МакДональд Джордж

Принцесса и Гоблин (др.перевод)

Джордж Макдональд

ПРИНЦЕССА И ГОБЛИН

1. Почему появился этот рассказ о принцессе

Жила некогда одна маленькая принцесса, отец которой был королём обширной страны, полной гор и долин. Даже его дворец был выстроен на вершине одной из гор — дворец очень большой и красивый. Принцесса — а звали её Айрин — именно в этом дворце и родилась, однако из-за того, что мать её была слишком слаба после рождения принцессы, слугам пришлось сразу же перенести Айрин в отдельный большой дом, нечто среднее между замком и фермой, располагавшийся на склоне другой горы примерно на полпути от её подножия к вершине.

Принцесса была прелестным ребёнком, и к тому времени как начинается мой рассказ, ей, помнится мне, исполнилось восемь лет, и она очень быстро взрослела. Личико её было ясным и милым, а глазки на нём — словно два кусочка вечернего неба, каждое со звёздочкой, растворённой в синеве. Вы бы наверняка решили, что эти глаза и сами догадываются о своём небесном происхождении, столь часто их взгляд устремлялся кверху. Потолок её детской был голубым, с рассыпанными по нему звёздами, и настолько походил на небо, насколько это вообще возможно. Только я сомневаюсь, видела ли когда-нибудь принцесса настоящее звёздное небо — и причину тому я лучше сразу открою.

Те горы были пронизаны подземными пустотами — обширными пещерами и запутанными ходами; по некоторым из них бежали подземные воды, другие же озарялись всеми цветами радуги, стоило только посветить в них фонарём. Вряд ли бы кто догадался о существовании этих подземных пустот, не будь те горы богаты разнообразнейшими рудами, в поисках которых рудокопы понаделали там копей и глубоких шахт с разбегающимися от них в разные стороны галереями и коридорами. Углубляясь в недра гор, рудокопы частенько встречали такие естественные пещеры. Некоторые из этих пещер имели отдалённые выходы на склонах гор или в ущельях.

В этих запрятанных глубоко под землёй пещерах обитало племя странных существ, называемых то гномами, то кобольдами, то гоблинами. В стране бытовала легенда о том, что некогда они жили на поверхности земли и ничем не отличались от людей. Но по какой-то причине, относительно которой существовали различные предположения — то ли король обложил их данью, которую они посчитали слишком уж тяжёлой, то ли он навязал им какие-то обычаи, которые пришлись им не по нраву, а может просто ввёл чрезмерно суровые законы — короче говоря, в результате они всем скопом исчезли с лица земли. Однако, как гласила легенда, они нашли прибежище в подземных пещерах, откуда выходили только по ночам; они очень редко показывались кому-либо из людей на глаза, а чтобы их видели одновременно двое или трое человек — такого и не случалось. Говорили, что даже ночью гоблины собирались на открытом воздухе лишь в самых редко посещаемых и труднодоступных горных районах. Очевидцы же, то есть люди, которым удавалось хоть глазком взглянуть на кого-либо из подземных жителей, рассказывали, что за протёкшие столетия те разительно изменились; но это и не удивительно, если вспомнить, что жили они без солнечного света, в холоде и сырости подземного мрака. И выглядели они теперь не просто безобразно, но совершенно отвратительно, лицом и телосложением являя нелепую карикатуру. Самая необузданная фантазия, настаивали очевидцы, не смогла бы изобразить словом или кистью нечто более необычное с виду. Я, правда, подозреваю, что те, кто так говорил, по ошибке приняли за самих гоблинов каких-то ручных подземных животных, которые сопровождали своих хозяев во время ночных вылазок. Сами же гоблины вопреки подобным рассказам не так уж далеко ушли от людей. Но если различия в облике и не были столь велики, зато знаниями и умениями гоблины значительно превзошли своих недругов; за прошедшие столетия они научились таким вещам, о которых ни один смертный и не слыхивал. Но по мере того, как возрастала сноровка гоблинов, возрастал и производимый ими вред, ведь наибольшим удовольствием для них было придумывать разные каверзы, чтобы досадить людям, живущим над ними на открытых солнцу склонах гор. Со своими сородичами гоблины обходились вполне дружелюбно — они не сделались ещё совершенно безжалостными ради одной только жестокости ко всем и каждому, но всё-таки они испытывали столь глубокую и древнюю неприязнь к тем, кто завладел исконно принадлежащими им землями — и особенно к потомкам короля, вынудившего их на изгнание, что искали любой возможности им навредить, а уж способы порою были столь же причудливы, как и сами их изобретатели; и хоть гоблины имели вид бесформенных карликов, зато их физическая сила не уступала их лукавству. Со временем они тоже завели у себя короля и парламент, главной обязанностью которых, помимо обычных дел правления, было планирование неприятностей наземным соседям. Вот теперь-то и становится ясно, почему маленькая принцесса никогда не видела настоящего ночного неба. Её воспитатели слишком боялись гоблинов, чтобы позволить ей покидать дом вечерней порой — даже в сопровождении многочисленных слуг, — и они были совершенно правы, как мы вскорости убедимся.

2. Принцесса заблудилась

Я уже говорил, что к началу моего рассказа принцессе исполнилось восемь лет. А началось всё так.

Стоял хмурый, ненастный день. Гору окутывал густой туман, в котором то и дело зарождались дождевые капли; они стекали вниз по скатам крыши большого старого дома, а затем водяной чёлкой опадали со свесов. В этот день принцесса, конечно же, не могла и думать выйти погулять. Она сильно скучала, так сильно, что даже игрушки её уже не развлекали. Вы бы этому не поверили, если бы я потратил время и принялся перечислять её игрушки хотя бы до половины. Только всё равно ведь от этого у вас те игрушки не появятся, а это большая разница — не может же надоесть то, чего у вас пока нет. Вот было бы здорово, имей вы перед взором такую картину: принцесса сидит в своей детской с потолком как звёздное небо, а перед ней стол, весь заставленный игрушками. Однако захоти художник такое нарисовать, я посоветую ему не связываться с игрушками. Я и то даже подумать боюсь, чтобы описать их, и художнику лучше не пытаться их изобразить. Уж вы мне поверьте. Художник, конечно, умеет тысячу вещей, которых я не умею, но мне кажется, что он не смог бы нарисовать такие игрушки. Но зато сама принцесса — просто загляденье, хоть она и вправду очень несчастна: такая печально сгорбившаяся на стуле девочка, которая подпёрла голову рукой, облокоченной о колено, и она сама себе не может объяснить, чего же ей хочется, кроме как выйти во двор, совершенно вымокнуть и схватить премиленькую простуду, чтобы отправиться в постель да ещё нагоняй получить. Представили? А теперь добавьте-ка ещё и няню, которая как раз в эту минуту покидает комнату.

Няня вышла из комнаты? Хоть какое-то разнообразие! Принцесса оживляется и взглядывает вокруг себя. Затем она соскакивает со стула и выбегает в дверь, но не в ту дверь, через которую вышла няня, а в ту, за которой начинается ведущая куда-то наверх таинственная древняя лестница из точёного червями дуба, такая заброшенная, словно по ней вообще никогда не ходили. Сама-то принцесса как-то раз взбиралась по ней ступенек на шесть, и это уже достаточная причина, особенно в такой день, чтобы попытаться выяснить, что же всё-таки там наверху.

Итак, принцесса начала взбираться всё выше и выше, пока — ну и длиннющий же получился путь! — не миновала три пролёта. Тут она оказалась на лестничной площадке, от которой начинался длинный-длинный коридор. По нему принцесса и побежала. С каждой стороны коридора было полным-полно дверей. Их было так много, что принцесса ими даже не заинтересовалась, а побежала в самый конец, где свернула в другой коридор, тоже полный дверей. Когда она свернула ещё пару раз, а вокруг неё мелькали всё двери и двери, она немного испугалась. Здесь было так тихо! А за всеми этими дверями, возможно, находятся комнаты, в которых никого нет! Это же ужас! И дождь так сильно барабанит по крыше. Принцесса повернула назад и припустила в полный дух, так что эхо её лёгких шагов сливалось со стуком дождя, — она спешила к лестнице, которая вела в её безопасную детскую. Так думала принцесса, только она давно уже потерялась. Правда, из этого ещё не следует, что девочка потеряла себя, но всё-таки она потерялась.

Она бежала, бежала, несколько раз свернула и затем снова испугалась. Очень скоро принцесса поняла, что не может найти дорогу назад. Везде только комнаты, а лестницы нет как нет! Её маленькое сердечко билось так же быстро, как бежали её маленькие ножки, а в горле нарастал комок рыданий. Всё же некоторое время девочка была слишком целеустремлена и слишком испугана тоже, чтобы плакать. Наконец надежда оставила её. Кругом ничего, кроме дверей и коридоров! Принцесса ничком бросилась на пол и разразилась тоскливым рёвом, за которым последовали бурные рыдания.

Однако она не плакала слишком уж долго, потому что была достаточно смелой — под стать принцессе её возраста. Нарыдавшись всласть, она поднялась с пола и отряхнула с платьица пыль. Какая застарелая была эта пыль! Потом принцесса вытерла руками глаза, ведь и принцессы не всегда имеют при себе носовые платочки — точно как некоторые другие маленькие девочки, которых я знаю. А затем, как настоящая принцесса, она решила терпеливо и неторопливо поискать дорогу назад: будет идти по всем коридорам и глядеть по сторонам, чтобы не пропустить лестницу. Так она и поступила, только безуспешно. Девочка не догадывалась, что в своих поисках вновь и вновь проходила по одному и тому же месту, ведь и коридоры, и двери все были одинаковыми. Наконец в одном уголочке через приоткрытую дверь она всё-таки приметила лестницу. Но увы! Вместо того чтобы вести вниз, лестница уводила вверх. Как ни была принцесса испугана, но ей неудержимо захотелось узнать, куда ещё может завести эта лестница. Та была столь узка и крута, что Айрин устремилась по ней на манер кошки или обезьянки — обеими руками помогая своим ногам.

3. Принцесса встречает... увидим, кого

Добравшись до верхней лестничной площадки, очень маленькой и квадратной, принцесса оказалась перед тремя дверями: дверь налево, дверь направо, дверь прямо. Принцесса постояла с минуту, но в её маленькую головку не пришло ни одной мысли насчёт того, что делать дальше. Но вот в тишине она начала различать странный гудящий звук. Дождь ли это? Нет. Звук был мягче, ровнее прерывистого стука капель, которое она сейчас вообще едва слышала. Низкий и ровный гудящий звук то замирал на короткое время, то начинался вновь. Сильнее всего он походил на жужжание счастливой пчелы, которая неожиданно наткнулась на богатый кладезь нектара в шарообразном соцветии — пожалуй, больше этот звук не с чем сравнить. Но откуда он шёл? Сперва принцесса приложила ухо к одной двери, затем к другой. Когда же она приложила ухо к третьей двери, у неё не осталось сомнений, что звук идёт именно оттуда — в этой комнате что-то было. Только что именно? Принцесса здорово трусила, но любопытство было сильнее страха, поэтому она тихонечко приотворила дверь и заглянула внутрь. Как вы думаете, что она увидела? Старую-престарую женщину, которая пряла пряжу.

Вы, возможно, удивитесь, как принцесса смогла догадаться, что женщина была старой-престарой, если я сообщу вам, что эта женщина была не только очень красивой, но что лицо её было белым и лишённым морщин. Я даже больше скажу. Волосы её были зачёсаны со лба назад и свободно опадали по спине до пояса. Такая женщина не походит на старую, не правда ли? Да, но только её волосы были белы как снег. И хотя на лице женщины не было морщин, однако светившаяся в её взгляде мудрость говорила о долгой прожитой жизни. Вот и принцесса, хотя и не могла сказать почему, решила, что женщина очень стара — ей, должно быть, пятьдесят лет. Но женщина, как вы сейчас узнаете, была гораздо старше.

Пока принцесса озадаченно глазела, не смея ступить в комнату, женщина подняла голову и произнесла ласковым, но по-стариковски слегка дребезжащим голосом, который приятно сочетался с жужжанием колеса её прялки:

— Входи же, деточка, входи. Я рада, что ты пришла.

Вот теперь вы поймёте, что принцесса была настоящей принцессой — она отнюдь не вцепилась что было мочи в дверную ручку, замерев на месте, как (я-то уж знаю) поступают те девочки, которые тоже должны бы быть принцессами, но на деле оборачиваются всего лишь маленькими простушками. Айрин сделала, как ей и сказали — сразу вошла в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Подойди ко мне, деточка, — сказала старая женщина.

И опять принцесса сделала как ей сказали. Ведь она сильно робела, но всё же приблизилась к пряхе и остановилась близко-близко, глядя прямо ей в лицо своими голубыми глазами с двумя растворёнными в них звёздочками.

— А что это случилось с твоими глазками, малышка? — спросила пряха.

— Я плакала, — ответила принцесса.

— Почему, малышка?

— Потому что я не могла найти дорогу вниз.

— Но ты ведь смогла найти дорогу вверх.

— Не сразу: сначала я тоже долго искала.

— Но у тебя всё личико размалёвано как шкура у зебры. Разве у тебя нет платочка, чтобы вытереть слёзы?

— Нет.

— Тогда почему ты не зашла ко мне, чтобы я вытерла тебе глазки?

— Но я ведь не знала, что вы здесь сидите. В следующий раз я обязательно зайду.

— Ну что за милый ребёнок! — сказала пожилая женщина.

Тут она остановила свою прялку, поднялась со стула и вышла из комнаты, но сразу же воротилась, неся маленький серебряный тазик и мягкое белое полотенце, которым она омыла и вытерла ясное личико Айрин. Принцесса подумала при этом: какие же гладкие и нежные у женщины руки!

А когда женщина уносила полотенце и тазик, маленькая принцесса с удивлением заметила, какая эта женщина прямая и высокая, потому что хотя она и была такой старой, но нисколько не сутулилась. А одета женщина была в платье из чёрного бархата с плотными белыми и с виду тяжёлыми кружевами поверх, и волосы её сверкали на чёрном бархате подобно серебру. В комнате было не больше мебели, чем встречается в жилище беднейшей старухи, добывающей свой хлеб прядением пряжи. Ковёр не покрывал пола, никакого стола, и вообще ничего, кроме прялки и стула возле неё. Когда женщина вернулась, то снова подсела к своей прялке и, ни слова не говоря, принялась прясть, в то время как Айрин, которая в жизни не видела прялки, стояла около и наблюдала. Но вот нить у старой женщины вновь пошла ровно, и она обратилась к принцессе, не отрывая взгляда от пряжи:

— Ты знаешь, малышка, как меня зовут?

— Нет, не знаю, — ответила принцесса.

— Меня зовут Айрин.

— Но это меня так зовут! — воскликнула принцесса.

— Я знаю. Это я позволила, чтобы тебя назвали моим именем. Не я взяла твоё имя. Тебе дали моё.

— Как это так? — озадаченно спросила принцесса. — Моё имя всегда у меня было.

— Когда ты родилась, твой папа, король, спросил меня, не буду ли я возражать, чтобы тебе дали моё имя. Я, конечно же, не стала возражать. Я с удовольствием разрешила тебе носить его.

— Это было очень любезно с вашей стороны, дать мне ваше имя — такое красивое имя! — ответила принцесса.

— Ну, не так уж и любезно! — сказала женщина. — Всё равно ведь имя — это такая вещь, которую можно одновременно и передать другому, и оставить у себя. У меня таких вещей много. Тебе не хочется узнать, кто я, малышка?

— Да, я хотела бы узнать, и очень сильно.

— Я твоя пра-пра-прабабушка, — ответила женщина.

— А что это такое? — спросила принцесса.

— Я мать отца матери твоего отца.

— Ого-го! Мне этого нипочём не понять.

— Я и не ждала, что ты поймёшь. Но всё равно это не причина, чтобы скрывать от тебя.

— Конечно, не причина! — подтвердила принцесса.

— Вот будешь постарше, и я тебе объясню, что значит пра-пра-прабабушка, — продолжала старая женщина. — Но вот что ты сможешь понять уже сейчас: я пришла сюда, чтобы позаботиться о тебе.

— А вы долго здесь сидите? Со вчерашнего дня? Или с сегодняшнего? Но сегодня на улице так мокро, что нельзя выйти из дому.

— Я здесь с тех самых пор, как и ты здесь поселилась.

— Как давно это было! — сказала принцесса. — Я даже не помню, когда.

— Куда уж тебе это помнить!

— Но я никогда раньше вас не видела.

— Зато теперь мы обязательно станем видеться.

— А вы всё время живёте в этой комнате?

— Только ночую не здесь. Моя спальня на этой же лестничной площадке, только напротив. Но большую часть дня я провожу здесь.

— Мне бы не понравилось всё время здесь сидеть. В моей детской гораздо веселее. Вы, наверно, тоже королева, раз вы моя большая старшая прабабушка.

— Да, я королева.

— А тогда где же ваша корона?

— В моей спальне.

— А можно мне на неё посмотреть?

— Ты её увидишь. Но не сегодня.

— А почему няня никогда мне о вас не говорила?

— Няня не знает обо мне. Она никогда меня не видела.

— Но кто-нибудь же знает, что вы в нашем доме?

— Нет, никто не знает.

— Кто же готовит вам обед?

— Я держу домашнюю птицу... Своеобразную, правда.

— А где вы её держите?

— Я покажу тебе.

— А тогда кто варит вам куриный бульон?

— Видишь ли, я бы ни за что не позволила убивать моих курочек.

— Тогда я не понимаю.

— Что было у тебя сегодня утром на завтрак? — спросила старая женщина.

— Ну, я ела хлеб с молоком и одно яйцо... Поняла! Вы кушаете их яйца.

— Правильно. Я питаюсь их яйцами.

— Поэтому ваши волосы такие белые?

— Нет, дитя моё. Это от старости. Я очень стара.

— Я так и подумала. Вам уже пятьдесят лет?

— Да, и даже больше, чем пятьдесят.

— Тогда вам сто лет?

— Сто и ещё больше. Я гораздо старее, чем ты можешь вообразить. Ну, пойдём и поглядим на моих курочек.

И женщина вновь остановила свою прялку. Затем она встала, взяла принцессу за руку, вывела её из комнаты и раскрыла перед ней ту дверь, что располагалась напротив лестницы. Принцесса ожидала увидеть много курочек и цыплят, но вместо них она в первый момент увидала синее небо, а затем крышу собственного дома со множеством очень красивых голубков, большей частью белых, но среди них были также и пёстрые, переливающиеся всеми цветам. Голубки расхаживали по крыше, отвешивая друг другу поклоны и болтая на непонятном для принцессы языке. От восторга принцесса всплеснула руками, и тут поднялся такой шум от хлопанья крыльев, что принцесса сама от неожиданности застыла на месте.

— Ты распугала всю мою домашнюю птицу, — с улыбкой промолвила пожилая женщина.

— А они распугали меня, — ответила принцесса и тоже улыбнулась в ответ. — Но это такие чудесные птички! А яйца у них такие же красивые?

— Да, очень красивые.

— Какие у вас, должно быть, крохотные яичные ложечки! А разве не лучше было бы держать настоящих курочек, чтобы яйца были побольше?

— Но чем бы я тогда их кормила?

— Да, понимаю, — сказала принцесса. — Голуби сами находят себе корм. Ведь они умеют летать.

— Именно так. Если бы они не умели летать, я не могла бы питаться их яйцами.

— Но откуда вы достаёте их яйца? Где гнёзда?

Женщина отстегнула верёвочную петельку на стене рядом с дверью и приподняла ставень. Принцессе открылось множество голубиных нор с гнёздами; в некоторых из них были птенцы, а в некоторых — яйца. Птички проникали внутрь с противоположной стороны, а с этой женщина доставала себе яйца. Но сейчас она сразу же снова закрыла ставень, чтобы не пугать птенцов.

— Как здорово! — воскликнула принцесса. — А вы не дадите мне скушать одно яичко? Я проголодалась.

— Когда-нибудь дам, но сейчас ты должна возвращаться, иначе няня сильно расстроится из-за твоей пропажи. Вряд ли я ошибусь, если скажу, что она уже с ног сбылась, тебя разыскивая.

— Только не здесь, — ответила принцесса. — Как же она будет удивлена, когда я расскажу ей о моей большой-пребольшой прабабушке!

— Да, уж она удивится! — со странной улыбкой сказала женщина. — Надеюсь, ты расскажешь ей всю правду.

— И расскажу. Отведите меня, пожалуйста, к няне.

— До самой твоей комнаты я идти с тобой не могу, но я провожу тебя до лестницы, по которой ты сможешь спокойно спуститься вниз.

Маленькая принцесса подала старой женщине руку, и та, выбирая путь то направо, то налево, привела девочку сначала к верхней оконечности первой лестницы, потом к подножию второй, а затем глядела ей вслед до тех пор, пока не убедилась, что Айрин добралась до середины третьей, самой нижней лестницы. И только услыхав нянин радостный вскрик, старая женщина повернулась и снова пошла по своим лестницам, причём довольно скоро для такой большой старшей прабабушки, и вновь уселась за свою прялку. При этом на её лице, лишённом морщин, вновь появилась прежняя странная улыбка.

В другой раз мы ещё поговорим об этой её прялке.

А пока попробуйте сами догадаться, что она такое пряла.

4. Что подумала няня

— Ох, принцесса, где же ты была? — воскликнула няня, подхватив девочку на руки. — Не очень-то любезно с твоей стороны так долго прятаться. Я уже почти испугалась...

Но тут няня осеклась.

— Чего ты испугалась, нянечка? — спросила принцесса.

— Так, ничего, — ответила няня. — В другой раз тебе скажу.

— Я была там, наверху, очень высоко. Ходила проведать мою большую огромную старшую прабабушку, — сказала принцесса.

— Ну и как она тебя встретила? — спросила няня, решившая, что принцесса просто шутит.

— Ах, няня, ты и не представляешь себе, какая это распрекрасная бабушкина мама, которую я встретила наверху. Ей так много лет! И у неё чудесные белые волосы! Такие же белые, как моя серебряная чашка. Я теперь думаю, что её волосы были серебряными.

— Ну что за ерунду ты говоришь, принцесса! — сказала няня.

— Вовсе и не ерунду, — обиделась принцесса. — Слушай, я тебе о ней сейчас расскажу. Она гораздо выше тебя и гораздо красивее.

— Вот как! — заметила няня.

— А кушает она голубиные яйца.

— Конечно, яйца, что ж ещё, — сказала няня.

— И она сидит в пустой комнате и весь день только прядёт и прядёт.

— Не сомневаюсь.

— А свою корону хранит в спальне.

— Ну конечно, спальня — самое верное место для короны. Она надевает корону, ложась в постель.

— Этого она не сказала. Мне кажется, она не надевает корону в постели. В короне было бы неудобно спать. Ведь мой папа любил надевать на ночь ночной колпак, а не корону. Разве я не права, нянечка?

— Не знаю, не видела. Но скорее всего, что это так.

— А ещё она живёт здесь с тех самых пор, как и я живу здесь — представляешь, как долго?

— И кто только тебе такое нарассказывал! — отозвалась няня, не поверившая ни одному слову Айрин.

— А почему ты мне об этом не рассказала?

— Не было надобности. Ты и сама вон как отлично сочинила.

— Так ты мне не веришь! — воскликнула принцесса и расстроилась так, как она одна умела.

— А ты, принцесса, думала, что я тебе поверю? — холодно произнесла няня. — Я отлично знаю, что принцессы имеют привычку представлять свои приключения «понарошку», но ты, как я смотрю, первая, кто ожидает, будто её небылицам поверят, — добавила она, видя, что девочка на удивление серьёзна.

Принцесса залилась слезами.

— Ну, вот что, милочка, — заметила няня, которая начала уже сердиться принцессиному упорству. — Не подобает принцессе рассказывать свои фантазии и ожидать при этом, что ей поверят только потому, что она принцесса.

— Но я говорю правду! Всё это правда!

— Тебе это пригрезилось, дитя моё.

— Нет, не пригрезилось. Я поднялась по лестнице и заблудилась, и если бы не встретила прекрасную женщину, то никогда не нашла бы дороги назад.

— Час от часу не легче!

— Ну, пойдём же со мной, и ты сама увидишь, правду ли я говорю.

— У меня, знаешь ли, есть занятия поважнее. Уже время обеда, и я слушать не желаю подобной чепухи.

Принцесса утёрла глазки, которые скоро высохли совсем, настолько разгорячённым было её лицо. Девочка села обедать, но почти ничего не съела. Принцессам не очень-то идёт на пользу, когда им не верят, а ведь настоящая принцесса неспособна сказать неправду. Так что во весь вечер Айрин слова не произнесла. Лишь коротко отвечала, когда няня обращалась к ней, ведь настоящая принцесса никогда не позволит себе быть невежливой — даже когда имеет все основания обижаться.

Няня, разумеется, в глубине души чувствовала неловкость — она по-прежнему ни чуточки не верила рассказу принцессы, но она нежно любила свою девочку и была сильно огорчена тем, что та на неё сердится. По её мнению, причиной дурного настроения принцессы являлась обычная скука, и няне было невдомёк, что в действительности Айрин глубоко обижена её неверием. Весь вечер няня украдкой поглядывала на принцессу. Она видела, что Айрин пытается развлечься своими игрушками, однако слишком утомлена и обеспокоена, чтобы найти в игре облегчение; в конце концов няней овладело нешуточное чувство вины. Когда подошло время сна, она раздела и уложила Айрин в постель, но девочка, вместо того чтобы подставить маленькие губки для поцелуя, отвернулась от няни и замерла без движения. Этого нянино сердце выдержать не смогло, и она расплакалась. При первых же няниных всхлипах принцесса обернулась и всё-таки подставила личико поцелую. Но в эту минуту няня подносила платок к своим глазам и не заметила дружеского порыва принцессы.

— Нянечка, — произнесла принцесса, — почему ты мне не веришь?

— Сил моих больше нет! — воскликнула няня, вновь чувствуя досаду.

— Значит, ты просто не имеешь сил, — сказала Айрин, — поэтому я не буду больше на тебя сердиться. Я поцелую тебя и буду спать.

— Ты мой маленький ангел! — воскликнула няня, подняла девочку с постели и закружилась с ней по комнате. Она не переставая целовала её и прижимала к себе.

— А можно мне будет сводить тебя к моей дорогой большой великой прабабушке? — спросила принцесса, когда няня снова положила её на кровать.

— А ты больше не будешь говорить, что я противная? Скажи, принцесса.

— Нянечка, но я никогда не говорила, что ты противная. С чего ты взяла?

— Ну, если даже и не говорила, то ты так думала.

— Нет, я вовсе так не думала.

— Но ты сказала, что я не такая красивая, как...

— Как моя прекрасная прабабушка? Да, я так сказала, и я снова так скажу — ведь это правда.

— Ну, так я скажу, что ты невоспитанная девчонка! — отозвалась няня и снова поднесла платок к глазам.

— Нянечка, но ведь никто же не может быть таким же красивым, как другие люди. Ты очень хорошая, но если бы ты была такой же красивой, как моя прабабушка...

— Ох уж эта мне прабабушка! — воскликнула няня.

— Няня, ты говоришь грубости. Ты недостойна того, чтобы я с тобой разговаривала — пока не исправишься.

Принцесса снова отвернулась, а няня устыдилась пуще прежнего.

— Извини меня, принцесса, — сказала она, хотя и обиженным тоном. Но принцесса решила не принимать тон во внимание, а учесть лишь просьбу о прощении.

— Я верю, что больше ты так говорить не будешь, — сказала она и снова обернулась к няне. — Я просто хотела сказать, что если бы ты стала вдвое красивее, чем сейчас, то на тебе женился бы какой-нибудь король или кто-нибудь ещё, а что было бы тогда со мной?

— Ты ангел! — повторила няня, вновь обнимая девочку.

— Так вот, — продолжала настаивать Айрин, — мы сходим и поглядим на мою прабабушку, хорошо?

— Мы сходим вместе с тобой, куда ты только захочешь, мой херувим, — ответила няня, и две минуты спустя усталая маленькая принцесса уже спала крепким сном.

5. Поиск впустую

Когда она проснулась на следующее утро, то первое, что услышала, был дождь, который так и не прекратился. В общем, этот день выходил таким похожим на предыдущий, что совершенно невозможно было сказать, будет ли от него какая-либо польза. И, тем не менее, первая мысль принцессы была не о дожде, а о старой женщине в башне. Принцесса попыталась вспомнить, не просила ли она случайно няню выполнить своё обещание этим же утром и пойти с ней повидать прабабушку сразу же после завтрака. Однако поразмыслив, принцесса пришла к выводу, что прабабушка, возможно, не будет так уж рада, если Айрин приведёт к ней кого-нибудь без спросу; а кроме того, раз прабабушка кушает голубиные яйца и сама их себе собирает, то вряд ли она захочет, чтобы про то стало известно посторонним. Поэтому принцесса решила при первой же возможности снова сбегать наверх одной и попросить разрешения привести свою няню.

Во всё время одевания они с няней были лучшими друзьями, в результате чего принцесса съела огромный маленький завтрак.

— А скажи мне, Лути, — так она звала няню, когда была совсем маленькой, — на что похожи по вкусу яйца голубей? — Принцесса задала этот вопрос, когда ела своё яйцо — тоже не совсем обычное, так как для неё специально выбирали розоватые яйца.

— Вот принесём тебе голубиное яйцо, и ты сама попробуешь, — ответила няня.

— Ой, нет, нет! — спохватилась Айрин, испугавшись, что, разыскивая для неё голубиные яйца, слуги могут потревожить старую женщину, и даже если не потревожат, всё равно тогда яиц у прабабушки станет на одно меньше.

— Ну что ты за странный ребёнок! — сказала няня. — Сначала захочешь чего-то, а потом отказываешься.

Но произнесла она это совсем не сердито, поэтому принцесса и не подумала переменить дружеский тон беседы.

— У меня есть на то причины, понимаешь, Лути? — И принцесса ничего больше не добавила, потому что не хотела превращать беседу в ссору, как раньше, из боязни, что няня в сердцах предложит ей сходить наверх немедленно — до того, как она испросит у прабабушки разрешения. Она, конечно, может и отказаться брать няню с собой, но уж в таком случае большой веры ей уже не будет.

После завтрака няня, как она впоследствии вспоминала, уже не могла каждую минуту находиться в комнате, а раз принцесса вела себя как никогда тихо, няне и в голову не приходило усилить за девочкой надзор. Так что стоило представиться первой же удобной возможности, как Айрин немедленно выбежала из комнаты и ринулась вверх по лестнице.

Тем не менее, приключения этого дня оказались совершенно не похожими на те, что произошли вчера, хоть началось всё точно так же; впрочем, «сегодня» вообще очень редко напоминает «вчера»: долго и ждать не нужно, чтобы подметить разницу, — даже когда идёт дождь. Принцесса бежала из одного коридора в другой, но всё не могла заприметить лесенку, ведущую в башню. Лично я подозреваю, что она поднялась недостаточно высоко и рыскала сейчас не по третьему этажу, а по второму. Когда же она повернула назад, то вновь потерпела неудачу — на этот раз в поисках лестницы, ведущей вниз. Она снова заблудилась.

Это было ещё невыносимее, чем вчера; неудивительно, что принцесса опять разрыдалась. Внезапно ей пришло в голову, что и вчера она нашла лестницу к своей прабабушке только после того, как хорошенько поплакала. Она сразу же вскочила, вытерла слёзки и предприняла новый поиск. На этот раз, хоть она и не нашла того, что искала, зато наткнулась на то, что в ту минуту было для неё даже лучше: лестница, что вела вниз, а не вверх. Было ясно, что это не та лестница, по которой она сюда поднялась, но всё же это было намного лучше, чем ничего, так что по ней она и пошла, да ещё весело напевала, пока не добралась до самого низа. А внизу, к собственному удивлению, она оказалась на кухне. Хоть ей и не разрешалось ходить сюда одной, няня частенько приводила её сама, и кухонные работники всегда встречали девочку весьма приветливо. Поэтому стоило только принцессе тут появиться, все немедленно бросились к ней, ведь каждому хотелось сказать ей ласковое слово; и вскоре весть о том, где находится Айрин, достигла няниных ушей, хоть няня никак не могла понять, как девочка там оказалась, а сама принцесса крепко хранила свой секрет.

Неудача поисков старой женщины не столько расстроила принцессу, сколько заставила крепко задуматься. Временами Айрин даже готова была согласиться с няней, будто всё это ей пригрезилось, но такая мысль не застаивалась у неё надолго. Принцесса гадала, удастся ли ей ещё когда-нибудь повидать прабабушку, и чувствовала себя очень несчастной от того, что не может отыскать её тот час же, как ей сильно этого захочется. А раз ей не удаётся доказать правоту своих слов, то и рассказывать она больше ничего никому не станет.

6. Маленький рудокоп

На следующий день над горой всё ещё висела широченная туча, и дождь лил как вода из переполненной губки. Принцессе ещё сильнее хотелось выйти из дому, и она едва не расплакалась, увидев, что погода по-прежнему ненастна. Но туман начал уже терять свой грязно-серый оттенок, в нём различались просветы; проходили часы — и эти просветы делались всё ярче, пока не засияли так, что было больно на них смотреть. А ещё позже, ближе к вечеру, солнце прорвалось на небо во всём своём великолепии, так что Айрин воскликнула, захлопав в ладоши:

— Гляди, гляди, Лути! Солнышко умылось. Посмотри, как оно ярко сияет! Дай же мне шляпку и веди на прогулку. Нянечка! Любимая нянечка! Как я счастлива!

Няня рада была угодить принцессе. Она и сама поспешила надеть шляпу и плащ, после чего повела свою питомицу из дому вверх по склону горы. Ведь дорога была такой каменистой и крутой, что вода на ней совершенно не застаивалась, поэтому всякий раз как только прекращался дождь, эта дорога почти сразу же оказывалась пригодной для прогулок. Облака рваными клочьями уносились прочь словно огромные, давно не стриженные бараны, чью шерсть солнце отбелило до боли в глазах. А в просветах между ними небо, только что омытое дождём, сияло наичистейшей голубизной. Деревья по краям дороги были увешаны каплями, искрящимися в солнечном свете как бриллианты. А вот кто не стал от дождя светлее и чище, так это ручьи, что стекали вниз по склону. Наоборот, они сменили свою кристальную чистоту на коричневый цвет грязи, но зато потерю в чистоте восполнили громкостью журчания — если не сказать, шума — ведь любой ручей, когда он разбух, уже не столь музыкален, как прежде. Но Айрин не переставала восторгаться бурными коричневыми потоками, извивавшимися вокруг неё, да и Лути разделяла её восторг — она ведь тоже истомилась в доме за три дня. Наконец она заметила, что солнце опустилось довольно низко, и сказала принцессе, что пришло время возвращаться. Она снова повторила это, потом снова, но всякий раз принцесса упрашивала её пройти ещё чуть-чуть вперёд — и ещё чуточку. Ведь спускаться вниз им будет гораздо легче, говорила принцесса, поэтому стоит им повернуть назад, как они сразу же будут дома. Так они шли всё вперёд да вперёд — то ради того, чтобы поближе взглянуть на нешуточный водопад, плавной дугой изливающийся над невредимой порослью папоротника, то ради того, чтобы подобрать с утёса блестящий камушек, а то для того, чтобы подсмотреть за какой-нибудь птичкой. Внезапно из-за спины надвинулась тень горной кручи и покрыла перед ними дорогу. Увидев её, няня вскрикнула, задрожала и, схватив принцессу за руку, развернулась и припустила вниз к дому.

