заволновался бы гораздо меньше, если бы толстый Сэм сказал, что вагон полон змей. — Где они? Где?

— Где? — ликующе крикнул толстый Сэм. — А всюду!

Другие чернокожие в вагоне потупили взоры, словно и не видели своих собратьев, но белые исподтишка подсматривали.

Полный белый мужчина почему-то решил, что они говорят о нем на своем тайном языке и покраснел от ярости.

Только тут гладкий полный желтокожий священник в черном костюме и безукоризненном воротничке, сидевший рядом с полным белым мужчиной, почувствовал, что нарастает расовое напряжение. Он осторожно опустил читаемую им «Нью-Йорк тайме» и бросил взгляд через край страницы на своих собратьев-спорщиков.

— Братья! — провозгласил он. — Всегда можно решить все разногласия, не прибегая к насилию.

— Какое тут насилие! — рявкнул полный белый. — Если что этим неграм и нужно, так умение себя вести в обществе.

— Дождешься, сукин сын, ох дождешься! — сообщил слепой, и, хотя было непонятно, кого он предупреждал — белого или Сэма, в его голосе прозвучала такая неприкрытая угроза, что священник мигом скрылся за газетным листом.

Но толстяк Сэм воспринял это как угрозу в свой адрес. Он вскочил на ноги и спросил:

— Это ты мне, сукин сын?

Мгновение спустя вскочил на ноги и белый, пихнув Сэма назад на место.

Услышав этот шум, слепо тоже быстро встал. Он не хотел, чтобы его застали врасплох.

Увидев это, белый здоровяк крикнул ему:

— А ты тоже сядь!

Слепой не обратил на него никакого внимания, потому как решил, что слова обращены не к нему.

Белый здоровяк быстро подошел к нему и пихнул на сиденье. Слепой явно испугался. Но все бы кончилось миром, если бы здоровяк вдобавок не дал ему пощечину. Слепой понял, что пихнул его не сиденье белый, но он решил, что ударил его черный собрат, воспользовавшись вспышкой гнева белого.

— За что ты ударил меня, гад? — спросил он Сэма.

— Если ты не угомонишься, то получишь еще, — услышал он голос белого здоровяка.

Тут слепой смекнул, что ударил его все-таки белый. Нашаривая рукой спинку сиденья, чтобы не потерять равновесия, он сказал медленно и злобно:

— Если ты, белопузый, еще раз меня ударишь, то я тебя убью.

Белый здоровяк несколько опешил, ибо он понял, что старик слеп.

— Ты мне угрожаешь? — удивленно спросил он.

Толстяк Сэм встал у двери, чтобы в случае чего первым выйти.

Не отказавшись от роли миротворца, священник подал голос из-за газеты:

— Смиритесь, братья! Господь благосклонен ко всем расам!

— Правда? — рявкнул слепой и, вытащив из старого пиджака кольт 45-го калибра, выстрелил в белого здоровяка.

Грохот выстрела потряс вагон, ударил по барабанным перепонкам, рассудку и рефлексам. Белый здоровяк мгновенно превратился в карлика, выдохнув воздух, как лопнувший шар.

Мокрая черная кожа толстяка Сэма как по волшебству высохла и посветлела.

Но пуля из кольта, слепая, как и сам стрелок, в соответствии со всеми законами баллистики, пробила страницы «Нью-Йорк тайме», а затем и сердце толстого желтокожего священника. Его преподобие, коротко прохрипев, отправилось к Создателю.

Гробовое молчание, установившееся в вагоне, было вполне уместным, хоть и не умышленным. Просто на какое-то мгновение выстрел пронзил всех пассажиров сразу.

Люди ожили, когда от порохового дыма стало першить в горле, заслезились глаза, защекотало в носу.

— Слепой с пистолетом! — завопила негритянка, вскочив на ноги. Она завопила это так, как только может сделать представитель темной расы с четырехсотлетним печальным опытом. Ее рот превратился в эллипсоид таких размеров, что, казалось, способен проглотить кольт. В овальном отверстии были хорошо видны резцы с коричневыми пятнами, белесый язык, спереди распластавшийся за нижними зубами, а сзади бугром поднимавшийся к небу, язычок которого дрожал, словно алый камертон.

