Самсонов Константин Яковлевич

Штурм Рейхстага

К. Самсонов

Штурм рейхстага

Вместо предисловия

Однажды, было это не так давно, в Москву, где я сейчас живу и служу в Советской Армии, пришло письмо из Челябинска. Автор его — Сергей Васильевич Пешехонов — старый мой знакомый, в некотором роде даже учитель и наставник. Коммунист ленинского призыва, слесарь по специальности, он вплоть до войны жил и работал в столице, а потом вместе со своим заводом был эвакуирован на Урал и остался там навсегда.

На одном из московских заводов Метростроя Сергей Васильевич обучал меня слесарному делу. Это был требовательный, опытный учитель, чуткий человек и кристально чистый, принципиальный большевик. Всегда аккуратный, дисциплинированный и ровный, он эти качества воспитывал и в своих учениках. Один раз, боясь опоздать в кино, я не закончил обработку одной детали, плохо убрал свое рабочее место. Ошибку свою понял уже вечером, но было поздно. Утром я увидел в стенгазете злую карикатуру на себя. Сергей Васильевич весь день молчал, а потом сказал, что срок моего обучения продлевается еще на две недели.

— Понимаешь, Константин, почему? — спросил меня Пешехонов.

— Понимаю, — ответил я.

Позднее, по совету Сергея Васильевича, я стал слушателем стрелковой школы Осоавиахима.

— Военное дело очень полезно молодому человеку, — сказал мне Пешехонов.

В этой школе я узнал, что такое военная дисциплина.

Через год я под влиянием Сергея Васильевича вступил в комсомол.

Не будет преувеличением, если я скажу, что Сергей Васильевич был для меня вторым отцом.

Вместе с моими родными и друзьями Пешехонов провожал меня в 1937 году в армию.

С тех пор мы встречались редко. Но связь наша не порывалась. Нет, нет, да и придет весточка от старого друга.

То самое письмо Сергея Васильевича Пешехонова, о котором я упомянул, меня очень взволновало и заставило призадуматься.

Привожу его целиком:

«Здравствуй, Константин! С первых строк имей в виду, что пишу тебе не один. Напротив, за столом сидит мой внук Федя — ученик седьмого класса, отличник, председатель совета дружины школы. Скажу, не хвалясь — парень он положительный, одним словом, Пешехонов. Я не раз рассказывал ему о тебе, читал ему твои письма, и вот с некоторых пор он стал приставать ко мне с просьбой, чтобы я посоветовал тебе написать о штурме берлинского рейхстага. Долгое время мне удавалось отбиваться от него. Больше всего на него действовал довод, что ты не писатель, а воин. Но вот на днях он принес мне чуть ли не десяток книжек наших знатных советских людей — новаторов производства и сельского хозяйства. Ты знаешь, наверное, эти книжки. Выложил он их из портфеля передо мной и спрашивает:

— Дедушка, Василий Колесов писатель?

— Нет, внучек, — отвечаю, — он, по-моему, известный токарь из Куйбышева.

— А Паша Ангелина?

— Это украинская трактористка.

— А Генрих Борткевич?

— Ленинградский токарь.

Глазенки у моего Феди загорелись, как угольки. Он лукаво улыбнулся.

— Значит, не обязательно быть писателем, чтобы писать книги?

— Выходит так.

— Значит, и воин может написать книжку?

В общем, попался старый Пешехонов.

Понимаешь меня, Константин?

Да и в самом деле, дружище, почему бы тебе не рассказать о своем воинском пути, о незабываемых боях на Курской дуге, в Польше, за Одером, о штурме берлинского рейхстага? Берлинская операция Советской Армии перед всем миром ярко продемонстрировала необоримую мощь нашего оружия, богатырскую силу нашего советского народа. Если ты расскажешь о подвигах своих боевых друзей-однополчан, такая книжка, ой, как полезна будет! Советую рассчитывать ее на юношество, на ребятишек, подобных моему Феде. Пусть знают, как рождается воинский подвиг, как много труда и знаний требует от солдата и офицера победа. Не забудь добрым, душевным словом помянуть славных тружеников тыла, которые в цехах заводов и на колхозных полях ковали победу над врагом…

Вот и все. Нет, не все. Федя диктует:

— Дядя Костя! Это просьба не только моя и дедушки, это просьба всех ребят нашей дружины. Ведь когда мы вырастем, будем служить в рядах Советской Армии.

Привет и поклон всем Самсоновым от всех Пешехоновых».

Много воспоминаний о днях минувшей войны всколыхнули во мне строки этого письма. Я переворошил всю свою фронтовую переписку, отыскал старые боевые карты и по ним мысленно снова прошел по суровым дорогам войны. Пожелтевшие от времени листки окопных блокнотов воскресили в памяти имена дорогих и близких мне людей — славных сынов советского народа, настоящих богатырей.

С большим волнением перечитал я письма, полученные от Сергея Васильевича Пешехонова в годы войны.

И решил и на этот раз последовать совету своего старого друга.

Свои записи я посвящаю Феде Пешехонову и его товарищам, своему сыну Володе и вообще всем нашим замечательным советским ребятам.

От солдата до офицера

Поезд идет на восток. Мы едем в большом товарном вагоне, едем сутки, двое, трое, а станцию назначения не знаем. Сопровождающие офицеры на наши вопросы отвечают шутками.

Мимо проплывают все новые города и села, широко и вольно раскинулся вокруг простор Советской Родины. Ночью у Куйбышева проехали Волгу. И вот уже Урал. Уфа — Златоуст — Челябинск. Без конца мелькают высокие заводские трубы, навстречу несутся поезда с металлом, машинами, лесом.

За Челябинском начались степи. По обе стороны железной дороги поля пшеницы, а чем дальше к Омску, тем чаще стали попадаться нетронутые массивы земли, на которых буйно росла трава, и было так много цветов, что от пестроты рябило в глазах.

Один из моих спутников, колхозник из подмосковного Кунцевского района, восхищенно восклицает:

— Земли, земли-то сколько!

Ему отвечают соседи:

— Сюда бы тракторы да людей покрепче. Урожаи сказочные дала бы эта целина.

Кунцевский колхозник замечает уверенно:

— Дай срок, доберемся и до этих земель…

Монотонно стучат колеса на стыках рельсов. Мы проехали Омск, Новосибирск.

Хочу сказать о том, что ни географическая карта, ни самая талантливая книга не могут дать такого полного, ощутимо материального представления о величии необъятной советской земли, как путешествие по ее просторам. Учитель говорит: «От Москвы до Владивостока девять тысяч километров». Ты удивлен и поражен. Но вот когда ты эти девять тысяч километров проедешь, удивление сменяется восхищением, ты начинаешь чувствовать себя здоровее, сильнее, гордость за любимую Родину переполняет твою душу, и ты веришь, что советский человек — самый богатый человек в мире. Ну, кто еще на земном шаре владеет такой землей, такой ширью!

Красноярск… Москвичи и вообще жители центральной России привыкли с детства любить Волгу. А сейчас перед нами Енисей. Он у Красноярска раза в два шире Волги у Куйбышева. Темная вода под мостом пенится, и кажется, что ей тесно в каменистых берегах реки.

Еще величественнее мне показался Амур. До армии я никогда не видел моря. Разлив этой реки у Хабаровска — настоящий морской простор.

Наконец красавец Владивосток. Чистые, словно умытые улицы, бескозырки матросов, запах моря и рыбы, в бухте корабли. Владимир Ильич Ленин когда-то сказал: «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский!». И слова эти невольно приходят на память, когда бродишь поэтому раскинувшемуся на прибрежных сопках большому шумному русскому городу.

Не буду говорить, куда нас повезли из Владивостока. Скажу одно, что недалеко оказалось озеро Хасан. Края здешние на редкость красивы и исключительно богаты. Зимой в этих местах немного холоднее, чем в Крыму, а летом Приморье смело может поспорить с любым южным районом страны. Растет тут все, даже виноград.

Начались напряженные солдатские будни. Нас учили строю, знакомили с другими армейскими порядками, потом выдали оружие.

Большинство юношей с самого раннего возраста мечтают стать летчиками или танкистами, моряками или артиллеристами, саперами. Никто не думает о воинской профессии пехотинца. Лично я тоже пережил нечто подобное. Лет с тринадцати меня увлекало небо. Поэтому, когда в райвоенкомате мне сказали, что я зачислен в пехоту, сердце тоскливо сжалось. Разочарованы были и родные.

И только один Сергей Васильевич Пешехонов тогда дружески сказал:

— Пехота, Костя, — царица полей. В ней служба самая трудная, однако победу в бою закрепляет она. Без пехоты не надо ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Поверь мне. Я пехотинцем был всю мировую войну. Тебе, пехотинцу, будут подчиняться все.

И потом я в этом сам убедился. А сейчас надо было учиться.

Время было напряженное. В Германии у власти стояли фашисты. На Дальнем Востоке нашим соседом была самурайская Япония. И Германия, и Япония угрожали Союзу войной.

Учеба пехотинца — непрерывный труд. Чтобы хорошо научиться стрелять из винтовки, надо ежедневно тренироваться. Тренировать глаз, тренировать руки, пальцы. И, конечно, идеально смотреть за оружием. Чтобы не уставать в походах, уметь маскироваться, уметь ползком преодолеть большое пространство, уметь, быстро вырыть окоп, опять нужна неустанная тренировка.

Я учился, что называется, на совесть.

Военное дело увлекало меня. Очень хорошо помню первую ночь в карауле. Я стоял на посту у склада с боеприпасами. Склад был расположен на берегу небольшого озера. Часа в два утра я увидел в воде какой-то темный предмет. До боли в глазах напряг зрение, и мне показалось, что это плывет человек. Крикнул:

— Стой!

Темный предмет продолжал плыть к берегу. «Это диверсант!» — мелькнуло в голове. Дал предупредительный выстрел, потом четыре пули одну за другой послал в плывущего.

Мои выстрелы послужили сигналом тревоги. На пост прибежали начальник караула, разводящий, караульные. И каково же было удивление всех, когда темным предметом оказалось обыкновенное бревно. Товарищи от души смеялись. Я был смущен.

Утром в нашу казарму пришел командир полка, построил роту и сказал:

— Ночью на посту номер три произошло происшествие. Рядовой Самсонов увидел в воде предмет, который принял за диверсанта. Сделав предупредительный выстрел, Самсонов четыре раза затем выстрелил по воображаемому диверсанту. Сегодня я осмотрел бревно, которое часовой принял за нарушителя. В бревне четыре пулевых пробоины, в двух и трех сантиметрах друг от друга. За меткий, хладнокровный огонь объявляю рядовому Самсонову от лица службы благодарность.

Я, стоя на посту, о благодарности, конечно, не думал. Я знал, что мне доверено беречь покой моей страны, знал, что у родины есть недруги и враги, и был начеку. А когда показался этот темный предмет, сделал то, что должен был сделать на моем месте каждый. Выстрелы мои, правда, оказались очень меткими. Но это не было неожиданностью, ни для меня, ни для товарищей. Недаром я учился в стрелковом кружке Осоавиахима, недаром чуть ли не каждую свободную минуту тратил на тренировку с учебной винтовкой, на изучение баллистики.

Всякий упорный труд приносит свои плоды. Вспоминается, например, такой случай. Наша рота вышла в поле на тактические учения. Один взвод был условно поставлен в оборону, два взвода вели наступление. Однако наступающая сторона не может сделать ни одного шага вперед без разведки. Надо было узнать, где «противник» расположил свои огневые точки, в каком порядке построены им окопы и ходы сообщения, какова его бдительность. Командир роты послал на разведку группу бойцов во главе с младшим командиром Анисимовым. Анисимову нужен был помощник, и его выбор пал на меня.

Анисимов сказал:

— Мы с вами хотя и на учении, но будем действовать, как на войне. Прошу делать все то, что буду делать я, и внимательно слушать мои команды.

Теневой стороной сопки Анисимов провел нас к оврагу. По дну его проходила тропинка. Я и другие товарищи пошли по ней. Младший командир остановил нас.

Тропа наверняка «минирована», а может быть, что и находится под наблюдением «противника».

И мы пошли по зарослям дикого винограда. Колючий кустарник больно цеплялся за руки, царапал лицо. Открытые места разведчики преодолевали ползком. Пот разъедал спину, мокрыми стали гимнастерки. Оружие казалось в два раза тяжелее обычного. Кто-то захотел закурить. Анисимов категорически запретил.

— На боевом задании не курят.

И вдруг впереди оказалась вода. Целое озеро мутной дождевой воды.

— За мной! — тихо, но властно скомандовал Анисимов.

Я вошел в воду за командиром. В иных местах вода доходила до груди.

Мокрые, оборванные и усталые, мы повалились на траву, а наш командир поднялся наверх. Прошло несколько минут. Анисимов махнул рукой — ко мне!

— Смотрите, Самсонов! — шепнул командир, и я чуть не воскликнул от удивления. Перед нами лежал обратный скат сопки. Здесь и там на нем работали солдаты «противника».

Часа через два с полным планом обороны разведчики возвращались назад. Анисимов и тут остался верен своему завету «действовать, как на войне». Он не повел нас прежним путем.

— «Противник» мог обнаружить наши следы и устроить засаду, — объяснил командир.

Обратный путь был еще более труден и сложен. Мы карабкались по камням, переползали поле по-пластунски, по тонкому бревнышку перешли через горную речку.

Вечером наши силы атаковали «противника» и «малой кровью» добились победы.

Год прошел в походах, на стрельбищах, в карауле. Я загорел, физически окреп. Осенью 1938 года, после известных событий на озере Хасан, меня направили в школу младших командиров.

Школа младших командиров в армии — это школа, которая воспитывает и формирует опытный младший командный состав, людей, подобных Анисимову.

