Горбунова Екатерина Анатольевна

Жизнь цвета радуги. Сборник рассказов (СИ)

Безымянное кино онлайн.

1.

То, что на новогодние праздники она осталась почти без денег, Рита поняла, только безуспешно барабаня в дверь Толстиковых в течение десяти минут. В ответ на вызванный Ритиным сапогом шум выглянула старушка-соседка, которая весьма осторожно поведала, что «Оне уехали! На праздники. Одтыхають. Патаму, как работали» - из чего явно следовало, что остальные этого отдыха не заслужили, потому что весь год дурака валяли.

Отъезд Толстиковых – был катастрофичен. Разумеется, не в масштабах вселенной, страны или города. Но вот в масштабах одной отдельно взятой жизни – очень даже. Потому что Рита взяла, и лихо так надумала рассчитаться со всеми кредитами перед праздниками, чтобы войти в новый год без старого груза. Поэтому вся ее зарплата, натиканная на карточку с двух ставок, ужалась до одной жалкой тысячи рублей.

- Блин! – вырвалось жаргонное словечко, Ритка сама ругала за него своих учеников, а тут вдруг взяла и не сдержалась, хотя по виду старушки было понятно, что рейтинги шумливой посетительницы весьма быстро падают к минусовой отметке. – Они мне деньги должны, за занятия со Славиком, - хоть немного попыталась оправдаться.

- Ничего не знаю, - соседка слишком быстро захлопнула дверь, из чего девушка поняла, что затея с оправданием провалилась.

На душе было муторно и противно. Хотелось еще подолбиться в чужую дверь, хотя бы для морального удовлетворения, но Рита испугалась, что старушка может вызвать милицию, а встречать Новый год за оформлением протокола очень не хотелось. Поэтому девушка просто написала на дорогой обивке орифлэймовской красной помадой слово «Должники» и ушла.

Улица встретила Маргариту предновогодней беготней, падающим снегом и мерцающими гирляндами. Куда идти? В магазин? А что – купить мандарины и бутылку… нет, пожалуй, даже две, шампанского, и… Поплакать что ли?

Такого одиночества Рита не чувствовала, наверное, никогда. Почему-то все ее двадцать девять лет навалились тяжким грузом, сверху прижало безмужнее положение, надавил мамин нечаянный роман, недавно, наконец, оформленный в загсе. Девушка казалась себе распластанным по асфальту цыпленком табака. И на эту птичку падали невесомые с нее же ощипанные перья-снежинки.

- Девушка, вам помочь? – раздался над самым ухом молодой ломкий басок.

Рита обнаружила, что сидит прямо в сугробе на краю тротуара, разинув рот и бессмысленно тараща глаза в темнеющие небеса.

- Пошли, Сань, упилась она уже, - девчушка была менее благодушна, чем ее кавалер.

- А вдруг плохо человеку? – но вопрос был задан уже риторически, не применимо ни к Маргарите, ни к кому-либо еще, потому что парочка уже ушла далеко вперед.

«Мне двадцать девять лет. Сижу здесь, как дура, в снегу, и даже пойти мне некуда!» - упивалась жалостливыми мыслями Рита. – «Нет, можно, конечно, похарчеваться и у мамы. Но… Пал Палыч… Как-то просто не хочется. Я и так в его глазах – какая-то недоделка, и выбросить жалко, и дорабатывать уже, сил нет!»

Она поднялась, отряхиваясь, и побрела по дороге. Первый встреченный банкомат выдал справку, что в нем нет средств для обналичивания. Девушка махнула рукой и закинула все деньги себе на сотовый.

2.

В пустую квартиру идти совершенно не хотелось. Раньше Риту хотя бы там ждал кот по кличке Кот. Но летом его задрали бродячие псы. Девушка вздохнула.

Перспектива провести новогоднюю ночь родственницей-нахлебницей или безмужней подружкой – тоже не радовала. Тем более, ведь нужны будут подарки. А на них у Риты – денег нет. Она порылась замерзшими пальцами в сумочке и выудила в кармашке пару сотен – не густо. Поздравит всех по телефону.

Внезапно Маргарита вспомнила о еще одном своем давнем должнике: Мишке Шварце. Он работал бессменным сторожем в старом кинотеатре «Оникс». Знакомство с Михаилом началось еще в период Ритиного студенчества. Он был парнем ее троюродной сестры Нины, которая одно время жила у них дома. Поэтому Миша был очень даже вхож в семью, пока Нинуля неожиданно не вышла замуж за более перспективного молодого человека. Теперь же знакомство со Шварцем свелось к периодическим его визитам к Маргарите с виноватым видом и просьбам одолжить сотню-другую до получки. Парень занимал стабильно. Каждый раз обещал отдать, записывал новый долг в потрепанный блокнотик. Рите было жалко этого увальня. Она занимала ему с легким сердцем. Ей казалось, что с нее этих денег не убудет, а человеку может на пользу пойдут, пьяным ведь она его никогда не видела. Такими мелкими займами набежало уже тысячи четыре. В нынешнем безденежном положении для девушки это уже была сумма.

Рита бросилась вслед забрезжившей надежде. Пробежала так квартала два, потом остановилась перевести дух. Тем более, вот он «Оникс» - впереди. Освещен гирляндами.

Перед его дверями было пусто. Впрочем, кому придет в голову встречать Новый год в кинотеатре, кроме дежурного сторожа? Девушка улыбнулась своей шутке. Поправила съехавшую на бок шапку (если б так легко можно было поправить съехавшую на бок жизнь!). Подошла не к центральной, а к боковой двери и нажала на кнопку звонка.

К двери не подходили долго, хотя Рита слышала какую-то возню, видела свет в замочную скважину. Можно было предположить, что Мишка не хочет отдавать должок… Но ведь он и не знал, что сей скорбный час пробил. Поэтому следовало набраться терпения. Девушка позвонила еще раз, и долго, минуты две не отнимала палец от звонка. Его трели звонко раздавались в пустом здании, что служило верным доказательством, что об ее приходе услышат.

Для верности Маргарита еще достала телефон (ой, ужас, уже почти десять вечера!), и набрала номер Шварца. Она почти не удивилась, когда услышала, что абонент находится вне действия сети. Это совсем не обязательно означало, что Михаил не хочет общаться. Вернее всего, у него в очередной раз закончились деньги… Это уже было неутешительно, и девушка прогнала эту мысль.

У Ритки начали мерзнуть ноги. Морозец крепчал. Вместо пушистых хлопьев с неба повалило мелкое колкое крошево. Мысль провести Новый год даже просто за горячим чаем с подсохшими пряниками – уже не казалась такой несимпатичной. А поход к маме с Пал Палычем, которые, конечно, накрыли стол, и примут дорогую доченьку и падчерицу с распростертыми объятиями и недешевыми подарками – вообще был просто сказкой с обязательным счастливым концом.

Девушка уже хотела плюнуть на дневные принципы, развернуться, поймать такси и ехать… Но тут заветная маленькая дверь «Оникса» распахнулась. Ритку обдало теплом и густым запахом перегара.

- Ну, Шварц, ты даешь! – не глядя на того, кто ей открыл, проговорила она и шагнула внутрь старого кинотеатра.

3.

- Я звоню-звоню! Замерзла уже, - возмущалась по инерции Рита. – А ты – пьянствуешь!

- Так я как бы и не ждал никого, - повиноватился глухим голосом провожатый.

Интонации и тембр были абсолютно незнакомы девушке. Она почувствовала, как у нее начинает мелко дрожать подбородок и ныть сердце. Почему-то явственно представилось собственное расчлененное тело, найденное где-нибудь в овраге. Потому что рука с длинными пальцами – надо сказать, достаточно сильная и ухоженная на вид,– несколько мгновений назад повернула ключ в замке двери кинотеатра.

Маргарита со всей дури ломанулась в обратную сторону, но поскольку коридор был довольно узким, естественно тут же уткнулась в незнакомца, громко пискнув:

- Ой! Пустите сейчас же!

- Вы же замерзли, - он не проявлял ни агрессии, ни особой настойчивости, просто стоял на одном месте и слегка покачивался. – Новый год… Давайте, - громко икнул, - чаю что ли выпьем?

- Ага! И чаю, и водки, и потанцуем потом обязательно…, - девушка лихорадочно нашарила в сумочке дезодорант, удивительно похожий дизайном (да и запахом, что особо кокетничать!) на газовый баллончик и направила его на радушного хозяина. – Где Миша? Шварц? Где? – постаралась спросить как можно более твердо и членораздельнее, хотя зубы уже вовсю отбивали чечетку.

- Не-е, я не Миша, - мотнул головой неизвестный, от этого движения его весьма неустойчивое телоположение совсем потеряло баланс, и он съехал по стеночке на пол. – Я – Митя… Простите, пожалуйста…

- Ну, едрена кошка! – опять сказался отрицательный опыт работы с учениками. – Это я уже поняла, что не Шварц. Давай, вставай, Митя. Шевели ножками. Навязался же! – Рита подхватила его – а он был шире ее, хорошо, если раза в два – и повела туда, где на ее памяти прежде ночевал Мишка.

Там по-прежнему стояли диванчик-тахта, столик с грязной посудой, стены были обклеены старыми киноафишами, в углу пылился шварцевский ноутбук – что уже несколько обнадеживало само по себе, ибо бывший Ниночкин жених без своего железного друга плохо представлялся. Маргарита кое-как примостила на диванчике нового знакомого и принялась шарить по карманам его куртки, в поисках ключа. Митя (почему у здорового мужика такая детская манера себя называть?) не сопротивлялся, только громко икал.

- Где ключ? – девушка оставила безуспешные попытки справиться с задачей самостоятельно.

Парень попытался непослушными пальцами порыться в одежде, но потом только неопределенно махнул руками.

- Там где-то… Выпал…

В этот момент у Ритки громко запел сотовый. Звонила Регинка – заклятая подружка. Уж ее-то только и не хватало сейчас для полной кондиции. Девушка нажала на отбой. Однако Регина была настойчива. Телефон заливался голосом Дассена минут десять без перерыва.

- Вам звонят, - подсказал нечаянный знакомец. – Я не буду мешать, - он попытался подняться с тахты, но вертикального положения не осилил.

Рита покачала головой и решила все-таки ответить подружке. Та начала с громких поздравлений, плавно перешла на то, что находится сейчас в компании бывшего Ритиного парня, в тысячный раз извинилась за то, что отбила его, потом с завидной настойчивостью стала звать в гости.

- Регина! Я тоже поздравляю тебя, дорогая! Желаю вам с Валиком упиться… Любовью, конечно! – громко и с вызовом принялась отвечать девушка. – К вам? Нет… Не одна. Как зовут? – Маргарита одним глазом покосилась на только что переставшего икать Митю, - Дмитрий зовут. Да, он тоже шлет тебе поздравления! – она поднесла трубку к губам нового знакомого, и тот даже умудрился довольно внятно произнести «С новым годом!». – Сама понимаешь, у вас своя свадьба, у нас – своя. Давай, пока! Поцелуй Валентина.

Нажимая на отбой, Рита обратила внимание, что до времени «зеро» уже остался час. Похоже, ей действительно придется встречать праздник в ЭТОЙ компании. Дернула же нелегкая в «Оникс». Какой бес внушил мысль, что у Шварца могут оказаться четыре тысячи перед новым годом.

Пока девушка ругала себя, парню удалось подняться и даже выйти из комнаты. Маргарита слышала, как где-то недалеко заплескалась вода, раздались чертыхания. Похоже, новый знакомый пытался хоть как-то привести себя в порядок.

4.

Дмитрий вошел в комнатушку, где оставалась Рита, совершенно мокрым по пояс. Почему-то сразу вспомнился Яковлев в бессменной новогодней комедии. Тем более, парень действительно чем-то на него походил, только волосы были светлыми. А так… Пожалуй, такой же чуть полноватый, неуклюжий.

Девушка почувствовала что-то близкое к жалости, глядя на эту нетрезвую нелепость. Простынет еще в попытках произвести впечатление.

- У вас есть во что переодеться? – задала она дежурный вопрос.

- Наверное, да, - уже начиная постукивать зубами, ответил Дмитрий. Он выудил из-за стола большую сумку и достал сухую одежду. Приготовился раздеваться, но потом замер с просящими глазами.

- Я выйду, - сообразила Маргарита, - пойду, ключи поищу. А вы пока вспомните, куда пропал Миша Шварц, пожалуйста.

Девушка вышла в темный коридор. Попыталась включить свет, но безрезультатно. Наверное, пробки выбило. Если так, то это уже давно не было для нее проблемой. Где щиток – Ритка знала, и уверенно направилась туда. Пара легких движений пальчиками и… Яркий свет вспыхнул по всему коридору.

Девушка удовлетворенно вздохнула и направилась по прежнему маршруту. Ключи нашлись именно в том месте, где свалился незадачливый сторож «Оникса». На них поблескивал брелок в виде неприлично огромного драгоценного камня, поэтому не заметить при свете такую громоздкую вещицу было просто невозможно.

Рита посмотрела, который час. До нового года оставалось чуть меньше двадцати минут. Мама с Пал Палычем, наверное, уже выпили по фужеру шампанского… Подружки сидят за столами в обществе своих благоверных, дети уложены спать… И только у нее все так нелепо.

Девушка задумалась, что бы можно было сделать в этих условиях, для хотя бы видимого облагораживания ситуации. Мысль мелькнула молнией. И показалась настолько заманчивой, что Рита даже засмеялась.

Видимо, этот смех услышал и Дмитрий. Он вышел к ней в сухой чуть мятой одежде, щурясь и оглядываясь по сторонам.

- Если ищете ключи, я уже, - Маргарита весело позвенела находкой.

- Наверное, это глупо звучит, но не их, - парень выглядел беззащитно и растерянно. – Я еще где-то очки посеял. А без них как-то… - он развел руками. – В темноте было даже уютнее.

Девушка удивленно приподняла бровь:

- Какое у вас?

- Что? – не понял Митя.

- Ну, зрение…

- А-а, минус три.

- Да, еще и слепой, - Ритка огляделась по сторонам. – Главное, теперь не двигайтесь. Потому что если вы их раздавите своими ножищами… Когда очки последний раз украшали вашу переносицу?

- Не помню, - виновато улыбнулся незадачливый сторож. – Наверное, когда мы с Мишкой договор купли-продажи подписывали.

Девушка при упомянутом имени тут же приняла позу навострившегося охотника.

- Мишкой? Шварцем?...

- Да, с ним. Сегодня днем.

- С этого места можно поподробнее, - Рита быстрым шагом двинулась вперед по коридору, но, заметив, что парень стоит на одном месте, недовольно нахмурилась. – Ну, что вы встали, как вкопанный!

- Просто вы же сказали, стоять, я и стою. Очки, - напомнил Дмитрий.

- Я смотрю! Идите за мной, - скомандовала девушка. – Где вы с Мишкой оформляли договор? Здесь?

- Нет, конечно, у нотариуса. Я отдал ему деньги, он мне право владения…

- И что же он вам продал, Митя, - с подчеркнутым ударением на словах «продал» и «Митя» спросила Маргарита. – Просто интересно, владельцем чего может быть бывший жених моей сестры, который стабильно раз в две недели занимает у меня по сотке?

- «Оникс». Вот это все! – Дмитрий счастливо заулыбался и шагнул чуть в сторону от девушки.

Под его ногами что-то опасно хрустнуло, заставив обоих собеседников замереть и покрыться испариной…

5.

- Очки? – Дмитрий опасливо отступил на шаг.

Рита не посчитала нужным наклоняться, чтобы рассмотреть внимательнее неопределенные осколки, потому что по коридору поплыл запах бензина. Девушка облегченно вздохнула и покачала головой.

- Зажигалка. Дешевая. Китайская, - констатировала немного пренебрежительно. – Ваша?

- Нет. Я не курю. Мишина, наверное, - предположил парень.

Девушка хмыкнула:

- Надо же! Шварц – олигарх, прикуривает от бензиновой китайщины.

- Ему до олигарха, - Митя присвистнул. – «Оникс» же почти бездоходным был.

Ритин короткий взгляд призван был наглядно показать новому знакомому, что с мозгами он явно не дружит, раз приобрел заведомо неликвидное предприятие. Однако парень не смутился, может потому, что очки еще не нашлись, может из-за некоторого пофигизма к чужому мнению.

- Кто же ходит сейчас в простые кинотеатры?

Девушка впервые почувствовала близость свою по крови с соседкой по старой, еще коммунальной, квартире – Сарой Моисеевной – рядом с которой прошли десять лет ее детства, когда спросила в ответ на заданный вопрос:

- Митя, а вы-то тогда зачем все это купили? Мишаня далеко не прожженный Остап Бендер, до махинаций ему далеко, - сказала, а сама вспомнила так и не отданный долг, накопленный «по соточке» (вполне в стиле вышеупомянутого героя).

Глаза парня загорелись осмысленным трезвым блеском. Он воодушевленно заговорил, широко размахивая руками, уверенно перегоняя Риту на повороте коридора. Девушка узнала, что Дмитрий и несостоявшийся Нинин муж учились вместе в одном институте. Оба подавали большие надежды в программировании. Но если у Мишки был дядя-опекун, подаривший парню на третьем курсе пресловутый «Оникс», чтобы обеспечить какой-никакой доход, то Мите пришлось устраиваться на работу и делать программки на заказчика. Шварц забросил учебу. Ему казалось, что его будущее и так ясно и понятно. «Зачем корячится на кого-то, если можно то же самое делать на себя» - шутил он порою.

- Узнаю дорогого Мишеньку, - пробормотала Ритка.

Дмитрий привел ее все в ту же комнатушку и продолжил рассказывать, попутно прощупывая свои вещи в сумке.

Дороги парней разошлись на какое-то время. Шварц пустил дела в кинотеатре по течению, перебивался случайными подработками и что-то там мастерил себе в удовольствие на компьютере. Дима же доработался до владельца сети магазинов, занимающихся продажей программного обеспечения и оргтехникой.

- Тогда, ничего не понимаю, - нахмурилась девушка. – Это вы из жалости что ли Мишку поддержать решили?

- Да, нет, - парень вдруг как-то сразу взгрустнул, и даже слегка осунулся. – Скорее, он меня поддержал.

Видимо, дальнейшая часть истории обещала принять минорный оттенок. Но в этот момент одновременно запели два сотовых.

Рите звонила мама, веселым голосом поздравляющая дочь с наступившим новым годом. А кто звонил Дмитрию, девушке известно быть не могло.

- И тебя так, - сухо вещал парень. – Нет, конечно, не один. Как зовут? – он слегка покосился на Риту, она шепнула свое имя. – Маргарита… А почему я должен быть один?... Давно ли знаю? Наверное, давно. Уже почти год… Не равняй с собой, Рита приличная девушка… Все, Настя, прекрати истерику. Не я это все начал. Привет Краснову!

Девушка с интересом наблюдала за изменениями в лице нового знакомого: от раздражения до брезгливости.

- Потаскушкой меня назвала? – спросила она, когда телефонный разговор был закончен.

- Примерно так, - грустно улыбнулся Дима. – Не будем об этом. Мы и так пропустили речь моего тезки! Предлагаю куда-нибудь пойти что ли?

- Вы же не продали, а купили. Значит, со средствами у вас не густо, - предположила Рита. – Пойдемте в кино. К вам. В кинозал. Поставим какую-нибудь старую комедию. Так и отметим. Тем более, я кажется нащупала ваши очки, и вы теперь с глазами…

6.

«Оникс» был раритетным, не иначе. Похоже, Мишке совсем не хотелось тратиться на облагораживание своего дела. В аппаратной стояли еще катушечные проигрыватели, или как они называются?

Рита сразу вспомнила свое детство, когда ходила в кинотеатр вместе с родителями. Билеты стоили несколько копеек, в буфете можно было полакомиться бутербродом с черной икрой, виденья в кинозале были жесткими и неудобными, пропахшими чем-то неприятным. Но на экране мелькали «Король Дроздовик», «Три орешка для Золушки» или просто герои мультсборника. Они не были объемными, говорили специфическими голосами. Однако, это было детство! Чистое, изумительное, безпроблемное!

- Кажется, так, - удовлетворенно пробормотал занимающийся запуском картины Дмитрий. – Забыл спросить, что вы хотите смотреть, а я, наверное, покажусь вам не слишком оригинальным со своим выбором.

- В нашей ситуации – куда уж оригинальнее, - улыбнулась Рита, дождавшись мультяшного начала «Иронии судьбы».

Они сидели в аппаратной и смотрели давно изученные кадры, слушали годами знакомые реплики, заранее смеялись над старыми шутками. Парень принес электрический чайник, открыл упаковку печенья. Девушка вспомнила «гематоген», забытый на дне сумки, и добавила его к скромному пиршеству.

Было легко и свободно. Протрезвевший Митя оказался интересным собеседником. Это одиночество двух незнакомых до ныне людей отнюдь не являлось одиночеством. Вместе с ними встречали новый год добрые друзья Женя и Надя, а так же призрак Мишки Шварца, довлевшего над всеми некоторой тайной, так и не ставшей явью.

Рита несколько раз порывалась спросить продолжение оборванной истории, но замолкала на полуслове. Просто смотрела на парня. Удивлялась внезапно возникшему внутреннему родству. Ощущение влюбленности окрыляло. Становилось немного грустно, что это просто все навеяно сказочной «Иронией», праздником, вгрызанным в нутро чувством ожидания чуда, и даже специфической фамилией Мишки… А если все неправда, то скоро закончится…

Течение мыслей заставило посмотреть на часы.

- Почти семь утра, - Маргарита поняла, что могла чувствовать Золушка без пяти полночь. – Пора идти.

- Я провожу! – моментально вскочил Дмитрий.

Девушка хотела было кивнуть согласно, но зазвонил сотовый парня. Он начал разговор громко, и по контексту Ритка поняла, что на той стороне Настя, не так давно обозвавшая ее. Потом голос Мити снизился почти до шепота. Он отвернулся, отошел в угол аппаратной.

Маргарита предпочла неслышно выскользнуть за дверь. Быстро оделась, и ушла, оставив ключи в замке. Навалилась усталость. Девушка шла, удивляясь своим эмоциям, анализируя произошедшее, и понимая, что то, что произошло, было совершенно нетипично для нее. Сожаление невозможности возврата горчило.

Ритка села в первый подошедший троллейбус и через несколько минут открывала подъездную дверь. Замок, как водится, заело. Пришлось набираться храбрости и звонить соседке.

- Теть Марин, это Рита. Я домой не могу попасть.

Соседка встретила ее лохматой и опухшей. На руках ее дремал кот. Халат почти не прикрывал длинной до пят сорочки.

- У мамы новый год отмечала? – поинтересовалась женщина.

В другой ситуации Маргарита бы отвечать не стала, но за беспокойство надо было платить откормленным любопытством.

- Ага. Посидели, поели салатов.

- Мне Пал Палыч звонил, спрашивал про тебя? – подозрительно щурясь, продолжила тетя Марина.

- Я долго добиралась от них. На улице – красота, пешком пошла, - нашла, что ответить девушка.

- Да? Он звонил часа в два ночи, мы с Басиком как раз концерт досматривали…

Рита облегченно вздохнула, что лифт уже приехал на этаж, и можно нырять в недра своей квартиры, подальше от назойливых вопросов.

Соседка, видимо, поняла, что отвечать ей не намерены, поэтому недовольно поджала губы.

- Кстати, тут давеча заходил твой знакомый, Миша, кажется. Просил тебе передать конверт.

- Спасибо! – девушка удивленно закрыла дверь, надрывая заклеенный конверт. Там лежала розовая пятитысячная бумажка и записка.

«Ритка! Спешу рассчитаться с тобой, пока не начался Новый год! Пусть в твоей жизни будет все! И только такими купюрами. Меня не теряй. Я подписал контракт – дядька расстарался – и сегодня улетаю в Штаты.

Ps: загляни в «Оникс» на досуге, там классный парень, абсолютно кинутый подругой. Жить ему негде, потому что он предпочел оказаться в этой ситуации рыцарем. Он купил у меня кинотеатр, и поселился там».

Маргарита почему-то осела на пол и горько заплакала. Зачем вот это все? Не вовремя, не к месту, без толку. Шварц-Шварц! Это грустная сказка! И классному парню Мите скоро опять будет где жить, и «Оникс» он продаст за ненадобностью.

Зазвонивший телефон поведал голосом Толстикова – старшего, что они извиняются забывчивости своей и перевели Маргарите зарплату с премией за беспокойство срочным переводом. Девушка усмехнулась сквозь слезы «все или ничего»…

Подумалось, что сейчас осталось только вернуться Валентину с воплями «Прости, родная, я был не прав!» - и жизнь, скрепя шарнирами, войдет в старую колею.

Ритка почти не удивилась звонку в дверь. Распахнула ее без спроса.

На пороге стоял шикарный букет. На ногах в черных лакированных ботинках…

Вернее, не так… Потому что букет быстро переместился в ведро с водой, потому что подходящего размера вазы не нашлось. А за цветами обнаружился подслеповато щурящийся Дмитрий.

- Очки потерял, - развел он руками.

- А меня как нашел?

- У Шварца спросил…

Вот такая эротика!

Меня зовут Капитолина, Капа. Или, даже вернее, баба Капа, потому что в нынешнем году справила шестидесятитрехлетие. Всю жизнь свою жила в городе. В детстве и молодости – в бараке. Знаете, может, были такие домики одноэтажные, на двух хозяев, вроде как две двери, два подъезда. Внутрь заходишь – коридор длинный, по правую руку – туалет, не такой как нынче, но все-таки не на улице – какой-никакой комфорт. Проходишь прямо – кухонька – два метра на два метра – там плита двухкомфорочная, окошечко ситцевой занавесочкой прикрытое от чужого глаза. Тут же, в небольшом закуточке – умывальная, мы ее так называли: на стене – рукомойник из нержавейки, да ведро на полу. А еще две комнаты…

Заметили, что-то все «два», да по «два». Не обращала раньше внимания, пока рассказывать не начала. Хочется рассказать ведь не абы как, а поподробнее…

Так вот, о чем я?... Две комнаты. Да. Это уже потом, когда мы с Олькой замуж вышли, а обе к нам домой, отец с зятьями пристроил к дому еще пару комнатушек, на месте парника уличного: одну, значит, сестре с семейством, а другую нам с Василичем, мужем моим… И четыре стало… Ох, соседка Захаровна на вонь изошла, что, мол, все живут, как люди, и не достраиваются, а мы выпендриваемся. Ей-то хорошо судить. Они вдвоем жили: она и сын ее – Гена – Тётёха, как мы с Олей его прозвали. А нас-то к моменту застройки уже много было: мать, отец, Ольга брюхатая с мужем Павлом, я с Семой, да Савва – братец младший – семь выходит, восьмой в уме.

Но до этого, до четырех комнат, долго еще! К двум возвращаемся. В одной, большой, жили мы с сестрой и братишкой, а в другой, крохотной – мать с отцом. Дружно жили! Вроде и не сказать, что богато, а все, что надо – было.

Огородик был вокруг дома. Теплица большая: в полный рост можно было ходить. И яблони с вишнями! Красота, аромат по весне! В углу у забора – банька маленькая. Отец – брезгун был, не любил в общественную ходить, так что мы, через эту его особенность, мылись в своей, уж воды лили, как хотели, парились вениками своими, от души!

Сарайка стояла во дворе, там поросята. Покупали их маленькими, на выкорм, а уже больших резали: и мясо на продажу, и сами ели. Еще козу держали, для молока, ну и козлят, конечно, скачут они маленькие, с тумбочки на комод, с комода на кровать, с кровати на стол – аж голова кружится, если смотреть за ними – только копытцами цокают. Две собаки во дворе жили – Рекс, большой черный умница, и Тузик – лохматый маленький вороватый. А дома – кошка Мурка, красавица пушистая, которая исправно два раза в год приносила по трое котят; мы их быстро пристраивали по хорошим людям.

Это, скажете, зачем я перечисляю нашу животину? А затем, чтоб заранее предупредить, что каким путем дети на свет появляются, я с детства прекрасно знала! Может, по части того, что между женщиной и мужчиной наедине происходит – глупая была, но на то и время другое, у нас столько книжек не было, и по телевизору (а у нас он был!) всякое срамье не показывали!

Ну, вот, вроде все, что надо для начала – рассказала, для картинки полной, так сказать.

Теперь буду в курс истории вводить. Мы с Василичем живем в трехкомнатной. Когда получали квартиру, после того, как барак снесли, у нас же уже двое детишек было: Дима и Нина – поэтому нам большую квартиру и дали. Дети выросли: сын уехал на Север после армии, там женился, и живет с той поры; дочь – замуж хорошо вышла, у зятя отдельная квартира в центре была. Так мы с мужем одни и остались.

И вот в этом году звонит Дима и просит, чтобы Дарья (внучка наша, ласточка), пока в университете учиться будет, у нас с дедом пожила. Мы разве откажем! Пусть живет! Она девочка хорошая, умная, послушная. Каждое лето к нам гостить приезжала.

Сделали мы с Василичем ремонт в одной комнате. Прикупили мебель туда посовременнее, подготовились, так сказать. Дима приехал с Дашуткой, поругался за траты, но видно, что приятно ему. Побыл неделю, приобрел компьютер для дочери и уехал к себе.

Внучка экзамены хорошо сдала, сразу поступила. Подружилась с ребятами, но домой никого не водила, видимо, отец что наказал. Придет после университета, уроки сделает, потом за компьютером сидит, то ли работает, то ли играет, а вечером гулять уходит, но опять же, возвращается не поздно.

Иногда для нас с дедом киносеансы устраивала. Включала нам кино какое хорошее, по телевизору ведь ничего больно, кроме сериалов, юмористов да политиков не кажут. Мы с Семеном сидим, смотрим. А Дашуля, умница наша, то уберется в это время, то белье погладит, то посуду помоет.

Вот зимой Василич в больницу попал. Остались мы с внучкой одни в квартире. А у нее как раз каникулы. Мыкаемся из угла в угол, вроде пусто как-то. Даша говорит:

- Бабуль, пойду я за компьютером посижу, что ли. Когда к деду пойдем, позовешь.

Пока я сготовила, что на гостинец нести, бельишко собрала, дела кое-какие поделала, внучка все у себя сидела, не выходила. Подошла я к двери, ее звать, слышу, звуки какие-то от компьютера странные, стоны, крики. Думаю, что это там моя девонька смотрит. Заглянула: а там будто секта какая, полная баб голых, мужиков, и все лежат на полу, занимаются, чем не попадя, и за всем этим непотребством смотрит главный, учитель духовный.

- Дашуль, ты это что? – спрашиваю. – Кино, вижу, смотришь, а меня, старую, не зовешь…

Внучка вздрогнула, не слышала, как я подошла, а выключать-то уже поздно.

- Ты, бабуль, - говорит, - это смотреть не будешь. Это эротика.

И называет мне, «Черная Мануэль» - что ли?...

Признаться, я удивилась. Знаю, конечно, нравы сейчас у молодежи свободные, они мало чего стесняются. Но моя Дашуля, девочка серьезная скромная, и вдруг – эротика…

А барышня моя продолжает, видимо, чтоб меня совсем переклинило:

- Вы в своей молодости ничего такого не смотрели. А теперь и вовсе не будете. Попробуй с вами заговорить на такую тему, быстро спишете все на развращенность, запрете за семью замками. Я матери как-то заикнулась про то, что меня Мишка Никитин – одноклассник – поцеловал, так она скандал подняла, хоть святых выноси! И в школу ходила, к директору, потом нашей классной влетело, и к Мишке домой. Он со мной не то, что целоваться, здороваться перестал!

Записала, значит, меня моя умница, в зануды и гонители! А я-то всегда радовалась, что у нас с Дашей отношения без горечи разницы поколений. Так обидно мне стало!

Уехала я к деду в больницу одна, молча. Оставила внучку в ее мыслях-домыслах вариться, и эротику без оглядки смотреть.

Поговорили с Василичем, посидели в приемной на скамеечке. Успокоилась немного, думаю, надо же как-то авторитет восстанавливать. А что лучше для этого сделать, чем поделиться сокровенным, эротикой этой самой? Пока до дому ехала, вспоминала все.

Мы ведь с Семеном познакомились еще в школе, учились в одном классе. Потом он пошел на завод работать, а я – на мясокомбинат, и училась на вечернем. Года два не виделись совсем, хоть и жили друг от друга неподалеку. Встретились на свадьбе моей старшей сестры Ольги. Ее муж – Павел – пригласил своего двоюродного брата, глянь, а это мой одноклассник. Поудивлялись, да встречаться начали. Тем более, у сестрицы – жизнь новая, молодая. Мать с отцом в огороде копаются вечерами, Савелий с мальчишками в футбол гоняет, не сидеть же мне одной за закрытой дверью! Потому что Ольге и Паше, как молодоженам, выделили одну маленькую комнату, бывшую родителей, а мы все остальные в большой стали обитать.

Уходили, гуляли с кавалером моим. То в кино сходим, то в парк пойдем, на карусели, как маленькие катаемся! Но на улице – это в теплую погоду хорошо. А зимой – неуютно как-то. К Семушке не пойдешь – они в коммуналке жили, в одной отдельной комнате, одной проходной вшестером: бабка его, мать с отцом, и их трое братьев. Ко мне – тоже, вроде неудобно. Мы с ним стали так делать, зайдем ко мне, поужинаем, чаи погоняем, и выходим к нам в огородик – в теплицу. И не видит нас там никто, и все теплее, чем на улице. Притулимся на бревнышках, сидим, любумся-милуемся.

«Девчат» в ту пору уже все цитировали, потому я уже очень хорошо знала, что когда целуешься, носы не мешаются. Так что поцелуями мы с Василичем и занимались, да еще разговорами, как у нас будет, когда поженимся, хозяйство какое, детей сколько и прочая дребедень.

Однажды вышли мы с ним в парник, а я варежки дома оставила. Мороз был, мои пальчики быстро закоченели. Что делать? В дом заходить – не хочется. Встали мы с Семеном друг против друга, он пальто свое расстегнул, меня обнял, а руки я ему в брючные карманы засунула, для обогрева. Разговариваем. Задрала я личико к нему, смотрю внимательно. Вдруг чувствую в его кармане что-то длинное, продолговатое, твердое. Думаю, что такое там. Начала ощупывать тихонечко. Гляжу, мой Семочка напрягся как-то весь, сначала покраснел, потом побледнел. Не пойму, что такое? Вроде как неудобно ему… А потом вспомнила, что в этот день принесла я домой паек – сосиски. Мать их на ужин отварила, женщинам по одной, мужикам – по две. Догадалась я, что кавалер мой одну сосиску съел, а другую, с собой в карман прихватил, на вечер что ли, может голодно ему.

- Зачем это так? – спрашиваю его.

- Что зачем? Вроде как все в порядке… Я ж люблю тебя, - отвечает, и носом так шмыгает, а сам отстраняется немножко.

- Попросил бы. Я б тебе и так дала, - ласкаюсь к нему, так мне сердце защемило, что такой он у меня робкий, боится, не то подумаю, пожадничаю.

- Дала бы? – удивился Семен, а голос его так и задрожал. – Не надо, - говорит, - что люди скажут. После свадьбы…

Так и не поняла я тогда, почему мне нельзя милого своего до свадьбы кормить досыта. Но разговоров больше не заводила, и в карманы не лазила, чтоб не смущать. Мало ли, вдруг еще придет ему в голову сосиску прихватить, может, он и не для себя ее брал, а для братишек младших.

Провстречались мы с Василичем до июня месяца. В парнике уже жарко было, помидоры – выше нас росли! Подали заявление в ЗАГС, свадьбу на август назначили. Хорошее время: овощи свои подоспеют, поросей, правда, придется маленьких еще резать, но зато мясо нежнее будет.

Села Ольга ко мне как-то вечером, начала как маленькой, косы расплетать, расчесывать. Говорит, давай посекретничаем, об своем, об женском.

- Давай! – отвечаю.

- Ты, - продолжает тихонечко сестра, - после свадьбы мужа своего не бойся. Им тоже, как и нам, больно попервой бывает.

- Чего больно? – выпучила глаза на нее. – Это если только спишь беспокойно, можно нечаянно в глаз локтем заехать, - вот ведь какая дикая была.

Ольга как начала хохотать. Мать с отцом подняла с постели. Разогнали они нас, так мы больше по душам и не поговорили.

На свадьбу гостей много пригласили, и с моей стороны, и с Семена. И как-то так получилось, что на новое подвенечное платье денег уже маловато было, да и времени. Сестра моя в ту пору работала в ателье – шила верхнюю одежду. А с ней бок обок трудилась Людмила. Та уже была по платьям. Ольга и попросила подругу помочь в моей проблеме. Людмила, не долго думая, сосватала мне шикарное платье: приталенное, отрезное, пышная юбка на кринолине, по низу – такие маленькие розовые цветочки вышиты с бисеринками – просто сказка, а не платье. Померила я его – как влитое на мне. Только замочек сзади не пришит.

- Это очень даже хорошо! – решила Людмила. – Я прямо на тебе его ушью потайными стежками, еще лучше сидеть будет. Только, когда пороть будете – осторожно! Это заказ Воронцовой.

Я аж вздрогнула, и начала лихорадочно снимать вещь, попутно принюхиваясь, чистые ли были у меня подмышки.

- Не надо, Люда, наряжусь во что-нибудь.

- Да, ты что! – остановила меня портниха. – Такая красота для такой коровы! Дай хоть один раз полюбуюсь своей вещью на хорошей фигуре!

- А если Воронцова или ее отец узнают? – сомневалась я.

Но Людка только махнула рукой и засмеялась:

- У них своя свадьба, и гости свои! Отгуляете, вернешь мне, я отпарю его, вошью замок – никто и не догадается.

Так и порешили! В день свадьбы Людмила приехала к нам, нарядила меня, и аккуратненько так зашила прямо на мне потайным швом. Платье село идеально!

Правда, получилось, что из всей свадьбы я помню только то, что старалась не капнуть на платье, не порвать его, и не помять лишнего. Это гости веселились, а я сидела, как болванчик, и Семен рядом со мною.

Наконец, гости разошлись – разъехались. Мы с мужем уединились в предоставленной нам маленькой комнате, которая уже в третий раз меняла хозяев. Семен тут же принялся горячо обнимать меня. Но моей главной задачей было не это, а осторожно снять платье, пока с ним что-то не случилось.

- Семушка, там должен быть потайной шов, его нужно осторожно распороть бритвой, - принялась объяснять я.

- Где? – он начал присматриваться. – Не вижу.

Вот Людка, вот рукодельница! Зашила так, что и не увидишь, где пороть! Не звать же нам ее сейчас к себе. Решили мы так попробовать платье снять.

Семен залез на стул, чтоб было удобнее, и принялся осторожно стягивать наряд мне через голову. Было такое ощущение, что он пытается снять не предмет одежды, а мою кожу. Боль была адская. Я постаралась вытянуться вверх, как могла, вслед за вздернутыми руками. Мои суставы и мышцы напрягались. Когда раздавался треск платья – из наших с мужем уст вырывался стон. Мы пыхтели, как паровозы, наверное, час, не меньше.

- Выше, - командовал Семен. – Ужмись! Теперь сползай!

- Не могу больше, - мычала я. – Дай передохнем, и снова начнем!

Наконец, эта пытка закончилась, и я осталась перед Семеном в одном нижнем белье и чулках, вся красная, как помидор, растрепанная, но ужасно счастливая, что с платьем все в порядке, по большому счету!

