Николас Спаркс

Дальняя дорога

Роман

Посвящается Майлзу, Райану, Лэндону, Лекси и Саванне

Глава 1

Начало февраля 2011 года

Айра

Иногда мне кажется, что я последний в своем роде.

Меня зовут Айра Левинсон. Я южанин и еврей и в равной мере горжусь тем, что во мне время от времени замечают оба эти признака. А еще я глубокий старик. Я родился в 1920 году – в том самом году, когда объявили «сухой закон», а женщины получили право голосовать. Я часто задумывался, не потому ли моя жизнь обернулась именно так. В конце концов, я никогда не злоупотреблял спиртным, а женщина, на которой я женился, встала в очереди к избирательной урне, чтобы проголосовать за Рузвельта, как только достигла необходимого возраста. Сам собой напрашивается вывод, что дата моего рождения каким-то образом предопределила все это.

Отец поднял бы меня на смех. Он верил в незыблемые правила. «Айра, – говорил он, когда я был моложе и работал с ним в галантерейном магазине, – я скажу тебе, чего ты никогда не должен делать». «Правила жизни» – вот как он называл свои наставления. Я буквально вырос под их аккомпанемент. Некоторые из них касались морали и уходили корнями в учение Талмуда; наверное, именно такие постулаты большинство родителей внушают своим детям. Нельзя лгать, заниматься мошенничеством, красть и так далее. Но отец – «периодический еврей», как он сам выражался, – больше внимания уделял практическим моментам. «Не выходи в дождь без шляпы, – говорил он. – Не трогай конфорку плиты, вдруг она горячая». Я узнал, что никогда не следует пересчитывать деньги на людях или покупать украшения с рук, какой бы выгодной ни казалась сделка. Эти «никогда» тянулись без конца, но, несмотря на их хаотичность, я следовал почти всем правилам, может быть, потому что не хотел разочаровывать отца. Даже сейчас его голос сопровождает меня в долгой прогулке, которая называется жизнью.

Сходным образом отец частенько объяснял, что я должен делать. Он ожидал от меня честности и прямоты в любых жизненных ситуациях, а еще учил придерживать дверь перед женщинами и детьми, крепко жать руку при знакомстве, запоминать имена и всегда давать клиенту чуть больше, чем он ожидает. Со временем я понял: эти правила не только лежали в основе жизненной философии, которая сослужила отцу хорошую службу, но и прекрасно давали понять, что он за человек. Поскольку сам он верил в честность и прямоту, то полагал, что и другие люди таковы. Отец верил в человеческую порядочность и думал, что прочие живут точно так же. Он считал, что большинство людей, если дать им выбор, поступят правильно даже в трудной ситуации и что добро всегда восторжествует над злом. Впрочем, наивен он не был. «Верь людям, – говорил отец, – пока они не дадут тебе повода разувериться. Но и после этого никогда не поворачивайся спиной».

Мой отец более чем кто-либо повлиял на то, каким я стал.

Но война подкосила его. Точнее, холокост. Рассудок у отца остался прежним – он мог разгадать кроссворд в «Нью-Йорк таймс» меньше чем за десять минут – зато вера в людей пошатнулась. Мир, который он якобы знал, вдруг утратил всякий смысл, и отец сильно изменился. Тогда ему было под шестьдесят; он взял меня партнером в дело и почти перестал заходить в магазин, зато стал полноценным иудеем. Вместе с матерью – о ней я расскажу потом – отец начал регулярно бывать в синагоге и жертвовать средства на бесчисленные еврейские вопросы. Он отказывался работать по субботам. С интересом следил за новостями, касающимися провозглашения независимости Израиля, и за арабо-израильской войной, которая последовала в результате. Стал ездить в Иерусалим, по крайней мере раз в год, как будто ища нечто недостающее в жизни. Когда отец состарился, я сильно беспокоился из-за этих дальних поездок, но он заверял, что способен о себе позаботиться, – и много лет так оно и было. Несмотря на почтенный возраст, его ум оставался по-прежнему острым, но, к сожалению, тело сдавало. Когда отцу стукнуло девяносто, он пережил сердечный приступ; хотя он и оправился, второй удар, полгода спустя, привел к частичному параличу правой стороны туловища. Но все равно он настаивал, что может сам о себе позаботиться. Отец отказался перебраться в дом престарелых, пусть даже ему приходилось передвигаться при помощи ходунков, и продолжал водить машину, несмотря на мои мольбы и опасения, что его лишат прав. Я твердил, что это опасно, а отец только пожимал плечами.

«А что я могу сделать? – спрашивал он. – Как еще добраться до магазина?»

Он умер через месяц после того, как ему исполнился сто один год. В отцовском бумажнике по-прежнему лежали водительские права, а на столике рядом с кроватью – разгаданный кроссворд. Он прожил долгую интересную жизнь, и в последнее время я часто о нем думаю. Наверное, это логично, потому что я шел по его стопам. Я держал в уме «Правила жизни», когда открывал магазин по утрам и общался с людьми. Я запоминал имена и давал клиентам больше, чем они ожидали. До нынешнего дня я не выхожу из дому без шляпы, если есть угроза дождя. Как и отец, я пережил сердечный приступ и теперь передвигаюсь с ходунками; но рассудок меня не подводит. Как и отец, я слишком упрям, чтобы отказаться от водительских прав. Впрочем, если хорошенько подумать, здесь я, возможно, был не прав. Иначе я бы не оказался в столь затруднительном положении. Моя машина слетела с дороги в глубокий кювет, капот помялся от столкновения с деревом. Если бы не мое упрямство, я бы теперь не мечтал о появлении спасателей с полным термосом кофе, одеялом и передвижным троном, на котором меня понесут, как фараона. Потому что, насколько я могу судить, это единственный способ выбраться отсюда живым.

Я в беде. За треснутым стеклом продолжает идти снег, застилая все вокруг. Голова в крови, тошнота подкатывает волнами, я почти уверен, что правая рука сломана. Ключица тоже. Плечо ноет, и малейшее движение причиняет страшную боль, я дрожу от холода. Хоть я и в пальто.

Я солгу, если скажу, что мне не страшно. Я не хочу умирать, а благодаря родителям – мама дожила до девяноста шести лет – уже давно понял, что генетически запрограммирован на долгую жизнь. Всего лишь несколько месяцев назад я искренне полагал, что протяну еще как минимум лет пять. Возможно, это будут не лучшие годы – в моем возрасте полного порядка с самочувствием не бывает. Я начал потихоньку рассыпаться на части – отказывают суставы, сердце, почки и прочие части организма, – но недавно добавилось и еще кое-что. Образования в легких, как сказали врачи. Опухоль. Рак. Мне осталось жить месяцы, а не годы… но в любом случае я еще не готов умирать. Только не сегодня. Я кое-что должен сделать – то, что делал регулярно, начиная с 1956 года. Давняя традиция скоро уйдет в прошлое, и я мечтал о возможности с ней попрощаться.

Все-таки странно, о чем человек думает, когда полагает, что смерть неизбежна. Одно я знаю наверняка: хоть мне и осталось недолго, я бы предпочел умереть по-другому, чтобы не было трясущихся рук, ходящих ходуном челюстей и ожидания, когда наконец откажет сердце. В моем возрасте я успел побывать на бесчисленных похоронах – и, будь у меня выбор, я бы предпочел скончаться во сне, дома, в уютной постели. Люди, которые умирают именно так, неплохо выглядят, поэтому, раз уж я чувствую за плечом присутствие Мрачного Жнеца, надо, собрав силы в кулак, перебраться на заднее сиденье. Меньше всего я хочу, чтобы меня нашли закоченевшим сидя, похожим на дурацкую ледяную скульптуру. Да и как они тогда извлекут из машины мой труп? Поскольку я зажат между рулем и сиденьем, это все равно что выносить фортепиано из ванной. Я представляю себе спасателей, которые скалывают лед и дергают туда-сюда, приговаривая: «Поверни ему голову, Стив» и «Давай руку сюда, Джо», пытаясь вытащить мое застывшее тело из машины. Они будут бить и стучать, толкать и тянуть, пока наконец от очередного рывка я не свалюсь наземь. Нет уж, спасибо. У Айры еще осталась гордость. Поэтому, раз уж дело плохо, я попытаюсь добраться до заднего сиденья, лягу и просто закрою глаза. Тогда они запросто достанут меня, как рыбную палочку из пакета.

Но может быть, умирать и не придется. Кто-нибудь заметит следы колес на дороге, ведущие в кювет, остановится, чтобы попытаться помочь, и увидит, что там внизу машина. Ничего невероятного, вполне возможный вариант. Идет снег, водители едут медленно. Разумеется, кто-нибудь меня найдет. Обязательно.

Ведь так?

Не исключено, что я ошибаюсь.

Снег продолжает идти. Дыхание на воздухе превращается в пар, как будто я дракон, а тело болит от холода. Но могло быть хуже. Когда я выезжал из дому, на улице подморозило, хотя снег не шел, поэтому я оделся по-зимнему: две рубашки, свитер, перчатки, шляпа.

Машина стоит под углом, носом книзу. Я по-прежнему пристегнут ремнем безопасности, который поддерживает вес тела, но голова лежит на руле. Подушка безопасности раскрылась, распространив вокруг белую пыль и едкий запах пороха. Неприятно, но я терплю.

Но тело болит. Подушка, похоже, сработала не сразу, потому что я ударился головой о руль и потерял сознание. Не знаю, сколько я так пролежал. Рана на голове продолжает кровоточить, кости правой руки как будто пробиваются сквозь кожу. Ключица и плечо ноют, и я боюсь пошевелиться. Убеждаю себя, что могло быть хуже. Хотя и идет снег, снаружи не так уж холодно. Сегодня вечером температура понизится до минус пяти, а завтра поднимется до плюс трех. Обещают ветер, порывы которого будут достигать двадцати миль в час. В воскресенье ветер еще усилится, но к вечеру понедельника погода постепенно улучшится. К тому времени холодный фронт переместится, и ветер стихнет почти полностью. Во вторник потеплеет до плюс десяти.

Я знаю это, потому что смотрю «Погодный канал». Он гораздо увлекательней новостей. Там не только сообщают прогноз на завтра, но и рассказывают о катастрофических погодных явлениях в прошлом. Я видел сюжет о людях, которые находились в ванной, когда торнадо сорвал дом с фундамента, и слышал рассказы потерпевших, которых спасли от наводнения. Герои этих сюжетов – выжившие после катастроф. И мне нравится заранее знать это. В прошлом году я видел сюжет о пассажирах, которых в Чикаго застигла снежная буря. Снег сыпался так быстро, что дороги завалило, в то время как тысячи людей еще находились в пути. Восемь часов они просидели в машинах, не имея возможности тронуться с места, пока не потеплело. В передаче показали двоих пострадавших, и меня поразило то, что перемена погоды застала их врасплох. Оба чуть не умерли от переохлаждения, когда разразилась метель. Честно говоря, я чего-то не понимаю. Те, кто живет в Чикаго, знают, что снег там идет регулярно; они раз за разом переживают снежные бури, которые налетают из Канады. Они должны понимать, что в таком случае становится холодно. Как можно этого не знать? Если бы я жил в Чикаго, то с ноября возил бы в багажнике теплые одеяла, шапку, запасную зимнюю куртку, перчатки, лопату, фонарик, грелку для рук и бутылку с водой. И мне бы ничего не стоило провести под снежным завалом две недели.

Моя проблема, впрочем, в том, что живу я в Северной Каролине. И обычно, когда я сажусь за руль – не считая ежегодной поездки в горы, которая, как правило, бывает летом, – то не отъезжаю от дома дальше чем на несколько миль. Поэтому в моем багажнике пусто; но меня отчасти утешает тот факт, что будь там даже портативный отель, он бы мало чем помог. Склон обледенелый и крутой, и я ни за что не сумел бы добраться до багажника, даже если бы он содержал сокровища Тутанхамона. И все-таки я не то чтобы совсем не подготовлен к чрезвычайной ситуации. Прежде чем выехать из дому, я прихватил полный термос кофе, два сэндвича, пакет чернослива и бутылку воды. Еда лежала на пассажирском сиденье, рядом с письмом, и, хотя во время аварии все разлетелось по салону, приятно сознавать, что припасы никуда не делись из машины. Если я проголодаюсь, то попробую их найти, хотя, конечно, у еды и питья есть свои минусы. То, что вошло, должно выйти, а я еще не придумал, как это сделать. Мои ходунки на заднем сиденье, и если я шагну на склон, то кювет станет моей могилой. Учитывая полученные мною повреждения, зов природы – не первоочередная проблема.

Кстати, об аварии. Я мог бы, наверное, сочинить захватывающую историю про ненастную погоду или про злобного водителя, который заставил меня свернуть в кювет, но на самом деле все было не так. Случилось вот что: стемнело, пошел снег, с каждой минутой все сильнее, и внезапно дорога просто исчезла. Наверное, я свернул – я говорю «наверное», потому что не видел поворота, – и в следующую секунду пробил ограждение и покатился вниз по крутому склону. И вот сижу здесь, один и в темноте, и гадаю, светит ли мне стать героем сюжета на «Погодном канале».

Сквозь ветровое стекло ничего не видно. В теле вспыхивает мучительная боль, но я включаю стеклоочистители, хоть без особой надежды, и они вдруг принимаются сгребать снег, оставляя за собой тонкий слой льда. Это просто чудесно, но я неохотно выключаю щетки, а заодно и фары – оказалось, они горели до сих пор. Напоминаю себе, что нужно сохранять оставшийся заряд аккумулятора, на тот случай если придется сигналить.

Я устраиваюсь поудобнее и чувствую, как огненная вспышка пронизывает руку от локтя до ключицы. В глазах темнеет. Какая нестерпимая мука. Я вдыхаю и выдыхаю, ожидая, когда боль пройдет. Господи, пожалуйста. Остается молиться, чтобы не кричать… но внезапно становится легче. Я дышу ровно и стараюсь сдерживать слезы, а когда наконец боль отступает, ощущаю страшное изнеможение. Я готов заснуть навеки. Глаза закрываются. Я очень устал.

Как ни странно, я думаю о Дэниэле Маккаллуме. Вспоминаю подарок, который он нам оставил. Соскальзывая в темноту, я лениво задумываюсь, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь меня обнаружит.

– Айра.

Я слышу во сне какой-то невнятный звук, словно нахожусь под водой. Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что кто-то зовет меня по имени. Но это же невозможно.

– Проснись, Айра.

Я открываю глаза. На сиденье рядом со мной – Рут, моя жена.

– Это не сон, – говорю я, по-прежнему лежа головой на руле. Без очков, которые свалились во время столкновения, ее черты расплываются, как у призрака.

– Ты слетел в кювет.

Я безмолвно моргаю.

– Со мной чуть не столкнулся какой-то ненормальный. Машину занесло на льду. У меня отличная реакция, не то было бы хуже.

– Ты съехал с дороги, потому что слеп как крот и слишком стар, чтобы водить машину. Сколько раз я говорила, что тебе опасно садиться за руль?

– Ни разу.

– И напрасно. Ты даже не заметил поворот. – Она замолкает. – У тебя кровь идет.

Приподняв голову, я вытираю здоровой рукой лоб и вижу, что ладонь алого цвета. Красные пятна – на руле и на приборной панели. Интересно, сколько крови я потерял?

– Знаю.

– Ты сломал руку и ключицу, и повредил плечо.

– Знаю, – повторяю я. Когда я моргаю, Рут то появляется, то исчезает.

– Тебе нужно в больницу.

– Не стану спорить.

– Я волнуюсь, правда.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, прежде чем ответить.

– Я тоже.

Моей жены Рут нет в машине, это факт. Она умерла девять лет назад, и в тот день я понял, что моя жизнь остановилась. Я позвал ее, сидя в гостиной, а когда она не ответила, встал с кресла и направился в спальню. Тогда я еще мог передвигаться без ходунков, хотя и не быстро. Добравшись до места, я увидел, что Рут лежит на полу рядом с кроватью, на правом боку. Я вызвал «скорую», опустился на колени рядом с женой, перевернул ее на спину, пощупал пульс и ничего не ощутил. Прижавшись губами ко рту Рут, я стал дышать – так, что чуть сам не потерял сознание, – но тщетно. Я целовал Рут в губы и в щеки и держал в объятиях, пока не приехала «скорая». Женщина, с которой я прожил пятьдесят пять лет, умерла, и в мгновение ока исчезло все, чем я дорожил.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Ничего себе вопрос! Я здесь из-за тебя.

Ну конечно.

– И долго я лежал без сознания?

– Не знаю, – отвечает она. – Уже стемнело. Кажется, ты мерзнешь.

– Мне постоянно холодно.

– Но не настолько.

– Да, – соглашаюсь я. – Не настолько.

– Что ты делал на этой дороге? Куда ехал?

Я пытаюсь шевельнуться, но воспоминание о мучительной боли меня останавливает.

– Ты же знаешь.

– Да, – говорит она. – В Черные горы. Где мы провели медовый месяц.

– Я хотел съездить туда в последний раз. Завтра наша годовщина.

Она отвечает не сразу.

– По-моему, у тебя что-то с памятью. Мы поженились в августе, а не в феврале.

– Не та годовщина. Другая.

Ей незачем знать, что, если верить доктору, я не протяну до августа.

– Ты о чем? Никакой другой годовщины нет. Она одна.

– Я имею в виду день, когда моя жизнь изменилась навсегда, – объясняю я. – Тот день, когда мы познакомились.

Рут молчит. Она знает, что я говорю искренне, но в отличие от меня ей трудно выражать подобные вещи словами. Ее любовь была огромна, но Рут выражала свои чувства в прикосновениях, в легких касаниях губ, в выражении лица. А когда я особенно в этом нуждался, то и в письмах.

– Шестого февраля 1939 года, – напоминаю я. – Ты ходила за покупками с матерью, и вы зашли к нам в магазин. Твоя мать, Элизабет, хотела купить шляпу отцу.

Рут откидывается на спинку сиденья, не сводя с меня глаз.

– Ты вышел из задней комнаты, – произносит она. – Потом появилась твоя мама…

Я внезапно вспоминаю: да, так оно и было. Рут всегда отличалась необыкновенной памятью.

Как и родители моей матери, семья Рут приехала из Вены, но в отличие от нас они эмигрировали в Америку всего два месяца назад. Они бежали, когда Гитлер насильственно включил Австрию в состав рейха. Отец Рут, Якоб Пфеффер, профессор-искусствовед, знал, что сулит евреям возвышение Гитлера; он продал все имущество и дал взятку кому нужно, чтобы гарантировать своей семье свободу. Выбравшись за границу, в Швейцарию, они отправились в Лондон, а потом в Нью-Йорк, прежде чем наконец уехать в Северную Каролину. Кто-то из родственников Якоба держал мебельную мастерскую в нескольких кварталах от магазина моего отца, и несколько месяцев Рут и ее семья жили в двух крохотных комнатках над мастерской. Позже я узнал, что от испарений лака Рут разболелась и по ночам едва могла спать.

– Мы зашли в магазин, потому что знали, что твоя мать говорит по-немецки. Нам сказали, что к ней можно обратиться. – Рут качает головой. – Мы тосковали по родине и очень хотели повидать соотечественника.

Я киваю. По крайней мере думаю, что киваю.

– Моя мать все мне пересказала, когда вы ушли. Я ведь не понял ни слова.

– Вот и поучился бы у нее немецкому.

– А зачем? Ты еще не успела выйти из магазина, а я уже знал, что мы поженимся. Поболтать мы бы еще успели.

– Ты всегда так говоришь, но это же неправда. Ты на меня даже не посмотрел.

– Потому что не рискнул. Я никогда не видел такой красивой девушки. Можно было ослепнуть, глядя на тебя.

– Quatsch[1], – фыркает Рут. – Я была некрасива. Мне едва исполнилось шестнадцать. Еще ребенок…

– А мне девятнадцать. И в конце концов я оказался прав.

Она вздыхает и говорит:

– Да, прав.

Разумеется, я видел Рут и ее родителей раньше. Они ходили в ту же синагогу и сидели в переднем ряду, иностранцы в чужой стране. Однажды после службы мать указала на них и украдкой проводила взглядом, когда они спешили домой.

Мне всегда нравились субботние утренние прогулки до дома из синагоги, когда мама была полностью в моем распоряжении. Наши разговоры с легкостью переходили от темы к теме, и я наслаждался ее вниманием, которое ни с кем не приходилось делить. Я мог рассказать матери о любой своей проблеме и задать любой вопрос, какой только приходил в голову, даже если бы отец счел его бессмысленным. В то время как он давал советы, мама предлагала утешение и любовь. Отец никогда к нам не присоединялся – в субботу он предпочитал открывать магазин пораньше, надеясь на оживленную торговлю. Мама его понимала. Даже я знал, что стоило немалых усилий держаться на плаву. Великая депрессия тяжело обрушилась на Гринсборо, как и на остальные города, и в магазин порой целыми днями никто не заходил. Люди теряли работу, голодали, за супом и хлебом стояли очереди. Многие местные банки лопнули, и сбережения пропали. Мой отец был из тех, кто откладывает деньги на черный день, но в 1939 году туго пришлось даже ему.

Моя мать всегда помогала в магазине, хотя и редко выходила к покупателям. В те времена мужчины – а наши клиенты по большей части были мужчинами – ожидали, что помогать им в выборе и примерке костюмов будет человек того же пола. Впрочем, мама держала дверь склада приоткрытой, что позволяло ей видеть покупателей. Надо сказать, она обладала несомненным талантом. Отец тянул, одергивал и помечал ткань в нужных местах, а она с одного взгляда понимала, каким образом подогнать пиджак и брюки. Мысленно мама видела клиента в костюме, отчетливо представляя каждую складку, каждый шов. Отец это понимал – вот почему он, хоть и рискуя смутить клиентов, поставил зеркало, чтобы маме было видно. Он гордился женой. Одним из отцовских правил было: «Женись на женщине, которая умней тебя».

«Я так и сделал, – говорил он, – и тебе советую. Зачем думать самому?»

Надо признать, моя мать была действительно умнее отца. Хотя она так и не научилась готовить – ее вообще не следовало пускать на кухню, – зато говорила на четырех языках и цитировала Достоевского по-русски. Она профессионально играла на фортепиано и училась в Венском университете в те годы, когда не многие женщины стремились к высшему образованию. Мой отец, напротив, в колледже не учился. Как и я, он работал в отцовском магазине с детства и умел хорошо обращаться с цифрами и клиентами. Как и я, он впервые увидел свою будущую жену в синагоге вскоре после того, как она переехала в Гринсборо.

На этом, впрочем, сходство заканчивалось, и я частенько гадал, были ли мои родители счастливы в браке. Сам собой напрашивается ответ, что в те нелегкие времена люди женились не столько по любви, сколько из практических соображений. И я не утверждаю, что они идеально друг другу подходили. Мои родители стали хорошими супругами, и я никогда не слышал, чтобы они ссорились. Но я часто задумывался, любили ли они друг друга. За много лет, что я с ними прожил, я ни разу не видел, чтобы они целовались или держались за руки. Вечерами отец сидел с бухгалтерской книгой за кухонным столом, а мать читала в гостиной. Позже, когда оба ушли на покой, а магазин достался мне, я надеялся, что они сблизятся. Я думал, они будут вместе ездить и любоваться достопримечательностями, но с первой же поездки в Иерусалим мой отец всегда путешествовал один. Они жили каждый своей жизнью и постепенно отдалялись друг от друга, вновь становясь чужими. Когда обоим перевалило за восемьдесят, казалось, у них закончились общие темы для разговора. Они могли часами сидеть в одной комнате, не обменявшись ни единым словом. Когда мы с Рут навещали родителей, то общались с ними поочередно, а в машине жена стискивала мою руку, словно обещая, что у нас все будет иначе.

Рут отношения моих стариков всегда волновали сильнее, чем их самих. Отец с матерью как будто не имели никакого желания строить мост через возникшую пропасть. Им было достаточно уютно в собственных мирах. Когда они состарились, отец проникся любовью к своему культурному наследию, а мать к садоводству – она часами возилась с цветами на заднем дворе. Отец обожал смотреть старые вестерны и вечерние новости, а мать предпочитала чтение. И разумеется, обоих интересовали предметы искусства, которые коллекционировали мы с Рут, – картины, благодаря которым мы разбогатели.

– Ты долго не появлялась в магазине, – сказал я Рут.

Снег залепил ветровое стекло и продолжал идти. Если верить «Погодному каналу», снегопад должен был уже закончиться, но, несмотря на чудеса современной техники, прогнозы по-прежнему сбываются не всегда. Вот еще одна причина, по которой мне интересно смотреть этот канал.

– Мама купила ту шляпу, а больше у нас ни на что не было денег.

– Но ты подумала, что я красив.

– Нет. У тебя слишком большие уши. А я люблю маленькие и аккуратные.

Тут она права. У меня большие уши, и они торчат точь-в-точь как у отца, но в отличие от него я стесняюсь своей внешности. В детстве, когда мне было лет восемь-девять, я взял в магазине кусок ткани, отрезал длинную полосу и все лето спал, обвязав ею голову, в надежде прижать уши к черепу. Мама не обращала на это никакого внимания, если заглядывала в детскую ночью, но иногда я слышал, как отец шепотом спрашивал у нее почти оскорбленным тоном: «У него мои уши. Что в них плохого?»

Я рассказал об этом Рут вскоре после того, как мы поженились. Она рассмеялась. С тех пор она иногда подтрунивала надо мной, но за все годы совместной жизни никогда не дразнила всерьез.

– А я думал, что тебе понравились мои уши. Ты говорила так всякий раз, когда целовала их.

– Мне понравилось твое лицо. Оно было доброе. А уши… просто прилагались к нему. Я не хотела тебя обижать.

– Доброе лицо?

– Да. И нежный взгляд. Как будто ты видел в людях только хорошее. Я это заметила, пусть даже ты на меня почти не смотрел.

– Я пытался набраться смелости и спросить, можно ли проводить тебя домой.

– Нет, – отвечает Рут, качая головой. Хотя ее лицо размыто, голос звучит молодо – рядом со мной сидит шестнадцатилетняя девочка, с которой я познакомился давным-давно. – Потом мы много раз виделись в синагоге, но ты ни разу со мной не заговорил. Я даже иногда нарочно ждала, но ты молча проходил мимо.

– Ты же не говорила по-английски.

– Тогда я уже начала немного понимать и чуть-чуть могла говорить. Если бы ты спросил разрешения, я бы ответила: «Хорошо, Айра, проводи меня».

Она произносит эти слова с акцентом. Венским акцентом, очень нежным и музыкальным. Напевным. В последние годы он стал менее заметен, но до конца не исчез.

– Твои родители не позволили бы.

– Мама позволила бы. Ты ей понравился. Твоя мать сказала ей, что однажды ты станешь хозяином магазина.

– Я так и знал! Всегда подозревал, что ты вышла за меня из-за денег!

– Каких денег? У тебя их не было. Если бы я искала богатого мужа, то вышла бы за Дэвида Эпштейна. Его отец владел текстильной фабрикой, и они жили в особняке.

Это еще одна наша давняя шутка. И все-таки моя мать говорила правду, хоть и знала, что магазин вряд ли способен принести большие барыши. Он оставался маленьким до того самого дня, как я продал его и ушел на покой.

– Помню, как увидел вас двоих в кондитерской через улицу. Дэвид сидел там с тобой почти каждый день, и так все лето.

– Мне нравилась шоколадная шипучка. Я раньше никогда ее не пила.

– А я ревновал.

– И правильно, – говорит Рут. – Он был богатый, красивый и с изящными ушами.

Я улыбаюсь и жалею, что плохо вижу ее. Но в темноте ничего не разглядишь.

– Некоторое время я думал, что вы поженитесь.

– Дэвид несколько раз делал предложение, но я отвечала, что слишком молода и что ему придется подождать, пока я не закончу колледж. Но я лгала. По правде говоря, я уже положила глаз на тебя. Вот почему настаивала, чтобы мы встречались в кондитерской напротив вашего магазина.

Я это знаю, конечно. Но так приятно услышать еще разок.

– А я стоял у окна и смотрел, когда ты там сидела с ним.

– Я иногда тебя видела. – Жена улыбается. – Один раз даже помахала… но все-таки ты никогда не приглашал меня погулять.

– Дэвид был моим другом.

Это правда – и мы остались друзьями на много лет, общались с Дэвидом и его женой Рейчел, а один из их детей учился в классе у Рут.

– Дружба тут ни при чем. Просто ты боялся. Ты всегда был застенчивым.

– Ты меня с кем-то путаешь. Я был дамский угодник, записной кавалер, молодой Фрэнк Синатра. За мной бегали столько женщин, что иногда приходилось прятаться.

– Ты опускал глаза, когда проходил мимо, и краснел, если я тебе махала. А в августе ты поступил в университет и уехал из дому.

Я поступил в колледж Вильгельма и Марии в Виргинии и вернулся домой только в декабре. В том месяце я дважды видел Рут в синагоге, оба раза издалека, а потом опять уехал. Во время летних каникул я работал в магазине, и в Европе уже бушевала Вторая мировая война. Гитлер захватил Польшу и Норвегию, подчинил Бельгию, Люксембург и Нидерланды, крошил французов. В каждой газете писали только о войне, и ни о чем другом люди не говорили. Никто не знал, вмешается ли в конфликт Америка, и общее настроение было мрачным. Несколько недель спустя Франция вышла из войны окончательно.

– Ты продолжала встречаться с Дэвидом, когда я вернулся.

– Но за тот год, когда тебя не было, я подружилась с твоей матерью. Пока отец работал, мы с мамой ходили в ваш магазин, разговаривали о Вене, о том, как жили раньше. Мы с мамой, конечно, тосковали по родине, но мне еще и совсем не нравилось в Северной Каролине, не нравилась Америка. Я чувствовала себя чужой здесь. Несмотря на войну, я хотела вернуться и помочь своим родным. Мы очень за них беспокоились.

Я вижу, как она отворачивается к окну. Рут молчит, и я знаю, что она думает о бабушке и дедушке, тетях и дядях, двоюродных братьях и сестрах. Вечером накануне отъезда Рут и ее родителей в Швейцарию десятки родственников собрались на прощальный ужин. Они тревожно прощались и обещали писать; хотя некоторые и радовались за отца Рут, почти все полагали, что он переоценивает опасность и что глупо бросать все нажитое ради неопределенного будущего. Впрочем, кое-кто из родичей сунул ему несколько золотых монет, и в течение полутора месяцев, которые занял путь до Северной Каролины, именно на эти деньги семейство жило и питалось. Вся прочая родня осталась в Вене. Летом сорокового года они носили на рукаве звезду Давида и почти все лишились работы. Тогда уже было слишком поздно бежать.

Моя мать рассказывала мне про визиты Рут и ее тревоги. У мамы тоже остались в Вене родственники, но, как и многие наши соотечественники, мы понятия не имели, что будет дальше и какой ужас нас ждет. Рут тоже не знала, зато знал ее отец. Он понял это, еще когда была возможность бежать. Таких разумных людей я никогда не встречал.

– Твой отец тогда делал мебель?

– Да, – ответила Рут. – Ни в один университет его не взяли, поэтому он хватался за любую работу, чтобы прокормить семью. Но ему было нелегко. Папа не привык к физическому труду. Когда он только начинал, то приходил домой измученный, с опилками в волосах, с перевязанными руками и, едва переступал через порог, засыпал прямо в кресле. Но папа никогда не жаловался. Он знал, что нам еще повезло. Проснувшись, он мылся и переодевался к ужину, чтобы напомнить себе о том, кем он некогда был. За столом мы оживленно беседовали. Он спрашивал, что я прошла в колледже, и внимательно слушал, когда я рассказывала. Папа частенько предлагал мне подумать о разных вещах в неожиданном свете. «Как ты думаешь, почему это так?» – спрашивал он. Или: «А как тебе такой вариант?» Я, конечно, понимала, в чем дело. Невозможно перестать быть учителем – а папа был хорошим учителем, вот почему он сумел вновь стать им после войны. Он научил меня, как и всех своих студентов, мыслить самостоятельно и доверять собственным инстинктам.

Я рассматриваю ее и размышляю, как это символично, что Рут тоже стала учительницей, и вновь мои мысли возвращаются к Дэниэлу Маккаллуму.

– Твой отец заинтересовал тебя живописью.

– Да, – отвечает она с лукавой ноткой в голосе. – В том числе.

Глава 2

Четырьмя месяцами ранее

София

– Обязательно приходи, – настаивала Марсия. – Ну пожалуйста. Поедет человек тринадцать или четырнадцать. И это не так далеко. Маклинсвилль меньше чем в часе езды отсюда, и в машине можно будет курнуть.

София состроила скептическую гримасу, лежа на диване, где она вяло просматривала какие-то записи по истории Возрождения.

– Не знаю… Ехать на родео?

– Не надо говорить таким тоном, – заметила Марсия, поправляя перед зеркалом черную ковбойскую шляпу и заламывая ее то на один бок, то на другой. Марсия Пик уже второй год была соседкой и лучшей подругой Софии. – Во-первых, это не родео, а только скачки на быках. Во-вторых, Бог с ним, с родео. Тебе предлагают смотаться из кампуса, прокатиться с ветерком и развлечься в хорошей компании. Потом будет вечеринка, бар в большом старомодном амбаре рядом с ареной, музыка, танцы. Честное слово, ты впервые в жизни увидишь столько клевых парней в одном месте.

София взглянула на нее поверх тетрадки.

– Прямо сейчас я меньше всего думаю о том, чтобы подцепить парня.

Марсия закатила глаза.

– Суть в том, что тебе нужно развеяться! Уже октябрь. Мы учимся два месяца, пора перестать валять дурака.

– Я не валяю дурака, – ответила София. – Я просто… устала.

– То есть тебе надоело встречаться с Брайаном, так? – Марсия развернулась, чтобы посмотреть на подругу. – Ладно, я поняла. Но кампус тут маленький, и все уже разбились на парочки. Это неизбежно.

– Ты же знаешь, что я имею в виду. Брайан таскается за мной по пятам. В четверг он даже пришел в Центр изобразительных искусств. Я никогда его там не видела, когда мы встречались!

– Ты с ним говорила? А он не пытался подойти?

– Нет. – София покачала головой. – Я пошла прямо к выходу и сделала вид, что не заметила его.

– Ну, значит, никаких проблем.

– И все-таки странно…

– И что? – Марсия нетерпеливо пожала плечами. – Не бери в голову. Брайан же не псих. Рано или поздно он все поймет.

София отвела взгляд и подумала: «Надеюсь». Не дождавшись ответа, Марсия подошла к ней, села рядом на кровать и похлопала подругу по ноге.

– Давай рассуждать логически. Ты сказала, что он перестал тебе звонить и писать, так?

София кивнула, хоть и с неохотой.

– Значит, все нормально, – заключила Марсия. – Надо двигаться дальше.

– Именно этого я и хочу. Но куда бы я ни пошла, Брайан тоже оказывается там. Не понимаю, отчего он не оставит меня в покое.

Марсия подтянула колени к груди и уперлась в них подбородком.

– Очень просто. Брайан считает, что если он с тобой поговорит – и если скажет правильные слова и включит обаяние, – то заставит тебя передумать. И он искренне в это верит. – Она внимательно посмотрела на подругу. – София, пойми: все парни одинаковы. Они вечно хотят недостижимого и искренне верят, что болтовней можно горы свернуть. Это в них генетически заложено. Ты бросила Брайана, и теперь он хочет, чтобы ты вернулась. Типично мужская логика. – Она подмигнула. – Но в конце концов он смирится и поймет, что все кончено. Если ты не сдашься, конечно.

– Я не сдамся, – сказала София.

– И прекрасно. Ты слишком хороша для него.

– А я думала, ты к Брайану неравнодушна.

– Да, неравнодушна. Он веселый, симпатичный, богатый… отличный набор качеств, правда? Мы дружим с первого курса, и я по-прежнему с ним общаюсь. Но я помню, что он никудышный бойфренд, который изменил моей подруге. И не один раз и не два, а целых три.

София понуро ссутулилась.

– Послушай, моя обязанность как подруги помочь тебе оправиться, – продолжала Марсия. – И вот я придумываю прекрасное решение всех твоих проблем – вечеринка с подругами вне кампуса, – а ты предпочитаешь торчать здесь?

София молчала, и Марсия придвинулась ближе.

– Ну пожалуйста. Поехали с нами. Ты мне нужна.

Девушка вздохнула, зная, какой настойчивой та может быть.

– Ладно, я поеду.

В будущем Софии каждый раз предстояло вспоминать, что все началось именно так.

Незадолго до полуночи София неохотно признала, что подруга была права. Она и правда нуждалась в отдыхе – и осознала, что впервые за несколько недель ей действительно весело. В конце концов, не каждый вечер удавалось вдохнуть запах грязи, пота, навоза и поглядеть, как чокнутые мужики скачут на бешеных быках. Марсия, как оказалось, считала, что ковбои буквально источают сексуальную притягательность, и не раз толкала подругу локтем, указывая на особенно симпатичных, в том числе на победителя родео.

– Какой лапочка, – сказала она, и София почти против воли рассмеялась.

Вечеринка оказалась приятным сюрпризом. Ветхий амбар, земляной пол, дощатые стены, голые балки, зияющие дыры в крыше… но там яблоку негде было упасть. Люди стояли в три ряда у самодельной стойки и толпились вокруг разнородных столиков и стульев, хаотично расставленных по огромному помещению. Музыканты играли бойко, и на импровизированном деревянном танцполе густо теснились пары. То и дело завязывался общий танец, и, казалось, все, кроме Софии, знали, что делать. Это напоминало тайный шифр; одна песня заканчивалась, следующая начиналась, танцоры толпой валили с танцпола, и их место занимали другие, заполняя бреши в ряду. Создавалось впечатление, что они долго репетировали. Марсия и другие девочки тоже присоединялись время от времени, безупречно исполняя все движения и заставляя Софию гадать, где они так научились. Более чем за два года совместной жизни ни Марсия, ни кто-то еще ни разу не намекнули, что умеют танцевать кантри.

Хотя она и не собиралась выставлять себя на посмешище на танцполе, София не жалела, что приехала. В отличие от большинства студенческих баров в окрестностях кампуса – во всяком случае, тех, куда она заходила, – публика здесь была искренне милой и до смешного любезной. София никогда еще не слышала, чтобы чужие люди так часто говорили «извините» или «простите, что побеспокоил» и дружески улыбались, уступая дорогу. Марсия была права и еще кое в чем: клевые парни здесь кишмя кишели, и Марсия, как большинство студенток, пользовалась ситуацией по мере возможности. С той минуты, как они вошли, ни одной не приходилось пить в одиночестве.

Это походило на субботний вечер где-нибудь в Колорадо, Вайоминге или Монтане, хотя София никогда там не бывала. Кто же знал, что в Северной Каролине столько ковбоев? Рассматривая толпу, девушка догадалась, что скорее всего настоящих ковбоев тут немного – большинство пришли, просто потому что любили родео и пиво, – но она никогда еще не видела в одном месте столько ковбойских шляп, сапог и ремней. А женщины? Они тоже щеголяли в шляпах и сапогах, а шорт и голых животов было больше, чем на кампусе в первый теплый день весны. Точь-в-точь конкурс на лучшую Дейзи Дьюк[2]. Марсия и ее подруги с утра прошвырнулись по магазинам, и теперь София, в джинсах и блузке с короткими рукавами, чувствовала себя одетой безвкусно.

Она потягивала свой напиток и была вполне довольна, наблюдая, слушая и вникая. Марсия несколько минут назад куда-то ушла вместе с Эшли, несомненно, чтобы пообщаться с парнями. Большинство других девушек также нашли себе компанию, но София не испытывала желания к ним присоединяться. Она всегда предпочитала одиночество и в отличие от других студенток не стремилась жить по правилам ассоциации[3]. Хотя она и завела в колледже друзей, но не собиралась вечно придерживаться студенческих обычаев. Как бы ни пугала девушку перспектива самостоятельной жизни, София все-таки испытывала радостный трепет при мысли о собственном жилье. Она смутно представляла студию где-нибудь в большом городе, с бистро, кофейнями и барами неподалеку. Бог весть насколько это могло быть реальностью, но даже убогая квартирка на съезде с автострады где-нибудь в Омахе и то была для Софии предпочтительней нынешнего положения. Девушке надоело жить в общежитии, и не только потому что там все давно разбились по парочкам. Она жила в общаге третий год, и студенческие драмы утратили прелесть новизны. В доме, где жили тридцать четыре девушки, они были в порядке вещей, и хотя София по мере сил старалась никуда не встревать, она знала, что грядет очередная серия. Новоиспеченные второкурсницы страшно нервничали из-за того, какое производили впечатление, и боролись за лучшие места у кормушки, стараясь вписаться в окружение.

На втором курсе Софию это не особенно заботило. Она вступила в студенческую ассоциацию отчасти потому, что не поладила с соседкой по комнате, с которой жила на первом курсе, и потому что все ее однокашницы стремились стать ее участниками. Ей очень хотелось выяснить, в чем, собственно, суть этого членства, особенно в связи с тем, что светская жизнь в колледже преимущественно определялась принадлежностью к тому или иному «братству». Поэтому София уже стала членом «Кси-омеги» и внесла задаток за проживание в общежитии ассоциации.

Она очень пыталась проникнуться духом общности. Честное слово. София даже подумывала, не занять ли какую-нибудь официальную должность. Марсия расхохоталась, как только услышала об этом. Софию тоже это смешило, так что на идее был поставлен крест. И слава Богу, ведь она понимала, что ответственное лицо из нее выйдет никудышное. Пусть даже она посещала все вечеринки и обязательные собрания, девушка так и не прониклась идеей «женский клуб изменит твою жизнь» и не поверила, что «быть членом „Кси-омеги“ – значит получить неоценимый опыт».

Всякий раз, когда на собрании звучали эти слоганы, София хотела поднять руку и спросить у сестер по ассоциации, верят ли они, что энтузиазм, который они выказывают, сыграет для них какую-то роль в перспективе. Как бы она ни старалась, но не могла представить себе, что во время собеседования ее будущий босс скажет: «Я вижу, вы участвовали в постановке танцевального номера, благодаря которому ассоциация „Кси-омега“ заняла место в верхних строчках списка самых престижных студенческих клубов. Ей-богу, мисс Данко, это именно тот навык, который нужен музейному куратору».

Да ладно?!

Клубная жизнь была частью студенческой жизни, и София не жалела, что попробовала, но и не хотела ею ограничиваться. Или ставить во главу угла. В первую очередь она поступила в Уэйк-Форест, чтобы получить хорошее образование, и для этого следовало бросить все силы на учебу. Она так и сделала.

София поболтала напиток в бокале, вспоминая минувший год.

В прошлом семестре, когда она узнала, что Брайан во второй раз ей изменил, то страшно расстроилась. Сосредоточиться на занятиях никак не получалось, и, когда подошло время сдавать экзамены, пришлось зубрить что есть сил, чтобы получить хотя бы средние баллы. Она справилась… но с трудом. Это было едва ли не самое тяжелое испытание в жизни Софии, и она решила больше не допускать такой ситуации. Девушка сомневалась, что сумела бы пережить последний семестр, если бы не Марсия, а потому она благодарила судьбу за то, что вступила в «Кси-омегу». Для нее смысл женской ассоциации заключался в близкой дружбе, а не в увеселениях. И с точки зрения Софии, дружба не имела никакого отношения к месту в неофициальной иерархии. Поэтому, как и прежде, на втором курсе София делала то, что требовалось, но не более. Она платила взносы и игнорировала сложившиеся внутри ассоциации группы, особенно те, которые полагали, что «Кси-омега» – это начало и конец всего сущего.

Например, группы, которые обожествляли людей вроде Мэри-Кейт.

Мэри-Кейт была президентом филиала ассоциации и не только воплощала образ статусной студентки, но и выглядела соответствующе – полные губы, слегка вздернутый нос, безупречная кожа, изящное сложение. Плюс обаяние богатства – ее семья владела старинной табачной фабрикой и до сих пор оставалась одной из самых богатых в штате. Для многих Мэри-Кейт олицетворяла «Кси-Омегу». И она это знала. Прямо сейчас Мэри-Кейт проводила совещание за одним из огромных круглых столов, окруженная студентками помладше, которые явственно мечтали вырасти и стать такими же, как она. Разумеется, говорила она о себе любимой.

– Я просто не хочу быть равнодушной, – вещала Мэри-Кейт. – Конечно, я не смогу изменить мир, но главное – хотя бы попытаться.

Дженни, Дрю и Бриттани ловили каждое слово.

– По-моему, это здорово, – сказала Дженни со второго курса. Она приехала из Атланты, и они с Софией здоровались по утрам, но не более того. Несомненно, Дженни была в восторге от общения с Мэри-Кейт.

– В смысле, я не хочу ехать в Африку или на Гаити, – продолжала Мэри-Кейт. – Зачем так далеко? Мой папа говорит, что есть масса возможностей помогать людям там, где живешь. Поэтому он и начал заниматься благотворительностью, и я тоже буду – после выпуска. Я хочу решать местные проблемы и делать мир лучше прямо здесь, в Северной Каролине. Вы знаете, что некоторым людям в нашем штате до сих пор приходится пользоваться удобствами во дворе? Представляете? У них в доме нет канализации. Кто-то должен заниматься решением таких вопросов.

– Подожди, – сказала Дрю. – Я запуталась.

Она приехала из Питсбурга и была одета точно так же, как Мэри-Кейт, вплоть до шляпы и сапог.

– Ты хочешь сказать, что благотворительный фонд твоего отца строит туалеты?

Изящные брови Мэри-Кейт взмыли вверх.

– Ты вообще о чем?

– Ваша благотворительная организация. Ты сказала, что она строит туалеты.

Мэри-Кейт склонила голову набок, глядя на Дрю как на умственно отсталую.

– Она дает стипендии нуждающимся детям. При чем тут туалеты?

«Ну, не знаю, – подумала София, улыбаясь. – Наверное, потому что ты сама об этом заговорила, вот мы и подумали». Но вслух она ничего не сказала, зная, что Мэри-Кейт не оценит шутку. Когда речь заходила о планах на будущее, звезда студенческой ассоциации утрачивала чувство юмора. В конце концов, будущее – штука серьезная.

– А я думала, ты хочешь вести новости по телевизору, – заметила Бриттани. – На прошлой неделе ты сказала, что тебе предложили работу.

Мэри-Кейт откинула волосы назад.

– Не получится.

– Почему?

– Это утренний выпуск новостей в Оуэнсборо, штат Кентукки.

– И что? – спросила одна из младших студенток, явно озадаченная.

– Оуэнсборо! Вы когда-нибудь слышали про Оуэнсборо?

– Нет. – Девушки обменялись робкими взглядами.

– И я тоже, – объявила Мэри-Кейт. – Нет, я не собираюсь переезжать в Оуэнсборо, штат Кентукки. Это же страшное захолустье. И вставать в четыре утра я тоже не намерена. И потом, я же сказала, что хочу сделать мир лучше. Вокруг столько людей, которые нуждаются в помощи. Я давно об этом думаю. Папа говорит…

Но София уже не слушала. Желая найти Марсию, она поднялась с табурета и оглядела толпу. Сарай был битком набит людьми, и они все прибывали. Протиснувшись мимо нескольких девушек, болтавших с парнями, София начала пробираться сквозь толпу, ища взглядом черную ковбойскую шляпу Марсии. Но тщетно. Черные шляпы маячили повсюду. Она попыталась припомнить, какая шляпа у Эшли. Кремовая, кажется. Круг поисков немного сузился, и наконец София заметила подруг. Она двинулась в их направлении, протискиваясь в толпе, когда вдруг что-то мелькнуло в поле зрения…

Точнее, кто-то.

Девушка остановилась и вытянула шею, чтобы разглядеть получше. Обычно благодаря росту Брайана несложно было заметить в толпе, но на пути было так много высоких людей в шляпах, что София засомневалась. Но в любом случае ей вдруг стало неуютно. Она попыталась внушить себе, что ошиблась, что у нее разыгралось воображение.

И все-таки она не перестала вглядываться. Пытаясь не обращать внимания на растущую тревогу, София рассматривала непрерывно движущуюся толпу. «Его здесь нет», – внушала она себе, но тут же заметила знакомое лицо: Брайан пробирался в толкучке, в компании двух приятелей.

Девушка застыла, глядя, как парни движутся к свободному столику. Брайан прокладывал себе дорогу, точь-в-точь как на поле для лакросса. София глазам своим не верила. В голове крутилась одна мысль: «Ты и здесь меня выследил, да?»

Она почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она приехала отдохнуть с подругами… о чем он вообще думает? София ясно дала понять, что не хочет с ним встречаться; она прямо заявила, что не желает даже разговаривать. Ей очень хотелось подойти к Брайану и повторить в лицо, что все кончено.

Но девушка этого не сделала, потому что знала: никакого толку не будет. Марсия была права. Брайан искренне полагал, что достаточно поговорить с Софией – и она непременно передумает. Он не сомневался, что она не устоит, если он хорошенько извинится и пустит в ход свое обаяние. В конце концов, раньше София его прощала. Так почему бы ей не сделать этого и на сей раз?

Отвернувшись, София зашагала через толпу к Марсии, благодаря Бога за то, что отошла от стойки. Меньше всего ей хотелось, чтобы Брайан подошел и изобразил удивление. Не важно, что случилось на самом деле, но в конце концов именно ее выставят бессердечной стервой. А почему? Потому что Брайан играл в мужской ассоциации роль Мэри-Кейт. Знаменитый игрок студенческой сборной по лакроссу, одаренный кинематографической внешностью, сын богатого банкира, Брайан без особых усилий стал лидером в своем кругу. Все студенты поклонялись Брайану, и София твердо знала, что половина девушек в общежитии были бы не прочь с ним замутить.

Вот и пусть забирают его себе.

София продолжала протискиваться в толпе, когда оркестр закончил одну песню и заиграл следующую. Она заметила Марсию и Эшли, которые стояли возле танцпола и разговаривали с тремя парнями, на вид парой лет старше, в узких джинсах и ковбойских шляпах. Когда София коснулась плеча Марсии, та обернулась, как будто смущенная. А еще она была пьяна.

– А, это ты, – выговорила она, с трудом ворочая языком, и подтолкнула подругу вперед. – Ребята, это София. А это Брукс, Том и… – Марсия прищурилась, глядя на парня, стоявшего между Бруксом и Томом. – Как тебя, напомни?

– Терри.

– Привет, – машинально сказала София и повернулась к Марсии. – Можно тебя на пару слов?

– Прямо сейчас? – Та нахмурилась. Она хоть и развернулась к подруге, но не сводила глаз с парней и не скрывала раздражения. – Ну, что случилось?

– Брайан здесь, – шепнула София.

Марсия прищурилась, словно желая убедиться, что не ослышалась, а потом кивнула. Они отошли подальше от танцпола. Музыка там гремела не так сильно, но Софии пришлось повысить голос, чтобы быть услышанной.

– Он опять притащился следом за мной.

Марсия взглянула через плечо подруги.

– Где он?

– За одним из столов, со своей компанией. Он приехал с Джейсоном и Риком.

– Как он узнал, что ты здесь?

– Ну, это не секрет. Половина кампуса знала, куда мы сегодня собирались.

София накалялась, а Марсия вновь переключилась на парней, с которыми разговаривала до появления подруги. Она с явным нетерпением повернулась к Софии.

– Ну ладно, допустим, Брайан здесь, – произнесла она, пожав плечами. – И что ты теперь будешь делать?

– Не знаю, – ответила София, скрестив руки на груди.

– Он тебя видел?

– Вряд ли. Но я не хочу, чтобы он устроил сцену.

– Давай я с ним поговорю.

– Не надо. – София покачала головой. – Честно говоря, я сама не знаю, как лучше.

– Тогда расслабься. Плюнь на него. Не отходи от нас. Мы можем и здесь потусить. А если он сам к нам подойдет, я начну с ним заигрывать, чтоб он отвлекся. – Марсия лукаво улыбнулась. – Сама знаешь, он ко мне неровно дышал. То есть до того, как замутил с тобой.

София крепче сжала руки на груди.

– Может быть, уедем?

Марсия отмахнулась.

– Как? До кампуса час езды, и мы обе без машины. Ты забыла, что нас привезла Эшли? И я точно знаю, что она твердо намерена побыть еще.

София об этом не подумала.

– Ну брось, – умоляюще сказала Марсия. – Давай выпьем. Мы познакомились с такими славными парнями. Они учатся в магистратуре в Дьюке.

София покачала головой.

– Я сейчас не в настроении.

– Тогда чего ты хочешь?

София взглянула на ночное небо, видневшееся сквозь распахнутые двери в дальнем конце, и внезапно испытала непреодолимое желание выбраться из душного, битком набитого людьми сарая.

– Я хочу подышать свежим воздухом.

Подруга проследила ее взгляд и вновь посмотрела на Софию.

– Мне выйти с тобой?

– Нет, все нормально. Потом я тебя найду. Не уходи далеко, ладно?

– Не вопрос, – с явным облегчением ответила Марсия. – Я правда могу составить тебе компанию…

– Успокойся, я ненадолго.

Марсия вернулась к новым друзьям, а София зашагала в дальний конец сарая. По мере того как она отдалялась от оркестра и танцпола, толпа редела. Несколько раз парни пытались привлечь внимание девушки, когда та проходила мимо, но София притворялась, что ничего не слышит, решив не уклоняться от намеченного маршрута.

Огромные деревянные двери были открыты, и, шагнув наружу, София испытала истинное облегчение. Музыка во дворе звучала негромко, а морозный осенний воздух подействовал как бальзам. Она и не сознавала, какая, оказывается, духота царила внутри. София огляделась в поисках местечка, чтобы сесть. Неподалеку рос толстый дуб, его скрюченные ветки торчали во все стороны, там и сям небольшими компаниями стояли люди, с сигаретами и пивом. София не сразу заметила огромную площадку, огороженную деревянными перилами, которые отходили во все стороны от стен сарая. Несомненно, некогда здесь было нечто вроде загона.

Во дворе никаких столов не стояло, компании сидели прямо на ограде или стояли, прислонившись к ней. Несколько человек устроились на старой тракторной покрышке. Чуть поодаль какой-то парень в ковбойской шляпе рассматривал соседнее пастбище. Его лицо скрывала тень. София лениво задумалась, не учится ли и он в Дьюке, хотя тут же усомнилась в этом. Отчего-то ковбойские шляпы с магистратурой не вязались.

Девушка зашагала к пустому участку ограды, в нескольких метрах от одинокого ковбоя. Небо у нее над головой было ясное, как хрусталь, на горизонте над деревьями висела луна. София облокотилась на грубо оструганную доску и огляделась. Справа темнели трибуны, с которых она днем наблюдала за родео, за ними тянулись маленькие загоны, где паслись быки. Хотя там свет не горел, прожектора над ареной еще не выключили, и животных окружало призрачное сияние. За загонами стояли двадцать-тридцать пикапов и трейлеров, в окружении владельцев. Даже издалека София видела рдеющие сигареты и время от времени слышала звон бутылок. Она задумалась, что бывает здесь до наступления сезона родео. Может быть, конские выставки? Или собачьи? Или сельские ярмарки? Или еще что-нибудь? Ограды и трибуны имели потрепанный и унылый вид, наводивший на мысль о том, что большую часть года никто сюда не заглядывает. Ветхий сарай усиливал это впечатление, но, в конце концов, не ей об этом судить. Она родилась и выросла в Нью-Джерси.

По крайней мере так сказала бы Марсия. Она твердила об этом с первого курса, и поначалу Софию веселили насмешки подруг, но потом они утратили прелесть новизны. А сегодня девушка вновь улыбнулась давней, никому теперь не понятной шутке. Марсия родилась и выросла в Шарлотте, всего в паре часов езды от Уэйк-Форест. София еще помнила изумление Марсии, когда она сказала, что приехала из Джерси-Сити. С тем же успехом она могла объявить, что прилетела с Марса.

София признавала, что подруга удивлялась неспроста. Их прошлое разительно отличалось. Марсия была младшей из двух детей, ее отец работал хирургом-ортопедом, а мать – юристом-экологом. Старший брат учился на последнем курсе юридического колледжа в Вандербилте. Хотя семья и не входила в список Форбса, она, несомненно, относилась к высшим слоям общества. Такие девочки, как Марсия, берут уроки танцев и верховой езды, а на шестнадцатилетие получают «мерседес» с откидным верхом. София, напротив, родилась в семье эмигрантов, француженки и словака. Они приехали в Америку, не имея ничего, кроме небольшой суммы наличных в карманах. Хотя оба успели получить на родине высшее образование – отец был химик, мать фармацевт, – по-английски они говорили плохо, а потому много лет пробавлялись черной работой и жили в крошечных убогих квартирках, пока не накопили достаточно денег, чтобы открыть собственную закусочную. В процессе они обзавелись тремя детьми, и София, старшая из сестер, с самого детства работала бок о бок с родителями после школы и по выходным.

Дела шли с переменным успехом, денег хватало, чтобы кормить семью, но не более. Как и многие ее одноклассники, София почти до самого выпуска полагала, что поступит в Рутгерс. Она подала документы в Уэйк-Форест просто так, по совету учительницы, хотя и понимала, что для нее это слишком дорого. Да София и почти ничего не знала про Уэйк-Форест. Она видела только красивые фотографии на университетском сайте. Но, к огромному удивлению девушки, она поступила именно в Уэйк-Форест и получила стипендию, покрывающую расходы на обучение, а потому в августе София села на автобус в Нью-Джерси и покатила в неведомый колледж, где ей предстояло провести следующие четыре года.

Девушке повезло, по крайней мере с точки зрения качества образования. Уэйк-Форест был меньше Рутгерса, а значит, меньше были и группы, и преподаватели по истории искусств страстно полюбили свои предметы. София уже прошла одно собеседование в Денверском музее искусств – и нет, ей не задали ни единого вопроса по поводу членства в «Кси-омеге». Девушка считала, что выдержала испытание, хотя результатов еще не знала. Прошлым летом она накопила достаточно денег, чтобы купить свою первую машину. Ничего особенного, подержанная «тойота-королла», с пробегом более чем в сто тысяч миль, вмятиной на задней двери и несколькими царапинами, но София, которая всю жизнь ходила пешком либо ездила на велосипеде, испытала огромную радость при мысли о том, что теперь будет ездить куда и когда вздумается.

Стоя у ограды, она поморщилась. Всегда, кроме сегодняшнего вечера. Но она сама была виновата. Могла бы и сесть за руль, но…

И отчего Брайану понадобилось сюда приезжать? На что он надеялся? Неужели он искренне надеялся, что она забудет, как он виноват? Брайан ведь изменил не раз и не два, а целых три. Неужели он решил, что она его простит, как уже бывало прежде?

А главное, она совсем по нему не скучала. София не собиралась прощать Брайана, и, если бы он ее не преследовал, она бы окончательно выкинула из головы все мысли о нем. Но все-таки Брайан мог испортить вечер, и Софию это беспокоило. Потому что она сама была тому причиной. Потому что дала Брайану власть над собой.

«Ну хватит», – подумала девушка и решила, что вернется в сарай и будет развлекаться с Марсией, Эшли и парнями из Дьюка. Ничего страшного, даже если Брайан подойдет и захочет поговорить. Она просто не обратит на него внимание. А если он попытается испортить ей настроение? Тогда, может быть, она даже поцелует одного из тех парней, чтобы Брайан убедился, что она больше о нем не думает, и точка.

Улыбнувшись при этой мысли, София отвернулась от ограды, в кого-то врезалась и чуть не упала.

– Извините, – машинально сказала она и выставила руку, чтобы удержать равновесие. Коснувшись груди незнакомца и подняв глаза, девушка немедленно узнала Брайана – и отшатнулась.

– Привет, – сказал Брайан, удерживая ее за плечи.

София обрела равновесие и с мучительным ощущением предсказуемости оценила ситуацию. Он ее нашел. Они оказались наедине. Именно этого она пыталась избежать со времен разрыва. Просто супер.

– Прости, что так подкрался. – Брайан, как и Марсия, с трудом ворочал языком, и Софию это не удивило: он никогда не упускал возможности заложить за воротник. – Я не нашел тебя за столами и подумал, что ты, наверное, здесь.

– Что тебе надо, Брайан? – перебила девушка.

Он заметно вздрогнул, услышав ее голос. Но, как всегда, быстро оправился. Богатые и избалованные умеют держать лицо.

– Ничего, – ответил он, сунув руку в карман джинсов, и слегка пошатнулся. София поняла, что Брайан пьян почти до невменяемости.

– Тогда что ты здесь делаешь?

– Я увидел тебя здесь одну и подумал: ну, надо подойти и глянуть, все ли нормально. – Он склонил голову набок, разыгрывая привычный сценарий под названием «Я такой заботливый», но налитые кровью глаза уменьшили эффект.

– Все было нормально, пока ты не пришел.

Брайан поднял бровь.

– Ого. Грубишь, детка.

– А что еще мне остается? Ты за мной ходишь как маньяк.

Он кивнул, признавая правоту Софии. И разумеется, чтобы показать, что принимает критику. Брайан мог бы стать звездой фильма под названием «Как сделать так, чтобы девушка снова тебя простила».

– Знаю, – ответил он прочувствованным тоном. – И я очень сожалею.

– Правда?

Брайан пожал плечами.

– Я не хотел, чтобы все закончилось именно так… и мне стыдно. Ты не заслужила такого обращения, и я не виню тебя за то, что ты решила поставить точку. Я понимаю, что был…

София покачала головой. Она уже устала слушать.

– Зачем ты это делаешь?

– Что?

– Вот это. Разыгрываешь спектакль. Приезжаешь сюда, унижаешься, просишь прощения… чего тебе надо?

Казалось, вопрос застал Брайана врасплох.

– Я просто хочу извиниться…

– За что? – перебила София. – За то, что ты в третий раз мне изменил? За то, что лгал с тех самых пор, как мы познакомились?

Он моргнул.

– Перестань, София. Не надо так. Никакого тайного умысла у меня нет, честное слово. Я не хочу, чтоб ты целый год старалась избегать встреч. Мы ведь так много пережили вместе…

Несмотря на опьянение, Брайан говорил достаточно убедительно.

– Ты что, не понимаешь?

Господи, неужели он и правда думал, что она простит измену?!

– Я не стараюсь избегать встреч. Я действительно не хочу тебя видеть.

Он в явном замешательстве уставился на девушку.

– Почему ты так говоришь?

– Ты шутишь?!

– Когда ты со мной порвала, я понял, что совершил самую большую ошибку в жизни. Потому что ты мне нужна, София. Ты на меня хорошо влияешь. Рядом с тобой я становлюсь лучше. Хотя мы и расстались, я думал, мы все-таки сможем иногда общаться. Просто общаться. Как раньше. До того, как я…

София открыла рот, чтобы ответить, но от такой наглости утратила дар речи. Неужели Брайан решил, что она вновь клюнет на подобные слова?

– Перестань, – продолжал он, беря девушку за руку. – Давай выпьем и поговорим. Мы обязательно…

– Отстань! – резко выкрикнула она.

– София…

Она отошла.

– Я сказала, не трогай меня!

Впервые она заметила у него на лице вспышку гнева. Брайан схватил ее за руку.

– Успокойся.

София рванулась, пытаясь освободиться.

– Отпусти!

Но вместо этого он притянул девушку ближе, так что она почувствовала запах пива.

– Почему ты всегда устраиваешь сцену? – поинтересовался Брайан.

Сопротивляясь, она посмотрела на него и почувствовала ледяной ужас. София не узнавала Брайана. Лоб парня был нахмурен и изрыт морщинами, челюсть отвисала. Она отодвинулась подальше от горячего дыхания и замерла. Ее сковал ледяной ужас… а потом София услышала за спиной голос.

– Ты лучше отпусти девушку, – сказал кто-то.

Брайан оглянулся, снова посмотрел на Софию и сильнее сжал пальцы.

– Мы просто болтаем, – ответил он, стиснув зубы. На щеках у него заиграли желваки.

– А мне так не кажется, – произнес голос. – И это не просьба, старик.

В словах явственно слышалось предостережение, но в отличие от задиристых обменов репликами, свидетельницей которых порой София становилась на кампусе, звучали они спокойно.

Прошло несколько секунд, прежде чем Брайан распознал в этих словах угрозу, но уж точно не испугался.

– Я сам разберусь, а ты не лезь не в свое дело.

– Последнее предупреждение, – сказал незнакомец. – Не хочу делать тебе больно. Но придется.

София, слишком встревоженная, чтобы обернуться, не могла не заметить, что стоявшие вокруг сарая люди начали стягиваться на шум. Краем глаза она увидела, как двое сидевших на старой покрышке мужчин поднялись и зашагали к ним; еще двое оттолкнулись от ограды. Поля шляп скрывали лица.

Брайан метнул на них взгляд налитых кровью глаз и яростно посмотрел поверх плеча Софии на незнакомца.

– Что, зовешь дружков?

– Я и один с тобой справлюсь, – ответил тот ровным голосом.

Брайан оттолкнул Софию, выпустив наконец ее руку, повернулся и шагнул навстречу незнакомцу.

– Ты серьезно хочешь драться?

Когда София обернулась, то без труда поняла, отчего Брайан держался так развязно. Ростом он был шесть с половиной футов, весил больше двухсот фунтов и пять раз в неделю ходил в спортзал. Незнакомец, бросивший ему вызов, был ниже на полфута, жилистый, в потертой ковбойской шляпе.

– Вали отсюда, парень, – приказал он, отступая на шаг. – Незачем усугублять.

Брайан промолчал. С удивительной быстротой он рванул к незнакомцу, широко раскинув руки и намереваясь свалить его наземь. София узнала это движение – она столько раз видела, как Брайан сбивает с ног противников на спортивном поле, и хорошо знала, что будет дальше. Сейчас он нагнет голову, как следует оттолкнется ногами от земли, и противник рухнет, как подрубленное дерево. Но… хотя Брайан сделал именно то, что она ожидала, закончилось все не так, как думала девушка. Когда Брайан приблизился, незнакомец уклонился от удара и использовал инерцию противника, чтобы сбить его с ног. В следующее мгновение тот уже лежал носом в землю, и парень поставил свой поношенный ковбойский сапог ему на шею.

– А теперь успокойся.

Брайан затрепыхался, пытаясь подняться, но быстрым движением, продолжая прижимать противника к земле, парень другой ногой быстро наступил задире на пальцы. Брайан, лежа на земле, взвыл от боли, а сапог еще крепче прижал его шею к земле.

– Хватит дергаться, не то будет хуже. – Парень говорил медленно и отчетливо, словно обращался к слабоумному.

Потрясенная быстротой случившегося, София смотрела на ковбоя. Узнав в нем человека, который стоял в одиночестве у изгороди, когда она только вышла из сарая, девушка заметила, что он даже не взглянул на нее. Он был слишком занят, удерживая Брайана, как будто осторожно прижимал к земле змею, от которой Брайан в некоторых отношениях не сильно отличался.

Он вновь начал извиваться, и опять ему на пальцы наступил сапог, в то время как другая нога продолжала давить на шею. Брайан едва удержал вопль и постепенно замер. Только тогда ковбой взглянул на Софию, и в синих глазах отразился свет, падавший из сарая.

– Если хочешь уйти, – сказал он, – я охотно подержу его несколько минут.

Он говорил спокойно, как будто ситуация была для него совершенно обычной. Подбирая подходящий ответ, София рассматривала растрепанные каштановые волосы, выбивавшиеся из-под шляпы. Она поняла, что незнакомец немногим старше ее самой. Он казался ей знакомым, но не потому что она уже видела его у изгороди. Несомненно, он уже попадался девушке на глаза, может быть, в сарае, но что-то здесь было не так, и София тщетно гадала, что именно.

– Спасибо, – сказала она, кашлянув. – Не надо.

Заслышав ее голос, Брайан задергался, и вновь дело закончилось тем, что он с воплем отдернул руку.

– Уверена? – спросил ковбой. – По-моему, он здорово разозлился.

«Это мягко сказано», – подумала София. Она не сомневалась, что Брайан в бешенстве. Девушка не сумела скрыть улыбку.

– Думаю, он усвоил урок.

Ковбой задумался.

– Ну, спроси у него на всякий случай, – предложил он, сдвигая шляпу на затылок. – Просто чтобы проверить.

Сама себе удивляясь, София улыбнулась, прежде чем нагнуться к Брайану.

– Теперь ты оставишь меня в покое?

Брайан издал сдавленный рев.

– Уберите его! Я сейчас встану и…

Ковбой вздохнул и нажал чуть сильнее, вдавив лицо противника в грязь.

София посмотрела на ковбоя, потом опять на Брайана.

– Так да или нет?

Парень в ковбойской шляпе рассмеялся, обнажив ровные белые зубы. Улыбка у него была совсем мальчишеская.

Она только теперь заметила, что вокруг стояли еще четыре ковбоя. У девушки возникло ощущение, что она попала в старый вестерн, и внезапно она вспомнила, где видела этого парня. Не в сарае, а раньше, на родео, которое он выиграл. Именно его Марсия назвала «сладким».

– Как дела, Люк? – крикнул кто-то. – Помощь не нужна?

Синеглазый покачал головой:

– Да нет, все нормально. Только, если он не перестанет дергаться, я ему нос сломаю, хочет он того или нет.

София взглянула на парня.

– Тебя зовут Люк?

Он кивнул:

– Да. А тебя?

– София.

Он коснулся шляпы.

– Приятно познакомиться.

И вновь с ухмылкой взглянул на Брайана.

– Так ты оставишь Софию в покое, если я тебя отпущу?

Брайан признал свое поражение и перестал дергаться. Медленно, но верно давление ослабевало, и Брайан осторожно повернул голову.

– Убери сапог! – прорычал он, со страхом и злостью одновременно.

София переступила с ноги на ногу.

– Лучше отпусти его, – попросила она.

Люк, чуть помедлив, убрал ногу и отступил. Брайан вскочил, готовый к бою. Нос и щека у него были расцарапаны, зубы в грязи. Зажатый в круг, он стоял, мотая головой и переводя взгляд с одного на другого.

Но, хоть и пьяный, идиотом он не был: яростно взглянув на Софию, Брайан отступил. Пять ковбоев не трогались с места и сохраняли невозмутимый вид. Во всяком случае, девушке так казалось. Они всерьез намеревались дать Брайану отпор, но тот сделал еще шаг назад и ткнул в Люка пальцем.

– Мы не закончили, – сказал он. – Усек?

Угроза повисла в воздухе, и парень взглянул на Софию – с гневом и болью. А потом развернулся и зашагал к сараю.

Глава 3

Люк

Обычно он не вмешивается в подобные ситуации.

Каждый, кто бывает в барах, регулярно с таким сталкивается. События разворачиваются почти с комической предсказуемостью: парочка наслаждается приятным вечером, оба пьют, затем начинается ссора, несомненно, вызванная избытком спиртного. Один орет, другой отвечает, напряжение нарастает, и в девяти случаях из десяти парень начинает распускать руки. Хватает девушку за запястье, за плечо. А дальше что?

А дальше бывает всякое. Несколько лет назад Люк выступал в Хьюстоне и оказался примерно в такой же ситуации. Он расслаблялся в местном баре, когда неподалеку парочка начала ссориться. Через минуту они уже кричали друг на друга, потом перешли к обмену оплеухами, и тогда Люк вмешался, но в результате и парень, и девушка набросились на него, требуя, чтобы он убирался в черту и не лез в чужие дела. Она принялась царапать ему лицо и таскать за волосы, а ее спутник тузил Люка кулаками. К счастью, до увечий дело не дошло – другие вмешались и разняли потасовку. В тот день Люк с досады поклялся, что больше не станет лезть, куда не просят. Черт возьми, если кто-то хочет выставить себя идиотом, зачем мешать?

И на сей раз он честно собирался воздержаться. Он вообще не хотел идти на вечеринку после родео, но Люка уговорили знакомые ковбои, которые решили отпраздновать его возвращение на арену и выпить за победу. В конце концов, Люк ведь выиграл, в финале и по общей сумме баллов. Не потому что он выступал исключительно хорошо, а просто потому что больше никто не сумел завершить свой финальный заезд. Он победил по чистой случайности, но иногда именно так и бывает.

Люк был рад, что никто не видел, как у него дрожали руки. Эта дрожь возникла впервые, и как бы Люк ни уверял себя, что просто волнуется после долгого перерыва, он знал истинную причину. Мать тоже знала – и недвусмысленно дала понять, что настроена против возвращения сына на арену. С тех самых пор, как он впервые заговорил о возможности вернуться, отношения у них стали натянутыми. Обычно Люк звонил матери, закончив выступление, но сегодня она не порадовалась бы его победе. Вместо этого он просто отправил ей сообщение о том, что все в порядке. Она не ответила.

Выпив пару стаканов пива, Люк наконец почувствовал, как отступает едкий привкус страха. После каждого из первых двух заездов он возвращался в машину, чтобы побыть в одиночестве и успокоиться. Несмотря на свое выгодное положение в турнирной таблице, Люк всерьез подумывал, не поддаться ли. Но он задавил трусость и вышел на последний заезд. Он слышал, пока готовился, как комментатор рассказывал о его травме и вынужденном перерыве. Бык, которого ему подвели, по кличке Насос, бешено заскакал, как только вырвался из загона, и Люк едва удержался на нем до сигнала. Он упал, когда выпустил обвязку, но не пострадал – и замахал шляпой под одобрительные крики толпы.

Потом его хлопали по плечам и поздравляли, и Люк просто не смог отказать всем тем людям, которые хотели с ним выпить. Он, честно говоря, был не готов ехать домой. Люк хотел немного расслабиться, прокрутить в голове события минувшего вечера. В уме он мог прикинуть, где необходимо внести поправки. Произвести разбор полетов было необходимо, если Люк намеревался продолжать свое занятие. Хоть он и выиграл, чувство внутреннего равновесия у него далеко не достигло прежнего уровня. Предстоял долгий путь.

Он вспоминал второй заезд, когда впервые заметил ту девушку. Трудно было не обратить внимания на копну светлых волос и глубоко посаженные глаза. У Люка возникло ощущение, что девушка тоже погружена в собственные мысли. Она была хороша, имела цветущий вид и обладала естественной грацией – из тех, кто одинаково хорошо смотрится в джинсах и в вечернем платье. Не какая-нибудь расфуфыренная куколка, которая надеется подцепить ковбоя. Здесь таких хватало, и они быстро бросались в глаза – две-три, например, уже пытались познакомиться с Люком в баре, но его они совершенно не интересовали. Он пережил достаточно коротких романов, чтобы понять, что после себя они неизбежно оставляют чувство пустоты, и только.

Но девушка у изгороди заинтересовала Люка. Она чем-то отличалась от других, хотя он и не понимал пока чем. Наверное, дело было в том трогательном, почти беспомощном выражении лица, с которым она смотрела вдаль. В любом случае Люк почувствовал, что сейчас ей очень нужен друг. Он задумался, не подойти ли, потом отогнал эту мысль и принялся рассматривать быков. Хотя над ареной еще горел свет, детали терялись в темноте, но все-таки он поискал глазами Страхолюдину. Люк подумал: «Мы всегда будем связаны». Интересно, быка уже погрузили в фургон? Вряд ли его хозяин намеревался провести ночь за рулем, и это значило, что Страхолюдина еще здесь, но тем не менее Люк нашел своего давнего противника не сразу.

Когда он смотрел на Страхолюдину, к девушке привязался подвыпивший нахал. Невозможно было не услышать их разговор, но Люк заставил себя не вмешиваться. И он не полез бы, если бы хам не схватил девушку за руку. К тому моменту уже не оставалось сомнений, что она не желает с ним общаться. Когда Люк услышал, что гнев в ее голосе сменился страхом, то перестал подпирать ограду. Он понимал, что, возможно, опять окажется меж двух огней, но, двинувшись к парочке, вспомнил, как девушка смотрела вдаль, и понял, что у него нет иного выхода.

Люк посмотрел, как удаляется пьяный грубиян, и повернулся к друзьям, чтобы поблагодарить за поддержку. Один за другим ковбои разошлись, оставив Люка и Софию наедине.

Над ними в черном небе множились звезды. В сарае музыканты закончили очередную песню и заиграли следующую – старое классическое кантри Гарта Брукса. С глубоким вздохом София уронила руки, и осенний ветерок слегка раздул ее волосы, когда она повернулась к Люку.

– Прости, что втянула тебя в эту историю. Спасибо за помощь, – застенчиво сказала она.

Люк, теперь имевший возможность разглядеть девушку ближе, заметил необычный зеленый цвет глаз и мягкий тщательный выговор, который наводил на мысль о том, что она приезжая. Он даже не сразу нашелся с ответом – и наконец выговорил:

– Да никаких проблем.

Не дождавшись продолжения, девушка заправила за ухо выбившуюся прядь волос.

– Не думай, Брайан не всегда такой грубый. Мы раньше встречались, и он расстроился, когда я с ним порвала.

– Да, я догадался, – ответил Люк.

– Ты… что-нибудь слышал? – На лице Софии читались смущение и усталость.

– Трудно было не расслышать.

Она поджала губы.

– Я так и думала.

– Обещаю все забыть, если тебе от этого будет легче, – произнес Люк.

Девушка искренне рассмеялась, и Люку показалось, что он услышал нотку облегчения в ее тоне.

– Я тоже постараюсь забыть, – сказала она. – Просто…

София замолчала, и Люк закончил сам:

– Договорились. По крайней мере на сегодня.

Она повернулась и несколько секунд рассматривала освещенный сарай.

– Надеюсь.

Люк зашаркал ногами, словно пытаясь откопать слова в пыли.

– Твои друзья там?

София окинула взглядом мелькающие за дверями фигуры.

– Да, мы приехали компанией, – ответила она. – Я учусь в Уэйк-Форест, и мои подруги по женскому клубу решили, что мне нужно развлечься.

– Наверное, они гадают, куда ты делась.

– Сомневаюсь. Им слишком весело, чтоб о ком-то беспокоиться.

С нижней ветки дерева, стоявшего у загона, послышалось уханье совы, и оба обернулись на звук.

– Проводить тебя? На случай если по пути кто-нибудь привяжется.

К удивлению Люка, она покачала головой:

– Нет. Лучше я немного постою здесь. Чтоб Брайан успел остыть.

«Только если он перестанет пить», – подумал Люк и напомнил себе: «Не лезь. Это не твое дело».

– Хочешь побыть одна?

На лице девушки мелькнуло удивление.

– Да нет. Что, я тебе уже наскучила?

– Нет, – ответил он, покачав головой. – Вовсе нет. Просто я не хочу…

– Я шучу. – София подошла к изгороди, облокотилась и с улыбкой повернулась к Люку. Тот, помедлив, тоже привалился к жерди, но чуть поодаль, как заметила София. Она принялась рассматривать невысокие холмы вдалеке, а Люк молча изучал ее лицо, заметив в том числе маленькую сережку в ухе. Он пытался подобрать какие-нибудь слова.

– Ты на каком курсе? – наконец спросил он. Люк знал, что это глупый вопрос, но больше ничего не сумел придумать.

– На последнем.

– То есть… тебе двадцать два?

– Двадцать один, – сказала она, полуобернувшись к собеседнику. – А тебе?

– Я старше.

– Но наверное, ненамного. Ты где учился?

Люк пожал плечами.

– Нет, учеба – это не мое.

– Ты зарабатываешь скачками на быках?

– Да, когда не падаю, – ответил Люк. – А иногда становлюсь для быка игрушкой, если не удается вовремя унести ноги.

Девушка подняла бровь.

– Сегодня ты отлично выступил.

– Ты меня запомнила?

– Конечно. Ты же удержался на всех своих быках и выиграл.

– Да, вечер был удачный, – признал он.

– Так тебя зовут Люк…

– Коллинз, – закончил он.

– Да, точно, – сказала София. – Комментатор много о тебе рассказывал перед началом заезда.

– И?

– Честно говоря, я не особенно слушала. Тогда я ведь не знала, что ты придешь мне на помощь.

Он заподозрил, что девушка иронизирует, но София говорила искренне, удивив Люка. Ткнув пальцем в сторону старой покрышки, он заметил:

– Те парни тоже пришли на помощь.

– Но вмешались не они, а ты…

Она помолчала, а потом спросила:

– Можно задать один вопрос? Я весь вечер об этом думаю.

Люк отковырнул щепочку с ограды.

– Валяй.

– Зачем ты вообще этим занимаешься? Ты же страшно рискуешь.

«Да», – подумал он. Буквально все хотели знать зачем. И он ответил, как всегда:

– Просто я с детства мечтал стать ковбоем. Я начал объезжать телят еще мальчишкой. На своем первом теленке я прокатился в четыре года, а в третьем классе уже скакал на годовалом бычке.

– Но как ты вообще начал? Кто тебя заинтересовал?

– Отец, – ответил Люк. – Он много лет участвовал в родео. Скакал на диких лошадях. Правила, в общем, те же самые, только вместо быка лошадь. Восемь секунд, держишься одной рукой, а животное пытается тебя сбросить.

– Да, только у лошадей нет рогов длиной с бейсбольную биту. Они гораздо меньше и не такие опасные.

Люк задумался.

– Да, пожалуй.

– Так почему же ты предпочел быков? – спросила девушка, обеими руками заправляя выбившиеся пряди волос.

– Долгая история. Ты точно хочешь послушать?