— Почему мы так спешим, нянечка? — спросила бегущая рядом с ней Айрин.

— Нам сию минуту нужно быть дома.

— Но мы всё равно ещё много минут не будем дома.

К сожалению, это было правдой. Няня чуть не плакала. Они находились слишком далеко от дома. Им строжайше было приказано возвращаться в дом в следующую же секунду после захода солнца — а они оказались чуть ли не в миле выше по склону! Если его величеству, Айриному папе, об этом донесут, он непременно прогонит Лути, и разлука с принцессой разобьёт ей сердце. Неудивительно, что няня так торопилась. Но Айрин ни капельки не была испугана — она не знала, почему должна бояться. Девочка не переставая болтала, хотя болтать на бегу — занятие не из лёгких.

— Лути! Лути! Почему ты так быстро бежишь? Зубы у меня так и клацкают, и невозможно разговаривать.

— Так не разговаривай, — отвечала Лути.

Но принцесса не умолкала. То и дело она дёргала няню: погляди да погляди, — но Лути было не того, чтобы глядеть по сторонам, она бежала без оглядки.

— Погляди, Лути, ты разве не видишь этого забавного человечка, который выглядывает из-за скалы?

Лути только прибавила шагу. Скала, что привлекла внимание принцессы, стояла у самой дороги, и когда путники приблизились, то вместо человечка принцесса разглядела всего лишь каменную глыбу.

— Погляди, Лути! А там что за странное существо под тем засохшим деревом? Взгляни на него, Лути! Мне кажется, оно корчит нам рожи.

Лути приглушённо вскрикнула и побежала ещё быстрее — так быстро, что маленькие ножки Айрин уже не могли поспевать за ней, и принцесса с громким шлепком растянулась на земле. Уж очень круто свернула тропа, а они слишком быстро бежали! В общем, неудивительно, что Айрин принялась плакать. Няня готова была выйти из себя, но всё, что она могла позволить себе — это припустить вновь, как только поставила принцессу на ноги.

— Это кто ещё надо мной смеётся? — сказала принцесса, пытаясь сдержать слёзы. Коленки её саднили, дыхание прерывалось.

— Никто, дитя моё, — сердито ответила няня.

Но в этот момент где-то совсем рядом раздался взрыв злобного хихиканья, и хриплый невнятный голос, казалось, продребезжал:

— Неправда! Неправда!

— Ой! — взвизгнула няня и побежала так быстро, как только могла.

— Нянечка! Лути! Я больше не могу бежать. Давай немного пройдём шагом.

— Как же нам быть? — пролепетала няня в ответ. — Лучше я тебя понесу.

И она подхватила девочку, однако сразу почувствовала, что у неё не хватит силёнок  нести девочку бегом. Няня вновь поставила принцессу наземь, в отчаянии огляделась, громко всхлипнула и произнесла:

— Мы где-то неправильно свернули, и теперь я не знаю, где мы находимся. Мы заблудились, заблудились!

Ужас почти лишил её рассудка. Было слишком ясно, что они сбились с пути. Они оказались в какой-то узкой долине без всяких признаков человеческого жилья.

Айрин и не догадывалась, какая причина вызывает у няни столь сильный страх, ведь слугам строжайше запрещено было упоминать при девочке о гоблинах; однако, видя нянин испуг, принцесса тоже немного встревожилась. Но не успела она растревожиться по-настоящему, как услышала беззаботное посвистывание и опять успокоилась. Впереди появился мальчик, чей путь лежал из той долины прямо навстречу им. Он-то и посвистывал, а перед тем, как подошёл совсем близко, его свист сменился песней. И вот что запел мальчик:

«Дум! Бум! Дили-дон!

Молоточков перезвон!

Мы работаем в горах,

Нам во тьме неведом страх!

Тара-рара! Дуру-ду!

Добываем мы руду!

Раз, два, три! Вот так да!

Блещет золотом руда!

Где четыре, там и пять —

Нам легко её достать!

Шесть и семь, а следом восемь —

Мы у гоблинов не спросим!

Девять, десять, эге-гей —

Посильнее киркой бей!

Я весёлый рудокоп,

И меня боится коб!

Гоблин, гоблин, не ворчи,

Не шуми и не стучи!»

— Ты лучше сам не шуми, — довольно неприветливо произнесла няня, ибо одно лишь упоминание гоблинов в этот час и в этом месте бросало её в дрожь. К тому же мальчишка так дерзко о них отзывается! А вдруг они обидятся? Но услышал её мальчик или нет, а пения своего он не прекратил:

«Десять плюс ещё один —

Уж полно с рудой корзин.

До двенадцати дошли —

На поверхность их снесли.

До тринадцати бегом —

Много гоблинов кругом».

— Да тише ты! — пронзительно зашипела на него няня. Но мальчик, который был теперь совсем близко, продолжал:

«Жух-жах, ах, как жаль —

Первый гоблин убежал!

Гули-гули, вот герой —

Следом прочие гурьбой!

Гоблин, гоблин, га-га-га!

Необутая нога!

Тресь-лом, тресь-лом —

Через кручи в бурелом!»

— Так им! — сказал мальчик, поравнявшись с путниками. — Так им! Будут знать. Они терпеть не могут, когда поёшь, а этой песни прямо-таки не выносят. Сами-то они не умеют петь — голоса у них, что у ворон; вот им и не по вкусу, когда другие поют.

На мальчике был костюм рудокопа — с чудным колпачком на голове. Это был очень пригожий мальчик с глазами, тёмными как копи, в которых он трудился, и искрящимися, словно кристаллы горного хрусталя. Ему было лет двенадцать. Лицо его было бы красивым, вот только румянца ему не доставало, ведь он очень редко бывал на свежем воздухе и солнечном свету, а даже те растения, которые растут в темноте, выглядят бледными. Однако мальчик казался счастливым, весёлым и беззаботным — возможно, он воображал, будто одолел целую свору гоблинов; и когда он остановился, поравнявшись с принцессой и её няней, в его манерах не было ничего грубого или обидного.

— Я их заметил, когда поднимался сюда, — объявил он, — и я очень этому рад. Я знал, что они кого-то преследуют, но не мог догадаться, кого именно. Но пока я с вами, они вас не тронут.

— А ты кто такой? — спросила няня, задетая той фамильярностью, с которой мальчик заговорил с ними.

— Я сын Питера.

— Какого Питера?

— Питера-рудокопа.

— Не знаю такого.

— Всё равно я его сын.

— А с чего ты взял, будто гоблины тебя боятся?

— Потому что я не боюсь их.

— А какая разница?

— Если вы не боитесь гоблинов, то гоблины боятся вас. А я их не боюсь. В этом всё дело. Здесь, наверху, этого вполне достаточно. Под землёй всё по-другому. Под землёй даже такой песенкой их не проймёшь. Если кто-нибудь запоёт, они стоят и эдак жутко ухмыляются, и если тот забоится и пропустит хоть слово или скажет другое вместо того, которое нужно, они — ого-го! Уж они ему не спустят!

— А что они ему сделают? — спросила Айрин с дрожью в голосе.

— Не надо пугать принцессу, — вмешалась няня.

— Принцессу! — повторил маленький рудокоп и снял с головы свой чудной колпачок. — Прошу меня извинить, но вам ведь нельзя оставаться здесь так поздно. Каждый знает, что это против правил.

— Вот именно! — произнесла няня, вновь начиная плакать. — И я из-за этого непременно пострадаю.

— Ещё чего! — сказал мальчик. — Сами тогда будете виноваты. Принцесса — вот кто из-за этого пострадает. Надеюсь, они не слышали, что вы назвали её принцессой. А если слышали, то уж запомнят её — они ужас какие памятливые.

— Лути! Лути! — воскликнула принцесса. — Забери меня домой.

— Ты это, пожалуйста, перестань, — враждебно сказала няня мальчику. — Лучше скажи, что нам делать? Мы заблудились.

— Не следовало вам так поздно гулять. И с дороги вы бы не сбились, если бы не струсили, — ответил мальчик. — Пойдёмте. Я сейчас выведу вас на правильную дорогу. Могу я взять ваше маленькое высочество на руки?

— Возмутительно! — пробормотала няня, но не сказала этого слишком громко из боязни, что, рассердясь, мальчик в отместку расскажет о случившемся кому-нибудь в доме, а уж тогда вся история непременно достигнет королевских ушей.

— Нет, благодарю вас, — ответила Айрин. — Я прекрасно могу идти, только я не могу бежать так быстро, как няня. Лучше дайте мне вашу руку, а Лути пусть даст мне свою.

И она тут же устроилась между ними, держа каждого за руку.

— Теперь побежали, — сказала няня.

— Ни в коем случае, — ответил маленький рудокоп. — Хуже этого и придумать нельзя. Не побеги вы тогда, вы бы не сбились с дороги. А если вы побежите теперь, они сразу же бросятся за вами.

— Мне не хочется бежать, — сказала Айрин.

— Ты совсем не думаешь обо мне, — сказала няня.

— Думаю, Лути. Мальчик говорит, что они не тронут нас, если только мы не побежим.

— Это так, но если дома у нас узнают, что мы так поздно гуляли, меня прогонят, а это разобьёт мне сердце.

— Прогонят тебя, Лути! Кто прогонит тебя?

— Его величество, твой папа.

— Но я скажу ему, что это я во всём виновата. Ты ведь это подтвердишь, Лути.

— Станет он слушать!

— Тогда я заплачу и упаду перед ним на колени, и буду просить его не прогонять мою дорогую любимую Лути.

Няне успокоительно было слышать такие слова, и она больше ничего не сказала. Они шли, шагая как можно скорее, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать.

— Мне хочется поговорить с тобой, — сказала Айрин маленькому рудокопу, — но получается так неудобно! Ведь я не знаю, как тебя зовут.

— Меня зовут Керди, маленькая принцесса.

— Какое забавное имя! Керди! А дальше?

— Керди Питерсон. А вас как зовут?

— Айрин.

— А дальше?

— Я не знаю, как дальше. Лути, как меня зовут дальше?

— У принцесс бывает только одно имя. Другие им не нужны.

— Тогда, Керди, ты можешь звать меня просто Айрин и никак дальше.

— Ну вот, дожили! — с негодованием промолвила няня. — Ни за что!

— А как же тогда он будет меня звать, Лути?

— Ваше королевское Высочество.

— Моё королевское Высочество! А что это такое? Нет, нет, Лути. Не хочу, чтобы меня так звали. Это имя мне не очень нравится — оно слишком длинное. Керди, зови меня Айрин.

— Хорошо, Айрин, — сказал Керди, украдкой поглядывая на няню. Ему доставляло удовольствие поддразнивать её. — Очень любезно с вашей стороны, что вы разрешили мне хоть как-то вас звать. У вас очень красивое имя.

Он ожидал, что няня снова встрянет, но, взглянув на неё, увидел, что та чем-то напугана. Няня уставилась на нечто, находящееся в нескольких ярдах впереди — как раз посреди тропинки, где та сужалась меж двух скал, так что пройти можно было только по одному.

— Но гораздо любезнее с вашей стороны взяться довести нас до дому, даже если нам и не по пути, — беспечно говорила Айрин.

— Пока что нам по пути, — возразил Керди. — А вот по ту сторону этих скал дорога поворачивает к дому моего отца.

— Надеюсь, вы не бросите нас, пока мы не будем в безопасности, — едва не возопила няня.

— Конечно, не брошу, — ответил Керди.

— О дорогой, добрый, любезный Керди! Я подарю вам поцелуй, когда мы придём домой, — сказала принцесса.

Няня хорошенько дёрнула её за руку — за ту самую, которую держала в своей руке. Но в этот момент нечто посреди тропы, выглядевшее словно здоровенный ком земли, сброшенный дождевым потоком, внезапно зашевелилось. Одну за другой выбросило оно четыре длинные конечности — вроде двух ручек и двух ножек, только было слишком темно, чтобы сказать с уверенностью, что это было на самом деле. Няня задрожала с головы до пят. Айрин покрепче ухватилась за руку Керди, а Керди вновь запел:

«Раз, два, три —

Бей, руби!

Четыре, пять —

Наступать!

Шесть, семь —

Нет проблем!

Девять, десять —

Нос не вешать!

Там не пушка,

Там лягушка —

Мелкота

Без хвоста!

Прочь с дороги,

Длинноногий —

Кыш, брысь,

Провались!

Свист! Гром!

Бой! Разгром!»

Произнеся последнее слово, Керди выпустил руку принцессы и бросился к загородившему проход существу, словно желая растоптать его. Существо дико подпрыгнуло и, подобно гигантскому пауку, вскарабкалось прямо на верхушку ближайшей скалы. Керди со смехом вернулся и вновь взял Айрин за руку. Она крепко-крепко ухватилась за него, но не издала ни звука, покуда они не оказались по ту сторону скал. Ещё несколько ярдов, и принцесса начала узнавать места, посреди которых они очутились, — и только тут посмела заговорить.

— Знаешь что, Керди? Мне не очень нравится твоя песенка: по-моему, она довольно грубая, — произнесла Айрин.

— Может и так, — отозвался Керди. — Я не задумывался над этим — сочинял и всё. Я её пою, потому что им она тоже не нравится.

— Кому не нравится?

— Кобам — мы их так называем.

— Ни слова больше! — вмешалась няня.

— Почему? — спросил Керди.

— Прошу, не надо. Пожалуйста, не надо.

— Ну, раз уж вы так вежливо меня просите, я, конечно же, не буду, хоть и не представляю, почему. Глядите! Вон там огни вашего большого дома — внизу под нами. Вы доберётесь туда за пять минут.

Керди оказался прав: без дальнейших приключений они дошли до дома, где никто так и не хватился няни с девочкой. Незамеченные никем из слуг, прокрались все трое к той двери, что вела на собственную половину принцессы. Няня кинулась было внутрь, даже не пожелав Керди спокойной ночи, но принцесса вырвала у неё свою руку и вернулась, чтобы обнять Керди за шею. Всё же няня была начеку; она попыталась оттащить девочку прочь.

— Лути! Лути! Я же обещала Керди поцелуй, — воскликнула Айрин.

— Принцесса не должна раздавать поцелуи. Это совершенно неприлично, — ответила Лути.

— Но я обещала, — настаивала принцесса.

— Это не тот случай — мальчик всего лишь рудокоп.

— Но это хороший мальчик, смелый мальчик, и он так нам помог. Лути! Лути! Я же обещала.

— Ты не должна была обещать.

— Лути, я обещала ему поцелуй.

— Ваше королевское Высочество, — сказала няня, внезапно напустив на себя чрезвычайно почтительный вид, — вы должны немедленно войти в дом.

— Нянечка, принцесса не должна нарушать своё слово, — сказала Айрин, отодвинулась подальше от двери и стала как вкопанная.

Лути не знала точно, что король сочтёт худшим — то, что принцесса не явилась домой сразу после захода солнца, или то, что она целует мальчика-рудокопа. Няня не догадывалась, что король, будучи таким же благородным, как и все прочие короли, посмотрел бы на вещи с совершенно иной точки зрения. Прогневался бы он, или нет, что принцесса целует мальчишку-рудокопа, — неизвестно, но вот уж чего бы он точно не одобрил, так это что принцесса нарушила своё слово хотя бы из-за всех гоблинов на свете. Но, повторяю, няня не была настолько благородной дамой, чтобы это сообразить, поэтому попала в затруднительное положение, ибо продолжай она настаивать, кто-нибудь услыхал бы принцессин плач и выбежал посмотреть, а тогда всё бы открылось. Но тут сам Керди пришёл няне на помощь.

— Не расстраивайтесь, принцесса Айрин, — сказал он. — Вы ведь не нарушите слова, если не станете целовать меня сегодня. Я приду в другой раз. Обещаю вам.

— О, Керди, благодарю тебя! — сказала принцесса и перестала плакать.

— Спокойной ночи, Айрин, спокойной ночи, Лути, — сказал Керди, развернулся и в минуту скрылся из виду.

— Хотела бы я на это посмотреть, — пробормотала няня, заводя принцессу в детскую.

— А ты и посмотришь, — сказала Айрин. — Будь уверена, Керди сдержит слово. Он обязательно придёт.

— Хотела бы я на это посмотреть! — повторила няня и больше ничего не сказала. Она не желала на ночь глядя вступать с принцессой в перепалку, разъясняя ей, что именно она имела в виду. И так здорово обрадованная, что пробралась в дом никем не замеченной да к тому же удержала принцессу от целования маленького рудокопа, она решила впредь быть повнимательнее. Её беспечность и так уже удвоила свалившуюся на неё заботу. Сначала единственным её страхом были гоблины, теперь же ей нужно будет оберегать принцессу ещё и от Керди.

7. Копи

Керди шел домой посвистывая. Он решил никому не рассказывать о встрече с принцессой из боязни доставить неприятности её няне, ибо хотя он и подсмеивался в душе над её нелепыми понятиями, но вовсе не желал ей вреда. Гоблинов по дороге он больше не встретил и вскоре уже крепко спал в своей постели.

Но посреди ночи он внезапно пробудился. Ему почудилось, что снаружи доносится какой-то странный шум. Мальчик сел и прислушался, затем встал с постели и, тихонько приоткрыв дверь, вышел из дому. Когда он украдкой заглянул за угол, то увидел под своим собственным окошком нескольких приземистых существ. Знакомые фигуры, ничего не скажешь, подумал Керди. Но едва начал он своё: «Раз, два, три!» — как они засуетились, бросились врассыпную и пропали в темноте. Мальчик рассмеялся и воротился в дом, вновь залез в постель и тут же крепко уснул.

Когда на следующее утро он проснулся и вспомнил ночное приключение, то пришёл к выводу, что поскольку раньше такого ещё не случалось, значит на этот раз гоблины здорово раздражены тем, что он взял принцессу под свою защиту и помешал им пугать и преследовать её. Но когда он одевался, то уже не думал об этом, так как враждебность гоблинов нисколько его не беспокоила.

А сразу же после завтрака они с отцом отправились в копи.

Они вошли в недра горы сквозь естественную расщелину под огромной скалой, в том месте, откуда вырывался на свет ручеёк. Несколько ярдов они шли прямо, затем ход поворачивал и круто уходил вниз, в самое сердце горы. Минуя многочисленные углы, загибы и разветвления, а по временам перебираясь по дощатым настилам через бездонные провалы, они шли в глубь горы, пока не добрались до того места, где оставили работу в прошлый раз. Здесь рудокопы добывали много видов ценной руды, ведь те горы изобиловали лучшими металлами. С помощью кремня, кресала и трутницы мальчик с отцом зажгли свои лампы, прикрепили их на голове и вскоре вовсю заработали кирками, лопатами и молотками. Отец и сын работали рядышком, но не в одной и той же штольне — штольнями называют коридорчики, прорубленные в толще породы, — потому что когда рудная жила не слишком широка, каждый рудокоп вынужден скалывать руду в своей штольне в одиночестве, словно в норе — такой узкой, чтобы только хватало места для работы, иногда даже в совершенно скрюченной позе. Когда же они, бывало, на минуту приостанавливали работу, то слышали со всех сторон, то ближе, то дальше, звуки работы своих товарищей, прорубающихся во всех направлениях внутри огромной горы: одни бурили в скальной толще отверстия, чтобы заложить порох и взорвать её, другие лопатами насыпали отбитую породу в корзины, которые выносились затем к выходу из копи, третьи стучали своими кирками. А иногда, если рудокоп находился в совершенно безлюдном месте, он мог услышать только лёгкое постукивание, не громче стучания дятла по дереву, ибо звук доносился с далёкого расстояния сквозь скальную твердь.

Работать было нелегко, ведь под землёй очень жарко, однако люди приноровились, и некоторые рудокопы, когда хотели заработать немного больше денег на свои личные нужды, оставались в руднике и после ухода своих товарищей, чтобы проработать всю ночь. Впрочем, отличить там ночь ото дня можно было только почувствовав усталость или желание спать, ведь ни один солнечный луч не проникал в эти сумрачные области. Те, кто оставался в копи на ночь после ухода своих товарищей, всё же рассказывали следующим утром, что всякий раз, как они останавливались, чтобы перевести дух, то слышали со всех сторон какое-то постукивание, словно в горе работало даже ещё больше народу, чем днём; и некоторые с тех пор вообще больше не оставались в горе на ночь — все прекрасно понимали, что те звуки производила деятельность гоблинов. Гоблины работали только по ночам, потому что день рудокопов был ночью гоблинов. Большинство рудокопов не на шутку боялись гоблинов, и среди них ходили жуткие рассказы о том обхождении, которое встречали те, кого гоблинам удавалось застать за ночной работой врасплох. Однако самые смелые из рудокопов, а к таковым принадлежали Питер Питерсон и Керди, который во всём подражал своему отцу, снова и снова могли оставаться в руднике на ночь, и хотя пару раз они сталкивались с несколькими блуждающими гоблинами, но всякий раз не преминули обратить их вспять. Как я уже говорил, главным средством от гоблинов были песенки, потому что гоблины ненавидели любое пение, а некоторые из песенок так просто не переносили. Я подозреваю, что сами гоблины не умели слагать стихи и петь песенки, оттого-то так сильно их не любили. Как бы то ни было, больше всего боялись гоблинов именно те, кто сам не мог сложить простенького стишка, ибо хотя и существовали кое-какие древние песенки, которые тоже могли подействовать, но было отлично известно, что только свежая песенка, сочинённая по всем правилам, была особенно ненавистна гоблинам и поэтому неминуемо обращала их в бегство.

Возможно, мои читатели захотят знать, с чего это гоблины работали ночи напролёт? Они же не люди, чтобы добывать руду на продажу. Но всё станет понятным, когда я сообщу о том, что случайно стало известно Керди этой же ночью.

Потому как Керди решился, если только отец позволит ему, остаться в копи на ночь после ухода всех рудокопов. На это Керди имел две причины: во-первых, он хотел заработать немного побольше, чтобы купить тёплую красную юбку для своей матери, которая как-то пожаловалась, что в эту осень горный воздух что-то раньше обычного стал морозным; и во-вторых, Керди надеялся, что ему удастся выяснить, какую такую пакость замышляли гоблины в прошлую ночь под его окошком.

Когда он рассказал о своём желании отцу, тот не возражал, ибо не сомневался в храбрости и находчивости своего сына.

— Жаль, что и я не смогу остаться с тобой, — сказал Питер, — но я хочу этим вечером отдать визит священнику, и, кроме того, у меня весь день сильно болела голова.

— Мне очень жаль, отец, — сказал Керди.

— А, не переживай. Ты ведь не будешь забывать об осторожности, не правда ли?

— Да, отец, я буду настороже, обещаю тебе.

Керди был единственным, кто решил остаться в руднике. Около шести часов вечера остальные рудокопы стали собираться наверх, и каждый пожелал ему спокойной ночи, напомнив при этом, чтобы он посматривал по сторонам — ведь все они очень любили мальчика.

— И не забывай своих песенок, — сказал один.

— О нет, не забуду, — ответил Керди.

— Что за беда, если и забудет, — сказал другой. — Когда понадобится, так он тут же насочиняет новых.

— Да, но на это уйдёт время, — возразил третий, — и пока они будут вариться у него в котелке, гоблины как раз на него насядут.

— Уж я постараюсь, — ответил на это Керди. — Им меня не испугать.

— Нам это отлично известно. — С этими словами рудокопы его покинули.

8. Гоблины

Некоторое время Керди проворно работал, собирая лопатой в кучу всю руду, которую он сколол за день, чтобы утром вынести её наверх. Керди слышал беспрестанное постукивание гоблинов, но не обращал на него никакого внимания, так как оно доносилось из толщи каменных стен горы. К полуночи Керди сильно проголодался, поэтому опустил свою кирку, достал ломоть хлеба, который с самого утра положил для сохранности в одну старую выемку в скале, уселся на груду руды и съел свой ужин. Затем он откинулся на спину, чтобы минут пять отдохнуть, перед тем как начать снова, и прислонился затылком к стене. Но не пролежал Керди в этом положении и минуты, как услышал нечто такое, что заставило его навострить уши. Это прозвучало словно голос внутри скальной толщи. Спустя мгновение голос послышался вновь. Голос гоблина — в этом не было никакого сомнения! И теперь мальчик смог различить слова.

— Не лучше ли нам убраться отсюда сейчас же? — произнёс этот голос.

Ему отозвался ещё кто-то — голосом более грубым и низким:

— Спешка ни к чему. Этой ночью негодный маленький крот сюда не пробьётся, даже если будет работать ещё упорнее. Он и понятия не имеет, где тут самое тонкое место.

— Но ты всё ещё думаешь, что жила действительно доходит до самого нашего жилища? — сказал первый голос.

— Да, но только порядком дальше того места, до которого он сейчас добрался. Нанеси этот негодник удар немного в сторонке — как раз вот здесь, — сказал басистый гоблин, стукнув по тому самому камню, к которому Керди прислонил голову, — он бы пробился прямёхонько сюда, но сейчас-то он в парочке ярдов поодаль, и если всё так же будет следовать жиле, неделя пройдёт, прежде чем она выведет его к нам. Вон где кончается жила — долгонько ещё. Но нам и впрямь следует переселиться уже сегодня. Ты, Хельфер, бери тот большой сундук. Это ведь твоя работа, сам понимаешь.

— Да, папаша, — сказал уже третий голос. — Только вы помогите мне взвалить его на спину. Ужасно тяжёлый.

— Да уж, не торба, набитая дымом. Да только и ты, Хельфер, крепок, что гора.

— Так-то оно так, папаша. Я и сам знаю, что на многое гожусь. Но я не могу нести такую тяжесть, если ноги мои не согласны.

— Это твоё слабое место, не правда ли, сынок?

— Не твоё ли тоже, папаша?

— Что ж, честно признать, это слабое место всех гоблинов. Почему наши ноги так размягчились, я, доложу вам, не имею ни малейшего представления.

— Особенно принимая во внимание, что голова у тебя такая крепкая, отец.

— Да уж, сынок. Гордость гоблина — это его голова. Только подумайте — эти ребята с поверхности вынуждены надевать шлем и прочие побрякушки всякий раз, как идут сражаться. Ха-ха!

— Но вот почему мы не носим обуви как они, а, отец? Я бы не прочь обуться — особенно когда на шее у меня такой тяжеленный сундук.

— Понимаешь, мода у нас не та. Король же не носит обуви.

— Так королева носит.

— Носит, но только как знак отличия. Видишь ли, первая королева — я хотел сказать, первая жена короля, — вообще-то носила обувь, но это оттого, что она была из верхних; поэтому, когда она умерла, следующая королева решила: «А чем я хуже?» — и тоже стала носить обувь. Это всё от гордости. Остальным-то женщинам она ни за что не позволит обуться.

— Я бы и так не обулась, нет, ни за что! — произнёс самый первый голос, который, по всей вероятности, принадлежал матери семейства. — Удивляюсь, почему ни первая королева жить не могла без обуви, ни вторая?

— Говорят тебе, что первая королева была из верхних, — прозвучал ответ. — Насколько я знаю, это единственная глупость, в которой повинен его величество. Ну, стоило ли ему жениться на этой чужестранке — ведь её сородичи наши исконные враги.

— Он, я думаю, влюбился в неё.

— Фуй-фуй! Он совершенно счастлив нынче с женщиной из своего собственного народа.

— Она ведь очень быстро умерла? Может, они её задразнили до смерти?

— Как бы не так! Король боготворил следы её ног.

— Тогда отчего же она умерла? Воздух наш был не по ней?

— Она умерла после рождения молодого принца.

— Ну и глупо поступила! Мы так никогда не делаем! Это, наверно, оттого, что обувалась.

— Чего не знаю, того не знаю.

— А почему они там наверху всегда обуваются?

— А, вот это разумный вопрос, и я на него отвечу. Но чтобы ты поняла, я должен раскрыть один секрет. Я как-то подсмотрел, как выглядят ноги королевы.

— Босые?

— Да, босые.

— Ух, ты! Неужто? И как это случилось?

— Неважно, как случилось. Она-то не знала, что я видел её ноги. И что ты думаешь? На них были цыпочки!

— Цыпочки! А что это?

— Хороший вопрос! Я бы и сам не знал, если бы не увидел королевиных ног. Только представьте себе! Самые кончики её ступней были расщеплены на пять или шесть тонких отростков!

— Какой ужас! И как только король мог полюбить такую!

— Ты забываешь, что она носила обувь. Потому-то и обувалась. Из-за этого все мужчины и женщины там наверху тоже обуваются. Они не выносят вида своих голых ног.

— Ага, теперь понятно. И если тебе, Хельфер, снова захочется обуться, я тебе по ногам так и врежу — будь уверен.

— Ой, нет, не надо, мамочка!

— Ну, так забудь про обувь.

— Но с таким большущим ящиком на шее...

Последовал дикий крик, который, как догадался Керди, был ответом старшего сыночка на удар мамаши по его ногам.

— Ну и ну, я никогда ещё не узнавал так много зараз, — послышался четвёртый голос.

— Да уж, твои познания далеки от вселенских размеров, — ответил отец. — Тебе исполнилось лишь пятьдесят в прошлом месяце. Ты, значит, возьмёшь на себя кровать с матрацем. Вот закончим наш ужин, и сразу же снимемся с места. Ха-ха-ха!

— Чего это ты смеёшься, муженёк?

— Смеюсь, как подумаю, какая неприятность ожидает рудокопов в не столь отдалённом будущем.

— Не хочешь ли и нам рассказать?

— Так, ничего особенного.

— Да говори уж. Вечно у тебя что-то на уме.

— Да уж побольше, чем у тебя, жена.

— Может и так, но не больше того, что и я сама могла бы разузнать, вот что.

— Ха-ха! Умеешь отбрить, ничего не скажешь. Ну и мамаша у тебя, Хельфер!

— Да, папаша.

— Что ж; думаю, про это стоит рассказать. Во дворце сегодня вечером совещаются насчёт этого дела, и как только мы уберёмся из этих прохудившихся стен, я собираюсь сходить туда и узнать, какую именно ночь они для этого назначили. Рад буду посмотреть, как этот маленький разбойник с той стороны будет в муках...

Здесь он понизил голос, и Керди смог расслышать только неясное бубнение. Столь же нечленораздельное, как будто у гоблина во рту был не язык, а сосиска, оно зудело за стенкой битый час. Наконец вновь раздался голос матери семейства.

— А нам-то что делать, когда ты отправишься во дворец?

— Я позабочусь, чтобы вам было спокойно в новой квартире, которую я прорыл для вас за последние два месяца. Подж, хватай стол и стулья. Поручаю их тебе. У этого стола семь ножек, и у стульев по три. Отвечаешь за каждую.

Затем поднялась перепалка насчёт прочего домашнего скарба и того, кто его будет нести, и Керди не услышал больше ничего важного.

Теперь он знал по крайней мере одну из причин постоянных ночных постукиваний. Это гоблины своими молотками и кирками сооружали себе новые квартиры, чтобы было куда отступить, если рудокопы подберутся вплотную к их жилищам. Но он выяснил две вещи ещё большей важности. Первая была вот какая. Гоблины собирались причинить рудокопам какое-то тяжкое бедствие, и были уже почти готовы привести в исполнение свой коварный план, вторая же — насчёт одного слабого места самих гоблинов: Керди раньше и не подозревал, что их ноги были такими слабосильными. Он, правда, слыхал, будто у них на ногах нет «цыпочек», но сам наблюдал гоблинов только издали и в сумерках (когда они обычно и появлялись), поэтому не имел случая убедиться лично. Для него было также загадкой, вправду ли гоблины не имеют пальцев на руках — а такое о них тоже рассказывали. Один рудокоп, больше других умудрённый жизнью, при всяком удобном случае начинал доказывать, что именно так обстояло дело у всех первобытных людей, и что пальцы на руках и ногах развились лишь вследствие упражнения и воспитания. Питер-рудокоп, отец Керди, язвительно соглашался с таким предположением и даже приводил в пример детские варежки, которые якобы свидетельствовали о первоначальном положении вещей, да и чулки, предназначались ли они для ног с цыпочками или без, во все времена, видать, традиционно шились на древний манер. Но важнее всего, конечно же, была слабость гоблиновых ног. Об этом стоило рассказать рудокопам! Вот только Керди оставалось ещё выяснить, какой зловредный план гоблины замышляли против них.

Хотя Керди и знал наперечёт все штольни и все естественные галереи, с которыми они сообщались в разрытой рудокопами области горы, однако мальчик не имел ни малейшего представления, где находился дворец короля гоблинов. Он совершенно правильно рассудил, что дворец должен располагаться где-то в самых недрах горы, в той её отдалённейшей части, что не сообщалась с их рудником напрямую. Но в этом самом месте можно было проделать новый проход — оставалось только пробить отверстие сквозь не слишком толстую каменную перегородку. Если бы ему удалось сделать это вовремя, чтобы только успеть проследить за гоблинами, когда те отправятся в новое жилище! Но стоит ему хотя бы раз ударить киркой, как семейство гоблинов кинется наутёк, да к тому же все члены семейки будут настороже, и Керди упустит возможность использовать их как невольных проводников. Поэтому мальчик стал осторожно ощупывать стену и вскоре убедился, что отдельные камни сидят не слишком крепко и могут быть почти бесшумно извлечены.

Укладывая наземь один из таких крупных камней, он нечаянно выронил его, и тот шлёпнулся ему под ноги.

— Что там за шум? — спросил гоблин-отец.

Керди поскорее задул свою лампу, чтобы её свет не проник сквозь образовавшуюся щель.

— Это, должно быть, тот самый рудокоп, что остался там один, когда остальные ушли, — сказала мать.

— Нет, он отодвинулся подальше. Я уже час как не слышу ни одного удара. Да и не похоже на звук от человека.

— Тогда, мне кажется, это камень, сдвинутый подземным ручьём.

— Может быть. Иногда ручьям требуется больше простора.

Керди затаился. Некоторое время тишину нарушало только шебуршание готовящихся к переселению гоблинов, изредка прерываемое словом папашиной команды. Наконец Керди это надоело. Не открыл ли убранный им камень прохода в жилище гоблинов — вот что следовало узнать. Керди просунул руку, желая убедиться на ощупь. Просунул — и тут же отдёрнул назад: его рука наткнулась прямо на гоблинову ногу без «цыпочек». Раздался испуганный визг владельца ноги.

— Что ещё такое, Хельфер? — спросила мать.

— Какой-то зверь вылез из стены и лизнул мою ногу.

— Чепуха! В наших краях нет диких животных, — произнёс отец.

— Но он был здесь, папаша. Я его почувствовал.

— Чепуха, говорю. Ты клевещешь на родную страну и низводишь её до уровня верхних земель. Это они кишат всяким диким зверьём.

— Но я почувствовал его, отец.

— Ещё раз повторяю: придержи язык. Ты не патриот.

Керди давился смехом, но лежал тихо, как мышь, — правда, не тише, ибо он непрестанно ощипывал пальцами края щели. Так он понемногу расширял её, потому что в этом месте почти вся скальная порода раскрошилась от взрывов.

Похоже, семейство гоблинов было не маленьким, судя по той беспорядочной болтовне, что доносилась по временам сквозь щель; но когда все начинали говорить разом, да ещё такими голосами, будто каждый засунул себе в глотку ёршик для бутылок, то невозможно было ничего понять. Наконец Керди вновь услышал голос гоблина-отца.

— Теперь вот что, — сказал тот. — Хватайте-ка ваши узлы, да за спину. А тебе, Хельфер, я помогу с твоим сундуком.

— Хотел бы я, чтобы это и впрямь был мой сундук, папаша.

— Придёт ещё и твой черёд, деточка. Шевелись. Нужно же мне попасть на сегодняшнее совещание во дворце. А когда оно закончится, мы вернёмся забрать оставшиеся вещи, пока наши враги сюда не ворвались. Зажгите факелы, и в путь. Как это всё-таки здорово — самим добывать для себя свет, а не надеяться на тот, что висит высоко в воздухе. Что за нелепое приспособление, созданное, несомненно, чтобы слепить нас, как только мы решимся выйти под его гибельные лучи! Такое ослепительное и пошлое, сказал бы я, хотя, несомненно, полезное для несчастных созданий, не додумавшихся до того, чтобы производить свет самостоятельно.

Керди был столь заинтригован этой тирадой, что едва не воскликнул прямо в щель: «Неужели вы сами производите огонь, чтобы зажечь факелы?». Но спустя минуту он убедился, что они ответили бы: «Да, сами», так как послышался звук удара камня о камень, и сквозь щель пробился сноп света.

9. Дворец гоблинов: Большой зал

Как только шлёпанье множества босых ног стихло в отдалении, Керди схватился за край щели обеими руками и принялся торопливо вырывать породу. Вскоре отверстие сделалось достаточно просторным, чтобы он мог протиснуться внутрь. Свою собственную лампу Керди зажигать не решился, ведь и без того факелы сбежавшей компании, которая гуськом удалялась по длинному ходу, ещё давали достаточно света, чтобы он смог хорошенько оглядеться в покинутом жилище. К своему удивлению, он не нашёл ничего, что отличало бы это бывшее жилище от самой обычной естественной пещеры в скале, на которые он и раньше набредал, вместе с остальными рудокопам исследуя недра горы. Правда, гоблины толковали насчёт возвращения за оставшимися пожитками, но мальчик не заметил ни малейшего намёка на то, что эта пещера служила пристанищем семейству гоблинов хотя бы на одну ночь. Пол был неровен и каменист, камни острыми краями выдавались из стен, потолок в одном месте имел высоту футов двадцать, а в другом мог лоб ему расшибить, а по одной из стен даже стекала струйка воды — не толще иголки, но и от такой по стене широко расползалась полоса сырости. Как бы то ни было, а существа, удалявшиеся от пещеры, уносили с собой тяжкую ношу. Среди пляски света и тени Керди мог разглядеть Хельфера с тяжёлым сундуком на сгорбленных плечах, а второй его братец был почти похоронен под чем-то, напоминающим огромную пуховую перину. «Где же они перья-то берут?» — подумал Керди, но в эту минуту гоблины пропали за поворотом, и следовало не мешкая отправляться за ними, пока они опять куда-нибудь не свернули. Так и потерять их можно. Керди ринулся за ними как борзая. Сколько же галерей довелось ему повидать в эту ночь, гоняясь за подземными жителями! Но странное дело! Ни в одной из них не встретил он и следа работы — будь то труд людей или гоблинов. Со сводов свешивались сталактиты, которые были гораздо старше копей, а пол под ногами бугрился от валунов и громадных округлых голышей, указывавших на то, что некогда здесь протекала подземная река. Коридоры становились всё просторнее, «леса» сталактитов делались всё гуще, а сами они сверкали всё ярче.

Компания, за которой он следовал по пятам, и сама по себе была необычная, но ещё необычнее были какие-то домашние животные, крутившиеся у ног гоблинов. Правду говорили, что под землёй нет диких животных, по крайней мере даже гоблины о таких не слышали, зато у них было множество одомашненных. Однако для своего личного вклада в природоведение этих мест я оставлю дальнейшие страницы моего рассказа.

В конце концов, слишком резко завернув за угол, Керди чуть не влетел в середину семейки гоблинов, потому что они уже скинули свой груз на пол какой-то пещеры, гораздо более просторной, чем та, которую недавно покинули. Не отдышавшись как следует, они слова сказать не могли, не то что взять его в плен, но выдавать своего присутствия всё же не стоило. Дав задний ход и оказавшись на безопасном расстоянии, Керди решил дождаться, когда их папаша отправится во дворец. Прошло не слишком много времени, и старый гоблин со своим сыночком Хельфером вышли из пещеры, зашагав в том же направлении, что и раньше. Керди с удвоенной осторожностью последовал за ними. В пути он постоянно слышал какой-то звук, похожий на стремительное движения воды где-то в толще скалы, и наконец его ушей достиг отдалённый гул, словно где-то впереди собралась огромная толпа. Внезапно гул оборвался. Пройдя ещё немного, Керди различил в отдалении один-единственный голос. Он звучал всё яснее и яснее, и постепенно мальчик стал различать отдельные слова. Спустя минуту или две, выглянув из-за очередного угла, он вновь чуть не отпрыгнул назад, на этот раз от изумления.

Он находился у входа в великолепную пещеру. Она была овальной формы и некогда, возможно, являлась естественным водным резервуаром, а теперь служила гоблинам вместо парадного зала. Стены зала поднимались на неизмеримую высоту, но, несмотря на это, потолок был отлично виден, поскольку его покрывала какая-то блестящая порода, озарённая к тому же светом множества факелов, которые принесли с собой гоблины, заполонившие весь зал. Благодаря многочисленным теням, отбрасываемым вверх стенными выступами, создавалось впечатление, будто по стенам залы неправильными ярусами от пола до потолка понаставлены статуи на полках и подставках. Сами же стены во многих местах состояли из чудесного сверкающего вещества, иногда преярко окрашенного, что создавало чудесный контраст всем этим теням. Керди невольно подумал, подействуют ли его песенки против этакого скопища гоблинов; его не на шутку подмывало начать свое «Раз, два, три!..», но поскольку не было никакой причины немедленно вступать с гоблинами в схватку, а наоборот, следовало выведать их замыслы, он собрал всё своё мужество и притаился по-за дверным проёмом, хорошенько навострив уши.

На другом конце залы, высоко над головами собравшихся гоблинов находился скальный выступ вроде террасы, образовавшийся в результате проседания верхней части стены пещеры. На этом-то выступе расположились король и его двор. Король восседал на троне, выдолбленном из огромной глыбы зелёной медной руды, а придворные — на более низких сиденьях вокруг него. Король недавно закончил говорить речь, и тот гул, что донёсся до Керди, был гулом аплодисментов. А теперь к собравшимся обращался какой-то придворный. Речь его сводилась к следующему:

— Как мы видим, своей прочной и твёрдой головой его величество обдумал целых два плана к облегчению участи своего народа. Невзирая на то, что именно мы были первыми владетелями тех областей, которые ныне населяют людишки с поверхности, и невзирая на то, что мы покинули те области из самых лучших побуждений, невзирая также на самоочевидный факт, что мы настолько же превосходим их мыслительными способностями, насколько они нас ростом, они считают нас за выродившуюся расу и надсмехаются над нашими более тонкими чувствами. Но близко уже то время, когда — благодарение изобретательскому гению его величества — у нас, наконец, достанет сил раз навсегда отплатить им за их враждебное поведение.

— С позволения вашего величества... — выкрикнул голос возле двери, в обладателе которого Керди сразу узнал папашу-гоблина.

— Это кто там перебивает канцлера? — возмутился некто близ трона.

— Это Гламп! — отозвалось несколько голосов.

— Он наш верный подданный, — протяжно молвил сам король величественным голосом. — Пусть выйдет вперёд и говорит.

Толпа расступилась, и Гламп, приблизившись к королевскому возвышению и отвесив королю поклон, сказал вот что:

— Сир, я бы не осмелился, если бы сам не знал, насколько близок тот момент, на который намекает канцлер. Нет никакого сомненья, что ещё до исхода следующего дня враг ворвётся в мой дом — стена там и сейчас-то не толще фута.

«Уже меньше», — усмехнулся про себя Керди.

— Этим самым вечером я вынужден был вынести всё своё имущество, а потому чем скорее мы приведём в исполнение наш план, для успеха которого его величество произвёл такие великолепные приготовления, тем будет лучше. Могу просто добавить, что в течение нескольких дней я ощущал слабое дрожание пола в моей гостиной, которое вкупе с наблюдением над течением реки, избегающей тех мест, куда вторглись зловредные люди, убедило меня, что как раз там её русло проходит через глубокий залив. Это открытие, я полагаю, позволит нам основательно прибавить мощи тем разрушительным силам, которые уже предусмотрены диспозицией его величества.

Он закончил, и король милостиво поблагодарил его за выступление грациозным кивком, после чего Гламп, поклонившись его величеству в ответ, растворился в толчее. Снова поднялся канцлер и подвёл итог.

— Сведения, которые сообщил нам достойный Гламп, — сказал он, — могут оказаться чрезвычайно важными, но вспомогательными при осуществлении того другого плана, о котором шла речь и который обладает правом первенства. Его величество, не желая переходить к крайним мерам и отлично понимая, что рано или поздно такие меры приведут к ответному насилию, обдумал более действенное и исчерпывающее средство, о котором мне нет нужды больше говорить. Если его величеству будет сопутствовать удача — а кто в этом осмелится сомневаться? — то мир и покой, к вящему процветанию королевства гоблинов, установятся по крайней мере ещё на одно поколение, надёжно обеспеченные тем залогом, в обладание которым собирается вступить его высочество принц ради доброго поведения её родни. Если же его величество потерпит неудачу — а кто осмелится хотя бы помыслить об этом в тайниках своей души? — то наступит время неукоснительно привести в действие замысел, о котором упомянул Гламп, и к исполнению которого все приготовления у нас уже завершены. Неудача первого плана будет толчком к исполнению последнего.

Керди понял, что собрание подходит к концу и сегодня уже не удастся разузнать подробности каждого плана, так что благоразумнее немедленно улизнуть, пока гоблины не повалили из зала. Мальчик так и поступил.

Он не опасался встретить гоблинов на обратном пути, ведь мужская половина подземных жителей ещё оставалась позади, в стенах дворца, зато была опасность заблудиться. Миновав новую квартиру Глампа и оставив позади свет из её дверей, мальчик оказался без всякой помощи, которой так жаждали его глаза.

Главное — удрать сквозь пробитое им отверстие, пока гоблины не вернулись подобрать остатки своей рухляди. Он-то ни капельки их не боялся, однако крайне важно было вовремя выяснить, какими такими планами они похваляются, поэтому нельзя было возбудить у гоблинов ни малейшего подозрения, что рудокоп их выследил.

Он спешил, нащупывая дорогу вдоль скальных стен. Не будь он таким смелым, он бы сильно тревожился, ведь он понимал, что стоит ему сбиться с пути — и будет чрезвычайно трудно вновь отыскать дорогу. Утро не принесёт сюда света, а уж ему-то, известному песеннику и гонителю гоблинов, меньше всего следует ожидать от них любезного приёма. Как он жалел, что не захватил с собой лампу и трутницу, о которых даже не вспомнил в спешке, стремясь пробраться в царство гоблинов! Ещё сильнее он пожалел о них, когда спустя некоторое время почувствовал, что путь преграждён, и дальше идти некуда. Поворачивать назад бесполезно, ведь он не имел ни малейшего представления, где отклонился в сторону. Продолжая машинально ощупывать вставшую на его пути стену, он коснулся рукой влажного места — по стене стекала струйка воды.

— Какой же я глупец! — воскликнул Керди. — Я ведь добрался до конца пути! А вон и гоблины, спешащие за своим скарбом! — добавил он, так как в этот момент на другом конце ведущего сюда коридора показались красноватые блики их факелов.

Керди ничком бросился на пол и прополз сквозь отверстие в стене. С другой стороны земля была на несколько футов ниже, так что он легко соскользнул на свою территорию. Напоследок он успел подобрать тот большой камень, который ранее вытащил из стены, и всунуть его назад в отверстие. А затем мальчик уселся на груду руды и задумался.

Ему было совершенно ясно, что второй план гоблинов заключается в том, чтобы затопить рудник, пробив выходное отверстие в естественном резервуаре, где скопилась подземная вода — как раз вблизи этой штольни. До той поры, пока опустошённая рудокопами область внутри горы была никак не связана с обиталищем гоблинов, у последних не было возможности навредить рудокопам, но теперь, когда был пробит проход, а царство гоблинов оказалось расположенным несколько выше в толще горы, рудник мог быть уничтожен всего за час. Вода всегда была главной опасностью, подстерегавшей рудокопов. Лишь изредка они натыкались на источники удушливого газа, а вот взрывоопасный гремучий газ, обычный для угольных шахт, им здесь и вовсе не попадался. Поэтому стоило им заметить признаки воды, как они сразу принимали меры безопасности.

В результате своих размышлений (пока гоблины были заняты в покидаемом жилище) Керди решил, что лучше всего заделать эту штольню, забить её камнями и скрепить их известью, чтобы для воды не осталось ни малейшей щели. Правда, скорой опасности с этой стороны не существовало, так как выполнение этого замысла гоблинов было отложено на случай неудачи какого-то неизвестного плана, которому было отдано предпочтение; а Керди очень хотелось оставить открытым этот единственный путь проникновения в царство гоблинов — вдруг представится возможность выяснить, в чём заключается первый план? С другой стороны, если гоблины захотят завершить приостановленные работы по затоплению рудника, он сразу же это заметит, и тогда, всеми руками взявшись за работу, этот единственный проход всего лишь за одну ночь можно сделать непроницаемым для сколь угодно сильного напора воды, ведь нужно только засыпать штольню доверху, и её боковые стенки будут сами удерживать насыпь от разрушения.

Как только Керди заметил, что гоблины опять ушли, он зажёг свою лампу и продолжил заделывать отверстие в стене. Он использовал такие камни, которые при желании снова мог легко вынуть. Затем он решил, что лучше всего возвратиться домой и выспаться, ведь ему, скорее всего, придётся провести на ногах ещё не одну ночь.

Каким приятным показался ему ночной воздух, после того как он столько времени провёл в подземельях! Мальчик помчался по скалистым кручам и, не встретив на пути ни одного гоблина, подбежал к своему дому и стал стучаться в окошко, пока не разбудил отца, который сразу же встал и впустил сына. Мальчик рассказал отцу о своих ночных приключениях, а отец, как и ожидал Керди, согласился, что лучше не разрабатывать дальше эту жилу, но в то же время делать вид, что работы там продолжаются, чтобы гоблины ничего не заподозрили. Потом отец и сын отправились спать и спали здоровым сном до самого утра.

10. Его величество, принцессин папа

Недели шли, а погода оставалась ясной, и маленькая принцесса выходила гулять каждый день. Местные жители, и те не могли припомнить, чтобы так долго держалась ясная погода. Единственная досада, что няня нервничала и неотрывно следила за солнцем, не собирается ли оно садиться; часто она пускалась в бегство, стоило самому обыкновенному облачку слегка прикрыть солнце и бросить тень на окрестные кручи, и не один вечер они запирались в доме, хотя солнечный свет ещё целый час золотил петушков на флюгерах. Если бы не все эти нянины глупости, Айрин и думать забыла бы про гоблинов. Она часто вспоминала Керди, но просто так, и вообще она не могла забыть о нём хотя бы потому, что принцесса не должна забывать о своих долгах, пока они не выплачены.

Одним прекрасным солнечным днём, примерно в час пополудни, Айрин, игравшая в саду на лужайке, услышала далёкий звук горна. Она вскочила с радостным криком, потому что отлично знала этот звук: сюда ехал отец, чтобы навестить её! Эта часть сада располагалась прямо на склоне, и отсюда отлично было видно, что делается далеко внизу. Она поднесла руку к глазам, прикрываясь от солнца, и всмотрелась в даль, пытаясь разглядеть первый проблеск сверкающих доспехов. Спустя несколько мгновений из-за отдалённого отрога показался маленький отряд. Искрились и сияли шлемы и наконечники копий, развевались флажки и лошадиные гривы, и снова раздался звук горна, словно до неё издалека донёсся голос отца: «Я иду, Айрин!»

Отряд приближался, и наконец она смогла различить самого короля. Он восседал на белой лошади, выделяясь среди своих спутников высоким ростом. Поверх его шлема был надет золотой обруч, усыпанный драгоценными камнями, которые ярко сверкали под лучами солнца, пока король скакал по дороге. Маленькое сердечко Айрин сильно-сильно забилось, ведь прошло уже много времени с того дня, как король приезжал повидать её, а ей нигде на земле не было так хорошо, как на коленях у отца. Вот отряд достиг поворота дороги, и принцесса не могла его больше видеть из этой части сада, поэтому она побежала прямо к воротам. Так она там и стояла, пока всадники не подъехали со звоном и топотом, ещё издали протрубив последний раз в горн: «Я иду, Айрин!»

Вся домашняя прислуга тоже столпилась у ворот, но Айрин вышла вперёд всех. Когда всадники осадили коней, она бросилась к белой лошади, вытянув руки. Король склонился и подхватил её. Ещё секунда — и вот она у него в седле, поддерживаемая могучими руками.

Мне хочется описать короля, чтобы вы мысленно его представили. У него были добрые голубые глаза, но такой нос, который делал его похожим на орла. Длинная тёмная борода, пронизанная серебряными нитями, струилась почти до самого пояса, и когда Айрин уселась в седле и спрятала своё лицо у него на груди, волосы бороды смешались с золотыми волосами девочки, которые та унаследовала от своей матери, и оба они — отец и дочь — напоминали сейчас тёмное облако с пробивающимися сквозь него струями солнечного света. Целую минуту король прижимал дочь к сердцу, а потом что-то сказал своей лошади, и огромное прекрасное животное, которое только что так гордо скакало по дороге, мягкой поступью благородной дамы прошествовало через ворота к самым дверям дома. Здесь король ссадил дочь на землю, потом слез сам и, взяв девочку за руку, ввёл в просторный зал, в который никто не смел заходить в его отсутствие. Там он сел вместе с двумя своими советниками, чтобы перекусить с дороги, а Айрин села по правую руку от него и тоже выпила своё молоко из деревянной миски с замысловатой резьбой.

Поев и попив, король повернулся к принцессе и спросил, поглаживая её по волосам:

— Ну, моя девочка, чем займёмся теперь?

Он всегда так спрашивал сразу же после их совместной трапезы, и Айрин уже с лёгким нетерпением ожидала этой минуты, потому что тогда можно будет наконец-то задать отцу мучивший её вопрос.

— Мне бы хотелось, чтобы ты отвёл меня к моей большой старшей прабабушке.

Лицо короля сделалось серьёзным; он сказал:

— Что ты имеешь в виду, дочурка?

— Я имею в виду Королеву Айрин, которая живёт здесь у нас, там наверху, в башне. Ты же знаешь — такая старая-престарая женщина с длинными волосами из серебра.

Король воззрился на свою маленькую принцессу таким удивлённым взглядом, что принцесса смутилась: что она такое сказала?

— Она хранит свою корону в спальне, — поспешила добавить девочка, — но я там ещё не была. Разве ты не знаешь, что она здесь живёт?

— И не догадывался, — медленно и тихо произнёс король.

— Тогда это точно был сон, — опечалилась Айрин. — Мне тоже стало так казаться, но я не совсем была уверена. Теперь я уверена. По-правде говоря, в другой раз я уже не смогла её отыскать.

В этот момент в раскрытое окно влетел белый словно снег голубь и уселся прямо Айрин на макушку. Она залилась радостным смехом, чуть пригнула головку, поднесла руки к макушке и сказала:

— Голубок, голубок, не клюй меня! Можешь расчесать мне волосы своими длинными коготками, если ты не против.

Король протянул руку, чтобы схватить голубя, но голубь раскрыл крылья и вновь вылетел в окно — блеснул на солнце и пропал. Король положил ладонь на макушку принцессы, слегка отклонил её головку назад, чуть заметно улыбнулся, глядя принцессе в лицо, и еле слышно вздохнул.

— Пойдём, доченька, пройдёмся вдвоём по саду.

— Так ты не хочешь, папочка, сходить наверх и навестить мою прекрасную большую старшую прабабушку? — спросила принцесса.

— В другой раз, — мягко ответил король. — Она ведь не приглашала меня, а такие важные старые дамы, как она, не любят, когда им наносят визит не спросясь.

Сад при доме был чарующим. Но поскольку он располагался на склоне горы, в нём встречались уголки, где скалы громоздились друг на друга и окружавшая растительность имела совершенно дикий вид. Эти скалы обросли густыми зарослями вереска и прочих неприхотливых горных растений и цветов, по соседству с которыми пробивались прекрасные розы, лилии и другие радующие глаз садовые цветы. Такая помесь дикой горной природы с культурным садом гляделась довольно причудливо; и никакой самой многочисленной команде садовников не удавалось добиться, чтобы этот сад принял правильный и строгий вид.

В одном из таких уголков стояла садовая скамья, затенённая от послеполуденного солнца нависающим скалистым выступом. На вершину скалы уводила извилистая тропка, и там была другая скамья, но король и принцесса уселись на скамью у подножия, чтобы спрятаться от припекающего солнца. Здесь они долго беседовали о том и о сём, и наконец король сказал:

— Однажды вечером, Айрин, вы слишком поздно вернулись домой.

— Да, папа. Но это моя вина, а Лути была этим очень огорчена.

— Мне придётся поговорить с Лути об этом случае, — продолжал король.

— Папа, пожалуйста, не ругай её, — стала просить Айрин. — С тех пор она сильно-пресильно боится задерживаться на прогулке допоздна. Это случилось не потому, что она непослушная, просто мы немножечко сбились с пути один раз.

— Одного раза могло оказаться достаточно, — пробормотал король, поглаживая дочь по волосам.

Не могу вам сказать, откуда он всё узнал. Я уверен, что Керди ничего ему не говорил. Но их ведь мог заметить кто-нибудь из домашних.

Король долго сидел задумавшись. Кругом не раздавалось ни звука, только журчал небольшой ручеёк, весело вытекающий из расщелины, у которой они сидели, и беспечно убегающий вниз по склону через весь сад. Но вот король встал и, оставив Айрин сидеть на скамье, отправился в дом найти Лути. С ней он имел беседу, после которой та долго плакала.

Отправляясь вечером в обратный путь на своей огромной белой лошади, король оставил в доме шестерых воинов из своей свиты, приказав им каждую ночь по трое обходить дом дозором, карауля от заката и до рассвета. Было ясно, что он сильно беспокоился, как бы с принцессой чего не случилось.

11. У старой женщины в спальне

Прошло несколько месяцев — тут и рассказывать не о чем. Подступила осень и помаленьку навела свои порядки. В саду больше не цвели цветы. Жёсткий ветер завывал среди утёсов. Дождь вымочил те немногие жёлтые и красные листья, что никак не желали отрываться от оголённых ветвей. Всё чаще и чаще прекрасное утро сменялось проливным полуднем, а временами дождь лил неделю кряду — ничего кроме дождя во весь день, но зато ему на смену приходила чудесная безоблачная ночь, когда всё небо было усеяно ярко горящими звёздами, ни одна не пряталась. Но звёзд принцесса не видела, так как рано ложилась. Подбиралась зима, и всё вокруг делалось унылым. Когда бывало слишком ветрено для гулянья на дворе, а принцесса уставала от своих игрушек, Лути брала её в обход по дому, иногда до комнаты экономки, доброй и заботливой пожилой женщины, которая сразу же принималась развлекать принцессу, а иногда до людской или кухни, где принцесса становилась не просто принцессой, но абсолютной королевой, так что даже возникала опасность, что её совсем тут избалуют. А иногда она сама забегала в зал, где устраивались вооружённые стражники, которых оставил здесь король, и тогда они показывали ей своё оружие и снаряжение и наперебой стремились её позабавить. Но всё равно временами на неё нападало уныние, и она жалела, что её огромная большая прабабушка существовала только во сне.

Однажды утром няня на некоторое время оставила принцессу в компании пожилой экономки. Чтобы развлечь девочку, экономка разложила на столе содержимое старого шкафчика. Все эти сокровища, странные старинные украшения и множество штуковин, назначения которых она не могла себе представить, показались маленькой принцессе гораздо интереснее собственных игрушек, поэтому она засела играть с ними часа на два. В конце концов, вертя в руках чудную старомодную брошь, она загнала себе булавку в большой палец и вскрикнула от острой боли. Может быть, боль вовсе не была такой острой, только палец стал опухать. Экономка всполошилась. Побежали за няней, послали за доктором; приложили к руке припарку и отправили принцессу в постель задолго до обычного часа. Палец вновь разболелся, и хотя принцесса быстро заснула и видела хорошие сны, в каждом её сне присутствовала эта боль. Наконец боль окончательно разбудила принцессу.

Луна ярким светом озаряла комнату. Припарка свалилась с руки, и в месте булавочного укола сильно жгло. Принцесса вообразила, что если подержать руку в полосе лунного света, это охладит жар. Поэтому принцесса встала с постели, стараясь не будить няню, спавшую в другом конце комнаты, и подошла к окну. Взглянув в окно, она увидала одного из стражников, прохаживающегося по саду. Луна поблескивала на его латах. Принцесса собралась было постучать в стекло и позвать его, потому что ей захотелось рассказать ему о своём несчастье, но тут она вспомнила, что это может разбудить Лути, которая тот час же вернёт её в постель. Поэтому принцесса придумала перейти в соседнюю комнату и позвать стражника из другого окна. Как хорошо, когда есть с кем поговорить, вместо того чтобы бессонно лежать в постели со жгучей болью в руке! Принцесса тихонько открыла дверь, прошла через детскую, в которой не было окна, глядящего в парк, и оказалась у подножия древней лестницы. Эту лестницу освещала луна, светившая сверху, из какого-то расположенного выше оконца, отчего лестница выглядела прихотливо и волшебно. В следующую же минуту маленькие ножки принцессы уже ступали одна за одной по отливающим серебром ступеням, а принцесса восторженно оглядывалась, чтобы взглянуть на свою тень посреди серебряного пятна на лестничном пролёте. Некоторые маленькие девочки непременно испугаются, окажись они одни-одинёшеньки на пустынной лестнице глубокой ночью, но Айрин же была принцесса.

Когда она неспешно поднялась по лестнице, не очень уверенная, что это всё не сон, у неё внезапно пробудилось страстное желание опять попытаться разыскать пожилую женщину с серебряными волосами.

— Если она — это сон, — сказала принцесса сама себе, — то я наверняка разыщу её, если только я тоже сплю.

И она пошла вверх, пролёт за пролётом, пока не попала в коридор со множеством комнат, в котором она уже побывала — в прошлый раз. Девочка быстро побежала из коридора в коридор, подбадривая себя мыслью, что если и заблудится, это не имеет большого значения, поскольку она всё равно проснётся в своей постели, и Лути будет рядом. Но нынче принцесса словно бы знала каждый шаг, поскольку прибежала прямо к той узкой лесенке, что вела в башню.

— А вдруг там взаправду будет моя прекрасная пребольшая прабабушка! — воскликнула принцесса и почти на четвереньках ринулась по крутым ступенькам.

Прибежав наверх, девочка постояла немного, прислушиваясь к темноте, ибо свет луны сюда не проникал. Да! Это он! Звук колеса прялки! Такая старательная прабабушка, работает день и ночь!

Принцесса тихонько постучала в дверь.

— Входи, Айрин, — ответил ласковый голос.

Принцесса отворила дверь и вошла. В окно струился лунный свет, и освещённая им, сидела пожилая женщина в своём чёрном платье с белыми кружевами, а её серебряные волосы мешались с лучами луны, так что и сказать нельзя было, что есть что.

— Входи, Айрин, — повторила она. — Угадай, что это я пряду?

«Она говорит так, — подумала Айрин, — словно мы виделись только вчера или даже пять минут назад».

— Но я не знаю, что вы прядёте, — ответила она. — Вообще-то я думала, что вы мне приснились. А почему я не могла отыскать вас раньше, милая пра-пра-прабабушка?

— Ты ещё недостаточно взрослая, чтобы это понять. Но ты разыскала бы меня гораздо раньше, если бы не взяла себе в голову, будто я тебе приснилась. Скажу тебе ещё одну причину, почему ты не могла меня разыскать. Я сама не хотела, чтобы ты меня нашла.

— А почему?

— Потому что я не хотела, чтобы Лути узнала, что я здесь.

— Но вы же разрешили рассказать всё Лути.

— Да. Но я знала, что Лути тебе не поверит. Да если она собственными глазами увидит меня здесь, сидящей за прядением пряжи, то всё равно не поверит в меня.

— Почему?

— Не сможет. Она потрёт себе глаза, потом уйдёт и заявит, что у неё голова кружится, а потом половину перезабудет и станет утверждать, что всё это был сон.

— Как и я тоже, — сказала Айрин, покраснев от стыда.

— Вот-вот, почти как ты, только не совсем как ты, потому что ведь ты пришла снова, а Лути и не подумала бы. Она бы сказала: «Нет, нет, хватит с меня этой чепухи».

— По-вашему, нехорошо с её стороны?

— По-моему, нехорошо с твоей стороны. Я ведь для Лути ничего не делала.

— Да, вы же вымыли мне лицо и руки, — сказала Айрин и заплакала.

Женщина улыбнулась доброй улыбкой и сказала:

— Но я нисколько не сержусь на тебя, дитя моё, даже на Лути не обижаюсь. Но я больше не хочу, чтобы ты рассказывала Лути обо мне. Если она станет тебя расспрашивать, ты должна молчать. Только я думаю, что она не станет расспрашивать.

Во всё время разговора пожилая женщина продолжала прясть.

— Ты так и не сказала мне, что же я пряду, — продолжала она.

— Это потому что я не знаю. Такая хорошенькая пряжа!

Пряжа и в самом деле была хороша. К прялке был приторочен здоровенный пук, и он сиял в лунном свете как... С чем бы его сравнить? Не совсем белый для серебра... Да, он был словно серебро, только какое-то матовое — не сверкал так сильно. А нить, которую вытягивала из него женщина, была настолько тонка, что Айрин едва могла её разглядеть.

— Я пряду её для тебя, дитя моё.

— Для меня! А что мне с ней делать?

— Постепенно узнаешь. Но сначала скажу тебе вот что. Это паучья паутина, только не совсем обычная. Мои голубки приносят её мне из-за широкого моря. Существует только один лес, где живут пауки, выделывающие такую паутину — самую тонкую и самую прочную на свете. Эту свою работу я уже почти закончила. Того, что у меня здесь, вполне достаточно. Работы не больше, чем на неделю, — добавила она, взглянув на пук.

— А вы, милая пра-пра-пра-пра-прабабушка, работаете весь день, а потом всё ночь? — спросила принцесса, считая, что от всех этих «пра» её вопрос звучит вежливо-превежливо.

— Ну не такая я уж и «пра», — ответила женщина, едва не рассмеявшись. — Достаточно, если будешь звать меня просто прабабушкой. Нет, каждую ночь я не работаю, только лунными ночами, и то пока луна освещает мою прялку. Сегодня ночью я не буду работать долго.

— А что вы будете делать потом, прабабушка?

— Пойду спать. Не хочешь ли взглянуть на мою спальню?

— Хочу, хочу!

— Тогда, думаю, с работой на сегодня можно закончить. Продолжу в подходящее время.

Женщина встала. Свою прялку она оставила стоять на месте; и в самом деле, зачем задвигать её куда-то в угол? Всё равно в комнате нету другой мебели, так что никто не скажет, что прялка не на месте.

Женщина взяла Айрин за руку, но это оказалась больная рука, и Айрин слегка вскрикнула.

— Дитя моё! — удивилась прабабушка. — В чём дело?

Айрин поднесла свою руку к лунному лучу, чтобы прабабушка сама могла увидеть, и всё ей рассказала. Лицо прабабушки стало озабоченным, но она сказала только:

— Дай-ка мне другую руку, — и, выведя девочку на тёмную лестничную площадку, отворила противоположную дверь. С каким же изумлением взглянула Айрин на самую прекрасную комнату, которую только видела в жизни! Комната была просторная и высокая, с потолком в форме купола. Из центра купола свешивалась круглая как шар люстра, светившаяся словно яркая-яркая луна. Она освещала каждый предмет в комнате, хотя и не так ясно, чтобы принцесса могла догадаться, что представляет собой большинство из них. Посередине стояла большая овальная кровать под розовым балдахином, огороженная бархатными занавесками прелестного голубого оттенка. Стены комнаты тоже были голубыми, сплошь в блёстках, словно усеянные маленькими серебряными звёздочками.

Женщина оставила принцессу и направилась к диковинному шкафчику, открыла его и взяла с полки причудливую серебряную шкатулку. Затем она присела на низкий стул, подозвала Айрин и, попросив её опуститься на колени, стала разглядывать её руку. Закончив обследование, она раскрыла шкатулку и вынула из неё немного мази. Пока женщина мягко втирала мазь в опухшую и горячую руку, по комнате распространился нежный аромат, словно от букета роз или лилий. Касания женщины были такими приятными и прохладными, что, казалось, сами по себе изгоняли боль и жар туда, откуда те явились.

— Ой, прабабушка, как приятно! — радовалась Айрин. — Спасибо тебе огромное!

Затем женщина направилась к комоду и достала оттуда большой носовой платок из тончайшего, словно паутина, батиста, которым она повязала принцессе руку.

— Думаю, не стоит тебя сегодня отпускать, — сказала она. — Не хочешь ли поспать на моей кровати вместе со мной?

— Да, да, да, дорогая прабабушка! — воскликнула Айрин и хотела даже захлопать в ладоши, забыв, что это повредит её руке.

— Так ты не боишься лечь в постель с такой старухой?

— Нет, прабабушка, вы же такая красивая!

— Но ведь я очень стара.

— Зато я очень молода. Ведь вы согласны спать рядом с такой молодой женщиной, а, бабушка?

— Ах ты, милая маленькая нахалка! — сказала женщина, притянув принцессу к себе и расцеловав её в лобик, в щёчки и в губы.

Затем она взяла большой серебряный таз и налила в него воды. По её просьбе Айрин села на стульчик и вымыла ноги. Теперь она готова была ложиться в постель. Ах, что это была за постель, в которой устроила её прабабушка! Принцесса даже сказать не могла, что она вообще на чём-то лежит — она ничего не почувствовала, одну только мягкость. Раздевшись, прабабушка легла рядом.

— А почему вы не погасите эту луну? — спросила принцесса.

— Я никогда её не гашу, ни днём, ни ночью, — ответила прабабушка. — Когда какой-нибудь из моих голубков летит ко мне с вестью, он всегда знает, в каком направлении лететь, даже в самую тёмную ночь.

— Но ведь её может заметить и кто-нибудь другой — кто-нибудь из слуг, я имею в виду, — они тогда придут посмотреть, что это такое, и найдут вас.

— Тем лучше для них, — ответила прабабушка. — Но этого почти никогда не случается. Ведь те, кто её видит, принимают её за метеор — поморгают глазами и снова забудут. А кроме того, ещё никому не удавалось отыскать эту комнату, если я того не хотела. Открою тебе ещё один секрет: если этот свет вдруг погаснет, то тебе покажется, будто ты лежишь на пустом чердаке, на куче старой соломы, и ты не увидишь ни одной из этих прекрасных вещей, что сейчас тебя окружают.

— Мне бы хотелось, чтобы этот свет никогда не гас.

— Мне тоже этого хочется. Ну, пора засыпать. Давай я тебя обниму.

Маленькая принцесса прильнула к своей прабабушке, которая обхватила её руками и прижала к груди.

— Милая прабабушка, как мне хорошо! — воскликнула принцесса. — Мне кажется, это самое приятное место на земле! Я бы хотела здесь всегда лежать.

— Ты можешь, когда захочешь, — заверила прабабушка. — Но я должна подвергнуть тебя испытанию — надеюсь, не очень для тебя тяжёлому. Ты должна будешь вернуться ко мне в такую же ночь ровно через неделю. Если ты не вернёшься, я даже не знаю, когда ещё ты сможешь меня разыскать, а ведь вскорости тебе очень захочется меня видеть.

— Ой, как бы не забыть!

— Ты не забудешь. Вопрос лишь в том, будешь ли ты верить, что я существую — что я на самом деле существую, кроме как во сне. Не сомневайся, я приложу все силы, чтобы помочь тебе вернуться. Но всё остальное остаётся за тобой. Ночью в следующую пятницу я буду тебя ждать. Имей в виду.

— Я сильно-сильно постараюсь придти, — ответила принцесса.

— Тогда спокойной ночи, — сказала прабабушка и поцеловала лобик, лежащий на её груди.

И в следующую секунду маленькая принцесса уже спала и видела чудесные сны — ей снились летние моря и лунный свет, родники на мшистых полянах и шепчущиеся деревья, гряды диких цветов, от которых исходил такой аромат, какого ей никогда ещё не доводилось вдыхать. Но ни один сон всё-таки не был прекраснее яви, которая оставалась по эту сторону её сна.

А утром она пробудилась в собственной постели. На её руке не было ни батистового платочка, ни вообще чего бы то ни было, только лёгкий аромат задержался. Опухоль полностью пропала, исчез булавочный укол; верьте не верьте, её рука была совершенно здорова.

12. Короткая глава про Керди

Керди провёл в руднике много ночей. С одобрения отца он полностью посвятил в тайну и свою мать, миссис Питерсон, потому что на неё можно было положиться: она не давала воли своему языку, чего нельзя было сказать про остальных жён рудокопов. Однако Керди не стал говорить матери, что, оставаясь в руднике на ночь, он ещё и прирабатывает на новую красную юбку для неё.

Миссис Питерсон, должен сказать, была очень заботливой и доброй матерью. Все матери более или менее заботливые и добрые, но миссис Питерсон была заботливой и доброй более, нежели менее. Возвращаясь из глубокого и унылого подземелья в свой бедняцкий домишко на высокой горной круче, её муж и сын попадали в поистине райский уголок. Даже принцесса Айрин вряд ли была более счастлива в объятьях своей большой огромной прабабушки, чем Питер и Керди в объятьях миссис Питерсон. Правда, её руки были большие, твёрдые и шершавые, но ведь это из-за домашней работы, которую она проделывала ради своих любимых, поэтому на взгляд Питера и Керди её руки были самыми прекрасными на свете. И в то время как Керди упорно трудился, чтобы купить ей новую юбку, она упорно трудилась каждый день, чтобы обеспечить домашний уют, в котором он нуждался даже сильнее, чем она нуждалась в новой юбке. Кто же из них больше делал для другого? Им и в голову не приходило подсчитывать.

Оставаясь в одиночестве в руднике, Керди всегда поначалу часок-другой работал, следуя рудной жиле, которая, по утверждению Глампа, должна была в конце концов вывести к брошенному жилищу гоблиновской семейки. Поработав, Керди отправлялся в разведывательную экспедицию. Для пущего успеха, или, вернее, ради безопасного возвращения, Керди, учитывая прежний опыт, прихватывал здоровенный моток тонкой верёвки. Этому трюку он научился от Мальчика-с-пальчика, историю про которого мать часто ему рассказывала. Не то чтобы Мальчик-с-пальчик когда-либо пользовался мотком верёвки — я не хочу, чтобы меня заподозрили в перевирании знаменитой сказки, — но ведь идея была та же, как если вместо верёвки пользоваться камешками. Конец верёвки Керди привязывал к своей кирке, из которой получался прекрасный якорь, а затем, с мотком в руке, он смело устремлялся в темноту, постепенно разматывая верёвку. В первую ночь и во вторую тоже мальчик не обнаружил ничего примечательного, только в некоторых пещерах — наверно, таких же квартирах кобов, — встречались едва приметные следы их обитания. Но ему не попалось ничего, что пролило бы свет на тайну затеваемого гоблинами предприятия, ради которого они даже решили повременить с наводнением. Зато на третью или четвёртую ночь он, ведомый стуком их кирок и лопат, набрёл на команду гоблинов-инженеров и гоблинов-рудокопов — и, судя по всему, отнюдь не из худших, — которые старательно над чем-то трудились.

Над чем бы это? Ведь наводнение не было запланировано. Тогда что же? Постоянно рискуя быть обнаруженным, мальчик подкрадывался как мог ближе и наблюдал. Увы! Ничего выяснить ему не удалось — ни в этот день, ни в последующие. Не раз ему приходилось спешно отступать — дело, требующее тем большей сноровки, что при этом нужно было ещё и сматывать свою верёвку. Нет, он вовсе не боялся гоблинов, он боялся только того, что гномы заметят слежку, и тогда выяснить их планы будет гораздо сложнее. Иногда он отступал настолько поспешно, что даже не успевал как следует смотать клубок, и верёвка, пока он «увиливал от кобов», безнадёжно запутывалась. Но после здорового, хотя и непродолжительного сна у себя в постели, он всегда находил верёвку вновь распутанной и смотанной в клубок, который оставалось только схватить — и снова мчаться в разведку.

— Как это тебе всякий раз удаётся распутать мою верёвку, матушка? — спрашивал сын.

— Я следую по нити, — говорила мать в ответ, — как и ты у себя в руднике.

Казалось, ей и сказать-то больше нечего, но чем хуже обстояло у неё дело со словами, тем лучше работали её руки, и чем меньше она говорила, тем лучше Керди её понимал.

Но пока он так и не выяснил, что затевали рудокопы гоблинов.

13. Звери из царства гоблинов

Примерно в эти дни стражники, которых король оставил охранять принцессу, были сбиты с толку, пришли в замешательство и отказались верить своим глазам, настолько необычные вещи происходили у них под носом. Все они, бесспорно, стали замечать каких-то зверей, но настолько причудливых и уродливых, что те походили скорее на детское малевание, чем на что-то существующее в природе. Появлялись эти звери только по ночам, когда стражники обходили дом дозором. Как показывал впервые их увидевший стражник, однажды ему на глаза попалось существо, которое стояло, озарённое луной, на задних лапах, передними держалось за оконный перепёт и заглядывало в окно. Туловищем оно походило на собаку или на волка — так он подумал, но честью уверял, что голова существа была вдвое большей, чем пристало зверюге с таким названием, и круглой как шар, а морда, которую существо обернуло к человеку, перед тем как сбежать, словно была вырезана из тыквы, внутрь которой поместили свечку. Сбежало существо в направлении сада. Стражник пустил вслед стрелу и даже решил, что попал, ибо зверь издал дикий вой, но стражник не смог найти ни стрелы, ни зверя, хотя обыскал всё вокруг. Над ним стали смеяться, и он пристыжено замолчал, а потом промямлил, что, должно быть, хлебнул чересчур много эля натощак. Но не прошло и двух ночей, как ещё один стражник присоединил к нему и свой голос, ибо тоже рассказал про какое-то странное существо, только описывал он его совсем по-другому. Судя по этому описанию, второй зверь был ещё более уродливым и несообразным. Остальные подняли их на смех, но ночь следовала за ночью и всё больше стражников приносили подобные известия, так что в конце концов остался только один, который продолжал смеяться над своими товарищами. Ещё две ночи прошло — он ничего не видел; но на третью ночь он в таком возбуждении примчался из сада к своим товарищам, что они потом заявляли, будто ремешок его шлема лопнул под подбородком, оттого что волосы у него под шлемом встали дыбом. Кинувшись вместе с ним в ту часть сада, про которую я уже рассказывал, они увидали десятка два существ, ни одному из которых они даже названия не знали, и ни одно из которых не походило на другое. Отвратительные и смешные одновременно, эти существа скакали в лунном свете по лужайке. Неестественная, или, скорее, противоестественная нелепость их морд, длиннота ног и шей у одних и явное отсутствие того и другого у прочих так поразили зрителей, что хотя они и сознавали, что видят всё это наяву, однако не верили, как я говорил, собственным глазам — и ушам тоже, ибо производимые существами звуки, хоть и негромкие, были столь же разнообразны и нескладны, как и их вид; такие звуки нельзя было назвать ни скрипом, ни хрюканьем, ни рёвом, ни мычанием, ни лаем, ни кряканьем, ни писком, ни кваканьем, ни шипом, ни мяуканьем, ни карканьем, но как будто всё это, взятое вместе, смешалось в одну жуткую какофонию. Держась в тени, стражники имели несколько секунд, чтобы прийти в себя, прежде чем жуткое сборище догадалось об их присутствии, а уж тут все звери, словно с общего согласия, бросились в бегство по направлению к высокой скале и исчезли до того, как стражники вспомнили о погоне.

Мои читатели уже догадываются, кем были эти существа; но теперь я и сам расскажу о них без утайки. Это, конечно же, были принадлежащие гоблинам одомашненные животные, предки которых, покинув наземные области, освещённые солнцем, обосновались в стране вечного мрака. Этими предками были, большей частью, те же самые животные, которые спокойно живут нынче на фермах и прямо в людских домах, но не обошлось и без некоторых видов, которые так и остались на земле дикими — например, лисы, волки и низкорослые медведи. Гоблины, с их симпатией ко всяким животным без разбору, ещё детёнышами захватили с собой, а потом приручили тех и других. И с течением времени с этими животными произошли даже ещё большие изменения, чем с их хозяевами. Они превратились — то есть, это их потомки превратились — в таких существ, что я даже не пытаюсь их описать, разве что в самых общих выражениях: разные части их тела самопроизвольно и самостоятельно претерпели самое причудливое развитие. И действительно, в их невообразимом облике почти невозможно было распознать какой-то определённый животный вид, который можно было бы привести в качестве их предка, но даже в этом случае оставшееся сходство происходило скорее от общего впечатления, чем от действительного строения организма. Но что десятикратно усиливало их внешнюю отвратность, так это то, что в результате длительного сосуществования и самого близкого общения с гоблинами их морды превратились в карикатурное подобие человеческих лиц. Невозможно понять животное, если не научиться видеть, что каждое из них, даже рыба, при всей отдалённости и смутности сходства есть всё же тень человека; а в данном случае человеческие черты были значительно усилены — в то время как их хозяева опускались до них, сами животные возвышались до своих хозяев. Но всё же условия подземной жизни были равно неподходящи для первых и для вторых: ни гоблины не сделались лучше, ни их животные отнюдь не улучшились прививкой сближением, и результат получился гораздо нелепее того, который мог бы утешить самого завзятого натуралиста. А теперь я объясню, как случилось, что именно сейчас эти существа стали показываться в окрестностях загородного королевского дома.

Как выяснил Керди, гоблины постоянно рылись внутри горы — день и ночь, поделённые на отряды, они выполняли какой-то замысел, который он так стремился разгадать. Прорывая свои туннели, они пробились к небольшому ручью, только немного повыше русла, так что вода не разлилась и не помешала их работе. Кое-кому из животных, как обычно крутившихся поблизости от хозяев, пришлась по вкусу эта дыра, а инстинктивное любопытство, не находящее удовлетворения из-за стеснённого жительства под землёй, подтолкнуло их дальше исследовать русло. Этот самый ручей вырывался из-под скамьи — помните, на ней в прошлый раз сидели принцесса и её папа-король? Животным гоблинов понравилось резвиться на поросшей мягкой травой лужайке, подобной которой в своей бедной и жалкой жизни они ещё не встречали. Но хотя эти звери достаточно переняли от природы своих хозяев, чтобы тоже получать удовольствие, тревожа и досаждая любому человеку, которого они только встречали на горе, сами они, разумеется, не в состоянии были изобретать пакости или намеренно осуществлять придуманные их хозяевами.

Несколько ночей спустя, когда уже никто из стражников не отрицал существования этих ужасных зверей, хотя насчёт их материальности споры не утихали, стражники принялись с особым тщанием надзирать за той частью сада, где заметили их в последний раз. Даже самому дому они не уделяли столько внимания. Но зверюшки были чересчур ловки, чтобы запросто даться в руки, а стражники не слишком хорошо видели в темноте, чтобы различить голову с острыми глазами, которая в свою очередь рассматривала их из отверстия, пробитого ручьём, готовая сразу же по их уходе оповестить прочих, что место чисто.

14. Неделю спустя

Всю неделю Айрин ни на минуту не забывала о своём обещании, данном ею прабабушке, хотя даже сейчас не была до конца уверена, что это случилось наяву. На самом ли деле живёт её прабабушка где-то на чердаке их дома со своими голубками, своей прялкой и люстрой, которая никогда не гаснет? Но девочка твёрдо решила в следующую пятницу подняться по трём лестничным пролётам, пройти коридоры со многими дверями и постараться отыскать башню, в которой она видела (или приснила, будто видела) свою прабабушку.

Няня с удивлением гадала: что это снизошло на ребёнка? Девочка часто сидела в тихой задумчивости и даже посреди игры внезапно впадала в мечтательное настроение. Но какие бы усилия ни прилагала Лути, чтобы выведать её мысли, девочка строго хранила тайну. И няне ничего не оставалось, как оставить попытки, подумав напоследок: «Ну что она за странный ребёнок!»

Наконец пришла долгожданная пятница; весь день Айрин вела себя тихо-тихо, чтобы Лути ничего не заподозрила. После обеда девочка попросила принести её кукольный домик и целый час занималась тем, что расставляла и переставляла мебель в крошечных комнатках. Наконец, глубоко вздохнув, она откинулась на спинку стула. Одна кукла всё не желала сидеть, другая стоять, и это было довольно утомительно. Попалась даже такая кукла, которая не желала лежать, что было совсем уже нехорошо. Но начинало темнеть, и чем сильнее темнело, тем более Айрин теряла терпение, и тем настойчивее старалась взять себя в руки.

— Вижу, принцесса, тебе хочется выпить чаю, — сказала няня. — Пойду заварю. Что-то в комнате душно. Открою чуточку окно. Вечер спокойный, вреда не будет.

— В этом вовсе нет нужды, Лути, — сказала Айрин, желавшая, чтобы няня отложила поход за чаем до самой темноты, когда ей удобнее всего будет осуществить задуманное.

Подозреваю, что Лути отсутствовала дольше, чем намеревалась, ибо когда Айрин, погружённая в размышления, подняла глаза, она увидела, что уже совсем стемнело, и в ту же секунду заметила пару глаз, горящих зелёным огнём и взирающих на неё через раскрытое окно. В следующее мгновение кто-то вскочил в комнату. Он был похож на кошку, только с длинными как у лошади ногами. От испуга девочка не смогла даже позвать на помощь; единственное, на что у неё достало сил, так это чтобы вскочить со стула и броситься вон из комнаты.

Мои читатели, конечно же, знают, как ей следовало поступить — да Айрин и сама о том подумала; но стоило ей оказаться у подножия древней лестницы, сразу же за дверью детской, как ей представился этот зверь, преследующий её на своих длиннющих ногах бесконечными коридорами — которые, кстати, могли ведь и не привести к башенке! Этой мысли она не снесла. Сердечко Айрин сжалось от страха, и она ринулась в другую сторону — через переднюю, через входную дверь, оставленную кем-то открытой, и вылетела во двор, всё ещё преследуемая, как полагала, невиданным зверем. Никто из слуг не встретился ей по пути, и она бежала без остановки, потеряв от страха голову и готовая бежать куда угодно, только бы подальше от жуткого чудовища на ходулях. Не отваживаясь обернуться, она выбежала за ворота и понеслась вверх по горной дороге. Глупо, должен сказать, убегать всё дальше и дальше от тех, кто в силах был её защитить, словно она специально искала местечко поукромнее, где зверь из царства гоблинов мог без помех её съесть, но вот к чему приводит страх — он всегда становится на сторону тех, кого мы боимся!

Бежала-то она всё время в гору, поэтому очень скоро запыхалась; но остановиться она не смела, поскольку ей всё чудился ужасный зверь за спиной. Принцессе и в голову не пришло, что существо с такими длинными ногами давно бы настигло её, если бы гналось за ней. В конце концов принцесса совсем выбилась из сил и упала, не в силах даже закричать, на обочину, где и пролежала некоторое время, полумёртвая от ужаса.

Но поскольку никто не собирался её хватать, она имела время отдышаться, а потом отважилась привстать и опасливо огляделась. Слишком темно, ничего не видно кругом. И ни одной звёздочки на небе. Принцесса не могла даже сказать, в какой стороне её дом, и воображала длинноногое чудовище, устроившее на дороге засаду. Теперь-то она поняла, что ей сразу следовало побежать вверх по лестнице. Хорошо хоть, принцесса не кричала, ибо, хотя в последние недели гоблины почти не показывались на поверхности, какой-нибудь шатающийся в округе подземный житель вполне мог её услышать. Айрин села на придорожный валун и почувствовала себя очень несчастной — так всегда чувствуют себя те, кто сделал что-то не так. А о своём обещании навестить прабабушку принцесса совсем забыла.

Дождевая капля упала ей на лицо. Айрин подняла голову и тут её страх сменился изумлением. Сперва она подумала, что взошедшая только что луна решила спуститься поближе к земле, чтобы взглянуть, не приключилось ли чего с маленькой девочкой, сидящей в одиночестве на валуне без шляпки или плаща; но вскоре Айрин поняла, что луна здесь не причём, ведь земля у её ног вовсе не была освещена и нигде не было ни одной лунной тени. И всё же в воздухе продолжал висеть большой серебряный шар, и пока Айрин глядела на эту диковинку, к ней вернулась храбрость. Окажись она снова дома, больше не забоится никого, даже ужасного зверя с длинными ногами! Но как отыскать дорогу домой? И что он такое, этот светящийся шар? Неужели это... Нет, быть не может! Но что, если это и в самом деле... да, это, должно быть... люстра её большой-пребольшой прабабушки, которая указывает голубкам дорогу домой сквозь ночную тьму! Айрин вскочила: главное, не выпускать этот свет из виду, и тогда она отыщет дом.

Её сердечко обрело решимость. Она поспешила под уклон, стараясь идти как можно тише, чтобы невредимо миновать затаившегося зверя. Вокруг по-прежнему было темно, но благодаря свету люстры принцесса не боялась сбиться с дороги. А этот свет обладал, к тому же, удивительным свойством: попав ей в глаза, он вовсе не ослеплял, зато стоило потом взглянуть на какой-нибудь предмет, и целую минуту, вопреки ночной темноте, этот предмет был отчётливо виден. Взглядывая по временам на шар, а затем переводя взгляд вниз, принцесса могла разглядеть дорогу в двух ярдах впереди себя, что уберегало её от ежеминутных спотыканий, ведь дорога была каменистая. Внезапно светящийся шар пропал, и принцессу вновь охватил ужас встречи со страшным зверем. Но в эту секунду она завидела свет из окошка и догадалась, где находится. Ринуться бегом в такой темноте принцесса побоялась, только ускорила шаг; невредимая, вскоре она достигла ворот.

Дверь в дом всё ещё оставалось распахнутой, и девочка мигом пробежала через переднюю, ни на секунду не задержалась в детской, вскарабкалась по лестнице, пробежала анфиладами молчащих комнат и сразу очутилась у той двери, за которой начиналась лесенка, ведущая в башню.

Когда няня впервые за вечер хватилась принцессы, то вообразила, что девочка играет с ней в прятки, и некоторое время ни о чём не беспокоилась. Но потом, разволновавшись, она принялась искать, и к той минуте, когда принцесса вбежала в дом, слуги в напрасных поисках носились по всему дому. К тому времени, как девочка достигла лестницы в башню, они начали даже обыскивать помещения, давно стоявшие заброшенными, куда им и в голову не приходило заглядывать, пока оставалась не обысканной хотя бы одна, даже самая дальняя, жилая комната. Но Айрин уже стучалась в дверь к своей прабабушке.

15. Для чего была нужна пряжа

— Входи, Айрин, — раздался чистый и звучный голос прабабушки.

Принцесса открыла дверь и заглянула в комнату. Но там было совершенно темно, и от прялки не доносилось жужжания. Поэтому принцессе вновь стало страшно, ведь хотя комната была на прежнем месте, прабабушка всё-таки могла оказаться сном. Каждая девочка знает, какое это расстройство — обнаружить комнату пустой, когда ты надеешься, что там кто-то есть; но в данном случае Айрин испугалась при мысли, что та, кого она ищет, не существует вообще нигде. Однако она вовремя вспомнила, что прабабушка прядёт по ночам, только если луна светит достаточно ярко, так что сейчас нечего ожидать мягкого пчелиного жужжания прялки: прабабушка сидит, наверно, где-то в темноте. Не успела принцесса ещё что-нибудь сообразить, как вновь послышался тот же голос:

— Входи, Айрин.

По звучанию этого голоса Айрин тотчас догадалась, что прабабушка не здесь, не в этой комнате. Она, скорее всего, у себя в спальне. Принцесса повернулась и, осторожно нащупывая дорогу, побрела к противоположной двери. Когда её рука коснулась дверной ручки, прабабушка произнесла вновь:

— Затвори, пожалуйста, Айрин, ту первую дверь. Я всегда закрываю дверь моей рабочей комнаты, когда покидаю её.

Айрин удивилась тому, что голос её прабабушки так ясно звучит сквозь закрытую дверь, но сделала, как её просили, и только после этого направилась в спальню. Наконец-то! Как здорово было оставить позади темноту и страхи! Комнату озарял мягкий свет, и благодаря ему девочке показалось, будто она попала в самую середину молочно-белой жемчужины, а вокруг голубели стены, усыпанные серебряными звёздами, которые в первую минуту показались принцессе и впрямь висящими среди неба, только уже свободного от дождевых туч.

— Я разожгла для тебя огонь, Айрин; ты ведь замёрзла и промокла, — сказала прабабушка.

Айрин присмотрелась — то, что она приняла поначалу за огромный букет красных роз на низенькой подставке у стены, на самом деле оказалось пламенем в камине, то и дело принимающим очертания самых чудесных на свете, красных-красных роз, ярко мерцавших между фигурками двух серебряных херувимов. А когда она подошла поближе, то поняла, что заполнявший комнату аромат также исходил от этих роз, пламенеющих в очаге. Прабабушка была в чудном бархатном платье нежно-голубого цвета, по которому водопадом струились её волосы, теперь уже не белые, но богатого золотого цвета. То опадая спутанной массой, то разбегаясь гладкими сияющими потоками, лились они из-под краёв сияющего серебряного обруча, усаженного жемчужинами и опалами через одного. Узора на прабабушкином платье не было никакого, колец на руках тоже, как и ожерелья на шее, зато её комнатные туфли сияли молочной белизной, так как были усыпаны мелким жемчугом и опаловой крошкой. А лицо прабабушки было словно у женщины двадцати трёх лет от роду.

Принцесса была настолько изумлена и очарована, что даже забыла поблагодарить прабабушку за разрешение войти, и лишь сделала несколько робких шагов: она почувствовала себя всего лишь простой замарашкой. Женщина сидела на низеньком стульчике у самого огня. Она протянула навстречу девочке руки, но принцесса остановилась с виноватой улыбкой.

— Ну же, чего ты боишься? — спросила прабабушка. — Ты всё делала правильно, я это вижу по твоим глазам, хоть у них такой несчастный вид. Так в чём же дело, моя радость?

— Дорогая прабабушка, — сказала Айрин, — мне кажется, что я всё-таки не всё делала правильно. Мне следовало сразу же побежать к вам, когда эта длинноногая кошка запрыгнула ко мне в комнату, а я вместо этого выбежала из дому и в темноте сама на себя нагнала страху.

— Но ты же поступила так от неожиданности, дитя моё, и в следующий раз уже не поддашься на испуг. Подойди ко мне. — И она вновь протянула руки.

— Но, прабабушка, ты такая красивая и величественная! А я вся перепачкана грязью и мокрая от дождя! Я испачкаю твоё прекрасное платье.

Весело рассмеявшись, женщина вскочила со своего стульчика (Айрин и то не смогла бы проделать это резвее), прижала девочку к груди, расцеловала её влажное от слёз личико, затем села вновь, а девочку усадила себе на колени.

— Ой, прабабушка! Ты совсем не жалеешь своего платья! — воскликнула Айрин, прильнув к ней.

— Ах ты, милашка! Думаешь, это платье заботит меня больше, чем моя дорогая деточка? К тому же — взгляни-ка!

С этими словами она спустила Айрин на пол, и девочка с испугом увидела, что прекрасное платье всё было вымазано грязью с горной дороги. Но женщина наклонилась к огню, вытащила из него за стебель одну из пылающих роз, трижды провела ею над запачканным местом своего платья, и пятна грязи пропали у Айрин на глазах.

— Ну, вот! — сказала прабабушка. — Теперь не будешь бояться подойти ко мне?

Но Айрин замерла на месте, с ужасом глядя на пылающую розу, которую прабабушка всё ещё держала за стебель.

— Ты же не боишься этой розы, правда? — спросила прабабушка, собираясь вновь бросить её в камин.

— Ой, пожалуйста, не бросайте! — воскликнула Айрин. — Нельзя ли проделать то же самое с моим платьицем, а потом так же очистить мне лицо и руки? Кажется, и моим коленкам это не помешало бы.

— Нет, — ответила прабабушка и немного печально улыбнулась, отправив розу назад в камин. — Она для тебя слишком горяча. Твоё платье может загореться. Кроме того, сегодня тебе мыться и не следует. Нужно, чтобы твоя няня и все остальные увидали тебя именно такой, потому что тебе придётся рассказать им, как ты убежала, испугавшись длинноногой кошки. Я с радостью почистила бы тебя, но тогда они тебе не поверят. Видишь вон там, позади себя, ванну?

Принцесса обернулась и увидела огромное овальное корыто из серебра, лучившееся в свете чудесной люстры.

— Пойди и загляни в неё, — сказала прабабушка.

Айрин подошла к ванне, а затем очень тихо вернулась. Её глаза сияли.

— Что ты видела? — спросила прабабушка.

— Небо, луну и звёзды, — ответила Айрин. — Словно в этой ванне не было дна.

Женщина улыбнулась с довольным видом. С минуту помолчав, она сказала:

— Всякий раз, как захочешь искупаться, приходи ко мне. Я знаю, ты каждое утро принимаешь ванну, но ведь иногда тебе хочется искупаться и вечером.

— Большое спасибо, прабабушка, я приду... обязательно приду, — ответила Айрин и снова замолчала, о чём-то задумавшись. Затем она произнесла: — Как это получилось, прабабушка, что я увидела вашу чудесную люстру, словно висящую саму по себе в огромном пустом пространстве? Ведь я именно её видела, правда?

— Да, моя девочка, это была моя люстра.

— Но как это могло быть? Я нигде не вижу здесь ни одного окна.

— Стоит мне захотеть, и моя люстра будет светить сквозь стены — её свет делается таким сильным, что стены как бы пропадают, а лампа светит сквозь них беспрепятственно. Но, как я уже говорила тебе, не каждый способен увидеть её свет.

— Как же я оказалась способна? Для меня это загадка.

— Этот дар у тебя с рождения. Придёт время, и он, я надеюсь, будет у каждого.

— Но как тебе удаётся заставить люстру светить сквозь стены?

— А вот этого ты ни за что не поймёшь, как ни старайся я объяснить. Не теперь ещё. Но присядь-ка на мой стульчик, — добавила прабабушка, поднимаясь, — а я принесу подарок, который для тебя приготовила. Помнишь, я говорила тебе, что пряду для тебя кое-что. Теперь моя работа завершена, и я сейчас принесу. Я храню его в тепле — подложила к яйцам, которые высиживает одна моя голубка.

Айрин присела на низенький стульчик, и прабабушка оставила её одну, прикрыв за собой дверь. Девочка с любопытством глядела то на пылающие розы, то на усыпанные звёздами стены, то на серебристую люстру, и её душа наполнилась покоем. Если бы длинноногие кошки со всего света разом кинулись на неё, она бы даже глазом не моргнула. Она не могла выразить этого словами — она просто знала, что всё вокруг настолько правильно и безопасно, что страху сюда пути нет.

Несколько мгновений принцесса не сводила взгляда с чудесной люстры, а потом, отведя глаза, обнаружила, что стена исчезла, ибо её взгляд проник в тёмную облачную ночь. Послышалось завывание ветра, хоть его дуновение ни разу не коснулось девочки. Прошло ещё несколько секунд, и вот тучи раздвинулись, исчезли все, как та стена, а взору принцессы предстали звёздные скопища, величественно сиявшие в тёмной синеве. Но это длилось не дольше секунды. Тучи сдвинулись вновь и скрыли звёзды, выросла стена и скрыла тучи, а рядом с Айрин стояла прабабушка с лучезарной улыбкой на лице, держа в руке мерцающий клубок размером с голубиное яйцо.

— Вот, Айрин; это то, что я для тебя приготовила, — сказала прабабушка, протягивая клубок принцессе.

Девочка взяла клубок, поднесла к глазам и повертела. Цветом он был серовато-белый, и, словно стеклянный, слегка искрился.

— Это и всё, что вы напряли, прабабушка? — изумилась принцесса.

— Всё — с тех пор, как ты поселилась в этом доме. На него пошло больше нити, чем ты думаешь.

— Какой он милый! А что мне с ним делать?

— А вот это я сейчас тебе объясню, — ответила прабабушка и направилась к своему шкафчику.

Вернулась она, неся маленькое колечко. Она взяла у Айрин клубок и что-то проделала с ним двумя пальцами, чего девочка не разглядела.

— Дай-ка свою руку, — сказала прабабушка.

Айрин протянула правую руку.

— Именно эта рука мне и нужна. — Тут прабабушка надела на указательный палец принцессе колечко.

— Какое замечательное колечко! — удивилась Айрин. — Как называется этот камешек?

— Это огненный опал.

— Можно мне оставить его себе?

— Оно твоё.

— Спасибо, прабабушка, спасибо! Это самое прекрасное украшение, которое я когда-либо видела, кроме этого... разноцветного... у вас на... Ой, прабабушка, а это ваша корона?

— Да, это моя корона. А камешек в твоём колечке тоже из тех, что у меня в короне, только он не так хорош. Он красного цвета и только, тогда как мои камешки блестят всеми цветами, видишь?

— Вижу, прабабушка. Я буду его сильно-сильно беречь. Только... — Девочка в нерешительности умолкла.

— Что, принцесса?

— Что я скажу, когда Лути спросит, где я его взяла?

— А ты сама спроси её, где ты его взяла, — с улыбкой ответила прабабушка.

— Как же я смогу её об этом спросить?

— Сможешь, если захочешь.

— Конечно, я захочу, раз вы так говорите. Но мне нелегко будет притвориться, будто я не знаю.

— О, разумеется. Но не беспокойся. Когда настанет время, у тебя получится.

Произнеся эти слова, женщина повернулась и бросила клубок прямо в пламя полыхающих роз.

— Что вы делаете, прабабушка! — вскрикнула Айрин. — Я думала, вы его для меня пряли.

— Верно, дитя моё. И ты его получила.

— Нет, ведь он сгорел!

Женщина сунула руку в пламя, вынула из него клубок, мерцающий как и прежде, и протянула его девочке. Айрин собиралась уже взять его, но женщина убрала руку, направилась к своему шкафу и убрала клубок в ящичек.

— Я чем-то огорчила вас, прабабушка? — жалобно проговорила Айрин.

— Нет-нет, дорогая моя. Но ты должна понять, что никто не отдаёт что-то другому решительно и навсегда, не оставив и себе самому. Этот шарик твой.

— Как же, ведь я не могу его забрать! Вы собираетесь хранить его для меня?

— Нет, ему предстоит быть с тобой. Конец нити я привязала к колечку, которое у тебя на пальце.

Айрин взглянула на колечко.

— Но я не вижу ниточки, — возразила она.

— А ты пощупай — на расстоянии от колечка. В направлении шкафчика, — посоветовала прабабушка.

— Ой! Я её чувствую! — воскликнула принцесса. — Но совсем не вижу, — добавила она, приглядываясь к своим щупающим пальчикам.

— Потому что ниточка слишком тонка, чтобы её можно было увидеть. Ты можешь только нащупать её. Представляешь теперь, сколько я должна была прясть, хоть клубок и кажется таким маленьким?

— Но какая мне от него польза, если он лежит в вашем шкафчике?

— Это я и хочу тебе объяснить. От него и впрямь не было бы пользы — то есть, он вовсе не был бы твоим, если бы не лежал в ящике моего шкафчика. Теперь слушай. Когда ты почувствуешь, что тебе угрожает какая-нибудь опасность, ну, например, вроде той, как сегодня вечером, ты должна будешь снять своё колечко и положить его себе под подушку. Затем положишь свой указательный палец, тот самый, на который было надето колечко, на нить и пойдёшь по нити, куда бы она тебя ни привела.

— Как здорово! Я знаю, прабабушка, она приведёт меня к тебе.

— Конечно. Но помни, путь может показаться тебе чересчур кружным, но ты не должна сомневаться в этой нити. Будь уверена в одном: пока ты держишься за нить, я держусь за неё тоже.

— Как это замечательно! — задумчиво проговорила Айрин. Внезапно всполошившись, она вскочила. — Ой, прабабушка! Я сижу всё время на твоём стульчике, а ты стоишь! Извини меня, пожалуйста!

Женщина опустила руку на её плечо и сказала:

— Сядь, Айрин. Ничего не доставляет мне большего удовольствия, чем видеть, как кто-то сидит на моём стульчике. Я с огромным удовольствием стою рядом, пока кто-нибудь желает на нём посидеть.

— Как ты добра! — сказала принцесса и снова села.

— В этом нахожу радость, — ответила женщина.

— Но, — сказала Айрин, всё ещё озадаченная, — разве не может случиться так, что кто-нибудь натолкнётся на ниточку и порвёт её, раз один её конец привязан к моему колечку, а другой к клубку в вашем шкафчике?

— Вот увидишь, всё само собой образуется. А сейчас тебе пора возвращаться.

— Нельзя ли мне остаться и переночевать у вас, прабабушка?

— Не сегодня. Будь у меня мысль оставить тебя здесь на ночь, я бы тебя искупала, но ты же знаешь, что все в доме с ног сбились, разыскивая тебя, и было бы жестоко заставлять их волноваться всю ночь. Тебе следует спуститься к себе.

— Я так рада, прабабушка, что ты не сказала «возвращаться домой», потому что это же мой дом. Можно мне называть этот дом моим?

— Можно, дитя моё. Верю, что ты всегда будешь чувствовать этот дом своим. Теперь пойдём. Проведу тебя назад так, чтобы никто этого не заметил.

— Можно мне ещё спросить? — не утерпела Айрин. — Это из-за того, что корона, ты такая молодая?

— Нет, дитя, — ответила прабабушка. — Наоборот, я надела свою корону, потому что чувствую себя сегодня такой молодой, и я подумала, что ты захочешь увидеть свою старенькую прабабушку во всей красе.

— Почему вы называете себя старенькой? Вы же не старенькая.

— И всё-таки я очень стара. Просто люди настолько глупы — я не хочу сказать этого про тебя, потому что ты ещё такая маленькая и многого не знаешь в жизни — но люди действительно настолько глупы, что полагают, будто старость означает седину, дряхлость, палочки, очёчки, ревматизм и постоянную забывчивость. Глупости! Старость не имеет со всем этим ничего общего. Настоящая старость — это сила, красота, веселье, храбрость, зоркий взгляд, крепкие руки и ноги, незнакомые с болью. Я гораздо старше, чем ты можешь себе представить, но...

— Но если на вас посмотреть, прабабушка!.. — воскликнула Айрин, вскочив и обхватывая руками женщину за шею. — Я больше не буду такой глупой, обещаю тебе. По крайней мере... даже боюсь обещать... если я буду, то обещаю, что мне станет стыдно. Честное слово. Вот бы и мне сделаться такой старой, как ты, прабабушка! Мне кажется, что ты никогда и ничего не боишься.

— Ну, уж и никогда! Вот к тому времени, как мне стукнет две тысячи лет, я, уж точно, ничего не буду бояться. А пока, должна признать, я иногда боюсь за своих детей и иногда за тебя тоже, Айрин.

— Мне так стыдно, прабабушка! Это ты, наверно, говоришь про сегодня.

— Да... немножко и про сегодня. Главным же образом — про те минуты, когда ты изо всех сил пытаешься себя убедить, что я просто сон, а не настоящая пра-пра-прабабушка. Но не огорчайся, я на тебя вовсе за это не в обиде. Я понимаю, это от тебя не зависит.

— Сама не знаю, прабабушка, — сказала принцесса и заплакала. — У меня не всегда получается поступать так, как лучше. И я даже не всегда стараюсь. Мне очень, очень стыдно.

Женщина наклонилась, подняла принцессу на руки и, прижимая её к груди, опустилась на свой стульчик. Прошло несколько минут — принцесса выплакалась всласть и заснула. Долго ли она спала, я не знаю. Но пробудилась принцесса на своём собственном высоком стуле в детской, за столом, на котором стоял её кукольный домик.

16. Колечко

Тут и няня вошла в комнату. Она рыдала и голосила. Увидев принцессу, которая как ни в чём не бывало сидела за столом, няня подскочила от изумления и завопила от радости. Бросившись к девочке, она сжала её в объятиях и осыпала поцелуями.

— Принцесса! Бесценная моя! Да где ж ты была? Что с тобой произошло? Мы все глаза выплакали и весь дом обыскали сверху донизу.

«Нет, не до самого верху», — подумала Айрин. Она могла бы ещё добавить: «И не до самого низу», — если бы ей было известно то, что и нам с вами предстоит вскорости узнать.

— Ах, Лути! Со мной приключились такие ужасные вещи! — ответила Айрин и рассказала няне про кошку с длиннющими ногами и про то, как она в страхе выбежала из дому, плутала на горной тропе, а потом всё-таки нашла дорогу назад. Но о своей прабабушке и её волшебной люстре принцесса не сказала ни слова.

— А мы-то битый час искали тебя по всему дому! — воскликнула няня. — Но это не важно, раз ты нашлась! Только знаешь что, принцесса, — добавила она, строго взглянув на девочку, — должна тебе сказать, что тебе следовало позвать на помощь свою верную Лути, вместо того чтобы убегать из дому, ведь эта гора, кишащая... Я хотела сказать, пора-то кошачья.

— Вот видишь, Лути! — веско ответила Айрин. — А если бы на тебя бросилась огромная кошка, словно состоящая из одних только ног, ты бы сообразила, что в данную минуту будет правильным?

— Я бы ни за что не стала убегать из дому, — возразила Лути.

— Только если бы тебе дали подумать. Когда в ту ночь какие-то твари подстерегли нас на дороге — ты тогда так испугалась, что забыла дорогу домой.

Это замечание остановило поток няниных упрёков. Она уже намеревалась сказать, что длинноногая кошка всего-навсего привиделась принцессе в сумерках, но воспоминание об ужасе той далёкой ночи и о последующем разговоре с королём пробудили в ней нешуточное подозрение, что принцесса говорит правду, а эта кошка была никем иным как гоблином (няня не видела разницы между гоблинами и их одомашненными животными — она их всех принимала за гоблинов).

Прикусив язык, няня покинула комнату: лучше приготовить для принцессы свежего чаю с бутербродами. Не прошло и минуты после её ухода, как все домашние во главе с экономкой вбежали в детскую, чтобы лично убедиться в возвращении своей любимицы. За ними подоспели и стражники — а уж они-то сразу поверили рассказу про кошку с длинными ногами. И впрямь, хоть у них достало ума придержать свой язык, они не забыли, что видели точно такого же зверя среди тех, которые так изумили их своим скаканием по принцессиной лужайке. Стражники корили себя за то, что так плохо охраняют дом; они решили удвоить караулы, а их капитан приказал, чтобы отныне передняя дверь и все окна первого этажа запирались сразу же с заходом солнца и уже не открывались ни под каким предлогом.

А когда принцесса пробудилась следующим утром, то увидела, что няня с удивлённым видом склонилась над её кроваткой.

— Как сегодня сияет твоё колечко, принцесса! Ну просто пылающая роза!

— И правда, Лути! — отозвалась Айрин. — Кто же мне его подарил, а, Лути? Я уже давно его ношу, но откуда оно у меня взялось? Совершенно не помню.

— Скорее всего, его подарила тебе твоя мать, королева; но вообще-то я сама точно не помню, — ответила няня.

— Тогда я спрошу моего папу-короля, когда он приедет в следующий раз.

17. Пришла весна

Наконец пришла весна, ласковая ко всем живым существам, молодые они или старые. Миновало всего лишь три-четыре первых весенних дня, а король уже скакал по цветущим долинам своей страны, чтобы навестить дочурку. Зиму он провёл в отдалённой части королевства, потому что не в его характере было подолгу засиживаться в столичном граде, навещая один лишь свой любимый загородный дом, но он переезжал с места на место, чтобы все его подданные могли хорошенько на него взглянуть. Куда бы он не наезжал, всюду он подыскивал самых толковых и достойных людей и брал их к себе на службу. Если же он находил, что ошибался в них и те, кого он к себе приблизил, оказывались нечестными или неспособными, он тот час же удалял их от себя. Теперь вы понимаете, что только забота о своём народе мешала ему видеться с принцессой так часто, как ему хотелось. Вы, возможно, удивляетесь, почему же тогда он не брал принцессу с собой, но на это было несколько причин, и я подозреваю, что мнение её пра-пра-прабабушки было в данном случае самым весомым.

И вот Айрин вновь заслышала звук горна и вновь оказалась у ворот, чтобы встретить отца, подъезжавшего на своей огромной белой лошади. Пробыв некоторое время с ним наедине, девочка решилась задать ему вопрос.

— Знаешь что, папа-король, — сказала она. — Я не могу вспомнить, откуда у меня это милое колечко. Ты мне не скажешь?

Король взглянул на колечко. Его лицо осветилось странной, но очень доброй улыбкой, и личико Айрин, словно Луна под лучами Солнца, засветилось улыбкой в ответ.

— Когда-то его носила твоя мама-королева, — ответил король.

— А почему она его теперь не носит? — спросила Айрин.

— Оно ей больше не нужно, — сказал король, помрачнев.

— А почему оно ей теперь не нужно?

— Потому что она отправилась туда, где выковываются все такие кольца.

— А когда я её увижу? — спросила принцесса.

— Ещё очень нескоро, — ответил король и на его глазах заблестели слёзы.

Айрин совсем не помнила своей матери, и она не знала, почему отец печален и почему у него на глазах появились слёзы, но она обняла отца за шею и поцеловала. Больше девочка ничего не спрашивала.

Когда король выслушал доклад стражи насчёт необычных зверей, он очень расстроился, и я думаю, что он непременно забрал бы Айрин с собой в тот же день, но колечко на руке дочери удержало его от этого. Незадолго до отъезда отца Айрин заметила, как он взбирается по древней лестнице. Король пропадал где-то наверху до той минуты, как все были готовы трогаться в обратный путь. Принцесса подумала, что он навещал пожилую женщину. Когда король вернулся, он оставил в доме ещё шестерых воинов, чтобы стражники могли нести караул по шестеро.

Погода стояла чудесная; большую часть дня Айрин проводила на открытом воздухе. В щедро освещаемых солнцем ложбинах росли прекрасные примулы; но их было не так много, чтобы они успели надоесть принцессе. Стоило ей увидеть, как на подслеповатой земле раскрывается ещё один яркий глазок, она радостно всплёскивала ладошками, но при этом — не то, что те дети, которых я знаю, — отнюдь не срывала его, а нежно-нежно гладила, словно новорождённого младенца, после чего, хорошенько с ним познакомившись, оставляла его и дальше наслаждаться жизнью. Растения с бутонами были для девочки словно птичьи гнёзда, а каждый новый цветок — только что вылупившимся птенцом. Она регулярно наносила визиты каждому известному ей цветочному гнезду, никого не забывая. Бывало, она становилась на четвереньки около одного и говорила: «Доброе утро! Надеюсь, сегодня ты пахнешь так же приятно, как и вчера. Ну, пока!» — и тут же спешила к другому, чтобы сказать ему то же самое. Это было её любимым развлечением. Вверху и внизу по склону росло много цветов, и она любила их всех, но примулы были самыми любимыми.

— Они не такие застенчивые и не слишком быстро отцветают, — объясняла она Лути.

Ещё на горе паслись козы, и когда к принцессе подходил маленький козлёнок, Айрин была столь же любезна с ним, как и с цветами. Эти козы почти все принадлежали рудокопам, и некоторые — матери Керди, но было также много диких коз, которые никому не принадлежали. Этих коз гоблины считали своими и охотно использовали их в пищу. Они ставили на них ловушки и устраивали западни; при этом они не совестились также присваивать и домашних коз, если те туда попадались, однако гоблины вовсе не стремились умыкать домашних коз другими путями — они боялись собак, которым люди поручали охрану своего скота. Гоблины прекрасно знали, как любят собаки кусаться за ноги. Но гоблины и сами разводили своеобразных овец — очень необычных подземных овец, — которых они выпускали по ночам пастись; а охраняли их другие подземные животные, ожидающие себе за то их косточек.

18. Путеводная нить Керди

Керди по-прежнему следил за гоблинами, но неуспех приводил его в уныние. Почти каждую ночь он подкрадывался к ним так близко, насколько позволяла безопасность, и подглядывал из-за валунов, но их замысел всё ещё оставался для него совершенной загадкой. Как и прежде, он не выпускал из рук своей верёвочки, в то время как его кирка, словно якорь, накрепко удерживала другой её конец. Верёвочка тянулась к тому самому отверстию, через которое Керди проникал из рудника в царство гоблинов. Сами же гоблины, не слыша больше шума со стороны рудника, перестали бояться внезапного вторжения и потеряли бдительность.

Как-то ночью, одновременно и укрываясь от гоблинов и подглядывая за ними, к тому же едва не засыпая от утомления, Керди уже начал сматывать свой клубок, потому что решил вернуться домой и лечь в постель. Но не успел он смотать клубок и до половины, как почуял неладное. Одну за другой проходил он через гоблиновы квартиры, то есть пещеры, занимаемые гоблиновскими семейками, и постепенно убедился, что их почему-то гораздо больше, чем он насчитал, когда пробирался сюда. Ему даже пришлось удвоить осторожность, так тесно пещеры примыкали одна к одной. Разве верёвочка неправильно его ведёт? Продолжая сматывать её в клубок, он всё больше углублялся в самое скопище обжитых пещер, пока не испугался — не кобов, конечно, но того, что он не сможет отыскать пути назад. Что было делать? Рассиживаться и ждать утра бесполезно — здесь что день, что ночь, всё едино. Темнота, всегда только темнота; и если уж верёвочка подвела, то помощи ждать неоткуда. Пройдёшь всего в ярде от рудника — и не догадаешься об этом! Керди понимал, что единственное спасение заключается в том, чтобы выяснить, где всё-таки конец его верёвочки и что вообще произошло. Клубок уже достаточно велик, — значит, конец верёвочки близок. Внезапно верёвочка натянулась и принялась подёргиваться. Что бы это значило? Завернув за очередной острый выступ, Керди услышал какие-то странные звуки. Шум потасовки, ворчанье, писк… И вот, завернув за ещё один столь же острый выступ, Керди оказался прямо в гуще этой возни, в куче барахтающихся подземных животных.

Тут и его кто-то царапнул по щеке, кто-то пребольно укусил за руку, а кто-то за ногу. Пинаясь в ответ, Керди внезапно нащупал свою кирку, и не успело это гнусное зверьё причинить ему серьёзные увечья, как он вслепую принялся размахивать ею направо и налево. Раздались жуткие крики; Керди усмехнулся и подумал, что отплатил-таки за негостеприимство, а заслышав топот бегства и отдалённые завывания, понял, что одержал победу. Постояв немного на месте и взвешивая в руке свое оружие, словно это был кусок драгоценного металла, — и правда ведь, никакой кусок золота не был в данную минуту так драгоценен, как этот простой железный инструмент, — он отвязал верёвочку от кирки, положил клубок в карман и задумался.

Было очевидно, что эти звери наткнулись на его кирку, перетащили её сюда и заманили тем самым Керди в неизвестную область горы. Он гадал, что предпринять, как вдруг разглядел вдали проблеск. Не колеблясь ни минуты, он поспешил к этому проблеску — так быстро, насколько позволял неведомый и неровный путь. Ещё раз свернув за угол, ведомый тусклым свечением, он разглядел нечто новенькое, не встречаемое им ранее в подземной стране — бесформенный комок чего-то слабо поблескивающего. Подойдя поближе, Керди увидал, что это кусок слюды, или мусковита, называемого в Шотландии овечьим серебром, который слабо мерцал, будто бы отражая свет горевшего где-то поблизости огня. Тщетно пытаясь разузнать происхождение этого огня, Керди попал наконец в небольшую скальную каморку. В этой каморке, у самого потолка, имелась расщелина, пропускавшая откуда-то сверху луч света. Когда Керди с немалым трудом взобрался к этому отверстию, он увидел сквозь него удивительные вещи.

Прямо под ним, вокруг костра, дым от которого исчезал во тьме высокого свода, сидела компания гоблинов. Стены пещеры были покрыты блестящими минералами — прямо как стены Большого зала во дворце; а сидящие гоблины были, несомненно, немалого ранга, ибо на голове, на руках и на поясе каждый носил украшения из драгоценных камней, мрачным великолепием блестевших в пламени костра. Керди сразу же распознал среди сидящих самого короля и понял, что оказался во внутренних апартаментах Королевского дворца. Никогда ещё у него не было такого шанса услышать что-нибудь важное! Медленно-медленно он протиснулся в расщелину, не производя шума сполз по другой стороне стены почти до половины, замер и весь обратился в слух. У костра сидели король, королева (скорее всего, это была именно она!), крон-принц (не иначе!) и премьер-министр. Королеву он распознал по обутым ногам — их он видел отчётливо, поскольку королева протянула свои ноги к огню.

— Вот уж повеселимся! — произнёс один из компании, которого Керди принял за крон-принца.

Это была первая фраза, которую маленький рудокоп полностью расслышал.

— Охота тебе заниматься такой ерундой, — сказала его мачеха, вскинув голову.

— Но посуди сама, жёнушка, — вмешался его величество, словно извиняясь за сынка, — в нём течёт та же кровь. Его матушка...

— Не смей говорить мне о его матери! Ты положительно потакаешь его противоестественным фантазиям. Пресекать нужно всё, что является наследием такой матери.

— Ты о себе забываешь, дорогая! — сказал король.

— Нет, не забываю, — ответила королева, — и вы не забывайте. Если вы ждёте, что я одобрю подобные непристойные пристрастия, то я покажу вам, насколько вы ошибаетесь. Я не просто так ношу вот эти башмаки.

— Но пойми же, — сказал король почти со стоном, — ведь это ни в коей мере не прихоть Заячьей Губы, но предмет государственной политики. Ты прекрасно знаешь, что его радость проистекает от удовольствия принести себя в жертву общественному благу. Не правда ли, Заячья Губа?

— Да, отец; вот именно, отец. Заодно и превесело будет, когда она вопить начнёт. Я сдеру кожу с её цыпочек, а потом накрепко свяжу их вместе, пока они не прирастут друг к другу. Тогда ноги у неё станут, как у нормальных людей, и ей больше не придётся носить обувь.

— Ты что же, намекаешь, будто у меня цыпочки, скверна ты противоприродная? — закричала королева и с яростью бросилась на Заячью Губу. Но канцлер, сидевший между ними, тотчас подался вперёд, словно желая что-то сказать принцу, а на самом деле — чтобы помешать королеве вцепиться в пасынка.

— Ваше королевское высочество, возможно, помнит, — сказал он, — что у вас у самих есть три цыпочки: одна на одной ноге и две на другой.

— Ха-ха-ха! — победно возгласила королева.

Канцлер продолжал, ободрённый этим знаком монаршей благосклонности.

— Мне кажется, что вам, ваше королевское высочество, легче бы удалось расположить к себе ваших будущих подданных, если бы они увидели, что вы не перестали быть одним из них от того, что имели несчастье родиться от подсолнечной матери, для чего и вам стоило бы подвергнуть себя самого той сравнительно лёгкой операции, которую, только в гораздо более серьёзной форме, вы так мудро намереваетесь проделать со своей будущей принцессой.

— Ха-ха-ха! — вновь возгласила королева, и даже громче прежнего. Король с канцлером — и те развеселились. Заячья Губа что-то заворчал, и в последующие несколько минут остальные продолжали над ним потешаться.

Королева была единственной, кого Керди видел совершенно отчётливо. Она сидела к нему ближе всех, и свет костра ярко освещал её лицо. Керди не сказал бы, что она привлекательна. Нос её расширялся на конце, глаза были прорезаны не горизонтально, а казались двумя перпендикулярно поставленными яйцами, одно на острый, а другое на тупой конец. Рот её не превосходил петлицу для пуговицы — но стоило ей рассмеяться, как он разевался от уха до уха; правда, сами уши сидели чуть ли не посреди щёк.

Страстно желая слышать всё, о чём они ещё будут говорить, Керди отважился сползти ещё ниже по гладкой наклонной поверхности и оказался на приподнятом над полом выступе, где и решил спокойно отсидеться. Но то ли он не был достаточно осторожен, то ли выступ оказался скользким, а только Керди стремительно покатился на самое дно пещеры, увлекая за собой целый ливень грохочущих камней.

Гоблины повскакивали с мест — больше от ярости, чем от испуга, ибо нисколько не сомневались, что в своём собственном дворце им бояться некого. Но стоило им увидеть Керди с киркой в руке, и к их бешенству примешался страх, потому что они решили, что началось вторжение рудокопов. Король, тем не менее, встал в полный рост своих четырёх футов, раздулся на полную ширь трёх футов с половиной, ведь он был прекраснейшим и квадратнейшим из гоблинов, важно выступил вперёд и, выставив перед собой ногу, с достоинством произнёс:

— По какому праву ты врываешься в наш дворец?

— По праву необходимости, ваше величество, — ответил Керди. — Я заблудился и сам не знал, что я во дворце.

— А как ты вообще проник в эти места?

— Через проход в горе.

— Ага-а, ты рудокоп! Вот, и кирка с собой!

Керди взглянул на свою кирку и ответил:

— Я нашёл её, она лежала на земле недалеко отсюда. Я налетел на каких-то диких зверей, они с нею забавлялись. Взгляните сами, ваше величество. — И он показал свои царапины и укусы.

Король был доволен, что пришелец оказался вежливее, чем можно было подумать, судя по рассказам его подданных о рудокопах, потому что отнёс эту вежливость на счёт производимого им самим впечатления. Но более приветливым он от этого не стал.

— Вы сделаете мне одолжение, если немедленно удалитесь из моих владений, — сказал он, стараясь вложить в свои слова побольше сарказма.

— С удовольствием, если ваше величество даст мне проводника, — ответил Керди.

— Я дам вам тысячу проводников, — насмешливым тоном сказал король, словно решил проявить исключительное великодушие.

— И одного вполне достаточно, — ответил Керди. Но король дико взревел, и пещера моментально оказалась битком набита гоблинами. Король приказал что-то одному из них (Керди не расслышал, что именно), и этот приказ стал переходить из уст в уста, пока, наконец, даже самый дальний из гоблинов не оказался оповещён. Тогда гоблины стали наступать на мальчика. Керди почувствовал угрозу и отодвинулся к стене. Гоблины всё приближались.

— Эй вы, держитесь от меня подальше, — заявил им Керди, сжимая свою кирку.

Но они только усмехнулись. Тогда Керди не мешкая приступил к сочинению песенки:

«Десять, двадцать, тридцать —

Нечего толпиться!

Двадцать, тридцать, сорок —

Разбежитесь скоро!

Тридцать, сорок, пятьдесят —

Ну-ка, гоблины, назад!

Пятьдесят, шестьдесят —

Ножки босые дрожат!

После семьдесят идёт —

Ну и глупый вы народ!

Восемьдесят следом —

Чур, моя победа!

Дальше будет девяносто —

Победить меня непросто!

Напоследок будет сто —

Не боится вас никто!»

Стоило ему начать, как гоблины сразу подались назад и во всё продолжение песни корчили отвратительные гримасы, как будто жевали что-то очень невкусное, кислое и горькое; но, видимо, присутствие короля и королевы придавало гоблинам храбрости, потому что стоило пению закончиться, как они вновь принялись наседать на Керди, протягивая к нему сотни длинных рук, на концах которых извивалось множество пальцев без ногтей. Тогда Керди взмахнул своей киркой. Но поскольку он был столь же добросердечен, сколь и храбр, и не желал кого-либо убивать, он развернул её широким и плоским, как у молотка, концом и нанёс крепкий удар по голове ближайшего гоблина. Как ни тверда у него голова, подумал Керди, а такой удар он всё же почувствует. Не исключено, что тот и почувствовал, поскольку дико вскрикнул и бросился на Керди, чтобы вцепиться ему в горло. Керди вовремя отскочил и в самый последний момент вспомнил об уязвимом месте гоблинов. Он резко бросился к королю и со всей силы врезал его величеству по ногам. Король совсем не по-королевски взвыл и рухнул чуть не в самый костёр. Керди же ринулся в толпу, нанося удары направо и налево. Гоблины с воем кинулись врассыпную, но пещера была так набита ими, что только несколько гоблинов избежали его кирки, а от их криков, наполнивших своды, у Керди уши заболели. Гоблины кучами валились и скакали друг по дружке, стремясь выбраться из пещеры.

Но тут перед Керди появился новый противник — королева. С пылающими глазами, с раздутыми ноздрями и с волосами, вставшими дыбом, она кинулась на мальчика. Она не сомневалась в непробиваемости своих башмаков: те были выдолблены из гранита. Керди многое мог бы снести, чтобы только не бить женщину, будь она даже гоблином, но здесь речь шла о жизни и смерти. Поэтому, забыв о её обутых в гранит ногах, он как следует по ним вмазал. Но она ответила ударом на удар, и с совершенно обратным эффектом. Керди почувствовал сильнейшую боль и почти лишился чувств. Единственное, что его спасло бы, так это удар по гранитным башмакам острым концом кирки, но не успел он даже подумать об этом, как королева подхватила его своими руками и, держа высоко над головой, устремилась через всю пещеру. Затем она с такой силой швырнула его в какую-то расщелину, что он едва не покалечился при падении.

Керди, хоть и распластался недвижимо, всё же не настолько лишился чувств, чтобы не слыхать, как королева диким криком отдаёт какие-то приказания, после которых до слуха мальчика донеслись шлепки множества мягких ножек, сопровождаемые таким звуком, словно по полу волокли что-то очень тяжёлое. Затем последовали раскаты сыплющихся где-то рядом камней. Под этот звук Керди совершенно впал в забытьё, ведь он был здорово побит.

Когда он пришёл в себя, вокруг стояла полнейшая тишина и абсолютная темень, за исключением слабого мерцания в одном углу. Керди подполз к тому месту и обнаружил, что гоблины привалили каменную плиту к расщелине, через которую королева зашвырнула его сюда. Из оставшейся щёлки пробивался один-единственный лучик от костра. Керди и на волос не смог сдвинуть плиту, потому что с другой стороны она была присыпана грудой камней. В слабой надежде нащупать свою кирку мальчик отполз назад, туда, где он лежал до того как пришёл в себя. После безуспешного поиска он понял, что его дело плохо. Он сел прямо и попытался думать, но очень скоро крепко заснул.

19. Гоблины совещаются

Долгонько он, должно быть, спал, потому что когда проснулся, то чувствовал себя превосходно отдохнувшим — даже синяки и раны почти не болели — и очень голодным. А из соседней пещеры раздавались голоса.

Значит, на поверхности земли опять ночь, ведь днём гоблины спят.

Во всеохватной и нерушимой темноте своего подземного мира гоблинам было всё равно, какую пору суток выбрать для сна, а какую для работы; они выбрали для бодрствования ночь лишь в противоположность людям солнечного света, ведь по ночам было меньше вероятности встретиться с рудокопами в недрах горы, когда гоблины сами работали, или на открытом воздухе, когда они выгоняли пастись своих овец или отлавливали диких коз. К тому же с заходом солнца нагорная местность становилась хоть как-то похожа на их родные, такие мрачные области, и терпима для их кротовых глаз, упорно избегавших любого источника света кроме своих костров и факелов.

Керди вслушался и вскоре понял, что речь идёт о нём.

— Ну и сколько это будет продолжаться? — спросил Заячья Губа.

— Пару дней, я бы сказал, — ответил король. — Это несчастные хиляки, все эти люди солнечного света, которые вечно хотят есть. Мы-то неделями можем обходиться без еды, и нам только лучше, но мне рассказывали, что они едят по два или по три раза на день! Поверишь ли? Они что, пустые внутри? Не то что мы: почти сто процентов — крепкая плоть да кости. Так что — неделя голодовки, и он загнётся.

— Если уж позволите и мне сказать слово… — встряла королева. — Я ведь тоже обладаю правом голоса в этом вопросе, верно?

— Негодник полностью в твоём распоряжении, жёнушка, — ответил ей король. — Он — твоя собственность. Ты ведь собственноручно его поймала. Нам одним это ни за что бы не удалось.

Королева расхохоталась. Сейчас она, похоже, была в лучшем расположении духа, чем в прошлую ночь.

— Я только хотела сказать, — продолжала она, — что жалко будет, если пропадёт так много свежего мяса.

— Чем ты слушаешь, супруга? — возмутился король. — Да само понятие «смерть от голода» указывает на то, что мы не собираемся давать ему мяса, ни свежего, ни копчёного.

— Не такая уж я тупица, как ты иногда думаешь, — огрызнулась её величество. — Я имела в виду, что пока он будет помирать от голода, на его костях не останется никакой поживы.

Тут король прыснул со смеху.

— Хорошо же, жёнушка, получай его, если желаешь. Со своей стороны я на него не претендую. Мне кажется, он слишком жёсткий для еды.

— Не собираюсь я его есть! Слишком много чести наглецу! — возразила королева. — Но почему наши бедные животные должны лишаться такой пищи? Наши котики и собачки, наши поросятки и мишки найдут его вкусненьким.

— Ты — лучшая в мире хозяйка, моя дорогая королева! — воскликнул её муж. — Будь по-твоему. Привести его сюда да позвать слуг, чтобы немедленно его прирезали! И поделом. Этот невежа докопался до нашей самой отдалённой крепости, вот ведь напасть! А то свяжем его по рукам и ногам и отдадим на растерзание в нашем Большом зале. Да ещё и иллюминацию устроим.

— Ой как здорово! — разом воскликнули королева и её сынок-принц, всплеснув в четыре руки. А принц вдобавок отвратительно пришлёпнул своей заячьей губой, словно собирался тоже прикинуться кровожадным зверем.

— Вот только, — добавила королева, немного поразмыслив, — слишком с ним много хлопот. Что и говорить: несчастные они твари, но уж за ними глаз да глаз! Сама не пойму, как это мы со всеми нашими недюжинными способностями, с нашими знаниями и мощью до сих пор позволяем им существовать? Почему бы нам не уничтожить их вовсе и не захватить их скот и пастбища? Нам, разумеется, незачем селиться в их ужасной стране! И цвета-то там чересчур кричащи. А вот как скотный двор — сгодится. Глаза наших животных понемногу привыкнут, а если они и ослепнут — не страшно, спокойнее будут жиреть. Но мы бы также разводили их рогатый скот и прочую живность, от которой сами получали бы разную вкуснятину — сыр да сливки, которые нынче мы только по случаю можем пробовать, когда нашим храбрецам удаётся стащить немного с ферм.

— Об этом стоит подумать, — сказал король, — и я даже удивляюсь, почему тебе первой это пришло в голову, разве что у тебя гениальный дар завоевателя. Но ты справедливо заметила: есть в них что-то такое, что доставляет нам хлопоты, и было бы лучше, если я правильно тебя понял, чтобы этот мальчишка сперва поголодал пару деньков. Это поубавит ему прыти.

«— Гоблин, гоблин, где твой дом?

— Ни на суше, ни в реке.

— Что ты долбишь долотом

Под землёй на верстаке?

— Я отвечу, как сумею:

Неспроста по камню бью —

Из булыжника себе я

Туфлю кожаную шью!

— Где же нити, где игла,

Для подошвы кожа?

— Мне б игла не помогла

И подошва тоже.

Раз пустым стоит корыто,

Так не выльется вода.

Раз подошва из гранита,

Не прорвётся никогда!»

— Это ещё что за звуки? — вскрикнула королева, вся содрогнувшись от головы, напоминающей медный горшок, до гранитных башмаков.

— Скорее всего, — мрачно произнёс король, — это существо солнечного света горланит в своей норе.

— Прекрати этот отвратительный шум! — доблестно вскричал крон-принц, вскочив на ноги и подбежав к груде камней, за которой находилось Кердино узилище. — Сейчас же, а то голову оторву!

— Попробуй! — крикнул Керди и вновь затянул:

— Гоблин, гоблин, где твой дом?

— Ни на суше, ни в реке.

— Ох, не снести мне этого! — воскликнула королева. — Как мне хочется снова потоптать его отвратительные цыпочки своими гранитными башмаками!

— По-моему, нам лучше отправляться спать, — сказал король.

— Но ещё рано, — возразила королева.

— Я бы на вашем месте отправился спать, — сказал Керди.

— Нахал! — с величайшим презрением воскликнула королева.

— На нашем месте быть невозможно, — с достоинством произнёс король.

— И верно, — согласился Керди и начал новую песенку:

Гоблин, гоблин, марш в кровать —

Начинаешь ты зевать;

Королеве помоги

Снять в постели башмаки.

Что за ноги! Вот так весть!

Там же цыпочек не счесть!

— Ложь! — яростно завизжала королева.

— Кстати, это мне напомнило, — сказал король, — что с тех пор, как мы поженились, я так и не видел твоих ножек, моя дорогая. Ты же можешь снимать свои башмаки хотя бы в постели! А то у меня самого от них все ноги в синяках.

— Захочу — сниму, захочу — нет, — огрызнулась королева.

— Ты должна поступать, как угодно твоему муженьку, — возразил король.

— Ну уж нет! — отрезала королева.

— Тогда я настаиваю.

Тут король, по всей видимости, приблизился к королеве с целью последовать совету Керди, ибо мальчик услышал звон оплеухи и громкий вопль короля.

— Будешь ещё настаивать? — злобно крикнула королева.

— Отнюдь, жёнушка, отнюдь. Ты только не волнуйся.

— Прочь руки от ног! — победно воскликнула королева. — Я иду спать. А вы как хотите. Но пока я королева, спать я буду обутой. Это моя королевская привилегия. Заячья Губа, марш в кровать!

— Иду уже, — сонно отозвался Заячья Губа.

— И я тоже, — прибавил король.

— Идёшь, так пошли, — отрезала королева. — И будь паинькой, не то я...

— О нет, нет и нет! — простонал король.

Гоблины удалились, их бубнение затихло. Но костра они не потушили, и теперь пробивавшийся луч света был даже ярче, чем прежде. Керди решил, что самое время вновь что-нибудь предпринять. Он изо всех сил упёрся в плиту плечом, но результат был таким же, как если бы он попытался сдвинуть каменную стену. Всё, что оставалось Керди, это сидеть и ждать.

20. Путеводная нить принцессы

Тем же утром принцесса проснулась от испуга. В комнате стоял ужасный шум — мешанина рычания, шипения и возни, производимая какими-то животными, которые непонятно чем здесь занимались, — скорее всего, дрались. Но, вспомнив наказ прабабушки, что ей следует делать, если она испугается, принцесса немного успокоилась. Она немедленно сняла колечко с пальца и засунула его под подушку. При этом она почувствовала, что кольцо будто хочет выскочить у неё из ладони, словно кто-то тянет за ниточку. «Это, должно быть, моя прабабушка», — решила принцесса и настолько осмелела, что даже потратила целую минуту, чтобы надеть свои изящные маленькие туфельки, вместо того чтобы ринуться из комнаты босиком. Обуваясь, принцесса заметила длинный небесно-голубой плащ, переброшенный через спинку стула, стоящего возле её кровати. Раньше этого плаща не было в её гардеробе, и всё-таки сейчас он был словно специально для неё приготовлен. Принцесса накинула плащ себе на плечи, затем, оттопырив указательный палец правой руки, нащупала прабабушкину ниточку, вдоль которой тут же и отправилась, ожидая, что ниточка приведёт её прямиком к старинной лестнице. Достигнув двери, принцесса обнаружила, что ниточка опустилась вниз и бежит теперь у самого пола, так что девочка едва  на четвереньки не становилась, чтобы только не потерять ниточки. А потом, к удивлению и даже к испугу принцессы, ниточка вовсе не повела её к лестнице, а свернула в противоположную сторону. По знакомым узеньким коридорчикам она тянулась почти до кухни, и всё-таки, не доходя до неё, вновь свернула вбок и привела принцессу к двери, выходившей на небольшой задний дворик. Поскольку некоторые из служанок уже встали, дверь стояла распахнутой. Ниточка тянулась через дворик, всё так же у самой земли, до калитки в заборе, выводящей на горную тропку. Пройдя сквозь калитку, ниточка поднялась на уровень пояса, отчего принцессе стало гораздо легче держаться за неё.

А ведь принцессин испуг был вызван сущей ерундой. Большой чёрный кот поварихи, преследуемый терьером экономки, пробегал мимо дверей её спальни, которая не была как следует притворена, и двое проказников забежали в комнату, чтобы устроить там генеральное сражение. Как это они не разбудили няню, остаётся загадкой, но я подозреваю, что старая леди из башни тут как-то замешана.

Утро выдалось тёплым, нежно веял ветерок. Тут и там принцессе попадались поздние примулы, но она не останавливалась, чтобы с ними поздороваться. Небо покрывали небольшие облака. Солнце ещё не встало, но их пушистые бочки уже были освещены его светом и приняли вид оранжевой и золотой бахромы. Роса круглыми каплями лежала на листьях и бриллиантовыми серёжками висела на травинках вдоль дороги.

«Какая прелестная паутинка!» — подумала принцесса. Это и впрямь было похоже на паутинку, длинную и волнообразно колеблющуюся в отдалении на одной их круч. Но время для летающих паутинок ещё не подошло, и Айрин скоро поняла, что на самом деле это её ниточка, блестевшая в свете утренней зари. Куда она тянулась, принцессе было невдомёк, к тому же никогда ещё в своей жизни принцесса не выходила из дому до восхода солнца; но этим прохладным и свежим утром всё казалось ей таким прекрасным, полным какого-то обещания, что принцесса чувствовала себя счастливой и думать не думала о страхах.

Сначала ниточка всё тянулась в гору, но затем внезапно завернула влево, вниз и вывела принцессу на ту самую тропу, на которой они с Лути повстречали Керди. Но сейчас принцессе это и в голову не пришло, поскольку в утреннем свете ей открылись чудесные, далёкие-далёкие виды, от которых захватило дух. Принцесса видела дорогу, уводящую за горизонт, по которой приезжал её папа-король со своим сверкающим отрядом, при звуке горна, разрывающего воздух, и признала в этой дороге старого друга. А ниточка вела её по тропе всё вниз да вниз, затем немного вверх и снова всё вниз. Вот тропа сделалась неровной и каменистой, но ниточка и не думала с неё сворачивать. Временами, ведя вдоль ниточки своим розовым пальчиком, Айрин перепрыгивала через ручейки, с журчанием сбегавшие по склону. А дорога становилась всё бугристее и круче, местность делалась глуше, и Айрин невольно задумалась, не слишком ли далеко она зашла. Обернувшись, чтобы бросить взгляд на свой дом, она не увидела ни дома, ни садика, один лишь вздымающийся за ней бесплодный и каменистый горный склон, закрывший всё на свете. Но ниточки вела её, и принцесса не отступала. Небо делалось светлее; первые солнечные лучи вдруг осветили верхушку скалы прямо перед принцессой, словно туда опустился с неба сияющий ангел. Тропа упиралась в эту скалу, да и ниточка вела прямо к ней. Девочка вздрогнула от макушки до пят, когда увидела, что ниточка и в самом деле тянется в какую-то расщелину, из которой выбегал ручеёк. Он словно радовался, что выбирается на свет, а вот принцессе предстояло войти в темноту.

Но она не колебалась. Расщелина, правда, была достаточно высока, чтобы девочке не пришлось наклоняться. Некоторое время из-за спины ещё падал свет, но после первого же поворота он пропал, и принцесса зашагала в полнейшей темноте. Самое время забояться по-настоящему! Принцесса не переставая нащупывала ниточку — то впереди себя, то позади, и, продвигаясь дальше и дальше во мраке пустотелой горы, всё чаще вспоминала свою прабабушку: и о чём они с ней разговаривали, и какая она была добрая, и какая красивая, и её прекрасную спальню, и пламенеющие розы, и большую люстру, способную светить сквозь каменные стены. Нет, не могла ниточка привести её сюда сама по себе, без ведома прабабушки! Но как же нелегко двигаться вперёд, когда тропа делается слишком крутой и особенно когда пошли места, где приходится спускаться по неровным ступеням, а иногда и по приставным лестницам. Так попадала принцесса из одного узкого хода в другой, пока не оказалась у небольшого пролома, через который вынуждена была пролезать на коленках. И с другой стороны пролома её ждало всё то же самое.

«Попаду ли я когда-нибудь снова домой?» — подумала девочка раз, другой, третий, сама удивляясь собственной храбрости и начиная верить, будто движется всего-навсего в каком-то увлекательном сновидении. Иногда ей слышался шум воды — смутное бульканье за стеной; временами раздавались звуки ударов, которые, становясь всё ближе и ближе, в конце концов стихали позади. И не сосчитать, сколько приходилось ей поворачивать, подчиняясь натяжению ниточки.

Наконец она завидела смутное красноватое сияние и наткнулась на слюдяное окошко, обойдя которое, попала прямо в пещеру, где румянились тлеющие угли костра. Здесь ниточка начала приподниматься. Сперва она поднялась до уровня головы, но и это было ещё не всё. Что будет делать принцессе, если она не сможет дотянуться до ниточки? Не тащить же ниточку вниз к себе! Она же порвётся! И всё-таки продолжение своей ниточки принцесса видела едва ли не под потолком, где та поблескивала красным в свете тлеющих углей, совсем как огненный опал её колечка.

И вот тут принцесса наткнулась на внушительную груду камней, сваленных у самой стены пещеры. Принцесса взобралась на эту груду, нащупала свою ниточку — и тут же потеряла её вновь, так как та исчезла меж камней. Сиди теперь и любуйся на чёрную стену! На какое-то ужасное мгновение принцессе подумалось, что прабабушка бросила её. Ведь ниточка, которую далеко за морями сплели пауки и которую её прабабушка, сидя в лунном свете, смотала в клубок, закалила в пламени роз и привязала к колечку с опалом, эта ниточка покинула её — скрылась там, куда принцесса не сможет за ней последовать, привела её в эту ужасную пещеру и бросила!

«Да когда же я проснусь?» — подумала принцесса, с трепетом осознавая, что никакой это не сон. Она упала на колени и заплакала. Хорошо ещё, что она не догадывалась, какие страшные существа, одно из которых носит каменную обувь, спят сейчас в соседней пещере. Но она также не подозревала, кто находится по другую сторону каменной плиты.

Вдруг принцессе пришло в голову, что ведь никто не мешает ей пойти вдоль ниточки назад, выбраться из горы и вернуться домой. Она вскочила и нащупала ниточку. Но когда она обернулась, чтобы ухватить ниточку позади себя, та словно пропала из-под пальцев. Впереди — всё в порядке, ниточка тянется к верхушке каменной кучи, а позади — нет её нигде! И не видно её, как прежде, в свете потухающей золы. Принцесса зарыдала от отчаяния и рухнула на камни.

21. Бегство

Пока принцесса лежала и всхлипывала, она продолжала машинально ощупывать нить, раз за разом проводя по ней пальчиком до самых камней, в которых та скрывалась; и всякий раз принцесса (всё так же машинально) пыталась просунуть меж камней свой пальчик — далеко, насколько можно. Внезапно у принцессы появилась мысль, что можно попытаться убрать парочку камней, чтобы посмотреть, куда ниточка тянется дальше. Как же она раньше не догадалась, вот умора! — решила принцесса и вскочила. Страх её испарился, она вновь поверила в то, что прабабушка не для того дала ей ниточку, чтобы та завела её неизвестно куда и бросила одну. Принцесса принялась расшвыривать камни с самой верхушки груды, то хватая их по два и по три зараз, то с трудом приподнимая обеими руками один-единственный. Расчистив немного свою ниточку, она увидела, что та поворачивает прямёхонько вниз. Груда камней напоминала пирамиду: к основанию она сильно расширялась, поэтому, чтобы следовать за нитью, принцессе приходилось отбрасывать всё больше камней. И это было ещё не всё: вскорости принцесса обнаружила, что ниточка, которая сначала уходила вертикально вниз, вдруг повернула горизонтально — сначала в одну сторону, затем в другую, а потом и вовсе стала петлять под разными углами, так что принцесса начала опасаться, не придётся ли ей раскидать всю эту кучу, чтобы высвободить ниточку. Эта мысль чуть не привела её в отчаяние, но Айрин героически принялась за работу, не тратя времени попусту и подбадривая себя тем, что куча хоть медленно, но уменьшается, зато такая же вырастает по другую сторону потухшего костра. Кроме того, ей не позволяло пасть духом ещё одно обстоятельство: ниточка не лежала на камнях свободно, а была всё так же крепко натянута. Значит, её прабабушка где-то держит другой конец.

Она добралась уже до середины кучи, когда от неожиданности замерла и чуть кубарем с неё не скатилась. Совсем близко от её уха какой-то голос затянул песню:

«Гоблин, гоблин, э-ге-гей!

Что ты строишь из камней?

Гоблин, гоблин, ай-ай-ай!

Надорвёшься невзначай.

Гоблин, гоблин, ой-ой-ой!

Не бери такой большой.

Гоблин, гоблин, у-гу-гу!

Я от смеха не могу.

Гоблин, гоблин, ы-гы-гы!..»

Но тут Керди запнулся — не так-то просто подобрать спросонья рифму к «ы-гы-гы»! А может, он вспомнил о своём первоначальном намерении притвориться ослабевшим от голода. Но и этой отрывочной песенки было достаточно, чтобы Айрин узнала голос.

— Это же Керди! — радостно вскрикнула она.

— Тс-с! — вновь откуда-то донёсся голос. — Говори потише.

— Почему? Ты же сам только что вовсю распевал! — удивилась Айрин.

— Но они ведь и так знают, что я здесь. А ты кто такая?

— Я Айрин, — ответила принцесса. — А вот тебя я отлично знаю. Ты Керди.

— Вот это да! А зачем ты здесь, Айрин?

— Меня большая-большая прабабушка сюда привела, и мне кажется, я теперь знаю, зачем. Ты, наверно, не можешь выбраться?

— Верно, не могу. А что ты делаешь?

— Разбрасываю эту огромную кучу камней.

— Вот молодец эта принцесса! — радостно (но не очень громко) воскликнул Керди. — Но не представляю, как ты здесь оказалась.

— Моя прабабушка велела мне идти вдоль по ниточке.

— Яснее не стало, — сказал Керди, — но, раз ты здесь, остальное неважно.

— Ещё как важно! — возразила Айрин. — Я ведь пришла сюда только ради моей прабабушки.

— Ты расскажешь мне об этом, когда мы выберемся отсюда. Нельзя терять времени, — сказал Керди.

И Айрин вновь принялась за работу — так же рьяно, как и вначале.

— Слишком много здесь этих камней, — проговорила она. — Быстро их не раскидать.

— Докуда ты добралась? — спросил Керди.

— Почти до половины кучи, но вторая половина намного больше.

— Мне кажется, тебе нет нужды заниматься нижней частью кучи. Ты видишь плиту, прислонённую к стене?

Айрин пригляделась, потрогала пальцами и вскоре действительно нащупала края плиты.

— Да, вот она.

— Тогда вот что, — поспешно заговорил Керди. — Когда очистишь от камней плиту примерно до середины или чуть больше, я попытаюсь её толкнуть.

— Но мне нужно следовать ниточке, — возразила Айрин. — Освободить её от камней.

— Тебе бы всё сочинять! — возмутился Керди.

— А вот сам увидишь, когда освободишься, — ответила принцесса и ещё усерднее принялась разбрасывать камни.

Но вскоре она убедилась, что то, о чём просил её Керди, и то, чего требовала от неё ниточка, было одним и тем же. Ибо принцесса заметила, что, следуя изгибам нити, она не только очистила плиту от камней, но что как раз чуть ниже середины плиты ниточка проскользала в зазор между плитой и стеной — именно туда, где Керди сидел взаперти, так что принцесса уже не могла следовать за ниточкой, пока плита преграждает ей путь. Выяснив это, она радостно зашептала:

— Вот, Керди! Теперь, если ты как следует её толкнёшь, она отвалится.

— Тогда отойди в безопасное место, — посоветовал Керди. — И скажи, когда можно толкать.

Айрин спрыгнула с кучи и прижалась к стене сбоку.

— Давай, Керди, — приказала она.

Керди изо всех сил нажал на плиту своим плечом. Плита рухнула на кучу камней, а Керди выполз из образовавшегося отверстия.

— Ты спасла мне жизнь, Айрин, — прошептал он.

— Ох, Керди, как здорово! Давай скорее убежим из этого ужасного места.

— Это легче сказать, чем сделать, — ответил мальчик.

— Да нет, это очень легко сделать, — возразила Айрин. — Надо только идти вдоль по моей ниточке. Она обязательно выведет нас отсюда, я уверена.

И принцесса вновь начала нащупывать ниточку у поваленной плиты, пока Керди проверял в темноте, не валяется ли где-нибудь его кирка.

— Вот она! — воскликнул он. Но тут же разочарованно добавил: — Нет, это не она! Тогда что же это? Факел, доложу я вам. Это здорово! Я бы сказал, даже лучше, чем кирка. А ещё лучше, если бы не было тех дурацких каменных башмаков! — так он закончил, а затем раздул золу и зажёг факел.

Когда он встал и высоко поднял факел, чтобы вглядеться в непроницаемую тьму огромной пещеры, он заметил, как Айрин исчезла в расщелине, через которую он только что выбрался сам.

— Ты куда это? — изумился он. — Там же нет выхода. Я там сидел взаперти.

— Я знаю, — отозвалась Айрин. — Но туда ведёт моя ниточка, и я должна идти за ней.

— Вот заладила; что за ребёнок! — пробормотал Керди. — Но нужно же проследить, как бы с ней чего не случилось. Сама скоро поймёт, что оттуда нет выхода, и мы выберемся вместе.

И он опять прополз поверх плиты в расщелину, держа в руке факел. И вот, оглядевшись в месте своего недавнего заточения, он не увидел Айрин! Зато Керди заметил, что хотя расщелина была очень узкой, она была гораздо длиннее, чем он полагал, потому что в противоположной от входа стороне потолок опускался очень низко, и там расщелина переходила в узкую нору, конца которой было не видать. Принцесса, должно быть, полезла туда. Он опустился на колени и, помогая себе одной рукой (в другой он держал факел), пополз вслед за ней. Нора изгибалась, иногда она становилась настолько узкой, что Керди едва мог протиснуться, а иногда она делалась такой высокой, что нельзя было разглядеть потолка. И всё же нора по-прежнему была узкой, слишком узкой, чтобы в неё могли протиснуться гоблины — а они, по-моему, тоже считали, что Керди ни за что не протиснется в эту нору. Мальчика уже одолевало сильное беспокойство — не случилось ли чего с принцессой, как вдруг он услышал её голос у самого уха. Она прошептала:

— Ты идёшь, Керди?

Один изгиб хода — и девочка стоит, дожидаясь его.

— Конечно, в таком узком проходе трудно сбиться с пути, но сейчас тебе лучше не отставать, потому что нора расширяется, — сказала она.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Керди, не то обращаясь к ней, не то себе самому.

— Неважно, — заверила принцесса. — Потерпи немного, и мы отсюда выберемся.

«Кто из нас рудокоп?» — изумлялся Керди: девочка каким-то чудом разыскала путь, о котором он сам не подозревал! «Лучше уж полагаться на неё. Во всяком случае, — думал он, — она и впрямь лучше знает эти места, хотя ума не приложу, откуда. В общем, у неё свои дороги, как и у меня есть свои, так что раз ей хочется идти первой, так тому и быть. Хуже, чем сейчас, нам не будет».

Приведя самому себе такие доводы, Керди прошёл за девочкой несколько шагов. Они оказались в обширной пещере, которую Айрин уверенно пересекала по прямой, словно в самом деле отлично знала дорогу. Керди не отставал. Он поднял факел повыше, не упуская возможности глядеть по сторонам. Внезапно он встал как вкопанный — свет упал на что-то необычное, возле чего только что прошла Айрин. Это была ровная скальная площадка, на несколько футов приподнятая над полом и покрытая овечьими шкурами. На шкурах спали два отвратительных существа, в которых Керди тот час же признал короля и королеву гоблинов. Он поспешно опустил свой факел, чтобы свет не разбудил спящих. А опущенный книзу факел сразу же отбросил блик на кирку  — та лежала рядышком с королевой, которая лишь во сне выпустила инструмент из рук.

— Подожди минутку, — прошептал Керди. — Подержи-ка факел, только чтобы свет не падал им на лица.

Айрин вздрогнула, увидев ужасные фигуры, мимо которых прошла и не заметила, но сделала, как просил Керди — вернулась назад, взяла у него факел и опустила его пониже. Керди осторожно потянул к себе свою кирку, но тут его рука нащупала здоровенный и неуклюжий гранитный башмак, выступающий из-под овечьих шкур. Искушение было слишком велико. Он ухватился за башмак и осторожно стащил его с ноги. В следующую минуту он с изумлением увидел то самое, про что недавно сочинил песенку — не догадываясь о правде, а просто чтобы позлить королеву: её ступня заканчивалась шестью отвратительными пальцами! Развеселившись от этого открытия, он высмотрел другой здоровенный бугор под овечьей шкурой — вторую королевину ногу в гранитном башмаке. Керди стал потихоньку задирать шкуру, ведь если бы ему удалось стащить и другой башмак, то можно было бы впредь опасаться гоблинов не больше, чем стаи мух. Но пока он стаскивал этот башмак, королева заворчала и села на постели. В следующую секунду пробудился и король, усевшись рядышком.

— Бежим, Айрин! — крикнул Керди. Сейчас он нисколько не боялся за себя — только за принцессу.

Айрин подняла голову, увидела пробудившихся чудищ и — она ведь была решительной принцессой — воткнула факел в землю, отчего он сразу потух. Затем девочка крикнула:

— Здесь, Керди, вот моя рука!

Керди бросился к ней, не забыв башмака с киркой, и схватил принцессу за руку. А принцесса бесстрашно устремилась в ту сторону, куда вела её ниточка. Позади них королева гневно взревела, но у беглецов оставалось достаточно времени, чтобы скрыться, потому что король с королевой должны были ещё зажечь факелы, перед тем как ринуться в погоню. Только-только за спиной беглецов замелькали отблески пламени, как ниточка привела их к очень узкой норе, в которую Айрин проползла без задержки, а Керди с усилиями.

— Совсем не плохо, — проговорил Керди. — Сдаётся мне, скоро мы будем в безопасности.

— Конечно, будем, — подтвердила Айрин.

— Отчего ты так уверена?

— Потому что моя прабабушка натягивает для нас ниточку.

— Вновь эта чепуха, — сказал Керди. — Ума не приложу, о чём ты толкуешь.

— Если ты не знаешь, что я имею в виду, как ты можешь называть это чепухой? — обиженно ответила принцесса.

— Извини меня, Айрин, — смягчился Керди. — Я не хотел тебя обижать.

— Я понимаю, что ты не хотел, — ответила принцесса. — Но почему ты сам думаешь, что мы будем в безопасности?

— Потому что король с королевой слишком толстые, чтобы сюда пролезть.

— Могут быть кружные пути, — возразила принцесса.

— Это верно, да и мы ведь ещё не выбрались окончательно, — согласился Керди.

— А почему ты назвал их королём и королевой? — спросила принцесса. — Я бы ни за что не стала называть этих чудищ королём и королевой.

— А вот гоблины называют, — ответил Керди.

Принцесса больше не задавала вопросов, и, пока они не спеша продвигались вперёд, Керди посвятил её в обычаи и привычки гоблинов, насколько сам в них разбирался, а также рассказал ей о своих собственных стычках с ними — начиная с той самой ночи, когда он встретил её и Лути в сумерках на горной тропе. Закончив, Керди попросил, чтобы принцесса тоже рассказала ему, как случилось, что она пришла к нему на помощь. Айрин поведала ему длинную историю, только, на взгляд Керди, говорила слишком иносказательно, поэтому он перебивал её множеством вопросов касательно вещей, которых она не в состоянии была растолковать. Поскольку Керди не поверил и половине того, о чём услышал, рассказ принцессы оставил его в прежнем недоумении; мальчик был даже ещё больше сбит с толку. Он не считал, что принцесса намеренно сочиняет, но единственный вывод, к которому он пришёл, был таков: это Лутины идеи, это няня изобретает бесконечные страсти, чтобы держать принцессу в страхе с какой-то определённой целью.

— Но как Лути додумалась до того, чтобы одну отпустить тебя в гору? — спросил он.

— Лути ничего об этом не знает. Когда я ушла, она ещё спала. Мне так кажется. Я надеюсь, что моя прабабушка не даст ей пострадать, ведь она ни в чём не виновата, и моей прабабушке это отлично известно.

— Но как ты отыскала дорогу ко мне? — настаивал Керди.

— Я же объяснила, — ответила Айрин. — Я всю дорогу держала палец на ниточке, которую спряла для меня моя прабабушка. Я и сейчас так делаю.

— Ты хочешь сказать, что сейчас здесь тоже протянута твоя ниточка?

— Конечно, я же говорю. Я это десять раз повторила. Я совсем почти не убирала с ниточки своего пальца — только когда разгребала камни. Вот она! — добавила принцесса, поднося к нити Кердину руку. — Чувствуешь сам?

— Ничего не чувствую, — ответил Керди.

— Ну что такое с твоими пальцами? Я ведь отлично чувствую. Правда, ниточка очень-очень тонкая и при свете солнца кажется всего лишь паутинкой, хотя чтобы спрясть её, пришлось свить вместе много-много паутинок, но всё равно, как можно её не чувствовать?

Керди был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать, что не верит, будто здесь есть какая-то ниточка. Он только произнёс:

— Что ж, ничего не могу с собой поделать.

— Зато я могу, и этого тебе должно быть достаточно. Положись на меня.

— Но мы ещё не выбрались отсюда, — напомнил Керди.

— Скоро выберемся, — заверила его Айрин.

Теперь ниточка вновь опустилась к полу и подвела принцессину руку к пролому в полу пещеры, откуда исходил звук текущей воды, уже давно доносившийся до их слуха.

— Она уводит нас под землю, — сказала девочка, остановившись.

Но Керди прислушивался к другому звуку, который также некоторое время назад уловило его опытное ухо и который также стал громче. Это был шум работы, производимой где-то поблизости рудокопами гоблинов. Айрин тоже расслышала его, как только остановилась.

— Что это за шум? — спросила она. — Ты не знаешь, Керди?

— Знаю. Это гоблины роются в горе.

— А зачем они это делают, ты не знаешь?

— Вот этого я как раз и не знаю. Не хочешь ли взглянуть на них? — спросил он. Ему захотелось сделать ещё одну попытку выведать их секрет.

— Если моя ниточка меня туда поведёт, то я не возражаю, но мне не хочется на них смотреть, и тем более оставлять ниточку. А она ведёт меня в этот пролом, и нам лучше лезть туда.

— Ну, хорошо. Только я первый, ладно? — предложил Керди.

— Нет, Керди, не нужно. Ты не можешь почувствовать ниточку, — возразила принцесса, пролезая в узкий пролом. — Ой! — вскрикнула она. — Я попала в воду. Сильное течение, но не глубоко, и места много, чтобы пройти. Поторопись, Керди.

Он попытался пролезть, но отверстие было для него слишком узким.

— Отойди подальше, — сказал он в отверстие, снимая с плеча свою кирку.

За пару секунд он расширил пролом и оказался рядом с принцессой. Они пошли дальше, по течению водного потока. Керди всё сильнее опасался, что вода приведёт их к какой-нибудь ужасной пропасти в самом сердце горы. В одном или двух местах он вынужден был пробивать скалу ради расширения прохода — иначе даже Айрин не смогла бы протиснуться, не оборвав платьица. Наконец они разглядели проблески, и минуту спустя их почти ослепило, так как они вышли на свежий воздух. Полминуты потребовалось, чтобы глаза принцессы смогли привыкнуть к свету и она поняла, что находится в своём собственном садике, у той скамьи, на которой она сидела однажды вечером с папой-королём. От радости принцесса принялась плясать и хлопать в ладоши.

— Ну что, Керди! — кричала она. — Веришь теперь в то, что я говорила тебе о моей прабабушке и её ниточке?

Она ведь чувствовала, что Керди не верил её рассказу.

— Смотри! Вот она блестит перед нами! — добавила принцесса.

— Ничего не вижу, — не уступал Керди.

— Тогда ты должен просто поверить, — сказала принцесса, — ведь ты не можешь отрицать, что моя ниточка вывела нас из горы.

— Я не могу отрицать, что мы вышли из горы, и я был бы очень неблагодарным, если бы не признал, что это ты вывела меня из горы.

— Но мне бы не удалось, не будь этой ниточки, — настаивала Айрин.

— Вот этого мне ни за что не понять.

— Ну, ладно, Керди;, пошли в дом, и Лути даст тебе что-нибудь поесть. Я думаю, тебе просто необходимо подкрепиться.

— Я и сам так думаю. Но мои отец и мать будут сильно обо мне беспокоиться. Мне пора: сначала домой, чтобы рассказать обо всём матушке, а затем назад в рудник, чтобы успокоить отца.

— Хорошо, хорошо, Керди, только нам оп пути. Я проведу тебя через дом, так ближе.

По дороге они никого не встретили, потому что все домашние, как и прежде, метались в поисках принцессы неизвестно где. Когда дети вошли в дом, нить (а Айрин всю дорогу не переставала на это надеяться) повела её к древней лестнице. Девочке кое-что пришло в голову. Она обратилась к Керди с таким предложением:

— Там ждёт меня моя прабабушка. Пойдём со мной, и ты её увидишь. Тогда ты поверишь, что я говорила тебе правду. Пойдём же, Керди, будь другом. Мне так грустно оттого, что ты думаешь, будто я говорю неправду.

— Я вовсе не сомневаюсь, что ты веришь в то, о чём рассказываешь, — возразил Керди. — Просто в твоей головке иногда появляются забавные фантазии.

— Тогда пойдём со мной, милый Керди!

Маленький рудокоп не смог противиться этой просьбе; хотя он почти робел, впервые в жизни попав в такой огромный дом, он уступил и пошёл вслед за девочкой вверх по лестнице.

22. Старая женщина и Керди

А затем они взбежали по первой лестнице, по второй, по третьей, пронеслись рядами пустых комнат и, вскарабкавшись по узкой лесенке, попали в башню. С каждой лестницей и с каждым шагом Айрин становилась всё радостнее и счастливее. Но когда, наконец, она постучалась в дверь рабочей комнаты своей прабабушки, то ответа не последовало, и даже не слыхать было жужжания колеса прялки. Её сердечко оборвалось — но секунду спустя она догадалась, что можно ведь постучать и в противоположную дверь.

— Входите, — раздался ласковый голос старой женщины. Айрин отворила дверь и вошла, а следом и Керди.

— Ну, вот и ты! — воскликнула пожилая женщина. Она сидела у камина, в котором по-прежнему полыхали розы — красные вперемежку с белыми. — Я заждалась тебя и уже начала немного беспокоиться. Мне, право, следовало раньше тебя встретить и провести сюда.

Говоря это, она подхватила маленькую принцессу и усадила её себе на колени. Теперь на женщине снова было белое платье, и выглядела она, если только это возможно, ещё красивее, чем прежде.

— Прабабушка, а со мной Керди. Он не поверил мне, когда я рассказала ему о тебе, поэтому я привела его с собой.

— Вижу, вижу. Он славный мальчик, твой Керди, такой смелый! Ты рада, что спасла его из заточения?

— Конечно, рада, прабабушка! Но он нехорошо делал, что не верил мне, когда я говорила правду.

— Люди верят только в то, во что они способны поверить, и кто верит в одно, не должен сердиться на того, кто верит в совсем другое. Ты и сама вряд ли бы во всё это поверила, если бы оно не приключилось с тобой лично.

— Наверно, прабабушка, это так! Стыдно признаться, но ты права. Зато теперь и он поверит.

— Не знаю, так ли? — ответила прабабушка.

— Ты веришь, Керди? — обратилась Айрин к мальчику.

Керди стоял посреди комнаты, изумлённо тараща глаза. Принцесса решила, что он поражён красотой её прабабушки.

— Поклонись же моей прабабушке, Керди, — сказала она.

— Не вижу никакой прабабушки, — хмуро ответил Керди.

— Как не видишь прабабушки! Я же сижу у неё на коленях! — возмутилась принцесса.

— Не вижу, и всё, — повторил Керди с обидой в голосе.

— А видишь, как чудесно горят в камине розы — правда, теперь там есть ещё белые розы, а не только красные, — продолжала спрашивать Айрин, сбитая с толку не меньше Керди.

— Нет, не вижу, — настаивал Керди, не переставая хмуриться.

— И голубой кровати не видишь? И розового покрывала? И этой чудесной люстры как луна, вот этой, что свешивается с потолка?

— Вы изволите играть в сочинялки, ваше королевское высочество, и я считаю, что это не очень любезно с вашей стороны — после того, что мы вместе перенесли в этот день, — сказал Керди, чувствуя себя глубоко задетым.

— Тогда что же ты видишь? — спросила Айрин, которой вдруг пришло в голову, что не верить ему — это столь же нехорошо, как и то, что он ей не верит.

— Я вижу совершенно пустой чердак, точно как в хижине моей матери; правда, такой большой, что вся эта хижина сюда вместится, и ещё останется простору, — ответил Керди.

— А больше ты ничего не видишь?

— Я вижу лохань, вижу кучу гнилой соломы, высохшее яблоко, солнечный свет, пробивающийся сквозь дыру в крыше и освещающий твою головку, и ещё благодаря ему отлично виден толстый слой серой пыли, покрывающей всё вокруг. Оставь свои фантазии, принцесса, и возвращайся в детскую, как хорошая девочка.

— Но ты же слышал, как моя прабабушка разговаривает со мной? — чуть не плакала Айрин.

— Нет. Я слышал всего лишь воркование голубей. Если ты сейчас же не отправишься вниз, я брошу тебя здесь. Так что не упрямься, ведь никто не поверит ни одному нашему слову. Все решат, что мы насочиняли. Только мои отец с матерью способны мне поверить. Они-то знают, что я не выдумщик.

— Значит, ты мне так и не поверил, да, Керди? — сказала Айрин, тихо заплакав от разочарования и досады: ведь теперь в их с Керди отношениях словно трещина пролегла.

— Не верится, и ничего тут не поделаешь, — ответил Керди и повернулся к выходу.

— Как же так, прабабушка? — всхлипнула принцесса, уткнувшись носом в грудь старой женщины. Её сотрясали сдавленные рыдания.

— Ему нужно дать время, — сказала прабабушка. — А пока — тебе не верят, и ты смирись. Снести это нелегко, но и мне приходилось такое сносить и ещё не раз придётся. В самом конце я позабочусь о том, чтобы Керди думал о тебе получше. А теперь мы его отпустим.

— Идёшь ли ты? — спросил Керди.

— Нет, Керди, моя прабабушка отпускает тебя одного. Когда спустишься с последней лестницы, сверни направо и попадёшь в переднюю, а там сможешь выйти через заднюю дверь.

— Да уж отыщу дорогу. И без тебя, и даже без ниточки твоей прабабушки, — грубо ответил Керди.

— Эх, Керди, Керди!

— Я домой тороплюсь. Очень тебе обязан, Айрин, за то что ты вывела меня на свет, но, пожалуйста, не считай меня за дурака.

Произнеся это, он толкнул дверь и, не закрыв её за собой, не сказав больше ни слова, сбежал по лесенке. Айрин удручённо прислушивалась к его удаляющимся шагам. Затем она вновь обратилась к прабабушке.

— Что всё это значит, прабабушка? — всхлипнула она и, не удержавшись, залилась слезами.

— Это значит, любовь моя, что я не намерена раскрывать своё присутствие. В некоторые вещи Керди ещё не в силах поверить. Видеть — ещё не значит верить, это значит всего лишь видеть. Помнишь, я говорила тебе, что если бы Лути довелось меня увидеть, она бы долго-долго протирала глаза, пока не перезабыла бы половину увиденного, а вторую половину обозвала чепухой.

— Да, но я думала, что Керди...

— Тебе правильно думала. Керди посообразительнее Лути, и, как ты скоро убедишься, это будет не напрасно. Но пока, будь любезна, удовлетворись тем, что некоторое время твоим словам не дают веры. Всегда хочется, чтобы нас понимали, и очень горько, когда это не так. Но есть одна вещь, без которой нам и вовсе не обойтись.

— Какая вещь, прабабушка?

— Способность понимать других.

— Да, прабабушка. Я должна быть честной, ведь если я не буду честной с другими, я не заслужу того, чтобы мне верили. Раз Керди не может мне поверить, то мне не следует его осуждать, а нужно ждать.

— Ну вот, ты прекрасно это выразила! — с этими словами прабабушка крепко прижала девочку к своей груди.

— А почему, прабабушка, вы были не в своей рабочей комнате, когда мы пришли? — спросила Айрин, с минуту помолчав.

— Будь я там, Керди сразу бы меня разглядел. Но зачем же мне сидеть там, а не в этой прекрасной комнате?

— А я думала, вы будете прясть.

— Сейчас мне уже не для кого прясть. Зачем же прясть просто так?

— Но ведь… Мне непонятно, — ответила принцесса. — Как вам удастся вытянуть ниточку назад из горы? Вы же не станете делать для меня другую? Это такая трудная работа!

Женщина опустила принцессу на ноги, поднялась со стула и подошла к камину. Сунув руку в пламя, двумя пальцами она извлекла из него сияющий клубок.

— Он снова у меня, видишь? — произнесла женщина, возвратившись к принцессе. — И, как и прежде, готов тебе помогать.

Подойдя к своему шкафчику, она положила клубок в прежний ящичек.

— А вот и твоё колечко, — добавила она, снимая кольцо со своего левого мизинца и одевая на указательный палец правой руки Айрин.

— Ой, спасибо, прабабушка! Теперь я чувствую себя в безопасности.

— Ты очень утомлена, дитя моё, — проговорила женщина. — Твои руки исцарапаны о камни, и я насчитала на тебе целых девять синяков. Посмотри сама, на кого ты похожа.

И она поднесла к принцессиному лицу небольшое зеркальце, которое достала из шкафчика. Увидав себя в зеркальце, принцесса так и прыснула со смеху. Она же вся выпачкалась в грязной воде ручья и измазалась, ползая по узким проходам: как есть цыганская девочка, которая умывала лицо и чесала волосы не меньше месяца назад. Женщина тоже рассмеялась и снова усадила Айрин к себе на колени, чтобы снять с неё плащ и ночную рубашку. Затем она понесла девочку в другой конец комнаты. Айрин удивилась: что прабабушка собирается с ней сделать? — но не задавала вопросов, только рот у неё сам собой раскрылся от изумления, когда она увидала, что прабабушка намеревается опустить её в большую серебряную ванну; ведь стоило принцессе вновь взглянуть в эту ванну, она всё так же не увидела дна — только звёзды, мерцавшие в глубине, в огромной голубой заводи. Непроизвольно принцесса посильнее ухватилась ручонками за прекрасные прабабушкины плечи.

Но женщина только крепче прижала девочку к себе и сказала:

— Не бойся, дитя моё.

— Хорошо, прабабушка, — ответила принцесса, слегка дрожа, но в следующую секунду зажмурилась: прабабушка окунула её в чистую прохладную воду.

Открыв глаза, Айрин не увидела ничего кроме завораживающей голубизны над собой и под собой, и везде вокруг. Прабабушка и её прекрасная спальня исчезли, и принцессе показалось, что она совершенно одна. Но вместо того, чтобы испугаться, девочка почувствовала себя счастливой до блаженства. Откуда-то донёсся голос прабабушки, поющей странную ласковую песню, и принцесса могла различить в ней каждое слово, хоть их смысл она скорее чувствовала, чем понимала. А когда песня закончилась, принцесса не смогла вспомнить ни строчки. Песня улетучилась, как сочинённое во сне стихотворение — столь же внезапно, как и зазвучала. Но пройдут годы, а всё же иногда принцессе будет казаться, будто внезапно всплывающие у неё в мозгу обрывки музыкальных фраз — это не что иное, как разрозненные обрывочки той мелодии, и тогда душа её будет наполняться счастьем, обретая силы выполнить свой долг.

Сколько времени пробыла она в воде, Айрин не знала. Достаточно долго, как ей казалось, — но не из-за усталости, а от полноты удовольствия. Наконец она почувствовала, что прекрасные руки подхватили её и перенесли сквозь запузырившуюся воздухом воду назад в чудесную комнату. Держа девочку на руках, старая женщина села у очага. Там она нежно растёрла принцессу мягким-премягким полотенцем. У неё это получалось совсем не так, как у Лути! Закончив с этим делом, женщина склонилась к огню и достала из него ночную рубашку принцессы, белую и чистую, как прежде.

— Восхитительно! — вырвалось у принцессы. — Она пахнет, как все розы на свете!

Став ножками на пол, принцесса почувствовала себя так, словно родилась заново. Исчезли усталость, синяки и царапины.

— А теперь я уложу тебя в постель, чтобы ты хорошенько выспалась, — сказала прабабушка.

— Но что подумает Лути? И что я ей скажу, когда она спросит, где я была?

— Не беспокойся. Всё пройдёт как надо, вот увидишь, — заверила прабабушка и уложила принцессу на голубую кровать под розовым балдахином.

— Я волнуюсь из-за Керди, — сказала Айрин. — Как он там? Это ведь я привела его в наш дом. И мне следовало позаботиться, чтобы он благополучно нашёл дорогу домой.

— Я об этом позаботилась, — ответила прабабушка. — Раз это я велела тебе отпустить его, значит, я сама и должна была о нём побеспокоиться. Его никто не увидел, и теперь он сытно обедает в хижине своей матери — далеко вверху по горной дороге.

— Тогда я засну спокойно, — сказала Айрин; через несколько минут она уже сладко спала.

23. Керди и его мать

На этот раз, поднимаясь по горной дороге, Керди не мог ни петь, ни посвистывать. Он досадовал на Айрин, которая пыталась его надуть, как он это называл, но и на себя досадовал тоже, ведь он так грубо с ней разговаривал. Едва он добрался до дому, как его мать радостно вскрикнула и тот час же принялась собирать на стол, не переставая в то же время задавать вопросы, на которые Керди отвечал не так задорно, как обычно. Когда еда стояла на столе, мать оставила свои расспросы, чтобы мальчик спокойно поел, а сама поспешила в рудник оповестить мужа о том, что сын нашёлся. Когда она возвратилась, Керди мирно спал в своей кровати. Он проснулся только к вечеру, когда отец вернулся с работы.

— Ну-ка, Керди, — обратилась к нему мать, стоило всей семье сесть за ужин, — расскажи нам всё от начала до конца, как и что с тобой приключилось.

Керди охотно рассказал о своих приключениях вплоть до того момента, как они с принцессой вышли на лужайку в саду королевского дома.

— А что же было потом? — спросила его мать. — Вместо того чтобы радоваться своему спасению из лап этих тварей, ты такой мрачный, каким я тебя никогда не видела. Несомненно, с вами что-то произошло. Кстати, я хотела бы побольше узнать об этой смелой девочке, а как раз о ней-то ты и молчишь. Она рисковала собственной жизнью, чтобы спасти твою, а тебя, как будто, совсем это не заботит.

— Она наговорила мне столько чепухи! — ответил Керди. — Столько нагородила, ни капли правды. Я не смог этого стерпеть.

— А что она наговорила? — спросил его отец. — Может, твоя мать прояснит нам всю историю?

Керди смирился и чистосердечно всё им пересказал.

Родители посидели некоторое время в молчании, размышляя над необычным рассказом. Наконец мать сказала:

— Но признайся, сынок, что во всём этом есть что-то, чего ты не понимаешь.

— Разумеется, матушка, — согласился сын. — Я не могу понять, как ребёнок, сроду не бывавший внутри горы и даже не догадывавшийся, что гоблины заперли меня там, один-одинёшенек прошёл такой долгий путь и нашёл меня. А потом, после того, как Айрин помогла мне выбраться, она провела меня через всю гору, где я сам десять раз заблудился бы. А она — ничего, словно там было светло как на открытом воздухе.

— Тогда у тебя нет права утверждать, что её слова — чепуха. Она тебя вывела, значит, у неё тоже было что-то, что вело её саму. Почему не ниточка или верёвочка, или ещё что-нибудь? Раз ты сам не можешь этого объяснить, тебе придётся принять её объяснение.

— Но это вовсе не объяснение, матушка, и я не могу в него поверить.

— Это просто потому, что ты его не понимаешь. Я не хочу винить тебя за то, что ты не в силах поверить, но неужели ты воображаешь, будто такая маленькая девочка будет пытаться тебя обмануть? И с какой стати? Она наверняка рассказала тебе всё, что знала сама. Пока ты не нашёл лучшего объяснения, не торопись её осуждать.

— То же самое говорит мне мой внутренний голос, — сказал Керди, опустив глаза. — Но вот её рассказ насчёт прабабушки... Этого уже я не стерпел. Повела меня на старый чердак и стала убеждать вопреки тому, что я видел, будто это прекрасная комната с голубыми стенами, на которых сияют серебряные звёзды, и что в этой комнате много прекрасных вещей. А на самом деле там была всего лишь старая лохань да высохшее яблоко, и ещё куча соломы. И солнечные лучи пробивались сквозь дырявую крышу! Это было слишком! Пусть бы там в самом деле оказалась какая-нибудь старая женщина, которая могла бы сойти за её прабабушку!

— А она утверждала, будто видит всё то, о чём говорит?

— Утверждала. Это-то меня и разозлило. Можно подумать, она и впрямь верит, что там была каждая из тех вещей, о которых она рассказывала. А там их не было! Ни одной! Вот что мне не понравилось, матушка.

— Возможно, Керди, кто-то способен видеть то, чего не способны видеть другие, — задумчиво проговорила мать. — Я лучше кое-что тебе расскажу, что и я однажды видела... Только ты и мне, скорее всего, не поверишь!

— Матушка! — воскликнул Керди, заливаясь слезами. — Я не заслужил, чтобы ты так говорила!

— Но то, о чём я собираюсь тебе рассказать, очень необычно, — продолжала мать. — И выслушав мой рассказ, ты решишь, что мне, должно быть, это лишь приснилось. Я не думаю, что имею какое-то право сердиться на тебя за это, хоть точно знаю, что это был не сон.

— Расскажи мне, матушка. Возможно, тогда я стану думать о принцессе лучше.

— Потому-то мне и захотелось тебе рассказать, — ответила мать. — Вот что произошло лично со мной. Однажды вечером твой отец стал собираться в копи, и я готовила ему ужин. Это было вскоре после того, как мы поженились и незадолго до твоего рождения. Ко входу в рудник мы подошли вдвоём, а затем он отпустил меня домой одну, потому что я знала всю округу так же хорошо, как уголки собственного дома. Было довольно темно, над дорогой то и дело нависали скалы чернее ночи. Но я шла как ни в чём не бывало, ничего не опасаясь, пока не дошла до того места, которое ты, Керди, хорошо знаешь, — дорога там резко огибает высокий утёс, стоящий по левую сторону. Когда я подошла к этому месту, меня внезапно окружила полудюжина кобов. Я вообще видела их впервые, хоть много раз о них слыхала. Один из кобов преградил мне путь, а остальные принялись толкаться и дразниться, так что и сейчас я вспоминаю об этом с содроганием.

— Жаль, что меня там не было! — воскликнули отец и сын в один голос.

Мать ласково улыбнулась и продолжала:

— С ними были также какие-то отвратительные звери, так что я, должна признаться, здорово перетрусила. Они едва не изорвали на мне платье, и я подумала, что они и меня саму разорвут на куски, когда внезапно меня осветил молочно-белый сноп света. Я взглянула вверх. Широкий луч точно светящаяся дорога исходил от огромного шара, сияющего не очень высоко над землёй серебристым светом — не так высоко, как остальные звёзды, потому что это была не звезда и не луна. Кобы перестали толкать меня, они тоже смотрели во все глаза. Я уже подумала, что они сейчас разбегутся, но тут они набросились на меня вновь. И в эту минуту прямо от сияющего шара слетела птичка, блестевшая как серебро под лучами солнца. Она захлопала крыльями, а затем расправила их и ринулась вниз вдоль снопа света. Мне показалось, что это был белый голубь. Но как бы то ни было, а когда гоблины увидели, что он несётся прямо на них, они ринулись по кручам кто куда, не разбирая дороги, пока я, сильно-сильно напуганная, не могла и пошевелиться. Разогнав кобов, птичка вновь устремилась вверх к сияющему шару, и в ту минуту, когда она его достигла, свет пропал, будто окошко ставнями закрыли. Стало темно, но кобы мне больше не досаждали — ни в тот вечер, ни после.

— Как удивительно! — воскликнул Керди.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, только я это прекрасно помню, — ответила мать.

— Твоя мать рассказала мне об этом на следующее утро, — подтвердил отец.

— Да я и не сомневаюсь в том, что говорит мне собственная мать, — заверил Керди.

— Но ведь на свете существуют и другие люди, которым стоит верить, как собственной матери, — обратилась мать к сыну. — Скорее иная мать скажет неправду, только не маленькая девочка, которая любит разговаривать с примулами, как я сама наблюдала пару недель тому назад. Если бы она вдруг стала врать, я бы начала сомневаться в себе самой.

— Принцессы врут, как и все остальные, — сказал Керди.

— Только не такие принцессы, как этот ребёнок. Она хорошая девочка, я в этом уверена, а это даже главнее, чем то, что она принцесса. Тебе ещё будет стыдно, Керди, что ты был таким скорым в суждениях.

— Мне уже стыдно, — ответил Керди.

— Тогда ты должен пойти и сказать ей об этом.

— Но как же мне это сделать? Не пустят же мальчика-рудокопа вроде меня поговорить с принцессой наедине; и я не смогу увидеться с ней, не поговорив сперва с её няней. А няня имеет привычку задавать столько вопросов, что я даже не знаю, на какие из них лучше не отвечать, чтобы не навредить маленькой принцессе. Ведь Лути, по словам принцессы, ничего не знала о том, что принцесса отправилась вызволять меня из заточения. А узнай она про это — тут уж мне принцессы ни за что не видать! Лучше я попытаюсь что-нибудь для принцессы сделать. Я думаю, отец, что уже напал на след.

— Неужели тебе удалось, сынок? — обрадовался Питер. — Я всегда в тебя верил; и ты поработал на славу. Так что тебе удалось выяснить?

— Ты знаешь, отец, как трудно внутри горы, особенно в темноте, не зная, куда ведут тебя повороты, догадаться о том, что у тебя над головой, на земле.

— Без карты или, по меньшей мере, компаса это невозможно, — согласился его отец.

— Так вот: мне кажется, я догадался, в каком направлении роют кобы. А если к этому ещё кое-что добавить, то всё станет ясно как дважды два.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к принцессе, — перебила мать.

— Скоро узнаешь, матушка. Ты, наверно, назовёшь это глупостью, но до тех пор, пока я не буду точно знать, что это всего лишь мои фантазии, я своих наблюдений не прекращу. Ведь стоило нам подойти к протоке — той самой, по которой мы выбрались из горы, — как я услышал, что где-то поблизости работают гоблины, чуть ли не прямо под нами. С тех пор как я впервые начал за ними наблюдать, они уже добрых полмили прокопали, и всё по прямой; насколько я знаю, в других направлениях они вообще не роют. Но тогда мне невдомёк было, в каком же всё-таки направлении рыли они свой ход. Зато когда мы вышли на свет в саду королевского дома, я сразу подумал: возможно ли, что они роют по направлению к этому дому? И сегодня вечером я хочу убедиться, так это или не так. Возьму с собой фонарь...

— Ох, Керди, — перебила мать, — тогда они тебя заметят.

— Я раньше их не боялся и теперь не боюсь, — возразил Керди, — особенно теперь, потому что стащил у королевы её драгоценный башмак. Второй такой им быстро не сделать, а её босая нога сыграет мне на руку. Хоть она и женщина, а в следующий раз я с ней не стану церемониться. Но фонарь я без нужды зажигать не буду: попадаться им на глаза в самом деле не стоит. И на шляпу себе вешать не стану.

— Тогда расскажи нам, что ты задумал.

— Я возьму лист бумаги и карандаш и проникну в гору через пробитое ручьём отверстие — то самое, через которое и мы вышли. На бумаге я буду отмечать как можно точнее все повороты, которые встретятся мне на пути пока я не достигну работающих кобов. Тогда-то и можно будет получить представление о том направлении, в котором они роют. Если я сумею доказать, что они роют параллельно руслу ручья, то станет ясно, что их целью является принцессин дом.

— А коли так, то какую пользу принесёт это открытие?

— Подожди минутку, матушка. Я уже говорил, что когда наткнулся на пещеру, в которой собралась королевская семейка у костра, они обсуждали женитьбу их принца — а зовут его Заячья Губа — на солнечной женщине, то есть на женщине с земли, с цыпочками на ногах. А в речи, которую произнёс один из гоблинов на общем собрании во дворце и которую я немного подслушал, говорилось, что по крайней мере следующему поколению подданных гоблиновского короля будет обеспечен мир, а всё благодаря тому, что у принца будет залог хорошего поведения её родственников — так он прямо и сказал, и он, наверно, имел в виду как раз ту женщину с земли, на которую принц с заячьей губой имеет виды. А король, как мне кажется, слишком спесив, чтобы пожелать своему сыну какую-то другую жену кроме принцессы, и слишком хитёр, чтобы понять, что возьми его сын в жёны обыкновенную крестьянку, никакой выгоды от этого они не получат.

— Теперь я вижу, к чему ты клонишь, — сказала мать.

— Да наш король, — вмешался Питер, — скорее сроет горы до основания, чем отдаст свою дочь в жёны гоблину, будь он хоть трижды принц.

— Ну, кобы слишком высокого о себе мнения, — сказала его жена. — Как и все недоростки. Самый маленький петух в моём дворике — он и самый задиристый.

— А уж если они заполучат принцессу, — сказал Керди, — то скажут нашему королю, что убьют её, если он не согласиться выдать её замуж за их принца.

— Они могут так сказать, — возразил отец, — но убивать её не станут. Они будут держать её у себя, чтобы иметь влияние на нашего короля. Как только он против них что-нибудь затеет, они сразу же начнут угрожать, что расправятся с принцессой.

— А они достаточно злобны, чтобы мучить её просто ради собственного удовольствия, я-то знаю, — сказала мать.

— Как бы то ни было, я постараюсь всё выяснить, — сказал Керди. — Страшно даже подумать, если всё это правда. Ну, матушка, раз мой клубок готов, дай мне листок бумаги и карандаш, да кусок пудинга с горохом побольше. Не нужно мешкать. Я знаю одно место, где легко можно перебраться через стену, огораживающую сад принцессы.

— Только стражникам не попадись, — напутствовала его мать.

— Постараюсь. Если они всё узнают, то поднимут раньше времени тревогу. Только вспугнут кобов, и те придумают какой-нибудь другой способ добраться до принцессы — они такие настырные! Так что, матушка, я буду глядеть в оба. Да они же не убьют меня и не съедят, если мы и наткнёмся случайно друг на друга. Так что ты не волнуйся.

Мать дала ему то, о чём он просил, и Керди отправился выполнять свой замысел. Неподалёку от той двери, из которой принцесса недавно выбегала на горную тропку, возвышалась большая скала. Керди взобрался на неё и преремахнул через стену. У самого входа в гору, на дне ручья, он заметил крупный валун, обвязал вокруг него свою верёвочку и взвалил кирку на плечо. Но не успел он порядочно пройти внутрь горы, как столкнулся с уродливым зверем, направлявшимся ему навстречу. Место было слишком узким, и двое не могли там разминуться. Кроме того, Керди вовсе не желал пускать зверя в сад. Но так как из-за тесноты он не мог пустить в дело свой инструмент, ему пришлось вступить в жестокую схватку; и только получив множество ударов, некоторые из которых были довольно чувствительными, ему удалось убить зверя своим перочинным ножиком. Вытащив мёртвое чудище из этой норы, Керди вновь поспешил внутрь, пока не появились другие препятствия.

Мне нет нужды следовать за ним в его ночном путешествии. К завтраку он вернулся, выяснив точно, что гоблины роют в направление принцессиного дома, но только пониже уровня фундамента, так что Керди решил, что они намереваются прорыться под самый дом и ворваться в него снизу. Не было никаких сомнений: цель их состояла в том, чтобы наложить лапы на маленькую принцессу и утащить её, а потом сделать женой своего отвратительного принца по имени Заячья Губа.

24. Принцесса себя показывает

Когда принцесса пробудилась после самого сладкого в её жизни сна, она увидела странную картину. Няня склонялась над её кроваткой, экономка выглядывала из-за няниного плеча, а прачка выглядывала из-за плеча экономки. В комнату понабилось служанок, да и стражники пытались заглянуть в дверь детской — а за ними виднелась ещё целая толпа слуг.

— Эти ужасные чудища убежали? — спросила принцесса, вспомнив сначала о тех зверях, что напугали её утром.

— Ты непослушная, негодная маленькая принцесса! — запричитала Лути.

Лицо у няни было бледным-бледным, всё в красных прожилках, и всем своим видом она говорила, что вот схватит сейчас принцессу и как следует потрясёт. Но Айрин ничего не отвечала, только ждала, не скажет ли няня ещё чего-нибудь.

— Как ты могла в такое облачиться и заставить нас вообразить, будто ты потерялась? И прятаться от нас целый день! Маленькая негодница! Хороши же у тебя шуточки!

Только так няня и могла объяснить постоянные принцессины исчезновения.

— Я и не думала шутить, — очень спокойно ответила Айрин.

— Ах, не рассказывай сказок! — грубо накинулась на неё няня.

— И не буду ничего рассказывать, — ответила Айрин.

— Вот какая ты негодница, — ответила няня.

— Когда рассказываю — плохо, и когда не рассказываю — тоже плохо! — возмутилась принцесса. — Вот пожалуюсь на тебя моему папе. Он так не скажет. И ему, по-моему, не понравится, что ты так говоришь.

— Тогда говори без околичностей, что ты хотела рассказать! — не вытерпела няня. Она всё ещё гневалась на принцессу, но и боялась возможных для себя последствий.

— Когда я говорю тебе правду, Лути, — сказала принцесса, которая почему-то вовсе не рассердилась на няню, — ты отвечаешь мне: «Не надо рассказывать сказок!» Я, наверно, и впрямь должна рассказать сказку, чтобы ты мне поверила.

— Ты очень жестока, принцесса, — ответила няня.

— Это ты очень жестока, Лути, и я не буду с тобой разговаривать, пока ты не извинишься. Да и зачем мне рассказывать, если я знаю, что ты всё равно мне не поверишь?

Она ведь очень хорошо понимала, что стоит ей начать рассказ, как с первых же слов Лути перестанет ей верить.

— Одна досада от тебя! — воскликнула няня. — Ты заслужила примерное наказание за своё озорство.

— Сударыня экономка, — обратилась к той принцесса, — не пустите ли вы меня пожить в вашей комнате, пока не приедет мой папа-король? Я попрошу его приехать как можно скорее.

Тут все воззрились на принцессу в изумлении. До этого дня они продолжали относиться к принцессе не иначе как к ребёнку.

Но экономка тоже боялась няни, поэтому она попыталась найти путь примирения.

— Я уверена, принцесса, что няня вовсе не хотела тебе грубить.

— А я уверена, что мой папа не захочет, чтобы у меня была няня, которая разговаривает со мной в таком тоне. Если моя няня думает, что я ей лгу, пусть тогда скажет об этом моему папе, иначе пусть уходит. Сэр Уолтер, вы не возьмёте меня под свою защиту?

— С великим удовольствием, принцесса, — ответил капитан стражи, огромными шагами входя в комнату. Толпа служанок потеснилась, давая ему дорогу, и он низко склонился перед кроваткой маленькой принцессы. — Я немедленно отправлю своего подчинённого на самой быстрой лошади, какая только есть в конюшне, чтобы известить вашего папу-короля, что ваше королевское высочество желает его видеть. А если вы хотите, чтобы за вами ухаживал кто-либо из этих слуг, я тот час же прикажу остальным очистить комнату.

— Благодарю вас, сэр Уолтер, — сказала принцесса, и взгляд её упал на розовощёкую девушку, которая только недавно была принята в доме в качестве посудомойки.

Но когда Лути увидела, что взгляд её дорогой принцессы направлен на кого-то другого, а не на неё, она упала на колени возле кровати и испустила горестный вопль.

— Я полагаю, сэр Уолтер, — сказала принцесса, — что Лути может пока остаться при мне. Но я предаю себя вашему попечению, и вам не стоит беспокоить моего папу-короля, пока я снова не попрошу вас об этом. А теперь все меня оставьте. Я здорова и в полной безопасности. Я вовсе не пряталась ради развлечения и не хотела попусту тревожить моих людей. Лути, одень меня, будь любезна.

25. Керди попадает в беду

В течение некоторого времени в доме и вокруг царило спокойствие. Король всё ещё пребывал в отдалённой части своих владений. Стражники продолжали охранять дом. Найдя у подножия скалы в саду отвратительное тело подземного зверя — того самого, которого убил Керди, — они были порядком изумлены. Но они решили, что зверь был убит где-то в глубине копей и выполз сюда умирать; помимо этого случая стражникам всего один раз попался на глаза живой подземный зверь, так что причин поднимать тревогу вроде бы и не было. Керди продолжал свои разведки в глубине горы, а гоблины как и прежде всё глубже въедались в землю. Пока они идут вглубь, думал Керди, близкой опасности нет.

Айрин наслаждалась летней порой, как и в прежние годы, и хоть она частенько в течение дня вспоминала о своей прабабушке и столь же часто снила её по ночам, но долгое время она её не навещала. Её, как и прежде, занимали козлята и цветы, и ещё она ходила играть с детьми рудокопов, когда Лути отпускала. Но у Лути были довольно глупые представления насчёт достоинства принцессы; ей и в голову не приходило, что принцесса — это такая девочка, которая сильнее других любит своих братьев и сестёр и которая способна хорошо на них влиять, в то же время держа себя с ними просто. Тем не менее и нянино обращение с принцессой значительно изменилось в лучшую сторону — няня видела, что принцесса уже не столько ребёнок, сколько не по годам разумный маленький человек. Правда, при каждом удобном случае няня преглупо нашёптывала слугам: что принцесса не совсем в своём уме, что она слишком хороша для этой жизни, — и всякую подобную чепуху.

В то же время Керди очень страдал, хотя сам себе в этом не признавался, оттого что так невежливо разговаривал с принцессой в последний раз. Именно поэтому, возможно, он так старался сослужить ей службу. Они с матерью частенько обсуждали этот предмет; мать утешала его, выражая уверенность в том, что однажды ему представится долгожданная возможность загладить свою вину.

Здесь мне хотелось бы заметить, ради всех принцев и принцесс, что отказываться признавать свои промахи или даже ошибки — это недостойно и низко. Если настоящая принцесса сделает что-нибудь не так, она утратит покой — до тех пор, пока ей не удастся пересилить себя и сказать: «Я сделала так; лучше бы я так не делала, и мне жаль, что я так поступила». Как видите, есть основание полагать, что Керди был не просто рудокоп, но немного и принц. В мировой истории такие случаи известны.

Постепенно Керди стал замечать признаки изменения в направлении рытья гоблинов: они перестали углубляться в землю, но принялись копать в уровень с достигнутой глубиной. Он ещё более усердно, чем прежде, стал за ними наблюдать. И вот в одну из ночей, приблизившись к наклонной стороне очень твёрдой подземной скалы, гоблины стали подниматься вверх по этой плоскости. Достигнув вершины скалы, они вновь, пару ночей подряд, рыли горизонтально, пока снова не поднялись под довольно крутым углом. Тут Керди решил, что самое время перенести наблюдение в другое место, и в следующую ночь он вовсе не пошёл в копи, но, оставив дома кирку и клубок, а взяв только всегдашний ломоть хлеба и кусок пудинга с горохом, направился по горной дороге вниз к принцессиному дому. Перебравшись через стену, он всю ночь оставался в саду, рыская с места на место, по временам растягиваясь на траве во весь рост и прикладывая ухо к земле. Но ничего, кроме шагов стражников, дозором обходивших дом, ему услышать не довелось. Оставаться для стражников незамеченным было нетрудно, так как ночь была облачной и безлунной. Несколько последующих ночей Керди продолжал пробираться в сад и прослушивать землю, но безрезультатно.

Но в один из вечеров он то ли сам проявил беспечность, то ли растущая луна светила уже слишком ярко, а только его разведывательная деятельность пришла к неожиданному концу. Он пробирался позади скалы, из-под которой вытекал ручей, когда — стоило ему ступить на освещённую лунным светом лужайку — он почувствовал свист над ухом и удар по ноге. Он тот час же присел на корточки, чтобы стать незаметнее. Но, услышав топот бегущих ног, он вновь вскочил, чтобы пуститься наутёк. Не тут-то было: его пронзила острая боль — в его ноге торчала стрела из арбалета, и из раны хлестала кровь. В следующую секунду он был схвачен двумя или тремя стражниками. Бороться было бесполезно, и Керди молча сдался.

— Да это мальчик! — воскликнули стражники в один голос. Они были изумлены. — Я думал, это одна из тех тварей.

— Что ты здесь делал?

— Искал для себя неприятностей, как видите, — с усмешкой отвечал Керди, пока стражники вертели его за плечи.

— Дерзость тебе только повредит. Нечего было забираться в королевские владения, и если ты сейчас же всё не расскажешь, с тобой поступят как с вором.

— Так оно, наверно, и есть, — сказал один стражник.

— Может, он искал потерявшегося козлёнка, — предположил другой.

— Не пытайтесь оправдать его. Нечего ему было здесь делать.

— Тогда я лучше уйду, если не возражаете, — сказал Керди.

— Мы возражаем, раз ты не хочешь сказать нам, чем ты здесь занимался.

— Не уверен, что могу полностью вам довериться, — возразил Керди.

— Мы не кто-нибудь, а королевские стражники, — терпеливо проговорил капитан, который оценил смелость и располагающую наружность мальчика.

— Хорошо, я всё вам расскажу, если вы обещаете выслушать меня и не поступать опрометчиво.

— А по-моему, ты нахал, — рассмеялся один из стражников. — Расскажет нам, какое замышлял зло, если мы пообещаем его не наказывать!

— Я не замышлял никакого зла, — ответил Керди.

Но не успел он добавить ещё что-нибудь, как голова его закружилась от слабости, и он без чувств повалился на траву. Тут только стражники заметили, что мальчик ранен в ногу стрелой, которую они выпустили по нему, приняв его за подземного зверя.

Они внесли мальчика в дом и положили в передней. По дому сразу распространился слух, что поймали разбойника, и в прихожую набились слуги, желающие посмотреть на злодея. Среди прочих была и няня. Только она увидела мальчика, как торжествующе закричала:

— Ага, тот самый маленький негодник-рудокоп, который хамил мне и принцессе на горной дороге. Он ещё хотел поцеловать принцессу. Уж я-то его покараулю! Негодяй! Уже и сюда прокрался! Какое бесстыдство!

Принцесса в эту пору сладко спала, Керди был без сознания, поэтому няня могла придумывать в своё удовольствие.

Когда капитан выслушал нянины вопли, он, хоть и порядком сомневался в истинности сказанного, всё же счёл за лучшее держать Керди под замком, пока дело не прояснится. Поэтому после того как они слегка привели его в чувство и обработали рану, которая оказалась серьёзной, они уложили его, всё ещё ослабленного потерей крови, на тюфяке в нежилой комнате — одной из тех, о которых я столь часто упоминал, — и заперли на ключ. Спал Керди плохо, а под утро люди нашли его в бреду. Вечером мальчик пришёл в себя, но чувствовал сильную слабость, и нога очень болела. Удивившись незнакомой обстановке и видя в комнате одного из стражников, Керди стал расспрашивать его и вскоре припомнил события предыдущего вечера. Поскольку он не мог теперь сам следить за гоблинами, Керди рассказал стражнику всё, что знал о них, и попросил его пересказать это своим товарищам, чтобы побудить их наблюдать за домом с удесятерённой бдительностью. Но то ли Керди не смог доходчиво передать добытые сведения, то ли они показались слишком невероятными, а только стражник решил, что Керди всё ещё находится в бреду, и ласково попытался уговорить его ни о чём не беспокоиться. Это, разумеется, вызвало у Керди раздражение; пришёл и его черёд убедиться, каково это, когда тебе не верят. Следствием было усиление жара, и к тому времени, как по настоянию Керди вызвали, наконец, капитана, уже ни у кого не было сомнений, что мальчик бредит. Люди сделали для него, что могли, и обещали ему всё, что он требовал, но вовсе не спешили выполнять обещанное. Наконец Керди заснул, и когда его сон стал глубоким и спокойным, все оставили его и вновь заперли на ключ, намереваясь навестить рано утром.

26. Гоблины добиваются успеха

Тем же вечером несколько слуг, перед тем как отправиться спать, завели друг с другом такой разговор.

— Что это мог быть за шум? — сказала одна из служанок, вслушиваясь минуту-другую.

— Я уже слышу его две ночи подряд, — сказал повар. — Если бы ещё на кухне, я бы подумал на крыс, хотя мой Том их и близко не подпускает.

— А мне говорили, — присоединилась посудомойка, — что крысы иногда собираются в стаи и всюду рыскают. Их тут, может, целая армия уже вторглась. Я слышала шум вчера и сегодня тоже.

— Вот уж повеселятся мой Том и Боб экономки, — сказал повар. — Они сразу же станут лучшими друзьями и будут сражаться бок о бок. Ручаюсь, что вместе Том с Бобом обратят в бегство любую армию крыс.

— Сдаётся мне, — подхватила няня, — что крысы не производят столько шума. Я слышала его весь день, и моя принцесса спрашивала меня несколько раз, что это такое. Иногда это звучало словно далёкий гром, а иногда как те звуки, которые доходят сквозь гору от этих ужасных рудокопов.

— Не удивлюсь, — сказал повар, — если это и впрямь будут рудокопы. Может, у них поблизости дыра в земле, вот и шумят у нас под боком. Всё бы им рыть, да крушить, да взрывать!

Пока он это говорил, у них под ногами вдруг раскатами прогремел грохот, и весь дом содрогнулся. Они застыли в ужасе, а потом ринулись в переднюю, где нашли оцепенелых стражников. Послали разбудить капитана, который из их рассказа сделал вывод, что произошло землетрясение. Такие вещи были в той стране очень редки, но всё же случались примерно раз в столетие. Так что капитан вновь отправился в постель, как это ни странно, и быстро заснул, так и не вспомнив о Керди и не связав шумы, которые они слышали, с сообщениями мальчика. Он не верил Керди, не то он сразу же подумал бы о его словах и принял меры предосторожности. А поскольку грохот не повторялся, все решили, что сэр Уолтер прав, и опасности больше не будет, возможно, ещё целое столетие. На самом же деле, как открылось позднее, это гоблины, поднимаясь по ещё одному пологому склону твёрдой подземной породы, добрались до громадного каменного блока, лежавшего в фундаменте дома почти под самым полом. Он был округлой формы, поэтому когда после упорных трудов им удалось без применения взрывчатки выломать его, он с грохотом покатился по склону вниз, ежесекундно подпрыгивая, отчего задрожал весь фундамент. Гоблины сами были напуганы этим грохотом, потому что благодаря заранее произведённым измерениям и разведке отлично знали, что уже должны находиться у самых принцессиных покоев и любая неосторожность вызовет тревогу. Они затаились, а когда приступили к работе вновь, удача им улыбнулась — они наткнулись на песчаную жилу, заполнявшую извилистую трещину в скале, на которой был возведён дом. Стоило им вычерпать этот песок, и гоблины проникли в винный погреб.

С вестью об этом гоблины сразу же кинулись назад в свои области, словно крысы в свои норы, и со всех ног прибежали во дворец, чтобы громогласно и с триумфом доложить королю и королеве об успехе. Выслушав радостную весть, королевская семейка во главе всего гоблиновского народца кинулась к принцессиному дому — каждый хотел поучаствовать в славном предприятии по похищению принцессы Айрин этой же ночью.

Королева ковыляла в одном башмаке из гранита и в другом из кожи. Это было не слишком удобно, и мои читатели могут удивиться, почему, окружённая такими умелыми мастерами, она до сих пор не велела сделать замену тому башмаку, который похитил Керди. Но король, как помнят мои читатели, имел свои причины для недовольства её каменными башмаками; он постарался извлечь выгоду из открытия её цыпочек и пригрозил оповестить всех об этом уродстве, ежели она прикажет сделать себе другой башмак из гранита. Он настоял, чтобы она удовлетворилась обувью из кожи, и позволил ей надеть оставшийся гранитный башмак только в этот раз — поскольку они идут на войну.

Вскорости гоблины добрались до винного погреба и, не обращая внимания на огромные бочки, которым они не знали применения, не мешкая, но и не поднимая шума, устремились к двери, ведущей наверх.

27. Гоблины проникают в дом

Стоило Керди заснуть, как ему сразу же приснился сон. Приснилось ему, что он вышел из копей и стал подниматься в гору, посвистывая и напевая: «Дум! Бум! Дили-дон!» — и повстречал женщину с ребёнком, которые заблудились; а затем он вновь пережил во сне все события, которые случились с ним после того, как он столкнулся тогда в горах с принцессой и Лути: он следил за гоблинами, был ими схвачен, а затем спасён принцессой — всё вплоть до той минуты, как его ранили и взяли в плен стражники. И вот он лежит, широко раскрыв глаза, в комнате, где его заперли, как вдруг раздаётся жуткий подземный гул.

— Кобы идут! — кричит он. — Мне так и не поверили! Кобы утащат принцессу из-под их глупого носа! Нет! Ни за что!

Он вскакивает и начинает торопливо одеваться. Одеваться? Нет, он же всё ещё лежит в постели!

— Но я должен! — произносит он. — Вот, уже! Я встаю!

Но встал ли он? Нет. Двадцать раз пытался он встать, и двадцать раз убеждался, что продолжает лежать в постели. На самом деле он даже ещё не проснулся, это продолжался его сон. Вконец измучившись от отчаяния и воображая, будто по всему дому раздаётся беготня гоблинов, Керди закричал что было сил. В этот момент, как ему почудилось, кто-то повернул ручку двери его комнаты. Дверь открылась, и, подняв голову, он увидел женщину с белыми волосами, входящую к нему с серебряной шкатулкой на руках. Она подошла к его кровати, мягкими прохладными руками погладила его по голове и провела по лицу, выпростала его ноги и натёрла их мазью, издававшей аромат роз, а затем трижды взмахнула над ним руками. С третьим взмахом она исчезла, а Керди охватила необоримая дремота, и он погрузился в сон без сновидений.

Когда он проснулся по-настоящему, заходящая луна тускло освещала комнату сквозь оконце, а дом был полон шума и гама. Отовсюду доносилось быстрое тяжёлое топанье, лязг и бряцание оружия, голоса мужчин и крики женщин, перемежаемые жутким победным рёвом торжествующих гоблинов. Кобы прорвались в дом! Керди выпрыгнул из постели и напялил свою одежонку, не забыв про подбитые гвоздями башмаки. Внезапно его взгляд упал на висящий на стене старинный охотничий нож, скорее даже короткий меч. Не медля, Керди схватил его и бросился вниз по лестнице на шум борьбы, который делался всё громче и громче.

Первый этаж просто кишел гоблинами. Казалось, сюда набились все гоблины земных недр. Керди завертелся среди них, выкрикивая слова своей песенки:

«Раз, два, три —

Бей, руби!

Четыре, пять —

Наступать!..» —

и с каждой рифмой он изо всех сил наступал кому-нибудь на ногу, одновременно нанося режущие удары по их рожам. Со стороны можно было подумать, что он исполняет какой-то дикий танец с саблей. Гоблины ринулись врассыпную — кто в чуланы, кто в дымоходы, кто верхом на потолочные балки, а кто кубарем в погреб. Керди не унимался, но он почему-то не видел ни одного из обитателей дома. Но вот Керди вступил в просторный зал. Стоило ему там показаться, как сразу же раздался вой из множества гоблиновых глоток. Стражники и с ними сам капитан валялись на полу, почти похороненные под барахтающейся толпой гоблинов. А произошло вот что: в то время как стражники по одиночке отбивались он наседавших кобов, королева атаковала их ступни, голени и колени своим ужасным гранитным башмаком и довольно быстро сбила солдат с ног; капитан продержался дольше всех, потому что прижался спиной к стене. Гоблины готовы были разорвать пленённых стражников на кусочки, но король приказал утащить их живыми, поэтому над каждым из пленников суетилось по кружку гоблинов.

Керди вновь пустился в пляс, носясь кругами, топча и напевая, словно обретший плоть малюсенький ураган:

«Раз пустым стоит корыто,

Так не выльется вода;

Раз подошва из гранита,

Не прорвётся никогда!

Туфля кожаная хуже,

Шестерых не уместит;

Ножка вылезет наружу,

Что мы видим, вот так стыд!»

Королева завыла от ярости и страха, и пока она ещё не успела овладеть собой, Керди принялся разгонять ближайшие группки гоблинов, и вскорости одиннадцать стражников уже стояли на ногах.

— Топчите по ногам! — кричал он каждому освободившемуся воину, и в несколько минут зал был почти очищен — гоблины быстро-быстро повыскакивали из него, завывая, прихрамывая и на ходу потирая здоровенными ручищами ушибленные ступни и коленки.

Теперь Керди приблизился к группе гоблинов, которые под защитой королевы и её башмака продолжали удерживать в плену распростёртого капитана. Король сидел на капитанской голове, зато королева выступила вперёд, точно разъярённая кошка, со своими перпендикулярно посажеными глазами, горящими зелёным светом, и с волосами, стоявшими торчком на её ужасной голове. Правда, её сердце трусливо колотилось, а нога — та, что была обута в кожу, — старалась не высовываться. Когда между ней и Керди осталось несколько шагов, она бросилась на мальчика и с размаху топнула по его ноге, находящейся впереди. Но Керди ухитрился вовремя убрать эту ногу, и тогда королева обхватила его за талию, чтобы с размаху швырнуть на мраморный пол. Но в эту минуту он всем весом своего подбитого гвоздями башмака топнул её по обутой в кожу ноге. С душераздирающим воем королева поджала ногу и схватилась за ушибленную ступню. Тем временем остальные стражники бросились на короля и его телохранителей, разметали их и помогли подняться своему капитану, которого едва не задавили до смерти. Капитан с трудом отдышался и пришёл в себя.

— Где принцесса? — крикнул Керди. — Где Айрин?

Никто не знал, и все устремились на поиски.

Стражники заглядывали в каждую комнату, но нигде не могли отыскать принцессу. Слуги, и те куда-то все подевались. Но Керди, который рыскал по нижнему этажу дома, где было уже достаточно тихо, вдруг расслышал отдалённую возню и решил выяснить, откуда доносится её звук. Шум сделался сильнее, когда острые глаза мальчика привели его к лестнице, ведущей в винный погреб. Погреб оказался битком набит гоблинами, которых буфетчик поил вином, без устали наливая из бочки.

Потому что в то время как королева и её гвардейцы вступили в схватку со стражниками, Заячья Губа со своей ватагой побежал обыскивать дом. Ворвавшиеся хватали каждого, кто им попадался, и когда всех переловили, то поспешили назад, чтобы невредимыми доставить пленников в свои подземные пещеры. Но когда буфетчик, который тоже попался, увидел, что путь лежит через винный погреб, ему пришло в голову уговорить захватчиков отведать винца. Как он и надеялся, стоило кобам выпить по кружке, как им захотелось ещё. Вскоре к ним присоединились и гоблины, отступающие из зала, и когда Керди появился в погребе, все руки тянулись к буфетчику, который сидел у крана, выступающего из огромной бочки, и безостановочно наливал в самую разнообразную посуду, начиная соусницами и кончая серебряными кубками. Перед тем, как атаковать, Керди оглядел местность и в дальнем углу погреба увидал испуганную группу слуг, безнадзорных, но боязливо жавшихся друг к другу, не смея даже броситься наутёк. Среди них мелькнуло одеревеневшее от ужаса лицо Лути, но принцессы там не было. Охваченный жутким подозрением, что Заячья Губа уже успел утащить её, мальчик заметался среди гоблинов, не в силах от гнева петь, но топча и нанося удары мечом с удвоенной яростью.

— По ногам их! По ногам! — выкрикивал он, и в одну секунду гоблины исчезли сквозь дыру в полу, словно крысы.

Всё же теперь захватчики были усилены спустившимся сверху королевским отрядом во главе со страшной королевой. Увидев, как Керди расправляется с её несчастными подданными, она с отчаянной яростью бросилась на него. Тут между ними произошла битва по всем правилам искусства топтания, во время которой Керди остриём своего охотничьего ножа удерживал королеву на расстоянии, не позволяя её могучим рукам схватить себя. Сам он в то же время пытался улучить момент, чтобы ещё раз как следует топнуть её по ножке, обутой в кожаную туфлю. Но на этот раз королева держалась настороже и оборонялась с неменьшим проворством.

Тем временем остальные гоблины, видя что противника отвлекли, приостановили своё опрометчивое бегство и обратились к дрожащей группе женщин в углу. Словно решив последовать примеру своего отца и тоже заполучить в качестве своей будущей королевы хоть какую-то солнечную женщину, Заячья Губа подбежал к ним, схватил Лути в охапку и полез в дыру. Лути громко вскрикнула на прощание, и Керди услышал её крик. Он понял, в каком она оказалась бедственном положении. Собрав все силы, мальчик нежданно резанул королеву по лицу своим оружием, и как только та отпрянула, обрушился на её незащищённую ногу всем своим весом — и ринулся спасать Лути. Две беззащитные ступни были у принца, и обе их Керди как следует оттоптал, нагнав его у дыры в полу. Эхом понеслись по подземным ходам раскаты принцева воя, а сам он исчез под землёй. Керди подобрал Лути и оттащил её назад в угол, под охрану остальных, а сам приготовился вновь сразиться с королевой. По лицу королевы текла кровь, сквозь которую горели зелёным огнём её глаза. С оскаленными, словно у тигра, зубами наступала она на обидчика. За нею крались король и его телохранители из самых мощных гоблинов. Но в этот момент в погреб ворвались капитан и его солдаты, сразу же бросились на гоблинов и стали нещадно их топтать. Такого натиска гоблины не выдержали. Они бросились наутёк, и королева во главе. Конечно, по-правильному стражникам следовало бы захватить короля и королеву в плен, чтобы держать их заложниками за принцессу, но все были настолько озабочены пропажей девочки, что ни о чём ином и думать не могли.

Вызволив слуг, стражники принялись вместе с ними обыскивать дом. Но принцессы и след простыл. Лути почти ополоумела от пережитого ужаса и ни на шаг не отходила от Керди. Вновь он позволил остальным рыскать по дому где вздумается — и вновь они не нашли ни души, если не считать одного перепуганного гоблина, притаившегося за печкой, — а сам велел Лути отвести его в комнату принцессы. Она была во всём покорна ему и подчинялась, словно это был не Керди, а его величество, принцессин папа.

Постель принцессы они нашли в страшном беспорядке, одеяло лежало на полу, а её одежда была разбросана по всей комнате. Было слишком очевидно, что гоблины тут побывали, и Керди уже не сомневался, что принцессу похитили ещё в самом начале набега. Только тут он понял, как глупо они поступили, что не захватили короля, королеву и принца, и в отчаянье дал себе слово найти и спасти принцессу, как и она нашла и спасла его, или же встретить самую страшную участь, на которую гоблины окажутся способны его обречь.

28. Проводник для Керди

Немного утешившись принятым решением, Керди уже готов был последовать за гоблинами в прорытый ими ход, когда что-то коснулось его руки. Касание было почти неощутимым, и когда Керди пригляделся, то ничего не увидел. Но вот его пальцы наткнулись на крепко натянутую нить. Он вновь пригляделся и снова ничего не разглядел. Вдруг его осенило, что это могла быть та ниточка, о которой говорила принцесса. Не сказав никому ни слова (ведь он понимал, что ему не поверят, точно так же как и он не поверил принцессе), Керди последовал за ниточкой, нащупывая её пальцем, и, ухитрившись ускользнуть от Лути, вскорости выбрался из дому и оказался на склоне горы. Неужели это та самая ниточка, которую сплела для принцессы её прабабушка? Тогда она снова должна была завести принцессу внутрь горы, а там принцесса непременно встретится с разъярёнными после разгрома гоблинами. И Керди поспешил вслед за ниточкой в надежде, что ему удастся догнать принцессу. Но, добежав до того места, где тропа поворачивала к руднику, Керди обнаружил, что ниточка не поворачивает вместе с тропой, но тянется прямо вверх по склону. Неужели она ведёт его домой, в хижину матери? Разве принцесса там? Керди принялся взбираться, прыгая с кручи на кручу словно одна из козочек его матери, и ещё до восхода солнца ниточка в самом деле привела его к порогу родной хижины. Тут ниточка пропала из-под пальцев, и Керди, как ни пытался, больше не смог её нащупать.

Когда Керди вошёл, его мать сидела у очага, и у неё на руках покоилась принцесса. Она сладко спала.

— Тише, Керди! — сказала мать. — Не разбуди её. Очень рада, что ты пришёл. А то я уж решила, что кобы снова тебя схватили.

Керди и сам был обрадован увиденной картиной. Он присел на табурет у очага напротив материнского стула и залюбовался принцессой, которая спала так мирно, словно лежала в своей собственной постели. Но прошла минута — и она раскрыла глаза, устремив взгляд на мальчика.

— Ты пришёл, Керди! — слабо вскрикнула она. — Я так и знала!

Керди встал и, опустив глаза, подошёл к ней.

— Айрин, — сказал он, — я очень сожалею, что не верил тогда тебе.

— Ничего страшного, Керди! — ответила принцесса. — Ты ведь не мог, правда? А теперь ты мне веришь, да?

— Поневоле поверишь. И раньше надо было.

— А почему же поневоле?

— Потому что как только я собрался отправиться внутрь горы искать тебя, я наткнулся на твою ниточку, и она привела меня сюда.

— Тогда ты, должно быть, пришёл из моего дома?

— Да, прямо из твоего дома.

— Я и не знала, что ты там был.

— Я провалялся там два или три дня.

— Как — провалялся? Я не знала! Значит, ты сможешь объяснить мне, почему моя прабабушка решила привести меня сюда? Мне это невдомёк. Меня что-то разбудило — я не знаю, что, только я сильно-пресильно испугалась, и ниточка повела меня из дому. Я думала, что вновь попаду внутрь горы, и очень обрадовалась, что это не так. На воздухе гораздо лучше. Я решила, что ты снова попал в беду, и я снова должна буду помочь тебе выбраться. Но вместо этого ниточка привела меня сюда, и, знаешь, Керди, твоя матушка была так добра ко мне, — ну прямо как моя прабабушка!

При этих словах Кердина мать крепко-крепко обняла принцессу, а принцесса, обернувшись к ней, ответила светлой улыбкой и запрокинула голову, подставив губки поцелую.

— А кобов ты не видела? — спросил Керди.

— Нет, я же сказала, что не была внутри горы.

— Но кобы сами ворвались к тебе в дом — весь их народ одновременно — и даже к тебе в спальню. Столько дел натворили!

— А что они там искали? Довольно невежливо с их стороны.

— Они искали тебя — чтобы утащить тебя к себе под гору и сделать женой своего принца. Его зовут Заячья Губа.

— Какой ужас! — воскликнула принцесса и поёжилась.

— Но не бойся, всё обошлось. Твоя прабабушка, как видишь, позаботилась о тебе.

— А! Так теперь ты веришь в мою прабабушку? Вот и хорошо! Она обещала мне, что однажды ты обязательно поверишь.

Внезапно Керди вспомнил свой сон и замолк, размышляя.

— Но как же ты оказался в моём доме, что я об этом и не знала? — спросила принцесса.

Тут Керди вынужден был всё рассказать: как он, тревожась за судьбу принцессы, ходил на разведку, как стражники подстрелили его из арбалета, как он услышал шум, но не в силах был встать с постели, как к нему пришла прекрасная старая женщина и всё, что случилось вслед за этим.

— Бедный Керди! Ты лежал там раненый и больной, а я и не догадывалась! — воскликнула принцесса, поглаживая его шершавую руку. — Я бы пришла к тебе и стала за тобой ухаживать, если бы меня оповестили.

— Ты совсем не хромаешь, как те, кто ранен в ногу, — сказала мать.

— А... разве?.. Да... правда, никакой хромоты... Честное слово, я и сам забыл, что был ранен, когда вскочил с постели и побежал сразиться с кобами!

— Дай-ка, я посмотрю твою рану, — сказала мать.

Керди стянул чулок и тут увидел, что его нога совершенно здорова — шрам, и больше ничего!

Керди и его мать посмотрели друг другу в глаза — их взгляд был полон изумления; но тут вмешалась Айрин.

— Ничего удивительного, Керди! Я уверена, что это не был сон. Моя прабабушка на самом деле приходила навестить тебя. Чувствуешь, пахнет розой? Это моя прабабушка вылечила твою ногу, а затем послала тебя мне на помощь.

— Нет, принцесса Айрин, — ответил Керди, — вряд ли я заслужил, чтобы мне позволено было придти к тебе на помощь: я ведь продолжал тебе не верить. Твоя прабабушка сама позаботилась о тебе.

— Тогда, значит, она послала тебя на помощь моим людям. Как бы я хотела, чтобы приехал мой папа-король! Мне очень хочется рассказать ему, какой ты молодец.

— Но, — вешалась Кердина мать, — мы и забыли, как должны быть перепуганы твои домашние. Тебе, Керди, следует немедленно отвести принцессу домой — или, по крайней мере, сходить туда самому и сообщить, где она.

— Да, матушка. Только я страшно голоден. Приготовь мне, пожалуйста, сперва позавтракать. Им придётся снова меня выслушать, и тогда они уже не будут так всему удивляться.

— Правда, Керди, но не вини их за прошлое. Вспомни себя.

— Помню, матушка. Только мне и вправду нужно поесть.

— Я мигом, сынок.

Мать встала и устроила принцессу на своём стуле. Но не успела она накрыть на стол, как Керди вскочил — да так внезапно, что женщина и девочка изумлённо воззрились на него.

— Мама, мама! — воскликнул Керди. — Я совсем забыл! Тебе придётся самой отвести принцессу. Я должен немедленно разбудить отца.

Ничего не объясняя, он кинулся в соседнюю комнату, где спал его отец. Там мальчик сказал ему нечто такое, отчего сон отца как рукой сняло. А затем мальчик выскочил из хижины.

29. Срочное дело

А дело в том, что Керди внезапно вспомнил о решимости гоблинов привести в действие свой второй план в случае неудачи первого. Гоблины, без сомнения, уже приступили к делу, и над рудником нависла ужасная опасность быть затопленным. Не говоря уже о жизни рудокопов, после затопления рудник сделался бы совершенно непригодным для дальнейшей разработки.

Керди добрался до входа в копи лишь после того, как он поднял на ноги всех рудокопов в округе; там мальчик увидел, что его отец и многие его товарищи уже прибыли к руднику. Все поспешили к той штольне, которая соединяла рудник с царством гоблинов. Питер заблаговременно натаскал туда камней и приготовил цемент: всё было готово к тому, чтобы запечатать это узкое место, слишком хорошо известное гоблинам. В одну минуту заделать штольню было невозможно, ведь работать над кладкой в узком пространстве могли не боле двух человек, но, задействовав прочих для замеса раствора и поднесения камней, к концу дня удалось возвести громадный контрфорс, запирающий штольню и поддержанный с боков скальными стенами. К тому часу, как они обычно заканчивали свою дневную работу, рудокопы уже с гордостью любовались результатом. Рудник был в безопасности.

Всё это время они слышали постукивание молотков и кирок гоблинов, и в конце концов до них стал доноситься звук воды, которого раньше с этого места они вовсе не слышали. Правда, этому нашлось объяснение, когда они вышли из рудника: над горой бушевала сильнейшая гроза. Ревел гром, копья молний вырывались из огромной чёрной тучи, растянувшейся прямо над ними со свисающими по краям клочьями густого тумана. Со стороны горы тоже в ответ били молнии и освещали тучу снизу. Судя по взбухшим ручьям, превратившимся в бешеные потоки, гроза бушевала весь день.

Ветер дул так яростно, словно пытался сбросить людей со склона, но Керди, поглощённый заботой о матери и принцессе, ринулся домой сквозь толщу дождя. Даже если они оставались дома и гроза не застигла их в пути, Керди опасался за их безопасность, потому что в такую бурю их бедная маленькая хижина едва ли служила надёжным убежищем. Добежав до дому, Керди и впрямь убедился, что только лишь благодаря крепкой скале, у которой притулилась хижина и которая защищала её как от порывов ветра, так и от потока воды, домик не был ни сдут, ни смыт, ибо те два ручья, на которые скала делила стремительный поток, вновь воссоединялись у самого порога — две пузырящиеся и вздувающиеся стремнины, которых его мать с принцессой едва ли могли преодолеть. Ему самому стоило огромного труда добраться до двери.

Но только рука мальчика коснулась дверной защёлки, как сквозь рёв ветра донёсся радостный крик принцессы:

— Это Керди! Керди! Керди!

Айрин сидела на кровати, укутанная в шерстяное одеяло, а Кердина мать в сотый раз пыталась разжечь огонь, заливаемый дождевой водой, текущей прямо в очаг по дымоходу. Глиняный пол превратился в сплошное месиво, и вся комната имела жалкий вид. Но лица Кердиной матери и принцессы сияли, словно переживаемые трудности только веселили их. Керди и сам заулыбался по их примеру.

— Мне никогда ещё не было так весело! — объявила принцесса. Её глаза искрились, а прелестные зубки сияли белизной. — Как здорово, наверно, жить в такой хижине на склоне горы!

— Это зависит от того, что творится внутри хижины, — сказала Кердина мать.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — ответила Айрин. — То же самое говорила мне моя прабабушка.

К приходу Питера гроза почти утихла, однако дождевые потоки были такими стремительными и такими бурлящими, что нечего были и думать отправить принцессу вниз по горной дороге в её большой дом, да и Питеру с Керди небезопасно было пытаться туда попасть в сгущающихся сумерках.

— Твои домашние будут ужасно беспокоиться о тебе, — сказал Питер принцессе, — но тут уж ничего не поделаешь. Нужно дождаться утра.

С Кердиной помощью огонь в конце концов был разожжён, и мать принялась готовить ужин; после ужина все по очереди развлекали принцессу рассказами, пока её не начало клонить в сон. Тогда Кердина мать уложила её в кровать Керди, находившуюся в крохотном и уютном чердачном помещении. Как только Айрин оказалась в постели, далеко-далеко внизу она увидела сквозь маленькое окошко, пробитое в крыше, люстру своей прабабушки. Принцесса любовалась прекрасным серебряным шаром, пока её не охватил глубокий сон.

30. Король и поцелуй

Солнце на следующее утро поднялось яркое-преяркое, и Айрин сказала, что дождик умыл его лицо, чтобы оно давало больше света. Стремнины всё ещё с рёвом несли грязь и воду со склонов горы, но они основательно сузились и при свете дня уже не представляли опасности. Покончив с ранним завтраком, Питер отправился на работу, а Керди с матерью снарядились отвести принцессу домой. Нелегко было оставаться сухими, перебираясь через ручьи: Керди вновь и вновь приходилось переносить девочку на руках, но наконец они выбрались на более широкий участок дороги и неторопливо зашагали к принцессиному дому. И что же они увидели, сделав последний поворот? Всадников королевского отряда, въезжавших в ворота!

— Ой, Керди! — воскликнула Айрин, радостно всплеснув руками. — Мой папа-король приехал!

Стоило Керди это услышать, как он схватил девочку на руки и припустил полным ходом, крикнув матери:

— За мной, матушка! А то короля хватит разрыв сердца; он и узнать не успеет, что принцесса спасена!

Айрин обхватила его за шею, и мальчик помчался со своей ношей словно олень. Когда он вбежал сквозь ворота во двор, то увидел возвышавшегося на своей лошади короля и обступивших его обитателей дома, которые рыдали, не смея поднять глаз. Король не плакал, но его лицо было белым, как у мертвеца, и казалось, что он вот-вот рухнет замертво. У приехавших с ним воинов, ещё не успевших спешиться, на лицах был написан ужас, но их глаза пылали гневом. Они ждали от короля только слова, чтобы взяться за дело, — только никто не мог сказать, за какое именно.

Накануне стражники, оставленные королём при доме, после безуспешных поисков принцессы решили, что её похитили, и бросились вслед за гоблинами сквозь отверстие в полу винного погреба. Но оказалось, что беглецы умело заделали ход в самом узком месте, и без рудокопов с их инструментами ничего нельзя было сделать. Но никто не знал, где находится рудник, а те, кто отправился на поиски, были застигнуты в дороге грозой и не успели ещё даже вернуться. Бедный сэр Уолтер пуще других сгорал от стыда и почти надеялся, что король прикажет отрубить ему голову, настолько невыносимо ему было воображать себе ясное маленькое личико принцессы в окружении ужасных гоблиновых рож.

Когда Керди вбежал во двор с принцессой на руках, все стоявшие там были так поглощены своим горем и устрашены присутствием короля, что на его появление никто не обратил внимания. Он же подбежал прямо к королю — вернее, к его лошади.

— Папа! Папа! — закричала принцесса, протягивая к нему руки. — Я здесь!

Король воззрился на неё. Цвет вернулся его лицу. Он издал невнятный звук. Керди приподнял принцессу повыше, король склонился и принял её из рук мальчика. В ту минуту, как он прижал её к своей груди, огромные слёзы побежали вниз по его щекам, падая на бороду. А стоящие вокруг от радости подняли такой крик, что испуганные лошади встали на дыбы, залязгали доспехи всадников, и горные кручи откликнулись своим эхом. Угнездившись на груди своего отца, принцесса весело приветствовала собравшихся, а король всё не отпускал её вниз, пока она не рассказала ему о своих приключениях. Только она больше рассказывала про Керди, чем о себе самой, и большую часть из того, что она говорила о себе, никто не мог понять, кроме короля и мальчика, который стоял у королевского колена, поглаживая гриву огромной белой лошади. А когда принцесса рассказывала о действиях Керди, сэр Уолтер и прочие подтверждали её слова кивками, даже Лути присоединилась к похвалам его смелости и неутомимости.

Керди не произнёс ни слова, только спокойно взглянул снизу вверх в лицо королю. Его мать стояла с краю толпы слуг, с удовольствием слушая рассказ принцессы — ей приятно было слышать про подвиги своего сына. Но вот принцесса вспомнила о ней.

— А вот его матушка, папа-король! — воскликнула она. — Посмотри — вон там. Она такая добрая мама, и она была так ласкова со мной!

Толпа раздвинулась, когда король сделал знак женщине выйти вперёд. Она подчинилась, и он подал ей руку, но не в силах был говорить.

— А теперь, папа-король, — продолжала принцесса, — я должна сказать тебе ещё кое-что. Однажды вечером, уже давно, Керди прогнал с дороги гоблинов и проводил меня и Лути до дому. Когда мы шли домой, я обещала ему поцелуй, только Лути не позволила мне его поцеловать. Мне не хочется, чтобы ты ругал Лути, только нужно ей сказать, что принцесса должна выполнять свои обещания.

— Конечно, она должна, дитя моё, если только это правильные обещания, — сказал король. — Поцелуй же Керди.

Говоря это, он опустил принцессу пониже к мальчику.

Принцесса обхватила Керди за шею, поцеловала его прямо в губы и вслед за этим произнесла:

— Вот, Керди! Это тот поцелуй, как я и обещала.

А потом они все вошли в дом; повар бросился на кухню, слуги — к своим обязанностям, Лути обрядила принцессу в самый праздничный наряд, а король снял свои доспехи и облачился в пурпур и золото. Послали гонца за Питером и остальными рудокопами, а когда они пришли, устроили большой и шумный пир, который продолжался ещё долгое время после того, как принцессу уложили в постель.

31. Подземные воды

Королевский арфист, неизменно сопровождавший в поездках своего короля, исполнял балладу, которую он успел сочинить, пока выходил со своим инструментом на середину зала. В балладе рассказывалось о принцессе, о гоблинах и о доблести Керди. Внезапно он прервал своё пенье и замер, не сводя глаз с одной из дверей зала. По его примеру глаза короля и всех пирующих тоже обратились на эту дверь. В следующую секунду дверь распахнулась и в ней появилась принцесса Айрин. Она подошла прямо к своему отцу. При этом её правая рука была слегка отведена в сторону, а её указательный палец, как сразу же сообразили король и Керди, нащупывал путь вдоль невидимой нити. Король подхватил девочку и усадил её себе на колено, а она сказала ему на ухо:

— Папа-король, ты слышишь этот шум?

— Ничего не слышу, — ответил король.

— Прислушайся, — сказала девочка, подняв вверх пальчик.

Король прислушался, и за столом воцарилась полнейшая тишина. Каждый, видя, что король слушает, тоже прислушивался, а арфист даже присел, придерживая пальцами струны своей арфы.

— И вправду я слышу шум, — наконец проговорил король. — Словно отдалённый грохот. И он всё ближе! Что это может быть?

— Я думаю, это вновь гроза надвигается на гору, — сказал сэр Уолтер.

Тут Керди, который при первых словах короля соскользнул со своего места и приложил ухо к полу, вскочил и, подбежав к королю, торопливо заговорил:

— Прошу слова, ваше величество. Мне кажется, я знаю, что это такое. Нет времени объяснять, потому что для многих скоро будет слишком поздно. Прошу ваше величество приказать всем как можно скорее покинуть дом и взобраться на гору повыше.

Король, который был самым мудрым человеком в королевстве, отлично понимал, что бывают минуты, когда нужно действовать, а вопросы оставить на потом. Он доверился Керди и сразу же встал, держа Айрин на руках.

— Мужчины и женщины, следуйте за мной, — приказал он и зашагал из зала в ночную тьму.

Не успел они выйти за ворота, как шум превратился в нестерпимый грохочущий рёв, и земля задрожала под ногами. И вот вслед за людьми из широких дверей зала устремился наружу взбухший поток воды, едва не смыв отставших. Но все своевременно выскочили за ворота и стали карабкаться прямо по склону, в то время как поток с рёвом ринулся в другую сторону — на лежавшую внизу долину.

Керди оставил короля и принцессу, чтобы позаботиться о своей матери. Они с отцом подхватили её с двух сторон и вынесли с пути настигавшего потока сухой и невредимой.

Почувствовав, что опасность миновала, король с принцессой на руках остановился на склоне и с изумлением поглядел назад на беснующиеся воды, которые свирепо мерцали и пенились в ночи.

Тут Керди приблизился к нему.

— Ну, Керди, — сказал король, — так что это значит? Ожидал ли ты этого?

— Это вот что значит, ваше величество, — отвечал Керди и рассказал королю о втором плане гоблинов, которые решили затопить рудник и погубить рудокопов, если потерпит неудачу их замысел похитить принцессу. Гоблины решительно отворили все подземные резервуары, ожидая, что вода хлынет в копи, находящиеся на более низком уровне, чем их собственное королевство, потому что воображали, будто у них имеется уже готовая штольня, ведущая в рудник. Однако рудокопы успели накрепко заделать штольню, поэтому вода нашла другое выпускное отверстие, которое повернуло её прямиком в туннель, прокопанный гоблинами к дому принцессы. Возможность такой катастрофы не приходила в голову молодому рудокопу, пока он не приложил ухо к полу в зале.

Но что делать теперь? Дом ежеминутно мог рухнуть, а поток всё усиливался.

— Нужно немедленно уходить, — сказал король. — Только как добраться до лошадей?

— Разрешите мне посмотреть, — попросил Керди.

— Действуй, — ответил король.

Керди кликнул стражников и повёл их за собой. Они перелезли через стену, окружавшую сад, и добрались до конюшни. Там они нашли своих лошадей, метавшихся от испуга; вода кругом быстро прибывала, и животных следовало немедленно уводить. Но другого пути, кроме как через сам поток, не существовало, а вода хлестала уже через окна нижнего этажа, не говоря о дверях. Так как лошадей было ровно столько, сколько и людей, то можно было попытаться преодолеть поток верхом. Поэтому Керди вскочил на боевую лошадь короля и, показывая остальным дорогу, вывел их невредимыми на сухую возвышенность.

— Гляди, гляди, Керди! — крикнула Айрин в ту минуту, как мальчик спешился и подвёл лошадь к королю.

Керди обернулся и увидел над крышей принцессиного дома большой светящийся шар, словно кусок серебра, сияющий под лучами солнца.

— А... — оцепенело произнёс он, — люстра твоей прабабушки... Мы должны помочь ей выбраться. Я пойду и разыщу её. Дом вот-вот развалится.

Но Айрин с улыбкой ответила:

— Моей прабабушке ничего не грозит.

— Вот что, Керди, — сказал король, — поддержи-ка принцессу, а я сяду на лошадь.

Керди взял принцессу, и оба они вновь повернули головы в направлении светящегося шара. В эту секунду из него выпорхнула белая птица, которая, опустившись на расправленных крыльях, облетела короля, Керди и принцессу кругом и вновь взмыла вверх. Свет от шара и голубь пропали одновременно.

— Вот видишь, Керди, — сказала принцесса, когда мальчик подсадил её к королю на лошадь, — моя прабабушка всё умеет и ничего не боится. Я думаю, она бы прошла через эту воду и ни капельки не вымокла.

— Дитя моё, — сказал король, — ты простудишься, если на тебя не надеть ещё чего-нибудь сверху. Сбегай, Керди, мой мальчик, и принеси, что только достанешь, чем можно было бы укутать принцессу. Ним придётся долго ехать.

Керди тот час же убежал и вскоре вернулся с тёплой меховой накидкой и новостями о том, что выливающаяся из дома вода несёт тела множества утонувших гоблинов. Они попались в собственную ловушку и вместо того, чтобы залить водой рудник, затопили свою же страну. Вода всех смыла, и они захлебнулись. У Айрин от этих вестей мороз пошёл по спине, но король покрепче прижал её к груди. Затем он обратился к сэру Уолтеру.

— Приведи сюда отца и мать Керди.

— Я хочу, — сказал король, когда они предстали перед ним, — взять вашего сына с собой. Сначала он будет причислен к моим телохранителям, а в дальнейшем его ждёт продвижение.

Утомлённые и обессиленные, Питер и его жена едва пробормотали слова благодарности. Но Керди высказался в полный голос.

— Прошу прощения у вашего величества, — сказал он, — но я не могу оставить отца и мать.

— Конечно, Керди, — подтвердила принцесса, — я бы тоже не смогла на твоём месте.

Король взглянул на принцессу, а потом на Керди. Лицо его было довольным.

— Я тоже полагаю, что ты прав, Керди, — сказал он, — и я не стану просить вас дважды. Впоследствии я найду способ что-нибудь для вас сделать.

— Ваше величество уже позволили мне служить вам, — сказал Керди.

— Но, Керди, — сказала его мать, — почему бы тебе не отправиться с королём? Мы ведь не пропадём без тебя.

— Но я пропаду без вас, — ответил Керди. — Король очень добр, но я-то и наполовину не буду так полезен ему, как вам. Пожалуйста, ваше величество, подарите моей матери красную юбку! Я бы давно сам заработал на неё, только гоблины отвлекали.

— Как только мы вернёмся во дворец, — сказал король, — мы с Айрин подыщем самую тёплую из всех юбок и пришлём её с одним из наших придворных.

— Правильно, Керди, мы так и сделаем! — сказала принцесса. — А следующим летом, Кердина мама, мы вернёмся сюда и посмотрим, как она на вас сидит, — добавила она. — Ведь так, папа-король?

— Конечно, любовь моя, мы обязательно сюда вернёмся, — ответил король.

Затем он обратился к рудокопам:

— Как можно лучше устройте на ночь моих слуг. Надеюсь, завтра они смогут вернуться в дом.

Рудокопы в один голос поручились за своё гостеприимство.

Ещё король приказал своим слугам принять к сведению всё, что Керди пожелает им сообщить дополнительно, а затем, попрощавшись за руку с ним, его отцом и матерью, король, принцесса и вся их свита пустились вдоль берега вновь образовавшегося ручья в звёздную ночь.

32. Последняя глава

А остальные королевские стражники направились вверх по дороге и, разделившись на группы, разошлись на постой к рудокопам. Керди с отцом и матерью взяли к себе Лути. И всю дорогу им освещал путь свет, происхождение которого было невдомёк одной лишь няне. Только серебряного шара в небе не было.

Дни за днями вода продолжала изливаться через двери и окна принцессиного дома, и на дорогу было выброшено немало тел гоблинов.

Керди понимал, что необходимо что-то сделать. Он поговорил с отцом и другими рудокопами, и они предложили пробить для воды другое выходное отверстие. Безотлагательно взявшись за дело, пробив отверстие в одном месте и заложив в другом, вскоре они остановили воду, а проделав небольшой туннель для отвода воды из принцессиного дома, они, к тому же, получили доступ в винный погреб, где нашли целое кладбище гоблинов — и среди них королеву, у которой водой сорвало кожаный башмак, зато каменный крепко сидел на лодыжке, — ибо вода снесла баррикаду, которую возвели гоблины, чтобы избавиться от преследования стражников, и значительно расширила ход. Заделав его ради безопасности, рудокопы вернулись к своей работе в руднике.

Немало гоблинов и их животных, спасаясь от наводнения, покинули свою подземную родину. Постепенно большинство из них помягчели характером и стали более похожи на обыкновенных домовых, каких и сейчас можно встретить в Шотландии. Их черепа утратили свою каменную твёрдость, и сердца тоже, а их ноги окрепли, и со временем они перестали враждовать с жителями горных склонов и даже с рудокопами. Но последние были беспощадны к любым животным кобов, которые попадались им на пути, и в конце концов те полностью вывелись.

Оставшуюся часть рассказа, главными героями которого будут принцесса и Керди, мы прибережём для другой книги.

Content

МакДональд Джордж Принцесса и Гоблин (др.перевод)

Джордж Макдональд ПРИНЦЕССА И ГОБЛИН