В этот момент в запертую дверь робко постучал отец и сказал, что истопил баньку для нас. Это было как раз во время, потому что мы с мужем не просто взмокли, с нас, наверное, семь потов сошло.

Я быстро собрала бельишко «на после бани» и полотенца, и мы открыли. Нас встретили ошеломленные взгляды моих родителей. А Павел вышел из-за весьма уже округлившейся Ольги и, молча, пожал руку Семену.

Мой муж первым зашел в парную, а я замешкалась в предбаннике. Мне почему-то вдруг вспомнились слова сестры, что в первый раз после свадьбы мужчинам тоже больно. И с этими мыслями я зашла вслед за Семеном. И тут же мой взгляд уперся в достоинства моего супруга: вспухшие, красные.

- Ой, Семка! – взвизгнула я и, схватив шайку, зачерпнула холодной воды, и окатила ею то, что, по моему мнению, было обожжено.

Муж вдруг подпрыгнул, стукнувшись об потолок, и выскочил в предбанник.

Вот такая эротика!

Ох, и стыдно же мне было после! Когда и с Ольгой, наконец, поговорили, и с Семеном разобрались.

Но сквозь пелену этого стыда невольно прорывался смех.

Я ехала в автобусе и улыбалась. До чего же мы были дикие! И пусть Дашуля моя услышит это от меня. Сядем мы с ней, вечерочком, склоним друг к другу головушки: одна русую, другая седую крашенную, да расскажем все, как на духу, про эту нашу, русскую эротику. Куда уж до нас Мануэлям всяким!

Обязательно поделюсь с внучкой нехитрыми житейскими премудростями. Поведаю, каким робким и нежным бывает дед. Расскажу – что впереди эротики должна лететь любовь, верность, преданность. И тогда любое незнание, кажущаяся нелепость будет приносить только улыбку.

Геометрика чувств.

Если провести параллель счастья с геометрическими фигурами, то для Александры оно было четырехугольным. Почему? Потому что самое наглядное ощущение: открываешь глаза, а в окно светит солнце, переводишь взгляд, и видишь все тоже самое яркое и призывное на полу и стене – прыгающие квадратные солнечные зайчики, потом вглядываешься в рамочку на столе – там стоит фотография, а где же вы видели, чтобы выставляли изображение того, кто сердце не радует, смотришь дальше – у двери пришпилен детский рисунок, подарила маленькая Надя – и в уголке его солнышко и надпись «Лублу!» - это вечное! После этого приятно вскочить, потянуться до хруста, и пробежаться на носочках по чуть теплым желтым прямоугольничкам, как в детстве, загадывая про себя, что все удастся, если не наступить на теневое блеклое пространство пола. И не важен возраст, семейное положение, лишний вес – мозоль опыта, и прочее-прочее-прочее.

А вот несчастье – треугольное. Это ведь – классика. Что разрушает семью? Только вечные треугольники. Где во главе одной из вершин – самый молодой и наглый, сам полностью состоящий из этой фигуры человек: острые грудки, фигура – отзеркаленность в пересечении талии, личико сердечком, а вместо сердца – углы, углы… Саша даже знала имя. Адриана. Заграничное. Но все такое треугольное.

И даже поговорка «Бог троицу любит» - счастья не добавляет. Потому что всегда срабатывает. И коли начался отсчет, на двух он не остановится, обязательно до треугольника дойдет.

И пирамиды… Египетские... Треугольные… Именно там ведь эта Адриана подвернулась, навязалась, привязалась и захватила. Александра даже опомниться не успела, осталось только сгруппироваться в падении и упасть на все четыре, как кошке…

Продолжать? Саша ненавидела это в себе. Гнобить думами, размышлять, спорить, доказывать и приводить аргументы. Это все было бы хорошо, если бы существовал реальный собеседник, а не отражение в зеркале. Смотрите: сочетание – несочетаемого, квадратная форма поверхности, блистающее счастье, а на двух берегах – сплошной очеловеченный треугольник неудач.

Круг. Что есть круг? Это Сашина жизнь. Как у лошадки на карусели. И нет там новизны. Одна кругловизна. Поэтому круг – это тоска. Вот, взглянешь в глаза – и утонешь в глубине зрачков. Там болото и беспросветность. Но уж если счастье – то тоже округлое. Наверное, все-таки круг – это что-то нейтральное… Это большая жирная точка отдохновения между счастьем и ненавистью.

Телефонный звонок – это тоже точка. Точка в размышлениях. Саша прокашлялась и сняла трубку.

- Добрый день! – именно так, а не банальное «алло», варианты чередовались от времени суток. – Приветствую вас!

- А я вас, - собеседница будто чего-то боялась. – Вы Саша?

- Да, - тут настала ее очередь бояться. – А вы кто?

- И я Саша, - незнакомка очень волновалась, голос ее дрожал и срывался, приходилось больше догадываться, что она говорит, чем слышать.

- Значит, мы тезки? – недоумевала Александра. – Если мы познакомились, может, перейдете к делу, я опаздываю на работу.

- Нет, не опаздываете, - наверное, следовало отнестись к этой фразе, как к наглости и бросить трубку, - я же знаю, что сегодня не ваша смена.

- А если я поменялась? – пыталась сопротивляться Саша. – Вы хамите, Шурочка.

- Вы прекрасно знаете, что я не люблю, когда меня так называют, поэтому попрошу вас больше так не делать, - голосок из срывающегося стал твердым, стальным даже, в нем настолько проклюнулись знакомые интонации, что лавина ответных чувств была похожа на помешательство.

- Откуда я, простите, могу это знать, если вы позвонили мне пару минут назад, и возможно даже просто ошиблись номером! Не желаете все объяснить?

- Сейчас, - незнакомка набрала воздух, невольно делая огромную паузу. – Вы соберетесь, прямо сейчас, и придете ко мне на встречу в парк, на большую зеленую скамейку.

В этот момент из своей комнаты выглянула Надя, посмотрев на выражение материных глаз, вытянула трубку у нее из руки, и приложила к уху. Потом деловито пожала плечами и нажала на отбой.

- Мам, там гудки. А не змея.

- Да, Надюш, просто ошиблись номером, - Александра постепенно приходила в себя.

Почему-то жутко разболелась голова. Хотелось убедить себя, что странный звонок просто померещился, что там было банальное «Позовите Шумавцова!... Нет такого? А где он?...» Диалог напоминал «Предсказание» Эльдара Рязанова. Только она, Саша, не была известной писательницей. Да, и не было смысла во всем этом! Таинственной гадалки, ослепляющей любви, нежданной встречи – тоже не предвиделось. Все-таки 12 год 21 века, и жизнь, далекая от кинематографа.

Саша прошла на кухню, где вовсю шефствовала Надя, схватила с тарелки бутерброд с сыром, надкусила, положила его обратно, вернулась к телефону, попробовала зайти в меню входящих звонков, но последний номер, как и следовало ожидать, не определился.

- Мать, ты, может, все-таки поешь нормально, или опять кто-то звонил? – выглянула и тут же скрылась дочь.

- Я поем. Просто мне надо выйти, - засуетилась Александра.

Она лихорадочно принялась перебирать висящую в шкафу одежду. Выбрала брючный костюм цвета бордо, и шарфик в полоску в тон.

- Куда это? У тебя же выходной? – Надя зашла с тарелкой в руке.

- Да…, - женщина оглянулась по сторонам, как бы в поисках ответа. – На почту вот схожу, извещение какое-то пришло.

- Это извещение уже две недели как пришло, - хмыкнула нелепой отговорке дочь. – Странная ты сегодня!

- Какая уж есть, - мазнув по губам любимой помадой, отозвалась Сашка и выскочила из квартиры. Оставалось только надеяться, что сборы были не слишком долгими, а тезка – достаточно терпеливой.

К невероятному облегчению Александры, девушка, стоящая около зеленой скамейки в парке, была совершенно не похожа внешне на свою тезку. Незнакомка была, несомненно, хороша, той самой «хорошестью», характеризующей юных особ. Стройная, высокая, длинноногая, на каблуках, в коротенькой юбочке-разлетайке, Саша (если это было действительно ее имя) притягивала взоры проходящих мужчин. Но девушка лишь задумчиво посматривала по сторонам. В пальчиках ее медленно дымилась сигарета, кожаная сумка, свисающая с плеча и просто кричавшая брэндовостью и стилем, показывала краешек Рязановского «Предсказания», у женщины самой был такой же экземпляр в домашней библиотеке.

- Шурочка? – не сдержала язвительности Александра, подходя ближе.

Незнакомка недовольно скривила губки, но в ответ кивнула.

- Итак, что за секреты, очные ставки, игра в кинороман?

- Скорее, киноповесть, - отбрила девушка.

- Значит, я не ошиблась в нарочитости, - женщина показала, что не обиделась.

- Не подумайте, я не такая уж умная, - неожиданно смутилась Саша, - просто творчество Рязанова люблю. Мне очень было надо, чтобы вы пришли сегодня!

- Вы этого добились. Я пришла, - Александра проверила пальцами давность окрашенности скамейки и присела. – Представьте себе, даже не позавтракала. Отложила все запланированные дела. Сижу перед вами, и жду объяснений…

- Адриана! – выпалила девушка, откинула в сторону погасшую сигарету и достала новую.

Женщина напряглась изнутри, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой. А Саша продолжала:

- Вы не посчитайте меня сумасшедшей! Просто у меня есть все основания подозревать, что она и ваш муж… Это все не случайно! Это все из-за меня!

Александра постаралась не потерять лицо, хотя в голове крутилось каруселью, что верный Игореша оказался вовсе не верным, а очень даже… Вон, стоит перед ней его брошенная пассия и…

- Я не знала вашего мужа! – будто прочитала мысли девушка.

- Не понимаю. Тогда при чем здесь вы, - пересохшими губами прошелестела женщина.

- Просто я очень хорошо знала Адриану.

Александра вдруг расхохоталась. Смеялась она долго, до слез, не обращая внимания на косые взгляды прохожих, потом, наконец, смогла выдавить:

- Поверьте моему жизненному опыту, это не повод, для чьей бы то ни было измены!

- Наверное, я покажусь вам сумасшедшей, если еще не показалась.

Женщина мысленно согласилась с последним предположением, но вслух этого не высказала, только пожала плечами.

- Там недалеко хорошее кафе. В его меню входит замечательный кофе, настоящий, не порошковый, может, пойдем туда, - девушка изо всех сил старалась понравиться.

- Я не пью кофе, - не поддавалась Александра. – От него портится цвет кожи.

Хотелось повредничать. Поиграть на нервах у этой молодой нахалки… Надо же, как Саша сразу не заметила, фигура этой девицы – сплошные треугольники. Не надо было заводить разговор!

Но на светлое небо вдруг набежали тучи. Казалось, что у погоды резко испортилось настроение. Вот она еще задорно смеялась, а тут вдруг обиделась, и на кончиках ее ресничек задрожали слезинки. Последнее обстоятельство совсем не радовало, потому, что женщина не взяла зонт, а портить выходной костюм как-то не очень хотелось.

- Но я бы не отказалась от зеленого чая с каким-нибудь легким десертом.

- У вас всегда такой экзотический завтрак? – улыбнулась девушка, краем глаза покосившись на небосклон.

Последнее как-то ускользнуло от внимания Александры. И две нечаянные собеседницы направились в сторону разрекламированного кафе.

Разместившись за наиболее привлекательным столиком, обе Саши заказали каждая свое. И если молодая – ждала свой завтрак нервно и нетерпеливо, то та, что постарше, старалась выказать полное достоинство и степенность. Обе напоминали двух змей, которые кружатся друг перед другом в упоительном танце. Язычок одной подрагивает, в глазах постоянно меняется выражение, а вторая – смотрит очень спокойно, но во всем ее теле – боевая упругость.

- Ваш заказ. И букетик ландышей за счет заведения, - услужливый официант немного разрядил обстановку.

- Спасибо! – Саша - старшая перехватила цветы, принюхавшись к терпкому аромату.

А вот младшая, наоборот, громко чихнула, и завозилась рукой в недрах своей сумки, видимо, в поисках платочка.

- У меня аллергия на эти жуткие ландыши! Не могли бы вы их спрятать подальше. А еще лучше – вернуть обратно.

- Еще чего. Не я это все затеяла, вот и терпите, - повредничала немножко женщина.

Девушка пристально посмотрела ей в глаза, но промолчала. Выудила какое-то лекарство и проглотила, запив минералкой.

- Вы ничего не спрашиваете? – задала она вопрос через несколько минут молчания.

- А вы ничего не рассказываете, - моментально отреагировала Александра.

- Хорошо, - девушка картинно подняла руки вверх. – Победа за вами. В общем, Адриана – моя хорошая знакомая.

Саша приподняла одну бровь.

- Или нет, наверное, даже больше, подруга! И не поймите меня превратно, я ее очень люблю! – выпалила собеседница.

Она принялась сбивчиво объяснять, что дело не в неправильной ориентации и так далее. А на Александру тем временем что-то снизошло. Девушка с ее непонятными исповедями была только фоном. Нечто главное вышло из сознания женщины, на передний план, и разворачивалось полным ходом.

Сашка была тогда студенткой исторического факультета. И на лето устроилась работать на раскопки: во-первых интересно, во-вторых, уйма интеллектуальных молодых людей, в-третьих, за каждую находку платили 30 копеек, а если находка оказывалась стоящая до еще от 3 до 6 рублей. Это были деньжищи! Тем более, за кормежку и жилье они отдавали в день по 25 копеек – совсем дешево.

Девушка жила в одной комнате с Натахой – раздолбаистой пацанкой на год ее младше. В других комнатах жильцов было побольше, от четырех до пяти, но это, же были все парни. А слабого пола был явный дефицит. Причем, и к Саше, и к Наташе – сильная половина человечества относилась, просто по-дружески, в лучшем случае, как к младшим сестренкам, в худшем, как к своему брату.

Это продолжалось до приезда Эмалины. Она произвела настоящий фурор одним своим появлением не на зашарпанном Уазике, который ежедневно гонял туда-сюда, а на спортивном новеньком велосипеде. Не обладая особой красотой, прибывшая приковала всеобщее внимание. Протягивая желающим тонкую аристократическую ладошку с зажатыми пальцами, она казалась леди, по ошибке, закинутой в это время, в эту грязь. Никому не пришло в голову усомниться в подлинности имени Эмалина, или в том, что девушка, пройдясь по всем комнатам общаги, выбрала самую светлую, и удобную, и, выселив из нее пятерых прежних жильцов, предложила Сашке и Натахе разделить с ней это жилище.

- Тут же Серега с бригадой жили, - удивилась Александра, - они четвертый год эту комнату никому не уступают.

- Бог троицу любит, Шурочка, - с улыбкой отозвалась Эмалина, и в ее устах это было настоящим аргументом. – Настоящая женщина – дитя солнца. Как же мы без его ласковых лучей?

Наташка только рот раскрыла в изумлении, глядя, как новенькая хозяйской рукой разложила их вещи, расставила нехитрую мебель, а потом разлеглась абсолютно нагишом на кровати.

- Ты бы укрылась, вдруг зайдет кто?

- И что? Сразу стучать научатся. Делов-то. Запомните, девочки, надо принимать солнечные ванны не реже трех раз в день…

Эмалина была стервой. Стерва выпирала из каждой ее утонченной косточки. Все ее жесты и поступки были продуманы и отмерены. Парни, мирно сосуществовавшие до появления девушки, вдруг обрели яркую собственную индивидуальность, и начали регулярно спорить. А то и драться…

Натаха мирила несчастных. Ласково ютилась возле них. Но это внимание доброй сестренки – вдруг стало тягостным. От девчонки отмахивались, и снова шли на ту или иную разновидность дуэли.

Сашка же сначала попробовала скопировать поведение новой подружки. Но как-то очень скоро поняла, что с этим можно только родиться. Повторить невозможно: «либо есть, либо гнилой фарш»… И девушка стала ходить за Эмалиной хвостиком, только бы не прогнала, дала толику того, что было у нее в избытке.

Натаха с парней переключилась на Александру.

- Посмотри, она же не настоящая вся! – умоляющим тоном шептала в ухо. – Перессорила всех. Вчера Пашка с Димоном так подрались, что в медчасть оба попали! И находки все стоящие – ей отдают, просто так, за здорово живешь. Она-то в грязи не роется.

- Наташ, зато варит она как, - оправдывала девушка Эмалину. – За ее жратву любой мужик что хочешь отдаст. И порядок везде стал. Тем более, Эмалина же ничего не просит. Они же все сами!

Натаха уехала в конце июля. Молча, собрала вещи и все. Даже не попрощалась. Сашка предполагала, что последней каплей стало то, что Серега, по которому тайно сохла девушка, и который, казалось, не обращал внимание на Эмалину, вдруг неожиданно напился и устроил ночь серенад у них под окнами.

Александра осталась один на один с новенькой. И тут началось такое…

Девушка не могла понять сама себя. Эмалина вдруг стала нужна ей как воздух. И дело было не в том, чтобы делиться какими-то женскими секретами. Просто, даже как-то исключалась возможность того, что пройдет лето, и их дорожки разойдутся, что они могли бы вообще не встретиться. Если трезво расценить, то чувство Сашки было каким-то невероятным искажением дружбы. Поступки Эмалины казались единственно верными. Ее выражения заполнили цитатник девушки.

Когда однажды Александра провела всю ночь без сна, только потому, что подружка где-то запропала, лежала, глядела воспаленными глазами в потолок, представляя, даже стыдно признаваться, какие руки могут обнимать стан загулявшей, то наступил какой-то перелом.

Эмалина явилась под утро, настолько уставшей, что едва переставляла ноги. Она, которая не ложилась спать, с ног до головы не обмазавшись какими-то чудодейственными масками и мазями, не сделав себе точечный массаж, не посидев в позе лотоса хотя бы несколько минут, рухнула в постель, слегка умывшись в ковшике, потому, что водопроводную воду отключали в период с двух ночи до шести утра.

А Сашка осталась без объяснений. Промучившись в обидах с полчаса, вырубилась тревожным сном. И в призрачных видениях видела себя прислужницей какой-то грозной богини, извивалась под ее плетью, а сама приползала к ней вновь и вновь.

Утро выдалось достаточно хмурым, чтобы не потревожить сон обеих девушек. А парни были довольно тактичны, чтобы не стучаться, заставляя выйти на раскопки. Поэтому и Саша, и Эмалина поднялись только к полудню.

- Ты где была? – хмуро поинтересовалась первая.

- Была, - весьма лаконично отозвалась вторая.

И в этом ответе сразу почувствовался далекий от флирта настрой. В нем была такая боль, такая надежда, такое… Что можно было захлебнуться обидными словами, захотелось извиниться за все домыслы, за все обидные прозвища, которые приходили на ум бессонной ночью.

- А ты, небось, придумала себе, что я шляюсь с кем-то из этого сброда? – Эмалина хрипела, словно всю ночь где-то кричала в полный голос, пока не сорвала его в конец. – Ревнуешь, Шурочка, да?

Сашке было так стыдно, будто застукали ее за чем-то непристойным.

- Дура! – буркнула, убирая постель.

- Они же никто, слышишь, мизинца моего не стоят… Или ты думаешь иначе, а? – это было сказано так грозно и горько, что девушка сразу вспомнила сон с плетьми богини. – Запомни, где я бываю, это только мое дело! И чем говорить глупости, лучше иди, целуйся.

Сашка обиженно покосилась в сторону Эмалины, та как раз нервно скидывала с себя грязные вещи в содранную с постели мятую простыню. У кофточки во все стороны летели пуговки, колготки с треском пускали дорожку. Эмалина была очаровательна в своей ярости. Даже нет, прекрасна!

И вот это-то добивало. Кем была Александра? Так… А эта – и не красавица же вовсе. Левый глаз немного косит, волосы прилипли ко лбу мелкими завитками, губы искусаны мелкими зубками, фигура – худощавая, костистая. Но вот внутри Эмалины что-то такое непередаваемое! Хотелось вцепиться ей в горло! Вырвать глаза! В ярости выдрать волосы. У Сашки даже руки дрожали.

- Помоги, застежка застряла, - позвала Эмалина, безуспешно пытаясь расстегнуть бюстгальтер.

Девушка подошла, замечая, как сводит в кулаки пальцы. Как не слушаются. Сопротивляются воле и рассудку. А время шло! Оно не замедлилось, нет. Оно просто совсем остановилось.

И насмешливые каре-зеленые глаза, вперившиеся в побледневшее до синевы лицо Александры.

- Ты влюбилась что ли? – вопрос отрезвил.

- Чокнутая, - совладав с руками ответила Сашка. – Сама погнула все крючки, а от меня чудес ждешь.

- Нет, а правда, ты смогла бы в меня влюбиться? А? Французская любовь…

Девушка побагровела.

- Ты чего о себе возомнила? У меня, если хочешь знать, жених есть, - пришла на ум почти детская отговорка.

- К лягушкам…, - насмешливо закончила Эмалина фразу. – Ага. Конечно есть. Приедем домой, познакомишь…

Это обозначало прощение и продолжение. И не важно, что для этого надо будет срочно что-то придумывать, строить махинации, с кем-то договариваться, потому что не было жениха… Но надо, чтобы был. Обязательно.

А Эмалина в это время тоже сменила гнев на милость. Достала из тумбочки свой рюкзачок, весь вывалянный в грязи и глине, и прямо поверх одежды высыпала что-то.

- Что это? – замерла Сашка.

Потом осторожно приблизилась, начала неловко перебирать: почти целые тарелки с четким узором, статуэтка – целиком сохранившаяся, какие-то украшения.

- Твое?

- Мое. Мы курган вскрывали ночью. Я одна в лаз рискнула пролезть. А потом он осыпался, - девушка аж раскраснелась от возбуждения. – Представляешь! Это же не просто находка! Тут все! Религия, жизнь, судьба.

- Я не думала, что тебя это интересует, - осторожно сказала Саша, впервые задумавшись, что по сути, ничего не знает о той, которая вызывает в ней всю возможную гамму эмоций.

- Меня интересует жизнь! – отрезала Эмалина. – А тут – геометрика. Круги, квадраты, треугольники, и сплошные пересечения линий.

Больше нечаянных пропаданий Эмалины не было. Да, и вообще вдруг показалось, что вся она сникла вдруг и ужалась, старалась занимать меньше места в пространстве. Как сжатая пружина перед выстрелом.

И Сашка со страхом ждала этого выстрела. За два месяца знакомства – она не знала ничего о подруге. Только какие-то весьма обрывочные сведения. И характер, который волей-неволей показывал себя во всей красе. Но даже это неполное знание говорило, что неспроста затишье, что впереди что-то грядет.

Еще пугало то, что Эмалина начала разговаривать во сне. Причем, не бормотала невнятно, а довольно трезво и осмысленно рассуждала.

- Вот ты говоришь, беда! А она же не просто так пришла. Она же выследила тебя, как дичь. Ты стань охотником, беда и уйдет, - это первое, что девушка услышала, дальше больше. – Тайное – порождает вопросы. Запутывает, и ведет по лабиринтам. А почему? Потому что ничего под собою не имеет!

- Ты говорила во сне, - делилась утром Сашка.

- Ну и что? День пришел, сон за порог, - угрюмо отвечала Эмалина. – Не бойся, лунатизмом не страдаю.

- А чем ты страдаешь? – девушке хотелось откровенности.

Но собеседница только пожимала плечами.

Вместе с летом заканчивались каникулы. Руководитель проекта лично выдавал всем зарплату, вызывая по одному в свою комнату. Александре причиталось почти сто рублей. Это было неплохо.

Делая вид, что она не может найти свою фамилию, девушка быстро проглядела весь список. Если учесть, что женщин в списке было не много, то найти данные Эмалины особого труда не представляло. Висецкая Эмма Павловна. Круглова Вероника Сергеевна. Михайлова Наталья Игоревна. Сайкова Александра…

- Побыстрее, Сайкова, можно? – нахмурился из-под круглых очочков мужчина, осталось только надеяться, что после «С» женских фамилий не оставалось.

- Вот мой автограф.

- Спасибо.

- Эмалину позову?

- Кого?... А… Нет, не нужно, - о чем могла говорить эта реплика? Что она уже получила зарплату? Что у Эмалины какие-то неуставные отношения с начальством? Или что-то еще?

Сашка возвращалась в свою комнату с тяжелым сердцем. Почему-то вдруг появилась уверенность, что подруга уже уехала, исчезла, не оставив координат. А даже если и оставила, то верными ли они будут? Ведь имени Эмалина в списке на зарплату не было.

Но подруга лежала на голом матрасе, задрав ногу на ногу, и расположив на них блокнотик, что-то писала. Когда Саша зашла в комнату, девушка только едва повернула голову, и снова продолжила писать.

- А я думала, ты уехала.

- С чего это? Автобусы через два часа. Я зарплату еще не получила.

- Что-то не видела тебя я в списке, - наугад брякнула Александра.

Эмалина криво усмехнулась, и, наградив ее долгим взглядом, ответила:

- Ты не там смотрела. Мне же премия причитается. Это явно другой список.

Сашка покраснела. Начала молча собирать вещи. Потом присела на кровати рядом.

- Извини…

- Не стоит, - Эмалина протянула девушке исписанный мелким почерком листочек, - здесь мой телефон и адрес, как проехать, приметные координаты и прочее. Не забудь, ты меня еще должна со своим парнем познакомить.

Она встала, потянулась вверх до хруста, подхватила свой чемодан и вышла. Оставила, так сказать, шанс Сашке самой решить, продолжать знакомство или нет.

До самого отъезда девушка Эмалину больше не видела. Было несколько автобусов, сутолока и хаотичные сборы, множество знакомых и незнакомых парней, две женщины за сорок, разместившиеся на задних сидениях. Сашка вертела головой во все стороны. Потом подошел Серега, подсел рядом, начал дымить, как паровоз. Долго раскачивался, наконец, созрел:

- Сань, ты это… Не знаешь?

Не дожидаясь окончания фразы, девушка протянула листочек Эмалины.

- Тут ее телефон и адрес, перепиши, если надо.

Парень мельком глянул, покачал головой:

- Нет. Это мне не надо. Я про Наташку хотел спросить.

На душе посветлело, Сашка кивнула и бойко продиктовала координаты уехавшей месяц назад подруги.

- Ты ей только больше песнопений не устраивай, она с теткой живет, - сквозь улыбку посоветовала девушка.

В город вернулись под походные песни и разговоры. Александре было весело и спокойно. Душа уже рвалась домой, под мамино крылышко. Хотелось поскорее нырнуть в ванную, смыть с себя все эти раскопки, горделиво положить на кухонный стол заработанные деньги и похвастаться… Чем? Да, чем угодно!

Листочек с адресом и телефоном Эмалины Сашка убрала подальше. Почему-то вдруг стало неважно. Хотелось протянуть время, раз уж позволили, набраться сил, достичь чего-то. Найти парня, наконец. Ведь вспомнит, не отвяжется. Еще и издеваться будет…

Но «человек предполагает, а Бог – располагает».

Эмалина встретилась вдруг сама, в конце сентября. Саша пришла на день рождения к одногруппнице, зашла в подъезд, а там…

- Привет, - девушка стояла между этажами в домашнем халатике и курила. – Ты чего пропала-то?

- Учусь, - не нашла чего еще ответить Александра. – Я вот к Насте.

- Третий этаж, налево, - пояснила Эмалина, выбросила сигарету в консервную банку и ушла.

Идти на праздник расхотелось. Ожидаемые лица казались пресными, возможные шутки – заранее скучными, песни – набившими оскомину, салаты – не вкусными. Но перед Настей было неудобно.

- Посижу часок, потом смоюсь, - решила Сашка.

На дне рождения оказалось много народа, шумно и дымно, потому что, воспользовавшись отсутствием родителей, и имея весьма демократичную бабушку, Настасья предложила гостям раскурить кальян. Отказались только Саша и Тихон, скромный мальчик из параллельной группы. Именинница погрозила им наманикюренным пальчиком и засмеялась как-то совершенно невпопад.

- Я лучше пойду Ираиде Андреевне на кухне помогу, - предложила Александра.

- Иди. А Тиша у нас отвечает за музыку, - громко объявила Настя.

Видимо, у нее были какие-то свои виды на парня, и ей показалось, что его хотят перехватить.

На кухне было свежо и прохладно. Бабушка сидела в кресле-качалке и читала книгу.

- Ты чего не развлекаешься?

- Устала, - Саша присела на табурет у окна. – Голова болит.

- А я вот Ахматову читаю, - показала обложку Ираида Андреевна.

- Может, чай заварим?

- Так уже, - улыбнулась женщина.

- Скажите, у вас в подъезде девушка живет одна, года на два нас постарше, худенькая, волосы волнистые, левый глаз косит…

- Эмма? Живет, - Настина бабушка задумалась. – Но она не в этой компании… Или даже ни в чьей, наверное.

Со дня рождения Саша уходила поздно. В компании Валерки и пъяненького Славика. Первый все молчал и хмурился, второй – норовил поцеловать. Девушка брезгливо отмахивалась - отшучивалась, тайком поглядывая по сторонам. Вдруг где Эмалина стоит, тогда можно будет потом отмазаться – вот, видела, мол, парня – больше не увидишь – расстались. Но такие удобные встречи бывают только в кино.

Валерка предложил проводить сначала самого нетрезвого. Саша согласилась. Славик попробовал возмутиться, но при виде патрульной машины сник, повис на плече друга, и в итоге до своего подъезда добрался без проблем.

- Ты меня посади на автобус, я сама доеду, - видя, что парень поглядывает на часы, разрешила девушка.

- Какой автобус, - махнул рукой Валера, - поздно уже. Пошли пешком. В общагу я опоздал, перекантуюсь где-нибудь.

- Можно у меня, - безо всякого сказала Саша. – На раскладушке. Мама на смене, папа – против не будет.

- Можно, - кивнул парень. – Но не нужно.

- Почему?

- Ты ж меня толком не знаешь. Так, шляпочное знакомство.

Девушка рассмеялась и пробежала несколько метров вперед:

- Так я ж не замуж за тебя собралась! Странный ты!

Подскочила к стоящему у обочины такси:

- До Малощелководной подбросите? – и уехала без долгих прощаний.

Ехала, думая о нелепости всего происходящего: какие-то смехотворные страсти, чьи-то обиды, неловкие фразы. Ей двадцать один год. С точки зрения родителей – ребенок. Со своей – достаточно взрослая барышня, сватов присылать пора. Что она так перед этой Эммой – Эмалиной выставляется? Что ни встреча, то унижение.

Расплатившись с таксистом последними деньгами из кошелька, юркнула к себе домой. Папа не спал, ждал. Помог снять плащ, предложил чаю. Идеальный мужчина…

Но не для мамы…

Саша легла спать с твердым убеждением, что уже завтра начнет жить по-другому. Как именно – она не решила. Может, Ахматову перечитает…

Но утро встретило Сашу родительской перебранкой на кухне вполголоса и телефонной трелью. Мама намеренно громко постучала в дверь и прокричала:

- Тебя! В такую рань… А если бы люди еще спали?

- Если бы они еще спали, они бы не ругались, - пробурчала девушка и подошла к телефону.

- Привет! – бодрый голос, в котором едва прослушивались знакомые Эмалинины интонации. – Надо встретиться, если не против? У меня. Квартира восемь.

- Приду, - ответила Саша. – Сейчас умоюсь.

Она положила трубку, потом поплескалась под холодной водой несколько минут – горячую отключили, наскоро перекусила бутербродом и, надев спортивный костюм, выскочила из дома. Уже на автобусной остановке вспомнила, что вчера потратила в такси все свои сбережения. Топать пешком – долго, возвращаться домой – не хочется. Саша недовольно топталась на месте. Вечерняя решимость изменить свою жизнь растаяла и набрякла слезами на ресницах.

- Девушка, вам помочь? - к ней подошел незнакомец.

- Нет, спасибо, - обычно этого хватало, чтобы отвязаться, но парень был настойчивым.

- Вас кто-то обидел?

Девушка хотела отмерить его красноречивым взглядом, но встретилась с необычайно участливыми теплыми глазами и сподобилась на улыбку.

- Просто ехать несколько остановок, а я деньги дома взять забыла.

- А я водитель автобуса, - ответил тон в тон собеседник, - садитесь, довезу без билета. Только сидеть придется в кабине.

Саша глянула на стоящий перед ней автобус.

- Это не мой маршрут.

Незнакомец залез в кабину с улыбкой и громко объявил в микрофон, что по техническим причинам едет в гараж. Пассажиры, коих было не очень много, вылезли с недовольными гримасами и репликами, а девушка, наоборот, зашла, устроившись рядом с водителем.

Доехали с ветерком. И даже обменялись телефонами. Саше понравился Тимур. Юморной и рисковый. С таким не будет скучно. Он очень напоминал папу. Девушка считала, что это очень хорошо. Помниться, она где-то читала, что мы выбираем спутников жизни по аналогии с близкими нам людьми, потому что с другими не можем ужиться.

На последней мысли Сашке захотелось себя ущипнуть: знакомы с Тимуром несколько минут, а уже «спутник жизни».

- Вечером созвонимся?

- Ага! – она выпорхнула легкой пташкой из автобуса и приземлилась неуклюжей гагарихой: на остановке стояла Эмалина во всей своей красе.

- Личный транспорт? – подошла, заглянула в открытую дверь. – Или личный водитель? Прокатите?

Парень усмехнулся, сожрал девушку глазами и брезгливо выплюнул:

- Если только до гаража. В вечернее время. И по особому тарифу, - потом захлопнул дверь, махнул Саше и уехал.

- Не формат, - задумчиво проронила Эмалина.

- Ты хотела поговорить? – девушка едва сдержалась, чтобы не сказать какую-нибудь грубость. – Я приехала.

- Поговорить? – Эмалина задумалась, как - будто бы припоминая что-то давнее. – Не знаю.

- Наверное, мне приснилось, - Сашка резко развернулась и пошла в сторону своего дома, но ее остановили теплые руки подруги и жаркий шепот в самое ухо:

- Ну, извини, пошутила неудачно! Я тебя ждала-ждала! Даже выскочила сюда, глупая. Идем ко мне!

У Эмалины была шикарная квартира. Стильные вещи. Не тот ширпотреб из магазина, а каждая сделанная с любовью, в штучном экземпляре. Картины, статуэтки. Огромный телевизор. И тонкая посуда на кухонном столе. Такую обычно берегли для званных гостей, а Саша видела, что здесь используют просто так, не задумываясь.

- Ты подпольная миллионерша?

Радушная хозяйка выставила на стол вкусности, а главным блюдом выложила… фотоальбом. Потом молча села напротив и начала сверлить глазами, будто ожидая какой-то особой реакции.

В альбоме было полно изображений пухлявых голопопых младенцев. Они возлежали и восседали. Улыбались и кривили рты в безмолвном возмущении. Были одни и в обществе незнакомых взрослых.

- Я кого-то здесь должна узнать? – спросила Сашка.

- Это я, - скупо пояснила Эмалина, ткнув пальцем в некоторые фото.

- Ребенок, как ребенок, - пожала плечами девушка. – Нисколько не сомневалась, что у тебя было детство.

- Было, - хозяйка довольно бесцеремонно забрала альбом и зашвырнула его на полку. – Пыталась быть любезной и гостеприимной… Меня так учили…

Александра хмыкнула. Она поняла, что подруга созрела для каких-то откровений, но помогать не собиралась.

- Было, - уже злее повторила Эмалина. – Ты ничего не хочешь спросить?

- Нет, - вредничала Сашка. – А должна?

- Представь мать, которая никогда меня не видела. Отца, который сгнил в тюряге. И деда, который поселил меня в этой роскоши.

Саша постаралась придать наиболее равнодушное выражение лицу.

- Всем везет более или менее. Тебе в чем-то повезло больше, в чем-то меньше.

- Небось, уже соседи что-то наболтали? – девушка будто сдулась.

- Ага, - гостья деловито нахмурилась, села в позу Роденовского «Мыслителя», а потом изобразила нарочито пожилым голосом: - «она не в этой компании, или даже ни в какой…»

Эмалина улыбнулась и кивнула:

- Зачет… Но соседей все - равно ненавижу!

- Ты и себя не любишь.

- Себя? – девушка совершенно неожиданно серьезно задумалась. – Всегда думала, что люблю… А теперь…

Эмалина очень устало, почему-то стараясь не глядеть на собеседницу, поведала, наконец, то, к чему так долго шла, о чем так долго не решалась высказаться. Ее мать родила рано, еще школьницей. Отчим ее, бывший опекуном молодой родительницы, тут же применил все свои связи, отправив ее куда подальше, якобы учиться, а папашу, оказавшегося учителем воспитанницы, за решетку, за растление несовершеннолетней. Новорожденную он оформил на свою фамилию, записал себя в графе «отец». Но уже с самого раннего возраста Эмалина была в курсе своего положения в доме деда. Он сам очень живописно поведал историю соблазнения пятнадцатилетней Полечки сорокалетним Антоном Викторовичем.

- Дед нанял мне гувернантку. Она с трех лет неотлучно была со мной. Или я с ней… Я росла в строгости. Любой мой шаг контролировался. Мне всегда казалось, что дед, будто визу подписывает на мое общение с кем-то или не общение, на каждый мой шаг!

- А мать?

- Я же говорю, она меня не видела! Сейчас живет где-то за границей, вышла замуж, родила еще детей.

- Отец?

Эмалина только пожала плечами, потом достала сигарету и жадно затянулась. Сашка заметила, как дрожат ее руки.

- Три года назад я узнала, что моим отцом был дед! – девушка злобно усмехнулась, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как вытягивается лицо подруги. – Не спрашивай, как узнала. Это долго, нудно. Там замешаны разные фамилии.

- А Антон Викторович?

- Пешка. Зато мой дедок жив, здоров, на свободе, и собирается меня выдать замуж за сынка своего хорошего друга. Так сказать устроить мою жизнь…

- И? – Александра кожей чувствовала, что просто так ей это все бы не рассказывалось, что Эмалина преследует свои цели, что за откровенность она потребует платы, и она будет болезненной.

- А я не хочу быть пешкой. Знаешь, там, на раскопках, в том захоронении, мне показалось, что мертвые – они просто перешли в другой мир, но они нас слышат, видят. Что я могу попросить их! И я попросила! Я просила долго! Даже Михалыч заволновался! Потом собрала все штуковины, которые нашла и вылезла! И представляешь, все тут же осыпалось, вслед за мной. Мертвые больше никого не пустили…

- И о чем ты просила?

- Не важно!

- А я – то тут причем? – девушка теперь недоумевала.

- Ты хочешь хорошей жизни? Богатого умного мужа, свою квартиру, родственников-интеллигентов, связей?

- Прости, это не ко мне, - Сашка, словно пыталась закрыться, выставив вперед руки. – У меня все есть, что надо…

- Много не бывает, - искушала подруга.

- Тимур…

- Случайный знакомый. Он будет приходить с работы, требовать щей и каши, видеть перед ящиком, пока ты будет корячиться с детьми и бытом, от него будет нести дешевым пивом и соляркой…

- Уже страшно, - попробовала пошутить Александра, но шутка получилась грустной и неубедительной. – И какова альтернатива?

- Игорь. Тот самый, за кого сватают меня. Если дед увидит, что тот запал на девушку из народа, мальчик упадет в его глазах.

- Ну, спасибо, подруга! – Сашка чувствовала себя так, как будто ее вымазали грязью и выставили на всеобщее осмеяние. Она быстро огляделась в поисках возможных оставленных вещей, но вспомнила, что была без ничего, вскочила и убежала.

