Сергей Иванов

Трижды герой

Возвращение

Кожедуб понял, что проснулся, но решил не открывать глаза, надеясь заснуть опять и уже сознавая, что это ему не удастся. Убедившись, что заснуть невозможно, он попытался вызвать в памяти подробности только что виденного сна, — снилось что-то очень веселое, шумное, разноцветное, — но сон тускнел, выцветал и скоро совсем стерся внезапно пришедшей в голову мыслью.

Из-под опущенных ресниц он украдкой взглянул на соседа — не заметил ли тот его улыбки? — отвернулся к окну и раздвинул белые шуршащие занавески.

Удивительно и смешно. Представлялось ли ему когда-нибудь, что он сможет вот так, ни о чем не думая, взять да и заснуть в самолете? Лениво и бездумно полистать замусоленный журнал без обложки, а потом вдруг заснуть, да еще проспать добрых полчаса? Нет, никогда не представлялось.

Облака за окном внезапно разорвались, но тут же сомкнулись вновь. Среди густой белой ваты на миг промелькнула ослепительно-голубоватая лента. Это, конечно, Днепр. Облака редеют, они уже похожи не на бушующий белый океан, а на туманные испарения, сероватые, почти бесцветные.

Самолет начинает снижаться, и облака остаются позади. Голубоватая лента уже не мелькает. Она извивается, сверкая и переливаясь, но становится все ленивее, спокойнее и, расширяясь, замирает величаво и неподвижно.

Да, Днепр, Днепр! Знает ли его сосед, который тоже не отрываясь смотрит в окно, что ему, Кожедубу, пришлось пережить здесь, в днепровском небе, два года назад? Знает ли он, что творилось в воздухе в те кромешные дни переправы через Днепр, с какой надеждой следили тогда за его эскадрильей отчаянные ребята-пехотинцы, впившиеся зубами, вросшие вон в тот кусочек правого берега?

Он знает, конечно. Но не так. Так знать и так помнить могут только те, кто здесь вступил в схватку со смертью и кто победил ее. А те, кого победила она — их было много замечательных хлопцев, его лучших друзей! — те уже ничего не помнят и не знают, а спят вечным сном в приднепровской земле. Да, Днепр, Днепр...

Самолет уже делал круг над Киевом. Проплыла бледно-желтая, широкая, как поле, полоса знаменитого пляжа, качнулись и скрылись какие-то купола, развернулась перекошенная панорама домишек — должно быть, заводская окраина, и вот, как всегда, незаметно самолет коснулся земли. Кожедуб, щурясь от низкого солнца, медленно спустился по лесенке и направился к единственному зданию.

Неужели это и в самом деле аэродром? Но почему толкутся здесь суетливые и крикливые носильщики? Почему путается под ногами какой-то мальчишка лет десяти, очевидно, убежавший от матери поближе к самолетам и пристающий с какими-то своими мальчишескими расспросами к степенному дядьке в форменном кителе, похожему на швейцара? Но все это — и крикливые носильщики, и надоедливый мальчишка, и степенный дядька, похожий на швейцара, — все это и в самом деле называлось аэродромом и выглядело настолько необычно для Кожедуба, что он несколько раз недоуменно покрутил головой, пожал плечами и, так и не переставая улыбаться, сел в машину.

Он побывал в древней Киево-Печерской лавре, еще не отчищенные купола которой он заметил с самолета, прошел от самой лавры пешком по берегу Днепра мимо могилы князя Аскольда, по преданию основавшего Киев, мимо высоких холмов, покрытых уже запыленной травой и цепким репейником, поднялся на горку, где стоял с крестом в руке и невозмутимо глядел слепыми глазницами в заднепровские дали великий князь Владимир, и вскоре вышел на истерзанный, но уже покрывавшийся строительными лесами Крещатик. Съездил он и на могилу героя Великой Отечественной войны, славного генерала Ватутина, и туда, где похоронен Нестеров, первый русский летчик-истребитель, еще в империалистическую войну совершивший таран и мертвую петлю.

Так уж получилось, что в этот приезд в Киев и потом в родных местах Кожедубу пришлось часто вспоминать об умерших. Огненное дыхание войны опалило землю и поглотило многих, близких и далеких. Первые дни после нее были днями памяти и острой еще печали, порою сжимавшей сердце ощутимой болью. И сейчас ему казалось, что и Нестеров был близким и хорошим другом, словно бы однополчанином, и Аскольд, которого, может быть, никогда и не существовало, тоже умер совсем недавно, и могила его ничем не отличается от тех наспех сколоченных дощатых пирамидок с красными пятиконечными звездами, что тысячами выросли на дорогах войны.

Но жизнь поднималась, как тесто на дрожжах, закипала неумолимо и радостно, и в это кипение с головой окунулся Кожедуб в первый же день приезда в Киев.

Никогда в жизни Кожедуб столько не выступал. Его буквально разрывали на части решительные хлопцы с заводов и застенчивые, но неумолимые пионеры, смотревшие на его Золотые Звезды с немым обожанием. Он и не заметил, как пролетела неделя отпуска, а надо было еще побывать в родном училище летчиков-истребителей, где он получил первые летные навыки. Но главное, надо было побывать в милой Ображеевке, где он родился и вырос, где его все помнят и знают и ждут с таким нетерпением.

В авиационном училище знали о предстоящем приезде Кожедуба и готовились к нему. Все курсанты выстроились на аэродроме — совсем еще юные, безусые и очень смешные курсанты, такие, каким был когда-то и он сам, но строго подтянутые и торжественно-серьезные.

Молоденький лейтенант, волнуясь и чуть-чуть срываясь на мальчишеский дискант, скомандовал «смирно», бросил отчаянно грозный взгляд на замершую шеренгу и, неестественно крупными шагами подойдя к Кожедубу, отрапортовал:

— Товарищ гвардии майор! Личный состав училища летчиков-истребителей построен для встречи с вами. Курсанты училища приветствуют трижды Героя Советского Союза Ивана Никитича Кожедуба в стенах его родного училища!

Кожедуб нахмурился, сдерживая улыбку, — его насмешило торжественное слово «в стенах», — недовольно покосился на затянутую красной материей трибуну, поздоровался и громко скомандовал:

— Вольно!

Потом его, конечно, заставили подняться на трибуну, и он рассказывал курсантам о самых примечательных своих боях, потом долго тряс руки старым преподавателям и целовался с ними.

Через час он снова сел в самолет и отправился на учебный аэродром, где ему надо было повидать старых друзей-инструкторов.

Самолет доставил гвардии майора на знакомый аэродром. Не успел Кожедуб сойти с самолета, как его тут же окружили старые друзья, расцеловали, подхватили под руки и потащили не куда-нибудь, а, конечно, к трибуне, около которой уже выстроились все летчики эскадрильи.

Кожедуб посмотрел на летчиков — большинство из них так и не успело побывать на войне, — и ему захотелось рассказать им о самом лучшем своем сражении. Кожедуб подался вперед и взялся руками за барьер трибуны. Но тут его взгляд упал на развалины ангара, и тотчас же сердце его болезненно сжалось, а к горлу подступил ком.

Кожедуб вспомнил: возле этого ангара погиб его любимый командир, майор Солдатенко, незабываемый «батя». Пересилив себя, он выдавил первые приветственные слова, а потом неожиданно для себя рассказал, как им, новичкам, говорили, что хорошо бы попасть к Солдатенко, замечательному командиру, потому что этот человек с обожженным лицом, покрытым белыми рубцами и шрамами, — великолепный летчик и опытный командир, сражавшийся за свободу республиканской Испании, и как они радовались, попав к нему, и сколько знаний, опыта и души он отдал им. Речь его была сбивчивой и страстной. Летчики слушали его, затаив дыхание, и было видно, как у самых юных из них проступили на глазах слезы.

Потом Кожедуб сошел с трибуны.

— Товарищ гвардии майор! Разрешите обратиться! — невысокий, но широкоплечий курсант, со скуластым открытым лицом и выбившейся из-под пилотки светлой, выгоревшей прядью, чем-то очень похожий на него самого, вмешался в разговор Кожедуба с инструктором.

Кожедуб кивнул.

— Разрешите показать вам одну очень интересную вещь.

— Какую же это?

— А вот идемте со мной. Это на минуточку. Вы будете очень рады, товарищ майор, вот увидите.

Курсант повел Кожедуба на спортивную площадку. За ними гурьбой повалили остальные. Гостя подвели к турнику, возле которого лежала двухпудовая гиря.

— Узнаете, товарищ гвардии майор? Это ваша гиря. Мы привезли ее из эвакуации и хранили специально до вашего приезда. Говорят, вы могли ее выжать шестнадцать раз. Правда это?

Кожедуб озорно огляделся вокруг и стал расстегивать китель. Курсанты увидели широченные плечи и играющие под розовато-золотистой кожей тугие мускулы.

— А ну, хлопцы! Посторонись!

— Раз! Два! Три!.. Десять! Двенадцать!.. Шестнадцать! Семнадцать!.. Двадцать!

Кожедуб осторожно поставил гирю на траву. Все, кто был на площадке, дружно зааплодировали.

— А ну, кто хочет потягаться? — спросил Кожедуб, весело обводя курсантов глазами.

— Мы в другой раз! — сокрушенно вздохнул курсант со светлой прядью и скуластым лицом. — Все равно за вами пока не угнаться.

— Ну в другой, так в другой, — добродушно согласился Кожедуб.

Целый день он провел с инструкторами, а они все никак не могли наговориться. Наутро он скова сел в самолет и полетел в Ображеевку.

Самолет летел низко. Скоро показались знакомые очертания пологих холмов и перелесков, показались крохотные хатки Ображеевки.

А вот и Шостка. Неподалеку должен быть техникум. Где же он? Где их студенческое общежитие? Их взорвал отступавший враг. Остались одни пустые коробки зданий.

Шесть лет прошло с той поры, когда Кожедуб впервые поднялся в воздух. Ему тогда было девятнадцать. Шесть лет — это пустяки, как думает, должно быть, седой и уже сутулящийся, но еще крепкий директор техникума, пришедший вместе с юными учениками встречать своего бывшего воспитанника и озорника, а теперь прославленного летчика Ваню Кожедуба. Может быть, это и пустяки, но эти шесть лет стоят целого столетия. Так говорил когда-то командир Солдатенко, а уж он-то знал, что говорил.

Знакомой дорогой идет машина в Ображеевку. Вот и первые хаты, а за ними — сельсовет и подле него — толпа народу. К Кожедубу подбегает Мотя, сестренка, целует его, плачет и смеется. За ней теснится ватага племянников и племянниц.

— Да це Микиты Кожедуба хлопец! — кричит какой-то дед. — А ну, сынок, иди, почеломкаемся! Ишь ты, какой богатырь, и как тебя только иропланы твои носят!

Кожедуба снова тащат к трибуне. Ох, уж эти трибуны! Дед слушает его сосредоточенно, приложив к уху ладонь, изредка цыкая на бойких ребятишек; как завороженная стоит его сестра, слезы катятся у нее по щекам, она не утирает их, а дети ее и брата, которых он и не помнит, тоже затихли, таращат на него глаза и только иногда подталкивают друг друга. А вон улыбается какой-то моряк с медалями во всю грудь. Да это Гриша Вареник, однокашник! А рядом, кто же рядом? Ну, конечно, Ивась, маленький Ивась, за которого он всегда заступался в классе. Теперь Ивась, говорят, колхозный счетовод.

Внезапно в толпе происходит какое-то движение. Сквозь толпу пробиваются ребятишки в белых рубашках и красных галстуках, а за ними неспешно идет седая женщина с мягкой и радостной улыбкой.

Кожедуб, как мальчишка, соскакивает с трибуны и бежит ей навстречу, обнимает ее, целует и приникает щекой к темному шерстяному платку, накинутому на ее плечи. Она ласково отталкивает его и говорит строго:

— Нельзя, Ваня, так обращаться со своей учительницей. Еще задушишь ее в своих невероятных объятиях. А кто будет хлопцев да девчат учить уму-разуму?

— А что я сделал, Нина Васильевна, — протяжно-ноюще, как говорят провинившиеся школьники, произносит Кожедуб. — Я больше не буду. Простите меня, — и они оба хохочут, и ребятишки в красных галстуках хохочут тоже.

— А помнишь, Ваня, как был мороз и ты только один и пришел в школу и чуть не отморозил уши?

— Помню, Нина Васильевна, и мороз помню, и книжку, которую вы мне тогда подарили, тоже помню...

Поздно ночью, когда все село угомонилось наконец, и только девчата не спят и поют где-то далеко, наверное, у самой реки, знакомые сызмальства песни, Кожедуб лежит с открытыми глазами на постели, вдыхая запах родного дома, слушая и не слыша, как поскрипывает неугомонный сверчок, посапывают уставшие от необыкновенных впечатлений ребятишки и что-то размеренно каплет в сенцах, — и вспоминает, вспоминает...

Детство

В лугах, за деревней, уже совсем темно. Над недальними болотами висят дрожащие лягушечьи хоры, с реки тянет сыростью.

Луна уже поднялась высоко, стала маленькой серебряной монетой. Мимо нее проплывают полупрозрачные облака, легко и стремительно отрывающиеся от черной громады застывшего леса. Одна за другой от небосвода отделяются голубые звезды и, резко прочерчивая небо, падают далеко за лесом.

«Хоть бы одна упала рядом, потрогать бы ее», — думает Ваня. Вдвоем с Гришей Вареником они медленно едут на лошадях к лесу. Ваня на старой кобыле Машке, а Гриша — на крепком и вздорном коньке со странным прозвищем Богданыч.

С самой весны Ваня мечтал о поездке в ночное. Отец строг и неразговорчив, и не угадаешь иногда, как он отнесется к какой-нибудь твоей затее. Он широкоплеч, коренаст и часто подолгу хмуро и задумчиво глядит мимо всех, куда-то вдаль. Он любит читать запоем, беззвучно шевеля губами, самозабвенно, как читают только те, кто выучился грамоте уже взрослым.

Мама — совсем другая. Она худа, измождена, вечно в движении, в непрестанных хлопотах. К вечеру она валится с ног от стряпни, стирки, мытья полов, она ложится, почти падает на постель и тихо стонет, жалуясь на боль в руках и ногах, на колотье в боку и ломоту в пояснице. Отец стоит подле нее и тяжело вздыхает.

Жизнь в доме невеселая. Отец и мать уже надорвались, молодость и сила их прошла, а ртов много — четверо сыновей да дочь. Чему ж тут удивляться, если отец хмур и неразговорчив.

Для того чтобы отец отпустил в ночное, нужно справиться со старой кобылой Машкой.

Машка — кобыла глупая и норовистая. Уже который день Ваня тайком от всех обхаживает ее, стараясь с ней подружиться, но все без толку. Машка лягается, храпит, косит недобрым взглядом громадных слезящихся глаз. Вчера Ваня подманил ее краюхой, вцепился в гриву, подтянулся и, рискуя вот-вот свалиться, вскарабкался ей на шею. Машка рванулась, пошла с места размашистой, крупной рысью, Ваня не удержался и шлепнулся на землю. Кобыла оглянулась, весело помотала головой и спокойно отправилась домой.

По вечерам, когда народ уже давно возвратился с поля и поужинал и девчата, принарядившись, выходят из хат и идут широкой улицей на призывные звуки гармони, а в тишине, отраженные от речной глади, отчетливо звучат их грустные песни, — тогда мальчишки постарше выводят из дворов лошадей, садятся на них и с веселым гиком, размахивая свистящими лозинами, гонят их к лесу, в ночное…

Долго отец и слышать ничего не хотел о ночном.

Но вот как-то за ужином он сказал Ване как бы невзначай, пряча улыбку:

— Поведешь нынче Машку в ночное.

Ваня чуть не поперхнулся от радости и вылил борщ на рубашку, за что тут же получил от отца подзатыльник. Потом отец сгреб его с лавки и повел на двор. Он вывел кобылу, подсадил на нее сына. На улице уже сдерживал Богданыча Гриша Вареник, бывалый конюх, десяток раз ходивший в ночное.

Путь до леса недолог, но Ваня уже устал цепко держаться за гриву.

Но вот замелькал меж деревьев веселый огонек, потянуло вкусным дымом, послышались приглушенные голоса.

Ваня со спутником спрыгнули с лошадей, стреножили их и подошли к куреню.

Курень это то место, где ночуют стерегущие коней ребята. Там потрескивает всю ночь веселый огонек костра, там греются, варят уху, жарят сало и пекут картошку, там рассказывают самые страшные истории на свете.

Сейчас еще рано, никто не спит. Мальчишки играют в карты, старики задумчиво смотрят на огонь и курят едкую махорку. Тихо вокруг, только слышно, как с хрустом жуют сочную траву и пофыркивают внизу, у реки, лошади.

Ваня подходит к огню с опаской. Сейчас, он знает, его будут испытывать, он получит какое-то таинственное и, кажется, не очень-то приятное крещение, о котором с загадочной ухмылкой рассказывал ему в дороге Гриша Вареник.

Поначалу все было очень весело и просто. Ваню обвели три раза вокруг костра, ребята хохотали, и Ваня тоже нерешительно смеялся. Но потом дядя Григорий, старший куреня, подал ему котелок и сказал:

— Сбегай-ка, хлопец, к речке и принеси воды. Полный котелок, до краев. Если расплескаешь, снова придется бежать. Заодно и коней посмотришь.

Да, вот это настоящее крещение! Идти к речке далековато, от нее и костра не увидишь, а там ведь и русалки, и ведьмы, и волки. Но делать нечего. Все ходили, и ничего с ними не случилось. Но то с ними... Не пойти нельзя — засмеют, ославят на всю Ображеевку.

Ваня молча, ни на кого не глядя, берет котелок, медленно пятится от костра и начинает спускаться по тропинке с пригорка. Потом, когда фигуры сидящих скрываются за пригорком и остается виден только сноп высоко взлетающих искр, припускается бежать что есть мочи к речке. По дороге глаза привыкают к темноте. У речки никого нет, тишина, только время от времени слышится всплеск — не то рыба, не то русалка. В темной глади воды чуть колышется звездное небо. Ваня заставляет себя не спеша зачерпнуть воду, еще раз равнодушно посмотреть вокруг и, так же не спеша, но все-таки невольно оглядываясь на реку, поднимается по тропинке. На лугу он по-хозяйски осматривает лошадей, весело подмигивает Машке, которая его не замечает и даже отворачивается, и степенно подходит к костру.

Дядя Григорий берет у Вани котелок и одобрительно говорит ему:

— Молодец, хлопчик. Котелок полный. А страшно, небось, было? Да чего головой мотаешь! Знаю, что страшно. Но молодец. Учись, брат, страх бороть, а то он сам тебя поборет. Лошадей-то смотрел? Ну, и хорошо. А теперь садись, отдыхай.

Ваня усаживается у костра и вытаскивает из золы несколько картофелин. Он еще никогда не ел печеной картошки, и наполовину сырая, наполовину обуглившаяся, обжигающая пальцы и язык, она кажется ему замечательно вкусной.

Старики закутались в кожухи и спят, а ребята вполголоса рассказывают про здешних русалок.

Ваня слушает и тоже засыпает, счастливо улыбаясь во сне, и ему вперемежку снятся красивые русалки, опрокинутое в реку небо с падающими со дна звездами и кобыла Машка. Только это уже не старая кобыла Машка, а лихой боевой конь, который несет его прямо в гущу белых казаков.

Лес во сне вздыхает, когда легкий ветерок пробегает по верхушкам сосен; сонно шелестят ветви. Изредка ухнет филин или присвистнет внезапно проснувшаяся иволга; оттуда, где застыли черные силуэты коней, вдруг донесется фырканье, и снова все затихнет.

И вдруг откуда-то потянет свежестью, звезды начнут мигать и гаснуть и перестанут отражаться в подернутой рябью реке, — только на востоке зажжется и будет светить, пока не пропадет в лучах выползающего солнца желтая звезда Меркурий; запоют и защелкают птицы, задвигаются и чаще зафыркают лошади — и наступит прохладное утро.

Август прошел, наступил такой же теплый сентябрь. Однажды утром к Ване постучался соседский паренек Василь и вызвал его во двор.

— Ваня! Идем со мной в школу. Тебе уже можно. Ты большой.

— А ну как учительница ваша не позволит?

— Позволит. Она добрая. Только бы батька твой позволил.

— А мы его и не спросим. Идем!

У Нины Васильевны молодое, красивое и очень доброе лицо.

— Так ты говоришь, что знаешь буквы и тебя зовут Ваня Кожедуб? — спрашивает она серьезно. — Ну напиши тогда на доске эти буквы, Ваня Кожедуб. Вот тебе мел.

Так состоялось знакомство Вани с учительницей Ниной Васильевной Базилевич, со школой и ее единственным классом, где всегда пахнет сыроватыми вытертыми партами и мелом и где учатся одновременно три группы — первая, вторая и третья.

Наступила зима, начались трескучие морозы.

Ваня проснулся, быстро сунул ноги в валенки, нахлобучил старую отцовскую шапку и выбежал на улицу. От мороза перехватило дыхание, защипало уши, заслезило глаза. Еле-еле добежал Ваня до школы. Дверь вдруг оказалась запертой. Ваня подумал, что опоздал, и ему вдруг до слез стало обидно и жалко себя. Он сел на крыльцо и заплакал. Внезапно дверь открылась и вышла Нина Васильевна.

— Иван, это ты? Зачем же ты в такой мороз явился. Ведь мы сегодня не учимся, я же просила Гришу зайти к тебе и сказать. Господи, да у тебя ухо совсем белое! Идем скорей ко мне. Хотя нет, сначала я тебе ототру ухо снегом.

Когда ухо было оттерто и Ваня уже сидел у Нины Васильевны и пил необыкновенно вкусный чай с конфетами в серебряных обертках, Нина Васильевна вручила ему большую книжку с картинками. На картинках был изображен солдат с ружьем и почему-то на одной ноге, собака с большими, как тарелки, глазами, маленькая девочка, сидевшая в цветке, и голый толстяк с короной на голове. Это были сказки Андерсена.

С этого дня началась Ванина дружба с учительницей.

Утром Ваня ходил в школу, днем помогал матери по хозяйству, а по вечерам сидел у Нины Васильевны и читал или рисовал красками, которые она ему подарила.

Но однажды — это было уже весной — отец подозвал его к себе и грустно сказал, что так как он долго болел, денег в семье совсем нет, жить не на что и надо ему, Ване, работать подпаском, и он уже обо всем договорился с дядей, который был пастухом в соседней деревне. Ваня долго плакал и говорил, что он хочет учиться на художника, но отец настоял на своем.

Однако Ваня недолго был подпаском. Упрям он оказался не меньше отца, и тому пришлось взять сына обратно. К тому же отцу стало лучше. Правда, Ване довелось все-таки поработать, и даже у кулака. Вместе с другими ребятами он чистил у него двор — таскал навоз, подметал, сгребал и жег мусор и за целый день работы получил одну копейку.

Но прошло время, и жадного кулака из деревни прогнали, и бедняки, которыми верховодил приятель Ваниного отца, старый партизан Сергей Андрусенко, организовали колхоз под названием «Червонный партизан». Старший Ванин брат Сашко, комсомолец-активист, целыми днями пропадал в сельсовете и на многолюдных сходках, выполнял поручения дяди Сереги. Он важно ходил по деревне со стареньким портфелем под мышкой.

Бедняки шли в колхоз с охотой и дружно. Но нашлось несколько совсем пропащих и никудышних людишек, которых кулаки сумели подкупить. Этих людишек называли подкулачниками. Они покушались на жизнь коммунистов и комсомольцев, хотели поджечь сельсовет, чуть не ограбили колхозную лавку.

Целых три дня сочинял Ваня длинное письмо другому своему брату Якову, служившему пограничником за многие тысячи верст от Ображеевки, возле крохотного, затерянного в раскаленных песках местечка на самом юге Советского Союза.

«Дорогой брат Яков! — писал он. — Кланяются тебе все наши ребята и Нина Васильевна и желают тебе доброго здоровья и поймать много шпионов и диверсантов и буржуев. Передай поклоны всем своим боевым друзьям и командирам.

Недавно у нас произошел настоящий бой, и я тоже воевал. У нас в Ображеевке появились два бандита из подкулачников, и дядя Серега сделал на них облаву. Одного поймали сразу в его же хате, он даже не успел штаны надеть, и так его и повели в исподнем, почти как того толстого короля в книжке, которую мне подарила Нина Васильевна, только тот был совсем ни в чем не одет. А другой бандит спрятался в жите, и его начали ловить. Мы стояли с ребятами у околицы и смотрели, как его ловят. Петро Максимец, знаешь, который поступил в партию большевиков, прибежал со своим охотничьим ружьем. Мы все побежали за ним к роще, которая у самого поля. Там стояли наши комсомольцы и наш брат Сашко. Сашко закричал на меня, чтобы я вертался обратно домой, но тут поднялась такая стрельба, как в настоящем бою, который показывали в кино, но мы не испугались. Это бандит отстреливался в жите. Но у него было мало пуль, и его скоро поймали. Максимец и еще двое комсомольцев вытащили его из жита и повели в деревню. У него было красное и злое лицо, и он был связан, а то бы, наверное, вырвался от них.

Когда я вырасту, я тоже буду ловить бандитов. Только их к тому времени всех, наверное, переловят и мне останется только быть художником, что тоже очень хорошо».

Яков вскоре же прислал письмо, адресованное специально Ване. Он похвалил его за то, что тот не растерялся, когда началась стрельба, но посоветовал быть осторожнее и крепко поругал за ошибки в письме, хотя Ваня очень старался, чтобы их не было.

А как-то раз в свое письмо к отцу Яков вложил фотокарточку. Он был изображен на ней бравым и ладным красноармейцем, в длинной шинели, остроконечной буденовке с широкой звездой и с саблей в руках. Ваня обегал с этой карточкой всех своих приятелей. С тех пор Ваня начал подумывать о том, не стать ли пограничником? Он был уже в четвертом классе. Накануне октябрьских праздников в школе организовали пионерскую дружину, и Ваня с гордостью повязал на шею красный галстук. Детство шло быстро и незаметно и звало его в неведомые дали. Ребята учились хорошо, дрались на переменах и тут же мирились; летом сторожили колхозный сад и ухаживали за яблонями, ездили верхом на лошадях, бежали наперегонки к реке и с ходу кидались в ее прохладную глубину, мастерили самокаты и воздушные змеи, играли в Чапаева. Детство шло быстро, и вот уже Ваня сдал все экзамены, кончил семилетку и теперь не знает, что же делать дальше.

Шел тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Это был замечательный год для целого поколения, к которому и принадлежал Ваня Кожедуб. Вся страна и весь мир с напряжением следили за удивительным подвигом ста тринадцати советских людей, отправившихся на завоевание неприступной Арктики.

Летом тридцать третьего года от ленинградского порта отчалил пароход «Челюскин». Его вел испытанный капитан Воронин, а экспедицией командовал известный ученый Шмидт. У берегов Чукотки пароход затерло льдами, и он стал тонуть. Отважные челюскинцы не растерялись и все, кроме одного, успели спуститься на лед. Так появился знаменитый лагерь Шмидта. Челюскинцы не унывали. Из спасенных впопыхах досок и бочек они построили бараки и палатки. Геодезисты и метеорологи принялись как ни в чем не бывало вести свои научные наблюдения. Радист Кренкель отстукал первую радиограмму на Большую землю и стал ждать ответа. А веселый художник Федя Решетников даже выпустил стенгазету «Не сдадимся!»

В этой газете были такие стихи:

Шерстью дышим,

В шерсти спим,

Шерстью одеваемся,

С шерстью кашу мы едим —

Не заболеваемся.

Челюскинцы не сдавались. Их запасы подходили к концу. Лагерь рассекла огромная трещина. Положение становилось угрожающим. Но они знали, что уже вся страна спешит к ним на помощь. Из Владивостока, Хабаровска и даже из Америки, с Аляски, к ним спешили отважные советские летчики. И вскоре весь мир узнал о подвиге семи летчиков — Ляпидевского, Леваневского, Молокова, Каманина, Слепнева, Водопьянова и Доронина, которые добрались до полярного лагеря и вывезли всех челюскинцев. В те годы такие перелеты были делом очень нелегким. Партия и правительство по достоинству оценили отвагу, находчивость и мастерство замечательных летчиков. Они стали первыми Героями Советского Союза.

Все мальчишки мечтали быть такими, как эти герои, и совершать удивительные подвиги. Все мальчишки тогда, в тридцать четвертом году, мечтали быть летчиками, самыми смелыми и самыми знаменитыми, и играли в спасение челюскинцев. Жужжа и растопырив руки, носились они по дворам, сочетая в себе, как это умеют сочетать одни лишь мальчишки, и летчика и самолет. Они потеряли покой.

Ваня тоже подумывал: а не стать ли летчиком? Но до этого что-то уж очень и очень далеко. Дома всем хозяйством заправляет вернувшийся из армии Яков с женой, отец и другой брат Григорий работают на заводе, Сашко — в армии. Отцу хочется, чтобы Ваня пошел учиться на токаря или слесаря.

— Ремесло будешь знать — всегда кусок хлеба будет, — говорит он.

На другой день после выпускного вечера Ваня отправился в Шостку, в фабрично-заводское училище — ФЗУ. Но в училище его не приняли: лет было еще маловато. Тогда он подал заявление в школу рабочей молодежи.

До Шостки — семь километров, туда и обратно — четырнадцать. Учиться было нелегко, особенно по русскому языку (занятия в сельской школе велись на украинском).

Как-то Ваню вызвал к себе директор и предложил работать библиотекарем. «Парень ты аккуратный, книгу любишь, — сказал он. — Будешь книги беречь и читать. Утром — работать, вечером — заниматься».

Как только в библиотеку попадала новая книга, Ваня ее обязательно прочитывал сам. Однажды ему попалась в руки книжка в красной обложке. На ней был изображен летящий на коне большелобый всадник с такой же саблей, как у Якова на карточке, и в буденовке. Книжка эта называлась «Как закалялась сталь», и ее герой Павка Корчагин надолго захватил воображение юного библиотекаря.

Большая радость в жизни — первая зарплата. Как самое драгоценное, нес Ваня домой гостинцы — конфеты и буханку белого хлеба.

Вскоре Ваня решил начать готовиться к экзаменам в химический техникум. Он был еще слишком юн, а заманчивого было так много. Временами ему мечталось стать героем-летчиком, временами — художником, а Нина Васильевна когда-то советовала стать учителем. Поэтому Ваня сдавал экзамены одновременно и на педагогический рабфак и в техникум. Но пошел все-таки в техникум. Там было как-то ближе к стройкам и заводам, к настоящему живому делу.

Но в техникуме учиться стало еще тяжелее. Чтобы сберечь время, уходившее на дорогу домой и обратно, Ваня решил переселиться в общежитие.

В субботний вечер Ваня, как всегда, отправился домой.

У дверей его встретил хмурый отец, и что-то в его взгляде тотчас же насторожило и даже испугало Ваню.

— Плохо матери, Иван.

Ваня, вскрикнув, бросился в хату.

Он и не помнил месяца, чтобы мать не хворала. А тут она уже давно совсем не вставала. На другой день ей стало как будто получше, и Ваня, успокоившись, ушел в город. Прошел еще день и еще ночь, а наутро его разбудил Яков. Он был в слезах.

— Мама?

Яков судорожно глотнул, опустил голову и уткнулся лицом в жиденькую Ванину подушку. Ваня стал молча одеваться. Он не помнил, как добрался до дому.

В хате было полно незнакомых людей, каких-то хлопочущих старушек в черных платках, со слезящимися глазами и провалившимися ртами. Отец угрюмо молчал и глядел в окно. Потом, как в тумане, были похороны. На старом кладбище выросла маленькая могилка.

Ванино детство кончилось.

Неокрепшие крылья

Как-то в Ванину комнату зашел секретарь комсомольской организации техникума Мацуй. Ваня еще не был с ним знаком и с любопытством разглядывал секретаря, о котором слышал много хорошего. Ребята рассказывали, что Мацуй очень много читал и поэтому все знает, что он никогда не отказывается помочь тому, кому действительно нужна помощь.

— Вчера я тебя в спортивном зале видел, — сказал Мацуй. — Хорошо ты на турнике работаешь. Я даже позавидовал. Честное слово! Но, говорят, ты еще лучше рисуешь. Правда это? Ну-ка покажи свои рисунки.

Ваня достал папку с рисунками. На одном из них Мацуй увидел маленькую хату с двумя свечками-тополями, на другом — мчащийся табун лошадей, на третьем — знакомый профиль директора техникума.

— Здорово! — искренне восхитился он. — Нам как раз такой художник и нужен, чтобы стенгазету оформлять.

Ваня подружился с Мацуем. С ним было очень интересно. От него Ваня узнал много самых разнообразных и любопытных вещей: как, почему и откуда появились фашисты; почему «Спартак» называется «Спартак», а «Динамо» — «Динамо»... Мацуй знал решительно все на свете.

— Пора тебе, Иван, и в комсомол, — сказал он однажды.

— Да я и сам думал, — ответил Ваня.

— Ну и что же, надумал?

— Не решался. Мало я еще сделал...

— Ничего! В комсомоле сделаешь еще больше.

В тот же день Ваня Кожедуб подал заявление в комсомол и стал с волнением ждать решения.

Комсомольское собрание состоялось дней через десять, в клубе техникума. Ваню приняли единогласно.

Когда он был на втором курсе, его перевели на механическое отделение. Это было его давнишнее желание. Все больше и больше его интересовали машины и механизмы, все больше и больше увлекало черчение. Ему нравилось наполнить тушью блестящий рейсфедер, посмотреть на свет, не торчит ли из него волосок, и, плотно прижав к ватману изогнутое лекало, провести черную кривую. Потом из этих кривых складываются зубчатые колеса — шестерни, они зацепляются друг за друга, и вот через несколько часов на чертеже возникает машина...

Все это — и любовь к черчению, и увлечение машинами — ему потом очень пригодилось, но Ваня и не подозревал об этом. Он просто чертил и чертил, отрабатывая глазомер и точность, читал альбомы с описаниями машин, изучал теорию. А в свободное время занимался гимнастикой в спортивном зале техникума.

Однажды в спортивный зал вошли несколько студентов-старшекурсников. На них были новенькие гимнастерки защитного цвета и до блеска начищенные сапоги, сразу же распространившие резкий запах гуталина.

— Вас что, в армию взяли или вы пьесу разучиваете и в роль входите? — крикнул Ваня, усердно отрабатывая «солнце».

— Ни то, ни другое. Не угадал!

— А что же тогда?

— Мы учимся в аэроклубе, и нам выдали форму. Ясно?

— А кто вас туда принял?

— А что ж нас не принять! Взяли мы у Мацуя характеристики, написали заявления — и все. Скоро летать будем. А пока тренируемся на батуте.

— Это что за штука?

— Это, брат, такая хитрая штука, что и н« понять тебе. Для тренировки вестибулярного аппарата.

— Какого еще аппарата?

— Вестибулярного.

— Ну ладно. А меня примут?

— Отчего же нет. Парень ты здоровый. Только там мозгами надо шевелить. У тебя как с этим делом?

— Вот тресну по шее, тогда узнаешь как! — рассердился Ваня.

С этого дня он только и думал что об аэроклубе. А тут еще японские самураи напали на нашу страну. Советские летчики дали им у озера Хасан сокрушительный отпор. Теперь Ване казалось, что он всю жизнь только и мечтал быть летчиком и ни о чем другом даже и не думал.

Как Чкалов и Громов, Ваня перелетал Северный полюс и осуществлял мечту Чкалова «облететь вокруг шарика». Как Молоков и Каманин, он спасал погибавших зимовщиков и, как молодые летчики, отличившиеся у Хасана, поднимал на воздух вражеские блиндажи и доты.

Наконец он решил посоветоваться с Мацуем.

— Что ж, — сказал Мацуй. — Дело хорошее. Только справишься ли? Ты ведь на третьем курсе, а это самый ответственный курс. Но помнишь боевой клич девятого съезда комсомола: «Комсомольцы, на самолет!» Так что давай, брат, действуй. Я бы и сам пошел, да здоровье не позволяет. Врачи все равно не пропустят... Садись, сейчас я напишу тебе характеристику.

Ваня взял характеристику и отправился в аэроклуб. Там ему сказали, что его примут, если он сумеет догнать учлетов (так назывались курсанты аэроклуба) и сдать наравне с ними все экзамены по теоретическим дисциплинам: механике, физике, математике.

Председатель медицинской комиссии, старичок-доктор, с бородкой, как у Калинина, ткнул сухоньким кулачком с зажатым в нем стетоскопом в Ванину грудь и воскликнул срывающимся фальцетом:

— Коллеги! Нет, вы обратите внимание на грудную клетку и мускулатуру этого юноши! Выдающаяся, невероятная клетка. Из ряда вон выходящая! А сердце и нервы! Как у новорожденного. Вот что значит спорт, коллеги! Годен, тысячу раз годен! Подписываюсь обеими руками.

Вскоре Ваня пришел на первое занятие. Все было интересно, необычно и увлекательно. А новенькая форма учлета придавала молодцеватость, заставляла быть строгим и подтянутым.

Новые товарищи из аэроклуба — Иван Панченко в Леша Коломиец — охотно согласились помочь Ване догнать их по теории. Учиться было нелегко. С девяти утра до трех — лекции в техникуме, а потом пять часов занятий в аэроклубе, но Ваня не пропускал ни одного занятия ни в аэроклубе, ни в техникуме и еще находил время для спорта. И, может быть, потому, что он всегда находил время для спорта, у него доставало сил на десять часов занятий.

Когда была получена первая отличная оценка по теории, Ваня поспешил к Мацую похвастаться успехом. Но ни в комитете, ни вообще в техникуме секретаря не было. Незнакомая девушка в очках, сидевшая на месте Мацуя, сказала Ване, что у секретаря обострился туберкулезный процесс и он находится в больнице.

Дежурная сестра долго не хотела пускать Ваню к Мацую. «Больной очень слаб, — говорила она, — а от вас отбою нет. Его это утомляет». Но Ваня пообещал, что пробудет у больного всего пять минут.

Мацуй сильно, до неузнаваемости похудел, щеки его позеленели и ввалились, два красных пятна выделялись на них, лоб был покрыт испариной; дышал он часто и натужно.

— Плохо мое дело, — сказал он, с трудом поднимая веки. — Вряд ли встану. Ну как успехи в аэроклубе, Иван Никитич?..

— Успехи отличные, — сказал Ваня упавшим голосом. — Очень хорошие успехи. Вчера вот получил первую отличную отметку.

— Прекрасно. А газета-то выходит?

- Что ж газета. Выходит, конечно.

— Ну вот и хорошо.

— Может, тебе что надо принести? — спросил Ваня.

— Да нет. У меня все есть, мне ничего не нужно.

Вошла сестра и сердито посмотрела на Ваню.

— Пять минут прошло, — сказала она.

Ваня поднялся.

— Ну, до свиданья, друг. Поправляйся скорее, — сказал он. — Выздоравливай. А я еще зайду как-нибудь.

Через несколько дней Мацуя не стало.

Много лет прошло с тех пор, много замечательных людей видел Иван Кожедуб на своем веку. Все они, настоящие большие люди, крепкие коммунисты, помогали ему расти. И самым первым из них был комсомольский вожак Мацуй. облик которого никогда не изгладится из памяти Кожедуба.

Наступила весна. В аэроклубе уже начали заниматься парашютизмом. Руководит занятиями высокий стройный инструктор. На гимнастерке его поблескивает значок — синий с золотым ободком парашют, а под ним в квадратике цифра «100» — сто прыжков. Ваня всегда с завистью разглядывает этот значок.

Во дворе натянули сетку на резиновых амортизаторах. Это и есть тот самый батут, о котором впервые услышал Ваня в спортивном зале.

— Сегодня начинаем подготовительную тренировку к прыжкам, — говорит инструктор. — Будем тренировать вестибулярный аппарат, делать сальто, кульбиты и подскоки. Вестибулярный аппарат помещается в области внутреннего уха. Знаете, где у вас внутреннее ухо? Он позволяет соблюдать равновесие и определять правильное положение тела (так вот что это за штука!). Сейчас я вам покажу несколько упражнений. Делаю задний бланш.

Инструктор высоко подпрыгивает, раскинув руки, ласточкой переворачивается в воздухе через спину и становится на ноги, балансируя на сетке…

После экзаменов по теории авиации учлетов должны разделить на летные группы. Предстоит выезд на учебный аэроклубовский аэродром.

И вот экзамены сданы. Совершен первый прыжок с парашютом. Учлеты едут на грузовике на аэродром. Леша Коломиец — у него чистый и приятный тенорок — запевает любимую песню аэроклубовцев:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится,

Угрюмый танк не проползет,

Там пролетит стальная птица.

Все дружно подхватывают припев:

Пропеллер, громче песню пой,

Неся распластанные крылья.

За мирный труд в последний бой

Летит стальная эскадрилья...

Вырвавшись из тесных улочек, грузовик набирает скорость. Солнце светит все жарче и жарче. Оно уже так нагрело брезентовую кабину, что к ней невозможно прикоснуться ладонью. Влажно блестит молодая листва тополей, выстроившихся по краям дороги, сверкают еще не высохшие после весеннего дождя лужи, звонко поет ветер в ушах. Хорошо жить на свете!

Самолеты не запускались с осени. Каждой группе предназначен свой самолет, его нужно быстро привести в порядок. Учлеты строем идут к ангару, где стоят «У-2». Ребята берут крашеные ведра, тряпки и мочалки. Со смехом и песнями начинается веселая работа.

На другой день учились садиться в самолет. Долго отрабатывали движения. Потом подготавливали материальную часть, проверяли приборы, ремонтировали в мастерской детали, приводили в порядок инструменты.

Через две недели инструктор Кальков выстроил всех на линейке и торжественно сказал:

— Наземная подготовка окончена. Нынче начнем летать. Будет ознакомительный полет в зону. Управлять самолетом буду я, а вы будете наблюдать за моими действиями и знакомиться с поведением самолета в воздухе. Первым полетит Кожедуб.

Кальков дал газ, мотор взревел, и машина тронулась с места. Иван и не заметил, как она оторвалась от земли. Внизу поплыли игрушечные домики с красными и зелеными крышами, прямоугольники садов. А вот и техникум...

Самолет уже на большой высоте. Кожедуб внимательно следит за действиями инструктора. Кальков говорит в переговорную трубку:

— Держись, Иван. Идем в штопор!

Кальков убирает газ. Наступает жуткая тишина. Кажется, будто вместе с мотором остановилось и сердце. Иван чувствует, что лоб его покрывается потом, даже волосы становятся мокрыми, хоть выжми. А вдруг они не выйдут из штопора?

Из штопора, конечно, вышли, и как показалось Ване, — у самой земли. Самолет направился к аэродрому.

Ваня вылез из кабины в совершенном оцепенении.

Через два месяца он сдал в техникуме последний экзамен и перешел на четвертый курс. Теперь можно с утра до ночи пропадать на аэродроме. Инструктор летал с ним по три раза в день.

В один из этих дней старый Никита Кожедуб наконец узнал, чем занимается целыми днями его неуемный сын. Но спорить с Иваном, отчитывать его и переубеждать было уже бесполезно и поздно. Старик ничего не сказал.

Занятия становились все увлекательнее. Именно тогда Ваня запомнил на всю жизнь, что в воздухе самое главное — это внимание. Надо уметь все видеть одновременно. За малейшую рассеянность или нарушение правил Кальков наказывал очень строго: по нескольку дней не допускал до полетов.

Однажды он положил на инструкторское место тяжелый мешок с песком и сказал Ивану:

— Полетишь сам.

В воздухе все хорошо обошлось, он сделал круг и пошел на посадку. И тут произошло то, чего Иван больше всего боялся: самолет едва не вспахал носом землю.

— Блеснуть захотел, — жестко сказал Кальков, когда он, смущенный и расстроенный, доложил ему о случившемся. — Лети еще раз. И чтоб без штучек, без выкрутасов. Соблюдай все правила.

...В аэроклубе все чаще велись разговоры о том, куда идти дальше — в истребительную или бомбардировочную авиацию. Ивану хотелось быть истребителем. В мире все больше и больше пахнет порохом. Никто не сомневается, что фашисты могут напасть не сегодня-завтра. Тогда он покажет себя. Тогда он будет яростно, как ураган, врываться во вражеский строй и сбивать одного стервятника за другим. Он собьет десять, двадцать, сто самолетов и обязательно будет героем, как Чкалов. Война закончится, и он вернется с орденом в Ображеевку, и все девчата будут заглядываться на него. Но он никого не удостоит своим вниманием. Он будет гордым и неприступным.

Поток мальчишеских мечтаний заливал голову юноши. Сердце его колотилось от томительного ожидания великих свершений.

В один из октябрьских дней всех учлетов выстроили на аэродроме и объявили, что завтра приезжает комиссия. Нужно показать себя, потому что комиссия строгая.

Комиссия приехала, начались полеты. Очередь доходит и до Ивана. Виражи и петли он делает спокойно. Главное — посадка, которая никак ему не дается.

Но, кажется, и посадка прошла удачно.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите получить замечания! — Иван вытягивается перед начальником комиссии.

— Замечаний нет. Отлично.

Все учлеты группы Кожедуба были определены кандидатами в училище. Теперь они с нетерпением ждут вызова. В ночь на 30 ноября началась война с белофиннами. Почему же их не вызывают? Непонятно...

Вызов пришел только в феврале. И вот, вместо того, чтобы ехать на последнюю производственную практику, Ваня с другими аэроклубовцами сел в поезд и поехал в училище. За окном мелькнули взволнованные лица провожавших, колеса застучали ровнее и ритмичнее, и снова как бы сама собой возникла и охватила весь вагон любимая песня:

Там, где пехота не пройдет,

Где бронепоезд не промчится...

На маленькой станции их ждал лейтенант из училища. Незнакомый паренек, дожидавшийся обратного поезда, сказал им, что врачи из медицинской комиссии зверствуют и его забраковали, хотя у него все в порядке.

Ребята встревожились. Врачи оказались действительно очень придирчивыми, но все обошлось благополучно. Через три дня им объявили, что в училище они приняты, выдали красноармейскую форму — гимнастерку, шинель, буденовку — и познакомили с распорядком дня. Началась новая жизнь. Кожедуба назначили командиром отделения и нацепили на петлицы по два треугольника. Ребята тут же прозвали его «батько».

Не так-то легко было сразу понять, что умение быстро и хорошо заправить койку или скатать шинель, завязав ее особыми шнурками — тренчиками, необходимо так же, как, например, умение стрелять.

Поначалу курсанты обижались на командиров, считая многие из их требований пустой блажью. Но потом поняли, что это не блажь, что если ты хочешь быть ловким и точным в большом, нужно сначала быть таким же и в мелочах.

В ленинской комнате они приняли военную присягу и получили красноармейские книжки.

Начались серьезные занятия авиационной техникой. А через два месяца, когда уже опять, как год назад, горячо светило солнце и когда все испытания по теории были сданы, началась летная практика.

— «УТ-2» — это вам не «У-2», — говорил инструктор лейтенант Тачкин. — Этот самолет гораздо послушнее в воздухе, но требует более точных и строгих движений.

Потом был еще один самолет — «УТИ-4». На нем летать было еще сложнее, чем на «УТ-2». И вот, наконец, настоящий боевой истребитель — «И-16». Снова, и еще больше, чем раньше, Ваня чувствует, что не ладится у него с посадкой, не хватает еще чувства своей слитности, нераздельности с машиной, которое достигается умением распределять внимание так, чтобы не делать ничего лишнего.

Но это тоже далеко не все. Исход боя зависит от умения стрелять. На учебном полигоне начинаются упражнения по стрельбе из пулеметов. Кожедуб стреляет далеко не блестяще. Инструктор Тачкин утешает его:

— Был такой летчик Чкалов. Слыхали? Пилотировал он отлично, не то что вы, а стрелял поначалу из рук вон плохо, совсем как вы. Но потом упорная тренировка помогла ему выйти на первое место по всем видам стрельбы. Притча ясна, курсант Кожедуб?

«Это время звенит телеграфной струной», — декламирует Тачкин по вечерам своего любимого Маяковского. Время летит, суровое и тревожное время...

Когда Кожедуб сдал зачетные полеты на отлично, ему объявили, что его оставляют в училище инструктором. Теперь он сам будет учить молодых курсантов. Аэроклубовские друзья Панченко и Коломиец тоже оставлены инструкторами.

Теперь у Ивана одиннадцать учеников. Стараясь подражать во всем Калькову и Тачкину — в походке, в манере говорить, даже в манере носить пилотку, Иван начинает обучать юношей летному делу.

Школа мастерства

Все, кому тогда было не меньше десяти лет, помнят этот день — солнечное и яркое воскресенье 22 июня 1941 года. Этот день забыть невозможно. В этот день начался суровый и беспощадный, длившийся четыре года экзамен для двухсотмиллионного народа, экзамен на зрелость, мужество и стойкость, на выдержку, ум и терпение. И тогда между двумя этапами в жизни людей выросла незримая грань.

После этого дня люди стали говорить: «Это было до войны», «довоенная жизнь», «довоенная шерсть», «довоенное издание», «довоенное мыло». И говорили так лет десять, если не больше, хотя война длилась только четыре года. Потому что это была самая страшная война, которую пережила страна.

Кожедуб запомнил июньское воскресенье так отчетливо, словно оно было вчера. В столовой училища только-только начался воскресный завтрак. Еще звон ножей и стук вилок покрывал гомон голосов и училищные остряки не произнесли своих обычных воскресных острот, как на пороге показался начальник штаба, запыхавшийся, покрасневший от бега.

— Боевая тревога! Все по самолетам!

Все повскакали с мест, в последний раз стоя глотнув обжигающий кофе. Запасливые запихали в карманы бутерброды.

Иван бежал к машине широким и неспешным шагом. Вот черт! Дали бы хоть кофе допить! Что за блажь у командиров: чуть ли не каждый день — тревога, да еще в самое неподходящее время. И зачем? Все равно все летчики давным-давно знают, что надо делать по тревоге.

— Разрулить самолеты по окраинам аэродрома! — многократным эхом разнеслась привычная команда.

Разрулили. Кожедуб сидит с техником под крылом и с тоской ждет отбоя. А отбоя нет как нет, и это сидение становится невыносимым, потому что сегодня как раз он собирался пойти купаться, а потом в город.

Вдруг из лагеря неподалеку доносится «ура». Митинг в лагере, что ли? Что еще за новости?

— Инструкторы, на центр аэродрома! — раздалась команда.

Кожедуб бежит с другими к центру и становится в строй.

— Отбоя не будет, — говорит командир. Лицо его сурово и печально. — Война началась, товарищи. Немцы напали на нашу страну. В четыре часа утра они бомбили Киев, Харьков, Севастополь, Житомир... Приступайте к своим делам.

Потом слово берет комиссар.

— Фронту нужны летчики, — говорит он. — Отличные летчики. Все зависит от вас, инструкторов. Все вы хотите на фронт. Но вы нужны здесь. Это понять нетрудно, хотя и согласиться с этим нелегко. Пока никаких разговоров о фронте, товарищи.

Курсантам выдали винтовки, усилили охрану аэродрома. По ночам слышен грозный, леденящий гул. Это фашистские бомбардировщики летят на Харьков. О наших самолетах почти ничего не слышно. Сводки с фронта очень и очень невеселые. Один город за другим оставляют наши войска.

5 июля газеты принесли весть о подвиге капитана Николая Гастелло. С фотографии на Кожедуба глядело совсем молодое лицо со смешно оттопыренными ушами. Летчик Гастелло вел бой. Машину его подбили, и она запылала. Гастелло направил горящий самолет в гущу вражеских танков. Раздались оглушительные взрывы. Летчик погиб, но с ним погибли десятки фашистов.

Многие в этот день задумывались над тем, что такое подлинный героизм и сколько нужно величия духа, чтобы быть настоящим героем. Многие спрашивали себя: а хватит ли сил, чтобы, если придется погибнуть, погибнуть так, как Гастелло?

Курсанты один за другим покидают училище. В газетах уже появляются сообщения о том, что они сбивают немецкие самолеты. Сидеть в стенах училища, когда какие-то мальчишки, которые пришли сюда позже тебя и вот уже на фронте, — невыносимо. Пусть здесь остаются старики. Стариков тоже много. А ведь ему двадцать один год. Ему воевать надо, а не торчать здесь!

А тут еще досадный случай — глупейшая авария самолета, в которой он сам виноват и больше никто! Теперь нечего и думать о фронте. Командир эскадрильи каждый день напоминает об аварии, а потом говорит: «На фронт мы посылаем только лучших». Этак всю войну просидишь в училище.

Из дому — никаких вестей. Яков ушел в армию 22 июня. Сашко где-то на Урале. Враг подходит к родным местам...

В училище получен приказ об эвакуации в глубокий тыл. Идут сборы.

Путь далекий — в Среднюю Азию. Все это казалось верхом бессмыслицы. Враг у ворот Москвы, и вдруг им — в Среднюю Азию. На фрукты, видите ли, на виноград, на кишмиш, или как это там называется?

Но вот враг отогнан от столицы, и смысл происходящего становится понятнее. 23 февраля 1942 года, в двадцать четвертую годовщину Красной Армии, Иван Кожедуб получает звание старшего сержанта.

Вечерами он подолгу просиживает над самодельным альбомом, куда собирает вырезки из газет с описаниями наиболее интересных боев. Последняя вырезка — из газеты «Сталинский сокол». В короткой корреспонденции — сообщение о бое семерки советских летчиков с двадцатью пятью фашистскими самолетами. Трое из семи — питомцы родного училища.

Все курсанты, подготовленные Кожедубом, получили назначение на фронт. Идет уже Сталинградская битва. На берегах Волги решается судьба второй мировой войны. Весь мир пристально следит за событиями в Сталинграде.

Однажды утром — вызов к командиру эскадрильи. Вот оно!

— Завтра поедете в Москву, Кожедуб. Оттуда, очевидно, на фронт. Поздравляю!

На другой день Иван просыпается раньше всех и долго лежит с открытыми глазами.

— Подъем! — кричит дневальный. — Подъем! Подъем! — разносится по лагерю. Иван вскакивает и бежит к арыку. Через час в путь! Прощай кишмиш, хотя он был не так уж плох! Прощай, Средняя Азия! На фронт! На фронт!

В вагоне Иван быстро сдружился с летчиком соседней эскадрильи Леней Амелиным, тоже старшим сержантом. Говорят, он хорошо владеет самолетом. Может, придется воевать вместе.

Морозное утро восьмого ноября. На вокзале в Москве — одни военные. Кожедуб и Амелин спускаются в метро. Ехать недалеко, выходить не хочется. Первый раз в жизни в метро. Интересно, долго ли придется жить в Москве?

Пункт сбора летно-технического состава. Говорят, что тут есть знаменитый майор Солдатенко. Он сражался в Испании и чуть не погиб в горящем самолете. Солдатенко формирует полк. Вот бы к нему!

Кожедуб и Амелин попали к Солдатенко. Вместе с ними попал и Петро Кучеренко, тоже инструктор училища летчиков-истребителей. Солдатенко при первом же знакомстве сказал, что мечтать о быстрой поездке на фронт нечего. Нужно еще изучать новые самолеты и тактику боя. Опечаленные летчики снова отправились на учебный аэродром.

Кожедуб попал ведомым к командиру звена младшему лейтенанту Габуния.

Габуния подтянут, строен, щеголеват. Летает он тоже как-то щеголевато. Он красив. Большими миндалевидными глазами и тонкими чертами лица он напоминает Кожедубу Шота Руставели, автора поэмы «Витязь в тигровой шкуре». Эту поэму Кожедуб читал, еще когда работал библиотекарем.

Габуния знает эту поэму чуть ли не наизусть: он ведь преподаватель истории, ему положено все знать. Когда, уже в который раз, вспоминали о подвиге Гастелло, Габуния сказал пылко, обнажая белые и блестящие, как у всех южан, зубы:

— Вот это человек! «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор!» Это сказал наш Шота. Хорошо сказал, верно, Ваня?

— Верно, — согласился Кожедуб.

— Есть еще хорошие слова, — задумчиво произнес Солдатенко, прислушивавшийся к разговору молодых летчиков. — Они очень похожи на эти стихи Руставели. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Эти слова принадлежат самой прекрасной женщине, перед которой я преклоняюсь, как перед собственной матерью. Вы знаете, о ком я говорю, друзья?

— Нет, — сказал Кожедуб. — О ком?

— Я говорю о Долорес Ибаррури, об одном из вождей испанских республиканцев. «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», — сказала она. Испанцы называли ее Пассионария, что значит — пламенная.

— А вы видели ее, товарищ майор? — спросил Кожедуб.

— Видел, и не раз. Только вот поговорить не приходилось. Говорят, под Сталинградом у нее сын сражается... Ну что ж, друзья, помните всегда завет Руставели и Долорес.

19 ноября 1942 года началось наступление наших войск под Сталинградом. Снова Кожедуб еще острее почувствовал себя не у дел. Но нужно подчиняться дисциплине, нужно изучать новую машину конструктора Лавочкина — истребитель «Ла-5». Уже начались учебные полеты на этих замечательных машинах.

Сталинградская битва закончена. Прибыли новые самолеты «Ла-5», построенные на трудовые сбережения горьковчан — земляков Валерия Чкалова. «Имени Валерия Чкалова» — написано на каждом из них.

Наконец долгожданный приказ: «По машинам!»

На передовом аэродроме, куда попал Кожедуб, он впервые увидел летчиков, которые только что вернулись из боя. Солдатенко бегает по аэродрому, устраивает новоприбывших, отправляет на задания «старичков», встречает их, расспрашивает, напутствует вылетающих. Но Кожедуба он в бой не отправляет. Кожедубу приказано тренироваться и тренироваться над аэродромом.

На фронте наступило затишье. Немцы готовятся к наступлению на Курской дуге. Но об этом пока еще никому не известно. Идет весна, и все дороги так развезло, что ни о каком наступлении и думать нечего.

Кожедубу в паре с Габунией приказано вырулить на старт. Предстоит дежурить в воздухе, охранять аэродром от вражеских бомбардировщиков.

Первые же боевые полеты Кожедуба подтвердили, что в воздушном бою огромное значение имеет слетанность ведущего и ведомого, крепкая спаянность людей, ежесекундно рискующих жизнью друг для друга, умение угадывать малейшее движение партнера.

Заходящее солнце зажигает снопы огня на стеклах кабин, слепит глаза. В это время немцы очень любят наведываться на наши аэродромы: солнце светит с их стороны.

Габуния разворачивается и набирает высоту. Потом разворачивается Кожедуб. Но где же Габуния? Его не видно.

— Габуния! — кричит он по радио. — Габуния!

Радио молчит.

Кожедуб набирает высоту в полторы тысячи метров — никого нет. Должно быть, он замешкался, разворачиваясь, и Габуния не стал его дожидаться. Кожедуб, нимало не смущаясь этим, начинает экспериментировать с самолетом: интересно, какую скорость можно выжать из «Ла-5»? Он совсем забывает, что это уже не учебный, а боевой полет...

Кожедуб машинально посмотрел на аэродром и вдруг заметил черные разрывы бомб. Прошляпил! Дурень! Немцы уже пикируют на аэродром. Их много: четыре, пять, шесть... Что делать? Надо атаковать, а если гибель, то со славой...

Солнце режет глаза до боли. Надо развернуться и зайти с запада. Кожедуб разворачивается и идет на сближение с противником. Неожиданно он замечает, что сзади к нему пристраивается немецкий истребитель — «Мессершмитт-109».

За бронированной спинкой — резкий треск. Запахло чем-то инородным. Это — гидросмесь, которой наполняется гидробачок для выпуска шасси. Кожедуб похолодел. Резко бросил машину в сторону. Тотчас же он очутился в разрывах своих зениток. Через секунду зенитный снаряд отколол кусок правого крыла. Что они, не видят, куда бьют? Еще два снаряда попали в машину. Самолет уже клюет носом. Рулевое управление отказывается служить. Какая глупость погибнуть, ни разу не побывав в бою, не сбив ни одного немца, да еще от своих же собственных снарядов!

Вражеские самолеты, отбомбившись, уходят на запад, не обращая на Кожедуба никакого внимания. Он остается один на один со своим самолетом, который находится при последнем издыхании. Не спрыгнуть ли с парашютом? Вестибулярный аппарат... Нет, надо во что бы то ни стало посадить машину. Какой позор! Так оскандалиться! Полное нарушение всех правил. Надо хоть сейчас соблюсти их. Но самолет не слушается. Если шасси не удастся выпустить, тогда все пропало. Хотя нет, можно применить аварийный способ. Спокойней, спокойней, Иван...

Машину качнуло так, что она чуть не перевернулась. Одно колесо побежало по рыхлой земле на самом краю воронки от бомбы. Стоп!

— Цел? Не ранен? — Солдатенко уже у самолета.

— Цел-то цел. А вот машина...

— Машина действительно... держалась на честном слове. Но не унывай. Это первое боевое крещение, а первый блин всегда комом. У меня такое же было в Испании. И тебе, и другим пойдет на пользу. Сейчас разберем твой вылет. Пусть-ка тебя товарищи продраят с песочком.

— А где Габуния, товарищ майор?

— Габунии нет... Будем ждать.

Габуния прилетел только на другой день — с прожженной гимнастеркой и опаленными ресницами. По неопытности он тоже не знал, что делать. Пристроился к каким-то нашим истребителям и полетел догонять фашистов, уходивших на запад. Никого они не догнали и сели на чужой аэродром. Но самому досталось во время погони крепко.

Этот случай послужил обоим хорошим уроком. С тех пор Кожедуб и Габуния никогда не теряли друг друга из виду и обо всех действиях договаривались предварительно на земле, а в воздухе все время держали радиосвязь.

Затишье на фронте продолжается. Только в небе Кубани в эти апрельские дни идут ожесточенные воздушные бои. По всей стране гремит слава о блестящем боевом мастерстве и подвигах майора Александра Покрышкина, который уже удостоен звания Героя Советского Союза. Кожедуб и Габуния получают первое серьезное боевое задание: вместе с группой истребителей сопровождать штурмовики к цели и обратно.

— Смотрите в оба! — напутствует Солдатенко. — То есть даже не в оба, а в четыре глаза. Ваша задача — ни в коем случае не допускать к «Ильюшиным» вражеские истребители. Если собьют хоть один «Ил» — голову оторву!

И вот они уже на линии фронта. Кожедуб все время осматривается, даже шея начинает болеть. Штурмовики подходят к цели. Они сбрасывают бомбы, разворачиваются и идут домой. Снова — линия фронта, аэродром. Все обошлось благополучно, а если бы встретились вражеские истребители, что тогда?

Шея горит. Голова кружится. Но ничего, привыкнем!

На другой день к вечеру — боевая тревога. Со всех концов аэродрома для отражения крупного налета вражеских бомбардировщиков на город Валуйки поднимаются истребители.

Кожедуб остается на земле: сегодня техник Иванов ремонтирует его самолет и лететь ему не на чем.

— Постараюсь за двоих! — кричит Габуния и машет рукой из кабины.

Бой идет километрах в двадцати от аэродрома. Слышен беспрерывный, сплошной гул, но ничего не видно. Но вот гул затихает. Истребители возвращаются один за другим. Нет только самолета Габунии. Он таранил вражеский самолет и погиб вместе с немецким летчиком. Лучше гибель, но со славой… Бедный веселый Габуния! А кто же теперь поедет с Кожедубом в Ображеевку, к кому же он теперь поедет в Кобулети, где самые красивые на свете камешки?

А через несколько дней новая утрата: во время налета немецких бомбардировщиков на аэродром бомба попала в ангар, где находился Солдатенко. Командир полка был убит осколками наповал. Он умер стоя...

— Не унывай, Ванюша, — говорил Кожедубу Леня Амелин. — Конечно, война не забава, а очень неприятное дело. Но вешать нос не следует. Солдатенко не вешал нос. Ты же готовишься в партию, я знаю. И я тоже готовлюсь. Так вот, коммунист, когда смерть косит ряды его товарищей, еще крепче сжимает оружие в руках и яростнее бьет врага. Ты сам все это знаешь, но опускаешь руки. Придет час, и мы за все отплатим фрицам. Это будет достойный их памятник — сбитые «мессеры». Правда?

Но и сам Амелин вскоре чуть было не погиб. Леня был горяч, как Габуния. Он дежурил над аэродромом. Вдруг он заметил вражеский бомбардировщик «Юнкерс-88», шедший к аэродрому на бреющем полете, у самой земли. Леня атаковал его сверху, но враг оказался опытен. Он стал искусно маневрировать. Немецкие стрелки открыли убийственный огонь по Амелину. Леня зашел в хвост бомбардировщика. Тогда «Юнкерс» стал быстро сбрасывать бомбы. Видно, вражеский пилот рассчитывал, что Леня попадет во взрывную волну и его встряхнет как следует. Так оно и случилось. Леню встряхнуло и с силой отбросило в сторону. Но от этого он только рассвирепел. Тогда немец пошел на хитрость — направил свой самолет на ветряную мельницу, надеясь, что Леня ее не заметит и сгоряча в нее врежется. Леня разгадал и эту хитрость. «Читали мы «Дон-Кихота»!» — заорал он во все горло, словно немец мог его услышать, и проскочил мимо мельницы. Потом он осыпал «Юнкерс» пулеметной очередью. Видно, стрелок был убит или ранен, и немец стал уходить. Леня хотел было его преследовать. Тут что-то треснуло в машине. Самолет стал катастрофически терять скорость, его затрясло, как в лихорадке. Еле-еле успел он добраться до аэродрома.

Когда Амелин вылез из готового вот-вот развалиться самолета, подбежавшие к нему летчики увидели, что виски его побелели.

А немецкий бомбардировщик так и не дотянул до своих. Пулеметные очереди Амелина оказались для него смертельными. Он упал в нескольких километрах от аэродрома, а экипаж его был взят в плен. У Амелина на счету появился первый сбитый самолет, доставшийся ему очень дорогой ценой.

Самолет Амелина починили, как починили перед этим и самолет Кожедуба. На аэродроме были замечательные техники, механики и мотористы. Если в самолете Кожедуба оказывалась пробоина, он знал наверняка, что механик Иванов ночь не поспит, а к утру все будет в исправности. «Мотор — это сердце самолета, — любил говорить Иванов. — А сердце должно работать без перебоев. Это обязанность авиационных хирургов, наша обязанность».

Опытный слесарь, Иванов всю жизнь работал в авиации и любил свое дело до самозабвения. Самое любопытное, что Кожедуб знал о существовании Иванова еще до войны, когда зачитывался трехтомной эпопеей о походе «Челюскина». Иванов принимал участие в спасении героев Арктики.

В один из дней, когда тишина в воздухе предвещала бурю и обе стороны готовились к решительной схватке, которая должна была окончательно определить судьбу войны, Иван Кожедуб решил вступить в Коммунистическую партию. В эти же дни его назначили заместителем командира эскадрильи.

На аэродром прибыло пополнение. Кожедубу в ведомые назначили опытного летчика Василия Мухина. Он побывал в настоящих воздушных сражениях, был во время налета ранен осколком бомбы в ногу. Родители его остались в деревне под Гомелем. Это еще больше роднило его с Кожедубом. В конце июля Кожедуб с другими старшими сержантами получил звание младшего лейтенанта, стал офицером.

В воздухе пахло грозой. Она должна была разразиться с минуты на минуту. К передовой линии подтягивались войска с обеих сторон. Самолетов появлялось все меньше и меньше, хотя все знали, что у обоих противников их немало. Нервы летчиков были взвинчены до предела. Кожедуб чувствовал, что к решительным боям он готов. Он завел себе пухлый блокнот и каждый день записывал обо всем новом и интересном, что узнавал о тактике наших летчиков и о тактике врага. По этим записям и вырезкам, наклеенным в его альбоме, можно было проследить, как росло мастерство наших летчиков, росла мощь нашей авиации.

Советские истребители стали широко применять так называемый маневр по вертикали и многоярусные построения боевых порядков. Период успехов фашистской авиации подходил к концу. Советские летчики готовились к решительному наступлению.

Кожедуб не познал горечь отступления. Но он уже видел смерть лучших друзей и сам чуть не погиб. Это была маленькая, но ощутимая школа ожесточения, без которой не получается хорошего воина.

5 июля он проснулся от грохота канонады. Все летчики выстроились на аэродроме. Вот оно, начинается!

— Противник перешел в наступление на Белгородско-Курском направлении, — спокойно говорит командир. — Противник должен быть уничтожен. Настал час испытания наших сил. Мы должны надежно прикрывать наземные войска от вражеских бомбардировщиков и уничтожать вражеские истребители. По машинам!

Эскадрилью ведет командир Семенов. Кожедуб смотрит вниз.

По дорогам и полям ползут на восток вереницы вражеских танков и самоходок. Вся земля затянута дымом пожаров. Запах гари чувствуется даже в кабине. В наушниках шлемофонов слышны отрывистые команды офицеров, передающиеся с радиостанций наведения. Стоит неумолчный гул.

— Подлетаем к линии фронта! — говорит Семенов. — Впереди ниже более двадцати самолетов противника. Атакуем!

Самолет Семенова делает рывок к «Юнкерсу-87». Мгновение — и «Юнкерс» охвачен пламенем.

Кожедуб заходит в хвост другому «Юнкерсу». Очередь, еще одна очередь. «Юнкерс» вспыхивает и начинает валиться на одно крыло.

— Вася! Есть один!

Но где же Вася? Кожедуб оглядывается и видит, что к нему в хвост заходит «Мессершмитт». Но ведомый, зорко охраняющий своего ведущего, отбивает его атаку, и «Мессершмитт» уходит не солоно хлебавши. Молодец, Вася!

— На подходе еще группа бомбардировщиков. Атакуем! — слышится голос Семенова.

Бомбардировщики выстраиваются в оборонительный круг и открывают огонь по нашим истребителям. Пора открывать огонь и Кожедубу. Что за черт! Пушки молчат. Снарядов нет...

Атакуя первый самолет, он по неопытности открыл огонь с большой дистанции, вел его длинными очередями и быстро израсходовал все боеприпасы. Обидно! Но зато сбит первый самолет, зато счет открыт.

Когда вернулись, Семенов сказал сияющему Кожедубу:

— Видел я твои подвиги. Смелость, конечно, города берет. Но нужен расчет, строгий расчет, товарищ младший лейтенант. Забыл обо всем на свете, расстрелял за минуту весь запас и болтался потом в небе неизвестно зачем. Хорошо, что не сбили. А в общем поздравляю с первенцем. Только побольше выдержки...

Вечером за ужином только и разговору, что о минувшем бое. Никто не может удержаться, чтобы не прихвастнуть. И все верят друг другу. Такой уж сегодня особенный день — первый настоящий бой.

На другой день у Кожедуба на счету появился еще один немецкий бомбардировщик, а еще через день — сразу два «Мессершмитта-109».

Кожедуба удивляло, почему советские истребители действуют небольшими группами, тогда как немцы буквально заполняют воздух своими самолетами. Только потом он узнал, что наши воздушные силы сохранялись для главного удара.

Немецкое командование, выпуская в битву все свои истребители, хотело связать наших летчиков, дать свободу действий своим бомбардировщикам. Но наши истребители стремились в первую очередь уничтожать именно немецкие бомбардировщики и в бой с истребителями врага вступали только в силу необходимости. Они залетали далеко во вражеский тыл и встречали бомбардировщиков еще на подходе к переднему краю. Советские истребители вступали в бой с любым количеством фашистских самолетов, атаковали их, стремились подчинить их своей тактике.

Немцы стали нервничать. Они уже несли большие потери.

И вот наступил момент, когда наши истребители начали завоевывать господство в воздухе и расчистили все пути для советских бомбардировщиков и штурмовиков. Уже 16 июля гитлеровцы были вынуждены перейти к обороне. Вскоре они стали отступать...

— Впереди около сорока пикирующих бомбардировщиков и истребителей противника. Атакуем!

Семенов ведет эскадрилью в неравный бой. Кожедубу удается зайти в хвост одному бомбардировщику. Приблизившись, с короткой дистанции он открывает огонь. Восьмой вражеский самолет сбит.

— Выше вас два десятка «Хейнкелей-111». Атакуйте! — это голос с земли.

— «Мессеры» заходят в хвост! Будьте внимательны! — еще одна команда с радиостанции наведения.

Кожедуб взмывает вверх и врезается во вражеский строй. На желтых плоскостях «Хейнкелей» большие черные кресты. «Хейнкели» сбрасывают бомбы и поворачивают на запад.

— Вася, берем в клещи крайний!

Кожедуб и Мухин заходят с двух сторон к «Хейнкелю», и тот начинает пылать.

Девятый! Но тут со всех сторон на них налетают «Мессершмитты». Их около двадцати. Придется уходить, иначе — дело плохо.

Бой окончен. Он длился всего полчаса. Но эти полчаса прошли, как вечность. Губы искусаны до крови. Гимнастерки побелели от соленого пота. Воздушный бой — это напряжение всех духовных и физических сил, это вспышка вдохновения, равной которой придумать невозможно.

«Бой захватывает, поглощает всего тебя целиком и ведет за всеми своими перипетиями. Тут самое главное— крепко держать себя в руках. Тут нужна молниеносная быстрота мысли, умение в какую-то долю секунды оценить сложную обстановку и тотчас же найти правильное решение. Действовать стремительно, но разумно.

В бою летчик делает одновременно несколько дел. Он следит за ближайшим врагом и старается его уничтожить. Он смотрит, не подходит ли еще враг сверху, снизу, сзади, справа и слева. Он слушает команды с земли и с воздуха и переговаривается с ведомым. Он следит за показаниями приборов. Он управляет машиной. Чего он только ни делает за какие-нибудь полминуты. Тут самое главное — внимание и расчет.

И только тот летчик, внимание которого не поглощено процессом управления самолетом, может вовремя и с успехом атаковать врага. А этого можно достичь лишь тогда, когда в совершенстве будешь владеть техникой пилотирования».

Все это записывал в свой блокнот Кожедуб, лежа на траве подле самолета после воздушного боя. Мухин лежал рядом, жевал бесцветную травинку и смотрел в небо. Может быть, он думал о том же. Сегодня им обоим досталось как никогда. И уцелели они оба чудом. Но то, что они уцелели, да еще сбили вражеские самолеты, это было уже началом мастерства. Сегодня они почти не совершали ошибок.

Через две недели были освобождены Орел и Белгород. В Москве прозвучал первый в истории войны салют воинам-победителям. 6 августа Иван Кожедуб был награжден орденом боевого Красного Знамени и назначен командиром эскадрильи.

За «героя нашего времени»

«Дорогой сынок Ваня!

Все мы вместе желаем вам, фронтовикам, удачи, победы над врагом, боевого и смелого духа. До чего же ты обрадовал меня своим письмом! Что тебе писать о нас? Где теперь Яков и Григорий, не знаю. Григория угнали в рабство немцы. Яша с первых дней в боях. Саша тоже прислал письмо, беспокоится о тебе. Высылаю его адрес. Мотя с ребенком живы. Наше село захватчики сжечь не успели. А вот родное село твоей матери — Крупец — сожгли. Но убили тридцать человек из нашего села, а нашего соседа, старинного друга и партизана Сергея Андрусенко, замучили в здании техникума, где ты учился. Еще замучили там восемьсот человек.

Радуюсь я, что ты бьешь фашистов. Я, Ванюша, за эти тяжелые годы сильно состарился, но сейчас снова работаю, наш колхоз оказывает мне помощь. Жду от тебя письма, дорогой сынок. Передай от меня привет всем твоим друзьям.

Твой отец Никита Кожедуб.

Вспоминай, Ваня, мамашу,

Защищай ты страну нашу».

Кожедуб поднял голову, в глазах его стояли непрошенные слезы. Григорий — в рабстве. Вероятно, он умер, он был очень слаб здоровьем. Не стало старого партизана Андрусенко, дяди Сереги. Отец, конечно, бодрится, но ему, видно, очень и очень тяжело. Хорошо хоть, что Мотя с ним и что колхоз помогает. И эти стихи... Беспомощные и трогательные стихи! В них — весь отец, весь Никита Кожедуб, суровый на вид, но с нежным, ласковым сердцем.

Огненный вал войны снова катится по Украине. Идет битва за Днепр, за вольный, могучий Днепр.

Советские летчики бомбят укрепления на правом берегу, истребители прикрывают переправы через реку.

Сегодня Кожедуб в третий раз поднимается в воздух. С утра проведено два труднейших боя — сбиты два вражеских самолета. Надо опять вылетать, хотя сил мало, очень мало.

«Бейте врага!» — звучит команда в шлемофонах. Враг уже виден. Группа пикирующих бомбардировщиков висит над нашей переправой. Эскадрилья во главе с Кожедубом врезается в строй немецких самолетов.

Один пикирующий бомбардировщик снижается и пытается уйти, стараясь слиться с фоном местности. Кожедуб преследует его. Вот враг уже настигнут. Длинная очередь с короткой дистанции — и бомбардировщик объят пламенем. Но что творится с собственным самолетом! Из бензобака вырывается огненная струя. Бензобак пробит — дело плохо! Кожедуб торопливо отстегивает ремни. Но куда прыгать: внизу ведь территория врага. До наших войск не меньше двадцати километров. Значит, позорный плен. Нет, этого не может быть. Но что же делать? «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор», — говорил Габуния. Придется погибнуть, но погибнуть так, как Гастелло. Впрочем, может быть, удастся сбить пламя. Кожедуб переложил самолет на скольжение на крыло. А что внизу? Внизу несколько домишек, из них выбежали немцы и, задрав головы, смотрят за отчаянными действиями советского летчика. Нет, у Гастелло была цель получше. Придется врезаться в домики. И вдруг у самой земли мощный поток воздуха сбивает с крыла пламя. Кожедуб резко разворачивает машину и проносится над самой головой немцев, едва не задевая их винтом.

Кожедуб спасся благодаря случайности. Но если бы он с самого начала опустил руки и отказался от мысли сбить пламя, он бы не спасся ни за что. Поединок со смертью был выигран только потому, что он принял этот поединок и не терял надежды его выиграть.

С каждым днем враг становится коварней и ожесточенней. Появляются новые, улучшенные «Мессершмитты» и «Фокке-Вульфы». В немецких истребителях усилена броня, увеличено число пушек и их калибр. Вражеские самолеты стали летать быстрее и лучше маневрировать.

Но советские конструкторы тоже не дремлют. Они создают новые, прекрасные машины, и наши летчики, осваивая их, совершают на них чудеса героизма. Гитлеровской авиации так и не удается, несмотря ни на что, перехватить инициативу в воздухе.

В начале ноября 1943 года часть, в которой служил Кожедуб, отправили в тыл на отдых. Предстояли горячие бои на Украине, и нужно было хорошенько отдохнуть и набраться сил. По мнению летчиков, это был совершенно бессмысленный приказ. Самое время сейчас громить врага, когда преимущество в воздухе прочно в наших руках, а тут отсыпайся по двенадцать часов в сутки, смотри кино и ходи на танцульки!

В ноябре, в канун октябрьского праздника, Кожедуб собрал в землянке на аэродроме летчиков и техников эскадрильи. Парторг Беляев поручил ему сделать доклад о двадцать шестой годовщине Великого Октября.

В железной печурке весело потрескивали березовые поленья. Красноватый отблеск огня ложился на сосредоточенные лица летчиков. Бесшумно мигали подвешенные к потолку походные коптилки, то сокращая, то увеличивая тени на стенах. Было уютно и спокойно.

Дверь открылась. На пороге землянки показались начальник политотдела, замполит и комсорг.

— Товарищ полковник, — отрапортовал Кожедуб. — Летчики эскадрильи слушают доклад о двадцать шестой годовщине Октября.

— Отлично. Продолжайте, товарищ старший лейтенант.

Вошедшие сели у печки и тоже стали слушать Кожедуба.

Когда он закончил доклад, полковник встал, подошел к нему и крепко пожал руку.

— Товарищ Кожедуб, — сказал он. — Центральный комитет Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи награждает вас как воспитанника комсомола почетной грамотой за отличную боевую деятельность, за двадцать шесть сбитых самолетов противника.

— Даю обязательство увеличить это число вдвое, — сказал Кожедуб, принимая грамоту. — Благодарю Центральный комитет комсомола и постараюсь оправдать его доверие.

— А теперь, товарищи, позвольте мне поздравить Ивана Никитича Кожедуба и всех вас с освобождением столицы Советской Украины — Киева! — широко улыбнулся полковник.

Мощное «ура» потрясло стены землянки. Разом потухли коптилки, и это вызвало оглушительный взрыв смеха. Летчики повскакали со своих мест и бросились обнимать Кожедуба.

— По поводу Киева... — многозначительно начал Кожедуб, с трудом освобождаясь от богатырских объятий.

— Да по поводу грамоты... — протянул Мухин.

— По поводу праздника Октября... — сказал полковник, подмигивая летчикам.

— Не грех бы и выпить! — закончили все хором.

— Но только в меру, — все-таки добавил замполит.

...Праздники прошли, и Кожедуб снова на передовой. Быстро идут вперед и гонят врага войска Первого и Второго Украинских фронтов. А летчики сидят без дела. Снег валит крупными хлопьями, плотный туман обволакивает землю, пурга свирепствует — ничего не видно, хоть глаз выколи.

Раньше приходилось завязывать бой на высоте пятисот-шестисот метров, и даже это было нелегко. А теперь облака стелются над землей в каких-нибудь ста-полутораста метрах.

Но нельзя же все-таки сидеть без дела.

И Кожедуб решает вести бой на бреющем полете, то есть почти у самой земли.

Бой на бреющем полете — тут нужно большое искусство и большое мужество. На такой высоте трудно пилотировать самолет, распределять внимание в воздухе тоже трудно: нужно ориентироваться, вести бой и все время следить, как бы не врезаться в землю.

Но как только фашистские самолеты появлялись из-под кромки облаков, Кожедуб и его товарищи внезапно показывались снизу и наносили по ним стремительный удар.

Командир полка Ольховский, разбирая полеты, оказал Кожедубу:

— Совершенствуйте все способы ведения боя на бреющем полете. Этот бой дает хорошие результаты.

4 февраля 1944 года Кожедуб узнал, что ему присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Герой Советского Союза! Как любимые, овеянные ореолом недосягаемости летчики, спасавшие челюскинцев. Как Чкалов, Байдуков и Беляков. Как Гастелло и Талалихин. Как Покрышкин.

Неужели это правда? Ему, двадцатитрехлетнему парню, Ивану Кожедубу из Ображеевки, присвоена награда, о которой он мечтал, когда был еще совсем мальчишкой! Золотая Звезда Героя!

Ребята из эскадрильи ликуют, словно сами получили по Звезде. Старый командир эскадрильи Семенов говорит:

— А помнишь, Ваня, как я отчитал тебя за первый сбитый самолет?

На другой день Кожедуба срочно вызвали на командный пункт. Приказ — вылететь с шестеркой самолетов на прикрытие переправ через Южный Буг.

Прилетели в район переправы и принялись медленно кружить над верхушками деревьев. Немцев нет.

Но вот показывается девять бомбардировщиков «Юнкерс-87». Они летят без сопровождения истребителей. Должно быть, уверены, что в такой снегопад наши истребители не рискнут их атаковать.

Прямо против Кожедуба на встречном курсе — вражеский бомбардировщик. Кожедуб нырнул под него, зашел к нему в хвост и открыл огонь. «Юнкерс» взмыл к облакам. Кожедуб бросился за ним. Бомбардировщик так и не успел добраться до облаков. Перевернувшись и запылав, он стал падать вниз.

Но тут по самолету Кожедуба открывает огонь другой бомбардировщик. Кожедуб дает по нему очередь, и «Юнкерс» идет на снижение.

— Добей его, Паша! — кричит Кожедуб летчику Брызгалову.

Но Брызгалов добивает своего «Юнкерса».

— Я добью, Ваня, — вмешивается Никитин, и через минуту внизу, на опушке леса, встает гигантский взрыв — это врезается в землю со всеми бомбами «Юнкерс».

— Собраться в кулак!

«Юнкерсы» начинают уходить — кто в облака, кто прижимаясь к земле. И вдруг появляются еще девять свежих бомбардировщиков.

— Снова в кулак, ребята! — кричит Кожедуб.

Бой продолжается...

Бои идут с утра до вечера.

Эскадрилья Кожедуба летает уже над румынской землей. Правда, пока еще в разведку. Но все чувствуют — скоро граница останется позади.

Первомайский праздник был встречен на румынской земле. Рано утром 2 мая командир полка Ольховский вызвал Кожедуба к себе:

— Полетите на тыловой аэродром, Иван Никитич. Получите там подарок от одного колхозника из Сталинградской области. Полетите на «У-2» вместе с Брызгаловым.

На учебном аэродроме Кожедуба и Брызгалова окружили корреспонденты.

Оказалось, что командование решило вручить лучшему летчику авиасоединения капитану Кожедубу самолет, построенный на личные средства колхозника Конева. На аэродроме был начальник штаба соединения. Он сказал Кожедубу:

— У этой машины замечательная история. Василий Викторович Конев, шестидесятилетний пчеловод из колхоза «Большевик», Сталинградской области, этакий, представляете себе, дид, каких у вас на Украине много, с этакой окладистой бородой, должно быть, — начальник штаба показал, какая должна быть у колхозника Конева борода, — выскребает все свои кубышки — и в фонд обороны. Пожалуйста! Желательно мне, старику, самолет, и не простой, а, как видите, облегченного типа. И просит еще, чтобы написали на самолете «Имени Героя Советского Союза подполковника Конева Н.». Так прямо и написали. Здорово, правда?

— А кто этот Конев Н.? Не сын его?

— Нет, односельчанин. Погиб в первые дни войны. Я даже что-то о нем слыхал. Старик пишет, — начальник штаба развернул письмо: — «Прошу летчика, которому вручат мой самолет, беспощадно мстить фашистам за смерть героя нашего времени Конева». Да, да, так и пишет — «героя нашего времени». Так что, капитан, уважьте старика.

В этот же вечер Кожедуб написал Коневу такое письмо:

«Дорогой Василий Викторович!

С радостью сообщаю Вам, что сегодня, 2 мая 1944 года, на прифронтовом аэродроме мне вручили ваш самолет. Это самый лучший наш самолет «Лавочкин». На нем сделана надпись, которую Вы просили.

Позвольте заверить Вас, дорогой Василий Викторович, что я буду бить врага на вашем самолете так, как приказывает Родина, как просите Вы. Сейчас у меня на боевом счету тридцать семь сбитых самолетов врага. Но это только начало мести фашистским захватчикам за убитых и замученных советских людей, за разрушенные наши города и села. О каждой своей победе над врагом буду Вам обязательно сообщать. Вас же прошу — пишите о своем житье-бытье. Хочется знать об успехах вашего колхоза «Большевик», о ваших успехах и здоровье.

Желаю всего .наилучшего и сердечно Вас благодарю.

С боевым приветом капитан Иван Кожедуб».

На рассвете Кожедуб был у своего нового самолета. Механик Иванов уже хлопотал подле него.

Предстоит серьезная боевая задача — прикрыть с группой в восемь самолетов советские наземные войска в районе города Тыргу-Фрумос. На этом участке фашисты предприняли контрудар, бросили против наших войск много танков и истребителей «Фокке-Вульф-190».

Подлетев к линии фронта, Кожедуб сразу же увидел вражеские самолеты. Их было около тридцати.

— Ребята! За «фоккерами» появятся пикирующие «Юнкерсы»! — крикнул Кожедуб по радио. — Постройтесь так, чтобы не застали врасплох.

Отдав команду, Кожедуб ринулся на строй фашистских самолетов и сбил один из них.

Счет нового самолета открыт. Месть за «героя нашего времени» Конева!

Вскоре на имя командира части Ольховского пришло письмо от колхозника Конева. Старый пчеловод писал:

«Товарищ командир! Очень прошу Вас отпустить ко мне капитана Ивана Никитича Кожедуба хотя бы на один денек. Конечно, если позволит военная обстановка и положение на фронтах Великой Отечественной войны. Отпустите Ивана Никитича в любой день. Я встречу его, как родного сына.

Наш район приготовил сто килограммов меду для летчиков вашей части. Скоро получите. Кушайте с чаем на здоровье. Урожай в нынешнем году ожидается хороший.

Сыновья мои воюют на фронте, и Иван Никитич будет мне вместо сына на один только день.

Жду вашего ответа, жду Ивана Никитича в гости, желаю ему и всем его друзьям боевых успехов и чтобы они с победой вернулись домой».

Пора была горячая, и выполнить просьбу Конева командование, конечно, не смогло.

Снова Кожедуб ведет группу самолетов на прикрытие наземных войск. Над линией фронта встречаются восемь немецких истребителей. Они уходят в сторону Ясс, не принимая боя. Внезапно раздается команда с земли.

— Ястребы, ястребы, будьте внимательны! Приближается большая группа вражеских бомбардировщиков.

Идут больше тридцати вражеских бомбардировщиков. Впереди них следуют ушедшие было к Яссам истребители.

Группа «Лавочкиных» со всех сторон врезается в армаду вражеских бомбардировщиков и истребителей. Леня Амелин сбивает один «Юнкерс». Враг, сбрасывая бомбы на свои же войска, начинает уходить.

Приближается вторая группа фашистских самолетов. Кожедуб командует: одним — связать боем вражеские истребители, другим — атаковать бомбардировщики.

В воздухе начинается настоящая карусель. Боевой порядок «Юнкерсов» расстроен. Но советские самолеты, получив повреждения, один за другим уходят домой. Бой продолжать они не могут. Вражеских истребителей стало еще больше. Кожедуб уже не видит никого из друзей, мелькают одни черные кресты на фюзеляжах и крыльях «Мессершмиттов».

Надо уходить к облакам. Но вдруг команда с земли:

— Ястребы, ястребы! К вам приближается третья группа бомбардировщиков противника! Сбейте ведущего!

Не так-то просто сбить ведущего, да еще когда ты один против нескольких десятков. Но Кожедуб отвечает:

— Понял вас. Иду в атаку!

Он взмывает вверх и, маскируясь за полупрозрачной кромкой облаков, летит навстречу противнику. Вот он, ведущий. Кожедуб дает очередь в упор, и ведущий идет вниз. Но Кожедуба окружают вражеские самолеты. Воздух прочерчивают десятки огненных струй. Они сплетаются в цепкую паутину огня. В ней, как муха, бьется самолет Кожедуба.

«Если повернуть вниз, — думает Кожедуб, — сразу же расстреляют с бомбардировщиков. Надо идти встречным курсом».

Он нацелился, проскочил сквозь строй бомбардировщиков и развернулся, чтобы идти на свою территорию. Но тут на него навалились сразу три «Мессершмитта». Гибель неминуема. Кожедуб растерялся. Неужели конец? «Нет не дамся, вырвусь, жить еще надо, воевать еще надо... Вырвусь!» Он начинает перекидывать свой самолет из стороны в сторону. Дикое зрелище, если смотреть снизу. Один «мессер» яростно обстреливает его, двое прикрывают стреляющего.

Кто окажется выносливее? Ага, наша взяла! Трассы уже не долетают до него. Немцы отстают, поворачивают назад... Вырвался. Один! Спасен!

Этот бой был проверкой физической закалки Кожедуба. Ни опыт, ни совершенство машины тут бы не спасли, если бы не богатырская сила и выносливость, если бы не ежедневная зарядка с двухпудовой гирей, к которой он привык еще в училище.

За неделю Кожедубу удалось сбить восемь вражеских самолетов. На восьмой день он написал рапорт старику-пчеловоду. «Теперь на моем счету сорок пять лично сбитых самолетов врага, — писал он. — И все это сделано на вашем замечательном «Лавочкине». Надеюсь, что скоро на вашем самолете доведу счет до пятидесяти...»

Однажды вечером Кожедуба вызвали в землянку к командиру полка. Войдя к Ольховскому, он заметил, что тот взволнован и даже расстроен.

— Товарищ капитан, — сказал Ольховский, — сейчас пришел приказ вам немедленно вылететь в Москву. В чем дело — понятия не имею. Я очень огорчен, отпускать вас яе хочется, но — приказ есть приказ.

— Как же так, товарищ полковник! — растерянно проговорил Кожедуб. — Как же так... Здесь мои лучшие друзья. Здесь мой Мухин, Амелин, Семенов, мой незаменимый Иванов... Я же не могу с ними расстаться.

— Понимаю, Иван Никитич. Но делать нечего — приказ, — мягко повторил Ольховский. — Полетите завтра утром. Паша Брызгалов снова проводит вас на «У-2».

Наутро у машины, на которой должен был лететь Кожедуб, собрались все его однополчане. Вот Кирилл Евстигнеев. С ним они пришли в полк в один и тот же день. Теперь у Кирилла сорок восемь сбитых вражеских самолетов. Вот Вася Мухин, незаменимый ведомый. У него уже пятнадцать...

— Любимые мои товарищи! — сказал Кожедуб, волнуясь. — С вами я учился летать и воевать. С вами я прошел огонь и воду Курска и Днепра, Днестра и Буга. С вами я стал членом нашей великой партии большевиков. Я не верю, что улетаю надолго, хотя командир убежден, что мне дадут новое назначение. Но если случится так, что я не вернусь в родной полк, мы все равно никогда, никогда не забудем друг друга. Где бы я ни находился, я каждый день буду вспоминать вас. До скорой встречи! А ты, Иванов, береги мой самолет. Давай-ка, старик, поцелуемся с тобой на прощанье.

«У-2» готов к полету. Кожедуб влезает в кабину и садится за управление. Паша Брызгалов устраивается сзади, на инструкторском месте.

Кожедуб делает прощальный круг. Ребята машут руками и что-то кричат вослед.

Свободные воздушные охотники

Генерал Шацкий принял Кожедуба рано утром, принял радушно, тотчас же перешел с официального тона на приятельский, усадил гостя в глубокое кресло, уютность которого как бы подчеркивала неофициальность беседы, и начал расспрашивать его о положении дел на том участке фронта, где воевал Кожедуб.

Разговорились. Кожедуб упомянул о колхознике Коневе и его самолете, — оказалось, что генерал слышал об этом, потом коснулся новых методов воздушного боя, разработанных им и его однополчанами. Тут генерал прервал его и, хитро прищурившись, сказал, как бы невзначай:

— Товарищ капитан, вы позволите поздравить вас с новым назначением?

— То есть?

— Вы назначены заместителем командира части, на Первый Белорусский фронт.

Лицо Кожедуба сделалось таким огорченным, что генерал расхохотался. Но Кожедубу было не до смеха. Значит, прощай родная часть, прощай Вася Мухин, прощай самолет Конева, на котором он так хорошо воевал.

Он стал с жаром, со всей юношеской горячностью убеждать Шацкого, что нигде, кроме родного полка, служить он не может. Но генерал был непреклонен. На другой день он вручил Кожедубу пакет с назначением.

— Желаю успеха, товарищ капитан. Поймите, вы нужны там больше, чем где бы то ни было. Вас ждет очень серьезное дело, которое вы и должны с успехом выполнить. А сейчас отправляйтесь-ка на учебный аэродром и осваивайте новую машину.

Этот аэродром оказался тем самым тыловым учебным аэродромом, где Кожедуб полтора года назад готовился к своим первым боям. Когда он сошел с электрички на знакомой маленькой станции и не спеша зашагал с чемоданчиком к штабу, перед глазами снова всплыло обожженное лицо Солдатенко, белоснежная улыбка Габунии, седые виски Амелина.

— Мне звонил Шацкий и посоветовал разрешить вам самому выбрать самолет себе по вкусу, товарищ капитан, — сказал командир учебного полка Кожедубу. — Выбирайте, хотя, по-моему, они все одинаковые, все как на подбор.

На аэродроме, выстроившись в ряд, стояли новенькие «Лавочкины». Инструкторы и механики, среди которых нашлось у Кожедуба немало старых знакомых, наперебой расхваливали самолет № 27. Кожедубу он тоже понравился, и он остановил свой выбор на этом самолете, который и прослужил ему верой и правдой до последних дней войны.

Через несколько дней пришло известие: наши войска освободили Минск. Кожедуб послал телеграмму Васе Мухину и поздравил его с освобождением белорусской столицы. Скоро наши войска заняли Львов и Брест. Красная Армия наносила врагу удар за ударом и подходила к государственной границе. Наступили горячие деньки и у прежних однополчан Кожедуба: войска Второго Украинского фронта перешли в большое наступление.

Восемнадцатого августа в пять часов вечера радио донесло до аэродрома глухие раскаты орудий. Это в День Воздушного Флота столица салютовала советским соколам. Кожедуб стоял у репродуктора с мрачным выражением лица.

— Места себе не находишь? Не терпится? Ну ничего, завтра утром полетишь на Белорусский фронт, — сказал подошедший к нему командир полка. — С праздником, с назначением...

— Спасибо, товарищ командир! Порадовали вы меня. А то уж стыдно стало мне перед своими-то... И так полвойны проторчал без дела, в тылах околачивался.

— Постой, постой. Да ты, брат, видно, ничего не знаешь?

— А что?

— Братцы! — командир обернулся к летчикам, стоявшим поблизости. — Я проспорил — с меня коньяк! Он ничего не знает! Капитан не в курсе. Качать его, черта!

Летчики гурьбой подбежали к Кожедубу, подхватили его с хохотом подмышки и начали подбрасывать в воздух.

— Да в чем дело? — кричал ошеломленный Кожедуб. — Что случилось, ребята? Какой спор? Какой коньяк? Да тише вы, а то как рассержусь — не поздоровится!

— А то, что тебя наградили второй Золотой Звездой! И то, что мы сейчас пойдем обмывать твою звездочку, товарищ дважды Герой Советского Союза. И то, что мы командира выставим и тебя выставим на коньяк! И то, что ты завтра полетишь за третьей! — кричали летчики, подбрасывая в воздух Кожедуба...

Новая часть находилась километрах в двадцати от линии фронта, на берегу Вислы.

Все опасения Кожедуба, что ему будет трудно привыкать к новым людям, рассеялись, как только он увидел Александрюка и Васько, летчиков, знакомых по училищу, и как только представился командиру полка Чупикову, Герою Советского Союза. Чупиков, загорелый, обветренный человек лет тридцати, с проницательным взглядом умных серых глаз, с быстрыми и уверенными движениями опытного офицера, чем-то напомнил Кожедубу Солдатенко и сразу же понравился ему.

Павел Федорович Чупиков познакомил Кожедуба с грузным и добродушным майором Шебеко, Героем Советского Союза майором Азаровым (Озорным, как его называли в полку), с его ведомым, отважным и искусным истребителем Громовым, с майором Титоренко, которого все называли не иначе, как Старик. Когда еще в начале войны полк охранял ленинградское небо, Титоренко сбил не один вражеский самолет и не раз прыгал с парашютом из горящей машины.

Кожедуб с Чупиковым шли по аэродрому. Вдруг из-за самолета показалось какое-то непонятное маленькое существо и, смешно переваливаясь, направилось прямо к ним.

Чупиков достал из кармана кусок сахару и протянул его подбежавшему на задних лапах медвежонку. Зверь спокойно слизал сахар розовым шершавым языком и лег на землю, довольно посапывая.

— Эту зверюгу зовут Зорька. Прошу любить и жаловать, — сказал Чупиков. — Зорька! Это мой новый заместитель. Ясно? Этот медвежонок — прямо герой. Он перелетает с нами с аэродрома на аэродром, ходит в столовую и вообще соблюдает распорядок дня, причем гораздо дисциплинированнее некоторых наших товарищей.

Кожедуб осторожно взял медвежонка за лапу. Зорька доверчиво поднялась и пошла за ними.

Последние остатки какой-то скованности, тяготившей Кожедуба, исчезли окончательно. «Здесь любят зверей, значит, здесь, наверное, очень хорошие люди», — думал он, шагая рядом с командиром.

После обеда — обычное еженедельное собрание летчиков, которое проводит командир полка и важно называет «конференцией». Летчики по очереди рассказывают о последних своих боях. Товарищи задают друг другу вопросы, стараются перенять опыт лучших. Очень непринужденная, деловая обстановка.

Кожедуб стоит в сторонке и слушает. Но вот и его втягивают в беседу. Один молодой летчик спрашивает:

— Чем объяснить, что вот вы сбили сорок пять самолетов, а сами ни разу не были сбиты?

— Вопрос уж очень неожиданный, — отвечает Кожедуб. — Я как-то так прямо не задумывался над этим. Но попробуем разобраться. Я сбил сорок пять самолетов. Значит, не меньше сорока пяти раз хотели сбить и меня. Конечно, на войне все бывает. Но чаще погибает тот, кто боится. Надо стараться сковать врага, навязать ему свою волю, воздействовать на него своим мастерством, внезапностью, бить его на короткой дистанции. Действовать расчетливо, но молниеносно, осторожно и смело. Внимание, прежде всего внимание. Сейчас я вам расскажу кое-что из моего опыта боев над Курском, Днепром, Яссами...

И Кожедуб кратко рассказал о своем первом боевом вылете, когда его чуть не сбили собственные зенитки, о первом бое, когда он расстрелял все патроны и болтался в небе без дела, о том, как ему удалось однажды у самой земли сбить пламя, и о том, как он с трудом вырвался из кольца «Мессершмиттов».

Вечером на командном пункте Чупиков рассказывал Кожедубу о летчиках полка:

— У каждого летчика постоянный напарник, и все отлично слетались. Это большое дело. Вот Азаров и Громов. Летают вместе почти два года. Азаров — дерзкий летчик, обладает прекрасной техникой пилотирования. Но видит он неважно. Но чтобы в тыл — ни в какую. Как же они действуют? Громов первый замечает противника и сообщает об этом Азарову, как бы наводит его. Азаров подает команду: «Вижу, иду в атаку». После этого Громов оттягивается назад, прикрывает хвост Азарова, тот атакует и сбивает врага с предельно короткой дистанции.

Как-то с ними произошел такой случай. Азаров расстрелял немца, но и сам с ним столкнулся, чуть ли не в лоб. Пришлось ему, голубчику, прыгать с парашютом. И тут его стали преследовать четыре «мессера». Но Громов не дал им расстрелять дружка, он их атаковал, связал боем и даже одного сбил. Азаров тем временем благополучно приземлился. Громов прилетел домой с совершенно сухим бензобаком. Целые полчаса не мог произнести ни слова, а как пришел в себя, только и спросил: «Азарыч жив?».

Шебеко, вы уже знакомы с ним, повел однажды на задание группу. Пролетали они над окруженной вражеской группировкой. Вдруг у Геращенко отказал мотор. Он сообщил об этом по радио Шебеко. Тот развернул машину и вместе с группой прикрывал посадку Геращенко до самой земли. Они отгоняли вражеские самолеты, пока Геращенко не добежал до окопов и не скрылся в них. Но потом — делать нечего, надо улетать. Геращенко остался один. В окопах лежал плотный слой льда. Геращенко заметил трещину, заглянул и видит: на дне вода, а между ней и льдом можно спрятаться. Геращенко — туда. Долго немцы его искали, но не нашли. Ночью он вылез, дошел до деревни, дали ему там одежду, перебрался он через линию фронта и вернулся в часть. Вот какие у нас ребята, Иван Никитич, — закончил командир свой рассказ.

Перед Кожедубом поставлена задача — вылетать на «свободную охоту». Дело это новое. Когда он прикрывал наземные войска, ему не приходилось долго искать врага, враг сам шел на него. Надо было только защищать от него войска, переправы, коммуникации. А теперь им отводился район охоты, район для свободного поиска воздушного противника. Летчики уходят далеко в тыл врага и охотятся там за вражескими самолетами.

Охота потому и называется свободной, что летчик свободен сам выбрать цель и время атаки. Воздушный охотник вовсе не должен атаковать, если он считает, что это ему невыгодно. Все основано на расчете, опыте, воле, умении. Когда летчик отправляется на охоту, он старается пересечь линию фронта в самом тихом, неприметном месте, он прощупывает всю местность и, наконец, находит цель — вражеские истребители. Потом он снижается на поиск бомбардировщиков и транспортников. Если ни тех, ни других нет, он атакует наземные цели.

Обо всем этом рассказывал Кожедубу Чупиков. Сначала Кожедуб не вылетал на охоту, тренировался, следил за тренировкой других, вел теоретические занятия с молодыми летчиками.

В эти дни полку Чупикова было присвоено звание гвардейского. Летчикам вручили гвардейские значки. А вскоре вручать гвардейское знамя приехал генерал, заместитель командира авиасоединения. Знамя, завернутое в чехол, стояло в машине. Летчики выстроились подле нее. Начальник штаба был назначен командиром знаменосной группы, Кожедуб — знаменосцем, а Титоренко и Азаров — ассистентами.

Генерал поздравил летчиков с высокой наградой. Алое полотнище с портретом Ленина развернули, и мощное «ура» прокатилось по аэродрому.

Опустившись на колено, Чупиков поцеловал знамя и произнес священную клятву гвардейца. Слово в слово летчики повторили ее. Кожедуб поднял знамя и торжественно пронес его перед строем. Это были незабываемые минуты.

Кожедуб очень подружился со своим ординарцем Давидом Хайтом. Когда в первый день они с Чупиковым и Зорькой шли по аэродрому, командир подозвал к себе какого-то паренька в комбинезоне. На вид ему было лет пятнадцать.

— Давид, подойди-ка сюда. Это сын нашего полка. Очень способный, смелый, любознательный парень. Комсомолец. Работает мотористом. Пусть он будет вашим ординарцем, Иван Никитич, вы ведь инструктор, воспитывайте его.

Давид сразу же пришелся по душе Кожедубу. Он был внимателен, никогда ничего не забывал, чувствовалось, что он всей душой привязался к своему новому командиру.

Кожедуб так и не мог понять, когда Давид успевал пришить ему подворотничок, почистить китель, принести почту. Он был одновременно посыльным на командном пункте, и каждую минуту ему оттуда давали поручения. На аэродроме его можно было встретить в любое время дня и ночи. Кроме того, Давид собирал комсомольские взносы, проводил собрания.

Как-то Кожедуб сказал ему:

— Бегаешь ты все, Давид, а сердце у тебя, я слыхал, неважное. Машину бы тебе, «виллис» хотя бы, а?

— Я, товарищ командир, на мотоцикле хотел бы ездить.

— Ну что ж, мотоциклы у нас есть. Приказываю тебе освоить мотоцикл. Я скажу, тебе его дадут.

Через две недели Кожедуб шел на КП. Вдруг сзади послышался треск. Лихой мотоциклист обогнал его, остановил машину, слез и, откозырнув, весело гаркнул:

— Товарищ командир! Ординарец Хайт ваше задание выполнил. Мотоцикл освоен!

Вскоре Кожедуб получил задание вылететь во главе небольшой группы на Третий Прибалтийский фронт. На один из его участков немцы перебросили опытных асов-охотников. Надо очистить от них воздух. Наконец-то настоящее дело!

Когда Кожедуб садился в самолет, к нему подошел Хайт.

— Разрешите обратиться, товарищ командир! Я остаюсь здесь... Вы будете над Ригой, над моими родными местами. Вспомните меня, бейте фашистов...

Хайт был бледен, в глазах его стояли слезы.

— Ну что ты волнуешься, Давид, — сказал Кожедуб растерянно. — Не надо волноваться. Я говорил тебе: береги сердце, а ты зачем-то волнуешься... Я буду помнить о тебе, Давид, и отомщу за тебя.

Давид улыбается и что-то бормочет, умные черные глаза его печальны. Кожедуб вглядывается в эти глаза, и ему становится не по себе. Бедный Давид! До войны он жил в Риге с родителями. Отец его был веселый столяр-краснодеревщик, мастер на все руки, а мать - живая, хлопотливая женщина. Давид ходил в школу, носил пионерский галстук и не знал, что он еврей. Он знал только, что он пионер Давид Хайт. Но вскоре ему пришлось узнать и другое. В Латвию вторглись орды фашистов и стали уничтожать евреев. Фашисты повсюду уничтожали евреев — сначала у себя в Германии, потом в Польше, потом в Латвии, в Белоруссии, на Украине. Они сгоняли их в гетто и расстреливали сотнями и тысячами. Давиду было тринадцать лет. Он смотрел в кино «Чапаева» и читал книги о пограничниках. Он хотел быть героем и сказал дома, что он пойдет в Красную Армию. Мать рыдала и кричала на весь дом, но отец сказал: «Придут в Ригу немцы, все равно убьют. Помнишь погромы? Мы евреи — богом проклятый народ. Пусть Додик воюет за Советскую власть. Может, жив останется и будет Чапаевым. При Советской власти никто не говорил нам, что мы евреи. При Советской власти стали одни трудящиеся. Иди, Давид, дай бог тебе счастья, тебе и Советской власти».

Вечером Давид с тремя мальчишками ушел из дому. Они подошли к мосту. Мост был уже занят немцами. Немцы открыли по ним огонь. Он прыгнул в воду и поплыл. Остальных убили. Давид добрался до советских войск и попал к летчикам Чупикова. Он стал мотористом и вступил в комсомол. Об отце и матери он ничего не слыхал.

Кожедуб думал обо всем этом, глядя в большие печальные глаза Давида.

— Все что сможем, сделаем, Давид, — сказал он. — А кончится война, снова приедешь в Ригу. Может, кого и застанешь. Прилечу к тебе в гости на пироги. Твоя мама умеет печь пироги?

Кожедуб обнял Давида и поднялся в кабину. Первый вылет был неудачен. Кожедуб с Титоренко пролетали целый час и вернулись ни с чем.

На другой день Кожедуб полетел с летчиком Шараповым. Вскоре они увидели восьмерку вражеских самолетов, направлявшихся к линии фронта. Кожедуб зашел им в хвост. Вражеские летчики не заметили его, но заметили зенитчики. Кожедуб предупредил их. Он пристроился к немцу и открыл огонь. Фашистский самолет начал падать, а летчик выбросился с парашютом. Остальные повернули назад. Кожедуб набрал высоту и огляделся. Шарапова нет. Не сбит ли он зенитчиками? Внезапно впереди показалась шестерка «Фокке-Вульфов». Без напарника трудно, но надо действовать. Надо сбить ведущего. Кожедуб быстро набрал высоту, настиг и сбил его. Летчик прыгнул с парашютом. Остальные опять ушли. Появилась еще четверка «фоккеров». Надо уходить самому: бензин на исходе.

Шарапов так и не вернулся. Через несколько дней, когда этот район был освобожден, один крестьянин, пришедший на аэродром, рассказал, что он видел, как какой-то русский летчик опустился с парашютом и был тут же схвачен немцами.

За несколько дней группа Кожедуба очистила участок от асов. Советские летчики сбили двенадцать вражеских самолетов, асы стали уклоняться от боя. Задание было выполнено, и Кожедуб получил приказ вернуться обратно в часть.

Давид встретил его с пачкой писем. Первое было от отца. Это было невеселое письмо. Никита Кожедуб сообщал сыну, что еще в сорок втором году под Сталинградом погиб старший брат Яков. Вернулось несколько человек, угнанных фашистами в рабство вместе с братом Григорием. Эти люди рассказали, что Григорий попал в группу, которую отправили в Майданек — знаменитый лагерь смерти. Григорий был настолько слаб, так исхудал от всех истязаний и мук, что, должно быть, так и не доехал до Майданека. А если бы и доехал, то все равно его там ждала бы верная гибель.

Старый товарищ Мухин писал: «Очень горюю, что не могу перевестись к тебе. Без тебя мне скучно и на земле, и в воздухе. Где бы нам назначить друг другу встречу — в Ображеевке, Гомеле или прямо в Берлине?»

А колхозник Конев приглашал после войны в гости.

14 октября 1944 года стало известно, что нашими войсками освобождена Рига.

— Это вы им помогли, — сказал Кожедубу Хайт. — Спасибо вам от рижан, товарищ командир.

Но Хайт по-прежнему был печален. Его озабоченность усилилась. И не напрасно. Вчера он утешал Кожедуба, узнавшего о гибели братьев. А сегодня Кожедубу пришлось утешать его. В часть пришло извещение, что мать и отец Хайта расстреляны в гетто. Правда, утешать — не то слово. Никто ведь не умеет утешать в настоящем горе, а особенно люди, привыкшие глядеть смерти в глаза каждый день. Просто они хорошо понимали друг друга и старались не беспокоить лишним, неосторожным словом. Каждый был бессознательно благодарен другому за это и каждый надеялся, что молодость и время вылечат горе друга. А они стали друзьями — двадцатичетырехлетний командир и его пятнадцатилетний ординарец.

Майора Шебеко перевели в другую часть, и на его место прибыл майор Герой Советского Союза Александр Куманичкин. Рабочий московской обувной фабрики «Буревестник», он окончил осоавиахимовский аэроклуб, потом летное училище, воевал и сбил не один десяток фашистских самолетов. Чупиков взял его себе в ведомые, а ведомым Кожедуба стал Титоренко.

— Знаете новость? — сказал однажды Чупиков. — Будем летать с фотокинопулеметами.

По снимку, сделанному фотокинопулеметом, можно было увидеть свои ошибки и получить наглядное представление о бое. Фотоконтроль еще больше подтянул летчиков. Уже никто не мог сказать: «Нельзя понять, почему не получилось...» Командир показывал пленку и говорил: «Можно понять, дорогой товарищ! Стрелял с длинной дистанции и не попал».

Однажды Чупиков увидел в бою два «Мессершмитта», оборудованные какими-то незнакомыми дополнительными устройствами. Сначала ему. показалось, что это бомбы, но когда он догнал «мессеров» и открыл огонь, они вдруг развили большую скорость и скрылись.

Пленка показала, что это были не бомбы, а реактивные устройства.

Фотокинопулеметы, реактивные двигатели — черт знает что! Как летит время, как все меняется, сколько нового появляется каждый день! За какие-нибудь два года Кожедуб увидел столько, сколько можно не увидеть и за всю жизнь.

А какую выучку он прошел!.. «Шесть этапов», как записал он в своем блокноте. Первый — до фронта. Мечты о сбитом вражеском самолете, теория... Второй этап — до Курской битвы. Горячка в воздухе. Ошибки, ошибки, ошибки. И как только жив остался? Третий этап — Курская битва, настоящая боевая учеба, еще нерешительность, но уже хладнокровие. Четвертый этап — Днепр, школа боев, появление чувства ответственности не только за себя, но и за тех, кем командуешь. Пятый этап — бои над Днестром, воспитание командирских способностей, подготовка к шестому этапу — «свободной охоте».

И вот он идет, шестой этап.

В начале января сорок пятого года летчики Чупикова перебрались на новый аэродром — на западном берегу Вислы. В середине января началось наступление советских войск на нескольких фронтах. Через несколько недель — снова перебазировка на прифронтовой аэродром у Одера.

Рано утром Чупиков, Куманичкин и Кожедуб отправились на новый командный пункт. Связной Давид Хайт был уже там.

Стояла тишина. Снег начинал подтаивать. С мокрых деревьев нерешительно срывались прозрачные капли. Слышался легкий шелест отягченных липким снегом ветвей.

Чупиков зарядил ракетницу, чтобы дать сигнал к вылету дежурного звена. Вдруг — мощный нарастающий гул: к аэродрому направляются десятка три «Фокке-Вульфов». Взлетать уже поздно. Слышится свист. Летчики прыгают в ямки — одноместные бомбоубежища.

Кожедуб напрягает слух: бомбы свистят, значит, упадут далеко, бомбы шипят — значит разорвутся где-то рядом. Не хватает еще погибнуть такой дурацкой смертью, когда победа так близка!

Успел ли Давид добежать до ямки? Хорошо ли замаскировали самолеты? Началась стрельба из пушек и пулеметов. Значит, все бомбы уже сброшены, идет второй заход.

Наконец, все стихло. Кожедуб, отряхиваясь, выбирается из ямки. Со всех сторон бегут летчики. Все в порядке, почти все машины целы.

Оказалось, что когда Хайт увидел, что техник, побежавший к щели, упал (его ранило осколком), он бросился к нему на помощь, сорвал с себя рубашку, разорвал ее, перевязал техника и оттащил его в лес, под прикрытие ветвей.

За то, что Давид не растерялся, его наградили медалью «За боевые заслуги».

Триумф советской авиации

Деятельность свободных охотников не случайно заняла почетное место в действиях советской авиации на Первом Белорусском фронте. Вьюжная, сырая зима и ранняя дождливая весна не давали возможности вести бои выше, чем на полкилометра от земли. А это требовало отличной техники пилотирования и высокого боевого мастерства.

Летчики давно уже убедились, что свободный поиск противника, осуществляемый мелкими группами, дает отличные результаты, если он ведется с подлинным мастерством. Именно таким и был знаменитый бой шестерки «Лавочкиных», возглавляемых Кожедубом, против тридцати «Фокке-Вульфов-190».

В районе Одера, куда 12 февраля вылетела группа Кожедуба, облака висели почти над самой землей. Кожедуб приказал по радио: «Вести поиск парами!» Майор Куманичкин с ведомым младшим лейтенантом Крамаренко пошли одним курсом, старший лейтенант Стеценко с младшим лейтенантом Орловым — другим. Кожедуб с ведомым лейтенантом Громаковским находились в центре шестерки.

Кожедуб вел истребитель, пристально всматриваясь в серую пелену облаков. Внезапно под облаками показалась группа немецких самолетов. «Фокке-Вульфы» строились в круг, готовясь сбрасывать бомбы на наши войска, занявшие плацдарм на западном берегу Одера. Круг уже замыкался. Кожедуб поспешно передал Куманичкину и Стеценко приказ: «Все ко мне!» и пошел на сближение. Когда скорость дошла почти до предела, Кожедуб под прикрытием Громаковского, прижимаясь к земле и стараясь слиться с фоном местности, бросился в атаку. Резко набирая высоту, он со ста метров открыл огонь по немецкому самолету и зажег его тремя короткими очередями. «Фокке-Вульф» перевернулся и упал.

Но Кожедуб не заметил, что его обнаружили еще тогда, когда он разворачивался для атаки. Один из немецких истребителей вышел из круга и попытался сверху атаковать его. Но тут на выручку пришел Громаковский. Он дал заградительную очередь, а потом, поймав немца в прицел, сбил его на дистанции всего в пятьдесят метров.

Круг «Фокке-Вульфов» был разорван, они беспорядочно заметались, начали сбрасывать бомбы куда попало и уходить в облака. Кожедуб опять перешел на бреющий полет и, восстановив прежнюю скорость, направился к противнику. Часть вражеских самолетов скрылась в облаках, а часть повернула назад в полном беспорядке. Кожедуб решил атаковать самолет, шедший слева от него, и, сблизившись, дал первую очередь. Огненная трасса прошла мимо, гитлеровец повернул самолет вправо. Он. рухнул вниз только после третьей очереди.

Пока Кожедуб атаковал этот самолет, Громаковский ринулся на второй, находящийся правее. Обернувшись, влево и убедившись, что командиру опасность покуда не угрожает, он повернул свою машину, атаковал «фоккера» и сбил его.

В это время подоспели Куманичкин и Крамаренко. Они атакуют вражескую девятку, Куманичкин с первой же очереди сбивает ведущего.

Подлетает Орлов. Он атакует вражеский самолет с очень короткой дистанции, сбивает его, но сам попадает под губительную очередь одного из «Фокке-Вульфов». Самолет Орлова камнем падает вниз.

— Вот тебе, собака, за Орлова! — кричит Кожедуб, настигая еще одного фашиста и сбивая его. — Получай!

Пятерка «Лавочкиных», сбившая восемь немецких самолетов, возвращается назад. Вражеские зенитки посылают им вдогонку шквал снарядов. Один снаряд пробивает у самолета Кожедуба плоскость и сбивает радиомачту, но Кожедуб благополучно добирается до аэродрома.

Пока он докладывал командиру о ходе и результатах боя, на командном пункте приняли радиограмму от командующего армией, который с земли наблюдал за боем. «По мастерству, красоте и спаянности этот бой является триумфом советской авиации, — телеграфировал командующий. — Поражен отвагой и мастерством наших летчиков».

Шли последние месяцы войны. Загнанный в свою берлогу, израненный фашистский зверь делал отчаянные попытки оттянуть агонию. В один из таких дней Кожедуб встретился с немецким реактивным самолетом.

Это произошло, как гласит запись в его блокноте, 24 февраля. С утра Кожедуб вылетел в паре с Титоренко на свободную охоту.

«Лавочкины» летели высоко над землей. Вдруг из-за облаков на высоте трех тысяч метров показался немецкий истребитель, шедший на невиданно высокой скорости. Кожедуб быстро развернулся, дал полный газ и начал преследовать врага. Он сразу понял, что это реактивный. Надо его сбить, непременно сбить, показать фрицам, что им ничем не удастся ошеломить советских летчиков.

Кожедуб выжимает из машины предельную скорость, Титоренко не отстает от него. Дистанция между противниками сокращается, вот-вот можно будет открыть огонь. Внезапно Титоренко, охваченный неудержимым азартом погони, не выдерживает и открывает огонь. Кожедуб выругался в сердцах: все испортил! Но, слава богу, нет! Реактивный разворачивается влево, к Кожедубу, и неожиданно подставляет ему спину. Еще секунда, и Кожедуб нажимает на гашетку. Реактивный истребитель, разваливаясь на части, стремительно падает вниз, на вражескую территорию...

В дружной семье таких летчиков, как Чупиков и Куманичкин, Титоренко и Азаров, любой молодой летчик быстро становился отважным и умелым воином. И Кожедуб очень удивился, когда однажды узнал, что летчик Валерий Горбунов, который уже несколько месяцев служил в их части, ни разу не участвовал в воздушном сражении. Он вылетал на боевые задания, но почему-то не находил противника. «Что же это за летчик? — думал Кожедуб. — Такое имя носит, имя великого Чкалова, и вдруг трус. Но ведь и трус может стать смелым. Не попробовать ли полететь с ним в паре?»

Кожедуб вызвал к себе Горбунова и начал мягко выспрашивать его о том, как ему живется, хорошо ли он разбирается в машине. Выяснилось, что машину он знает хорошо. Значит, надо проверить его в бою.

— Завтра вы полетите со мной, Горбунов, — сказал Кожедуб твердо, и длинные светлые ресницы его собеседника дрогнули, а пухлые щеки медленно залились румянцем.

Но Кожедуб сделал вид, что не заметил этого, и отвернулся, давая Горбунову понять, что разговор окончен.

Наутро они вместе вылетели на поиск. Облака были едва различимы в небе, и летчики еще на земле надели кислородные маски.

Показались два «Мессершмитта». «Впереди цель», — спокойно сказал Кожедуб. Но Горбунов, вместо того чтобы занять положенную дистанцию, не отходил от него ни на шаг. «Займите положенную дистанцию и интервал!»— повысил голос Кожедуб.

Горбунов выполнил приказание, но — неизвестно почему — сделал все наоборот: занял место не с той стороны. Получилось, что Кожедуб должен прикрывать своего ведомого.

«Струсил, болван, и все перепутал! — подумал Кожедуб. — Посмотрим, однако, что дальше будет»,

Вражеские самолеты, завидев «Лавочкиных», развернулись и стали быстро уходить.

— Видели противника? — спросил Кожедуб.

— Видел, — ответил Горбунов.

— А что дальше будет, знаете?

— Н-нет...

Конечно, через несколько минут появилось уже восемь самолетов. Шесть отделились и пошли в сторону Берлина, два — к линии фронта. «Не робей!» — крикнул Кожедуб, начав преследовать «фоккеров». Вдруг они резко развернулись, и самолет Кожедуба оказался под ними.

Кожедуб сделал резкий разворот, крикнул: «Прикрывай, атакую!» — и кинулся в хвост ведущего.

Горбунов должен был отстать, чтобы прикрыть атаку, но он не отстал.

Кожедуб выругался, нажал гашетки, пушки молчали. Кожедуб выругался еще раз, перезарядил пушки — никакого толку.

— Ко мне! — крикнул он. Горбунова рядом не оказалось. Пришлось уходить домой ни с чем.

Кожедуб приземлился и вызвал Горбунова.

— Вы видели врага?

— Видел, товарищ командир.

— А какого же черта вы не стреляли?

— Да я стрелял...

— На каком расстоянии? За версту! Такими атаками вы портите все дело. В конце концов вас подстрелят, как воробья, и погибнете ни за грош! Надо бить с короткой дистанции и выполнять команды как следует.

Горбунов вышел из землянки с низко опущенной головой. Кожедуб долго смотрел ему вслед. «Молодой, ладный парень, — думал он. — А ведь трус. Да еще какой. И как он только в летчики попал! А ты разве не боялся никогда? — спросил он сам себя. — Конечно, боялся. И когда в первый бой шел и когда во второй. Да и сейчас бывает частенько не по себе, и не только в неравном бою, но и один на один с немцем. В неравном даже почему-то легче. Война штука нелегкая. Ведь каждый день могут убить, и тогда не будет ничего — ни солнца, ни смеха, ни песен, ни смешного медвежонка Зорьки, ни друзей. Ничего. И главное, тебя самого не будет. Этого даже представить себе нельзя. Тебя не будет. Живого, а, может быть, и мертвого не будет, вообще ничего не останется... Да, этого парня можно понять. Но оправдать его никак нельзя. Не только потому, что трусить позорно. Трусить вовсе не позорно. Обнаруживать трусость — вот что позорно. И даже не в этом дело. А в том, что если ты обнаружишь страх, тебя обязательно убьют, а если не обнаружишь, запрячешь его глубоко в себя, запрешь крепко-накрепко, тогда ты убьешь врага, а не он тебя. Борьба со страхом это и есть борьба со смертью».

Кожедуб с Чупиковым не теряли надежды, как они говорили меж собой, сделать на Горбунова человека. Если он собьет хотя бы одного немца, это изменит всю его натуру. Ему ведь еще жить и жить.

Чупиков несколько раз подолгу беседовал с Горбуновым. Кожедуб, напротив, не замечал его.

И вот однажды на аэродроме приземлился истребитель. Приземлился как-то особенно лихо. Из кабины быстро вылез Горбунов, с сияющим по-мальчишески лицом, с искрящимися радостью глазами, и побежал прямо к землянке Кожедуба.

— Товарищ гвардии майор! — закричал он, перепрыгивая через три ступеньки. — Есть один! Понимаете, есть! Сбит на короткой дистанции! Как вы учили! Я зашел ему в хвост и дал три очереди, и он развалился на куски, рассыпался в пух и прах! Эх, какая жалость, что война кончается! — воскликнул он с искренним огорчением.

Кожедуб, не скрывая радости, крепко пожал руку Горбунову:

— Поздравляю вас, товарищ младший лейтенант, — сказал он. — А насчет войны не горюйте. Нам еще предстоит решительное наступление, и вы покажете, на что вы способны. Я в этом не сомневаюсь. Я уверен, что вы способны на многое.

А наступление действительно вот-вот должно было начаться. Мощные танковые соединения, тысячи орудий, могучие армады истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков — все это сосредоточивалось, сжималось в гигантский кулак, готовилось к последнему удару, к решительному штурму германской столицы.

16 апреля весь аэродром проснулся от такого гула, какого летчики не слышали еще никогда. Вся земля гудела, дрожала, сотрясалась. Это шли на Берлин советские ночные бомбардировщики.

— Начинается, ребята! Начинается! Даешь Берлин! На Берлин! — кричали летчики, выбегая из землянок. Через несколько минут стало известно, что войска Первого Белорусского и других фронтов пошли в наступление.

Утро 16 апреля было сумрачным, хмурым и мокрым. Серая мгла прорезывалась миллионами светящихся трасс, но от этого светлее не становилось. Стоял непрерывный грохот, и нельзя было уже разобрать, что творится вокруг. Утро словно смешалось с вечером, а день с ночью. Время перестало существовать.

Наша авиация рука об руку о артиллерией уничтожала долговременную оборону немцев, устраивала крошево из их аэродромов, расстреливала группы фашистских истребителей, отчаянно стремившихся сдержать натиск советских соколов.

Каждый летчик в эти дни добивался у командира разрешения на внеочередной вылет. Летчик поднимался в воздух раз, другой, третий, четвертый. Но и этого ему было мало. Он вымаливал разрешение на пятый. Никто не чувствовал усталости. Это были дни нечеловеческого напряжения сил, высокого вдохновения, дни подъема всех духовных и физических возможностей человека.

17 апреля Кожедуб вылетел в паре с Титоренко. Было ясное небо, спокойно светило солнце, скоро впереди показался Берлин. Над некоторыми домами клубился черный дым. Зенитки молчали.

Как ни был Кожедуб увлечен разглядыванием немецкой столицы, он ни на минуту не оставлял без внимания воздух. И вот в стороне появились четыре «Мессершмитта». Атаковать? Но почему они не атакуют сами?

Их же больше. Ага, теперь все понятно: сбоку еще парочка «мессеров». Четыре самолета — это, конечно, приманка, а два — для удара. Вот их-то и надо атаковать, пока они сами не решились. Кожедуб с Титоренко набрали высоту для атаки, но «мессеры», поняв, что маневр разгадан, стали постепенно уходить.

Кожедуб и Титоренко возвратились раздосадованные ни с чем и под вечер принялись упрашивать Чупикова разрешить им слетать еще раз. Чупиков долго не соглашался, но потом все-таки разрешил.

Летчики быстро зашагали к самолетам. По дороге Кожедуб говорил своему напарнику:

— Только не горячись. Мы оба устали как черти. Может, и не надо было проситься. Но назвался груздем... Следи за мной внимательно.

— Не волнуйся, старик, все будет в порядке! Полезем в кузов и вылезем из него!

На большой высоте летчики пересекли линию фронта. Снова Берлин. Над северной окраиной города — черные точки. Точки растут. Это «Фокке-Вульфы-190», нагруженные бомбами. Их — около сорока.

— Горка! — слышит Титоренко приказ Кожедуба.

Они делают «горку» — набирают большую высоту и прикрываются облаками.

Надо во что бы то ни стало остановить немцев. Иначе бомбы, десятки бомб упадут на головы советских пехотинцев, артиллеристов, танкистов, а может быть, сравняют с землей и их собственный аэродром. Но как остановить, когда их сорок!

— Ударим, Дима? — спрашивает Кожедуб.

— Ударим, — отвечает Титоренко.

Кожедуб выбрал один из верхних самолетов, взял его в прицел и почти в упор открыл огонь. Самолет вспыхнул и пошел книзу, оставляя за собой черный шлейф дыма.

Боевой порядок «Фокке-Вульфов» смешался. Они стали сбрасывать бомбы на свою собственную столицу.

Кожедуб резко взмывает вверх. Титоренко за ним. Потом они бросаются вниз, прорезывают строй вражеских самолетов, снова взмывают и бросаются вниз... Немцы, наконец, опомнились. Один из них пытается открыть огонь по Кожедубу, но Титоренко его сбивает.

Ряды вражеских самолетов редеют, «Фокке-Вульфы» начинают уходить на запад. Вдруг один из них отделяется от своей группы и направляется к линии фронта. Кожедуб снова направляет машину вверх и бросается на немца. Тот пикирует, сбрасывает бомбы, пытается выйти из пике, но, прошитый длинной и точной очередью Кожедуба, взрывается и грудой обломков падает вниз.

Это был последний, шестьдесят второй сбитый самолет Кожедуба. На следующее утро в части получили радиограмму. Кожедубу предписывалось вылететь в политуправление Первого Белорусского фронта.

Никто, даже Чупиков, не знал, что это означает. Он недоуменно пожал плечами и деловито сказал:

— Возвращайтесь, Иван Никитич, поскорее. Дел тут вам поднакопилось, да и шестьдесят два — это какая-то некруглая цифра... Ладно?

— Постараюсь, товарищ командир, — ответил Кожедуб.

Но возвратиться ему не пришлось. В штабе сообщили, что он летит в Москву и будет на первомайском празднике выступать по радио от имени воинов Первого Белорусского фронта.

Кожедуб и обрадовался, и огорчился. Побывать в Москве, да еще в такой праздник, — это не каждому удается. Но покидать фронт в такое время, когда вот-вот закончится война, — обидно. И даже с друзьями не успел проститься. Вечно его не вовремя куда-нибудь отзывают... И о чем говорить москвичам? Ох, уж эти выступления, будь они неладны!

Время идет вперед

Праздничная Москва была щедро залита солнцем. Солнце отражалось в лужах, оставленных теплым весенним дождем. Влажный асфальт, быстро высыхая, дымился. Мелкая рябь на Москве-реке дробила большое солнце на тысячи маленьких солнц, и они радостно слепили глаза прохожим, останавливавшимся у парапетов.

Никогда еще за четыре года солнце так не сверкало. Четыре года витрины были закупорены толстыми грязно-серыми щитами фанеры и баррикадами мешков с песком. Четыре года тысячи и тысячи окон были перечеркнуты белыми крестами из марли и бумаги.

Теперь служащие магазинов весело разбирали баррикады, ломали в щепы фанерные щиты, а жители домов яростно замазывали краской надписи «Бомбоубежище» и «Газоубежище». Женщины стояли в окнах и ожесточенно стирали белые кресты. И солнце ослепительно сверкало в свежевымытых окнах и витринах.

Солнце победы заливало город. Четыре года люди ждали этого дня, и, наконец, он наступил.

Весь город звенел веселым гомоном мальчишек, которым сказали, что сегодня им можно не идти в школу. Весь город смеялся и пел, а незнакомые люди целовали друг друга на улицах и в трамваях все вежливо уступали места друг другу. Весь город высыпал из домов и слонялся по улицам в блаженном торжестве и безделье. Люди с восторгом вдыхали воздух первого дня мирного времени.

А когда стемнело, город озарился салютом Победы. Самолеты летят над городом и сбрасывают разноцветные ракеты. Гроздья ракет вырастают над Кремлем и рассыпаются красными, зелеными и белыми огнями. Веселые голубые лучи прожекторов мечутся по небу и освещают громадное алое полотнище, поднятое на аэростатах. Красная площадь запружена народом. Люди хохочут, толкаются, поют и болтают. Люди не дают проходу военным. Они беззастенчиво хватают их за ноги и подмышки и подбрасывают в воздух.

Едва Кожедуб вышел на Манежную площадь, как его тут же принялись качать. На днях ему вручили вторую «Золотую Звезду». Люди узнают его, называют по имени, поздравляют и целуют. Ведь он сбил шестьдесят два немецких самолета. А москвичи знают, что благодаря таким, как Кожедуб, их не бомбили уже полтора года. Последняя бомба упала на Москву летом сорок третьего года, и больше ни один вражеский самолет к столице прорваться не мог.

Кожедуб с трудом выбирается из толпы и идет в гостиницу. Да, вот это настоящая Москва! Это не та Москва, которую он видел в ноябре 1942 года, когда ждал приказа вылететь на фронт, и не та Москва июня 1944 года, когда его вызвали, чтобы дать новое назначение. Это мирная Москва, стряхнувшая с себя напряженность и скованность, вздохнувшая полной грудью Москва — самый неповторимый город на свете.

На другой день Кожедуб вылетел в родную часть.

На боевом аэродроме по-прежнему сновали механики и бензозаправщики, но это уже была хлопотливая и размеренная суета мирной жизни.

Чупиков, Титоренко, Куманичкин рады приезду Кожедуба. Хайт счастлив безмерно.

Жизнь Кожедуба снова вступила в свою колею. С утра до вечеря он занят по горло: нужно привести в порядок боевое хозяйство, нужно организовать четкий распорядок дня, наладить контроль за ходом учебы. Но с утра до вечера его неотступно преследует мысль: примут ли? Примут ли его в Военно-воздушную академию, куда он послал свои документы?

Начинают приходить вести о старых друзьях-однополчанах. Мухин пишет, что собирается съездить на родину. Кирилл Евстигнеев, теперь дважды Герой, сообщает, что сбил пятьдесят две немецкие машины.

Но вдруг — телеграмма. Умер отец. Старый Никита Кожедуб умер, так и не дождавшись своего Ивана, умер после тяжелой болезни, запретив всем писать о ней сыну.

Кожедуб затосковал. Друзья, как могли, утешали его.

Неожиданно его опять вызвали в Москву готовиться к воздушному параду в День авиации.

Кожедуб снова в столице. И одним из первых дел, которые он наметил себе, был визит к знаменитому конструктору его самолета — Семену Алексеевичу Лавочкину.

— Рад видеть вас! — еще с порога кричит Лавочкин и обнимает Кожедуба. — Я пристально следил за вашими успехами. Расскажите о себе и, конечно, о самолете.

— Отличная машина, Семен Алексеевич. В умелых руках на ней можно творить чудеса.

Они разговаривают долго, и видно, что Лавочкину этот разговор не бесполезен. Он то и дело раскрывает блокнот и что-то записывает туда.

Потом Лавочкин ведет гостя на завод.

— Я хочу показать вам, Иван Никитич, как делался самолет, на котором вы летали.

Лавочкин водит гостя по заготовительным цехам, где гигантские, высотой чуть ли не с трехэтажный дом, гидравлические прессы штампуют отдельные крупные части самолета, по механическим цехам, где металлические заготовки приобретают окончательную форму, наконец, он ведет его в сборочный — здесь с конвейера сходят новенькие истребители.

В сборочном цехе обеденный перерыв. Группа рабочих, вернувшись из столовой, сгрудилась вокруг мастера, который читает им газетный отчет о Потсдамской конференции глав великих держав, определяющих в эти дни судьбу капитулировавшей Германии.

— Товарищи — говорит Лавочкин, — позвольте представить вам Ивана Никитича Кожедуба, нашего, так сказать, потребителя, которого вы все хорошо знаете. Попросим-ка его рассказать, как он воевал на машине, которую вы делали своими руками.

Рассказ Кожедуба слушали очень внимательно. Рабочим было приятно получить высокую оценку их труда из уст прославленного летчика.

Вместе с Лавочкиным вторым незримым другом Кожедуба, сопровождавшим его в каждом боевом вылете, был и Борис Гаврилович Шпитальный — создатель того оружия, которым Кожедуб сбил все вражеские самолеты — от первого до шестьдесят второго. И Кожедуб на другой день поехал к Шпитальному.

А потом наступило 18 августа — День авиации. Но парад не состоялся: весь день лил густой дождь и небо было безнадежно обложено тучами.

Кожедуб мрачно барабанил пальцами по стеклу, размышляя о том, каким будет ответ из Военно-воздушной академии. По радио раздались хорошо знакомые позывные. Диктор прочитал приказ Верховного Главнокомандующего о Дне авиации, а потом стал читать Указ Президиума Верховного Совета. Кожедуб не верил своим ушам. Его награждали третьей Золотой Звездой.

Через несколько минут начались звонки. Кожедуба поздравляли боевые друзья, оказавшиеся в Москве, поздравляли Лавочкин и Шпитальный. Позвонил и поздравил генерал Шацкий, который отправлял его на Первый Белорусский фронт.

— Вот видите, я был прав, — сказал генерал. — Все обернулось к лучшему. Я надеюсь, что к лучшему и дальше пойдет и вас зачислят в академию.

Так оно и получилось.

Кожедуба зачислили в академию и дали месяц отпуска, чтобы он смог повидать родные места...

Тысяча девятьсот пятидесятый год. В Большом Кремлевском дворце идет сессия Верховного Совета. Во время перерыва в фойе зала встречаются и дружески беседуют два депутата. Одному лет тридцать. Он невысок, но плечист, в нем чувствуется спокойная и большая сила. Он похож на маленький, но крепкий и несгибаемый дубок. Другой — высокий, сутуловатый старик. Лицо его изборождено моршинами, поредевшие волосы гладко зачесаны на затылок. Пиджак расстегнут, под ним подпоясанная ремешком вышитая рубашка.

Высокий старик — это Ферапонт Петрович Головатый, человек, имя которого в годы войны узнала вся страна. Тогда саратовский колхозник-пчеловод Головатый отправил в фонд Красной Армии сто тысяч рублей и попросил построить самолет и передать его лучшему летчику. Многие последовали примеру Головатого, в том числе и друг Кожедуба — колхозник и тоже пчеловод Конев из-под Сталинграда. На самолете Головатого сражался его земляк летчик-истребитель Сталинградского фронта Борис Еремин. Когда Еремина подбили и машина вышла из строя, Головатый построил еще один самолет. «На окончательный разгром врага», — писал он, посылая деньги в фонд Красной Армии. Второй самолет снова вручили Еремину. Это был истребитель «Яковлев». Еремин и его друзья называли его «Саратовской пчелкой». На двух машинах Еремин совершил двести пятьдесят боевых вылетов и сбил на «пчелке» шесть самолетов врага. Когда окончилась война, летчик сдал «пчелку» в Центральный Дом авиации имени Фрунзе.

Там же, в Доме авиации, стоял и «Лавочкин» № 27— боевая машина Кожедуба.

— А что, Иван Никитич, не поехать ли нам вечерком в Дом авиации? Поглядим на свои машины. Как-никак, а вроде родных они нам, — предлагает Ферапонт Петрович.

— Поглядим, проведаем старых друзей, — соглашается Кожедуб.

Головатый и Кожедуб едут в Дом авиации. Вот он, незабываемый «Лавочкин». Кожедуб ласково похлопывает рукой по обшивке:

— В образцовом порядке содержат. Молодцы!

На самолете в восемь рядов нарисованы белой краской шестьдесят две звезды — шестьдесят два сбитых самолета врага. Рядом нарисованы боевые награды Кожедуба — три Золотые Звезды, орден Боевого Красного Знамени, ордена Кутузова и Александра Невского, боевой гвардейский значок.

Кожедуб задумчиво смотрит на самолет. Старый добрый друг! Сколько на нем сделано вылетов, сколько пережито страшных и захватывающих минут. Теперь — это уже история, ему больше никогда не взлететь в воздух. Новые, совсем не похожие на него машины, реактивные истребители бороздят со скоростью звука воздушные трассы. Время летит, и все меняется с необычайной быстротой. Время идет вперед.

...Время идет вперед. Громадная серебристая птица приземляется на Пекинском аэродроме и медленно бежит по бетонированной дорожке. Аэродром украшен белыми цветами и красными флагами.

Из самолета выходит Кожедуб. Десятки рук с букетами хризантем и роз тянутся к нему. Десятки людей обнимают Кожедуба и его спутников.

Делегация советской молодежи прибыла по приглашению Центрального комитета Ново-демократического Союза молодежи на праздник молодежи Нового Китая — Четвертое мая.

Делегацию приглашают на первое торжество. В Пекине проходит парад войск гарнизона, идет демонстрация. Более ста тысяч жителей китайской столицы приветствуют посланцев из великой Страны Советов.

Двадцать тысяч юношей, девушек и пионеров собираются на одной из центральных площадей Пекина. Красный, белый и синий цвета переливаются в гигантском букете. После митинга пионеры танцуют традиционный танец с барабанами, танец, который исполняют в Китае только для самых дорогих и почетных гостей.

Крупнейший кинотеатр Пекина — Тахуа. Сегодня он переполнен до отказа. Здесь встречаются с советской делегацией политработники и командиры Пекинского гарнизона. А через пять дней встреча со слушателями Военной академии военного округа Северный Китай.

Кожедуб рассказывает молодым пилотам о легендарном советском летчике, воспитаннике Московского Осоавиахима, комсомольце Викторе Талалихине, который суровой осенью сорок первого года таранил в ночном небе над столицей фашистский самолет.

«А что такое таран? Когда и где применяли его советские летчики? Сколько было лет Талалихину? А вы когда-нибудь таранили вражеский самолет?» Вопрос за вопросом сыплются на Кожедуба. Он подходит к доске, берет мел и рисует. На черном глянце появляется бомбардировщик с крестом на хвосте. Потом чуть повыше сзади — маленький истребитель со звездочкой. Истребитель врезается в крест. Бомбардировщик дымит, от хвоста отлетают обломки.

Молодые летчики довольны: «Этот Талалихин был очень храбрый человек и очень любил свою Родину». Слушатели академии дарят делегации свое боевое знамя. На алом шелке вышиты иероглифы: «Вечная дружба».

Время идет вперед неудержимо. И вот Кожедуб уже кончает самый высший военный университет — Высшую военную академию имени Ворошилова. Теперь он часто в разъездах и иногда неделями не видит одиннадцатилетнюю Наташу и четырехлетнего Никиту Ивановича.

...Молодой генерал подходит к окну и раздвигает шторы. Внизу шумит и переливается огнями самая людная, самая оживленная улица Москвы.

Вон быстро идут, держась за руки, юноша и девушка. Он что-то шепчет, наклонившись к ней, а она смеется, запрокинув голову, и счастьем блестят ее глаза. Молодая мать тянет за руку маленького сынишку в смешном красном капюшончике. Сынишка самозабвенно ревет и одной рукой утирает слезы, а другой крепко сжимает тоже красный воздушный шар. Ни на кого не глядя, спешит высокий человек в очках и с портфелем под мышкой. Толстая продавщица мороженого зазывает покупателей. Усатый дворник бросает из совка песок под ноги прохожим, те шарахаются и незлобно ворчат на него.

Генерал задумчиво улыбается. Как все это ему близко и дорого — и юноша с девушкой, счастливые в своей любви, и нежная мать с капризным сыном, и озабоченный гражданин в очках, и добродушная продавщица, и бесстрастный дворник... Это люди, простые люди, которые в заботах и мелких горестях иногда не замечают своего громадного счастья — возможности жить, не глядя с опаской на небо.

Небо над страной спокойно и чисто. Это небо охраняют отважные и искусные летчики. И многие из них — ученики генерала Кожедуба.

Content

Сергей Иванов
Трижды герой

Возвращение

Детство

Неокрепшие крылья

Школа мастерства

За «героя нашего времени»

Свободные воздушные охотники

Триумф советской авиации

Время идет вперед