Чтобы сказать солдату «делай, как я», надо самому постичь в совершенстве солдатское искусство. Младший командир в армии должен быть одновременно и блестящим стрелком, и ловким разведчиком, и хорошим сапером, и примерным строевиком, и т. д.

Из наших школьных командиров я на всю жизнь запомнил старшего лейтенанта Михаила Федоровича Ставицкого. Я ни разу не видел его усталым, помятым, плохо выбритым. У него было железное здоровье и стальные мускулы. Стрелял он из всех видов оружия очень метко, в походах одинаково быстро и хорошо ориентировался по карте, по компасу, по солнцу, по звездам, по растительности. А как он любил историю нашей Родины, какие увлекательные рассказы слышали мы от него о славных русских полководцах, о Суворове, Кутузове, Нахимове, о героях гражданской войны Чапаеве, Фрунзе.

Пример сильного и волевого, отлично знающего свое дело человека всегда вызывает желание хоть немножко быть похожим на него. И когда нам, курсантам, говорили, что «у тебя шаг, как у Ставицкого», или «ты на турнике работаешь, как старший лейтенант», — это было самой высокой похвалой.

В этой школе я был принят в кандидаты партии.

Окончив школу на отлично, я был назначен помощником командира взвода. Прошло некоторое время — и снова учеба. На этот раз я был командирован на курсы младших лейтенантов.

Тут оказалось труднее. Однако знания, полученные в средней школе, и солдатский опыт в сочетании с горячим желанием стать таким офицером, как старший лейтенант Ставицкий, помогли мне и здесь учиться только отлично.

Помню волнения перед нашим выпускным вечером. Вспоминаю, с какой гордостью я впервые надевал и пригонял новое обмундирование с офицерскими знаками различия.

Вскоре после этих торжественных дней из Москвы от Сергея Васильевича Пешехонова пришло мне письмо.

«Молодому офицеру Константину Самсонову привет и почтение от старого метростроевца, — писал Сергей Васильевич. — Не обижайся, если в этом письме будет много наставлений и советов. Ты хотя и офицер, а молоко-то на губах еще, поди, не обсохло… Одобряю и то, что вступил в партию, одобряю и то, что стал офицером. Здесь, в Москве, задатки у тебя были хорошие. Я помню, как ты был настойчив и неутомим в овладении секретами нашего слесарного дела. Не забуду и то, с какой решимостью ты добивался звания ворошиловского стрелка. Если в армии эти задатки ты сумел развить, значит ты на правильном пути. Имей в виду, однако, Константин, что без труда ты и офицером хорошим не сумеешь быть. Труд — основа жизни на земле. Недаром говорят: гений — это труд. Все великие люди нашей земли русской были великими тружениками. Вспомни царя Петра, Суворова, Кутузова, Нахимова… Хорошие старые офицеры тоже были неутомимыми тружениками. Я помню прапорщика Самохвалова из нашей роты в первую мировую войну. Дворянин, человек белой кости был, а ведь минуты, бывало, в окопах без дела не сидит. Хлопочет об улучшении перекрытий, наблюдает за противником, читает солдатам книжки и журналы, зубрит „Науку побеждать“ Суворова, делает огневые расчеты, занимается со снайперами. Зато и рота у него была, должен тебе сказать! Орлы, а не солдаты! Любили мы его, как отца, а ведь многие из нас старше его в два раза были.

Солдат — человек своенравный. Громким да красивым словом его трудно пронять. А вот если офицер все, даже иной раз и щи сварить, умеет лучше его, такому офицеру сердце солдата открыто. Говорят, что один человек все знать не может. А офицер, да еще такой страны, как наша, все должен знать.

Вывод один: трудись неустанно, учись беспрерывно и тогда ты будешь настоящим офицером. Воспитывай в своих подчиненных любовь к Родине и партии, — если эти чувства не живут в человеке, он не может быть настоящим советским воином.

Что касается нас, метростроевцев, то мы все рады за тебя, а я больше всех».

На защиту Отечества

Весть о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз застала нас на Дальнем Востоке. Я к тому времени уже командовал ротой.

На митинге солдат и офицеров нашей части вся рота дружно заявила:

— На фронт! На врага!

В те дни все советские люди именно так и были настроены. Но разве можно всем пойти на фронт? Кто-то должен был работать на фабриках и заводах, кто-то должен был двигать вперед науку, кто-то должен был беречь границы Родины на востоке и на юге. Мы хорошо знали о недобрых намерениях наших соседей — Японии и Турции.

Поэтому на наше заявление нам веско ответили:

— Когда нужно будет, получите приказ ехать на фронт…

В армии не допускаются споры и пререкания. Воинская дисциплина не допускает дискуссий. Старший командир сказал — закон. Но каково было сидеть хотя и на границе, но в тылу, когда вражеские сапоги топтали священную землю России, Украины, Белоруссии, Латвии, Литвы, Эстонии! Какое сердце было спокойно в дни, когда немецко-фашистские полчища подошли к Москве и Ленинграду!

Я в общей сложности написал, наверное, не меньше ста рапортов с просьбой отправить меня на фронт. И на каждый из них получал один и тот же ответ: «Не горячитесь. Время для этого еще не пришло».

Наконец в 1942 году часть была погружена в эшелоны и направлена на запад. Не было границ нашей радости. Но оказалось, что мы ошиблись. Нас доставили… в Челябинск. Здесь нам было поручено готовить резервы для фронта. Характерная деталь: с первым батальоном, отправлявшимся в район боевых действии, вызвались ехать все офицеры.

Успокаивало только сознание того, что ты и здесь приносишь пользу фронту.

В Челябинске я встретил Сергея Васильевича Пешехонова. Внешне старик здорово сдал. Похудел, брови и усы побелели, и только одни глаза цвета морской гальки оставались по-прежнему пешехоновскими. Он, по-моему, был огорчен, что встретил меня в таком глубоком тылу. Но, выслушав мой рассказ, сказал:

— Бывает, Костя. Ведь кому-нибудь надо и резервы готовить. Но ты-то рано или поздно все равно попадешь на фронт. А я вот застрял здесь. Одно утешение — что и наша продукция очень фронту нужна…

Через несколько дней мы с ним простились. Но я и на этот раз поехал не на фронт. Меня командировали на курсы «Выстрел» в группу командиров батальонов.

Опять учеба! Таков девиз нашей Советской Армии: учиться и учиться, все время идти вперед и выше по крутой лестнице военной науки.

На курсах было много фронтовиков. Я особенно сдружился с украинцем Иваном Колесниченко — капитаном по званию и артиллеристом по специальности. Его рассказы о боях западали мне в душу, заставляли думать и думать. Рассказывая о том, как надо в бою ценить время, Колесниченко вспомнил такой пример.

— Под Харьковом моя противотанковая батарея стояла на обороне перекрестка шоссейных дорог. Огонь по врагу мы вели прямой наводкой. Как только фашистские танки показывались из-за высотки, артиллеристы выкатывали пушки на заранее подготовленные позиции и открывали по ним огонь. Я, да и все орудийные расчеты по опыту знали, как важно опередить противника в открытии огня. Обычно мы начинали палить по танкам противника сейчас же, как только выкатим орудия из укрытия. И вот один раз, когда на счету батареи было уже более десятка подбитых и сожженных танков врага, разведчики-наблюдатели доложили, что со стороны высоты двигаются на перекресток дорог пять фашистских машин. Я подал соответствующую команду, По другой команде артиллеристы выкатили орудия на открытую позицию. А с третьей командой я опоздал на секунду — другую. Дело в том, что танки шли более рассредоточение, чем обычно, и я на мгновение растерялся. В это время вблизи разорвался немецкий снаряд, и я был ранен. Конечно, танки врага и на этот раз не достигли цели. Артиллеристы подбили три машины. Но цена выигранного боя была слишком дорога: на батарее было четверо убитых, шестеро раненых. Было выведено из строя два орудия…

Вот чего иногда стоит в бою одна секунда.

Вручая мне диплом об отличном окончании курсов, генерал после слов поздравления добавил:

— В два часа загляните ко мне.

Неужели фронт?

Я пришел в приемную генерала не в два часа, а в час.

— Самсонов? — удивился генерал, выходя из кабинета. — Ведь я вас просил зайти позднее.

Я покраснел и ответил что-то невпопад.

А генерал понял мое состояние и сказал:

— Ладно, входите!

В кабинете он вручил мне запечатанный конверт.

— Направляетесь в распоряжение отдела кадров Брянского фронта.

Шла весна 1943 года. Я не ехал, а летел на фронт. Летел мыслями, конечно, потому что обогнать медленно идущий поезд я при всем желании никак не мог.

На фронте мне дали назначение на должность командира батальона в стрелковую гвардейскую дивизию. Батальон состоял сплошь из сибиряков. Это были рослые, плечистые ребята, которые уже одним внешним видом вызывали расположение к себе.

Не буду описывать, как мы готовились к предстоящим боям. Впрочем, вот одна подробность: офицерам приходилось отдыхать не более четырех часов в сутки.

В июле немцы предприняли наступление на Курской дуге. Гитлер хотел в этом районе взять реванш за Сталинградский разгром. Наши войска стойко отразили бешеные атаки врага и измотали его в оборонительных боях, сами перешли в наступление.

В это время подошла к линии фронта и наша гвардейская дивизия. Собственно, фронт был уже в движении, так как оборона немцев была прорвана.

Батальон получил задачу взять высоту 111 с последующим выходом к железнодорожной станции Хатынец. К исходному рубежу шли форсированным маршем. И вдруг — авиация противника. Десять немецких пикирующих бомбардировщиков ясно выделялись на фоне вечернего неба. Батальон, как и полагается в таких случаях, рассыпался по полю, солдаты и офицеры залегли, используя складки местности. Заревели бомбы, ухнули взрывы, все заволокло дымом.

Мы с заместителем по политической части, помня наставления фронтовиков, перебегали от роты к роте, и наше хладнокровие удивительно хорошо действовало на солдат. Новый заход «Юнкерсов» застал нас во второй роте. Когда самолеты стали пикировать, я подал команду:

— По авиации противника — огонь!

Затрещали винтовочные выстрелы. Потом раздался ликующий крик:

— Горит, смотрите, фашист горит!

Один из «Юнкерсов», объятый пламенем и дымом, падал. Трудно установить, кто его поджег, так как по самолетам, кроме нас, била и зенитная артиллерия. Важно было другое: первая встреча с хваленой немецкой авиацией окончилась поражением врага. Солдаты кричали «ура», подбрасывали вверх каски.

Уже стемнело, когда батальон пришел на исходные позиции для атаки. Здесь мы накормили солдат и дали им отдых. На рассвете батальон без артиллерийской подготовки атаковал высоту 111. То, что атаке не предшествовала артиллерийская подготовка, было хитростью нашего командования. На войне такие примеры бывают. Немцы были застигнуты врасплох, но очень скоро опомнились и стали оказывать все возрастающее сопротивление. Вот тут-то и начала во всю свою мощь работать наша артиллерия. Она подавила минометные и артиллерийские батареи врага, взяла под обстрел все подходы к высоте, по которым могло прийти к гарнизону атакованной высоты подкрепление.

Бой за высоту длился до полудня. Гвардейцы-сибиряки дрались отчаянно. Не все, конечно, шло гладко, были ошибки, на некоторых участках понесли напрасные потери. Это ведь был только первый бой батальона! Но боевая задача была выполнена. Многие солдаты и офицеры показали образцы мужества и отваги. Сержант Яков Смирнов гранатой вывел из строя станковый пулемет противника. Рядовой Николай Безусов обезвредил двух вражеских снайперов. Старшина Семен Сорокин с тыла подполз к огневым позициям минометной батареи противника и гранатой, штыком и прикладом уничтожил семь фашистских солдат. Младший лейтенант Володин взял в плен немецкого капитана.

Геройской смертью пал учитель математики одной из омских средних школ сержант Федор Сатюков. Ворвавшись в траншею врага, он был ранен в ногу, но в тыл не пошел. Кое-как перевязав рану, Сатюков лег в один из отсеков траншеи и стал из укрытия вести огонь по перебегающим вражеским солдатам. Пять немцев уложил отважный сержант. Когда он стал перезаряжать винтовку, немцы в отсек бросили гранату, осколком которой был сражен Сатюков.

Мы назвали эту высоту именем сержанта Сатюкова.

Заняв высоту, мы в упорном бою очистили от противника ближний лес и утром следующего дня подошли к станции Хатынец. На станции стоял бронепоезд противника, дымили паровозы. Пока батальон готовился к атаке, по станции был нанесен удар нашей авиацией и артиллерией.

Солдаты и офицеры устали, слипались глаза от бессонницы, но передышки врагу нельзя было давать.

Я прополз по фронту батальона добрым словом, шуткой подбадривая солдат. Воины говорили:

— Давайте сигнал, станция будет наша!

Но сигнал дать легко. Труднее взять станцию. Тут командованию батальона помог предложением гвардии младший лейтенант Сажин. Метрах в трехстах от нас под насыпью дороги находилась водосточная труба. Сажин осмотрел ее и предложил воспользоваться трубой, чтобы зайти в тыл немецкому гарнизону станции.

— Дайте мне пятнадцать — двадцать ребят, прикажите артиллерии, в случае необходимости, прикрыть меня огнем. Если враг не заметит мою группу, ждите сигнала. Атакуем станцию с фронта и тыла.

В ротах нашлось не двадцать, а сорок добровольцев на это дело. Сажин отобрал двадцать пять человек и двинулся оврагом к трубе.

Минут черев двадцать на той стороне железной дороги взвилась в небо ракета. Это был сигнал Сажина.

Я закричал «ура» и вместе со своим подразделением устремился к станции. Впереди шли бойцы первой роты.