– Я бы не стала спрашивать, если бы не хотела.

Люк покрутил шляпу в руках.

– Меня, можно сказать, жизнь заставила. Отец наматывал в год сто тысяч миль, переезжая с родео на родео, и это просто чтобы дойти до финала Национального кубка. Такие мероприятия обычно тяжело переносит вся семья участника, и не только потому что мужчина почти не бывает дома, но еще он и зарабатывает немного. Дорожные расходы и вступительный взнос… наверное, отец в результате получал бы больше, даже если бы работал за самую низкую зарплату. Он не хотел для меня такой судьбы, поэтому, когда он услышал, что родео с быками становится отдельным видом состязаний, то решил, что это неплохой вариант. Тогда отец стал давать мне уроки. Разъезжать тоже приходится много, зато выступления проходят только по выходным, что позволяет смотаться туда-обратно. Ну и кошельки здесь потолще.

– Значит, он оказался прав.

– У него во всем была прекрасная интуиция. – Эти слова сорвались с губ, прежде чем Люк успел задуматься; увидев выражение лица девушки, он понял, что она догадалась, и вздохнул. – Папа умер шесть лет назад.

София не отвела взгляд. Она машинально коснулась руки молодого человека и произнесла:

– Соболезную.

Хотя она быстро отняла руку, все же успела ощутить его теплоту.

– Ничего, – сказал Люк, распрямив плечи. Он уже чувствовал, как накатывает усталость после скачки, и постарался сосредоточиться на болевших мышцах. – Короче говоря, вот почему я объезжаю быков.

– И тебе нравится?

Непростой вопрос. Долгое время он не мыслил для себя иной жизни. А теперь? Люк не знал, что ответить, потому что сам сомневался. И он увильнул от ответа.

– А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, – сказала София. – Может быть, потому что это образ жизни, который мне совсем не знаком. Или потому что я любопытна от природы. Опять же, может быть, я просто поддерживаю разговор.

– А если честно?

– Я, конечно, могу ответить, – произнесла София, и ее зеленые глаза соблазнительно сверкнули в лунном свете. – Но тогда будет неинтересно. Пусть останется некоторая недосказанность.

Что-то шевельнулось в нем, когда он услышал в голосе девушки вызов.

– Откуда ты приехала? – спросил Люк, чувствуя, что его втягивает в водоворот, но совершенно не возражая. – Ты, кажется, не здешняя.

– С чего ты взял? Я говорю с акцентом?

– Для этого штата – да. Но на севере решили бы, что с акцентом говорю я.

– Я из Нью-Джерси… – София помедлила. – Только не надо шуток.

– С какой стати? Я люблю Нью-Джерси.

– Ты там бывал?

– Да, в Трентоне. Несколько раз выступал на арене Соверен-Банк. Знаешь, где это?

– Я знаю, где Трентон, – ответила София. – К югу от нашего города, ближе к Филадельфии. А я живу на севере.

– Ты была в Трентоне?

– Много раз, только арену никогда не видела. Да и на родео, если на то пошло, я сегодня в первый раз.

– И что скажешь?

– Помимо того, что я впечатлена? Я подумала, что все вы сумасшедшие.

Люк засмеялся, очарованный ее искренностью.

– Ты знаешь, как меня зовут, а я что-то не припоминаю…

– София Данко, – сказала девушка и, предугадав следующий вопрос, добавила: – Мой отец родом из Словакии.

– Это где-то в Канзасе?

Она моргнула, открыла и закрыла рот. Как только София вознамерилась обрисовать ему карту Европы, Люк улыбнулся.

– Шучу. Я знаю, где находится Словакия. В Центральной Европе. Она когда-то входила в состав Чехословакии. Я просто хотел посмотреть на твою реакцию.

– И?

– Нужно было тебя сфотографировать и показать друзьям.

Девушка нахмурилась, а потом игриво ткнула его локтем.

– Это уже грубо!

– Зато смешно.

– Да, – признала она. – Смешно.

– Значит, твой отец из Словакии…

– А мама француженка. Они приехали в Америку за год до моего рождения.

Люк повернулся к ней.

– Серьезно?

– Ты, кажется, удивлен?

– Я никогда еще не встречал наполовину француженку, наполовину словачку. Черт возьми, да я вообще не знал никого из Нью-Джерси!

София рассмеялась, и Люк почувствовал, как лед в его душе начал таять. Он понял, что хочет вновь услышать ее смех.

– Ты живешь где-то неподалеку?

– Да, рядом. На север от Уинстон-Сэлема.

– Звучит заманчиво.

– Ничего особенного. Маленький городок, приятные люди, и ничего более. Там у нас ранчо.

– У нас?

– Да, у нас с мамой. То есть на самом деле ранчо мамино, а я там просто живу и работаю.

– То есть… настоящее ранчо? С коровами, лошадьми и свиньями?

– Там даже есть сарай, по сравнению с которым этот вот – просто особняк.

София взглянула на постройку у себя за спиной.

– Сомневаюсь.

– Если хочешь, я тебе его как-нибудь покажу. Покатаю на лошади и все такое.

Их взгляды на мгновение встретились. И вновь София коснулась его руки.

– Я буду очень рада, Люк.

Глава 4

София

София сама не понимала, почему так быстро согласилась. Слова слетели с губ девушки, прежде чем она успела опомниться. Ей пришло в голову, что хорошо бы отказаться или как-нибудь увильнуть, но ее что-то остановило.

Люк располагал к себе не только благодаря внешности, хотя Марсия не ошиблась, он действительно был очень симпатичен – моложавый, с добродушной улыбкой, с ямочками на щеках, поджарый и жилистый, широкоплечий и узкобедрый, с растрепанной копной каштановых кудрей под старой шляпой. Выглядел он очень сексуально. Но в первую очередь внимание привлекали его глаза. София всегда была неравнодушна к красивым глазам. У Люка они были синие, такие яркие, что София сначала подумала, что он носит цветные контактные линзы, но тут же решила, что подобные уловки казались Люку просто смешными.

Софии было приятно, что и он нашел ее симпатичной. В подростковом возрасте она была дылдой с тощими костлявыми ногами, плоскими бедрами и россыпью прыщей. Полноценный бюстгальтер Софии впервые понадобился в старшей школе. Лишь в выпускном классе она начала меняться, хотя по большей части чувствовала себя неловкой и неуклюжей. До сих пор, рассматривая себя в зеркало, София порой видела прежнюю нескладную девчонку и удивлялась, отчего этого не замечают другие.

Как бы ни льстило девушке внимание Люка, больше всего Софии понравилось то, что в его присутствии все делалось проще и понятней, начиная с невозмутимой расправы над Брайаном и заканчивая непринужденным разговором. У Софии не возникло впечатления, что Люк пытался ее поразить, но спокойное самообладание разительно отличало молодого ковбоя от парней, с которыми она общалась в колледже, особенно от Брайана.

Еще Софии понравилось, что он не мешал ей думать. Многие люди испытывают желание заполнить любую паузу. Люк, напротив, просто наблюдал за быками и думал о чем-то своем. Спустя некоторое время она поняла, что музыка в сарае временно прекратилась – видимо, музыканты сделали перерыв, – и задумалась, не будет ли Марсия ее искать. София понадеялась, что не будет. Пока по крайней мере.

– А каково жить на ранчо? – спросила она, нарушив молчание. – Чем ты занят целый день?

Люк скрестил ноги, уткнув мысок сапога в землю.

– Разными делами. Там всегда работы хватает.

– Например?

Он рассеянно помял ладони и задумался.

– Ну, во-первых, лошадей, свиней и кур надо утром покормить, а сараи вычистить. И вообще за скотом нужен глаз да глаз. Я каждый день объезжаю стадо, чтобы убедиться, что все нормально – никаких глазных инфекций, порезов от колючей проволоки и так далее. Если животное поранится или заболеет, я стараюсь как можно скорей оказать помощь. Еще нужно проводить на пастбища воду и периодически перегонять скот с места на место, чтобы трава лучше росла. Пару раз в год я провожу вакцинацию. Приходится привязывать коров по одной, а потом некоторое время держать их порознь. Еще у нас довольно большой огород, и он тоже требует внимания…

София похлопала глазами и шутливо спросила:

– И всего-то?

– Нет, – сказал Люк. – Мы продаем тыквы, чернику, мед и елки на Рождество, поэтому иногда часть дня я занимаюсь прополкой, посадкой, поливкой или сбором меда. А когда покупателей нет, подвязываю деревья, помогаю грузить тыквы и так далее. Ну и, конечно, обязательно придется что-нибудь чинить – трактор, косилку, изгородь, сарай или крышу. – Он скорчил жалостную гримасу. – Поверь, на ранчо всегда есть чем заняться.

– Быть не может, чтобы ты справлялся в одиночку, – недоверчиво сказала София.

– Разумеется. Мне помогают мама и еще один парень, Хосе, который много лет у нас работает. Он в основном занимается тем, до чего у нас не доходят руки. А иногда мы приглашаем целые бригады рабочих на пару дней, чтобы стричь деревья, например.

София нахмурилась.

– Стричь деревья? Ты имеешь в виду рождественские елки?

– Между прочим, они не всегда бывают ровные от природы. Им нужно придавать форму по мере роста, чтобы получился аккуратный треугольник.

– Правда?

– А тыквы надо переворачивать, чтобы не начали гнить снизу. И чтобы они выросли круглыми или по крайней мере овальными, иначе их никто не купит.

Девушка сморщила нос.

– То есть в буквально смысле перекатывать тыквы с боку на бок?

– Да. Притом осторожно, чтобы не сломать стебель.

– Я и не знала.

– Ничего страшного. Зато ты, наверное, знаешь много чего другого.

– Ты по крайней мере помнишь, где находится Словакия.

– Я всегда любил историю и географию. Но если задать мне вопрос по химии или алгебре, я непременно спасую.

– Я тоже никогда не любила математику.

– Но ты наверняка хорошо училась. Держу пари, в классе по успеваемости ты была из первых.

– С чего ты взял?

– Ты же учишься в Уэйке, – ответил Люк. – Ты, должно быть, по всем предметам получила высший балл. А что ты изучаешь в колледже?

– Уж точно не сельское хозяйство.

На его щеках вновь появились ямочки.

София провела пальцем по изгороди.

– Я занимаюсь историей искусств.

– Ты этим всегда интересовалась, да?

– Вовсе нет, – ответила девушка. – Когда я приехала в Уэйк, то понятия не имела, чем хочу заниматься, поэтому стала ходить на все лекции подряд, как обычно делают первокурсники, в надежде, что чем-нибудь увлекусь. Я мечтала найти занятие, которое вызовет во мне… страсть. Понимаешь?

Замолчав, она почувствовала, как Люк внимательно и сосредоточенно смотрит на нее. Его искренний интерес еще раз убедил девушку в том, что он сильно отличается от парней, знакомых ей по кампусу.

– Короче говоря, на втором курсе я записалась на лекции по французскому импрессионизму, в основном чтобы занять время, а не по какой-то конкретной причине. Но профессор оказался просто блеск – умный, интересный, вдохновенный… идеальный преподаватель. Искусство в его рассказах оживало и казалось по-настоящему важным. И после пары лекций у меня в голове что-то щелкнуло. Я поняла, чем хочу заниматься, и, чем больше лекций по истории искусств я слушала, тем тверже убеждалась, что должна стать частью этого мира.

– Наверное, ты рада, что посещала те лекции, да?

– Да… в отличие от моих родителей. Они хотели, чтобы я занялась медициной, или правом, или бухгалтерским делом. Чем-то, что обеспечит мне работу после выпуска.

Люк подергал себя за рукав.

– Насколько я знаю, главное – получить диплом. А работать потом можно где угодно.

– Вот и я им так говорю. Но моя мечта – работать в музее.

– Ну так и работай.

– Это не так легко, как ты думаешь. Людей с дипломами полно, а мест мало. И потом, множество музеев едва сводят концы с концами, а значит, увольняют персонал. Мне очень повезло, что меня пригласили на собеседование в Денверский художественный музей. Я буду вроде как на практике, без зарплаты, но они сказали, что, возможно, я получу оплачиваемую должность. Конечно, возникает вопрос, каким образом платить по счетам. Я не хочу, чтобы родители меня содержали, да это им и не по карману. Моя младшая сестра учится в Рутгерсе, а еще две скоро закончат школу…

Она замолчала, словно испугавшись. Люк, казалось, читал мысли девушки – он не настаивал на продолжении.

– Чем занимаются твои родители? – спросил он.

– Держат закусочную. Сыры и мясные блюда. Свежий хлеб. Домашние сэндвичи. Супы.

– Вкусно?

– Потрясающе.

– Если я однажды там окажусь, что посоветуешь заказать?

– Что угодно – не ошибешься. Мама готовит фантастический грибной суп. Мой любимый. Хотя наше заведение больше славится стейком под сыром. Когда в офисах обеденный перерыв, у нас обычно длинная очередь, и большинство заказывают именно стейк. Пару лет назад мы даже получили за него награду. «Лучший сэндвич со стейком в городе».

– Правда?

– Да. Одна газета устроила конкурс. Мой отец повесил грамоту в рамочке прямо над прилавком. Может быть, я тебе однажды покажу.

Он, по обыкновению, сложил ладони перед грудью.

– Буду очень рад посмотреть, София.

Она засмеялась, оценив шутку. Девушке понравилось, как он произнес ее имя. Оно прозвучало медленнее, чем она привыкла, но в то же время напевней – звуки лились неторопливой приятной мелодией. София напомнила себе, что они совсем не знакомы, но отчего-то Люк уже не казался ей чужим. Она вновь прислонилась к столбу ограды.

– А те, другие парни, которые к тебе подошли… ты приехал с ними?

Он посмотрел через плечо и вновь обернулся к Софии.

– Нет. На самом деле, я только одного из них знаю. Мои друзья все внутри. Скорее всего обхаживают твоих подруг.

– А ты почему не там?

Люк пальцем сдвинул шляпу на затылок.

– Я уже был. Заходил ненадолго. Но как-то не хотелось долго разговаривать, вот я и вышел.

– Ну, зато сейчас, похоже, ты в настроении.

– Да. – Он смущенно улыбнулся. – Только мне особо не о чем рассказывать, кроме того, что я уже сказал. Я езжу на быках и работаю на ранчо. У меня не такая уж интересная жизнь.

Девушка внимательно посмотрела на него.

– Тогда расскажи что-нибудь, о чем ты обычно помалкиваешь.

– Например?

– Все равно, – сказала София. – О чем ты думал, когда стоял здесь один?

Люк неуверенно переступил с ноги на ногу и отвел взгляд. Он не сразу нашел ответ. Чтобы потянуть время, он сложил руки на жерди изгороди.

– Чтобы понять, тебе надо увидеть, – произнес он. – Но проблема в том, что это не здесь.

– А где? – озадаченно спросила София.

– Там, – ответил Люк, указывая в сторону загонов.

София помедлила. Какая знакомая ситуация: девушка встречает очень милого и приятного парня, но, как только они оказываются наедине… И все-таки, глядя на Люка, она не заметила никаких тревожных признаков. Отчего-то она ему доверяла, и не просто потому что он пришел к ней на помощь. Не было ощущения, что он флиртует; Софии даже показалось, что, если она попросит Люка уйти, он уйдет, и она больше никогда его не увидит. И потом, он ее развлек. За то короткое время, что они провели вместе, девушка совсем позабыла о Брайане.

– Ну ладно, – сказала София. – Я согласна.

Если Люк и удивился, то не дал этого понять. Он просто кивнул и, положив обе руки на верхнюю жердь, ловко перескочил через ограду.

– Не выделывайся, – поддразнила она. Нагнувшись, девушка протиснулась между жердями, и в следующее мгновение они уже шагали к загонам.

Пока они шли через пастбище, направляясь к дальней части забора, Люк держался на почтительном расстоянии. София изучала волнистую линию изгороди, повторявшей очертания местности, и удивлялась тому, как здешние края не похожи на те, где она выросла. Девушке пришло в голову, что она научилась ценить тихую строгую красоту местных пейзажей. В Северной Каролине тысячи маленьких городков, каждый имеет свое лицо, и София начала понимать, отчего люди не желали уезжать отсюда. Растущие вперемежку дубы и сосны стояли вдалеке непроницаемой стеной мрака. Музыка за спиной постепенно стихла, сменившись треском луговых сверчков. Несмотря на темноту, девушка чувствовала, что Люк разглядывает ее, хотя он и старался делать это незаметно.

– За тем забором можно срезать путь, – заявил он. – Там недалеко до моего фургона.

София остановилась.

– Твоего фургона?

– Не волнуйся, – сказал Люк, вскидывая руки. – Мы никуда не поедем. Даже садиться в машину не будем. Просто из кузова лучше видно. Он выше и удобнее. У меня там есть пара складных стульев.

– У тебя в кузове машины лежат складные стулья? – недоверчиво прищурившись, переспросила София.

– В моей машине уйма всякого барахла.

Ну разумеется. Как обычно бывает. Марсия не отказалась бы провести целый день на свежем воздухе.

Они добрались до следующего забора, и сияние огней над ареной стало ярче. И вновь Люк без всяких усилий перескочил через изгородь, но жерди на сей раз были набиты слишком тесно, чтобы София могла между ними пролезть. Она вскарабкалась на ограду, опершись на верхнюю жердь, прежде чем перекинуть ноги на другую сторону. Спрыгивая, девушка ухватилась за руки Люка – мозолистые и теплые.

Они подошли к ближайшим воротам и повернули к стоянке. Люк направился к черному блестящему фургону с огромными колесами и фарами на крыше – единственному, который стоял носом в другую сторону. Молодой человек открыл заднюю дверь, вскочил в кузов и вновь протянул руки. Быстрый рывок – и вскоре София уже стояла рядом с ним.

Люк повернулся и начал рыться в груде вещей, спиной к девушке. София скрестила руки на груди, гадая, что подумает об этом Марсия. Она уже представляла вопросы подруги: «Что, с тем красавчиком? Куда-куда вы с ним пошли? Ты что, спятила? А если бы он оказался сумасшедшим?» Люк тем временем продолжал возиться и греметь. София услышала металлический лязг, и тут же он обернулся, держа в руках стул вроде тех, что берут с собой на пляж. Люк разложил его, поставил на доски кузова и жестом предложил Софии сесть.

– Садись, не бойся. Сейчас все будет готово.

Она постояла неподвижно, вновь представив себе скептическое лицо Марсии, но затем решилась. Почему бы и нет? Оказаться на раскладном стуле в кузове пикапа, принадлежавшего участнику родео, было вполне естественным развитием событий этой загадочной ночи. София подумала о том, что, не считая Брайана, в последний раз она оставалась наедине с парнем летом накануне отъезда в Уэйк, когда Том Руссо пригласил ее на выпускной бал. Они много лет знали друг друга, но ничего серьезного так и не получилось. Том был милый и неглупый – осенью он собирался в Принстон – но уже на третьем свидании распустил руки и…

Люк поставил рядом второй стул, прервав мысли Софии. Впрочем, вместо того чтобы сесть, он спрыгнул наземь, подошел к водительской дверце и потянулся в кабину. Заиграло радио. Кантри.

«Ну разумеется, – с улыбкой подумала София. – Что еще он мог включить?»

Вернувшись в кузов, Люк сел и вытянул ноги, закинув одну на другую.

– Удобно? – спросил он.

– Почти. – Девушка поерзала, слегка смущаясь того, как они близко друг к другу.

– Хочешь, махнемся стульями?

– Да нет. Просто… – Она сделала широкий жест. – Для меня как-то непривычно сидеть в кузове.

– В Нью-Джерси так не делают?

– Мы тоже развлекаемся. Например, ходим в кино. В кафе. Друг к другу в гости. Наверное, ты всего этого не делал раньше?

– Конечно, делал. И сейчас бывает.

– А фильм ты смотрел в последний раз?

– Что-что смотрел?

София не сразу поняла, что он шутит, и Люк рассмеялся, завидев выражение ее лица. Потом он указал в сторону загона.

– Вблизи они больше, правда? – спросил он.

Повернувшись, София увидела быка, медленно бредущего к ним. Всего в нескольких шагах от машины. Мускулы у него на груди играли. У девушки перехватило дух; смотреть с трибуны было совсем другое дело.

– Черт, – выговорила она, не скрывая изумления, и подалась вперед. – Он же… огромный. И ты на них ездишь?

– Когда они не против.

– Ты именно это и хотел мне показать?

– В общем-то да, – ответил он. – Посмотри вон туда.

Люк указал в соседний загон, где стоял бык со шкурой кремового цвета. Уши и хвост слегка дергались, но в остальном животное словно окаменело. Один рог был слегка искривлен, и даже издалека София разглядела сетку шрамов на шкуре. Хотя этот бык не казался таким уж огромным, выглядел он весьма грозно, и у Софии возникло ощущение, что он бросает вызов всему миру. Она слышала его хриплое дыхание, разносившееся в ночной тишине.

Обернувшись к Люку, она заметила, как изменилось лицо молодого человека. Он смотрел на быка, внешне спокойный, но с ним что-то явно произошло, хоть София и не могла толком понять, что именно.

– Это Страхолюдина, – сказал Люк, не сводя глаз с быка. – Вот о чем я думал, когда стоял у изгороди. Я пытался его разглядеть.

– Ты на нем сегодня скакал?

– Нет, – ответил он. – Но понял, что не могу уехать, не подойдя поближе. Странно, потому что когда я сюда приехал, то меньше всего хотел видеть его. Поэтому я поставил машину носом в другую сторону. Если бы он мне достался сегодня, я даже не знаю, что бы могло произойти.

София ждала продолжения, но Люк молчал.

– Я так понимаю, ты на нем уже ездил?

– Нет. – Люк покачал головой. – Хотя и пытался. Три раза. Это так называемый призовой бык. На нем удалось удержаться всего двоим, да и то несколько лет назад. Он крутится, брыкается, мечется во все стороны, а если он тебя сбросит, то попытается поддеть на рога за то, что ты вообще на него сел. Мне он снится в кошмарах. Жуткий зверь… – Он обернулся к девушке. Лицо его скрывала тень. – Вот. Об этом почти никто не знает.

Люк был испуган, чего София совершенно не ожидала.

– Я, честно говоря, даже представить себе не могу, что ты можешь чего-то бояться, – негромко сказала она.

– Да, но… я обычный человек. – Он ухмыльнулся. – Кстати говоря, молний я тоже побаиваюсь, чтоб ты знала.

София выпрямилась.

– А я люблю молнии.

– Совсем другое дело, когда ты посреди поля, без всякого укрытия.

– Поверю на слово.

– Теперь моя очередь задавать тебе вопросы.

– Давай.

– Ты долго встречалась с Брайаном?

София от облегчения чуть не рассмеялась.

– И все? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Мы начали встречаться, когда я училась на втором курсе.

– А он здоровяк, – заметил Люк.

– Он играет в лакросс.

– И наверное, неплохо.

– Да, – признала София. – Но на роль бойфренда совершенно не годится.

– И ты все-таки провела с ним два года?

– Да, но… – Девушка подтянула колени к груди и обхватила их руками. – Ты когда-нибудь влюблялся?

Люк запрокинул голову, словно ища ответ среди звезд.

– Не знаю.

– Если не знаешь, то, наверное, нет.

Люк задумался.

– Наверное.

– То есть ты со мной согласен?

– Я же сказал, что не знаю.

– Ты сильно расстроился, когда вы расстались?

Он поджал губы, обдумывая ответ.

– Не очень, но и Энджи не особо переживала. Обычный школьный роман. После выпуска мы оба поняли, что у нас разные дороги, но остались друзьями. Она даже пригласила меня на свадьбу. Я общался с одной из ее подружек и, в общем, отлично провел время.

София опустила глаза в землю.

– Я любила Брайана. То есть у меня и раньше были увлечения, конечно. Когда ты пишешь на тетрадке имя мальчика и рисуешь вокруг сердечки. Наверное, все люди возносят свою первую любовь на пьедестал, и я – не исключение. Даже не знаю, отчего Брайан стал со мной встречаться, – он такой красивый, спортивный, богатый… я не верила своему счастью, когда он обратил на меня внимание. Когда мы только начали ходить на свидания, Брайан был таким милым и обаятельным. Когда мы впервые поцеловались, я уже успела по уши влюбиться. Но обожглась я сильно, а потом… – София замолчала, не желая вдаваться в подробности. – В общем, я порвала с ним, как только начался семестр. Оказалось, что он все лето спал с другой девушкой, у себя в городе.

– А теперь он хочет тебя вернуть?

– Да, но зачем? Потому что я ему нужна или потому что его самолюбие ущемлено?

– Ты у меня спрашиваешь?

– Я хочу знать твою точку зрения. Не потому что я собираюсь простить Брайана. Ни за что. Но я спрашиваю у тебя как у парня.

Люк подумал и ответил:

– Наверное, то и другое. Но насколько я могу судить, он понял, что совершил большую ошибку.

София молча приняла этот завуалированный комплимент.

– Я рада, что видела сегодня твое выступление, – сказала она искренне. – Ты действительно выступил очень хорошо.

– Мне повезло. Я давно не выступал и успел отвыкнуть.

– Как давно?

Люк отряхнул джинсы, словно тянул с ответом.

– Полтора года.

На мгновение Софии показалось, что она ослышалась.

– Ты не ездил полтора года?

– Да.

– Почему?

Люк, казалось, глубоко задумался.

– Мое последнее выступление плохо закончилось.

– Насколько плохо?

– Очень.

София разгадала головоломку.

– Тебя сбросил Страхолюдина.

– Точно, – подтвердил Люк и, опережая следующий вопрос, внимательно взглянул на девушку. – Значит, ты живешь в общежитии женской ассоциации?

Он сменил тему, и она не стала возражать.

– Да, уже третий год.

Его глаза лукаво сверкнули.

– Что, там и правда все так, как о том болтают? Пижамные вечеринки и драки подушками?

– Нет, конечно, – ответила София. – Скорее, вечеринки в неглиже… и драки подушками.

– Ух, не отказался бы я там пожить.

– Не сомневаюсь. – Она рассмеялась.

– Ну а на самом деле? – спросил Люк с искренним любопытством.

– Просто компания девушек, которые живут вместе. В общем, неплохо. Особый мир со своими правилами и иерархией – для тех, кому это интересно. Но я родом из Нью-Джерси и с детства помогала родителям в закусочной. Я попала в Уэйк только потому, что получила стипендию. В ассоциации не так уж много студенток вроде меня. Я не хочу сказать, что все остальные богаты. Вовсе нет. Большинство тоже подрабатывали, когда учились в школе. Но…

– Просто ты другая, – закончил Люк. – Держу пари, немногие из твоих подруг согласились бы, чтоб их застали сидящими посреди пастбища на раскладных стульях.

«Ну, не знаю», – подумала София. Люк был победителем родео и определенно заслуживал звание «красавчика», как сказала бы Марсия. Некоторые студентки Уэйка охотно сделали бы шаг навстречу.

– Ты сказал, что у вас на ранчо лошади? – спросила она.

– Да.

– Ты на них часто ездишь?

– Почти каждый день, – ответил Люк. – Когда объезжаю стадо. Можно и на машине, но я с детства привык объезжать пастбища на лошади.

– А для удовольствия ты катаешься?

– Конечно. А что? Ты тоже любишь ездить верхом?

– Я никогда не пробовала, – сказала София. – В Нью-Джерси не так уж много лошадей. Но в детстве я очень хотела. Наверное, как все девочки… – Она помолчала. – А как зовут твою лошадь?

– Его зовут Конь.

София подумала, что это шутка, но Люк не шутил.

– Ты так и зовешь его – Конь?

– Он не возражает.

– Мог бы дать ему имя покрасивее. Принц или Гром.

– Он уже привык.

– Поверь, Конь не самая лучшая кличка. Это все равно что назвать собаку Собакой.

– У меня была собака, которую звали Собака. Австралийская пастушья овчарка, – отвечал Люк с совершенно равнодушным видом. – Отличный пес.

– И твоя мама не возражала?

– Мама сама ее так назвала.

София покачала головой.

– Мои подруги в жизни не поверят.

– Что? По-твоему, моих животных странно зовут?

– И это тоже, – поддразнила она.

– Расскажи мне про колледж, – попросил Люк, и следующие полчаса София в подробностях описывала свою повседневную жизнь. Даже ей самой она казалась скучной – лекции, учеба, развлечения по выходным, – но Люку явно было интересно, он время от времени задавал вопросы, хотя по большей части просто слушал. София описала членов женской ассоциации, особенно Мэри-Кейт, немного рассказала о Брайане, о том, как он себя вел, с тех пор как начался семестр. Пока они болтали, на стоянке началось некоторое оживление: одни люди здоровались на ходу, другие останавливались, чтобы поздравить Люка с победой.

Шло время, и становилось прохладно; София почувствовала, что покрылась мурашками. Она обхватила себя руками и съежилась на стуле.

– В кабине есть плед, если хочешь, – предложил Люк.

– Спасибо, не надо, – ответила девушка. – Я, пожалуй, пойду. Не хочу, чтобы подруги уехали без меня.

– Догадываюсь. Я тебя провожу.

Он помог ей выбраться из кузова, и они вернулись прежней дорогой. Музыка становилась все громче, чем ближе они подходили к сараю. Вскоре они уже стояли у дверей, и народу внутри было немногим меньше, чем когда София ушла. Но девушке показалось, что она отсутствовала несколько часов.

– Хочешь, я зайду вместе с тобой? На тот случай, если Брайан еще здесь.

– Не стоит, – ответила София. – Я не буду отходить от подруг.

Люк уставился в землю, потом поднял глаза.

– Было очень приятно пообщаться, София.

– Мне тоже, – сказала она. – Спасибо еще раз за то, что выручил.

– Не за что.

Люк кивнул, развернулся и зашагал прочь. София смотрела ему вслед. Все могло на этом закончиться – и впоследствии София не раз гадала, что на нее нашло, – но вдруг она шагнула следом и окликнула:

– Люк, подожди.

Молодой человек обернулся, и она произнесла, слегка вздернув подбородок:

– Ты, кажется, предлагал показать мне твой знаменитый сарай, якобы еще более ветхий, чем этот.

Люк улыбнулся – на щеках мелькнули ямочки.

– Завтра в час? Утром я занят. Давай я за тобой заеду.

– Я на машине, – ответила София. – По дороге будешь писать мне, куда ехать.

– У меня нет твоего телефона.

– Дай свой номер.

Люк продиктовал. София набрала его и услышала гудки в нескольких шагах от себя. Прервав звонок, она посмотрела на Люка, сама не зная, какая муха ее укусила.

– Вот тебе мой номер.

Глава 5

Айра

Стемнело, и погода продолжает портиться. Ветер пронзительно свистит, окна залеплены толстым слоем снега. Снегопад постепенно погребает меня заживо. Моя машина, подержанный «крайслер», кремового цвета. Интересно, заметят ли ее, когда взойдет солнце, или она попросту сольется с местностью?

– Не думай о плохом, – говорит Рут. – Помощь непременно придет. Уже скоро.

Она сидит на прежнем месте, но теперь выглядит иначе. Чуть старше, в другом платье, тоже смутно знакомом. Я отчаянно пытаюсь припомнить, когда она так выглядела, и вновь слышу голос жены:

– Летом 1940 года. В июле.

И через несколько мгновений я вспоминаю: «Да. Верно. Летом, когда я перешел на второй курс».

– Ну конечно.

– Да, теперь ты вспомнил, – отвечает она, посмеиваясь. – Но не без моей помощи. А раньше ты ничего не забывал.

– Раньше я был моложе.

– И я тоже.

– Ты до сих пор молода.

– О нет, – говорит Рут, не скрывая легкой грусти. – Молодость давно ушла.

Я моргаю, тщетно стараясь сосредоточиться. Ей было семнадцать лет тогда…

– Ты была в этом платье, когда я впервые пригласил тебя на прогулку.

– Нет, – возражает Рут. – Я была в этом платье, когда сама пригласила тебя на прогулку.

Я улыбаюсь. Про наше первое свидание мы часто рассказываем на семейных праздниках. Со временем мы с Рут стали хорошими рассказчиками. И теперь, в машине, моя жена принимается повествовать точно так же, как обычно при гостях. Она складывает руки на коленях и вздыхает, на лице у нее – нечто среднее между разочарованием и смущением.

– Тогда я уже знала, что ты в жизни не подойдешь первым. Ты приехал на каникулы и провел дома уже месяц, но так и не сказал мне ни слова, поэтому в субботу, когда в синагоге кончилась служба, я сама подошла к тебе. Посмотрела прямо в глаза и сказала: «Я больше не встречаюсь с Дэвидом Эпштейном».

– Да, помню, – говорю я.

– А помнишь, что ты ответил? Ты сказал: «А», покраснел и опустил глаза.

– По-моему, ты ошибаешься.

– Сам знаешь, что нет. А потом я разрешила проводить меня до дому.

– Помню, твой отец не очень-то обрадовался.

– Он думал, что Дэвид приятный молодой человек. А тебя он не знал.

– И не любил, – вмешиваюсь я. – Пока мы шли по улице, я чувствовал, как он смотрит мне в затылок. Поэтому я держал руки в карманах.

Рут склоняет голову набок и оценивающе смотрит на меня.

– Поэтому ты не сказал ни слова за всю дорогу?

– Я не хотел, чтоб он сомневался в моих честных намерениях.

– Когда я пришла домой, папа спросил: «Он что, немой?» Пришлось ему напомнить, что ты прекрасно учишься, у тебя отличные отметки и всего через три года ты получишь диплом. Каждый раз, когда я разговаривала с твоей мамой, она мне об этом напоминала.

Из мамы получилась бы отличная сваха.

– Все потому, что родители шли за нами по пятам, – заметил я. – Если бы они не изображали конвой, я бы живо вскружил тебе голову. Взял бы за руку и спел серенаду. Нарвал букет цветов. Ты была бы в восторге.

– Да, конечно. Молодой Фрэнк Синатра. Я помню.

– Я просто исправляю неточности. Кстати, в колледже одна девушка, ее звали Сара, была ко мне неравнодушна.

Рут кивает с безмятежным видом.

– Твоя мама и про нее рассказывала. Она сказала, что ты не звонил и не писал Саре с тех пор, как приехал домой на каникулы. Я так и знала, что это несерьезно.

– И как часто ты общалась с моей матерью?

– Поначалу не очень часто и не с глазу на глаз. Но за несколько месяцев до твоего возвращения я попросила ее поучить меня английскому, и мы начали видеться пару раз в неделю. У меня был маленький словарный запас, и она объясняла значение каждого слова. Конечно, я всегда говорила, что стала учительницей по примеру отца, так оно и есть, но еще и глядя на твою маму. Она обладала безграничным терпением и рассказывала разные истории, и учить язык становилось проще. Твоя мама сказала, что я и сама должна научиться этому, потому что на Юге все любят рассказывать и слушать.

Я улыбаюсь.

– И что же она рассказывала?

– Про тебя.

Конечно, я и сам знаю. Между мужем и женой за долгие годы супружеской жизни остается мало секретов.

– А какая была твоя любимая история?

Рут ненадолго задумывается и наконец говорит:

– Одна из твоего детства. Твоя мама рассказала, как ты нашел раненую белку, которую спрятал в коробке за швейной машинкой и вылечил, хотя отец и запретил держать ее в магазине. Ты выпустил ее в парке, когда она поправилась; белка, конечно, убежала, но ты каждый день возвращался, чтобы оказаться рядом, на тот случай если ей снова понадобится помощь. Твоя мать сказала, что у тебя доброе сердце и ты способен испытывать искреннюю привязанность. Если уж ты кого-нибудь полюбишь, то это навсегда.

Да уж, мама поработала свахой.

Лишь когда мы поженились, она призналась, что «учила» Рут, рассказывая ей обо мне. Признаться, я слегка обиделся, поскольку предпочитал думать, что своими силами покорил сердце девушки. Так я и сказал маме. Она рассмеялась и ответила, что поступила, как всякая мать, а моей обязанностью было доказать, что она не лгала, потому что таков долг сына перед матерью.

– И тогда я решил, что очень обаятелен.

– Ты стал обаятельным, как только перестал меня бояться. Но случилось это не сразу. Когда мы наконец дошли до фабрики, где я жила, я сказала: «Спасибо, что проводил, Айра», а ты только промямлил: «Не за что», развернулся, кивнул моим родителям и ушел.

– Но на следующей неделе дела обстояли лучше.

– Да. Ты говорил о погоде. Три раза повторил: «Сегодня облачно». Два раза – «Интересно, пойдет ли дождь?». Ты просто блистал остроумием. Кстати говоря, твоя мама научила меня английскому слову «блистать».

– И все-таки ты не передумала со мной встречаться.

– Да, – говорит Рут, глядя в упор.

– А в начале августа я предложил угостить тебя шоколадной шипучкой. Как обычно делал Дэвид Эпштейн.

Она приглаживает выбившуюся прядь волос, не сводя с меня пристального взгляда.

– Помнится, я сказала, что никогда не пробовала ничего вкуснее шоколадной шипучки.

Так и началось. Трудно назвать нашу любовь увлекательным приключением или волшебной сказкой, как ее обычно изображают в кино, но случившееся казалось божественным даром. Просто не верилось, что Рут увидела во мне нечто особенное, но у меня хватило ума не упустить возможность быть с ней. Мы проводили вместе большую часть свободного времени, хотя его оставалось не так уж много. Лето быстро заканчивалось. Франция, по ту сторону Атлантики, уже капитулировала, битва за Англию шла полным ходом, но в эти последние недели лета война казалась такой далекой. Мы бродили в парке и без конца разговаривали. Как раньше делал Дэвид, я угощал Рут шоколадной шипучкой, дважды водил в кино, один раз пригласил вместе с матерью на ланч. И неизменно провожал домой из синагоги. Родители Рут шли в десяти шагах позади, позволяя нам пообщаться.

– В конце концов они меня полюбили.

– Да. – Она кивает. – Потому что я тебя полюбила. Ты был такой забавный. Я впервые начала смеяться с тех пор, как покинула родину. Мой отец потом всегда спрашивал, что ты такого смешного сказал, и я объясняла, что дело не в том, что именно ты сказал, а в том, как ты это сказал. Например, с каким лицом описывал, как готовит твоя мама.

– Она не умела даже яйцо сварить.

– Ну, вряд ли настолько плохо.

– Я научился есть не дыша. Почему, как ты думаешь, мы с отцом были худые как щепки?

Рут качает головой.

– Если бы только твоя мать знала, что ты говоришь такие ужасные вещи.

– Она бы не обиделась. Мама знала, что хорошей кухаркой ее не назовешь.

Рут некоторое время молчит.

– Жаль, что у нас было так мало времени тем летом. Я очень грустила, когда ты уехал в колледж.

– Даже если бы я остался, мы бы все равно не смогли общаться. Ты ведь тоже уехала. В Уэлсли.

Она кивает, но как-то неуверенно.

– Я просто не могла упустить такую возможность. У папы был там знакомый профессор, и он очень мне помог. Но все-таки год выдался трудный. Хоть ты и не переписывался с Сарой, я знала, что вы снова видитесь, и волновалась, что твои прежние чувства оживут. Я боялась, что Сара увидит в тебе то же, что и я, и заставит забыть обо мне.

– Исключено.

– Теперь-то я знаю.

Я слегка наклоняю голову, и перед глазами вспыхивает белая молния, а в лоб словно вонзается железный шип. Закрываю глаза, ожидая, когда боль утихнет, но она не проходит целую вечность. Я сосредотачиваюсь, пытаюсь дышать медленно, и наконец она отступает. Ясность зрения постепенно возвращается, и я вновь думаю об аварии. Лицо липкое, спущенная воздушная подушка покрыта пылью и кровью. Кровь меня пугает, но, несмотря на это, в машине творится какая-то магия – магия, которая вернула мне Рут. Я сглатываю, чтобы увлажнить пересохшее горло, но слюны нет, а горло словно натерли наждаком.

Я знаю, что Рут встревожена. По силуэту тени понятно, как она за мной наблюдает. Женщина, которую я всегда обожал. Я вспоминаю 1940 год, надеясь отвлечь Рут от ее страхов.

– Хоть ты и беспокоилась из-за Сары, – говорю я, – но не приехала на зимние каникулы, чтобы повидаться со мной.

Рут, разумеется, закатывает глаза – обычный ответ на мои жалобы.

– Я не приехала, потому что у меня не было денег на билет, – произносит жена. – И ты это знаешь. Я работала в отеле и никак не могла уехать. Стипендия покрывала только расходы на учебу, а за все остальное я платила сама.

– Да, да, оправдывайся, – шутливо подначиваю я.

Она, как обычно, пропускает мои шутки мимо ушей.

– Иногда я всю ночь дежурила, а утром надо было идти на лекции, и я старалась не заснуть над открытой книгой. Думаешь, мне легко жилось? К концу учебного года я мечтала вернуться домой, хотя бы для того, чтобы выспаться.

– Но я разрушил твои планы, потому что встретил тебя на станции.

– Да. – Она улыбается. – Разрушил планы.

– Мы не виделись девять месяцев, – замечаю я. – Я хотел сделать сюрприз.

– И сделал. В поезде я гадала, будешь ли ты меня встречать, и боялась разочароваться. А когда поезд остановился и я увидела тебя в окно, сердце у меня так и подпрыгнуло. Ты был такой красивый.

– Мама сшила мне новый костюм.

Рут задумчиво усмехается, погруженная в воспоминания.

– И ты привез с собой моих родителей.

Я пожал бы плечами, но боюсь двигаться.

– Я знал, что они тоже хотят тебя встретить, а потому попросил у отца машину.

– Очень любезно.

– Или, наоборот, эгоистично. Иначе бы ты поехала прямо домой.

– Да, наверное, – лукаво замечает она. – Но конечно, ты и об этом позаботился. Ты заранее спросил у моего папы, можно ли пригласить меня на ужин. Ты приехал прямо на фабрику, чтобы заручиться его согласием.

– Я не хотел давать тебе повода для отказа.

– Я бы не отказала, даже если бы ты сначала не спросил у папы.

– Теперь я это знаю, а тогда не знал, – отвечаю я, повторяя ее слова. Мы с ней во многом похожи – и так было всегда. – Когда ты вышла из вагона, помнится, я подумал: «И почему на перроне не толпятся фотографы?» Ты походила на кинозвезду.

– Я провела в дороге двенадцать часов и выглядела ужасно.

Мы оба знаем, что это неправда. Рут была красавица, и даже когда ей перевалило за пятьдесят, мужчины по-прежнему провожали ее взглядами, если она входила в комнату.

– Я едва удержался, чтобы не поцеловать тебя прямо там.

– Неправда, – говорит Рут. – Ты бы никогда не рискнул сделать это в присутствии моих родителей.

Конечно, она права. Я отступил, позволяя родителям поприветствовать и обнять дочь, и лишь потом, спустя несколько минут, подошел сам. Рут читает мои мысли.

– В тот вечер папа впервые понял, что я в тебе нашла. Потом он мне сказал, что ты не только трудолюбивый и добрый, но еще и настоящий джентльмен.

– И все-таки он сомневался.

– Всякий отец считает, что его дочери никто не достоин.

– Кроме Дэвида Эпштейна.

– Да, – дразнит Рут. – Кроме Дэвида.

Я улыбаюсь, хоть от этого голову вновь пронзает электрический разряд.

– За ужином я не отрываясь смотрел на тебя. Ты стала еще красивее, чем раньше.

– Но мы опять чувствовали себя чужими, – подхватывает она. – Понадобилось некоторое время, чтобы разговор потек непринужденно, как летом. И так до вечера.

– Я очень старался.

– Ты просто был собой, – говорит Рут. – И в то же время нет. За тот год, что мы провели порознь, ты из мальчика сделался мужчиной. Ты даже взял меня за руку, проводив до двери, хотя раньше никогда этого не делал. Я хорошо помню как по телу пробежали мурашки. А потом ты остановился и посмотрел мне в глаза, и я поняла, что сейчас будет.

– Я просто поцеловал тебя на сон грядущий.

– Нет, – соблазнительно журчит Рут. – Мы поцеловались, да, но не просто так. Даже тогда я почувствовала нечто большее. Ты словно обещал, что всегда будешь меня так целовать.

Сидя в машине, я вспоминаю ту минуту – прикосновение губ Рут, радостное волнение и изумление при мысли о том, что я держу ее в объятиях. Но внезапно мир начинает вращаться. Сильно, как на взбесившейся карусели. Рут исчезает. Моя голова стукается о руль, и я лихорадочно моргаю, надеясь, что головокружение прекратится. Страшно хочется пить. Одного глоточка хватило бы, чтобы прийти в норму. Но воды нет, и я покоряюсь неизбежному, и все вокруг темнеет.

Я прихожу в себя и медленно возвращаюсь к реальности. Прищуриваюсь в темноте, но Рут на пассажирском сиденье не вижу. Мне отчаянно хочется ее вернуть. Я сосредотачиваюсь, пытаясь вызвать образ жены, но тщетно. В горле встает комок.

Рут была права – я изменился. Тем летом изменился весь мир, и я понял, что время, проведенное с Рут, бесценно. Война бушевала повсюду. Япония и Китай сражались уже четыре года, и весной 1941 года большинство стран попали под власть вермахта, в том числе Югославия и Греция. Англичане отступали под напором Африканского корпуса Роммеля до самого Египта. Суэцкий канал был под угрозой, и, хотя я того не знал, немецкие танки и пехота уже готовились к вторжению в Россию. Я гадал, долго ли продлится изоляция Америки.

Я никогда не думал о том, чтобы стать солдатом, и в жизни не стрелял из ружья. В душе я не был бойцом, но в любом случае любил свою страну и большую часть года провел, воображая будущее, исковерканное войной. И не я один пытался осмыслить новый мир. Летом мой отец прочитывал по две-три газеты в день и непрерывно слушал новости; мать записалась в Красный Крест. Родители Рут были особенно испуганы, и я частенько заставал их, когда они шептались, сидя голова к голове за столом. Они давным-давно не получали известий от родни. Одни говорили – это из-за войны. Но даже до Северной Каролины добрались слухи о том, что сталось с евреями в Польше.

Несмотря на слухи и страхи – а может быть, благодаря им, – я вспоминаю лето 1941 года как последнее лето юности. Тогда мы с Рут проводили вместе почти каждую минуту и все сильнее влюблялись друг в друга. Она заходила ко мне в магазин, или я к ней на фабрику – летом она подрабатывала секретаршей у дяди, – а по вечерам мы гуляли под звездами. По воскресеньям мы устраивали пикник в парке возле дома – ничего особенного, немного закусок, – а потом шли ужинать. Иногда я приходил в гости и слушал классическую музыку на патефоне. Когда лето подошло к концу и Рут села на поезд в Массачусетс, я спрятался в дальний угол вокзала и закрыл лицо руками, потому что понял: ничто уже не повторится. Я знал, что вскоре меня призовут в армию.

Седьмого декабря 1941 года мне пришла повестка.

Всю ночь я то впадаю в беспамятство, то прихожу в себя. Ветер и снег не стихают. Когда сознание возвращается, я гадаю, встанет ли наконец солнце. Увижу ли я рассвет еще раз? Но в основном продолжаю думать о прошлом, надеясь вновь увидеть Рут. Без нее я уже все равно что мертвый.

Окончив колледж в мае 1942 года, я вернулся домой и не узнал отцовский магазин. Там, где раньше висели на вешалках костюмы, теперь стояли тридцать швейных машин, и тридцать женщин шили форму для солдат. Свертки тяжелой ткани прибывали дважды в день, заполняя целиком заднюю комнату. Отец занял и помещение по соседству, которое годами пустовало, и туда поместились еще шестьдесят швейных машинок. Мама следила за работой, а отец отвечал на звонки, вел бухгалтерию и обеспечивал поставку формы на военные и морские базы, которые как грибы росли на Юге.

Я знал, что меня скоро призовут в армию. Порядковый номер у меня был достаточно низкий, чтобы сделать призыв неизбежным, а это значило – пехота или флот. Смельчаков влекло на войну, но, как я уже говорил, я не отличался храбростью. Возвращаясь домой из колледжа, я решил завербоваться в военно-воздушные силы. Отчего-то битва в воздухе представлялась менее пугающей, чем на земле. Со временем, впрочем, я понял, что ошибся.

Вечером, по прибытии домой, я сообщил об этом родителям, прямо на кухне. Мама немедленно распереживалась. Отец ничего не сказал, но позже, когда он сидел над гроссбухом, мне показалось, что я заметил влажный блеск в его глазах.

Я принял и еще одно решение. Прежде чем Рут вернулась в Гринсборо, я встретился с ее отцом и объяснил, как много она значит для меня. Через два дня мы снова поехали на станцию, как в прошлом году. Опять-таки, я позволил родителям приветствовать дочь первыми, а потом пригласил Рут на ужин. Там, за столиком в полупустом ресторане, я поделился с ней своими планами. В отличие от моих родителей Рут не проронила ни слезинки. Во всяком случае, в тот момент.

Я отвез девушку домой не сразу. После ужина мы отправились в парк, на то место, где часто устраивали пикники. Ночь была безлунная, фонари в парке не горели. Держа Рут под руку, я едва различал ее очертания.

Я коснулся кольца в кармане – кольца, которое, как я сказал отцу Рут, намеревался подарить ей. Я долго над этим раздумывал – не потому что сомневался в собственных намерениях, а потому что не был уверен в чувствах Рут. Но я любил Рут, и собирался на войну, и хотел знать наверняка, что она меня дождется. Опустившись на колено, я объявил, как много она для меня значит. Сказал, что не могу жить без нее, и предложил стать моей женой. Договорив, я протянул Рут кольцо. Она ответила не сразу. Будет неправдой сказать, что я совсем не испугался в ту минуту. Но затем, словно прочитав мои мысли, Рут взяла кольцо, надела и подала мне руку. Я поднялся и встал рядом с ней под звездным небом. Рут обняла меня и шепнула: «Да». Мы стояли, прильнув друг к другу, целую вечность. Даже теперь, почти семьдесят лет спустя, я чувствую тепло девичьего тела, несмотря на холод в машине, и чувствую нежный цветочный аромат ее духов. Я перевожу дух, пытаясь удержать в памяти эту картину, точь-в-точь как держал в объятиях Рут в тот вечер.

Потом мы побрели по парку, держась за руки и обсуждая наше совместное будущее. В голосе Рут звучали любовь и радостное волнение, но до сих пор при воспоминании о тех днях я мучаюсь угрызениями совести. Я думаю о том, чего так и не добился; о мечтах, которые не исполнились. Почувствовав знакомый прилив стыда, я вновь ощущаю запах духов. Он усиливается, и я понимаю, что это не воспоминание – духами пахнет в машине. Страшно открыть глаза, но я с трудом поднимаю веки. Поначалу все темно и размыто, и я сомневаюсь, что вообще разгляжу хоть что-нибудь.

Но я ее вижу. Она прозрачна, как призрак, но это несомненно Рут. Она здесь, она вернулась, и мое сердце радостно трепещет. Я хочу прикоснуться к ней, обнять, но знаю, что ничего не получится, поэтому я просто сосредотачиваюсь, пытаясь рассмотреть жену получше. Когда глаза привыкают, я замечаю, что на Рут кремовое платье с оборками спереди. Платье, которое было на ней в тот день, когда я сделал ей предложение.

Но Рут чем-то недовольна.

– Нет, Айра, – внезапно говорит она, и в ее голосе я безошибочно распознаю предостережение. – Мы об этом говорить не будем. Об ужине и предложении – да. Но только не о…

До сих пор не верится, что она вернулась.

– Я знаю, что ты грустишь… – начинаю я.

– Не грущу, – перебивает она. – Это ты грустишь. Грустишь с того самого вечера. Мне не нужно было говорить, что…

– Но ты сказала.

Жена склоняет голову. Ее каштановые волосы в отличие от моих густые и блестящие.

– Тогда я впервые призналась тебе в любви, – произносит она. – Я сказала, что хочу выйти за тебя замуж. Я пообещала, что буду ждать и что мы поженимся, как только ты вернешься.

– Но ты сказала и еще кое-что…

– Остальное не важно! – восклицает Рут, вскидывая голову. – Мы ведь были счастливы, так? Все эти годы, что прожили вместе?

– Да.

– Ты любил меня?

– Всегда!

– Тогда, пожалуйста, послушай, Айра, – говорит Рут с едва скрываемым нетерпением и подается вперед. – Я никогда не жалела, что мы поженились. Ты подарил мне счастье и радость, и если бы я должна была сделать выбор еще раз, я бы повторила не колеблясь. Посмотри на нашу жизнь, наши поездки, совместные приключения. Как говаривал твой отец, мы вместе совершили долгую прогулку, которая называется жизнь. Моя жизнь была наполнена светом благодаря тебе. В отличие от других мы даже не ссорились.

– Ссорились, – возражаю я.

– Не всерьез, – настаивает Рут. – Наши ссоры ничего не значили. Да, я сердилась, если ты забывал вынести мусор, но это же не настоящая ссора, а пустяки. Такие мелочи исчезают из памяти, словно тень.

– Ты забываешь…

– Нет, я помню, – перебивает Рут, зная, что я собираюсь сказать. – Но мы справились. Вместе. Как всегда.

Как бы она меня ни утешала, я по-прежнему чувствую глубокую боль, которую много лет носил в себе.

– Прости, – наконец говорю я. – Я хочу, чтоб ты знала: мне всегда было страшно жаль.

– Не надо так, – просит она, и голос у нее обрывается.

– Ничего не могу поделать. Мы проговорили в тот вечер несколько часов…

– Да, – признает Рут. – Мы вспоминали время, которое провели вместе. Говорили про учебу, про то, что однажды тебе достанется отцовский магазин. Потом, уже лежа в постели, я долго-долго рассматривала кольцо. На следующее утро я показала его матери, и она обрадовалась. Отец тоже был доволен.

Рут пытается меня отвлечь, но тщетно. Я продолжаю пристально смотреть на жену.

– В тот вечер мы говорили и о тебе. О твоих мечтах.

Заслышав это, она отворачивается и повторяет:

– Да. О моих мечтах.

– Ты сказала, что хочешь стать учительницей и что мы купим дом по соседству с родителями.

– Да.

– И что мы будем много путешествовать. Побываем в Нью-Йорке и Бостоне. Может быть, даже в Вене.

– Да, – повторяет она.

Я закрываю глаза, ощутив бремя прошлых сожалений.

– Ты сказала, что больше всего на свете хочешь детей. Что ты мечтаешь стать матерью. Ты хотела двух мальчиков и двух девочек, большую шумную семью, как у одной из твоих двоюродных сестер. Ты любила у нее гостить, потому что тебе там было хорошо. Вот о чем ты мечтала…

Рут, ссутулившись, поворачивается ко мне.

– Да, – шепотом отвечает она. – Признаю, я этого хотела.

Сердце горестно сжимается, и я чувствую, как душа рушится. Правда зачастую бывает ужасна, и я вновь жалею, что Рут не вышла за кого-нибудь другого. Но сейчас уже поздно, слишком поздно что-то менять. Я стар, одинок и с каждым часом приближаюсь к смерти. Я устал – устал как никогда в жизни.

– Зря ты вышла за меня, – шепчу я.

Рут качает головой и ласково, как прежде, придвигается ближе. Она осторожно проводит пальцем по моему лицу, целует в макушку.

– Я никогда бы не вышла за другого, – говорит она. – И давай больше не будем об этом говорить. Тебе нужно отдохнуть. Поспи.

– Нет, – отвечаю я и пытаюсь покачать головой, но не могу – боль нестерпимая. – Я не стану спать. Я хочу быть с тобой.

– Не беспокойся, я приду, когда ты проснешься.

– Ты уже раз ушла.

– Я никуда не уходила. Я была здесь. И буду впредь.

– Откуда ты знаешь?

Рут вновь меня целует, прежде чем ответить, ласково и нежно:

– Потому что я всегда с тобой, Айра.

Глава 6

Люк

Утром, выбираясь из постели, Люк почувствовал сильную боль в спине, поэтому почистить Коню шею и холку было проблематично. Ибупрофен слегка унял приступ, но все-таки Люк с усилием поднимал руку выше плеча. Когда он на рассвете обходил сараи, то морщился от боли, даже поворачивая голову с боку на бок, и радовался, что Хосе помогает ему управляться на ранчо.

Повесив щетку на гвоздь, Люк насыпал в ведерко овса и зашагал к дому, зная, что полностью оправится через пару дней. Боль была нормой после любого выступления, и Люк уж точно переживал и худшее. Вопрос заключался не в том, пострадает ли наездник, а в том, когда и насколько серьезно. Не считая злополучной скачки на Страхолюдине, Люк дважды ломал ребра и дважды рвал коленные связки, один раз повредил легкое. В 2005 году ему раздробило левое запястье, и он вдобавок вывихнул оба плеча. Четыре года назад он участвовал в мировом чемпионате со сломанной лодыжкой, в специальном сапоге, чтобы вновь не повредить еще не сросшиеся кости. И разумеется, Люк пережил изрядное количество сотрясений мозга. Тем не менее большую часть жизни он ни о чем не мечтал так, как о новых выступлениях.

Возможно, он и впрямь был сумасшедшим, как считала София.

Посмотрев в кухонное окно над раковиной, Люк увидел, как мимо дома спешно прошла его мать. Он задумался о том, когда же отношения с ней вернутся в привычные рамки. В последнее время она уже успевала позавтракать, прежде чем он появлялся в большом доме, и явно избегала разговора. В присутствии сына Линда давала понять, что все еще расстроена; она хотела, чтобы сын ощутил бремя ее молчания, когда она брала тарелку и оставляла Люка одного за столом. А главное, она хотела, чтоб он почувствовал себя виноватым. Люк мог бы завтракать у себя – он выстроил маленькое бунгало по ту сторону рощи, – но по опыту знал, что отказывать матери в возможности вдоволь побыть обиженной – значит усугубить ситуацию. Рано или поздно она должна была успокоиться.

Люк ступил на потрескавшиеся бетонные плиты, быстро окидывая взглядом все вокруг. Крыша в порядке – он менял ее несколько лет назад, – но дом нужно заново красить. К сожалению, сначала придется ошкурить каждую доску, и времени понадобится втрое больше. Времени, которого вечно не хватает. Дом выстроили в начале XIX века, и его столько раз перекрашивали, что слой краски скорее всего стал уже толще самих досок. И теперь краска на фасаде облупилась и сгнила под свесами крыши. Кстати говоря, и их тоже следовало починить.

Люк вошел в небольшую прихожую и вытер сапоги о коврик. Дверь открылась с привычным скрипом, и Люк почувствовал знакомый запах свежеподжаренного бекона и картошки. Мать помешивала яичницу на сковороде. Плиту он купил в прошлом году на Рождество, но кухонные шкафы были ровесниками дома, и стол стоял здесь, сколько Люк себя помнил. И линолеум давным-давно никто не менял. Дубовый стол, сделанный дедушкой, потускнел от старости; в дальнем углу источала тепло старинная дровяная печь. Люк вспомнил, что нужно наколоть дров. Приближались холода, и рано или поздно пришлось бы пополнить запас топлива. Печь обогревала не только кухню, но и весь дом. Люк решил, что займется дровами после завтрака, до приезда Софии.

Повесив шляпу на вешалку, он заметил, что у матери усталый вид. Неудивительно – когда он оседлал и вывел лошадь, мать уже трудилась что есть сил, вычищая навоз из стойл.

– Доброе утро, ма, – сказал он, принимаясь мыть руки. Люк старался говорить спокойно. – Нужна помощь?

– Уже почти все готово, – ответила она, не глядя на сына. – Можешь сунуть хлеб в тостер. Он на столе позади тебя.

Люк положил в тостер несколько кусков хлеба и налил себе кофе. Мать стояла к нему спиной, но Люк чувствовал: общая атмосфера ничуть не изменилась за последние несколько недель. «Тебя должна мучить совесть, ты плохой сын, я твоя мать. Подумай о моих чувствах».

«Я о них думаю. И именно поэтому делаю то, что делаю». Но он ничего не сказал. Прожив на ранчо вместе почти четверть века, они в совершенстве научились понимать друг друга без слов.

Люк отхлебнул кофе, прислушиваясь, как мать скребет лопаточкой по сковороде.

– На ранчо все нормально. Я проверил швы у той телочки, что напоролась на колючую проволоку. Рана заживает.

– Хорошо. – Отложив лопатку, мать открыла ящик и достала тарелки. – Каждый накладывает себе сам, ладно?

Люк поставил кружку на стол и достал из холодильника масло и джем. Мать уже сидела за столом. Люк взял тост, протянул ей другой, принес кофейник.

– Нужно на этой неделе собрать тыквы, – напомнила она, потянувшись за кофе. Ни взгляда, ни утренних объятий… впрочем, он на них и не надеялся. – А еще сделать лабиринт, сено привезут во вторник. И вырезать фонари.

Половину тыкв уже продали Первой баптистской церкви в Кинге, но по выходным на ранчо пускали розничных покупателей. Одним из главных развлечений не только для детей, но и для взрослых служил лабиринт, построенный из сена. Это придумал отец, когда Люк был еще маленьким, и с течением времени лабиринт становился все запутанней. Блуждать по нему стало чем-то вроде местной праздничной традиции.

– Заметано, – сказал Люк. – План в ящике стола?

– Видимо, да, если ты его туда положил в прошлом году.

Люк намазал тост маслом и джемом. Оба молчали.

Наконец мать вздохнула.

– Ты вчера вернулся поздно, – сказала она и потянулась за маслом и джемом, когда сын закончил делать бутерброд.

– Ты еще не спала? Я не видел свет.

– Я проснулась, когда ты подъехал.

Люк сомневался, что это правда. Окна в спальне большого дома не выходили на подъездную дорожку, а значит, мать сидела в гостиной. Следовательно, она ждала и беспокоилась.

– Я завис с приятелями, они меня уговорили отпраздновать.

Мать не отводила взгляда от тарелки.

– Я догадалась.

– Ты получила мое сообщение?

– Да, – ответила она и ничего больше не добавила. Никаких расспросов о соревнованиях, о самочувствии, о боли, которую, как знала мать, он испытывал. Атмосфера упрека распространилась, заполнив всю комнату. Сердечная мука и гнев капали с потолка, сочились сквозь стены. Люк признал: мать прекрасно умела внушать муки совести.

– Хочешь поговорить? – наконец спросил он.

И она впервые взглянула на сына.

– Не особо.

Ладно, подумал он. Но, несмотря на то что мать сердилась, ему все-таки недоставало привычных разговоров.

– Тогда можно задать вопрос?

Мать уже была готова оставить сына в одиночестве за столом, а сама завтракать на крыльце.

– Какой у тебя размер обуви? – спросил Люк.

Мать застыла, воздев вилку.

– Размер обуви?…

– Ко мне, возможно, сегодня кое-кто приедет, – сказал он и подцепил на вилку кусок яичницы. – Придется одолжить ей сапоги, если мы поедем кататься.

Впервые за несколько недель мать не сумела скрыть живой интерес.

– Ты пригласил в гости девушку?

Люк кивнул, продолжая есть.

– Ее зовут София. Мы познакомились вчера. Она сказала, что хочет посмотреть наш сарай.

Мать моргнула.

– Зачем ей понадобился наш сарай?

– Не знаю, она сама попросила.

– Кто она такая?

Люк уловил проблеск любопытства на лице матери.

– Учится на последнем курсе в Уэйке. Родом из Нью-Джерси. И если мы поедем кататься, ей понадобятся сапоги. Вот я и спросил, какой у тебя размер.

Судя по замешательству, мать впервые за много лет задумалась о чем-то ином, кроме ранчо и скачек на быках. Или перечня дел, которые она хотела закончить до вечера. Но после короткого оживления Линда вновь уставилась в тарелку. Она была по-своему упряма не меньше Люка.

– Семь с половиной. В кладовке лежат мои старые сапоги, пусть возьмет их, если подойдут.

– Спасибо, – сказал Люк. – Я наколю дров, пока она не приехала, если только для меня нет других заданий.

– Вода, – напомнила мать. – На второе пастбище нужно провести воду.

– Я это уже сделал с утра. Потом выключу.

Мать возила по тарелке кусок яичницы.

– На следующих выходных мне понадобится твоя помощь.

Судя по тону, она с самого начала собиралась об этом заговорить, потому-то и осталась сидеть за столом.

– Ты же знаешь, в субботу меня здесь не будет, – медленно произнес Люк. – Я еду в Ноксвилл.

– Снова на родео.

– Последнее выступление в сезоне.

– Тогда зачем ехать? Все равно оно никакой роли не сыграет. – В ее голосе зазвучала горечь.

– Дело не в баллах. Я не хочу начинать следующий сезон неподготовленным.

И вновь разговор оборвался – слышалось только царапанье вилок по тарелкам.

– Я вчера победил, – наконец произнес Люк.

– Хорошо.

– Деньги положу на счет в понедельник.

– Оставь себе, – огрызнулась мать. – Мне они не нужны.

– А ранчо?

Она взглянула на сына, и Люк увидел в глазах Линды меньше гнева, чем ожидал. Он увидел покорность, даже грусть, оттененную усталостью, от которой мать казалась старше.

– Бог с ним, с ранчо, – ответила она. – Я боюсь за сына.

После завтрака Люк полтора часа рубил дрова, чтобы пополнить поленницу рядом с домом. После завтрака мать его избегала; хотя Люка это и нервировало, незамысловатая работа и мысли о Софии отвлекали его.

Девушка ему нравилась – Люк не помнил, когда с ним такое случалось в последний раз. Никогда со времен романа с Энджи как минимум, но даже с Энджи было по-другому. Она ему нравилась, конечно, но Люк не думал о ней постоянно, как о Софии. Еще вчера вечером он даже не предполагал, что снова кем-то увлечется. После смерти отца силы уходили только на то, чтобы сосредоточиться и вернуться на арену. Когда скорбь наконец немного отпустила, когда удавалось прожить день-другой, не вспомнив об отце, Люк приложил максимум усилий, чтобы стать лучшим. Во время выступлений он думал только об этом и с каждой победой повышал планку, становясь все целеустремленней в своем желании победить.

Такого рода страсть не оставляла места для романов, не считая коротких и несерьезных. Но минувшие полтора года многое изменили. Никаких разъездов и тренировок. Хотя на ранчо всегда было чем заняться, Люк привык к прежнему образу жизни. Хорошие фермеры умеют расставлять приоритеты, и они с мамой тоже это делали неплохо. У Люка оказалось много времени, чтобы поразмыслить и задуматься о будущем, и впервые в жизни он порой заканчивал дневную работу, жалея, что рядом нет человека, с которым можно поговорить за ужином. Не считая мамы.

Хоть стабильные отношения и не были для него делом первоочередной важности, Люк все-таки не отрицал, что ему хочется кого-нибудь найти. Главная проблема заключалась в том, что он понятия не имел, как это сделать… а потом вновь принялся ездить и выступать, и мысли о девушках вылетели из головы.

И тут внезапно, когда он меньше всего этого ожидал, появилась София. Хотя Люк целое утро провел, думая о новой знакомой и представляя, какие у нее мягкие волосы, он подозревал, что долго их дружба не продлится. У них нет ничего общего. София учится в колледже – изучает историю искусств, Господи помилуй, – а после выпуска уедет в какой-нибудь далекий город работать в музее. Строго говоря, у него вообще нет шансов… но Люк то и дело вспоминал, как София сидела в кузове машины, под звездами, и думал, что, может быть – может быть! – шанс есть и они каким-то образом сумеют поладить.

Он напомнил себе, что они едва знакомы и что он, вероятно, придает случившемуся чересчур большое значение. Тем не менее Люк признал, что волнуется в предвкушении визита Софии.

После рубки дров он прибрался в доме, съездил на пастбище выключить воду, потом быстро сгонял в магазин, чтобы пополнить запасы в холодильнике. Люк сомневался, что София зайдет в дом, но все-таки хотел быть к этому готовым.

Принимая душ, впрочем, он понял, что не может не думать о ней. Подставив лицо под струи воды, Люк гадал, что же такое на него нашло.

В начале второго, сидя в кресле-качалке на крыльце, Люк услышал шум машины, медленно едущей по длинной подъездной дорожке. Пыль поднималась выше деревьев. Рядом, прижавшись к ковбойским сапогам, которые Люк нашел в кладовке, сидела собака. Пес сел и навострил уши, а потом взглянул на хозяина.

– Пошли, – сказал Люк, и Пес немедленно сбежал по ступенькам вниз.

Люк взял сапоги и шагнул в траву с крыльца. Он помахал шляпой, выйдя на подъездную дорожку и надеясь, что София заметит его сквозь кусты, растущие по бокам. Дорожка вела к главному дому; чтобы подъехать к бунгало Люка, нужно было миновать прогалину меж деревьев и свернуть на поросшую травой дорогу. Дорога была еле различима, и не помешало бы заново засыпать ее гравием – еще один пункт в списке дел, до которых у Люка вечно не доходили руки. Раньше он даже не думал, что это так важно, но теперь, когда приехала София и у него заколотилось сердце, Люк пожалел, что не привел дорогу в порядок.

Слава Богу, Пес сам знал, что делать. Он помчался вперед и встал на дорожке, как часовой, заставив Софию затормозить, после чего властно залаял и зарысил обратно к Люку. Тот снова помахал шляпой и наконец привлек внимание девушки. Она свернула и через несколько секунд остановилась под развесистой магнолией.

София вышла из машины, свежая, как летнее утро, в узких вылинявших джинсах с прорехами на коленях. Она, со своими миндалевидными глазами и славянскими чертами лица, казалась еще привлекательней при солнечном свете, чем накануне вечером, и Люк мог лишь молча смотреть на девушку. У него возникло странное ощущение, что в будущем, как бы ни изменились их отношения, он будет вечно помнить этот образ. София была слишком красивой, утонченной и необычной для незатейливого сельского пейзажа, но, когда девушка дружески улыбнулась, Люк почувствовал облегчение, словно солнце пробилось сквозь тучи.

– Извини, я опоздала, – сказала София, захлопывая дверцу. Казалось, в отличие от молодого человека она совершенно не волновалась.

– Ничего страшного, – ответил Люк, надев шляпу и сунув руки в карманы.

– Я свернула не туда, и пришлось возвращаться. Зато прокатилась вокруг Кинга.

Он переступил с ноги на ногу.

– И как?

– Ты был прав, ничего особенного, но люди очень милые. Один старичок на скамейке указал мне дорогу. Как поживаешь?

– Хорошо. – Люк наконец взглянул на нее.

Если девушка и поняла, как он нервничает, то не подала виду.

– Ты закончил свои дела?

– Я уже проверил стадо, наколол дров и съездил кое за чем в магазин.

– Звучит интригующе, – заметила София. Заслонив рукой глаза, она медленно повернулась вокруг своей оси. Пес подбежал знакомиться и немедленно обвился вокруг ног.

– Я так понимаю, это Пес?

– Именно.

София присела и почесала Пса за ушами. Тот благодарно застучал хвостом.

– У тебя ужасная кличка, Пес, – шепотом сказала девушка, охотно лаская собаку, и хвост завилял энергичней. – Здесь очень красиво. Это все ваше?

– Мамино.

– У вас большое ранчо?

– Около восьмисот акров, – ответил Люк.

София нахмурилась.

– Я все равно не понимаю. Не забывай, что я выросла в большом городе.

Ему понравилось, как это прозвучало.

– Тогда вот так. Ранчо начинается у дороги, где ты свернула, тянется в ту сторону полторы мили и заканчивается у реки. Участок имеет форму веера, он сужается у шоссе и расширяется к реке. Там его ширина достигает примерно двух миль.

– Да, так понятней.

– Правда?

– Ну, не совсем. Сколько городских кварталов тут поместится?

Вопрос застал Люка врасплох, и девушка рассмеялась.

– Понятия не имею, – ответил он.

– Я шучу, – сказала София, выпрямляясь. – Но все равно впечатляюще. Я никогда еще не бывала на ранчо.

Она указала на бунгало.

– Ты там живешь?

Люк повернулся и проследил ее взгляд.

– Да. Я его построил пару лет назад.

– То есть…

– Ну, по большей части построил сам, кроме проводки и сантехники. Для таких работ нужны особые навыки. Но планировка и стены – это моя работа.

– Не сомневаюсь, – сказала София. – Держу пари, если у меня сломается машина, ты и ее сумеешь починить.

Люк прищурился.

– Наверное.

– Ты такой… старомодный. Настоящий мужчина. Многие парни вообще не знают, как делать что-то своими руками.

Люк не понял, дразнится она или действительно впечатлена, но ему внезапно понравилось, что София постоянно проверяет его на прочность. Отчего-то она казалась старше, чем большинство девушек ее возраста, которых он знал.

– Хорошо, что ты приехала, – сказал он.

София как будто задумалась над истинным смыслом этих слов, прежде чем ответить:

– Я тоже рада. Спасибо, что пригласил.

Люк закашлялся.

– Я тут подумал, что, наверное, надо показать тебе ранчо.

– Мы поедем верхом?

– Возле реки есть милое местечко, – сказал он, не отвечая на вопрос напрямую.

– Оно романтичное?

Люк сам не знал, как ответить.

– Мне нравится, – неуверенно произнес он.

– Вот и хорошо, – со смехом сказала София и указала на сапоги, которые он держал в руке. – Ты принес их для меня?

– Это мамины. Не знаю, подойдут ли они тебе, но в стременах в них держаться проще. Я насовал туда носков. Скорее всего они велики, зато чистые.

– Не сомневаюсь. Если ты чинишь машины и строишь дома, то наверняка мыть и сушить обувь тоже умеешь. Можно примерить?

Он протянул девушке сапоги и постарался не глазеть на ее обтянутые джинсами бедра, пока София шла к крыльцу. Пес побежал следом, виляя хвостом и высунув язык, как будто нашел нового лучшего друга. Когда София села, Пес снова принялся тыкаться мордой ей в ладонь, и Люк счел это хорошим знаком – обычно Пес не был так дружелюбен. Стоя в тени, он смотрел, как София сбросила туфли. Изящными движениями девушка стянула носки, сунула ноги в сапоги, встала и сделала несколько пробных шагов.

– Я раньше никогда не носила ковбойские сапоги, – заявила она, разглядывая собственные ноги. – Ну и как они смотрятся?

– Как обычные сапоги.

София громко рассмеялась и принялась мерить шагами крыльцо, не сводя глаз с обуви.

– Да, наверное, – сказала она и вновь повернулась к Люку. – Я теперь похожа на ковбоя?

– Только шляпы не хватает.

– Дай я примерю твою, – попросила она, протянув руку.

Люк подошел, чувствуя себя слабее, чем вчера, во время выступления. Он протянул шляпу девушке, и она надела ее, лихо заломив на затылке.

– Ну как?

«Отлично», – подумал Люк. Таких, как София, он еще не встречал. Люк улыбнулся, ощутив внезапную сухость в горле, и подумал: «Кажется, я серьезно влип».

– Теперь ты похожа на настоящего ковбоя.

Она с явным удовольствием улыбнулась.

– Думаю, пока я оставлю шляпу себе. Если ты не против.

– У меня их полно, – ответил Люк, едва слыша себя. Он вновь переступил с ноги на ногу, пытаясь сосредоточиться. – Как прошел вечер? Никаких неприятностей не было?

София сошла с крыльца.

– Абсолютно никаких, Марсия стояла там, где я ее оставила.

– Брайан тебе не докучал?

– Нет, – ответила она. – Наверное, побоялся, что ты где-то рядом. И потом, мы скоро уехали. Побыли там всего полчаса. Я устала.

Она подошла ближе.

– Мне нравятся сапоги и шляпа. Они такие удобные. Я хочу поблагодарить твою маму. Она здесь?

– Нет, в большом доме. Я ей могу передать.

– Что, ты не хочешь, чтобы мы виделись?

– Да нет… просто она с утра сердится.

– Почему?

– Долгая история.

София склонила голову набок.

– Вчера вечером ты сказал то же самое, когда я спросила, зачем ты занимаешься скачками на быках, – заметила она. – По-моему, когда ты говоришь «долгая история», это значит, просто не хочешь об этом говорить. Я права?

– Да, я просто не хочу об этом говорить.

Девушка ликующе рассмеялась.

– Ну, и что дальше?

– Пойдем к сараю, – предложил Люк. – Ты сказала, что хочешь на него посмотреть.

София подняла бровь.

– Знаешь, я ведь на самом деле приехала не для того, чтобы смотреть на сарай.

Глава 7

София

«Так, – подумала она, как только эти слова сорвались с ее губ. – Кажется, я тороплю события».

София решила, что виновата Марсия. Если бы только подруга весь вечер и все утро не приставала с вопросами насчет случившегося на вечеринке и насчет поездки на ранчо, если бы не отвергла первые два наряда, которые выбрала София, непрерывно твердя: «Поверить не могу, что ты будешь кататься с красавчиком ковбоем!» – тогда бы девушка так не волновалась. Красавчик. Сладенький. Милашка. Марсия упорно называла Люка этими словами. «Так, значит, красавчик подскочил и спас тебя, да?» Или: «Ну и о чем вы с этим сладким мальчиком говорили?» Или просто: «Он такой душка!» Неудивительно, что София ошиблась поворотом при съезде с шоссе; заезжая на подъездную дорожку, она чувствовала, как по ребрам стекал пот. Девушка вовсе не тревожилась, но изрядно нервничала; всякий раз, когда накатывало беспокойство, она принималась болтать без удержу, а потом ловила себя на том, что берет пример с Марсии и Мэри-Кей. Но иногда прорывалась ее прежняя сущность, и тогда София выпаливала то, что лучше было бы оставить несказанным. Например, как сегодня. И вчера, когда она сказала, что хотела бы покататься.

И Люк отнюдь не упрощал положения. Он подошел к машине, в старой рабочей рубашке и джинсах, с выбивающимися из-под шляпы темными кудрями. Он едва успел поднять на девушку синие глаза, обрамленные длинными ресницами и поразившие Софию своей скромностью, и она вдруг почувствовала, как внутри словно что-то оборвалось. Люк нравился ей… правда нравился. А главное, она ему доверяла. Люк вселял ощущение, что в его мире хорошее отчетливо отделено от дурного, что он честен. Он вовсе не старался пустить пыль в глаза и напоминал открытую книгу. Когда Люк удивлялся, это было сразу видно по лицу; когда София отпускала шуточки в его адрес, он запросто смеялся над ними. Когда он наконец упомянул сарай… она просто не удержалась.

Хотя Софии и показалось, что Люк слегка смутился, молодой человек поспешно наклонил голову и зашел в дом за другой шляпой. Потом они ритмично зашагали бок о бок. Пес бежал впереди, то и дело возвращаясь к ним, прежде чем броситься в другую сторону. Воплощенная энергия. Понемногу девушка почувствовала, что волнение ее покидает. Они обогнули рощу, посреди которой стояло бунгало, и направились к дороге. Когда впереди открылась широкая перспектива, София увидела главный дом с большой крытой верандой и черными ставнями, окруженный высокими деревьями. Позади стоял старый амбар, среди зеленых холмов лежали роскошные пастбища. Вдали, на берегах небольшого озера, пасся скот; дымчатые горы с синими вершинами, видневшиеся на горизонте, обрамляли эту картину, точь-в-точь как на открытке. На противоположной стороне дороги росли елочки, посаженные аккуратными прямыми рядами. По роще пронесся ветерок, и послышался негромкий напевный шелест травы.

– Поверить не могу, ты вырос среди такой красоты, – выдохнула София, глядя по сторонам. Она указала в сторону дома. – Там живет твоя мама?

– Я и сам там родился.

– Что? Не нашлось быстрой лошади, чтобы отвезти ее в больницу?

Люк рассмеялся. Ему стало гораздо легче теперь, когда они отошли от бунгало.

– Одной женщине с соседней фермы часто приходилось принимать роды. Она давняя мамина подруга, ну и потом, почему бы не сэкономить. Мама буквально вспыхивает, когда речь заходит о лишних расходах.

– Даже на роды?

– Сомневаюсь, что ее смутила необходимость рожать на ферме. Она ведь всю жизнь жила в деревне и сама видела множество родов. И потом, мама тоже родилась в этом доме, так что, наверное, она решила: «Подумаешь, пустяки какие».

Под ногами скрипел гравий.

– Ранчо давно принадлежит твоей семье? – спросила София.

– Очень давно. Бóльшую часть земли приобрел прапрадедушка в двадцатых годах, а потом, когда разразилась Депрессия, сумел прикупить еще. Он был неплохой делец. После него ранчо перешло к дедушке, затем к маме. Она стала тут хозяйкой, когда ей исполнилось двадцать два.

Пока Люк говорил, София смотрела по сторонам, удивляясь тому, каким далеким от окружающего мира кажется это место, несмотря на близость к шоссе. Они миновали дом и у задней стены увидели небольшие, обветшалые от непогоды деревянные постройки, окруженные заборчиками. Когда ветер поменялся, София ощутила запах хвои и дуба. Ранчо представляло такой приятный контраст с кампусом, где она проводила большую часть времени. «Совсем как Люк, только наоборот», – подумала девушка и постаралась выкинуть из головы эту мысль.

– А тут что? – спросила она, указывая на пристройки.

– Курятник. А вон в том сарае свиньи. Их немного, всего три. Как я вчера уже говорил, мы в основном держим крупный скот.

– И сколько его у вас?

– Больше двухсот пар, – ответил Люк. – И девять быков.