Ей вслед донесся смех. Дикий, полудемонический, и не совсем нормальный.

Девушка прыгала по ступенькам и твердила себе вслед: «Дура! Дура!» - и было не понятно, к кому она больше обращает это слово.

Два дня у Саши прошло, как в угаре. Она ругалась с родителями, гуляла с Тимуром почти всю ночь. Потом полусонная сидела на лекциях, получила выговор от преподавателя, нагоняй от бабушки. Жизнь проходила под знаком больших перемен и свершений.

В мозгу ржавым гвоздем сидело, что та, которую она считала подругой, просто пыталась ее использовать. Что обаяние обернулось цинизмом.

И в то же время, выслушивая на второй день шутки Тимура, Саша слышала прогноз дальнейших возможных отношений из уст Эмалины. Это было причиной того, что когда парень пытался поцеловать Александру, она вырвалась из его объятий и с криком «Извини» сбежала.

Девушка сама себе ставила диагноз «Глупость», но ничего не могла с собой поделать. Особенно тогда, когда Эмалина заявилась к ней домой в десять вечера второго дня.

- Я была груба. Прости, - девушка спрятала лицо на груди Сашки.

Та чувствовала, как бьется ее сердце, как она дрожит, как пахнут куревом ее волосы и одежда. Раскаяние было очень искренним, настоящим.

Даже папа, заглянувший было с сердитым видом, расчувствованно вздохнул и предложил принести чай.

- У всех бывает, - милостиво вынесла приговор Александра. – Приступ дури.

- Знаешь, - уже за чашкой чая проговорила Эмалина, - а если мы просто все подстроим с Игорем? Я нащелкаю вас на фото, покажу деду…

- Ты опять! – возмутилась девушка.

- Что в этом такого? Просто посидите в кафе, погуляете, подержитесь за руки…

- А ты подумала, что обо всем этом подумает Игорь?

- Подумала-подумает…Плевать! Переживет.

Саша нервно заходила по кухне. Попыталась представить себе эту встречу, сначала своими глазами, потом глазами парня, потом…

С каждой минутой выходило все хуже и хуже. И это на фоне совершенно спокойного взгляда Эмалины.

- Я просто договорюсь с ним, - предложила следующий вариант она. – Мы с ним знакомы шляпочно. Сомневаюсь, что он на меня успел запасть. Скажу, что хочу погулять с подругой, про руки что-нибудь соображу. Нафотографирую вас. И мирно разойдетесь.

Этот вариант удовлетворил Сашку. В воображении все было невинно, органично и открыто. А что уже потом Эмалина наговорит деду-отцу, девушки не касалось.

Одежду для запланированного на следующие выходные вечера они готовили сообща. Причем материальные вложения делала только Эмалина. Девушка строго объявила, что раз это все ее затея, то и расплачиваться только ей. Сашка скрепя зубами согласилась.

Наряды были шикарные. Прически сотворила какая-то знакомая Эмалины у нее дома. Александра в зеркале увидела не себя, привычную и живую, а чужую, незнакомую, какую-то искусственную барышню.

- Мне не нравится этот образ! – вынесла суровый вердикт, едва не запустив пальцы в налаченные завитушки, к ужасу парикмахерши, Сашка.

- Мне тоже. Но нам он нравится и не должен, - усмехнулась подруга. – Цель – Игорь.

- Не поняла? Ты же должна была договориться с ним!

- Ну… А эстетика? Он мальчик избалованный, с простушками с исторического факультета не общается, - Эмалина баловалась и даже показывала язык, это легкомысленное поведение расслабило Сашку, ей тоже захотелось дурачиться.

Парень ждал их где-то в центре города. В модном ресторане с громким названием. Он заказал девушкам такси, и вежливо встретил за столиком. Игорь был приятен на вид, а как выяснилось попозже, и в общении.

Эмалина немного дергано отсидела минут сорок, а потом сослалась на занятость и убежала. Саша не понимала такого поведения. Если цель вечера были фотографии, зачем подруга норовит оставить их наедине. Девушка боялась напрямую спросить у Игоря, говорила ли Эмалина что-то ему.

Александра подождала несколько минут и, извинившись, оставила парня одного за столиком, надеясь встретить интриганку где-то в холле. Но там ее не было. Глухое раздражение потихоньку нарастало в девушке. Она вновь почувствовала, что ее провели вокруг пальца. Что полуправда, это почти обязательно – полуложь.

- Скажите, - обратилась Сашка к гардеробщице, - девушка в таком ярком сиреневом плащике выходила?

- Да, ее встретил молодой человек, чернявый такой, высокий, - женщина улыбнулась, - Тимур, кажется…

- Тимур? – почему-то сердце сжалось в тугой комок и застыло, воздух стал тягучим и вязким, совпадения, конечно, бывают, но…

Девушка в весьма расстроенных чувствах вернулась к Игорю.

- Что-то случилось? – тот был само внимание.

- Голова разболелась. Я, пожалуй, пойду домой.

- Я провожу.

- Нет, не стоит. Прошу!

- Хорошо, - парень недоуменно проводил ее глазами.

Саша провела самую тяжелую ночь в своей жизни. То ворочалась без сна, то, задремывала и тут же просыпалась от навязчивых кошмаров. Имя Эмалины горело в сознании ярко-красными буквами, жгло, выплавляло сознание. Хотелось плакать и рыдать в голос, но не хотелось тревожить родителей – у них-то как раз выпал достаточно мирный вечерок накануне, они даже о чем-то хихикали в своей спальне.

- Гадина! Гадина! Гадина! – девушка била тонкими кулачками по подушке и кусала губы.

Едва дождавшись полвосьмого, выскочила из своей комнаты и, минуя лишние разговоры, помчалась на работу Тимура. В депо как раз было не слишком много лишних глаз: одни уже успели сдать смену и уйти домой, другие – разъехались по маршруту.

Саша знала механика дядю Славу. Он как раз курил у проходной.

- А Тимур где? – принялась расспрашивать девушка.

Мужик покосился на нее из-под кустистых бровей, и как показалось, брезгливо сплюнул в сторону.

- Не хорошо так, девка!

- Как? – Сашка едва не плакала, за кого ее теперь все считают, что успела наболтать Эмалина, что успел натворить Тимур, что успели узнать немногочисленные общие знакомые.

Дядя Слава зашел в здание и вышел со сложенным вчетверо листочком.

- Тимур уволился без отработки. А ты сюда больше не ходи. И его не ищи.

В записке было всего несколько слов: «Я все видел. Прощай»

Девушка не понимала своих переживаний. Сомневалась-сомневалась, а тут раз и все, сомневаться не надо, но и на сердце сплошная темень. И знакомы-то были с Тимуром чуть больше недели, и до любви большой и чистой еще дело не дошло, так влюбленность, только почему же так больно!

Саша пошла на негнущихся ногах. Старалась держать спину. Мысленно подшучивала над собой, что в автобусы теперь не сядешь, надо на такси кататься, старалась внушить себе, что если парень даже не пытается разобраться, такова ли ситуация, как ему показалась, то нечего с ним дальше знаться… Но получалось все плохо и неискренне.

Девушка села на скамеечке в парке, облокотилась на спинку и прикрыла глаза. Под ресницы нещадно било солнце. Наверное, от этого света потекли слезы. Только от него. От чего же еще.

- Если так больно, ты, доча, поплачь, - незнакомый женский голос был мягким и участливым.

Саша посмотрела на говорящую: простая пенсионерка, обычно одетая, с кошелкой, из которой выглядывали кружок ливерной колбасы и буханка хлеба.

- Вы бы что сделали: пошли бы разбираться с нахалкой, или простили? – не объясняя ситуации спросила совета девушка.

- А смысл разбираться, если нахалка? Она-то найдет, чем оправдаться, а тебе легче от этого не станет.

- Но тогда я поступлю, как он – сделаю свои выводы, и ошибусь.

Незнакомка внимательно вгляделась в заплаканные Сашины глаза:

- Как же зацепили-то тебя, девочка! Ты заранее готова простить, принять, оправдать. Ты светлая, и всех хочешь видеть через свой свет. Делай, как знаешь, - женщина тяжело поднялась со скамейки и пошла.

Девушка смотрела ей вослед до рези в глазах, потом сморгнула, а на дорожке никого уже не было. Решила, что привиделось, приснилось.

Захотелось увидеть Эмалину. Вцепиться ей ногтями в наглые глаза, потребовать оправданий и извинений. Громко кричать, что она не пешка!

Пока не поубавилось пыла, Александра вскочила и помчалась до дома Эмалины. Бегом пробежала три лестничных пролета, а потом остановилась, услышав голоса. Один из них был смутно знаком, только мешали истеричные умоляющие нотки. Девушка осторожно выглянула из-за угла.

В полумраке подъезда можно было различить мужской силуэт, элегантный, в возрасте. Перед ним на коленях ползала Эмалина, собирая раскиданные квадратики фотографий

- И как я замуж пойду за него? Он же гуляет. А тебя я люблю, люблю, слышишь! Дышу тобой просто! Наплевать мне на твоего Игоря! Давай уедем? – она крепко обхватила руками его колени, задрав лицо.

Он молча закурил, а потом затушил окурок об ее лоб. Сашку едва не вырвало от увиденного. Но Эмалина только потерла больное место ладонью.

- Издевайся, делай, что хочешь! Я тебе богиню привезла! Ты же просил невозможного! Я нашла ее в могильнике, никто не видел, - скороговоркой твердила девушка. – Просила у богини, чтобы ты меня не бросал! Дед, он умрет. Хочешь, я убью его? Хочешь? Он сидит там у меня, ждет решения. Я решу, - она глухо засмеялась. – У меня есть лекарство нужное, разведу в чае, сердечный приступ и все…

- Ты что говоришь, дура, - мужчина звонко отвесил пощечину любовнице. – Ни я, ни ты без него ни гроша ломанного стоять не будем!

Больше Саша не выдержала. Она развернулась и пошла вниз. Вся картинка, разобранная на части, собралась воедино. Загадочность Эмалины потеряла свою привлекательность. Она, презирающая всех парней, вдруг сама встала на колени, терпела издевательства, и ради чего? Вернее, кого?

Девушка сама показалась себе такой значительной, такой… Душа воспарила, настроение поднялось. Наверное, это все было нужно: расставание с Тимуром, неприглядное унижение псевдо-подруги, чтобы понять, какая же Александра сама удивительная и хорошая.

Позитивные мысли текли ровным фоном. При чем, достаточно долгое время – в течение нескольких месяцев. В институте несколько прогулов сыграли свою роль, и пришлось поднапрячься перед зачетами. После новогодних праздников нежданно-негаданно на горизонте объявился Игорь. Он был галантен и элегантен, как в первый раз. Александра ничуть не удивилась фразам, что он ее запомнил, что уход девушки задел самолюбие парня, что он захотел ее найти. Это было сделать тяжело… А Саше было неприятно выслушивать дальнейшую историю. Как открылась правда про отца Игоря и Эмалину. Как дед-отец лишил девушку богатого содержания, а бывшего приятеля работы. Как рушилась семья, как шатались все устои. В итоге Эмалина не выдержала и шагнула с крыши своего дома во двор, чудом выжила, теперь на принудительном лечении в психушке.

Саша мысленно порадовалась тому, как резко развела их судьба. Куда бы завела ее дружба с этой девушкой.

А Игорь предложил встречаться. От него уж точно нельзя было ожидать требования борщей и запаха солярки. Никакие мысли и сомнения не помешали Александре дать себя поцеловать. Примерно через год они сыграли свадьбу, потом родилась Надя – веснушчатое счастье. Любила ли девушка мужа?...

Александра немного ошарашенная пришла в себя в кафе. На столе увядал букетик ландышей, остывал зеленый чай и основательно подтаял десерт. Место напротив - пустовало, стул был задвинут. Женщина, вдруг переварив свои воспоминания, поняла, что дело не в том, какой формы твоя жизнь и твое счастье, а личное отношение.

Почему она так зацепилась за легкий флирт мужа? Почему поверила и все? Да, просто потому, что так было легче. Она его никогда не любила. Хотелось забрать нечаянный выигрыш, почувствовать фарт, который перешел к ней от Эмалины, а получился фарс… От нелюбимого легче отказаться, чем существовать рядом. Вот и отказалась. А во всем винила треугольники… Адриану… Эмалину ранее. А надо бы… Себя? Себя.

- Скажите, девушка, которая сидела за моим столиком ничего не оставляла?

- Девушка? – официант очень удивился. – Вы пришли одна. Заказали чай и сливочный десерт. Ландыши мы приносим за счет заведения…

- Да-да, простите, жарко сегодня…

Саше стало неловко. Она поспешила выйти из кафе, пока не вызвали бригаду «Скорой помощи».

На улице раздался звонок телефона. Муж. Впервые за несколько недель женщина решила ответить ему.

- Да?

- Саша, я вернусь?

- Да.

АНТИКВАРИАТ.

Дверь была старинной. Не старой и обшарпанной, а именно старинной. Таящей в себе минувшие десятилетия. И ее очень портили коричневая краска, облупившаяся местами, четыре разнокалиберных электрических звонка и допотопные таблички с именами напротив каждого: Э.В.Семилесова, Г.В.Васильева, И.П.Добров и Абдулзакиев М.З. Разнокалиберность и третьесортность двадцать первого века. Если уж тут представлялось имя, только одно, обязательно золотом. А рядом – молоточек. Элегантный, бронзовый.

Тася, непонятно из каких побуждений, надавила на звонок напротив Доброва И.П., прислушиваясь к уходящим в бесконечность трелям. Потом поставила на пол свою дорожную сумку и начала рыться в ее бездонных карманах, в поисках связки ключей. Видимо, процесс настолько увлек молодую женщину, что она совершенно не услышала, как к двери подошли с той стороны и открыли. В темный коридор пролился поток света из квартиры.

- Вы к Ивану Петровичу? – вопрос задала дама преклонного возраста.

Статная, высокая, с аккуратной прической и удивительно ухоженными руками. Почему-то не в силах оторвать от них взгляда, Тася молча кивнула.

- Он умер.

- Я знаю, - наконец, она посмотрела даме в лицо. – Меня известили о его кончине три недели назад.

- А, - в лице собеседницы мелькнуло понимание. – Простите, как ваше имя?

- Доброва Таисья Егоровна. Вот, - паспорт по счастью сунулся под руку, - документы.

- Наследница, - с непонятным, но скорее с негативным оттенком молвила дама и отошла в сторону, пропуская Таю.

Та, наконец, запоздало нащупала ключи. Впрочем, насколько она имела представления о коммунальных квартирах, замки стояли и на дверях комнат.

- Я Эмма Витальевна, будемте знакомы. Ваши апартаменты по коридору налево, - пояснила соседка сдержанно и ушла, довольно быстро и бесшумно для своих лет.

- Спасибо! – в спину поблагодарила Тася.

Ключ повернулся легко и как-то знакомо. Просто удивительное ощущение. Словно вернулась к себе домой, после долгой отлучки. А ведь Тася никогда не была здесь, да и самого Ивана Петровича знала только по скупым рассказам отца: был, дескать, у деда родной брат, служил в каком-то важном ведомстве, с родными связей не поддерживал, семьи не имел – и все.

Шагнула внутрь, ожидая почувствовать запах пыли и старости. Но комната встретила наследницу не в пример лучше соседки: солнечными зайчиками, прыгающими по стеклам и зеркалам и фотографией в рамке на столе. Тая с удивлением узнала себя маленькую, молодого еще отца и деда. Любительский черно-белый снимок, аналог которого был утерян в пожаре, поставившем точку на жизни родителей.

- Ну, здравствуй, - прошептала неведомо кому.

Поставила дорожную сумку, сняла куртку и берет. Потом подошла к окну и с шумом распахнула раму. Снизу взвилась стайка воробьев.

- Я бы не советовала открывать окна, - соседка опять застала Таю врасплох, застыв у порога. – Паровое отопление уже отключили, а тепло не скоро будет, дом отсыревает.

- Да, - кивнула поспешно. – Хотела поблагодарить, тут чисто.

- Это не моя заслуга, - поморщилась дама. – Вечером придет Галя, скажете спасибо ей, - и ушла.

Похоже, соседка была с норовом. И считала ее кем-то, вроде захватчика. Ничего, с этим легко можно разобраться. По условию завещания, Таисье предстояло прожить в квартире не меньше года, но ведь не обязательно в компании совладельцев. В конце концов, у нее имеется приличная сумма. Вполне хватит, чтобы расселить троих соседей – знающие люди подсказали, куда можно обратиться.

Кстати, о знающих людях!

Тася присела на стул и набрала номер:

- Я на месте, Свет! Да, добралась отлично. Соседи? Думаю, не хуже, чем у всех. Но пока познакомилась только с одной. Импозантная дама в возрасте, - она не старалась приглушать голос, и, услышав шебуршание в коридоре, усмехнулась. - Ну, ладно, пока, созвонимся еще.

Света - надежный мост в прошлую жизнь. Там, где был неплохой антикварный магазинчик, разросшийся из обычной комиссионки, где Таисья владела трешкой в центре и новенькой иномаркой. Где утро начиналось с надежды на лучшее, а вечер заканчивался в полном одиночестве. Где была накатанная колея, с которой, казалось, уже не свернешь.

Тася принялась обходить свои владения. Две смежных комнаты. Неожиданно современная мебель, впрочем, так только казалось, потому что, перестук по дверце, обнаружил дерево, а не пластик. Интересно, почему при своей должности Иван Петрович всю жизнь прожил тут, а не переехал в отдельную квартиру? Сейчас бы проблем не было.

Тася провела пальцем по полированной столешнице, сдула пыль. На улице чья-то автомагнитола громогласно возвещала: "Вот, новый поворот, и мотор ревет"... Поистине, пророческие слова.

Вечером состоялось знакомство с остальными соседями. Галя - Г.В.Васильева - оказалась хохотушкой лет за тридцать, матерью одиночкой двух сопливых близнецов - Вовки и Вальки. Она пришла в полседьмого вечера, приняла Таино "спасибо" и пригласила на чай. А Абдулзакиев М.З. - Муса - представитель некой творческой профессии, явившийся в изрядном подпитии и громогласно возвестивший:

- Приветствую вас, други! День закончен. Сомненьям и потерям всем конец! И кто-то может быть оставил росчерк в таинственной глуши чужих сердец, - вдруг рухнул прямо посреди коридора.

- Поэт? – поинтересовалась Таисья.

Галя кивнула, печально вздохнув:

- Главное, его об этом не спрашивай. А то присядет на уши по поводу несостоятельности современной литературы и автографами завалит.

- А есть на чем заваливать? – усмехнулась наследница.

Хохотушка задумалась, а потом пожала плечами и ответила невпопад:

- Нет, так сам принесет. Давай, хватай его за ноги, надо убрать с дороги, а то в прошлый раз мои через него на велике катались. Не поверишь, Мусе ничего, а у мальчишек синяки во все коленки.

Тася, морщась от непривычного занятия, подхватила соседа. Ей еще никогда не приходилось заниматься столь странным занятием. А Галя, вероятно, была привычная, настолько ловко у нее все получалось.

- Свет, ты не поверишь. Я здесь неделю. А как будто год уже. Одна - считает меня врагом и захватчиком. Другая - просит забрать сыновей из детского сада. Третий - порывается занять тысчонку-другую, - Тая хохотнула.

В пересказе подруге все выходило не так уже катастрофически. А вот как передать то, что жить на одной территории с еще кем-то - это не так светло и романтично, как показано в "Покровских воротах"? Туалет и ванная по совместительству постоянно оказывались занятыми кем-то другим, в кладовке рядом с кухней нашлось место для чего угодно, но только не для вещей из бывших комнат Ивана Петровича, а чай, кофе и сахар незаметно перекочевывали из Таиной посуды в неуказанную собственность.

- Я вчера вечером устроила собрание. Объявила, что нашла риэлторов, готовых расселить нашу коммуналку. Галя с Мусой не против. Даже, наоборот, весьма воодушевились. Конечно, плачу же я. А вот Эмма Витальевна категорически заявила, что уйдет из жизни в этих стенах... Какое пророчество? Бог с тобой, Светка! В тюрьму садиться из-за сумасбродной старухи?... Ну и шуточки у тебя, подруга!... Ладно, давай, привет супругу.

Тая с легким раздражением кинула телефон на диван. Поднялась и подошла к зеркальному шкафу. Раздвинула створки. Одежду она закончила разбирать еще вчера, что-то выбросила, что-то отдала местным нуждающимся. Теперь надо перебрать бумаги. Их у Ивана Петровича было не мало. Видимо, не имел привычки выбрасывать. Или хранил по долгу службы?

Галя съезжала первой. Она с легкостью согласилась бы на что угодно, лишь бы поближе к садику и работе, и не на соседей. Но Тая посчитала нужным выбирать из нескольких вариантов. Особенно хорош был третий: отдельная квартира в новом районе. Светлая и уютная. Она и стоила на порядок дороже всех остальных.

Однако Галя, посоветовавшись с Эммой Витальевной, отказалась туда переезжать.

- Таечка, я не хочу слишком уж пользоваться твоей добротой, - смущенно упаковывая вещи, которые точно не пригодятся в ближайшее время, объясняла соседка. – Ты подыщи что-то подешевле, что ли. Мне же грех жаловаться.

Конечно, грех жаловаться! С зарплатой операционной медсестры и двумя сыновьями без мужа. Тая злобно глянула в сторону отстраненно помогающей Семилесовой. Видно, о своем лесе заботится, старуха, и не при чем высокопарные фразы, что умрет в этой квартире.

- У меня хватит средств расселить вас всех, - громко и безапелляционно заявила Тая.

- Не сомневаемся, - спокойно отозвалась Эмма Витальевна. – Но это не повод, чтобы сейчас отдавать лишнее, за то, что через год будет стоить в разы дешевле.

- Вы ясновидящая? – злобно прищурившись, спросила наследница.

- Нет. Просто слежу за новостями, - старуха спокойно выдержала ее взгляд. – Там рядом, в пяти метрах от дома, будет прокладываться дорога. Сами представляете: шум, выхлопные газы. Поэтому кто поумнее, сейчас там квартиры продают, чтобы после не продешевить.

Галя вдруг вспыхнула румянцем и вытряхнула вещи, так любовно складываемые в коробку, на пол.

- Давайте не будем торопиться. Вот подешевеет, тогда и купим. И пусть дорога. Я поставлю пластиковые окна, ничего слышно не будет.

Тая с шумом выдохнула, чтобы нечаянно никого не обидеть, грозящими сорваться с языка, словами.

- Мы лучше пойдем и посмотрим еще варианты. Эмма Витальевна, больше нигде ничего вести не планируется? – спросила с едва прикрытым сарказмом.

Муса, когда съехала Галя, заскучал. Тая предположила было романтические устремления соседа, но не слишком, признаться, походил он на безответно влюбленного. Скорее, его желудок затребовал Галиных супов и небольших заначек медицинского спирта.

Поэт попробовал постоловаться с оставшимися соседками. Но Эмму Витальевну – он побаивался, а Таисья – быстро свела на нет его гастрономические порывы, пообещав обратиться к участковому.

- Устала я, Светка, - докладывала по телефону подруге. – Поводила этого Абдулзакиева и туда, и сюда. Ему все не нравится. Еще, не поверишь, отбрехивается стихами. У самого - конура-конурой, а подавайте ему хоромы царские. Завтра, чтобы неповадно было, поведу его в одну квартирку, на соседей. Скажу, не хочешь, пеняй на себя.

Но Муса захотел. Очень захотел. Соседкой там оказалась миловидная барышня с шоколадными глазами и аппетитными формами. Тая, едва сдерживая смех, наблюдала, как распушил хвост Абдулзакиев, как принялся рифмовать мудреные комплименты. А будущая его соседка млела и томно закатывала очи. У нее - выходил возраст, а замуж очень хотелось. Такой удачный вариант...

Тася с инструментами, баночками растворителей и отверткой замерла около двери. Сколько на ней слоев. Как колец у дерева, говорящих о целых поколениях, канувших в небытие. Снять их безжалостно. Обнажить первозданную красоту, объявить работу мастера. Думал ли он, что его творение постараются так испортить. Люди-люди. Ушли со своей историей, а эта шикарная вещь хранит ваше надругательство.

Девушка подковырнула табличку с именем дяди. Зачем она тут?

Двойственная мысль: зачем она тут? Табличка? Тая? И нет ответа.

Вспомнила бумаги Ивана Петровича. Деловые выкидывала, не читая. Прямо в картонных папках с надписью - "Дело". Записки, дневниковые записи, какие-то черновики мельком пробегала глазами. Художественной ценности они не представляли. Но у дяди был легкий слог и интересный взгляд на некоторые привычные вещи. Личную переписку Тася посчитала нужным сжечь.

А вот у гардероба оказалось двойное дно. Там лежала еще одна папка. Ей, вероятно, грозила бы участь своих предшественниц, не раскройся она, будто предлагая проникнуться некой тайной. Тася прочитала.

Досье на некоего Семилесова Виталия Павловича. Отца несговорчивой Эммы? Настоящие документы. Вынес с работы? Зачем? Насколько Тая поняла из обрывочных высказываний старухи, Ивана Петровича она недолюбливала, если не больше. Не в досье ли причина?

Размышляя, снимала краску с двери, слой за слоем. Снятые таблички лежали на полу.

- Рано вы меня из квартиры выселили, - раздался особенно гулкий в подъезде голос Семилесовой.

Тася вскинула глаза. Старуха пристально смотрела на то место, где еще недавно значилась ее фамилия.

- Эта дверь не имеет цены. Я просто реставрирую. Никого не выселяю.

Эмма Витальевна еще больше поджала тонкие губы и прошла в квартиру.

- Мне звонила риелтор, - кинула в спину девушка. - Для вас есть неплохой вариант.

- Единственный вариант для меня - комната, в которой я прожила всю свою жизнь, - даже не обернувшись, ответила Семилесова.

Каждый день в квартире, где Тасе принадлежала большая часть, настраивал ее еще больше против соседки. Бесшумно скользя по коридору, Семилесова умудрялась слышать и видеть все. Она словно читала мысли. Если Тася собиралась вынести ненужную мебель, все местные забулдыги, ранее согласные за бутылку помочь, вдруг исчезали с поля зрения. Риелторша, довольно профессионально сработавшая с Галей и Мусой, отказалась находить варианты для старухи.

- У нее глаз дурной! – выпалила в последнюю встречу и сорвалась на машине.

Соседка, вроде, и не делала ничего конкретного. Просто она захватывала само пространство, воздух. Оккупировала. Мешала.

Тася, не привыкшая делить квартиру с чужим человеком, довольно болезненно переживала это насильственное сосуществование.

- Свет, я сама, конечно, дура. Оставила договор на поставку на столе в кухне. Захожу, вроде бы бумаги лежат, как и лежали. А она мне заявляет вечером, что зря я связываюсь с этой фирмой. Смотрит в глаза, спокойно так, равнодушно, как удав. Мне бы сказать, что не ее дело! А Эмма разворачивается и уходит, - долго и в красках говорить по сотовому не получалось, оставалось давать лишь краткую обрисовку ситуации, поэтому до подруги не доходило, почему надо терпеть это давление. Высказала бы бабке, что думает, и все дела.

Край наступил тогда, когда Семилесова каким-то образом вмешалась в Тасины отношения с Лисовским. Егор появился в жизни девушки пару месяцев назад. Искренний, веселый, общительный. Она успела поверить ему. И привыкнуть звонить по любым мелочам.

Молодые люди бродили по вечерам, взявшись за руки. Гуляли по набережной, кормили птиц. Егор рассказывал о бывшей жене, и почему не сложилось семейного счастья. Что особо понравилось Тае, не обвинял супругу, и не унижал себя. Просто разошлись. А раз не родилось детей – разошлись совсем.

Лисовский владел фирмой. Что-то связанное с машинами. Дела шли неплохо. Форс-мажоры были, но от этого никто не застрахован.

Когда заходили разговоры про работу Егора, у Таси замирало сердце. Вот сейчас, все произойдет, как описывается в дамских журналах: любимый попросит взаймы, зная, что у нее есть деньги, а потом исчезнет. Но Лисовский не просил. И не исчезал.

Они решили вместе отмечать новый год.

Тася на пару дней ездила к себе в город, приводила в порядок документацию по магазину, одаривала Светку и ее семейство.

Для Егора нашлась очаровательная вещица, которая ему должна была понравиться: старинный, начала прошлого века зажим на галстук. Предвкушая приятный праздник, Таисья сошла на перрон. Ее никто не встречал. Но этому удивляться не приходилось. Она не хотела смазывать впечатление от встречи усталым видом. Все на вечер.

Эмма Витальевна, глядя, как готовилась к гостю по возвращении соседка, поджимала губы и хмурилась. Заходила в кухню, подыскивая причину, но через минутку уходила. Если хотела что-то сказать – говорила бы. Молчала.

К половине девятого у девушки уже стояли на столе салатики, в углу комнаты источала аромат еловая веточка с игрушками, а сама Тася примерила новое платье и туфли.

Егор не звонил. Его телефон был недоступен. Мало ли, конечно, какой могла быть причина. Девушка старалась не думать о плохом. И подавляла неприятные волнения, подкатывающие все чаще и чаще.

В десять раздался сдержанный стук в дверь. Семилесовой не спалось.

- Да? – Тася постаралась не выдать раздражения, это же только мелочи, когда ты ждешь одного, а приходит другой.

Мелочи.

Старуха окинула глазами стол, комнату, саму девушку. Потом переступила через порог.

- К вам должны прийти?

- Сегодня праздник.

- Он не придет, - оставалась еще вероятность, что Семилесова сошла с ума, и говорит про новый год.

Но это предположение как-то не вязалось с ее общим видом, ее тоном, ее сдержанностью и безучастностью.

- Кто не придет? – Тая решила не сдаваться, соседка не обойдется в этот раз спокойствием.

- Ваш ухажер, - та слегка приподняла тонкие брови и словно выплюнула ответ.

- Как я понимаю, тут тоже не обошлось без вашего участия? – девушка ненавидела эту пиковую даму, хотела впиться ногтями в ее сухую кожу, обхватить пальцами куриную дряблую шею и сжимать-сжимать до последнего выдоха.

- Тоже? – переспросила Эмма. - Не понимаю.

Но Таисью уже несло. Она начала вслух припоминать все прегрешения соседки – кажущиеся и настоящие. Самое странное, что та не порывалась уйти по своему обыкновению. Стояла и слушала. Иногда усмехалась, морщилась, кривила губы. Но не произносила ни слова в свое оправдание.

- Вы хорошо подготовились к празднику. У вас просто офигенный подарок для меня! – кричала Тася, а потом трясущимися руками достала папку «Дело» из архива дяди. – Что ж, у меня тоже есть чем вас удивить!

Эмма взяла, открыла и как-то дрогнула. Все ее ухоженное лицо будто собралось в одну точку посередине. Как это могло произойти, девушка не знала. И средоточие этого лица шарило по бумагам из папки, читало и не видело.

Потом старуха как-то едва слышно охнула и осела на пол.

У Таи все не получалось набрать номер «Скорой». Пальцы не попадали в нужные кнопки, сбивались, мешали. Потом девушка не могла назвать точного возраста соседки. Потом капала «Корвалол» в стакан и пыталась влить пахучую жидкость между стиснутых зубов.

Приехавшая медичка меланхолично сообщила:

- У вашей бабушки – предположительно инфаркт. В больницу надо везти. Или отказ напишете?

- Это не моя бабушка, - отказалась от сопричастности к Семилесовой Тася.

Медичка неодобрительно покосилась в сторону накрытого праздничного стола, вздохнула, заполнила какие-то бланки и крикнула в коридор санитару:

- Палыч, неси носилки. В 13-ю повезем. А вы, - она оценивающе взглянула на Таисью, - барышня, соберите документы, вещи что ли какие. Завтра не приемный день, не в казенном же ей ходить.

Девушка покорно кивнула и юркнула в комнату Эммы Витальевны. Святую святых, куда доныне даже глазком не заглядывала. Да, и сейчас было не время. Документы, наверняка, лежали в старинном комоде? Порывшись, Тася нашла паспорт и полис. В первый попавшийся пакет покидала найденное белье, халат и гигиенические средства. Решила, что на завтра-послезавтра этого хватит. А потом, может, найдет, кому сообщить, что соседка в больнице. Хотя, за время проживания со старухой, не видела никого, кто ее бы навещал.

- Вот, - протянула собранное врачихе.

Та как раз командовала Палычем и, видимо, водителем, которые положили Семилесову на носилки и выносили в коридор.

- Оперативненько, - скривилась, как от уксуса, медичка. - Ладно, хорошо отпраздновать. С наступающим.

Тася закрыла входную дверь и сползла по ней на пол. Хотелось рыдать. Но слезы царапали глаза, не проливаясь наружу. Вот тебе и новый год. Новое счастье вперемежку со старым.

Она понимала, что навсегда возненавидела смешанный запах хвои, мандаринов и салатов. И эта смесь теперь будет ассоциироваться только с пожеланием врачихи "Скорой". Тася поймала себя на мысли, что пытается вспомнить, как именно выносили Семилесову: головой или ногами.

- Бред! - простонала в пустоту квартиры.

Заставила себя подняться. На улице бухали фейерверки, кто-то визжал и смеялся.

Шатаясь, добралась до своей двери. Споткнулась об рассыпавшуюся по полу папку. Присела, начала собирать бумаги. Аккуратно, методично, уголок к уголку.

Тася изучила их давно. И знала, что строгого мужчину - Семилесова Виталия Павловича осудили, как тогда говорилось, за антикоммунистические настроения. В деле лежали все допросы и доносы на упомянутого человека. Потом подробно перечислялись места заключения. И нельзя было догадаться, почему он так часто кочевал. Если не знать, что Семилесов – потомственный врач-химик. Если не обратить внимание на свернутый квадратиком тетрадный листок.

"Дорогие мои Эльза и Эммочка!

Нет, я не тешу себя мыслью, что это письмо когда-то попадет в ваши руки. Скорее всего, оно затеряется в секретных архивах, где я - всего лишь номер. Но все-таки я хочу покаяться перед вами. За все то, что мне пришлось делать. На моей совести жизнь десятков людей. Хороших. Честных. Специалистов своего дела. Выступая их мучителем и палачом, я оправдывал себя тем, что защищаю вас, мои любимые девочки. Оправдывал, пока не пришло осознание, что именно я делаю. Мне приходилось испытывать лекарства на живых людях, травить и калечить. Нет, не буду обвинять, что заставили, вынудили. Невозможно заставить, пока ты сам не соглашаешься. И сегодня я выношу приговор себе. Сам. Разрывая цепочку между мной и вами.

Люблю вас, мои прекрасные девочки".

Эмма Витальевна беспрерывно гладила и сминала пальцами ткань пододеяльника. Отворачивалась в сторону, а потом опять впивалась взглядом в Тасино лицо.

- Тут суп, - показывала девушка, - здесь второе.

- Спасибо, не стоит, тут прилично кормят, - сдержанно поблагодарила Семилесова.

- Я не нашла, кому сообщить, что вы в больнице, - чувство вины оказалось гораздо глубже, чем можно вообразить.

- А никого и нет, - Эмма усмехнулась с едва заметной горчинкой.

- Нет? – Тая как-то вдруг сразу устала.

Тяжело опустилась на стул.

- Не поможете мне? – соседка начала приподниматься. – Мне теперь трудно двигаться. Надо выйти в коридор… Не хочу при этих, - она кивнула на товарок по палате.

Девушка обхватила старуху и помогла встать на ноги. В голове пульсировала зарождающаяся боль. И сумятица мыслей мешала четкому осмыслению происходящего.

В коридоре пахло хлоркой, сновали дежурные врачи. Выбрав местечко подальше от периферии, соседки сели на скамейку, производя издали впечатление приболевшей бабушки и заботливой внучки. Вблизи картина была нашпигована чувством вины, привычкой видеть плохое и навязанной близостью.

- Вы не поверите, но единственным близким мне человеком был Добров Иван Петрович, - опустив голову, вдруг начала рассказывать Семилесова. – Подозреваю, что он относился ко мне так же. Хотя долгие годы я считала, что это не так. Где вы обнаружили папку на отца?

- В тайнике дяди. Случайно.

- В этой жизни все предопределенные события происходят как бы случайно, - Эмма Витальевна подняла глаза на Таю, впервые заметившую, их глубокий синий цвет.

Наверное, соседка была необычайно хороша в молодости. Существуют, конечно, люди, лишь с годами обретающие красоту. Но в Семилесовой это было монументальным и исконным. Как в двери, за которой она жила.

- Наша с вами квартира когда-то давно, еще до моего рождения, принадлежала семье отца. Пять комнат, кухня, черный ход и даже каморка для прислуги. Необычайная роскошь, да? – синева подернулась слезами. Не горечи, нет, маленькая Эмма родилась в коммуналке, уплотненной Советами. – Отец привел маму уже в одну комнату. Он был врачом. Хорошим врачом. И, наверное, когда-нибудь смог бы вернуть всю квартиру. Но на него написали донос. Коллеги, не раз бывавшие у нас в гостях. Папу забрали. Первое время мама носила ему передачи. А потом, - старуха развела руками, ее история не казалась удивительной или особо оригинальной.

Тася даже могла предположить, что кляуза была написана, либо потому что некто заинтересовался жильем, либо юной тогда Эльзой. Ведь наверняка, Эмма пошла в мать красотой?

- Сразу после войны, - продолжала Семилесова, - к нам подселили нового жильца – Доброва. По тому, что ему выделили две комнаты, можно было заподозрить, в каком ведомстве он служит. Иван Петрович был интеллигентен, вежлив, умело уходил от сомнительных разговоров. Но, пожалуй, я единственная, стала испытывать к нему добрые чувства. Другие не доверяли. Мамы на тот момент уже не стало, я подрабатывала санитаркой в госпитале. Возвращалась довольно поздно. У Ивана Петровича вдруг появилась привычка выходить мне навстречу. Знаете, если бы не его участие во мне, я не стала бы тем, кем стала.

- Вы любили дядю? – слетело с языка шелухой.

Разве эти слова могут обозначать отношения? Все устремления, порывы – заключаются не в них. И Тасе был не важен ответ в фонетическом эквиваленте. Достаточно видеть, как задрожали губы Эммы Витальевны, какая мука пронзила все ее существо, заставив скрючится в невыносимой позе.

- Однажды я попросила его узнать о папе. Иван сначала долго отговаривался, а потом отказался наотрез.

- Почему? – Тася почти перешла на крик в своем непонимании. – Он же достал эти документы, хранил в шкафу.

Семилесова вдруг улыбнулась.

- Вы, правда, не понимаете? – она пожала пальцы собеседницы. – Иван не хотел, чтобы я узнала всю правду об отце. Представьте, это гуманнее, думать, что его оклеветали и как тысячи других он сгинул в застенках, чем знать правду.

Тася покачала головой. Старая женщина сказала:

- Я не смогла простить и понять тогда отказа. Увы. Тешила себя мыслью, что Добров приведет жену и у меня появится больше поводов его ненавидеть. А он, - махнула рукой и вздохнула.

Говорили долго. Объясняли то, что мешало понимать и верить. Эмме не нужна была другая квартира, она, действительно, хотела завершить жизнь в этих стенах. Пронизанных духом разбитой семьи и любви. Тася пообещала это.