Этот крик вывел остальных пассажиров из оцепенения. Поднялась невообразимая паника.

Белый здоровяк ринулся вперед, столкнулся со слепым, чуть не выбив у того из руки кольт, затем, завидя смертоносное оружие, резко отпрянул назад, отчего ударился позвоночником о металлическую трубу. Сочтя, что его кто-то атаковал сзади, он снова ринулся вперед. Коль пришел смертный час, лучше встретить погибель лицом к лицу.

Когда же на слепого вторично навалилось огромное потное тело, он решил, что на него набросилась банда линчевателей. Пропадать, как с музыкой, мелькнуло у него в голове. Кое-кого я захвачу на тот свет с собой. И он дважды выстрелил наугад.

Этот новый залп стал для пассажиров слишком тяжким испытанием. Их реакция не заставила себя долго ждать. Одни сочли, что настал конец света, другие что на землю напали марсиане или венериане. Кое-кто из белых решил, что черные подняли восстание. Кое-кто из черных подумал, что пора подниматься на бой за свои права.

Но толстяк Сэм был реалистом. Он знал одно: главное — вовремя смыться. Он опрометью ринулся в стеклянную дверь. На его счастье поезд выскочил на станцию — 125-я улица — и со скрежетом стал тормозить. Сэм вывалился на платформу. В порванной одежде, с кусками стекла, впившимися в черную, залитую алой кровью, кожу, он напоминал сюрреалистический вариант французского забора.

Остальные ринулись за ним, но остатки стекла не пускали их. Когда же поезд остановился и двери отворились, бедняги были немилосердно изрезаны этими ножами. Бедлам выплеснулся на платформу. Люди сталкивались, падали, в ужасе сучили ногами. Они пытались поскорее выбраться на улицу, спешно поднимались по лестнице, падали, переступали друг через друга и снова падали. Крики лишь увеличивали панику. Все та же негритянка продолжала истошно вопить:

Слепой же лихорадочно ощупывал одной рукой пространство вокруг себя, находя лишь поваленные тела сограждан. Вторая рука бесцельно водила пистолетом, словно его дуло могло помочь что-то увидеть.

— Куда? — горестно взывал слепой. — Куда идти?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Гарлемцы пришли в такое бешенство, на которое только и способны жители этого района. Нью-Йоркские власти распорядились снести трущобы, в квартале на северной стороне 125-й улицы в районе Седьмой авеню. Жителям некуда было податься. Другие гарлемцы были недовольны, потому что понимали: переселенцы из этих домов появятся у них, и их районы тоже станут трущобами. В квартале хватало маленьких магазинов, кафе и прочих коммерческих заведений, и их владельцы тоже были недовольны: арендная плата в новых домах была слишком высокой.

То же самое можно было сказать и о квартирной плате, но пострадавшие квартиросъемщики даже не успели об этом подумать. Необходимость поскорее подыскать жилище как-то заслонила от них все остальное. Они неохотно расставались с домами, в которых многие из них родились, где они женились, рожали детей, где умирали их родные и близкие. Их мало утешал тот факт, что эти дома были признаны негодными для проживания людей. Обстоятельства принуждали их жить там, пока они сами не деформировались настолько, что жилища и жители стали прекрасно подходить друг другу. Теперь же их выгоняли из привычных берлог, и этого было достаточно, чтобы взбунтоваться.

Какая-то негритянка, наблюдавшая за происходящим с противоположной стороны улицы, мрачно заметила:

— Это они называют программой жилищного развития. По-моему, это программа жилищного уничтожения.

— Почему бы ей не уткнуться, — хихикнула молодая и нахальная чернокожая особа, — что толку чесать языком.

— Она похожа на старый облезлый матрас, фыркнула ее столь же молодая и нахальная подруга.

— И ты тоже заткнись, — обрезала ее спутница. Доживешь до ее лет, сама станешь матрасом.

Двое молодых людей, только что вышедших из спортзала ХАМЛа[9] остановились у витрины Африканского Мемориального книжного магазина, расположенного рядом с ювелирным магазином.

— Они и магазин, глядишь, снесут, — сказал первый. — Они не оставят нам ничего.

— Подумаешь, — отозвался его спутник. — Лично я не читаю.