София наморщила лоб.

– Двести пар?

– Да. Пара – это взрослая корова с теленком.

– Тогда почему нельзя сказать, что у вас четыреста голов?

– Просто потому что скот считают парами, чтобы знать размер поголовья, который можно выставить на рынок. Мы не продаем телят. Мы специализируемся на органически чистой говядине. Мама имеет дело только с первоклассными ресторанами.

Они двинулись вдоль забора и подошли к древнему дубу с толстыми ветвями, которые тянулись во все стороны, как щупальца паука. Когда Люк и София ступили под густую кровлю ветвей, их встретило пронзительное щебетание птиц, предупреждавших друг друга о незваных гостях. Девушка посмотрела на сарай, к которому они приближались, и поняла, что Люк не шутил. Сарай выглядел заброшенным, он слегка покосился, доски прогнили. Стены заросли плющом, на крыше местами недоставало дранки.

Люк кивком указал на ветхое строение.

– Ну, что скажешь?

– Интересно, почему ты до сих пор не снес эту халупу?

– Он крепче, чем кажется. И впечатление производит.

– О да, – скептически заметила София. – Или просто у тебя руки не доходили его починить.

– Да ты что? Ты бы видела, каким он был до ремонта.

Она улыбнулась. Люк решил, что пошутил удачно.

– И ты здесь держишь лошадей?

– Ты шутишь?! Чтоб они искалечились?

София, почти против воли, рассмеялась.

– Тогда зачем тебе нужна эта развалюха?

– Я там кое-что храню. Например, механического быка. Там же я и тренируюсь, а кроме того, сваливаю туда всякое барахло. Разбитый фургон, трактор эпохи пятидесятых, старые насосы, сломанные обогреватели, аккумуляторы… в основном просто хлам, но, как я уже сказал, мама терпеть не может лишних расходов. Иногда в сарае находится нужная запчасть для починки чего-нибудь.

– И часто удается что-нибудь найти?

– Не часто. Но я заказываю новое, только перебрав старое. Это одно из маминых правил.

За сараем стояла маленькая конюшня, с одной стороны примыкавшая к небольшому загону. Три могучие лошади взглянули на людей. София смотрела, как Люк открывает дверь и достает три яблока из мешка, который он прихватил с собой.

– Эй, иди-ка сюда, – крикнул он, и к нему неторопливо пошел каштанового цвета жеребец. За ним последовали две лошади потемнее.

– Это Конь, – объяснил Люк. – А тех двух зовут Дружок и Демон.

София медлила, задумчиво морща лоб.

– Наверное, я сяду на Дружка? – предположила она.

– Я бы не советовал. Он кусается и непременно попытается тебя сбросить. На нем ездит только мама. Зато Демон просто душка.

Девушка покачала головой.

– Ну и клички ты даешь животным…

Тем временем Конь подошел поближе. Рядом с ним София казалась совсем маленькой. Она поспешно отступила, хотя Конь, сосредоточившись на Люке и яблоках, будто не замечал гостью.

– Можно его погладить?

– Конечно, – ответил Люк, протягивая Коню яблоко. – Он любит, когда ему чешут нос. И за ушами по-чеши.

София побоялась трогать нос, но осторожно провела пальцами за ушами лошади, и Конь зашевелил ими, продолжая жевать яблоко.

Люк повел Коня в стойло седлать. София наблюдала за процедурой: уздечка, потник и, наконец, седло. Уверенные бессознательные движения. Когда Люк наклонялся, джинсы на нем туго натягивались, и София почувствовала, как к щекам приливает жар. Люк был чертовски сексуален. Девушка быстро отвернулась, притворившись, что рассматривает стропила. Люк тем временем закончил с Конем и принялся седлать Демона.

– Так, – сказал он, подтягивая стремена. – Готова?

– Не совсем, – призналась София. – Но я постараюсь. Ты уверен, что он добрый?

– Просто милашка, – заверил Люк. – Возьмись за луку седла и поставь левую ногу в стремя. Потом перенеси другую ногу через круп.

Она сделала все, как он велел, и взобралась в седло. Сердце начало колотиться. Пытаясь устроиться поудобнее, девушка подумала, что лошадь под ней напоминает гигантскую мышцу, готовую сократиться.

– Э… он выше, чем я думала.

– Не бойся, – сказал Люк, подавая поводья. Прежде чем София успела возразить, он вскочил на Коня, явно чувствуя себя в своей стихии.

– Демону немного нужно, – объяснил он. – Чтобы повернуть, тряхни поводьями. Чтобы тронуться с места, слегка стукни его по бокам пятками. Чтобы остановиться, потяни.

Он несколько раз показал, как это делается, чтобы София поняла.

– Ты ведь помнишь, что это мой первый раз, да? – уточнила девушка.

– Ты сама мне сказала.

– И, просто чтоб ты знал, не надо никаких безумств. Не хочу свалиться. Одна из моих подруг сломала руку, упав с лошади. Я не намерена писать контрольные работы в гипсе.

Люк почесал щеку, ожидая, когда София договорит.

– Ты закончила?

– Я просто озвучиваю базовые правила.

Он вздохнул и покачал головой:

– Ох, городские девушки…

И, повинуясь легкому движению руки, Конь повернулся и зашагал прочь. Люк нагнулся, поднял щеколду, распахнул калитку и выехал. Загон загораживал обзор Софии.

– Следуй за мной! – крикнул Люк.

Сердце неуемно билось, во рту пересохло. Она сделала глубокий вдох. Что тут сложного? Она ведь каталась на велосипеде. Особой разницы нет, так ведь? Люди каждый божий день ездят верхом. Даже маленькие дети, так неужели она не справится? Даже если придется нелегко. Ее трудности не страшат. Трудно было сдавать профессору Олдейру английскую литературу. И работать по четырнадцать часов в день в закусочной в субботу, когда все друзья отдыхали. И терпеть тиранство Брайана…

Собравшись с духом, София подергала поводьями и ударила Демона пятками по бокам.

Никакой реакции.

Она ударила еще раз.

Конь дернул ухом, но в остальном остался стоять неподвижно, как статуя.

«Да, это не так легко», – подумала София. Демон явственно желал остаться дома.

Люк, верхом на Коне, вернулся к ней и сдвинул шляпу на затылок.

– Ты едешь?

– Он не хочет двигаться с места, – пожаловалась София.

– Стукни сильней и дай ему понять чего ты хочешь.

«Да уж, – подумала София. – Я и сама не знаю, что делаю».

Она стукнула пятками еще раз, и опять тщетно.

Люк ткнул коня пальцем, как учитель, журящий озорного ученика.

– Хватит страдать ерундой, Демон! – крикнул он. – Не пугай девушку. Давай, шевелись!

Как ни странно, этих слов было достаточно, чтобы конь тронулся с места – Софии даже не пришлось ничего делать. Но поскольку рывок застал ее врасплох, она завалилась назад, а потом, пытаясь удержать равновесие, инстинктивно качнулась вперед. Демон снова дернул ухом, словно размышляя, не хотят ли сыграть с ним дурную шутку.

София держала поводья обеими руками, готовясь к повороту, но Демон не нуждался в указаниях. Он миновал калитку, фыркнув мимоходом Коню, и остановился, ожидая, пока Люк опустит щеколду и подъедет.

Конь шел медленным ровным шагом, и Демон охотно шагал рядом, без всяких усилий со стороны Софии. Они пересекли подъездную дорожку и свернули на тропу, которая огибала крайний ряд еловой высадки.

Здесь запах хвои был сильнее, он напоминал о каникулах. София постепенно привыкала к ритму конского шага, тело покинула свинцовая тяжесть, девушка задышала ровнее.

В дальнем конце роща сменилась негустым леском, размером примерно с футбольное поле. Кони пробирались по знакомой заросшей тропе, то вверх по склону, то вниз, все дальше углубляясь в глушь. Ранчо медленно скрывалось из виду, и Софии показалось, что она перенеслась в какие-то далекие края.

Люк не мешал девушке размышлять, пока они пробирались в тени деревьев. Пес бежал впереди, нюхая землю, то исчезая, то появляясь, то кидаясь из стороны в сторону. София нагнулась под низкой веткой и краем глаза заметила, что Люк тоже наклонился. Земля стала более каменистой, ее покрывал густой ковер листьев. Повсюду виднелись заросли черники, остролист лепился к стволам дубов, поросших мхом. Белки носились по ветвям орешника и предостерегающе стрекотали, а сквозь листву прорывались белые лучики света, превращая все вокруг в картинку из сна.

– Здесь красиво, – сказала София и сама не узнала собственный голос.

Люк повернулся в седле.

– Я очень надеялся, что тебе понравится.

– Это тоже ваша земля?

– Частично. Пополам с соседями. Лес служит ветрозащитой и границей между участками.

– Ты часто тут катаешься?

– Раньше – да, а в последнее время заезжаю, только если нужно починить забор. Иногда скот сюда забредает.

– А я-то думала, ты показываешь это место всем девушкам.

Люк покачал головой.

– Я еще никогда не приводил сюда девушек.

– Почему?

– Как-то в голову не приходило.

Казалось, он удивился не меньше Софии. Пес подбежал, убедился, что все в порядке, и снова исчез.

– Расскажи мне про ту девушку. Ее, кажется, звали Энджи?

Люк слегка поерзал в седле. Он, несомненно, не ожидал, что София это запомнила.

– Рассказывать особо нечего. Как я и говорил, просто школьный роман.

– И как он закончился?

Люк задумался, прежде чем ответить.

– Я отправился в гастрольную поездку через неделю после выпускного вечера, – сказал он. – Тогда я не мог себе позволить билеты на самолет, поэтому очень много времени проводил в дороге. Я уезжал в четверг, а домой возвращался только в понедельник или во вторник. Иногда и вовсе не бывал дома целую неделю. И я не виню Энджи за то, что ей захотелось чего-то другого. Тем более что я сам не хотел ничего менять.

София задумалась.

– И как это вообще бывает? – спросила она, усаживаясь поудобнее. – В смысле, если вдруг человек захочет объезжать быков. Что нужно сделать, чтобы участвовать в турне?

– Да ничего особенного, – сказал Люк. – Сначала вступить в ЛПН…

– ЛПН? – перебила София.

– Лига профессиональных наездников, – объяснил Люк. – Это они устраивают всякие мероприятия. Обычно ты записываешься в лигу и платишь вступительный взнос. Когда приезжаешь на соревнования, то тянешь жребий, и тебя выпускают на арену.

– То есть кому угодно можно? Скажем, если бы у меня был брат и он решил, что хочет попробовать прямо завтра, ему бы разрешили?

– Ну да.

– Глупости какие. А если у человека вообще нет опыта?

– Тогда скорее всего он упадет и расшибется.

– Ну надо же!

Люк ухмыльнулся и почесал затылок.

– Так всегда было. На родео в основном призовые деньги исходят от самих участников. И хорошие ковбои не прочь, когда есть наездники и похуже. Значит, у них больше шансов уйти с деньгами в кармане.

– Это как-то бесчеловечно.

– А какие варианты? Единственный способ проверить, получится ли из тебя наездник, – взять и попробовать!

София задумалась, сколько участников вчерашнего родео были новичками.

– Ладно, значит, человек приезжает на родео, предположим, он такой крутой, как ты, и он выигрывает. Что дальше?

Люк пожал плечами.

– Скачки на быках немного отличаются от традиционного родео. В наши дни бычье родео проводят отдельно. Чаще всего бывает два тура. Большой, который показывают по телевидению, и малый – нечто вроде низшей лиги. Если получаешь достаточно баллов в выступлениях низшей лиги, то продвигаешься в высшую. Там-то и крутятся настоящие деньги.

– А вчера вечером?

– Вчера вечером было очередное соревнование низшей лиги.

– Ты когда-нибудь проходил в высшую?

Люк наклонился и потрепал Коня по холке.

– Четыре года там выступал.

– И как?

– Неплохо получалось.

София задумалась над этими словами, вспомнив, что Люк сказал ту же самую цифру вчера вечером, когда победил.

– Почему у меня такое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь?

– Не знаю.

Она внимательно взглянула на него.

– Лучше скажи честно, как оно было на самом деле. Я же всегда могу проверить в Интернете.

Люк выпрямился.

– Я четыре года подряд участвовал в мировом чемпионате лиги ЛПН. Туда входят только тридцать пять человек.

– Иными словами, ты один из лучших?

– Да, раньше был. Но только не теперь. Приходится начинать почти с нуля.

Они добрались до небольшой прогалины у реки и остановились на высоком берегу. Река была неширокая и небыстрая, но София догадалась, что она глубже, чем кажется. Над ней сновали стрекозы, нарушая спокойствие и оставляя крошечные круги на поверхности воды. Пес лег, тяжело дыша после пробежки и вывесив из пасти язык. За ним, в тени скрюченного дуба, София заметила нечто вроде остатков старого лагеря, со сломанным деревянным столом и заброшенной костровой ямой.

– Что это за место? – спросила она, поправляя шляпу.

– Мы с отцом частенько ходили сюда рыбачить. Здесь, под водой, лежит затонувшее дерево – отличное место, чтобы ловить окуня. Мы обычно проводили тут весь день. Это был вроде как наш потайной уголок. Только для нас двоих. Мама терпеть не может запах рыбы, поэтому мы ловили окуней, чистили их здесь и жарили, прежде чем отнести домой. Иногда отец водил меня сюда после тренировки, и мы просто смотрели на звезды. Он даже не закончил школу, но знал наизусть названия всех созвездий. Я тут провел лучшие минуты своей жизни…

София погладила гриву Демона.

– Ты скучаешь по отцу?

– Да, – сказал Люк. – Когда я прихожу сюда, то всегда вспоминаю его…

Девушка услышала скорбь в голосе молодого человека и заметила, как он напрягся.

– Как он умер? – негромко спросила она.

– Мы возвращались домой с родео в Гринвилле, что в Южной Каролине. Стемнело, отец устал, и вдруг на шоссе выскочил олень. Отец даже не успел крутануть руль, и олень влетел прямо через лобовое стекло. Машина три раза перевернулась. Он сломал шею.

– Ты тогда был с ним?

– Я его вытаскивал из покореженной машины, – сказал Люк. – А потом держал на руках и отчаянно пытался привести в чувство, пока не приехали медики.

София побледнела.

– Представить себе не могу…

– И я не мог, – признал Люк. – Буквально только что мы говорили о моем выступлении, и вдруг он умер. Я сам не верил. И до сих пор с трудом верю. Он был мне не просто отцом, а еще тренером, партнером и другом. И… – Он замолчал, погрузившись в собственные мысли, и медленно покачал головой. – И я даже не знаю, зачем рассказываю об этом тебе.

– Да ладно, – негромко произнесла София. – Я рада, что ты рассказал.

Он благодарно кивнул и спросил:

– А у тебя что за семья?

– Они… очень страстные люди. Во всем.

– В смысле?

– Нужно жить с ними, чтобы понять. Сначала они нежны друг с другом, потом начинают орать, и у каждого собственное мнение по любому поводу, начиная с политики и экологии и заканчивая тем, сколько печенья можно съесть после обеда. Они люто спорят даже из-за того, на каком языке нам сегодня говорить…

– Языке? – перебил Люк.

– Родители хотели, чтобы мы владели разными языками, поэтому по понедельникам мы говорили на французском, во вторник по-словацки, в среду по-чешски. Мы с сестрами страшно бесились, особенно если в гости приходили друзья, – они ведь не понимали ни слова. А что касалось оценок, родители всегда были непримиримы. Учить уроки приходилось на кухне, и перед каждой контрольной мама лично нас проверяла. И если я приносила домой не «отлично», а всего лишь «хорошо», родители вели себя так, словно наступил конец света. Мама сильно нервничала, а отец твердил, что разочарован, и в конце концов мне становилось так совестно, что я заново начинала штудировать материал контрольной, которую уже написала. Я понимаю, они просто хотели, чтобы в моей жизни было меньше трудностей, чем у них, но порой они чересчур давили на нас. И в довершение всего нам приходилось работать в закусочной, то есть мы проводили почти все время вместе… честно говоря, я с нетерпением ждала поступления в колледж, когда наконец смогу самостоятельно принимать решения.

Люк поднял бровь.

– И ты выбрала Брайана.

– Ну вот, теперь ты говоришь, как мои родители, – заметила София. – Им он с самого начала не понравился. Они, конечно, в некоторых отношениях просто ненормальные, но в общем и целом рассуждают довольно здраво. Нужно было их послушать.

– Все мы иногда делаем ошибки. Так сколько языков ты знаешь?

– Четыре, – ответила София, сдвигая на затылок шляпу, точь-в-точь как Люк. – Включая английский.

– А я один. Включая английский.

София улыбнулась шутке. Ей нравился Люк.

– Не знаю, какой мне от этого прок. Разве что в конце концов я получу место в каком-нибудь европейском музее.

– А тебе хочется?

– Может быть. Не знаю. Прямо сейчас я готова работать где угодно.

Люк молчал, раздумывая над ее словами.

– Ей-богу, глядя на тебя, я прямо жалею, что относился к учебе несерьезно. Я учился неплохо, но и не блистал знаниями. Просто не старался. И сейчас я все время думаю, что, наверное, надо было поступать в колледж.

– Да, это безопаснее, чем скакать на быках.

Хотя София и произнесла это как шутку, Люк не улыбнулся.

– Ты абсолютно права.

Покинув прогалину у реки, Люк и София неторопливо объехали остаток ранчо, неторопливо беседуя о том о сем. Пес держался поблизости. Они проехали между елями и обогнули пасеку, потом Люк показал девушке обширные пастбища и скот. Они разговаривали обо всем, начиная с любимой музыки и кино и заканчивая впечатлениями Софии о Северной Каролине. Она рассказывала Люку про сестер, про жизнь в большом городе, про кампус Уэйка. Хотя они вращались в совершенно разных сферах, София с удивлением обнаружила, что Люк восхищается ее миром.

Когда София стала чуть уверенней держаться в седле, она перешла на рысь и наконец на легкий галоп. Люк ехал рядом, готовый подхватить девушку, если бы она вдруг потеряла равновесие, предупреждал, когда она слишком сильно наклонялась вперед или назад, и напоминал, что не нужно чересчур натягивать поводья. Рысь Софии совсем не понравилась, но когда лошадь поскакала галопом, оказалось проще приспособиться к ровному, размеренному ритму. Они проехали от одного забора до другого, затем вернулись, и так несколько раз, с каждым заходом все быстрее. Немного осмелев, София стала пришпоривать Демона, в один момент застигнув Люка врасплох, и ему удалось догнать девушку лишь через несколько секунд. Они неслись рядом, и София охотно подставляла лицо ветру, одновременно ликуя и дрожа от ужаса. На обратном пути она вновь поскакала галопом и, когда они наконец остановили коней, рассмеялась, чувствуя, как ее покидает страх.

Когда она перестала хихикать, они медленно поехали к конюшням. Лошади тяжело дышали и были мокрыми от пота, и, когда Люк снял седла, София помогла ему чистить животных. Девушка угостила Демона яблоком, уже чувствуя, как начинают болеть бедра, но нисколько не огорчилась. Она ездила верхом – ездила по-настоящему! – и, полная гордости и восторга, взяла Люка под руку на пути к бунгало.

Они неторопливо молча шагали. София перебирала в памяти события дня, радуясь тому, что приехала. Судя по всему, Люк тоже был доволен и спокоен.

Когда они приблизились к дому, Пес бросился к миске с водой, стоявшей на крыльце. Отдуваясь, он принялся лакать, а потом плюхнулся на брюхо.

– Он устал, – сказала София, испугавшись звука собственного голоса.

– Все нормально, он каждое утро бежит за мной, когда я объезжаю стадо. – Люк снял шляпу и вытер пот со лба. – Хочешь что-нибудь выпить? Не знаю, как ты, а я бы не отказался от пива.

– Отличная идея.

– Тогда подожди минутку, – сказал Люк и ушел в дом.

София смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить свою необъяснимую симпатию к нему. Кто вообще бы сумел это истолковать? Она по-прежнему пыталась разобраться в переполняющих ее чувствах, когда Люк появился с двумя бутылками холодного пива. Открутив крышку, он протянул одну из бутылок Софии, и их пальцы слегка соприкоснулись. Молодой человек кивком указал на кресла-качалки.

София села и со вздохом откинулась на спинку. Шляпа съехала на лоб. Она почти забыла про нее. Девушка сняла ее и положила на колени, прежде чем отхлебнуть пива. Оно было ледяным и очень освежало.

– Ты отлично ездила, – похвалил Люк.

– Хочешь сказать, для новичка? К родео я еще не готова, но было весело.

– У тебя врожденное чувство равновесия.

София не слушала. Она смотрела на корову, которая появилась из-за угла дома. Корова, казалось, питала к людям необычайный интерес.

– Кажется, одна из твоих подопечных выбралась из загона, – заметила София. – Вон та, маленькая.

Он проследил взгляд девушки и добродушно улыбнулся.

– А, Грязнуля. Не знаю, как у нее это получается, но она непременно забредает сюда несколько раз в неделю. Наверное, в ограде где-то пролом, только я его до сих пор не нашел.

– Ты ей нравишься.

– Она меня просто обожает, – подтвердил Люк. – В прошлом марте было сыро и холодно, и она завязла в грязи. Я несколько часов ее вытаскивал, а потом выкармливал из бутылки. С тех пор она регулярно приходит к дому.

– Как мило, – произнесла София, стараясь не глазеть на Люка слишком уж откровенно, хоть это и было нелегко. – У тебя здесь интересная жизнь.

Люк снял шляпу и провел пальцами по волосам, прежде чем отпить пива. Когда он наконец заговорил, ему недоставало обычной сдержанности, к которой София уже успела привыкнуть.

– Можно я тебе кое-что скажу?

Прошло несколько секунд, прежде чем он продолжил:

– И пожалуйста, пойми меня правильно.

– Что ты хочешь сказать?

– Послушать тебя, так на ферме гораздо интересней, чем на самом деле.

– В смысле?

Он принялся отдирать этикетку с бутылки большим пальцем, и у девушки возникло ощущение, что Люк не столько просто подыскивает ответ, сколько ждет вдохновения. Наконец он произнес:

– По-моему, ты самая интересная девушка, какую я встречал.

София хотела что-нибудь сказать, но почувствовала, что тонет в его синих глазах, и слова замерли у нее на губах. Помедлив несколько секунд, Люк потянулся к ней. Он слегка наклонил голову, и она сделала то же самое. Их лица сблизились.

Поцелуй не был долгим или особенно страстным, но, ощутив прикосновение губ Люка, София поняла, что никогда еще не чувствовала себя так легко и уверенно. Это было идеальное завершение невероятно прекрасного дня.

Глава 8

Айра

Где я?

Я недолго об этом размышляю: боль, вспыхивающая от малейшего движения, подсказывает ответ. Она напоминает мощный водопад; рука и плечо будто воют. Голова словно полна битого стекла, в груди начинает что-то пульсировать, словно с нее сняли немыслимую тяжесть.

За ночь машина превратилась в эскимосское иглу. Снег на лобовом стекле светится, а значит, взошло солнце. Утро воскресенья, шестое февраля 2011 года. Если верить часам – приходится скосить глаза, чтобы взглянуть на циферблат, – сейчас двадцать минут восьмого. Вчера вечером закат был без десяти шесть, и я еще ехал целый час в темноте, прежде чем слетел с дороги. Я провел в западне более двенадцати часов, и, хотя я еще жив, на мгновение меня охватывает ужас.

Знакомое ощущение. Хотя со стороны и не скажешь. Когда я работал в магазине, клиенты часто удивлялись, услышав, что я был на войне. Я об этом помалкивал и лишь однажды рассказал Рут о случившемся. И больше мы о войне не говорили. В те годы Гринсборо еще не успел разрастись до нынешних размеров, городок был маленький, и многие из моих знакомых знали, что я воевал в Европе и лежал в госпитале. Но они, как и я, имели мало желания обсуждать войну, когда она наконец закончилась. Одних нестерпимо мучили воспоминания, для других будущее представляло больше интереса, чем прошлое.

Но если кто-нибудь спрашивал, я отвечал, что моя история не стоит времени, которое уйдет на рассказ. Если собеседник все-таки требовал подробностей, я отвечал, что вступил в военно-воздушные силы США в июне 1942 года и, принеся присягу, сел вместе с другими курсантами на поезд, идущий на призывной пункт в Санта-Ана, штат Калифорния. Это была моя первая поездка на запад. Целый месяц я провел, обучаясь исполнять приказы, мыть уборные и маршировать. Из Санта-Аны меня отправили в летную школу в Окснарде, где я изучил основы метеорологии, навигации, аэродинамики и механики. Заодно я занимался с инструктором и постепенно научился управлять самолетом. Там же состоялся мой первый самостоятельный вылет – и за три месяца я налетал достаточное количество часов, чтобы перейти на следующий этап, в Гарднер-Филд в Тафте. Потом я поехал в Росвелл, учиться дальше, и, наконец, вернулся в Санта-Ану, где началась моя официальная подготовка как штурмана. Но и после окончания обучения я не сразу оказался в бою. Меня послали в Мазер-Филд, вблизи Сакраменто, на расширенные летные курсы; там я научился находить направление полета с неработающими приборами, по звездам и по приметам на земле. Только тогда я получил разрешение летать.

Прошли еще два месяца, прежде чем нас перебросили в Европу. Сначала выпускники попали в Техас, где их распределили на бомбардировщики «В-17», и наконец в Англию. Перед тем как впервые дать мне боевое задание – в октябре 1943 года, – меня почти полтора года обучали в Америке, вдали от театра военных действий.

Это не те впечатления о войне, о которых люди обычно хотят услышать, но они действительно таковы. Обучение, переброски и вновь обучение. Увольнения по выходным и первая поездка на калифорнийский пляж, где я впервые увидел Тихий океан. Гигантские секвойи в Северной Калифорнии – такие огромные, что кажутся ненастоящими. Благоговение, которое охватило меня, когда я летел над пустынной землей на рассвете. И разумеется, Джо Торрей, мой лучший друг.

Нас мало что объединяло. Джон был католиком из Чикаго, он играл в бейсбол, и у него недоставало нескольких зубов. Он не мог сказать ни единой фразы без сквернословия, зато много смеялся и шутил над собой, и все хотели, чтобы в их увольнительные Торрей непременно составил им компанию. Молодые летчики приглашали Джо сыграть в покер или вместе погулять в городе, потому что женщины тоже считали его неотразимым. Для меня всегда оставалось загадкой, отчего Джо зачастую предпочитал проводить время со мной, но именно благодаря ему я не чувствовал себя изгоем. Именно с Джо я впервые выпил пива, сидя на пирсе в Санта-Монике, с Джо выкурил первую и единственную в жизни сигарету. Именно с Джо разговаривал в те дни, когда особенно скучал по Рут, и он слушал – так внимательно, что мне хотелось говорить и говорить, пока наконец не наступало облегчение. Джо тоже дома ждала невеста, славная девушка по имени Марла, и он признавал, что его не особенно волнует, чем закончится война, лишь бы он вернулся к ней.

Мы с Джо оказались на одном самолете. Нашим капитаном был полковник Бад Рэмси, настоящий герой и гениальный летчик. Он уже давно отлетал свой минимум и пошел на второй круг. Бад Рэмси не терял спокойствия даже в самых непредвиденных обстоятельствах, и мы знали, что нам повезло заполучить такого командира.

Настоящая война для меня началась второго октября, когда мы совершили налет на базу подводных лодок в Эмдене. Через два дня нас ввели в состав эскадрильи из трехсот бомбардировщиков, летевших на Франкфурт. Десятого октября мы бомбили железнодорожную станцию в Мюнстере, а четырнадцатого – в день, известный как Черный четверг, – война для меня закончилась.

Нашей целью был шарикоподшипниковый завод в Швайнфурте. Его уже бомбили несколько месяцев назад, но немцы успели многое починить. Мы находились слишком далеко от базы, поэтому нас не поддерживали истребители, и на сей раз нашего визита ждали. С берега поднялись немецкие истребители и пустились преследовать отдельные звенья нашей авиационной цепи; когда мы подлетели на достаточное расстояние, от разрывов зенитных снарядов уже висел густой дым над всем городом. Вокруг взрывались немецкие снаряды, и воздушные волны сотрясали самолет. Мы едва успели сбросить бомбы, когда к нам вдруг приблизились сразу несколько вражеских истребителей. Они налетели с разных сторон, окружили наши бомбардировщики, и те начали падать, горя и выписывая спирали. Через несколько минут боевой строй разметало в клочья. Наш стрелок получил пулю в лоб. Я инстинктивно перебрался на его место и начал вести огонь, выпустив около пятисот очередей, но не причинил противнику ощутимого вреда. В тот момент я сомневался, что уцелею, но был слишком напуган, чтобы прекратить стрельбу.

Нас обстреляли с одного бока, потом с другого. С моего места виднелись гигантские дыры в обшивке крыла. Когда вражеским огнем разнесло двигатель, самолет закачался, и послышался оглушительный рев. Бад возился с управлением. Одно крыло внезапно накренилось, и самолет начал терять высоту. Позади клубился дым. Истребители приблизились, чтобы нанести последний удар, и всадили нам еще немного шрапнели в фюзеляж. Мы снизились на тысячу футов, потом на две. На пять. На восемь. Но Бад каким-то чудом умудрился выровнять самолет, и он, как мифическое крылатое существо, стал подниматься. Как ни странно, мы еще держались в воздухе, но оторвались от эскадрильи и оказались одни над вражеской территорией – и истребители не отставали.

Бад развернулся к базе в отчаянной попытке спастись, когда снаряд разнес кабину. Джо был ранен, он в ужасе повернулся ко мне. Я увидел, как у него недоверчиво округлились глаза, а губы произнесли мое имя. Я бросился к другу, намереваясь сделать хоть что-нибудь, но внезапно упал, разом лишившись сил. Я не понимал, что случилось, – не понимал, что меня ранило, и тщетно пытался подняться на ноги, чтобы помочь Джо, когда вдруг ощутил, один за другим, несколько резких ожогов. Опустив глаза, я увидел, как по нижней половине туловища расплываются огромные алые пятна. Мир завертелся вокруг, и я потерял сознание.

Не знаю, как мы добрались до базы, но Бад Рэмси совершил чудо. Позже, в госпитале, мне рассказывали, что люди фотографировали наш самолет после приземления и удивлялись тому, как он удержался в воздухе. Но я не стал смотреть на фотографии, даже когда пошел на поправку.

Врачи сказали, что я чудом выжил. К тому моменту, когда мы достигли английской базы, я потерял более половины всего объема крови и был бел как полотно. Пульс едва прощупывался на запястье, но тем не менее медики спешно отправили меня в операционную. Они сомневались, что я протяну до утра. Максимум – сутки. Моим родителям отправили телеграмму, где сообщалось, что я ранен и что «о дальнейшем мы вам сообщим». Под «дальнейшим» имелась в виду телеграмма, извещающая о моей смерти.

Но вторую телеграмму так и не пришлось посылать, потому что я выжил. Это не был сознательный выбор героя. Я лежал без сознания и впоследствии не мог припомнить ни единого сна – я даже не помнил, видел ли сны. Но на пятый день после операции я пришел в себя, весь в поту. По словам сиделок, я бредил и кричал от боли. Начался перитонит, и меня вновь повезли в операционную. Я и этого не помню – и ни одного из тех дней, которые последовали за операцией. Почти две недели я пролежал в жару, и, каждое утро, прикидывая мои перспективы, врач качал головой. Пока я валялся без памяти, ко мне заглянули Бад Рэмси и уцелевшие члены экипажа, который назначили на новый самолет. Тем временем родителям Джо Торрея отправили телеграмму с известием о смерти сына. Королевские военно-воздушные силы бомбили Кассель, война продолжалась.

Жар спал, когда настал ноябрь. Открыв глаза, я не понял, где нахожусь. Я понятия не имел, что случилось, и не мог двигаться. Чувствуя себя погребенным заживо, я собрал все свои силы и прошептал одно-единственное слово: Рут.

Солнце светит ярче, ветер дует сильнее, и никого на дороге нет. Ужас, который меня охватывал, наконец отступил, и сознание, не скованное страхом, начинает блуждать. Я отмечаю, что быть заживо погребенным в машине для меня знакомое дело. Не так давно на своем любимом канале я видел сюжет про одного шведа, который, как и я, попал в снежную ловушку. Это случилось вблизи города под названием Умео, недалеко от Полярного круга, где температура значительно ниже нуля. Если верить ведущему, засыпанная снегом машина превратилась в кусок льда. Хотя тот парень не протянул бы долго, если бы находился снаружи, температура внутри машины оказалась вполне сносной, тем более что он был соответственно одет и прихватил с собой спальник. Но это еще цветочки; удивительнее всего то, сколько он продержался. Без воды и пищи (не считая нескольких пригоршней снега) его тело, по словам врачей, практически впало в спячку. Процессы организма замедлились настолько, что парня обнаружили живым через… шестьдесят четыре дня.

Я, помнится, подумал: «Ого, шестьдесят четыре». Тогда, сидя перед телевизором, я с трудом мог представить себе подобное положение, но, разумеется, сейчас оно обретало для меня новый смысл. Два месяца в моей ситуации означают, что кто-нибудь найдет меня в начале апреля. Будут цвести азалии, снег давным-давно стает, настанут теплые, как летом, дни. Если кто и наткнется на мою машину в апреле, то, вероятнее всего, молодые люди в шортах и солнечных очках.

Нет. Помощь непременно придет раньше. Но при этой мысли отнюдь не становится легче. И малоутешителен тот факт, что снаружи не так уж холодно и что у меня есть два сэндвича. Потому что я не тот швед. Ему было сорок четыре, и он не пострадал в аварии; а я сломал руку и ключицу, потерял много крови, и мне девяносто один год. Я боюсь упасть в обморок от любого движения, и, честно говоря, в режим спячки мое тело перешло десять лет назад. Если жизненные процессы замедлятся еще немного, я погружусь в вечный сон.

Но в этом есть и свой плюс: я пока не голоден. Что характерно для стариков. В последние годы я почти утратил аппетит и по утрам с трудом заставлял себя съесть один-единственный тост и выпить чашку кофе. Но пить мне хочется. Горло болит, как ободранное, и я не знаю, что делать. Хотя в машине есть бутылка воды, я с ужасом предчувствую боль, которая непременно нахлынет, если пуститься на ее поиски.

А еще мне холодно, очень холодно. Я не чувствовал такого озноба с тех пор, как много лет назад лежал в госпитале. После операций, когда жар спал и я почувствовал, что мое тело начинает оживать, начались мучительные мигрени. Гланды распухли, лихорадка вернулась, и я чувствовал пульсирующую боль в том месте, которое дорого любому мужчине. Поначалу врачи надеялись, что вторая лихорадка, как и первая, вскоре пройдет. Но нет. У лежавшего рядом парня оказались точно такие же симптомы, а через несколько дней в нашей палате заболели еще трое. Это была свинка, детская болезнь, но для взрослых гораздо более опасная. У меня, как у самого слабого, заболевание протекало сложнее всех в палате. Вирус терзал меня почти три недели. Когда я выздоровел, то весил пятьдесят килограммов и не мог стоять на ногах без посторонней помощи.

Прошел месяц, прежде чем я наконец вышел из госпиталя, но мне летать еще не разрешали. Я по-прежнему слишком мало весил, и вдобавок от моей прежней компании не осталось ни одного человека. Я узнал, что Бада Рэмси сбили где-то в Германии и он погиб со всем экипажем. Поначалу никто не знал, что со мной делать, а потом начальство решило отправить меня обратно в Санта-Ану. До конца войны я обучал курсантов. В январе 1946 года, демобилизовавшись и съездив в Чикаго, чтобы выразить соболезнования родителям Джо Торрея, я вернулся в Северную Каролину.

Как и все ветераны, я хотел забыть о войне. Но не мог. Я злился, горевал и с отвращением думал о том, во что превратился. Не считая ночи, проведенной в небе над Швайнфуртом, я почти ничего не помнил, но война меня не покинула. До конца жизни сохранились раны, которые нельзя было увидеть, но и невозможно вылечить. Джо Торрей и Бад Рэмси, прекрасные люди, а я выжил, и совесть не давала мне покоя. Раны от шрапнели мешали ходить холодными зимними утрами, желудок так и не начал нормально работать. Я не пью молока, не ем пряных блюд, я так и не набрал утраченный вес. На самолетах я не летал с 1945 года, не люблю больницы и не могу смотреть фильмы о войне. Война и время, проведенное в госпитале, изменили мою жизнь навсегда.

– Ты плачешь, – говорит Рут.

В другое время и в другом месте я бы вытер ладонью слезы с лица. Но сейчас это невозможно.

– Я даже не заметил.

– Ты часто плакал во сне, – продолжает Рут. – Когда мы только поженились. Я слышала ночью, как ты плакал, и с ума сходила от жалости. Я гладила тебя по спине, успокаивала, и иногда ты переворачивался на другой бок и затихал. А иногда плакал всю ночь, а утром говорил, что сам не помнишь почему.

– Иногда я и правда не помнил.

Рут пристально смотрит на меня.

– А иногда помнил.

Я прищуриваюсь – образ подрагивает, как будто я смотрю на Рут сквозь волны теплого воздуха, который поднимается от асфальта летом. На ней темно-синее платье, в волосах белая лента, голос звучит так, словно она еще старше. Теперь Рут двадцать три года. Время, когда я вернулся с войны.

– Я думал про Джо Торрея, – говорю я.

– Твоего друга, – заканчивает она, кивая. – Того парня, который на спор съел пять хот-догов в Сан-Франциско. С ним ты впервые попробовал пиво.

Про сигареты я не говорил – знал, что она не одобрит. Рут всегда ненавидела запах табака. Я не соврал, просто умолчал – и давно убедил себя, что поступил правильно.

– Да, – подтверждаю я.

Утренний свет окружает ее сиянием.

– Жаль, что я с ним так и не познакомилась, – произносит Рут.

– Он бы тебе понравился.

Рут задумчиво покашливает и отворачивается. Она смотрит в залепленное снегом окно, погруженная в собственные мысли. Я думаю: машина стала моей могилой.

– Еще ты вспоминал госпиталь, – негромко говорит она.

Я киваю, и она устало вздыхает.

– Разве ты не слышал, что я сказала? – спрашивает Рут, поворачиваясь обратно. – Что мне это не важно. Я бы не стала врать.

– Намеренно – да, не стала бы, – отвечаю я. – Но может быть, ты временами лгала самой себе.

Мои слова ее удивляют, пусть даже только потому, что я никогда столь прямо не высказывался по этому поводу. Но я знаю, что прав.

– Вот почему ты перестал писать, – замечает Рут. – Когда тебя отправили обратно в Калифорнию, письма стали приходить все реже, а потом и вообще перестали. Я полгода не получала от тебя вестей.

– Я перестал писать, потому что помнил твои слова.

– Потому что ты хотел, чтобы мы расстались. – В голосе жены звучит гнев, и я боюсь смотреть Рут в глаза.

– Я желал тебе счастья.

– А я не была счастлива, – огрызается она. – Я не знала, что думать, мучилась и не понимала, что происходит. Я каждый день за тебя молилась и надеялась, что ты напишешь, но, открывая почтовый ящик, вновь ничего не находила, сколько бы сама тебе ни писала.

– Прости. Я поступил дурно.

– Ты хотя бы читал мои письма?

– Все до единого. И перечитывал не раз. Я пытался написать о том, что случилось, но не мог подобрать слова.

Рут качает головой.

– Ты даже не сказал, когда вернешься. Я узнала от твоей матери и решила встретить тебя на станции, как делал ты, когда я приезжала домой из колледжа.

– Но не встретила.

– Чтобы проверить, придешь ли ты ко мне. Но прошло несколько дней, потом неделя, ты не пришел в синагогу, и я поняла, что ты меня избегаешь. Поэтому я пришла в магазин сама и сказала, что нам надо поговорить. Помнишь, что ты ответил?

Я сожалею об этом больше, чем о чем-либо другом. Но Рут ждет, с напряженным видом, и не сводит глаз с моего лица. В ее взгляде читается вызов.

– Я сказал, что наша помолвка расторгнута и между нами все кончено.

Она поднимает бровь.

– Да. Именно так ты и сказал.

– Я тогда не мог с тобой разговаривать. Я…

Я замолкаю, и Рут договаривает:

– Ты злился.

И кивает.

– Я видела гнев в твоих глазах. Но не сомневалась, что ты по-прежнему меня любишь.

– Да, – признаю я. – Я тебя любил.

– Но мне было больно, – продолжает Рут. – Я вернулась домой и заплакала, как ребенок. Моя мама вошла в комнату, и мы долго сидели обнявшись. Мы обе не знали, что делать. Я уже многое потеряла. И не выдержала бы, если б еще и рассталась с тобой…

Она имеет в виду родных, которые остались в Вене. В то время я не понимал, как эгоистично себя вел и как выглядели мои поступки в глазах Рут. Воспоминания об этом тоже преследуют меня всю жизнь, и, сидя в машине, я испытываю стыд.

Рут, моя любимая жена, знает, что я чувствую. Она начинает с необычайной нежностью:

– Но если между нами все и правда было кончено, я желала знать почему. Поэтому на следующий день я пошла в аптеку, напротив твоего магазина, и заказала шоколадную шипучку. Я сидела у окна и наблюдала, как ты работаешь. Ты меня видел – но так и не подошел. Я пришла туда на следующий день и через день, и лишь тогда ты наконец решился.

– Потому что мама заставила, – признаю я. – Она сказала, что ты имеешь право знать причину.

– Ты всегда так говорил, но, думаю, ты и сам хотел со мной повидаться, потому что скучал. И потому что знал, что только я могу тебе помочь.

Я закрываю глаза. Рут права, конечно. Бесконечно права. Она всегда знала меня лучше, чем я сам.

– Я сел рядом. И мне тоже принесли шоколадную шипучку.

– Ты страшно похудел. Я подумала: придется снова тебя откормить. Чтоб ты стал таким пухленьким, каким был, когда мы познакомились.

– Я никогда не был толстым, – возражаю я. – Меня чуть не забраковали в военной комиссии.

– Да, но по возвращении от тебя остались кожа да кости. Костюм на тебе висел как на вешалке. И ветром тебя чуть не унесло, когда ты переходил улицу. Я задумалась, станешь ли ты когда-нибудь прежним. Я боялась, что не увижу больше человека, которого некогда любила.

– И все-таки ты дала мне шанс.

Рут пожимает плечами.

– А что оставалось делать? – говорит она, и глаза у нее блестят. – Ведь Дэвид Эпштейн к тому времени уже женился.

Я смеюсь, почти против воли, и в теле вспыхивает боль. Меня захлестывает тошнота. Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы и чувствую, как волна постепенно начинает отступать. Рут ждет, когда я отдышусь, прежде чем продолжить:

– Признаюсь, я испугалась. Я хотела, чтобы между нами все было как раньше, поэтому сделала вид, что ничего не изменилось. Я болтала об учебе, о друзьях, о том, что выучила в колледже, о том, как родители устроили мне сюрприз, приехав в день выпуска. Я рассказала, что подрабатываю учительницей в школе неподалеку от синагоги, а осенью предстоит собеседование на полную ставку в начальной школе на окраине города. Еще я сказала, что мой отец в очередной раз виделся с деканом факультета истории искусств в Дьюке и что родители, возможно, переедут в Дарем. А потом я принялась рассуждать вслух, не придется ли мне бросить работу в школе и уехать в Дарем вместе с ними.

– И я вдруг понял, что не хочу тебя отпускать.

– Потому-то я об этом заговорила. – Рут улыбается. – Я хотела видеть твою реакцию. И на мгновение прежний Айра вернулся. Тогда я перестала бояться, что ты ушел навсегда.

– Но не попросила проводить до дома.

– Ты был не готов и слишком злился. Поэтому я предложила раз в неделю встречаться за шоколадной шипучкой, как раньше. Ты нуждался в отдыхе, а я вполне могла подождать.

– Но не вечно.

– Да, не вечно. В конце февраля я уже стала сомневаться, что ты когда-нибудь меня поцелуешь.

– Я очень хотел, – признаюсь я. – Каждый раз, когда мы виделись, я едва удерживался.

– Я это видела, потому-то и терялась. Не понимала, что не так и почему ты сторонишься меня, почему не доверяешь. Неужели ты не знал, что я буду любить тебя невзирая ни на что?

– Знаю, – отвечаю я. – Потому-то и не говорил.

В конце концов я, разумеется, ей сказал – холодным вечером в начале марта. Я позвонил Рут и предложил встретиться в парке, где мы гуляли сотни раз. Тогда я еще не собирался ничего говорить и убеждал себя, что мне просто нужно с кем-нибудь пообщаться, поскольку атмосфера дома сделалась гнетущей.

Мой отец во время войны преуспевал и, как только она закончилась, вновь вернулся к галантерейному ремеслу. Исчезли швейные машинки, на их месте появились вешалки с костюмами, на первый взгляд магазин выглядел совсем как до войны. Но внутри все изменилось. Изменился отец. Вместо того чтобы приветствовать покупателей в дверях, как он делал раньше, отец сидел целыми днями в задней комнате, слушая новости по радио и пытаясь постичь суть безумия, вызвавшего гибель стольких невинных людей. Ни о чем другом он говорить не желал; холокост стал темой всех разговоров за столом, да и в любую свободную минуту. Чем больше отец говорил, тем старательней мама сосредотачивалась на шитье, потому что ей нестерпимо больно было даже думать об этом. В конце концов, для отца ужасы войны остались абстрактными, а для матери, которая, как и Рут, потеряла родных и близких, – личным опытом. Начав с разной реакции на эти катастрофические события, мои родители постепенно стали отдаляться друг от друга – и так продолжалось до самого конца.

Будучи их сыном, я старался не принимать ничью сторону. Отца я выслушивал, а маме ничего не говорил, но, когда мы, все трое, оказывались вместе, мне вдруг приходило в голову, что мы позабыли, как быть семьей. А главное, отец теперь ходил в синагогу вместе со мной и мамой, и наши задушевные разговоры ушли в прошлое. Когда отец сообщил, что намерен сделать меня своим партнером – то есть нам троим предстояло круглые сутки проводить вместе, – я пришел в отчаяние, будучи уверен, что нет никакой возможности спастись от уныния, которым была проникнута наша жизнь.

– Ты сейчас думаешь о родителях, – говорит Рут.

– Ты всегда хорошо относилась к ним.

– Я очень любила твою маму, – отвечает она. – Несмотря на разницу в возрасте, она стала первой подругой, которую я завела в Америке.

– А отец?

– Он мне тоже нравился. А как же иначе? Мы были одной семьей.

Я улыбаюсь, вспоминая, что Рут проявляла гораздо больше терпения, чем я.

– Можно задать один вопрос?

– Разумеется.

– Зачем ты меня ждала? Даже когда я перестал писать. Сейчас ты, конечно, скажешь, что любила, но…

– Ты опять об этом? Ты удивляешься, за что я тебя любила?

– Ты могла бы найти другого.

Рут придвигается ближе и ласково шепчет:

– Вот в чем твоя беда, Айра. Ты не видишь в себе того, что видят другие. Ты думаешь, что недостаточно красив, но в молодости ты был очень хорош собой. Ты думаешь, что неинтересен и неостроумен, но это неправда. И то, что ты сам не сознаешь своих лучших качеств, – часть твоего обаяния. Ты всегда видел лучшее в людях – например, во мне. С тобой я чувствовала себя особенной.

– Ты и есть особенная, – говорю я.

Она восторженно всплескивает руками и со смехом отзывается:

– О чем и речь! Ты умеешь глубоко чувствовать. Ты всегда заботился о других, и я не единственная, кому это известно. Твой друг Джо Торрей тоже это понимал. Не сомневаюсь, именно поэтому он проводил свободное время с тобой. Это знала и твоя мать, поэтому она утешала меня, когда я думала, что мы расстались навсегда. Мы с ней обе знали, что такие мужчины, как ты, встречаются редко.

– Хорошо, что ты пришла в тот вечер, – говорю я. – Я в тебе нуждался.

– А еще, как только мы вошли в парк, ты понял, что готов наконец открыть мне всю правду.

Я киваю. В одном из последних писем я кратко поведал Рут о бомбардировке Швайнфурта и о Джо Торее, упомянул, что был ранен, что перенес перитонит, но не рассказал всего. И в тот вечер я начал с самого начала. Не упустил ни одной детали, ничего не утаил. Сидя на скамейке, Рут слушала мою исповедь и молчала.

Наконец она обвила меня руками, и я прижался к ней. Во мне бушевали чувства, а слова утешения, которые шептала Рут, высвобождали воспоминания, которые я так долго старался похоронить.

Не знаю, сколько понадобилось времени, чтобы буря в моей душе улеглась, но я совершенно измучился. Хотя оставалась еще одна деталь, о которой я умолчал. Об этом не знали даже мои родители.

Рут сидит молча. Я знаю – она вспоминает то, что услышала в тот вечер.

– Я сказал, что в госпитале перенес свинку, причем исключительно сильную. И я передал тебе слова врачей.

Она по-прежнему молчит, но глаза у нее увлажняются.

– Они предупредили, что свинка может вызвать бесплодие, – продолжаю я. – Вот почему я пытался порвать с тобой. Я знал, что, если мы поженимся, у нас скорее всего никогда не будет детей.

Глава 9

София

– Ну, и что потом? – спросила Марсия.

Она стояла перед зеркалом и наносила макияж, пока София рассказывала о дне, проведенном на ранчо.

– Только не говори, что ты с ним переспала!

И она уставилась на отражение Софии в зеркале.

– Нет, конечно, – ответила та и скрестила ноги, сидя на кровати. – Ничего подобного. Мы просто поцеловались, потом еще поговорили, а когда я уезжала, он снова поцеловал меня. Очень нежно.

– О, – отозвалась Марсия, перестав возиться с косметикой.

– Не скрывай свое разочарование. Я не вру.

– Да у тебя сейчас такой вид, что, я думаю, ты была не прочь.

– Мы почти не знакомы.

– Неправда. Ты провела с ним… сколько? Больше часа вчера вечером и полдня сегодня. То есть на самом деле очень много времени. Вы разговаривали, катались верхом, пили пиво… На твоем месте, я бы просто схватила красавчика за руку и потащила в спальню.

– Марсия!

– Я всего лишь выражаю свое мнение. Он такой лапочка. Ты ведь заметила?

О Господи. София совершенно не жаждала, чтобы разговор вновь зашел о том, какой Люк лапочка.

– Он славный парень, – сказала она, надеясь наконец сменить тему.

– И более того. – Марсия подмигнула, накрасила губы толстым слоем блестящей помады и потянулась за заколкой. – Ладно, я поняла. Мы с тобой разные. Я уважаю твою точку зрения, правда. Слава Богу, что ты наконец забыла о Брайане.

– Я о нем забыла ровно в тот момент, когда мы расстались.

– Да уж, – отозвалась Марсия, собирая густые каштановые волосы в изящный хвост и закрепляя сверкающей заколкой. – Знаешь, а я с ним разговаривала.

– Когда?

– На родео, когда ты общалась со своим красавчиком.

София нахмурилась.

– Почему ты мне не сказала?

– А что было говорить? Я просто пыталась его отвлечь. Кстати, в Дьюке Брайана терпеть не могут. – Марсия поправила несколько прядей, которые намеренно не собрала в хвост, и встретилась с Софией взглядом в зеркале. – Признай, я идеальная соседка по комнате. Я убедила тебя поехать с нами. Если бы не я, ты бы целый день слонялась по общаге. Интересно, когда у меня появится шанс еще разок повидать твоего нового хахаля.

– Мы пока не договаривались о встрече.

На лице Марсии отразилось недоверие.

– Почему?!

«Потому что мы разные», – подумала София. И потому что… Она сама не знала почему, не считая того, что после упомянутого поцелуя все мысли вылетели у нее из головы.

– Я знаю, что на следующих выходных Люка не будет в городе. Он выступает в Ноксвилле.

– Ну так позвони ему. Пригласи сюда, пока он не уехал.

София покачала головой:

– Я не стану звонить первой.

– А если он тебе не позвонит?

– Он сказал, что позвонит.

– Парни часто так говорят, и больше от них ни слуху ни духу.

– Люк умеет держать слово, – ответила София, и, словно в знак доказательства, у девушки зазвонил мобильник. Увидев на экране номер Люка, она схватила телефон и спрыгнула с кровати.

– Только не говори, что это он!

– Он обещал позвонить, чтобы убедиться, что я нормально доехала.

София уже неслась к двери, не обращая внимания на удивление Марсии и на слова, которые та пробормотала, когда подруга выскочила в коридор:

– Мне и правда нужно поближе познакомиться с этим парнем…

В четверг вечером, через час после заката, София заканчивала делать прическу, когда Марсия обернулась к ней. Она стояла у окна и взглядом искала машину Люка, заставляя Софию нервничать еще сильнее. Марсия забраковала три костюма подруги, одолжила ей пару массивных золотых серег и ожерелье и, не скрывая радостного волнения, сказала:

– Он здесь. Пойду встречу его у дверей.

София выдохнула.

– Ладно, я готова. Пошли.

– Нет, побудь несколько минут здесь. Ты же не хочешь, чтобы Люк подумал, будто ты его караулила?

– Это ты его караулила, а не я, – напомнила София.

– Не цепляйся к словам. Ты должна появиться торжественно. Пусть увидит, как ты спускаешься по лестнице. Парень не должен решить, что тебе не терпится.

– Зачем все так усложнять? – поинтересовалась София.

– Поверь, я знаю, что делаю, – ответила Марсия. – Спускайся через три минуты. Досчитай до ста, например. А я пошла.

Марсия упорхнула, оставив подругу наедине с ее волнением. Софию мутило. Она удивлялась этому, ведь последние три вечера они с Люком болтали по телефону по часу, подхватывая разговор на том месте, где он оборвался накануне. Обычно Люк звонил под вечер, и София уходила с телефоном на крыльцо, пытаясь представить, как он сейчас выглядит, и бесконечно вспоминая проведенный вместе день.

Но проводить время с Люком на ранчо – одно дело. Видеться с ним здесь, в общежитии женской ассоциации, – совсем другое. Это было сродни путешествию на Марс. За те три года, что София провела в Уэйке, единственными парнями, заходившими в общежитие, не считая братьев, отцов и приехавших издалека бой-френдов, были другие студенты – либо недавние выпускники, либо ученики других колледжей.

Она мягко попыталась предостеречь его, но не вполне понимала, как объяснить Люку, что девушки в общежитии скорее всего будут смотреть на незнакомого парня как на экзотический экспонат и что он сделается предметом бесконечных сплетен, как только уйдет. София предложила встретиться где-нибудь за пределами кампуса, но Люк сказал, что никогда не был в Уэйке и хочет посмотреть, как она живет. Девушка подавила желание броситься вниз и увести Люка как можно скорее.

Помня настоятельные советы Марсии, София сделала глубокий вдох и окинула взглядом свое отражение в зеркале. Джинсы, блузка, туфли на каблуке. На ней было примерно то же самое, что и во время последней встречи, но немного красивее. Покрутившись еще несколько раз, она подумала: «Больше ничего не могу придумать». Потом София застенчиво улыбнулась и признала: «Не так уж плохо».

Взглянув на часы, она выждала еще минуту, прежде чем выйти из комнаты. В будние дни парням разрешалось заходить только в вестибюль и общую гостиную. В гостиной, с мягкими кушетками и огромным телевизором, любили проводить время большинство девушек. Приблизившись к лестнице в конце коридора, София услышала смех Марсии в тишине. Она зашагала быстрее, надеясь, что им с Люком удастся ускользнуть незамеченными.

Она немедленно его увидела – он стоял в центре комнаты, рядом с Марсией, держа шляпу в руке. Как всегда, Люк был в сапогах и джинсах, наряд довершал ремень с массивной серебристой пряжкой. Сердце у Софии сжалось, когда она увидела, что Люк и Марсия не одни в гостиной. На самом деле в ней собралось даже больше народу, чем обычно, и царила сверхъестественная тишина. Трое парней, в шортах с карманами и спортивных рубашках, глазели на Люка точно так же, как Мэри-Кейт, сидевшая на кушетке напротив. А заодно – Дженни, Дрю и Бриттани. Еще несколько девушек тихонько скучковались в дальнем углу, и все ломали голову, что здесь делает этот странный незнакомец.

Но насколько могла судить София, чужие пристальные взгляды не смущали Люка. Он совершенно спокойно слушал, как болтает, лихорадочно жестикулируя, Марсия. Когда София встала на пороге комнаты, Люк поднял глаза и увидел ее. Широко улыбнувшись и заиграв ямочками на щеках, он дал девушке понять, что Марсии для него не существует. Как будто они с Софией остались в комнате вдвоем.

София сделала глубокий вдох и шагнула за порог, почувствовав, что все внимание переключилось на нее. Дженни немедленно нагнулась к Дрю и Бриттани и что-то прошептала. Хотя они, разумеется, уже слышали про разрыв с Брайаном, но ничего не знали про Люка. София задумалась: «Интересно, как скоро Брайан узнает, что его место занял некий ковбой?» Новости по колледжу распространялись быстро. София прекрасно представляла, как девушки схватятся за телефоны, прежде чем она и Люк успеют дойти до машины.

А значит, Брайана быстро известят. И он сразу поймет, что это тот самый ковбой, который унизил его на прошлых выходных. И Брайан, как и прочие парни из мужской ассоциации, этому не обрадуется. В зависимости от того, сколько они выпьют – в четверг все обычно начинают рано, – им может прийти в голову план мести. Вдруг ощутив дурноту, София ужаснулась, отчего раньше об этом не подумала.

– Привет, – сказала она, стараясь скрыть тревогу.

Люк улыбнулся еще шире.

– Ты потрясающе выглядишь.

– Спасибо, – негромко ответила София.

– Он мне нравится, – вставила Марсия.

Люк удивленно взглянул на нее и вновь повернулся к Софии.

– Кстати, я уже познакомился с твоей соседкой.

– А я пыталась узнать, нет ли у Люка одиноких друзей, – сказала Марсия.

– И?

– Он сказал, что кого-нибудь подыщет.

София указала кивком на дверь.

– Ты готов?

Марсия покачала головой:

– Нет-нет, он же только что пришел!

София гневно взглянула на подругу, надеясь, что та поймет намек.

– Нам некогда, правда.

– Да ладно, – умоляюще сказала Марсия. – Давайте сначала выпьем. Сегодня же четверг. Я хочу послушать про скачки на быках.

Лицо у Мэри-Кейт, когда она сложила два и два, заметно вытянулось. Несомненно, Брайан, вернувшись в прошлую субботу на кампус, всем поведал историю о том, как на него напала банда ковбоев. Брайан и Мэри-Кейт были закадычными друзьями, и, когда та схватила мобильник, вскочила с кушетки и вышла в коридор, София заподозрила худшее и не стала медлить.

– Мы не можем остаться, у нас заказан столик, – твердо объявила она.

– Что? – Марсия хлопнула глазами. – А мне ты не сказала. Где?

София замолчала, не в силах ничего придумать. Она чувствовала на себе взгляд Люка. Наконец он кашлянул и ответил:

– В «Фабиане».

Марсия вновь переключилась на него.

– Ну, они не станут возражать, если вы опоздаете на пару минут.

– К сожалению, мы уже опаздываем, – сказал Люк и повернулся к Софии. – Ты готова?

Та ощутила прилив облегчения и поправила ремень сумочки на плече.

– Да.

Люк бережно взял девушку под локоть и повел к двери.

– Приятно было познакомиться, Марсия.

– Взаимно, – зачарованно ответила та.

Открыв дверь, Люк остановился, чтобы надеть шляпу. Вид у него был удивленный, словно в подтверждение их обоюдного смущения. Ухмыльнувшись, он вышел на крыльцо, держа Софию под руку.

Когда за ними закрылась дверь, София услышала гул взволнованных голосов. Но Люк не обратил на это никакого внимания. Он подвел девушку к машине, открыл дверцу и обошел вокруг, к водительскому месту. Тогда София заметила в окнах комнаты целую толпу любопытных, включая Марсию. Она гадала, помахать им или проигнорировать, когда Люк сел в кабину и захлопнул дверцу.

– Кажется, ты их заинтриговала, – заметил он.

София покачала головой.

– Сейчас они говорят не обо мне.

– Понимаю. Это потому что я худой?

Девушка рассмеялась и поняла, что ей больше нет дела до того, что остальные думают, говорят и делают.

– Спасибо, что подыграл.

– А что вообще случилось?

София поделилась опасениями насчет Брайана и Мэри-Кейт.

– Да, я об этом тоже подумал, – сказал Люк. – Ты сказала, что он за тобой следит. Я даже ожидал, что Брайан влетит в комнату в любую секунду.

– И все-таки приехал?

– Ты же меня пригласила, – ответил он, пожав плечами.

София откинулась на спинку кресла. Он так спокойно это сказал…

– Прости, что не смогу показать тебе сегодня кампус.

– Ничего страшного.

– Погуляем в другой раз, – продолжала девушка. – Когда Брайан не будет знать, что ты здесь. Я покажу все достопримечательности.

– Договорились.

Вблизи глаза у Люка были чисто-синими, поразительного цвета. София сняла с джинсов воображаемую ворсинку.

– Куда поедем?

Он задумался.

– Ты хочешь есть?

– Немного, – признала София.

– Так, может, и правда в «Фабиан»? Не уверен, что у них найдется свободный столик. На самом деле мы ведь ничего не заказывали. Но давай попытаемся.

София задумалась и покачала головой:

– Нет, не сегодня. Я хочу чего-нибудь менее банальное. Как насчет суши?

Люк ответил не сразу.

– Ладно.

Девушка взглянула на него.

– Ты когда-нибудь раньше ел суши?

– Пускай я и живу на ранчо, но не совсем одичал.

– И что? Ты не ответил на вопрос.

Он поиграл ключами, прежде чем сунуть один из них в замок зажигания.

– Нет, – признал Люк. – Я никогда раньше не ел суши.

И София рассмеялась.

Следуя указаниям девушки, они доехали до японского ресторана «Сакура». Большинство столиков в зале были заняты, в суши-баре тоже. В ожидании хостес девушка осматривалась по сторонам, молясь о том, чтобы не столкнуться с кем-нибудь знакомым. Студенты ходили сюда не часто – в колледже в основном предпочитали гамбургеры и пиццу, – но «Сакура» все-таки пользовалась некоторой популярностью. Иногда София бывала здесь с Марсией; хоть она и не заметила знакомых лиц, но все-таки попросила столик в патио.

В углах дворика уютно горели лампы, окутывая посетителей приятным теплом. Только один столик был занят парой, доедавшей свой ужин, поэтому царила блаженная тишина. Вид с веранды ничего особенного не представлял, но теплый желтый свет японских фонарей придавал дворику романтическую атмосферу.

Когда они сели, София склонилась к Люку.

– Как тебе Марсия?

– Твоя соседка? Довольно милая. Я бы сказал, трогательная.

София склонила голову набок.

– Правда?

– Да, она постоянно трогала меня за руку, когда мы разговаривали.

Девушка отмахнулась.

– А, она всегда так. С каждым парнем. Самая большая кокетка на свете.

– Знаешь, о чем она спросила, как только я приехал? Я еще даже войти не успел.

– Страшно подумать.

– Она спросила: «Ты правда целовался с моей лучшей подругой?!»

«Ну конечно, – подумала София. – Марсия как она есть. Что на уме, то и на языке. Она совсем не думает, что говорит».

– Но, похоже, тебе она нравится.

– Да, – признала София. – Нравится. Марсия взяла меня под опеку, когда я чувствовала себя чужой здесь. Она думает, что я немного… наивная.

– Это правда?

– Иногда, – ответила девушка.

Она потянулась за палочками.

– До приезда в Уэйк я ни с кем никогда не встречалась. В школе меня считали зубрилкой, и мне некогда было ходить на вечеринки и вообще развлекаться, потому что я помогала родителям в закусочной. Конечно, я не то чтобы жила как в монастыре – я знала, чем подростки занимаются по выходным. Знала, что в школе знают про секс, наркотики и тому подобное, но в основном только из слухов и сплетен. Я никогда ничего подобного не видела своими глазами. А здесь, в колледже, я была просто шокирована тем, насколько обо всем говорят открыто. Девушки в спальне болтали о том, как «склеить» парня, а я даже не вполне понимала, о чем речь. В половине случаев я и сейчас не вполне точно знаю, что это означает. Для одних – просто пообжиматься, для других – переспать, для третьих – что-то среднее. До конца первого курса я ломала голову, пытаясь разгадать шифр…

Люк улыбнулся, а девушка продолжала:

– И потом, жизнь в колледже оказалась не такой, как я ожидала. Здесь все время вечеринки и уйма народу, выпивка, наркотики и так далее. Признаюсь, пару раз я тоже напивалась, но в итоге мне становилось плохо и я отключалась прямо в ванной. Я этим совершенно не горжусь, но на кампусе есть люди, которые напиваются вдребезги каждые выходные и не просыхают три дня подряд. Не хочу сказать, что виноваты студенческие ассоциации, потому что то же самое творится и за пределами кампуса, повсюду. Но я так жить не хочу, и многие, в том числе Марсия, считают меня наивной. И к тому же я не участвую в общей игре «подцепи кого-нибудь», ну и все думают, что я недотрога. Даже Марсия. Она не понимает, зачем нужно заводить постоянного парня, учась в колледже, и твердит, что меньше всего ей нужны серьезные отношения.

Люк взял палочки, следуя примеру Софии.

– Ну, я знаю нескольких парней, которые бы очень заинтересовались такой, как Марсия.

– Вряд ли… что бы она ни говорила, я сомневаюсь, что она правда так считает. По-моему, Марсия хочет чего-то настоящего, но просто не может найти единомышленника. В колледже мало таких ребят, да и с какой бы стати им быть? Если девушка всегда готова переспать, не требуя ничего взамен. То есть… одно дело – спать с человеком, которого ты любишь, но если вы почти не знакомы? Какой смысл? Зачем обесценивать любовь?

София замолчала, внезапно осознав, что Люк – первый, с кем она об этом заговорила. Странно, не правда ли?

Люк поиграл палочками, поглаживая их грубую поверхность и неторопливо обдумывая ответ. Затем, наклонившись к свету лампы, он произнес:

– По-моему, ты рассуждаешь очень зрело.

София взяла меню, слегка смущенная его словами.

– Кстати говоря, тебе не обязательно заказывать суши, если не хочешь. Здесь еще есть терияки из говядины и цыпленка.

Люк принялся разглядывать меню.

– А ты что будешь?

– Суши.

– Где ты к ним пристрастилась?

– В старшей школе, – ответила София. – У меня была подруга-японка, и она все твердила, что в Эджуотере есть прекрасный ресторан, куда она ходит, если вдруг соскучится по хорошей японской еде. В закусочной рано или поздно надоедает, хочется чего-то новенького, поэтому я однажды пошла с ней, и мне очень понравилось. И иногда после уроков мы вместе ездили в Эджуотер, в один маленький неприметный ресторанчик. Мы стали там постоянными клиентами. И с тех пор меня периодически тянет поесть суши. Например, сегодня.

– Понимаю, – сказал Люк. – Когда я состоял в «Четырех эйч»[4], то бывал на всяких выставках и ярмарках и обязательно ел там горячие бисквиты с кремом.

София уставилась на него.

– Ты сравниваешь суши с какими-то бисквитами?

– А ты когда-нибудь ела горячий бисквит с кремом?

– Звучит отвратительно.

– Да, но не спеши критиковать, пока не попробуешь. Это правда вкусно. Если слопать слишком много, наверняка заработаешь сердечный приступ, но время от времени очень даже приятно. Гораздо вкуснее жареного печенья.

– Жареного печенья?!

– Если хочешь внести некоторое разнообразие в меню вашей закусочной, предлагаю горячий бисквит с кремом.

София даже не сразу нашлась с ответом. Затем она серьезно произнесла:

– Сомневаюсь, что кто-нибудь в наших краях станет это есть.

– Ты удивишься. Получилось бы новое фирменное блюдо, и к вам целый день стояла бы очередь.

Покачав головой, девушка вновь взялась за меню.

– Значит, ты состоял в «Четырех эйч»?

– Вступил, когда был мальчишкой. Мы выставляли на конкурс своих свиней.

– То есть? Конечно, я слышала об этой организации, но не знаю толком, что она собой представляет.

– Ну, она вроде как должна учить патриотизму, ответственности и тому подобное, но когда дело касается конкурсов, то главное – научиться выбирать правильную свинью, пока она еще маленькая. Выясняешь, какие у нее родители, хотя бы по фотографии, а потом пытаешься определить поросенка, у которого, по-твоему, есть шанс вырасти в настоящую призовую свинью, крепкую, мускулистую, не слишком жирную, без всяких дефектов. Ты растишь ее целый год. Кормишь, заботишься о ней. В общем, свинья становится настоящим домашним питомцем.

– Сейчас угадаю – ты им всем давал кличку Свинья?

– Нет. Мою первую свинью звали Эдит, вторую Фред, третью Мэгги. Могу огласить полный список, если хочешь.

– И сколько же их было всего?

Люк побарабанил пальцами по столу.

– Девять, кажется. Я начал в третьем классе и занимался этим почти до самого окончания школы.

– А что бывает потом, когда свинья вырастает?

– Ее везут на выставку. Судьи смотрят на участниц и решают, кто победил.

– И если твоя свинья победит, то что?

– Получаешь медаль. Но в любом случае, победишь ты или проиграешь, свинью в конце концов продают.

– И что дальше?

– То, что обычно бывает со всеми свиньями. Их отправляют на бойню.

София хлопнула глазами.

– То есть ты растишь свинку с детства, даешь имя, целый год о ней заботишься, а потом продаешь мяснику?

Люк удивленно взглянул на девушку.

– А что еще можно сделать со свиньей?

Потрясенная София не находила слов. Наконец она покачала головой:

– Я никогда, никогда еще не встречала такого человека, как ты.

– А я то же самое мог бы сказать про тебя, – парировал Люк.

Глава 10

Люк

Даже изучив меню, он сомневался, что заказать. Люк знал, что мог бы остановить свой выбор на чем-нибудь относительно безопасном, например взять терияки, которые упомянула София, но что-то его остановило. Он слышал, как другие расхваливают суши, и решил попробовать. Век живи – век учись, так ведь?

К сожалению, он понятия не имел, что выбрать. С точки зрения Люка, сырая рыба оставалась сырой, и аппетитные картинки в меню ничуть не изменили его мнения. Насколько он мог судить, выбрать предстояло нечто красноватое, розоватое или беловатое, совершенно не представляя, каково оно на вкус.

Он взглянул на девушку поверх меню. Она накрасила глаза и губы чуть сильнее, чем в тот день, когда приехала на ранчо, и Люк вспомнил вечер, когда они познакомились. Совершенно не верилось, что это произошло лишь неделю назад. Будучи поклонником естественной красоты, Люк тем не менее признал, что макияж делает Софию интересней. Пока они шли к столику, не один мужчина в зале обернулся, чтобы посмотреть ей вслед.

– Какая разница между нигири-суши и маки-суши? – поинтересовался он.

София все еще изучала меню. Когда подошла официантка, девушка заказала две порции саппоро и японское пиво. Люк понятия не имел, что оно собой представляет.

– Нигири-суши – это рыба с рисом, – объяснила София. – А маки-суши – это рыба, завернутая в водоросли.

– Водоросли?…

Девушка подмигнула.

– Тебе понравится.

Люк поджал губы, не в силах скрыть сомнения. За окнами, внутри ресторана, сидели люди и наслаждались принесенными блюдами. Все они ловко обращались с палочками. По крайней мере это у него тоже получалось – в поездках он частенько покупал китайские блюда в картонных коробочках.

– Может быть, закажешь и на мою долю? – предложил он, отложив меню. – Я доверяю твоему вкусу.

– Ладно, – сказала София.

– Ну, и что я буду есть?

– Много всего. Мы попробуем анаго, ахи, аджи, хамачи… и еще что-нибудь.

Люк взял бутылку.

– Ты понимаешь, что для меня это звучит как набор звуков?

– Анаго – это угорь, – объяснила София.

Бутылка замерла в воздухе.

– Угорь?…

– Тебе понравится, – повторила София, не стараясь скрыть удовольствие.

Когда подошла официантка, девушка тоном знатока оттарабанила заказ. Затем они принялись непринужденно беседовать и прервались, лишь когда принесли еду. Люк коротко рассказал Софии о своем детстве, которое, не считая работы на ферме, было вполне обычным. В старшей школе он три года занимался реслингом. Плюс четыре праздника в честь возвращения с каникул, два выпускных бала и множество занятных вечеринок. Летом они с родителями на несколько дней отвозили лошадей в горы, вблизи Буна, и ездили там по тропам. Это был единственно возможный вариант семейного отпуска. Люк немного рассказал и о своих тренировках на механическом быке в сарае, и о том, как его отец слегка подправил быка, чтобы тот крутился быстрей. Люк начал тренироваться, еще когда учился в начальной школе, и они с отцом подробно разбирали каждое движение. Люк перечислил некоторые травмы, полученные в разное время, и описал волнение, которое испытывал, участвуя в мировом чемпионате, – однажды он дошел до финала и стал по сумме баллов третьим. И все время София слушала как завороженная, перебивая лишь для того, чтобы задать вопрос.

Люк чувствовал на себе ее пристальный, подобный прицелу, взгляд. Девушка впитывала каждую деталь, и к тому времени, когда официантка убрала пустые тарелки, все в ней, начиная с непринужденного смеха и заканчивая легким, но различимым северным акцентом, стало казаться ему очаровательным и милым. Более того, он почувствовал, что может быть самим собой, несмотря на то что они такие разные. Рядом с Софией Люк забывал тревогу, которую ощущал каждый раз, когда думал о ранчо. О матери. О том, что случится, если план не сработает.

Он настолько погрузился в свои мысли, что не сразу понял, что София внимательно смотрит на него.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Э?

– Ты… как будто витал в облаках.

– Нет, ничего.

– Уверен? Надеюсь, виноваты не суши.

– Нет, я просто вспоминал, что нужно сделать, прежде чем уехать на выходные.

София слегка нахмурилась, глядя на Люка.

– И когда ты уезжаешь? – наконец спросила она.

– Завтра вечером, – сказал он, благодарный за то, что она сменила тему. – Поеду в Ноксвилл, когда закончу дела на ранчо, и заночую там. А в субботу вечером обратно. Вернусь поздно, а в воскресенье мы начинаем продавать тыквы. На сегодня я уже почти все закончил – мы с Хосе сложили из сена здоровенный лабиринт, ну и еще кое-что сделали, – но на праздники приезжает полно народу. Хотя Хосе нам и помогает, мама все равно нуждается в дополнительной помощи.

– Так вот почему она на тебя сердится? Потому что ты уезжаешь?

– Отчасти, – ответил Люк, гоняя по тарелке ярко-розовый лоскуток имбиря. – Она сердится, потому что я участвую в родео.

– А разве ты не участвовал раньше? Или это потому что ты получил травму из-за Страхолюдины?

– Моя мать, – сказал Люк, тщательно подбирая слова, – беспокоится, что со мной что-нибудь случится.

– Но ты раньше уже получал травмы. Много раз.

– Да.

– Ты что-то скрываешь?

Он ответил не сразу.

– Когда придет время, я тебе все расскажу, – наконец произнес Люк и отложил палочки. – Договорились?

– Я ведь всегда могу спросить у твоей мамы.

– Можешь, но для этого сначала надо с ней встретиться.

– А если я просто приеду к вам в субботу?

– Давай. Но будь готова, что тебя впрягут в работу. Заставят целый день таскать тыквы.

– Я не из слабеньких.

– Ты когда-нибудь таскала тыквы целый день?

София наклонилась к Люку через стол.

– А ты когда-нибудь разгружал машину, полную мяса и сосисок?

Он не ответил, и на лице девушки появилось торжествующее выражение.

– Послушай, у нас есть кое-что общее. Мы оба умеем работать.

– А теперь еще мы оба умеем ездить верхом.

Она улыбнулась.

– Да. Ну и как тебе суши?

– Вкусно, – ответил Люк.

– По-моему, ты предпочел бы свиную котлету.

– Я при любом раскладе предпочел бы свиную котлету. Между прочим, это мое фирменное блюдо.

– Ты умеешь готовить?

– Только на гриле. Меня отец научил.

– Не откажусь, если однажды ты мне что-нибудь приготовишь.

– Что угодно. Выбирай: гамбургер, стейк или свиная котлета?

София придвинулась ближе.

– Ну, что дальше? Может быть, рискнешь прийти на студенческую вечеринку? Кстати, сейчас самое время.

– А Брайан?

– Мы пойдем в какой-нибудь другой клуб, не в наш. Туда, куда его точно не занесет. И нам не обязательно зависать там надолго. Хотя, наверное, тебе придется оставить дома шляпу.

– Ну, если ты так хочешь, договорились.

– Можем пойти в любое время.

– А что представляют собой ваши вечеринки? Музыка, пьяные студенты и все такое?

– Ну да.

Люк ненадолго задумался, а потом покачал головой.

– Знаешь, это не вполне в моем вкусе, – признал он.

– Давай погуляем по кампусу, если хочешь.

– Как-нибудь в другой раз, если ты не против. Чтобы у тебя снова был повод со мной встретиться.

София провела пальцем по краю бокала с водой.

– Тогда чем займемся?

Он ответил не сразу – и впервые задумался, как могла бы обернуться его жизнь, если бы он не принял решения вновь выступать. Мама, конечно, расстроилась, и, честно говоря, Люк сам не был уверен, что это хорошая идея, но некоторым образом она привела к встрече с девушкой, которая запала ему в душу.

– Хочешь прокатиться? Я знаю место, где ты точно не натолкнешься на знакомых. Там тихо, но очень красиво вечером.

Луна над ранчо заливала землю серебристым светом, когда они вышли из машины. Пес – размытый силуэт в темноте – сбежал с крыльца и остановился рядом с Софией, как будто поджидал гостей.

– Надеюсь, ты не против, – сказал Люк. – Я просто не знал, куда еще поехать.

– А я так и думала, что ты привезешь меня сюда, – произнесла София и наклонилась, чтобы погладить Пса. – Если бы я возражала, то сказала бы сразу.

Он кивком указал в сторону дома.

– Можем посидеть на крыльце. Ну или у озера есть чудесное местечко.

– У озера?

– Реку ты уже видела.

София посмотрела по сторонам и вновь повернулась к нему.

– И мы опять будем сидеть на раскладных стульях в кузове?

– Конечно. Поверь, на земле ты сидеть не захочешь. Это же пастбище.

Люк взглянул на Пса, который описывал круги вокруг ног.

– Можно его взять с собой? – спросила София.

– Он увяжется за нами, хочу я того или нет.

– Значит, пойдем на озеро, – решила девушка.

– Тогда я кое-что возьму из дома. Ладно?

Он вернулся с переносным холодильником и пледами под мышкой, которые забросил в кузов. Они сели в машину, и мотор взревел.

– Твоя машина шумит, как танк, – крикнула София, перекрикивая рев мотора. – Ты, наверное, этого даже не осознаешь.

– Нравится? Пришлось подкрутить вытяжку, чтобы добиться такого эффекта. Я добавил второй глушитель.

– Неправда. Никто так не делает.

– Правда. Так делают многие.

– Наверное, только те, кто живет на ранчо.

– Еще люди, которые занимаются охотой и рыбалкой.

– Иными словами, те, у кого есть ружье и любовь к приключениям.

– Хочешь сказать, в мире есть и другие?

София улыбнулась, а Люк выехал задним ходом на дорогу и покатил мимо большого дома. В окне гостиной горел свет, и он задумался, чем занята мама. А потом вспомнил то, о чем сказал Софии и о чем нет.

Пытаясь выкинуть непрошеные мысли из головы, Люк проехал мимо, положив локоть на раму. Машина подскакивала на выбоинах, и краем глаза он видел, как пшеничные волосы Софии развеваются на ветру. Девушка смотрела в окно, пока они молча катили мимо сарая.

На пастбище Люк выпрыгнул из машины, открыл ворота, осторожно проехал и запер их за собой. Включив фары, он покатил дальше медленно, чтобы не слишком мять траву. Возле озера Люк остановился, развернул машину, как делал на выступлениях, и заглушил мотор.

– Смотри, куда ступаешь, – предупредил он. – Как я уже сказал, это пастбище.

Люк опустил второе окно, включил радио, подошел к кузову, помог Софии вскарабкаться и разложил стулья. Как и неделю назад, они устроились в кузове, и на сей раз на коленях у девушки лежало одеяло. Люк потянулся к холодильнику и извлек две бутылки пива. Он открыл обе, протянул одну Софии и стал за ней наблюдать.

Озеро перед ними напоминало зеркало, в котором отражались звезды и месяц. Вдалеке, на другом берегу, паслось стадо, и в темноте виднелись белые груди коров. То и дело раздавалось мычание, и звук плыл над водой, смешиваясь с кваканьем лягушек и треском сверчков. Пахло травой, грязью и землей. Как в первобытные времена.

– Здесь так красиво, – шепотом сказала София.

Люк подумал, что красивее всего здесь она, но оставил свои мысли при себе.

– Как та поляна у реки, – добавила она, – только больше.

– Вроде того, – согласился Люк. – Я уже говорил, я бываю там, когда хочу подумать об отце. А сюда я хожу, когда хочу подумать о чем-нибудь еще.