К истории с Лисовским соседка имела только самое опосредованное отношение. Он пришел накануне. Долго выспрашивал все про Таисью, посидел на кухне с поникшей головой. А потом вдруг достал симку из телефона и спустил ее в унитаз.

- Передайте, что я не приду, - сказал, как отрезал.

Семилесовой было тяжело. Видеть, как соседка готовится ко встрече, которой не суждено состояться. А потом выслушивать все обвинения.

- Вы не расстраивайтесь так, Тася. Наверное, мы слишком похожи. Я тоже принимала скоропалительные решения в вашем возрасте, - конечно, Эмме легко прощать и быть великодушной.

А как найти смелость простить себя Таисье? Тем более, после слов, что завещание Семилесовой оформлено на нее? Да, наверное, с этим можно жить. Забыть и не видеть во сне. Чувствовать свою правоту во всем. Поверить в неслучайность случайного. Только Тася этого не умела.

- Я приду завтра, - пообещала искренне. – Принесу пирог. Вычитала новый рецепт, а проверить повода не было.

Семилесова Эмма Витальевна умерла через час после ухода Таси из больницы.

Тася оглянулась на дверь. Странно, без своих табличек и звонков, она стала безликой. В ней больше не чувствовалось напряжения жизни. Стертая краска оказалась негативом. Можно проявить и получить шедевр. Можно запороть и рыдать над выкидышами фото. Это искусство – не перегнуть палку. Редкое.

Теперь бесполезно давить на звонок и слушать его дребезжание в пустой квартире, никто не выйдет. Никто.

Жизнь цвета радуги.

Каждый (красный)

Тася просыпалась каждое утро с осознанием того, что срочно необходимо что-то менять, за что-то бороться. Поэтому гнала прочь мысли о годах, идущих вперед, о необходимости проживания в одной квартире с давно чужим человеком, о морщинках под глазами, которые скоро будет не способна скрыть никакая дорогая косметика, о том, что некогда весьма роскошная фигура несколько погрузнела...

Женщине было тридцать три. Возраст Христа. Говорят, это ключевой этап для мужчины. Мол, для слабого пола - тридцать три это просто очередные двадцать пять с хвостиком...

Тася настраивала себя, что последнее весьма вероятно. Ей посоветовали упражнение. Надо просыпаться каждое утро с улыбкой, вне зависимости от качества своего изображения в зеркале, и манящим тоном произносить себе слова любви или просто ласковые прозвища. От искусственных комплиментов организм должен был воспрянуть, выработать гормон молодости и повернуть процесс неминуемого увядания вспять. Тася занималась этими упражнениями уже полгода.

Кирилл сначала смеялся, потом кривился, после крутил пальцем у виска... А сейчас не обращал внимания. Тем более, их режим совпадал только один раз во время рабочей неделе, когда у мужчины была работа с аспирантами, и он мог приходить в универ на час позже.

Сегодня был вторник. Значит, Кир уже ушел. Тася потянулась на кровати, приклеила на лицо улыбку и поспешила умываться.

Зубная паста не захотела выдавливаться из пустого тюбика. Конечно, женщина забыла купить новую, а муж и не подумал "поделиться". Тася, скрепя сердце, почистила зубы просто щеткой. Улыбка в зеркале отражалась все более натянутой.

На кухне в раковине была гора немытых тарелок - вечером к Кириллу приходили голодные аспиранты - а помыть он и не подумал. Зачем? Он человек ученый. Не барское это дело!... Так, кофе выпили, батон съели. Можно, конечно, разжарить яичницу... Но масло тоже закончилось. А вареные яйца Таина ненавидела с детства.

Пришлось бежать на работу, подкрепившись парой-тройкой сухариков из пакетика и лишними комплиментами своей выдержке: милая, родная, ненаглядная, терпеливая, понимающая!

Охотник (оранжевый)

Уже подходя к остановке, Тася заметила, что ее автобус, который вечно приходилось ждать, трогается с места. Проклиная модные шпильки, кинулась за ним. Женщина летела, как каравелла на всех парусах, не обращая внимания на выбоины на тротуаре, на боль в вывернутой когда-то щиколотке, на чей-то недовольный окрик, когда кто-то попался на дороге. Но уже перед самыми дверями маршрутки Тасю перехватили сильные руки. Она недовольно оглянулась. Водитель, видимо, не заметил ее спешки, и тронулся. Женщина осталась стоять на остановке в обществе...

Ба! Стас! Бывший (как много "бывших", когда тебе за тридцать) красавчик-одноклассник. В него были влюблены все девчонки, и Тася, разумеется тоже. Он - гад такой - встречался с каждой ровно три дня, до первого поцелуя, а потом переходил к следующей. Тася помнила его поцелуй до сих пор. В свои тогдашние шестнадцать - Стас целовался мастерски.

- Куда спешим, Таська?

- На работу, вестимо, - стараясь улыбаться так, чтобы был поменьше виден второй подбородок и легкие морщинки в уголках глаз ответила женщина.

- Тогда, давай подвезу, - Стас галантно распахнул дверцу фиолетовой "Калины". - Ты мне расскажешь, как живешь-бываешь. Я тоже поделюсь бытием...

Тася впорхнула на сиденье, радуясь сэкономленной двадцатке и тому, что не придется нюхать ароматы чужого парфюма вперемежку с миазмами пота.

Всю дорогу Стас заливался соловьем. Пел песни, что получает бешеные бабки, что жена у него красавица, сын - круглый отличник. Женщина, знать, поддакивала, улыбалась, где надо, и советовала, по какой дороге проехать быстрее. Таина знала, что финансы у одноклассника - как у всех (иначе не ездил бы на такой машине), что женился он по залету на Людке из параллельного, что сына его уже три раза чуть не выперли из школы, только папа жены - какой-то чин в ГУНО - пособил внуку. Но зачем рушить такую красивую сказку? Тем более, Тасе хотелось, наконец, узнать, что Стас от нее хочет. И еще - по-прежнему ли он так вкусно целуется?...

Желает (желтый)

Стас подвез до самых дверей, галантно выпустил из машины, проводил под ручку по крутым лестницам. Тася удовлетворенно отметила завистливые взгляды сослуживиц и заинтересованные сослуживцев. Это приятно пощекотало самолюбие. На губах женщины теперь уже блуждала вполне искренняя улыбка.

- Пока, - одноклассник выжидающе смотрел прямо в глаза Таине и не выпускал ее руку из своей. – Может, встретимся вечером? Поболтаем… А то я тебе все про себя, да про себя. А ты ни о чем не рассказала.

- Возможно, встретимся, - тоном царствующей особы решила женщина; она просто купалась в волне заинтересованности Стаса; хотелось верить в свою неотразимость, силу обаяния, способность к молниеносному обольщению.

- Погоди здесь! – мужчина быстро оглянулся по сторонам.

Тася замерла в моментальном предвкушении: чего же он хочет? Поцеловать? У всех на виду? Не будет ли это как-то по-детски?...

Но ее фривольным надеждам не суждено было сбыться. Хотя, как сказать, что было лучше – легкий поцелуй, или то, что сделал Стас: он подскочил к тетке, неподалеку торгующей цветами, и купил букет из пятнадцати роз.

- Это тебе, - протянул он цветы. – Аванс на вечер.

Тася спрятала лукавую улыбку за благоуханным букетом.

Весь рабочий день настроение было отменное. Сослуживцы, словно охотничьи псы, взявшие след, активно мели хвостами рядом. Сослуживицы разговаривали либо елейно - ядовито, либо сквозь зубы. Но это не раздражало. Даже нравилось. Начальник вызвал к себе и поинтересовался, не пропустил ли он чего.

- В смысле? – уточнила Тася.

- День рождения? – осведомился Григорий Александрович.

- Что вы, я бы пригласила вас первым! – поиграла ресницами женщина. – Так, повышение жизненного тонуса.

- Понятно, - понимающе усмехнулся шеф. – Можете уйти пораньше, если надо.

- Спасибо!

Лишний свободный часок совсем не помешает при подготовке к свиданию. Они договорились со Стасом, что он подъедет к ее дому часам к восьми. И если Тася придет домой не в шесть, а в пять, то можно будет не только быстро принять душ, но и навести сногсшибательный марафет. Вот, наверное, Кир удивится…

Знать (зеленый)

Кирилл был уже дома, когда Тася переступила порог с шикарным букетом в руках и улыбкой Моны Лизы на устах.

- Торжество? – скупо поинтересовался бывший.

Женщина отметила про себя, что заинтересованности в его голосе было гораздо меньше, чем в голосе шефа.

- Ага, внеочередное восьмое марта! – съязвила Таина.

Мужчина пожал плечами и скрылся в своей комнате, откуда не выходил ни разу, пока его некогда любимая активно готовилась ко встрече с одноклассником.

А Тася летала. У нее давно не было такой окрыленности в душе. И кто бы мог предположить, что виновником этого состояния будет проклинаемый некогда Стас. Судьба, порою, делает странные обезьяньи гримасы.

Когда женщина была уже у порога, наносила последние штрихи, благоверный выглянул с удивленным видом.

- Куда-то собираешься?

- Ага, - Таина постаралась придать голосу такую интонацию, чтобы он ей совершенно не поверил, - решили с Катькой в кафе посидеть, и Галкой. У них мужья в отъезде.

- Команда в отрыв, - сухо прокомментировал Кир, кивнув головой. – Я бы не советовал такие каблуки. Домой пойдешь затемно, одна. Хотя, как знаешь.

- Спасибо, за заботу, - отреагировала женщина, но уже в его спину.

Машина Стаса стояла уже у подъезда. Садясь на переднее сиденье, Тася незаметно окинула взглядом свои окна – не наблюдает ли кто? Но за окнами никто не проглядывал, ничей силуэт не тревожил занавесок. Что ж, счастье в этом мире не возможно на все сто процентов.

Стас привез Тасю в «Белые облака» - средненький ресторанчик, но славящийся своими блюдами из мяса фазана. Столик был заказан заранее и сервирован на двоих. Шустрый официант принял заказ.

Таина оглянулась по сторонам. Уютненько. Светло. Пока пустая сцена, но из угла доносилась необременительная легкая музыка. Почти нет людей. Так, еще две-три пары и отдельные персоны, спокойно наслаждающиеся едой.

Вновь подошедший официант налил вина на пробу. Посмаковав немного для приличия, Тася согласно кивнула.

И тут только заметила, что Стас как-то напряжен. Он несколько раз обвел зал глазами, его взгляд периодически останавливался на входной двери.

- Ждешь кого-то? – поигрывая бокалом, спросила женщина.

- Нет-нет, что ты! Ну, давай, рассказывай! Как твои дела? Чем живешь?

Одноклассник задавал дежурные вопросы. Таина чувствовала, что он что-то затевает, но не могла понять, какая роль в этом отводится ей. Настроение медленно приближалось к нулевой отметке. Хваленые фазаны ничем не отличались от обычной курицы, заказанный салат давил на желудок, легкое вино вдруг стукнуло по мозгам.

Тася почувствовала резкую головную боль. Нечаянно приделанные крылья разлетелись по перышку, и женщина неукоснительно приближалась к земле. Все! Надо было прощаться, и уходить домой, пока действительно не стало темно. А она на этих проклятых каблуках, на которых никогда не умела и не любила ходить.

Вдруг Стас оживился. Протянул руку, приглашая на танец. Его внимание забило через край. Таина пригляделась пристальнее и заметила, что столик в углу, куда несколько раз обращался взгляд одноклассника занят недавно подошедшей парой. Вероятно, именно их и ждал Стас, вернее ее – свою жену… Открытие весьма удивило женщину. Чего-чего, а этого она ожидала менее всего! Красавица Людмила крутит роман с мальчиком, лет двадцати от роду! Вот почему бывший одноклассник разорился на цветы и ресторан… И обаяние ее ни при чем… Что ж, Стас ведь и не солгал, отдавая букет, он сказал, что это «аванс». А аванс предполагает работу, по выполнении которой, будет расчет…

Тася решила извлечь из ситуации хотя бы все выгоды: она веселилась от души, позволяла завлечь себя в рискованные, полуэротические танцы, визжала от выступления стриптизеров и стриптизерш (оказывается и такие были в программе). Потом, или, наконец, захмелев, или порядком обнаглев, попросила, косясь на столик в углу:

- Кулев, поцелуй меня, а! Как тогда, давно! – она немножко боялась, что он откажет, но сладкая парочка как раз пошла танцевать, и молодой кавалер слишком ретиво сжимал талию неверной женушки.

Стас подвинулся поближе к Тасе и впился губами в ее губы. В поцелуе было все: техника, абсолютное знание, не раздражающая влажность, страсть – но не было одного – даже малого подобия любви. Оказывается, что не замечаешь в шестнадцать, в тридцать три начинает выпирать со всей отчетливостью. Женщина отстранилась от мужчины, якобы, чтобы стереть с его губ свою помаду.

Но именно в этот момент небо со всей силой обрушилось на плечи Таины: в зал ресторана, подслеповато щурясь, вошел Кирилл, ведя под руку одну свою аспирантку, молодую талантливую девочку, которая счастливо улыбалась и глядела на своего спутника, будто не могла наглядеться…

Где (голубой)

И зачем ей это знание? Жила бы себе, натянуто улыбалась по утрам, проговаривала ласковые прозвища себе любимой… А так. Тася всю ночь провела в скорбных бессонных мыслях. Кирилл – еще позавчера привычный, немного поднадоевший, изъеденный молью, но удобный и потому за надобностью, лежавший на ближней полке – оказалось, ведет свою, двойную игру. Стас, когда-то предмет девичьей страсти, оказался обычным неинтересным рогоносцем, да еще и ревнивым… И оба методично, совершенно по мужски ее использовали тем или иным способом…

Интересно, и сколько продолжается интрижка у мужа? Что это полноценный роман, Тася боялась даже подумать… А что, если б она не подвернулась под руку Стасу и не пошла в тот ресторан? Кир придумал бы все - равно что-то, чтобы встретиться со своей – Господи, как же ее! – Миной что ли… Мина, кличка какая-то… Мина замедленного действия! Разинула рот на чужое, и подавиться не боится! Все они такие, в двадцать… Стоп! А в тридцать с хвостиком?... Таина ведь еще утром тоже была готова пофлиртовать и развести чужого мужа! Стыдно, барышня!

Женщина осторожно повернулась на кровати, где без сна провалялась всю ночь. За окном едва забрезжил рассвет. Но он не радовал. Считается, что утро символизирует зарождение: дня, жизни, счастья… А что нового хорошего нес он Тасе? Да, и что нового была готова Тася подарить этому дню? Своих так и не прижитых детей? Разбитых надежд? Обманутых чувств?...

Как глупо! Где? Когда их с Кириллом чувства стали обыденными, не заметными, как своя рука или нога… А попробуй, отрежь ее!...

У Таси болело все, как будто она попала в молотилку! Было больно ворочаться, невыносимо думать! Где была главная ошибка? Где их параллельные разошлись в разные стороны, хотя должны были в итоге сойтись у горизонта? Женщина почти стонала от физической и моральной боли!... Эти бесконечные вопросы, на которые искать ответы было нужно двоим, причиняли истинное страдание, потому что решала Тася их одна!

И где Кирилл сейчас? Она видела его последний раз там, входящим в ресторан. Потом она попросила Стаса извинить ее и ушла, без объяснений. Шла пешком, прямо по шоссе. На полпути скинула ненавистные туфли, разодрала колготки, порезала ступни. Но это было таким незначительным!

Тася была уверена, Стас встреч искать больше не будет. Да и она наелась под завязку его попресневшим заплесневевшим поцелуем!

Женщина заставила себя встать. Выбросила букет роз, любовно поставленный вечером в самую большую вазу. Потом набрала номер шефа.

- Григорий Александрович? Здравствуйте! Это Таина Белова. Я приболела немного, температура. Можно отлежусь?... Спасибо! Да, конечно!... Буду лечиться!

Все-таки шеф неплохой человек. Хотя причиной недомогания явно считал что-то другое… Тася шумно вздохнула, и в этот момент вдруг, даже как-то неожиданно для себя разревелась. Она рыдала так громко, как плачут обиженные дети, безутешно, крупными слезами…

Женщина не слышала, что домой на цыпочках зашел Кирилл. Постоял, молча посмотрел на безутешную жену, и ушел снова…

Сидит (синий)

Тася сидела на кресле, поджав ноги. Нежданные слезы закончились. Осталось только ощущение вымотанности души.

Женщина вспомнила вдруг тот момент, когда Кирилл впервые привел ее к себе. Еще, конечно, не в эту (четыре комнаты, 150 квадратов, евроотделка), а простенькую однушку - хрущевку. Они спали первый год отдельно. Тася на диване, а Кирилл – на раскладном кресле. Потому как чувства только зарождались….

Кир тогда нашел ее в аэропорту. Она должна была улетать с мамой и отчимом во Францию, где и жил, собственно, Люк. Восемнадцатилетняя Тася не понимала, зачем она там этим счастливым молодоженам. Но мама считала, что просто обязана внести свою долю в бытие мужа, и продала квартиру, где жила с дочерью с момента ее рождения. Значит, девочка оставалась без жилья, и просто обязана была лететь с ними.

А Таина не хотела! Она была согласна поселиться с единственной оставшейся в живых бабушкой – бабой Варей – матерью отца, уехать к ней в Николаевку, пасти коров и доить коз. Девушка незаметно от матери отложила к себе в сумочку свои документы, немного денег от продажи квартиры. Потом «заблудилась» в аэропорту. Ходила, пока не услышала объявление о регистрации. Спрятавшись за колонну, следила, как ищет ее мать, как Люк что-то объясняет ей, потом служащей, как они уходят по длинному проходу в полет, в неизвестность. Тася решила, что напишет маме! И все объяснит! Так надо!

Девушка представила, что будет делать мама, когда получит ее письмо. Как она всплеснет руками, зажмет глаза, как делает всегда, когда хочет плакать. Картинка получилась такой реальной, что Тася не выдержала и заплакала сама. Села в свободное кресло и ревела белугой, не обращая внимания на посторонних людей.

А Кирилл провожал друга. Увидев несчастную девушку, подошел и обнял. Ни чего не говорил, не спрашивал, просто обнял и все…

Он предложил ей поселиться у него. Они смешно делились, где кому спать. Тася настаивала, что на кресле будет спать она, а Кирилл не соглашался…

Это все так ясно встало перед глазами женщины Таины, что она не понимала, куда же делась та наивная девочка Тася? Тот робкий, но и мужественный Кирилл? Он так самоотверженно поглощал ее несъедобные блюда!... Так трогательно мирил девушку с мамой…

Женщина улыбнулась сквозь подступившие слезы…

А потом… Куда все делось потом?... И куда?... Да, и делось ли?... Просто показалось, что исчезло. Мы же не замечаем, что дышим. Можно, значит, и перестать замечать, что любишь!...

Течение мыслей прервал звонок телефона.

- Алло?

- Это гражданка Белова Таина Алексеевна? – тон был сухим и официальным.

- Да? – сердце тревожно забилось, в мозгах стучали молоточки «беда-беда-беда»

- Это сержант Никишихин беспокоит, Орджоникидзевский район. У нас ваш супруг. Забирать будете? Надо документы и тысячу рублей.

- Сейчас, - Тася почти шептала замороженными губами. – Я приеду!... Скажите, мне сразу в морг?

- Зачем в морг? – опешил милиционер. – Он в вытрезвителе у нас. Если не заберете, пятнадцать суток оформим с сообщением на работу.

- Он же не пьет, - Тася почему-то чуть не расхохоталась, нервы были, как натянутые провода.

- Разберемся, - Никишихин повесил трубку.

Фазан (фиолетовый)

Кирилл был не то, чтобы пьяным, но основательно выпившим. На ногах держался, мысли формулировал. Заплетался слегка язык и глаза глядели ласково - осоловело.

Таина еще ни разу мужа таким не видела. Она быстро завершила все формальности, заплатила деньги в кассу и вызвала такси.

Мужчина ходил за ней, как собачонка, молчал, смотрел и шмыгал носом. Его, оказывается, забрали не сколько за «нетрезвость», сколько за хулиганство. Кир почему-то ломился в «Белые облака» с требованием отдать ему блюдо из фазанов, которое осталось нетронутым на его столе.

Такого Тася от мужа, честно говоря, не ожидала. Он был очень бережлив, конечно: видимо, в силу того, что основным капиталловносящим в их семье – была она. Но требовать возвращения несъеденного блюда? Женщина представила комичность ситуации и хохотнула.

Уже в такси Таина решила, наконец, выяснить, зачем он это сделал. Кирилл опустил голову и засопел. Зная своего мужа, женщина поняла, что он собирается с силами, потому что ему стыдно…

«Как ребенок!» - ласково подумала она.

- Понимаешь, - Кир был робок и тих, - ты же пошла с этим… в ресторан… Значит, тебе захотелось роскоши. Я все понимаю, ты – девушка очень красивая, умная, эффектная, мне не чета… Но это так больно! Я сначала думал, найду тебя, набью ему морду!...

- Ты меня искал? – Тася и верила, и не верила. – Но как?... Как нашел? Ресторанов в городе – тьма, за ночь не обойдешь.

- Как-как… Позвонил Мине. У нее брат в сотовой связи. Он и определил твое местонахождение, - пробурчал мужчина, понизив голос вообще до еле слышного шепота. – Я ей предложил помочь с работой, она помогла мне…

Женщина едва не захлебывалась от смеха. Она, оказывается, вчера оказалась в парадоксальной ситуации: и в качестве приманки для неверной супруги, и сама объектом для приманивая. Как, все-таки однобоки поступки окружающих ее мужчин!

- Тебе смешно! – начал приходить в себя Кирилл. – Я бродил по городу всю ночь, тебя искал, ты же одна ушла, на этих каблучищах. Вернулся домой, ты плачешь, как ребенок! Захотелось подвиг, что ли для тебя сделать, невозможное! Думаю, заберу-ка я этих фазанов, сделаем ужин при свечах… А они милицию вызвали!

- А Мина? – спросила Тася, зарываясь носом в плечо мужа, вдыхая его запах.

- Попрощались и все, - мужчина обнял жену и улыбнулся. – А этот, он кто?

- Никто, - покачала головой Таина. – Попросил помочь, по старой памяти… Так же, как ты Мину.

Спектр (белый)

Вы замечали, что если ляпать все краски в одну кучу на белый лист, получается грязный черный цвет?...

А если каждую краску оставить с ее девственным оттенком, а потом начать быстро вращать по кругу, то получается белый цвет счастья?...

Когда у прежде много лет бездетной пары рождаются дети (тем более, сразу трое), это полная перемена режима, ритма, настроя. Но краски радуги остаются, меняется настрой:

красный – хотелось бы сказать алые губки малышей - тройняшек, но к сожалению, скорее, диатез на пухлых щечках;

оранжевый – цвет волосиков на макушке единственной девочки в родившейся троице (оказывается, был у Кира в роду рыжий прапрадед);

желтый – мальчишки, в отличие от сестры были природными блондинами;

зеленый – ветрянка, и еще кто бы мог подумать, что принесет ее папа, переносящий инфекцию хуже всех;

голубой – цвет самых дорогих глаз не свете;

синий – Тасина любимая кофточка, которую тройняшки решили постирать в синьке;

фиолетовый – цвет не проходящих синяков на детских коленках.

Все цвета сменяли друг друга с лихорадочной быстротой, Тася едва успевала замечать перемены, а Кирилл – так тот вообще не замечал. Белый спектр заполнил всю жизнь…

Дура

Катька была дурой. Не просто, по жизни. А вообще. Наверное, только такой она и могла родиться у матери, первую половину беременности даже не догадывающуюся о своем состоянии и принимавшую какие-то лекарства, и от отца, который еще до рождения девочки умер от алкогольной интоксикации. Три класса Катька кое-как вымучила, а потом дома сидела со справкой. Потому что что-то у нее там спрогрессировало в отрицательную сторону. Даже говорить разучилась, мычать начала, и лыбилась на все, хотя хозяйство вела исправно, готовить научилась, лучше матери.

Узкий лоб, косоватенькие глазки, лицо, смятое какое-то, будто рисовал трехлетний ребенок. Волос – густой, черный, жесткий. Чтобы не расчесывать долго, мать состригала Катьке челку, и дальше по прямой примерно по уши.

Фигура… Вот тут уже ничего не попишешь. Сочная, спелая, если не смотреть выше плеч – божественная просто. Во всех местах, где надо, все есть.

Мать у Катьки была начитанная, грамотная можно сказать, в свое время техникум закончила. Она давно уже была готова к тому, что коль дитятко на голову слабое, Богом обиженное, то в чем-то другом – с лихвою доберет. Вот фигурою и добрала. Созрела лет в тринадцать. Да так, что все ее естество, сидящее в жаркие дни на балконе, будто бы кричало: «Возьмите меня! Сорвите меня!»

Вот и сорвали. Примерно тогда же. Пришел сосед, якобы за солью, и сорвал. А Катьке понравилось.

Мать и к этому была готова. Сколько в литературе прописано, что у придурошных с сексуальностью – пунктик, если узнают, хоть раз, будут просить и просить. Катька же - умоляла. Сидела перед материной кроватью ночью на маленьком стульчике и мычала в полголоса. Не соседа же звать! Хоть заявление на него писать в милицию не стали, но стороною обходили и не здоровались.

Мать у Катьки в троллейбусном депо работала, уже лет двадцать. Поговорила с мужиками. По-хорошему поговорила. По честному. С бутылкой, черным хлебом, наломанным ломтями, шматами вареной колбасы, и кружочками лука (сердитый нынче!). Мол, если у кого флюиды заиграют, или сыну надо будет тело ублажить (гормоны молодые!), пусть договариваются. Катька – чистенькая, заразу не подарит. И матери так спокойнее будет, все ж свои, семья почти.

Вечером следующего дня положила дочь в больницу, перевязала трубы, чтоб не дай Бог чего. Одно дело свой плод паршой тронутый, а другое дело, если от него траченная ветвь пойдет.

И пошло-поехало. Как по накатанной. Гладко и спокойно. Если на душе особо гадко становилось, когда Катька возвращалась домой с опухшими губами, задранным некрасиво подолом и осоловевшими глазами, так у матери всегда наизготове стоял пузатенький пузырек с настойкой – выпьешь, и спать. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не мычало…

А днем, когда мать была на работе, Катьку блюли мужики из депо – катали на троллейбусе – туда-сюда, целыми днями. Она ради такого принаряжалась: розовые колготки, белая блузка и зеленая юбка, а на черных волосах – фиолетовый бантик приколот. Многоцветье сплошное. Но Катьке казалось, что она так необыкновенно красива.

Удар мать стукнул после нескольких дней, подряд сдобренных настойкой. Катька догадалась привести соседку, которая и позвонила в «скорую», но врачи довезли пациентку до больницы уже мертвой. Остро встал вдруг вопрос, что делать дальше?

Мужики из депо, недолго думая, согласились взять двадцатилетнюю Катьку на поруки. Снабжали ее продуктами, вещами, платили кварплату и целыми днями катали на троллейбусе. А ради прикола научили отвечать на вопрос пассажиров: «Ты кто?» - «Чеаа давака!» (честная давалка) с гордостью.

Все осталось почти так же. И даже нельзя было догадаться, понимает ли девушка, что осталась на этом свете одна одинешенька. Что матери больше нет, что она не вернется. Все ее вещи Катька постирала, отгладила и разложила по полочкам. Тапки аккуратно поставила у порога, будто в ожидании возвращения хозяйки.

Прошло лето. Осенняя слякоть вымывала из души остатки накопленной радости. Катька дотемна каталась по троллейбусным кругам, потом в подсобке отрабатывала гостинцы и пешком уходила домой. Через пустырь, мимо стройки и еще два квартала. Иногда девушку провожали. Но чаще – одна.

Катька шла с тяжелыми сумками и не боялась. Может быть, просто не умела этого. Может Господь хранил. Никто не встречался на ее пути. Бывало, собака шмыгнет мимо, а то и пристроится шустрым шагом рядом, за что у крыльца получит чуток колбаски.

Было самое темное время, когда земля уже вычернела вся, а снегом еще не убелилась. Дорогу на пустыре развезло. Девушка шла медленно и осторожно, чтобы не упасть. Впереди раздался гогот и свист. Несколько малолеток и их ухажеров промчались мимо Катьки на мотоциклах по громкое «Бум-бум!» подобия музыки. Волна грязи окатила девушку. Она остановилась, недовольно мыча, и принялась оттираться. Только потом двинулась дальше. У забора стройки мотоциклы с подростками встретились девушке еще раз. Она вжалась в гнилые доски спиной и недовольно проследила молодежи вослед. Внутренний Катькин зверь говорил, что от малолеток веет злобой. Они не мужики из депо, они другие. От них надо держаться подальше.

Девушка явно представила себя собакой, которая скалит клыки, лает, а сама бочком-бочком прячется, поджимая хвост. Лохматая дворняга, беспородная, почти бесправная на фоне лощеных пикинессов.

У Катьки даже слух обострился по-собачьи. И в момент этого обострения она услышала тоненький всхлип. Даже не всхлип, наверное, и не стон. Что-то тревожащее, безумное. Девушка принялась прощупывать доски забора – должна же быть здесь дыра.

Или лаз… Вот же, чтобы пробраться, нужно было лечь пузом и ползти. Катька знала, что одежда после этого будет очень некрасивая. Возможно даже испорченная совсем. Но бередящий сознание звук не прерывался. Поэтому девушка легла и проползла под забором. Зацепившись в каком-то месте пальто, неосторожно дернула. Ткань с громким треском потеряла клок, щедрый и некрасивый. Но Катьке было это не важно. Она, как заправская ищейка шерудила по видимому пространству, заглядывала под кучи щебня и строительного мусора, пробегала мимо цементных залежей и кирпичных кладок. Об острую арматуру достаточно глубоко поранила ногу. Кровь залила ботинок, но девушка не останавливалась. Наконец, звук, уже почти неслышный, привел Катьку к яме, куда строители сливали помои. В зловонной жиже, не понятно каким чудом держась на плаву, мяукал новорожденный ребенок.

Из горла девушки исторгся вопль. Она перевесилась через край ямы и поймала найденыша. Больше сердцем, а не умом понимая, что в таких грязных тряпках малышу будет очень плохо, Катька сняла с себя пальто, добравшись до чистой кофты и блузки, разделась, подрагивая от холода, до бюстгальтера, и перепеленала ребенка в сухое. Потом натянула на себя верхнюю одежду.

Аккомпанемент из младенческого мяуканья подстегивал девушку. Она, как загнанная в клетку самка, искала выход в заборе стройки. Не тот собачий лаз, а человечий, через который можно выйти вдвоем, через который, возможно, пронесли ребенка на смерть. А она должна вынести на жизнь. Катька, пожалуй, впервые за много лет думала такими сложными образами.

С неба вдруг повалил снег. Стало холодно. Болела нога. Грязь хлюпала не только снаружи, но и внутри ботинок.

Малышу, однако, видимо, стало комфортно, и он заснул на руках своей спасительницы. Только чмокал губами, и слепо ворочал головой.

Катька, наконец, нашла плохо прикрепленную доску, и выбралась со стройки. Надо было спешить. Найденышу надо было оказать помощь. Девушка осознавала, что в его случае одной сомнительной чистотой и теплом не отделаешься.

Недалеко была станция «Скорой помощи». Ноги сами вели Катьку туда, где люди в белых халатах, куда увезли маму. Пусть потом она была неподвижной, непохожей на себя. Но они пытались помочь. Они, значит, знали, только не успели…

Время… Девушка очень боялась, что и сейчас оно быстро закончится. Что она не успеет…

Мимо Катьки проехала машина с мигалками. Остановилась в нескольких метрах. Дверь приоткрылась.

(- Ну, чего ты, Серега! Не видишь что ли, пьянь! Нарожают, нелюди…)

Девушка замычала, протягивая извивающийся кулечек. Пусть из машины неслось что-то не слишком вежливое. Но там были УМНЫЕ. Почти как мама…

Дверь захлопнулась и машина уехала. Катька вдруг поняла, что все бесполезно. Что она ничего не может. Что она никто в этой жизни. Что ее собачья сущность – только жалкая дворняга, не интересная породистым кобелям и сукам… Этот детеныш… Он хотел плакать, но сил у него не было. Как и у девушки. Она присела на обочину и стала рыдать.

Время уходило. Оставался холод и одиночество. Катька пожалела, что не пошла в депо. Там мужики. Свои. Знакомые до мелочей. Они бы знали, что делать.

Девушка плакала и плакала. Содрогаясь, забывая все на свете. Это было вселенское горе. Потому что в этом несовершенном мире осталась только недоумистая Катька и полумертвый подкидыш у нее на руках. Потому что все остальные не хотели им помочь. Может быть всех остальных и не было? Может, они исчезли все в день ухода мамы? И только казались в воспаленном Катькином мозгу.

Девушка, пожалуй, почти не осознала, когда ее приобняв проводили в приемный покой, принялись отпаивать чаем, переодели в больничный линялый фланелевый халат. Найденыша забрали. Он был живуч, как все ненужные дети.

На вопрос врача:

- Как вас зовут?

Девушка ответила:

- Чеаа давака, - потом немного подумала, замотала головой, замычала сквозь стиснутые зубы, а потом выдавила. – Неее… Катька я!

Ледяное сердце.

Никита работал в службе такси «Санта». Работал в основном на «постоянке» - это когда клиент заказывает машину на весь день, ты его возишь, ждешь. Киту это нравилось – спокойнее, можно подремать, книжку почитать, музыку послушать. А то мотаешься из одного конца города в другой, и не знаешь, кого тебе через несколько минут везти придется.

В этот раз ему выпадало дежурить 31 декабря, а если точнее, то с 31-го по 1-е, с 12.00 дня до 12.00 дня. Что ж, бывает. В прошлом году так Серега маялся. У Никиты, в отличие от него, ни жены, ни детей. Можно покататься. Мама с папой посидят спокойно перед телевизором. Катька уйдет гулять с одногруппниками, или пригласит кого-нибудь к себе.

Хорошо бы кто-нибудь машину заказал на несколько часов.

Кит заглянул в офис, громко поздравил девушек операторов. Заметил на столе пару бутылок шампанского (что ж, им не на колесах ездить), отметил, что сегодня дежурят одни безмужние – может и сами вызвались, чтобы в одиночестве не праздновать.

- Никита! Тебя сегодня на все дежурство заказали! – громко сообщила Клавдия. – Через час ждут тебя на Проспекте, дом 26. Мороз Иван Иванович. С ним девочка одиннадцати лет – пристегни ремень детский.

- Ага, спасибо! Здорово! Новый год с Морозом! Не иначе, ты постаралась, - подмигнул Никита операторше (она уже с полгода строила глазки парню, но была не в его вкусе).

Клавдия покраснела и улыбнулась. Кит протянул ей шоколадку, припасенную именно для такого случая.

- Если освободишься раньше, можешь приезжать, - смущенно пригласила девушка.

- Освободишься, пожалуй, - вздохнул Никита. Я освобожусь, и на боковую, домой. Мне еще второго выходить…

- Ну, тогда, пока, - Клавдия махнула рукой, но не отошла, пока он заполнял дорожные документы, сидела рядом, подперев подбородок рукой, и глядела.

У подъезда дома Никита стоял недолго. Клиенты подошли быстро. Большой, солидный дяденька, лет шестидесяти пяти, с аккуратной седой бородой. Из-под котиковой шапки виднелся собранный резинкой хвост густых белых волос с кудряшками на конце. Вообще, Мороз действительно напоминал Деда Мороза, только современного. Те же кустистые брови, лукавый взгляд из-под прищура, крупные правильные черты лица. Большие руки. Одежда другая, но не будет же реальный Дедушка ходить в красной шубе и валенках, скорее в теплой дубленке и фирменных ботинках.

Девочка с ним тоже вполне подошла бы на Снегурочку: светленькая, худенькая, высокая. В белой шапочке с большим помпоном, белой шубке, белых сапожках. Судя по одежке, дедушка с внучкой не бедствовали, кризис их не коснулся, или весьма поверхностно…

Кит улыбнулся своим мыслям, пока девочка пристегивалась на заднем сиденье, а Мороз усаживался впереди.

- Куда едем?

Дед оглянулся на внучку:

- Ну, штурман…

- По елкам! – скомандовала девочка.

- Сашенька, - Иван Иванович притворно нахмурился. – Сколько можно-то?

- Тогда по горкам, - подумав, ответила девочка. – А потом – на главную елку.

- Ты нас повози по городу, мы покатаемся, посмотрим, - Мороз уже сам решил все объяснить Никите, - внучка не с нами живет, в пригороде. На каникулах только здесь. К двенадцати нам надо быть на главной елке. Заберешь нас с праздника в два ночи, и свободен.

- Так машина же до завтра заказана, - удивился Кит, мысленно прикинув, сколько Мороз переплатил.

- Ничего, - мужчина подмигнул водителю. – Это подарок, считай.

Никита посмотрел в зеркало на девочку. Сашенька смотрела в окно и улыбалась. Казалось, ей все нравилось. Где же она живет?

- Мы с мамой далеко живем. У меня мама бизнес-леди. Перед Новым годом у нее отчеты, подведения итогов, планирование будущего. А я к деду с бабушкой приезжаю на каникулы, - парень даже не понял, может он произнес свой вопрос вслух?

- Музыку поставим? – поинтересовался Никита.

- Что-нибудь легкое, без слов, можно? – девочка чувствовала себя явно в своей тарелке.

Парень поставил «инструменталку» и поехал. Они неспешно объезжали все знакомые ему ледяные городки, ненадолго останавливались возле каждого. Дед с внучкой выходили. Саша каталась с горок, осматривала ледяные фигуры. Потом ехали дальше. Казалось, что девочка ищет что-то, но что конкретно, не знала сама. Никиту это не смущало. В его навигаторе были занесены все ледяные городки – запас был основательным, до 12 вечера точно хватит.

К восьми вечера едва объехали половину.

- Никита, нас к кафешке, где можно перекусить, - попросил Мороз.

- Может, в «Макдоналдс»? – предложил Никита, взглянув на подуставшую Сашу.

Девочка обрадовано кивнула.

- Что ж, - вздохнул дед, - травиться, так травиться! Надо было бабушкины котлеты взять.

- Ну, деда! – девочка искренне возмутилась. – Сам спросил. Там вкусно! Кофе с мороженным!

Никита улыбнулся, заруливая к «Макдоналдсу». Он настроился перекусить прямо в авто. Но мужчина пригласил:

- Зачем же так? С нами давайте! Я заплачу.

- У меня есть деньги, - возразил парень.

- Угощаю!

Оставалось только соглашаться. Иван Иванович обладал своим каким-то особым характером, против которого было трудно возражать. Никита решил, что Мороз, видимо, директор какого-то крупного предприятия, раз деньги не имеют для него, похоже, никакого значения.

В ожидании заказа, завязался разговор между дедом и внучкой, Кит только прислушивался.

- А премия «Ледяное сердце» в этом году разыгрывается? – как-то немного неуверенно поинтересовалась девочка.

- Не думаю, Сашенька, – дед посмотрел лукавым взглядом и добавил, казалось бы, не в тему: - Он же десять лет подряд побеждал. Куда еще.

- Значит, и фигур его нет? – девочка сникла.

- Не нашла еще? Но мы же не все объехали, - Мороз погладил внучку по голове.

- Все не то! Таких, как у него нет!

- Саша, ты избалована. Пермяков – неплохой мастер, и Шириков, и девушка эта, как ее – Михайлова что ли.