Но врага не так-то просто было одолеть. Появление наших сил с фронта и тыла распылило внимание фашистов, дало нам возможность ворваться на станцию, но зато в самом Хатынце пришлось с боем брать каждое строение.

Очень важно было нарушить связь врага с соседними станциями. Поэтому я группу солдат направил к помещению дежурного по станции и сам пошел с ними. Из окна вдруг раздалась автоматная очередь, и меня что-то больно кольнуло в грудь. Около меня в это время был рядовой Никитин. Он бросил в окно гранату, вбежал в дежурку и выбросил из окна труп немецкого телеграфиста. А я все стоял на одном месте, не понимая, что произошло, но чувствуя, что теряю силы. Никитин вышел и, взглянув на меня, закричал:

— Вы же ранены, товарищ командир!

Да, я был ранен в грудь. Меня перевязали. Я передал командование батальоном заместителю по политической части и пошел в сопровождении Никитина в санбат.

Только мы спустились с насыпи, как появились фашистские самолеты. Невдалеке чернела воронка от разрыва снаряда. Никитин подтолкнул меня к ней.

— Ложитесь, товарищ командир!

Я посмотрел на его красивое молодое лицо, на темные вьющиеся волосы и ответил:

— Ложитесь в воронку вы, Никитин. Живо, слышите?!

— Вы за кого меня принимаете, товарищ командир? — сказал с укоризной Никитин и силой втолкнул меня в воронку…

Этой же ночью я был эвакуирован в один из московских госпиталей.

Примерно через месяц после этого медсестра принесла мне письмо. Я узнал почерк Сергея Васильевича Пешехонова и с волнением разорвал конверт.

«Все знаю, дорогой мой, все знаю, — писал Сергей Васильевич. — Мне сообщила о твоем ранении твоя супруга. Сожалею, очень сожалею о случившемся, но скажу: на войне без этого нельзя. А война-то какая, Константин! Ведь речь идет не о твоей или моей жизни или смерти. Гитлер поставил целью уничтожить все наше социалистическое государство, сделать рабами всех советских людей. Во имя победы не жалко не только крови, не жалко и самой жизни. Так, по крайней мере, думаю я. Уверен, что и ты думаешь не иначе.

И по всему видать, что наша берет. Курская битва позорно проиграна Гитлером и его генералами. А что делается, Константин, у нас в тылу! Один наш завод сейчас дает продукции в три раза больше, чем в начале войны. Люди, просто, не выходят из цехов завода, прямо живут у своих станков.

Здесь у меня есть ученик Митенков Коля. Ему едва минуло шестнадцать лет. Недавно не спал этот Коля двое суток подряд. Спрашиваю его:

— Когда же спать-то будешь, Николай?

— Вот победим, тогда и отосплюсь…

Чуешь, настроение какое у народа? Народ, Константин, не жалеет для вас, фронтовиков, ничего.

Что касается тебя, то я уверен, что ты не только выживешь, но еще побываешь и в Берлине. Дело идет к этому, Константин, ей-богу, к этому!

Так что крепись, выздоравливай и снова спеши на фронт добивать проклятого врага!»

Разве после такого письма лучше не станет!..

Советские богатыри

Когда каждый из нас произносит слово «богатырь», то он сам и люди, которые его слушают, представляет себе человека огромного роста с широкими плечами и необыкновенной физической силы. И такие богатыри не раз мне встречались на фронте. Один из них был ординарцем у капитана Иванникова, командира батальона, в который я был направлен после госпиталя. Звали этого ординарца Степаном Семечкиным. Собственно, Семечкин был не ординарцем, а разведчиком и обязанности по обслуживанию командира взял на себя добровольно, так как любил капитана. Ростом он был в сажень, в двери крестьянских изб входил не иначе, как боком и согнувшись, носил сапоги сорок восьмой номер, а двухпудовой гирей играл, как мячом.

Уже в самом начале войны Степан Семечкин был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Он рассказывал о себе неохотно, но мне удалось все-таки узнать подробности подвига, который был им совершен. Семечкин родом из Горького, работал там грузчиком в порту. В июле 1941 года он был призван в армию, и вскоре часть, в которую был зачислен Семечкин, отправилась на фронт. Первый эшелон с солдатами этой части доехал до какого-то маленького разъезда за Вязьмой. Случилось так, что разъезд к тому времени оказался в руках фашистов, и они тут же атаковали поезд.

Гитлеровцы, думая посеять в рядах защитников эшелона панику, отважились броситься в рукопашную. Это был один из редких, случаев за время всей войны, когда враг сам пошел на рукопашную схватку. В эшелоне был штабной вагон — обыкновенный пассажирский вагон. В нем ехали офицеры. Естественно, что фашисты в первую очередь атаковали именно его.

Видя, что штабному вагону угрожает опасность, Семечкин перебросил за спину винтовку, схватил кусок заржавленного рельса и с ним бросился на врагов. Двумя ударами богатырь сбил с ног нескольких гитлеровцев. Как потом оказалось, в живых из них осталось только двое. Затем Семечкин отшвырнул рельс и ударил первого попавшегося под руку фашиста по уху. Тот упал замертво. Второго вражеского солдата Степан Семечкин поднял на воздух и с силой ударил о землю.

А когда на помощь Семечкину прибежали другие наши солдаты, богатырь с криком «ура» увлек их в атаку на каменное строение, где пытались укрыться немцы.

Этот эпизод был переломным моментом в бою. Вскоре заговорили наши пулеметы, раздались выстрелы батальонных пушек.

Разъезд был очищен от врага и благополучно принял еще два воинских эшелона.

Не правда ли, настоящий богатырь этот Степан Семечкин!

Когда я прибыл в батальон, — а он находился в то время в Литве, — на груди Семечкина было уже три ордена и две медали.

Семечкиным гордился весь батальон, его одинаково любили солдаты и офицеры. Однако сам Степан был не очень высокого мнения о своих подвигах.

— С моей силой что, а вы вон поглядите на старшину Иванова — тот герой! Я ему и в подметки не гожусь!

Вячеслав Иванов был тоже разведчиком и другом Степана Семечкина. Внешне в нем совсем не было ничего богатырского. Ростом он был ниже среднего, худой, неразговорчивый. Говорили, что он может в ушко иголки пролезть. Гражданская специальность Иванова — библиотекарь. Жил и работал он в городе Алма-Ате.

Иванов имел хороший голос, и когда у него было настроение, так прекрасно исполнял народные и солдатские песни, что хватало за душу.

За несколько дней до моего приезда Иванов три дня бродил по немецким тылам и вернулся оттуда, с «языком» — немецким майором. Да, я забыл сказать, что Иванов хорошо говорил по-немецки.

На боевые задания Иванов и Семечкин чаще всего уходили вместе, причем старшим всегда назначался Иванов.

Уже на моей памяти оба разведчика, однажды не вернулись с задания к назначенному сроку. Не пришли они и на другой день. Весь батальон был в тревоге, а пуще всего — капитан Иванников. Капитан перестал есть, не отдыхал и подолгу не отходил от телефона. Названивал в роты, к соседям, в полк и все спрашивал:

— Семечкин и Иванов не пришли?

А случилось вот что. Уже с «языком» Иванов и Семечкин возвращались ползком к месту, где они должны были перейти передний край немецкой обороны. Совершенно случайно разведчики сбились с пути и попали на заминированный врагом участок. Одна мина взорвалась, и Семечкину в руки, живот и ноги впились десятки мелких осколков. Он мог идти, чувствовал себя вообще терпимо, но ползти не мог. При передвижении ползком, как известно, большая нагрузка падает на руки, в частности на локти, колени… А в колени и локти Семечкина как раз и попало больше всего осколков. Вставать, да еще при таком росте, нельзя было. Какое-то время Семечкин полз животом вверх — на спине. Вскоре и этого делать не мог. Тогда его взвалил на себя Иванов и пополз с тяжелой ношей. Пленного гитлеровца пришлось приколоть. Утро застало разведчиков в трехстах метрах от наших позиций. Иванов выбрал авиационную воронку, укрыл в ней раненого друга, замаскировал его травой и кустами. Сам устроился рядом и весь день вел наблюдения за врагом. Думал: «Если пленного не приведем, тогда доставим сведения об обороне врага». Ночью Иванов снова потащил друга на себе.

Сильный огонь сначала нашей, а потом и вражеской артиллерии преградил разведчикам путь. Пришлось еще на один день искать укрытия. Семечкин потерял много крови и заметно ослаб. Он все время просил у Иванова пить. А Иванов знал, как было бы полезно раненому не только попить, но и поесть. Что было делать? И Иванов решился на отчаянный шаг. Как только стемнело, он вернулся к пленному, переоделся в его платье и попытался проникнуть в ближайший немецкий блиндаж. Сойти за немецкого ефрейтора, конечно, не удалось. Иванов в это и сам мало верил и взял с собой кинжал. С необычайной ловкостью и быстротой этот тщедушный на вид человек прикончил двух немецких пулеметчиков, забрал все съестное, что нашел в блиндаже, снял с пулемета замок и вернулся к Семечкину.

Уже потом Семечкина спрашивали, не опасался ли он, что Иванов его бросит.

— Что вы, что вы! — обиделся за друга Семечкин. — Или мы не русские люди!

Напоив и накормив Семечкина, Иванов сказал ему:

— Что будем теперь делать, Степа? Двоим нам с тобой передний край не перейти. Пойду к своим предупрежу…

— Что ты меня спрашиваешь, Слава? — ответил Семечкин. — Как надо, делать, так и делай.

Но раненого друга Иванов даже на несколько часов так оставить не мог. Он принял еще одно необыкновенное решение. Вернувшись на минное поле, он с риском для жизни снял две мины и установил их недалеко от Семечкина со стороны возможного появления гитлеровцев.

И вот капитану Иванникову из второй роты докладывают, что с ним хочет говорить Иванов.

— Где Степан? — с тревогой спросил разведчика командир батальона.

— Ранен.

— И ты его бросил?

— Я его оставил, чтобы попросить вас прикрыть огнем меня и других товарищей, которые пойдут за ним.

— Я с вами сам пойду. Ждите меня.

Командиру батальона идти на такой риск нельзя, но, учитывая его боевую дружбу с Семечкиным, командир полка и командир дивизии разрешили Иванникову вызволить разведчика из беды.

— А если мы атакуем немцев всем батальоном? — спросил Иванников командира полка.

— Ответ будет дан через полчаса, — ответил командир полка.

Боевая дружба — самая крепкая дружба. Если хоть один советский человек попал в беду, к нему на помощь придут десятки, сотни, тысячи людей.

Разрешение на атаку было получено. Артиллеристы получили приказ поддержать атаку батальона.

На рассвете все приготовления были закончены, и на вражеские позиции обрушился огненный смерч. С первыми артиллерийскими залпами Иванников и Иванов устремились к месту, где лежал Семечкин.

Солдаты вышли из окопов с криками:

— За Семечкина! За Степу! Ура!..

Ну, разве это не настоящие богатыри, советские солдаты!

Семечкин вернулся из санбата сейчас же, как только вынули из его тела осколки.

Батальон оборудовал новые позиции, только вчера захваченные у врага. В блиндаже капитана Иванникова лежал Семечкин, а около него сидел щупленький Иванов и заливался соловьем. Я вошел в блиндаж, когда старшина пел «Есть на Волге утес». У Семечкина на глазах навернулись слезы. Я спросил его:

— Больно, сержант?

— Что вы, что вы! Это песня до души дотронулась…

Так вот мы и жили, так воевали. Но война есть война.

На войне, как говорит Сергей Васильевич Пешехонов, бывает всякое.

И вот что вскоре случилось. Наш батальон атаковал селение Тылты. Я шел с одной из рот, когда меня догнал Семечкин и каким-то диким голосом закричал:

— Убит капитан!

Иванников был сражен вражеской миной в тот момент, когда менял свой наблюдательный пункт. Я принял командование батальоном на себя. Иванов и Семечкин не отходили от меня.

Атака наша не удалась. Населенный пункт остался в руках у врага.

Вечером мы хоронили нашего капитана. Представители всех рот на коленях поклялись отомстить врагу за смерти любимого командира.

После похорон мы с Ивановым и Семечкиным остались втроем.

Долгое время каждый из нас молчал. Семечкин вдруг сказал:

— Товарищ командир, что-то надо придумать. Неужели фашисты и сегодня ночью будут в этих Тылтах, за которые отдал жизнь наш капитан?

Я вынул карту и внимательно посмотрел ее. Было ясно, что селение с фронта взять очень трудно. Кругом села лежали болота. А что если по болотам зайти в тыл фашистам? Что если на войне попробовать сделать то, что когда-то сделал младший командир Анисимов на учении?

И я изложил план разведчикам. Они должны были обследовать болото этой ночью, а следующей ночью провести батальон в тыл врага.

Командир полка одобрил этот замысел.

Утром Иванов и Семечкин вернулись из разведки.

— Путь очень трудный, — сказали они. — Но наши солдаты пройдут.

Ночью мы пошли по болотам в обход села. Орудия, минометы и пулеметы несли на руках. Я вспомнил овраг, по которому на Дальнем Востоке шел за Анисимовым. Как нельзя лужу сравнить с морем, так нельзя сравнить трудности, которые пришлось преодолевать тогда и теперь, в Литве. В иных местах солдаты проваливались в болото по самые плечи, помогали друг другу…

Атака была злой и стремительной. Ни один фашистский солдат не ушел из села. Нам достались богатые трофеи, было взято много пленных.

В первых рядах атакующих шли наши богатыри Иванов и Семечкин. Иванов был ранен в бедро. Семечкин сам перевязал его, взял на руки. Иванов часто терял сознание, а когда приходил в себя, спрашивал:

— Где мы, Степа, не в Тылтах?

На площади села Семечкин положил своего друга на землю и сказал:

— Вот тебе, Слава, и Тылты. Земля эта наша, советская. Это же Литва.

— Вижу, Степа. Спасибо тебе, спасибо всем, кто постарался нынче… Теперь неси меня в госпиталь. Вылечусь — вернусь. Опять будем вместе воевать.

Прорыв на одер

Все наше соединение в конце 1944 года было переброшено на Первый Белорусский фронт. Нам отвели участок обороны рядом с подразделениями возрожденного Войска Польского. Стояли мы в Праге — предместье Варшавы, а за Вислой день и ночь горела столица Польши. Больно было смотреть, как немецко-фашистские войска взрывают и жгут красавицу Варшаву.

Однако жестокость гитлеровских войск уже никого не поражала. Кто видел пепел и руины Новгорода, Великих Лук, Смоленска, Вязьмы, Минска, сотен и тысяч советских сел, того уже не могли удивить никакие новые злодеяния врага.

— Гады! — зло и с ненавистью говорил Степан Семечкин. — Ну, погодите, доберемся мы до вашего логова!

В боевой обстановке все секретно. Особенной тайной окружалась подготовка к большому наступлению. Однако, какие бы меры предосторожности ни принимало командование, солдат многое видел и понимал сам. Вот к нам прибыло подразделение с понтонами. Вскоре саперы пришли в роты и целыми днями изучали берега и течение реки.

— Скоро на тот берег переправляться, — заключили солдаты.

Потом к нам подошли артиллеристы. Затем прибыло подразделение минометчиков.

Продолжительное сидение в окопах надоедает. Но когда почувствовали, что в нашем полку прибывает, то настроение у всех воинов стало подниматься.

А потом нам открыто сказали, что завтра будем вместе с поляками форсировать Вислу.

Шел январь 1945 года. Дни стояли ненастные, часто лили дожди, выпадал снег.

— Что же без авиации? Это плохо! — говорили солдаты, уже привыкшие в каждом наступлении видеть и слышать над головами эскадрильи советских бомбардировщиков, штурмовиков, истребителей.

Мы не знали тогда, что зимнее наступление 1945 года было предпринято досрочно, в условиях неблагоприятной погоды для того, чтобы оказать помощь нашим англо-американским союзникам, попавшим в беду в Арденнах. В те дни немцы зажали в клещи основные силы американцев и англичан в Бельгии, и, если бы не сокрушительный удар советских войск в Польше, заставивший Гитлера спешно перебрасывать танковые и пехотные армии с Запада на Восток, для них весьма печально кончилась бы битва в Арденнах.

Утро началось мощным артиллерийским наступлением. Многие тысячи советских орудий и минометов обрушили на вражеские позиции тонны раскаленного металла и огня.

Мы потом видели на том берегу Вислы результаты работы наших славных артиллеристов. Передний край обороны врага был буквально смешан с землей. Всюду валялись исковерканные орудия и минометы, скелеты автомашин, остовы сгоревших броневиков. Траншеи были усеяны вражескими трупами.

Висло-Одерская операция советских войск в январе 1945 года отличалась исключительной стремительностью. В бреши, пробитые в обороне врага пехотой и артиллерией, были введены танки, которые с невероятной быстротой стали развивать наступление к границам Германии.

За рекой Варта наша дивизия вступила в пределы гитлеровской Германии. Я помню эти минуты вступления на вражескую землю. Первая немецкая деревня, где только что шел бой, была объята пламенем. Мы шли мимо горящих домов со стиснутыми зубами, крепко сжимая винтовки и карабины. Вдруг улицу огласил отчаянный женский крик. Старший сержант Гришанов подбежал к бьющейся в истерике немке, о чем-то спросил ее и стал снимать с себя вещевой мешок.

— Ты что, эту женщину накормить хочешь? — спросил у него Степан Семечкин.

— Нет, у нее дети вот в этом доме. Сгорят еще…

Семечкин посмотрел на немку, лицо его стало светлым и мягким, и он одним движением сбросил с себя тяжелую походную ношу.

— Ты погоди, — сказал он Гришанову. — Я мигом это оборудую…

Богатырь одним ударом высадил окно и скрылся в горящем доме. Гришанов полез за ним. Батальон остановился. Кое-кто из солдат начал разбирать горящий дом. Иные раздобыли ведра и бежали с ними за водой.

Немка немигающими глазами смотрела на советских солдат, потом перевела взгляд на свой дом, бросилась на землю и стала ползать у моих ног. Ее поднял рядовой Савенко.

— Не убивайся, мамаша, сейчас твои дети будут у тебя на руках, — сказал он ей.

Семечкин тем временем показался в окне. Он держал испуганного мальчика лет четырех. За ним с девочкой, которая была постарше брата, вылез из окна Гришанов. Семечкин был без фуражки, снизу по его гимнастерке змейкой поднимался огонь. Старший лейтенант Николаев окатил его водой из ведра.

Степан подошел к немке и протянул ей мальчишку. Рядом стоял Гришанов с девочкой на руках.

— Бери, мамаша, и знай, что советские солдаты с женщинами и детьми не воюют. Это ваши гитлеровцы у нас злодеями были, а мы русские…

Немка поставила мальчика на землю и со слезами обняла Семечкина. Тот сделал вид, что рассердился.

— Ты своими слезами меня не расстраивай, — сердито сказал Степан. — У меня у самого дома жена и дети… Бери, бери сына… А паренек гут, даже очень гут! — добавил он, обращаясь к нам.

Советский солдат красив в гневе. Еще красивее он в добре.

Я долго думал об этом случае с немецкими детьми. Большие человеческие чувства воспитывают партия и советская власть в нашем народе. Да и все ли немцы звери? Все ли немцы ненавидят нас, ведь многие из них были отравлены ядовитой фашистской пропагандой…

Скоро нам снова пришлось убедиться в том, насколько низко, до уровня зверей, пали гитлеровцы. Наше соединение окружило город Шнайдемюль в Померании. Ввиду того что участь города была по существу решена и положение гарнизона было совершенно безнадежным, советское командование предложило фашистам капитулировать. Наши делегаты, два советских офицера, заявили гитлеровскому генералу:

— В городе много женщин, детей и стариков. Если вы будете сопротивляться, многие из них погибнут. Сдайте оружие — и все обойдется хорошо.

Генерал грубо накричал на наших парламентеров, сказал, что гарнизон будет продолжать борьбу до последнего патрона. На обратном пути советские офицеры, пришедшие во вражеский город с миссией доброй воли, были предательски убиты немцами.

Степан Семечкин, узнав об этом, заплакал. Гришанов ходил хмурым. Весь батальон с каким-то особым остервенением чистил оружие, готовясь к смертельной схватке за Шнайдемюль.

Штурм Шнайдемюля был силен и беспощаден. Военные объекты врага были подвергнуты бомбардировке советской авиацией. Потом более часа била по врагу наша артиллерия. Там и здесь в городе начались пожары.

Наш батальон наступал в районе городского вокзала. Против нас стояла эсэсовская часть. Немцы стреляли из-за углов, из подвалов, с чердаков и крыш.

Если бы не артиллерия, которая сопровождала нас огнем, если бы не танки, за броней которых укрывались наши стрелки, нам бы в Шнайдемюле не продвинуться ни на один шаг.

Эсэсовцы — это гвардия Гитлера. Они дрались с особым упорством и ожесточенностью. Взятые в плен кусались, старались ударить конвоира ногами, головой.

В Шнайдемюле Семечкин захватил в плен эсэсовского офицера. Обезоружив его, сержант приказал немцу следовать впереди себя. Пройдя несколько метров, вражеский офицер изловчился и прыгнул на грудь Семечкину, намереваясь перекусить ему горло. Да не на того напал! Наш сержант оторвал эсэсовца от своей груди и для острастки «легонько» стукнул его об угол дома.

Шнайдемюль был взят, но сколько советской и немецкой крови пролилось на его превращенных в руины улицах!

Продвигаясь с боями к побережью Балтийского моря, батальон в одном из селений натолкнулся на лагерь военнопленных. За многими рядами колючей проволоки, по которой был пропущен электрический ток, в низких и темных бараках томились русские, украинцы, белорусы, французы, югославы, поляки, греки, бельгийцы, датчане. Среди военнопленных было несколько американцев и англичан. Всех нас поразило то, что англичане и американцы жили отдельно от других военнопленных. Они были опрятней одеты, вид у них был не такой изможденный, как у наших или поляков. Оказывается, англичане и американцы получали продовольственные посылки Красного Креста. А наши соотечественники и представители других наций сотнями гибли здесь от голода, холода и непосильной, изнурительной работы.

Военнопленные различных национальностей, освобожденные Советской Армией, покинули фашистский лагерь

Но я хочу рассказать не об этом. Все военнопленные были искренне рады своему освобождению, все благодарили наших солдат и офицеров. Один из американцев, увидя на груди младшего сержанта Еремина значок парашютиста, подошел к нему и спросил через переводчика:

— Летчик?

— Парашютным спортом занимался в гражданке, — ответил Еремин.

— А я летчик «Летающей крепости». Знает сержант такие американские самолеты?

— Знаю, — ответил Еремин, — хорошие машины.

Американец улыбнулся и сказал:

— Я раньше не уважал русских. Не знал их. А теперь люблю. Русские молодцы. Я думаю, что без вас мы не смогли бы справиться с фашистами. Англичане воюют очень плохо.

— Мы воевать умеем, — ответил Еремин. — Но по мне лучше мир, чем война.

Американец заулыбался шире.

— Гитлера разобьем, разгромим японцев — и на земле установится вечный мир.

Еремин отрицательно покачал головой.

— Русский не верит в вечный мир? — живо спросил американец.

— Я хочу его, верю в него, только на свете есть очень много злых людей.

— Русский имеет в виду капиталистов?

— Именно капиталистов. Они не оставят нас в покое. Им без войны жизни нет.

— Америка никогда не будет воевать против России. Лично я никогда не подниму оружие против русских, — живо заговорил американец. — Вы богатая страна и мы богатая страна. Будем торговать, будем ездить друг к другу. Хорошо!

Я теперь часто вспоминаю этот разговор. Не думаю, конечно, чтобы простые американцы, вроде этого пленного летчика, хотели воевать против Советского Союза. Но уж очень они терпимы к разным даллесам, маккарти, грюнтерам и другим проповедникам нового военного похода против нашей Родины.

Между прочим, в эти же дни произошел случай, заставивший нас насторожиться и как-то усомниться в искренности наших союзников. Я уже говорил, что наше соединение шло плечом к плечу с Войском Польским. Как-то ночью над нами долго кружил самолет. А утром командир роты старший лейтенант Николаев привел ко мне трех неизвестных в польской форме.

— Сброшены на парашютах ночью, — доложил Николаев. — При задержании оказали сопротивление.

Я их отправил куда следует. Оказалось, что эти трое были агентами эмигрантского польского правительства в Лондоне. Сброшены они были с американского самолета. У них было задание разведать расположение наших частей и вести среди польских солдат антисоветскую пропаганду. Они должны были, в частности, говорить, что скоро на побережье высадятся англо-американские войска, поэтому надо возвращаться домой и ждать клича для войны за освобождение Польши от Советской Армии.

— Кому вы должны были передавать сведения? — спросили агентов.

— Один из нас должен был перейти к немцам, а те доставили бы его в Англию, — ответили они.

— Но ведь гитлеровцы — враги англичан и американцев, — сказали агентам.

— Это ничего, они доставили бы нашего собрата в Англию..

По-моему, в этих кознях и тогда можно было разглядеть грязную руку тех, кто теперь хочет посеять рознь между народами, развязать пожар новой войны.

Что же касается Войска Польского, то оно дралось с врагом очень хорошо. У нас, советских воинов, с польскими солдатами родилась настоящая боевая дружба.

Пока мы шли к берегам Балтийского моря, другие соединения Первого Белорусского фронта победоносно двигались с боями к Одеру. Вскоре и мы получили приказ повернуть к городу Кюстрину и здесь ждать начала новых боевых операций.

На Берлин!

Никто из офицеров нашей стрелковой дивизии никогда не забудет того вечера, когда мы были приглашены в штаб корпуса. К тому времени мы находились уже за Одером, на небольшом плацдарме, отвоеванном у немцев в упорных и кровопролитных боях.

Командир нашего корпуса занимал просторный блиндаж. В нем было светло и очень уютно. До этого я несколько раз встречался с генералом, но сейчас я был поражен его празднично-приподнятым видом и особенно бодрым настроением. Он был в парадном мундире. На большом столе стоял букет свежих подснежников.

— Здравствуйте! — говорил он каждому офицеру и крепко пожимал руку.

— Не иначе, как на Берлин пойдем, — успел мне шепнуть капитан Неустроев.

Я ничего не ответил, но понял, что и праздничный вид генерала и какая-то торжественная обстановка в его блиндаже неспроста.

Когда все командиры батальонов были на месте, генерал посадил рядом с собой полковника Негоду и слегка прерывающимся от волнения голосом сказал:

— Товарищи и боевые друзья! Мне велено сообщить вам, что Верховное Главнокомандование Советской Армии поручило нашему фронту перейти в наступление и взять столицу фашистской Германии — Берлин!

Мы были на военном совещании у старшего начальника. Военный этикет требовал сдержанности, подтянутости, делового внимания. Но можно ли было после этих слов сдержать себя? Как терпеливо ждали мы этой исторической минуты! Разве это не было наградой за все лишения и невзгоды, испытанные нами на тяжелых и длинных дорогах войны!

И мы все разом зааплодировали. Я вспомнил в эти минуты капитана Иванникова, смерть учителя Сатюкова, вспомнил всех, кто шел рядом со мной в бой за освобождение родной земли и кто ради этого пожертвовал своей жизнью. Сердце у меня билось учащенно. У многих на глазах навернулись слезы. Наверное, не я один подумал о погибших товарищах.