Его друг удивленно уставился на него:

— Что ты говоришь! Тебе надо научиться читать непременно!

— Ты не понял меня, старина. Я не сказал, что не умею читать. Я сказал, что не читаю. Ну, зачем мне читать всю эту чепуховину?

На это его спутник только хмыкнул, и они удалились.

Но большинство чернокожих братьев и сестер стояли и равнодушно смотрели, как огромные металлические шары врезаются в дряхлые стены домов. День выдался жаркий, и гарлемцы покрывались обильным потом и вдыхали воздух, отравленный выхлопными парами и белесой пылью от штукатурки.

Дальше на восток, на другом конце обреченного квартала, где 125-ю улицу пересекает Ленокс-авеню стояли Могильщик и Гробовщик и стреляли из своих больших никелированных револьверов 38-го калибра в огромных серых крыс, что разбегались из-под сносимых домов. Всякий раз, когда стальной шар врезался в стену, на улицу выбегало несколько крыс, и вид у них был куда более недовольный, чем y выселяемых жильцов.

Здание покидали не только крысы: перепуганные стаи клопов ползли по руинам, а жирные черные тараканы совершали самоубийство, прыгая из окон.

За подвигами детективов с удовольствием наблюдали завсегдатаи из бара на углу. Им страшно нравилось смотреть и слушать, как ухают револьверы.

— Не перестреляйте кошек по ошибке, — сострил один из зрителей.

— Кошки слишком маленькие, — отозвался Эд Гробовщик. — Эти крысы скорее похожи на волков.

— Я про двуногих кошек.

В этот момент из-под стены выскочила большая крыса и побежала по тротуару.

— Эй! Крыса, а крыса! — крикнул Гробовщик, словно тореадор, пытающийся обратить на себя внимание быка.

Чернокожие зрители безмолвно следили за происходящим.

Внезапно крыса обернулась и уставилась на Гробовщика злобными красными глазками. Тот выстрелил. Пуля угодила зверю прямо в лоб, отчего тело крысы буквально вылетело из шкуры.

— Оле! — воскликнули зрители.

Четыре белых полицейских в форме, стоявшие на противоположном тротуаре, перестали болтать и начали тревожно озираться. Они стояли у своих машин, размешенных по обе стороны 125-й улицы в районе сноса, словно в их задачу входило не допустить бывших обитателей этой трущобы в фешенебельные кварталы Лонг-Айленда через мост Трайборо.

— Он просто застрелил еще одну крысу, — прокомментировал действия Гробовщика полицейский.

— Жаль, это была не чернокожая крыса, — буркнул его напарник.

— Займись этим сам, — отозвался первый полицейский.

— С удовольствием, — буркнул второй. — Я не боюсь.

— Крысы такие жирные, что негры могли бы жарить их и есть, — цинично заметил третий полицейский.

— И не требовать пособия, — заметил второй.

Все трое рассмеялись.

— Похоже, эти крысы сами жарили и ели негров, от-того-то так и растолстели, — продолжал полицейский номер три.

— И не смешно, — попытался осадить его полицейский номер четыре.

— А чего же ты сам смеялся? — осведомился второй полицейский.

— Я просто икал.

— Вы, лицемеры, только и умеете икать, — изрек полицейский номер два.

Третий полицейский краешком глаза уловил какое-то движение и быстро повернулся. Он увидел, как из выхода подземки появился толстый черный залитый кровью, потом и слезами человек. За ним на волю вырвался кошмар. Другие окровавленные люди озирались по сторонам с таким ужасом, словно только что спаслись бегством от самого дьявола.

Но именно вид окровавленного негра-толстяка заставил полицейских начать действовать. Чернокожий, который бежит весь в крови, означает опасность, и нужно было подумать о том, как лучше защитить белую расу. Выхватив револьверы, они побежали в четырех направлениях.

Гробовщик и Могильщик удивленно наблюдали их маневры.

— Что там стряслось? — удивленно спросил партнера Гробовщик.

— Видишь толстяка-негра, он весь в крови, — ответил Могильщик.

— А, если бы что-то было серьезное, он бы так далеко не убежал, — отмахнулся Гробовщик.

— Ты не понимаешь, Эд, — возразил Могильщик. — Белая полиция вознамерилась защищать белых женщин.