– Например?

Вода была спокойной и как стекло отражала небо.

– О многом. О жизни. О работе. Об отношениях.

София искоса взглянула на него.

– Я думала, у тебя было мало девушек.

– Вот почему приходилось о них думать.

Она хихикнула.

– Отношения – сложная штука. Конечно, я молода и наивна. Откуда мне знать?…

– Значит, если бы я спросил у тебя совета…

– Я бы сказала: обратись к кому-нибудь еще. К своей маме, например.

– Может быть, ты права. Они с отцом жили хорошо. Особенно после того, как он бросил ездить и стал помогать ей здесь. Если бы отец не перестал выступать, даже не знаю, удалось бы сохранить ранчо. Маме было слишком трудно управляться одной, тем более что приходилось заботиться и обо мне. Не сомневаюсь, именно так она и сказала отцу. И он остепенился. Когда я спрашивал, не жалеет ли он, отец отвечал, что жить с мамой для него важнее, чем объезжать лошадей.

– Ты, похоже, ею гордишься.

– Да. Хотя оба моих родителя были трудягами, именно мама создала наш семейный бизнес. После получения ранчо в наследство от дедушки, она едва сводила концы с концами. Рынок скота всегда изрядно «плавает», иногда зарабатываешь сущие гроши. Тогда она решила – почему бы не заработать на растущем интересе к органическому мясу. Мама садилась за руль и колесила по всему штату, раздавая рекламные брошюрки и общаясь с хозяевами ресторанов. Без нее не было бы никакой «Говядины Коллинзов». Для тебя, может быть, это пустой звук, зато для элитных потребителей мяса в Южной Каролине – имя и бренд.

София задумалась, рассматривая темневшую в отдалении ферму.

– Хотела бы я с ней познакомиться.

– Я бы хоть сейчас тебя отвез, только она уже, наверное, спит. Мама рано ложится. Но я буду здесь в воскресенье, если надумаешь приехать.

– По-моему, тебе просто хочется, чтобы я помогла вам таскать тыквы.

– Честно говоря, я собирался пригласить тебя на ужин. Днем мы будем заняты.

– Я согласна, если твоя мама не против.

– Не против.

– Во сколько?

– К шести.

– Отлично, – сказала София. – Кстати, а где лабиринт, о котором ты говорил?

– Возле тыквенной делянки.

Она нахмурилась.

– Мы там уже были?

– Нет. Это ближе к дороге, возле елочного питомника.

– Почему я его не заметила, когда мы ехали?

– Не знаю. Наверное, потому что темно.

– Он, наверное, жуткий. С пугалами, пауками…

– Конечно. Но в меру. Он рассчитан в основном для маленьких детей. Однажды отец слегка перестарался, из-за чего несколько ребятишек расплакались. С тех пор мы старались не перегибать палку. Сюрпризов там много, да. Пауки, привидения, пугала. Но вид у них дружелюбный.

– А мы можем туда пойти?

– Я охотно тебе его покажу. Конечно, у взрослых другое ощущение, потому что они выше стены лабиринта. – Люк отогнал комара. – И кстати, ты так и не ответила на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Об отношениях.

София вновь поправила одеяло.

– Мне казалось, что я понимаю базовые правила… Мои родители прожили в браке много лет, и я думала, что все знаю. Но наверное, я не усвоила главное.

– Что именно?

– Что для начала нужно сделать верный выбор.

– А как понять, что ты выбрала правильно?

– Ну… – София помедлила. – Тут-то и начинается самое сложное. Но если хорошенько подумать, наверное, у парня и девушки в первую очередь должно быть что-то общее. Например, система ценностей. Я вот считаю, что парень не должен изменять. А у Брайана, очевидно, иные взгляды.

– По крайней мере ты в состоянии шутить.

– Нетрудно шутить, когда все в прошлом. Хотя я не стану отрицать, что мне было больно. Прошлой весной, когда я узнала, что Брайан спал с другой, у меня на несколько недель пропал аппетит. Похудела на пятнадцать фунтов.

– У тебя нет лишних пятнадцати фунтов.

– Знаю, но что поделаешь? Некоторые заедают депрессию. А я наоборот. Когда прошлым летом я приехала домой, родители пришли в ужас. Они постоянно пичкали меня едой. Я до сих пор не набрала прежний вес. И конечно, когда осенью я вернулась в колледж, легче не стало.

– Значит, хорошо, что ты сегодня поела.

– С тобой мне спокойно.

– Хотя у нас и мало общего?

Сказав это, Люк немедленно испугался, что София услышит в его голосе тревогу, но, казалось, девушка ничего не заметила.

– Гораздо больше, чем ты думаешь. Наши родители во многом похожи. Они долго прожили в браке, создали небольшой семейный бизнес и надеялись, что дети примут в нем участие. Мои родители хотели, чтобы я хорошо училась в школе; твой отец хотел, чтобы ты стал наездником-чемпионом, и мы оба оправдали их ожидания. Мы такие, какими нас воспитали, и вряд ли уже изменимся.

К собственному удивлению, Люк ощутил странную радость.

– Ну что, готова взглянуть на лабиринт?

– Давай сначала допьем пиво. Здесь слишком хорошо, чтобы уходить.

Медленно допивая пиво, они лениво болтали и смотрели на лунную дорожку на воде. Хотя Люку хотелось вновь поцеловать девушку, он вспомнил ее слова о сходстве и подумал, что она права. Оставалось надеяться, что это вдохновит Софию на будущие визиты.

Потом в разговоре настала приятная пауза, и Люк понял, что даже не представляет, о чем думает София. Он инстинктивно потянулся к ней. Казалось, она поняла, что он хочет, и молча взяла его за руку.

Ночной воздух становился холодней, звезды блестели, как кристаллы. Люк взглянул на них, потом на Софию, и когда она начала пальцем тихонько поглаживать его руку, он ответил тем же самым. И в ту минуту твердо убедился, что любит ее и ничего не может с этим поделать.

Пока они брели по тыквенной делянке в сторону лабиринта, Люк по-прежнему держал Софию за руку. Отчего-то этот простой жест казался более значимым, чем предыдущие поцелуи. Он символизировал надежность. Люк без труда представил, как много лет спустя они идут, держась за руки, и вдруг испугался собственных мыслей.

– О чем ты думаешь?

Он сделал несколько шагов, прежде чем ответить, и наконец сказал:

– О многом.

– Кто-нибудь тебе уже говорил, что ты скрытный?

– А тебе это мешает? – спросил Люк.

– Я еще не поняла, – ответила девушка, сжимая его руку. – Когда пойму, скажу.

– Лабиринт вон там. – Он указал пальцем. – Но сначала я хотел показать тыквы.

– А можно мне взять одну?

– Конечно.

– Поможешь вырезать из нее фонарь к Хэллоуину?

– Давай займемся этим после ужина. Между прочим, я настоящий спец по фонарям.

– Правда?

– На неделе я уже вырезал штук пятнадцать-двадцать. Самых разных – жутких и смешных.

София оценивающе взглянула на него.

– Ты, похоже, на все руки мастер.

Он понял, что девушка дразнится, но не обиделся.

– Спасибо.

– Жду не дождусь знакомства с твоей мамой.

– Она тебе понравится.

– А какая она?

– Ну, в любом случае не ожидай увидеть даму в цветастом платье и с жемчугами на шее. Представь себе… джинсы, сапоги и солому в волосах.

София улыбнулась.

– Понятно. Что еще мне следует знать?

– Из моей мамы получился бы великолепный первопроходец. Когда что-нибудь нужно сделать, она идет и делает – и того же ждет от меня. Она человек серьезный. Даже жесткий.

– Я догадываюсь. Жить на ранчо непросто.

– Мама очень сильная. Не обращает внимания на боль, никогда не жалуется, не хнычет. Три года назад она сломала запястье, упав с лошади. И знаешь, что она сделала? Ничего никому не сказала, работала до вечера, как обычно, приготовила ужин и только потом сама поехала в больницу. Я ничего не знал, пока на следующий день не увидел гипс.

София переступила через вьющиеся по земле стебли, стараясь не повредить тыквы.

– Попытаюсь не забыть о хороших манерах.

– Не волнуйся, ты ей понравишься. Вы похожи больше, чем ты думаешь.

Пытливый взгляд Софии вынуждал Люка продолжать:

– Она умна. Хочешь – верь, хочешь – нет, но школу она закончила с отличием. Даже теперь мама много читает, сама ведет всю бухгалтерию, и все у нее по высшему разряду. Она упряма, но относится к себе требовательней, чем к другим. Если у мамы и есть какая-то слабость, так это парни в ковбойских шляпах.

София рассмеялась.

– Вот, значит, как? А у меня?

– Не знаю. А как по-твоему?

Она не ответила.

– По-моему, твоя мама просто прелесть.

– Да, – согласился Люк. – Возможно, если она будет в хорошем настроении, то что-нибудь тебе расскажет. Мама обожает байки.

– О чем?

– Обо всем на свете. Но они каждый раз заставляют меня задуматься.

– Расскажи хоть одну, – попросила София.

Люк остановился и присел на корточки рядом с огромной тыквой.

– Ну ладно, – сказал он, ворочая тыкву с боку на бок. – Когда я выиграл национальный чемпионат по родео среди старшеклассников…

– Подожди, – перебила София. – В этом участвуют даже школьники?

– Кто угодно. А что?

– Только не в Нью-Джерси.

– Ну что ты. Участники приезжают из всех штатов. Достаточно учиться в старшей школе.

– Значит, ты выиграл?

– Да, но суть не в том, – сказал Люк, вставая и вновь беря девушку за руку. – Я хочу рассказать тебе, что случилось после того, как я выиграл… в первый раз, не во второй, – лукаво добавил он. – Я рассуждал о своих целях в жизни, о том, чего хочу, и, разумеется, папа меня слушал раскрыв рот. Но тут мама начала убирать со стола и прервала мои безумные фантазии, чтобы рассказать одну историю… и я помню ее до сих пор.

– И что же за история?

– Один молодой человек жил в крошечном ветхом домишке у моря и каждый день выходил на лодке в море рыбачить, не только потому что хотел есть, но и потому что в море ему было хорошо. Но главное, он надеялся обеспечить себя и семью, а потому очень старался ловить все больше и больше рыбы. На свои заработки он в конце концов купил новую лодку, и его занятие сделалось еще доходнее. Потом появилась третья лодка, четвертая… проходили годы, бизнес рос, и он обзавелся целой флотилией, стал богатым и успешным, купил большой дом. Дело процветало, но постоянный стресс наконец взял свое. Человек понял, что больше всего мечтает уйти на покой, поселиться в крошечном домике у моря и рыбачить целый день в маленькой гребной лодке. Потому что он хотел ощутить прежнее умиротворение, как в те годы, когда был молодым.

София склонила голову набок.

– Твоя мать мудрая женщина. В этой истории заложена истина.

– Ты так думаешь?

– По-моему, – сказала девушка, – суть в том, что люди редко сознают: мало что получается в точности таким, как они хотят.

Они подошли ко входу в лабиринт. Люк провел Софию по нему, указывая развилки, которые заканчивались тупиками после нескольких поворотов, и ответвления, которые вели вглубь. Лабиринт занимал почти акр – наверняка дети были в восторге.

Добравшись до выхода, они пошли к сложенным тыквам. Одни лежали в ряд, другие в корзинах, третьи в кучах. И еще сотни оставались на поле.

– Вот, – сказал Люк.

– Как много! И сколько же ушло времени, чтобы все это устроить?

– Три дня. Но конечно, мы не только тыквами занимались.

– Не сомневаюсь.

София выбрала одну тыкву средних размеров, которую и вручила Люку. Они зашагали к машине, и он положил тыкву в кузов.

Когда Люк повернулся, София стояла прямо перед ним, и ее густые светлые волосы казались почти белыми в свете звезд. Инстинктивно он взял девушку сначала за одну руку, потом за другую, и слова сорвались с его губ прежде, чем он успел опомниться.

– Хотел бы я знать о тебе все, – пробормотал он.

– Ты и так знаешь меня лучше, чем думаешь, – сказала София. – Я рассказала тебе про свое детство и про семью, про колледж, про то, чем хочу заниматься в жизни. Больше, в общем, нечего.

Нет, оставалось еще кое-что, и Люк не собирался останавливаться на полпути.

– Почему ты здесь? – шепотом спросил он.

София не вполне поняла, что он имеет в виду.

– Потому что ты меня сюда привез.

– Я спрашиваю, почему ты со мной.

– Потому что я так захотела.

– Я очень рад.

– Да? Почему?

– Потому что ты умная. И интересная.

Она стояла, запрокинув голову, и ее лицо было завораживающим.

– Когда ты в прошлый раз назвал меня интересной, то потом поцеловал.

Люк ничего не ответил. Подавшись вперед, он увидел, как София медленно закрыла глаза, а затем их губы соприкоснулись, и он почувствовал себя первооткрывателем, ступившим на далекий берег, о котором он до тех пор только грезил или слышал. Он поцеловал девушку, и еще раз, и они постояли, соприкасаясь лбами. Люк сделал глубокий вдох, пытаясь держать эмоции под контролем; он знал, что любит Софию и никогда не перестанет любить.

Глава 11

Айра

Вечер воскресенья. Минуло больше суток с тех пор, как я оказался заперт в машине. Боль то нарастает, то слабеет, но руки и ноги уже онемели от холода. Лицо, в том месте, где оно соприкасается с рулем, начало ныть; я чувствую, как образуются синяки. Впрочем, сильнее всего мучит жажда. Мысль о воде нестерпима, в горле щиплет от каждого вздоха, губы пересохли и потрескались, как земля во время засухи.

«Пить», – думаю я вновь и вновь. Без воды я умру. Мне нужна вода. Я слышу ее зов.

Пить.

Пить.

Пить.

Жажда превосходит все остальные потребности. Я никогда в жизни не терпел недостатка в такой элементарной вещи, как вода, никогда не проводил столько времени, гадая, как бы ее раздобыть. И мне ведь не нужно много. Совсем чуть-чуть. Чашки, даже одной капельки, было бы вполне достаточно, чтобы жизнь заиграла радужными красками.

Но я парализован. Не знаю, где лежит бутылка с водой, и не уверен, что смогу ее открыть, даже если найду. Боюсь расстегнуть ремень безопасности, потому что сразу упаду головой вперед, слишком слабый, чтобы предотвратить столкновение сломанной ключицы с рулем. Или я свалюсь на пол и застряну в таком положении, которое убьет надежду на спасение. Я не в силах даже поднять голову с руля, не говоря о том, чтобы обыскивать салон.

И все-таки жажда дает о себе знать. Нестерпимо и настойчиво, и я чувствую отчаяние. Я умру от жажды. Умру здесь, в машине. Я ни за что не доберусь до заднего сиденья. Медикам не удастся вытащить меня одним движением, как мороженую рыбу.

– У тебя мрачное чувство юмора, – говорит Рут, вмешиваясь в мои мысли, и я напоминаю себе, что она – лишь видение.

– Согласись, ситуация его провоцирует.

– Но ты еще жив.

– Да, но это ненадолго.

– Рекорд – шестьдесят четыре дня. Тот швед. Я видела сюжет по телевизору.

– Я его тоже видел.

Рут пожимает плечами:

– Какая разница?

Пожалуй, она права.

– Я хочу пить.

– Нет, – говорит она, – сейчас нам нужно поговорить. Ты отвлечешься от мыслей о воде.

– Это просто обман зрения.

– Я не обман, – замечает она. – Я твоя жена. И я хочу, чтобы ты послушал.

Я повинуюсь. Глядя на Рут, позволяю себе немного забыться. Мои глаза закрываются, и кажется, что я плыву по течению. Образы подступают и меркнут один за другим, пока меня несет по нему.

Я плыву.

Плыву.

И вдруг поток воспоминаний превращается в реальность.

Сидя в машине, я открываю глаза и моргаю, заметив, что Рут вновь изменила облик по сравнению с прошлым разом. Но теперь образ имеет ясные очертания. Она такая, какой была в июне 1946 года. В этом я не сомневаюсь, потому что тогда впервые увидел ее в обычном летнем платье. Рут, как и остальные люди, изменилась после войны. Изменилась одежда. В том же году французский модельер Луи Реар придумал бикини. Глядя на Рут, я замечаю скульптурную красоту ее сильных рук. Кожа стала ровного орехового оттенка после нескольких недель, проведенных на взморье с родителями. Отец Рут повез семью на Аутер-Бэнкс, чтобы отпраздновать свое официальное назначение в Дьюк. Он побывал во множестве других учебных заведений, включая один маленький экспериментальный художественный колледж в горах, но именно в готических зданиях Дьюка почувствовал себя как дома. Осенью ему вновь предстояло подняться на кафедру – яркое событие в нелегкий год скорби.

Между мной и Рут многое изменилось после того вечера в парке. Она мало говорила о моем признании, и, проводив девушку до дому, я даже не попытался поцеловать ее на ночь. Я знал, что Рут потрясена, и она сама впоследствии признавала, что следующие несколько недель была в растерянности. Когда мы увиделись в следующий раз, оказалось, что Рут сняла обручальное кольцо, но я ее не винил. Она испытала шок и в то же время вполне оправданно сердилась за то, что я молчал до того самого вечера. Рут, несомненно, получила тяжелый удар, тем более что мое откровение последовало за известием о гибели ее родных в Вене. Потому что одно дело – признаваться в любви, а другое – смириться с тем, что придется пожертвовать своими мечтами. Рождение детей – то есть создание семьи – обрело для Рут новый смысл в связи с гибелью близких.

Я интуитивно это понял, и следующие несколько месяцев мы не торопили события и не говорили о помолвке, но продолжали время от времени видеться – два-три раза в неделю. Иногда я водил Рут в кино или приглашал на ужин, иногда мы просто гуляли по городу. Неподалеку была художественная галерея, которую она особенно любила, и мы частенько ходили туда. Большинство полотен совершенно не западали в память, ни тематикой, ни исполнением, но Рут частенько подмечала нечто особенное в картинах, мимо которых я прошел бы не останавливаясь. Как и ее отец, она страстно любила модерн – движение, начало которому положили Ван Гог, Сезанн и Гоген. Рут безошибочно находила следы влияния этих художников даже в самых посредственных работах.

Визиты в галерею и глубокие познания Рут в искусстве открыли мне мир, до тех пор совершенно чуждый. Впрочем, временами я гадал, не были ли наши беседы об искусстве лишь средством избежать разговоров о будущем. Споры о картинах отдаляли нас друг от друга, но я охотно их поддерживал, даже в эти минуты скучая по прошлому всепрощению и мечтая о примирении в будущем, что бы нас ни ожидало.

Рут, казалось, ничуть не стала ближе к решению, чем в тот роковой вечер в парке. Она не была со мной холодна, но и не шла на сближение, и потому я удивился, когда ее родители предложили мне провести с ними часть отпуска на взморье.

Две недели тихих прогулок по пляжу я счел бы идеальным вариантом, но, к сожалению, не мог уехать надолго. Поскольку отец не отрывался от радио в задней комнате, я стал главным в магазине, и торговля шла оживленней, чем когда-либо. Искавшие работу ветераны приходили к нам за костюмами, на которые им едва хватало денег, в надежде получить желаемое место. Но фирмы не спешили набирать новых работников, и, когда эти отчаявшиеся люди входили в магазин, я вспоминал Джо Террея и Бада Рэмси и помогал им по мере сил. Я убедил отца скупать дешевые костюмы с небольшой наценкой, а мама бесплатно их подгоняла. Слухи о наших невысоких ценах разошлись, и, хотя мы теперь не работали по субботам, доходы росли с каждым месяцем.

Тем не менее я убедил родителей одолжить мне машину, чтобы навестить Рут и ее семью ближе к концу отпуска, и однажды в четверг утром отправился в путь. Путешествие было долгим, и последний час пришлось ехать по песку. Аутер-Бэнкс в первые годы после войны отличались дикой, почти девственной красотой природы. В основном отрезанные от большой земли, они были населены семьями, которые жили на этих островах поколение за поколением, добывая пропитание в море. Дюны поросли острой травой, деревья походили на кривые глиняные фигурки, вылепленные ребенком. Всюду паслись дикие лошади, которые вскидывали головы, завидев меня, и отмахивались хвостами от мух. С одной стороны ревел океан, с другой вздымались дюны. Я опустил окно машины, оглядываясь и гадая, что увижу, когда достигну пункта назначения.

Когда я наконец въехал на гравийную дорожку, солнце уже почти село. Я с удивлением увидел, что Рут ждет на крыльце, босиком, в том самом платье, что и сейчас. Я вышел из машины и поймал себя на мысли, что она великолепно выглядит. Ее волосы свободно падали на плечи, улыбка таила секрет, предназначенный лишь для нас двоих. Когда она помахала мне, я затаил дыхание при виде крошечного бриллианта, сверкнувшего в лучах заходившего солнца. Рут вновь надела обручальное кольцо, которое не носила несколько месяцев.

Я застыл, а она сбежала с крыльца и понеслась по песку как ни в чем не бывало. Когда девушка бросилась мне на грудь, я ощутил запах соленой морской воды, ветра – запах, который с тех пор всегда для меня был связан с Рут и с тем конкретным днем. Я притянул любимую ближе, наслаждаясь теплом ее тела и с особой остротой сознавая, как соскучился по ней за минувшие три года.

– Хорошо, что ты приехал, – шепнула она, и после долгих благодарных объятий я поцеловал Рут, в то время как океан, казалось, одобряюще ревел. Когда она поцеловала меня в ответ, я сразу понял, что она решилась, и мир вокруг завертелся.

Это не был наш первый поцелуй, но по многим причинам он стал моим любимым, потому что состоялся, когда я сильнее всего нуждался в нем. Он положил начало одному из двух самых чудесных – более того, поворотных – периодов моей жизни.

Рут улыбается, сидя в машине, безмятежная и прекрасная в своем летнем платье. Кончик носа у нее слегка покраснел, волосы растрепались от ветра и пахнут океанским бризом.

– Люблю об этом вспоминать, – говорит она.

– Я тоже.

– Конечно, потому что я тогда была молода. Никаких морщин, дряблой кожи и седины.

– Ты ничуть не изменилась.

– Unsinn[5], – отвечает она, отмахиваясь. – Я изменилась. Постарела. В старости мало приятного. То, что раньше было простым, становится сложным.

– Ты говоришь моим языком, – замечаю я, и Рут жмет плечами, ничуть не смущенная осознанием того, что она – всего лишь плод моего воображения. Она вновь возвращается к воспоминанию о моем визите.

– Я так радовалась, что ты сумел к нам вырваться.

– Жаль, что ненадолго.

Она отвечает не сразу.

– Наверное, – говорит Рут, – мне самой полезно было провести несколько недель в тиши, одной. Мои родители, кажется, тоже это понимали. На Аутер-Бэнкс особо нечем заняться, кроме как сидеть на крыльце, гулять по пляжу и пить вино, глядя на закат. И я могла вволю поразмыслить. О себе. О нас.

– Поэтому ты и бросилась навстречу, когда я приехал, – поддразниваю я.

– И вовсе не бросалась, – возмущенно отзывается Рут. – Память тебе изменяет. Меня не так воспитывали. Я неторопливо спустилась с крыльца и обняла тебя. Просто в знак приветствия. Все остальное – плод твоего воображения.

Может быть. А может быть, и нет. Кто знает? Прошло столько лет. Но наверное, это уже не важно.

– Помнишь, что мы сделали потом? – спрашивает Рут.

Кажется, она меня испытывает.

– Конечно, – отвечаю я. – Мы зашли в дом, и я поздоровался с твоими родителями. Твоя мать резала помидоры на кухне, а отец жарил тунца на заднем крыльце. Он сказал, что купил рыбу днем у рыбака на пирсе, и очень этим гордился. Твой отец выглядел совсем иначе, чем обычно, когда стоял в тот вечер над грилем… такой спокойный.

– У него было удачное лето, – соглашается Рут. – К тому моменту он стал управляющим на фабрике, и нам уже не так тяжело жилось, и впервые за много лет мы скопили достаточно денег, чтобы поехать в отпуск. А главное, он страшно радовался тому, что вновь будет преподавать.

– И твоя мать тоже радовалась.

– Хорошее настроение заразительно. – Рут несколько секунд молчит. – Ей, как и мне, со временем понравилась Америка. Гринсборо, конечно, не Вена, но она выучила язык и завела друзей. А еще научилась ценить радушие и щедрость здешних жителей. Я думаю, наконец она начала считать Северную Каролину своим домом.

Снаружи ветер сдувает снег с ветвей. На машину он не падает, но этого достаточно, чтобы вновь напомнить мне о том, где я нахожусь. Но какая, впрочем, сейчас разница?

– Помнишь, каким ясным было небо, когда мы ужинали? – спрашиваю я. – Столько звезд…

– Потому что не мешали городские огни. Мой отец сказал то же самое.

– Мне всегда нравились Аутер-Бэнкс. Зря мы не ездили туда каждый год, – говорю я.

– Наверное, тогда они утратили бы свою магию, – отвечает Рут. – Каждые несколько лет – вот идеальный вариант. Мы так и делали. И всякий раз Аутер-Бэнкс казались свежими, незнакомыми, нетронутыми. И потом, когда же было ездить? Летом мы путешествовали. Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия, Чикаго, даже Калифорния. И разумеется, Блэк-Маунтинс. У нас была редкая возможность повидать страну, которая мало кому выдается. Что может быть лучше?

«Ничего», – думаю я и сознаю в душе, что Рут права. Мой дом полон сувениров, привезенных из поездок. Как ни странно, не считая раковины, которую мы нашли на следующее утро, ничто не напоминает об Аутер-Бэнкс, но воспоминания о них не меркнут.

– Мне нравилось ужинать с твоими родителями. Твой отец, казалось, знал все на свете.

– Да, – отвечает Рут. – Он же был учителем, и его брат тоже. И дяди. Мой отец родился в семье ученых. Но и ты заинтересовал папу – ему очень хотелось знать о твоей службе штурманом во время войны, хоть ты и неохотно об этом рассказывал. Наверное, тем больше он тебя уважал.

– Зато твоя мать была иного мнения.

Рут замолкает, и я вижу, что она подбирает слова. Она играет выбившейся прядью волос и внимательно ее рассматривает, прежде чем продолжить.

– Мама беспокоилась обо мне. Она знала, что несколько месяцев назад ты сильно меня обидел. Пусть даже мы вновь стали видеться, я еще не вполне успокоилась…

Рут имела в виду мое заболевание свинкой и возможные последствия. Своей матери она рассказала лишь через много лет, когда та перестала удивляться отсутствию внуков и начала всерьез тревожиться. Рут деликатно объяснила, что у нас не будет детей. Она очень старалась не взваливать вину исключительно на меня, хотя с легкостью могла бы. Еще одно доброе дело, за которое я вечно благодарен жене.

– Твоя мать почти не разговаривала за ужином, зато потом, когда она мне улыбнулась, я испытал истинное облегчение.

– Она оценила твое предложение помыть посуду.

– Это было самое малое, что я мог сделать. Я до сих пор считаю тот ужин лучшим в своей жизни.

– Тебе понравилось, да? – Рут погружается в воспоминания. – Мама купила свежих овощей в придорожном лотке и испекла хлеб. А отец, как оказалось, мастерски обращался с грилем.

– Мы пошли гулять, когда помыли посуду.

– Да, – отвечает она. – Ты в тот вечер осмелел.

– Ничего особенного. Я просто попросил бутылку вина и два бокала.

– Никто этого не ожидал. Моя мама никогда не видела тебя с такой стороны. И она занервничала.

– Да, но мы уже выросли.

– В том-то и проблема. Ты мужчина, а у мужчин бывают желания.

– А у женщин нет?

– Да, конечно. Но в отличие от мужчин женщины в состоянии их контролировать. Они ведут себя цивилизованно.

– Тебе это сказала мать? – скептически спрашиваю я.

– Я и без нее прекрасно понимала, чего ты ждешь. Твои глаза были полны похоти.

– Если я правильно помню, – отвечаю я сдержанно, – в тот вечер я вел себя как идеальный джентльмен.

– Да, но все-таки любопытно было наблюдать за тем, как ты подавляешь свои желания. Особенно когда ты расстелил на песке пиджак и мы присели выпить вина. Луна озаряла океан, и я чувствовала, что ты хочешь меня, хоть ты и старался этого не показывать. Мы сидели обнявшись, разговаривали, целовались, и я слегка опьянела…

– Прекрасный был вечер, – говорю я.

– Да, – соглашается Рут. – Прекрасный.

Выражение лица у нее немного грустное.

– Я знала, что хочу выйти за тебя. И не сомневалась, что мы будем счастливы вместе.

И я прекрасно понимаю, о чем она думала тогда.

– Ты надеялась, что врач мог и ошибиться?

– Кажется, я сказала, что на все Божья воля.

– Никакой разницы.

– Может быть, – отвечает Рут и качает головой. – Я знаю одно: когда мы сидели на берегу тем вечером, мне показалось, что Бог одобряет мое решение.

– А потом мы увидели падающую звезду.

– Она так и сияла на небе, – подхватывает Рут, и в ее голосе звучит восхищение. – Я впервые увидела такое чудо.

– Я велел тебе загадать желание.

– И я загадала, – отвечает она, встречаясь со мной взглядом. – И оно исполнилось очень скоро.

Хотя было уже поздно, когда мы с Рут вернулись, ее мать еще не спала. Она читала, сидя у окна, и, как только мы вошли, скользнула по нам взглядом – нет ли расстегнутых пуговиц или песка в волосах? С очевидным, хоть и старательно скрываемым облегчением она встала и принялась болтать с Рут, пока я ходил к машине за чемоданом.

Как во многих домиках на этом участке пляжа, здесь было два этажа. Рут с родителями жила на первом, а комната, которую отвели мне, располагалась неподалеку от кухни, на втором. Мы несколько минут еще посидели на кухне, пока Рут не начала зевать. Ее мать тоже, намекая, что пора прощаться. Рут не стала целовать меня при ней – мы еще не настолько осмелели, – и, как только девушка вышла, мать зашагала следом.

Я выключил свет и вернулся за заднее крыльцо. Красота моря под луной и ветер в волосах успокоили меня. Я долго сидел там, наслаждаясь прохладой, и думал о себе и о Рут, о Джо Торрее, о родителях…

Я пытался представить маму и отца на Аутер-Бэнкс, но тщетно. Мы никогда не ездили отдыхать семьей – не на кого было оставить магазин, – но, даже если бы это произошло, вряд ли у нас получился бы безмятежный отпуск. Мой отец за грилем, с бокалом вина в руке… с тем же успехом я мог вообразить его на вершине Эвереста, и мне сделалось грустно. Я понял, что отец совершенно не умеет отдыхать. Казалось, он вел жизнь, наполненную исключительно работой и тревогой. Родители Рут, напротив, наслаждались каждым моментом бытия. Я был потрясен тем, насколько иначе они воспринимали войну. В то время как мои родители погрузились в прошлое, отец и мать Рут с надеждой смотрели в будущее, словно боясь упустить шанс. Они предпочли извлечь максимум из своего везения и не переставали благодарить судьбу за то, что имели.

В доме царила тишина, когда я наконец вошел. Искушаемый мыслями о Рут, я на цыпочках спустился по лестнице. В каждом конце коридора находилось по комнате, но, поскольку двери были закрыты, я понятия не имел, где спит Рут. Я стоял и ждал, переводя взгляд с одной двери на другую, а потом развернулся и поднялся к себе.

Вернувшись в комнату, я разделся и лег в постель. В окна струился лунный свет, окрашивая все вокруг серебром. Рокот волн убаюкивал меня, и через несколько минут я начал засыпать.

И тут – хоть мне сперва и показалось, что я вижу сон, – отворилась дверь. Я всегда спал чутко, а после войны так тем более. Вначале были видны только тени, но я понял, что это Рут. Смутившись, я сел, а она вошла в комнату, тихонько прикрыв за собой дверь. Приблизившись к кровати, Рут одним изящным движением развязала поясок, и халат упал на пол.

В следующую секунду она уже оказалась в постели. Когда она придвинулась ко мне, я ощутил электрический ток, исходивший от ее кожи. Наши губы встретились; я перебирал волосы Рут и гладил спину. Нам хватило благоразумия не шуметь, и тишина сделала происходящее еще прекраснее. Мы легли, и я поцеловал Рут в щеку, потом принялся покрывать лихорадочными поцелуями шею и опять губы, словно зачарованный.

Мы занимались любовью – и повторили часом позже. В промежутке я прижимал Рут к себе и нашептывал на ухо, что я люблю ее и ни на кого не променяю. Она говорила мало, но в глазах и прикосновениях Рут я ощущал эхо собственных слов. Незадолго до рассвета она нежно поцеловала меня, надела халат и, открыв дверь, обернулась и шепнула:

– Я люблю тебя, Айра.

И исчезла.

Я лежал без сна, пока небо не начало светлеть, и заново переживал те часы, которые мы провели вместе. Я гадал, спит ли сейчас Рут или тоже бодрствует. И думает ли обо мне. Через окно я видел, как встает солнце, словно поднимаясь из глубин океана, и не было в моей жизни рассвета прекраснее. Я не выходил из комнаты, пока не услышал приглушенные голоса на кухне: родители Рут старались меня не разбудить. Наконец на кухню вышла Рут. Я все-таки подождал еще немного, прежде чем встать, одеться и открыть дверь.

Рут с отцом сидели за столом. Мать наливала себе кофе. Она с улыбкой повернулась ко мне.

– Хорошо спал?

Я изо всех сил старался не смотреть на Рут, но краем глаза заметил у нее на губах едва заметную улыбку.

– Как в сказке, – ответил я.

Глава 12

Люк

В Ноксвилле, где Люк в последний раз выступал шесть лет назад, трибуны были уже почти полны. Люк ждал в воротцах, ощущая знакомый прилив адреналина. Мир внезапно сжался. Даже когда толпа стихла, голос комментатора, перечислявшего его победы и поражения, был еле слышен.

Люк чувствовал, что не готов. Руки дрожали, страх мешал сосредоточиться. Бык по кличке Прицел метался и ревел под всадником, не позволяя отвлечься. Туго натянутый канат под брюхом животного держали другие ковбои. Люк поправил обвязку. Ту самую убийственную обвязку, которую он использовал, сколько помнил себя на арене. Ту самую, которую он накинул на Страхолюдину. Едва Люк успел закончить, Прицел уперся копытом в ограждение и сильно наклонился. Ковбои, натягивавшие канат, напряглись, борясь с быком. Прицел покачался в разные стороны, и Люк быстро принял нужное положение. Окончательно приготовившись, он коротко сказал:

– Начали.

Воротца распахнулись, и бык яростно рванул вперед, опустив голову и подбрасывая задние ноги кверху. Пока Люк, отставляя в сторону свободную руку, старался не потерять равновесия, Прицел начал вертеться слева направо. Люк удержался, потому что предвидел это, – а потом бык снова прыгнул и внезапно сменил направление. Наездник, не ожидавший такого финта, слегка съехал набок, но все-таки удержался. Он что есть сил напрягал руки и отчаянно цеплялся, пытаясь занять нужное положение. Прицел опять взбрыкнул и принялся крутиться – и тут прозвучал сигнал. Люк выпустил обвязку и спрыгнул с быка. Он приземлился на четвереньки, поспешно поднялся на ноги и зашагал к ограде, не оборачиваясь. Когда он перелезал через забор, Прицела уже уводили с арены. Люк уселся на ограде, ожидая результатов. Адреналин постепенно схлынул. Толпа взревела, когда судьи объявили, что он набрал восемьдесят один балл. Слишком мало, чтобы войти в финальную четверку, но все же достаточно, чтобы не выбыть из борьбы.

Даже когда он перевел дух, то несколько минут еще сомневался, сможет ли выступать дальше, – страх нахлынул с прежней силой. Следующий бык ощутил напряжение ковбоя, и на середине второго заезда Люка выбросило из седла. Еще в воздухе он почувствовал приступ паники. Раздался хруст, и он упал. На мгновение закружилась голова, но сработал инстинкт самосохранения, и Люк, приземлившись на одно колено, вновь ушел с арены целым и невредимым.

Результат первого заезда был достаточно высоким, чтобы удержаться в числе первых пятнадцати. Он выступил в финальном заезде, завершив соревнования девятым по счету.

И не стал тратить время даром. Отправив сообщение матери, Люк сел в машину, выехал с парковки и вернулся на ранчо в пятом часу утра. Увидев свет в окнах, он предположил, что мать либо рано встала, либо не ложилась.

Он вновь написал ей, прежде чем заглушить мотор.

Люк, как обычно, не дождался ответа.

Утром, после двух часов крепкого сна, Люк вошел в дом, как раз когда мать заканчивала готовить завтрак. Хорошо прожаренная яичница, сосиски и блины. В кухне витал божественный аромат.

– Привет, ма, – сказал он и потянулся за чашкой. Люк по мере сил скрывал хромоту, когда пошел за кофейником. Он подозревал, что ему понадобится не одна чашка, чтобы запить ибупрофен, который он сжимал в кулаке.

Мать наблюдала за ним, пока он наливал кофе.

– Ты расшибся, – сказала она гораздо менее сердито, чем Люк ожидал. Скорее, в ее голосе звучала тревога.

– Ничего страшного, – заверил Люк, опираясь на стол и стараясь не морщиться. – Колено слегка распухло по пути домой, только и всего. Просто надо расслабиться.

Мать поджала губы, очевидно, гадая, верить ли ему или нет. Наконец она кивнула, сказала: «Ладно» – и, переставив сковороду на свободную конфорку, впервые за несколько недель обняла сына. Объятия длились на секунду дольше прошлых, словно мать пыталась наверстать упущенное. Когда она отстранилась, Люк заметил синяки у нее под глазами. Видимо, спала она не больше, чем он. Мать похлопала сына по груди и сказала:

– Садись. Я подам тебе завтрак.

Он двигался медленно, стараясь не расплескать кофе. Едва он успел выпрямить ногу под столом в попытке устроиться поудобнее, как мать уже поставила перед ним тарелку. Принеся кофейник, она села рядом с сыном. На тарелке у нее было вдвое меньше еды.

– Я знала, что ты приедешь поздно, поэтому я сама покормила поутру скотину и съездила на пастбище, – сказала она.

Мать не призналась, что ждала его возвращения, и Люка это не удивило. Впрочем, она не жаловалась.

– Спасибо. Много вчера было народу?

– Сотни две, но почти весь день шел дождь, так что, наверное, сегодня приедет больше.

– Надо пополнить запасы?

Она кивнула.

– Хосе натаскал тыкв, прежде чем пойти домой, но этого мало.

Люк несколько секунд жевал молча.

– Бык меня сбросил, – наконец сказал он. – Я неудачно упал. Вот и повредил колено.

Мать постучала вилкой по тарелке.

– Знаю.

– Откуда?

– Мне звонила Лиз из билетной кассы. Она рассказала, как ты выступал. Мы с ней давно знакомы, учти.

Люк этого не ожидал. Поначалу он даже не знал, что сказать. Он поддел на вилку кусок сосиски и принялся жевать, намереваясь закончить этот разговор.

– Прежде чем уехать, я ведь предупредил, что вечером жду Софию, так?

– Да, к ужину, – ответила мать. – На десерт будет черничный пирог.

– Да незачем ради нас…

– Я уже приготовила, – перебила та, указывая вилкой на кухонный стол. В углу, под шкафчиком, Люк заметил ее любимое керамическое блюдо с потеками черничного сока по краям.

– Когда ты успела?

– Вчера вечером, – ответила мать. – У меня как раз было немного времени, когда уехали последние покупатели. Хочешь, я приготовлю рагу?

– Не надо, – сказал Люк. – Я собирался жарить мясо на гриле.

– Значит, сделаю пюре, – решила мать, привыкшая продумывать на два шага вперед. – И отварю молодую фасоль. Я еще сделаю салат.

– Вовсе не обязательно столько возиться.

– Вот и обязательно, она же гость. И потом, я знаю, как ты готовишь пюре. Если хочешь, чтоб она приехала не в последний раз, лучше я приготовлю сама.

Люк ухмыльнулся. Лишь тогда он заметил, что мать заодно прибрала кухню, но не исключено, что и весь дом.

– Спасибо, – сказал он. – Главное, не пугай ее.

– Я никого не пугаю. Выпрямись, когда разговариваешь.

Он рассмеялся.

– То есть ты меня наконец простила, да?

– Не надейся. Я все еще недовольна, что ты не бросил выступать, но ничего не могу поделать. И потом, сезон закончился. Полагаю, к январю ты образумишься. Иногда ты делаешь глупости, но я все же предпочитаю думать, что вырастила человека с головой.

Люк ничего не сказал: ему не хотелось ссориться.

– Тебе понравится София, – сказал он, чтобы сменить тему.

– Да уж наверное. Тем более что она первая девушка, которую ты пригласил домой.

– Здесь часто бывала Энджи.

– Да, но теперь она замужем. И потом, вы оба были детьми. Это не считается.

– Я учился в старшей школе.

– Никакой разницы.

Люк взял еще один блин и окунул в сироп.

– Пусть ты и не права, я рад, что мы снова разговариваем.

Мать поддела на вилку кусочек яичницы.

– Я тоже.

Остаток дня прошел странно. Обычно после завтрака Люк немедленно принимался за работу и пункт за пунктом вычеркивал дела из списка, начиная с самых важных. Кое-что нужно было сделать поскорей – например, принести тыквы, прежде чем начнут съезжаться покупатели, или осмотреть больное животное. Как правило, часы бежали быстро. Люк был постоянно занят, и, прежде чем он успевал спохватиться, наступало время торопливого обеда. То же самое происходило и вечером. В большинстве случаев, слегка огорченный тем, что очередное дело еще не закончено, Люк входил в дом, как раз когда мать подавала ужин, и удивлялся тому, как летит время.

Сегодняшний день не сулил стать необычным. Как и предсказывала мать, народу съехалось больше, чем в субботу. По обе стороны дорожки, почти до самого шоссе, выстроились легковые автомобили, грузовички и мини-вэны, и повсюду бегали дети. Несмотря на неутихающую боль в колене, Люк носил тыквы, помогал родителям искать детей в лабиринте и наполнял гелием сотни воздушных шаров. Шарики они затеяли продавать впервые, а еще хот-доги, чипсы и содовую – торговлей ими за отдельным столом распоряжалась мать. Но, переходя от дела к делу, Люк все время думал о Софии. Время от времени он посматривал на часы, уверенный, что уже полдня позади, и убеждался, что прошло каких-то двадцать минут.

Он очень хотел снова ее увидеть. В пятницу и в субботу они разговаривали по телефону, и каждый раз, когда Люк звонил, он боялся, что она не возьмет трубку. Он знал, какие чувства испытывает к девушке. Проблема заключалась в том, что он понятия не имел, взаимны ли они, и боялся услышать в трубке голос, лишенный всякого энтузиазма. Пусть даже София была неизменно весела и общительна, Люк потом бесконечно прокручивал в голове разговор и гадал, как же она все-таки к нему относится.

Он никогда не переживал ничего подобного. А ведь он давно перестал быть помешанным на романах подростком. Люк впервые в жизни не знал, что делать. Не сомневался он лишь в том, что он хочет проводить время с Софией и что ужин еще не скоро.

Глава 13

София

– Ты же понимаешь, что значит ужинать у него дома? – поинтересовалась Марсия.

За разговором она уплетала изюм, который, как знала София, заменял ей завтрак, обед и ужин. Марсия, как и большинство студенток, либо урезала калории, чтобы потом выпить побольше коктейлей, или голодала после поглощенного накануне.

София застегивала заколку, собираясь выходить.

– Я думаю, это значит, что мы собираемся поесть, – ответила она.

– Ты снова скрытничаешь, – заметила Марсия. – Ты мне даже не рассказала, чем вы занимались в четверг.

– Я же сказала, что мы передумали и поехали в японский ресторан. А потом на ранчо.

– Ого. Могу себе представить ваш вечер во всех подробностях.

– Ну так и чего ты хочешь от меня? – раздраженно спросила София.

– Деталей. Частностей. Раз ты молчишь, я делаю вывод, что вы кое-чем занимались.

София наконец справилась с заколкой.

– Нет. И хотела бы я знать, почему тебе это так интересно.

– Может быть, потому что ты носишься, как ужаленная. Или потому что ты совсем не испугалась, когда в пятницу вечером встретила на вечеринке Брайана. А во время футбольного матча, когда твой ковбой позвонил, ты отошла в сторонку поговорить – в ту самую минуту, когда наши парни пытались забить гол. По-моему, у вас все серьезно.

– Мы познакомились неделю назад. Пока ничего серьезного.

Марсия покачала головой:

– Ну нет, ты меня не обманешь. Похоже, Люк нравится тебе гораздо больше, чем ты говоришь. Но должна предупредить: может быть, это не так уж и хорошо.

Она высыпала остатки изюма на ладонь, скомкала коробку, бросила ее в мусорное ведро и промахнулась.

– Ты недавно порвала с предыдущим парнем. Ты еще не отошла от отношений с Брайаном. Ничего хорошего в таких случаях не получается, – заявила Марсия с абсолютной уверенностью.

– Я давным-давно порвала с Брайаном и уже успела отойти.

– Ну, не так уж давно. И, кстати говоря, он еще не оправился. Даже несмотря на то что случилось на родео, Брайан надеется с тобой помириться.

– И что?

– Я просто напоминаю, что Люк – первый парень, с которым ты стала встречаться после Брайана. А значит, ты еще не успела понять, что тебе нужно в мужчине, и не в состоянии рассудить трезво. Помнишь, как ты себя вела на прошлых выходных? Ты перепугалась, потому что пришел Брайан. И вот, будучи в таком эмоциональном состоянии, ты нашла другого! Послушай мой совет, не стоит завязывать серьезных отношений, пока ты не оправилась после разрыва, – все равно ничего не выйдет, у тебя просто голова не тем занята. Люк – не Брайан. Допустим. Но через несколько месяцев ты, возможно, захочешь чего-то большего. И тогда, если не остережешься, будет больно. Тебе или Люку.

– Я всего лишь иду на ужин, – сказала София. – Ничего серьезного.

Марсия сунула в рот последние изюминки.

– Ну, как знаешь.

В такие минуты София была готова ее возненавидеть. Последние три дня она искренне радовалась жизни, в пятницу даже с удовольствием пошла на студенческую вечеринку и на футбольный матч, а с утра написала бóльшую часть работы по искусству Возрождения, которую нужно было сдавать лишь во вторник. В общем и целом конец недели выдался на редкость удачным. И сейчас, когда София надеялась на идеальное завершение выходных, Марсия, как назло, открыла рот. Но София не сомневалась, что оправилась от расставания!

Так ведь?

Она была рада разрыву с Брайаном. С прошлой весны София чувствовала себя как Джейкоб Марли – призрак в «Рождественской песни», вынужденный вечно влачить цепи, которые он ковал для себя в течение жизни. Когда Брайан изменил во второй раз, чувства отмерли, пусть даже София не положила конец отношениям немедленно. Она все еще любила Брайана, хоть и не прежней слепой, невинной, всепоглощающей любовью. Она в душе сознавала, что Брайан не изменится, за лето это ощущение укрепилось, и оказалось, что София права. Когда они расстались, девушка чувствовала себя так, будто порвала с ним уже давно.

Да, она признавала, что потом погрузилась в депрессию. А кто бы на ее месте не утратил спокойствия? Они встречались почти два года. Было бы странно, если бы она не переживала. Но гораздо сильней Софию расстраивало то, что делал Брайан после разрыва, – он звонил, писал, таскался по пятам. Почему Марсия этого не понимала?

Довольная тем, что все разложила по полочкам, София пошла к двери. Девушке немного полегчало. Марсия просто не знает, о чем говорит. В эмоциональном плане она чувствует себя прекрасно. Люк славный парень, и им еще далеко до полного сближения. Она вовсе не собирается влюбляться. Даже не думает об этом.

Так ведь?

Въезжая на дорожку, София по-прежнему пыталась заглушить в голове назойливый голос Марсии. Она задумалась: оставить ли машину возле бунгало Люка или сразу поехать к главному дому. Уже темнело, над землей струился тонкий туман. Несмотря на то что дорогу освещали фары, Софии приходилось наклоняться вперед, чтобы лучше видеть. Она ехала медленно, смутно надеясь, что Пес послужит ей провожатым. И тут она заметила его на повороте.

Пес зарысил перед машиной, время от времени оглядываясь, пока они не добрались до бунгало. София остановилась там же, где и прошлый раз. В доме горел свет, и в окне девушка увидела Люка – он стоял, судя по всему, на кухне. Когда она заглушила мотор и вышла, Люк спустился с крыльца и зашагал к ней. На нем были джинсы, сапоги и белая рубашка с закатанными до локтя рукавами. Шляпу он оставил в доме. София сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и вновь пожалела, что заговорила с Марсией. Даже в темноте она видела, что Люк улыбается.

– Привет, – сказал он и, подойдя ближе, наклонился, чтобы поцеловать девушку. Она уловила запах шампуня и мыла. Поцелуй был коротким, исключительно дружеским, но каким-то образом Люк почувствовал замешательство гостьи.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет, – быстро ответила София и улыбнулась, но не решилась встретиться с ним взглядом.

Несколько секунд Люк молчал, а потом кивнул:

– Ну ладно. Хорошо, что ты приехала.

Несмотря на его спокойный взгляд, девушка поняла, что не знает наверняка, правду он говорит или нет.

– Я тоже рада.

Люк слегка отступил и сунул руки в карманы.

– Ну что, написала свое эссе?

На расстоянии думать оказалось проще.

– Не совсем, – сказала она. – Но неплохо начала. А у тебя как дела?

– Нормально. Мы продали почти все тыквы. Остались те, что годятся только на пироги.

София заметила, что волосы у него еще влажные.

– И что вы будете с ними делать?

– Мама их законсервирует. А потом до конца года будет печь вкуснейшие пироги и тыквенный хлеб.

– Похоже, вы могли бы и этим зарабатывать.

– Исключено. Потому что мама ненавидит целый день торчать на кухне. Она больше любит свежий воздух.

– Неудивительно.

Несколько секунд оба молчали, и впервые с тех пор, как София познакомилась с Люком, пауза в разговоре была неловкой.

– Ну, готова? – спросил он, указывая на большой дом. – Я буквально только что разжег уголь.

– Готова, – ответила девушка. По пути она подумала, что, быть может, Люк возьмет ее за руку, но он не взял, оставив ее наедине с собственными мыслями. Туман густел, особенно вдалеке, и пастбища полностью скрылись из виду. Сарай напоминал смутную тень, а дом с манящими огоньками в окнах походил на фонарь из тыквы.

Под ногами заскрипел гравий.

– Кстати, я тут вспомнила, что не знаю, как обращаться к твоей маме. Она не будет возражать против «миссис Коллинз»?

Этот вопрос, казалось, поверг Люка в замешательство.

– Не знаю. Никогда не задумывался.

– Как ее зовут?

– Линда.

София задумалась.

– Нет, лучше «миссис Коллинз», – решила она. – Мы ведь видимся впервые. Я хочу произвести приятное впечатление.

К удивлению Софии, Люк взял ее за руку.

– Ты ей понравишься.

Прежде чем они успели закрыть за собой дверь кухни, Линда Коллинз выключила миксер и посмотрела сначала на сына, а затем пристальным взглядом окинула Софию. Она положила миксер, облепленный картофельным пюре, на стол и вытерла руки о фартук. Как и предсказывал Люк, на ней были джинсы и рубашка с короткими рукавами, хотя сапоги и уступили место легким туфлям. Седеющие волосы Линда собрала в хвост.

– Так это и есть та девушка, которую ты от меня прячешь?

Она обняла Софию.

– Приятно познакомиться. Я Линда.

На лице женщины остался след многих лет работы на солнце, хотя кожа оказалась не такой грубой, как думала София. В объятиях Линды чувствовалась сила – сила мышц, натренированных тяжелым трудом.

– Приятно познакомиться. София.

Линда улыбнулась.

– Я рада, что Люк наконец решился привести тебя. А то я думала, что он стесняется своей старухи матери.

– Ты же знаешь, что нет, – сказал Люк, и мать подмигнула, прежде чем обнять и его.

– Может быть, займешься стейками? Мясо в холодильнике. А мы с Софией пока поближе познакомимся.

– Ладно. Только помни, что ты обещала ее не пугать.

Линда не скрывала радости.

– Ей-богу, я в толк не возьму, о чем он. Я просто душка. Хочешь чего-нибудь выпить? Есть холодный чай.

– Спасибо, – сказала София.

Люк взглядом пожелал ей удачи, прежде чем выйти на веранду. Линда налила в стакан чаю и протянула Софии, а сама, вернувшись к плите, принялась открывать банку консервированной зеленой фасоли – вероятно, из собственного огорода. Она высыпала фасоль на сковородку, посолила, поперчила и добавила масла.

– Люк сказал, ты учишься в Уэйк-Форест?

– Да, на последнем курсе.

– Откуда ты приехала? – спросила Линда, помешивая масло. – Судя по говору, ты не из здешних мест.

Спрашивала она точно так же, как Люк в день знакомства, – с любопытством, но без всякого предубеждения. София коротко рассказала Линде о себе, а та – о жизни на ранчо. Разговор тек столь же непринужденно, как и с Люком. Если верить Линде, они с сыном вполне могли друг друга заменить – оба умели делать все, хотя Линда преимущественно занималась готовкой и ведением бухгалтерии, а Люк трудился на свежем воздухе и возился с техникой, скорее по собственному желанию, чем по принуждению.

Приготовив еду, Линда жестом предложила сесть. Тут же появился и Люк. Он налил себе чаю и вновь ушел на веранду, где жарилось мясо.

– Иногда я жалею, что не пошла в колледж, – сказала Линда. – Ну или по крайней мере не научилась хоть чему-нибудь.

– А чему бы вы хотели научиться?

– Бухгалтерскому делу. А еще я охотно послушала бы лекции по сельскому хозяйству и разведению скота. Мне пришлось учиться самой, и я в свое время наделала массу ошибок.

– Но кажется, сейчас вполне справляетесь, – заметила София.

Линда промолчала, допивая чай.

– Ты сказала, у тебя есть младшие сестры?

– Целых три.

– Сколько им лет?

– Одной девятнадцать, двум семнадцать.

– Близнецы?

– Мама говорит, двух дочерей ей вполне хватило бы для счастья, но папа очень хотел мальчика, поэтому они попробовали еще разок. Ее чуть удар не хватил, когда врач сказал, что будут девочки.

– Наверное, весело расти в доме, где столько детей?

– У нас никогда не было отдельного дома. Мы до сих пор живем в обычной квартире. Но – да, это весело, хоть порой и тесновато. Я скучаю по тем временам, когда мы с сестрой Александрой жили в одной комнате. Только когда я уехала в колледж, она получила спальню в свое распоряжение.

– То есть вы очень близки.

– Да, – согласилась София.

Линда смотрела на девушку так же внимательно, как Люк.

– И?

– Сейчас, конечно, все по-другому. Семья есть семья, и мы навсегда останемся близкими людьми, но многое изменилось, когда поступила в Уэйк и уехала из дому. Александра хоть и учится в Рутгерсе, но каждую неделю приезжает домой на выходные, иногда даже чаще. Бранка и Далена живут дома, учатся в школе и работают в закусочной. А я восемь месяцев в году провожу здесь. Летом только-только привыкнешь к дому, как уже пора уезжать. – София провела пальцем по потертому деревянному столу. – Я не знаю, что можно сделать, чтобы не терять связи с родными. Через несколько месяцев я закончу колледж. Если мне не дадут работу в Нью-Йорке или в Нью-Джерси, я понятия не имею, как часто удастся навещать близких. А дальше что?

София почувствовала пристальный взгляд Линды и поймала себя на мысли, что впервые вслух делится своими мыслями. Девушка сама не знала почему. Может быть, разговор с Марсией всерьез выбил ее из колеи; может быть, Линда походила на человека, достойного доверия. Договорив, София поняла, что давно хотела поговорить на эту тему с тем, кто ее поймет.

Линда подалась вперед и погладила девушку по руке.

– Расставаться тяжело, но не забывай, что так бывает почти в каждой семье. Дети уезжают от родителей, братья и сестры идут по жизни разными путями. Но спустя некоторое время они вновь сближаются. То же самое было и с Дрейком и его братом…

– Кто такой Дрейк?

– Мой покойный муж. Отец Люка. Они с братом были очень близки, а потом Дрейк начал выступать, и много лет они толком не общались. Зато потом, когда Дрейк ушел на покой, они снова сблизились. В том-то и разница между семьей и друзьями. Семья всегда рядом, что бы ни случилось, даже если она не живет по соседству. Ты обязательно найдешь способ поддерживать связь. Тем более что ты понимаешь, как это важно.

– Понимаю, – подтвердила София.

Линда вздохнула.

– Я всегда хотела братьев и сестер, – призналась она. – Думала, что это здорово и так приятно, когда есть с кем поиграть и поговорить. Я то и дело приставала к маме, а она говорила: «В другой раз». Только когда я подросла, то узнала, что у нее было несколько выкидышей, и… – Голос Линды дрогнул, прежде чем она продолжила: – И больше детей она иметь не могла. Не все в жизни получается так, как ты этого хочешь…

У Софии возникло отчетливое ощущение, что сама Линда, возможно, тоже перенесла несколько выкидышей. Едва она об этом подумала, как женщина отодвинулась на стуле, явно желая сменить тему.

– Я порежу помидоры для салата, – заявила она. – Мясо будет готово с минуты на минуту.

– Нужна помощь?

– Помоги накрыть на стол, – попросила Линда. – Тарелки вон там, ножи и вилки в ящике.

София достала столовые приборы, Линда порезала помидоры, огурцы и зелень и смешала все в яркой миске, а Люк принес мясо.

– Пусть постоит пару минут, – заявил он, ставя блюдо на стол.

– Идеально рассчитали время, – сказала Линда. – Осталось только выложить пюре и фасоль, и ужин готов.

Люк сел.

– Ну и о чем вы тут болтали? Такое ощущение, что шел какой-то очень серьезный разговор.

– Мы говорили о тебе, – ответила Линда, оборачиваясь к сыну, держа по миске в каждой руке.

– Ты ведь шутишь? Я не настолько интересен.

– Еще не все потеряно, – парировала Линда, и София рассмеялась.

Ужин прошел в непринужденной атмосфере. Было много смеха и историй. София рассказала про некоторые студенческие дурачества, в том числе про то, как в общежитии пришлось менять канализацию, поскольку большинство девушек страдали булимией, а Люк – про самые колоритные события поездки, в том числе про одного своего друга (оставшегося неназванным), который познакомился в баре с женщиной, оказавшейся… мужчиной. Линда поделилась кое-какими воспоминаниями о школьных выходках Люка – впрочем, все они были довольно безобидными. Как и многие одноклассники Софии, Люк порой попадал в неприятности. Зато девушка узнала, что он, помимо родео, два раза подряд выиграл чемпионат штата по реслингу. Неудивительно, что Брайан его не напугал.

София смотрела и слушала, и предостережения Марсии меркли с каждой минутой. Ужинать с Линдой и Люком было очень приятно. Беседа текла в том же неофициальном и оживленном тоне, что и дома у Софии, – совсем не похоже на претенциозные светские разговоры в Уэйке.

В завершение ужина Линда подала испеченный ею пирог – самый вкусный из всех, что София когда-либо ела. Потом они вместе прибрались на кухне: Люк мыл посуду, София вытирала ее, а Линда убирала остатки еды.

Все было так уютно и по-домашнему, и София впервые задумалась о том, какое мнение сложилось бы у ее родителей о Люке.

Собравшись уходить, София обняла Линду (Люк тоже) и вновь ощутила, какие сильные у нее руки. Когда девушка отступила на шаг, Линда подмигнула.

– Я знаю, что ваш день еще не закончился, но не забывай, Люк, что у Софии завтра занятия. Ты же не хочешь, чтобы она опоздала на учебу. И тебе самому рано вставать.

– Я всегда встаю рано.

– Между прочим, сегодня ты долго валялся.

Линда повернулась к гостье.

– Приятно было познакомиться. Приезжай еще, да почаще, ладно?

– Обещаю, – сказала София.

Туман, ставший еще более густым, придавал пейзажу сказочный вид. На морозном вечернем воздухе дыхание Софии превращалось в пар; она взяла Люка под руку, пока они шли к бунгало.

– Мне нравится твоя мама, – сказала она. – И она оказалась совсем не такой, как я воображала по твоим рассказам.

– А какой ты ее воображала?

– Я думала, что она меня напугает. Или вообще не проявит никаких эмоций. Я знаю мало людей, способных целый день заниматься делом, не обращая внимания на сломанное запястье.

– Сегодня она очень старалась, – ответил Люк. – Поверь, мама не всегда себя так ведет.

– Например, когда сердится на тебя?

– Например, – согласился он. – Да и в других случаях. Если посмотришь, как она общается с поставщиками или когда мы везем скот на рынок… в общем, она бывает нелюбезна.

– Это ты так думаешь. А по-моему, она милая, остроумная и веселая.

– Хорошо, если так. Ты ей тоже понравилась.

– Правда? Откуда ты знаешь?

– Она не довела тебя до слез.

София толкнула его локтем.

– Лучше будь повежливей, иначе я вернусь и передам ей твои слова.

– Я и так вежливый.

– Не всегда, – лукаво заметила София. – Иначе бы она на тебя не сердилась.

Когда они дошли до бунгало, Люк впервые предложил девушке зайти. В камине в гостиной уже лежали наготове дрова и растопка. Взяв с полки спичечный коробок, Люк присел на корточки, чтобы развести огонь.

Пока он возился с камином, София рассматривала пеструю обстановку в гостиной и кухне. Низкие кожаные кресла вполне современных очертаний соседствовали с деревенским кофейным столиком, стоявшим на коврике из коровьей шкуры. На разнообразных тумбочках стояли лампы на фигурных железных ножках. На стене над камином висела оленья голова с рогами. Комната была очень функциональна, без всяких излишеств; девушка не увидела здесь ни наград, ни грамот, ни газетных вырезок в рамочках. София заметила несколько фотографий Люка верхом на быке, висевшие вперемежку с теми, которые есть в каждой семье. На одной фотографии были его родители, видимо, на годовщине свадьбы. На другой сам Люк вместе с отцом демонстрировали пойманную рыбу. На третьей Линда, держа лошадь под уздцы, улыбалась в объектив.

Обстановка на кухне слегка удивила Софию. Как и в большом доме, в центре стоял стол, но шкафчиками явно пользовались не часто. Короткий коридор напротив вел к ванной и, вероятно, к спальне.

Когда огонь разгорелся, Люк встал и отряхнул колени.

– Ну как?

Девушка подошла к камину.

– Очень уютно.

Они постояли перед очагом, радуясь теплу, прежде чем устроиться на кушетке. Сидя рядом с Люком, София чувствовала, что он наблюдает за ней.

– Можно задать вопрос? – спросил он.

– Конечно.

Люк помедлил.

– Все нормально?

– А почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Когда ты только приехала, мне показалось, что ты волнуешься.

София помолчала, сомневаясь, стоит ли отвечать. Наконец она подумала: «Отчего бы и нет?» – и протянула руку, коснувшись его запястья. Угадав мысли девушки, Люк обвил рукой ее плечи и позволил прислониться к себе.

– Просто Марсия кое-что сказала…

– Про меня?

– Нет, скорее, про меня. Она думает, что мы слишком торопимся и что я еще не готова эмоционально. Она считает, что я после Брайана готова ухватиться за кого угодно.

Люк откинулся на спинку кушетки и пристально взглянул на Софию.

– Это правда?

– Понятия не имею, – призналась девушка. – Первый раз такое…

Он рассмеялся и тут же посерьезнел, а потом притянул ее ближе и поцеловал в голову.

– Ну, если тебе так будет спокойнее, мне это тоже незнакомо.

Вечер продолжался, они сидели перед огнем и тихонько, на привычный лад, разговаривали – как всегда с тех самых пор, когда они познакомились. То и дело в камине трещало полено, разбрасывая искры и озаряя комнату уютным интимным светом.

София подумала, что проводить время с Люком не только просто, но и в чем-то правильно. С ним она оставалась собой, и девушке казалось, что она может сказать ему что угодно и он ее обязательно поймет. Они сидели бок о бок, и София удивлялась, с какой легкостью они сблизились.

С Брайаном было совсем не так. София всегда беспокоилась, что недостаточно хороша для него. Более того, временами она сомневалась, что хорошо знает Брайана. Она подозревала, что он носит маску, которую никогда не удастся сорвать. София считала, что сама делает что-то не так, ненамеренно строя преграды между собой и Брайаном. А с Люком она чувствовала себя иначе. Казалось, что они знакомы всю жизнь, и эта простота общения была именно тем, что девушке так недоставало.

Огонь разгорелся, и слова Марсии стали постепенно забываться. Наконец София вообще про них забыла. Возможно, они и торопили события, но она была неравнодушна к Люку – и наслаждалась каждой минутой, проведенной вместе. София еще не влюбилась, но, чувствуя, как поднимается и опускается его грудь в такт дыханию, она с необычайной легкостью представила, как ее увлечение перерастает в нечто большее.

Потом, когда они перешли на кухню, чтобы сделать фонарь из тыквы, девушка почувствовала огорчение от того, что вечер уже заканчивался. Она встала рядом с Люком, с интересом и восторгом наблюдая, как он медленно, но уверенно вырезал фонарь, придавая ему гораздо более замысловатые формы, чем она в детстве. На столе лежали ножи самых разных размеров, и у каждого была определенная функция. Люк вырезал на тыкве улыбку: счистил лишь кожуру и изобразил губы и зубы. То и дело он откидывался назад, оценивая свое творение. Потом он принялся делать глаза, тщательно обозначив зрачки, и поморщился, когда сунул руку в тыкву, чтобы извлечь содержимое.

– Всегда терпеть не мог эту скользкую гадость, – сказал он, и София хихикнула.

Наконец он вручил ей нож и предложил попробовать самой. Люк показал, где резать, и объяснил как. От тепла его тела у девушки дрожали руки. Впрочем, нос получился неплохим, зато одна из бровей вышла изогнутой, прибавив выражению лица Тыквоголового Джека толику безумия.

Закончив, Люк вставил в фонарь небольшую свечу и зажег ее, а потом отнес тыкву на крыльцо. Они сидели в креслах-качалках и вновь тихонько разговаривали, а Тыквоголовый Джек одобрительно ухмылялся. Когда Люк придвинул свое кресло ближе, София с легкостью представила, как они сидят здесь вечер за вечером, и так много лет. Когда он провожал Софию к машине, девушке показалось, что у Люка возникла та же самая мысль. Пристроив тыкву на пассажирском сиденье, он взял Софию за руку и ласково притянул к себе. Она ощутила в его прикосновении желание. Несомненно, ему хотелось, чтобы она осталась. Когда их губы соприкоснулись, София поняла, что и сама не прочь остаться. Но она не могла. Только не сегодня. Она еще была не готова. Но эти жадные прощальные поцелуи сулили то будущее, которого она ждала с нетерпением.

Глава 14

Айра

Вечером солнце начинает уходить за горизонт, и мне становится тревожно. Но в моем сознании лишь одна мысль. Вода. Во всех видах. Лед. Реки. Озера. Водопады. Струя из крана. Все, что сможет размочить комок в горле. Даже не столько комок, сколько сгусток, который взялся непонятно откуда и растет с каждым вдохом.

Я понимаю, что брежу. Авария – не бред. Она вполне реальна, и я это знаю. Уж куда реальнее? Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь, пытаясь припомнить детали. Но в бреду это сделать достаточно трудно. Я хотел избежать центральной автострады – машины там ездят слишком быстро – и на карте, найденной в кухонном шкафчике, подчеркнул однополосное шоссе. Помню, как свернул с дороги, чтобы заправиться, а затем вдруг растерялся, не зная, куда ехать. Я смутно припоминаю, как миновал городок под названием Клемонс. Наконец, догадавшись, что езжу кругами, я выехал к какому-то поселку и обнаружил шоссе под номером 421 и указатели на город Ядкинвиль. Погода начала портиться, но я слишком боялся остановиться. Все вокруг казалось незнакомым, а я продолжал ехать пока не оказался на каком-то совершенно другом шоссе, которое вело прямо к горам. Его номер я не знал, но тогда уже было не важно, потому что пошел снег. Стало темно – так темно, что я не разглядел поворот. Я проломил ограждение и услышал скрежет металла, а потом машина рухнула в кювет.

И теперь я один, и никто меня еще не нашел. Почти целый день, сидя в машине, я вспоминал жену. Рут больше нет, она умерла в нашей спальне, уже давно. Ее нет рядом. Я по ней скучаю. Я скучал девять лет и большую часть этого времени жалел, что не умер первым. Она бы справилась с одиночеством и сумела прожить одна. Рут всегда была сильнее, умнее и лучше во всем, и я вновь думаю: из нас двоих мне повезло больше. Я до сих пор не понимаю, отчего она выбрала меня. Рут была исключительной девушкой, а я самым обычным парнем, который питал к ней неослабевающую любовь – только и всего. Я устал и хочу пить, я чувствую, как иссякают силы. Пора прекратить борьбу и отправиться к Рут. Я закрываю глаза и думаю: если я засну, то мы воссоединимся навсегда…

– Ты не умираешь, – внезапно вмешивается в мои мысли голос жены. Она говорит настойчиво и властно. – Айра, тебе еще рано. Ты хотел поехать в Блэк-Маунтинс, помнишь? И ты должен это сделать.

– Помню, – отвечаю я, но даже шепотом говорить тяжело. Язык как будто распух, комок в горле еще увеличился. Трудно дышать. Мне нужна вода, какая угодно влага. Немедленно. Дышать почти невозможно. Я пытаюсь вздохнуть, но в легкие проходит недостаточно воздуха, и сердце вдруг начинает бешено колотиться. От головокружения все вокруг плывет. «Вот она, смерть», – думаю я и закрываю глаза. Я готов…

– Айра! – кричит Рут, придвигаясь ближе, и хватает меня за руку. – Айра, я к тебе обращаюсь! Вернись! – требует она.

Даже на расстоянии я чувствую ее страх, хоть она и пытается его скрыть. Смутно сознаю, что Рут прикасается ко мне, но моя рука лежит неподвижно – еще один признак того, что это всё галлюцинации.

– Воды, – хрипло прошу я.

– Мы достанем воду, – говорит она. – А сейчас дыши. Тебе нужно сглотнуть кровь, запекшуюся у тебя в горле после аварии. Она мешает дышать. Сглотни, иначе задохнешься.

Ее голос как будто доносится издалека. Я не отвечаю. Чувствую себя мертвецки пьяным. В мозгу все перемешалось, голова лежит на руле, и отчаянно хочется заснуть. Тихо уплыть…

Рут снова дергает меня за руку.

– Не думай о том, что ты в ловушке! – требует она.

– Но я и правда в ловушке, – говорю я. Даже в полубреду понятно, что моя рука не двигается и что слова Рут – очередной плод воображения.

– Ты на пляже…

Дыхание жены щекочет мне ухо, а голос звучит обольстительно. Это что-то новенькое. Рут совсем близко, и я воображаю, что чувствую прикосновение ее длинных ресниц и жар дыхания.

– Сорок шестой год. Помнишь? Утром после того, как мы впервые занимались любовью. Если ты сглотнешь, то снова там окажешься. Будешь на пляже вместе со мной. Помнишь, как ты вышел из своей комнаты? Я налила тебе стакан апельсинового сока. Вот он, возьми…

– Тебя здесь нет.

– Я здесь, и я держу стакан, – настаивает Рут. Открыв глаза, я вижу, что она говорит правду. – Пей. Прямо сейчас.

Она наклоняет стакан к моим губам.

– Глотай! – приказывает Рут. – Ничего страшного, если немного разольешь.

Это безумие, но именно последние слова действуют на меня сильнее всего. Более чем что-либо, они напоминают о Рут и о том требовательном тоне, которым она всегда просила сделать что-нибудь важное. Я пытаюсь сглотнуть и поначалу чувствую в горле песок, а потом… что-то еще. И вообще перестаю дышать.

В одно мгновение я начинаю ощущать ужас.

Но инстинкт самосохранения – сильная штука, и дальнейшие действия контролирую не больше чем биение собственного сердца. Я машинально сглатываю – и дышу, а наждак в горле сменяется кисловатым медным привкусом. Я продолжаю глотать, даже когда сгусток крови наконец падает в желудок.

Все это время моя голова остается лежать на руле, и я пытаюсь отдышаться, как пес на жаре, пока наконец не начинаю дышать нормально. Как только дыхание приходит в норму, возвращаются и воспоминания.

Мы позавтракали с ее родителями и остаток утра провели на пляже, а старшие сидели с книжками на веранде. На горизонте со вчерашнего дня собирались облака, поднялся ветер. После обеда родители Рут предложили вместе съездить в Китти-Хок, где Орвилл и Уилбур Райты изменили историю, совершив первый полет на аэроплане. Я уже был там в юности и не отказался бы побывать еще раз, но Рут покачала головой. Она сказала, что предпочтет сыграть свадьбу на пляже.

Через час они уехали. Небо посерело, и мы с Рут неспешно зашагали к дому. На кухне я обнял ее, и мы стояли, глядя в окно. А потом, ни слова не говоря, я взял девушку за руку и повел к себе.

Хоть перед моими глазами все словно в дымке, я смутно различаю Рут, которая вновь сидит рядом со мной. Возможно, я принимаю желаемое за действительное, но готов поклясться, что на ней халат, в котором она явилась ко мне в ту ночь, когда мы впервые занимались любовью.

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо, что помогла отдышаться.

– Ты сам знал, что нужно делать, – отвечает Рут. – Я всего лишь напомнила.

– Один я бы не справился.

– Справился бы, – уверенно произносит она и, играя воротником, добавляет обольстительным тоном: – Ты был почти дерзок со мной в тот день на пляже. До того как мы поженились. Когда мои родители уехали в Китти-Хок.

– Да, – признаю я. – Я знал, что у нас в распоряжении есть несколько часов.

– Ну… это вышло неожиданно.

– Ничего удивительного, ведь мы остались одни, и ты была так прекрасна.

Рут теребит край халата.

– Я могла бы и догадаться, что это предупреждение.

– Предупреждение?

– На будущее. До тех пор я даже не знала, что ты такой… страстный. И потом иногда тосковала по прежнему Айре. Застенчивому и сдержанному. Особенно когда хотела выспаться.

– Что, все было так плохо?

– Нет, – говорит она и склоняет голову набок, чтобы взглянуть на меня сквозь густые ресницы. – Совсем наоборот.

Мы провели остаток дня среди сбитых простыней, занимаясь любовью с еще большей страстью, чем накануне ночью. В комнате было душно, и наши тела блестели от пота, а волосы у Рут стали влажными у корней. Потом, когда она пошла в душ, начался дождь. Я сидел на кухне, счастливый как никогда в жизни, и слушал стук капель по жестяной крыше.

Вскоре вернулись ее родители, промокшие под дождем. Мы с Рут уже возились на кухне, готовя ужин. Мы вчетвером сидели за столом и ели спагетти с мясным соусом, а отец Рут рассказывал, как прошел день. Тема разговора, как часто бывает, перешла на искусство. Он говорил о фовизме, кубизме, экспрессионизме, футуризме, о которых раньше я никогда не слышал – и был потрясен не только тонкими различиями этих направлений, но и жаждой, с которой Рут впитывала каждое слово. По правде говоря, большая часть информации проходила мимо меня, я многого не улавливал, но ни Рут, ни ее отец, казалось, этого не замечали.

После ужина, когда дождь прошел и стало темнеть, мы с Рут пошли прогуляться по пляжу. Было душно, песок спрессовывался под ногами, а я осторожно водил большим пальцем по тыльной стороне ее руки и смотрел на воду. Над волнами метались крачки, а за волноломом, подскакивая, плыла стая морских свиней. Мы с Рут наблюдали за ними, пока они не скрылись в тумане. И лишь потом я повернулся, чтобы взглянуть на нее.

– Твои родители уезжают в августе.

Рут сжала мою руку.

– На следующей неделе они уже собираются присмотреть себе домик в Дареме.

– А в сентябре ты начнешь работать в школе?

– Если только не поеду в Дарем, – сказала она. – Тогда придется искать работу на новом месте.

За ее спиной в доме зажегся свет.

– Кажется, у нас нет особого выбора, – сказал я, откинул слипшийся песок, набрался смелости и взглянул в глаза Рут. – Мы поженимся в августе.

Вспоминая это, я улыбаюсь, но голос жены, в котором звучит явное разочарование, врывается в мои грезы.

– Ты бы мог быть немного романтичнее, – насупившись, говорит она.

На мгновение я смущаюсь.

– Ты имеешь в виду… предложение?

– Ну а что еще? – Она всплескивает руками. – Почему ты не встал на одно колено, не сказал что-нибудь про вечную любовь? Ты мог бы официально попросить моей руки!

– Я уже это делал. Тогда, в первый раз, – напоминаю я.

– Но ты ведь поставил точку. И нужно было начинать сначала. Я мечтала о предложении руки и сердца, как в книжках!

– Хочешь, я повторю прямо сейчас?

– Уже поздно, – отмахнувшись, говорит Рут. – Ты упустил свой шанс.

Но она говорит это так игриво, что мне не терпится вернуться к прошлому.

Мы подписали кетубу[6] вскоре после того, как вернулись домой, и я женился на Рут в августе сорок шестого года. Церемония проходила под хупой[7], как всегда на еврейских свадьбах, но присутствовало не так уж много гостей. В основном мамины друзья, которых мы знали по синагоге. Так хотели мы с Рут. Она была слишком практична для чересчур шикарной свадьбы. Хоть в магазине дела и шли хорошо – то есть я неплохо зарабатывал, – мы решили сэкономить побольше денег для первоначального взноса за дом, который намеревались купить в будущем. Когда я раздавил бокал ногой и увидел, как наши матери хлопают в ладоши и смеются, то понял, что женитьба стала поворотным моментом в моей жизни.

Медовый месяц мы провели на западе штата. Рут никогда раньше не бывала там, и мы поселились на курорте Гроув-парк в Эшвилле. Он по-прежнему знаменит. Окна нашей комнаты выходили на Голубой хребет. Гроув-парк славился своими пешеходными тропами и теннисными кортами, а еще бассейном, фотографии которого помещали в бесчисленных журналах.

Рут, впрочем, проявляла ко всему этому мало интереса. Как только мы приехали, она потащила меня в город. Мне, безумно влюбленному, было все равно, чем заниматься, лишь бы вместе. Я, как и Рут, никогда прежде не забирался так далеко, но знал, что летом в Эшвилл на отдых всегда съезжались богачи. Воздух там свеж и прохладен, вот почему в эпоху «Позолоченного века»[8] Джордж Вандербильт построил в Эшвилле поместье Билтмор – самое огромное на тот момент частное здание в мире. Его примеру последовали другие американские толстосумы, и постепенно Эшвилл прославился как художественный и кулинарный центр Юга. Рестораны приглашали на работу шеф-поваров из Европы, а на главной улице открылось множество художественных галерей.

На второй день Рут разговорилась с владельцем одной из них, и тогда я впервые узнал про Блэк-Маунтинс – маленький городок, почти деревню, неподалеку от курорта, где мы проводили медовый месяц. Точнее, про колледж в Блэк-Маунтинс.

Хотя я прожил в Северной Каролине всю жизнь, но до тех пор о нем понятия не имел, да и большинство людей, которые провели вторую половину ХХ века в том же штате, при случайном упоминании этого колледжа смотрели на собеседника с недоумением. Теперь, спустя более чем полвека после его закрытия, мало кто помнит, что колледж в Блэк-Маунтинс вообще существовал. Но в 1946 году он переживал расцвет – возможно, ярчайший, чем где-либо, – и когда мы вышли из галереи, я по лицу Рут понял, что это название ей знакомо. Когда вечером мы пошли ужинать, она сказала, что весной ее отец туда ездил и пришел в настоящий восторг. Я не на шутку удивился, узнав, что близость Блэк-Маунтинс оказалась одной из причин, по которым Рут решила провести медовый месяц именно здесь.

За ужином она оживленно рассказала, что колледж в Блэк-Маунтинс – это гуманитарное учебное заведение, основанное в 1933 году. Преподавали в нем, в том числе, несколько самых знаменитых представителей современного искусства. Каждое лето в колледже открывались творческие мастерские под руководством приезжих художников, имена которых ничего мне не говорили. Но Рут, перечисляя преподавателей, все более и более проникалась радостным волнением при мысли о визите в Блэк-Маунтинс, раз уж мы жили поблизости.

Как я мог отказать?

На следующее утро мы, под ослепительно синим небом, покатили в Блэк-Маунтинс, следуя указателям. По стечению обстоятельств – я всегда полагал, что судьба сыграла нам на руку, поскольку Рут клялась, что ничего не знала заранее, – в главном корпусе проходила выставка. Распространилась она и на лужайку перед колледжем. Хотя вход был свободный, народу приехало немного, и, как только мы вошли, Рут замерла в изумлении и крепко стиснула мою руку, пожирая взглядом все вокруг. Я с любопытством наблюдал за реакцией жены, пытаясь понять, что же ее так привлекло. Лично я – человек, который совершенно не разбирался в живописи, – не увидел никакой разницы между картинами, выставленными здесь и в бесчисленных галереях, в которых мы уже побывали.