А генерал продолжал:

— Нам приказано взять город, где была задумана и подготовлена война, город, который осенью тысяча девятьсот сорок первого года с часу на час ждал сообщения о взятии Москвы, а до этого ликовал по поводу падения Вены, Праги, Варшавы, Белграда, Парижа, Брюсселя, Амстердама, Афин, Киева…

Я пожалел тогда, что этих слов не слышит мой учитель, мой близкий и хороший друг Сергей Васильевич Пешехонов — слесарь-контролер из далекого Челябинска, в тылу вместе со своими товарищами подготавливавший в труде нашу победу…

Изложив в общих чертах приказ Верховного Главнокомандования, генерал отдернул занавеску над картой и сказал:

— Полковник Негода, прошу раздать командирам батальона новые карты Берлинского района…

Каждый из нас развернул карту перед собой.

— Самсонов, — обратился генерал ко мне, — перед вашим батальоном ставится задача…

И здесь, в блиндаже командира корпуса, были выяснены и уточнены все детали будущих боев на берлинском направлении.

В заключение генерал уверенным жестом показал нам на карте полосу наступления корпуса.

— Как видите, берлинский рейхстаг находится в полосе наступления нашего соединения. Маршал Жуков счел нужным специально обратить мое внимание на это обстоятельство. Прошу учесть, товарищи, особенно прошу учесть это Неустроева, Самсонова и Давыдова…

Несколько дней после этого прошли в напряженных трудах. Ни я, никто другой не говорили солдатам о предстоящем наступлении Но разве можно было скрыть ту гигантскую подготовку, которая велась на плацдарме? Каждую ночь к нам прибывали артиллерийские и танковые части. В ночь перед наступлением на плацдарме нельзя было сделать ни одного шага, чтобы не наткнуться на пушку, миномет или танк. А что делала по ночам наша авиация! Еще засветло над головами начинало гудеть небо, и это гудение продолжалось до самого рассвета. Со стороны Берлина доносились глухие разрывы авиабомб. Советская авиация громила оборонительные сооружения врага, разрушала дороги и мосты, по которым к фашистам могли идти подкрепления, наносила удары по артиллерийским позициям и скоплениям войск, изматывала и без того уже сдававшие нервы гитлеровских солдат и офицеров.

В ночь перед наступлением войскам был зачитан приказ маршала Жукова.

— Боевые друзья! — писал Жуков. — Товарищ Сталин от имени Родины и всего советского народа приказал войскам нашего фронта разбить противника на ближайших подступах к Берлину, захватить столицу фашистской Германии — Берлин и водрузить над нею Знамя Победы. Кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него. Я призываю вас выполнить эту задачу с присущей вам воинской доблестью, честью и славой.

Рано утром следующего дня, еще до наступления рассвета, над немецкими позициями за Одером разразился неслыханной и невиданной силы артиллерийский ураган. Тысячи молний разрезали предрассветную тьму и неистовствовали в небе, над землей, на земле. Все вокруг дрожало, бушевал ветер, больно давило на уши. Чтобы услышать друга друга, люди кричали изо всех сил. Там, на западе, где были враги, все выше и выше поднималось зарево. Казалось, горела сама земля, пылали камни, железо, сталь, бетон…

— Ну, теперь Гитлеру капут! — восхищенно говорил Степан Семечкин, вглядываясь в темноту.

Я всматривался в лица солдат и офицеров. Все они были строго торжественны, а ведь не всем предстояло дойти до Берлина, хотя нас и отделяло от него не больше восьми десятков километров.

Через некоторое время где-то над нами вспыхнули два прожектора. Это был сигнал к атаке. Я крикнул:

— На Берлин, вперед, ура! — И не успел перепрыгнуть через бруствер окопа, как почти весь батальон оказался впереди меня…

В первый день наступления на Берлин наша авиация сделала более семнадцати тысяч самолетовылетов, побив все известные до сих пор рекорды. А кроме нашего фронта, на Берлин двинулись войска Первого Украинского и Второго Белорусского фронтов.

И все же с первых же часов за Одером завязались очень тяжелые бои. Нашим войскам предстояло разбить полумиллионную отборную гитлеровскую армию, вооруженную до зубов танками, самоходными орудиями, пушками. Каждый населенный пункт, каждый перекресток дорог, каждая высотка, короче говоря, каждая удобная позиция была заранее укреплена врагом, и взять ее было делом нелегким. Кроме того, против нас были использованы зенитные части, а всему миру известно, как крепко был защищен Берлин средствами противовоздушной обороны.

Уже метров через двести от исходного рубежа атаки батальон с правого фланга был обстрелян станковым пулеметом. Потом на нас посыпались вражеские мины, с пронзительным ревом пронесся летающий самолет-снаряд «ФАУ-2».

Чем дальше мы продвигались, тем сопротивление врага все более возрастало.

Когда стало рассветать, первая рота была атакована немецкими танками. Атака была отбита артиллеристами, приданными нашему батальону.

Особенно тяжело пришлось батальону у безымянных высот. Мы были буквально прижаты к земле шквальным огнем вражеских пулеметов и минометов. Пока я связывался со штабом полка и просил огня дивизионной артиллерии, командир роты старший лейтенант Николаев доложил, что он атакован батальоном фашистов. Я принял решение послать на помощь Николаеву два станковых пулемета. Пулеметчикам была поставлена задача — задержать врага до тех пор, пока мы не перегруппируем свои силы. Однако до Николаева добрался лишь один расчет старшего сержанта Гришанова, другой погиб на пути.

Оказавшись лицом к лицу с превосходящими силами врага, Гришанов выбрал удобную позицию и открыл интенсивный огонь. Первые ряды контратакующих были скошены очередями отважного пулеметчика. Теперь фашистам пришлось ложиться на землю. Гришанов переменил позицию и снова ударил по залегшим врагам. Ползком и мелкими перебежками противник начал отходить к высотам.

Наш батальон тем временем достиг расположения роты Николаева и подтянул артиллерию. Открыла огонь по противнику дивизионная артиллерия.

Гришанову теперь можно было отойти к нам, но он заметил подозрительное движение на стороне врага и стал ждать, что будет дальше.

Усиленные самоходными орудиями, фашисты предприняли новую контратаку. Нам она была уже не страшна, а Гришанов попал в критическое положение. Одна самоходка немцев взяла направление прямо на то место, где стоял пулемет старшего сержанта. Он сделал несколько очередей по противнику и стал отходить к нам. И в это время отважного пулеметчика сразил разрыв снаряда вражеской самоходки…

Бой на высотах длился почти целый день. Был ранен мой заместитель капитан Исмагилов. Тяжелое ранение получил старший лейтенант Николаев. Без сознания в санитарный батальон был отправлен Степан Семечкин. Это был какой-то адский день!

Восемнадцатого апреля старшина Иванов, вернувшийся накануне из госпиталя, взял в плен немецкого капитана.

Вот что на допросе показал пленный:

— Сегодня утром Гитлер сообщил войскам, что им сняты с западного фронта две армии, ранее действовавшие против англичан и американцев. Эти армии находятся уже на подступах к Берлину. Он призвал солдат и офицеров продержаться еще только день и тогда наступит облегчение. Русские будут не только остановлены, но и отброшены за Одер.

— А что вы сами думаете о положении Берлина и Германии? — спросили его.

— Если не произойдет никакого чуда, мы погибли. Я со своим подразделением только вчера вечером вступил в бой, а его уже нет. Сам я, как вы видите, в плену.

— А на какое чудо вы надеетесь?

— На то, что к нам на помощь придут англичане и американцы.

— Вы в это верите?

— В нашей армии ходят такие разговоры.

Я тогда не знал, куда бросил Гитлер снятые с западного фронта армии. Но уже ночью командир полка предупредил меня, чтобы батальон в самое ближайшее время был готов к бою с немецкими моряками.

— Вчера они переброшены из какого-то порта на Балтийском море на транспортных самолетах в Берлин и вчера же доставлены на наш участок фронта. Учтите, Самсонов, эти, наверное, будут драться с упорством эсэсовцев.

Я передал предупреждение в роты, артиллеристам, которые действовали вместе с батальоном, танкистам.

Младший сержант Еремин, слышавший мой разговор по телефону, заметил:

— Ну и пусть будут моряки. Вчера разбили курсантов академии, завтра всыпем по первое число морякам. Кого же Гитлер еще перед нами выставит?

Я приказал усилить караулы, а дежурной роте придал противотанковую батарею. Отдыхали в дни берлинской операции мы редко, а если и отдыхали, то всегда по очереди. Обстановка требовала постоянной бдительности и боевой готовности.

Часа в два ночи я был разбужен моим ординарцем.

— В чем дело?

— Тут к вам какого-то немца привели.

В дом вошел пожилой мужчина в гражданской одежде. Я вызвал старшину Иванова, который хорошо знал немецкий язык, и спросил пришельца:

— Что у вас ко мне?

— Я прошу правильно меня понять, — ответил тот. — Я не предатель, я настоящий немец и патриот Германии. Но я ненавижу Гитлера и верю в здравый ум русского народа. Я уверен, что русские не хотят уничтожения Германии и немецкого народа!

Я ответил известными словами товарища Сталина:

— Гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остаётся.

— Я пришел сообщить русскому офицеру, что его части грозит опасность. Из Берлина пришли немецкие моряки. Я узнал, что они собираются атаковать вас в четыре часа утра. Когда я уходил сюда, моряки прошли в лес, а артиллеристы снимали чехлы с орудий…

Я поблагодарил немца и отпустил его. Но в голове был один вопрос: верить ему или не верить?

— Что вы думаете, старшина? — спросил я у Иванова.

— Я ему верю, — ответил старшина. — Ведь он рисковал жизнью, пробираясь к нам.

Я доложил об этом разговоре командиру полка. Тот приказал немедленно приготовиться к отпору, пообещав со своей стороны прислать в батальон подразделение гвардейских минометов.

Лес находился слева от селения, в котором мы ночевали. Позади селения лежала небольшая высотка, господствующая и над селением и над лесом. Я решил сосредоточить батальон за ней, выставив в направлении леса танки и часть артиллерии. Один танк и противотанковую батарею я оставил в резерве. Кто знает, как развернутся события, а резерв в бою имеет неоценимое значение. Вскоре прибыли гвардейские минометы. Я ознакомил командира минометчиков с планом обороны и посоветовал ему приготовить огонь в разных направлениях.

Ровно в четыре часа утра, как и говорил немец, по оставленному нами селению ударила фашистская артиллерия. По интенсивности и продолжительности огня можно было заключить, что немцы задумали серьезное дело.

Минут через тридцать над лесом взвилась ракета. Это сигнализировал нам командир боевого охранения, что он видит врага. Ему было приказано в бой с противником не вступать и скрытно отойти в расположение основных сил батальона.

Гитлеровцы шли молча и, выйдя из леса, так же без криков и даже без команд побежали по направлению к селению.

Я подал сигнал артиллеристам и минометчикам. Залп «катюш» заставил немецких моряков растеряться. Огонь наших гвардейских минометов не выдерживают и бывалые солдаты, а на необстрелянных он наводит настоящий ужас. Так, видно, было и с моряками.

После этого две роты нашего батальона в сопровождении танков стремительно контратаковали противника. Морской отряд был разгромлен. Семьдесят фашистов было взято в плен.

В тесном взаимодействии с подразделением противотанковых орудий наш батальон 21 апреля перерезал автостраду, окружавшую германскую столицу. На другой день наши подразделения заняли большой стадион. Это был уже Берлин!

Штурм рейхстага

Бои в незнакомом городе вести очень сложно и трудно. Даже неукрепленный город с массивными каменными строениями, с подземной дорогой и каналами является сам по себе грозной естественной крепостью. А берлинцы к тому же по требованию фашистских главарей несколько месяцев подряд строили в Берлине оборонительные сооружения из бетона, железа и стали. Враг превратил в мощные узлы сопротивления не только пострадавшие от бомбардировок дома, но и многие нетронутые огнем и бомбами строения.

С боями советские воины очищали от гитлеровцев в Берлине каждый дом, каждую улицу…

Такими узлами были, к примеру, знаменитая тюрьма Моабит, дом Гиммлера (гестапо), рейхстаг.

В Берлине была проведена сплошная (тотальная) мобилизация мужского населения. Солдатами Гитлера стали даже юнцы шестнадцати — семнадцати лет. Фашистская пария призвала на защиту немецкой столицы самых отъявленных своих головорезов из всех больших и малых городов Германии.

Вот в этих условиях советским войскам и пришлось штурмовать Берлин.

Вечером 28 апреля я был вызван к командиру корпуса.

Его командный пункт находился в подвале какого-то старинного особняка. У генерала были воспаленные от бессонницы глаза, щеки ввалились. На большом письменном столе перед ним лежала карта Берлина.

— Слушайте меня внимательно, Самсонов, — сказал он мне после коротких взаимных приветствий. — Мы с вами сейчас находимся вот где, — показал генерал точку на карте. — Цель нашего наступления — рейхстаг здесь. На пути к нему лежат три крупных узла сопротивления — тюрьма Моабит, мост через Шпрее и дом Гиммлера. Обойти их невозможно. Придется штурмовать. Однако в мелкие стычки с незначительными силами противника можно не вступать, если двигаться не по улицам, а по крышам домов, проломами зданий, проходными дворами. Даю вам рацию для связи со мной, дивизией и полком. Даю вам проводника, который знает Берлин, как свои пять пальцев. Главная цель — рейхстаг. Такие же задачи получили батальоны Давыдова и Неустроева. Вопросы есть? Нет! Тогда желаю удачи…

Укрепленным зданием тюрьмы Моабит батальон овладел сравнительно легко, потому что враг был застигнут врасплох. Сотни немецких антифашистов, советских, французских английских и американских военнопленных были освобождены нами из средневековых казематов этой страшной тюрьмы.

Отсюда бесстрашный антифашист Карл Детингер повел батальон к Шпрее. В ночь на 29 апреля взвод лейтенанта Крутых атаковал мост через реку. Когда к Шпрее подтянулись основные силы батальона, мост уже был в наших руках.

Докладывавший мне об этом бое старшина Седов вдруг закрыл лицо руками и зарыдал.

— Что с вами, старшина? — растерявшись, спросил я.

— Наш лейтенант пал в бою.

Батальон прошел мимо сраженного героя, сняв каски. Мысленно каждый из нас дал в эти минуты клятву с честью и доблестью закончить дело, за которое отдал свою жизнь лейтенант Крутых.

Оставив для обороны моста группу солдат, мы взорвали стены вставшего на нашем пути сгоревшего дома и очутились рядом с домом Гиммлера.

Гестапо и Гиммлер! Сколько страданий немецкому народу принесли они! Сколько невинной крови пролито фашистскими палачами в оккупированных областях Советского Союза и во многих странах Европы!

Сопровождавший нас Карл Детингер, вооруженный до сих пор одним пистолетом, попросил у меня винтовку.

— Я хочу войти в этот проклятый дом вместе с вами, чтобы первым из всех немцев отомстить гестапо за то зло, которое оно причинило нашему народу, — решительно, не в силах скрыть волнение сказал антифашист.

Мы ему дани русскую трехлинейную винтовку.

Бой с гестаповцами длился почти сутки. Плечом к плечу с нами дрались наши саперы, артиллеристы, танкисты, даже связисты.

Вечером ко мне привели пленного майора Пауля Хеншеля. Он командовал сводным отрядом СС, оборонявшим дом Гиммлера. Циничная откровенность его меня поразила.

— До войны охранял тюрьму Моабит, — давал показания Хеншель. — В войну служил во Франции, Югославии, на Украине. Полгода был в Киеве, несколько месяцев во Львове, потом в Кракове.

— Советских граждан расстреливали?

— Лично не расстреливал. Для этого были солдаты.

— А поляков?

— Поляков приходилось.

— Где ваша семья?

— Была здесь, в Берлине.

— Где сейчас?

— Вчера жена и двое детей отравились…

— А вы почему решили жить?

— Я думал еще быть полезным Германии.

…Рано утром 30 апреля мы увидели рейхстаг. Вот что писали о рейхстаге наши агитаторы в листовке, которая ходила по рукам солдат батальона:

«Берлинский рейхстаг является общегерманским парламентом. Всю свою историю этот парламент служил верой и правдой правящим кругам Германии — прусским юнкерам и промышленным и финансовым королям Рура. В 1914 году рейхстаг послушно проголосовал за войну, развязанную Германией против России, Франции и Англии. В конце войны он помог задушить германскую революцию. После этого всеми своими действиями рейхстаг способствовал приходу к власти в Германии фашистов. В тридцатых годах Геринг поджег здание рейхстага, и этот пожар был сигналом к разгрому всех противников Гитлера. Позднее рейхстаг санкционировал захват Германией Австрии и Чехословакии. В руках Гитлера немецкий парламент был послушным орудием одурманивания народа. В 1939 году он одобрил на падение Германии на Польшу, в 1941 году — нападение фашистских полчищ на нашу Советскую Родину. Германский рейхстаг — оплот фашизма, оплот Гитлера. Вперед на разгром этого разбойничьего гнезда немецкого империализма!»

Каждый из нас хорошо понимал, каким моральным ударом явилось бы для гитлеровцев известие, что рейхстаг пал, что он в руках советских войск. Рейхстаг в их сознании был олицетворением мощи гитлеровского государства, силы его армии. Фашистские правители Германии самонадеянно говорили о том, что их берлинский рейхстаг по своему историческому значению выше Московского Кремля, выше Вестминстерского аббатства в Лондоне, выше Капитолия в Вашингтоне.

И вот он перед нами, этот рейхстаг. Не знаю почему, но мне тогда его массивное, грязно-серое здание показалось похожим на паука. Облупленные стены рейхстага вызывали чувство брезгливого омерзения.

Однако долго разглядывать немецкий парламент было некогда. Для нас была дорога каждая минута.

Пленные показывали, что рейхстаг окружен глубоким рвом, заполненным водой, что в самом здании укреплены и забаррикадированы все этажи, комнаты и лестницы. По одним данным, гарнизон немецкого парламента состоял из двух тысяч гитлеровцев, по другим — достигал трех тысяч…

Было ясно, что один наш батальон с задачей овладеть рейхстагом не справится. Поэтому мы связались с подразделениями Неустроева и Давыдова и решили вести штурм общими силами. Генерал приказал всем артиллеристам и минометчикам корпуса перед атакой открыть огонь по рейхстагу.

Когда все приготовления к штурму были закончены, я приказал старшине Иванову снять чехол со знамени, которое батальон должен был водрузить над берлинским рейхстагом.

Тридцатого апреля 1945 года выдался удивительно погожий день. Ярко светило солнце, было тепло и безветренно. А Красное знамя Родины с ленинским портретом у древка сделано этот день праздничным. Солдаты обнажили головы, встали на колени перед боевой святыней.

В эти минуты не нужны была ни музыка, ни взволнованные речи, чтобы подчеркнуть величие и торжественность момента. Говорили сами глаза воинов, гимн Родине пели их сердца.

Под такими знаменами мы испытывали горечь боевых неудач. Мы склоняли их над могилами павших. Края их целовали и смачивали слезами вызволенные нами из гитлеровской неволи советские граждане. Мы пронесли их по пылающим городам и селам России, Литвы, Польши. Они были свидетелями нашего победоносного шествия по Германии. Сейчас Красное знамя звало нас на решительный и, может быть, последний штурм.

— Младший сержант Еремин! Рядовой Савенко! — громко прозвучала команда. — К знамени!

Лучшим из лучших, храбрейшим из храбрых вручил батальон свое знамя.

В другом подразделении перед атакой из рук полковника Зинченко Красное знамя получили прославленные полковые разведчики — русский воин Егоров и грузин Кантария. Москва — Берлин — таков боевой путь смоленского колхозника Егорова; Моздок — Берлин — боевой путь Кантарии.

В батальоне Давыдова знамя было доверено, сержанту Кулиничу и рядовому Курмангалиеву.

До атаки оставалось сорок минут. Надо было выходить к исходному рубежу. И, как только первый солдат батальона скрылся в проломе, стены, за Шпрее ударила наша артиллерия.

Рейхстаг и всю площадь перед ним окутало дымом и пылью. Артиллерийская подготовка штурма была вполне достойна момента. Артиллеристы на минах и снарядах мелом делали надписи «Гостинец от москвичей», «Подарок Урала», «Посылка с. Поволжья». Много снарядов и мин всадила наша артиллерия в стены, окна, колонны и крышу немецкого парламента. И если часом раньше он был похож на паука, то после артподготовки рейхстаг имел вид весьма жалкий.

Я посмотрел на часы. Было без десяти девять. Батальон лежал за укрытиями на площади перед рейхстагом, готовый к решительному и грозному прыжку.

Вот правее нас грянуло «ура» — это пошел в атаку батальон Неустроева. Раздался боевой клич над батальоном Давыдова. Выскочили из своего укрытия паши знаменосцы Еремин и Савенко. Я указал командирам рот направление атаки и тоже устремился вперед.

Враг ожесточенно бил по атакующим из всех видов оружия. Свистели пули, с воем и треском летели и рвались мины. На сильные раскаты грома походили взрывы фаустпатронов. Рядом со мной упал на камни мостовой сержант Воскобойников. Схватился за простреленную грудь рядовой Симбирцев. На носилках в тыл унесли санитары лейтенанта Березиниева…

Вскоре батальону удалось достичь рва. Без команды, в едином и неудержимом порыве десятки, сотни солдат с ходу прыгали в мутную воду и, чтобы выбраться наверх, вставали друг другу на плечи, карабкались по камням и на той стороне с криками «ура» сквозь огонь и дым пробивались вперед к рейхстагу.

Кто-то крикнул:

— Наши танки!

Я обернулся и увидел серые грозные «Т-34», которые на большой скорости спешили на помощь нам со стороны Шпрее. В это же время загудело небо. Это шли знаменитые советские, штурмовики.

И вдруг я увидел, что Еремин, бежавший со знаменем впереди боевого порядка батальона, как-то неестественно подпрыгнул и упал. Больно сжалось сердце. Что с ним? Знамя подхватил Савенко, оно снова звало вперед. Расстояние, отделяющее батальон от рейхстага, уменьшалось с каждой секундой.

Не успел я сделать и десяти шагов, как ко мне подбежал запыхавшийся санитар и проговорил:

— Еремин ранен, но в санбат идти отказывается. Прошу удалить его с поля боя силой.

Когда я приблизился к сидящему на земле младшему сержанту, он заканчивал перевязку головы. Воин был бледен, по правой щеке из-под повязки тоненькой струйкой сочилась кровь, а выражение лица и особенно глаз говорило о его твердой решимости остаться в строю. Я на минутку присел около него, поправил ему повязку. Он улыбнулся и сказал:

— Это пустяки, жалко только, что не наше знамя будет над рейхстагом. А, впрочем, здесь все знамена наши, советские. Так ведь, товарищ командир? Я себе всю жизнь не прощу, если не побуду вместе с вами в рейхстаге…

И, не выслушав моего ответа, он побежал догонять батальон.

Все же первым достиг главного входа рейхстага рядовой Савенко. Он прикрепил знамя к каменной колонне и гранатой высадил половину двери.

— Ура! За мной! — воскликнул Савенко.

И вот «ура» гремит уже внутри здания немецкого парламента.

Мы с капитаном Неустроевым остановились за дверью и договорились, что его батальон будет очищать левую часть рейхстага, мой — правую.

В бою внутри здания важную роль приобретают индивидуальные качества и навыки каждого отдельного солдата. Управлять таким боем трудно. Чаще всего воину приходится самому принимать решение, так как командир не может оказаться рядом с каждым солдатом. Тяжелое оружие внутри здания применять было нельзя. В ходу были автоматы, винтовки, гранаты, пистолеты, а порой и штыки.

К двум часам дня верхние этажи рейхстага были очищены от врага. И мне даже теперь, спустя десять лет после этих боев, трудно сказать, кто из солдат и офицеров проявил больше храбрости, настойчивости, смекалки. Все дрались отчаянно и самоотверженно. Савенко только на одной лестнице гранатами и штыком уничтожил семь гитлеровцев. Раненый младший сержант Еремин вместе с рядовыми Басовым и Галиевым отбили попытку немцев пробиться из подвала на второй этаж. В батальоне Неустроева старший сержант Сьянов заменил выбывшего из строя командира роты. Мой заместитель по политической части старший лейтенант Малинский дважды водил в атаку солдат. Старшина Иванов гранатами уничтожил пулемет, мешавший продвижению второй роты в зал заседаний рейхстага.

Штыками и гранатами пробивали себе путь к куполу здания полковые разведчики Егоров и Кантария.

Знамя они несли поочередно, и фашисты, видимо, поняли, что они выполняют важное задание. Трижды враг бросал в них фаустпатроны. Однако знаменосцы укрывались то за каменными колоннами, то во-время отходили вниз по лестнице. На третьем этаже путь Егорову и Кантарию был прегражден огнем снайпера. Он залег за сваленными в кучу столами и креслами, и стоило только разведчикам шевельнуть рукой или ногой, как в стену, у которой они присели, тут же впивалась пуля.

— Вот что, Мелитон, — сказал Егоров, — держи знамя, а я немца уложу гранатой.

— Что ты, — усомнился Кантария, — разве на такое расстояние можно бросить гранату?

— Когда нужно — можно. Держи знамя.

Егоров вынул предохранительную чеку из гранаты и с силой бросил ее. Раздался взрыв.

— За мной! — крикнул Егоров.

Важно было преодолеть несколько ступенек лестницы, чтобы уже выйти из зоны снайперского огня.

— Эй, кто там? — крикнул кто-то снизу.

— Мы, разведчики! — крикнул Кантария.

По лестнице с ротой поднимался старший сержант Сьянов.

Восемь раз еще пришлось Егорову и Кантарии вступать в бой с врагом, и каждый раз им на помощь приходили солдаты из роты Сьянова.

В 14 часов 25 минут Егоров и Кантария достигли купола здания и укрепили на нем знамя, бережно расправив его складки. Потом обнялись и крикнули сверху:

— Знамя Победы над рейхстагом установлено!

— Знамя Победы над рейхстагом!

Весть эта с быстротой молнии облетела сражающиеся батальоны. Она еще более подбодрила каждого из нас, вдохновила на новые усилия.

Над берлинским рейхстагом воины Советской Армии водрузили Знамя Победы

Но что делать с гитлеровцами, которые забаррикадировались в подвалах рейхстага?

Держим совет — Неустроев, Давыдов и я. Неустроев предлагает послать к ним парламентера, который объяснил бы бесполезность дальнейшего сопротивления и предложил капитулировать. Я предложил кандидатуру Иванова.

— Старшина не годится, нужен офицер, — заметил Давыдов.

— Старший лейтенант Берест хорошо знает немецкий язык, — сказал Неустроев.

Берест охотно согласился.

Минут через сорок он вернулся из подвала.

— С такими наглецами просто бесполезно вести переговоры, — сказал старший лейтенант. — Я им говорю, что у них нет другого выхода, кроме гибели или капитуляции, а они говорят, что скоро должны будем сдаваться мы…

Я вышел на улицу подышать свежим воздухом. Солнце было уже высоко. Над рейхстагом медленно колыхалось красное полотнище.

Следует заметить, что к этому времени на колоннах и крыше рейхстага алели десятки знамен и, флагов. Тут были флаги артиллеристов, танкистов, саперов, минометчиков, связистов, даже химиков. И удивительного в том ничего не было. Рейхстаг был целью наступления многих частей и соединений Советской Армии.

Скоро к рейхстагу прибыли старшие воинские начальники. Мы их спросили.

— Что делать с немцами в подвале?

— Выкуривать.

— Может быть взорвать?

— Ни в коем случае. Вы сами говорите, что там сотни раненых. Бдительно следите за фашистами, время от времени беспокойте. Скоро капитулируют не только ваши гитлеровцы, но и весь Берлин…

Действительно, 2 мая Берлин полностью капитулировал. По его улицам потянулись длинные колонны сдавшихся в плен фашистских войск. Пленные шли по Унтер-ден-Линден, по Фридрихштрассе, по улице Вильгельма, по всем центральным магистралям поверженной немецкой столицы.

Советский солдат, с боями пришедший из глубины России в германскую столицу, с полным правом ставит свою подпись на стене поверженного берлинского рейхстага…

Впереди каждой дивизионной колонны шагали генералы и офицеры. Толпы женщин, стариков и детей выстроились у домов, на площадях, у мостов. Тысячи тревожно-внимательных глаз были устремлены на капитулировавшее гитлеровское войско. Часто раздавались возгласы:

— Герман! Пауль!

— Генрих!

Это женщины узнавали своих мужей, сыновей, отцов.

Берлин, по-моему, никогда не забудет этого своеобразного и последнего «парада» фашистских войск.

Дымились дома. Мостовые загромождали камни, битое стекло, исковерканное железо. Маленькие, побольше и просто гигантские воронки чернели на асфальте. В дырявых стенах свистел ветер. Шел не по-весеннему холодный и мелкий дождь. Погода переменилась еще накануне, вечером 1 мая.

По улицам уныло брели кривые, шатающиеся ряды грязных, закопченных и ободранных немецких солдат. Лица худые, изможденные, ноги еле двигаются, руки или заложены за согнутую спину, или болтаются, как плети. Ни один солдат не смел взглянуть в глаза берлинцам.

Заслуженный позор немецкой фашистской армии, позор столицы гитлеровской империи! С гордостью победителей смотрели советские воины на врагов, сокрушенных в суровом и трудном бою. Черная сила фашизма была сломлена и раздавлена нашей доблестной армией.

В то же время Берлин внимательно и настороженно смотрел на нескончаемые колонны советских войск. Наиболее любопытные и смелые берлинцы подходили к огромным серым советским танкам и спрашивали:

— Из Америки?

Танкисты не без удовольствия и гордости отвечали:

— Нет, это из России, с Урала.

Немцы качали головами и обращались к артиллеристам:

— Английские?

Командир тяжелого орудия, которое тащили два мощных трактора «Сталинец», строго говорил:

— Нам такие Сибирь присылает.

Особенно удивляла немцев «катюша». Три года с лишним в письмах и рассказах фронтовиков они слышали жалобы на этот страшный вид оружия. Сейчас они его видели своими глазами и далеко обходили каждую машину, шепотом передавая друг другу пугающее слово «катюша».

Солдат Советской Армии — не враг мирному населению. Дружески беседует он с жителями Берлина.

В небе над Берлином кружили сотни советских самолетов. Жители задирали головы, искали там знакомые им силуэты английских и американских самолетов. Не найдя ничего похожего, опять спрашивали:

— Англия и Америка вам самолеты дают?

Им отвечали:

— Конечно, союзники нам помогают.

— Но вот те самолеты ваши или американские?

— Русские…

Обманутые долгими годами гитлеровской пропаганды, немцы не верили своим глазам. Но доказательство мощи и силы советской державы они видели перед собой. В Берлин пришли не англичане, не американцы, а русские. Это ли не доказательство превосходства нашего советского оружия!

Вечером 2 мая перед маршем на Эльбу воины батальона впервые за многие дни собрались в тесный кружок и смогли отдохнуть.

Солдаты чистили оружие, стирали белье и гимнастерки, пришивали воротнички. Настроение у всех было самое хорошее, самое умиротворенное. Каждому было ясно, что войне конец, и поэтому многие мысленно были уже дома, среди родных и близких. Я прошел по комнатам дома, который был отведен для отдыха нашим подразделениям. Старшина Иванов писал письмо любимой девушке. Савенко с увлечением беседовал с Ереминым, он звал его к себе на Украину.

— Подберем тебе черноокую дивчину, будет она тебя любить. Посадишь сад — вишни, груши, яблони. Красота!

Еремин слушал друга с улыбкой.

— Нет, Савейко, родную Волгу я не променяю ни на какие края. Едем к нам: уйма рыбы, плывут по великой реке пароходы, плоты. Научу тебя рыбачить, сеять рожь, печь калачи. Женю тебя на голубоглазой волжанке… А?

Старший сержант Синцов серьезно говорил товарищу:

— Поеду к сыну, он у меня в далекой бухте Тикси начальником связи. Там мирную жизнь начну, есть где руки приложить…

Третьего мая мы покинули Берлин и День Победы — 9 мая — встретили на берегах Эльбы.

Парад Победы

Наступил мир. Первые дни многим из нас не верилось, что можно не ползком, а свободно, во весь рост идти по улице, не опасаясь выстрела из-за угла или из окна ближайшего дома. Можно зажечь спичку и прикурить папиросу. Лечь спать в мягкую постель, на белоснежную простыню, а если не хочешь спать — выйти на улицу и долго смотреть в бездонное небо, любуясь причудливыми узорами звезд. Можно, не торопясь, умываться, бриться, завтракать, обедать. А днем погреться на щедром весеннем солнце, нагнуться и сорвать цветок или проследить полет мохнатого шмеля.

Мы тогда наслаждались желанной тишиной с таким же упоением, с каким маленькие дети лакомятся любимыми конфетами.

Но по ночам многим из нас еще долго снились военные кошмары — бомбардировки, артиллерийские обстрелы, рукопашные схватки.

Настоящий праздник в батальоне начался лишь тогда, когда из родных мест от близких и знакомых начали прибывать письма с поздравлениями с победой. Эти письма читались сообща и вслух, никто не стыдился радостных слез, не обижался на шутки.

Первые мирные дни. Советские пехотинцы, танкисты, артиллеристы тесным кругом обступают гармониста. Хорошо сейчас попеть, поплясать!

С затаенным дыханием мы внимали рассказам товарищей о родных городах и селах, о первых буднях мирной жизни.

Я с особым нетерпением ждал письма от Сергея Васильевича Пешехонова. И дождался. Мне его принесли прямо на стрельбище, когда мы впервые вернулись к боевой учебе. Я прилег в тени благоухающего куста сирени и разорвал дорогой конверт.

«Дорогой мой покоритель Берлина, свершилось! — писал Сергей Васильевич дрожащей рукой. — Сегодня я собственными ушами слышал по радио сообщение о капитуляции Германии. Что делается, Константин, в сердце! Что творится на улицах! Нет, недаром нас воспитывал Ленин, недаром его ученики вели по ленинскому пути. Ну, скажи, Константин, что бы было с нами, если бы в России, как в прошлую войну, не хватало патронов, винтовок, снарядов, мало было пушек, не было своих самолетов, автомашин, танков? Если бы мы надеялись „забросать немцев шапками“, а не побить Их своим уменьем, превосходством техники, крепостью тыла, зрелостью военной науки? Нет, недаром мы порой недоедали, недосыпали, а воздвигали такие гиганты, как наш Челябинский завод, как Магнитогорск, Уралмаш и другие!

Не обижайся на эту высказанную тебе истину. Душа, Константин, поет славу нашей партии, нашему правительству и всему советскому народу-богатырю. Разве можно не думать об этом именно сегодня мне, большевику ленинского призыва, потомственному московскому и уральскому рабочему!

Сегодня мы низко кланяемся Москве и еще ниже кланяемся седому дедушке Уралу. Урал, Константин, — великан в великой нашей стране.

И слава, громче всех слава вам, воинам нашей армии, освободителям земли русской, польской, чешской, болгарской, югославской, и прочая, и прочая!

Но, друг, верь мне, верь моему опыту и сердцу: держите порох сухим! В мире капиталистов не любят слабых, там воспользуются любым ослаблением нашей бдительности.

Наговорил я тебе много, а главного не сказал. Сегодня я со всей семьей въехал в новую квартиру. Еще в дни войны строился наш дом. Четыре больших комнаты, ванна, душ и всякая другая приятная всячина. Вот какая забота о рабочем человеке. Дети и девушки со всего квартала натаскали цветов. Сижу, как в саду. В саду и сижу, ей-богу! Вместо соловья поет душа. А за окном дымит и дымит завод — мой отец, мой кормилец. Война ведь только закончилась, а завтра с нашего конвейера сходит первый мощный гусеничный трактор.

Ставлю точку на этом, Константин. Обнимаю и целую всех вас, покорителей Берлина. Кстати, ты знаешь, что мы с тобой можем скоро встретиться в Москве? Мне сегодня сказали, чтобы я готовился ехать в столицу. Зачем еще не знаю, но намекают, что будет праздник в честь победы. Увидимся, если ты, конечно, будешь послан туда…»

Я уже знал, что в Москве готовится парад Победы, но не уверен был, попаду ли на него.

А пока, чтобы проверить, не разучился ли стрелять в эти торжественные дни, я вышел на линию огня, взял у рядового Савенко винтовку, прилег, прицелился — и трах, трах, трах!

Желающих посмотреть, как стреляет командир батальона, нашлось много. А вдруг я промазал?

— Две пули в десятке, одна в девятке! — доложил старшина Иванов.

«Порядок, Сергей Васильевич! Не беспокойтесь, оружие в верных руках!» — мысленно сказал я себе и улыбнулся.

Через несколько дней — вызов в штаб. В приемной у генерала застал Неустроева, Сьянова, Кантарию, Егорова. У них ликующие, радостные лица.

— Едем на парад Победы в Москву!

— Везем Знамя Победы в Москву!

Значит, встретимся, дружище Пешехонов!

…Москва. На аэродроме толпа народа. Вижу лицо жены, но добраться до нее не так легко. Кто-то из незнакомых обнимает, кто-то целует. Кто-то сует букеты цветов.

— Костя, Костя! — зовет жена. — Отдайте моего Костю!

На следующий день я с утра до вечера бродил по столице и впервые так сильно ощутил, насколько дорога, близка и любима мне она. Около Мавзолея В. И. Ленина хотелось опуститься на колени и стоять так долго, вспоминая дорогой образ великого вождя и учителя, первого большевика, великана мысли и дела, создателя нашего Советского государства.

Над Большим Кремлевским дворцом трепетало на ветру красное полотнище Советского государственного флага. Так же трепетало в груди сердце.

— Родная столица, прими привет от воина, который только вчера шагал по поверженной нами вражеской столице!

Среди участников Парада Победы было много знакомых, а еще больше незнакомых товарищей. Батальон, которым я командовал в Берлине, в сущности песчинка в огромном море войск, которое захлестнуло и затопило гитлеровскую Германию. Я видел перед собой узкий участок фронта, передо мной ставились сравнительно небольшие тактические задачи. Я знал ограниченный круг людей. А тут тысячи героев один красивее другого!

Группа героев, участников штурма рейхстага, перед вылетом в Москву на парад Победы. Справа налево: младший сержант М. Кантария, капитан К. Самсонов, подполковник Носачёв (прощается с отъезжающими), сержант М. Егоров, старший сержант Сьянов, капитан С. Неустроев.

Знакомлюсь со старшиной Ходысевым. Он знаменосец одной из гвардейских дивизий. У него Золотая Звезда Героя, орден Ленина, два ордена Красного Знамени, медаль «За отвагу». Это на одной стороне груди. На другой ордена Отечественной войны первой и второй степени, два ордена Красной Звезды. Каждая награда — подвиг, а то и ряд подвигов. Каждая награда — риск, отвага, храбрость. За войну Ходысев дрался у Одессы, в Сталинграде, под Курском, атаковал Гомель, брал Брест, Варшаву, Познань. Специальность его — разведчик. На счету старшины — двести одиннадцать уничтоженных фашистов, сто «языков».

А вот кавалер всех трех степеней ордена Славы сержант Шулейкин. Он командир противотанкового орудия. В боях с фашистами орудие Шулейкина подбило и сожгло пятнадцать вражеских танков.

Подполковник Владимир Николаевич Макаров — летчик, Герой Советского Союза. Последний свой боевой вылет на истребителе он совершил 1 мая. Над Берлином атаковал два немецких самолета и один из них сбил.

— Это был тридцать четвертый сбитый мной самолет противника, — улыбаясь, говорит подполковник.

Богат боевыми делами послужной список подполковника Георгия Матвеевича Ленева. В 1944 году полк Ленева первым форсировал Вислу. За это его наградили орденом Александра Невского. Позднее полк Ленева первым подошел к Одеру и первым форсировал его. За это ему присвоили звание Героя Советского Союза. За бои в Берлине Ленев награжден орденом Суворова 3-й степени.

— А первый свой орден, — рассказывает Ленев, — Красного Знамени я получил за оборону Москвы. Тогда я командовал ротой.

Герой Советского Союза Василий Борисович Миронов в боях под Москвой водил тяжелый танк. В Берлин он ворвался во главе полка танков.

Вот с какими людьми мне пришлось шагать в одном строю но Красной площади на Параде Победы 24 июня 1945 года!

День был солнечный и светлый-светлый. Настроение тоже можно назвать солнечным.

Гремела музыка. На улицах Москвы толпы народа. Улыбки, как солнце, как звезды, как цветы.

Исторический музей. Входим на Красную площадь. Иду вторым от трибун. И вдруг, не доходя Мавзолея, слышу громкий голос:

— Константин Самсонов, привет из Челябинска!

Сергей Васильевич! Стоит рядом с каким-то генералом рука у козырька, грудь в орденах, седые усы, очаровательная русская улыбка…

— А что ты думал, дорогой, — говорил он мне потом. — Я от имени рабочего класса принимал парад своей армии. Мне так на заводе и сказали: поедешь, Пешехонов, принимать парад Победы. Ясно!?

На трибуне Мавзолея — руководители партии и правительства, маршалы Советского Союза, прославленные генералы.

Никогда не забудутся минуты, когда наши воины бросали к подножию гранитных трибун знамена и штандарты разбитых, плененных и уничтоженных частей и соединений гитлеровской армии. Среди них были знамена дивизии «Мертвая голова», гренадерского полка «Великая Германия», особого эсэсовского корпуса, авиационного соединения «Ристгофен», армии фельдмаршала Паулюса, германской имперской бронетанковой академии, дивизии альпийских стрелков, испанской «Голубой дивизии», знамена сотен других полков, дивизий, корпусов и армий. Корчились под ногами победителей прусские орлы, баварские бизоны, рыцарские кресты, уродливые и крикливые ордена и медали сгинувшего на веки фашистского рейха, извивалась раздавленная проклятая свастика.

Победители шли твердым шагом, и в каждом взмахе рук, в каждом движении плеч, в сверкающих очах было много силы, воли, много, много жизни…

Потом опять московские улицы, цветы, солнце, улыбки, бодрые песни.

Москва сердечно нас обласкала. Мы разъехались по своим частям проникнутые еще большей любовью к нашей социалистической отчизне, к нашему народу.

По пути в Берлин мы посетили госпиталь в одном из польских городов, где лежал наш Степан Семечкин.

— Товарищ командир! — воскликнул он, увидев меня.

Я ему рассказал о последних боях в Берлине, о его друзьях и товарищах, вручил ему многочисленные подарки. На прощание спросил:

— К нам вернешься или поедешь домой?

Семечкин задумался.

В это время в палату вошла женщина в белом халате, показавшаяся мне очень знакомой. Семечкин посмотрел на нее и улыбнулся.

— Не узнаете? — спросил он меня. — Даша, моя жена и друг. Маршал Жуков разрешил ей ухаживать за мной.

Ну, конечно, она мне знакома! Семечкин не один раз показывал нам фотографию своей Даши.

Даша почему-то смутилась, а когда оправилась, сказала:

— Вы уж не обижайтесь на Степу, если он не заедет в свою часть. Нам маршал товарищ Жуков приказал из госпиталя ехать прямо домой… У нас ведь с ним четверо детей. Ждут-то как папу! А работы сколько дома!

Не верилось, что надо прощаться со Степаном Семечкиным навсегда. Ведь мы были больше чем родные!

— Ну что же, Степа, выздоравливай и не забывай наш полк! — сказал я ему.

Он обнял меня, поцеловал, а Даша тихонько всплакнула.

До свидания, богатырь, живи долго, на совесть трудись, расти для Родины своих ребят… Знаю, на таких людей, как ты, можно положиться!..

Герои штурма рейхстага — мирные советские люди

Как-то летом, было это в прошлом году, в моей квартире раздался звонок телефона. Ничего необычного, сверхъестественного в этом не было. Мы привыкли к телефону, как к радиоприемнику, телевизору, книжному шкафу. Трубку взял мой сын Володя.

— Да, квартира Самсоновых, — говорил сын. — Я тоже Самсонов. Какого вам Самсонова надо, старшего или младшего? А, старшего, тогда это папу, а я младший… Папа, это тебя!

Я в это время умывался. Положил полотенце, взял трубку.

— Слушаю… Мелитон? Кантария? Здорово, дружище! Звонил ли Егоров? Какой Егоров, наш? Тоже должен был приехать? Нет, пока не звонил. Приезжай, жду…

Не более как через полчаса Кантария приехал к нам. Все такой же веселый, черный от южного солнца, а в смоляных волосах его попрежнему ни одной седой пряди.

— Какими судьбами? Как жизнь? Где работаешь?

Десятки вопросов, торопливые ответы, неизбежные «да», «гм», возгласы удивления.

В глазах у Мелитона я с первых же минут заметил какие-то лукавые огоньки.

— Что ты придумал, Мелитон? — спрашиваю.

Улыбается, а лукавые огоньки все горят и горят.

Сын прилип к Кантарии и не отходит от него. Как же, еще один герой штурма рейхстага да такой, кто собственной рукой ставил на его куполе Знамя Победы!

Телефон затрезвонил еще. На этот раз трубку взял я.

— Да, подполковник Самсонов у телефона. Кто, Неустроев? Здравствуй, здравствуй… А у меня Кантария. Егорова еще нет…

— Егоров здесь! — пробасил голос в коридоре.

— Егоров здесь! — сказал я Неустроеву.

Оказалось, что Кантария, Егоров и Неустроев, списавшись, сговорились в один и тот же день приехать в Москву и в промежуток от семи до девяти часов утра собраться у меня.

Я позвонил в свое учреждение и попросил у старшего начальника разрешение провести этот день дома.

Пока домашние собирали стол, у нас без умолку шел разговор.

Кантария после демобилизации из армии работал звеньевым в своем родном колхозе, а теперь стал горняком в Ткварчели. Неустроев сразу же вернулся к своей мирной профессии металлурга. Недавно он назначен мастером одного металлургического завода на Урале. Егоров был председателем колхоза на своей родине, в Смоленской области, потом окончил партийную школу и теперь работает на одном из предприятий.

Я рассказал, что окончил Академию имени Ленина и продолжаю службу.

— Где Иванов? — спросил Неустроев.

Я взял последнее письмо старшины запаса Иванова и передал Неустроеву.

— Читай вслух, — сказал Кантария.

«Привет из Казахстана, товарищ подполковник!» — начал Неустроев.

— Стесняется своего командира назвать по имени! — заметил Егоров.

А Неустроев продолжал читать:

«Считаю своим долгом сообщить вам, что в моей жизни произошла большая перемена. Вы знаете, что я был библиотекарем. Дело свое любил, отдавал ему всего себя. Потом задумался. По мужским ли силам это дело? Удобно ли здоровому мужику сидеть в такое горячее время в теплом и уютном помещении и выдавать разным посетителям книжки? И почему на целину, на наши казахстанские просторы едут люди бог ее знает откуда, бросая ради этого родной дом, любимые профессии, а я, коренной житель Казахстана, сижу в Алма-Ате и выдаю книжки? Книги — вещь великая. Я их знаю хорошо, люблю. Многие читатели полюбили книги только потому, что я им сумел раскрыть необоримую силу книги. Но ведь это с успехом может делать и девушка и женщина! Больших трудов мне стоило перебороть себя. Помог райком партии. Первый секретарь прямо сказал:

— Я сам очень люблю книги. Но поднятие целины для нас сейчас самое важное…

Если вы обратите внимание на конверт, то увидите, что на нем новый штамп. Это название районного центра в Кустанайской области. Я здесь работаю инструктором райкома партии по зоне одной из МТС.

Шесть месяцев учился в Алма-Ате на курсах. Изучал полеводство, сельскохозяйственную технику, политическую экономию и сейчас вот уже второй месяц тут.

О работе скажу одно: настоящая работа!

Если вы переписываетесь с Кантарией, Егоровым и другими нашими товарищами, — горячий привет им. Я, например, переписываюсь только с одним Семечкиным…»

— У него настоящее сердце разведчика! — сказал Кантария. — Не может долго сидеть в тылу, тянет на передний край.

— Целина — настоящий передний край! — согласился Егоров.

— Где же остальной наш народ? — спросил Неустроев.

Я рассказал о тех товарищах, за судьбой которых следил.

— Офицеры Негода и Зинченко — на разных постах в армии. Давыдов тоже в армии. Малинский работает в органах связи.

— А где Степа? — перебил меня Егоров.

— Могу прочитать письмо от него.

Сын, жадно слушавший нас, достал письмо Семечкина из шкафа и протянул мне его.

«Дорогой Константин Яковлевич, а также Анна Михайловна, Вера и Володя! В первых строках моего письма примите лично от меня, от моей Даши, от моих Сережи, Пети, Вани, Нюры, Оли, Нади и совсем маленького Степы…»

— Отец-герой! — перебил меня Кантария. — Да он перегнал всех нас!

— Не мешай! — недовольно заметил Егоров.

«…сердечные приветы. Мы все живы, здоровы, чего и вам от души желаем. В Москве я непременно в этом году после навигации буду и, конечно, зайду в ваш гостеприимный дом на улице Горького. Что у нас нового? Да считай что ничего. Ребятишки учебный год закончили неплохо, вот только у Пети двойка по математике. Осенью будет пересдавать. Сережа простился с нами и уехал в летное училище. Он у нас энтузиаст реактивной авиации. Мы его, конечно, особенно не держали и не отговаривали. Больше того, мне даже приятно, что из большой семьи у меня один будет военный. Однако вот беда — ростом он вышел в меня. Какая же ему нужна будет кабина в самолете? Нюра тоже покидает нас. Поступила в мореходное училище в Ригу. И как только туда девчонок принимают! Даша все заведует детским садом. Ну, а я бригадирствую в порту. Скучновато без тяжелой физической работы. Все краны, везде машины, а силу человеку применить негде. Конечно, это очень хорошо, но мне все же иногда удается тряхнуть стариной…

Да, Константин Яковлевич, что это за последнее время кое-кто в Америке, да и в других подручных ей странах стал голос повышать на нас? Подумаешь, атомная бомба! Что они, дураки, что ли! Атомная бомба и у нас есть. Но в ней ли прок? Думается мне, что сила не в этой бомбе, а в нас — в тебе, во мне, в моем сыне Сережке. Не хочется думать о войне, уж больно хорошо жить, когда мир, но иногда зло берет. Чего лают!? Ведь так стукнем, что и костей не соберут!

Так я говорю?

А, впрочем, ну их к дьяволу… Приехали бы, Константин Яковлевич, ко мне в отпуск. Волга, красавица Ока, прекрасный город. Квартира у меня просторная. Приезжайте, рад буду!..»

Володя протянул мне письма, полученные от Еремина и Савенко.

— А где они, наши боевые друзья? — не утерпел Егоров.

— Савенко — бригадир полеводческой бригады на Украине, Еремин — заместитель директора рыбного завода на Волге.

…Мы вышли на улицу Горького. По широкой магистрали лился шумный людской поток, сновали машины. Москва жила своей обычной деловой, мирной жизнью.

— А сколько, наверно, среди этих людей, — сказал Неустроев, — таких, которые в дни войны штурмовали Берлин, брали Варшаву, Прагу, Будапешт… А сейчас все мирные люди. Но я не поверил, если бы мне сказали, что они забыли войну и никто из них не думает об армии, об обороне страны, о воспитании защитников Родины?

— О себе-то ты что можешь сказать? — спросил его Егоров.

— Я-то не забываю об этом. Выбрали меня заместителем председателя заводского комитета ДОСААФ, готовим народ свой к обороне…

— А я руковожу стрелковым кружком на нашей шахте, — добавил Кантария. — Есть чем поделиться с народом, боевое оружие в руках держать не разучился.

Егоров с гордостью сказал, что у него на заводе теперь три оборонных кружка — стрелковый, радиотехнический и санитарный и что молодежь охотно в них занимается.

— Да и как же иначе: мир — миром, а об обороне страны забывать нельзя.

— Да, слушай-ка — обратился ко мне Неустроев. — А твой челябинский старик, о котором ты не раз нам рассказывал, он жив-здоров?

— Пешехонов Сергей Васильевич?

— Он самый, Пешехонов.

— Конечно, жив-здоров. Идти на пенсию много раз предлагали Не хочет. Но с завода ушел и сейчас преподает в ремесленном училище, как говорится, растит новое поколение советского рабочего класса…

Мы, беседуя, долго бродили по улицам и площадям столицы. Солнце стало садиться. Но не хотелось идти домой. Хороша, прекрасна мирная Москва!

Прошло десять лет с той поры, как Знамя Победы взвилось над Берлином, как отгремели бои Великой Отечественной войны советского народа. За это время многое изменилось. Наша славная Родина, залечив раны войны, стала еще более могущественной и прекрасной. В лагерь социализма прочно вошли Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Албания. Навсегда сбросил с себя цепи империализма великий Китай. Храбро выстояли в войне с иноземными захватчиками Корея и Вьетнам. Мы приобрели миллионы друзей во всех частях земного шара.

Но все это не дает нам права на благодушие и беспечность.

Советские люди, помня о том, что в мире есть силы, стремящиеся к развязыванию новой войны, изо дня в день должны крепить индустриальную и колхозную мощь родной страны, проявлять постоянную заботу о своих славных Вооруженных Силах.

Многое могут сделать и наши советские ребята. Я не ошибусь, если скажу, что каждый из них хотел бы быть таким, как Семечкин, Иванов, Егоров, Кантария, Неустроев. И каждый из вас, мои юные друзья, может стать таким. Но для этого надо хорошо учиться, овладевать знаниями. Будьте активистами нашей славной патриотической организации — Добровольного общества содействия армии, авиации и флоту. Занимайтесь спортом, изучайте в кружках военное дело.

Отечество видит в нашей молодежи своих верных и надежных сынов, готовых, когда будет нужно, смело выступить на его защиту.

Content

Самсонов Константин Яковлевич Штурм Рейхстага

К. Самсонов Штурм рейхстага

Вместо предисловия

От солдата до офицера

На защиту Отечества

Советские богатыри

Прорыв на одер

На Берлин!

Штурм рейхстага

Парад Победы

Герои штурма рейхстага — мирные советские люди