- Деда, ты же сам видишь! – Александра пылала гневом. – Ты делаешь вид, что не понимаешь!

- Или ты гонишься за кокой-то мечтой! Эта бесконечная беготня по ледовым городкам, - теперь уже и Мороз сердился.

Никита счел нужным вмешаться:

- Может, я могу чем-то помочь? Вы разыскиваете кого-то конкретно?

Саша внимательно посмотрела сначала на деда, потом взглянула прямо в глаза парню. Что она искала там, в глубинах души, было пока не понятно, считала она Кита сторонником дедушки, или своим. Но в этот момент принесли заказанный ужин, и все принялись за еду.

Когда с ней было покончено, спор между родственниками уже не возобновился. Все вновь сели в машину и поехали к очередной горке, только в молчании читалось напряжение. Казалось, воздух звенел от нечаянной холодности. Наконец, Саша не выдержала первой:

- Дед, расскажи ему!

- Зачем? Чем он поможет?

- Поможет! – девочка почему-то верила в Никиту, ему было приятно.

- Хорошо! Но, разумеется, это все останется между нами, не так ли? – мужчина выразительно посмотрел на водителя.

- Конечно. Но если не хотите, я ж не прошу рассказывать…

- Да, нет… Просто это семейная история… - девочка улыбнулась парню, смягчив холодность своего дедушки. – Вы остановитесь. Припаркуйтесь вот тут. Закройте глаза – и слушайте…

Премия «Ледяное сердце» казалась ему недостижимой мечтой. Еще ни один известный ему художник с момента создания этой номинации не получал аналога ледяного сердца – бриллианта в восемь карат, оправленного в белое золото. Что за диво необходимо было создать, пожалуй, даже сами создатели конкурса не могли точно сказать. Ретивыми мастерами разбивались массы льда. Из них получались великолепные скульптуры. Но премия так и лежала в банковском сейфе, так никому и не присужденная. Видимо слишком много она стоила по себестоимости, чтобы отдарить ею скульптора ледяной статуи. Тысячи ледяных городков наводняли города, но комиссия только разводила руками, и постановляла – «Не достоин».

Этот вердикт уже три раза вынесли и Виталию. Хотя он был мастер, спец с большой буквы. Все другие премии достались ему играючи, а вот «Ледяное сердце» не давалось никак. Его любовница Нелли шутила, что, видимо, чтобы получить заветный бриллиант, необходимо завоевать сердце самой Снегурочки.

- Где ж я ее тебе найду – Снегурочку? – сердился над глупыми шутками Виталий.

- В дремучем лесу, под мохнатой елью, - смеялась Нелька. – Дался тебе этот бриллиант! На шею не наденешь – тяжелый. Тут же по башке огреют. А ты у меня мужчина не очень фактурный – отбиться не сможешь.

- Дуреха! – скульптор раздраженно принимался целовать девушку, чтобы она замолчала, та млела, но назавтра приколы начинались снова.

Надо сказать, Нелли была дочкой организатора конкурса. И была еще одной недостижимой мечтой Виталия, потому что негласно ее папочка намекнул, что отдаст свою доченьку только тому, кто будет самым лучшим. Такой вот пафос.

Однажды Нелька пришла очень возбужденной.

- Знаю! Есть Снегурочка! На самом деле! Нарыла в файлах отца! Есть городок, небольшой, скорее поселок даже. На севере. Там ходят разговоры, что в лесу стоит дом. Там живет Мороз и его Снегурочка. Завоюешь сердце ледяной девы – все льдины тебе покорятся, получишь премию играючи!

Виталий усмехнулся, что его девушка верит в сказки, но в городок поехал. Жители и вправду поговаривали, что среди них действительно живет Снегурочка. Красивая, холодная. Прямо Снежная Королева. Ни одного парня к себе не подпускает. Взглядом огреет, так просто к ней и не подойдешь.

Виталий купил лыжи и отправился в лес, несмотря на неблагоприятный прогноз погоды: обещали сначала снегопад, а потом резкое понижение температуры. Мороз застал художника в чаще леса. Метель замела его следы. Виталий с ужасом понял, что заблудился основательно, что, если сказка про Снегурочку только треп – ледяной скульптурой станет он сам. Мороз сковывал движения парня. Сознание посещали образы из разряда фантастических. Захотелось спать. Виталий присел в сугроб под елью. Тело сначала ломило, а потом стало даже хорошо. Показалось, что к нему пришли сказочные животные, что они говорят с ним на своем зверином языке, но он их понимает. А потом пришла Снежная Дева. Она принесла Виталию что-то гладкое, сияющее на своей ладони и протянула.

- На, смотри! Это мое сердце! Ты хотел посмотреть, получить его! Смотри! – говорила Снегурочка чарующим голосом.

А Виталий смотрел в ее глаза и погружался, погружался….

Очнулся он от жестоких прикосновений к своим рукам и ногам. Кто-то их растирал. Парень понял, что лежит в избушке, на лавке. Что он абсолютно раздет. Что растирает его высокая стройная девушка с длинной русой косой. Незнакомка действовала очень умело и проворно. Заметив, что ее подопечный очнулся, она только слегка покраснела, но действий своих не прекратила.

- Где я? – прошептал Виталий.

- У меня, - голос девушки был глубоким, чарующим, с приятными хрипловатыми нотками. – Чего тебя, дурня, потянуло в лес по морозу? Если б не Серый, я б тебя не нашла.

- Серый?

- Пес мой. А ты чего тут? Вроде столичный по одежде?

- Так, по делам… Надо бы человечка одного найти.

- В лесу? Человечка? – девушка громко засмеялась.

Видимо, на звук ее смеха вошел еще один человек: мужчина с окладистой седой бородой, кустистыми бровями.

- Очнулся? – зычно поинтересовался он.

Виталий никак не мог сообразить, кого вошедший ему напоминал, но кивнул.

- Будешь еще в мороз по лесу шастать?

- Ну, папа! – незнакомка подмигнула парню.

- Одевайся, давай. Вечерять пойдем. Миланья вкусно варит борщи-каши! – мужчина протянул болящему крепкую руку.

Виталий принял помощь и сел со стоном. Все нещадно болело. Руки были покрыты кровяной коркой. Проведя пальцами по щекам, парень убедился, что и они отморожены. Он еле натянул на себя штаны, и пошел на ароматный запах.

Готовила Миланья и впрямь знатно. Несмотря на боль, аппетит Виталию не отказал. Он едва не облизал тарелку.

- Спасибо! – прохрипел парень.

Девушкин отец, или кем он ей был, только крякнул, глядя на найденыша.

- А еще б немного, и Богу душу отдал! Почти двое суток без сознания валялся, а сейчас умял борщец, и глядит гоголем, - хмыкнул в усы.

- А кого искал-то? – спросила девушка.

- Снегурочку, - как-то само вылетело из размякшего парня.

- А я не она? – расхохоталась незнакомка, поставила руки в бока и прошлась павой по кухонке.

Перекинула косу через плечо, задорно вскинула голову, и Виталий понял, что та, что казалась ему в лесу, имеет с ней одно обличье.

- Не знаю, - просипел одними губами. – Ты ж Миланья?

- И то верно? – ответила девушка и принялась убирать посуду.

- Вы, как я понимаю, к жизни меня вернули? Я могу отблагодарить? – парню было неудобно почему-то, когда он вспомнил, как проворные руки хозяюшки обтирали его замерзшие члены.

- Можешь, - хозяин присел на табурет рядом с Виталием. – Миланье надо в столицу, по делам. Без провожатого – боязно. Проводишь?

Виталий кивнул:

- Нет проблем. У меня в поселке машина. Остановиться может у меня.

На том и порешили. Как немного потеплело, мужчина проводил парня и дочь до поселка.

Миланья по приезде в город переоделась и стала вполне городской особой, даже ее говорок особый пропал. Коса русая скрылась в замысловатых локонах. Вроде бы та девушка, вроде бы другая. Виталий зачарованно следил за этими метаморфозами.

С каждой минутой, проведенной рядом со своей спасительницей, он убеждался, что она ему все больше нравится. Даже, наверное, больше. Нелька, «Ледяное сердце» ушли на второй план.

- Ты останешься со мной на Новый год? – шептал Виталий жарко.

- Отец там один, - неопределенно отвечала Миланья.

Нелли заметила отчужденность любовника и заявилась к нему, когда он был на встрече с ее отцом. Что уж она наговорила девушке – неизвестно. Когда Виталий вернулся, Миланья ждала. На столе стояли приборы, был приготовлен ужин. А самое главное, расстелена огромная постель…

Парень опьянел предвкушением. Торопился сказать девушке о своих чувствах, но она только закрывала ему рот тонкой ладошкой и тихо улыбалась. Когда все случилось, Миланья оделась, собрала вещи и произнесла недоумевающему Виталию:

- Ты хотел получить сердце Ледяной Девы? Что ж добился своего…

- Погоди! Здесь была Нелли? Что она наговорила?

Девушка опять закрыла ему рот.

- Не надо слов! Они лишние. Я тебе отдала ледяное сердце. Ты верни мне живое…

- Как? – только прошептал Виталий.

- Получи премию десять раз подряд. Потом посмотрим… На одиннадцатый… - и исчезла, просто растворилась в воздухе, как мираж.

Никита открыл глаза. История походила на сказку. Разумеется с оговоркой «не для детей до 18-ти…».

Саша и Мороз выжидающе глядели на него.

- Не хило, - прошептал в ответ водитель. – И сердце ему… И дочку, значит, оставил… Его ищете, что ли? А почему не он сам?

- Это в сказках так бывает, - проговорил Иван Иванович. – Десять лет подряд он получал премию. Заслуженно, между прочим, никто не спорит.

- А Нелли? – Кит ждал, что Виталий, как положено в реальности, женился на ней, несмотря на ночь с Миланьей.

Мороз покосился на внучку и пожал плечами.

- Ничего не знаем. Вышла замуж, уехала за границу, папочка для нее расстарался.

- Не за Виталия?

- А на кой он ей? Так, поиграться если только…

Александра смотрела в окно. Никита видел ее напряжение и нетерпение.

- Можно узнать, делал ли он скульптуры в этом году? Может не на конкурс, а так? – спросила девочка. – Мама меня первый раз сюда отпустила, говорила, не время еще…

- Сейчас!

Никита позвонил в агентство и попросил Клавдию узнать, кто был победителем «Ледяного сердца» - и где можно посмотреть его скульптуры. Оказалось, что в этом году конкурс проводился за городом. Был построен целый ледяной городок одним автором – Виталием Снегуровым, как он назывался.

Никита набрал в навигаторе координаты и поехали туда. Саша почти полтора часа бродила между ледяных статуй. Любовалась, трогала. Разговаривала с прозрачными зверушками, знакомилась с холодными жителями сказки.

- Смотри, дед! Он опять получил «Ледяное сердце»! – восклицала девочка.

Мужчина только смотрел на внучку теплым взглядом.

Как и договаривались, к полночи Никита отвез Мороза с внучкой на главную елку, подождал их там два часа, а потом доставил домой. При прощании, парень остановил мужчину:

- И что теперь? Волшебство кончилось. Виталий получил премию без ледяного сердца. Миланья к нему вернется?

- Решать ей, - Иван Иванович улыбнулся. Лукавый огонек в его глазах, кустистые брови, аккуратная борода – словно сошли с лубочной картинки.

Никита остановил машину у супермаркета и поехал в офис с подарками для Клавдии, она ведь все-равно его ждала …

Мусор.

Женя всегда очень аккуратно относилась к своему мусору. Она его не просто в мусорное ведро выбрасывала, а проводила своеобразную сортировку: фантики от конфет заворачивала в один, туго-туго; очистки от овощей – в отдельный мешочек, еще в процессе этой самой отчистки; некондиционные обрезки – в коробочки (мало ли их набирается время от времени); пустые футляры, флаконы и баночки – предварительно помыв и высушив… И так все.

Зачем Евгении это было нужно? Она, наверное, и сама это не знала. Просто до сих пор вспоминался запах от мусорного ведра в доме ее мамы: тошнотворный, удушливый, въедливый. Вроде и ведро уже порожнее, а приходится лезть в эту вязкую жижу на дне и скрести, скрести, споласкивать чистой водой несколько раз. Потому как иначе голова начинала болеть.

А мама все удивлялась, зачем? Если через день будет то же самое? Гладила дочку по голове, и шептала, будто припечатывала:

- Аккуратистка ты моя…

Теперь мамы уже не было. Никто не погладит, не назовет…

Жене тридцать семь. У нее хорошая работа. В смысле: платят достаточно, а график – свободный, можно вообще все дома делать, а готовую документацию приносить, или даже по электронке отправлять. Мечта современной женщины… Поэтому дома у Евгении полный порядок. Всегда. Тем более что некому его нарушать: муж был да сплыл, еще, когда мама только болеть начала, почти пятнадцать лет назад, детишек они завести не успели.

- Ты – одиноооокая, - вот именно так, с упором на «о», говорит женщине ее соседка Машка.

Машке почти тридцать. У нее двое детей от разных мужиков. Сами они уже давно сплыли с Машкиного горизонта. Но она не «одиноооокая». А вот Женя, значит, такая, по определению.

Соседка пару раз сватала Евгении своих «спиногрызов», мол, под присмотр. Тогда были каникулы. И Машке было влом маленькую Катьку в садик водить, а Пашке тоже еще не особо доверишься, ему восемь в ноябре исполнилось.

- Приглядишь? Мне на смену, - забежит, и смотрит собачьими глазами, - Ты же все - равно дома…

- Оставь у себя. Я зайду, покормлю. В пять выгуляю.

Машка обижалась:

- Покормлю… Выгуляю… Они что, собаки тебе? – хватала дочку на руки и уносила в детсад, а сын оставался сам на себя.

Хороший мальчик. Очень серьезный. В очках. Смотрит всегда как-то наискосок, и чуть-чуть улыбается. Рот щербатый. Нос в конопушках.

Женя пробовала Пашку накормить, но он предпочитает самостоятельно кормиться, а она не настаивает. Уходит домой с чувством исполненного долга. И зря потом соседка обижается, что не проследила, потому что мальчишка так себе гастрит «наел». Не Женины же дети…

У Евгении привычка: когда сидит за компом и работает, периодически бросает взгляд на окно. Ландшафт – так себе. Главная достопримечательность – мусорные бачки. Вот в десять часов наметится замызганная парочка. Он – всегда в вытянутых трико и фуфайке, она – в вязаной шапочке, перекошенной кофте и длинной цветастой юбке. Морды испитые, но их обладатели всегда ходят за ручку, горделиво так. В мусоре шарятся недолго, переругиваясь. Следом за ними приходит дама с собачкой. Эта уже в поношенном зеленом пальто с песцовым воротником, и в кедах. Ее псина – большая, лохматая, на толстой веревке. Дама аккуратно вытаскивает верхние мешки с мусором и роется только в них, добычу складывает в бесформенную клетчатую сумку. Следующий посетитель бачков – ближе к трем часам. Это мужик лет сорока с небольшим. Одет относительно чисто. Почти всегда выбрит. Для Жени – это показатель. Она не почувствовала к нему отвращения даже тогда, когда он, видимо, изрядно оголодав, что-то жадно начал есть, прямо «не отходя от кассы». За мужиком, уже в районе шести приходили еще несколько маргиналов. Но за этими Евгения наблюдала без особого интереса: ничего особенного в них, в массе не выделятся.

С некоторых пор, как-то незаметно для себя, Евгения вдруг стала выносить свой мусор именно ближе к трем часам. Наблюдала, как мужик выуживает ее коробочки, мешочки, нюхает, перебирает. Почему-то было приятно осознавать отличие ЕЕ мусора от отходов других. Иногда Женя намеренно складывала вполне еще пригодные кусочки пищи: хлеб, колбасу, сыр, котлеты – в отдельную тару, и смотрела. Бомж осторожно так вынимал ее подношения и ел, медленно, с наслаждением. Потом оглядывался по сторонам, впивался взглядом в окна домов, в спешащих мимо прохожих. Как-то подслеповато щурился, разводил руками. Потом обращал взор к небесам – и уходил до завтра.

Один раз то ли Женя припозднилась, то ли мужик подошел раньше, но они встретились. Прямо у мусорных бачков.

Женщина неловко сжала свой пакет с мусором, не зная, отдать в руки незнакомцу, или все-таки положить по прямому назначению. Мужик принял молниеносное решение и протянул руки сам.

- Там кусочки вырезки, у меня день рождения был вчера, хлеб белый, - прошелестела Евгения.

- Спасибо, - заволновался вдруг он, засуетился руками, лицом, - я так и понял, что вы специально мне подкладываете. Знаете, я ведь ловил вас. Ждал. Вы не думайте, я человек положительный. Это просто обстоятельства…

- Пьете? – припечатала Женя.

- Нет, что вы, - махнул рукой мужик. – Я по этому делу раньше слабый был. А теперь – ни-ни…

- Не на что? - продолжала своеобразный допрос женщина, а сама почти по-собачьи водила носом – от незнакомца не пахло специфическим запахом; дешевым мылом – да, куревом, но и только; и одежда его была поношенной, застиранной, неглаженной, но не с чужого плеча.

Будто в ответ этим принюхиваниям, мужик с виноватым видом достал из кармана видавший виды платок и протер лицо, руки.

- Почему не на что? Я сторожу в конторе, мне пять тысяч платят.

- Не густо, - усмехнулась Женя.

Он только дернул плечами, соглашаясь.

- Да, тысяча за комнату уходит, на свет. Я в коммуналке живу.

В голосе мужика был такой стыд, такая безнадега, что женщина поняла, вот он уйдет сейчас, и все, больше они не увидятся, некому будет еду подкидывать, а на его время сдвинутся те, шестичасовые. Как бы в подтверждение, незнакомец положил ее пакет в бачок, кивнул головой и пошел шаркающей походкой по дороге.

- Эй, погодите! – Евгения почти сама себя не узнавала, ей не верилось, что это она делает это, добровольно, без чьей-то просьбы и принуждения. – Пойдемте ко мне. Я одна живу. Двухкомнатная квартира.

Его звали Борисом. Раньше он работал хирургом, был на хорошем счету. А потом вдруг раз, и сломался. Сначала – неудачная операция и суд. Потом – уход жены к другу. Под конец – прогрессирующая болезнь единственной дочки Ники, она неуклонно теряла зрение.

- У жены сейчас другая семья, там уже тоже двое детей. Я могу ее понять, - жадно ловя внимание, рассказывал мужик; перед ним остывала тарелка с наваристыми щами, к которым он так и не прикоснулся; ломоть хлеба был безжалостно истерзан на крошки. – Вы, Женя, тоже не вините Ларису. Она поселила Нику в хороший загородный интернат для детей с ограниченным зрением. Там с дочкой занимаются специалисты.

Женщина и не думала никого винить. Если только себя, потому что поддалась жалости, впустила в свою жизнь кого-то, кто может вдруг причинить боль, разрушить ее такой отстроенный мирок. Вон как ломоть искромсал и все разметал вокруг себя …

Борис вдруг собрал все крошки со стола и одним махом отправил в тарелку с супом, а потом начал хлебать эту бурду, быстро, но аккуратно. Все уже остыло. Поверху плавали жиринки, но мужик не обращал на это внимание, просто молча, ел. Потом вылизал остатки корочкой хлеба, убрал за собой тарелку и ложку в мойку, поднялся.

- Спасибо, накормили! Давно такого не ел!

- Холодное же было уже, - немного виновато ответила Женя.

- Ничего. Пойду я, - сказал, но и только…

Мужик как-то мялся, топтался на одном месте, будто не знал, уходить ему уже, или еще можно погреться душой, тянул время. Женщина, по всему понятно, одинокая, квартира у нее большая, уютная. А ему, как псу шелудивому, ютиться в своей девятиметровке на продавленном диванчике, и все почему? Потому что при разводе сыграл в благородство. А теперь в этом трехкомнатном «благородстве» живет Лариска со своим чудиком и их детьми… Или причина еще раньше? Когда пожалел юбиляра Шимова и вышел вместо него на плановую? А пациентка возьми да скончайся. И не докажешь, что половину сопутствующих диагнозов Шимов уже потом дописывал и вклеивал… Оправдали же… Просто от работы отстранили… Или тогда Борис сватал сам себе коммуналку, когда приучался отдыхать истинно по мужски: с бутылочкой, в хорошей поначалу компании, где юная Ларочка после первой же бурной ночи зачала от него девочку Веронику, маленькую, недоношенную, косоглазенькую…

Все эти мысли рождали на лице мужика чудовищную гамму негативных эмоций: ненависть, презрение, самобичевание. Женя смотрела на эти метаморфозы и столбенела. Вдруг потянуло душком мусорного ведра, того, из детства. Захотелось взять тряпку и скрести-скрести, поливая «Белизной» от души.

- Вы оставайтесь, - сами по себе предложили губы, отдельно от разума, от всего остального тела, от других частей лица.

Борис кивнул и остался. Остался так, что буквально через день женщина звонила бывшему сокурснику Рустаму Юнусову, ныне владельцу огромного рынка, чтобы тот подыскал в оплату давнишнего, почти забытого долга, работу для ее хорошего знакомого. Рустам, долго не думая, предложил должность мясника. Борис криво усмехнулся: «Был хирургом, стану мясником. Что ж, смежные профессии» - но согласился.

А еще через три недели принимал на Жениной кухне бывшую жену Ларису с ее новым-старым мужем. По поводу? Весьма серьезному: необходимо было юридическое согласие Ларочки на то, чтобы на выходные и каникулы Ника приезжала к отцу. До этого только он почти через день ездил к девочке, привозил ей нехитрые гостинцы, сидел с ней полчаса и уезжал обратно.

- Вы кто Борису будете? – въедливо спрашивала бывшая у Евгении.

- Жена, - отвечал Борис, - гражданская.

- Сожительница, - кривила губы Лариса. – Фактически никто, - и ядовито добавляла, - и звать никак…

Тут уже Женя не выдержала:

- Паспорт может принести? Прочтете, как звать.

Бывшая уставилась на нее, как на вдруг заговорившую мебель, потом беспомощно захлопала ресницами, и посмотрела на мужа. Тот приосанился и произнес баском:

- А что? Принесите? Может вы уголовница, и лимитчица, а мы вам ребенка должны доверять, так сказать.

Евгения уже было развернулась, чтоб найти прежде «серпастый и молоткастый», как вдруг вспомнила, что там до сих пор стоит штампик ЗАГСа о браке ее с Федоровым Михаилом Сергеевичем 1970 г.р. – не мешался же он никогда, вот и не расторгали – и резко притормозила. Или это рука Бориса ее остановила?

- Лариса, уймись! – одернул мужик. – Это Федорова Евгения Семеновна. Не веришь – найми детектива, узнаешь всю подноготную ее жизни за свои кровные. Но это потом, давай, подписывай бумажки. Работа у меня теперь денежная, живу, как видишь, не на девяти метрах…

Ларочка презрительно наморщилась и в едином порыве подписала все бумаги. Потом поднялась, прямая, как шпала, махнула рукой вдруг как-то сразу сдувшемуся мужу, и они ушли. Женя ожидала хлопка дверью, но его, как ни странно, не было.

Борис немного идиотически улыбался, читал-перечитывал документы, чуть ли ни норовил поцеловать их.

- Женечка, вот оно счастье-то! – припевал он. – Поедем завтра к Нике, познакомитесь. Она, знаешь, какая у меня умница! Стихи пишет!

Женщина слушала и сама не замечала, что расплывается в улыбке. Присела на табурет, и почувствовала, как устала, положила тяжелую голову на стол, и застыла в бездумье.

А мужчина не сидел без дела. Отложив документы, полез в холодильник, начал доставать сыр, колбасу, нехитрый салатик, оставшийся с завтрака, нарезал продукты, раскладывал по блюдечкам.

- У тебя подруги есть? – спросил воодушевленно Женю.

- Зачем? – будто проснулась она.

- Как зачем, праздновать будем! Такое событие! Та-а-а-кое, - пропел он.

- Подруг нет, - замотала головой женщина. – Если только соседка, Машка.

- Зови Машку, - разрешил Борис.

Это все, конечно, Евгении не очень-то нравилось, но тупая радость, видимо, была заразительной. Ноги сами побежали из квартиры, руки звонили в запертую дверь.

- Чего? – соседка выглянула вся какая-то расхристанная, лохматая, недовольно глянула на сияющую Женю.

- Ты, это, идем ко мне! Мы празднуем с Борисом!

- О, это всегда, пожалуйста! Подожди немного, - подмигнула Машка и скрылась за дверью.

Мария отсутствовала, казалось, не более, полуминуты, а вышла уже совсем другим человеком: причесанной, с макияжем, и новеньком кокетливом платьице выше колена. В руках у нее была запотевшая бутылка водки. Соседка помахала ею перед носом Евгении, как флагом, и продефилировала в ее квартиру.

Женя пыталась сказать, что Борису, наверное, пить не следует, но Машка ничего не слушала, отмахивалась, как от назойливой мухи и уверенно шла вперед.

На кухне женщин уже ждал накрытый стол. Блюда были простыми, даже будничными, но посреди стола стояла дорогущая ваза – подарок на полузабытую свадьбу с Михаилом – а в ней три пыльных искусственных тюльпана, еще принадлежавших, наверное, прабабке, и давно пылившихся где-то на антресолях. Женя отметила всю несуразность такого украшения, но говорить ничего не стала.

- Так. Чего, соседи, отмечаем? – бойко спросила Машка, водружая рядом с вазой свою бутылку. – Никак заключение брака?

- Ты торопишь события, - тихо ответила Евгения, заметив, как блеснули глаза Бориса, при виде горячительного.

Он же уже суетливо отвинчивал крышку, доставал рюмки из шкафа, разливал: дамам по половинке, себе – целиком.

- Мы празднуем другое не менее приятное событие! – ответствовал мужчина. – Теперь моя дочь Ника может приезжать ко мне на законных основаниях! Дернем!...

Машка как-то вульгарно хохотнула и замахнула рюмку. Женя же не смогла даже пригубить: всюду чувствовался запах помоев, резкий, противный, одуряющий. И посреди этого запаха разряженная соседка и Борис, раскрасневшийся, приосанившийся, как петух. Примерно через час Евгения ушла спать, сославшись на головную боль. Женщина слышала, как гости пели дуэтом на кухне, как бряцали посудой. Потом вдруг резко заснула.

А проснулась от тревожащей, бередящей душу тишины. Даже в ушах от нее как-то свистело, и где-то в закоулках сознания забрезжили мысли о нечаянном конце света. Женя отряхнула их резким движением головы, поднялась с дивана и неслышно ступая пошла на кухню.

Картина там была весьма красноречивая и не сказать, чтобы живописная. Наверное, где-то даже женщина была к ней отчасти готова. Гора немытой посуды на столе, опрокинутая пустая бутылка, разбитая подаренная ваза. Борис и Машка в обнимку спали на полу. В волосы соседки были воткнуты прабабкины тюльпаны. И поза, и непорядок в одежде не оставляли сомнений, что именно произошло между мужиком и бабой до того, как они заснули.

Евгения брезгливо откинула подальше вглубь от порога розовые трусики Машки. Потом глянула на часы: полседьмого, посуду вымыть уже не успеет, да и ЭТИ разлеглись… Женщина неслышно оделась и пошла на поезд, она знала примерно, где находится интернат, в котором жила Ника.

Встреча с дочкой Бориса прошла в каком-то тумане. Женя все пыталась почему-то оправдаться, почему к девочке приехала какая-то чужая тетка, а не родной отец. Ника сидела напротив нее, глядя невидящими, но все понимающими глазами, и аккуратно сворачивала фантики от съеденных конфет: сначала разгладит, потом сложит уголочек к уголочку, и так несколько раз, пока бумажка не превратиться в малюсенький квадратик.

- Я, когда папа приезжал, всегда его гладила по щекам. Выбритый. Значит, еще не совсем спился. Только похудел очень. Они ведь с мамой плохо расстались, - неторопливо, как старушка говорила Вероника. – И пахло от папы чистотой. Я не люблю плохие запахи, очень чувствую их остро…

Евгения, как в омут погружалась в этот тихий детский еще голосок, в эти беспокойные тонкие руки, в эти слова, в эту жизнь. И понимала, почему Борис всегда казался более чистым, бритым, чем другие у помойки. Не из-за себя. Из-за этой худенькой девочки с большими карими глазами.

Всю обратную дорогу встреча была перед глазами Жени. Разворачивалась, как кино. Почему-то черно-белое, только она и Ника были цветными. А еще краски: кричащие, броские – были у фантиков, не выкинутых, как попало, а старательно превращенных в правильные приглаженные квадратики.

Дома женщину встретил запах застарелого перегара. Машка с виноватым видом мыла посуду. Борис вообще отсутствовал, но недолго, оказалось - мусор на помойку выносил. И вернулся, пока женщина мыла руки, как раз успел подать полотенце.

Соседка, пряча глаза, поставила перед уставшей Женей тарелку свежесваренного супа.

- Ты уж, Жень, не обижайся, ладно, - присаживаясь на краешек табуретки, попросила она.

Мужик вообще молчал, только шумное дыхание, будто содрогало воздух.

Евгения съела суп, сама налила себе чаю, а потом вдруг неожиданно для своих «гостей» начала звонко смеяться.

Борис и Машка переглянулись. Он рванулся к шкафчику, где стояла настойка валерианки, принялся капать в вымытую, но еще не убранную рюмку, потом протянул ее Жене. Но она отвела его руку, и хохотнув в последний раз прочувствованно сказала:

- Господи! Какой же ты, Борис, мусор! А ты, Машка, не просто шалава. Ты ж, та, кто ходит к этому бачку мусорному, и ест содержимое, жадно, с чавканьем, с придыханием!...

И не видела женщина глаз тех, кому говорила все это, потому что видела свернутые аккуратно фантики, тонкие ловкие пальчики и святые карие глаза Ники.

Такая любовь

Павел лениво приоткрыл глаза и потянул носом: кажется яичница. Ну, зачем Ланка взялась за готовку в такую рань? Впрочем, он ведь сам попросил ее разбудить часиков в восемь.

Натянув шорты, выполз на кухню.

- Привет! – не смотря на напряженную спину девушки, попытался приобнять ее. – Хозяйничаешь?

Лана, сердито засопев, глянула искоса и промолчала.

- Дурочка моя, - ласково пропел Павел. – Я же все равно сейчас жрать ничего не смогу.

- Паш, я не могу так больше! - она сорвала с плиты сковороду и брякнула ее на стол.

Глазунья дымилась и шкворчала в маслянистой лаве. Завтракать не хотелось. Но воздержанию девушка обиделась бы еще больше.

- Как?

- Ты же все понимаешь, - Лана говорила с легким раздражением. - Мы как договаривались? Помнишь? Расписываемся и формально считаемся мужем и женой.

- М-м-м, - Павел засунул в рот слишком большой кусок, поэтому пытался поддержать разговор только междометиями и размахиваниями вилкой.

Лана продолжала:

- Тебе дают эту должность. Я, - она сглотнула, - у меня свои причины.

- Сказка! - было не понятно, к чему именно относится последнее высказывание: к пережеванной, наконец, пище или к словам девушки.

- Когда у меня появляется возможность приобрести квартиру, я съезжаю, - в ее голосе проскользнула дрожь.

- Солнышко, - он постарался казаться беспечным, - ты повторяешься. Уже третий раз за две недели. Что ты можешь купить сейчас? Комнату в коммуналке? С вечно пьяным соседом?

- У меня и сейчас такой сосед, - она сдалась и всхлипнула, - две недели!

- Не преувеличивай, Лан.

- Тебе тяжело. Мне тяжело! - девушка шумно вздохнула, будто перед глубоким заплывом. - Я не вижу больше смысла в нашем браке! - она так часто прокручивала эту фразу мысленно, что смогла произнести, едва запнувшись на последнем слове. - Можно было бы просто собрать вещи, оставить ключи на полке... Но я так не хочу!

Павел отодвинул сковороду, закинул вилку в мойку. Закурил, заметив, как задрожали пальцы.

- Лана, не парься ты! Я ж не требую ничего. Живи спокойно.

- Не могу я жить спокойно! Тебе не кажется, что наша затея затянулась? Одних целей достигли, а другие, - девушка всплеснула руками. - Мы свободны и не свободны! Не можем привести кого-то...

- А-а. Дело в этом? - он усмехнулся, прищурив глаза, выпустил струю дыма. - Я ж не запрещаю. Приводи. Предупреждай только... Заранее.

- Как я могу? - она затрясла головой. - А ты?

- А что я? - Павел отвернулся к окну. - Меня все устраивает.

- Меня не устраивает! - Лана подскочила к нему и забарабанила по деревянной спине кулачками. – Поймешь ты, или нет!

- Ага, - буркнул почти неслышно, давя сигарету в пепельнице.

- Паша! Я чувствую, тебе – плохо! – она заговорила срывающимся полушепотом, почти утыкаясь носом между лопаток. – Ты полюбил какую-то девушку, да? Признайся, да?

- Полюбил, - он резко развернулся и больно сжал ее плечи.

- Ну вот, значит, лучше расстаться, - заключила Лана, но как-то неубедительно.

Это придало Павлу уверенности:

- Говорю же – дуреха. Не лучше. Не расстаемся. Я тебя люблю!

Палиндром судьбы.

Глава 1. Ира, вари!

Они уже долго жили вдвоем: отец, и Ирина. Мать умерла, когда дочке едва три исполнилось, и теперь существовала только на фотографиях: красивая, молодая, с русой косой через плечо, белозубой комсомольской улыбкой, вся такая дородная и ладная, что казалось, жизни в ней не на один век человеческий отмерено было. Ан, вот оно как, и до тридцати не дотянула. Ирка любила разглядывать мамино лицо, представлять, каким бы оно стало сейчас, искать сходство с собой. Втыкала фотографию в уголок зеркала и сравнивала. Отец считал, что дочь и мать похожи между собой, только Алла крупнее костью была и выше. Что ж, так тому и быть. В памяти Ирки мама осталась только ощущениями всепоглощающей нежностью и почему-то запахом ирисок.

- Папа, поговорим о маме? – просила дочка порою.

- Ну, что сказать? – неторопливо начинал отец. – Жизнь у нее была достойная.

И по тысячному разу звучал рассказ о маминой семье, о недолгих ее годах. Ирка закрывала глаза, и будто воочию видела и замерзшего после изрядной выпивки деда, и бабушку, в сорок лет оставшуюся вдовой с четырьмя детьми на руках, где Алла была второй по счету, старшей дочерью. А потом и вообще – старшей, когда брата Гришу забрали на Финскую, и он погиб даже еще до начала Великой Отечественной… В сорок первом маме в апреле только исполнилось пятнадцать. Она тут же пошла на пекарню, работать, даже экзамены в школе не сдала. Хотелось, чтоб бабушке полегче было: дома ведь еще двенадцатилетняя Полина, да семилетний Алешенька. Но проще не стало.

Бабушка буквально сгорела на работе, когда по шестнадцать часов стояла у станка на заводе, гитлеровцы наступали, мужики уходили на фронт, даже с броней – кому работать? Вот и доработалась.

На Алле теперь была вся семья, надеяться не на кого. Когда поступило предложение вывезти детей подальше в тыл, девушка не раздумывая долго, дала согласие. И на долгие годы в памяти Аллы осталась картина: Полина и Алешенька, машущие сестре рукой из тамбура поезда, толпа провожающих, все плачущие, прощающиеся на неопределенное время. Ирина сама читала дневниковые записи матери, как той было тяжело отпускать малышню в неизвестность, как младшая сестра разобиделась перед отъездом, какие проклятия бросала в адрес старшей. И как был милосерден и терпелив братишка. И ведь именно с ним Алле так встретиться и не довелось больше. Эшелон разбомбили, дети потерялись на просторах насилуемой страны.

Это уже потом, когда фашистская Германия сложила знамена, когда мама была замужем, почти перед рождением Ирки, нашлась Полина. Совсем взрослая, закончившая школу. Алла искала ее через радиопередачу, через знакомых и незнакомых людей. И случился огромный праздник, когда сестренка зашла в дом. А вот Алешеньку найти не удалось.

От отца Ирка знала, что мама постоянно говорила о своей вине перед братишкой. Мол, если б не отправила, может и прожили бы все вместе. Ее сомнениям вторила Полина.

- Приходила, мегера, и зудела, зудела, об одном и том же без перерыва! – рассказывал папа. – А когда узнала, что мама второго рожать собралась и большую свадьбу делать ей не будет, вообще взбеленилась! Кричала, что хоть бы родился мальчик, да желательно неполноценный, потом хлопнула дверью, больше ее и не видели. Даже о похоронах не знали, куда сообщать.

На этом отец обычно замолкал, гладил дочь по макушке широкой мозолистой ладонью. А потом уходил курить. Ему очень, видимо, не хватало мамы. Они познакомились в конце войны: девушка-сирота и парень-детдомовец, и так приросли друг к другу, что ни оторвать, ни отрезать.

Мечтали о квартире, о большой семье…

Квартиру потом отцу и Иринке дали от завода. Хорошую, двухкомнатную, на четвертом этаже. Но мамы тогда уже давно не было. Отец полностью посвятил свою жизнь дочке. Чужую женщину в дом приводить не стал. И Иринка, когда выросла, так же отрезала себя от мира парней: сначала – некогда, потом – устала. В голове только крутились мысли, что папа же без нее никак не сможет.

Но у папы были другие соображения. Он видел перед собой умницу и красавицу дочку, куда до нее всем актрисам, они, нынче, на одно лицо, без перчинки. А Ирка – и загляденье, и мясцо есть, где надо, и хозяйка хорошая. Такой и муж нужен, не абы какой, а вдумчивый, и чтоб положиться на него можно было. Она – девушка бесхитростная. Техникум закончила, в плановый пришла. Все на работе ее хвалят…

Но времена года сменяли друг друга, дни рождения приписывали одну незримую цифру, а ничего не менялось. Да, и когда поменяться-то: на работу до проходной вместе, после работы – так же, гулять Ирина не ходит, со случайными мужчинами разговор не заводит. Просто замкнутый круг какой-то получается!

Ирке было уже почти тридцать, когда, весьма озабоченный ее безмужним существованием, отец привел домой заводского механика Василия. Специально задержался сверхурочно, чтоб дочь ничего не заподозрила.

Самыми главными качествами у гостя было отсутствие жены, как таковой, и серьезность взглядов на жизнь. А остальные: работяга, поет хорошо под гармошку – прошли как-то уже мимо сознания отца, мол, если что, стерпится-слюбится.

- Ты, Ирка, свари что-нибудь по - скорому, - скомандовал папаша, для вида. - Мы после работы, примем чуток, для аппетиту. И в шашки сыграем!

- Так у меня все готово, - удивилась Ирина, не понимая нарочитости. – Суп горячий. Котлеты с макаронами.

- Вишь, быстрая какая, - подмигнул мужик потупившемуся Василию, толкнув того в бок, мол, ты не теряйся. – Полотенце нам тогда, дочка. Да, на стол накрывай!

Девушка с интересом поглядывала на молчаливого гостя. Тот едва проронил пару слов за ужином. Лишь отец беспрерывно что-то рассказывал и балагурил. И знай, подливал домашней наливочки себе в стакан. Это у него с беспокойства, с волнения. Не остановишь при постороннем… А Василий, похоже, выпить не любил: замахнул рюмочку и отодвинул ее – не буду больше. Ирке это понравилось. И парень сам ничего на вид. Ручищи вон какие – в два обхвата. Глаза выразительные, глубокие. Не красавец, конечно, но и не хуже других! Ест аккуратно.

Девушка знала по рассказам отца, что Василий приехал в город из поселка, поступил в техникум и тут же пошел на завод механиком, поскольку руки были золотые. Так и работал уже десять лет под началом папани ее. И не потому под началом, что не предлагают занять должность повыше, а просто сам отказывался. Скромный, значит.

Ирка мысленно прикинула, сколько он может получать, особенно, если со сверхурочными. Выходило неплохо. А одет – так себе. Все-таки за мужиком бабий глаз нужен!... А нет его, этого глаза.

- Василий, а у вас в поселке кто остался? – попыталась завязать разговор девушка.

- Сестра старшая с семьей. У нее там муж агрономом, хозяйство свое. Свиньи, утки, коза… У них восемь детишек, а пацан только один, - заулыбался гость, тема была приятна. – Фима мне вместо матери была. Ей уже почти двадцать было, я на тринадцать лет младше. Мамка померла, отец тоже…, - замялся почти незаметно, - потонул по пьяному делу. Вот она меня и воспитывала.

Ирине понравилась теплота в голосе Василия и какая-то гордость. «Потому и не пьет, что отец…» - смекнула девушка. И еще тоненьким звоночком прозвенела параллель его жизни с детством мамы. Это же сколько мужиков у нас на почве излишней пьянки полегло!

- А здесь где живете?

- В общежитии заводском, - парень расслабился, разгорелся.

Отец же, видя, что молодые нашли, наконец, общий язык, решил уйти, сославшись на усталость, оставить их одних. Тяжело поднялся, мысленно отметив, что, пожалуй, из-за смятения от нечаянного сватовства хватил лишнего. Ноги заплетались, в голове неприятно шумело. Но ничего… По стеночке, как-нибудь… Авось, головная боль будет только во благо. Хорошая же пара получится. Мужик уже почти представлял дочку в подвенечном платье, гостей за столом, обязательно много, с завода, шумные тосты во славу молодых… «Эх, дурень старый! Раскатал губищи-то! Это уж теперь не от тебя зависит…» - одернул себя.

Ирка внимательно посмотрела на отца. Ей не понравилось, что его явно пошатывает, что, для того чтобы встать, ему пришлось ухватиться за стенку, что лицо его стало просто багровым. Первый раз девушка видела папу в таком состоянии. Ох, и болеть будет! И чего пил так? Ведь непривычный к спиртному. Так, на праздниках – понемножечку и с устатку. А это набрался от души! Но мужчина незаметно кивнул дочери, не беспокойся, мол, все под контролем, занимайся гостем.

А Василий не заметил переглядов хозяев. Разомлел от вкусного домашнего ужина, выпитой рюмочки сладкой наливки, ласковых глаз Ирины. Ладная оказалась дочка у Петровича. И чего в девках сидит? Все вроде, при ней: фигура статная, характер покладистый, на личико приятная. Может, и сладится все у них?... Ведь для чего еще, как ни для серьезного знакомства, пригласил его мастер к себе? По рассказам парень знал, что Ирина чуть старше его, но на вид и не скажешь!

Тем временем, хозяин продолжал передвигаться и вышел уже в коридор. Василий и Ирина продолжили разговор. Девушка рассказала, что ее вырастил отец. Что матери не стало, когда ей было три. Ушла, на родовом столе, не разродившись. Так и похоронили их вместе с маленьким братишкой. Парень пожалел хозяюшку, потрепал ласково по руке. Ирка посмотрела только пытливо, но не отдернулась. И все было в этом взгляде для Василия: понимание ситуации, принятие невозможности выбора в ее возрасте, надежда на что-то большее, чем простое житье-бытье рядом…

Вдруг где-то в квартире раздался грохот. Непонятно было, что упало, кто упал? Как-то неожиданно.

- Папа! – позвала девушка, моментально кинувшись на звук…

Петровича нашли лежащим рядом с кроватью в спальне. Лицо его побагровело, глаза закатились, грудь судорожно вздымалась, а ноги как-то нелепо подергивались.

- Телефон где? – сообразил Василий. – «Скорую» надо!

- В коридоре, - девушка присела перед отцом, расстегивая рубашку на его груди.

Все делала машинально, как во сне. Будто и не с ней это все. «Ослабить воротничок… Открыть форточку... Пощупать пульс… Накапать «корвалол»… А давать как? Захлебнется же…» Невольно отметилось, что Василий без лишней суеты старается помочь. Перевернул, поддерживая голову, отца на правый бок. Может зря? Поднял упавший стул. Вышел встречать машину «Скорой».

Врачи приехали быстро. Но уже поздно… До больницы мужчину не довезли: удар.

Василий все черные дни помогал Ирине. Не отходил от нее. Был деловитым и хозяйственным. Организовал похороны, поминки. Девушка как-то вдруг потерялась. Не знала, что делать, а советы воспринимать была не способна. Сидела только у гроба, смотрела, слушала… А что смотрела и слушала – Бог его знает.

Народу провожать пришло много, все с завода: серьезные, молчаливые. Вспоминали мастера теплыми словами, поминали. Ирина молча кивала им, принимала соболезнования.

А рядом стоял Василий. Деликатно поддерживал под локоток.

Девять дней, сорок… Иной раз долго время тянется. А тут пронеслось в едином угаре, и не отметишь, не выделишь что-то особенное.

Ирка даже не заметила, когда именно все вещи парня переехали в только ее теперь квартиру. Просто это было как-то само собой разумеющееся. Вроде, отец завещал. А они волю исполнили…

- Ты, Ирка, свари, что-нибудь по – скорому, - говорил, возвращаясь с завода Василий. – А я там пока на балконе шкаф соберу, что ли…

Глава 2. Ешь немытого ты меньше.

Месяца через четыре житья с Василием, Ирина почувствовала непривычные недомогания: тошноту по утрам и вечерам, ноги стали отекать, «женские дела» прекратились. Поскольку подруг у девушки, уже давно мужних жен, было много, она сообразила, к чему бы это могло все быть. Часа два пыталась найти изменения во внешности, фигуре перед зеркалом. Вслушивалась в свое тело. Хотела почувствовать тот самый маленький маячок, который отсигналит, что вот оно – самое важное – у тебя внутри. Но пока все оставалось таким же, как и было. Упоительное счастье назревало и грело. Однако, настолько незаметно, что даже казалось невозможным.

Ирина пыталась вспомнить из школьной программы, как же именно развивается зародыш. Но, то ли этого не давали, то ли в тот момент это казалось настолько неважным, что не запомнилось. Несколько дней будущая мамочка присматривалась к малышам на улице, представляя, каким будет их с Василием ребенок. Гуляющие дети были симпатичными и забавными. Поэтому мечты тоже были светлыми

Быстренько взяла отгул на работе, собралась, да сбегала к Эмке в консультацию.

Эмма Витальевна была не то чтобы подруга, но хорошая знакомая. Ирка ценила ее человеческие и профессиональные качества. Очень доверяла ей. Дело тут было деликатное, не хотелось сообщать абы кому.

Осмотр прошел быстро и без лишних эксцессов. Эмма была профессионалом от Бога, не даром ее пациентки не любили, когда она в отпуск уходила, и им давали направление к другому врачу.

Пока знакомая снимала перчатки и мыла руки, девушка быстренько оделась и села на стул. Душу щекотало неожиданное волнение. Страх перемешался с радостью. Этот коктейль в концентрированном виде принимать в одиночестве опасно.

- Ну, что делать будем? – врач посмотрела на пациентку поверх очков.

- В смысле? – Ирина все прекрасно поняла, хотя и делала непонимающий вид; багровые щеки выдали смятение души.

- Ты ж, моя хорошая, одна теперь, - слегка покачиваясь на стуле, медленно протянула Эмма.

- Я не одна, - пальцы девушки нервно теребили подол платья; взгляд избегал собеседницы, но зато постоянно натыкался на новую дырку на нейлоновых чулках, поставленную в результате поспешного раздевания перед креслом. – У меня муж, Василий…

- Муж… - врач поднялась со своего места и подошла к окну, - объелся груш… По-видимому, и фамилия у тебя мужняя, и штамп в паспорте имеется?...

Ирине было стыдно до невыносимости! Такого унижения она еще никогда не переживала! Лучше б к незнакомому врачу пошла… Слова Эммы всколыхнули, подняли со дна души ее, все сомнения, все одиночество. А если врачиха права, если этот ребенок окажется не нужен Василию? Ну да, живут они вместе. А кто, по сути, друг другу – никто. Чужие люди, сожители. Любовники – слово-то какое стыдное! Разве ж этого хотел отец, когда с Василием Ирину знакомил?...

Василий – хороший парень, умелый, спору нет. Домой вовремя приходит. Зарплату отдает всю до копейки, себе только на столовую оставляет. Заботится об Ирине, написал вот сестре Серафиме про нее… Но ведь жениться не предлагает… Живет себе рядом и живет…

- Пойду я, Эмма Витальевна, - с тяжелым сердцем встала девушка.

Ил душевных переживаний прибил все хорошие чувства. Гадливо было, будто муху в супе нашла.

- Иди-иди, - отпустила врачиха, а потом добавила уже совсем другим, сочувствующим и мягким тоном: – Ты подумай хорошо, Савельева. Время пока есть, конечно. Но со сроками ты что-то ошиблась. Матка не на четыре недели увеличена, а как минимум на семь-восемь.

- Я подумаю, - послушно кивнула Ирина и вышла, запахивая плащ, так словно замерзла.

Как дождалась Василия, сама не помнила. Механически приготовила ужин, убралась, выгладила все белье с последней стирки. Но привычные дела не отключали тяжелых мыслей. Ирина даже немного пожалела, что взяла отгул, сидела бы сейчас среди девчонок. Все не одна… Со словами Эммы…

Василий пришел, как всегда ровно в шесть. Разделся, вымыл руки. Сел за стол. Ирка поставила перед ним ужин.

- А ты? – парень пытливо взглянул на хозяйку.

- Не хочется что-то, - ответила она, избегая взгляда.

- Тогда, посиди рядом, - попросил Василий. – Нездоровится что ли?

Ирина просто пожала плечами. Но за стол села, принявшись отщипывать в рот кусочки хлеба.

Василий погладил женщину по руке, зачерпнул полную ложку супа и отправил ее в рот. Недоуменно посмотрел на Ирину, так же безучастно жующую мякиш. Отложил ложку, отодвинул тарелку от себя и обнял женщину.

- Что-то случилось, Ириш?

- Не вкусно? – пришла в себя она.

- Это не важно! Пока не скажешь, в чем дело, есть не буду! – принял решение парень.

- У нас маленький будет, - Ирина сама не ожидала, как легко и буднично получится у нее сказать.

Василий вдруг опустился перед ней на колени, уткнулся лбом в ноги женщины, и так крепко обнял, что кости затрещали.

- А я-то, дурак, подумал, надоел тебе! – сказал глухо. – И ты какая-то сама не своя, и суп-то абсолютно без соли… Знаешь, Ир, как-то это не по человечески. Надо сходить записаться что ли?

- А мне в консультации аборт предлагали…

- И не думай! – парень поцеловал будущую мамочку. – Придешь на следующей неделе Журавлевой, посмотрим, что предлагать будут!... Ты, это, главное, теперь немытого не ешь, и фрукты себе покупай, что ли…

Ирина почувствовала, как муть на душе потихоньку превращается в чистейшую родниковую воду, как тяжесть отступает. Женщина сидела, перебирая волосы мужа будущего, и улыбалась.

Глава 3. Да, искать такси – ад!

Несмотря на горячие просьбы Ирины и Василия, коробку дефицитных конфет и букет гвоздик, расписать их в ЗАГСе сразу не согласились, говорили выжидать положенный срок, либо нести справку из консультации, что дама почти «на сносях».

Пришлось идти к Эмме Витальевне снова под фамилией Савельева, а не Журавлева. Но на этот раз и Василий взял отгул, страховал в коридоре от ненужных советов, пока выписывались анализы заглянул в кабинет пару раз, чтобы показать, что Ирина не одна. Но врачиха на сей раз неприятных рекомендаций не делала. Молча заполняла бланки, задавала дежурные вопросы, в общем вела себя сугубо по-деловому. В конце осмотра вручила будущей маме кипу бумажек:

- Пройдешь, приходи, карту беременной заведем. Не тяни. Со сроками что-то непонятное…

В день свадьбы на Ирине было кримпленовое платье цвета топленого молока, высокая талия была закреплена розоватыми бантиками. Животик был уже не маленький, но благодаря удачному фасону можно было списать его на полноту невесты. Впрочем, перед кем было стесняться-то? Из гостей были три подружки девушки с мужьями, два друга Василия с женами, да сестра Серафима с мужем и двумя старшими дочками: Галиной и Полиной. Спокойно расписались, без лишней суеты посидели – пообедали. Молодой муж предлагал разориться на ресторан, но деревенские гости привезли столько вкусностей, что Ирина решила – гуляем дома. Попели вволю. Николай, муж Фимы, привез маленькую гармонику, так что аккомпанемент был вполне приличный. Плясать не рискнули – многоэтажка все-таки, что соседей беспокоить.

Гости разошлись почти за полночь. Серафима с семейством, естественно, остановились у молодоженов. Жили два дня, потом уехали к себе в деревню.

Работала Ирина почти до самых родов, правда, с сокращенным рабочим днем. Хорошо, успела распашонок - рубашонок нашить. Ребенок, по прогнозам Эммы Витальевны, был большим, и очень подвижным. Только вроде бы справа толкается, не успеешь глазом моргнуть, уже выпирает левая сторона. Это забавляло и будущую мамочку и ее мужа.

А врач все хмурилась, с каждым разом все внимательнее прослушивала живот Ирины, легонько прощупывала.

- Таз у тебя узкий. Стара ты, моя хорошая для первых родов. Да еще плод такой большой, - приговаривала Эмма.

- Ничего, - не унывала пациентка. – Я у мамы тоже не маленькая была!

Не хотелось думать, что ее-то мама рожала не в тридцать один, а в девятнадцать, что умерла вторыми родами, не успев даже разродиться… Ирина не говорила о сомнениях врачихи мужу. Зачем? Еще заставят оба лечь в больницу раньше срока, кукуй там!

Роды начались в жаркий июньский вечер. Как раз шла последняя серия «Трех мушкетеров». Женщина повольготнее расположилась на диване, Василий – рядышком на полу. Острая боль разлилась по животу и спине, но через мгновение отпустила. Ирина попыталась расслабиться. Где-то в глубине сердца застучал страх тоненькими молоточками. Но женщина постаралась не давать ему воли, маленький же все почувствует, тоже испугается. Боль не возвращалась несколько минут. Ирина уже почти перестала о ней думать, увлеклась динамичным киносюжетом. Но вторая схватка заставила даже поджать ноги.

- Ты чего? – встрепенулся муж.

- Кажется, схватки, - прошептала женщина.

- Так, давай в больницу, - вскочил Василий.

- Нет, - боль снова сделала передышку. – Вещи я собрала. Кино досмотрим, и такси вызовем…

Серию досмотрели. Под жизнерадостное «Пока-пока-покачивая перьями на шляпах», оделись. Василий поднял трубку телефона, чтобы вызвать такси, но она молчала.

- Ир, ты телефон сегодня проверяла?

- Да, Нинке звонила.

- Значит, с линией что-то. Пошли, на улице машину поймаем!

Но на улице все таксисты объезжали пару, увидев круглый животик дамы. Ирина смеялась, потому что приходилось останавливаться около каждого дерева:

- Все пометила!

До больницы дошли, когда уже почти стемнело. Василий сдал жену на руки медперсонала, а сам остался ждать во дворе, хотя его честно предупредили, что дело может затянуться.

Мужчина курил почти безостановочно. Утром сбегал на работу, чтобы отпроситься, и вернулся под окна роддома. Часов в десять, откуда-то с третьего этажа, выглянула какая-то молодая мордашка.

- Журавлев? Пляши Журавлев! У тебя две девки!

- А Ирина где? – разволновался почти до слез Василий.

- Отдыхает, здесь, привет передает, - засмеялась молодушка. – Принеси конфет, цветов медсестрам, может, разрешат посмотреть…

Глава 4. Молись силом.

Девочек назвали именами давно почивших бабушек: Анна и Алла. Соседка Мария Викторовна посокрушалась, что и имена-то похожи, и носили-то их конкретные умершие молодыми женщины. Но Ирина и Василий решения не изменили.

- Маму мою все Алей называли, а мы Аленкой будем звать. А Анютку вообще можно называть по - разному! – резюмировала молодая мамаша.

Близняшки были маленькие, горластые. Каждая со своим, далеко не легким характером. Порою Ирине за весь день ни разу присесть не удавалось. Василий жалел жену. Приходил с работы, возился с дочками. Потом, когда жена и Аленка с Нютой укладывались, стирал пеленки. Молодые родители похудели, вся одежда болталась, как на вешалке. Но если б кто спросил, желали бы, чтоб родился один ребенок, а не два, в один голос бы ответили «нет».

В июле приехала Серафима. Поумилялась, понянькалась с пузырями два дня, а потом деловито приказала идти Ирине и Василию погулять. Ирка принялась переодевать девочек, готовя на прогулку.

- Еще придумала! – поставила руки в бока гостья. – Своих восьмерых вырастила! Четь, и эти за два часа не пропадут. Вы молодые. Погуляйте для себя, в кино сходите.

Муж и жена, никуда не ходившие еще с момента совместной жизни, вдруг почувствовали себя детьми, получившими на день рождения юбилейный рубль и свободу выбора, на что его потратить. Ирка разоделась в платьице понаряднее, Василий напялил было выходной костюм, но подумав про жару, пиджак снял.

- Ладно, с Богом! – напутствовала Серафима.

Молодые прыснули от смеха и выскочили на улицу. Свобода окрыляла и пьянила.

- Куда пойдем? Может, в кафе? – предложил парень.

- Поесть я и дома могу, - отказалась Ирина. – В театр билетов уже не достанешь, а вот в кино – самое время! И вернемся не слишком поздно.

В кинотеатре гремела индийская «Зита и Гита». Дневной сеанс, но народу много. Молодым достались неплохие места.

Девочки-близняшки, разлученные в младенчестве, музыка, лиричные песни и танцы – щипали душу. Ирка наревелась вволю. Василий снисходительно посмеивался, но удовольствие тоже получил. Он бы лучше на «Зорро» сходил, но сеанс был только вечерний – дочки проголодаются.

Возвращались в очень хорошем настроении. Купили шоколадный торт, чтобы отблагодарить Фиму. Дома их ждал непривычный запах, будто свечи жгли. А на девочках красовались маленькие крестики на голубых веревочках.

- Это что? – почему-то пересохшими губами прошептала Ирка.

- Что-что, - ворчливо отозвалась Серафима. – Теперь рабы Божьи – Анна и Алла. Покрестила я их, еще позавчера с батюшкой сговорилась, мы с ним в поезде встретились. Душевный человек.

- А почему же нас-то так… - предварительно выплаканные слезы стояли в горле комом и наружу не шли, только голос дрожал. – Будто выгнали. - Ирка исподлобья смотрела на женщину, укачивающую девочек.

Василий тоже, видно было, злился на сестру, но молчал. Не привык он спорить с Серафимой, все - равно свое мнение будет иметь. Это как мозоль, привыкаешь – и не болит, вроде… Пропало теперь повышение. А ведь мастера предлагали! Эх, сестра, сестра, молись силом!

У Ирины были другие мысли. Ей было невдомек, что эта странная деловитая, молчаливая женщина, всю жизнь тянущая на себе лямку, приняла то решение, которое тайно вынашивала Ирка сама, едва разродившись девочками. Она сама была крещеная, хотя в церковь не ходила. Так, отмечала с отцом Пасху, Рождество, Крещение Господне, знала несколько молитв. Но веру не выпячивала, даже, наоборот, прятала. Однако, окрестить Аленку и Нютку захотела сразу, как принесли их на кормление, маленьких таких, красненьких. Чтоб надежнее жилось, чтоб кто-то хранил их еще, кроме отца-матери.

- Вы ж не согласились бы, - оправдалась Серафима. – А так… Если что, вдруг прознает кто, вы на меня валите. Мол, ушли, ничего не знали!

Женщина уехала в этот же день. Уезжала под неодобрительные вздохи брата. А Иринка к ее отъезду даже немного с гордостью посматривала на маленькие крестики на шее дочек.

Сговорились, что старшая дочь Серафимы – Галя – приедет в августе. Поступит на завод контролером, а заодно на вечернее в техникум.

- Она у меня смышленая, проворная. Поможет немного с девчонками. А за ней пригляду уже не требуется…

Глава 5. Я или Илия.

Девчонкам было уже почти по два года, когда Ирка поняла, что снова беременна. Хотелось мальчика. Но если девочка будет, тоже неплохо. Василий обрадовался. Галя, так и жившая с ними, молча улыбнулась. Девушка была хорошей помощницей, детей любила. А теперь, когда Ирина вышла на работу, даже забирала их из яслей, чтобы дольше всех не оставались.

Эмма Витальевна не нашла никаких отклонений. Посоветовала какие-то упражнения, чтобы тазовые кости расходились, но Ирина забросила куда-то этот листок, а потом не нашла. Решила, что уж второго-то родит.

Ребенок должен был появиться в феврале. Но перед новым годом на работе был аврал. Женщина, готовящаяся уходить в декретный, старалась подчистить свою работу, задерживалась допоздна. Наверное, это и сказалось. Тридцать первого декабря у нее внезапно отошли воды. «Скорая помощь» привезла ее в приемный покой.

Дежурные врачи суетились, готовились к предстоящему празднику. Медсестрички сновали туда-сюда, легкомысленно подсмеиваясь. Ирина терпеливо сидела на стуле. Рядом с ней примостилась Галя с большой сумкой с вещами.

- Ты иди, - предложила женщина девушке. – Василий там один с девчонками. А нас и так двое!

Галя ушла. Иринке стало так вдруг одиноко, такая тоска навалилась, такой вдруг ненужной себя почувствовала. Вот, у других – праздник. А что у нее? Тем более, что и схватки внезапно прекратились.

- Может, пойду я? – женщина встала в дверях ординаторской, опершись на косяк.

- Куда это? – старшая грозно взглянула на пациентку. – Сама рожать надумала!

- Так не рожаю же.

- Родишь, - сурово резюмировала медсестра. – Сейчас врач придет, родишь.

Ирину определили в палату, где кроме нее было еще пятеро рожениц: две ее возраста, две, наверное, уже даже слегка за сорок, а одна, постоянно лежавшая лицом к стене – совсем молоденькая, лет семнадцати. Женщины достали каждая свой нехитрый домашний провиант, выложили все на одну тумбочку, так и встретили новый год. Только самая юная, так и не поворачивалась к ним, ни с кем не разговаривали и не знакомилась.

Ирину пришлось стимулировать. Почти полтора суток лежала она под капельницами. Родила только третьего января. Мальчика. Ребенок даже не вскрикнул. Мать отметила синюшность новорожденного и безвольно свисавшие ручки и ножки, а потом вдруг потеряла сознание.

Очнулась быстро. Спросила про ребенка, но все только отводили глаза и переводили разговор на другую тему.

Потом пришла врач. Измерила пульс, проверила живот.

- Все в порядке. Переводиться будем в послеродовую палату.

- А сынишка мой, - прошептала Ирина.

- Будет еще сынишка, если захотите. Под каким именем мужу отдавать?

- Илья, - ответила женщина сквозь слезы.

В послеродовой палате оказались все те же, с кем новый год встречали, знакомиться не пришлось. И даже молоденькая лежала, все так же, отвернувшись к стене.

Встретили Ирину молча, про ребенка не спрашивали, видимо, медсестра предупредила. Женщина была благодарна. Хотелось тоже отвернуться лицом к стене и плакать, плакать, плакать…

Принесли малышей на кормление. Привезли на каталке. Белые, длинненькие столбики. Раздали матерям. Ирина чувствовала тягучесть в груди. Невостребованное молоко давило. Было очень больно. Но боль физическая немного делала терпимее боль душевную. Женщина смотрела, как другие берут малышей, стараются наглядеться, натискаться за несколько отведенных минут.

Только молодушка так и не повернулась на призыв сестры.

- Климова! – несколько раз повторила та. – Бери ребенка. Голодный ведь!

Ребенок капризничал. Но молодая мать, как лежала лицом к стене, так и не пошевелилась.

- Нет, посмотрите на нее! – начала стыдить медсестра. – Родное дитя для нее…

- Можно я покормлю? У меня грудь набухла, больно уже, - перебила Ирина.

Медсестра посмотрела на мать, на малыша, на дверь. А потом махнула рукой и протянула ребенка Ирке.

Это был мальчик. Очень худенький, красненький, с золотистым пушком, выглядывающем из-под пеленки. Малыш схватил сосок женщины и принялся сосать. «Голодный какой» - с теплом подумала Ирина. Ребенок быстро наелся и заснул. Женщина улыбнулась, понюхала нежную кожицу. Пахло очень вкусно. Молоком, нежностью, теплом…

Мальчика теперь на кормление приносили ей. Молодая мамаша повернулась на второй день, пристально посмотрела на Ирину и сына. Куда-то вышла…

На следующий день молодушку выписали. Ирине ее «сладкого мальчика» не принесли.

- Как это? – со слезами она спрашивала медсестру. – Она же и смотреть на него не хотела! Оставит ведь, сдаст в детдом! Почему со мной не поговорила!

Женщина плакала без перерыва сутки. У нее подскочила температура, начали делать какие-то уколы. Но они не помогали. Ужасно кружилась голова, болело сердце и душа. Хотелось побыстрее домой, чтобы забыть запах мальчика, его пушок на теплой макушке.

Ирина встала среди ночи, чтобы пойти в туалет. Дошла до поста. Доковыляла еле-еле. Вдруг начало мутить. Стало больно в груди. Женщина почувствовала, как меркнет свет перед глазами… Ее душа вылетела из тела, пронеслась над городом, заглянула в лица спящих Аллки и Анки, нашла ребенка с золотистым пушком на голове, ехавшего в вагоне на руках у матери, и увы, больше не вернулась в тело…

Глава 6. И городу дорог огород у дороги.

На время похорон сначала Илюшеньки, потом Ирины, Серафима забирала девочек к себе в деревню. Малышки привольно чувствовали себя с крестной матерью и двоюродными старшими сестрами и братом. Аленка и Нютка были самыми младшими, любимыми. А из-за полусиротства – балуемыми не только членами семьи, но и всеми деревенскими соседями. Кто леденца принесет, кто игрушку нехитрую смастерит, кто одежонку подсунет, а муж Серафимы свалял настоящие валеночки. Сестрички топали в них во дворе: от коровника к сараю, от козы Глашки к борову Пашке. Деловито кормили животных, тайком слизывали снежинки с пуховых варежек, пока не отшлепал двенадцатилетний Димка.

Аня была бойчее, говорливее. Забиралась ко всем на колени, могла подластиться, если что. Про мать и отца почти не вспоминала. Тем более, в деревню приехала и Галя, взявшая отпуск по семейным обстоятельствам. Нютка звала ее «няня», задорно смеялась на всю избу и чаще получала по «пятой точке» за шкодливость.

Аленка была тише. Как дичок смотрела на приходящих гостей. Разговаривала редко, но понятнее. Она вообще была смышленее сестры. Но все меньше обращали на нее внимание. Девочка плакала по вечерам, просилась домой, «маму, папу», Дюку – любимую куклу, которую забыли при сборах.

Василий приехал почти сразу после того, как похоронили Ирину.

Серафима смотрела, какой брат серый, заторможенный, глаза потухли. Обводит избу, дом невидящим взглядом, будто не узнает. А обнял девочек – ожил, закопался носом в ароматные макушки. Анька тотчас принялась отбиваться, рассказывать последние новости. А Алла – прижалась всем тельцем к отцу, носом захлюпала, повторяла только: «Мама, мама»…

- Уехала мама, - гладил Василий дочку. – Далеко-далеко. Но ты, доча, верь, она нас очень любила!...

Серафима предлагала оставить девочек у нее, хотя бы на «пока». Но брат воспротивился.

- Что я, не отец! Приезжать в гости будем, а жить будут со мной, как и прежде.

Галина уехала вместе с ними.

Так и жили. Жениться Василий больше не надумал. Смотрел за дочками и за папу, и за маму. Галя вышла замуж, уже когда маленьким сестричкам было по десять лет. Все смеялись, что мужа специально выбирала, чтобы с девочками поближе быть: за соседа, этажом ниже.

Нютка так и осталась заводной, веселой, но недалекой. В школе училась посредственно, но участвовала во всех театральных постановках. Была заводилой.

Алена росла послушной. Училась на отлично. Читать начала лет в пять. Сама записалась в библиотеку. Она была надеждой учителей на всех олимпиадах. Ей пророчили золотую медаль.

На каждые каникулы девочек отвозили к Серафиме в деревню. Там они были, как дома, своими. Все их знали. Но Анну любили, а с Аллой советовались.

- Пошли на дискотеку! – вертясь перед зеркалом звала Нютка. – В книжках мужа не отыщешь!

- А на что мне муж в пятнадцать? – удивлялась Аленка. – Ты и сама не больно хвостом крути, принесешь в подоле, я с племянником возиться не буду!

- А куда денешься? – хохотала сестрица. – Ты ж все - равно дома сидишь!

Алла рассказывала Гале о выкрутасах Анютки. Но Галина только пожимала плечами. Отец допоздна работал, его беспокоить по такому поводу не хотелось. Приходилось молча смотреть на похождения сестры.

Когда девочки заканчивали школу, Аленка еще ни разу не целовалась, а Анка сменила уже всех парней из округи. И сестра подозревала, что время они проводили не только в романтических свиданиях.

Девушки были близняшками. Но одну все считали красавицей, а вторую – так себе, серенькой мышкой.

Поступали сестры в разные учебные заведения: Алла – на инфак в институт, а Анна – на продавца в училище.

- У меня еда будет и блат! А твоей писаниной сыт не будешь, - говорила Нютка.

Сестра затыкала уши и погружалась в повествование книги. Устала она от этой потребительской философии. Ох, устала!

Глава 7. Коза ждала бала, а лабала джазок.

Анна проучилась полгода в училище, когда заговорили, что будут переделывать его в колледж. И не абы какой! С последующим зачислением в университет. Правда, зачислять будут не всех, а тех, кто учится на отлично, или кто сможет оплатить сразу всю дальнейшую учебу… Училась Анька посредственно, без души. Значит, остается только денежный путь… Поговорить с отцом? А что у него есть? Работа. Платят не очень. Особенно после смены денег…

Да, хорошо она дала по карману, эта смена денег. Отец копил на новую машину, чтобы поменять «копейку» на «девятку», складывал на книжку. А денежки – тю-тю, ищи теперь. Снять и поменять не успели.

Как и страховка на их с Аллкой восемнадцатилетние. Ну, выплатил батя ее досрочно. Должны были они с сестрицей получить через полгода по две тысячи каждая. Мало того, деньги пропали, так и что сейчас две тысячи? На помаду не хватит!

Пожалуй, пора позаботиться о своем будущем самой. И не так, как Аленка: за книжками, скоро все зрение испортит… Нужно найти мальчика-мажора, или, еще лучше, богатого «папика». Он и за учебу заплатит, и шмотки прикупит.

Анка считала себя красивой! И личико удалось, и грудка, и попка на месте. Почему бы из этого не сделать капиталовложение? Девушка купила себе модную курточку на отложенные деньги, перешила старые джинсы – получилась шикарная мини-юбочка. Туфельки на высоком каблуке. И все, супер-стар готова!

Анну склеили на первой же дискотеке. Солидный такой мужик с брюшком. Сергей. Подошел у входа, спросил имя, свободна ли. Девушка и рада была стараться. Улыбалась во весь рот, вертела телесами. А мужик пригласил ее к себе. Анка подумала, и не поехала. Не потому, что себя берегла, а чтоб цену набить.

Сергей позвонил по оставленному Анной номеру телефона. Сам. Через дня три-четыре. Назначил встречу в кафе.

Девушка собиралась долго и вдумчиво. Красилась так, чтоб и вызывающе не выглядеть, но и чтобы на бедную студенточку не походить. Одежду для свидания подобрала из Аллкиного гардероба.

- Ты куда? – только поинтересовалась сестра.

- В банк, - отшутилась Нюта.

Сергей уже ждал, с цветами. Оглядев подошедшую девушку, галантно поцеловал ручку. Заказал кофе и пирожные…

Девушка встречалась с ним одним до тех пор, пока не поняла, что «этот» вариант – не слишком. Потом, как-то само собой появились другие: ровесник Миша (папа – новый владелец сети кинотеатров), «папик» Владимир Николаевич – шишка на крупном заводе, Федор – просто прикольный пацан…

Они все снабжали Анну модными шмотками, деньгами на мелкие расходы, водили в кино и рестораны.

Отец работал допоздна. У него вопросов о поведении дочери не было. У Галины – сынишка в первый класс пошел, ей тоже было не до морального облика двоюродной сестрицы. Только Алла неодобрительно косилась. Однажды даже заперла дверь и спрятала ключ.

- Никуда не пущу! Ты же катишься по наклонной!

- Малышка, я о тебе и себе забочусь, - обняла сестричку Анюта. – Я ж не глупенькая какая-нибудь. Накоплю на учебу, буду работать, тебе помогать. Куда ты со своими переводами?

- Ань, а если забеременеешь?

- Что я, дура? – девушка протянула руку. – Ключи давай. Я опаздываю.

- Я отцу скажу, - прошипела Алла от бессилия.

Анна покачала головой, забрала ключи и ушла.

Но через три месяца, почти после дня рождения, Аленка нашла в ванной на полочке тест с двумя полосочками. Зажала его в руку, а потом сунула под нос сестре, когда та пришла с очередной прогулки.

- Это что?

- Блин, - ругнулась Аня. – Забыла убрать… Не заморачивайся, детка! Чик-чик ножичком, и нету бебика.

- Так просто все у тебя!

Анька пожала плечами. Она, если честно, и не знала, от кого этот ребенок. Так бы можно было предъявить права. Но скажешь одному, а родится похожим на другого. Потом будешь всю жизнь расхлебывать…

Девушка пошла в платную консультацию. В регистратуре посоветовали Климову Веру Андреевну. К ней уже была очередь, но не очень большая. Анька достала из сумки припасенный журнал. Даже дочитать не успела, как пришлось вставать. Вышедшая медсестра назвала ее фамилию.

Климова оказалась довольно интересной внешне женщиной лет тридцати пяти. На ее столе стояла фотография в рамке. Анна разглядела лицо мальчика лет четырнадцати-пятнадцати.

- Журавлева Анна Васильевна? – посмотрела на вошедшую врач.

- Ага, - девушка старалась казаться как можно более раскрепощенной, села на стул нога на ногу, достала мятную резинку (специально разорилась).

- Сейчас заполним форму, и я вас осмотрю.

Вера Андреевна задавала обычные в этих случаях вопросы, когда выяснила, что девушка не замужем, не собирается, и что ребенок ей совершенно не нужен, отложила ручку в сторону и сняла очки.

- А вы знаете, что могут быть осложнения, которые впоследствии приведут к бесплодию.

Анка окрысилась:

- А нищету плодить, значит, лучше? Если я даже не знаю, кто папочка, чтоб бабло срубить.

Врач усмехнулась на откровенно-вызывающее поведение девушки.

- Хочешь, расскажу одну историю?

- Валяйте.

- Жила-была девушка. Примерно такая же возрастом, как ты. Влюбилась по уши в одного мальчика. Семья мальчика была не чета девочкиной, папа и машину ему подарил на совершеннолетие, и квартиру. А девочка приехала учиться из провинции, жила в общежитии почти на одну стипендию.

- Жуть, - ухмыльнулась во весь рот Анна. – И училась она в меде, да?

- Умная Анечка, вы, - с нежностью взглянув на фото, ответила Вера Андреевна. – Но не совсем… Да, я не рискнула делать аборт, потому что у меня отрицательный резус крови. Родила. От мальчика помощи ждать не приходилось, он и думать обо мне забыл, когда я забеременела. Вот лежу я в роддоме. Ни с кем общаться не хочется, ребенка брать на руки не хочется… Была уверена, что он – обуза, свяжет меня по рукам и ногам. Куда мне с ним? Дальше учиться, как? Или к матери возвращаться, которая одна меня поднимала, и еще братишку младшего. Думаю, оставлю сына… Откажусь… Кормить отказалась. А тут женщина. Простая. Ирина. Она потеряла ребенка, кажется, тоже мальчика. Давайте, говорит, я буду кормить… И стали ей моего сынишку приносить. Ирина даже Ильей его называть начала… И так мне плохо стало. Вот оно, дитя мое, на руках у нее успокаивается, чужое молоко сосет. То ли ревность проснулась?... Но, верить хочется, что совесть. Не отказалась я от сына! Поехала к матери, повинилась. Взяла академ на год, потом доучилась. Трудно было! Но зато теперь легко! И Илья уже большой…

Анна побледнела страшно, обескровленными губами поинтересовалась, когда родился сын врачихи, не в этом ли городе. Потом вышла из кабинета на подгибающихся ногах, ничего не объясняя…

Звонила Алле из автомата, рыдая:

- Алька! Помнишь, Галя рассказывала, что мама мальчика хотела взять? Помнишь, да? А потом его родная мать сама забрала? Ее не Вера звали?... Не знаешь…Алька, дура я!... Я рожать буду, Алька!... Вот мама за ребенка жизнь положила, и бабка…

Через неделю встала на учет в свою поликлинику.

Глава 8. Кот учен, но как он нечуток!

Алла, окончив школу, не могла представить даже, что к мальчишкам можно относиться как-то романтично. Они были другие, неопознанные. Вот папа – тот понятен. Муж Галины – уже более загадочен. Посмотрит иной раз, губы подожмет, нахмурится, когда к сестре старшей за советом приходишь. А вот Аньку норовит по попке потрепать, особенно, когда не видит никто, по его мнению. Сестричка хихикнет, по руке стукнет, дело дальше и не идет.

Аленка же сплетницей никогда не будет. И Нютку учить – труд мартышкин: времени много потратишь, а толку – на грош. Такая вот она, какая есть, видимо. Всегда вокруг нее мальчишки вились. Самые разные. И ни один на ее сестрицу - близняшку не заглядывался. Но Алле этого и не хотелось.

Девушка легко училась. Получала «отлично», не останавливалась на прочтении лекций, читала и много другой литературы. Увлекалась языками. Могла даже читать в оригинале некоторых авторов. Другой страстью Аллы была психология общения. Но это уже, наверное, из разряда хобби. Иной раз подумывалось: почитать нужную книжку, загипнотизировать Аньку, чтоб училась и на мальчиков не смотрела! Но это все явно только из разряда фантастики.

Беременность сестры не столько шокировала Алену, сколько расстраивала необходимость признаться отцу, что недоглядела за беспутной! Ребенок ведь не синяк, не засос, его не скроешь. А Василий как-то негласно переложил легкомысленную Аньку на серьезную Аллку. Девушка ходила сама не своя несколько дней. Отец приходил с работы поздно, очень уставший: наконец, стали немножко платить, появились какие-то «фендибоберные» заказы из Индии. Василий оставался сверхурочно, чтобы и накормить и приодеть двух своих студенток.

В итоге, Аленка дотянула до звонка сестры из консультации.

- Алька! Помнишь, Галя рассказывала, что мама мальчика хотела взять? Помнишь, да? А потом его родная мать сама забрала? Ее не Вера звали?... Не знаешь…Алька, дура я!... Я рожать буду, Алька!... Вот мама за ребенка жизнь положила, и бабка…

Девушка не знала, что и думать. Растерялась совершенно. Анька меняла решение по какой-то не своей воле. По воле случая, провидения, чего-то еще. И к чему это могло привести: пока было не ясно. Оставить ребенка, не потому, что осознала материнство, принадлежность своего пола к праву появления на свет новой личности, а потому, что встретила полумифический персонаж из семейной истории.

Да, Алле была с детства знакома история, что мама, когда родила мертворожденного братца Илюшеньку, хотела взять мальчишечку, от которого чуть было, не отказалась его мамочка. Ирина и кормила младенца своим молоком, и имя дала, и рассказывала о нем Василию. А потом вдруг Илюшу забрали. Его родная мать… Что Ирина умерла от расстройства, девушке мало верилось. Просто непростые роды, слабость организма, не слишком крепкое здоровье, стресс – сказались сразу все факторы. Элементарная сердечная недостаточность, и открывшееся кровотечение. Будь на месте дежурная медсестра, маме бы вовремя оказали помощь, наверное…

А сопоставление с бабой Аллой – вообще было не понятно. Ну, умерла когда-то при родах. Причем здесь влияние на решение Аньки?

Не убедительно было решение сестрино. Аленке хотелось надавать Нютке пощечин, но на беременную – руку поднимать! Говорят, что у них – особое мышление какое-то. Вроде бы у них подсознание главенствует над сознанием, может в этом дело?

Вечером Алла не ложилась спать до прихода отца. Накрыла ужин, подала чистое полотенце. Отец с прищуром глядел на дочь. А она терпеливо ждала, пока утолит голод, пока довольно откинется на спинку стула.

- Ну, давай, выкладывай, - первым не выдержал испытание Василий.

- Пап, наша Анька беременна, - девушке было почему-то так стыдно, как – будто это ее саму застукали прилюдно за чем-то позорным. – Она хотела сначала на аборт пойти, а потом передумала.

Василий молчал, не смотрел на дочь больше, буравил взглядом потолок с привычными двумя трещинами, бумажные дешевенькие обои. Потом закурил. На душе была тоска. Будь рядом Иринка, может по женской мудрости чего-то бы подсказала. А может, и ситуации бы такой не было, если б мать дочерей растила. Тошно все! Постоянные капканы какие-то…

Мужика привели в себя судорожные тихие всхлипывания. Аллка ревела, наматывая сопли на кулак, беззвучно, как в детстве, но вздрагивая всем телом.

- Господи, стыдно-то как! – как-то по-старушечьи причитала дочка.

- Да, ты что, человечка моя! – гладил Василий ее по голове. – Разве может ребенок быть стыдным? Конечно, молодая Анька, глупая, учиться ей нужно, а не детей рожать… Но раз уж случилось такое… Пусть живет, рассветы и закаты встречает.

Отцовы слова немного успокоили девушку. Теперь уже было не так черно на душе. Если он принял поступок Аньки, значит, не будет винить и Аллу…

- А отец-то кто? Может, на свадьбу собирать надо? – интересовался Василий, или даже, скорее, советовался.

- Я не знаю, пап, даже Нютка сама не знает. Может, разбудить ее?

- Да пусть, - махнул рукой отец. – Она теперь за двоих живет. Допрыгалась, стрекоза!

Глава 9. А лис, он умён — крыса сыр к нему носила. (И. Бабицкий)

Первый триместр беременности Анну мучил страшный токсикоз. Она проклинала всех и все. Напрочь забросила учебу, подружек, друзей. Если ей звонили, вяло отбрехивалась, что сильно простудилась и встретиться не может. Лежала на диване, читала дамские романы, которые брала у Гали.

На вопрос Аллы, хочется ли ей что-то из еды, или недовольно морщилась, или бежала в туалет, где старалась произвести как можно больше шума, будто старалась укорить. Мало того, что совсем не набрала вес, так еще и скинула его. В консультации – ругались, что не проходит медкомиссию, что ведет не правильный режим, не соблюдает рекомендаций. Но Анька продолжала делать все так, как и делала.

Ни в ее поведении, ни в ее поступках, ни в ее речи больше не видно было желания иметь ребенка. Да, вынашиваю, раз приняла единожды такое решение… И все.

Алла недоверчиво смотрела на сестру. Ей казалось, что эту особу она не только не знает, но и узнать ее лучше нет никакой возможности. Аленка приносила Нютке книжки про развитие плода, про новорожденных. Нашла в «Союзпечати» какой-то глянцевый журнал про детей. Но вся литература лежала нетронутой на полке.

Галина собрала маленькие вещички, которые остались после сынишки, постирала и отгладила их. Но Анька даже не пошла, посмотреть, сказала, что рано еще, что «мало ли что»…

В последней фразе только Аллка заметила какую-то пугающую надежду. «Мало ли что»… Само рассосется. Минует как-то стадию развития, рождения. Сестрица и раньше не особо интересовалась детьми: племянниками, соседями – а теперь совсем делала вид, что взрослые сразу появляются на свет в готовом варианте… И этот человек собрался стать матерью!... Неужели Аньке все - равно?

Всеми правдами и неправдами, Алла выяснила, где и в какой больнице сестра нашла Климову Веру Андреевну. Записалась к ней на прием, отдала половину своей стипендии. Врач ей понравилась. Мягкая, обходительная, вежливая. Добросовестно провела осмотр. Убедившись, что никаких заболеваний и причин прийти не было, была очень удивлена. Девушка не стала мудрствовать с отговорками и выложила все, как есть.

- У вас недавно была моя сестра. Вы ей рассказали про то, как сами рожали без мужа, как одна женщина стала выкармливать вашего сына, когда вы это делать отказались. У нас с мамой был такой случай. Мама – Журавлева Ирина.

Климова побледнела. Нервно сняла очки, протерла их салфеткой. Поднесла руку к фотографии на столе, отдернула.

- И как мама теперь? – вопрос не был дежурным.

- Мама умерла. Через день после того, как вас с Ильей выписали. Не думайте, вы не виноваты, конечно. Просто стечение обстоятельств.

- Мне очень жаль, - Вера Андреевна печально смотрела на Аллу. – Хотелось бы ее отблагодарить за ее поступок. Но уже поздно. А ваша сестра?

- Анна? Она решила оставить ребенка!

Аленку будто прорвало. Она рассказывала о странном поведении сестры, о ее оговорках. Врач слушала, не перебивая, только кивала. Потом сказала, что такое поведение возможно у некоторых женщин, оно говорит о психологической неготовности к роли матери, своеобразной защите организма на нежеланное материнство. В конце концов, Климова назначила Анке еще один прием.

- Оплата пусть вас не волнует. Главное, уговорите сестру прийти.

Не сказать, чтоб сразу после разговора с Верой Андреевной, куда Нютка без особого желания пошла, но поведение будущей мамы несколько изменилось. Закончилась апатия. Аня стала выходить гулять, перезванивалась по телефону со знакомыми. Книги и журналы про детей перекочевали на ее тумбочку у кровати, а дамские романы исчезли. Постепенно сошел на нет токсикоз, Анька стала поглощать фрукты и пить соки. Алла подрядилась ходить по утрам до частного сектора и покупать для сестры творог, сметану и козье молоко. Это здорово давало по карману, но отец сказал не скупиться, ребенку нужно развиваться полноценно.

Несмотря на четыре месяца беременности, Нюткина талия почти не изменилась. Девушка влезала во все свои шмотки. Когда она, повертевшись перед зеркалом полчаса, исчезла на весь вечер, Алла поняла, что перелом совершен.

А в тот вечер Анька пошла на день рождения к Кате Симоновой – одногруппнице. С этой девицей дружить было модно в их круге (и сама красавица, и папа-мама на достойных должностях), поэтому гостей было порядком. Все хорошо одетые, с большими подарками, которые именинница складывала в небрежную кучу на диван в дальней спальне. Нютка купила в подарок дорогущие ажурные колготки и не менее замечательное нижнее белье. Катя оглядела оценивающе принесенное, потом саму гостью, лишь после этого схватила ее за руку и уволокла с собой в ванную комнату.

- Раздевайся, Журавлева!

- Ты чего, с дуба упала? – весьма удивилась Анька.

- Ничего я не упала, - принялась объяснять и параллельно стаскивать с подруги вещи Симонова. – У меня в гостях – Герман Штульц, сын папиных знакомых. Они скоро уезжают в Германию, насовсем! Прикинь, как подфартит тебе, если парень на тебя клюнет!

- Ага, подфартит, - криво усмехнулась девушка, - выхожу я к нему голая, да еще и на пятом месяце…

- Блин! – Катя придирчиво оглядела оголившийся живот подруги. – А мы-то думали, куда ты пропала? А вроде не видно ничего…

- Не рассосется, это точно, - съязвила Анька и принялась приводить себя в порядок.

Но именинница не сдавалась. Она забрала у девушки одежду и закинула в ящик для грязного белья.

- Не дрейфь, подруга, прорвемся! Быстро одевай, что мне принесла. Я сейчас подберу платьице поэффектнее. К концу вечеринки, Герман будет твой. И плевать ему будет на пятый месяц беременности. Он уезжает через три недели. Общаться письменно придется. По письму же не определишь, что пузо выросло!... Сейчас, жди…

Катька умчалась за обещанным платьем, оставив Нютку в шикарном бюстгальтере, плавочках и колготках. Девушка присела на край ванны. Такая неслыханная щедрость одногруппницы ее весьма удивила. Что-то еще стояло за предложением выгодного знакомства, кроме желания найти выгодного кавалера для гостьи. Это Анька и не преминула спросить, по возвращению именинницы.

- Ну, мы с Борюсиком поспорили, что Герман на тебя клюнет. Борюсик мне обещал колечко…

- Кать, я знаю, что ты обычно говоришь правду с третьего раза, - демонстративно загибая пальчик, резюмировала Анюта.

- А-а, - девушка хихикнула, - а я думала, похоже на правду?... Понимаешь, он же знакомый моего папы. И папашка пророчит меня в жены Штульцу, а я не хочу, мне Борюсика хватает, - завела новую пластинку Катя, но увидела второй загибаемый палец, и опять прыснула от смеха. – Ладно. Буду, как на духу!... У меня был роман со Штульцем – старшим. Год назад. Папашка мой узнал про это. Пригрозил Виктору увольнением. Тот перестал со мной встречаться. Потом я познакомилась поближе с Германом. И, прикинь, скотина такой, он мне сразу, так и так, ты отцу жизнь испортила, а мне, мол, даже не надейся, ты меня интересуешь только в постели!

- Вот гад! – посочувствовала Анька для видимости, надевая принесенное Катериной платье.

- Говорил, что ему нужна девочка невинная, а не такая траченная, как я. Вот я и подумала о тебе, - именинница почти невинно захлопала ресницами.

Тут уже девушки расхохотались обе. Катька помогла Анне накраситься и «вывела в свет».

Герман оказался привлекательным и хорошо одетым парнем. Высокий, элегантный, пахнущий дорогим парфюмом. Аньке нравились такие, хотя она не старалась к ним приблизиться, комплексовала, наверное. Но здесь, с благословению, так сказать Кати, она развернулась по полной. В итоге, Штульц не на шутку заинтересовался красивой подружкой именинницы. Весь вечер ухаживал, а потом даже проводил домой. Анька старалась казаться невинной и неиспорченной, не давала себя лапать, говорила на заумные темы (вспомнить Аллку – и нет проблем).

Итогом трехнедельного романа стал затяжной поцелуй в машине Германа и сотовый телефон, дорогая вещь, которая была мало у кого в городе.

- Я ведь уезжаю, - признался молодой человек. – В Германию. С родителями. Там перспектив больше, жизнь лучше.

- Да? – сделала большие глаза Анька, сердце ее бешено билось. – А я?

- Не сейчас, - Герман отвернулся с виноватым видом.

- Конечно, - усмехнулась девушка, - понимаю. Кто я? Так, случайная знакомая…

- Нет, Анечка, ты не поняла! – парень был пылок и убедителен. – Ты – самый дорогой мне человек! Такая искренняя, нежная, добрая! Таких мало сейчас!... Просто, для моих родителей будет шок, если я вдруг не поеду с ними, или приведу тебя. Давай пока перезваниваться. Вот телефон. Мой номер забит первым. Я буду сам класть деньги на счет, не беспокойся! А потом – посмотрим!

Они провели потрясающий вечер. Штульц покатал Анну по городу на машине, сводил в ресторан, говорил красивые одухотворенные слова. Девушка чувствовала себя нужной, любимой, и была на седьмом небе. Ее нисколько не волновало чувство вины за свой обман. Катька была права: Герман укатит за границу, а по телефону пуза не видно. А что будет потом, когда ребенок родится, Нютка не загадывала.

Глава 10. Мала тропка, но она к порталам.

Алла поначалу радовалась переменам в Анне, сестра все-таки. Будто солнышко в окошке сияли глаза будущей матери. Она словно заново проснулась для жизни, начала уходить гулять, возвращалась, конечно, затемно, но зато потом долго спала.

Алена рассудила, что это даже не плохо, что Анька забросила сейчас учебу. Ведь потом, когда родится маленький, вполне возможно в его матери проснется желание сделать жизнь лучше, пойдет она не в какое-то училище, а в институт, получит нормальную профессию. И все у нее будет, как у людей. Разве не находят потом хороших мужей те, которые по молодости – глупости родили малыша? Вот взять соседку Марину из соседнего подъезда, она тоже родила сразу после школы. А теперь – вышла замуж за солидного дядечку, и она, и ее дочка, и ее родители очень довольны, насколько Алла могла судить…

Радужное настроение девушки начало немного меркнуть в тот день, когда Анька пришла домой только под утро, пьяная, кинула на свою тумбочку мобильный телефон, какой Аленка только в рекламе видела, и нырнула под одеяло.

- Нют, ты где была? – шепнула сестре.

- Ой, отстань, - отмахнулась та, - спать хочу! Все утром!

- Так уже утро. А тебе надо о маленьком думать, - настаивала Алла.

- Я вот что тебе скажу, - пьяно отозвалась Анька, - дура ты! Я может, жить хочу! Я полет чувствую! Вот ты хоть раз ощущала ветер в теле, как будто летишь по воздуху? Сидишь, уткнешься в книжки… Ты ж не жила еще! А меня учишь.

И сестра заснула. Аленка даже не знала, обижаться ей на этот невразумительный бред, или подождать до утра, а там уж разобраться, что именно хотела ей сказать сестрица.

Девушка поднялась с постели, посмотрела телефон, нечаянно нажала на какую-то кнопку, пошел вызов. Алла сама не поняла, зачем поднесла сотовый к уху.

- Привет, любимая! – отозвалась трубка мужским голосом.

Фраза была приятной, но вот то, как она произнеслась… Если бы ее произнесли так, как в представлении Алены говорил влюбленный, нежно, ласково, она бы немедленно выключила связь, потом бы разбудила сестру и извинилась; но слова говорились торопливым шепотом, как будто попутно, отговоркой.

- Я же просил тебя не звонить. Буду звонить я сам! Понимаешь, не хочу, чтобы родители знали о наших отношениях. Пока, конечно…

- Кто я для тебя? – неожиданно для себя спросила Алла.

- Боже! Ань, ты пьяна, ничего не помнишь! И вообще, вон, идут уже мать с отцом, нам пора на посадку. В самолете телефон не доступен, учти… Да, так, Павел звонил, - последняя фраза, видимо, относилась уже не к девушке, потом раздались звуки отбоя вызова.

Алена немного гадливо положила сотовый на тумбочку сестры. Итак, вот она – тайна сияющих глаз и долгих прогулок. Тайна с быстрым низким голосом, небрежностью и отлетом куда-то с родителями. Интересно, имеет незнакомец какое-то отношение к ребенку сестры? Знает ли вообще о нем?...

Алла так и не смогла больше сомкнуть глаза. Сон не шел. Она приготовила завтрак для отца, проводила его на работу, сама собралась на лекции. Анька все спала. Как маленькая, свернувшись поверх смятого одеяла, подложив руку под щеку. Такая трогательная и невинная, так хотелось ее уберечь, позаботиться. Последнее желание трансформировалось в бутылку минералки, которую Алена поставила на тумбочку, и стакане.

Ничего не изменилось и в четвертом часу, когда девушка вернулась домой после лекций в институте. Сестра все спала, и, похоже, что даже поесть не вставала. Хотя воду пила. В бутылке осталось едва на донышке.

- Аня! – потрясла сестру Алка. – Вставай, счастье проспишь.

- Ага, - Анька потянулась и снова зарылась головой в подушку.

- Надо поговорить, пока отец не пришел, - настаивала на пробуждении Алена. – Вчера я взяла твой телефон посмотреть, какую-то кнопку нажала.

- И? – глаза сестры сияли смешливым интересом. – Хорошая игрушка, да? Сегодня разбираться буду, что там есть. Дорогущая…

- Там был мужчина! Он сказал, чтобы ты, вернее, на тот момент я, больше не звонила, потому что ему не хочется что-то объяснять родителям, и вообще они все вместе улетают.

- Да? – Анька будто решила поиздеваться. – Красивый голос? Это его обладатель мне подарил эту игрушку.

Алла присела на кровать, потерла виски.

- А ребенка, тоже хозяин голоса? Резкого, циничного…

Сестра мгновенно взлетела и схватила девушку за руки, намеренно больно, крепко.

- Ты сказала ему про ребенка, говори! – всю сонливость, как ветром сдуло. – Хоть что-нибудь?

- Отпусти! – Алла еле разжала хватку. – Ничего я ему не сказала. Не успела бы, да, и желания не было! Говорю же, случайно получилось! Я растерялась жутко!

Анька тяжело дыша опустилась на кровать. Ее грудь вздымалась под мятой блузкой, в которой она так и улеглась спать по приходу домой. Рука невольно тянулась к разгоряченному лбу.

- Испугалась? – в мыслях Алки вертелось неуловимое понимание. – Он ничего не знает? А тебе дорог?

Она обняла сестру. Опять появилось ощущение сопричастности, душевного тепла. Но Анька грубовато отпихнула ее, начала переодеваться.

- Ты, извини, Ань, я же не хотела. Только тебе надо было ему признаться. Вот он приедет, ты расскажешь ему про ребеночка. Я уверена, если он любит тебя, то простит, примет…

Сестра с раздражением глянула на Аленку. Вернее, не только с раздражением, а это была смесь чувств во взгляде: и усмешка, и брезгливость, и нахальство, и собственное превосходство. Этот взгляд поразил Аллу, раздавил на корню поток ее сочувствия.

- С дуба упала, Аленушка? – приторно ласково спросила Анна. – О какой любви ты говоришь мне? Она только в книжках твоих есть! В жизни – ее нет… Это Герман звонил. Мы с ним у Катьки на днюхе познакомились. Прикольный прикинутый парень. Сейчас уехал на пмж с родителями в Германию. Прикинь, какая у них там житуха будет!

Вроде, сестра говорила по-русски. Но Алла не понимала и половины, только догадывалась; от какого-то сленга, от нарочитого тона, от шока, вызванного неожиданными признаниями – кружилась голова. А Нютка не останавливалась, продолжала:

- Мне совсем не нужно, чтобы Герман про мою беременность знал. Общаться мы с ним по телефону будем. Я вытяну с него все, что могу! Грех такую возможность упустить!

- Аня, но ребенок-то не рассосется, - девушка и не подозревала, что говорила практически сестриными словами, которые та бросила Катьке в ванной.

- Причем здесь ребенок! – отмахнулась Анна. – Я тебе о Фоме, ты мне об Ереме! Короче, не мешай мне жить, если сама не умеешь!

Она резко встала, достала из шкафа полотенце, халат и пошла в ванную. Аленка поняла, что «аудиенция» закончена, решение принято, и сатисфакции не будет.

Девушка зло оглянулась на мобильный телефон, как будто именно он был причиной ссоры с сестрой. Хотя, скорее, он был символом той жизни, к которой Нютка всегда стремилась. А что было у них? Добрая серединка на половинку. Это нельзя, то – не доступно. Вместе со всей страной питались по талонам, получали ваучеры, теряли положенные на книжку тысячи, за сутки ставшие копейками… Все, как у всех. Не хуже и не лучше. А у Аньки – стремления – ого-го! Только не ценой головы…

Алла и то не знала – правильно это или нет? Кто она такая, чтобы судить сестру? Кто?...

Глава 11. Мир удобен (Сергей Федин)

Анна лежала в палате на четверых. Одна кровать пустовала. Мало детишек сейчас рожали. Можно было вообще попроситься, туда, где никого не было, только с точки же спятишь. Чем в роддоме заниматься? Ну, конечно, через два часа приносят лялек кормить. Потютюшкаешь их немножко, а потом что? В потолок смотреть? Так хоть языком почесать можно.

Молодая мамочка оглядела соседок: одна почти такая же молоденькая, как она, Люба; другая, Зоя – из поселка приехала к сестре, думала климакс, а климакс не только зашевелился, но еще и на свет Божий попросился. Обе родили девочек, только у Аньки – мальчик. Вон, воркуют над своими младенцами, аки горлицы. Почему-то это вызывало раздражение у Нютки. Она повернулась к своему сынишке, который уже наелся и заснул. Молодая мама почувствовала, что пеленки сырые, но менять не хотелось. Решила, пусть будет, как будет. За что медсестры зарплату получают?

Анна внимательно посмотрела в лицо мальчику. Заурядный такой. Нос приплюснут, глазки припухшие, щеки как у хомяка висят, глаза с золотистыми ресницами. И волосики – тоже рыжеватые. На кого похож – не понятно? Все-таки, наверное, папашка – Сергей. Он один был светловолосым.

Понюхала маковку. Почему говорят, что она ароматная и пахнет вкусно? Анну этот запах даже немного раздражал. Хотелось отодвинуть от себя ребенка подальше. Ведь он, такой вот маленький, еще совсем несмышленый – а уже отнял у нее счастье! Почти пять месяцев переписывались с Германом. Болтали по телефону. Последнее время вообще могли говорить по полчаса несколько раз за день. А самое главное – лежало сейчас в сумочке – вызов в Германию для Анны, и номер телефона какого-то знакомого Штульцев, который может ускоренно и без проблем устроить загранпаспорт и визу. Но разве теперь поездка возможна?

Сыыыыынннн. Молодая мать, будто на вкус, попробовала это слово. Оно горчило, и казалось совершенно неприменимым к этому комочку плоти. Так, выкормыш, ребенок, мальчик. И все. Хваленая материнская любовь сходила с Анны, как луковая шелуха. В умных книжках пишется, что стоит покормить ребенка молоком, тут же возникнет святое чувство единения и сопричастности жизней. Интересно, так было у самих авторов? Или писали от противного? Накатило раздражение. Хотелось закричать на воркующих Любу и Зою. Указать им, что их «красавицы» - пока еще ни рожей, ни кожей не выдаются. Они на людей-то еще приблизительно похожи. Разворачивают, как кукол, осматривают, обцеловывают каждый пальчик молодые мамы. Показушно все!

Анна едва сдержалась от грубости, когда медсестра пришла забирать детей.

- Опять Журавлев сырой! Мамочка, учитесь здесь пеленать, дома некогда учиться будет, - пришептывала женщина.

- Будить не хотелось, - прошипела Нютка в ответ.

Злость будто вытекала прямо из ее пальцев. Когда они соприкоснулись с руками медсестры, раздался щелчок.

- Ой, стреляетесь, - удивленно, а потом ласково маленькому. – Сейчас, переоденем тебя. А проснешься, так опять заснешь. Сухим-то лучше спиться.

Когда малышей забирали, становилось немного легче. Появлялось ощущение обратимости, возможности все изменить. Анна расслаблялась, веселела. Перебрасывалась шуточками с соседками по палате, подсмеивалась над их лазаниями по подоконникам, когда приходили их мужья: у Любы – молодой студентик, а у Зои – почти уже старик, с седыми волосами и пузом, висевшим над ремнем. Самой Анну навещали Алка и отец. Они не удостаивались долгих разговоров в форточку. Так, мимикой, через стекло. Будет с них. Один раз пожаловала Галина. К ней новоиспеченная мама даже не выглянула.

Аньке было плевать, какое мнение о ней и ребенке сложилось у Любы и Зои. Подумаешь, встретились на недельку, потом разойдутся, потеряются в городе – и все дела. Пусть перешептываются между собой, додумывают что-то, ерунда!

На третий день после родов Анна познакомилась в комнате гигиены с Анжелой. Та курила в форточку, и была не в застиранном больничном прикиде, а модном домашнем халатике и красивых расшитых тапочках на босу ножку, при чем один тапок был снят, и Нютка заметила педикюр на пальчиках.

- Хочешь? – заметив жадный взгляд, предложила дамскую сигаретку на тот момент еще незнакомка.

- Не откажусь! – Анька с наслаждением затянулась, вкус был не привычный, мягкий ванильный. – Я – Анна!

- Анжела, - отозвалась барышня и спрыгнула с подоконника, как-то сразу ловко угодив в снятый тапок ступней. – Рожала?

- А что, можно оказаться здесь по другому поводу? – не удержалась от ехидства молодая мамочка.

- Можно, - в голосе девушки было что-то такое, и облегчение, и оправдывание, и бахвальство. – У меня были искусственные роды.

- Не проще ли аборт?

- Не проще, - тон в тон отозвалась Анжела. – После аборта бывают осложнения, гормональные сбои. А я еще и замуж когда-нибудь выйду.

- Что же за этого своего не вышла? – Анна невольно почувствовала превосходство новой знакомой над собой и старалась самоутвердиться.

- Он – женатый человек. Большая должность. У меня не было цели разрушать его семью, - серьезно ответила барышня. – Достаточно того, что он вытащил меня из того дерьма, где я плавала до встречи с ним! Ребенок – это моя ошибка. Теперь – она устранена, - голос немного дрогнул, показав, что ничто человеческое Анжеле было не чуждо.

И Анька, сама от себя не ожидая того, вдруг выложила свою историю, начиная с того момента, как познакомилась с Сергеем. Рассказала об отношении к новорожденному ребенку, про Германа, и вызов в Германию. Все то, что зрело, жгло изнутри своей нечаянной спелостью: вдруг забудешь снять – и все, сгниешь на корню! Анжела слушала очень внимательно. А потом предложила именно тот выход, который и не чаяла разглядеть ее собеседница.

- Встретимся сегодня после вечернего кормления. Здесь. Конечно, если не передумаешь.

- Я тебе буду должна что-то?

- Ни-че-го, - нараспев пропела барышня и выпорхнула в коридор, будто фея-крестная из Золушки.

Глава 12. Небо дурим.

Алла, как и многие, не любила ночных телефонных звонков. Они могли нести только плохие вести. И даже если все-таки все оказывалось не так ужасно, как рисовало воображение, оставался кислый привкус на душе: почему новость прилетела не дневной или утренней птахой, почему разбередила самое дно, подняло мутные осадки. Это, конечно, не относилось к чему-то ожидаемому, запланированному.

Но этот звонок оставил не просто кислое ощущение. Коктейль из крови и слез, наверное, был бы приятнее! Незнакомый мужской голос довольно холодно произнес, что Журавлевых Аллу и Василия ожидают в роддоме, по поводу ЧП. При этом, что же именно произошло, и с кем, не говорилось, да и девушка так растерялась, что не догадалась спросить. Ладно, папина машина всегда теперь дневала и ночевала под окнами, все - равно «копейка» никому не нужна.

Приехали в роддом. Алла быстрым шагом, стараясь поменьше цокать каблучками – раннее ведь утро – прошла в кабинет врача, вызвавшего ее. Тот сидел за столом, низко опустив голову, сутулясь, и что-то писал. Молодой еще, в сущности, мужчина, но что-то в его позе говорило о навалившейся уже усталости старости. Может, конечно, дело в ночном дежурстве. Он ведь даже не заметил, как вошла Алла и встала на пороге. Пришлось еще раз постучать, теперь уже с этой стороны.

Тот час в девушку впились тяжелые серые глаза с красными веками, вонзились, как два ножа, даже дыхание сперло от смутной вины.

- Вот так, так, - протянул врач. – Играться, значит, будем. Пришли, ушли. Здесь, моя хорошая, не дискотека! Вы уж определитесь.

- С чем, - немного запинаясь, прошептала Алла.

- Вот я подготовил бланк отказа. Даю пять минут. Думайте, - он подтолкнул к девушке бумажку. – Пока вы прогуливались, у вашего сына поднялась температура, начал кричать, не могли успокоить…

- Что с ним? – встрепенулась Аленка, она, наконец, начала понимать, что мужчина просто спутал ее с сестрой, только, где же тогда Анна, уж не эта тайна ли спровоцировала ночной звонок.

- С мальчиком все в порядке, у детей бывает, когда вдруг поднимается температура.

- Слава Богу! – выдохнула девушка.

- Итак? – взглядом указал на бумажку на столе врач.

- Вы не поняли… Я приехала по вашему звонку. Я не Анна, я – Алла Журавлева. Мы – близнецы, - объяснила Аленка.

Мужчина очень внимательно посмотрел на нее, потом вздохнул и убрал бланк отказа обратно в папку, развел руками и виновато улыбнулся.

- Значит, зря набросился. Извините. Если приглядеться, вы отличаетесь, конечно. Но у меня уже третье дежурство подряд, мало персонала.

- Я понимаю, - кивнула девушка, поэтому и серый вид, воспаленные глаза. – А где Аня?

- Не знаем. Она ушла каким-то образом. И обнаружили, только когда мальчик стал кричать, - покачал головой врач. – Вы, надеюсь, понимаете, к чему это ведет?

Он принялся объяснять, что должен будет вызвать милицию, они запротоколируют, что мать бросила ребенка. И даже если Анна вернется, малыш все - равно останется у них, пока не вынесется решение, что его могут забрать близкие родственники: отец и, получается, тетя.

- Это дело не быстрое, пройдет не один месяц. Придет комиссия, будет смотреть условия проживания…

Мужчина (девушка мельком глянула на табличку – Прытков Николай Валентинович) продолжал говорить, не замечая, что Алла внутри себя принимает очень важное решение, пытается перевернуть ситуацию так, чтобы преломить проблему. Или хотя бы сделать ее менее острой, хотя бы для маленького человечка.

- Простите, - перебила новоиспеченная тетя, - можно и по-другому. Без милиции, без комиссий.

Николай Валентинович удивленно приподнял бровь.

- Вы исправляете сейчас в документах «Анна» на «Алла». Я иду в палату. И, - девушка сглотнула, необходимо было сделать кодовую точку, - Кирилка, - все, пути назад быть не может, она уже дала имя! – становится моим сыном. Анне он был не нужен, у нее другая дорога! А малыш не должен страдать!

- Это не по закону, - прошептал мужчина, но рука его уже тянулась за ручкой.

- Зато по-человечески, - так же тихо ответила Аленка.

Еще до утреннего кормления она была в палате. В больничном халате, с беленьким платочком на голове. Только плоский абсолютно животик отличал ее от всех других мамочек. Зоя и Люба косились в сторону девушки, но вопросов не задавали.

Когда принесли малышей, Алла взяла Кирилла очень осторожно, невольно прильнула щекой к его головенке. Маковка пахла так вкусно, что невольные слезы защекотали горло.

- Родной мой, - приговаривала, кормя из бутылочки, - маленький, Кирилка. Мы все выдержим! Мы с тобой и дедушкой знаешь, как будем жить! Лучше всех! Только ты не болей…

Малыш косился на новую маму из-под золотистых ресниц, и будто недоумевал, а где же его титя со сладким молочком, почему это его кормят по-другому. Быстро высосав бутылочку, он и не подумал заснуть. Алла умилялась над его деловым видом, над тем, как он изучает ее лицо. И понимала, что всю ее душу насквозь пронизала любовь. От Кирилла сладко пахло молоком, детством, чем-то страшно близким. Когда пришло время расставаться, девушка даже расстроилась.

- Ну, давай, Журавлева, давай, - ворчливо говорила медсестра. – Тебя, как подменили сегодня. И гляди-ка, пеленки поменяла. Я ж показывала, как пеленать надо. Что так слабо завернула?

- Ему же не удобно, - попробовала защититься Алла.

- Надо, так, как надо, - женщина забрала мальчика, положила его на каталку к соседкам и увезла.

Аленка вышла в комнату гигиены. Ополоснула холодной водой горящие щеки, потом увидела пристальный взгляд через зеркало, и оглянулась. На нее смотрела белокурая худощавая незнакомка. Она, как обратила внимание девушка, чем-то походила на нее и сестру, только была постарше, и как-то хищнее что ли, даже не опытнее, а матерее.

- Передумала все-таки? – молвила, растягивая слова, хищница. – Или не решилась? Кишка тонка. Могла бы и предупредить.

- Вы решили, что я – Анна? – грудную клетку разбивал молот сердца; это был единственный шанс, узнать, где сестра, и Алла не собиралась его упускать.

- А то – нет? – хмыкнула незнакомка. – Склерозом мне пока рано страдать. Где вещи-то мои?

- Я не Анна. Я ее сестра. И мне бы очень хотелось узнать, куда она делась?

Анжела метнулась к выходу. Но Аленка была ловчее, и крепко схватила ее за запястье. Обе девушки тяжело сверлили друг друга взглядами, как бойцы на ринге. В молчании прошло минуты две, хорошо, что никто не зашел в это время. Не выдержав морального прессинга, первой сдалась, как ни странно, старшая.

- Отпусти руку, больно! – она потерла покрасневшую кожу. – Я вечером дала Аньке свою одежду и ключи. Сказала адрес. Просила позвонить мне, когда придет. А она – молчит! Тут захожу, вижу знакомую рожу, что я должна была подумать?

- Идем к Николаю Валентиновичу, или кто там будет! Расскажешь все!

- Нет, уж! – Анжела опустила голову. – Я адрес тебе скажу. Меня в это дело не впутывай. Это у вас свое, семейное, я человек – крайний.

Через полчаса адрес, по которому ушла Анна был известен и врачу, и отцу. Алла терпеливо ждала известий. Ожидание скрашивал Кирюша. Молотил по воздуху своими кулачками, метился пальчиком в рот, скашивал глазенки к носу. Тетя-мама наблюдала за этими нехитрыми играми. Кормить, естественно, пришлось опять из бутылочки. Зоя с Любой вопросов так и не задавали. Видимо, решили, что просто молоко пропало. Сама Аленка с ними общаться не рвалась, чтобы не возникли ненужные подозрения.

Сведения об Анне поступили только в пять вечера. Прытков Николай Валентинович вызвал девушку к себе в кабинет. Когда она вошла и села на предложенный стул, долго молчал, прятал взгляд.

- У меня плохие новости, - решился, наконец.

- Я не буду вас казнить, - посеревшими губами произнесла Алена.

- Понимаю, - очень серьезно покачал головой врач. – Хотя так было бы, наверное, легче. Анна в очень тяжелом состоянии в реанимации. Ваш отец с ней.

- Осложнения после родов?

- Нет. Ножевые ранения.

Отец нашел дочь по названному адресу. В квартире Анжелы было все перевернуто, Анна лежала на полу без сознания в луже своей крови. Еще бы час – и ее бы просто не спасли. Алла тяжело переваривала эти новости. Встала со стула, подошла к окну.

- Мне нужно знать, кто дал вам адрес?

Именно в этот момент из дверей роддома вышла разодетая Анжела в сопровождении элегантного мужчины. Было видно, что он уже не молод. Они подошли к машине. Им навстречу вышел водитель и распахнул двери. Нечаянная знакомая вдруг оглянулась на окна, будто почувствовала, что за ней наблюдают. Но ее спутник коротко подтолкнул ее. Машина тронулась и уехала. Алла заметила госномера.

- Боюсь, что это уже не возможно, - ежась от внезапного холодка по коже, ответила девушка. – Оставим все без изменений, если можно. Я – мать Кирилла, рожала его без мужа. А Анна…

Она заплакала беззвучно. Почему-то появилась чудовищная уверенность, что сестру спасти не получится, что все уже бесповоротно. Что где-то там, на небесах уже подписали приговор, и даже привели его к исполнению. Алла почувствовала, что Николай Валентинович по-дружески обнял ее за вздрагивающие плечи.

- Так Кирилку жалко. Все грудное молоко сосут, а он из бутылочки, - в голову лезли совсем посторонние мысли, мозг отказывался принимать случившееся, хотелось чего-то другого.

- Знаете, бытует мнение, что молоко может появиться даже у нерожавшей женщины, если она некоторое время будет давать малышу грудь, - поддержал разговор врач. – Сам с этим не сталкивался. Но все возможно.

- Знаете, в нашей семье – палиндром.

- Это как? А роза упала на лапу Азора?

- Мы все постоянно возвращаемся в точку, с которой история повторяется, - Алла начала рассказывать, все что знала про историю своей семьи, про трагические смерти бабушки, мамы после рождения мальчиков; поведала все, не заметив, как бежит время, потом вдруг очнулась, взглянула на висевшие часы. – Ой, вам, наверное, надо идти домой?

- Надо, - кивнул врач. – Знаете, а ведь есть еще перепалиндромы, когда в одну сторону одно, в другую – противоположное. Только, чтобы его составить надо очень постараться и захотеть сойти с накатанной колеи.

Эпилог. Я иду с мечем судия.

2010 год.

Анна. Живет в Германии. Носит вожделенную фамилию Штульц. Уже пять лет безуспешно проходит лечение в дорогих клиниках. После ранения в квартире Анжелы возникли осложнения и у нее никак не получается забеременеть. Герман требует наследника. Анна в курсе, что у него две дочери на стороне, и единственная возможность остаться богатой женой – родить мужу сына.

Алла. Работает переводчиком в зарубежной фирме. Ее муж – Прытков Николай Валентинович – открыл свою частную консультацию. У них еще двое детей – дочь Елена и сын Женя, кроме Кирилла.

Василий. На пенсии. Наслаждается рыбалкой в компании внуков.

Анжела. Вышла замуж за «элегантного». Тот, наконец-то, решился развестись. Ключевым фактором этого решения стало дело по нападению на Журавлеву Анну Васильевну. Именно жена чиновника организовала нападение. Только она не была в курсе, что Анжела находится в роддоме на прерывании беременности. Нанятые люди обознались и чуть не убили другого человека.

Папочка под Новый год.

Он уже, который год, подрабатывал Дедом Морозом. Ударный труд в течение недели: перед отпрысками богатых папочек, выступления на утренниках и корпоративах, милое дело! – много пота, но и денег много. На такой халтурке легко можно было исполнить свою мечту – в тот год, например, поменял машину.

- Дедушка! Дедушка Мороз, постой! – Максим слышал прерывистое дыхание за спиной, легкий топот детских ножек – привяжется же – но упорно шел дальше. Сейчас зайдет в подъезд, там кодовый замок, прилипчивая мелюзга отстанет. Но надежде не суждено было сбыться. Маленькая девочка прошмыгнула в дверь вместе с мужчиной и вцепилась в полу его синей шубы с искусственным меховым подбоем худенькими пальчиками. Макс заметил, что они совсем замерзли без перчаток. Да, и сама девчонка выглядела не по погоде одетой: вязаная шапочка, тонкая курточка «на рыбьем меху», джинсы и осенние ботиночки. Большие глаза маленькой незнакомки светились загадочным блеском в свете подъездной лампы.

- Дедушка! Ты письмо мое получил? – слегка задыхаясь, спросила девочка.

«Влип! Родители – алкоголики не могут подарок ребенку купить» - подумал Максим, но ответил, степенно и важно, как и положено Деду Морозу:

-Получил, милая! Все ищи под елочкой, дома. Ты уж не обессудь, если что, кризис, у дедушки со средствами туго, что гномы настругали, то и положил. Иди-иди, - мужчина легко подтолкнул ребенка к выходу, а сам пошел к лифту, не заметив, как сразу погрустнели большие глаза.

Кабина лифта подъехала на первый этаж быстро. Максим начал морально настраиваться на предстоящую встречу с заказчиками, погружаться в образ, но перед самым закрытием дверей опять заскочила та же девочка. Она была настойчивой.

- Я уже сказал тебе: подарок под елкой, дома! – мужчина начал терять терпение, разрушать детскую сказку не хотелось, но и появляться перед клиентами с прилипалой – тоже. – Иди домой!

Девочка молча нажала на девятый. «Потерплю! Может она просто тут живет!» - подумал Макс и уставился в потолок.

На пятом кабина дернулась, заскрипела и замерла…

Мужчина лихорадочно пробежался пальцами по кнопкам. Бесполезно. Застряли. Минус пять тысяч! А то и больше. У Макса сегодня еще три клиента намечались…

А девочка, напротив, была довольна. Ее глаза опять засветились. Она едва не прыгала от возбуждения: в лифте с Дедом Морозом. Если вспомнить детство, ее даже можно было понять.

- Хоть песенку что ли спой, - уныло предложил мужчина, он порылся в карманах шубы и достал забытый чупс. – Вот и подарочек.

- Я Снежанна! – вдруг представилась девочка. – Вы забыли, наверное! Я посылала письмо, еще летом. – Она частила, почти не глядя на попутчика, будто боясь, что лифт тронется и придется расставаться, - Тогда мама уже болела. Я написала, что очень хочу найти папу. Мне мама рассказывала про него. Он хороший. Просто они были очень молодыми, папа хотел зарабатывать большие деньги и уехал. Он – артист! Мой папа не знает про меня ничего.

Сердце Максима сжалось, защемило. Сбитый рассказ напомнил, что он тоже менял девушек еще лет пять назад, как перчатки. Говорил, что артист, что уезжает на заработки, когда надоедала очередная…

Максим покачал головой:

- Я не смогу помочь…

Но девочка не слышала сбитого шепота:

- Мамы нет уже два месяца. Меня должны были взять тетя с дядей, но у них своя семья. Они люди хорошие, просто сейчас кризис. Я в детском доме, на Северной. Отпросилась в гости к тете Жене, и вдруг тебя встретила!

Ее прорвало:

- Моя мама – Сибирякова Елена Сергеевна. Вспомни, дедушка.

Теперь уже Снежанна не заметила изменившихся глаз. Они не просто округлились. В них появилось такое! Максима прошил пот. Ленка была его одноклассницей. Они были действительно очень молодыми: на двенадцать лет моложе, чем сейчас. Только закончили школу. И случилась у них любовь, только однажды, а потом Макс уехал поступать в театральный… И ничего про Ленку не слышал…

Максим машинально стянул бороду и вытер пот, прямо на глазах изумленной Снежанны.

- Так ты не Дедушка Мороз? – девочка едва не заплакала.

- Я его помощник, - мужчина обнял девчушку. – А у тебя отчество какое?

- Максимовна…

- Ну, вот, я и говорю… Дед Мороз получил твое письмо. И прислал меня на помощь…

Именно в этот момент в двери лифта забарабанили.

- Есть тут кто? – сердитый женский голос немного привел Макса в чувства. – Нажмите на первый и выходите, когда дверь откроется!

- Поняли, - мужчина натянул бороду снова и протянул Снежанне руку. – Мы сейчас пойдем на праздник. Ты будешь Снегурочкой!

- А потом? – доверчиво прошептала девочка.

- А потом к папе.

Мгновение счастья.

П

о широкому мощеному двору проходил художник. Он снова был в своей старой одежде и старомодной, широкополой шляпе, с которой стекали капельки дождя.

Художник остановился и окинул взглядом серые мрачные стены дома, широкий карниз со свисающей зеленью, темные, скучные стекла окон. За одним из них стояла девушка. Она всегда была там, словно героиня ненаписанной картины. Художник помахал девушке шляпой, обнажив потешно-плешивую голову. Силуэт за окном исчез.

Упрямо моросил дождь.

Г

абриэла отошла от окна. Смешной старик позабавил ее. Что он делает на улице в такую слякоть?…

За стеной, отголоском мыслям и погоде, неслись аккорды прелюдии Шопена. Мелодия дошла до кульминации и внезапно оборвалась. Вдруг. Обидно и жестоко.

Девушка прислонилась ухом к стене – тишина. Если бы Габриэла могла, она бы попросила продолжить; но это было, к сожалению, не в ее власти. Длинные пальцы скользнули по трещине на стене, повторяя ее повороты, каждый, казалось, символизировал не доигранный аккорд, прерванный мотив. Лицо девушки ожило и затрепетало… Она жила беззвучной музыкой, поселившейся в ее душе, жила мгновением счастья…

Габи?

Габриэла обернулась. Неожиданный оклик смутил ее. Девушке вдруг показалось, что ее застукали за чем-то очень интимным и сокровенным, это и пугало, и заставляло обороняться.

Я стучу-стучу. Потом вспомнила, что взяла ключи и открыла, - Мальвина была мокрой, но не унывающей, она встряхнула кудрями и что-то неожиданно вспомнила: - Это тебе. Просил передать старик с улицы…

Габриэла взяла свернутый влажный лист: стена, окно и девушка в нем. Набросок был живым и трогательным.

Эй, ты слышишь?… Габи, с тобой все в порядке?

Габриэла взглянула на сестру и кивнула. Конечно, все в порядке, неужели не видно?

З

а стеной вновь послышалась музыка. Мальвина, что-то напевая совсем невпопад, скрылась в ванной.

Габриэла накинула дождевик и тихо, стараясь не шуметь, выскользнула из комнаты. В длинном темном коридоре пахло дождем и ветхостью…

А музыка все звучала и манила…

Не в силах преодолеть искушение, девушка подошла к соседней двери и толкнула ее…

П

альцы Дерека скользили, взлетали, били по клавишам. Какой-то посторонний звук ворвался в комнату, заставив вновь прервать игру.

Кто здесь? – он не видел, но чувствовал чье-то присутствие. – Кто это?…

Габриэла подошла к пианино и неуверенно взяла аккорд. Рука мужчины накрыла ее пальцы.

Я тебя не знаю? Мы ведь не знакомы?…

Он был слеп так же, как она нема… Девушка пересела, чтобы видеть его лицо. Дыхание Габриэлы всколыхнуло прядь волос Дерека. Он дотронулся рукой до ее щеки, скользнул пальцами по губам, так же, как прежде по клавишам, девушка чувствовала это… Снова лилась мелодия, правда, на этот раз мелодия ее души.

Наверное, я все-таки знаю тебя, ты девушка из соседней квартиры? - предположил молодой человек.

Габриэла кивнула, едва улыбаясь, словно он мог видеть ее.

Я слышал тебя. Ты очень легка и пластична… И молчалива.

Нет. Он просто не понимал. Девушка говорила, говорила глазами, жестами, движениями, душой. Она достала рисунок старого художника.

Что это? – пальцы Дерека внимательно обследовал лист.

Габриэла проиграла легкую, воздушную и немного несобранную мелодию одной рукой. Молодой человек бережно убрал ее руку с клавиш и задумался. Девушка терпеливо ждала. Вдруг его будто озарило:

Ты – немая?… Но как же я тогда узнаю твое имя?

Габи настойчиво потянулась к клавишам и отбила странное сочетание звуков… Дерек только вздрогнул.

Бред! Это не может быть твое… Ты нема с рождения? Вот я когда-то видел. Мне было двадцать, на мои концерты съезжалось полмира! Это был восторг! Ты слышала о Дереке Дарси? Конечно, кто не слышал. Впрочем, ты была еще ребенком… А однажды я устал… И перестал видеть…Конечно, я бы мог давать концерты, меньше, чем раньше, но не хуже, только я не стал…

Габриэла подошла к окну… Она бы не устала говорить, если бы имела голос…

С

тарый художник сидел на скамейке под большим черным дырявым зонтом, и смотрел на серый дом. Снова появилась девушка, но в другом окне, там, откуда прежде неслась музыка. Художник помахал незнакомке. Впрочем, она уже не была незнакомкой, он познакомился с ней, рисуя набросок. Девушка грустно улыбнулась и опять исчезла…

Как же тебя зовут?

Габриэла подошла к пианино и опять сыграла свою безумную песенку. Дерек лишь покачал головой:

Какой разброд. Ведь ты слышишь? Ладно, это не столь важно, меня никто никогда не слышал.

Из коридора донесся голос Мальвины:

Габи, Габриэла! Ты где? Не купишь мне шоколадных конфет?…

Г

абриэла шла по мосту. Смотрела вдаль на огромные грозовые облака, на остовы одиноких, заброшенных кораблей. Она никуда не торопилась. Девушка перегнулась через перила и посмотрела вниз, в серую, мутную зыбь, проследила за юркой береговой ласточкой… Что она делает здесь в дождь?…

«Ласточка – это я. Вы не услышите от меня ни одного слова. Я умею только думать и молчать, молчать и слушать, слушать и смотреть. Что вы видите? Глупую птицу, летящую в дождь? Нет, она живет, она рвется на простор, сквозь ветер и бурю; она борется, она бунтует, и нельзя считать ее глупой…»

Ласточка исчезла в пелене дождя. Девушка зябко поежилась, но не ушла с моста. Она замерла, будто в ожидании чего-то.

Вдалеке, сквозь тучи начали проскальзывать солнечные лучи, робкие и неуверенные по началу.

Дождь кончился. Габриэла откинула капюшон и подставила лицо солнцу. Потом улыбнулась и побежала, распахнув руки, как крылья.

«Я ласточка! Я свободна, как ветер!»

Д

ерек сидел в черном кожаном кресле и задумчиво улыбался. Тяжелые, барабанящие по стеклу капли дождя навевали неопределенные мысли. Он порывисто встал и подошел к окну, постоял так некоторое время, потом разочарованно вздохнул:

Почему мне показалось, что я должен тот час увидеть… Какая глупость! – слова в тишине квартиры прозвучали особенно больно и жестоко.

Мужчина пошел к фортепиано, но споткнулся о стул, поставленный не на свое место. Тот с грохотом упал.

Черт!…

За стеной опять послышалось монотонное пение. Видимо за стеной жили две девушки, одна из которых была немой, но хорошо чувствовала музыку, а другая любила петь модные песенки, но совершенно не имела слуха.

Дерек поднял стул и сел за инструмент. Пальцы быстро и легко побежали по клавишам, но навязчивая песенка из-за стены перебивала музыку, как все шумные, бездарные, но напористые и тем подавляющие вещи, созданные будто в противовес прекрасному.

Молодой человек поднялся, вышел в коридор и подошел к соседней двери. Вдруг нерешительность заявила о себе, сковала тисками уже поднявшуюся для стука руку. Дерек замер. Впрочем, длилось это лишь несколько секунд, и уже совсем уверенно он толкнул дверь. Она услужливо и удивительно легко распахнулась.

Габи, ты принесла конфеты?

М

альвина, не получившая никакой реакции на свой вопрос, вышла из спальни прямо в нижнем белье и с бигуди в волосах.

Ой, привет!… - девушка схватила халатик с кресла и накинула его на себя; но на стоящего в дверях парня, похоже, ее вид не произвел никакого впечатления. – Вы кто?

Я ваш сосед… Извините, это, наверное, глупо; но… Не могли бы вы петь тише?

Мальвина совсем онемела от такой наглости – являются тут без стука всякие и требуют заткнуться!…

Я, кажется в своей квартире, могу делать все, что захочу! А если вам не по душе мой голос, наудите другой дом или, еще лучше, поселитесь на кладбище – там и вовсе никто не поет!

Я обещаю подумать над вашим предложением, но и вы примите к сведению мою просьбу.

Девушка не обращала никакого внимания на вежливые интонации, она открыла ящик стола, и вытащив револьвер, навела его на соседа.

И вообще, давайте-ка, проваливайте отсюда!

Молодой человек даже не шелохнулся, невзирая на угрозу.

В этот самый момент на пороге появилась Габриэла.

Габи! Быстро ко мне! Здесь какой-то псих, вломился и еще диктует свои требования!

Вошедшая девушка удивленно взглянула на сестру и покачала головой, пальчики ее быстро заработали, объясняя ситуацию.

Дерек Дарси? Сосед? Музыкант? Сле…, - Мальвина быстро прикусила язычок. – А я то удивляюсь его хладнокровию перед этой игрушкой…, - тот час молодой человек потерял всякий интерес для нее. – Ты принесла конфеты?

Габриэла отдала сестре блестящий пакетик, и та скрылась в спальне, вновь принявшись напевать бестолковую песенку.

Габи-Габи-Габриэла… - напевно протянул Дерек. – Кажется, я не очень понравился твоей сестре?

Габриэла улыбнулась.

Может, познакомишь меня со своим обиталищем?

Девушка услышала, что писклявый голос Мальвины затих и толчком прикрыла ее дверь. Потом, взяв мужчину за руку, медленно провела его по комнате и усадила на диван.

И как мы с тобой будем общаться? – казалось, молодой человек полон кипучей деятельности.

Габриэла взяла его руку и прикоснулась к ней губами. Дерек в недоумении отдернул ее.

Ты что это?

Может, девушка ненормальная?…

Она лишь вздохнула и снова сделала попытку прикоснуться к его руке.

Ты так хочешь разговаривать? – дошло, наконец, до Дерека. – Интересно, пойму ли я?

Ее никто не понимает, - Мальвина зашла вновь. На сей раз на ней был бежевый свитер и джинсы в обтяжку. – Пока, детка. Вернусь утром. И не позволяй ему себя целовать, знаю я этих музыкантов.

И лишь только удушливый запах ее духов остался в комнате.

У нее есть парень? Сколько ей лет?… Я заваливаю тебя вопросами без надежды получить какой-нибудь ответ, - в голосе Дерека прозвучала горечь; Габи не поняла, чем конкретно она вызвана – уходом сестры или чем-то еще.

Молодой человек и сам не понимал своего состояния, но почему-то безмолвие девушки вызывало отчаяние. Он вскочил и почти выбежал из комнаты. Минуту спустя Габриэла услышала громогласные, бравурные аккорды.

«Я не свободная ласточка, бесстрашно летящая в ночь… Я всего лишь серый, промозглый туман, окутывающий ее. Даже не увидев Мальвины, он восхищается ею, а не мной… Она – ласточка!»

По щекам девушки безостановочно скатывались соленые капли. Она порвала рисунок, подаренный художником, и побежденная печалью, упала ничком на диван, пружины которого недовольно заскрипели, будто жалуясь на плохое обращение.

У

же несколько дней Дерек не слышал Габриэлы за стеной. Однажды он подстерег шаги Мальвины, и пока она открывала дверь, вышел в коридор.

Извините, а где ваша сестра?

Она теперь живет в другом месте, и не желает вас знать… Не понимаю, чем вы не угодили этой сумасшедшей?…

Г

абриэла еще раз сверила по газете адрес и попыталась открыть калитку, совсем не заметив звонка.

Вообще-то здесь надо звонить.

Прямо за спиной девушки стоял симпатичный, улыбчивый парень.

Вы ко мне?

Девушка потупилась. Незнакомец был, казалось, очень этим удивлен. Габи протянула объявление.

«Нику Стентону, профессиональному танцору требуется партнерша по танцам…»

Белиберда какая-то! У меня свой стиль и в партнерше я не нуждаюсь. Сожалею, это просто чья-то глупая шутка…

Девушка не уходила, она стояла и смотрела на Ника большими печальными глазами.

Вам нужно что-нибудь еще? – парня поражало, что эта незнакомка при всей ее настойчивости так молчалива.

Габриэла покачала головой, нервно пряча газету в сумочку, и ее каблучки застучали по тротуару.

Девушка была такой безобидной и трогательной, но Нику она была не нужна. Он был гением танца и в партнершах не нуждался. Чтобы кто-то тащился в хвосте его славы?… Нет уж, и пусть импресарио даже не стараются, подавая нелепые объявления… К тому же, хотя эта девушка и довольно миловидна, но не достаточно ярка для сцены. Ник был уверен, что танцевать она должным образом не умеет, а вызывающе красивого облика – не имеет… Парень взялся за ручку калитки…

Будто в унисон его мыслям, Габриэла остановилась, гордо расправила плечи и вдруг закружилась в танце.

Все было непрофессионально, не отточено, но до такой степени талантливо, неожиданно, ярко и оригинально, что Ник откровенно залюбовался.

Стой-ка. Иди сюда…

Парень полуобнял девушку и повел в танго. Пусть она ошибается, пусть иногда неуверенно теряет шаг – эта колдунья нужна Нику; теперь нужна… Как воздух.

Дикий, нелепый танец собрал толпу зевак. Кто-то даже вызвал репортеров. Неужели одиночка Ник Стентон будет танцевать с партнершей? Это случится уже на новом фестивале? Кто она?…

Было множество вопросов, но смелое танго не выпускало никого из своего плена.

Раз, два, три… Бог мой, до чего же ты неуклюжа! – Ник уже который раз сбивался с такта из-за Габриэлы. – Через две недели фестиваль. Не хочешь работать… - парень указал на дверь. – Я не пропаду!

Девушка откинула прилипшие ко лбу пряди и встала в позицию.

Нет! Я провалюсь с тобой! Все, детка, считай это последним занятием! – Ник злился не на шутку.

Эта девчонка… Не растрезвонь тогда репортеры, что… Да, при чем здесь репортеры?… Не начни он танцевать с ней на улице, не поддайся на это обаяние, грацию… У этой немой никакой школы, кроме природного чутья!… Горел этот фестиваль синим пламенем…

Неожиданно Габриэла сорвалась в лавине танца. Ник едва успевал отбивать ритм.

Вот… Наконец-то. Так держи, детка… Теперь прыжок…

Девушка прыгнула… Она была уверена в себе, как никогда… Но в голове словно лопнула какая-то струна, и зазвучала прелюдия Шопена…

Дьявол! Что еще случилось?…

Габриэла сидела на полу. Во всей ее позе было такое отчаяние, что захватывало дух… Да еще болела вывихнутая только что лодыжка…

И что теперь делать? – Ник напоминал зверя, приготовившегося к прыжку; но девушка вдруг заплакала. – Ну, чего ты… Попробуем еще раз! – он присел на корточки и порывисто обнял Габи, она почувствовала на своих губах его губы…

Но прелюдия Шопена заставила девушку отпрянуть…

С

нова за окном шумел дождь. Дерек пробежался пальцами по клавишам. Какое-то неожиданное сочетание звуков привлекло его внимание, встревожило память…

Что?…

Он повторил, но мгновение уже было упущено, волшебство потерялось.

А за стеной опять звучала модная, глупая песенка Мальвины.

Дерек в бессильной злобе стукнул кулаком по клавишам:

Где?… Где ты? – манил ли он неожиданные звуки? Звал ли тайно кого-то?

Молодой человек заиграл прелюдию Шопена. И вдруг, в распахнутое ветром окно влетела немного бурная, чуть воздушная, странная, завораживающая мелодия. Ее старательно выводил надорванный, простуженный старый голос.

Боясь потерять вновь обретенное, Дерек подскочил к окну.

Кто здесь? Я не могу вас увидеть, но прошу, ответьте.

Шон Бен, художник, к вашим услугам.

Что вы пели, Шон Бен, пожалуйста?…

Что пел?… Да, так… Это всегда пела девушка, там, рядом с вами.

Мальвина? Никогда не слышал, - молодой человек был немного разочарован.

Нет-нет. Не эта, а другая, ее сестра.

Пела? Габриэла? – у Дерека вырвался немного нервный, натянутый, жутковатый смешок. – Вы уверены? Она же немая…

Да, но так пело все ее существо, ее тело, если хотите, - слепой лишь услышал шаркающие шаги, которые вскоре затихли вдали.

Да, наверное. Он прав, этот художник. А я еще и глухой, в придачу к тому, что слеп.

Дерек вновь заиграл, и через некоторое время из подобранной мелодии возникла страстная, дикая, но в то же время удивительно нежная и трепетная музыка, с первых же нот, еще не слившихся в аккорды, заглушавшая назойливую песенку Мальвины.

Н

ик подошел к сидящей в гримерной Габриэле. Казалось, она просто смотрит в зеркало, но когда он положил руки к ней на плечи, девушка вздрогнула.

Волнуешься?

Габи кивнула. И тут же от избытка чувств вскочила, приподнялась на носочки и крепко-крепко обняла Ника.

Ничего, все будет хорошо, партнерша… И куда подевалась прежняя мышка? Ты сейчас такая красивая! Даже не вериться!… Сестра придет?

Вопрос парня произвел эффект отрезвляющей пощечины. Если бы Габриэла могла говорить! Почему рядом с ней всегда витает тень сестры, яркой, независимой, самостоятельной, всемогущей и всеми управляющей Мальвины? Почему?…

А Ник едва дышал от восхищения. Габи действительно была обворожительна: с этим макияжем, в этом платье, в туфлях на каблуках…

Номер двадцать третий: Ник Стентон и Габриэла Мариани – приготовиться к выходу, - неожиданно прозвучало по микрофону.

Все, Габи, это мы.

Девушка зажмурилась на мгновение, затем взглянула на партнера, улыбнулась, подала ему руку, и они будто полетели, туда, где сотни взглядов и огней, где впервые Король Танца предстанет не один…

Г

аби не чувствовала под собой ног. Она словно парила на сцене, чутко ощущая любое колебание, любое движение Ника. Они были единым организмом; дышали, жили, летали вместе. Здесь не нужно было слов. Только музыка; только взгляд, глаза в глаза; только танец; только она и он; только движение. Они словно рассказывали дивную страстную повесть, будоражили чувства, заставляли плакать и радоваться…

И Габриэла не была просто партнершей Ника, она было его душой, его сердцем…

Дорогая! Это замечательно! – Мальвина влетела в гримерную, сшибая все вазы с цветами. – Я так рада за тебя!… Первое место! Надо же! С самим Королем Танца Ником Стентоном!… Боже мой, Габи! Клянусь, этот талант у тебя от бабушки Софии, она тоже танцевала, как богиня!

Габриэле хотелось побыть одной, но от жарких объятий сестры было не отделаться. Стало душно и тоскливо. Момент полного триумфа растворился в духах Мальвины, как дешевая краска в ацетоне…

Габриэла! – Ник замер на пороге, увидев, что партнерша не одна. – А я хотел пригласить тебя на ужин… Но ты, похоже, не скучаешь.

Парень уже собрался было уходить, но взгляд Габи…Она быстро о чем-то заговорила пальцами с сестрой.

Дело твое. Как хочешь. Я собиралась, правда, отпраздновать дебют у нас… Но раз ты устала, - разочарованно пробубнила последняя и ушла.

Ник и Габриэла вновь почувствовали единение души, как в танце.

Дерек, эта музыка должна жить!

Не смеши меня, Маркус. Кому нужен слепой талант в отставке… Тем более… Я имею удовольствие каждый день наслаждаться модными мотивчиками… Моя музыка другого сорта, она не приживется.

Дерек! – Маркус заходил в волнении по комнате. – Это же заведомый триумф, как ты не понимаешь! Деньги! Слава! Эта музыка способна все тебе вернуть.

Я устал, и не хочу возвращаться на сцену.

Глупости! – Маркус склонился над другом. – Ты просто боишься.

Да, боюсь! – Дерек взорвался. – Боюсь! Эта мелодия слишком дорога мне, чтобы быть отвергнутой, понимаешь!…

Маркус опустился на диван. Молодые люди сидели и молчали, под запись нового сочинения слепого музыканта. Только один был слишком взволнован, так, что почти задыхался, а другой думал…

Все! – Маркус неожиданно хлопнул себя по коленям, так что Дерек даже вздрогнул. – Я знаю, что делать.

Что?

Твоя музыка будет жить! – он достал газету и бросил ее другу: - Вот!

Слепой только зло усмехнулся:

Как тебе известно, с некоторых пор я не читаю газеты!

Извини. Но об этом говорит весь мир! Включи радио, телевизор!… Ну, ладно, - Маркус забрал газету. – «Весь мир был поражен новым триумфом Ника Стентона. На сей раз Король Танца предстал с очаровательной Королевой… Более страстного, завораживающего зрелища зрители еще не видели…» И подобное в каждой газете.

И что?

Дерек, они будут танцевать под твою музыку! – убежденности Маркуса не возможно было не поверить, но Дерек лишь покачал головой.

М

аркус зачем-то остановил машину за квартал от дома Ника Стентона и пошел пешком. Он шел, разгребая и отпинывая желтые листья, а в голове его все звучала и звучала музыка Дерека Дарси.

Нет, если он не согласится, будет глупо! – Вдруг вырвалось у Маркуса.

Он пришел в себя и, оглядевшись по сторонам, увидел несколько удивленных взглядов, брошенных ему вслед. Молодой человек встрепенулся, принял солидный вид и уже молча дошел до обиталища Короля Танца.

Это великолепная, образная музыка. Она вам обязательно должна понравиться… - пока Маркус говорил, он словно невзначай, осматривал комнату дома (стильные вещи, мебель, изготовленная по заказу, здесь потрудился не один дизайнер, все продумано до мелочей, даже мелкий беспорядок).

Ник переглянулся с Габриэлой.

Кто написал эту музыку?

Дерек Дарси. В прошлом – известный музыкант.

Девушка, услышав ответ, встала и заходила по комнате. Голову опять заполнила музыка Шопена. Габи пронзала дрожь, хотя было совсем не холодно.

Ник с интересом наблюдал за ее лихорадочными движениями, странным смятением.

Думаю, - произнес он неуверенно, - мы откажемся…

Что! – Маркус в свою очередь вскочил и заходил по комнате. – Да, вы понимаете, что вы губите? Эта музыка не однодневка, она – явление, замечательное, великолепное! Это не триумф мгновения, это – вечность! А Дерек Дарси. Я знаю его уже пятнадцать лет. Он начал гастролировать еще подростком. Через год ему уже рукоплескал весь мир. И так пять лет. Однажды, он сорвался, уехал с концерта, попал в аварию, год провалялся в больнице. Когда вышел, еще некоторое время давал концерты, но его зрение катастрофически падало. Он ушел со сцены – в неизвестность. Если просто Дерек Дарси сейчас выйдет со своей музыкой, ее не воспримут, все уже забыли, кем он был… Итак, это все, что я хотел сказать. Решать вам, - Маркус подошел к двери, и лишь настороженный, наблюдательный взгляд выдавал, что это ни что иное, как тактический ход.

Габриэла что-то показала Нику.

Ладно. Мы идем. Послушаем эту вашу музыку. Но пока ничего не обещаем. – Танцор накинул на плечи куртку, и молодые люди вышли все вместе.

Д

ерек вздрогнул, услышав шаги третьего входившего, вернее, входившей, в его квартиру.

Я привел их. Они будут танцевать под твою музыку.

Ник предостерегающе поднял палец:

Мы этого не обещали, - и как бы ища поддержки, танцор оглянулся на спутницу, но она, казалось, окаменела, взгляд ее был прикован к слепому музыканту, тот, впрочем, тоже производил впечатление пораженного не на шутку.

Однако, он очнулся первым:

Прошу, располагайтесь. Вы меня очень обяжете, даже, если просто выслушаете мое детище и выскажете свое мнение. Если позволите, я воспользуюсь записью.

Ник не стал спорить. Почему-то оцепенелость Габи внушала ему необъяснимую тревогу…

Заиграла музыка. Она росла, становилась сильнее, умирала вдруг и снова рождалась. Это было заманчиво и неповторимо.

Девушка же, казалось, жила в этой музыке, печалилась и радовалась с ней, воскресала и падала в бездну. Это была та самая мелодия, которая всегда жила в душе Габи, и не находила своего выхода. Какой ангел подслушал ее и навеял другому человеку, способному ее воспроизвести, дать ей читаемые звуки? Кто жил душой девушки и ее сердцем?

А Дерек пытался услышать иную мелодию. Она проходила близко, рядом, но ее было не поймать: слишком много тревожащих вопросов и сомнений, слишком много странных, непонятных чувств, не осознаваемых разумом, слишком мало близости…

Музыкант склонился к Маркусу:

Что ты знаешь об этой девушке? Кто она?

Габриэла Мариани… И ничего, кроме того, что она нема, обворожительна, божественно пластична, не танцует, а живет в танце.

Мне все ясно… Ты был на концерте? Тогда, зачем, эти газеты?

Но ответа Дерек не получил, потому что музыка закончилась.

Можно поставить еще раз? – по голосу Ника чувствовалось, что он очень взволнован.

Дерек перемотал кассету и поставил ее заново.

Ник подхватил Габи и закружил ее в страстной, огненной феерии. Такого танца еще не было, он рождался только сейчас, со всей силой и жаждой жизни истинного новорожденного.

И вдруг Дерек увидел его… Увидел не глазами, душой… Двоих, слившихся в едином порыве, прекрасных, как не может быть прекрасно человеческое существо…

Сердце Дерека судорожно сжалось. «Я не хочу тебя терять. Я не могу тебя терять! Ты моя! Только моя! Габриэла, любовь моя!» Сразу вспомнилась давняя история, когда на том злополучном концерте он получил записку от своей невесты, что она не может примириться со второй ролью в его жизни и выходит замуж за другого. Тогда было больно, очень больно, но сейчас боль была другой.

Маркус не заметил странного выражения на лице друга, он заворожено следил за танцем. Да, и кому какое дело до чужих страданий?…

У

Дерека страдала каждая частица, ныл каждый нерв. Мужчина дотрагивался до клавиш, но каждый раз беспомощно отдергивал руки. Музыка, рожденная его мечтой, дитя его души, жила только собой и не пускала в себя отчаянное одиночество, отчаявшуюся любовь. Не приносила никакого облегчения, как было раньше.

Н

ик зашел к Габриэле, сказать, что конкурс, где они будут вновь танцевать, состоится через три недели, надо подготовить новый танец… Впрочем, зачем готовить? Он уже был: сильный, смелый, органичный, пламенный.

Дверь была открыта.

Габи! – позвал Ник, но никто не ответил.

Комната была пуста. Парень огляделся по сторонам, так вот, где обитает Габи. Она никогда не приглашала его к себе. А он последнее время все острее ощущал потребность узнать ее получше…

В ожидании Габи, Ник присел на стол и рядом увидел исписанный листок. Парень машинально взял его и стал читать. Это были стихи…

«Ненавижу тебя и люблю,

Отвергаю, и рвусь всей душою!

Без тебя, умирая, живу,

Оживаю лишь рядом с тобою!

Повзрослела на тысячу лет,

И таким же ребенком осталась…

Я запуталась в плене комет,

Среди чувств я своих потерялась…

Я привыкла скучать без тебя…

Я так быстро к тебе привыкаю…

Отвергаю тебя я, любя…

Бесконечно любя, отвергаю!»

Черт! – Ник едва ли сам ожидал от себя такой злости.

Он вдруг почувствовал себя так, будто ему со всей силы дали в поддых, при чем удар был неожиданным, нечестным…

Парень пулей выскочил из дома.

Листок со стихотворением, медленно кружась, опустился на пол…

Г

абриэла занималась в танцклассе, и делала сложный пассаж, когда ввалился Ник. Таким она никогда еще его не видела: он был пьян и зол…

Да. Я напился! – Увидев взгляд девушки, заорал парень, подступая. – Но мы будем танцевать!.. Будем, - он вдруг стиснул ее руки и стал жадно ее целовать.

Ей было больно и противно. Она собрала все силы и оттолкнула его.

Ну почему? – он вдруг заплакал, опустившись на пол. – Я ведь Король… А ты выбираешь не меня… Ведь, не меня? Его?

Габриэла присела рядом, ее взгляд вопрошал, она склонилась к парню…

Нет, мне не нужны ничьи подачки, даже от тебя…

Ник вскочил и бросился к двери. Девушка услышала шум отъезжающей машины.

Н

ик несся вперед. Мимо мелькали огни вечернего города. Парню было наплевать на всех и вся…

Ему почему-то не надо было объяснять, о ком написала Габи. Он сразу интуитивно понял, что речь шла о Дереке Дарси, и только о нем. Теперь стало понятно напряжение, возникавшее в Габриэле всякий раз при упоминании о музыканте.

Интересно, когда это между ними началось? Вероятно, еще до встречи с Ником?.. И чем была вызвана разлука?… Много неясных вопросов, самых диких предположений.

Нику будто наплевали в душу. Хотя ведь Габи никогда и ничего ему не обещала. Он просто относился, как к чему-то само собой разумеющемуся, что она обязана интересоваться только им. Ведь они партнеры, ведь они танцуют танцы, рассказывающие о любви… А что было в реальной жизни оказалось на другом полюсе от мечты.

Трасса петляла… Городская загруженность машинами осталась далеко позади… Ник незаметно для себя прибавил газу…

Откуда на дороге возникла эта машина? Салон ее был ярко освещен: там сидела смеющаяся девочка…

Парень резко повернул руль и вылетел за турникет. Машина несколько раз перевернулась в воздухе, ударилась об камни и вспыхнула…

Последнее, что почувствовал Ник, это огромная волна боли, которая постепенно становилась пустотой…

Вы слышали? – Мальвина влетела в комнату соседа даже без стука. – Боже мой! Такое несчастье!… Габриэла, наверное, в шоке!…

Что случилось? – только имя Габриэла вырвало Дерека из задумчивости.

Ник Стентон погиб… Его машина сорвалась в ущелье, кажется, не справился с управлением. Только что передали в новостях. Ужас, не правда ли?… Бедная сестренка.

Дерек поднялся:

Подайте, пожалуйста, мою трость.

Мальвина не успела удивиться, как он исчез в уличной толпе.

… Мы никогда не забудем этого прекрасного человека, нашего дорогого друга. Он без остатка отдавал этому миру свой нескончаемый талант, прекрасные танцы, подаренные им… - это была бесконечная череда пустых слов, бездушных в самой своей сути, бесчувственных и от этого еще глубже ранящих сердце.

Габриэла медленно обвела взглядом толпу. Они все были в черном, со скорбными минами. Ненужные, бессмысленные, и говорили такие же речи. Девушка была уверена, что не это было нужно жизнерадостному, яркому Нику, которого она знала не так уж долго, но гораздо глубже, чем все пришедшие.

А Ник лежал в гробу, усыпанный цветами. Из горла Габриэлы вырвался какой-то звук. Она кинулась к гробу и уткнулась лицом в цветы, вянущие, пахнущие слишком сильно… И рыдала-рыдала-рыдала.

Мягкие, сильные руки обхватили ее за плечи. Габриэла пробовала отбиться, но маленькие кулачки словно бились о монолит. Девушка подняла глаза: это был Дерек, в черных очках, не говорящий ненужных, бессмысленных фраз… Он прижал ее к себе еще сильнее, гладя по голове, как маленького ребенка – только это немного успокоило девушку.

В

опреки всем предположениям, Габриэла не сидела погрузившись в депрессию и уставившись в одну точку. Девушка, напротив, доводила себя до полного изнеможения в танцклассе. Создавала новый танец, лишь так она могла отдать долг Нику…

Каждый день на ее занятия приходил Дерек и садился в стороне. Неподвижный, неизменно молчащий. Было непонятно, то ли он вслушивается, то ли пытается что-то увидеть.

Габриэле казалось, что он чувствует какую-то вину. Но почему? За что? Перед ней он ни в чем не виноват, она сама придумала себе свою любовь, чтобы был хоть какой-то смысл в ее немом существовании. А перед Ником и тем более. Только из-за нее погиб этот замечательный человек. Это ее вечная, тягостная вина… И чем она могла ее загладить?

Только этим танцем она вернет Ника в жизнь. Где Королева, однако, танцует одна; Королева, оставшаяся без Короля; Королева, созданная Королем…

А Дереку казалось, что он слышит голос Ника: «Поворот… Прыжок… Три-четыре… Ко мне… Резче… Здесь должна быть страсть, жизнь!»… Снова он вел этот танец, вел умело, но незримо. Ник был рядом с Габриэлой, или даже в ней, в ее душе.

П

еред выступлением Габи сидела в гримерке, уставившись на свое отражение в зеркале. Что ее ждет сегодня? Она не должна допустить поражения, чего бы это ей не стоило! Ник был ее лучшим другом, а он так надеялся на танец. Могла ли Габи подвести партнера?

И только ли его?

Теперь и Дерек занял важное место в символике танца. Он был на каждой репетиции. Всегда рядом, терпеливый, молчаливый, грустный. Он не приставал с ненужным сочувствием, не пытался лезть в душу, как Мальвина или вообще посторонние, чужие люди, последнее время часто посещающие ее дом под предлогом смерти Ника… Дерек просто делился своими соображениями, идеями, давал какие-то дельные советы. И провожая Габриэлу до дома, рассказывал о своей жизни. А потом она шла провожать его и рассказывала о себе.

Было интересно, за кого мужчина боится сейчас, за Габриэлу или за свою музыку?…

Т

акого аншлага город еще не видел. Танец Габриэлы покорил души и сердца самых строгих критиков, и слава Ника Стентона была здесь ни при чем. Только вдохновение Габриэлы и музыка Дерека сыграли значительную роль.

Габи увидела музыканта в первом ряду. Он сидел и улыбался…

Когда девушка во второй раз взглянула туда, то едва не сбилась: ей показалось, что рядом с Дереком стоит Ник и тоже улыбается… Он был счастлив…

Габриэла завершила танец под шквал аплодисментов, со всех сторон летели цветы. Королева была коронована. Видение Ника было знамением ее триумфа. А то, что он стоял рядом с Дереком имело особое значение.

Д

ерек так и не появился после выступления, ни в гримерной, непосредственно после триумфального концерта, ни в квартире Габриэлы потом.

Во всех газетах гремело его имя, как о необычайно талантливом музыканте в прошлом и как о необыкновенном композиторе в настоящем. Всплыли домыслы о причинах его долгого исчезновения и о причинах такого же неожиданного появления вновь. Но все они были далеки от истины, и Габи только посмеивалась, читая их.

Когда, однако, Дерек не появился и на третий день, девушка решила, что пора идти ей самой.

Дверь была не заперта, словно мужчина ждал ее. Девушка вошла и замерла на пороге, как в самый первый раз, не зная, что делать дальше. Только теперь слышалась не прелюдия Шопена, а совсем другое.

Отсчитывая себе: «Раз-два три…» - Дерек медленно и неуверенно кружился в вальсе, обнимая невидимую партнершу. Это было так неожиданно. Как признание в любви…

Вдруг что-то заставило молодого человека остановиться. Он невидящим взором уставился в сторону гостьи.

Ты все-таки пришла? Ты ведь больше не уйдешь? Знаешь, я просто не опущу тебя, - шепнули его губы.

Габриэла подбежала, припала к нему и, счастливо улыбаясь, повела его в танце. Простые движения слили их воедино, заставили сердца биться в унисон, в едином ритме. Им не нужно было слов. Это было просто мгновение огромного счастья…

Content

Горбунова Екатерина Анатольевна Жизнь цвета радуги. Сборник рассказов (СИ)