– Но ведь была же разница! – восклицает Рут, и я понимаю, что она до сих пор удивляется моей глупости. Она – в том самом платье с воротничком, что и в день визита в Блэк-Маунтинс. И в ее голосе звучит знакомое изумление.

– Я никогда раньше ничего подобного не видела. Совсем не похоже на сюрреалистов. И даже на Пикассо. Это было нечто новое. Революционное. Гигантский поток воображения. Подумать только, в маленьком захолустном колледже! Все равно что найти…

Рут замолкает, не в силах подобрать слова. Наблюдая за ее исканиями, я подсказываю:

– Найти клад?

Она резко вскидывает голову и немедленно отвечает:

– Да. Все равно что найти клад в самом неподобающем месте. Но ты тогда этого не понимал.

– Большинство картин, которые я видел, казались мне просто набором случайных красок и волнистых линий.

– Абстрактный экспрессионизм.

– Какая разница? – поддразниваю я, но Рут погрузилась в воспоминания о том дне.

– Мы там провели целых три часа, ходя от картины к картине.

– Скорее, пять часов.

– Тебе не терпелось уйти, – с упреком говорит жена.

– Я проголодался. Мы не пообедали.

– Как можно думать о еде при виде такой красоты? – интересуется она. – Когда нам еще выпадал шанс поговорить с удивительными художниками?

– Я все равно ничего не понимал из ваших разговоров. Они велись на незнакомом мне языке. Вы говорили про интенсивность и самоотрицание и бросались странными словами – футуризм, Баухауз, синтетический кубизм… Для человека, который зарабатывал на жизнь, продавая готовое платье, это была китайская грамота.

– Даже после того как мой отец тебя просветил? – сердито спрашивает Рут.

– Он попытался просветить. Почувствуй разницу.

Она улыбается.

– Тогда почему ты не настоял, чтобы мы ушли? Почему не взял меня под руку и не повел к машине?

Рут задавалась этим вопросом и раньше, поскольку никогда не понимала причины. И я, разумеется, говорю:

– Потому что я знал, как это важно для тебя.

Рут, явно не удовлетворенная, продолжает допытываться:

– А помнишь, с кем мы познакомились в тот день?

– С Элейн, – машинально отвечаю я. Пускай искусство и выше моего понимания, зато я хорошо запоминаю имена и лица. – И конечно, с ее мужем, хоть мы и не знали, что он будет впоследствии преподавать в Блэк-Маунтинс. А потом с Кеном, Рэем и Робертом. Они еще учились – а Роберт только собирался в колледж, – но ты долго с ними разговаривала.

Судя по выражению лица, жена довольна.

– Они многому меня научили. Я гораздо лучше стала понимать, что на них повлияло, и отчетливей увидела, куда движется искусство.

– Но они тебе и как люди понравились.

– Конечно. Они были просто замечательные. И каждый по-своему гениален.

– Поэтому мы стали ездить туда каждый день, пока выставка не закрылась.

– Я не могла упустить такую замечательную возможность. Мне исключительно повезло, что удалось с ними пообщаться.

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что Рут права, но в то время самым главным для меня было сделать ее медовый месяц интересным и запоминающимся.

– Ты пользовалась успехом, – замечаю я. – Элейн с мужем пришли в восторг, отужинав с нами. А в последний вечер нас пригласили на приватную вечеринку на озере.

Рут, воскрешая в памяти драгоценные воспоминания, молчит. Когда наконец наши взгляды встречаются, она серьезно говорит:

– Это была лучшая неделя в моей жизни.

– Благодаря художникам?

– Нет, – отвечает она, слегка качнув головой. – Благодаря тебе.

В последний пятый день выставки мы с Рут в основном ходили порознь. Не потому что поссорились – просто Рут жаждала общаться с преподавателями колледжа, а я охотно довольствовался тем, что бродил среди картин и болтал с художниками, с которыми мы уже успели познакомиться.

А потом все закончилось. Выставка закрылась, и следующие несколько дней мы посвятили делам, гораздо более типичным для новобрачных. По утрам мы бродили по округе, днем читали, сидя у бассейна, и купались. Каждый вечер мы ходили в ресторан и в последний день, когда я кое-кому позвонил и погрузил чемоданы в багажник, сели в машину, чувствуя себя довольными как никогда.

На обратном пути мы должны были проехать мимо Блэк-Маунтинс в последний раз, и, достигнув развилки, я взглянул на Рут. Чувствовалось, что ей хочется туда. Тогда я съехал с шоссе и покатил к колледжу. Рут взглянула на меня, подняв брови и явно удивляясь моему решению.

– Заглянем ненадолго, – сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.

Я покружил по городу и свернул на знакомую дорогу.

Рут, сидя рядом со мной, начинает улыбаться.

– Ты повез меня к озеру возле главного корпуса, – говорит она. – Где была вечеринка в последний день выставки. Озеро называлось Райским.

– Там был такой роскошный вид. Я хотел еще разок посмотреть.

– Да. – Рут кивает. – Именно так ты мне тогда и сказал, и я поверила. Но ты соврал.

– Тебе не понравилось озеро? – невинно спрашиваю я.

– Мы ехали туда не ради красивого вида, – отвечает Рут. – Мы ехали, потому что ты приготовил сюрприз.

Теперь моя очередь улыбаться.

Когда мы приехали, я велел Рут закрыть глаза. Она неохотно согласилась, и я осторожно взял жену за руку и повел по гравийной дорожке к озеру. Утро было туманное и прохладное, в такую погоду вид ничего особого не представлял, но никакой роли это не играло. Остановив Рут на нужном месте, я попросил ее открыть глаза.

Там на мольбертах стояли шесть картин, написанных художниками, которыми Рут восхищалась больше всего. Людьми, с которыми она проводила так много времени в Блэк-Маунтинс – Кеном, Рэем, Робертом, Элейн и ее мужем.

– Я даже не сразу поняла, зачем ты их выставил, – говорит Рут.

– Потому что я хотел, чтобы ты посмотрела на них при естественном освещении.

– То есть картины, которые ты купил.

Вот чем я занимался, пока Рут общалась с преподавателями. И утром, накануне отъезда, я позвонил, чтобы удостовериться, что картины поставят у озера вовремя.

– Да, – ответил я. – Картины, которые я купил.

– Знаешь, что ты сделал?

Я ответил, тщательно подобрав слова:

– Я сделал тебя счастливой?

– Да, – отвечает Рут. – Но ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Я купил картины исключительно потому, что ты обожала современное искусство.

– И все-таки… – настаивает она, добиваясь ответа.

– И они не так уж дорого стоили, – твердо отвечаю я. – Тогда их авторы еще не обрели славу, а были просто молодыми художниками.

Рут склоняется ко мне, ожидая продолжения.

– И?…

Я вздыхаю, зная, что она хочет услышать.

– Я купил картины, потому что я страшный эгоист.

И я не лгу. Я купил их не только для Рут, потому что любил ее – а она любила живопись, – но и для себя тоже.

На выставке Рут преображалась. Мы уже побывали в бесчисленных галереях, но в Блэк-Маунтинс в ней пробудилось нечто новое. Каким-то странным образом усилилась чувственная сторона ее натуры, возросла природная харизма. Когда Рут рассматривала холст, взгляд ее был внимателен, на лице появлялся румянец, а все тело выражало такое эмоциональное напряжение, которое окружающие не могли не заметить. Рут со своей стороны совершенно не сознавала, насколько менялась в такие минуты. Вот почему, как я убедился, художники так охотно с ней общались. Их, как и меня, непреодолимо влекло к Рут, и поэтому они согласились продать несколько картин.

Эта эклектичная, в высшей мере чувственная атмосфера сохранилась и после нашего возвращения домой. За ужином глаза у Рут сверкали, словно она замечала то, чего не замечали другие, в движениях появилось изящество, которого я не видел раньше. Я едва дождался той минуты, когда мы вернулись в комнату, и там Рут проявила особенную страсть и изобретательность. Помнится, я думал: что бы там ни послужило поводом, пусть это продолжается как можно дольше.

Иными словами это был чистейший эгоизм с моей стороны.

– Нет, ты не эгоист, – возражает Рут. – Вот уж точно не эгоист.

Она такая же красавица, как в то последнее утро нашего медового месяца, когда мы стояли у озера.

– Хорошо, что я никогда не позволял тебе знакомиться с другими мужчинами, иначе ты бы живо передумала.

Она смеется.

– Да уж, пошутить ты умеешь. Ты всегда любил разыгрывать этакого балагура. Но говорю тебе, меня изменила не выставка.

– Откуда ты знаешь? Ты же себя не видела со стороны.

Рут снова смеется и тут же замолкает. Внезапно по-серьезнев, она просит отнестись внимательно к ее словам.

– Вот что я думаю. Да, я любила искусство. Но гораздо приятней было то, что ты охотно проводил массу времени, делая то, что нравилось мне. Я так обрадовалась, когда поняла, что вышла за человека, который на это способен. Ты думаешь, что ничего особенного не сделал, но вот что я тебе скажу: не много есть на свете мужчин, которые способны проводить пять-шесть часов в день во время своего медового месяца, болтая с незнакомцами и разглядывая картины, особенно если они не разбираются в живописи.

– И к чему ты клонишь?

– Я хочу сказать, что дело не в картинах, а в том, как ты отнесся к тому, что я смотрела картины. Иными словами, я изменилась благодаря тебе.

Мы много лет об этом спорили и, видимо, до сих пор придерживаемся разного мнения. Я не сумею переубедить Рут, и она меня тоже, но какая, в общем, разница? Так или иначе, медовый месяц положил начало традиции, которая продолжалась всю жизнь. Когда наконец в «Нью-Йоркере» появилась та злополучная статья, коллекция стала синонимом нашего образа жизни.

Шесть картин, которые я упаковал и сложил на заднем сиденье, когда мы отправились домой, были первыми из десятков, а затем и из сотен произведений, которые мы в конце концов собрали (всего их около тысячи). Всем известны имена Ван Гога, Рембрандта, Леонардо да Винчи, но мы с Рут сосредоточились на американском искусстве двадцатого века, и большинство художников, с которыми мы познакомились с течением времени, писали картины, за которыми впоследствии гонялись музеи и другие коллекционеры. Художники наподобие Энди Уорхола, Джаспера Джонса и Джексона Поллока постепенно стали нам родными, но и работы других, менее известных, например Раушенберга, де Кунинга и Ротко, в дальнейшем уходили с молотка в «Сотбис» и «Кристис» за миллионы долларов, иногда дороже. «Женщина III» Виллема де Кунинга была продана в 2006 году за сто тридцать семь миллионов долларов, и под бесчисленным множеством картин, в том числе Кена Ноланда и Рэя Джонсона, стояла семизначная сумма.

Разумеется, не каждый современный художник становится знаменитым, и не все картины, которые мы приобретали, становились исключительно ценными, но это никогда не было для нас решающим фактором, когда мы размышляли, купить или нет очередное произведение. Картина, которую я ставлю выше остальных, вообще ничего не стоит. Ее написал бывший ученик Рут, и она висит над камином – любительский рисунок, который имеет особое значение только для меня. Журналистка из «Нью-Йоркера» совершенно не обратила на нее внимания, а я не стал рассказывать, отчего эта вещь мне так дорога: я знал, что она не поймет. В конце концов, она ведь не поняла, что я имел в виду, когда сказал, что денежная ценность картин для меня несущественна. В первую очередь она желала знать, каким образом мы собрали коллекцию. Но даже когда я объяснил, она явно не успокоилась.

– Почему она ничего не поняла? – вдруг спрашивает Рут.

– Не знаю.

– Ты сказал ей то же, что мы говорили всегда?

– Да.

– Ну и что тут сложного? Я обычно объясняла тебе, что чувствую, глядя на картину…

– …а я просто наблюдал за тобой, – заканчиваю я, – чтобы понять, покупать ее или нет.

Ничего научного, но у нас это правило работало, даже если объяснение не удовлетворило журналистку. И во время медового месяца оно работало особенно четко, пусть даже мы оба за пятьдесят лет так и не оценили в полной мере последствия.

В конце концов, не каждая пара во время своего медового месяца скупает произведения Кена Ноланда, Рэя Джонсона и Элейн, чьи картины теперь висят в крупнейших мировых музеях, в том числе в «Метрополитен». И конечно, почти невозможно постичь то, как мы с Рут сумели приобрести не только внушительное полотно Роберта Раушенберга, но и две картины мужа Элейн, Виллема де Кунинга.

Глава 15

Люк

Хоть он и был всецело поглощен мыслями о Софии с того самого дня, когда они познакомились, эти мысли не шли ни в какое сравнение с помешательством, охватившим Люка после визита девушки. Пока он чинил ограду на дальнем пастбище, заменяя столбики, которые начали подгнивать, он то и дело улыбался, думая о Софии. Даже дождь, холодный осенний ливень, под которым Люк вымок до нитки, не испортил ему настроение. За ужином мать не пыталась скрыть улыбку, которая дала Люку понять, что эффект, произведенный Софией на ее сына, Линде совершенно очевиден.

После ужина он позвонил Софии, и они разговаривали целый час. Следующие три дня они поступали так же. Вечером в четверг Люк поехал в Уэйк-Форест, и они наконец погуляли по кампусу. Девушка показала ему часовню Уэйта и Рейнольд-Холл. Они держались за руки, бродя по Хирну и Манчестер-плаза. На кампусе было тихо, аудитории давно опустели. Листья уже начали опадать, ковром устилая землю под деревьями. В общежитиях горел свет, и до Люка доносились обрывки музыки: студенты готовились к очередным выходным.

В субботу София опять приехала на ранчо. Они покатались верхом, а потом девушка смотрела, как Люк работает, и помогала, чем могла. Они вновь поужинали в большом доме и пошли в бунгало к Люку. Сидеть перед пылающим камином было так же уютно, как и неделю назад. София вернулась в кампус, как только дрова в камине догорели – она была еще не готова провести с Люком ночь, – но на следующий день он отвез ее в национальный парк Пайлот-Маунтин. Они добрались по тропе до вершины, устроили пикник и полюбовались видом. Буйство осенних красок поблекло неделю назад, но под безоблачным небом равнины тянулись до самого горизонта.

После Хэллоуина София вновь пригласила Люка в общежитие: в субботу вечером там намечалась вечеринка. Оригинальная профессия и официальное звание кавалера Софии уже изрядно утратили прелесть новизны со времен первого визита, поэтому после первоначального обмена приветствиями на Люка никто не обращал особого внимания. Он искал глазами Брайана, но его нигде не было.

– Он уехал на футбольный матч в Клемсон, – сказала София. – Потому я тебя и пригласила.

На следующее утро Люк вновь заехал в кампус за Софией, и они погуляли по Старому Салему, любуясь достопримечательностями, а потом вернулись на ранчо, где поужинали вместе с Линдой. Когда они прощались, стоя у машины, Люк спросил, свободна ли София на следующих выходных, – он хотел отвезти ее туда, где проводил каникулы в детстве. Там, по его словам, были верховые тропы и потрясающие виды.

София поцеловала Люка и улыбнулась.

– Отличная идея.

Когда девушка приехала на ранчо, Люк уже завел лошадей в трейлер и уложил вещи в кузов. Через несколько минут они катили на запад по шоссе, и София настраивала радио. Она слушала хип-хоп, пока Люк не запротестовал и не переключил на кантри.

– Мне было интересно, сколько ты продержишься, – с улыбкой сказала София.

– Я просто подумал, что кантри больше в тему. Лошади и все такое.

– А по-моему, ты просто не слушаешь другую музыку.

– Слушаю.

– Правда? Что, например?

– Ну, последние полчаса я слушал хип-хоп. Слава Богу, что переключил. Я уже чувствовал, что вхожу в ритм. Не хотелось бы упустить руль.

София хихикнула.

– Да уж. Знаешь что? Вчера я купила себе сапоги. Свои собственные. Видишь? – Она задрала ногу и сама залюбовалась, пока Люк восхищался обновкой.

– Я заметил, когда убирал твою сумку в кузов.

– И что?

– Ты становишься сельской девчонкой. Скоро уже будешь вязать скотину как профи.

– Сомневаюсь, – ответила София. – Насколько я знаю, по музеям не бродят коровы. Но может быть, ты меня сегодня поучишь?

– Я не взял с собой лассо. Зато захватил лишнюю шляпу. Мою любимую. Я носил ее, когда выступал на чемпионате мира.

София взглянула на него.

– Почему иногда мне кажется, что ты пытаешься на меня повлиять?

– Я просто хочу тебя приукрасить.

– Поосторожней, не то я пожалуюсь маме. Сейчас она верит, что ты славный парень. Не стоит ее разочаровывать.

Люк рассмеялся.

– Постараюсь не забыть.

– Так расскажи мне, куда мы едем. Ты сказал, что бывал там в детстве.

– Это место обнаружила моя мать. Она, как обычно, разъезжала, зазывая покупателей, и просто на него наткнулась. Раньше там был небогатый кемпинг, но новые владельцы решили, что, если переоборудовать его для любителей верховой езды, он не будет пустовать весь год. Они отремонтировали домики и пристроили к каждому конюшню. Мама пришла в восторг. Сама поймешь, когда приедем.

– Не могу дождаться. Но как же ты уговорил маму отпустить тебя на целые выходные?

– Я закончил почти все дела, прежде чем уехать, и предложил Хосе небольшую премию, если он поработает на ранчо в мое отсутствие. Не волнуйся.

– Ты, кажется, говорил, что на ранчо всегда есть чем заняться.

– Да. Но мама справится с любой работой. И ничего срочного сейчас нет.

– Она хоть когда-нибудь уезжает с ранчо?

– Еще как. Мама старается лично навещать наших клиентов хотя бы раз в год, а они разбросаны по всему штату.

– У нее когда-нибудь бывает отпуск?

– Она не любит сидеть сложа руки.

– Каждому время от времени нужен отдых.

– Знаю. И я пытался ей внушить. Даже купил однажды билеты на круиз.

– И она поехала?

– Нет, вернула билеты и забрала деньги. Вместо круиза, день в день, мама отправилась в Джорджию, чтобы посмотреть одного быка.

– Быка, чтобы ездить?

– Нет, производителя. Кстати, он до сих пор у нас живет. Подлая тварь. Но свое дело знает.

София задумалась.

– У твоей матери есть друзья?

– Да. И иногда она ездит в гости. Одно время она даже состояла в женском бридж-клубе. Но в последнее время мы ломаем голову, как бы увеличить количество поголовья, и это отнимает массу времени. Мама хочет прикупить еще пар двести, но у нас недостаточно пастбищ, вот она и думает, где бы их разместить.

– Зачем? Ей кажется, что она еще недостаточно занята?

Люк вздохнул.

– У нее сейчас нет особого выбора…

Он ощутил вопрошающий взгляд Софии, но предпочел сменить тему.

– На День благодарения ты поедешь домой?

– Да, – ответила она. – Надеюсь, машина выдержит. Когда я ее завожу, она издает то ли скрип, то ли писк. Мотор будто кричит.

– Должно быть, приводной ремень разболтался.

– И ремонт наверняка обойдется недешево, а у меня небольшой бюджет.

– Если хочешь, могу глянуть на твою машину.

Девушка повернулась к нему.

– Почему я не сомневалась, что так и будет?

Дорога до кемпинга заняла чуть больше двух часов. Небо начали заволакивать облака, которые тянулись до голубых гор на горизонте. Тем временем шоссе пошло в гору, воздух стал разреженней и холодней, и наконец они остановились у придорожного магазинчика, чтобы купить кое-какие припасы. Продукты, уложенные в холодильник, Люк поставил в кузов.

Выехав из города, он свернул с шоссе и покатил по извилистой дороге, как будто вырубленной в скале. Она круто обрывалась со стороны пассажирского места, и в окне виднелись верхушки деревьев. К счастью, машин на дороге было мало, но всякий раз, когда кто-нибудь ехал навстречу, Люк хватался за руль обеими руками, а колеса трейлера скользили по самому краю.

Поскольку он не бывал здесь уже много лет, то не сразу нашел поворот. Люк уже думал, что проскочил развилку, как вдруг заметил нужную дорогу. Проселок оказался местами еще круче, чем он помнил, и Люк использовал ресурсы фургона как мог, медленно пробираясь среди деревьев, которые вплотную подступали к дороге.

Когда они достигли кемпинга, он подумал, что тут не многое изменилось – двенадцать домиков полукругом, а в центре магазинчик, который служил также и администрацией. За магазином виднелось озеро, сверкавшее гладью кристально чистой синей воды, какая бывает только в горах.

Получив ключи, Люк вытащил продукты и наполнил водой лошадиную поилку, а София приблизилась к краю ущелья. Она разглядывала долину, лежавшую в тысяче футов внизу. Когда Люк закончил, он тоже подошел к краю, и они постояли рядом, переводя взгляд с вершины на вершину. Под ними виднелись разбросанные там и сям домики и гравийные дороги, обсаженные дубами и кленами. Все казалось миниатюрным, словно игрушечным.

Люк заметил точно такое же удивление на лице Софии, какое испытывал он сам, когда приезжал сюда ребенком.

– Я никогда ничего подобного не видела, – потрясенная, проговорила девушка. – Просто дух захватывает.

Он взглянул на нее, удивляясь, отчего она стала для него так много значить за столь короткое время. Изучая изящный профиль Софии, Люк убедился, что нет на свете ничего красивее.

– Я тоже так думаю.

Глава 16

София

Они пробыли в домике столько времени, сколько понадобилось, чтобы положить кое-что в холодильник да увидеть массивную ванну. По первому впечатлению, это было непритязательное, но по-домашнему уютное место, идеально подходящее для того, чтобы провести выходные вдвоем. Пока София осматривалась, Люк готовил сэндвичи и укладывал фрукты, чипсы и бутылки с водой, которые купил в магазине.

Ланч он убрал в седельные сумки, а потом они отправились в путь по одной из десятка троп в окрестностях кемпинга. Как обычно, Люк ехал на Коне, а София на Демоне, который, как заметила девушка, медленно, но верно привыкал к ней. Он тыкался мордой в руку и весело ржал, пока Люк его седлал. Возможно, конь просто растерялся, оказавшись в незнакомом месте, но в любом случае малейшего касания поводьями было достаточно, чтобы направить Демона в нужную сторону.

Впереди вилась тропа, огибая деревья, которые в некоторых местах росли так густо, что София сомневалась, удастся ли проехать. Иногда тропа выходила на поляну, и перед глазами открывалась панорама, как на открытке. Они ехали по великолепным зеленым лугам, поросшим высокой травой, и София пыталась представить, как они выглядят летом, цветущие, со множеством бабочек. Она радовалась, что на ней куртка и ковбойская шляпа, потому что по большей части тропа шла в тени деревьев, и, по мере того как они поднимались выше, становилось все прохладнее.

Там, где было слишком узко, чтобы ехать бок о бок, Люк жестом пропускал девушку вперед, а сам держался позади. В такие минуты София представляла себя кочевником, который упорно пробирается на запад – совсем один в огромных девственных лесах.

Они катались два часа, прежде чем сделать остановку на небольшой поляне неподалеку от вершины. Люк и София сидели на камнях, там, где открывался самый лучший вид, и ели, наблюдая за парой ястребов, круживших над долиной. После ланча они ездили еще три часа, в том числе по тропам, которые шли по краю крутых обрывов, и от адреналина София словно захмелела.

Они вернулись в домик за час до заката, почистили лошадей, покормили их и угостили яблоками. Когда работа была закончена, показалась луна, полная, молочно-белая. Зажглись первые звезды.

– Я хочу помыться перед ужином, – сказала София.

– Ты не против, если я сначала заскочу в душ?

– Только не истрать всю горячую воду.

– Обещаю, я быстро.

Предоставив Люку возможность первым идти в ванную, София зашла на кухню и открыла холодильник. Там стояли бутылка белого вина и упаковка невадского светлого эля, который они вместе купили в магазине. София задумалась, чего ей хочется, и принялась искать в ящике штопор.

В шкафу не было винных бокалов, зато София нашла формочку для желе и решила, что она вполне подойдет. Девушка уверенным движением открыла бутылку и налила вина в формочку. Слегка покачивая ее, она почувствовала себя ребенком, который играет во взрослого. Честно говоря, София частенько так себя чувствовала, даже теперь, когда близилось окончание колледжа. Ей еще не доводилось снимать квартиру. Она нигде не работала по-настоящему, не считая семейной закусочной. Никогда не платила по счету за электричество. Хоть она и уехала из дома, жизнь в Уэйке не подготовила девушку к грядущим испытаниям. Колледж оказался вымышленным миром, который, как сознавала София, сильно отличался от мира настоящего, в котором ей предстояло очутиться всего через несколько месяцев. Лекции в отличие от работы начинались в десять и обычно заканчивались в два. Вечера и выходные были полностью посвящены развлечениям, общению и всяческим безобразиям. Абсолютно ничего общего с той жизнью, которую вели ее родители, по крайней мере насколько она могла судить.

Хотя в колледже жилось весело, иногда София невольно думала, что в последние несколько лет как будто погрузилась в болото. Лишь познакомившись с Люком, она поняла, как мало узнала в студенческие годы.

В отличие от нее он был взрослым. Он не учился в колледже, зато знал настоящую жизнь. Имел понятие о людях, их отношениях, работе. Некогда Люк достиг совершенства в своей профессии – в скачках на быках, – и девушка не сомневалась, что он еще вернется на арену. Он мог починить что угодно и сам выстроил себе дом. Всякий сказал бы, что Люк уже многого добился в жизни, и София понимала, что вряд ли скажет о себе то же самое через три года, пусть и в совершенно другой области. Кто знает? Даже если она найдет работу по специальности – работу, за которую будут платить…

Наверняка София знала лишь одно: проводя время с Люком, она всякий раз чувствовала, что движется вперед. Их отношения развивались в реальном мире, а не в студенческих фантазиях. Люк был настоящим.

В ванной выключили воду, и в трубах что-то стукнуло, нарушив ход ее мыслей. Прихватив с собой формочку с вином, София прошлась по домику. Кухня оказалась маленькой и сугубо практичной, с дешевыми шкафчиками, стол – облупленным, в раковине красовались ржавые пятна, пахло хлоркой. Полы недавно подмели, пыль стерли.

В маленькой гостиной были кедровые панели на стенах и потертый сосновый пол. Места как раз хватило, чтобы поставить старенькую клетчатую кушетку и два кресла-качалки. На окне висели синие занавески, в углу стояла одна-единственная лампа. София включила ее, обнаружив, что горит она не ярче, чем одинокая лампочка на кухне. Стало ясно, зачем на кофейном столике свечи и спички. На полке напротив окна лежали разные книжки, видимо, оставленные предыдущими посетителями, и несколько охотничьих манков. С ними соседствовали чучело белки и небольшой телевизор с выдвижной антенной. Даже не включая его, София могла предсказать, что берет он в лучшем случае один-два канала.

Она услышала, как воду включили вновь, и дверь ванной открылась. Люк вышел в джинсах и белой рубашке с засученными рукавами, чистый и свежий. Он был босиком, а влажные волосы, судя по всему, пригладил пальцами, вместо того чтобы воспользоваться расческой. Стоя в другом конце комнаты, София увидела у него на скуле маленький белый шрам, которого раньше не замечала.

– Ванна в твоем распоряжении, – сказал он. – Я уже набираю воду.

– Спасибо, – ответила девушка и поцеловала Люка, проходя мимо. – Выйду через тридцать – сорок минут.

– Не спеши. Я в любом случае буду возиться с ужином.

– Очередное фирменное блюдо? – спросила София из спальни, где лежала ее сумка с вещами.

– Я люблю готовить.

– А другим твоя стряпня нравится?

– Хороший вопрос. Скоро выясним.

Как и сказал Люк, ванна уже наполнялась. Вода оказалась горячей, чем ожидала София, и она повернула другой кран. Очень не хватало пены с пузырями или парфюмированного лосьона. Девушка разделась, чувствуя боль в ногах и в пояснице. Она надеялась, что завтра сможет гулять. Потянувшись за вином, София улеглась в ванну. Она чувствовала себя прекрасно, невзирая даже на более чем скромный антураж.

В ванной была маленькая душевая кабина, и на сушилке висело мокрое полотенце Люка. При мысли о том, что он стоял тут обнаженным всего несколько минут назад, у Софии словно что-то затрепыхалось в животе.

Она знала, что может сегодня случиться. Они не попрощаются у машины. Она не вернется ночевать в общежитие. Но с Люком ей было так легко и приятно. София ничуть не сомневалась в том, что поступает правильно, хоть и признавалась самой себе, что плохо разбирается в такого рода вещах. Ни с кем, кроме Брайана, она еще не спала. Это произошло на Рождество, когда они уже встречались два месяца. София не предполагала, что все случится именно в ту ночь. Как и остальные, она развлекалась и, наверное, слишком много выпила. Брайан пошел проводить ее до комнаты, и в результате они оказались в постели. Брайан был очень настойчив, все в комнате словно вращалось вокруг них… Утром София даже не знала, что и думать. И Брайана рядом не оказалось – девушка смутно помнила, как накануне он договаривался с приятелями встретиться за коктейлем. Мучаясь от головной боли, София кое-как добралась до душа, и, пока она стояла под струей, в голове у нее мелькала тысяча мыслей. Она испытывала облегчение от того, что наконец сделала столь важный шаг – как и любая девушка, она гадала, на что это будет похоже, – и радовалась, что занималась любовью с Брайаном в постели, а не где-нибудь на заднем сиденье авто. Но почему-то ей было немного грустно. София догадывалась, что сказала бы мама или, упаси Господи, папа, – и, честно говоря, она тоже представляла первый секс несколько иным. Наполненным смысла. Романтичным. Запоминающимся. Но, честно говоря, больше всего в ту минуту она хотела поскорей вернуться в кампус.

В конце концов, Брайан не отличался от других парней. Всякий раз, когда они оставались наедине, он хотел физического общения, и иногда София была не против этого. Но потом у нее возникло ощущение, что Брайан всегда хочет только секса, и девушке стало скучно – еще до того, как он изменил.

И вот она осталась здесь, в кемпинге, наедине с парнем, на всю ночь – впервые после разрыва с Брайаном. Как ни странно, она совсем не волновалась. София намылила губку и провела по телу, гадая, чем занят Люк на кухне. Возможно, он думал о том, как она моется, и даже представлял ее без одежды… и вновь у Софии что-то трепыхнулось в животе.

София поняла, что готова. Ей очень хотелось влюбиться в человека, которому она могла доверять. А Люку она доверяла. Ни разу он не вынудил девушку сделать что-либо против воли, ни разу не повел себя непорядочно. Чем больше времени София проводила с ним, тем сильней убеждалась, что он невероятно сексуален. Кто еще из ее знакомых умел так работать руками, кто без устали шутил? Кто еще привез бы Софию в одно из самых прекрасных мест на свете?

Отмокая в ванне и потягивая вино, София впервые почувствовала себя старше своих лет. Она допила вино, окончательно согрелась и расслабилась, а когда вода начала остывать, вылезла из ванны и вытерлась. София порылась в сумке, намереваясь надеть чистые джинсы, и вдруг вспомнила, что Люк никогда не видел ее ни в чем другом. Девушка передумала: она надела юбку и облегающую блузу, причесала волосы, радуясь тому, что не забыла захватить щипцы для завивки и фен. Потом она накрасилась – чуть больше туши для ресниц, чем обычно, и тени. Зеркало пришлось неоднократно протирать, так оно запотело. София довершила свой образ золотыми длинными серьгами, которые мать подарила ей на Рождество в прошлом году. Закончив, девушка вновь осмотрела себя с головы до ног, глубоко вздохнув, забрала пустую формочку и вышла в коридор. Люк стоял на кухне, спиной к ней, и мешал что-то в кастрюле на плите. На столе рядом с ним девушка увидела коробку печенья и банку пива.

Люк взял пиво и отхлебнул. Он не слышал, как она вышла из ванной, и некоторое время София молча смотрела на молодого человека, восхищаясь, как хорошо сидят на нем джинсы и как он уверенно и неторопливо двигается. Она тихонько подошла к столу, зажгла свечи и отступила на шаг, чтобы полюбоваться, а затем выключила лампу. В комнате стало темно и уютно. Крохотные огоньки свечей потрескивали.

Люк, заметив, что лампа погасла, посмотрел через плечо.

– А, это ты, – сказал он. – Я не заметил, что ты вышла…

Он замолк на полуслове, когда она ступила в круг мягкого желтого света. Несколько секунд Люк разглядывал девушку. В глазах, которые София не сводила с его лица, он распознал надежду и желание.

– София, – шепотом произнес он, так тихо, что она едва расслышала. Но в звуках собственного имени София услышала все, что Люк не сумел выразить словами, и в то же мгновение поняла, что он искренне ее любит. Может быть, ей показалось, но еще она почувствовала, что эта любовь будет длиться вечно, что бы ни случилось и чем бы ему ни пришлось пожертвовать.

– Прости, что так уставился, – сказал Люк. – Ты такая красивая…

София улыбнулась и подошла ближе. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, девушка поняла: даже если раньше она была не более чем увлечена, то теперь уж точно влюбилась по уши.

После поцелуя София поняла, что Люк, как и она, забеспокоился. Он повернулся, ослабил огонь под конфоркой и вновь потянулся за пивом – но оказалось, что банка уже пуста. Поставив ее рядом с раковиной, он отправился к холодильнику за новой и по пути заметил в руке у Софии формочку из-под желе.

– Хочешь еще вина? – спросил он.

Девушка кивнула, словно утратив дар речи, и протянула ему импровизированный бокал. Их пальцы соприкоснулись, и София ощутила приятное тепло. Люк извлек пробку из бутылки и налил еще вина.

– Можем уже сесть за стол, если хочешь, – сказал он, протягивая формочку и втыкая пробку обратно. – Но будет вкусней, если постоит еще полчасика. Если ты проголодалась, я нарезал сыр.

– Отличная мысль, – отозвалась София. – Давай просто посидим.

Люк убрал вино, достал для себя вторую банку пива и тарелку с сыром. Туда же он положил виноград, прихватил печенье со стола и последовал за Софией на кушетку.

Он поставил еду на столик, и они уселись рядом. Продолжая одной рукой держать банку, другой Люк обвил девушку, когда она прислонилась к нему спиной. Его рука скользнула чуть ниже груди, и София положила сверху ладонь. Она чувствовала, как он размеренно дышит. Свечи постепенно таяли.

– Здесь так тихо, – сказала София, когда Люк поставил пиво на столик и обнял ее второй рукой. – Снаружи вообще ни одного звука.

– Ты непременно услышишь лошадей, – пообещал Люк. – Они в принципе не самые тихие животные, и конюшня прямо за стеной. Иногда на крыльцо забегают еноты, и тогда лошади начинают волноваться.

– Почему ты перестал сюда ездить? – спросила девушка. – Из-за отца?

Люк негромко ответил:

– Когда он умер, многое изменилось. Мама осталась одна, а я много выступал. Когда я был дома, сразу возникало столько дел… но, наверное, я просто искал повода. Родители так любили это место. Я целый день проводил на улице – ездил верхом, плавал, играл – и сразу после ужина падал и засыпал, и они могли побыть вдвоем. Потом, когда я учился в старшей школе, они иногда приезжали сюда без меня… а теперь мама не хочет. Я спрашивал, но она просто качает головой. Наверное, предпочитает помнить это место таким, каким оно было раньше. При отце.

София отпила вина.

– Ты столько испытал… Такое ощущение, что ты уже прожил целую жизнь.

– Надеюсь, что нет, – ответил Люк. – Не надо думать, что моя жизнь уже пошла под уклон.

София улыбнулась, радуясь уютному соприкосновению их тел и стараясь не думать о дальнейшем.

– Помнишь тот вечер, когда мы познакомились? Мы разговаривали, а потом ты показал мне быков.

– Помню, конечно.

– Ты мог представить тогда, что мы в конце концов окажемся здесь?

Он потянулся за пивом, отпил и поставил банку на кушетку рядом с Софией. Девушка ощутила бедром холодок.

– Я удивлялся тому, что ты вообще со мной заговорила.

– Что тут удивительного?

Люк поцеловал ее волосы.

– И ты еще спрашиваешь? Ты же совершенство.

– О нет, – возразила София. – Я далеко не идеальна. – Она покрутила в руках формочку с вином. – Спроси у Брайана.

– Ты совершенно не виновата в том, что произошло.

– Может быть. Но…

Люк промолчал, позволяя ей обдумать ответ. София повернулась и внимательно взглянула на него.

– Я говорила, что прошлой весной впала в депрессию? Я страшно похудела, потому что мне кусок в горло не лез.

– Да, говорила.

– Но я не рассказывала тебе, что некоторое время думала о самоубийстве. Не то чтобы я всерьез планировала что-то подобное, у меня просто возникали идеи, и я за них цеплялась, чтобы совсем не расклеиться. Просыпаясь, я понимала, что ничего не хочу, что не могу есть, потом думала, что самый надежный способ избавиться от мучений – разом положить всему конец. Даже тогда я понимала, что это безумие, и никогда не собиралась покончить с собой на самом деле. Но сама мысль о том, что при желании я могу это сделать, давала мне ощущение контроля над ситуацией. А контроль тогда был важней всего. Я хотела знать, что над чем-то еще властна. И понемногу я пришла в норму. Вот почему, когда Брайан изменил в следующий раз, я просто порвала с ним. – София закрыла глаза, и при мысли о прошлом ее лицо омрачилось. – Ты, наверное, думаешь сейчас, что совершил большую ошибку?

– Вовсе нет.

– А если я сумасшедшая?

– Перестань. Ты сама сказала, что никогда всерьез не задумывалась о самоубийстве.

– Но зачем я вообще о нем думала? Почему так цеплялась за эту мысль?

– А сейчас думаешь?

– Никогда. С прошлой весны – ни разу.

– Ну, тогда бы я не беспокоился. Ты не первая, кто думает о самоубийстве. Одно дело – просто думать, а другое – спланировать и уж тем более совершить.

София задумалась над его словами.

– Ты как-то слишком логичен.

– Наверное, потому что совершенно в этом не разбираюсь.

Девушка стиснула руку Люка.

– Смотри не проболтайся. Ни мои родители, ни Марсия не знают.

– Я никому не скажу. Но если вдруг опять накатит, лучше обратись к кому-нибудь поумней, чем я. К человеку, который знает, что посоветовать. Может быть, тогда будет легче.

– Да, ты прав. Но надеюсь, такого больше никогда не случится.

Они сидели молча, София чувствовала тепло его тела.

– И все-таки я думаю, что ты совершенство, – повторил Люк, заставив девушку рассмеяться.

– Ты мне льстишь, – посмеялась она, запрокинула голову и поцеловала молодого человека в щеку. – Можно кое о чем тебя спросить?

– Конечно.

– Ты сказал, что твоя мама хотела удвоить поголовье, а когда я спросила зачем, ты ответил, что у вас нет иного выбора. Что случилось?

Люк провел пальцем по ее руке.

– Долгая история…

– Опять?! Это как-то связано со Страхолюдиной?

София почувствовала, как Люк напрягся, хоть и на одну секунду.

– С чего ты взяла?

– Считай, что у меня развита интуиция, – ответила она. – Ты и о нем не рассказал, вот я и предположила, что эти две истории связаны.

Девушка помедлила.

– Я права?

Она услышала, как Люк глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– Я думал, что знаю его привычки, – сказал он. – И я действительно их разгадал. Отчасти. В середине заезда я совершил ошибку. Слишком сильно наклонился вперед в ту самую секунду, когда Страхолюдина откинул голову назад, и от удара я потерял сознание. Когда я свалился, он принялся таскать меня по арене. Я вывихнул плечо, но это было не самое худшее… – Люк почесал небритую щеку и продолжал – спокойно, почти бесстрастно: – Пока я лежал на земле, бык снова напал, и мне здорово досталось. Некоторое время я лежал в реанимации, но врачи совершили чудо. Можно сказать, повезло. Когда я очнулся, то пошел на поправку быстрее, чем они думали. Но все-таки долго пришлось лежать в больнице, потом еще месяцы реабилитации. А мама…

Он замолчал. Хотя Люк говорил безэмоционально, София почувствовала, что ее собственное сердце бешено заколотилось, как только она попыталась вообразить себе последствия неудачной скачки.

– Моя мать… поступила так, как поступило бы большинство матерей. Она сделала все, чтобы обеспечить мне наилучшее лечение. Но я обходился без страховки – ковбоям никто ее не дает, потому что это слишком опасное занятие. По крайней мере раньше было так. Устроители турне обеспечивают минимальную компенсацию – разумеется, денег не хватило бы, чтобы покрыть расходы на лечение. Поэтому маме пришлось заложить ранчо. – Люк замолчал, вдруг сделавшись старше своих лет. – Не на лучших условиях. И в следующем году процент еще возрастет. А доходы у нас недостаточно большие. Мы и сейчас-то едва справляемся. Мама использовала все возможности, чтобы заработать чуть больше, но ничего не получилось. Мы не сдвинулись с мертвой точки.

– И что же дальше?

– Ну, придется продать ранчо. Или в конце концов его отберет банк. А мама не знает иной жизни, кроме как на ранчо. Она родилась там и создала наше семейное дело с нуля… – Люк выдохнул, прежде чем продолжить: – Ей пятьдесят пять. Что она будет делать? Чем займется? Я-то молод, я могу податься куда угодно. А каково маме все потерять? Из-за меня. Я не имею права ее подвести. Ни за что.

– Поэтому ты снова начал выступать, – закончила София.

– Да, – признал Люк. – Выигрышей хватает для уплаты процентов, и через пару лет, если повезет, наш долг наконец покроется. Тогда мы уж как-нибудь справимся.

София подтянула колени к груди.

– Почему твоя мать не хочет, чтобы ты выступал?

Люк, казалось, тщательно подбирал слова.

– Она боится, что я опять покалечусь. А какой у меня выбор? Я сам не хочу выступать… после больницы все стало по-другому. Но я не знаю, чем еще заняться. Без этих денег мы в лучшем случае продержимся до июня, максимум до июля. А потом…

Заслышав боль и гнев в голосе Люка, София почувствовала, как у нее замерло сердце.

– Может быть, вы еще купите пастбище, которого вам не хватает.

– Может быть, – ответил он, но без особой уверенности. – В общем, вот какие дела сейчас на ранчо. Не все так безоблачно. В частности, поэтому я хотел приехать с тобой сюда. Чтобы не думать обо всем этом. Не беспокоиться. Я сейчас думаю только о тебе и о том, как я рад, что мы вместе.

Как Люк и предсказывал, одна из лошадей в стойле заржала. В комнате стало прохладней – свежий горный воздух сочился сквозь окна и стены.

– Пойду-ка я гляну, как там ужин, – сказал Люк. – Не то сгорит.

София неохотно выпустила его из объятий. Он так искренне и явно признавал свою вину в том, что поставил под угрозу существование ранчо, что она невольно поднялась с кушетки и последовала за ним. София хотела показать Люку, что сочувствует ему – исключительно по собственной воле, а не потому что он нуждался в сочувствии. Любовь изменила все, и София хотела, чтобы он это понял.

Он помешивал чили на сковородке, когда София встала позади него и обвила руками талию. Люк выпрямился, и девушка прижалась крепче на мгновение, прежде чем отступить. Люк обернулся и притянул ее к себе. Их тела соприкоснулись, и долгое время они просто стояли, держа друг друга в объятиях.

С Люком было так приятно. София чувствовала биение сердца и слышала негромкое дыхание. Она уткнулась лицом ему в шею, вдыхая запах тела, и желание охватило девушку с непреодолимой силой. София медленно поцеловала Люка, и он задышал отрывистей.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Я тоже тебя люблю, – ответила она, когда Люк склонился к ней. Они слились в поцелуе, и единственной мыслью Софии было: пусть это длится вечно. Поначалу нерешительные, их поцелуи становились все более страстными, и когда девушка подняла глаза, то испытала еще больший прилив страсти. Она хотела его сильнее, чем кого-либо, и, поцеловав Люка еще раз, София потянулась и щелкнула выключателем, а затем, не отрывая взгляда, взяла любимого за руку и повела в спальню.

Глава 17

Айра

Опять вечер, и я по-прежнему в машине. Заключенный в кокон тишины, погребенный под холодной белой пеленой, лишенный возможности двигаться.

Я провел в ловушке больше суток. В моем возрасте и состоянии это уже повод для гордости. Но я слабею. Реальны только боль и жажда. Тело отказывает, и кое-как удается лишь держать глаза открытыми. Веки словно свинцовые, опускаются, и в душе я всякий раз сомневаюсь, что мне удастся снова поднять их. Я смотрю на Рут и удивляюсь, отчего она молчит. Жена не смотрит на меня. Я вижу ее в профиль. Каждый раз, когда я моргаю, она меняется. Становится то молодой, то старой, то опять молодой. Интересно, о чем Рут думает при каждом преображении?

Признаю, как бы я ее ни любил, Рут всегда оставалась для меня загадкой. По утрам, когда мы сидели за столом, я порой замечал, как она смотрела в окно, и в те минуты вид у Рут был точно такой же, как сейчас. Я частенько прослеживал взгляд жены, и мы сидели в молчании, наблюдая за птицами, которые перелетали с ветки на ветку, или за облаками, медленно менявшими форму. Иногда я смотрел на Рут, пытаясь отгадать ее мысли, но она лишь слегка улыбалась в ответ, продолжая держать меня в неведении.

Я не возражал. Мне нравилась таинственная атмосфера, которую жена привносила в мою жизнь. Нравилось время от времени замолкать, потому что это было приятное молчание, полное любви и умиротворения. Я часто задумывался, насколько мы уникальны. Или, может быть, все пары живут именно так? Я бы огорчился, узнав, что мы – исключение. Но я прожил достаточно долго, чтобы понять: нам с Рут необыкновенно повезло.

Она продолжает молчать. Наверное, тоже вспоминает минувшие дни.

Когда мы вернулись из свадебного путешествия, то принялись строить совместную жизнь. Родители Рут уже переехали в Дарем, и мы жили у моих стариков, пока подыскивали себе дом. Хотя в Гринсборо возникло множество новых кварталов, мы с Рут хотели что-нибудь особенное. Большую часть времени мы осматривали дома в историческом центре, и именно там нашли особнячок, выстроенный в 1886 году, с большим фронтоном, круглой башенкой и двумя крылечками. Сначала я подумал, что он слишком велик и в нем гораздо больше места, чем нам нужно. Еще дом отчаянно нуждался в ремонте. Но Рут пришла в восторг от лепных карнизов и всего остального. Я любил ее, поэтому, когда она сказала, что предоставляет решение мне, я купил дом на следующий же день.

Пока готовились документы – нам предстояло въехать через месяц, – я вернулся к работе в магазине, а Рут с головой ушла в преподавание. Признаю, я за нее волновался. В сельской школе, куда она поступила, преимущественно учились дети, росшие на фермах. Больше половины учеников жили в домах без всяких удобств, многие день за днем носили одну и ту же одежду. В первый день двое пришли на занятия босиком. Лишь немногих интересовала учеба, а некоторые были элементарно неграмотны. С такой нищетой Рут никогда раньше не сталкивалась – нищетой не материальной, а духовной. Первые несколько месяцев жена возвращалась домой в страшном изнеможении – я никогда ее такой не видел, ни раньше, ни потом. Даже в хорошей школе учителю нужны время и опыт, чтобы выработать план действий и приспособиться, и я часто видел, как Рут сидела допоздна за маленьким столом на кухне, придумывая все новые способы увлечь учеников.

Но как бы она ни уставала поначалу, стало ясно, что работа с такими детьми – это не просто ее призвание, а подлинная страсть, даже большая чем коллекционирование живописи. Рут бралась за дело с несокрушимым упорством, которое меня поразило. Она хотела, чтобы дети учились, а главное – чтобы они ценили знания так же, как и она. Проблемы, с которыми она столкнулась, общаясь с этими обделенными ребятишками, лишь разожгли энтузиазм Рут. За ужином она рассказывала мне о своих учениках и перечисляла маленькие победы, как она их называла, которым радовалась несколько дней подряд. «Айра, – говорила Рут, – сегодня один мой ученик одержал маленькую победу». Например, один ребенок неожиданно поделился карандашом с соседом, или дети стали лучше писать, или ученица обрадовалась, прочитав свою первую книжку. Кроме того, Рут по-настоящему заботилась о них. Она замечала, если кто-нибудь был расстроен, и разговаривала с ним, как мать; когда она узнала, что некоторые школьники слишком бедны, чтобы брать с собой в школу завтрак, то начала поутру готовить несколько сэндвичей про запас. Медленно, но верно ученики откликались на ласку, точь-в-точь как ростки реагируют на солнце и воду.

Рут беспокоилась, как дети ее примут. Она ведь была еврейкой – в школе, где учились преимущественно христиане. Вдобавок она говорила с немецким акцентом и искренне боялась, что на нее будут смотреть как на врага. Она никогда не говорила этого прямо, но я сам это понял однажды, в декабре, когда увидел, как вечером она плачет на кухне. Глаза у Рут покраснели и опухли, и я испугался, а потом заметил, что стол завален разными поделками. Рут объяснила, что ученики, все до единого, принесли ей подарки в честь хануки. Рут сама не знала почему – она не рассказывала детям об этом празднике и сомневалась, что хоть один понимал его значение. Потом она случайно услышала разговор учеников; один говорил другому: «Евреи так празднуют рождение Христа». Но, честно говоря, правильное толкование хануки я счел менее важным, чем то, что сделали для Рут дети. Большинство подарков были незатейливыми – раскрашенные камушки, самодельные открытки, браслет из ракушек – но в каждом чувствовалась душа. Именно тогда, как я впоследствии понял, Гринсборо стал для моей жены настоящим домом.

Хотя у Рут было много работы, мы постепенно обставили новый дом. Большую часть выходных в первый год нашего брака мы провели, скупая антиквариат. Помимо чутья на произведения искусства, Рут обладала талантом выбирать мебель, которая делала наше жилье не только красивым, но и уютным.

Летом мы принялись за ремонт. Нужно было починить крышу, выскоблить полы, поменять большинство окон. Кухня и ванные, хоть и удобные, Рут тоже не нравились. Покупая дом, мы решили подождать с ремонтом до лета, чтобы Рут могла лично надзирать за работами. Я испытал облегчение, когда она согласилась взять это на себя. Мои родители стали еще меньше времени посвящать работе, а торговля в магазине пошла живее в тот год, когда Рут начала работать в школе. Как отец в годы войны, я тоже снял соседнее помещение, расширил магазин и нанял дополнительно трех служащих. Но даже и тогда я едва справлялся и, как и Рут, часто засиживался до глубокой ночи.

Ремонт потребовал больше времени и денег, чем мы думали, и, разумеется, причинил гораздо больше неудобств, чем ожидалось. Лишь в конце июля 1947 года последний рабочий отнес свой ящик с инструментами в машину, но изменения – местами едва заметные, местами кардинальные – наконец-то позволили нам назвать этот дом своим. Я прожил там шестьдесят пять лет. И в отличие от меня дом еще в отличном состоянии. Вода беспрепятственно течет по трубам, ящики легко открываются, полы ровные, как бильярдный стол, в то время как я не в силах пройти из одной комнаты в другую без помощи ходунков. Если и можно на что пожаловаться, то только на сквозняки, но я мерзну уже так давно, что вообще позабыл, каково это – согреться. Дом по-прежнему наполнен любовью, и я не прошу большего.

– Да уж, наполнен. – Рут фыркает. – Битком набит.

В ее голосе звучит неодобрение, и я смотрю на жену.

– А мне нравится.

– Но это же опасно.

– Вовсе нет.

– Нет? А если будет пожар? Как ты выберешься?

– Если случится пожар, я вряд ли выберусь даже из пустого дома.

– Ты просто оправдываешься.

– Я старый и дряхлый.

– Ты не дряхлый, а просто упрям.

– Я люблю думать о прошлом. Это другое дело.

– Ничего хорошего в воспоминаниях нет. От них ты грустишь.

– Может быть, – отвечаю я, пристально глядя на жену. – Но больше у меня ничего не осталось.

Насчет воспоминаний Рут, конечно, права. Но права она и насчет дома. Он полон – не каким-то хламом, а картинами, которые мы собирали. Много лет мы держали их в специальном хранилище, которое я снимал помесячно. Так хотела Рут, которая всегда боялась пожара, но после смерти жены я нанял двух рабочих, которые перенесли картины обратно в дом. Теперь каждая стена представляет собой калейдоскоп. Картины занимают четыре из пяти жилых комнат. Ни гостиной, ни столовой несколько лет никто не пользовался, потому что на каждом шагу сложены картины, сотни – в рамах, а большинство и без них. Они переложены антикоррозийной бумагой и лежат в плоских дубовых ящиках. Забирая их у плотника, я на каждый наклеил ярлычок с датой. Признаю, что подобная теснота в доме кое у кого способна вызвать клаустрофобию – например, у журналистки, которая бродила из комнаты в комнату, разинув рот. Зато у меня чисто. Дважды в неделю приходит женщина и наводит в комнатах, которыми я пользуюсь, безупречный порядок. Хотя уборщицы почти не говорят по-английски, я знаю, Рут была бы довольна, что я их приглашаю. Она всегда терпеть не могла пыль и беспорядок.

Теснота – это не страшно. Она напоминает мне о лучших днях жизни в браке, в том числе – и в первую очередь – о поездке в Блэк-Маунтинс. Когда ремонт закончился, мы оба нуждались в отдыхе и отпраздновали первую годовщину в Гроув-парк, там же, где и провели медовый месяц. Мы опять побывали в колледже, и на сей раз нас встретили там друзья. Элейн и Виллема не было, зато мы повидались с Робертом и Кеном и познакомились со Сьюзен Вейл и Пат Пасслоф – двумя выдающимися художницами, чьи работы теперь также висят в многочисленных музеях. Домой мы вернулись с четырнадцатью новыми картинами.

Даже тогда мы еще не думали о том, чтобы стать коллекционерами. В конце концов, мы были небогаты, и покупка картин пробила дыру в нашем бюджете, особенно после ремонта. И мы не спешили их развешивать. Рут переносила картины из комнаты в комнату, в зависимости от настроения, и я неоднократно, возвращаясь домой, заставал обстановку одновременно привычную, но все же изменившуюся. В 1948 и 1949 годах мы снова ездили в Эшвилл и Блэк-Маунтинс и покупали картины. Тогда отец Рут предложил нам серьезно отнестись к нашему хобби. Как Рут, он видел нечто особенное в картинах, которые мы приобретали, – и заронил в нас идею создания настоящей коллекции. Коллекции, которая однажды, быть может, займет место в каком-нибудь музее. Хотя мы не приняли никакого официального решения, но начали откладывать почти всю зарплату Рут, и большую часть времени она проводила за сочинением писем знакомым художникам, расспрашивая их о других художниках, творчество которых могло бы нам понравиться. В 1950 году, после поездки на Аутер-Бэнкс, мы впервые отправились в Нью-Йорк и провели три недели, обходя городские галереи и общаясь с их владельцами и художниками, которых рекомендовали наши друзья. Так мы заложили основу той широчайшей сети связей и знакомств, которая росла на протяжении сорока лет. В конце лета мы вернулись туда, где все началось, как будто иначе и быть не могло.

Не помню точно, когда мы впервые прослышали, что колледж в Блэк-Маунтинс закрывается – в 1952 или 1953 году, кажется, – но, как и художникам и преподавателям, с которыми мы очень близко общались, нам не хотелось в это верить. В 1956 году, впрочем, страхи оправдались. Когда Рут поняла, что определенному этапу нашей жизни настал конец, то заплакала. Летом мы вновь отправились на северо-восток, и, хотя я знал, что все будет по-другому, в конце поездки, в день годовщины, мы прибыли в Эшвиль. Как всегда, мы доехали до колледжа, но, стоя возле Райского озера и глядя на пустые здания, я невольно задумался, что, возможно, здешняя идиллия мне просто приснилась.

Мы дошли до того места, где некогда красовались первые шесть картин. Мы стояли бок о бок у синих вод, и я думал о том, какое уместное у озера название. Для нас это место всегда было раем. Я знал: куда бы ни завела нас жизнь, мы никогда не забудем Блэк-Маунтинс. К удивлению Рут, я протянул ей письмо, которое написал накануне. Первое, которое я сочинил после войны. Прочитав письмо, Рут обняла меня, и в ту секунду я понял, что нужно сделать, чтобы сохранить Блэк-Маунтинс живым в наших сердцах. На следующий год, на одиннадцатую годовщину брака, я вновь написал письмо, которое она прочла, стоя под теми же самыми деревьями на берегу Райского озера. Так было положено начало новой традиции в нашей семье.

Рут получила сорок пять писем и сохранила все до единого. Они лежат в коробке, стоящей на комоде. Порой я заставал Рут за их перечитыванием, и по улыбке жены понимал, что она вспоминает нечто давно забытое. Они стали для нее чем-то вроде дневника. Старея, она начала доставать письма чаще, а иногда перечитывала всю пачку за один день.

Они, казалось, успокаивали ее, и, думаю, именно поэтому много лет спустя она сама решила написать мне. Я нашел это письмо только после смерти Рут, и во многом оно спасло мою жизнь. Рут знала, что я буду нуждаться в поддержке. Она знала меня лучше, чем я сам.

Но Рут прочла не все письма, которые я для нее написал. Они предназначались не только жене, но и мне. Когда Рут не стало, я поставил рядом с первой коробкой на комоде вторую. Там лежат письма, написанные дрожащей рукой, письма, закапанные только моими слезами. Письма, написанные в день очередной годовщины. Иногда я подумываю, не перечитать ли их, как, бывало, перечитывала она, но слишком больно сознавать, что у Рут такой возможности не будет. Я просто держу письма в руках, а когда мука становится нестерпимой, то брожу по дому и смотрю на картины. Иногда я представляю, что Рут пришла навестить меня – как сейчас, в машине, – потому что она знает, что я не могу жить без нее.

– Можешь, – говорит Рут.

Ветер снаружи утих, темнота кажется не такой непроницаемой. Видимо, взошла луна. Кажется, погода наконец улучшилась. Завтра вечером, если я продержусь, станет ясно, и ко вторнику снег растает. На мгновение во мне вспыхивает надежда, но быстро гаснет, радость отступает. Я не выживу.

Я слаб, так слаб, что даже смотреть на Рут трудно. Перед глазами все плывет, и я хочу взять жену за руку, чтобы не потерять сознание, но знаю, что это невозможно. Я пытаюсь хотя бы припомнить ее прикосновение, но память отказывает.

– Ты слушаешь? – спрашивает она.

Я опускаю веки, борясь с головокружением, но становится еще хуже – перед глазами носятся разноцветные зигзаги.

– Да, – шепчу я.

В горле как будто взрывается фонтан вулканического пепла. Жажда мстительно впивается в меня когтями. Хуже прежнего. Намного хуже. Я ничего не пил больше суток, и мука становится сильней с каждым вздохом.

– Здесь бутылка воды, – вдруг говорит Рут. – Кажется, на полу у меня под ногами.

Голос у нее нежный и певучий, как музыка, и я цепляюсь за него, чтобы не думать об очевидном.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю точно, но где еще ей быть? На сиденье ее нет.

«Рут права, – думаю я. – Скорее всего бутылка на полу, но я никоим образом ее не достану».

– Не важно, – говорю я в отчаянии.

– Конечно, важно. Попробуй дотянуться до бутылки.

– Не могу, – отвечаю я. – Я слишком слаб.

Рут задумывается и некоторое время молчит. Мне кажется, что я слышу дыхание жены, а потом понимаю, что это кряхчу я сам. В горле снова запекся ком.

– Помнишь торнадо? – вдруг спрашивает Рут. Что-то в ее голосе заставляет меня сосредоточиться, и я пытаюсь понять, о чем она говорит. Торнадо. В голове пустота, а затем постепенно воспоминание начинает обретать форму…

Я уже час как вернулся домой с работы, когда внезапно небо приобрело зловещий серо-зеленый оттенок. Рут хотела выйти и посмотреть, в чем дело, но я схватил жену за руку и потащил в ванную, подальше от окон и дверей. Это был первый в жизни Рут торнадо, и, хотя наш дом не пострадал, ниже по улице ветер вырвал с корнем дерево и обрушил на соседскую машину.

– Апрель 1957 года, – говорю я.

– Да, – подтверждает Рут. – Именно. Неудивительно, что ты помнишь. Ты помнишь, какая была погода, даже много лет назад.

– Я помню, потому что испугался тогда.

– Ты эту черту характера не утратил.

– Я смотрю прогноз по телевизору.

– И хорошо. На «Погодном канале» много интересных передач. Есть чему поучиться.

– Куда ты клонишь?

– Ты кое-что должен вспомнить, – говорит Рут очень серьезно.

Я не понимаю, что она имеет в виду, и от усталости мне внезапно становится все равно. Дыхание слабеет, я закрываю глаза и плыву в черноту по волнам. К далекому горизонту, прочь отсюда. Прочь от Рут.

– Там ты увидел кое-что интересное! – кричит она вдогонку.

Но я продолжаю плыть. Лететь. Я уже за пределами машины. Под луной и звездами. Небеса яснеют, ветер стих, и я так устал, что понимаю: я буду спать вечно. Руки и ноги расслабляются и теряют вес…

– Айра! – кричит Рут с нескрываемой паникой. – Ты должен кое-что вспомнить! Это показывали по телевизору!

Ее голос доносится издалека, словно эхо.

– Того шведа! У него не было ни пищи, ни воды!

Хотя я едва слышу Рут, слова жены каким-то образом оседают в сознании. «Да, – думаю я, и образы вновь начинают обретать форму. – Умео. Полярный круг. Шестьдесят четыре дня».

– Он же выжил! – кричит Рут, тянется ко мне и кладет руку на колено.

И тут я перестаю плыть и, открыв глаза, вновь оказываюсь в машине.

Погребенный под снегом. Без пищи и воды.

Без воды.

Без воды…

Рут так близко, что я чувствую нежный запах розовых духов.

– Да, Айра, – говорит она, с серьезным лицом. – У него не было воды. Так как же он выжил? Вспоминай!

Я моргаю. Такое ощущение, что веки поросли чешуей, как у рептилии.

– Снег, – отвечаю я. – Он ел снег.

Рут следит за моим взглядом, и я знаю, что она подзадоривает меня.

– Здесь тоже есть снег, – говорит она. – Прямо за окном.

При этих словах я чувствую прилив сил, несмотря на дурноту. Хоть мне и страшно двигаться, я медленно поднимаю левую руку, дюйм за дюймом продвигая ее по бедру и наконец переношу на подлокотник. Усилие кажется невероятным, и приходится сделать паузу, чтобы отдышаться. Но Рут права. Вода рядом. Я тянусь пальцем к кнопке. Боюсь, что окно не откроется, но все-таки тянусь. Мной двигает какой-то первичный инстинкт. «Надеюсь, аккумулятор не разрядился. Он работал, – твержу я себе. – После аварии он работал». И вот палец касается кнопки, и я нажимаю.

Происходит чудо. В салон врывается холодный воздух. Мороз просто страшный, и на руку мне падает комок снега. Так близко. Но я повернут лицом в другую сторону. Нужно поднять голову. Эта задача кажется невыполнимой, но вода зовет, и невозможно не откликнуться.

Я поднимаю голову и чувствую взрыв боли в руке, плече и ключице. Сначала все белеет, потом чернеет, но я продолжаю поворачиваться. Лицо опухло, и я вдруг начинаю сомневаться, что справлюсь. Хочется вновь опустить голову на руль, сделать так, чтобы боль прекратилась, но левая рука уже движется ко рту. Снег тает, я чувствую, как вода капает, и рука продолжает двигаться…

Когда я уже готов сдаться, ладонь наконец приближается к губам. Снег прекрасен на вкус, и горло оживает. Я чувствую влагу на языке. Вода холодная, божественно вкусная, отдельные капли катятся по гортани. Совершившееся чудо вселяет в меня смелость, и я тянусь за второй порцией снега, глотаю еще, и жажда отступает. Я сразу становлюсь молодым, как Рут, и даже не ощущаю холода в машине. Еще одна пригоршня и еще – и изнеможение, которое я чувствовал всего минуту назад, проходит. Я устал и ослаб, но это терпимо по сравнению с жаждой. Я смотрю на Рут и отчетливо вижу ее. Ей за тридцать – возраст, когда она была особенно красива. Жена сияет.

– Спасибо, – говорю я.

– Не за что. – Она жмет плечами. – А теперь лучше закрой окно, пока ты не простыл.

Я подчиняюсь, не сводя с нее глаз, и хрипло говорю:

– Я люблю тебя, Рут.

– Знаю, – отвечает она и улыбается. – Потому я и пришла.

Вода вернула мне силы – несколько часов назад я на это даже не надеялся. Во всяком случае, сознание ожило. Тело по-прежнему болит, и я боюсь двигаться, но Рут, кажется, довольна, что мне полегчало. Она сидит тихо, прислушиваясь к моим мыслям. В основном я гадаю, когда кто-нибудь заметит мою машину.

Состарившись, я превратился в невидимку. Даже когда я наполнял бак бензином – в результате чего и заблудился, как я теперь понимаю, – женщина за прилавком смотрела не на меня, а на парня в джинсах. Я стал тем, кем так боятся стать молодые люди – очередным безымянным стариком, дряхлым, разбитым, которому нечего предложить миру.

Мои дни утратили смысл, превратились в череду простых фактов и еще более простых радостей. Я ем, сплю, думаю о Рут, брожу по дому и смотрю на картины, а по утрам кормлю голубей на заднем дворе. Мой сосед жалуется. Он утверждает, что птицы – летающие разносчики заразы. Возможно, он прав, но он срубил роскошный клен, который стоял на границе наших участков, только потому что устал сгребать листья. Поэтому я не особенно склонен доверять его суждениям. В любом случае мне голуби нравятся. Нравится их нежное воркование, нравится смотреть, как они качают головками, когда клюют зерно.

Конечно, большинство людей сочтут меня отшельником. Так сказала и та журналистка. Хоть я и не люблю это слово и то, что под ним подразумевают, в статье, которую она написала, есть доля правды. Я вдовец, без детей и, насколько мне известно, без родственников. Мои друзья, не считая поверенного Гоуи Сандерса, давно скончались, и после волны интереса в прессе, вызванной статьей в «Нью-йоркере», я почти перестал выходить из дома. Так жить проще. Но частенько я задумываюсь, не зря ли согласился побеседовать с журналисткой. Зря, наверное, но когда Дженис – или Джанет, уже не помню точно – без предупреждения появилась на пороге, ее темные волосы и разумные глаза напомнили мне о Рут, и в следующее мгновение она уже стояла в гостиной. И не уходила шесть часов. До сих пор ума не приложу, откуда она узнала про коллекцию. Может быть, от какого-нибудь перекупщика с севера – сплетничают они хуже школьниц, – но я, во всяком случае, не стал винить Дженис в произошедшем впоследствии. Она выполняла свою работу, и я мог бы ее выгнать, но вместо этого предпочел ответить на вопросы и позволил сделать фотографии. Когда журналистка ушла, я тут же о ней позабыл. А через несколько месяцев какой-то писклявый молодой человек, назвавший себя сверщиком из журнала, позвонил, чтобы проверить информацию. Я наивно ответил и на его вопросы – и несколько недель спустя получил по почте небольшую посылку. У Дженис хватило ума прислать мне экземпляр журнала, в котором напечатали статью. Разумеется, я взвился. Я выбросил его, как только прочитал, но потом остыл, достал из мусорной корзинки и прочел еще раз. Теперь, конечно, я понимаю, что журналистка была не виновата – она просто не поняла то, что я пытался до нее донести. В конце концов основной интерес большинства людей заключался в коллекции.

Это случилось шесть лет назад, и моя жизнь перевернулась с ног на голову. На окнах появились решетки, двор обнесли забором. Я установил охранную систему, и полицейские начали проезжать мимо моего дома как минимум дважды в день. Посыпались телефонные звонки. Звонили журналисты и продюсеры. Некий сценарист, обещавший вывести историю коллекции на большой экран. Несколько юристов. Двое, называвшие себя дальними родственниками со стороны Рут. Совершенно посторонние люди, решившие попытать счастья и надеявшиеся на подачку. В конце концов я просто отключил телефон, потому что все они мерили искусство исключительно деньгами.

Никто из них так и не понял, что дело не в деньгах, а в воспоминаниях, связанных с картинами. Если у Рут были письма, которые я ей писал, то у меня – картины и воспоминания. Когда я вижу полотна де Кунинга, Раушенберга и Уорхола, то вспоминаю, как Рут обнимала меня у озера. Увидев Джексона Поллока, я заново переживаю нашу первую поездку в Нью-Йорк в 1950 году. На полпути мы заглянули в Спрингз, деревушку на Лонг-Айленд, вблизи Ист-Хэмптона. Стоял прекрасный летний день, на Рут было желтое платье. Ей тогда исполнилось двадцать восемь, и с каждым днем она делалась все прекрасней – и от Поллока это не ускользнуло. Не сомневаюсь, именно элегантный облик моей жены вынудил его впустить в студию двух незнакомцев и в конце концов совершить исключительный поступок – продать Рут недавно законченную картину. В тот же день, когда мы возвращались в город, то остановились в Уотермилле, в небольшом очаровательном кафе с потертыми деревянными полами, залитыми солнцем. Хозяин провел нас к шаткому столику во дворе. Рут заказала белое вино, легкое и сладкое, и мы пили его, глядя на пролив Лонг-Айленд. Дул легкий ветер, погода была теплая, и, наблюдая за проплывавшими вдалеке судами, мы вслух размышляли, куда они могут направляться.

Рядом с картиной Поллока висит работа Джаспера Джонса. Мы купили ее в 1952 году – летом, когда Рут отрастила волосы. В уголках глаз у нее стали появляться первые тонкие морщинки, придавая лицу особую женственность. Утром мы стояли на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, а потом, в тихом номере отеля, несколько часов занимались любовью, прежде чем Рут наконец уснула у меня в объятиях. А я не мог спать. Я смотрел на жену, наблюдал, как тихонько поднимается и опускается ее грудь, и наслаждался теплом прекрасного тела. В полумраке комнаты, глядя на рассыпавшиеся по подушке волосы Рут, я то и дело задавался вопросом: кому еще повезло так, как мне?

Вот почему я брожу по дому поздними вечерами. Вот почему я не продал ни единой картины. Исключено. В этих полотнах и красках – мои воспоминания о Рут, каждая картина – глава книги нашей совместной жизни. И для меня нет ничего более драгоценного. Кроме картин, ничего не осталось от женщины, которую я любил больше жизни, и я буду смотреть на них и вспоминать Рут, пока мои глаза не закроются навеки.

Рут иногда участвовала в моих ночных блужданиях, потому что и ей нравилось уноситься в прошлое. Она тоже любила вспоминать и рассказывать, хотя никогда не сознавала, что героиней всех этих историй была она сама. Рут держала меня за руку, пока мы бродили по комнатам и ликовали, воскрешая прошлое.

Брак дал мне огромное счастье, но в последнее время я только и делаю, что грущу. Разумеется, любовь и трагедия идут рука об руку, одной без другой не бывает, и все-таки порой я думаю, что это несправедливо. По-моему, человек должен умереть соответственно тому, как он жил. Пускай в предсмертную минуту его окружают и утешают те, кого он любил.

Но я уже знаю, что на смертном одре буду одинок.

Глава 18

София

Следующие несколько недель были одним из тех редких и удивительных периодов, которые наводят на мысль, что лучше не бывает. София слушала интересные лекции и получала отличные отметки, и пусть даже ей не написали из Денверского музея, куратор порекомендовал девушку на практику в Музей современного искусства в Нью-Йорке. Ей предстояло собеседование на рождественских каникулах. Заработать денег на этой работе София не ждала, и скорее всего пришлось бы ездить поездом из дома, если бы ее взяли, но… Музей современного искусства! Даже во сне она не мечтала туда попасть.

София приходила в общежитие только ночевать, но и то заметила, что Марсия начала ходить вприпрыжку – как всегда, если на кого-нибудь положила глаз. Подруга постоянно пребывала в хорошем настроении, хоть и заверяла, что парни тут ни при чем. В то же время Мэри-Кейт заметно сократила количество обязанностей Софии в ассоциации – помимо посещения общих собраний, девушку по большей части освободили от прочих дел. Возможно, причина была в том, что София сама пренебрегала ими, но какая разница? Главное, она не встречалась в кампусе с Брайаном – он не писал и не звонил, – а потому уже почти забыла, что они когда-то встречались.

Ну и, разумеется, Люк.

София впервые, казалось, поняла, что такое настоящая любовь. После выходных, проведенных в кемпинге – не считая Дня благодарения, когда она уехала домой погостить, – они всякий раз проводили ночь с субботы на воскресенье на ранчо в объятиях друг друга. В промежутках между поцелуями, чувствуя электризующее прикосновение обнаженного тела Люка, София воскрешала в памяти звук его голоса, повторяющего вновь и вновь, что он ее обожает и ценит превыше всего на свете. В темноте она ласково касалась пальцем шрамов и иногда находила новый, который раньше не замечала. Они разговаривали до утра, прерываясь лишь для того, чтобы еще разок заняться любовью. Страсть, которую они испытывали, опьяняла, она разительно отличалась от чувств Софии к Брайану и выходила за рамки физического влечения. Девушке нравилось, как Люк, стараясь не разбудить ее, тихонько вставал рано утром в воскресенье, чтобы покормить животных. Она продолжала дремать – и просыпалась, когда он приносил ей чашку горячего кофе. Иногда они целый час сидели на крыльце или вместе готовили завтрак. И почти каждый раз они ездили верхом, иногда не сходя с седла целый вечер. От морозного зимнего воздуха у Софии краснели щеки и болели руки, но в такие минуты она чувствовала себя накрепко связанной с Люком и с ранчо и гадала, почему они не встретились раньше.

Приближались праздники, и большую часть времени они стали проводить в ельнике. Люк рубил, связывал и грузил деревца, а София вела учет. В перерывах она готовилась к экзаменам.

Еще Люк начал тренировки на своем механическом быке. Порой София наблюдала за ним, сидя на капоте старого трактора в полуразвалившемся сарае. Бык стоял в центре круга, заполненного пеноматериалом, чтобы смягчать падения. Обычно Люк начинал медленно, чтобы расслабиться, и постепенно наращивал темп. Бык вертелся, нырял, внезапно менял направление, но каким-то чудом Люк удерживал равновесие, вскинув свободную руку кверху, чтобы она не прикасалась к телу. Он делал три-четыре захода, а потом отдыхал, сидя рядом с Софией. Затем он вновь забирался на быка – тренировка иногда длилась до двух часов. Хотя он никогда не жаловался, София догадывалась, что Люку больно, когда он время от времени морщился, усаживаясь поудобнее или сбиваясь с шага. Вечер воскресенья они обычно проводили в спальне, окруженные свечами, и София разминала ему мышцы, пытаясь умерить боль.

Хотя они проводили мало времени в кампусе, все же иногда ходили в кино или в ресторан, а однажды даже побывали в деревенском баре, где играл тот самый оркестр, что и в день их знакомства. Люк наконец научил Софию танцевать кантри. Рядом с ним мир казался живым и настоящим, а когда они расставались, девушку неизбежно тянуло к нему.

На второй неделе декабря наступили ранние холода, со стороны Канады задул ледяной ветер. Впервые за зиму выпал снег, и, хотя он почти весь растаял на следующий день, София и Люк успели полюбоваться белизной ранчо, прежде чем отправиться в ельник: предстоял напряженный трудовой день. Потом, следуя привычке, они пошли в большой дом. Пока Люк менял в машине тормозные колодки, Линда учила Софию печь пироги. Люк не соврал, когда расхваливал материнскую выпечку, и женщины провели на кухне восхитительный вечер, болтая и смеясь, в запачканных мукой передниках.

Проводя время с Линдой, София вспоминала родителей и жертвы, которые они принесли ради нее. Наблюдая за тем, как мать и сын поддразнивают друг друга и шутят, девушка задумывалась, удастся ли ей однажды достигнуть таких же отношений с собственными родителями. Маленькая девочка, которую они помнили, давно выросла. Она стала не только дочерью, но и другом. Войдя в жизнь Люка, София чувствовала себя взрослой. В колледже оставалось учиться всего семестр, и девушка наконец поняла: взлеты и падения, мечты и борьба были частью долгого пути. Пути, который привел на ранчо вблизи городка под названием Кинг, где она влюбилась в ковбоя по имени Люк.

– Опять? – жалобно спросила Марсия. Она скрестила ноги на кровати, натягивая на бедра просторный свитер. – Двенадцати выходных подряд на ранчо для тебя недостаточно?

– Ты преувеличиваешь. – София закатила глаза и слегка подкрасила губы блеском. Рядом лежала уже собранная сумка.

– Конечно. Но это наши последние выходные перед каникулами. В среду мы уезжаем, а я весь семестр тебя не видела.

– Мы же все время вместе, – возразила София.

– Нет, ты путаешь с тем, что было раньше. А теперь ты вечно торчишь у Люка на ранчо. Ты даже не захотела пойти на нашу клубную рождественскую вечеринку.

– Ты же знаешь, мне эти развлечения не нравятся.

– То есть они не нравятся Люку?

София поджала губы, не желая оправдываться. Она впервые почувствовала раздражение.

– Мы оба не хотели туда идти, понятно? Он работал, а я ему помогала.

Марсия провела рукой по волосам, явно рассерженная.

– Даже не знаю, как тебе сказать, чтоб ты не обиделась…

– Что ты хочешь сказать?

– Что ты совершаешь ошибку.

– Ты о чем? – София отложила помаду и взглянула на подругу.

Марсия всплеснула руками.

– Сама подумай, как это выглядит со стороны… что бы ты сказала на моем месте? Предположим, я два года встречалась с парнем…

– Не верится, – перебила София.

– Да, да, но просто представь. Я для тебя стараюсь. Предположим, я пережила тяжелый разрыв и несколько недель не выходила из комнаты, а потом внезапно познакомилась с новым парнем. Я разговариваю с ним, на следующий день еду в гости, мы общаемся по телефону, вместе проводим выходные. Скоро я уже смотрю на него так, как будто в мире больше никого нет, и каждую свободную минуту посвящаю ему. Что бы ты сказала? Что я встретила идеального парня именно тогда, когда оправлялась после неприятного разрыва? Ей-богу, шансы равны нулю!

София почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь.

– А вдруг ты ошиблась? Будь поосторожней, иначе опять разочаруешься.

– Я не ошиблась, – огрызнулась София, застегивая сумку. – И не разочаруюсь. Мне хорошо с Люком.

– Знаю, знаю. – Марсия смягчилась и похлопала по постели рядом с собой. – Посиди со мной. Ну пожалуйста.

София поколебалась, но потом подошла и села на кровать. Марсия повернулась к ней.

– Я вижу, что он тебе нравится, – сказала она. – Правда вижу. И я рада, что ты опять счастлива. Но чем, по-твоему, все это закончится? То есть на твоем месте я бы тоже охотно с ним потусила, просто чтобы приятно провести время. Но я бы даже на минуту не задумалась о том, чтобы остаться с Люком до конца дней.

– Я об этом тоже не думаю, – возразила София.

Марсия вновь принялась натягивать свитер.

– Ты уверена? Потому что у меня другое ощущение. – Она помолчала и как будто погрустнела. – Зря ты им увлеклась. Каждый раз, когда вы видитесь, ты только усугубляешь ситуацию.

София покраснела.

– Зачем ты так говоришь?

– Потому что ты не в состоянии ясно мыслить, – объяснила Марсия. – Иначе бы ты вспомнила, что ты выпускница колледжа, с дипломом по истории искусств, родом из Нью-Джерси, а Люк скачет на быках и живет на ранчо где-то в глуши Северной Каролины. Ты бы задумалась, что будет в следующие полгода, как только ты закончишь учиться… – Она замолчала, вынуждая Софию задуматься над недосказанным. – Как по-твоему, ты сможешь провести следующие пятьдесят лет на ранчо? До конца жизни объезжать лошадей, пасти коров и чистить стойла?

София покачала головой:

– Нет…

– Так, – перебила Марсия. – Значит, Люк переедет в Нью-Йорк? Ты представляешь, как вы будете проводить воскресные утра в модных кафе, попивая капуччино и читая «Нью-Йорк таймс»? Ты именно таким видишь ваше совместное будущее?

София не ответила, и Марсия взяла подругу за руку и крепко сжала.

– Я знаю, что он тебе небезразличен, – сказала она. – Но у вас не просто разная жизнь – вы вообще принадлежите к разным мирам. А значит, не давай волю чувствам, иначе в конце концов сердце разлетится на мелкие кусочки…

– Ты сегодня какая-то тихая, – сказал Люк в перерыве между глотками горячего какао. София сидела на кушетке, держа кружку обеими руками и глядя на снежные хлопья за окном. Второй раз за зиму шел снег, хотя он наверняка должен был быстро растаять. Люк, как обычно, затопил камин, но Софию знобило.

– Прости, – сказала она. – Я немного устала.

Она чувствовала, как он внимательно смотрит на нее, и сегодня это отчего-то беспокоило девушку.

– Знаешь, о чем я думаю? – спросил Люк. – Марсия опять тебе что-то сказала, и ты расстроилась.