Увидев, как белый полицейский резко остановился и двинулся ему наперерез, чернокожий толстяк направился к Гробовщику и Могильщику. Он не знал их, но они были вооружены, и этого ему было достаточно.

— Уходит! — крикнул первый полицейский из-за его спины.

— Я его успокою! — пообещал тот его напарник, что высказал гипотезу о неграх, которые едят крыс.

В этот момент, пыхтя и отдуваясь, по лестнице подземки стал подниматься белый здоровяк, из-за которого и заварилась вся каша. У него был вид человека, который добился цели.

— Это не тот ниггер! — крикнул он.

Третий полицейский остановился. Вид у него сделался растерянный.

Тут по лестнице стал подниматься слепой, постукивая кольтом по перилам. Белый здоровяк в ужасе отскочил в сторону.

— Негр с пистолетом! — завопил он, показывая на слепого, который напоминал призрака, поднимавшегося со дна Ист-ривер.

Услышав его голос, слепой остановился и замер.

— Ты еще жив, гад? — спросил он. В голосе его было удивление.

— Скорее застрелите его! — крикнул белый здоровяк белым встревоженным полицейским.

Словно призыв относился именно к нему, слепой поднял кольт и второй раз за это время выстрелил в белого здоровяка. Крупный грузный мужчина подпрыгнул в воздухе так, словно ему в зад угодила шутиха.

Но пуля, предназначавшаяся ему, угодила в лоб второму полицейскому, целившемуся в слепого. Он был убит наповал.

Негры, доселе не без удовольствия наблюдавшие за фокусами белых полицейских, разбежались кто куда.

Когда трое уцелевших полицейских окружили слепого, он все еще нажимал спуск кольта, но обойма была уже пуста. Они быстро и хладнокровно расстреляли его.

Черные собратья, успевшие спрятаться в подворотнях и за углами домов, высунули головы, чтобы узнать, чем все это кончится.

— Господи, Боже мой! — воскликнул один из них. — Эти сволочи легавые застрелил ни в чем не повинного бедолагу.

Голос у него, как у многих негров, был очень громкий и те, кто не видел случившегося, услышали комментарий. Услышали и поверили.

Словно пожар, стали распространяться слухи.

УБИЛИ ЧЕЛОВЕКА! УБИЛИ ЧЕЛОВЕКА!

ПОЛИЦЕЙСКИЕ УБИЛИ ЧЕРНОКОЖЕГО!

КТО, КТО? ПОЛИЦЕЙСКИЕ, КТО ЖЕ ЕЩЕ!!! АТУ ИХ!

А НУ-КА, ДАЙТЕ Я ТОЛЬКО ВОЗЬМУ МОЙ ПИСТОЛЕТ!

Через час лейтенант Андерсон вызвал по рации Могильщика.

— Вы не можете остановить эти беспорядки? — спросил он.

— Они вышли из-под контроля, босс, — сообщил Могильщик.

— Ладно, я высылаю подкрепление. Кто их начал?

— Слепой с пистолетом.

— Кто, кто?

— Слепой с пистолетом!

— Но это же какая-то чушь! Это абсурд.

— Истинная правда, босс!

Примечания

1

«С небольшой помощью моих друзей» — песня Дж. Леннона и П.Маккартни из альбома «Оркестр Клуба Одиноких Сердец Сержанта Пеппера» 1967 года.

2

CD-Player — устройство для прослушивания компакт-дисков.

3

В переводе «уютные квартиры».

4

Имеется в виду лидер негритянского националистического движения Малькольм Икс.

5

Негритянские лидеры тех лет.

6

Общественное движение, добивающееся отмены каких-либо законов.

7

по-английски «большой».

8

На слэнге «хлеб» означает «деньги».

9

Христианская ассоциация молодых людей.

Content

Бестселлеры Голливуда
Макс Аллан Коллинз
НА ЛИНИИ ОГНЯ
по оригинальному сценарию
ДЖЕФФА МАГУАЙРА

Макс Аллан Коллинз НА ЛИНИИ ОГНЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Честер Хаймc СЛЕПОЙ С ПИСТОЛЕТОМ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ИНТЕРЛЮДИЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Примечания