София ответила не сразу.

– С чего ты взял? – наконец произнесла она тише, чем рассчитывала.

Он пожал плечами.

– Когда я позвонил, чтобы предупредить, что выехал, тебя было не оторвать от телефона. А когда я приехал, ты молчала. И я заметил, как вы с Марсией переглянулись. Похоже, вы с ней о чем-то успели посекретничать, и обе огорчились.

Теплая кружка грела руки.

– А ты очень восприимчив для парня, который за целый день может не сказать ни слова, – заметила София, глядя на Люка.

– Именно потому я и восприимчив.

Его ответ напомнил девушке, отчего они так быстро сблизились. Но София уже сомневалась, что это хорошо.

– Ты опять задумалась, – поддразнил Люк. – Я начинаю нервничать.

Невзирая на волнение, она рассмеялась.

– Как по-твоему, что будет дальше? – вдруг спросила она, повторяя вопрос Марсии.

– То есть между нами?

– Весной я заканчиваю колледж. Всего через несколько месяцев. И что потом? Что будет, когда я вернусь домой или найду работу где-нибудь в другом месте?

Люк подался вперед, поставил кружку на столик и медленно повернулся к Софии.

– Право, не знаю.

– Не знаешь?

По лицу непонятно было, о чем он думал.

– Я не умею предсказывать будущее. И ты тоже.

– Звучит как оправдание.

– Я не оправдываюсь, а просто говорю честно.

– Но ты ничего не говоришь! – воскликнула София, чувствуя отчаяние и ненавидя себя за это.

Люк спокойно ответил:

– Тогда вот что. Я люблю тебя и хочу быть с тобой. Мы как-нибудь справимся.

– Ты так думаешь?

– Я бы не сказал, если бы я так не думал.

– Даже если тебе придется переехать в Нью-Джерси?

Огонь камина оставлял половину его лица в тени.

– Ты хочешь, чтобы я поехал в Нью-Джерси?

– А что не так?

– Ничего. Я же говорил, что уже бывал там и мне понравилось.

– Но?…

Люк впервые опустил глаза.

– Я не могу бросить ранчо, не убедившись, что у мамы все в порядке, – твердо сказал он.

София прекрасно понимала. Но…

– Ты хочешь, чтобы я после окончания колледжа осталась здесь, – сказала она.

– Нет. – Люк покачал головой. – Я бы ни за что не стал об этом просить.

Девушка не в силах была скрыть досаду.

– Тогда что мы все-таки будем делать?

Он положил руки на колени.

– Мы – не первая пара, которой грозит разлука. И у меня ощущение, что мы справимся, если будем настроены серьезно. Нет, я не знаю, как именно мы это сделаем. Если бы ты уезжала сегодня, я бы волновался сильней. Но у нас еще полгода впереди, и многое может измениться… Допустим, я буду хорошо зарабатывать и не придется беспокоиться о ранчо, ну, или однажды, вкапывая столб для забора, я найду клад. Или ранчо просто заберет банк, и в любом случае придется уезжать. Или ты найдешь работу в Шарлотте, чтоб недалеко ездить. Бог весть. – Люк придвинулся ближе, словно подчеркивая значимость своих слов. – Но одно я знаю наверняка: если мы оба этого хотим, то как-нибудь выкрутимся.

София понимала, что ничего другого Люк сказать и не может, но все-таки сомнения насчет будущего по-прежнему вселяли в девушку тревогу. Впрочем, она промолчала, только придвинулась ближе и позволила Люку обнять ее, согревая теплом своего тела. Она тяжело вздохнула, мечтая о том, чтобы время остановилось. Ну или хотя бы замедлилось.

– Ладно, посмотрим, – прошептала она.

Он поцеловал Софию и положил подбородок ей на макушку.

– Я тебя люблю, ты же знаешь.

– Знаю. И я тебя люблю.

– Я буду скучать, когда ты уедешь.

– Я тоже.

– Но я рад, что ты побудешь с родными.

– Я тоже.

– Хочешь, я приеду в Нью-Джерси и сделаю тебе сюрприз.

– Нет, не надо.

– Почему?

– Я, конечно, буду рада тебя видеть, но сюрприза не получится. Ты сам его испортил.

Люк задумался.

– Да, наверное. Что ж, тогда я сделаю тебе сюрприз и не стану приезжать.

– Лучше приезжай. Мои родители хотят с тобой познакомиться. Раньше они никогда не видели ковбоя и, наверное, думают, что ты расхаживаешь с шестизарядным револьвером и говоришь всем: «Хэй, мужик, как дела?»

Он рассмеялся.

– Я их разочарую.

– Нет. Этого ты точно не сделаешь.

Люк улыбнулся.

– Ты будешь занята тридцать первого числа?

– Не знаю. Как по-твоему?

– Думаю, да.

– Прекрасно. Но не можешь же ты просто взять и свалиться нам на голову вечером. Придется тебе некоторое время пообщаться с моими родителями.

– Справедливо, – признал Люк и кивком указал в угол. – Поможешь нарядить елку?

– Какую?

– Нашу. Я притащил ее вчера. Она маленькая, не очень густая, так что покупателям вряд ли бы понравилась, вот я и подумал, что здесь она придется впору. Ты будешь знать, по чему конкретно скучать.

София прислонилась к нему.

– Я уже и так знаю.

Через час они уже любовались на свою работу.

– Еще не все, – сказал Люк, скрестив руки на груди и рассматривая увитую мишурой елочку. – Чего-то не хватает.

– Ну, с этим мы уже ничего не поделаем, – заметила София и протянула руку, чтобы поправить фонарики. – Она немного пожухла.

– Нет, нет. Просто… погоди-ка, я сейчас приду. Я понял, чего не хватает. Минутку.

Он скрылся в спальне и вернулся, неся небольшую подарочную коробку, перевязанную лентой. Пройдя мимо Софии, Люк поставил коробку под елку и отошел.

– Теперь намного лучше.

Девушка взглянула на него.

– Это мне?

– Ну да.

– Но я тебе ничего не купила.

– И не нужно.

– Может быть, но мне теперь совестно.

– Пустяки. Еще успеешь сделать мне подарок.

София смерила Люка пристальным взглядом.

– Ты ведь знал, что так и будет, правда?

– Это все часть моего плана.

– Что еще ты задумал?

– Открой подарок, – попросил он.

София подошла к елке и взяла коробку. Она оказалась довольно легкой, и девушка догадалась, что внутри, еще до того, как развязала ленту и подняла крышку. София достала шляпу и повертела в руках, рассматривая со всех сторон. Черная, сплетенная из соломы, она была украшена бусинами и лентой, за которую было заправлено небольшое перо.

– Ковбойская шляпа?…

– Красивая. Для девушки.

– А есть какая-то разница?

– Ну, лично я не надел бы шляпу с бусинками и перьями. И я подумал: раз уж ты так часто здесь бываешь, тебе нужна своя шляпа.

София привстала на цыпочки и поцеловала его.

– Отличный подарок. Спасибо.

– С Рождеством.

Она надела шляпу и кокетливо взглянула на Люка.

– Ну и как я выгляжу?

– Шикарно. Ты всегда шикарно выглядишь.

Глава 19

Люк

Поскольку сезон начинался меньше чем через месяц, а София уехала в Нью-Джерси, Люк стал тренироваться больше. Он не только увеличивал продолжительность тренировок на механическом быке на пять минут каждый день, но добавил в программу и силовые упражнения. Люк никогда не был любителем поднимать тяжести, но чем бы он ни занимался на ферме – а в последнее время работа в основном сводилась к продаже елок, – он ежечасно отходил в сторонку и делал пятьдесят отжиманий. В день набиралось четыреста или пятьсот. Наконец Люк добавил подтягивания и упражнения для мышц спины и живота. Когда вечером он падал в постель, то засыпал почти немедленно.

Несмотря на ноющие мускулы и изнеможение, он постепенно чувствовал, как вспоминаются прежние навыки. Равновесие улучшилось, проще стало удерживаться на быке. Рефлексы обострились, позволяя предвидеть повороты и броски. За четыре дня до Рождества Люк отправился в Гендерсон, чтобы попрактиковаться на настоящих быках. Один приятель держал там тренировочный загон, и хотя животные у него были не лучшие, тренировки на механическом быке приносили пользу лишь до определенной степени. Животные непредсказуемы. Хотя Люк надел шлем и защитный жилет, перед тренировкой он волновался не меньше, чем в Маклинсвилле в октябре.

Он старался что есть сил. Сезон начинался в середине января, и нужно было выступить как можно лучше – победить или занять достаточно высокое место, чтобы набрать побольше очков и войти в марте в высшую лигу. В июне уже могло быть слишком поздно.

Мать знала, чем он занимается, и понемногу вновь начала отстраняться. Она и сердилась, и грустила, и Люк жалел, что с ним нет Софии, хотя бы для того только, чтобы ослабить растущее напряжение. Он просто скучал по Софии. Поскольку девушка уехала на праздники в Нью-Джерси, Рождество прошло тихо и незаметно. Люк зашел к матери лишь к вечеру, и держалась Линда очень сдержанно.

Он обрадовался, когда продажа елок закончилась. Хотя они неплохо заработали, в процессе остальные дела на ранчо пришлось отложить на потом, и погода отнюдь не улучшала положения вещей. Список задач становился все длиннее, и Люк тревожился, особенно потому что знал: в грядущем году предстоит много разъезжать. В его отсутствие матери станет еще труднее…

Конечно, если он не начнет с самого начала выигрывать.

Все и всегда упиралось в это. Несмотря на продажу елок, благодаря которой Линда сумела прикупить еще семь пар скота, ферма приносила слишком мало дохода, чтобы хватало на уплату по долгам.

Помня об этом, Люк шел тренироваться и считал дни до Нового года и до встречи с Софией.

Он поднялся рано утром и приехал в Джерси-сити незадолго до обеда. Они провели вечер с родителями и сестрами Софии и, не захотев толкаться в толпе на Таймс-сквер, где проходили новогодние торжества, тихо поужинали в незатейливом тайском ресторане, а потом поехали к Люку в отель.

София лежала на животе, а Люк рисовал пальцем кружочки у нее на спине.

– Перестань, – сказала она, ерзая. – Не получится.

– Что не получится?

– Я уже сказала, что не могу остаться. У меня комендантский час.

– Тебе уже исполнился двадцать один год, – возразил Люк.

– Но я живу у родителей, и они устанавливают правила. Они и так уж проявили чрезмерную доброту, позволив мне гулять до двух часов ночи. Обычно они требуют возвращаться к часу.

– А что будет, если ты останешься здесь?

– Они скорее всего решат, что мы переспали.

– Но ведь мы и так уже спали.

Девушка повернулась к нему.

– Да, но родители не знают. И я не намерена это афишировать.

– Но я приехал всего на одну ночь. Завтра мне уезжать.

– Правила есть правила. И потом, ты же не хочешь ссориться с моими родителями. Ты им понравился. Хотя сестры и были разочарованы тем, что ты приехал без шляпы.

– Я постарался вписаться в окружение.

– И у тебя прекрасно получилось. Особенно когда ты снова начал рассказывать про «Четыре эйч». Ты заметил? Мои родные точно так же, как я, раскрыли рот, когда оказалось, что ты сначала растил тех бедных свинок как домашних любимцев, а потом продавал на мясо.

– Между прочим, ты первая об этом вспомнила.

– Разумеется, – лукаво ответила София. – Видел, какое лицо было у Далены? У нее глаза на лоб полезли. Кстати, как поживает твоя мама?

– Нормально.

– Она все еще сердится?

– Сама понимаешь.

– Она успокоится.

– Надеюсь. – Люк наклонился и поцеловал девушку. София ответила взаимностью и одновременно легонько оттолкнула его.

– Целуй меня сколько вздумается, только не забудь отвезти домой.

– А если я тихонько проберусь в твою комнату?

– Исключено, ведь дома сестра. Это уж как-то слишком.

– Если бы я знал, что ты не останешься на ночь, то, может, вообще не поехал бы.

– Не верю.

Люк рассмеялся, а потом опять посерьезнел.

– Я скучал.

– Нет, не скучал. Ты слишком занят, чтобы скучать. Каждый раз, когда я звонила, ты что-нибудь делал. Между работой и тренировками тебе даже некогда обо мне думать.

– Я скучал, – повторил Люк.

– Знаю. И я скучала. – Она коснулась его лица. – Но к сожалению, нужно собираться. Завтра мы ждем тебя на ланч, помнишь?

Вернувшись в Северную Каролину, Люк решил удвоить усилия. Первое выступление в сезоне предстояло через две недели. За два дня, проведенные в Нью-Джерси, он отдохнул и впервые за долгое время почувствовал себя в форме. Единственной проблемой было то, что в Каролине стояли такие же холода, как и в Нью-Джерси, и Люк с ужасом предвкушал мороз в сарае, когда вышел из бунгало.

Он как раз включил свет и разминался перед первым заходом, когда услышал скрип открывшейся двери. Люк развернулся и увидел, как из теней показалась Линда.

– А, мама, – с удивлением сказал он.

На ней, как и на сыне, был теплый свитер.

– Я заглянула к тебе, а ты уже ушел. Тогда я сообразила, где ты можешь быть.

Люк ничего не сказал. Мать молча вступила в выстланный пеной круг, проваливаясь на каждом шагу, и встала по другую сторону механического быка. Неожиданно она протянула руку и коснулась тренажера.

– Помню, как твой отец привез домой эту штуковину, – сказала она. – Тогда был настоящий бум. После того старого фильма с Джоном Траволтой все мечтали стать ковбоями, и почти в каждом баре установили механического быка, но интерес угас через пару лет. Когда один из таких баров сносили, твой отец решил купить быка. Он обошелся ему недорого, но все-таки дороже, чем мы могли себе позволить, и, помнится, я страшно разозлилась. Он в то время был в Айове, или в Канзасе, или еще где-то, а потом прикатил домой, выгрузил эту махину, развернулся и поехал в Техас выступать. Он обнаружил, что бык не работает, лишь когда вернулся. Пришлось разобрать его на винтики, и у отца ушел целый год, чтобы привести его в рабочее состояние. Затем родился ты, а отец почти перестал выступать. Бык стоял в сарае и собирал пыль, пока однажды он не посадил на него тебя… Кажется, тебе было два года. Я опять рассердилась, хотя бык едва двигался. Я поняла однажды, что ты пойдешь по стопам отца. А я этого не хотела. Мне всегда казалось, что это не лучший способ зарабатывать деньги.

В голосе матери Люк услышал непривычную горечь.

– Почему ты ничего не сказала?

– А что я могла сказать? Ты такой же упертый, как твой отец. В пять лет ты сломал руку, когда объезжал теленка. Но тебя это не напугало. Ты расстроился только потому, что пришлось на несколько месяцев сделать перерыв. Что я могла поделать? – Не ответив на вопрос, Линда вздохнула. – Я долгое время надеялась, что ты перерастешь. Наверное, я была единственной матерью в мире, которая молилась, чтобы ее сын-подросток заинтересовался девочками, машинами и музыкой. Но напрасно.

– Машины и девочки мне тоже нравились!

– Не исключаю, но скачки на быках были для тебя смыслом жизни. Именно этим ты хотел заниматься больше всего, ни о чем другом не мечтал, и… – Она закрыла глаза. – Ты прирожденный ковбой. Я против собственной воли признавала, что талантов, желания и мотивации тебе хватит, чтобы стать лучшим в мире. Я гордилась тобой. Но все-таки страдала. Не потому что думала, будто ты не справишься. Просто я знала: ты готов рискнуть жизнью, чтобы исполнить свою мечту. Я снова и снова видела, как ты получаешь травмы – и опять выходишь на арену. – Линда переступила с ноги на ногу. – Не забывай, что для меня ты навсегда останешься ребенком, которого я когда-то, младенцем, держала на руках.

Люк молчал, охваченный знакомым стыдом.

– Скажи, – попросила Линда, глядя сыну в лицо. – Ты и правда не можешь без этого жить? Ты по-прежнему хочешь быть лучшим?

Он долго рассматривал свои сапоги, а потом неохотно поднял голову и признал:

– Нет.

– Мне так не показалось.

– Мама…

– Я знаю, зачем ты рискуешь. Так же как и ты знаешь, почему я возражаю. А еще я знаю, что не могу тебя остановить, хоть ты и мой сын.

Люк сделал глубокий вдох и заметил вдруг усталость на лице матери. Смирение, словно облако, окутывало Линду.

– Зачем ты сюда пришла, мама? – спросил он. – Не затем же, чтобы сказать, что ты возражаешь.

Та грустно улыбнулась.

– Нет. На самом деле я пришла, чтобы посмотреть на тебя и проверить, все ли нормально. И узнать, как прошла поездка.

Мать хотела узнать что-то еще, и Люк это понимал, но тем не менее ответил:

– Все было отлично. Хотя и мало. Такое ощущение, что я больше времени провел в машине, чем с Софией.

– Да уж наверное, – согласилась мать. – Как тебе ее семья?

– Приятные люди. Очень дружные. Мы столько смеялись за ужином.

Она кивнула, скрестила руки на груди и поежилась от холода.

– Хорошо. Как там София?

– Отлично.

– Я-то вижу, как ты на нее смотришь.

– Да?

– Сразу понятно, что ты чувствуешь, – твердо сказала мать.

– Да? – повторил Люк.

– Успокойся. София – необычная девушка. Я очень рада, что мы познакомились. Думаешь, у вас что-то получится?

Он переступил с ноги на ногу.

– Надеюсь.

Линда серьезно взглянула на сына.

– Тогда расскажи ей.

– Я уже рассказал.

– Нет, – мать покачала головой. – Про то самое.

– Про что?

– То, что сказал нам врач. – И Линда продолжала, не трудясь выбирать слова: – Скажи Софии, что если ты не бросишь ездить, то скорее всего умрешь через год.

Глава 20

Айра

– Бродить по дому ночью – это совсем не то же, что читать письма, – внезапно говорит Рут.

– Что ты имеешь в виду?

Я пугаюсь, вновь заслышав ее голос после долгого молчания.

– Картины не похожи на дневник, который ты написал для меня. Я могла прочесть все письма, а ты не видишь все картины. Многие сложены в тесных комнатах, и ты годами их не видел. И на те, что лежат в ящиках, ты не смотришь. Сейчас ты их даже не сумеешь открыть.

Она права.

– Я позову кого-нибудь, – говорю я. – Сменю картины на стенах. Как ты обычно делала.

– Да, но когда я вешала картины, то знала, как добиться максимального эффекта. Тебе недостает вкуса. Ты просто заполнил свободные места чем попало.

– Предпочитаю эклектику.

– Это не эклектика. Это пошло, громоздко и пожароопасно.

Я ухмыляюсь.

– Значит, хорошо, что никто не приходит в гости.

– Ничего хорошего, – возражает Рут. – Ты, конечно, застенчив, но всегда черпал силы, общаясь с людьми.

– Я черпал силу у тебя, – говорю я.

Хотя в машине темно, я вижу, как она закатывает глаза.

– Я говорю о покупателях. Ты обращался с ними по-особенному. Вот почему они оставались твоими преданными клиентами. И поэтому магазин разорился, как только ты его продал. Потому что новых хозяев больше интересовали деньги, чем качество услуг.

Рут, возможно, права, но иногда я думаю, что причиной тому стал скорее меняющийся рынок. Еще до того, как я отошел от дел, магазин начал привлекать все меньше покупателей. В других районах Гринсборо открывались крупные торговые центры с большим ассортиментом, и, когда люди начали массово переселяться в пригороды, магазины в старых кварталах стали хиреть. Я предупредил об этом нового владельца, но он намеревался двигаться в ногу со временем, и я ушел, зная, что поступил с ним честно. Пусть магазин и не принадлежал больше мне, я ощутил острое сожаление, когда узнал, что он вот-вот закроется после девяноста лет бурной торговли. Старые галантерейные магазины – одним из таких я заправлял несколько десятилетий – канули в прошлое вместе с фургонами переселенцев, антеннами на крышах и дисковыми телефонами.

– Конечно, моя работа совсем не похожа на твою, – наконец говорю я. – Я не любил магазин так, как ты любила школу.

– Зато я отдыхала целое лето.

Я мысленно качаю головой.

– Все из-за детей. Ты вдохновляла учеников, а они тебя. Каким бы запоминающимся ни было лето, в конце концов тебе не терпелось вернуться в школу. Потому что ты скучала по детям. По их смеху, любознательности и наивному взгляду на мир.

Рут смотрит на меня, подняв брови.

– Откуда ты знаешь?

– Ты сама говорила.

Рут работала в третьем классе. Она полагала, что это один из самых важных периодов в жизни школьника. Большинству учеников было восемь-девять лет – возраст, который Рут всегда считала переломным в образовании. Дети уже вполне взрослые, чтобы понять некоторые вещи, совершенно чуждые им год назад, и в то же время достаточно маленькие, чтобы с абсолютным доверием подчиниться руководству взрослых.

А еще, с точки зрения Рут, в восемь-девять лет ученики начинают разделяться по успеваемости. Одни обгоняют, другие отстают, и этому причин бесчисленное множество. Но в той конкретной школе и в ту конкретную эпоху большинство учеников – и их родителей – образование не интересовало. Дети ходили в школу до восьмого-девятого класса, а потом бросали учебу и целый день трудились на ферме. Перед Рут стояла проблема, которую нелегко было решить. Из-за некоторых учеников она не спала ночами, никак не могла успокоиться и годами разрабатывала учебные планы, не оставляя надежды достучаться до детей и родителей. Она заставляла ребят высаживать семена в стаканчики из-под кофе и подписывать ярлычки, надеясь пробудить охоту к чтению. Она ловила с учениками жуков и давала им имена, поощряя интеллектуальный интерес к миру природы. Контрольные по математике непременно включали задания, в которых шла речь о сельском хозяйстве и деньгах: «Если Джо собрал с каждого дерева четыре корзины персиков, а в каждом из шести рядов было пять деревьев, сколько всего корзин он соберет?» Или: «Если у тебя есть двести долларов и ты купил семян на сто двадцать, сколько денег останется?» Рут обращалась к тому, что имело значение для детей – и чаще всего ей удавалось добиться своего. Пускай некоторые и уходили из школы раньше времени, впоследствии они иногда навещали ее и благодарили за то, что она научила их письму, чтению и основам математики – в достаточном объеме, чтобы справляться с подсчетом расходов.

Рут этим гордилась – и, разумеется, гордилась учениками, которые все-таки оканчивали школу и поступали в колледж. Но нередко попадались дети, в очередной раз напоминавшие Рут о том, отчего она решила стать учительницей.

И тут я снова возвращаюсь к рисунку над камином.

– Ты думаешь про Дэниэла Маккаллума, – говорит Рут.

– Да. Про твоего любимого ученика.

Лицо у нее оживляется, и я знаю, что она видит Дэниэла столь же ярко, как и в первый день. На тот момент Рут уже пятнадцать лет проработала в школе.

– Он был очень сложным ребенком.

– Да, ты говорила.

– Поначалу страшно запущенный. Всегда ходил в грязной одежде и ни минуты не мог посидеть спокойно. Я каждый день его ругала.

– Но ты научила Дэниэла читать.

– Я их всех научила читать.

– Он отличался от других.

– Да, – признает Рут. – Он был крупнее других мальчишек и на перемене колотил их до синяков. Я поседела из-за Дэниэла Маккаллума.

Я до сих пор помню, как она на него жаловалась, но ее слова неизменно окрашивало искреннее сочувствие.

– Раньше Дэниэл никогда не ходил в школу. Он не знал правил.

– Знал, но поначалу плевать на них хотел. Впереди него сидела славная девочка по имени Эбигейл, и он постоянно дергал ее за волосы. Я говорила: «Нельзя», а он не унимался. Пришлось посадить Дэниэла на первую парту, чтобы не выпускать из виду.

– И тогда ты выяснила, что он не умеет ни читать, ни писать.

– Да. – Даже сейчас голос Рут звучит мрачно.

– Ты решила поговорить с его родителями, но узнала, что они умерли. Дэниэла растили сводный брат с женой, которые вообще не хотели, чтобы мальчик ходил в школу. Ты увидела, что они втроем живут в убогой лачуге.

– Ты сам ее видел, потому что в тот день пошел вместе со мной.

Я киваю.

– На обратном пути ты все время молчала.

– Я с ужасом думала, что в такой богатой стране некоторые люди до сих пор живут в кошмарных условиях. До этого мальчика никому не было дела.

– Поэтому ты решила учить его не только на уроках. Ты занималась им до и после школы.

– Он сидел на первой парте. Я была бы плохой учительницей, если бы он ничему не научился.

– Ты жалела Дэниэла.

– Конечно! Ему жилось нелегко. И потом, со временем я узнала, что многие дети живут, как Дэниэл.

– Нет, – говорю я. – Для нас обоих он был единственным.

В начале октября Дэниэл впервые побывал у нас дома – рослый растрепанный парнишка с грубыми деревенскими повадками, но неожиданно застенчивый. В тот раз он не поздоровался со мной за руку и вообще старался не смотреть в глаза. Он стоял, сунув руки в карманы и не отрывая взгляд от пола. Хотя Рут уже занималась с ним после школы, в тот вечер они уселись с учебниками за кухонный стол, а я слушал радио в гостиной. Потом она настояла, чтобы Дэниэл остался на ужин.

Он был не первым учеником, которого она приглашала в гости, но стал единственным, кто приходил регулярно. Рут объяснила: отчасти она поступала так из-за того, в каких условиях жил Дэниэл. Его сводному брату едва удавалось сводить концы с концами, и он отнюдь не порадовался, когда шериф приказал определить Дэниэла в школу. Впрочем, я сомневался, что родные так уж жаждали видеть мальчика на ферме. В тот день, когда Рут нанесла им визит, брат c женой сидели на крыльце, курили и на вопросы отвечали безразлично и односложно. На следующий день Дэниэл пришел в школу с синяком на скуле и красным, как помидор, глазом. У Рут чуть не разорвалось сердце, и она исполнилась решимости помочь ему.

Но ее встревожили не только очевидные признаки жестокого обращения дома. Занимаясь с мальчиком после уроков, она частенько слышала, как у него урчит в животе, хотя Дэниэл всякий раз отрицал, что голоден. Когда он наконец признал, что порой ничего не ест целыми днями, Рут хотела немедленно позвонить шерифу. Дэниэл упросил этого не делать – хотя бы потому что ему больше некуда было податься. И тогда Рут позвала его на ужин.

После первого визита Дэниэл начал бывать у нас два-три раза в неделю. Как только он немного освоился, застенчивость прошла, сменившись вежливостью. Он жал мне руку и называл «мистер Левинсон», каждый раз почтительно справляясь, как я поживаю. Подобная серьезность одновременно забавляла и печалила меня, потому что развилась не от хорошей жизни. Но Дэниэл понравился мне с самого начала, и со временем я привязывался к мальчику все сильней. А Рут полюбила Дэниэла, как сына.

Я знаю, что сейчас считается совершенно неприемлемым употреблять это слово, описывая чувства учителя к ученику, и, возможно, тогда тоже не стоило. Но Рут испытывала материнскую любовь – любовь, полную привязанности и заботы, – и Дэниэл расцвел под ее опекой. Снова и снова я слышал, как она твердила ему, что верит в него и что он может добиться чего угодно, когда вырастет. Рут подчеркивала, что он способен изменить мир, если захочет, сделать свою жизнь и жизнь других лучше, и мальчик ей верил. Больше всего на свете он хотел порадовать Рут. Он перестал озорничать в классе и прилежно учился, чтобы нагнать остальных, удивляя Рут легкостью, с которой усваивал материал. Дэниэл, хоть и необразованный, был чрезвычайно смышленым и в январе уже читал не хуже одноклассников. В мае он опережал их почти на два года, не только по чтению, но и по другим предметам. Он обладал замечательной памятью и как губка впитывал то, что говорили Рут и я.

Словно стремясь постичь душу Рут, он проявлял интерес к картинам, которые висели у нас дома, и после ужина жена часто водила мальчика по комнатам, показывая нашу коллекцию. Дэниэл держал Рут за руку и внимательно слушал, переводя взгляд с очередной картины, про которую она рассказывала, на ее лицо. В конце концов он запомнил имена всех художников и научился различать их стили, и тогда я понял, что он так же неравнодушен к Рут, как и она к нему. Однажды Рут попросила меня сфотографировать ее с Дэниэлом. Когда она вручила мальчику фотографию, он носил снимок в руках целый вечер, и впоследствии я не раз видел, как он с восхищением его рассматривает. Всякий раз, когда Рут отвозила Дэниэла домой, он не забывал сказать спасибо за то время, которое она ему уделила. А в последний день перед каникулами, прежде чем убежать играть с друзьями, Дэниэл сказал Рут, что любит ее.

К тому моменту у моей жены уже появилась идея позвать Дэниэла к нам насовсем. Мы это обсудили, и я не стал возражать. Жить с Дэниэлом в одном доме было бы очень приятно – я так и сказал. Но до конца года Рут не знала, как предложить это мальчику. Она не знала, согласится ли он; не знала, как завести разговор с его сводным братом. Никто не гарантировал, что не возникнет юридических препятствий, а потому Рут ничего не сказала Дэниэлу в тот день, решив подождать до тех пор, пока мы не вернемся из летней поездки. Но во время путешествия мы то и дело беседовали о Дэниэле – и условились сделать все возможное, чтобы добиться разрешения. Когда мы наконец вернулись в Гринсборо, лачуга, где жил Дэниэл, стояла пустой. Похоже, ее уже давно забросили. Мальчик не пришел в школу в августе, и никто не просил выслать его документы. В городе понятия не имели, куда он делся и что сталось с семьей. Учителя и ученики вскоре позабыли о нем, но только не Рут. Она месяцами плакала, когда поняла, что он, возможно, уехал навсегда. Рут побывала на соседних фермах в надежде разузнать, куда исчез Дэниэл. Дома она тщательно просматривала почту, надеясь найти письмо, и не скрывала разочарования, когда день за днем ничего не находила. Дэниэл заполнял пустоту в душе Рут, которую не мог заполнить я, он стал тем, чего недоставало нашему браку. Ребенком, о котором она всегда мечтала. Ребенком, которого не дал ей я.

Хотел бы я сказать вам, что Рут и Дэниэл встретились, что много лет спустя он написал, пусть даже для того лишь, чтобы рассказать, как дела, но этого не произошло. Рут долго мучилась, но с течением времени начала реже заговаривать о Дэниэле, пока вообще не перестала упоминать его имя. Но я знал, что она не забыла своего ученика и не перестала искать. Она искала Дэниэла, когда мы ехали по тихим сельским дорогам, мимо полуразрушенных ферм. Она надеялась увидеть его всякий раз, когда возвращалась в школу после лета, проведенного в студиях и галереях. Однажды Рут показалось, что она заметила мальчика, похожего на Дэниэла, на улице в Гринсборо во время парада в День ветеранов, но, когда мы пробились через толпу, он исчез.

С тех пор мы больше не приглашали учеников к себе домой.

Холод в машине пронизывает до костей. На приборной панели блестит иней, и каждый раз, когда я выдыхаю, облачко пара замирает в воздухе. Хотя пить больше не хочется, проглоченный снег леденит горло и живот. Холодно снаружи и внутри, повсюду, и я непрерывно дрожу.

Рут, сидя рядом, смотрит в окно, и я понимаю, что вижу в нем свет звезд. Еще не рассвело, но под луной снег на деревьях отливает серебром, а это значит, что метель закончилась. Снег на машине продолжает превращаться в лед, но завтра или послезавтра температура повысится, и мир вырвется из ледяных объятий зимы. Сугробы растают.

Это и хорошо, и плохо. Мою машину будет видно с дороги – хорошо. Но мне нужен снег, чтобы выжить, а через день-другой он полностью исчезнет.

– Ты отлично держишься, – говорит Рут. – Не беспокойся о том, что будет завтра.

– Тебе легко, – угрюмо замечаю я. – А у меня проблемы.

– Да, – спокойно отвечает она. – Но ты сам виноват. Не нужно было никуда ехать.

– Ты опять?

Рут поворачивается ко мне, усмехаясь. Ей сейчас за сорок, у нее короткая стрижка, платье простого покроя, ярко-красного цвета, как она предпочитала, с крупными пуговицами и элегантными карманами. Как все женщины в шестидесятые годы, Рут была поклонницей Жаклин Кеннеди.

– Ты первый начал.

– Я хотел сочувствия.

– Ты просто ноешь. Когда ты постарел, то начал часто жаловаться. Например, на соседа, который срубил дерево. И на девушку на заправке, которая тебя не замечала.

– Я не жаловался, а просто констатировал. Чувствуешь разницу?

– Не жалуйся, это некрасиво.

– Я уже давно перестал быть красивым.

– Нет, – возражает Рут. – Тут ты не прав. Твое сердце по-прежнему прекрасно, а глаза добры. Ты хороший, честный человек. Больше ничего не нужно, чтобы навсегда остаться красивым.

– Ты со мной флиртуешь?

Она поднимает бровь.

– Не знаю. Как по-твоему?

О да. И впервые с момента аварии – пусть даже на мгновение – мне становится тепло.

Я думаю о том, как странно обернулась наша жизнь. Некоторые обстоятельства, в сочетании с сознательными решениями, активными действиями и надеждой, в конце концов способны изменить будущее, которое кажется предрешенным изначально. Именно такая минута настала, когда я впервые встретил Рут. Я не лгал, когда сказал ей, что сразу понял: мы однажды поженимся.

Но опыт убедил меня, что судьба бывает жестока и порой надежды недостаточно. Рут это стало ясно, когда в нашу жизнь вошел Дэниэл. Ей тогда перевалило за сорок, а я был еще старше. Это стало еще одной причиной переживаний после исчезновения Дэниэла. В те времена социальные требования были иными, и мы оба знали, что слишком стары, чтобы усыновить ребенка. Когда Дэниэл уехал, я неизбежно пришел к выводу, что судьба нанесла Рут решающий удар.

Хотя она знала про свинку и тем не менее вышла за меня, я понимал: Рут всегда втайне питала надежду, что врачи ошиблись. В конце концов, стопроцентной уверенности не было, и, признаю, я тоже немного надеялся. Но поскольку я так сильно любил жену, то в первую очередь думал о ней, а не о ребенке. Мы часто занимались любовью в первые годы брака, и хотя Рут каждый месяц получала очередное напоминание о той жертве, которую принесла, поначалу ее это не беспокоило. Вероятно, она думала, что сильнейшего желания зачать ребенка будет достаточно, чтобы чудо произошло. Она молчала – и верила, что однажды настанет день, и, наверное, поэтому мы никогда не задумывались об усыновлении.

Мы ошиблись. Теперь я это знаю – но не знал тогда. Шли пятидесятые, и наш дом постепенно наполнялся картинами. Я работал в магазине, Рут в школе, и хотя она становилась все старше, но продолжала надеяться. И тут, как долгожданный ответ на молитву, появился Дэниэл. Сначала он стал ее учеником, а затем сыном, о котором она всегда мечтала. Но когда иллюзия внезапно рассеялась, остался только я. И этого было недостаточно.

Следующие несколько лет выдались трудными для нас обоих. Рут винила во всем меня, я тоже винил себя. Безоблачные небеса нашего брака стали сначала серыми и грозными, а потом тусклыми и холодными. Разговоры сделались напряженными, мы начали ссориться. Иногда, казалось, Рут было тяжело сидеть со мной в одной комнате. Все чаще она проводила выходные у родителей в Дареме – у ее отца пошатнулось здоровье. Порой мы не разговаривали целыми днями. По ночам расстояние между нами в постели напоминало Тихий океан, который невозможно было переплыть. Рут не проявляла теплоту, и я боялся сделать это, и мы продолжали отдаляться. Она даже задумывалась, хочет ли и дальше оставаться моей женой, и вечерами, когда Рут уходила спать, я сидел в гостиной и жалел, что не в силах дать ей то, о чем она мечтала.

Но я не мог. Я сломался. То, чего так хотелось Рут, отняла война. Я грустил, злился на себя и с ужасом думал, что с нами стало. Я бы отдал жизнь, лишь бы Рут была счастлива. И под стрекот сверчков теплыми осенними ночами я закрывал лицо руками и плакал, плакал…

– Я бы ни за что тебя не оставила, – уверяет Рут. – Прости, что заставляла так думать…

В ее словах звучит сожаление.

– Ты об этом думала.

– Да, – признает она, – но не всерьез. Все замужние женщины порой думают, не начать ли сначала. И мужчины тоже.

– Только не я.

– Знаю, – говорит Рут. – Но ты не такой, как все.

Она улыбается и нежно гладит мою руку.

– Я один раз тебя видела. В гостиной.

– Помню.

– А помнишь, что было потом?

– Ты подошла и обняла меня.

– Я впервые увидела, как ты плачешь, после того вечера в парке, когда ты вернулся с войны, – говорит Рут. – Я сильно испугалась, потому что не понимала, в чем дело.

– В нас, – отвечаю я. – Я не знал, как быть. Не знал, как снова сделать тебя счастливой.

– Ты ничего не мог сделать.

– Ты… сердилась.

– Я грустила. Это другое.

– Какая разница? В любом случае ты была со мной несчастна.

Рут стискивает мою руку. У нее такая нежная кожа.

– Ты умный человек, Айра. Но иногда, по-моему, ты совсем не понимаешь женщин.

И тут она права.

– Я страшно расстроилась, когда Дэниэл уехал. Я бы очень хотела, чтобы он стал частью нашей жизни. И – да, я грустила оттого, что у нас не было детей. Но еще и потому, что мне стукнуло сорок, даже если ты этого не сознавал. В тридцать и тридцать пять я радовалась жизни. А потом впервые почувствовала, что стала по-настоящему взрослой. Женщине нелегко осознать, что ее возраст перевалил через этот рубеж. В день рождения я невольно думала, что уже прожила полжизни, а когда смотрела в зеркало, то больше не видела там молодую женщину. Чистой воды тщеславие, конечно, но я переживала. И мои родители тоже постарели. Вот почему я так часто к ним ездила. Отец уже ушел на покой, но он болел, ты же знаешь. Маме было трудно одной управляться. Иными словами, в те годы вряд ли удалось бы как-то улучшить мою жизнь. Даже если бы Дэниэл остался с нами, мы бы все равно пережили несколько трудных лет.

Я задумываюсь. Рут и раньше это говорила, но иногда я задаюсь вопросом, искренно ли.

– Спасибо, что ты тогда ко мне пришла.

– А как еще я могла поступить?

– Развернуться и уйти в спальню.

– Нет. Я мучилась, когда видела тебя в таком состоянии.

– Ты осушила мои слезы поцелуями.

– Да.

– А потом мы держали друг друга в объятиях, лежа в постели. Впервые за долгое время.

– Да, – повторяет Рут.

– И жизнь снова начала улучшаться.

– Да уж пора было, – говорит она. – Я устала грустить.

– И ты знала, как я тебя люблю.

– Я никогда не сомневалась.

В 1964 году, во время поездки в Нью-Йорк, мы с Рут устроили нечто вроде второго медового месяца. Мы не планировали его заранее и не делали ничего особенного. Скорее, мы каждый день радовались тому, что сумели пережить худшее. Мы держались за руки, бродили по галереям и смеялись. Я до сих пор считаю, что улыбка Рут никогда не бывала такой ослепительной, как тем летом. А еще оно прошло под знаком Энди Уорхола.

Его искусство, насквозь коммерческое и в то же время уникальное, меня не привлекало. Я не видел ничего интересного в изображении консервных банок. Рут тоже – но при первой же встрече Энди Уорхол ее очаровал. Думаю, это был единственный случай, когда она что-либо приобрела исключительно под воздействием харизмы художника. Она интуитивно поняла, что Энди станет мастером, который определит направление искусства в шестидесятые годы, и мы приобрели четыре оригинальных эстампа. К тому времени работы Энди уже стали дорогими – конечно, относительно, особенно по сравнению с их нынешней стоимостью, – и в результате у нас совсем не осталось денег. Проведя в Нью-Йорке всего неделю, мы вернулись в Северную Каролину и поехали на Аутер-Бэнкс, где сняли домик на пляже. Рут в том году впервые надела бикини, хотя и отказывалась появляться в нем где-либо, кроме нашей веранды, да и то занавешивала перила полотенцами, чтобы посторонним не было видно. Искупавшись, мы, как обычно, отправились в Эшвиль. Когда мы стояли у озера, я прочел Рут письмо.

Годы потекли своим чередом. Президентом стал Линдон Джонсон, приняли закон о гражданских правах, война во Вьетнаме набирала ход, в то время как мы больше слышали о «Войне с бедностью». «Битлз» обрели огромную популярность, а женщины толпами шли работать. Мы с Рут обо всем этом знали, но наши интересы, были преимущественно в сфере домашней жизни. Мы жили как обычно – оба работали, летом покупали картины, завтракали на кухне, делились историями за ужином. В доме появились картины Виктора Вазарели, Арнольда Шмидта, Фрэнка Стеллы, Элсуорта Келли, Джулиана Станчака и Ричарда Анушкевича. Никогда не забуду выражение лица Рут, когда она их выбирала.

Примерно в то же время мы начали пользоваться фотоаппаратом. До того момента, как ни странно, мы особенно не стремились запечатлеть нашу жизнь и за весьма долгий промежуток заполнили лишь четыре альбома. Но этого вполне достаточно, чтобы пронаблюдать, как мы с Рут постепенно старели. Там есть моя фотография, которую жена сделала, когда мне исполнилось пятьдесят, в 1970 году, и снимок Рут в 1972 году, когда она сама праздновала ту же дату. В 1973 году мы сняли первое хранилище, чтобы разместить там часть коллекции, а в 1975 году взошли на борт «Королевы Елизаветы II» и поплыли в Англию. Даже тогда я не желал летать. Мы провели три дня в Лондоне и два в Париже, прежде чем отправиться на поезде в Вену, где мы пробыли две недели. Рут одновременно радовалась и горевала при виде города, который она когда-то звала родным. Хотя обычно я угадывал ее чувства, в поездке большую часть времени я ломал голову над тем, что она испытывает.

В 1976 году Джимми Картера избрали президентом после Джеральда Форда, который, в свою очередь, сменил Ричарда Никсона. Экономика была в упадке, на автозаправках выстраивались длинные очереди. Но мы с Рут почти ничего не замечали, потому что влюбились в новое художественное течение под названием лирический абстракционизм, корнями уходивший в творчество Поллока и Ротко. В том году – когда Рут наконец перестала красить волосы – мы отпраздновали тридцатую годовщину свадьбы. Хотя это обошлось в целое состояние и пришлось даже взять кредит, я преподнес жене единственные картины, которые когда-либо выбрал сам, – две небольшие работы Пикассо, одну Голубого периода, другую Розового. Рут повесила картины в спальне, и после занятия любовью, мы лежали в постели и долго разглядывали их.

В 1977 году, когда в торговле наступило почти полное затишье, в свободное время я мастерил птичьи клетки при помощи наборов, которые покупал в магазине с товарами для досуга. Долго это не продлилось – всего три или четыре года: руки у меня так и остались неумелыми, и я в конце концов сдался, как раз когда началась эра Рейгана. Хотя в новостях твердили, что в долгах нет ничего страшного, я все равно постарался быстрее выплатить кредит, который взял, чтобы купить Пикассо. Рут растянула лодыжку и месяц проходила на костылях. В 1985 году я продал магазин и начал получать пенсию по старости. В 1987 году, проработав в школе сорок лет, Рут тоже ушла на покой. В школе и в квартале в ее честь устроили вечеринку. На протяжении своей карьеры она трижды получала звание «Учитель года». Мои волосы из черных сделались седыми, а потом и совсем белыми, редея с каждым годом. Морщинки на наших лицах стали глубже, и мы оба поняли, что плохо видим без очков. В 1990 году мне исполнилось семьдесят, и в 1996 году, на пятидесятую годовщину свадьбы, я преподнес Рут самое длинное письмо из написанных мною. Она прочитала его вслух, и я понял, что почти ничего не слышу. Через две недели я приобрел слуховой аппарат, но особенно не расстроился.

Пришло время. Я состарился. Хотя мы с Рут больше не переживали черных дней, как после исчезновения Дэниэла, наш путь не всегда был усыпан розами. В 1966 году у Рут умер отец, а через два года мать – от сердечного приступа. В 1970 году у жены обнаружилась опухоль груди. Рут боялась, что у нее рак, но опасения не подтвердились – опухоль оказалась доброкачественная. Мои родители умерли в конце восьмидесятых, в один и тот же год, и мы стояли над их могилами, печально размышляя о том, что мы – последние представители наших семей.

Я не мог предвидеть будущее – да и кто может? Не знаю, чего я ожидал в последние годы нашей совместной жизни. Я думал, что мы будем жить как прежде. Наверное, меньше путешествовать – ездить и ходить нам обоим становилось все трудней, – но, не считая этого, ничего не изменится. Ни детей, ни внуков, которых нужно навещать, ни желания бывать за границей. Рут много возилась в саду, а я кормил голубей. Мы принимали витамины, и у нас обоих пропал аппетит. Оглядываясь назад, я понимаю, что следовало вдумчивей отнестись к тому факту, что к моменту нашей золотой свадьбы Рут уже пережила родителей, но я слишком боялся этого факта. Я не представлял жизни без нее, да и не хотел представлять, но у Бога были свои планы. В 1998 году у Рут, как у ее матери, случился инсульт, повлекший частичный паралич. Хотя она еще могла ходить по дому, коллекционерству наступил конец, и мы больше не купили ни единой картины. Через два года, холодным весенним утром, когда мы сидели на кухне, она оборвала разговор на полуслове, не в состоянии закончить фразу, и я понял, что у жены второй инсульт. Рут провела три дня в больнице, и хотя она вернулась домой, с тех пор мы больше не вели бесед, которые текли бы плавно и непринужденно.

Левая сторона ее лица почти полностью утратила подвижность, и Рут начала забывать даже самые простые слова. Жену это огорчало больше, чем меня. В моих глазах она оставалась такой же прекрасной, как в день нашей первой встречи. Я-то, разумеется, уже был не тот, что прежде. Мое лицо покрылось морщинами и исхудало, и, смотрясь в зеркало, я ужасался размеру своих ушей на его фоне. Наша повседневная жизнь сделалась еще проще, один день просто перетекал в другой. Поутру я готовил завтрак, и мы ели вместе, читая газету, а после завтрака сидели во дворе и кормили голубей. Потом мы отправлялись вздремнуть, а вечером читали, слушали музыку или ездили за покупками. Раз в неделю я возил Рут в салон красоты, где ей мыли и укладывали волосы, – я знал, что это доставляло жене радость. В августе я сочинял письмо для Рут, часами сидя за письменным столом. Мы поехали в Блэк-Маунтинс на годовщину свадьбы, стояли у озера, как всегда, и она читала то, что я написал.

Время приключений для нас давно минуло, но пережитого мне хватило с лихвой, ведь самое долгое путешествие продолжалось. Даже когда мы лежали в постели, я держал Рут в объятиях и благодарил судьбу за лучшее, что было в моей жизни, – за эту женщину. В такие минуты я эгоистично молился о том, чтобы умереть первым, потому что даже тогда предчувствовал неизбежное.

Весной 2002 года, через неделю после того как во дворе расцвели азалии, мы провели утро как обычно, а вечером собирались отправиться в ресторан. Мы редко ужинали вне дома, но у обоих было подходящее настроение, и я помню, как позвонил в ресторан, чтобы заказать столик. Днем мы немного погуляли. Всего лишь до конца улицы и обратно. Рут как будто не замечала морозной свежести воздуха. Мы поговорили с одним из соседей – не с тем злюкой, который срубил дерево, – а вернувшись домой, стали заниматься самыми обычными делами. Рут не жаловалась на головную боль, но еще до ужина медленно побрела в спальню. Я ничего не заподозрил – я читал, сидя в удобном кресле, и, должно быть, на несколько минут задремал. Когда я проснулся, то позвал Рут. Жена не ответила, и тогда я встал и позвал снова, уже по пути в комнату. Когда я увидел Рут на полу рядом с кроватью, у меня оборвалось сердце. Я немедленно подумал про новый инсульт. Но случилось нечто более страшное. Когда я попытался вдохнуть в нее жизнь, то меня охватил ужас.

Врачи приехали через несколько минут – они сначала постучали, потом принялись колотить в дверь. Я держал Рут в объятиях и не хотел выпускать. Врачи вошли и прокричали. Я отозвался, и они вбежали в спальню, где обнаружили старика, обнимавшего женщину, которую он любил больше жизни.

Они были очень добры и деликатны, один из них помог мне подняться на ноги, другой начал возиться с Рут. Я умолял сделать что-нибудь, надеясь в ответ услышать заверения, что все обойдется. Рут, в кислородной маске, положили на носилки, и я сидел рядом с ней в машине «скорой помощи», пока жену везли в больницу.

Выйдя в приемную, врач заговорил очень мягко. Он держал меня за руку, пока мы шли по коридору, выложенному серой плиткой. От света флуоресцентных ламп болели глаза. Я спросил, как там моя жена, и попросил разрешения повидать ее. Но он не ответил. Мы вошли в пустую палату, и он прикрыл за собой дверь. Лицо у врача было серьезное, и, едва он опустил глаза, я сразу понял, что он сейчас скажет.

– Простите, мистер Левинсон, но мы ничего не смогли сделать…

При этих словах я ухватился за поручень кровати, чтобы не упасть. Комната словно завертелась вокруг оси, лицо врача приблизилось, точно я смотрел на него в телескоп, – я ничего не видел, кроме него. Голос звучал холодно, как жестяной, слова не имели смысла, да и что в них было проку? Я понял, что опоздал. Рут, моя милая Рут, умерла, лежа на полу, пока я спал в другой комнате.

Я не помню, как уехал из больницы, и следующие несколько дней прошли как в тумане. Мой поверенный, Гоуи Сандерс, наш с Рут близкий друг, помог устроить похороны в узком кругу. Потом, при зажженных свечах, среди разбросанных по дому подушек, я неделю сидел в позе Шивы. Люди приходили и уходили – те, кого я знал много лет. Соседи, в том числе злюка, срубивший клен. Постоянные клиенты из магазина. Три владельца Нью-йоркских галерей. Полдесятка художников. Женщины из синагоги заглядывали каждый день, чтобы приготовить еду и прибраться. А я не переставая молился, чтобы очнуться от кошмара, в который превратилась моя жизнь.

Но постепенно люди перестали приходить, и не осталось никого. Некому позвонить, не с кем поговорить. Дом погрузился в тишину. Я не знал, как теперь жить, и время сделалось беспощадным. Дни ползли медленно. Я не мог сосредоточиться. Читая газету, ничего не запоминал. Часами сидел, прежде чем понять, что оставил включенным радио. Даже птицы перестали меня веселить: я смотрел на них и представлял, что Рут сидит рядом со мной и наши руки соприкасаются, ныряя в пакет с зерном.

Все утратило смысл, да я и не искал смысла. Мои дни проходили в тихой агонии. Вечера были ничуть не лучше. Поздно ночью, лежа в пустой постели, не в силах заснуть, я чувствовал, как по щекам катятся слезы. Я вытирал их, снова и снова осознавая отсутствие Рут.

Глава 21

Люк

Все началось со скачек на Страхолюдине.

На быке, который снился ему в кошмарах. Который на полтора года вывел Люка из строя. Он рассказал Софии об этом злополучном выступлении – и отчасти о травмах, которые получил.

Но он кое-что утаил. В сарае, после ухода матери, Люк прислонился к механическому быку, вспоминая прошлое, которое так старался забыть.

Прошло восемь дней, прежде чем он очнулся и понял, что случилось. Хотя он знал, что пострадал, и помнил кое-какие подробности, Люк понятия не имел, что оказался на грани смерти. Он не знал, что бык не только проломил ему череп, но и сломал первый позвонок, и Люк получил кровоизлияние в мозг.

Он не сказал Софии, что врачи почти месяц тянули с пластической операцией, боясь нанести дополнительные повреждения. И умолчал о том, как они подсели к его койке и сообщили, что он никогда полностью не оправится от черепно-мозговой травмы и что часть черепа пришлось заменить маленькой титановой пластинкой. Врачи предупредили, что еще один удар по голове – будет он в шлеме или без – скорее всего окажется смертельным. Пластинка, которую вживили в разбитый череп, находилась слишком близко к мозговому стволу, чтобы обеспечить стопроцентную защиту.

После первого разговора с врачами Люк задавал гораздо меньше вопросов, чем они ждали. Он сразу решил отказаться от выступлений, о чем всех оповестил. Он знал, что будет скучать по родео и, наверное, до конца жизни не перестанет задаваться вопросом, каково это – выиграть чемпионат мира. Но завещание ему составлять не хотелось, да и потом, Люк тогда думал, что на счету у него достаточно денег.

Деньги были, но их не хватило. Мать заложила ранчо, когда брала кредит на покрытие чудовищного счета на медицинские услуги. Хотя Линда не раз повторяла, что судьба ранчо ее не волнует, Люк знал, что она кривит душой. Никакой другой жизни она не знала, и все попытки, которые мать предпринимала после случившегося, лишь убеждали в этом Люка. В прошлом году она работала до полнейшего изнеможения в попытке предотвратить неизбежное. Линда могла говорить что вздумается, но он-то знал правду…

Он пытался спасти ранчо. Да, в прошлом году – и за три года, вместе взятые, – он не сумел заработать достаточную сумму, чтобы выплатить долг целиком, но Люк выступал успешно, даже если ему не удавалось войти в высшую лигу, и Линда вносила проценты в срок. Он восхищался мамиными усилиями – продажа елок, тыквы, увеличение поголовья, – но оба знали, что этого мало. Люк неоднократно слышал, сколько стоит что-то починить, и понимал, что даже в лучшие времена они с трудом держались на плаву.

И что же оставалось делать? Либо притвориться, что все как-то наладится – хотя вряд ли, – либо найти способ решить проблему. Люк знал, каким образом ее решить. Выступать успешно.

Но даже в этом случае он мог умереть.

Люк сознавал риск. Поэтому руки у него дрожали всякий раз, когда он готовился к заезду. Он не то чтобы утратил сноровку или поддавался обычному волнению. Всякий раз, хватаясь за убийственную обвязку, он думал, что, возможно, выступает в последний раз. С таким страхом невозможно было добиться высоких результатов. Но на кону стояло нечто большее – ранчо и мать. Люк не хотел, чтобы из-за него Линда лишилась дома.

Он покачал головой, не желая думать об этом. Люк с таким трудом обрел уверенность, которая, как он понимал, ему понадобится, чтобы продержаться – и победить – в нынешнем сезоне. Любому ковбою меньше всего хочется представлять, что он не сможет выступать.

Или умрет во время заезда…

Люк не соврал врачу, когда сказал, что готов бросить родео. Он знал, какие последствия влекут за собой многолетние выступления. Он видел, как отец морщится по утрам, и сам чувствовал ту же боль. Он много тренировался и выкладывался на все сто, но ничего не получилось. И полтора года назад Люк вполне свыкся со своим решением.

Но теперь, стоя рядом с механическим быком, он знал, что выбора нет. Люк натянул перчатку, сделал глубокий вдох и взобрался на быка. На рогу висел пульт управления, и Люк взял его в свободную руку. Но то ли потому что сезон приближался, то ли потому что он рассказал Софии не все, Люк так и не нажал на кнопку.

Он вспомнил о возможных последствиях, и мысленно повторил, что готов. Готов выступать. Люк готовился – и не важно, что могло случиться. Он ковбой. Он объезжал быков, сколько себя помнил, и намеревался делать это и дальше. Он будет выступать, потому что у него это неплохо получается, и сможет решить проблемы…

Но если он неудачно упадет, то может умереть.

И тут руки начали дрожать. Но, собравшись с духом, Люк наконец нажал на кнопку.

На обратном пути из Нью-Джерси София заехала на ранчо, прежде чем вернуться в кампус. Люк ждал ее: он прибрал в доме и на веранде.

Уже стемнело, когда машина остановилась перед бунгало. Люк спустился с крыльца навстречу девушке, гадая, не изменилось ли что-нибудь с тех пор, как они виделись в последний раз. Но все тревоги исчезли, как только София вышла из машины и побежала к нему.

Он поймал ее в воздухе, и София обвила его ногами. Держа девушку в объятиях, он наслаждался ощущением, которое дарила уверенность в своих чувствах, и думал о будущем.

В тот вечер они занимались любовью, но ночевать София не осталась. Начинался новый семестр, и по утрам предстояли лекции. Когда свет фар исчез в конце дорожки, Люк повернулся и зашагал в сарай, на очередную тренировку. Настроения не было, но Люк напомнил себе, что первое выступление через две недели, и сделать предстояло много.

По пути в сарай он решил тренироваться меньше обычного – максимум час. Он устал, замерз и уже соскучился по Софии.

В сарае Люк быстренько размялся, чтобы разогнать кровь по жилам, и вскочил на быка. Ремонтируя эту штуку, отец наладил ее так, чтобы на максимальной скорости бык двигался интенсивней и вдобавок Люк мог держать пульт управления в свободной руке. По привычке он сжимал руку в кулак, даже когда сидел на живом быке, хотя никто не спрашивал отчего и, возможно, даже не обращал внимания.

Приготовившись, Люк запустил быка на небольшой скорости – в самый раз, чтобы размять мышцы. Потом перешел на среднюю. На тренировках Люк добавлял по шестнадцать секунд, вдвое увеличивая время, которое нужно было продержаться на арене. Отец утверждал, что после этого проще ездить на настоящих быках. Он не ошибался. Зато телу приходилось вдвое тяжелее.

После каждого захода Люк делал паузу, чтобы отдышаться, а после каждых трех – большой перерыв. Обычно в такие минуты из головы вылетали все лишние мысли, но сегодня он то и дело вспоминал про Страхолюдину. Люк сам не знал, отчего думает о нем, но остановиться не мог и чувствовал, как звенят нервы при взгляде на механического быка. Настало время для настоящей тренировки – для заездов на высокой скорости. Отец настроил пятьдесят различных вариантов в случайной последовательности, так что Люк никогда не знал, чего ожидать. Годами эта штука служила ему верой и правдой, но теперь он жалел, что вынужден полагаться на случай.

Когда мускулы кисти и предплечья отдохнули, Люк вернулся к механическому быку и вновь взобрался на него. Три захода, потом еще три. И еще. Из этих девяти он полностью завершил семь. Считая передышки, он тренировался больше сорока пяти минут. Люк решил сделать три захода и на этом закончить.

И не сумел.

Во время второго он понял, что теряет контроль. Люк не испугался. Он тысячу раз падал с механического быка, и в отличие от арены пол вокруг был выстлан мягкой пеной. Люку не было страшно даже при падении – он попытался приземлиться так, как на арене, на ноги или на четвереньки.

Он приземлился на ноги, и пена смягчила удар, как обычно, но отчего-то Люк потерял равновесие и запнулся, инстинктивно пытаясь удержаться. Он сделал три быстрых шага и упал ничком – верхняя часть туловища оказалась за пределами безопасной зоны, и он сильно стукнулся лбом о плотно утоптанный земляной пол.

В голове как будто загудела гитарная струна, вспыхнули золотые искры, мешая сосредоточиться. Все вокруг то погружалось в темноту, то вновь озарялось. Череп пронзила острая боль, медленно перерастающая в нестерпимую муку. Люку потребовалась минута, чтобы набраться сил и встать на ноги, держась за старый трактор, чтобы не упасть. Страх охватил его, когда он осторожно ощупал шишку пальцами.

Она была мягкой, но, потрогав кожу вокруг, Люк убедил себя, что ничего страшного не случилось. Череп, насколько он мог судить, не пострадал. Выпрямившись, Люк перевел дух и осторожно побрел к двери.

Едва он вышел, как желудок у него сжался, и Люк сложился пополам. Накатило головокружение, и его вырвало прямо на землю. После предыдущих сотрясений мозга Люка тоже рвало, и сомнений не оставалось – он заработал очередное. Врач непременно запретил бы ему тренироваться неделю или даже дольше.

Или, точнее, велел бы не ездить больше никогда.

Ничего страшного. Чуть было не произошла беда, но он все-таки уцелел. Он сделает перерыв на несколько дней, несмотря на то что сезон близко. Хромая к дому, Люк пытался увидеть в случившемся светлую сторону. Он усердно тренировался, и перерыв не принесет вреда. Когда он оправится, то будет еще сильнее. Но, невзирая на отчаянные попытки уверить себя, Люк ощущал леденящий ужас.

И что сказать Софии?

Спустя два дня Люк еще не решил, как быть. Он отправился в Уэйк, и, гуляя с Софией по дорожкам кампуса поздним вечером, не снимал шляпу, чтобы она не заметила синяк у него на лбу. Он собирался рассказать девушке про ушиб, но испугался вопросов, которые София могла задать. Да и к чему бы они привели?… На них у Люка не было ответов. Наконец, когда девушка спросила, отчего он такой молчаливый, Люк ответил, что устал после долгих часов работы на ранчо, и не покривил душой, потому что Линда решила отправить скот на рынок перед началом сезона и они провели несколько нелегких дней, загоняя коров в фургоны.

Люк подозревал, что София достаточно хорошо знала его, чтобы заметить перемены в его поведении. Когда на следующие выходные она приехала на ранчо – в шляпе, которую он подарил, и в теплой куртке, – то, казалось, внимательно присматривалась к Люку, пока они ездили верхом, хотя ничего и не говорила. Они проехали тем же путем, что и в первый день, – через рощу, к реке. Наконец София повернулась к молодому человеку.

– Ладно, хватит, – объявила она. – Я хочу знать, в чем дело. Ты всю неделю какой-то странный.

– Извини, я просто немного устал, – ответил тот.

Под ярким солнцем в мозг словно вонзались ножи, свет усиливал постоянную боль, которую Люк ощущал с тех пор, как упал с быка.

– Я уже видела тебя усталым. С тобой что-то случилось, но я не смогу помочь, если ты не скажешь, в чем проблема.

– Я просто думаю про следующие выходные. Все-таки первое выступление в году…

– Во Флориде?

Он кивнул:

– В Пенсаколе.

– Говорят, там красиво. Белые пляжи.

– Наверное. Я их все равно не увижу. Поеду домой в субботу, сразу после выступления.

Он подумал про вчерашнюю тренировку, первую после падения. Она прошла неплохо, чувство равновесия его не подводило, но тупая боль в голове заставила прерваться через сорок минут.

– Будет уже поздно.

– Выступление днем. Я вернусь часа в два.

– То есть… мы увидимся в воскресенье?

Люк похлопал себя по бедру.

– Если приедешь. Но скорее всего я буду как выжатый лимон.

София прищурилась, глядя на него из-под полей шляпы.

– По-моему, ты не особенно радуешься.

– Я хочу тебя видеть. Но, право, не думай, что ты непременно обязана приезжать.

– Может быть, сам приедешь в кампус? Посидим у нас.

– Как-то не очень хочется.

– Ну тогда давай поедем еще куда-нибудь.

– Не забывай про ужин с мамой.

– Значит, я приеду сюда.

София ждала ответа, но Люк ничего не сказал. Девушка, ощутив досаду, вновь повернулась в седле, чтобы взглянуть на него.

– Что с тобой такое? Ты как будто злишься на меня.

Вот она, прекрасная возможность обо всем рассказать. Люк попытался подобрать слова, но не знал, с чего начать. «Я могу умереть, если не брошу выступать».

– Я не злюсь, – уклончиво ответил он. – Я просто думаю о предстоящем сезоне и о том, что нужно сделать.

– Прямо сейчас? – сомневаясь, спросила София.

– Я всегда об этом думаю. И буду думать в течение всего сезона. Кстати, учти, начиная со следующих выходных, мне придется много ездить.

– Знаю, – с непривычной резкостью сказала София. – Ты уже говорил.

– Когда турне двинется на запад, я, может быть, вообще перестану бывать дома на неделе, разве что в воскресенье вечером.

– То есть ты имеешь в виду, что мы будем видеться реже, а приезжая, тебе будет не до встреч со мной?

– Да, наверное. – Люк пожал плечами. – Скорее всего.

– Жаль.

– А что поделаешь?

– Попробуй не думать прямо сейчас о том, как пройдут следующие выходные. Давай сегодня наслаждаться жизнью, ладно? Раз уж ты собираешься разъезжать и я буду реже тебя видеть. Возможно, мы в последний раз проводим время вместе перед долгим перерывом.

Люк покачал головой:

– Да нет…

– Что – нет?

– Я не могу не думать о том, что предстоит, – ответил он, повысив голос. – У нас разная жизнь. Я не занят лекциями, прогулками по кампусу и сплетнями с Марсией. Я живу в реальном мире, и на мне большая ответственность. – София вздрогнула, но Люк продолжал, чувствуя, как с каждым словом в нем все сильнее разгорается негодование: – У меня опасная работа. Я давно не тренировался и знаю, что на прошлой неделе потратил впустую много времени. Начиная со следующих выходных я любой ценой должен побеждать, иначе мы с матерью все потеряем. Поэтому, разумеется, я буду думать о выступлениях, и только о них.

София моргнула, застигнутая врасплох этой тирадой.

– Ого. Кто-то сегодня в плохом настроении.

– Нормальное у меня настроение, – огрызнулся Люк.

– Мог бы и притвориться.

– Чего ты хочешь?

Тут впервые лицо у нее напряглось, и Люк понял, что София изо всех сил старается говорить спокойно.

– Ты мог бы сказать, что будешь рад повидаться со мной в воскресенье, даже если приедешь уставшим. Мог бы сказать, что, если ты задумаешься о чем-то другом, я не должна принимать это на свой счет. Мог бы извиниться и сказать: «Ты права, София, давай сегодня радоваться жизни». А ты говоришь, что твоя жизнь – жизнь в реальном мире – не похожа на учебу в колледже.

– Колледж – это не реальный мир.

– По-твоему, я не знаю? – выкрикнула София.

– Тогда отчего ты обижаешься?

София дернула за повод, заставив Демона остановиться.

– Ты издеваешься? Я обиделась, потому что ты ведешь себя как полный придурок. Намекаешь на то, что ты ответственный, а я нет. Ты сам-то понял, что сказал?

– Я просто ответил на твой вопрос.

– Оскорблением?

– Я тебя не оскорблял.

– И все-таки ты думаешь, что твои дела важнее моих?

– Они действительно важнее.

– Для тебя и твоей матери – да! – закричала София. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тоже люблю свою семью! Я думаю о родителях! О том, чтобы получить образование! У меня тоже есть обязанности! И я хочу добиться успеха, точь-в-точь как ты! Между прочим, и я кое о чем мечтаю!

– София…

– Что? Вспомнил про хорошие манеры? Знаешь что, не утруждайся. Потому что я приехала сюда, чтобы побыть с тобой, а ты пытаешься завязать ссору.

– Я не пытаюсь, – буркнул Люк.

Но София не слушала.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она. – Зачем так себя ведешь? Что вообще с тобой происходит?

Люк не ответил. Он не знал, что сказать, а София смотрела на него и ждала, а потом неодобрительно покачала головой. Она потянула за повод, развернула Демона и поскакала галопом в сторону конюшен. Когда девушка исчезла, Люк остался один в роще, гадая, отчего ему не хватило смелости открыть Софии правду.

Глава 22

София

– Значит, ты просто взяла и уехала? – уточнила Марсия.

– Я не нашла другого выхода, – ответила София, опираясь подбородком на руки. Она лежала на кровати, а подруга сидела рядом. – Я так разозлилась, что даже видеть его не хотела.

– Хм… я бы тоже разозлилась, наверное, – сказала Марсия с наигранным сочувствием. – Мы ведь обе знаем, что без диплома по истории искусств в современном обществе делать нечего. Это очень, очень серьезно.

София нахмурилась.

– Замолкни.

Марсия словно не слышала ее.

– Особенно если ты еще не нашла работу, которая приносит доход.

– Я сказала, заткнись.

– Я просто шучу, – сказала Марсия, подталкивая подругу локтем.

– У меня неподходящее настроение для шуток.

– Да ладно, не обижайся. Хорошо, что ты здесь. А то я уже смирилась, что весь день до ночи проторчу одна.

– Я хочу с тобой поговорить!

– Конечно. Я так соскучилась. Мы уже сто лет ни о чем не говорили.

– И не поговорим, если ты не перестанешь нести чушь. Мне и так нелегко.

– Что ты от меня хочешь?

– Чтобы ты послушала. Я сама не могу разобраться.

– Я слушаю, – ответила Марсия. – Очень внимательно.

– И?

– Честно говоря, я рада, что вы наконец поссорились. Самое время. Я считаю, что отношения нельзя назвать серьезными, пока не случилось настоящей ссоры. До тех пор это просто медовый месяц. В конце концов, никогда не узнаешь, насколько отношения прочны, пока не испытаешь их. – Марсия подмигнула. – Мне так нагадали.

– Нагадали?

– Между прочим, я права. Хорошо, что вы поругались. Если выдержите испытание, то станете сильней. И секс после примирения всегда слаще.

София поморщилась.

– Ты думаешь только о сексе?

– Не только. Но Люк?… – Марсия сладко улыбнулась. – На твоем месте я бы постаралась помириться поскорей. Он такой красавчик.

– Перестань увиливать. Помоги мне разобраться!

– А что, по-твоему, я делаю?

– Ты меня бесишь!

Марсия состроила серьезную мину.

– Знаешь, что я думаю? Если судить по тому, что ты рассказала. По-моему, Люк нервничает из-за того, что должно случиться в ближайшем будущем. Большую часть выходных он будет в отъезде, а ты скоро получишь диплом, вот он и боится, что ты здесь не задержишься. Может быть, он нарочно пытается отдалиться.

«Может быть», – подумала София. Какая-то доля правды в словах Марсии была, но…

– Он сильно изменился, – сказала девушка. – С ним что-то случилось.

– Ты о чем-то забыла упомянуть?

«Он боится потерять ранчо». Но София не рассказывала об этом подруге – и не собиралась. Люк доверился ей, и она не хотела пошатнуть его доверие.

– У Люка много работы, – сказала София. – И он волнуется перед выступлениями.

– Вот тебе и ответ, – заметила Марсия. – Он нервничает и переживает, а ты твердишь, чтобы он об этом не думал. Он обиделся и сорвался на тебя, поскольку решил, что ты равнодушна к его проблемам.

«Возможно».

– Поверь, – продолжала Марсия. – Люк скорее всего об этом сожалеет. Держу пари, он с минуты на минуту позвонит, чтобы извиниться.

Люк не позвонил. Ни вечером, ни на следующий день, ни через день. Во вторник София почти не выпускала мобильник из рук, проверяя, не прислал ли он сообщение, и испытывая желание позвонить самой. Хоть она и сидела на лекциях и вела записи, девушка с трудом могла припомнить, о чем шла речь.

В перерывах между занятиями она бродила по кампусу, вспоминая слова Марсии и признавая, что в них, несомненно, был смысл. И все-таки София не могла забыть вспышку… чего? Гнева? Враждебности? Она не знала, что именно случилось, но явственно чувствовала, что Люк пытался ее оттолкнуть.

Почему же все так быстро изменилось в худшую сторону? Ведь им долгое время было легко и уютно вместе.

В голове не укладывается. София решила взять телефон и позвонить Люку. Как только он заговорит с ней, она немедленно поймет, преувеличены ее страхи или нет.

София полезла в сумку и достала мобильник, но, как только она хотела набрать номер, что-то заставило девушку окинуть взглядом кампус, кишевший привычной жизнью. Студенты с рюкзаками, какой-то парень на велосипеде, экскурсия, остановившаяся возле административного корпуса, а вдалеке, под деревом, влюбленная парочка.

Ничего необычного она не заметила, но отчего-то эти двое привлекли ее внимание, и София, отложив телефон, начала внимательно наблюдать за ними. Молодой человек и девушка смеялись, почти соприкасаясь лбами. Она гладила своего спутника по плечу. Даже на расстоянии чувствовалось, что атмосфера насыщена страстью. София буквально ощущала это. И вдобавок она узнала обоих. То, что она увидела, было не просто проявлением близкой дружбы, и София получила тому подтверждение, когда парочка поцеловалась.

София не отвела взгляд, но напряглась.

Насколько она знала, Брайан не бывал в общежитии и его имя никогда не произносили вместе с именем Марсии. Что было очень странно – в кампусе, где нельзя было ничего сохранить в секрете. Значит, оба до сих пор держали свои отношения в тайне – не только от Софии, но и от остальных.

Марсия и Брайан?

Ее подруга так не поступила бы… Особенно зная, как он обошелся с Софией.

Но, задумавшись, София припомнила, как Марсия несколько раз говорила о Брайане в последнее время… и разве она не призналась, что продолжает с ним общаться? Как там она выразилась? «Он веселый, красивый и богатый, трудно его не любить». И это в то время как Брайан не давал покоя Софии. Не говоря уже о том, что он неровно дышал к Марсии, пока не появилась София, на что подруга неоднократно намекала.

Софии это было безразлично. Она не желала иметь ничего общего с Брайаном, и чувства угасли давным-давно. Марсия могла не бояться конкуренции. Но когда подруга посмотрела в сторону Софии, у той невольно навернулись слезы на глаза.

– Я собиралась тебе рассказать, – сказала пристыженная Марсия.

София стояла у окна, скрестив руки на груди. Она очень старалась сдерживаться.

– И как давно вы встречаетесь?

– Не так уж давно… – сказала Марсия. – Он приезжал в гости на Рождество и…

– Почему именно Брайан? Ты же помнишь, как он меня обидел? – у Софии дрогнул голос. – Ты ведь моя лучшая подруга!

– Я не думала, что так получится… – умоляюще произнесла Марсия.

– Но все-таки получилось.

– Ты уезжала каждые выходные, а я виделась с ним на вечеринках. Мы начали общаться. Обычно мы говорили о тебе…

– Ты хочешь сказать, что я сама виновата?

– Нет! Никто не виноват. Я этого не хотела. Но мы много общались и все ближе узнавали друг друга…

София пропустила остальные объяснения мимо ушей. В животе у нее все словно завязалось в узел, и она вздрогнула. Когда Марсия замолчала, она спокойно произнесла:

– Ты должна была сказать мне.

– Я и сказала! Я не скрывала, что мы с Брайаном общаемся. Намекнула, что мы друзья. Больше ничего и не было. Только две недели назад… Клянусь.

София повернулась к подруге, испытывая к ней в эту минуту ненависть.

– Это просто… непорядочно. Во многих отношениях.

– Я думала, тебе уже все равно… – буркнула Марсия.

София вспыхнула.

– Мне и правда все равно! И я не желаю иметь с Брайаном ничего общего! Но речь сейчас о нас! Ты спишь с моим бывшим парнем! – Она гневно откинула волосы. – Марсия, подруги так не поступают. Ну и что ты теперь скажешь?

– Я по-прежнему твоя подруга, – добродушно ответила Марсия. – Я же не собираюсь приводить его сюда в твоем присутствии…

София едва расслышала ее слова.

– Он непременно тебе изменит. Так же, как изменил мне.

Марсия решительно замотала головой.

– Он изменился. Ты, конечно, не поверишь, но Брайан правда стал другим.

София поняла, что ей лучше уйти. Она зашагала к двери, прихватив по пути сумку. На пороге она обернулась.

– Брайан не изменился, – с уверенностью сказала она. – Гарантирую.

Привычка и отчаяние привели девушку обратно на ранчо. Люк, как всегда, вышел на крыльцо, едва она захлопнула дверцу машины. Даже издалека он понял, что что-то стряслось. И хотя они не разговаривали несколько дней, Люк зашагал навстречу, распахнув объятия.

София подбежала к нему, и он долго стоял, держа девушку в объятиях, пока она плакала.

– Я по-прежнему не знаю, что делать, – сказала она, прижимаясь к груди Люка. – Но я не могу помешать Марсии встречаться с Брайаном.

Они сидели на кушетке и смотрели на огонь. София выговаривалась несколько часов, и Люк время от времени издавал сочувственные звуки, но по большей части утешал девушку своим молчаливым присутствием.

– Да, – согласился он. – Скорее всего не можешь.

– Ну и что мне делать теперь, раз мы живем в одной комнате? Притворяться, что ничего не случилось?

– Да, наверное, так будет лучше всего.

– Он, я уверена, ее обманет, – в сотый раз повторила София.

– Да, наверное.

– И другие начнут об этом говорить. И каждый раз, когда я буду попадаться им на глаза, они будут шептаться, хихикать и лезть с вопросами, и прощай спокойная жизнь до конца семестра.

– Да, наверное.

София ненадолго замолчала.

– Ты намерен соглашаться со всем, что я говорю?

– Да, наверное, – ответил Люк, и она рассмеялась.

– Я так рада, что ты больше не сердишься.

– Извини, что так вышло, – сказал он. – И ты тоже была права. Тот день был неудачным, и я сорвался. Прости.

– Ничего страшного, плохие дни бывают в жизни каждого.

Люк крепче обнял ее, ничего не говоря. Лишь впоследствии он вспомнил, что так и не рассказал Софии, что же на самом деле беспокоило его в тот день.

Проведя вечер на ранчо, София вернулась в общежитие и, прежде чем войти в комнату, сделала глубокий вдох. Она не хотела разговаривать с Марсией. Но волноваться было не о чем: Марсии не было в комнате, и постель оставалась нетронутой.

Подруга провела ночь с Брайаном.

Глава 23

Люк

Когда через несколько дней Люк уехал в Пенсаколу, ему было неприятно сознавать, что тренировался он недостаточно. Неумолимая, пульсирующая головная боль мешала думать и сделала тренировки невыносимыми. Он твердил себе, что если выдержит предварительные состязания и получит приличные баллы, то успеет полностью оправиться перед следующим этапом.

Он ничего не знал про Бешеного Стира – первого быка, который достался Люку в Пенсаколе. Люк не успел выспаться после долгого пути, и руки снова начали дрожать. Хотя головная боль слегка утихла, он по-прежнему ощущал пульсации в черепе – дрожь, будто внутри затаилось живое существо. Люк знал здесь лишь нескольких наездников, а из остальных многие, казалось, едва достигли разрешенного возраста для участия в родео. Все они нервничали, крепились и мечтали об одном и том же. Победить или занять хорошее место, заработать деньги и очки – а главное, не получить травму, которая помешала бы выступать на следующем этапе.

Как и в Маклинсвилле, Люк не отходил далеко от машины, предпочитая оставаться в одиночестве. Сидя на парковке, он слышал шум толпы, а когда раздался рев и следом голос комментатора: «Вот так иногда бывает», то понял, что очередного наездника бык сбросил. Люку предстояло выступать четырнадцатым, и хотя заезд продолжался считанные секунды, перерыв между заездами обычно составлял две-три минуты. Он подсчитал, что его очередь настанет минут через пятнадцать. Приятно было это сознавать.

Он вообще не хотел выступать.

Эта мысль пришла неожиданно, пусть в глубине души Люк давно все понимал. И теперь у него словно земля дрогнула под ногами. Он не был готов к такому повороту. И возможно, никогда не сумел бы приготовиться.

Через пятнадцать минут, впрочем, Люк неторопливо зашагал к арене.

Больше всего его вдохновлял запах. Знакомый запах, который стимулировал рефлексы, обострившиеся с годами. Мир словно сжался. Люк отрешился от шума толпы и голоса комментатора, сосредоточившись на юных ковбоях, которые помогали ему готовиться. Они натянули веревки. Люк поправил обвязку, потом уселся поудобнее, подождал секунду, чтобы удостовериться, что все в порядке, и кивнул выпускающему:

– Начали.

Бешеный Стир сделал небольшой прыжок, замер на мгновение и резко рванул вправо, оторвавшись всеми четырьмя копытами от земли. Но Люк был к этому готов и удержал равновесие. Стир скакнул еще дважды и начал крутиться. Люк инстинктивно менял положение, приноравливаясь, и, как только прозвучал сигнал, опустил свободную руку и расстегнул обвязку. Он спрыгнул, приземлившись на обе ноги, и побежал к забору. Люк успел убраться с арены, прежде чем бык опомнился.

Толпа продолжала радостно вопить, и комментатор напомнил зрителям, что Люк некогда занимал третье место в списке лучших. Люк снял шляпу и помахал публике, прежде чем развернуться и зашагать обратно к машине.

Головная боль возобновилась с новой силой.

Быка номер два звали Карамелька. Люк добрался до четвертого места.

Он опять проделал все необходимые приготовления на автопилоте. Мир сузился до крошечной картинки. Бык на сей раз попался с норовом. Эффектный. Во время заезда зрители одобрительно ревели. Люк завершил выступление удачно и вновь ушел с арены, пока бык бушевал.

По сумме баллов он поднялся до второго места.

Следующий час Люк провел, сидя в кабине. Голова разламывалась от каждого биения пульса. Он выпил пригоршню таблеток, но боль не унималась. Казалось, мозг опухает, и Люк старался не думать, что будет, если бык его сбросит.

У него были все шансы выиграть. Впрочем, незадолго до того один из финалистов закончил выступление с самыми высокими за день очками. Ожидая своей очереди, Люк уже не нервничал. Не то чтобы он почувствовал прилив внезапной уверенности – просто боль и усталость лишили Люка сил для волнения.

Он хотел, чтобы все поскорей закончилось. Что могло случиться, уже случилось.

Когда Люк приготовился, воротца распахнулись. Бык был хороший, хоть и не такой норовистый, как предыдущий. Впрочем, поинтересней первого – и полученные очки это подтвердили.

Победитель определялся по итогам заезда лидера. Но парень, который шел первым по итогам двух финальных заездов, потерял равновесие почти сразу же, не сумел быстро его вернуть и оказался на земле.

Хотя в полуфинале по сумме очков Люк был вторым, соревнования он закончил победителем. Первый этап завершился, и он достиг верхней строчки списка, как и рассчитывал.

Люк забрал чек и послал две эсэмэски, матери и Софии, сообщив, что возвращается. Он тронулся в обратный путь с больной головой, и ему было плевать на результат соревнований.

– Ты ужасно выглядишь, – сказала София. – Ты здоров?

Люк попытался ободряюще улыбнуться. Рухнув в кровать в три часа ночи, он проснулся в одиннадцать – голову и мышцы раздирала боль. Люк машинально достал таблетки и проглотил несколько штук, а потом заковылял в душ и подставил избитое, напряженное тело под горячую струю воды.

– Все нормально, – сказал он. – Я долго ехал, а с утра пришлось чинить сломанный забор.

– Ты уверен? – В голосе Софии послышалось сомнение. С той самой минуты, как девушка приехала на ранчо, она рассматривала Люка, словно встревоженная наседка. – Такое ощущение, что ты заболеваешь.

– Просто устал, вот и все. Были два тяжелых дня.

– Знаю. Но ты ведь выиграл?

– Да. Выиграл.

– Хорошо. В смысле, хорошо для ранчо. – София нахмурилась.

– Да, – тупо повторил Люк. – Очень хорошо для ранчо.

Глава 24

София

Люк снова вел себя как-то странно. Не как на прошлых выходных, но что-то с ним явно случилось. Он не просто устал. Лицо у него было бледное, почти белое, и, хотя Люк всячески это отрицал, София знала, что ему очень больно. Иногда, делая быстрое движение, он морщился или резко вдыхал.

Ужин с Линдой прошел напряженно. Хотя та была рада видеть девушку, Люк все время, пока София и Линда болтали, стоял на веранде, за грилем, словно избегая их. За столом в разговоре они обходили некоторые темы. Люк скрывал боль, мать не спрашивала о родео, София не говорила о Марсии и Брайане и о том, как ужасно прошла неделя в кампусе. А она и впрямь прошла ужасно как никогда.

Как только они вернулись в бунгало, Люк сразу пошел в спальню. София услышала, как он достает таблетки сначала из одного пузырька, затем из другого. Он побрел на кухню, где и проглотил целую пригоршню таблеток, запив их стаканом воды. А потом, напугав ее, сложился почти вдвое, ухватившись обеими руками за край стола и низко опустив голову.

– Тебе очень плохо? – шепотом спросила София, касаясь спины Люка. – Голова сильно болит?

Люк несколько раз тяжело вздохнул, прежде чем ответить.

– Все нормально, – сказал он.

– А по-моему, нет, – заявила София. – Сколько таблеток ты выпил?

– По паре штук каждой.

– Но я видела, как ты пил таблетки перед ужином…

– Значит, не хватило.

– Если все так плохо, надо показаться врачу.

– Незачем, – безжизненным голосом ответил Люк. – Я сам знаю, в чем проблема.

– И в чем?

– У меня сотрясение мозга.

У Софии глаза полезли на лоб.

– Что? Ты ударился головой, соскакивая с быка?

– Нет. Неудачно приземлился на тренировке две недели назад.

– Две недели назад?!

– Ну да, – признал Люк. – И слишком рано возобновил тренировки.

– Ты хочешь сказать, что голова у тебя болит целых две недели? – София пыталась подавить панику.

– Нет. Но вчера после выступления снова начала.

– Зачем ты выступал с сотрясением мозга?

Он не отрывал взгляд от пола.

– У меня нет выбора.

– Есть, конечно. Ты совершил большую глупость. Ну, хватит. Сейчас мы поедем в больницу…

– Нет, – сказал Люк.

– Почему? – изумленно воскликнула София. – Я сама сяду за руль. Ты должен показаться врачу.

– Я уже пережил не одно сотрясение и прекрасно знаю, что мне скажет врач. Он велит сделать перерыв, а я не могу.

– Ты хочешь сказать, что на следующих выходных снова будешь выступать?

– Придется.

София безуспешно пыталась понять, о чем он говорит.

– Поэтому твоя мать так на тебя сердится, да? Потому что ты ведешь себя как идиот?

Люк ответил не сразу. Он вздохнул.

– Она даже не знает.

– Ты ей не сказал? Почему?

– Не хочу. Она разволнуется.

София покачала головой.

– Не понимаю, зачем ты продолжаешь выступать, если знаешь, что будет только хуже. Это же опасно.

– Я уже перестал бояться, – ответил Люк.

– В смысле?!

Люк медленно выпрямился и повернулся к девушке. Выражение лица у него было покорное, почти умоляющее.

– Потому что, – наконец произнес он, – еще до сотрясения мне запретили выступать.

София подумала, что ослышалась. Она моргнула.

– Тебе запретили выступать? Вообще?

– Врачи сказали, что это огромный риск.

– Почему?

– Из-за Страхолюдины. Он не просто сбросил меня и протащил по арене. Я говорил, что угодил ему под копыта, но не сказал, что он проломил мне череп. В нем теперь небольшая металлическая заплатка, но, если я упаду неудачно, она не сможет защитить мозг от повреждений…

Люк говорил ровным голосом, но София ощутила ледяной ужас при этих словах. Неужели он серьезно?…

– Ты хочешь сказать, что можешь погибнуть?!

Она не ждала ответа – паника уже захлестнула ее.

– Ты это имеешь в виду? Что ты того и гляди умрешь? И ты мне не сказал? Почему?!

И тут все фрагменты головоломки встали на места: почему он так хотел посмотреть на Страхолюдину в первый вечер их знакомства, почему Линда злилась, почему Люк с таким волнением ждал начала сезона.

– Хватит, – продолжала София, пытаясь подавить ужас. – Послушай. Больше ты ездить не будешь. Кончено. Ты уходишь на покой.

Он вновь промолчал, но София видела, что Люк не понимает. Она придвинулась ближе и отчаянно прижала его к себе. Девушка слышала, как у Люка бьется сердце, и ощущала напряженные мышцы его груди.

– Я не хочу, чтоб ты продолжал. Не надо, слышишь? Пожалуйста, скажи, что ты больше не будешь ездить. Мы придумаем какой-нибудь другой способ спасти ранчо, договорились?

– Никакого другого способа нет.

– Другой способ всегда найдется…

– Нет.

– Люк, я знаю, что ранчо очень важно для тебя, но оно не стоит твоей жизни. Не забывай об этом. Ты начнешь все заново. Купишь другое ранчо. Найдешь работу…

– Ранчо нужно не мне, а маме, – перебил он.

София отстранилась, ощутив приступ гнева.

– Но она тоже не хочет, чтобы ты погиб! Потому что знает, что так нельзя… что это глупо! Потому что ты ее сын!

– Я рискую ради…

– Нет, не ради нее! – крикнула София. – А только ради того, чтобы не чувствовать себя виноватым! Ты думаешь, что поступаешь благородно, а на самом деле ты эгоист! Страшный эгоист… – И девушка замолчала, тяжело дыша.

– София…

– Оставь! – воскликнула она. – Мне тоже больно! Разве ты не понимаешь? Ты хоть раз задумался о том, как я буду страдать, если ты умрешь? Нет, не задумался, потому что дело не в нас с Линдой! Дело только в тебе и в твоих чувствах!

София отступила на шаг.

– Подумать только, ты соврал…

– Я не врал.

– Ты промолчал, – с горечью отозвалась она. – Промолчал, потому что знал, что мне это не понравится. Что я скорее всего не стану встречаться с человеком, который раз за разом поступает дурно. Но почему? Потому что хотел со мной спать? Потому что хотел развлечься?

– Нет… – Даже самому Люку его протест казался неубедительным.

София чувствовала, как по щекам катятся горячие слезы, и не сдерживала их.

– Я… я просто не могу. Только не это… Неделя была ужасная, все сплетничают, Марсия меня избегает… я так нуждалась в тебе, так хотела поговорить. Но я знала, что ты должен выступать. И смирилась, потому что работа есть работа. А теперь что? Каково сознавать, что ты пытаешься покончить с собой?

Слова вырывались потоком, почти с той же скоростью, с какой неслись ее мысли. София обернулась и схватила сумочку. Она не желала оставаться здесь с Люком.

– Я так не могу.

– Подожди!

– Замолчи, – сказала она. – Не желаю слушать, как ты будешь объяснять, отчего тебе так хочется умереть.

– Я не собираюсь умирать.

– Неправда! Пускай я недостаточно долго с тобой общалась и не все знаю, зато знает твоя мать! И врачи! И ты сам понимаешь, что поступаешь неправильно… – Она с трудом перевела дух. – Когда одумаешься, тогда поговорим. А до тех пор…

Она не договорила. Забросив сумочку за плечо, София выскочила из дома и побежала к машине. Она завела мотор и чуть не врезалась в веранду, когда пыталась развернуться. Девушка с силой нажала на газ, почти ничего не видя сквозь слезы.

София как будто утратила все чувства. Люк дважды позвонил, прежде чем она добралась до кампуса, но она не ответила. Она сидела в комнате одна, зная, что Марсия где-то с Брайаном, но все-таки скучая по подруге. Со дня их ссоры Марсия всякий раз ночевала у Брайана, но София подозревала, что дело скорее не в нем, а в том, что Марсии слишком стыдно.

Она все еще злилась – Марсия поступила нехорошо, и София не могла сделать вид, что ей безразлично. Нехорошо встречаться с бывшим парнем лучшей подруги. Назовите это базовым правилом или как угодно, но подруги так не поступают. Никогда. Но пусть даже София отчасти и думала, что нужно положить конец их дружбе, открыто поставить точку она не могла, поскольку в глубине души знала, что Марсия никому не желала зла. Она не строила козней и не пыталась намеренно обидеть Софию. Марсия отнюдь не была интриганкой, и София прекрасно знала, каким обаятельным становится Брайан, если захочет. Он прекрасно знал, что делает, и София не сомневалась: он начал встречаться с Марсией, чтобы отомстить. Он хотел уязвить самолюбие Софии напоследок, лишив подруги.

А потом, несомненно, он и Марсии разобьет сердце. Та на собственном горьком опыте поймет, что за человек Брайан на самом деле. И София скорее всего будет чувствовать себя еще хуже, чем теперь. Некоторым образом Марсия получит по заслугам, но…

…но прямо сейчас София хотела с ней поговорить. Сейчас она по-настоящему нуждалась в подруге. Она хотела излить душу. Точно так же, как делали другие студентки в соседних комнатах и на первом этаже – до Софии доносились их голоса.

Она, впрочем, не жаждала с ними общаться, но выражение их лиц говорило за них, даже если они молчали. В последнее время всякий раз, когда София входила в общежитие, в комнатах и коридорах воцарялась тишина, и девушка прекрасно понимала, о чем думают окружающие. «Интересно, каково ей? Говорят, они с Марсией перестали общаться. Бедняжка. Даже не представляю, что она чувствует».

София знала, что не выдержит чужого любопытства, и вопреки этому пожалела, что Марсии нет рядом. Потому что никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Прошло несколько часов. На небе постепенно стягивались серые облака, подсвеченные серебристым сиянием луны. Лежа в кровати, София вспоминала, как по вечерам они с Люком смотрели на небо. Она в ярких подробностях вспоминала верховые прогулки, ужины в большом доме и секс. И то, как они сидели на раскладных стульях в кузове в самый первый вечер.

Зачем Люк рисковал жизнью? София не могла этого понять, как ни старалась. Она знала, что он чувствует угрызения совести, но разве смерть поправила бы дело? София так не считала – и Линда, несомненно, была с ней согласна. Но Люк, казалось, сам хотел принести себя в жертву. София не улавливала смысла всего этого, и, когда Люк позвонил в третий раз, у девушки просто не хватило моральных сил ответить.

Общежитие медленно, но верно начинало затихать. София страшно устала, но знала, что не сможет заснуть. Пытаясь осмыслить опасный выбор Люка, она задумалась, что именно произошло в тот день, когда он впервые столкнулся со Страхолюдиной. Он рассказал о пластинке в своем черепе, но у Софии возникло ощущение, что проблема гораздо серьезнее. Она медленно встала и взяла лэптоп. Охваченная дурными предчувствиями и желанием наконец узнать правду, она ввела имя Люка в строку поиска.

София не удивилась, обнаружив довольно много ссылок, в том числе краткую биографическую справку в «Википедии». В конце концов, Люк был одним из лучших наездников в мире. Но биография ее не интересовала. Тогда девушка набрала после имени слово «Страхолюдина» и нажала на кнопку.

Немедленно на экране появилась ссылка на «Ютьюб». София поспешно перешла по ссылке. Клип продолжался всего две минуты, и София с тревогой обнаружила, что его просмотрело полмиллиона человек. Она сомневалась, что хочет смотреть, но все-таки нажала на кнопку просмотра. Едва видео началось, как она немедленно узнала Люка, ожидавшего своей очереди в воротцах. Камера снимала сверху – очевидно, запись предназначалась для телезрителей. На трибунах теснились зрители, на ограде висели плакаты и рекламные транспаранты. Соревнования в отличие от Маклинсвилля проходили в помещении, а значит, эта арена использовалась для самых разных мероприятий, от баскетбольных матчей до концертов. На Люке были джинсы, красная рубашка с длинным рукавом, защитный жилет, шляпа. На жилете значился номер 16.

София увидела, как Люк поправил обвязку, пока другие ковбои натягивали веревки под быком. Люк постучал кулаком по ограде, свел ноги, поерзал, ища удобное положение. Комментаторы с ощутимым акцентом вещали:

– Люк Коллинз только что завершил свой третий заезд на мировом чемпионате. Он считается одним из лучших наездников в мире, но под ним бык, с которым он еще не встречался…

– Мало кто с ним имел дело, Клинт. На Страхолюдине ездили всего дважды, и в прошлом году он получил звание «Самого брыкливого быка чемпионата». Он сильный и дерзкий. Если Люк на нем удержится, то наверняка получит больше девяноста очков…

– Он готовится…

Люк меж тем сделался удивительно спокойным, но пауза продолжалась всего мгновение. София увидела, как распахнулись воротца, и услышала рев толпы.

Бык вылетел наружу, брыкаясь и подбрасывая в воздух задние ноги. Пригнув голову к земле, он повернулся налево, снова заскакал, потом подскочил, так что все четыре копыта оторвались от земли, и вдруг рванул в противоположном направлении.

Прошло четыре секунды, и толпа негодовала.

– Он держится!!! – проорал один из комментаторов.

И тут София увидела, как Люка швырнуло вперед и он потерял равновесие – в то самое мгновение, когда голова быка резко дернулась назад.

– О Боже!

Тело Люка внезапно обмякло, и он свалился с быка, продолжая держаться за обвязку.

Но Страхолюдина обезумел от гнева, он утратил власть над собой и продолжал неумолимо и яростно брыкаться. Люк висел, как тряпичная кукла, мотаясь во все стороны. Когда бык вновь завертелся, Люк последовал за ним, едва касаясь ногами земли, как на карусели. К тому моменту служители уже спрыгнули на арену и отчаянно пытались высвободить руку наездника, но бык не желал успокаиваться. Перестав крутиться, он набросился на пришельцев. Бешено размахивая рогами, Страхолюдина отшвырнул одного из служителей, как щенка. Другой тщетно пытался высвободить из обвязки запястье Люка. Несколько секунд пробегав за быком, ему это наконец удалось. Освобожденный Люк рухнул на землю. Он неподвижно лежал на животе, повернув голову набок. Служитель поспешно побежал прочь.

– Он ранен! Пусть немедленно уведут быка!

А бык не желал успокаиваться. Словно осознав, что наездника на нем уже нет, и пылая яростью оттого, что кто-то вообще посмел его оседлать, Страхолюдина развернулся, не обращая внимания на служителей, пытавшихся его отвлечь. Опустив голову, он набросился на Люка и поддел неподвижное тело рогами. Двое служителей осыпали быка ударами, но Страхолюдина не сдавался. Он продолжал грозить огромными рогами распластавшемуся Люку, а потом внезапно прыгнул сверху и принялся топтать поверженного противника, вбивая его в землю.

София, онемев от ужаса, услышала крик комментатора:

– Уберите же быка!!!

Взбесившийся бык крушил копытами наездника, вколачивая его в пыль, ломая спину, руки, ноги…

Голову…

Пятеро, окружив быка, изо всех сил старались его остановить, но Страхолюдина целеустремленно продолжал топтать Люка.

Снова и снова.

Комментатор крикнул:

– Довольно!

Бык словно обезумел…

Наконец – наконец-то! – он отошел в сторону и поскакал в другой конец арены, продолжая дико взбрыкивать на бегу.

Камера последовала за быком, а затем крупным планом показали неподвижного Люка, в крови, с изуродованным до неузнаваемости лицом. Его торопливо понесли прочь.

София закрыла лицо, рыдая от ужаса и потрясения.

Глава 25

Люк

К среде головная боль немного утихла, но Люк боялся, что не сможет как следует выступить в Маконе на следующих выходных. Потом предстояло выступление во Флоренсе, в Южной Каролине, и он надеялся, что поправится к тому времени окончательно. Затем чемпионат переходил в Техас, и меньше всего Люку хотелось начинать этот этап с серьезной травмой.

Кроме того, он начал тревожиться из-за расходов. Начиная с февраля выступления требовали перелетов. Значит, ночевки в отелях. Еда. Машина напрокат. В прошлом, гоняясь за своей мечтой, Люк смотрел на лишние траты как на неизбежное зло. Он до сих пор так думал, но через полгода проценты по кредиту должны были утроиться, и Люк принялся искать в Интернете самые дешевые рейсы – и большая их часть требовала бронирования за несколько недель. В лучшем случае выигрыш после первого выступления покрыл бы стоимость поездок на следующие восемь. И ни цента на уплату долга. Речь шла не о победе ради мечты, а победе как о единственном возможном исходе соревнований.

Впрочем, подумав об этом, Люк сразу же услышал слова Софии, которая утверждала, что дело не в ранчо и даже не в матери. А в чувстве вины, которое он пытался подавить.

Был ли он эгоистом? Пока София не заговорила о выступлениях, Люк о них даже не задумывался. Дело ведь было не в нем. Он уж как-нибудь справится. Главное – помочь матери, сохранить семейное достояние. На кону стояло выживание Линды – в том возрасте, когда вариантов заработать уже немного. Люк не хотел выступать. Он делал это потому, что мать пожертвовала всем, чтобы спасти его, и он не собирался сложа руки смотреть, как она лишится ранчо.

Иными словами, он чувствовал себя виноватым. А значит, дело все-таки было в нем. Не так ли?

Вечером в воскресенье Люк звонил Софии трижды и еще три раза в понедельник. Два раза во вторник. Каждый день он писал девушке, но не получал ответа. Он вспомнил, как она переживала, когда Брайан ее преследовал, и не стал ни писать, ни звонить в среду. Но в четверг молчание стало невыносимым. Люк сел в машину, поехал в Уэйк-Форест.

Остановившись у входа в общежитие, он увидел двух одинаково одетых девушек, сидевших в креслах-качалках, – одна разговаривала по мобильнику, другая набирала сообщение. Обе мельком взглянули на него, отвернулись – и вновь подняли головы, когда поняли, кто идет. Постучав, Люк услышал в доме смех. В следующее мгновение дверь открыла симпатичная брюнетка с двумя сережками в каждом ухе.

– Я скажу Софии, что ты приехал, – сказала она и отодвинулась, давая ему пройти.

Еще три девушки, сидевшие на кушетке, вытянули шеи, чтобы посмотреть на гостя. Люк подумал, не их ли голоса он слышал из-за двери. Девицы откровенно глазели на него, на заднем фоне кричал телевизор, и Люк стоял в коридоре, чувствуя себя не в своей тарелке.

Прошло две-три минуты, прежде чем на верху лестницы появилась София. Она посмотрела на Люка, явно не зная, что делать, а потом вздохнула и неохотно спустилась. Заметив устремленные на нее взгляды, она ничего не сказала, только кивком указала на дверь. Люк вышел вслед за девушкой.

София не остановилась на крыльце – она зашагала по дорожке, за пределы видимости обитателей общежития, прежде чем повернуться к Люку.

– Что тебе нужно? – спросила она бесстрастно.

– Я хотел извиниться, – сказал Люк, сунув руки в карманы. – За то, что не рассказал все раньше.

– Ну ладно.

София больше ничего не добавила, и Люк тоже молчал. В наступившей тишине девушка отвернулась, разглядывая дом, стоявший через улицу.

– Я нашла видео с твоим выступлением, – сказала она. – Со Страхолюдиной.

Люк поковырял мыском ботинка камушки, застрявшие в щели асфальта. Он боялся взглянуть на Софию.

– Ну да, неудачно получилось.

Она покачала головой.

– И не просто неудачно… – Девушка повернулась к Люку и несколько секунд изучала его лицо в поисках ответа. – Я и раньше знала, что родео – опасное занятие, но никогда не думала, что это смертельно. Наверное, я не до конца понимала, как ты рискуешь всякий раз, когда выходишь на арену. И тут я увидела, что бык с тобой сделал… он тебя чуть не убил…

София сглотнула, не в силах договорить. Люк тоже посмотрел это видео. Один раз, через полгода после случившегося. Тогда он поклялся, что больше не станет выступать. Тогда радовался, что выжил.

– Ты чудом выжил, – продолжала София. – Тебе был дан второй шанс. Более того, ты его получил, чтобы жить нормальной жизнью. Что бы ты ни говорил, я никогда не пойму, отчего ты продолжаешь рисковать. Просто смысла не вижу. Я говорила, что однажды задумалась о самоубийстве, но я ведь на самом деле этого не хотела и знала, что не покончу с собой. Но ты… ты как будто стремишься к смерти. И будешь пытаться, пока не добьешься цели.

– Я не хочу умирать, – возразил Люк.

– Тогда брось выступать, – сказала София. – Если ты продолжишь свое занятие, я не смогу быть с тобой. Я не в состоянии делать вид, что все нормально. Иначе у меня будет ощущение, что я помогаю тебе покончить с собой. Я так просто не могу.

Люк почувствовал, что у девушки перехватило дыхание. Говорить было трудно.

– То есть ты больше не хочешь со мной встречаться?

Услышав этот вопрос, София вновь осознала, как истощило ее вечное напряжение. Слез больше не осталось.

– Я люблю тебя, Люк. Но участвовать в этом безумии не могу. Не могу каждую минуту гадать, переживешь ли ты выходные. И думать, каково мне будет, если ты погибнешь.

– Значит, конец?

– Да, – ответила София. – Если ты не бросишь выступать, все кончено.

На следующий день Люк сидел за кухонным столом, на котором лежали ключи от машины. Был вечер пятницы. Выехав немедленно, он добрался бы до отеля раньше полуночи. В кузове уже лежало все необходимое.

Голова слегка побаливала, но настоящую боль Люк испытывал, когда думал о Софии. Более чем когда-либо ему хотелось провести выходные с Софией. Он искал повода не ездить. Люк предпочел бы кататься с ней верхом по ранчо и держать девушку в объятиях, сидя у камина.

Он уже повидался с матерью, но разговор прошел натянуто. Как и София, Линда сторонилась его. Когда работа вынуждала мать общаться с сыном, он явственно чувствовал, что она сердится. Бремя ее тревог – за него и за ранчо – было ощутимо. Линда боялась будущего.

Взяв ключи, Люк поднялся и зашагал к машине, гадая, сумеет ли после выступления самостоятельно доехать до дома.

Глава 26

София

– Я так и думала, что ты приедешь. – Линда стояла в дверях с таким же усталым и встревоженным видом, как у Софии.

– Я не знала, куда еще податься, – ответила девушка. Был вечер субботы, и они обе знали, что их любимый мужчина рискует жизнью на арене. Возможно, в эту самую минуту.

Линда жестом предложила гостье войти и усадила за кухонный стол.

– Хочешь какао? – спросила она. – Я как раз собиралась сварить.

София кивнула, не в силах ничего сказать, и заметила мобильник Линды на столе. Та проследила взгляд Софии.

– Люк обычно пишет, когда заканчивает, – объяснила она, возясь у плиты. – Он всегда так делает. Ну, раньше он звонил. Рассказывал, как прошло выступление, хорошо или не очень, и мы с ним болтали. А теперь… – Она покачала головой. – Теперь он просто пишет, что все в порядке. И мне ничего не остается, кроме как сидеть здесь и ждать. А время словно замедляется. Такое ощущение, что я уже целую неделю жду. Но даже когда Люк напишет, я не засну. А вдруг он опять повредил голову, несмотря на то что написал, что все хорошо?

София поводила по столу пальцем.

– Он сказал, что после того случая лежал в реанимации.

– Люк пережил клиническую смерть, – произнесла Линда, медленно помешивая молоко на плите. – Даже после того как врачи его оживили, никто не думал, что он выкарабкается. Затылочная часть черепа… была разбита вдребезги. Конечно, мне этого тогда не сказали. Я приехала в больницу только на следующий день, а когда меня пустили к сыну, я его даже не узнала. Бык сломал ему нос, скулу, глазницу… лицо страшно распухло. Из-за прочих повреждений врачи пока не брались за пластику. Вся голова у Люка была перебинтована, а сам он – привязан к кровати и неподвижен. – Линда неторопливо налила горячее молоко в кружки и ложкой всыпала в них какао. – Он почти неделю не приходил в себя, потом его пришлось срочно оперировать, и в результате Люк почти месяц провел в отделении интенсивной терапии.

София взяла кружку и отпила какао.

– Он сказал, ему вмонтировали пластинку в череп.

– Да. Небольшую. Но врач сказал, что кости черепа, может быть, никогда полностью не срастутся, потому что некоторые фрагменты пришлось удалить. Все равно что склеить разбитый стакан. Держится, но еле-еле. Сейчас, кажется, Люк чувствует себя лучше, чем в прошлом году, он всегда был сильным, но… – Линда замолчала, не в силах договорить. Она просто покачала головой.

– Когда Люка выписали из реанимации и убедились, что он выдержит транспортировку, то переправили его в больницу Дьюка. Тогда я подумала, что худшее позади. Я знала, что он выживет, может быть, даже полностью поправится. – Женщина вздохнула. – Но тут начали приходить счета, а ему предстояло пробыть еще три месяца в Дьюке, чтобы окрепнуть, и пластическая операция на лице. Ну и, разумеется, долгое-долгое восстановление…

– Он сказал мне про ранчо, – негромко произнесла София.

– Знаю, – ответила Линда. – Так он оправдывает то, что делает.

– Но оно того не стоит.

– Да. Не стоит.

– Думаете, все обойдется?

– Не знаю, – сказала Линда, похлопывая по телефону. – Я ничего не знаю до того момента, пока он не напишет.

Следующие два часа тянулись еле-еле, каждая минута длилась целую вечность. Линда поставила на стол пирог, но есть никому не хотелось. Они крошили мякиш и ждали.

Ждали.

Отчего-то София решила, что здесь, с Линдой, ей будет не так тревожно, но стало только хуже. Видео само по себе напугало девушку, но, услышав о случившемся в подробностях, она чуть не упала в обморок.

Люк вот-вот погибнет.

София не сомневалась. Он упадет, или бык снова мотнет головой не в ту сторону, ну или Люк нормально закончит заезд, но бык погонится за ним, когда он будет уходить с арены…

У него нет шанса выжить, если он не бросит выступать. Это вопрос времени.

София мучилась, пока наконец не загудел мобильник на столе.

Линда схватила телефон и прочла сообщение. Она заметно расслабилась и с облегчением вздохнула. Протянув мобильник Софии, женщина закрыла лицо руками.

София прочла: «Все нормально, я еду домой».

Глава 27

Люк

В Маконе он не победил не потому, что плохо выступал, – скорее причина была в быках. От их поведения наполовину зависела та сумма баллов, которую можно было набрать, поэтому результат каждого выступления был в руках судьбы. Первый бык больше вертелся, чем скакал. Люк удержался, и заезд прошел эффектно, но, когда назвали очки, он оказался на девятом месте. Второй бык был не лучше, но по крайней мере Люк на нем усидел, передвинулся на шестое место, потому как некоторые из лидеров были сброшены. В полуфинале ему достался приличный бык, и он получил достаточное количество очков, чтобы стать четвертым. Самым удачным он бы состав не назвал, но Люку вполне хватило для того, чтобы сохранить и даже укрепить свое ведущее положение по общей сумме очков.

Нужно было радоваться. Еще одно хорошее выступление – и ему практически гарантировано место в состязаниях высшей лиги, даже если в остальных заездах он проиграет. Несмотря на нехватку тренировок и сотрясение, он достиг именно тех высот, к которым стремился.

Как ни странно, выступление Люку не повредило. По пути домой он ждал, что головная боль усилится, но она едва давала о себе знать и напоминала скорее слабый шум. Ничего похожего на муку, которую он чувствовал в начале недели. Более того, ему было лучше, чем утром, и Люк рассчитывал, что к утру, возможно, голова совсем перестанет болеть.

Иными словами, выходные удались. Все шло по плану.

Оставался нерешенным только конфликт с Софией.

Он приехал домой за час до рассвета и проспал почти до полудня. Вымывшись, Люк осознал, что ему даже не пришлось пить таблетки, – головная боль, как он и надеялся, прошла.

И тело болело не так, как после первого выступления. Как обычно, ныла поясница, но ничего более серьезного. Одевшись, он оседлал Коня и отправился на пастбище. В пятницу вечером, прежде чем отправиться в Макон, Люк обработал мазью рану на боку у теленка, который напоролся на колючую проволоку, и теперь хотел посмотреть, как малыш себя чувствует.

Воскресенье и понедельник Люк провел, чиня трубы, которые потрескались из-за холодов, во вторник снял дранку на крыше большого дома, а следующие два дня провел, укладывая новую.

Неделя выдалась хорошая – только простой физический труд, – и в пятницу Люк надеялся испытать удовлетворение от всего, что сделал. Но тщетно. Ему мучительно хотелось увидеть Софию. Он не звонил и не писал, она тоже, и отсутствие рядом девушки иногда было сродни пустоте на месте ампутированной руки или ноги. Люк желал, чтоб все было так, как раньше. Чтобы, вернувшись домой из Флоренса, он мог провести с Софией остаток дня.

Но, начав складывать вещи, необходимые в поездке, Люк понял, что София никогда не смирится с выбором, который он сделал. И в отличие от Линды ее ничто не держало на ранчо.

В субботу вечером Люк стоял и смотрел на быков в загоне позади арены во Флоренсе. Он впервые понял, что руки у него не дрожат.

При обычных обстоятельствах он счел бы это хорошим знаком – значит, нервы успокоились. Но все же Люк не мог избавиться от ощущения, что не нужно было приезжать. Час назад, по приезде, он почувствовал тяжелый прилив страха, и мрачные мысли в голове зазвучали громче. Внутренний голос нашептывал, что лучше сесть в машину и поехать домой.

Пока не стало слишком поздно.

Люк не чувствовал себя так ни в Пенсаколе, ни в Маконе. В любом случае выступать там он хотел не больше, чем во Флоренсе, но в основном потому, что сомневался, что готов. Но сегодня Люк испытывал страх совсем другого рода.

И гадал, не почувствует ли его Страхолюдина.

Бык был здесь, во Флоренсе, и, как и в Маклинсвилле в прошлом октябре, Люк не понимал почему. Страхолюдину обычно не выпускали в отборочном туре, а приберегали для наездников покруче – там он, вне всякого сомнения, имел все шансы вновь получить звание самого брыкливого быка чемпионата. Люк понятия не имел, отчего хозяин Страхолюдины решил выставить быка на соревнованиях низшей лиги. Скорее всего агент, стакнувшись с одним из городских автодилеров, предложил хозяину сделку, от которой тот не смог отказаться. Подобное случается все чаще. «Если сможешь удержаться, получишь новенький фургон». Хотя зрителям нравились дополнительные стимулы, Люк охотно отказался бы от состязания. Он был еще не готов вновь скакать на Страхолюдине – да и остальные участники тоже. Проблема заключалась даже не в скачке. И не в том, что Страхолюдина частенько сбрасывал наездника. А в том, как он вел себя потом.

Люк почти час наблюдал за ним и думал: «Этому быку здесь нечего делать».

И ему тоже.

Соревнования начались вовремя – солнце стояло достаточно высоко и не слишком сильно, но грело землю. На трибунах зрители сидели в куртках и перчатках, и очереди за горячим шоколадом и кофе тянулись почти до выхода. Как обычно, Люк ждал в кабине, включив обогреватель. Его окружали десятки машин с работавшими вхолостую моторами – остальные участники тоже пытались согреться.

Один раз Люк вышел из машины, как и многие другие, чтобы понаблюдать за попыткой Трея Миллера прокатиться на Страхолюдине. Едва воротца распахнулись, бык опустил голову и скачком взвился в воздух. Миллер не успел и спохватиться. Когда он приземлился, бык развернулся, как в случае с Люком, и, опустив голову к земле, атаковал наездника. К счастью, Миллер успел добежать до забора, вовремя унеся ноги.

Бык, словно сознавая, что на него устремлено множество глаз, остановился и громко фыркнул. Он стоял на месте, глядя на удирающего Миллера, и на холодном воздухе казалось, что из ноздрей у Страхолюдины валит дым.

Люку достался Хищник, молодой бык с короткой биографией. Животное было многообещающее, и зрителей оно не разочаровало. Хищник вертелся, брыкался, скакал, но Люк до конца чувствовал себя хозяином ситуации и в итоге заработал самые высокие за сезон очки. Когда он спрыгнул, Хищник в отличие от Страхолюдины не обратил на наездника никакого внимания.

Здесь, на третьих соревнованиях сезона, участников было больше, а промежутки между заездами – длиннее. Перед вторым заездом Люку достался Локомотив. Хотя на сей раз он получил не такие высокие баллы, но остался лидером.

Пять заездов спустя Джейку Гаррису достался Страхолюдина. Скачка продолжалась недолго – Джейк продержался примерно столько же, сколько и Миллер. Он доскакал до середины арены, прежде чем упасть наземь, а Страхолюдина развернулся и напал на него. Деваться было некуда. Молодой наездник мог бы серьезно пострадать, но Гаррис, ветеран родео, успел унести ноги в последнюю секунду, едва не оказавшись вздернутым на рога. Двое служителей спрыгнули на арену, чтобы отвлечь Страхолюдину, и Гаррис получил небольшую передышку, которая и позволила ему добраться до забора. Он подтянулся и перебросил ноги через ограду в то самое мгновение, когда разъяренный бык подбежал, готовый выпотрошить наглеца.

А потом, развернувшись и присев, бык обратил внимание на служителей, еще не успевших покинуть арену. Один целым и невредимым добрался до забора, а другому пришлось запрыгнуть в бочонок. Страхолюдина, в ярости от того, что жертва ускользнула, так боднул бочонок, что тот полетел через всю арену, потом еще раз и, наконец, прижал к стене, продолжая пырять его рогами и храпеть. Животное словно обезумело.

Люк наблюдал за ним, ощущая тошноту и вновь думая о том, что этому быку здесь не место. Да и на любом другом родео тоже. Рано или поздно Большой Парень должен был кого-нибудь прикончить.

После первых двух раундов двадцать девять наездников отправились по домам. Остались пятнадцать ковбоев. Люк был первым по сумме баллов, и выступать ему предстояло последним. После небольшого перерыва начался финальный раунд, и, когда стемнело, над ареной зажглись огни.

Руки у него не дрожали, и эмоции он держал под контролем. Люк выступал хорошо, если сегодняшние успехи можно было считать показателем. Он имел все шансы удачно завершить выступления, даже учитывая то, как он чувствовал себя перед началом родео. Тем не менее ужас, который он ощущал, не прошел полностью. Более того, он еще усилился, когда Люк увидел, как Страхолюдина погнался за Гаррисом. Организаторы должны были предвидеть возможную опасность, учитывая биографию этой твари. Например, выпустить на арену пятерых служителей, а не двух. Но даже после того как бык сбросил Миллера, они не усвоили урок. Страхолюдина был опасен. Более того, взбешен.

Вместе с другими финалистами Люк готовился в последний раз тянуть жребий. Он слышал, как клички быков, одну за другой, называли вслед за фамилиями участников. Хищник оказался третьим, Локомотив седьмым. Перечисление продолжалось, и дурное предчувствие усилилось. Люк, не в силах смотреть на других ковбоев, закрыл глаза, ожидая неизбежного.

Он знал, что это случится. В конце концов ему достался Большой Парень.

В финальном раунде время словно замедлилось. Первые два наездника удержались, следующие трое оказались сброшенными. Еще двое выступили средне. Люк сидел в машине, слушая комментаторов. Сердце у него забилось чаще, когда в кровь попал адреналин. Он пытался убедить себя, что готов, что это ему вполне по плечу, но тщетно. Он даже на пике своей карьеры не справился со Страхолюдиной, а теперь уж тем более не сможет.

Люк не хотел идти на арену. Не хотел слышать, как комментатор говорит про грузовик, который он может выиграть, как напоминает, что в последние три года никто не сумел удержаться на этом быке, и как рассказывает зрителям, что именно Страхолюдина чуть не убил Люка. Этот заезд не был поводом свести счеты. Потому что Люк не держал зла на Страхолюдину. Нет смысла злиться на животное, пусть даже самое подлое из всех, какие тебе когда-либо встречались.

Люк задумался, нельзя ли просто уклониться от участия и довольствоваться результатами первых двух заездов. Он в любом случае попадет в десятку лучших, может быть, даже в пятерку, в зависимости от того, как выступят оставшиеся участники. Пускай он откатится назад в итоговом зачете, но все-таки примет участие в соревнованиях высшей лиги… где, разумеется, окажется и Страхолюдина.

И что будет в следующий раз? А вдруг этот бык достанется ему во время первого же заезда? Скажем, в Калифорнии. Или в Юте. После того как Люк потратит изрядную сумму на перелет, отель и еду. И что, он тогда просто встанет и уйдет?

Люк не знал ответа. Мысли были бессвязны, в голове шумело. Однако когда он опустил глаза, то увидел, что руки его не дрожат. «Странно, – подумал он. – Ведь…»

Вдалеке послышался рев толпы – значит, закончился удачный заезд. Судя по шуму, весьма удачный. «Вот и хорошо», – подумал Люк. Кто бы там ни был. Теперь он не завидовал ничьим успехам, потому что как никто сознавал риск, которому подвергались участники.

Если Люк намеревался принять какое-либо решение, то должен был сделать это сейчас. Остаться здесь или идти на арену, участвовать или отстраниться, спасти ранчо или отдать его банку.

Жить или умереть…

Он глубоко вздохнул. Руки не дрожали. Он был полностью собран. Распахнув дверцу, Люк ступил на плотно утоптанную землю и взглянул вверх в темнеющее зимнее небо.

Жить или умереть. Вот в чем вопрос. Собираясь с духом, чтобы двинуться к арене, Люк думал о том, что его ждет.

Глава 28

Айра

Когда я просыпаюсь, то сразу понимаю, что ослабел еще сильнее. Сон, вместо того чтобы придать сил, отнял несколько драгоценных оставшихся часов.

Косые лучи яркого утреннего солнца светят в окно, отражаясь от снега. Я не сразу вспоминаю, что сегодня понедельник. После аварии прошло больше тридцати шести часов. Кто бы мог подумать, что такой старик, как я, способен проявить исключительную силу воли? Но я всегда был победителем, человеком, который смеется в лицо смерти и плюет в глаза судьбе. Я ничего не боюсь, даже боли. Надо открыть дверцу, вскарабкаться по откосу и помахать проезжающей мимо машине. Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе.

Кого я обманываю?

Я не справлюсь. Боль такая, что даже попытка сосредоточиться требует нешуточных усилий. На мгновение я почувствовал себя словно вне собственного тела – вижу, будто со стороны, как я сижу, навалившись на руль. Жалкая развалина. Впервые после аварии я понимаю, что совсем не могу двигаться. Колокол звонит по мне, и вскоре он затихнет. Следовало бы испугаться, но я не боюсь. В конце концов, я ждал смерти последние девять лет.

Я не создан для жизни в одиночестве. У меня это плохо получается. Годы после смерти Рут протекали в гулкой тишине, известной только старикам. В тишине, насыщенной ощущением одиночества и сознанием того, что лучшие времена остались в прошлом. Ну и старческими проблемами само собой.

Человеческое тело не в состоянии существовать почти век. И я знаю это по личному опыту. Через два года после смерти Рут я пережил микроинсульт – я едва сумел набрать номер и позвать на помощь, прежде чем рухнул на пол без сознания. Еще через два года трудно стало держаться на ногах, и я купил ходунки, чтобы не свалиться в кусты, выходя из дома.

Уход за отцом подготовил меня к этим трудностям, и я, в общем, сумел их преодолеть. Другого я не ожидал, а именно – бесконечной череды мелких проблем. Мелочей, с которыми раньше было так легко справиться, а теперь немыслимо. Я больше не могу открыть банку с джемом – приходилось просить о помощи кассиршу в магазине. Мои руки так сильно дрожат, что почерк стал едва разборчивым, а потому труднее платить по счетам. Читать я могу лишь при очень ярком свете, а без вставных зубов не могу съесть ничего, кроме супа. Даже по ночам старость меня мучит. Уходит масса времени, чтобы заснуть, и в результате сплю я мало и некрепко. Кроме того, я принимаю столько таблеток, что пришлось прикрепить табличку с графиком на холодильник, чтобы не путаться. Лекарство от артрита, от высокого давления, от повышенного холестерина, одни таблетки принимать во время еды, другие натощак, и врачи велят непременно носить с собой нитроглицерин, на тот случай если я вдруг снова почувствую жгучую боль в груди. Прежде чем во мне угнездился рак – рак, который превращает меня в мешок с костями, – я гадал, какое еще унижение сулит будущее. И Бог дал ответ. Авария. Давайте переломаем старику кости и погребем его под снегом. По-моему, у Господа странное чувство юмора.

Если бы я сказал это Рут, она бы не рассмеялась. Она ответила бы, что я должен благодарить Бога, поскольку не каждому посчастливится прожить такую долгую жизнь. И добавила бы, что в аварии виноват я сам. А потом, пожав плечами, Рут объяснила бы, что я остался жить, потому что наша история еще не завершена.

Что стало со мной? И что будет с коллекцией?

Я провел девять лет, ища ответы на эти вопросы, и, по-моему, Рут могла быть довольна. Я жил, окруженный ее любовью и страстью. Напоминания о жене – всюду, куда бы я ни посмотрел. И, ложась спать каждую ночь, я гляжу на рисунок над камином и утешаюсь мыслью о том, что наша история закончится именно так, как хотела бы Рут.

Солнце поднимается выше, и у меня болят все без исключения части тела. В горле пересохло, и больше всего хочется сомкнуть веки и потихоньку угаснуть.

Но Рут не отстает. Она настойчиво смотрит, заставляя поднять на нее глаза.

– Ты слабеешь, – говорит она. – Тебе стало хуже.

– Я просто устал, – бормочу я.

– Да. Но твое время еще не пришло. Ты должен рассказать еще кое-что.

Я едва слышу ее.

– Зачем?

– Ведь это наша история, – отвечает Рут. – И я хочу знать, как ты жил.

Голова кружится. Щека, которой я прижимаюсь к рулю, горит, и я замечаю, что сломанная рука чудовищно распухла. Она фиолетового цвета, и пальцы похожи на сосиски.

– Сама знаешь, как бывает.

– Я хочу услышать это от тебя.

– Нет, – отвечаю я.

– После шивы ты впал в депрессию, – говорит Рут, не обращая внимания на мои слова. – Тебе было очень одиноко. Я не хотела, чтобы ты так страдал…

В голосе жены звучит скорбь, и я закрываю глаза.

– Я ничего не мог поделать, – произношу я. – Я страшно тосковал.

Рут несколько секунд молчит. Она знает, что я уклоняюсь от ответа.

– Посмотри на меня, Айра. Я хочу видеть твои глаза, когда ты будешь рассказывать, что случилось.

– Я не буду об этом говорить.

– Почему? – настаивает она.

Машина наполняется звуком моего прерывистого дыхания, пока я подбираю слова.

– Потому что мне стыдно, – наконец говорю я.

– Из-за того, что ты сделал, – заключает Рут.

Она знает правду, и я киваю, боясь представить, что жена думает теперь. Я слышу, как Рут вздыхает.

– Я беспокоилась, – говорит она. – После шивы, когда все разъехались, ты почти перестал есть.

– Аппетита не было.

– Неправда, тебе очень хотелось есть, но ты предпочел не обращать внимания на голод. Ты пытался убить себя.

– Сейчас уже не важно… – запинаясь, говорю я.

– Пожалуйста, скажи правду.

– Я хотел быть с тобой.

– В каком смысле?

Слишком уставший, чтобы спорить, я наконец открываю глаза.

– В том смысле, что я хотел умереть.

Причиной была тишина. Тишина, которую я ощущаю до сих пор. Она воцарилась в доме, когда разошлись скорбящие. Я к ней не привык. Оглушительная тишина угнетала и давила, и в конце концов в ней потонуло все остальное. Медленно, но верно она сделала меня равнодушным.

Усталость и привычки словно вступили в заговор. За завтраком я доставал две чашки вместо одной и с трудом удерживал слезы, когда приходилось убирать лишнюю в шкаф. Днем я громко заявлял, что иду вынимать письма из ящика, – и понимал, что некому мне ответить. Узел в животе затягивался все туже, и вечерами просто немыслимо было подумать о том, что, приготовив ужин, предстоит есть его в одиночестве. И я целыми днями не ел ничего.

Я не врач и не знаю, была ли моя депрессия клиническим случаем или нормальным следствием грусти. Какая, по сути, разница? Я не видел никаких причин жить дальше. И не хотел их видеть. Я вел себя как трус. Я не предпринимал никаких действий, кроме отказа от нормального питания. Эффект был тем же самым: я терял вес и постепенно слабел, приближая финал. И воспоминания понемногу стали путаться. Осознание того, что я снова теряю Рут, еще усугубило мое положение, и вскоре я вообще перестал есть. Годы, которые мы провели вместе, полностью стерлись из памяти, и я больше не видел поводов оттягивать неизбежное. Большую часть времени я проводил в постели, устремив блуждающий взгляд в потолок. Прошлое и будущее канули в пустоту.

– По-моему, это неправда, – говорит Рут. – Ты говоришь, что перестал есть, потому что ушел в депрессию. Потому что все забыл. Но по-моему, ты стал забывать именно потому, что перестал есть. Следовательно, у тебя не было сил, чтобы бороться с депрессией.

– Я стар, – отвечаю я. – Силы давно меня покинули.

– Ты просто оправдываешься. – Рут машет рукой. – Но сейчас не время шутить. Я очень волновалась.

– Ты не могла волноваться, ведь ты меня не видела. В том-то и проблема.

Она прищуривается, и я понимаю, что задел ее больное место. Рут склоняет голову набок. Половина ее лица освещена утренними лучами солнца.

– Зачем ты так говоришь?

– Так ведь это правда.

– Тогда почему я сейчас здесь?

– Может быть, тебя тут нет.

– Айра… – Она качает головой. Рут говорит со мной так, как, наверное, некогда разговаривала с учениками. – Ты меня видишь? Ты меня слышишь?

Она кладет руку поверх моей.

– Ты чувствуешь?

Ладонь у жены теплая и нежная. Эту руку я знаю лучше, чем собственную.

– Да, – говорю я. – А раньше не чувствовал.

Рут улыбается, явно удовлетворенная, как будто я подтвердил ее правоту.

– Это потому что ты голодал.

В каждом долгом браке рано или поздно становится ясна одна непреложная истина: наши спутницы жизни порой знают нас лучше, чем мы сами.

Рут не была исключением. Она хорошо знала меня. Знала, как сильно я буду скучать и ждать какой-нибудь весточки. Она знала, что одиночество грозит мне, а не ей. Других объяснений я не вижу – и не сомневаюсь в своей правоте. Если Рут и ошиблась, так только в том, что я обнаружил ее прощальный привет, лишь когда мои щеки ввалились, а руки превратились в плеточки. Я плохо помню день, когда сделал свое открытие. События ускользают из памяти, что неудивительно. Мои дни сделались неотличимыми друг от друга, утратили смысл, и однажды я поймал себя на том, что сижу и смотрю на коробку писем, стоявшую на комоде Рут.

Я видел их каждый вечер, с тех пор как жена умерла, но они предназначались ей, а не мне, и, со своей искаженной точки зрения, я предположил, что они еще усугубят положение вещей. Напомнят о том, как я скучаю, о том, чего я лишился. Думать об этом было невыносимо, я знал, что не выдержу. И все-таки в тот вечер – возможно, потому что все мои чувства притупились – я заставил себя встать и взять коробку. Я хотел погрузиться в воспоминания хотя бы ненадолго. Даже если они причинят боль.

Коробка оказалась странно легкой. Подняв крышку, я уловил запах лосьона, которым всегда пользовалась Рут, – легкий, но отчетливый, и у меня тут же затряслись руки. Но я был как одержимый – и потянулся к первому из писем.

Конверт пожелтел и стал ломким, на нем я когда-то вывел имя Рут – тем отчетливым почерком, которым уже давно перестал писать, и в очередной раз вспомнил о своей старости. Но я не остановился. Я достал хрустящее письмо из конверта и поднес к свету.

Поначалу слова казались мне чужими. Я сделал паузу и попробовал еще раз, сосредоточенно вдумываясь в каждое из них. И вдруг почувствовал, как рядом со мной словно появляется Рут. «Она здесь, – подумал я. – На это она и рассчитывала». Я читал, и пульс у меня учащался. Я вновь стоял у озера в конце лета, дыша разреженным горным воздухом. На заднем плане виднелся колледж, безлюдный и с заколоченными окнами, а Рут читала мое письмо, и ее опущенный взгляд перебегал по строчкам.

Я привез тебя сюда, в Блэк-Маунтинс, где искусство впервые обрело для меня подлинное значение. Пускай здесь уже никогда не будет так, как прежде, это место навсегда останется нашим. Здесь я вновь вспомнил, почему женился именно на тебе. Здесь мы вместе начали новую жизнь.

Закончив читать, я убрал письмо в конверт и отложил. Потом прочел второе письмо, третье и так далее. Повествование в одном письме перетекало в другое, и каждое письмо приносило воспоминания об очередном лете, которое я забыл, погрузившись в уныние. Я прервался, когда прочитал письмо, написанное в честь шестнадцатой годовщины нашей свадьбы.

Жаль, что я не могу нарисовать то, что чувствую, потому что словами невозможно описать чувства. Я бы изобразил алым твою страсть и светло-голубым – доброту, ярко-зеленым – способность к состраданию, и солнечно-желтым – неиссякаемый оптимизм. Сомневаюсь, что палитра цветов в состоянии передать все то, что ты для меня значишь.

Потом я нашел письмо, которое написал, когда мы переживали нелегкие времена – после того как Дэниэл уехал.

Я вижу твое горе и не знаю, что делать, кроме как пожалеть, что я не могу восполнить эту потерю. Больше всего на свете я хочу облегчить твою боль, но это не в моих силах. Мне страшно жаль. Но я как твой муж обещаю держать тебя в объятиях и осушать слезы поцелуями, если только ты позволишь.

Целая жизнь в коробке с письмами. За окном взошла луна – она поднялась на небосклон, потом спустилась, а я продолжал читать. Каждое письмо дышало моей любовью к Рут и подтверждало ее совершенство, достигнутое долгими годами совместной жизни. И я понял, что Рут тоже любила меня, потому что она оставила подарок внизу пачки.

Признаю, я этого не ожидал. Застигнутый врасплох осознанием того, что Рут по-прежнему способна сделать сюрприз, даже будучи на том свете, я смотрел на письмо, лежавшее на дне коробки, и гадал, когда она написала его и почему не сказала мне.

С тех пор я перечитывал это письмо так часто, что теперь могу цитировать наизусть. Я знаю теперь, что Рут молчала, будучи уверенной, что я найду его в тяжелый для меня час. Жена знала, что рано или поздно я примусь перечитывать свои письма. Она предвидела, что настанет время, когда я не сумею устоять перед искушением. В конце концов, все получилось именно так, как рассчитывала Рут.

Впрочем, в тот вечер я ни о чем не думал. Я просто достал дрожащими руками письмо и медленно начал читать.

Мой дорогой Айра, я пишу, пока ты спишь. Не могу решить, с чего начать. Мы оба знаем, почему ты читаешь это письмо и что произошло. И мне больно думать о том, что ты чувствуешь.

В отличие от тебя я плохо умею писать письма, а так много хочу сказать. Возможно, если бы я писала по-немецки, моя речь текла бы легче, но в этом нет смысла, ведь тогда ты не сумел бы его прочесть. Я хочу написать письмо вроде тех, что ты писал мне. К сожалению, я, опять-таки в отличие от тебя, никогда не умела излагать свои мысли. Но все-таки попытаюсь. Ты этого заслуживаешь, не только потому что ты мой муж, но и потому что ты прекрасный человек.

Я твержу себе, что следовало начать с чего-нибудь романтического, с воспоминания или поступка, который доказывает, каким хорошим ты был мужем. Например, вспомнить выходные на пляже, когда мы впервые занимались любовью, или наш медовый месяц, когда ты подарил мне шесть картин. Или, может быть, заговорить о письмах, которые ты писал, или о том, как ты смотрел на меня, когда я разглядывала очередную картину. И все-таки, по правде говоря, повседневные мелочи нашей совместной жизни – вот что я считаю самым важным. От твоей улыбки за завтраком радостно сжималось мое сердце, а когда ты брал меня за руку, я убеждалась, что в мире все хорошо и правильно. Сам видишь, выбрать несколько конкретных событий, на мой взгляд, было бы неверно, и я предпочитаю вспоминать тебя в сотнях различных галерей и номерах отелей, воскрешать в памяти тысячи поцелуев и ночи, проведенные в уютных объятиях друг друга. Каждое из воспоминаний заслуживает отдельного письма из-за чувств, которые я испытывала каждую секунду. За это я и любила тебя – сильнее, чем ты думаешь.

Я знаю, тебе нелегко, и страшно жалею, что ничем не могу помочь. Не могу смириться с тем, что больше никогда тебя не утешу. Вот о чем я прошу: несмотря на свою грусть, не забывай, какое счастье ты мне подарил. Не забывай, что я любила человека, который отвечал мне взаимностью, и это был лучший подарок, который я когда-либо надеялась получить.

Я улыбаюсь, когда пишу письмо, и надеюсь, что ты тоже найдешь в себе силы улыбнуться, когда прочтешь его. Не погружайся в скорбь. Вспоминай меня с радостью, с которой я всегда думала о тебе. Потому что больше всего на свете я хочу, чтобы ты улыбался, думая обо мне. В твоей улыбке я буду жить вечно.

Я знаю, ты страшно скучаешь. Я тоже. Но мы не утратили друг друга, потому что я – часть тебя, и так было всегда. Мы носим друг друга в своем сердце, и ничто этого не изменит. Я люблю тебя, мой милый, и ты любишь меня. Не забывай. Помни о нас. И понемногу ты исцелишься.

Рут.

– Ты думаешь о письме, которое я тебе написала, – говорит Рут. Я распахиваю глаза и устало прищуриваюсь, чтобы вглядеться.

Рут за шестьдесят, и ее красота оттенена мудростью. В ушах маленькие бриллиантовые сережки – подарок, который я преподнес жене, когда она ушла на пенсию. Я тщетно пытаюсь смочить губы слюной и хрипло спрашиваю:

– Откуда ты знаешь?

– Несложно догадаться. – Рут жмет плечами. – У тебя все на лице написано. Хорошо, что ты никогда не играл в покер.

– Играл – на войне.

– Может быть. Но сомневаюсь, что ты выигрывал по-крупному.

Я признаю ее правоту слабой улыбкой.

– Спасибо за письмо, – сипло произношу я. – Сомневаюсь, что выжил бы без него.

– Ты бы умер с голоду, – соглашается Рут. – Потому что всегда был упрям.

Меня охватывает головокружение, и образ жены расплывается. Становится все трудней сосредоточиться.

– В тот вечер я съел кусок тоста.

– Да, знаю. Ох уж этот тост, завтрак вместо обеда. Уму непостижимо. И тоста было недостаточно!

– Но хотя бы что-то. И потом, в любом случае подходило время завтрака.

– Мог бы приготовить блины. И яичницу. Тогда у тебя хватило бы сил вновь ходить по дому. Ты бы смотрел на картины, мог вспоминать, как прежде.

– Я был еще не готов. Я боялся, что будет слишком больно. И потом, одной картины не хватало.

– Нет, – говорит Рут и поворачивается к окну, в профиль. – Ее просто еще не привезли. Только на следующей неделе…

Несколько секунд она молчит, и я понимаю, что Рут думает не о письме. И не обо мне. Она думает про стук в дверь. Он раздался неделю спустя, и на пороге я обнаружил незнакомую женщину. Рут печально опускает плечи, и в голосе жены я слышу сожаление.

– Жаль, что мы разминулись, – говорит она, словно обращаясь к самой себе. – Я бы охотно с ней побеседовала. У меня столько вопросов…

Последние слова полны глубокой грусти, и, несмотря на свое состояние, боль нахлынула неожиданно для меня.

Гостья была высокой и привлекательной на вид. Морщинки вокруг глаз намекали, что она много времени проводит на солнце. Светлые волосы, стянутые в небрежный хвост, вылинявшие джинсы и простая блузка с короткими рукавами… Но кольцо на пальце и «БМВ», припаркованный на обочине, говорили о безбедном существовании, совершенно не похожем на мое. Под мышкой женщина держала сверток в простой коричневой бумаге, знакомого размера и формы.

– Мистер Левинсон? – уточнила она.

Я кивнул, и женщина улыбнулась.

– Меня зовут Андреа Локерби. Вы меня не знаете, но ваша жена, Рут, когда-то учила моего мужа. Это было давно, и вы, наверное, уже не помните, но его звали Дэниэл Маккаллум. У вас найдется пара минут?

От удивления я даже не сразу смог подобрать слова. Знакомое имя непрерывно звучало в голове. Я в недоумении отступил в сторонку, чтобы впустить гостью, и провел ее в гостиную. Я сел в кресло, Андреа устроилась напротив, на кушетке.

До тех пор я не знал, что сказать. Услышать имя Дэниэла спустя почти сорок лет, после смерти Рут, было для меня сильнейшим шоком.

Женщина прокашлялась.

– Я приехала, чтобы выразить свои соболезнования. Я знаю, что ваша жена недавно скончалась. Это большая потеря.

Я моргнул, пытаясь подобрать слова, которые смогли бы выразить поток чувств и воспоминаний, который грозил меня захлестнуть. «Где Дэниэл? – хотелось мне спросить. – Почему он исчез? Почему не пытался связаться с Рут?» Но я ничего не смог сказать. Лишь хрипло повторил:

– Дэниэл Маккаллум?

Андрея отложила сверток в сторону и кивнула.

– Он несколько раз упоминал, что частенько приходил к вам в гости. Ваша жена с ним занималась.

– И… он ваш муж?

Она на мгновение отвела взгляд, прежде чем вновь посмотреть на меня.

– Я второй раз замужем. Дэниэл умер шестнадцать лет назад.

При этих словах я почувствовал, как внутри все начало неметь. Я попытался подсчитать, сколько ему было лет, но не смог. Одно лишь я знал наверняка: он был очень молод. Как нелепо… Наверное, Андреа поняла, о чем я думаю. Она продолжала:

– Он умер от аневризмы. Все произошло внезапно – никаких симптомов и признаков. Обширное кровоизлияние. Врачи ничего не успели сделать.

Онемение распространялось, пока не охватило меня целиком.

– Мне очень жаль, – сказал я, и сам понял, как это неуместно звучит.

– Спасибо. – Андреа кивнула. – И я тоже сожалею о вашей утрате.

Молчание тяжелой пеленой окутало нас обоих. Наконец я протянул ей руку.

– Чем я могу помочь вам, миссис…

– Локерби, – напомнила она, потянувшись за свертком. – Я привезла одну вещь… она лежала годами на чердаке у моих родителей, а когда несколько месяцев назад они наконец продали дом, я нашла ее в одной из коробок. Дэниэл дорожил этим рисунком, и я решила, что нельзя просто взять и выбросить его.

– Рисунок? – переспросил я.

– Он однажды сказал, что очень гордится им.

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Вы говорите, что Дэниэл что-то нарисовал?

Андреа кивнула.

– Да, в Теннесси, пока жил в приюте. Ему помог один художник, который там работал с детьми.

– Пожалуйста, подождите, – сказал я, вскинув руку. – Я ничего не понимаю. Начните с самого начала. Моя жена всю жизнь гадала, что сталось с Дэниэлом!

Она помедлила.

– Вряд ли я смогу рассказать многое… Мы познакомились, только когда учились в колледже, и он мало говорил о своем прошлом. Столько лет прошло…

Я молчал, ожидая продолжения. Андреа, казалось, подбирала нужные слова, теребя ниточку на блузке.

– Я знаю лишь то немногое, что он рассказывал, – произнесла она. – Дэниэл говорил, что его родители умерли и он жил где-то в этих местах в семье своего сводного брата, но в конце концов они потеряли ферму и переехали в Ноксвилл, в Теннесси. Какое-то время они жили в трейлере, а потом брата за что-то арестовали, и Дэниэл оказался в приюте. Он неплохо закончил школу и получил стипендию на обучение в Теннессийском университете. Мы начали встречаться на последнем курсе – мы оба учились на факультете международных отношений. Через несколько месяцев после выпуска, прежде чем вступить в Корпус мира, мы поженились. Вот и все, что я знаю. Я уже сказала, Дэниэл редко вспоминал детство – похоже, ему жилось нелегко, и, наверное, он не хотел лишний раз ворошить прошлое.

Я попытался вообразить себе жизненный путь Дэниэла.

– Каким он был?

– Дэниэл? Он был… невероятно умным и добрым, но очень настойчивым. Впрочем, он ни на кого не сердился. Просто, похоже, Дэниэл уже повидал в жизни самое худшее и очень хотел, чтобы это не повторилось. Он обладал несомненной харизмой – людей так и тянуло к нему. Мы провели два года в Камбодже, в составе Корпуса мира, затем его пригласили в «Общий путь»[9], а я работала в клинике для бедных. Мы купили маленький домик и собирались завести детей, но примерно через год поняли, что городская жизнь не для нас. Тогда мы продали имущество и устроились работать в организацию по правам человека, в Найроби. Мы прожили там семь лет, и Дэниэл был счастлив как никогда, как будто наконец обрел истинный смысл жизни. Он разъезжал по десяткам стран и занимался различными проектами. Он верил, что меняет мир к лучшему…

Женщина посмотрела в окно и ненадолго замолчала. Когда она заговорила вновь, в ее голосе звучали удивление и грусть.

– Он был… такой умный и любознательный. Очень много читал. Несмотря на молодость, Дэниэл вполне мог стать исполнительным директором организации и наверняка бы справился. Он умер в тридцать четыре года… – Андреа покачала головой. – После этого Африка стала для меня чужой, и я вернулась на родину.

Я тщетно пытался сопоставить образ взрослого Дэниэла с оборванным деревенским мальчиком, который учил уроки, сидя у нас за кухонным столом. Но в душе я знал, что Рут гордилась бы тем, каким он стал.

– Значит, вы снова вышли замуж?

– Двенадцать лет тому назад. – Она улыбнулась. – У нас двое детей. Точнее, это мои пасынки. Мой муж – хирург-ортопед. Я живу в Нэшвилле.

– И вы проделали такой путь, чтобы отдать мне картину?

– Мои родители переехали в Миртл-Бич – мы как раз собирались их навестить. Мой муж ждет в кофейне в городе, так что, наверное, я скоро пойду. Простите, что так ворвалась, – я знаю, вам нелегко. Но выбросить картину было нельзя, поэтому я принялась искать имя вашей жены в Интернете и увидела некролог. Когда мы поехали к родителям, ваш дом оказался как раз по пути.

Я понятия не имел, чего ожидать, но, когда я снял коричневую оберточную бумагу, у меня перехватило дыхание. Передо мной был портрет Рут – детский незатейливый рисунок, с неуверенными линиями и нарушенными пропорциями, но Дэниэлу удалось поймать улыбку и взгляд с удивительной точностью. Я видел страсть и радостное оживление, которые всегда отличали Рут, и загадку, которая неизменно меня зачаровывала, хоть мы и прожили вместе столько лет. Я провел пальцем по нарисованным губам и щекам…

– Почему… – И больше я ничего не сумел сказать.

– На обороте, – негромко произнесла Андреа.

Перевернув рисунок, я увидел фотографию Рут и Дэниэла, которую сделал давным-давно. Она пожелтела от старости и закручивалась по краям. Я оторвал снимок и долго смотрел на него.

– На обороте, – повторила Андреа, касаясь моей руки.

Я перевернул фотографию и прочел надпись, сделанную аккуратным почерком.

Рут Левинсон. Третий класс. Она верит в меня, и я смогу стать кем угодно, когда вырасту. Я смогу даже изменить мир.

Меня захлестнули эмоции, в голове не было мыслей. Не помню, о чем конкретно мы говорили. Но когда Андреа собралась уходить, она повернулась ко мне, стоя на пороге.

– Не знаю, где Дэниэл держал этот рисунок в приюте, но в колледже он висел на стене прямо над столом. Других личных вещей у него не было. После колледжа Дэниэл взял рисунок с собой в Камбоджу, потом привез обратно в Штаты. Он боялся, что с портретом что-нибудь случится в Африке. Поэтому он оставил его на родине. И жалел об этом. Дэниэл говорил, что он ему дороже всего на свете. Лишь когда я обнаружила на обороте фотографию, то в полной мере поняла, что он имел в виду.

Рут, сидя в машине, молчит. Я знаю, что она хочет знать про Дэниэла больше, но тогда я не додумался расспросить Андреа как следует. И теперь жалею об этом, потому что с тех пор мы больше не виделись. Как Дэниэл в 1963 году, она исчезла из моей жизни.

– Ты повесил рисунок над камином, – наконец говорит Рут. – А потом забрал другие картины со склада, часть развесил по всему дому, часть сложил в комнатах…

– Я хотел их видеть. Хотел снова вспоминать. Хотел видеть тебя…

Рут молчит, и я понимаю, о чем она думает. Она отдала бы все, чтобы повидать Дэниэла, увидеть его глазами его жены. После того как я прочел письмо жены и повесил на стену портрет, депрессия день за днем начала отступать. Я стал регулярно питаться. Понадобилось около года, чтобы набрать потерянный вес, но моя жизнь вошла в привычную колею. В первый год после смерти Рут случилось еще одно чудо – третье за один трагический год, – и оно тоже помогло мне обрести почву под ногами.

Меня посетил еще один незваный гость – на сей раз бывшая ученица Рут, по имени Жаклин, которая хотела выразить свои соболезнования. Хотя я ее и не помнил, она тоже хотела поговорить. Она рассказала, как много значила для нее Рут, и, прежде чем уйти, показала статью для местной газеты, написанную в память о Рут. Статья была одновременно хвалебная и искренняя, и, когда она была напечатана, в мой дом словно через открывшиеся шлюзы хлынул поток бывших учеников. Линдси, Мадлен, Эрик, Пит и многие другие, о существовании большинства из которых я никогда не подозревал. Они приходили в самые неожиданные моменты и делились воспоминаниями о моей жене.

Благодаря этому я понял, что Рут, как ключ, открывала скрытые в людях возможности. И я был лишь первым из них.

Годы после смерти Рут, как мне иногда кажется, можно разделить на четыре периода. Сначала депрессия и восстановление, затем период, когда я пытался двигаться дальше по мере сил. Третья фаза началась после визита журналистки в 2005 году, когда на окна пришлось поставить решетки. Впрочем, лишь три года назад я наконец твердо решил, как поступить с коллекцией, – и тогда наступил четвертый, и последний период.

Составление завещания – непростое дело, но, по сути, оно сводилось вот к чему: нужно было решить, что делать со своим имуществом, иначе государство все решило бы за меня. Гоуи Сандерс годами не давал мне и Рут покоя. Он спрашивал, нет ли благотворительных организаций, к которым мы питаем особенно теплые чувства, и не хочу ли я, чтобы картины отправились в какой-нибудь музей. А может быть, я бы предпочел выставить их на аукцион, а доходы передать на нужды какого-нибудь фонда или университета? Когда появилась статья с приблизительной стоимостью картин, это стало предметом оживленных обсуждений в мире искусства, Гоуи удвоил усилия, хотя слушал его тогда уже я один.

Лишь в 2008 году я наконец согласился к нему заглянуть.

Он устроил конфиденциальную встречу с кураторами разных музеев – Нью-йоркского музея Метрополитен, Музея современного искусства, музея Северной Каролины, музея Уитни. Съехались представители из Дьюка, Уэйк-Форест, университета Северной Каролины, а также Антидиффамационной лиги и Объединенного еврейского призыва – двух любимых организаций моего отца. Был там и человек из «Сотбис». Меня ввели в конференц-зал и познакомили с собравшимися, и на всех лицах я читал искреннее любопытство: гости недоумевали, каким образом мы с Рут – галантерейщик и учительница – сумели собрать столь обширную частную коллекцию произведений современного искусства.

Потом они представились по отдельности, и каждый уверял, что часть коллекции, которую я сочту нужным ему передать, будет оценена по достоинству – а в случае с аукционом так и еще выше. Благотворительные организации пообещали передать деньги на любые цели, актуальные для нас с Рут.

К концу дня я очень устал и, вернувшись домой, почти сразу заснул в кресле в гостиной. Проснувшись, я понял, что смотрю на портрет Рут и думаю о том, что бы захотела она.

– Я не отвечала, – тихонько говорит Рут. Она долго молчала – видимо, берегла мои силы. Жена тоже чувствует приближение конца.

Я заставляю себя открыть глаза, но вижу лишь расплывчатую картинку.

– Да.

Мой голос звучит хрипло и невнятно, почти неразборчиво.

– Ты никогда не хотела обсуждать судьбу коллекции.

Рут склоняет голову набок и смотрит на меня.

– Я доверила решение тебе.

Помню тот момент, когда я наконец решился. Это было вечером, через несколько дней после встречи в конторе у Гоуи. Часом раньше он позвонил и спросил, нет ли у меня каких-нибудь вопросов или пожеланий. Положив трубку, я при помощи ходунков вышел на заднее крыльцо.

Там, возле маленького столика, стояли два кресла-качалки, покрытые пылью. Когда мы с Рут были моложе, то частенько сидели на веранде и разговаривали, наблюдая, как звезды появляются на постепенно темнеющем небе. Состарившись, мы стали реже проводить время на свежем воздухе, потому что стали чувствительней к погоде. Зимний холод и летняя жара по полгода не позволяли пользоваться верандой. Только весной и осенью мы с Рут туда выходили.

Но в тот вечер, несмотря на жару и толстый слой пыли на качалках, я сел – как мы сидели раньше. Я обдумывал встречу у Гоуи и все, что было сказано. Рут не ошиблась: никто ничего толком не понимал.

Некоторое время я подумывал, не завещать ли коллекцию целиком Андреа Локерби, хотя бы потому, что она тоже любила Дэниэла. Но я не знал ее – не знала и Рут. И потом, я невольно чувствовал разочарование при мысли о том, что, несмотря на очевидное влияние Рут, Дэниэл ни разу не попытался связаться с первой учительницей. Я этого просто не понимал и не мог ему этого до конца простить, поскольку знал, что сердце Рут было безнадежно разбито.

Однозначного ответа я не находил, ведь для нас обоих смысл коллекции заключался не в деньгах. Как и та журналистка, кураторы, коллекционеры, эксперты и дилеры ничего не поняли. Слыша в голове эхо слов Рут, я наконец ощутил, что мое решение обретает форму.

Через час я позвонил Гоуи домой и объявил, что мое намерение таково: выставить коллекцию на аукцион. Как хороший солдат, он не стал обсуждать приказ. Не стал и задавать вопросы, когда я потребовал, чтобы аукцион состоялся в Гринсборо. Впрочем, когда я сказал, что он будет вести аукцион, Гоуи ослепленный, замолчал, я даже подумал, что связь оборвалась. Наконец, прокашлявшись, он принялся обговаривать подробности. Я предупредил, что превыше всего ставлю секретность.

Следующие несколько месяцев мы обговаривали детали. Я еще дважды побывал у Гоуи и встречался с представителями «Сотбис». Виделся я и с исполнительными директорами различных еврейских благотворительных организаций. Суммы, которые им предстояло получить, естественно, зависели от того, насколько высоко оценят коллекцию участники аукциона. Оценщики неделями фотографировали картины, составляли каталог, прикидывали стоимость и устанавливали происхождение. В конце концов каталог прислали на одобрение. Средняя стоимость картин даже мне показалась умопомрачительной, но деньги для меня роли не играли.

Когда была завершена подготовка к первому и последующему аукционам – невозможно было продать все картины за один день, – я поговорил с Гоуи и с соответствующим представителем «Сотбис», обрисовав их обязанности, и оба подписали бесчисленные документы, гарантирующие, что никаких изменений в придуманный мною план внесено не будет. Я хотел застраховать себя от случайностей и, когда наконец все было готово, подписал завещание в присутствие четырех свидетелей. Я подчеркнул, что мое решение является окончательным и ни при каких обстоятельствах не может быть отменено или подвергнуто изменениям.

Вернувшись домой, я сел в гостиной и стал смотреть на портрет Рут, усталый и довольный. Я скучал по ней в это мгновение, быть может, сильнее, чем когда-либо, но все равно я улыбнулся и произнес слова, которые, несомненно, ей хотелось бы услышать:

– Они поймут, Рут. Однажды они поймут.

День клонится к вечеру, и я напоминаю себе песчаный замок, который медленно размывают волны. Рут, сидя рядом, с тревогой смотрит на меня.

– Вздремни, – ласково предлагает она.

– Я не устал, – вру я.

Рут знает, что это ложь, но притворяется, будто верит, и продолжает болтать с наигранной беззаботностью:

– Сомневаюсь, что я стала бы хорошей женой для другого. Временами я бываю чересчур упряма.

– Да, – с улыбкой подтверждаю я. – Скажи спасибо за мое терпение.

Она закатывает глаза.

– Я говорю серьезно, Айра.

Я смотрю на Рут и жалею, что не могу обнять жену. Уже скоро, думаю я. Скоро мы соединимся. Говорить трудно, но я заставляю себя ответить:

– Моя жизнь была бы неполной, если бы мы никогда не встретились. Я бы бродил по миру в поисках тебя, сам того не осознавая.

Ее глаза загораются при этих словах, и Рут тянется, чтобы провести рукой по моим волосам. Прикосновение жены греет и успокаивает.

– Да, ты уже говорил. Прекрасные слова.

Я закрываю глаза – их так не хочется открывать. Но я с усилием поднимаю веки и вижу, как силуэт Рут тускнеет, становится почти прозрачным.

– Я устал.

– Пока не время. Я еще не прочитала твое письмо. Последнее. Которое ты хотел отправить. Ты помнишь, что написал?

Я сосредотачиваюсь и припоминаю крошечный отрывок, но не более того.

– Далеко не все.

– Процитируй хотя бы, что помнишь.

Не сразу удается собраться с силами. Я неторопливо дышу и чувствую слабый свист в груди. Сухость в горле прошла. Все ощущения сменились всепоглощающей усталостью.

– Если есть рай, мы отыщем там друг друга, потому что нет рая без тебя… – Я замолкаю, поскольку даже эти немногочисленные слова утомили меня до крайности.

Кажется, Рут растрогана… Я смотрю на жену и почти ее не вижу, но чувствую ее грусть и сожаление и знаю, что Рут уходит. Если слабею я, отдаляется и она.

Похоже, она это осознает: продолжая блекнуть, Рут придвигается ближе, проводит рукой по моим волосам и целует в щеку. Ей одновременно шестнадцать, двадцать, тридцать, сорок. Она так красива, что мои глаза наполняются слезами.

– Я так люблю твои письма, – шепчет она. – И очень хочу услышать продолжение.

– Сомневаюсь, – говорю я и чувствую, как ее слезинка падает мне на щеку.

– Я люблю тебя, Айра, – говорит Рут. Нежное дыхание жены напоминает шепот ангела. – Не забывай, как много ты всегда для меня значил.

– Не забуду… – отвечаю я и, ощутив очередной поцелуй, закрываю глаза – похоже, навсегда.

Глава 29

София

В субботу вечером, когда в кампусе праздновали наступление очередной пятницы, София писала эссе в библиотеке. У нее зазвонил мобильник. Хотя пользоваться телефоном разрешалось лишь в специально отведенных местах, София убедилась, что вокруг никого нет, и потянулась за мобильником. Увидев имя отправителя и текст сообщения, девушка нахмурилась.

«Перезвони срочно», – написала Марсия.

Она, хоть и кратко, впервые обратилась к ней со дня ссоры, и София задумалась, как поступить. Ответить? Спросить, что случилось? Или выполнить просьбу Марсии и перезвонить?

София засомневалась. Честно говоря, она не хотела разговаривать с Марсией. Как и большинство студентов, та скорее всего сейчас отрывалась в баре и наверняка уже успела выпить. Не исключено, что Марсия поссорилась с Брайаном, и Софии совершенно не хотелось вмешиваться в чужую ссору. Она не желала выслушивать жалобы на то, какой Брайан придурок, и не собиралась бежать на выручку, тем более что Марсия продолжала старательно избегать с ней встреч.

И теперь внезапно бывшая подруга попросила перезвонить. Более того, срочно.

«Это может значить что угодно», – подумала София. Несколько секунд она колебалась, а затем наконец сохранила файл, закрыла ноутбук, сунула его в сумку, надела куртку и зашагала к выходу. Едва она открыла дверь, как почувствовала лютый холод. На земле лежал толстый слой снега. За последние несколько часов температура упала градусов на десять. По пути в общежитие она непременно замерзнет…

Вопреки благим побуждениям София достала телефон и вернулась в вестибюль библиотеки. Марсия ответила после первого же гудка. На заднем фоне гремела музыка, слышались десятки голосов.

– София? Ну, слава Богу, ты позвонила.

Та вздохнула.

– Что случилось?

Она услышала, как шум на заднем плане стихает. Марсия, видимо, нашла местечко поспокойней. Хлопнула дверь, и ее голос зазвучал отчетливей.

– Возвращайся немедленно, – потребовала Марсия с ноткой паники в голосе.

– Зачем?

– Люк приехал. Его машина стоит перед общагой. Он ждет уже минут двадцать. Иди сюда сейчас же.

София сглотнула.

– Мы расстались, и я не хочу с ним видеться.

– Ох. – Марсия даже не старалась скрыть замешательство. – Сочувствую. Я знаю, как он тебе нравился…

– Ты закончила? – перебила София. – Я очень занята…

– Нет, подожди! – закричала Марсия. – Ты, конечно, на меня злишься, и правильно, но я звоню вот почему: Брайан знает, что Люк здесь, Мэри-Кейт ему только что сказала. Брайан пил целый вечер и слетел с катушек. Он собирает своих дружков. Я пыталась помешать, но ты сама знаешь, какой он. Люк ни о чем не подозревает. Пускай вы расстались, но ты же не хочешь, чтобы его побили?…

София уже не слушала ее. Ледяной ветер заглушил голос Марсии – девушка пустилась бегом.

Кампус казался безлюдным, пока София бежала по нему, срезая путь, где только можно, в надежде добраться до общежития поскорей. На бегу она несколько раз звонила Люку, но тот отчего-то не отвечал. София послала короткое сообщение, но не получила ответа.

Бежать было недалеко, но холодный февральский ветер обжигал уши и щеки, и София скользила на свежевыпавшем снегу. Она не надела сапоги, и туфли промокли насквозь. Сырые, похожие на перья хлопья продолжали падать. Такой снег мгновенно превращается в лед, и на дорогах становится опасно.

София неслась со всех ног, пытаясь дозвониться Люку, но тщетно. Покинув территорию кампуса, девушка выбежала на улицу. Вот и Грик-роу и толпы студентов в ярко освещенных окнах. Несколько человек спешили по тротуару, по пути с одной вечеринки на другую. Обычный субботний ритуал – буйства и излишества. Общежитие женской ассоциации стояло в дальнем конце улицы, и, вглядываясь в снежную мглу, София слабо различила очертания машины Люка.

А потом заметила компанию парней, выходивших из мужского общежития на другой стороне. Пятеро или шестеро, и во главе кто-то высокий. Брайан. За ними замаячила еще одна фигура. Хотя на нее лишь на мгновение упал свет, София, пока она бежала по ступенькам, легко распознала бывшую соседку по комнате. Девушка услышала, как Марсия просит Брайана никуда не ходить. Снегопад заглушал крик.

На бегу рюкзак бился о спину Софии, ноги неуклюже разъезжались. Она бежала недостаточно быстро, хоть и была уже достаточно близко. Брайан и его дружки уже окружали машину. За пол-улицы София не могла разглядеть, сидит Люк в темной кабине или нет. Тишину вновь прорезали крики Марсии, на сей раз полные гнева.

– Брайан, не делай глупостей! Перестань!

За три дома от них София увидела, как Брайан рывком открыл дверцу со стороны водителя и полез в кабину. Началась возня, и София закричала, когда Люка вытащили из машины:

– Не трогайте его!

– Перестань, Брайан! – подхватила Марсия.

Брайан, под кайфом или пьяный, не обратил на девушек внимания. Люк, потеряв равновесие, упал прямо в объятия Джейсона и Рика, тех парней, которые были вместе с Брайаном на родео в Маклинсвилле. Остальные четверо сгрудились, окружив Люка.

София, запаниковав, выскочила на середину улицы в ту самую секунду, когда Брайан, качнувшись назад, нанес удар, от которого у Люка резко запрокинулась голова. София ощутила внезапный приступ ужаса, когда вспомнила видео…

Люк обмяк, и Рик с Джейсоном разжали руки. Он рухнул на заснеженный асфальт. Наконец подбежав, София несколько мгновений в ужасе смотрела на него и ничего не понимала…

– Вставай! – рявкнул Брайан. – Я сказал тебе, что мы еще поговорим!

Марсия бросилась между ним и Люком.

– Хватит! – закричала она, отталкивая Брайана. – Прекрати немедленно!

Тот не слушал. Люк тем временем пытался подняться на четвереньки…

– Вставай! – повторил Брайан. Но София уже прорвалась в центр круга, оттолкнув локтями двоих парней, и встала рядом с Марсией, между Брайаном и Люком.

– Хватит, Брайан! – крикнула она. – Отвали!

– Мы еще не закончили!

– Закончили! – ответила София.

– Ну же, Брайан, – умоляюще сказала Марсия, беря буяна за руку. – Пойдем. Здесь холодно, я замерзла.

Люк поднялся на ноги. На скуле у него виднелся синяк. Брайан тяжело дышал. К удивлению Софии, он вдруг оттолкнул Марсию в сторону. Девушка, не ожидавшая толчка, споткнулась и упала. Брайан, казалось, даже не заметил этого. Он угрожающе шагнул вперед, намереваясь убрать с дороги и Софию. Тогда она достала из кармана мобильник. Как только Брайан схватил Люка за ворот, девушка нажала на кнопку и подняла телефон повыше.

– Ну, давай! Я все запишу на видео! Ты сядешь в тюрьму! Тебя вышибут из команды! Тебя отовсюду вышибут. Я все для этого сделаю!

София продолжала тщательно запечатлевать ошарашенные и испуганные физиономии присутствующих, когда Брайан подскочил к ней, вырвал телефон из рук и разбил оземь.

– Ничего ты не запишешь!

– Может быть, – сказала Марсия, стоя на другой стороне круга с мобильником в руках. – Зато я запишу.

– Наверное, я получил по заслугам, – сказал Люк. – В смысле, за то, что унизил его тогда.

Они сели в машину – Люк за руль, София рядом. Угроза сработала: Джейсон и Рик в конце концов убедили Брайана вернуться в общежитие, где теперь тот, несомненно, хвалился, что сбил Люка с ног. Марсия не пошла с ними. Она вернулась в женское общежитие, и София увидела, как в комнате зажегся свет.

– Нет, не по заслугам, – возразила она. – Насколько я помню, ты не бил Брайана. Просто… прижал к земле.

– Лицом в грязь.

– Да, – согласилась София.

– Кстати, спасибо, что заступилась. Я куплю тебе новый телефон.

– Не надо, он все равно был старый. Почему ты мне не отвечал?

– Телефон разрядился по пути домой, а зарядку в машину я взять забыл. Не думал, что случится что-то серьезное.

– Ты по крайней мере матери написал?

– Да, – ответил Люк. Если он и удивился, откуда Софии известно об этой его привычке, то уточнять не стал.

София сложила руки на коленях.

– Ты, наверное, знаешь, о чем я сейчас спрошу, да?

Люк прищурился.

– Почему я здесь?

– Ты зря приехал. Не стоило. Особенно сразу после выступления. Потому что…

– Но ты не можешь так жить.

– Да, не могу.

– Знаю, – ответил Люк, вздохнул и повернулся лицом к девушке. – И я тоже не могу. И кстати о выступлениях, я их бросаю. На сей раз навсегда.

– Бросаешь? – недоверчиво переспросила София.

– Уже бросил.

Она не знала, что сказать. Поздравить его? Посочувствовать? Выразить облегчение?

– Еще я приехал, чтобы спросить, чем собираешься заниматься на выходных. И нет ли у тебя срочных дел в понедельник. Типа контрольной или чего-нибудь такого.

– В четверг у меня семинар и только несколько лекций. А что ты хотел?

– Устроить небольшой перерыв, чтобы проветрить мозги. Прежде чем телефон разрядился, я поговорил с мамой, и она одобрила. – Люк медленно выдохнул. – Я подумал, не съездить ли на кемпинг… может быть, ты хочешь со мной?

София еще не в полной мере осмыслила то, что услышала, и не знала, верить этому или нет. Неужели Люк сказал правду? Неужели он навсегда бросил родео?

Чувствуя на себе пристальный взгляд молодого человека, она прошептала:

– Я согласна…

Поднявшись в комнату, она обнаружила, что Марсия собирает вещи.

– Что ты делаешь?

– Хочу съездить домой. Поспать в собственной постели, и вообще. Не волнуйся, я уйду через пару минут.

– Не спеши, это и твоя комната.

Марсия кивнула, продолжая бросать вещи в сумку. София переступила с ноги на ногу.

– Спасибо, что написала. И за то, что помогла.

– Ну, Брайан заслужил взбучку. Он точно с ума сошел.

– Он хотел отомстить, – сказала София.

Марсия впервые взглянула на подругу.

– В общем, я сама рада, что вмешалась.

– Наверняка он все забудет, когда проспится.

– Не важно.

– Важно, если он тебе нравится.

Марсия ненадолго задумалась и покачала головой. У Софии возникло ощущение, что подруга пришла к какому-то выводу, хоть пока для себя его и не сформулировала.

– Люк уже уехал?

– Ему надо заправиться и кое-что купить. Он скоро вернется.

– Серьезно? Надеюсь, на сей раз он не забудет запереть дверцу изнутри. – Марсия застегнула сумку и вновь взглянула на Софию. – Погоди… он вернется? Кажется, ты сказала, что вы расстались.

– Да.

– Но?…

– Давай поговорим на той неделе, когда вернешься, ладно? Сейчас я не могу говорить об этом с уверенностью.

Марсия согласилась и шагнула к двери, но тут же остановилась опять.

– Я тут подумала, – сказала она, – и поняла, что, похоже, у вас все получится. И по-моему, это здорово.

В горах шел густой снег, дороги местами обледенели, и они добрались до кемпинга только в четыре часа утра. Кемпинг походил на давно заброшенный лагерь поселенцев. Несмотря на темноту, Люк уверенно остановил машину перед тем самым домиком, где они жили в прошлый раз. В замке торчал ключ.

В домике сквозь тонкие дощатые стены свободно проникал холод. Люк велел Софии прихватить с собой шапку и перчатки. Заодно девушка надела и куртку, пока он разводил огонь в камине и в плите. Всю дорогу она нервничала из-за того, что на дороге гололед, и теперь, когда они наконец добрались, усталость взяла свое.

Они легли полностью одетые, в куртках и шляпах, и заснули через минуту. Когда София проснулась, в доме стало значительно теплее, хотя и не настолько, чтобы избавиться от двух-трех слоев одежды. София подумала, что в дешевом мотеле было бы намного удобнее, но, выглянув в окно, она в очередной раз поразилась тому, как здесь красиво. С веток, сверкая в лучах солнца, свисали сосульки. Люк уже возился на кухне, и в домике пахло яичницей с беконом.

– Наконец-то ты проснулась, – сказал он.

– А который час?

– Почти полдень.

– Я очень устала. Ты давно встал?

– Часа два назад. Обогреть дом до состояния, пригодного для жизни, не так легко, как ты думаешь.

София не сомневалась. Постепенно ее внимание вновь отвлек вид за окном.

– Ты когда-нибудь приезжал сюда зимой?

– Только один раз. В детстве. Целый день я лепил снеговиков и ел жареное суфле.

Она улыбнулась, представив Люка маленьким мальчиком, и тут же посерьезнела.

– Давай поговорим. Почему ты передумал?

Он подцепил кусок бекона на сковороде на вилку.

– Да, в общем, нипочему. Наверное, просто прислушался к здравому смыслу.

– И все?

Люк отложил вилку.

– В финале мне достался Страхолюдина. И когда пришло время выступать… – Он покачал головой. – Короче, я понял, что пора поставить точку. Понял, что хватит. Я мало-помалу убивал собственную мать…

«И меня», – хотела сказать София. Но промолчала.

Люк посмотрел через плечо, словно услышав эти невысказанные слова.

– Еще я понял, что скучаю по тебе.

– А как же ранчо? – спросила девушка.

Он разложил яичницу по тарелкам.

– Ну, наверное, мы его потеряем. Потом попробуем начать сначала. Мою мать хорошо знают в округе. Надеюсь, она сумеет подняться на ноги. Конечно, она велела мне не беспокоиться… и подумать о том, чем я сам собираюсь заняться.

– И что же?

– Пока не знаю. – Люк понес обе тарелки к столу, где уже стоял кофейник и лежали столовые приборы. – Надеюсь, что в ближайшее время пойму.

– Думаешь, мы сможем начать с того момента, где поставили точку?

– Нет, – сказал он, ставя тарелки на стол и придвигая для Софии стул. – Надеюсь, мы сможем начать сначала.

После еды они весь вечер лепили снеговика, совсем как Люк в детстве. Катая снежные комья, они делились новостями. Люк рассказал о выступлениях в Маконе и Южной Каролине, о том, как обстоят дела на ранчо. София призналась, что после ссоры с Марсией почти все время проводила в библиотеке. Она успела столько прочесть, что скорее всего хватило бы на две недели занятий вперед.

– В ссорах с соседкой по комнате есть свои плюсы, – заметила София. – Начинаешь больше времени уделять учебе.

– Вчера Марсия меня удивила, – произнес Люк. – Я не думал, что она на такое способна. Учитывая обстоятельства.

– А я не удивилась, – ответила София.

– Правда?

Девушка задумалась: «Интересно, как там сейчас Марсия?…»

– Ну… может быть, чуть-чуть.

Вечером, уютно устроившись на кушетке под одеялом, перед жарко горящим камином, София спросила:

– Ты будешь скучать по родео?

– Да, наверное, – сказал Люк. – Но не настолько, чтобы снова сесть на быка.

– Ты, кажется, не сомневаешься, что поступил правильно.

– Да.

София повернулась и взглянула на Люка, зачарованная отражением огня в его глазах.

– Немного жаль твою маму. Конечно, она обрадуется, что ты бросил выступать, но…

– Да, – сказал Люк. – Мне тоже жаль. Но я уж как-нибудь ей это компенсирую.

– Я думаю, достаточно того, что ты просто будешь рядом.

– Вот и я так себе говорю. Кстати, я хочу кое о чем спросить. И хорошенько подумай, прежде чем ответить. Это очень важно.

– Спрашивай.

– Ты занята на следующих выходных? Если нет, я бы пригласил тебя на ужин.

– Ты зовешь меня на свидание? – уточнила София.

– Так ведь обычно делается, правда? Девушку приглашают в ресторан. Мы же решили начать сначала.

Она потянулась к нему и поцеловала – впервые за весь день.

– Сомневаюсь, что нам непременно нужно начинать с нуля.

– Так ты согласна или нет?

– Я люблю тебя, Люк.

– И я тебя люблю.

Они занимались любовью ночью и с утра, проспав допоздна, затем неспешно позавтракали, а после прогулки София, сидя в теплом доме и попивая кофе, наблюдала, как Люк складывает вещи в машину. Они стали не такими, как прежде. Девушка чувствовала, что за несколько месяцев, пока они были знакомы, их отношения переросли в нечто глубокое и серьезное. Когда-то она об этом даже не думала…

Через несколько минут они отправились в путь, покатив по дороге обратно на равнину. Солнце отражалось от снега и сверкало так, что София отвернулась, прислонившись головой к окну, и посмотрела на Люка, сидевшего за рулем. Девушка еще не знала точно, что будет, когда в мае она закончит колледж, но впервые она задумалась: а что если Люк последует за ней? София пока не стала делиться с ним своими мыслями, но заподозрила, что, возможно, ее планы сыграли определенную роль в его решении отказаться от карьеры ковбоя.

София размышляла в уютной полудреме, когда тишину вдруг нарушил голос Люка.

– Ты видела?

Она открыла глаза и поняла, что Люк тормозит.

– Я ничего не видела.

К ее удивлению, он резко нажал на тормоза и остановился у обочины, не отрывая взгляда от зеркальца заднего вида.

– Я что-то такое заметил, – сказал молодой человек, глуша мотор и включая проблесковый сигнал. – Подожди минутку, ладно?

– Что там?

– Не знаю, хочу взглянуть.

Он достал куртку с заднего сиденья и выпрыгнул из машины, одеваясь на ходу. Глянув через плечо, София заметила, что они только что миновали крутой поворот. Люк перебежал дорогу и подошел к ограждению. Лишь тогда девушка увидела, что оно сломано.

Люк посмотрел вниз с крутого обрыва и быстро обернулся. Даже издалека София различила тревогу на его лице и немедленно вылезла из машины.

– Возьми мой мобильник и позвони 911! – крикнул Люк. – Здесь, в кювете, машина, и, кажется, в ней кто-то есть!

С этими словами он пролез в дыру в ограждении и исчез из виду.

Глава 30

Воспоминания о случившемся были для Софии серией мгновенных вспышек сознания. Она позвонила в «Скорую», пока Люк спускался по крутому откосу. Бегом возвращаясь к машине за бутылкой воды, он испуганно сказал, что, кажется, водитель еще шевелится. Цепляясь за ветви и кусты, София кое-как сползла по заросшему склону и оценила состояние разбившейся машины – смятый капот, почти оторванное заднее крыло, трещины в лобовом стекле. Люк пытался открыть заклинившую дверцу со стороны водителя, с трудом удерживая равновесие на склоне, который становился почти отвесным всего в нескольких шагах от переднего бампера.

Но главное, София помнила, как у нее перехватило дыхание при виде старика, прижавшегося головой к рулю. Она заметила пряди седых волос на покрытом пятнами черепе и оттопыренные уши. Вывернутая под неестественным углом рука, рана на лбу, вывихнутое плечо, пересохшие кровоточащие губы… он наверняка испытывал нестерпимую боль, однако лицо у старика было на удивление спокойным. Когда Люк наконец распахнул дверцу, София придвинулась ближе, кое-как балансируя на скользком склоне.

– Я здесь, – сказал Люк старику с паникой в голосе. – Вы меня слышите? Вы можете двигаться?

Он протянул руку и осторожно коснулся шеи водителя, нащупывая пульс.

– Совсем слабый. Бедняга еле жив.

Послышался чуть различимый стон. Люк инстинктивно достал бутылку с водой, налил немного в крышку и поднес ко рту раненого. Большая часть пролилась, но несколько капель все-таки увлажнили губы старика, и ему удалось сглотнуть.

– Кто вы? – негромко спросил Люк. – Как вас зовут?

Старик издал сиплый звук. Взгляд полузакрытых глаз был мутным.

– Айра.

– Вы давно здесь сидите?

Старик ответил не сразу.

– Суб…бота…

Люк недоверчиво взглянул на Софию, потом вновь на Айру.

– Помощь скоро придет, слышите? «Скорая» уже едет. Держитесь. Хотите еще воды?

Поначалу девушке показалось, что Айра не расслышал – но старик приоткрыл рот, и Люк влил туда еще немного воды, капля за каплей. Айра сглотнул и что-то неразборчиво пробормотал, а затем, сипло выдыхая после каждого слога, повторил:

– …мо… для… ны…

Ни Люк, ни София ничего не поняли. Люк склонился ниже.

– Простите? Мы можем что-нибудь сделать, Айра? У вас есть жена, дети? Можете продиктовать номер телефона?

– …мо…

– «Могу»? – уточнил Люк.

– Нет… сьмо… в… не… не…

Люк, сомневаясь, повернулся к Софии. Та покачала головой и принялась машинально перебирать в голове слоги…

Письмо?

– Кажется, он говорит о каком-то письме. – Девушка наклонилась к Айре, ощутив слабое дыхание старика. – Письмо? Вы имеете в виду письмо?

– Да, – с трудом проговорил Айра и вновь закрыл глаза. В горле у него клокотало, словно кто-то тряс камушки в банке. София осмотрела внутренность машины – под исковерканной приборной доской на полу валялись разные мелочи. Цепляясь за машину, девушка обошла ее сзади, чтобы проверить другую сторону.

– Что ты делаешь? – спросил Люк.

– Хочу найти письмо.

Со стороны пассажирского кресла салон был меньше поврежден, и София без особых усилий открыла дверцу. На полу лежали термос и раздавленный сэндвич. Небольшой полиэтиленовый пакетик с черносливом. Бутылка воды… и, наконец, в дальнем углу – письмо. Она протянула руку, поскользнулась, но удержала равновесие, потянулась еще немного и наконец ухватила его двумя пальцами. Заметив непонимающее выражение на лице Люка, София подняла конверт над головой.

– Письмо для жены, – объяснила она, захлопнув дверцу и возвращаясь тем же путем. – Вот что он имел в виду.

– По-моему, Айра говорил, что чего-то «не», – заметил Люк.

– Нет, – ответила девушка и показала конверт, прежде чем сунуть его в карман куртки. – Он имел в виду письмо жене.

Первым приехал полицейский из дорожной службы. Спустившись по склону, он решил, что вытаскивать Айру из машины самостоятельно чересчур рискованно. Прошла целая вечность, прежде чем появилась «скорая», и врачи подтвердили, что нет безопасного способа извлечь старика из машины и поднять на носилках по заснеженному склону. Понадобилось бы втрое больше людей, да и то пришлось бы нелегко.

Наконец вызвали огромный эвакуатор. И снова долгое ожидание. Когда эвакуатор прибыл и встал на нужное место, трос зацепили за задний бампер, а медики, импровизируя с ремнями безопасности, закрепили Айру в салоне, чтобы его как можно меньше трясло. Лишь тогда машину начали тихонько тянуть вверх по склону, пока не вытащили на шоссе.

Пока Люк отвечал на вопросы полицейского, София стояла возле «скорой» и смотрела на старика, которого положили на носилки и надели на него кислородную маску, прежде чем вкатить в машину.

Через несколько минут Люк и София остались одни. Он обнял девушку и прижал к себе. Они пытались набраться друг у друга сил. И София вдруг вспомнила, что письмо осталось у нее в кармане.

Через два часа они сидели в переполненной приемной местной больницы. Люк держал Софию за руку, а в свободной руке девушка сжимала письмо и то и дело рассматривала старческий почерк на конверте, думая, для чего она назвала сиделке свое имя и попросила сообщить ей о состоянии Айры, вместо того чтобы просто оставить письмо врачам с просьбой приложить его к вещам старика.

Тогда они поехали бы дальше, в Уинстон-Сэлем. Но, вспоминая лицо Айры и настойчивость, с которой он просил найти письмо, София чувствовала себя обязанной удостовериться, что оно не пропадет в шуме и суматохе. Она хотела передать письмо врачу, а еще лучше – самому Айре.

По крайней мере так она говорила себе. Но безмятежное выражение лица, с которым Айра сидел в машине, заставляло задуматься, о чем он грезит. Просто чудо, что он выжил с такими травмами, учитывая возраст и общее состояние. А главное, София удивлялась, отчего в больницу до сих пор не примчались обезумевшие от тревоги друзья и родственники. Айра был в сознании, когда его привезли, а значит, скорее всего он попросил бы позвонить родным. Ну и где они? Почему еще не приехали? Старик больше, чем когда-либо, нуждался в близких, и…

Люк поерзал, прервав ее мысли.

– Ты же понимаешь, что мы скорее всего не увидим Айру? – спросил он.

– Да, – ответила София. – Но все-таки я хочу узнать, как у него дела.

– Зачем?

Она покрутила в руках письмо, по-прежнему не в силах выразить мысли словами.

– Не знаю…

Прошли еще сорок минут, прежде чем в дверях наконец показался врач. Сначала он подошел к столику медсестры, а когда та указала ему на молодых людей, направился к ним. Люк и София встали.

– Я доктор Диллон. Мне сказали, что вы хотели бы навестить мистера Левинсона.

– Айру? – уточнила София.

– Это ведь вы его нашли, да?

– Да.

– А могу я спросить, зачем он вам нужен?

София чуть было не сказала о письме, но промолчала. Люк ощутил замешательство девушки и кашлянул.

– Мы просто хотим убедиться, что он поправится.

– К сожалению, обсуждать состояние мистера Левинсона я имею право только с родственниками.

– Но он ведь поправится, правда?

Врач перевел взгляд с Люка на Софию.

– Вам вообще тут нечего делать. Вы поступили правильно, вызвав «скорую». Я очень рад, что вы нашли мистера Левинсона, но ответственность за происходящее с ним после лежит не на вас. Вы – посторонние люди.

София посмотрела на врача, догадавшись, что он о чем-то умалчивает. Доктор Диллон вздохнул.

– Я сам не знаю, в чем дело, – наконец сказал он, – но когда мистер Левинсон услышал, что вы здесь, он зачем-то пожелал вас видеть. Я ничего не стану говорить о его состоянии. И пожалуйста, пусть ваш визит будет как можно короче.

Айра словно ссохся за последние несколько часов. Он лежал на больничной койке, приоткрыв рот, щеки его висели. От руки отходили трубочки к капельнице. Аппарат, стоявший возле кровати, попискивал в такт биению сердца.

– Недолго, – напомнил врач, и Люк кивнул.

Они вошли в палату. София, помедлив, шагнула к кровати. Краем глаза она заметила, что Люк придвинул ей стул, прежде чем вновь отступить к стене. Девушка села рядом с Айрой и наклонилась, чтобы ее было видно.

– Мы здесь, Айра, – сказала она, достав конверт. – Я принесла ваше письмо.

Айра с усилием вздохнул и медленно повернул голову. Сначала он посмотрел на конверт, а потом на Софию.

– Рут…

– Да, письмо Рут, – сказала София. – Я положу его здесь, рядом с вами, слышите?

Он рассеянно уставился на девушку. Затем лицо Айры смягчилось, выражая скорбь. Он слегка шевельнулся, пытаясь дотронуться до руки Софии, и инстинктивно девушка потянулась к нему.

– Рут, – повторил он, и на глазах у него показались слезы. – Милая моя Рут…

– Простите, я не Рут, – негромко произнесла она. – Меня зовут София. Мы вас нашли сегодня.

Айра моргнул в явном замешательстве.

– Рут?

В его голосе звучала мольба, и у Софии сжалось горло.

– Нет, – тихонько повторила она, глядя, как он дюйм за дюймом двигает руку к письму. София поняла, что ему нужно, и подтолкнула к старику конверт. Айра с заметным усилием, словно огромную тяжесть, поднял письмо и протянул ей. Лишь тогда София заметила, что Айра плачет. Когда он заговорил, его голос звучал громче, а слова отчетливей.

– Пожалуйста…

София указала на письмо.

– Вы хотите, чтобы я прочитала? Прочитала письмо, которое вы написали жене?

Их взгляды встретились, и по впалой щеке Айры покатилась слеза.

– Пожалуйста, Рут. Я хочу, чтобы ты прочитала.

Он с трудом перевел дух, словно совсем измучился. София повернулась к Люку, не зная, что делать. Люк кивнул.

– Прочитай, Рут, – сказал он. – Он ведь так этого хочет. Читай вслух, чтобы он слышал.

София уставилась на письмо. Она подумала, что так поступать нельзя. Ведь Айра ошибся. Это было интимное письмо, которое предназначалось Рут, а не ей…

– Пожалуйста, – повторил Айра, словно угадав мысли девушки. Его голос вновь ослабел.

Дрожащими руками София открыла конверт. Письмо уместилось на одном листке, оно было написано тем же неуверенным почерком, что и имя на обороте. Все еще сомневаясь, София поднесла письмо к свету и медленно начала читать.

Моя дорогая Рут, сейчас раннее утро, но я, кажется, как обычно, больше не засну. День за окном разгорается всем своим блеском, а я думаю только о прошлом. В этот тихий час я вспоминаю о тебе и о времени, которое мы провели вместе. Приближается годовщина, милая Рут, но не та, которую мы с тобой праздновали. Впрочем, она положила начало нашей совместной жизни, и я поворачиваюсь, чтобы напомнить тебе об этом, хоть и понимаю, что не увижу тебя рядом. Господь, мудрость которого я не в силах постичь, давно призвал мою жену к себе, и слезы, которые я пролил в ту ночь, никогда не высохнут…

София остановилась и взглянула на Айру, заметив, что он сжал губы. Слезы продолжали струиться в складки и морщины старческого лица. Хоть она и старалась сохранять спокойствие, голос у девушки начал дрожать. Она продолжала:

Сейчас я скучаю по тебе, как скучал каждый день последние девять лет. Я устал от одиночества. Устал жить без твоего смеха. Я чувствую отчаяние при мысли о том, что никогда больше тебя не обниму. Но наверняка тебе было бы приятно знать, что, когда мрачные мысли грозят меня захлестнуть, я слышу твой голос, который с упреком говорит: «Улыбнись, Айра, я выходила замуж не за ворчуна».

Я мысленно возвращаюсь в прошлое, где так много всего произошло. У нас было много приключений, правда? Это твои слова, не мои – именно так ты описывала нашу совместную жизнь. Ты вспоминала их, лежа рядом со мной в постели. Вспоминала каждый год на Рош Ха-Шана[10]. Твои глаза радостно блестели, и в такие минуты при виде выражения твоего лица мое сердце неизменно наполняется радостью. С тобой моя жизнь действительно напоминала фантастическое приключение – даже самые обычные наши действия твоя любовь наполняла особым смыслом. Как же мне повезло, что я провел жизнь рядом с тобой. До сих пор не верится.

Я люблю тебя, как любил всегда, и страшно жалею, что не могу тебе об этом сказать. Хоть я и пишу письмо в надежде, что ты каким-то образом его прочтешь, я чувствую, что приближается конец. Больше писем не будет, любимая. Ты знаешь, что сказали врачи, знаешь, что я умираю. В августе я не поеду в Блэк-Маунтинс. И все-таки я хочу, чтоб ты знала: я не боюсь. Мое время на земле подходит к концу, и я готов ко всему, что ждет дальше. Близкая смерть не печалит меня. Более того, она вселяет покой, и я считаю дни с чувством благодарности и облегчения. Ведь каждый прожитый день приближает ту минуту, когда мы увидимся вновь.

Ты моя жена – но, главное, ты моя единственная любовь. Почти три четверти века ты наполняла мою жизнь смыслом. Настала пора проститься, и я, стоя на грани, кажется, понимаю, зачем ты ушла. Для того чтобы показать мне, какой ты была необыкновенной, и чтобы я, пережив долгую скорбь, усвоил истинное значение любви. Я теперь понимаю, что наша разлука лишь временная. Глядя в бездны вселенной, я знаю, что близится время, когда я опять заключу любимую жену в объятия. В конце концов, если есть рай, то мы вновь обретем друг друга, потому что рай там, где ты.

Я люблю тебя.

Айра.

Сквозь пелену слез София увидела на лице Айры выражение несказанного умиротворения. Она осторожно убрала письмо обратно в конверт, вложила его в руку старика и почувствовала, как он сжал пальцы. В дверях показался врач, и София поняла, что пора идти. Она встала, и Люк отодвинул стул к стене, а потом взял девушку за руку. Повернувшись к кровати, он увидел, что Айра приоткрыл рот и тяжело задышал. Врач поспешил к кровати. В последний раз взглянув на немощное тело старика, София и Люк зашагали по коридору, наконец-то направляясь домой.

Глава 31

Люк

Февраль прошел незаметно, приближался конец учебного года, и ранчо двигалось к неизбежному банкротству. Победы Люка на первых трех выступлениях позволили ему и Линде прожить спокойно еще два месяца, но в конце февраля мать принялась потихоньку расспрашивать соседей – не хочет ли кто-нибудь купить землю?

София начала беспокоиться о своем будущем. Ни из Денверского музея, ни из Музея современного искусства ей еще не написали, и девушка переживала, что ей придется в конце концов работать в закусочной и жить в родительском доме. Люку тоже заботы не давали покоя. Он раздумывал, какие у матери есть варианты и чем он может помочь, пока Линда не встанет твердо на ноги. По большей части, впрочем, ни Люк, ни София не хотели говорить о будущем. Они пытались сосредоточиться на настоящем и утешались обществом друг друга и той уверенностью, которую испытывали, когда были вместе. В марте София приезжала на ранчо в пятницу вечером и оставалась до воскресенья. Часто проводила она там и половину среды. В хорошую погоду они катались верхом. София обычно помогала Люку в работе, а иногда составляла компанию Линде. Именно о такой жизни Люк всегда мечтал… а потом вспоминал, что он ничего не в силах сделать, чтобы предотвратить неизбежное.

Однажды вечером, в середине марта, когда в воздухе впервые повеяло весной, Люк повез Софию в клуб, где выступала популярная группа, игравшая кантри. Девушка сидела за старым деревянным столом, с пивом в руках, и пристукивала ногой в такт музыке.

– У тебя хороший слух, – заметил Люк. – Я гляжу, тебе нравится кантри.

– Да.

Люк улыбнулся.

– Знаешь шутку? Что бывает, когда слишком много слушаешь кантри?

София отхлебнула пива.

– Нет, не знаю.

– Сначала отрастает борода, потом жена, дети, собака…

Девушка усмехнулась.

– Забавно.

– Ты не засмеялась.

– Это не настолько смешно.

Люк рассмеялся.

– Вы с Марсией помирились?

София заправила за ухо выбившуюся прядь волос.

– Сначала было немного неловко, но сейчас уже все нормально.

– Она еще встречается с Брайаном?

София фыркнула.

– Нет, они расстались, когда Марсия узнала, что он ей изменяет.

– Когда?

– Пару недель назад. Может, чуть раньше.

– Она расстроилась?

– Не особо. К тому моменту она сама уже встречалась с другим. Он только на втором курсе, так что, думаю, долго их роман не продлится.

Люк рассеянно принялся отдирать этикетку с бутылки.

– Марсия интересная девушка.

– В душе она очень добрая, – сказала София.

– Ты не злишься на нее?

– Теперь уже нет.

– Вот как?

– Она ошиблась. Марсия не хотела меня обидеть. И она уже тысячу раз попросила прощения. Она пришла на помощь, когда я в ней нуждалась. Поэтому – да, я больше не сержусь.

– Думаешь, вы не перестанете общаться, когда закончите колледж?

– Нет, конечно, она по-прежнему моя лучшая подруга. И тебе она тоже со временем понравится.

– С какой стати? – Люк поднял бровь.

– Потому что если бы не она, мы бы с тобой никогда не встретились.

Через несколько дней Люк с матерью поехали в банк, чтобы предложить новый график выплат, который позволил бы им сохранить ранчо. Линда представила кредиторам бизнес-план, предполагавший продажу половины земли, включая еловый питомник, делянку с тыквами и одно из пастбищ. Она уверяла, что покупатель найдется. Стадо пришлось бы сократить на треть, но, если верить подсчетам, соответственно уменьшившуюся сумму они бы сумели выплатить.

Через три дня банк официально отклонил это предложение.

Однажды вечером в пятницу, в конце месяца, София приехала на ранчо, явно расстроенная. Глаза у нее были красные и опухшие, плечи печально поникли. Люк обнял девушку, когда она поднялась на крыльцо.

– Что случилось?

София шмыгнула носом и дрожащим голосом ответила:

– Я больше не смогла ждать. Поэтому я позвонила в Денверский музей искусств и спросила, получили ли они мое резюме. Они сказали, что да, но вакансия уже занята. И в Метрополитен тоже…

– Как жалко, – произнес Люк, убаюкивая девушку в объятиях. – Ты так надеялась получить эту работу.

Наконец София отстранилась. На ее лице читалась тревога.

– Ну и что мне делать? Я не хочу возвращаться к родителям. Не хочу снова работать в закусочной.

Люк собирался сказать, что она может оставаться у него на ранчо сколько вздумается, но вдруг вспомнил, что и это уже невозможно.

В начале апреля Люк наблюдал, как мать водит по ранчо троих приезжих. Один из них держал ферму в окрестностях Дарема. Они пару раз болтали на аукционах скота, и Люк почти не знал этого человека, хотя было видно даже издалека, что Линда относится к нему без особого почтения. Из-за личной неприязни или неотвратимой потери ранчо, Люк не знал. Остальные двое, видимо, были его родственниками или деловыми партнерами.

Вечером за ужином Линда молчала. А сын ничего не спрашивал.

Хотя Люк выступил всего на трех родео из семи в сезоне, он заработал достаточно баллов, чтобы оказаться на пятом месте в общем зачете и в итоге попасть в высшую лигу. На следующих выходных, в Чикаго, предстояли соревнования за приз, которого хватило бы, чтобы продержаться на плаву до конца года. Если бы, конечно, Люк выступил так же хорошо, как в начале сезона.

Но он держал слово, данное Софии и матери. Механический бык в сарае стоял накрытым, и в соревнованиях высшей лиги вместо Люка принял участие другой наездник, несомненно, мечтавший о победе.

– Ты жалеешь? – спросила София. – Жалеешь, что не выступаешь на этих выходных?

Они поехали в Атлантик-Бич, где небо было синим и безоблачным. С моря дул прохладный ветер, люди на пляже гуляли и запускали змеев. На гребнях высоких волн виднелись бесстрашные серфингисты.

– Ничуть, – немедленно ответил Люк.

Они прошли несколько шагов, скользя по песку.

– Ты бы скорее всего хорошо выступил.

– Да, наверное.

– Как по-твоему, ты бы победил?

Люк задумался ненадолго, прежде чем ответить. Он не сводил глаз с двух плывущих черепах.

– Может быть, но не факт. В высшей лиге соревнуются классные наездники.

София остановилась и взглянула на него.

– Я тут кое-что поняла.

– Что?

– Когда ты выступал в Южной Каролине, то сказал, что в финале тебе достался Страхолюдина.

Он кивнул.

– Но ты так и не рассказал, что же случилось.

– Да, – произнес Люк, продолжая наблюдать за черепахами. – Не рассказал.

Через неделю те трое, которые осматривали ранчо, вернулись и провели полчаса с Линдой на кухне. Люк подозревал, что они явились с каким-то предложением, но у него духу не хватило пойти и все выяснить. Он ждал, пока они уедут. Линда по-прежнему сидела за столом, когда Люк вошел.

Она взглянула на сына и ничего не сказала.

Просто покачала головой.

– Что ты делаешь в следующую пятницу? – спросила София.

Это было вечером в четверг, всего за месяц до выпуска. В первый и, вероятно, в последний раз Люк оказался в студенческом клубе, окруженный толпой девиц из женской ассоциации. Марсия тоже пришла на вечеринку. Но хотя она и поздоровалась с Люком, гораздо больше ее интересовал один темноволосый паренек. Люку и Софии приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга сквозь неумолимый грохот музыки.

– Не знаю. Наверное, работаю. А что?

– Глава факультета, он же мой куратор, всучил мне приглашения на аукцион картин, и я тебя приглашаю.

Люк склонился к ней через стол.

– Картины?…

– Говорят, что-то невероятное. Такое бывает раз в жизни. Аукцион состоится в деловом центре в Гринсборо, под эгидой одного из крупнейших аукционных домов Нью-Йорка. Говорят, какой-то загадочный тип из Северной Каролины собрал первоклассную коллекцию произведений современного искусства. Люди съезжаются со всего мира в надежде что-нибудь купить. Некоторые картины стоят целое состояние.

– И ты хочешь туда пойти?

– Послушай, это же искусство! Ты знаешь, когда в последний раз здесь проходил аукцион такого масштаба? Никогда!

– И долго он будет длиться?

– Понятия не имею, я раньше никогда не бывала на аукционах, но учти, я туда иду. И буду очень рада, если ты составишь мне компанию. Иначе придется сидеть там с куратором, и я точно знаю, что он притащит коллегу с нашего факультета и они будут разговаривать только друг с другом. В таком случае у меня скорее всего испортится настроение, и я проторчу все выходные в кампусе, чтобы прийти в норму.

– По-моему, ты меня шантажируешь.

– Отнюдь. Просто имей в виду.

– А если я, имея это в виду, скажу «нет»?

– Значит, жди неприятностей.

Люк улыбнулся.

– Если этот аукцион для тебя так важен, я обязательно поеду.

Люк сам не знал, отчего в какой-то момент по утрам стало все трудней и трудней браться за работу, но потом понял. Он начал пренебрегать ремонтом и починкой – не потому что это было не важно, а потому что мотивации недоставало. Зачем менять старые перила в большом доме? Зачем закапывать яму, которая образовалась возле поливочного насоса? Зачем чинить углубившиеся за зиму выбоины на подъездной дорожке? Зачем что-либо делать, раз они все равно не будут здесь жить?

Люку казалось, что Линда не испытывает подобных сомнений – мать словно обладала внутренней силой, которую он не унаследовал. Но когда поутру он отправился объезжать стадо, то заметил нечто странное и остановил Коня.

Огород возле большого дома всегда был гордостью Линды. С раннего детства Люк привык наблюдать, как весной она готовится к посадкам, а летом тщательно полет и собирает урожай. И теперь, глядя на некогда прямые аккуратные грядки, Люк увидел, что огород зарос сорняками.

– Так насчет пятницы. – София повернулась на бок, чтобы взглянуть на него. – Не забывай, что это – торжественное событие.

До аукциона оставалось два дня, и Люк старался изображать должное внимание.

– Да. Ты уже говорила.

– Много богатых и очень влиятельных людей.

– Так.

– Пожалуйста, не вздумай являться в шляпе и сапогах.

– Я понял.

– Тебе нужно купить костюм.

– У меня есть костюм. Кстати, неплохой.

Брови Софии взлетели вверх.

– Правда?

– А почему ты так удивляешься?

– Потому что не представляю тебя в костюме. При мне ты ходишь только в джинсах.

– И без них, – сказал Люк и подмигнул.

– Перестань пошлить, – потребовала София, пропуская его слова мимо ушей. – Речь не о том, сам знаешь.

Он рассмеялся.

– Я купил костюм два года назад. А еще, между прочим, галстук, рубашку и ботинки. Меня пригласили на свадьбу.

– Сейчас угадаю – и ты надевал его один-единственный раз?

– Нет, – Люк покачал головой. – Два раза.

– Второй раз тоже на свадьбу?

– Нет, на похороны маминого друга.

– Я так и думала, – сказала София и выпрыгнула из постели, завернувшись в покрывало, словно в полотенце. – Покажи мне свой костюм. Он в шкафу?

– Висит справа, – ответил Люк, любуясь ее фигурой в импровизированной тоге.

София открыла шкаф, вытащила вешалку с костюмом и несколько секунд его разглядывала.

– Ты прав, неплохой костюм.

– Ну вот, ты опять удивилась.

С костюмом в руках, девушка обернулась.

– А ты бы на моем месте не удивился?

Утром София вернулась в кампус, а Люк отправился объезжать стадо. Они договорились, что он заедет за ней на следующий день. К его удивлению, вернувшись домой вечером, Люк обнаружил девушку сидящей на крыльце.

Она сжимала в руках газету. София была напугана.

– Что случилось? – спросил он.

– Это Айра. Айра Левинсон, – ответила она.

Люк не сразу вспомнил.

– Тот старик, которого мы вытащили из машины?

София протянула газету:

– Читай.

Люк взял газету и увидел заголовок, который гласил, что аукцион состоится завтра. Он озадаченно наморщил лоб.

– Это статья про аукцион.

– Там выставлена коллекция Айры, – сказала София.

Обо всем говорилось в статье. О многом, во всяком случае. Люк обнаружил меньше личных сведений, чем ожидал, но кое-что узнал про магазин Айры, и в газете вдобавок упоминалась дата его бракосочетания с Рут. Он прочел, что Рут работала в школе и что они начали коллекционировать картины после Второй мировой. Детей у Левинсонов не было.

Дальше речь шла об аукционе и ценах – по большей части все это для Люка не имело смысла. Но статья завершалась фразой, которая заставила его замереть, точь-в-точь как Софию.

Девушка сжала губы, когда Люк дочитал до конца.

– Айра так и не вышел из больницы, – тихо сказала она. – Он умер от полученных травм на следующий день.

Люк поднял глаза к небу и на мгновение прикрыл их. Что он мог сказать?

– Мы были последними, кто с ним виделся, – продолжала София. – Здесь этого не сказано, но я знаю. Жену Айра похоронил, детей не было, и он жил отшельником. Он умер в одиночестве. Просто сердце разрывается, когда представляешь. Потому что…

Она не договорила, и Люк притянул девушку к себе, вспоминая письмо, которое Айра написал жене.

– Я понимаю, – сказал он. – Потому что у меня тоже разрывается сердце.

Глава 32

София

София только-только надела сережки, когда во дворе остановилась машина Люка. Хоть она и дразнила молодого человека за то, что у него всего один костюм, у самой Софии их было два, состоявших из юбки до колена и жакета в тон и купленных только потому, что девушка искала нечто классическое, чтобы ходить на собеседования. Когда-то София опасалась, что двух костюмов не хватит, – она не сомневалась, что ей предстоят десятки собеседований. И теперь она вспоминала старую поговорку… Человек предполагает, а Бог располагает.

Каждый из костюмов она надела по разу. Вспомнив, что у Люка костюм темный, София надела светлый. Несмотря на недавний энтузиазм, теперь она чувствовала странное сомнение. София приняла близко к сердцу то, что на аукцион выставлена коллекция Айры. Она боялась, что, глядя на картины, будет вспоминать, как читала старику письмо в больнице. Но не пойти значило проявить неуважение, поскольку коллекция так много значила для Айры и его жены. По-прежнему борясь с собой, девушка спустилась.

Люк ждал в прихожей.

– Готова?

– Да, наверное. – София словно тянула время. – Теперь ощущение совсем другое…

– Понимаю. Я сам почти всю ночь думал про Айру.

– И я.

Люк натянуто улыбнулся, хоть и без особой радости.

– Кстати, ты отлично выглядишь. Совсем взрослая.

– И ты, – искренне сказала девушка.

Но…

– Почему у меня ощущение, что мы едем на похороны?

– В некотором роде так оно и есть, – ответил Люк.

В одиннадцать часов они вошли в огромный выставочный зал в бизнес-центре. София совсем не ожидала такого. В дальнем конце зала возвышалась сцена, с трех сторон закрытая занавесями, справа, на помостах, стояли два длинных стола, уставленных десятками телефонов, в другом конце – трибуна (несомненно, для аукциониста). Над сценой висел огромный экран, а ближе к публике стоял пустой мольберт. Перед сценой в шахматном порядке располагались примерно триста стульев, чтобы покупатели не загораживали друг другу обзор.

Хотя в зале собралась изрядная толпа, стулья еще пустовали. Большая часть публики бродила вокруг, изучая фотографии самых ценных лотов. Снимки стояли на мольбертах вдоль стен, снабженные сведениями о художнике, стоимости прочих работ, выставленных на других аукционах, и примерной цене. Другие посетители сгрудились возле четырех возвышений по обе стороны входа, заваленных каталогами с описанием коллекции.

София шла по залу рядом с Люком и чувствовала настоящее потрясение. Не только потому что некогда эти картины принадлежали Айре. Ее ошеломила сама коллекция. Здесь были работы Пикассо и Уорхола, Джонса и Поллока, Раушенберга и де Кунинга. О некоторых из них девушка никогда не слышала и не читала. И газеты не преувеличивали цены картин. София смотрела на них раскрыв рот, а затем обнаруживала, что следующая картина еще дороже. И она все время пыталась сопоставить эти цифры с Айрой – милым стариком, который писал о вечной любви к жене.

Люк, казалось, думал о том же самом. Он взял Софию за руку и негромко сказал:

– Про аукцион он ни слова не написал.

– Может быть, просто не посчитал нужным, – недоуменно ответила та. – Хотя я тоже удивлена…

Люк промолчал, и девушка стиснула его руку.

– Жаль, что мы так мало для него сделали.

– Не знаю, что еще мы могли сделать.

– И все-таки…

Он взглянул ей в глаза.

– Ты прочла письмо, – сказал Люк. – Айра этого хотел. Вот почему судьба нас привела к нему. Иначе он бы не продержался так долго.

Когда аукционист предложил публике занять места, Люк и София нашли два свободных стула в заднем ряду. Разглядеть оттуда мольберт было почти невозможно, и София расстроилась. Девушке очень хотелось увидеть картины вблизи, но она знала, что места в переднем ряду заняты перспективными покупателями, и София боялась, что кто-нибудь похлопает ее по плечу и попросит пересесть. Через несколько минут мужчины и женщины в деловых костюмах начали рассаживаться за столами на возвышениях. Лампы над головой постепенно погасли, и остались лишь прожектора, направленные на сцену.

София заметила в толпе двух преподавателей по истории искусств, в том числе своего куратора. Когда стрелка приблизилась к цифре один, шум в зале постепенно затих, приглушенный шепот сменился полной тишиной, и на сцену неспешно вышел седовласый джентльмен в изысканном костюме. Он раскрыл папку, которую держал в руках, вынул из нагрудного кармана очки и нацепил на нос, одновременно поправляя страницы.

– Дамы и господа, я хочу поблагодарить всех, кто пришел на аукцион, на котором будет выставлена необыкновенная коллекция Айры и Рут Левинсон. Как вы знаете, наша фирма редко устраивает подобные мероприятия не в собственных залах, но в данном случае мистер Левинсон не оставил нам выбора. Также мы отклонились от традиции, оставив некоторые нюансы сегодняшнего мероприятия неразглашенными. Для начала я бы хотел огласить правила, касающиеся проведения аукциона. Под каждым стулом находится табличка с номером…

Он пустился в описание процесса, а София вновь задумалась об Айре и перестала слушать. До нее лишь смутно доносился перечень лиц, почтивших своим присутствием аукцион, – кураторы из музея Уитни, Метрополитен, галереи Тейт и многих иностранных музеев и галерей. София сообразила, что большинство гостей представляют частных коллекционеров и владельцев галерей, несомненно, надеющихся приобрести какой-нибудь уникальный лот.

Озвучив правила и поблагодарив отдельных лиц и целые организации, седой джентльмен вновь обратился к публике.

– Теперь позвольте представить вам Гоуи Сандерса. Мистер Сандерс много лет был поверенным Айры Левинсона. Он тоже хотел бы поделиться с вами некоторыми сведениями.

Появился Сандерс – щуплый старик. Темный костюм висел на нем как на вешалке. Он медленно поднялся на сцену и откашлялся, прежде чем заговорить – удивительно ясным и бодрым голосом.

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы стать участниками выдающегося события. В конце концов, не часто коллекция такого масштаба и значения остается столько времени не замеченной. Всего лишь шесть лет назад, я подозреваю, весьма немногие в этом зале знали об ее существовании. Потом в одном журнале вышла статья, посвященная обстоятельствам создания коллекции, и, признаюсь, даже меня – человека, который последние сорок лет был поверенным Айры Левинсона, – потрясла культурная значимость и ценность этого собрания картин.

Он сделал паузу, чтобы взглянуть на слушателей, и продолжал:

– Но здесь я по другой причине. Я пришел, потому что Айра в своих инструкциях касательно проведения аукциона попросил меня сказать вам несколько слов. Признаюсь, я бы предпочел этого не делать. Хотя я прекрасно чувствую себя в суде или в собственной конторе, мне редко приходится выступать перед публикой, в числе которой столько людей, облеченных правом приобретать произведения искусства для частных лиц или организаций по цене, которую я назвал бы заоблачной. И все-таки, поскольку мой друг Айра попросил меня выступить, я выполню его просьбу.

В зале раздались добродушные смешки.

– Что я могу сказать про Айру? Что он был хорошим человеком, честным, совестливым? Что он обожал жену? Или лучше рассказать вам про его магазин и про то, что в разговоре от него исходила тихая мудрость? Я задавал себе сотню вопросов, пытаясь понять, что конкретно хотел Айра, обращаясь ко мне с этой просьбой. Что сказал бы он сам, если бы стоял перед вами? Наверное, вот что: «Я хочу, чтобы вы поняли».

Он помолчал, чтобы убедиться, что его внимательно слушают.

– Я помню одно удивительное изречение, которое приписывают Пабло Пикассо, – продолжал Сандерс. – Как известно большинству из вас, он – единственный иностранный художник, чьи работы представлены на сегодняшнем аукционе. Много лет назад Пикассо якобы сказал: «Мы все знаем, что искусство не правдиво. Искусство – это ложь, которая делает нас способными осознать правду. По крайней мере правду, которая нам явлена».

Сандерс вновь взглянул на публику и заговорил тише:

– «Искусство – это ложь, которая делает нас способными осознать правду», – повторил он. – Пожалуйста, задумайтесь… – Он окинул взглядом притихших слушателей. – По-моему, это очень глубокое изречение – во многих смыслах. Разумеется, оно отражает взгляд, которым вы, возможно, будете смотреть на картины, выставленные здесь сегодня. Впрочем, поразмыслив, я задумался, говорил ли Пикассо только об искусстве или, может быть, хотел, чтобы мы переосмыслили всю нашу жизнь. На что он намекал? С моей точки зрения, Пикассо имел в виду, что реальность формируют наши ощущения. Та или иная вещь хороша или плоха только потому, что мы – вы и я – так считаем, основываясь на собственном опыте. А Пикассо говорит, что это ложь. Иными словами, наши мнения, мысли и чувства – то есть наши ощущения – в перспективе ничего не решают. Наверное, одни сейчас думают, что я некстати пустился в рассуждения о нравственном релятивизме, а другие – что я просто старик, который слетел с катушек…

Аудитория вновь рассмеялась.

– Я хочу сказать вот что: Айра счел бы эту цитату уместной. Он верил в добро и зло, в хорошее и дурное, в любовь и ненависть. Он жил в эпоху, когда разрушение и ненависть обрели глобальный масштаб. И все-таки Айра не позволил им стать определяющими для себя – и для своего будущего. Я хочу, чтобы сегодняшний аукцион вы считали своего рода напоминанием о том, что было самым важным для Айры. Но главное, я хочу, чтобы вы поняли.

София сама не знала, что имел в виду Сандерс, и, посмотрев по сторонам, заподозрила, что остальные тоже пребывают в некоторой растерянности. Пока поверенный говорил, одни набирали сообщения, а другие изучали каталог. Настала короткая пауза, во время которой седовласый джентльмен совещался с Сандерсом. Наконец аукционист вернулся на возвышение, вновь надел очки и откашлялся.

– Как большинству известно, аукцион пройдет в несколько этапов, первый из которых состоится сегодня. Пока что нам не известны ни количество последующих мероприятий, ни их даты, поскольку это решится по результатам сегодняшнего дня. Я знаю, многие из вас хотели бы узнать условия аукциона…

Гости, как один, сосредоточенно подались вперед.

– Условия, опять-таки, установил наш клиент. Соглашение получилось довольно… необычным в ряде деталей, в том числе в отношении порядка, в котором будут представлены лоты. Согласно расписанию, с которым вы все ознакомились заранее, мы сейчас прервемся на полчаса, чтобы вы могли условиться с вашими клиентами. Список картин, которые выставлены на торги сегодня, можно найти на страницах каталога, с тридцать четвертой по девяносто шестую. Также обратите внимание на фотографии вдоль стен. Кроме того, порядок проведения аукциона мы выведем на экран.

Люди поднялись и полезли за телефонами. Начались оживленные обсуждения. Люк шепнул Софии на ухо:

– В смысле, никто заранее не знает в каком порядке будут представлены лоты? А что, если картину, за которой они пришли, выставят только в самом конце? Они же проторчат здесь полдня!

– Ради такого необыкновенного события, полагаю, они готовы ждать до второго пришествия.

Люк указал на мольберты вдоль стены.

– Ну, какую ты предпочитаешь? У меня в бумажнике завалялась пара сотен долларов, а под стулом как раз лежит табличка с номером. Хочешь Пикассо? Или Джексона Поллока? Или Уорхола?

– Не шути так.

– Думаешь, цены здесь дойдут до предполагаемых?

– Понятия не имею, но не сомневаюсь, что у фирмы все схвачено. Если и не дойдут, то будут близко.

– Да некоторые из этих картин стоят, как двадцать наших ранчо.

– Знаю.

– Бред какой-то.

– Возможно, – согласилась София.

Люк покрутил головой, осматриваясь.

– Интересно, что сказал бы Айра?

София вспомнила старика, которого увидела в больнице, и письмо, в котором ни слова не говорилось о картинах.

– Не удивлюсь, если ему вообще было бы все равно, – ответила она.

Когда перерыв закончился и публика вернулась на места, седовласый мужчина поднялся на возвышение. В ту же минуту двое служителей осторожно поставили на мольберт прикрытую тканью картину. В момент начала аукциона София ожидала услышать заинтересованный гул, но, окинув взглядом зал, поняла, что лишь некоторые проявляют явное внимание. Пока аукционист готовился, многие сосредоточенно набирали сообщения. Девушка знала, что первый крупный лот – одна из картин де Кунинга – идет под вторым номером, а полотно Джаспера Джонса – под шестым. В промежутке выставлялись картины авторов, которых София почти не знала, и первый лот был, несомненно, из их числа.

– Первый лот – картина, которую вы можете также увидеть на тридцать четвертой странице каталога. Масло, холст, двадцать четыре на тридцать дюймов. Сам Левинсон назвал ее «Портрет Рут». Рут, как большинству здесь известно, была женой Айры Левинсон.

София и Люк устремили взгляды на картину, с которой как раз сняли ткань. Позади, на экране, появилось увеличенное изображение. Даже нетренированный глаз Софии распознал, что она написана ребенком.

– Художник Дэниэл Маккаллум, годы жизни – 1953-1986-й. Точная дата создания картины неизвестна, хотя считается, что это случилось в промежутке с 1965 по 1967 год. По словам Айры Левинсона, Дэниэл некогда учился у Рут. Картина была передана в дар мистеру Левинсону вдовой Маккаллума в 2002 году.

Слушая аукциониста, София встала, чтобы разглядеть картину получше. Не было сомнений, что это любительская работа, но после того как девушка прочла письмо, ей стало интересно, как выглядела Рут. Несмотря на условность черт, Рут на портрете казалась красивой, и выражение лица у нее было ласковое, как у Айры. Аукционист продолжал:

– О художнике мало что известно, и он ничего больше не написал. Те, кто не получил возможности изучить картину вчера, могут подойти к сцене. Торги начнутся через пять минут.

Как София и ожидала, никто не двинулся с места. Она слышала разговоры. Одни болтали, другие тихонько подавляли волнение, которое испытывали в ожидании следующего лота. В ожидании момента, когда начнется настоящий аукцион.

Медленно прошли пять минут. Стоявший на возвышении аукционист не выказывал удивления. Он перебирал лежавшие перед ним бумаги и, казалось, не обращал внимания ни на кого. Даже Люк как будто расслабился, и девушку это удивило: ведь он тоже слышал письмо Айры.

Когда время истекло, аукционист попросил о тишине.

– «Портрет Рут», авторства Дэниэла Маккалума. Мы начнем с одной тысячи долларов, – сказал он. – Тысяча долларов. Кто-нибудь предложит одну тысячу?

Никто не шевельнулся. Стоя на возвышении, седовласый аукционист не заметил в публике никакого интереса.

– Я слышу «девятьсот долларов»? Пожалуйста, обратите внимание, это шанс приобрести картину из уникальной частной коллекции…

Тишина.

– Восемьсот?

Еще несколько секунд спустя:

– Кто-нибудь предложит семьсот долларов? Шестьсот?

С каждой минутой София все больше ощущала горечь в душе. Почему они так себя ведут?… Она вновь вспомнила письмо, которое Айра написал Рут. Письмо, в котором он объяснял жене, как много она для него значила.

– Пятьсот долларов? Четыреста?

И в этот момент девушка увидела, как Люк поднял табличку с номером.

– Четыреста долларов, – сказал он, и звук его голоса эхом отразился от стен. Несколько человек обернулись, но лишь с незначительным любопытством.

– Четыреста долларов. Четыреста. Кто-нибудь предложит четыреста пятьдесят?

В зале стояла мертвая тишина. У Софии вдруг закружилась голова.

– Четыреста – раз, четыреста – два, продано.

К Люку подошла симпатичная брюнетка с блокнотом в руках. Она попросила назваться и объяснила, что уладить финансовый вопрос нужно теперь же. Не мог бы он предоставить свои банковские реквизиты или форму, которую заполнил раньше?…

– Никаких форм у меня нет, – сказал Люк.

– Как будете расплачиваться?

– Вы наличные принимаете?

Брюнетка улыбнулась.

– Да, сэр. Пожалуйста, пройдемте.

Люк пошел за ней и вернулся через несколько минут, с чеком в руке. Он сел рядом с Софией. На его лице играла хитрая улыбка.

– Ну и зачем? – спросила девушка.

– Держу пари, эта картина нравилась Айре больше других, – сказал Люк и пожал плечами. – Недаром ее выставили на продажу первой. И потом, он любил свою жену, и мне показалось несправедливым, что никто не захотел купить портрет Рут…

София задумалась.

– Если бы я тебя не знала, то сказала бы, что ты становишься романтиком.

– Романтиком был Айра, – медленно выговорил Люк. – А я просто бывший ковбой.

– Не преуменьшай. – София игриво ткнула его локтем. – Куда ты повесишь картину?

– Какая разница? Честно говоря, я понятия не имею, где буду жить через пару месяцев.

Прежде чем София успела ответить, она услышала стук молоточка. Аукционист вновь наклонился к микрофону.

– Дамы и господа, прежде чем мы продолжим, согласно распорядку нынешнего аукциона, я бы хотел вновь вызвать сюда Гоуи Сандерса, который прочитает письмо Айры Левинсона, касающееся приобретения данного лота.

Сандерс вышел из-за кулис, в своем костюме не по размеру, с конвертом в руке. Седой аукционист отступил в сторону, уступая поверенному место у микрофона.

Сандерс вскрыл конверт ножом, вытащил письмо, сделал глубокий вдох и медленно развернул листок, после чего обвел взглядом публику и глотнул воды. Он посерьезнел, как актер, который готовится к трудной сцене. Наконец Сандерс начал читать:

– «Меня зовут Айра Левинсон, и сегодня вы услышите мою историю любви. Она вовсе не такая, как вы, наверное, думаете. В ней нет героев и злодеев, прекрасных принцев и принцесс. Это история простого человека по имени Айра, который встретил необыкновенную девушку по имени Рут. Мы познакомились, когда были молоды, и полюбили друг друга, а потом поженились и прожили вместе всю жизнь. Наша история похожа на многие другие – но так получилось, что Рут обладала особым чутьем к искусству, в то время как я думал только о ней, и этого оказалось достаточно, чтобы собрать коллекцию, которая не имела для нас цены. Для Рут смысл искусства заключался в красоте и таланте, для меня же искусство было просто отражением любимой женщины, и так мы наполнили картинами наш дом и прожили долгую счастливую жизнь. А потом – слишком рано – Рут ушла, и я остался один в мире, который утратил всякий смысл».

Сандерс сделал паузу, чтобы вытереть слезы, и, к удивлению Софии, она услышала, что у юриста срывается голос. Сандерс кашлянул, и девушка подалась вперед, внезапно заинтригованная тем, что он собирался сказать.

– «Я думал: как несправедливо. Без Рут не было смысла двигаться дальше. А потом случилось чудо. Я получил неожиданный подарок – портрет жены. – Я повесил его на стену, и у меня возникло странное ощущение, что Рут наблюдает за мной. Помогает. Направляет. И понемногу воспоминания о нашей совместной жизни воскресли – воспоминания, связанные с каждой картиной в коллекции. Воспоминания, которые ценнее картин. Я не мог с ними расстаться, но все-таки, если картины принадлежали ей, а воспоминания мне, что было делать с коллекцией? Я в отличие от представителей закона понимал эту дилемму и долгое время не знал, как поступить. Без Рут, в конце концов, я был ничем. Я любил ее с той самой минуты, как мы познакомились, а когда меня не станет, знайте, что я любил ее до последнего вздоха. Больше всего я хочу, чтобы вы поняли одну простую истину. Хотя картины красивы и дороги, я бы отдал их все за еще один день, проведенный с женой».

Сандерс обвел взглядом публику. Люди сидели неподвижно.

Происходило что-то необычное. Сандерс, казалось, тоже это понимал и, словно в предвкушении, онемел. Он поднес палец к губам, прежде чем продолжить:

– «Еще один день, – повторил поверенный и сделал небольшую паузу. – Но как доказать, что я непременно сделал бы это? Как убедить вас, что меня не волнует коммерческая ценность картин? Что Рут действительно была важнее всего? Как сделать так, чтобы вы никогда не забывали, что моя любовь к ней крылась в каждой картине, которую мы вместе покупали?»

Сандерс посмотрел на высокий потолок и снова обратился к публике:

– Пожалуйста, пусть встанет тот, кто купил «Портрет Рут».

София едва дышала. Сердце у девушки колотилось. Люк поднялся с места, и на него устремились взгляды всех собравшихся.

– «Условия моего завещания и проведения аукциона просты. Я решил, что человек, который купит „Портрет Рут“, получит в собственность собрание картин, полностью и немедленно. Поскольку коллекция, таким образом, сменит владельца, аукцион прекращается».

Глава 33

Люк

Люк не двигался. Стоя в заднем ряду, он чувствовал напряженное молчание в зале. Понадобилось несколько секунд, чтобы слова Айры дошли не только до Люка, но и до остальных присутствующих.

Сандерс, наверное, шутил. Или, наоборот, говорил серьезно, но Люк неправильно понял. Ему послышалось, что он получил в подарок всю коллекцию. Но это же невозможно. Никоим образом. Так ведь?

Собравшиеся, похоже, думали так же. Люк видел озадаченные взгляды, нахмуренные лбы. Люди вскидывали руки, лица выражали недоумение и потрясение. Они чувствовали себя обманутыми.

А потом разверзся ад. Гости не ломали стулья, как футбольные болельщики, охваченные мятежным духом. Нет, это был гнев богатых и влиятельных особ. Мужчина в третьем ряду центрального сектора поднялся и пригрозил позвонить своему адвокату. Еще кто-то объявил, что его завлекли сюда ложными обещаниями и что он непременно подаст в суд. Третий обвинил руководство в мошенничестве.

Гнев нарастал медленно, и наконец произошел взрыв. Большинство гостей вскочили с места и принялись орать на Сандерса. Остальные избрали мишенью седого аукциониста. В дальнем конце комнаты грохнулся на пол мольберт, когда кто-то в ярости вылетел из зала.

И вдруг все повернулись к Люку. Он ощутил гнев и разочарование толпы. Одни смотрели на него с откровенным подозрением. Другие с проблеском надежды. Привлекательная блондинка в узком деловом костюме придвинулась ближе, за ней посыпались остальные, с грохотом отодвигая стулья. Толпа бросилась к Люку, десятки голосов кричали одновременно:

– Извините…

– Давайте поговорим…

– Я бы хотел условиться о встрече…

– Что вы намерены делать с Уорхолом?

– Мой клиент интересуется одной из картин Раушенберга…

Люк инстинктивно схватил Софию за руку и оттолкнул стул, готовясь к бегству. В следующее мгновение они кинулись к дверям, преследуемые толпой. Люк распахнул дверь и обнаружил шестерых охранников, стоявших за спинами двух женщин и одного мужчины с бейджиками аукционного дома. В их числе была брюнетка, которой Люк отдал почти всю наличность, какая нашлась в бумажнике.

– Мистер Коллинз, – сказала она, – меня зовут Габриэлла, я сотрудник аукционного дома. Для вас наверху приготовлен отдельный кабинет. Мы предвидели, что может произойти некоторая сумятица, и позаботились о ваших удобствах и безопасности. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Но я думал просто сесть в машину и…

– Как вы, наверное, догадываетесь, остались еще кое-какие формальности. Пожалуйста, будьте так любезны. – Габриэлла указала в сторону коридора.

Люк взглянул на приближавшуюся толпу и сказал:

– Идемте.

Продолжая крепко держать Софию за руку, он развернулся и зашагал за Габриэллой, в окружении троих охранников. Люк сообразил, что другие остались в коридоре, чтобы остановить погоню. Он смутно слышал, как люди кричат вдогонку и сыплют вопросами.

Было впечатление, что кто-то сыграл с ним невероятную шутку, хотя Люк и понятия не имел для чего. Безумие какое-то… Сплошное безумие.

Они завернули за угол и вышли на лестницу. Обернувшись через плечо, Люк заметил, что охранников осталось лишь двое, а третий встал на страже у двери.

На втором этаже его и Софию провели через несколько деревянных дверей, которые поочередно открывала перед ними Габриэлла.

– Прошу, – сказала она, впуская Софию и Люка в просторную комнату. – Устраивайтесь. Здесь есть напитки и еда, а также каталог. Наверняка у вас множество вопросов. Заверяю, что вы получите ответы на них.

– Что вообще происходит? – спросил Люк.

Габриэлла удивленно подняла бровь.

– По-моему, вы сами уже знаете, – уклончиво сказала она, повернулась к Софии и протянула руку. – Боюсь, я не имею чести…

– София. София Данко.

Габриэлла склонила голову набок.

– Вы из Словакии? Прекрасная страна. Приятно познакомиться.

И вновь она обратилась к Люку:

– Снаружи будет стоять охрана, так что не беспокойтесь, никто вас не потревожит. Полагаю, сейчас вам многое нужно обдумать и обсудить. Мы на несколько минут оставим вас, чтобы вы просмотрели каталог. Вы не возражаете?

– Да, – сказал Люк, ощущая головокружение. – Но…

– Мистер Леман и мистер Сандерс скоро придут.

Люк посмотрел на Софию и окинул взглядом богато обставленную комнату. Кушетки и кресла окружали низкий круглый стол. На нем стояли разнообразные напитки, в том числе шампанское в ведерке со льдом, а еще – тарелка с сэндвичами, нарезанные фрукты и сырное ассорти на хрустальном блюде.

Рядом лежал открытый каталог.

Дверь закрылась, и Люк остался наедине с Софией. Девушка осторожно подошла к столу и заглянула в каталог.

– Вот Рут, – сказала она, коснувшись страницы. Люк смотрел, как она ласково проводит пальцем по фотографии.

– Нам ведь это снится, правда?…

София продолжала разглядывать снимок. Затем она повернулась и взглянула на Люка с блаженной улыбкой.

– Нет. По-моему, все серьезно.

Габриэлла вернулась с мистером Сандерсом и мистером Леманом – седовласым джентльменом, который вел аукцион.

Представившись, Сандерс сел в кресло и высморкался в носовой платок. Приблизившись, Люк заметил на его лице морщины и густые седые брови. Он предположил, что Сандерсу хорошо за семьдесят. Однако на лице у юриста играло лукавое выражение, которое молодило его.

– Прежде чем мы начнем, позвольте мне ответить на первый и наиболее очевидный вопрос, который, несомненно, не дает вам покоя, – сказал Сандерс, сложив руки на коленях. – Вы, полагаю, гадаете, не шутка ли это и вправду ли вы, купив «Портрет Рут», стали владельцем всей коллекции? Я прав?

– Ну да, – признал Люк. С той минуты, как в зале началась суматоха, он чувствовал себя крайне неуверенно. Люк никогда еще не оказывался в такой непривычной обстановке.

– И я отвечаю – да, – добродушно произнес Сандерс. – Согласно условиям завещания Айры Левинсона, покупатель «Портрета Рут» получает коллекцию целиком. Вот почему эта картина была выставлена на торги первой. Иными словами, никакого подвоха здесь нет. Ничего не бойтесь. Коллекция ваша, и вы вправе делать с ней что вздумается.

– Значит, я могу попросить, чтобы ее погрузили в машину и отвезли ко мне домой? Прямо сейчас?

– Да, – признал Сандерс. – Хотя, учитывая размеры коллекции, понадобится несколько машин. А учитывая стоимость отдельных картин, я бы порекомендовал какой-нибудь более безопасный способ транспортировки.

Люк ошалело уставился на него.

– Есть, однако, один вопрос, над которым вам следует задуматься.

«Ну вот, началось», – подумал Люк.

– Речь о налоге на наследство, – продолжал Сандерс. – Возможно, вы не знаете, что всякое наследство, стоимость которого превышает определенную сумму, правительство Соединенных Штатов, точнее, внутренняя налоговая служба, облагает налогом. Стоимость коллекции намного выше упомянутой суммы, а значит, у вас появились внушительные налоговые обязательства, которые придется выполнить. Если вы не располагаете достаточными средствами или какими-нибудь ликвидными активами, чтобы заплатить налог, вам скорее всего придется продать часть коллекции. Возможно, даже половину. Зависит, конечно, от того, какие картины вы выберете. Понимаете?

– Кажется, да. Я получил большое наследство и должен заплатить за него налог.

– Вот именно. А потому, перед тем как продолжить, позвольте поинтересоваться, есть ли у вас поверенный, которому вы предпочли бы поручить это дело. Если нет, я охотно порекомендую вам его.

– Никого у меня нет.

Сандерс кивнул:

– Я так и думал, вы еще слишком молоды, чтобы обзавестись своим поверенным. Ничего страшного, разумеется. – Он достал из кармана визитку. – Если позвоните мне в понедельник с утра, получите список. Хотя, конечно, вы не обязаны обращаться именно к тем людям, которых я назову.

Люк прочел текст на визитке.

– Здесь сказано, что вы адвокат по имущественным вопросам.

– Да. В прошлом я работал в других сферах, но сейчас меня вполне устраивает эта.

– Значит, я могу обратиться и к вам?

– Если хотите, – ответил Сандерс и указал на остальных. – С Габриэллой вы уже знакомы. Она вице-президент аукционного дома, специалист по связям с клиентами. Позвольте представить Дэвида Лемана, президента аукционного дома.

Люк пожал руку Леману и обменялся с ним парой слов, после чего Сандерс продолжил:

– Как вы, наверное, понимаете, организация аукциона была во многих отношениях… непростой, в том числе в финансовом смысле. Айра Левинсон выбрал аукционный дом мистера Лемана. Вы, конечно, не обязаны сотрудничать с ним в будущем, но когда мы с Айрой обговаривали подробности, он попросил намекнуть покупателю, чтобы тот принял к сведению его предшествующие связи с этой фирмой. Аукционный дом мистера Лемана считается одним из лучших в мире, в чем вы сами можете удостовериться.

Люк окинул взглядом лица вокруг. До него постепенно стало доходить.

– Так, – произнес он. – Но я не могу принять никакого решения, не поговорив со своим поверенным.

– Мудро, – заметил Сандерс. – Хотя мы готовы ответить на любые ваши вопросы, я советую поскорее найти себе поверенного. Профессионал послужит вам проводником в этом непростом предприятии, причем я имею в виду не только имущество, но и другие сферы вашей жизни. В конце концов, даже после уплаты налогов вы будете невероятно богаты. Поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать.

Люк встретился глазами с Софией и вновь повернулся к Сандерсу.

– Как долго вы были поверенным Айры?

– Больше сорока лет, – с грустью ответил тот.

– И если я найму поверенного, он будет представлять мои интересы в меру своих возможностей?

– Такова его обязанность в отношении клиента.

– Тогда почему бы не решить вопрос поскорей? – спросил Люк. – Я могу нанять вас? Чтобы здесь и сейчас поговорить с мистером Леманом.

– Придется заплатить мне предварительный гонорар.

– Сколько? – поинтересовался Люк, наморщив лоб.

– На нынешний момент, полагаю, достаточно будет одного доллара, – ответил Сандерс.

Люк медленно выдохнул, наконец осознав всю грандиозность случившегося. Богатство. Ранчо. Жизнь, которую они с Софией смогут вести…

Он вытащил бумажник и изучил содержимое. После покупки картины осталось не так уж много. Хватит на пару галлонов бензина.

Или даже меньше, если вычесть гонорар Гоуи Сандерса.

Эпилог

В последовавшие за аукционом месяцы Люк порой чувствовал себя героем фантастического романа. По рекомендации Дэвида Лемана на середину июня запланировали второй аукцион, на сей раз в Нью-Йорке, третий назначили на июль, а четвертый на сентябрь. Продать предстояло бóльшую часть коллекции – достаточно, чтобы уплатить любой налог.

В тот первый день, сидя в комнате вместе с Габриэллой и Дэвидом Леманом, Люк объяснил ситуацию с ранчо. Сандерс делал пометки в блокноте. Когда Люк спросил, есть ли какой-нибудь способ получить деньги, необходимые для того, чтобы заплатить по закладной, Сандерс отлучился ненадолго, а вернувшись через пятнадцать минут, спокойно объявил, что старший вице-президент банка готов снизить сумму платежа на следующий год и, возможно, даже отсрочить выплату процентов, если так будет удобнее Люку. В свете новых благоприятных обстоятельств банк готов был рассмотреть увеличение кредита на любые усовершенствования, какие ему вздумалось бы внести на ранчо.

Люк с трудом выговорил лишь два слова:

– Но… как?

Сандерс улыбнулся, и в его глазах вновь блеснуло лукавство.

– Скажем так – они не прочь укрепить сотрудничество с клиентом, который внезапно разбогател.

Поверенный также познакомил Люка с изрядным количеством финансовых менеджеров и прочих специалистов. Он сидел рядом во время переговоров и задавал вопросы, смысл которых Люк едва понимал, а уж тем более не додумался бы задать сам. С помощью Гоуи Сандерса Люк начал осознавать сложности, которые сопутствовали богатству. Тот уверял, что будет рядом и поможет со всем разобраться.

Несмотря на потрясение, Люк охотно признал, что бывали у него проблемы и посерьезнее.

Сначала мать ему не поверила – и Софии тоже. Она подняла сына на смех, а когда Люк повторил рассказ о случившемся, рассердилась. Лишь когда Люк позвонил в банк и попросил к телефону старшего вице-президента, Линда поняла, что он, кажется, не шутит.

Люк заставил мать взять трубку и лично поговорить с банковским служащим, который заверил женщину, что о платежах можно не беспокоиться. Во время разговора она сдерживала чувства, обходясь преимущественно односложными ответами, но, повесив трубку, Линда обняла Люка и заплакала.

Впрочем, отстранившись, она исполнилась привычного мужества.

– Теперь-то они расщедрились, а где они были, когда я в них по-настоящему нуждалась?

Люк пожал плечами.

– Хороший вопрос.

– Я приму их предложение, – объявила Линда. – Но как только мы выплатим заем полностью, пожалуйста, найди нам другой банк.

Сандерс и с этим ему помог.

Семья Софии приехала из Нью-Джерси в день вручения дипломов, и Люк сидел вместе с ними. Он зааплодировал, когда София поднялась на сцену. Потом они отправились ужинать, и, к удивлению Люка, родственники Софии попросили разрешения осмотреть ранчо.

С утра мать завалила его работой, в доме и во дворе. Он прибирался, а Линда готовила обед. Они вместе с гостями сели за стол на заднем дворе, и юные мисс Бранко с раскрытым ртом глазели по сторонам, несомненно, пытаясь выяснить, каким образом Люк и София сошлись. В любом случае все отлично поладили друг с другом, особенно мать Софии и Линда. Они болтали и смеялись, гуляя по ранчо. Когда Люк свернул к огороду, он, к своей радости, увидел ровные, аккуратные грядки овощей.

– Ты можешь жить где угодно, мама, – заявил Люк вечером. – Тебе не обязательно сидеть на ранчо. Если хочешь, я куплю пентхаус на Манхэттене.

– Зачем мне Манхэттен? – поинтересовалась Линда, поморщившись.

– Не обязательно Манхэттен. Только скажи.

Она посмотрела в окно. На ранчо, где выросла.

– Я никуда не хочу.

– Тогда позволь мне здесь все разом уладить.

Линда улыбнулась.

– Отличная идея, – ответила она.

– Ну, ты готов? – спросила София.

– К чему?

После выпуска девушка съездила домой и неделю погостила у родителей, прежде чем вернуться в Северную Каролину.

– Расскажи, что случилось на том родео, – потребовала София, устремляя на Люка решительный взгляд, пока они шли по пастбищу. – Ты скакал на Страхолюдине? Или просто взял и ушел?

При этих словах Люк вновь вспомнил тот зимний день, один из самых мрачных в его жизни. Он вспомнил, как подошел к воротцам и посмотрел сквозь доски на быка. Вспомнил прилив ужаса и натянутые до предела нервы. И все-таки он заставил себя сделать то, что должен был. Люк сел на Страхолюдину и поправил обвязку, стараясь не обращать внимания на бешеное биение сердца. «Это просто бык, – твердил он мысленно, – самый обычный бык». Обычным Страхолюдина не был, и Люк это прекрасно знал, но, когда воротца распахнулись и бык вырвался на арену, наездник не потерял равновесия.

Страхолюдина, как обычно, брыкался и крутился, словно одержимый, но Люк ощущал странное спокойствие, словно наблюдал за происходящим со стороны. Все происходило словно в замедленном темпе, скачка казалась невероятно долгой, и Люк удерживался на быке, размахивая свободной рукой, чтобы не утратить контроль над животным. Когда наконец прозвучал сигнал, толпа вскочила с мест с одобрительным ревом.

Люк быстро отпустил обвязку и спрыгнул, приземлившись на ноги. Как и после их прошлой встречи, бык остановился и развернулся, тяжело дыша и раздувая ноздри. Люк знал, что Страхолюдина вот-вот пойдет в атаку.

Но бык не напал. Они просто стояли и смотрели друг на друга, а затем Страхолюдина отвернулся. Невероятно.

– Ты улыбаешься, – сказала София, перебив его мысли.

– Да, наверное.

– Почему?

– Я скакал на нем, – ответил Люк. – А потом убедился, что готов закончить выступления.

София ткнула молодого человека в плечо.

– Это было глупо.

– Не исключаю. Зато я выиграл новую машину.

– А я ее не видела, – нахмурившись, сказала девушка.

– Я взял наличными.

– Для ранчо?

– Нет, – ответил Люк. – Вот для чего.

Из кармана он достал маленькую коробочку, встал на одно колено и вручил ее Софии.

Девушка ахнула.

– Это именно то, что я думаю?

– Открой.

Она медленно подняла крышку и посмотрела на кольцо.

– Я хочу сделать тебе предложение. Если ты уверена, что у нас получится.

София одарила Люка сверкающим взглядом.

– Да, – ответила она. – Я уверена, что у нас получится.

– Где ты собираешься жить? – спросила она после того, как они обо всем рассказали Линде. – На ранчо?

– В перспективе? Не знаю. Но пока что мне и здесь хорошо. А ты что скажешь?

– Ты имеешь в виду – готова ли я остаться тут навсегда?

– Не обязательно. Я просто подумал – не пожить ли на ранчо, пока все не уладится? А потом… Насколько я понимаю, мы можем поселиться где угодно. Мне вот что пришло в голову… раз мы получили такое наследство, ну или такой подарок… тебя теперь, наверное, примут на работу в любой музей.

– Например, в Денвере?

– Я слышал, там полно земли на продажу. И в Нью-Джерси тоже есть ранчо.

София подняла глаза к небу, прежде чем вновь посмотреть на Люка.

– Может быть, просто посмотрим, как повернется жизнь?

Ночью, когда София уже спала, Люк вышел из спальни на крыльцо, наслаждаясь теплом ушедшего дня. В небе виднелись месяц и россыпь звезд. Дул легкий ветер, с пастбища доносился стрекот сверчков.

Люк посмотрел наверх, в темную высь, думая о матери и о ранчо. Он по-прежнему с трудом представлял себе дальнейшую жизнь и с огромным удивлением сравнивал ее с тем, что было раньше. Все изменилось, в том числе, возможно, и он сам. Люка одолевали воспоминания об Айре – человеке, который преобразил его жизнь. О человеке, которого он совсем не знал. Айра ценил Рут превыше всего. И, стоя в темной тишине, Люк представлял себе спящую Софию, с золотыми волосами, рассыпавшимися по подушке.

София была истинным сокровищем, которое он нашел, и была ценнее любой коллекции. С улыбкой Люк прошептал в темноту:

– Я тебя понимаю, Айра.

В небе мелькнула падающая звезда, и у Люка возникло странное ощущение, что Айра не только услышал его, но и одобряюще улыбнулся.

Примечания

1

Вздор (нем.). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Женщина-ковбой, героиня популярного сериала 60-х годов «Дьюки из Хазарда».

3

Имеются в виду студенческие объединения («братства» или клубы), женские и мужские, существующие в большинстве американских университетов.

4

Американская молодежная организация, основной целью которой является пропаганда здорового образа жизни, патриотических идей и развития техники. Название организации состоит из четырех слов, которые по-английски начинаются с буквы «h» – «голова», «руки», «сердце» и «здоровье».

5

Глупости (нем.).

6

Брачный акт. – Примеч. ред.

7

Навес, под которым проходит обряд бракосочетания. – Примеч. ред.

8

Саркастическое название периода с конца Гражданской войны в Америке до начала 1890-х гг., когда активно развивалась экономика и господствовали легкие нравы.

9

Благотворительная общественная организация, занимающаяся сбором средств на оказание гуманитарной помощи.

10

Еврейский Новый год. – Примеч. ред.

Content

Николас Спаркс
Дальняя дорога
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания