Есина Елена

Завтра октябрь. Несветские истории

Елена Есина

Елена Есина, врач по основной специальности, препарирует желания, надежды и амбиции своих героев. Хороший психолог, она забирается к ним глубоко в душу – будь то «сильно богатые» москвичи или простые уральцы. Хороший, видимо, врач, она делает это как-то мягко и очень сочувственно. Их всех – видишь: отпускников в Таиланде, раковую больную в России, близких друзей или случайных гаишников. Как и саму главную героиню – женщину умную и ироничную, вообще – очень женщину и очень человека. Человека, которому искренне интересно с другими людьми. В радости, как говорится, и горе. Так что будет смешно и грустно, но – одинаково увлекательно. Рассказы выпущены в свет со страниц дневника и – идут на хорошей скорости, может, даже и превышая иногда допустимую.

Почему все же из клана врачей – великая традиция Чехова, Вересаева, Булгакова, нынешних П. Вадимова и А. Сен-Сенькова – выходит столько хороших писателей? Такая же загадка, как некоторые новеллы Е. Есиной…

Александр Чанцев —

литературовед-японист, критик, прозаик.

Я захотела написать книгу и посвятить её родителям – моей маме и моему папе. Посвятить в качестве «СПАСИ БО» за то, что в своё время они соединились и, от их недолгого союза, получилась я. Получилась и, может, соединила их навечно. Соединила в себе, своих детях и детях моих детей… Получилась я у них такая, какая получилась – сама не знаю какая, и они не очень знают какая я. Хотя нет, что я говорю, конечно, они то – родители – точно знают что я, поскольку я единственная у обоих, я самая хорошая! ВОТ! и за это им большое СПАСИБО! Обязательно (мне, во всяком случае) нужно, чтобы кто-то знал, что я – самая хорошая! Я понимаю, что это очень обязывает, поэтому пусть не много людей знают об этом, но знают точно!

О чем мои записочки-заметочки? Не о моей жизни, по-моему, нет. Моя жизнь, по большей части, это моя работа и моя семья.

О работе есть немного, но что о ней писать, там – бери, да делай… О семье? Пишу, конечно. Только когда все нормально – проживу момент и счастлива, а психану иногда и вот тебе рассказ, хороший такой, темпераментный фрагмент. Поэтому в книжку скорее всего не войдут эти эпизоды… Вот правильное слово подвернулось: скорее мои записки о фрагментах жизни. Они как фотографии: щелкнул – есть кадр, записала – есть рассказ. В записках нет визуального образа происходящего, но хорошо читается мой эмоциональный жизненный фон. Фон пестрый – то светлый, то темный, переход из цвета в цвет иногда резкий, неровный, нервный – из холода в жар. Это иногда, а чаще спокойный и теплый. Потому что писать мне больше нравится о хорошем и добром. Я верю – там, где мои мысли, там я сама.

Осень

Завтра октябрь

Завтра октябрь – второй месяц осени, а значит – нет уже надежд ни на какое, даже бабье, лето. Мы неизбежно будем ждать зимы и холодов. Что неплохо, но, согласитесь, зябко даже при мысли. А сегодня 30 сентября, мой день рождения. Стукнет мне пятьдесят, значит, не будет уже даже этой дурацкой, но спасительной соломинки, брошенной народными прибаутками – «сорок пять – баба ягодка опять». Какой-то короткий срок, наверно, выдают побыть ягодкой. Думаю, и он прошел.

Все! Ягодный сезон окончен. Теперь уже в варенье или в компот. В консервы. Консервачка!

О! Кстати, надо доехать до косметолога и заправить лицо консервантами, да и красители нынче не только пищевые. Так что внешне вроде все и ничего – ни морщин, ни седины. Тело в полном порядке – спасибо зарядке и хорошей генетике.

Но почему-то вспоминается пошленькое такое…

Подружка моя в период, когда ее бросил муж, жила у нас на даче. У мужа был разведенный приятель, тогда он только появился в нашей компании. Смотрю, Леля пьяная сидит и слушает, что ей этот приятель нашептывает. Не проследила я и тот момент, когда они собирались покинуть коллектив. И я заняла позицию.

– Нет, – сказала я, – проспится, станет вменяемой, тогда договаривайтесь. А сейчас – нет!

Отвела Лелю спать к себе в комнату, под свой контроль.

– Ну, и что ты людям не дала получить то, что оба хотели? – спросил меня муж другой моей подруги.

– Зачем? Потом будут встречаться у нас, вдруг не сложится, неудобства испытывать будут…

– Да ладно! – возразили мне. – Ловить ведь надо такие моменты! Сколько ей их осталось? Возраст уже.

– Леле-то? Да она, как хорошее вино, со временем только лучше становится.

– Да не-ет! – парировал муж подруги. – Даже на хорошем вине написано: «Употребить до…»

А употребители, конечно, думают про себя, что до семидесяти шести будут потреблять, чередуя молоденькое вино с более выдержанным, сами совершенно не теряя в качестве. Ахха-а! Ну, это ладно, это к слову.

Я ж сегодня про себя, мой же день рождения, мой праздник и мое шоу, которое, как поется, – must go on.

Я вообще сейчас не парюсь этим вопросом, гораздо меньше, чем даже, например, год или два назад. Может, правда, уже ослабевает острота мировосприятия. По-крайней мере – сексуальная острота. Другая какая-то чувствительность обостряется. Душевная. Просто тепла хочется. А тепло – оно не от фейерверков, оно от более постоянных источников.

Ой, в жизни так все интересно! Я не очень люблю коктейли алкогольные или безалкогольные, тяготею к простым напиткам. А вот жизненные ситуации, по опыту, чем сложнее в плане сочетаний несочетаемых факторов, тем богаче ощущения от них.

Ругаюсь вот на маму. Купит непонятно где пшенку грязную и сидит перебирает от камушков мелких, промывает по двадцать раз.

– Мам! – говорю, – ну продается же сейчас пшенка желтенькая и красивенькая, дороже может рублей на двадцать! Что ты мне грязь здесь разводишь?

– Невкусная эта твоя красивая пшенка! – отвечает мне мама.

Вот сидит мудохается, но вкусно ей.

Вот и в жизни, попробуй почувствовать к ней вкус без всякой ерунды, без примесей и добавок. Пока не перемешаешь главное с неглавным, нужное с ненужным, хорошее с плохим, веселое с грустным… Перемешать, взбить погуще, а потом украсить и подать – и вкусно, как мама говорит.

Помните, Сократа, что ли, слова приводятся в «Мюнхгаузене» по сценарию Григория Горина: «Повезет в браке – станешь счастливым человеком, не повезет – станешь философом».

Я не-зна-ю – повезло мне или нет. Это я про всю жизнь, не только про брак. На протяжении жизни я это по-всякому чувствовала.

А сейчас чувствую себя на границе счастья и философии, ныряю оттуда сюда.

Может быть, это и есть счастье, пусть и вместе с философией. Незаурядно так все, прикольно. Все есть в жизни – есть радость, есть сожаления, есть труд, есть отдых. Скуки ради зашла в Интернет, стала что-то записывать – тоже интересно. Иногда сложишь свою душевную муть в слова, прочтешь и рассмеешься – расплакаться над своими бедами не получается. Сейчас уже не получается. Потому что понятно – не все то, над чем плакала в молодости, стоило слез. Теперь я распознаю в любом событии оттенки и полутона. Я знаю, что и в плохом есть хорошее – ибо урок, ибо преодоление и воспитание, которое не прекращается по сей день. А своей потерянной наивности, наверно, жалко. Жалко, как своей теряющей молодость кожи.

Но, но, но… Невозможно оставаться вечно юной ни телом, ни умом… Хорошо, как поет Земфира: «я буду сдержанной и взрослой». Главное – быть. Быть здоровой. И чтобы все, кто мне близок и дорог, чтоб тоже были здоровы! Чего себе от всей своей нестареющей души и пожелаю!

И про записи: не моя идея сделать книгу, не моя идея, как ее назвать, не моя идея сделать ее в виде календаря.

Но все три идеи мне очень понравились.

За что всем трем авторам этих идей большое спасибо!

Зачем-то же вела я этот дневник? Правда… сама не знаю, зачем. Возможно, наивно пыталась не дать бесследно исчезнуть времени – своему времени, которое так щедро мне дается, наполненное людьми, событиями, эмоциями, значениями и смыслами… Дается и тут же забирается… И растворяются во времени и события, и значения, и смыслы, а что уж говорить об эмоциях. Остаются люди, взрослеют, но остаются. Но некоторые уходят от меня… Ну что ж, и без меня можно жить… А две подруги ушли навсегда, их больше нет в объективном пространстве… а в моем субъективном пространстве они есть, и в записках они есть… Есть, и может, не один раз появятся еще… и будут продолжать жить в моих воспоминаниях и в воспоминаниях тех, кто их любит до сих пор…

Я попробую собрать что-то в брошюру и подарить маме и папе, другим родственникам, своим друзьям… Посвятить ее в качестве «Спасибо» родителям за то, что в свое время они соединились, и от их недолгого союза получилась я. Получилась и, может, соединила их навечно. Соединила в себе, своих детях и детях моих детей… Получилась я у них такая, какая получилась – сама не знаю какая, и они не очень знают, какая я. Хотя нет, что я говорю, конечно, они-то – родители – точно знают, что я, поскольку я единственная у обоих, я самая хорошая! Boot! и за это им большое спасибо! Обязательно (мне, во всяком случае) нужно, чтобы кто-то знал, что я – самая хорошая! Я понимаю, что это очень обязывает, поэтому пусть не много людей знают об этом, но знают точно!

О чем мои записочки-заметочки? Не о моей жизни, по-моему, нет. Моя жизнь, по большей части, это моя работа и моя семья. О работе есть немного, но что о ней писать, там – бери да делай… О семье? Пишу, конечно. Только когда все нормально – проживу момент и счастлива, а психану иногда – и вот тебе рассказ, хороший такой, темпераментный фрагмент. Поэтому в книжку, скорее всего, не войдут эти эпизоды… Вот правильное слово подвернулось: скорее, мои записки о фрагментах жизни. Они как фотографии: щелкнул – есть кадр, записала – есть рассказ. В записках нет визуального образа происходящего, но хорошо читается мой эмоциональный жизненный фон. Фон пестрый – то светлый, то темный, переход из цвета в цвет иногда резкий, неровный, нервный – из холода в жар. Это иногда, а чаще спокойный и теплый. Потому что писать все-таки мне больше нравится о хорошем и добром. Потому что верю – там, где мои мысли, там я сама.

Писались эти заметки уже около пяти лет. Они разные, о разном, поэтому формат календаря придает рассказам и эссе, а может, просто коротким мыслям какой-то объединяющий смысл и логику. Они не будут выставлены в хронологическом порядке. Летние пойдут в летние, осенние в осенние. Почему эти рассказы окажутся в этих сезонах, не всегда будет понятно, или о лете, или написалось летом. А может, летом задумывалось, а реализовалось на третью зиму… И так бывало.

В формате календаря может получиться очень интересно и стильно. А стиль сегодня – наше все! Часто ему придается больше значения, чем смыслу. На глубину которого автор совершенно не претендует, как и категорически заявляет, что все персонажи в книге выдуманы, все совпадения с реальными людьми случайны.

И даже автор – это совсем не автор. Это не я. Это не я!

Все, что я знаю о Машах

Пару недель назад была на детском празднике. Ой, конечно, о нем надо было бы рассказать отдельно. Но Маша я там была одна, поэтому в другой раз и под другим заголовком. Тот пост будет называться «Аватар», то есть «Авиатор», тьфу ты, «Аниматор».

Пришел парень на детский праздник поиграть с детьми, поиграл, пока мамаши винчика не набрались, и к себе за стол его не забрали. Дети так просили: «Коля, поиграй с нами еще». Мамочки на это показывали им черту, за которую им заступать нельзя, за непослушание грозились закончить вечер… Под утро Колю, как мне рассказали, забрала к себе одна мамаша вместо ребенка, которого она поручила матери виновника торжества. Но потом, испугавшись его пионэрского возраста, отправила парня домой. Рассказав эту не то правду, не то ложь, вызвала волну негодований: «ни себе, ни людям…» и воспоминаний – «нет, ну, хорош, хорош, у кого там следующий детский день рождения». И бурю хохота среди красавид-мамаш, многим из которых отцы предоставили самостоятельное воспитание и содержание детей вместе с сексуальной свободой. Ну хорошо, вернемся к Машам.

Так вот, ближе к концу вечера Ляля – я сидела с ней рядом – говорит:

– Я впервые встречаю умную Машу.

А я на той вечеринке прямо так все время умной Машей и просидела. Что-то не брало меня вино, болела я еще. Даже ушла, не дожидаясь окончания, чтобы своей умной такой миной не портить настоящую уже гулянку. Правда, провожая меня, Лялька была более мягка и расплывчата в формулировках и сказала, что она впервые встретила более-менее умную Машу. Во-от! Говорю, пошел нормальный откровенный разговор.

У нас в классе стойко было шесть Маш. Это в девятом классе, до восьмого их было даже восемь. Одна из нас так очень умная была. Мы у нее все задачки по физике списывали. И сейчас она грамотный, востребованный доктор. Не-не, я не про себя, Машка – серьезный врач-кардиолог. А буквально на той неделе пила чай на работе с другой подружкой Машей. Заговорили про косметологию, кому что на лице делают. О наболевшем, так сказать. О чем мы еще можем говорить за чаем на работе, девочкам, мягко говоря, за сорок.

– Ну что, тебе нравится эффект? – спрашивает меня Маша.

– Да, это ж от многого уже зависит. Сегодня нравится, завтра на себя посмотришь, и думаешь: «Может, это мне так косметологи лицо испортили своими уколами, раньше я по ним не бегала и была молодая-молодая». Вообще, – говорю, – надо уже другой красоте внимание уделять. Надо наполнять глаза смыслом, держать спину прямо, посадка головы должна быть соответствующей. Тянуть себя вверх всеми силами.

Я как-то рассуждала об этом в посте: «Морщины!!!??? Не дай бо…)))…токе».

Машка мне в ответ:

– Чтобы наполнять глаза смыслом, нужно не на работе по 10 часов находиться, а посещать выставки, смотреть фильмы, спектакли, читать.

– Короче, можно много чего делать, лишь бы не работать, – резюмировала я.

А что, очень умная позиция, согласна. У Машки это сейчас главная тема – ей впервые за сорок два года вынужденно пришлось выйти на работу прошлым летом. И пока она обещанного нами кайфа от работы не испытывает…

Еще у меня есть умная Маша. Ей дан какой-то нижний ум. И она с его помощью выстроила свою жизнь. Даже в определенный момент моей жизни она учила меня: «Карьера? Только через первый этаж. По-другому невозможно» Ох, и грустно мне было. У меня ж этот этаж вовсе какой-то нелогичный и нерасчетливый, и если бы я пробовала этот путь, то подметать бы мне уже двор какой-нибудь стоматологической клиники.

У другой очень моей хорошей подруги Маши – мудрость и долготерпение, все окружающие люди этим пользуются, особенно родственники. Мать отличная, дочь, теперь уже бабушка. И жена хорошая, только это никому не надо – не хочу даже об этом. И тоже умный, грамотный врач.

А англичанка моя, та вообще пишет учебники. Вот тоже пример академического ума и трудолюбия. Все у нее «пот и кровь!»

– Английский – это пот и кровь! – повторяла она нам еще с одной Машей (про ее ум я как-то писала уже в другом рассказе, боюсь повториться. Но скажу, очень женский ум – «хочу и все!»).

А я когда уроки англичанки Маши брала, как раз кандидатскую диссертацию защитила и как-то на уроке между делом сообщила об этом.

– Когда ты успела? Это же пот и кровь, – опять за свое Маша…

И тоже являет собой долготерпение и смирение – сколько же она возится со своим мужем и его алкоголизмом, уму непостижимо!

А еще есть Маша – моя коллега. Это я тоже не понимаю, как может женщина столько делать и столько на себя взваливать. Кредиты, стройки, дети, внуки. Еще муж, который родил где-то на стороне, но мозг приходит выносить домой периодически.

И при этом она умудряется смеяться и хорошо выглядеть…

С одной из одноклассниц возобновила отношения благодаря социальным сетям. Как-то проездом из Турции она гостила у меня. Она очень красивая, женственная. И умна, как мне показалось, каким-то нежным девичьим умом, такую наивную веру в любовь только в Сибири можно было сохранить, в Москве бы по ней уже катком-асфальтоукладчиком проехались. Хотя там тоже муж старался, может, и другие мужчины – не знаю… А она просто в Турцию уехала, вышла там замуж и теперь светит с фотографий вполне победно своею «верою в любовь».

А что касается Маши, которую я лучше всего знаю…

Помню, сижу, учу социальную гигиену – глубоко беременная. Читаю и понимаю, что ничего не понимаю.

– Жень, ну я ничего не понимаю, – призываю я мужа в помощь.

– Что ты там не понимаешь?

Я прочла ему абзац, он мне на пальцах объяснил, о чем речь. Я прочла следующий и понимаю – забыла, про что мне Женя минуту назад объяснял.

– Жень, ну я ничего не запоминаю.

– На земле два с половиной миллиарда женщин, – вздыхает муж, – мне же достается та, которая ничего не понимает и ничего не запоминает…

Ну может, я каким-то житейским умом умна. Может быть… задним умом я точно умна. Такое впечатление, что и глаза и уши мои на затылке. Вот сделаю, как получится, а потом точно знаю, как сделать надо было или не надо было, и что сказать или промолчать.

Так что все шансы встретить умную Машу у Лельки есть. Просто в следующий раз.

Служба есть служба

Очень люблю писать про любовь. Очень, но в данном случае пока о другом. А то что-то грустно. Пока упростим свою задачу и поговорим просто о человеческом теле.

Ох, уж это наше тело!!!

Сложнейшая организация, управляемая высшей нервной деятельностью. Управляемая???

Интересно, а что же в отдельные моменты становится неуправляемым? Тело или сама эта высшая нервная деятельность?

Вот живешь красиво, с достоинством, со своим воспитанием, со своими представлениями о мире, с жизненными установками, со своими стремлениями, ну и желаниями, конечно. Желания эти могут быть не всегда даже явными. Много мне рассказывали женских историй. Иногда они попадают в такие, в которые и не хотели вроде попадать. На осознанном уровне не хотели, а вот что-то случится – и раз! – она уже в какую то историю наступила. Вроде при всем при том, что все хорошо со стороны. Понимаете, я же не психолог и не у всех историй знаю подтекст. Именно поэтому в своих рассказах я избегаю чего-то большего, чем просто повествование.

Пришла пациентка, знаю я ее уже лет 12, наверно. Силюсь сейчас вспомнить, как они ко мне попали. Не помню. Но очень хорошо помню, что когда она с мужем начала у меня лечиться, их дочке было лет десять. Теперь ей соответственно больше двадцати и сыну три года(!). Давайте дадим им вымышленные имена. Пусть это будут, например, Алина, Виктор, дочка Сонечка и сыночек Сенечка.

Когда Алина и Виктор приходили ко мне вместе, я всегда удивлялась их внешней похожести – черты лица, все манеры, как говорят, как двигаются – просто двойняшки. О дочке всегда рассказывали взахлеб, дополняя друг друга, приносили фотографии обязательно.

Когда появился Сенечка, фотографии уже носить отпала необходимость, они же теперь все в телефоне.

– Вот, – рассказывали они, перебивая друг друга, – это Витя фотографировал Соню в Турции, это на Чистых прудах. А это Витя и Сонечка забирают нас с Сеней из роддома…

Будучи похожи внешне, они абсолютно разные по отношению к своим зубам. Алина их бережет, холит и лелеет. Вижу ее раз в полгода обязательно, хоть на чистку, но придет. Витя же в основном привозил Алину и просто разговаривал. В кресло садился, только разрушив очередной зуб до того, что его оставалось только удалить. Мои просветительские разговоры не помогали, к сожалению, есть такое понятие и явление – патологический страх стоматолога. Но, слава Богу, от природы у Вити зубы неплохие.

Стоматологов Витя боится, но в жизни всегда был идейным и финансовым локомотивом в их семье, имея частную юридическую практику. Алина женщина видная, брюнетка с очень красивым лицом, глаза такие с поволокой, волосы распущены по плечам. Не всегда накрашена, одевалась – свитера, рубашки, брюки. Видно было, что особенно не занимается собой и своей внешностью. Вся в хозяйстве и детях.

Разговоры, пока был один ребенок, исключительно про Сонечку: «Сонечка танцует, музыкальная школа, она уже ненавидит пианино, но я над ней стою, пока не сыграет как надо, шахматы, лошади и фотографии у Сонечки уже получаются». Потом какие-то школы при МГУ, Соня побеждает в олимпиадах. Потом ЕГЭ, поступление и учеба в институте. Короче, Алина исключительно жила жизнью Сони, которую мне при встречах пересказывала. Потом появился Сеня. И я уже слушала про грудное вскармливание, про какие-то методики обучения младенцев «читать раньше, чем ходить». Ну что сказать – хорошая, настоящая мама. Я вот своих детей так не душу, а может, и зря. Ну не об этом.

В этот раз заходит в кабинет Алина, во-первых, одна, без Вити, во-вторых, в сером обтягивающим трикотажном платье, треугольный вырез красиво показывает складку между грудей, на шее богато бижутерии, аккуратно подведенные стрелки на глазах, а уж в глазах – какой омут и с какими чертями, я вам буквами передать не смогу.

– Ну что, Алина, рассказывай.

– Посмотри, пожалуйста, на переднем центральном, я что-то языком чувствую, – открывает рот Алина.

– Чувствуешь? Да, это ладно, это я посмотрю, и это чувство тебе устраню, ты мне про жизнь расскажи, что-то ты там в ней новое чувствуешь, мне кажется. Влюбилась?

– Откуда знаешь?

– Не знаю даже. По информационному пространству как-то это воспринимается.

– Ты что, экстрасенс? Ой, Маш, влюбилась – это не то слово. У меня сейчас такой бардак в жизни, все летит в какие-то тартарары, а мне так хорошо. Задумываться о чем-то страшно. Кажется, пусть как идет, так и идет. Это же все равно к чему-то придет, ну хоть когда-нибудь.

– Прости, пожалуйста, – искренне удивляюсь я, – а ты когда успела? У тебя же ребенку три года!

– Сходила на день рождения к разведенной подруге. Маша, я не могу… Мы сейчас поссорились, он в свою командировку уехал. А он военный, в реальных боевых действиях участвует.

Губки у пациентки моей затряслись, глаза в долю секунды наполнились слезами. Вид сразу стал таким беспомощным.

И начала мне Алина показывать своего молодого, очень спортивного друга в телефоне. Не помню, почему мы пользовались моим телефоном и нашли его через мой аккаунт в социальной сети.

И вот она мне показывает своего пацана, ему двадцать девять лет, ну это ладно, Алине самой чуть за сорок. Так она начала меня убеждать, что они кармические двойники, что если Бог разделил людей на половинки, то конечно, он не мог дать других маркеров для нахождения друг друга, кроме телесных. Что почему-то же именно к этому человеку она чувствует то, что до этого не чувствовала. Она мне про мальчишку, а я все про Витю пытаюсь спросить, знает ли он.

– Не знаю, – говорит, – мне все равно.

– Подожди, что значит – тебе все равно? Я вижу на фотографиях семью – мальчика маленького, жена симпатичная. Молодой человек женат или гражданским браком живет? И уж если говорить о телесных маркерах, как ты это называешь, то вы с Витей просто, как из одной материнской утробы. Двойники они кармические… – ворчала я.

– Он женат, но он тоже без меня дышать не может, ты понимаешь? Нет, ты не понимаешь, – говорит мне Алина и продолжает: – Смотри, Соня выросла, вырастет и Сенечка.

– А с кем, кстати, Сенечка, пока ты дружишь?

– В детском садике.

– Понимаешь, это мой кармический двойник, – повторяет мне Алина, как заклинание. – Теперь, когда мы узнали, что так бывает, мы ж по-другому уже жить не сможем.

– Ну не факт, что ты уйдешь от мужа, и с новым будешь всегда испытывать и чувствовать все так, «как бывает». Я не советую, разбираться вам самим, но я тебе просто набрасываю информацию. Мне бы было страшно уйти от налаженной жизни. Только, ради Бога, не подумай, что я тебя отговариваю, нет. Может, и надо идти за любовью? А может, нельзя отрываться от своего мира, в который уже вросла? Больно не будет?

– Не знаю, с Витей последние годы уже все так кисло было. Ради ребенка что ли жить?

– Ну, жить ради ребенка – это тоже не самый последний смысл, это ж не ради котенка или ради собачонка…

Представляете, как это со стороны? Больше десяти лет от этой женщины я других разговоров не слышала.

Сначала она говорила о Сонечке, а потом о Сенечке.

И вдруг эта женщина обнаруживает себя!

А вы говорите: точка «G» – точка «я есмь» просто!

И вот попробуй теперь ее переместить обратно в голову.

Ой, все. С этого момента я заканчиваю говорить о грустном. Грустно мне не от того, что Алинка поссорилась с другом. Они в той стадии отношений, когда еще раз сто раз поссорятся и сто раз помирятся. Грустно мне за их семьи, но переживать за такое количество народа – у меня сердце не выдержит. Именно поэтому я просто расскажу прикол и поговорю уже, наконец, о мужском теле.

Видимо, увидев меня в разделе «Гости», Алинин друг зашел ко мне и оставил комментарий к одной из фотографий. Сам же он изменил фотографию профиля, и стоит теперь уже у меня в гостях молодой мальчишка в купальных шортах. Ну что сказать – скульптура просто, ходячий атлас по анатомии или живой муляж для изучения поверхностной мускулатуры и поверхностных же вен. Фото на фоне моря и подпись: «Просто я».

«Ничего себе просто» – комментирую я фото. И опять зашла к нему повнимательнее посмотреть, кто там сносит голову моей пациентке. Семейных фото мало, на самом деле, много брутальных – в серьезном камуфляже, горные пейзажи и оружие.

Он «заговорил» первый.

«Залюбовалась, – пишу я ему в ответ, – вашей телесной архитектурой».

«Работа обязывает», – отвечает он, и длинное добавление про то, что за телом не видят его душу.

– О! это к Алине, – уже про себя ответила ему я и больше писать не стала.

А тут гуляла по торговому центру и, смотрю, в одном из магазинов парфюмерии идет акция одного из косметических брендов. У открытого кейса с косметикой скучает мальчик-визажист. А мне к вечеру нужно хорошее лицо.

– Сделаете макияж? – спрашиваю.

– Конечно, что бы Вы хотели?

– Хочу красоты, – улыбнулась ему я.

«Саша» – гласит бейджик. Саша наклонил голову, внимательно, профессионально меня оглядывает со всех сторон, поджимая и растягивая губки, прищуривая и расширяя глаза. Такое творчески-подвижное лицо у мальчика. И тельце тонкое, никаких мышечных выпираний. Не нужно это. Ремешок удерживает брючки низко на бедрах, маечка приталена, ногти наполированы, зубки отбелены. Тоже следит за собой парень, и тоже работа обязывает.

И еще. Мероприятие, на которое мы с мужем собирались тем вечером, почему-то сорвалось, и я, вся такая красиво накрашенная, пошла просто в фитнес-клуб. Собрала все мужские взгляды. Правда. Я и сама себя, когда в зеркалах видела, понимала, что так бывает нечасто. Из чего сделала вывод, что и работа у этих двух разных парней одинаковая. Один спасает мир с оружием в руках, второй по Достоевскому спасает мир, умножая его красоту!

Потому что

Надо было еще кудряшки сзади сфотографировать.

Потому что кудряшки были очень красиво собраны и пришпилены шпильками.

Я вся нарядная, не побоюсь этого матерщинного слова, гламурная… на каблуках, что для меня уже событие, потому что предпочитаю обувь удобную.

А муж меня повез в ресторан… на метро. Мой муж – и на метро. Он же даже кассирше собрался объяснять жестами, что нам двоим надо пройти, потому что она ему на запрос «два билета» подала одну карточку.

Муж сделал круглые глаза, набрал воздуха в грудь и собрался что-то кассирше объяснять, потому что он не знает, что карту можно два раза приложить и пройти вдвоем…

А вот меня, именно в этот день, вот такую красивую и на метро…

Ла-адно!

Но он потом еще очень быстрым шагом вел меня километра два или три наверно, потому что мы вышли не из нужного, а противоположного выхода.

Я за ним семенила и не знала, чего я боюсь больше: или того, что не выдержат и сломаются шпильки на сапогах, потому что для такого темпа существуют кроссовки, или я боялась, что шпильки в голове не выдержат таких моих колебательных движений и все повылетят и оставят меня без прически, а это обидно, потому что «уплачено».

И это ладно…

Потом муж повернулся ко мне, запыхавшейся, и сказал:

– Ресторан вон там!

И указал мне направление прямо перед собой…

А сам под прямым углом взял влево и, ничего не объясняя, пошел туда.

Я даже про все шпильки забыла и сама потрясла головой, потому что не поняла… потом поняла и пошла, потому что послана была в ресторан, а не куда подальше.

В ресторане меня встретили, раздели и стул подвинули, потому что с клиентами нельзя вести себя, как с женами…

Мне быстро подали кофе, я успокоилась и пришла в себя, потому что официант был вежлив и услужлив.

Я придумала, что не буду на мужа ругаться, потому что красота отношений важнее, чем выяснение отношений.

Муж пришел, а ушел он от меня ненадолго, потому что Сбербанк, оказывается, увидел.

А Сбербанк ему был нужен, потому что у него телефон отключился.

Он пришел, а я вручила ему Айфон и попросила меня много фотографировать, потому что для него мука эта, вполне сопоставимая с тем моим марш-броском…

В ресторане было вкусно, и еда, и общение. И муж был мил, и по друзьям мы соскучились. И на метро он меня прокатил, потому что не хотел опаздывать, и злился на меня до этого, потому что я долго собиралась.

И вообще, мы часто злим друг друга,

Потому, что уже долго живем…

Но живем, потому что…

Налетчица

Окна нашего отделения выходят чуть правее стеклянной проходной больницы. Чуть правее я и перебегала дорогу. Посмотрела в сторону пешеходного перехода, который находился метрах в двадцати левее, – загорелся зеленый, моя сторона была свободной, на противоположной стороне машины стояли в два ряда, ожидая разрешающего сигнала… Я бежала к Любе, которая припарковалась напротив больницы, чуть не доезжая светофора, чтобы не мешать тем, кто будет поворачивать направо, как раз под нашими окнами.

Вот я и бежала перпендикулярно стоящим в два ряда автомобилям прямо к Любиной машине.

Все пешеходы шли по пешеходному переходу.

Все машины стояли.

Я бежала параллельно пешеходному переходу.

А параллельно двум рядам стоящих машин и, соответственно, перпендикулярно мне ехал между рядами мотоцикл.

Ну как обычно…

Перпендикулярные прямые пересекаются – я знаю, но не все же… Я ж могла задержаться на пару минут или выскочить раньше.

Он тоже мог… Это же доля секунды, которую нам суждено было поймать и пересечься!!!

Шумно мы встретились, мне было очень в этот момент страшно!

Я не в первый раз летаю в ДТП.

Да-да, именно летаю. И я не знаю, с какой скоростью там кружится моя тушка, но мысль моя в это время думается медленно, словно по слогам. И как-то много успеваешь подумать, пока окажешься опять в привычном темпе течения секунд и минут…

Но поза… Нет, ну я так лежу, бывает… Но не в пальто и не на асфальте, и уж точно не под машиной…

Скорость его была, слава Богу, небольшая, но он ехал на железе, на резине…

Доктора потом рассматривали следы протектора на моих колготках…

Я упала под Любину машину на спину, жуткая боль была в спине.

Люба сидела и разговаривала по телефону, она прореагировала только на удар падающего мотоцикла об ее машину, стала дверь открывать…

А моя одна нога под ее машиной, согнутая в колене, мешает двери открыться.

– Люба, не открывай дверь, здесь я! – кричу.

Сама ногу выпрямляю и понимаю, что ногами шевелить могу, хотя в пояснице жуткая боль…

Помню, что ко мне сначала подбежала молодая девушка в шлеме (как видно, когда я пешеход, мне тоже нужен шлем, Лялька уже обещала подарить). А я успела подумать, что, когда я столкнулась с мотоциклистом лицом к лицу, мгновение было растянуто, и я точно знала, что это был мужчина. Ну не мужчина еще – парень. Он подошел на мгновение позже.

У меня случилась истерика, и на вопрос висящей надо мной из двери машины Любы: «Маша, ну как же так?» – я начала сначала выть от боли и обиды, а потом как-то неестественно смеяться.

– Это у нее шок!

– Да, это она от шока!

– Надо вызвать «скорую», – говорила надо мной перепуганная молодежь.

– Ну какая «скорая»?! Вот моя больница…

– Она работает в этой больнице, – подтвердила Люба, а мне сказала: – Ну, Иванова, ну только же с тобой вот так… Как ты? Что у тебя болит?

Я не знаю, как я лежала, а может она просто через меня еще живую не хотела перешагивать, но Люба не выходила почему-то.

Оценить всю ситуацию полностью я не могла по понятным, наверное, причинам.

Помню, что какое-то время я не позволяла к себе прикоснуться, а потом все-таки молодой человек понес меня на руках к нашей, господи, к моей, такой родной, проходной!!!

К нам уже летели: моя старшая медсестра Света, мой молодой хирург Егор и ординатор Артем…

Потому что Артем, стоя у письменного стола, что напротив окна, произнес:

– Женщину на дороге сбили. Так на Марию Ивановну похожа…

– Нет, – сказала Света, – она две секунды назад убежала, сказала, что еще вернется.

Но женщину же сбили, и они стояли у окна, смотрели на то, как объезжают лежащий мотоцикл, какое-то движение останавливающихся и подходящих к месту происшествия… И смотрели, и рассуждали в это же время, что я там никогда не хожу, что я машину во дворе больницы оставляю. Даже если оставила по какой-то причине напротив окон, то у Мариванны машина белая, а эта – красная…

Тут мотоциклист взял пострадавшую на руки и понес.

– Мариванна! – закричали все вместе и побежали на этаж ниже к двери проходной.

Мариванну занесли в проходную, усадили в кресло и стали думать, что с ней, непутевой, дальше делать.

Кстати, я потом поняла, что эпизод заноса меня в клинику я почему-то не запомнила, а реконструировала по рассказам. Однако в какой-то момент я включилась в происходящее и позвонила начмеду…

– Маш, у меня совещание. Что-нибудь срочное?

– Меня мотоцикл сбил.

– Господи! Ты где? Куда «скорую» посылать?

– Я в проходной нашей больницы. Не надо «скорую».

– Поняла.

Потом все было, как в хорошем американском сериале про «скорую помощь» – быстро и четко. Уложили на кушетку, сняли сапоги…

– Сапоги только не режьте – мои любимые, – может, шутила я, а может, говорила серьезно.

Вокруг меня уже куча молодых мужчин: невролог, хирург, ну и мои ребята.

Хирург ощупывает меня всю руками:

– Внешне вроде все цело! Вот, Мариванна, только пальчик на руке зашить придется, и колготки порвались, их тоже можем зашить. Ну что, готова история болезни? Нет, нет, Мариванна, не вставайте! Сейчас только лежа, с кушетки – на каталку. Так, сначала эту ногу, таак, сейчас вам помогу…

– Больно!!!

Переходы, парапеты, лифты – пока меня везут на К/Т, звоню Кате. Катя трубку не берет, но пишет смс:

«Я в метро. Какие-то изменения?».

«Да, – пишу, – есть форс-мажорчик, меня мотоциклом сбило».

Отделение К/Т рядом с отделением УЗИ. Вижу: к каталке несется моя подруга Лена.

– Маша, что с тобой опять случилось?

– Ой, Лен!

Ленка переключается на разговор с врачами, потом ко мне:

– Женя знает?

– Не знаю, я не звонила.

– Похоже, нет. Мне когда сказали, что Машу на каталке по больнице перемещают, я ему позвонила, спросила как у вас дела, он сказал, что все нормально…

В субботу, когда я была вся кудрявая, не завелась моя машина… Не завелась она и в воскресенье. И не завелась в подземном гараже.

Руль у нее заблокировалея, стояла она с чуть вывернутыми колесами. В общем, была проблема с транспортировкой машины в сервис. Женька только ко вторнику смог найти эвакуатор, с помощью которого смогли все-таки машину эвакуировать на сервис. Работаем мы в одной больнице, но в разных корпусах. Он мне еще отдал ключи от своего кабинета и поручил мне кое-что за него сделать, пока он будет сопровождать мою машину. В связи с его поручением я позвонила ему и сказала, что мне звонила Катя, она уже завтра уезжает в Таиланд и, высказав сожаление, что меня так и не увидела с июня, пригласила меня на ланч в ближайший от работы ресторан. Я заверила мужа, что то, что я должна сделать для него, сделает моя медсестра. И для его умасливания (он с моей машиной – а я в ресторан) спросила его, не принести ли ему что поесть из «Гудмана».

Я была с пациенткой, до встречи с Катей еще оставалось минут сорок. Позвонила Люба и поинтересовалась, что делает мой ребенок на каникулах в такую хорошую погоду, пока мать на работе.

– Дома с нянькой сидит, – отвечала я, – погулять они, конечно, сходят…

– Я в вашем районе, давай заеду – Айзу заберу.

Пусть в Переделкине воздухом дышит.

– Ой, конечно, заезжай. А ты можешь сначала за мной, чтобы я тебе ее собрала?

– Конечно, могу. Минут через тридцать буду.

У меня открытый рот пациента, Катя, которая ко мне едет… Звонить некогда. Короче, закрутилась суета, которая ведет известно куда… Сначала закончила работу, позвонила Кате, говорю, что дома вчера была домработница, и дома у меня вкуснее, чем в ресторане, еще и Любу увидишь, заберем тебя с ней от метро. Решаю какие-то рабочие моменты, общаюсь со своими, даю по Женькиному поручению распоряжения медсестре. Одеваюсь, выбегаю… Налетаю, падаю…

Жене позвонили три человека из больницы с вопросом, все ли нормально у него и у Маши. Женя напрягся, но успокоил себя тем, что машина с ним, а значит, со мной ничего случиться не могло. Так как он знал и про Катю и про Любу, то оправдал звонки тем, что просто я людям понадобилась, а на работе меня не нашли.

Думаю, что после этого случая он больше не будет сомневаться в моих способностях…

Мой муж ко мне очень критичен, почему – я даже не знаю.

Например, когда мне купили первую машину – восьмерку «Жигули», на мой вопрос:

«Жень, как капот открывать?» – он исчерпывающим взглядом на меня посмотрел и по слогам отчеканил:

«Не от-кры-вать!»

Я даже не знаю, почему он так сказал, я только всего один раз залила жидкость для стекол в бак, куда наливают что-то другое. Один-единственный раз, а много раз до этого я наливала туда, куда надо.

Ну и что, подумаешь! Машину на веревке до сервиса отвезли, там все внутренности ей промыли, и как ничего и не было.

И разбила я эту машину потом совсем, в клочья – как ничего и не было. Машина была застрахована на полную стоимость, тогда что-то случилось с соотношением рубль-доллар, так что, получив всю сумму страховки, мы даже хорошо выиграли в деньгах. Но муж почему-то все равно на меня злился. Может, нервничал из-за того, что я тогда и себя подбила, но не так, как могло быть.

Я слетела с трассы на раз делительную полосу, машину перевернуло через себя не менее трех раз, и в один из моментов кручения я вылетела в боковое стекло…

Меня спас очень глубокий снег.

Я сидела полностью в сугробе без кроссовок и носков, что, говорят, случается… Не хочу об этом даже думать, не то что писать…

Потом была «Мазда», с ней тоже чего только не было. Однажды на работе мне стало плохо, я не знаю, что это были за состояния. Я даже ложилась на обследования по этим поводам. Мне ставили только вегето-сосудистую дистонию. Короче, в тот день я отпросилась и поехала домой на машине. Мне становилось хуже, мне было тяжело дышать, я открыла окно, но почему-то не прекратила движение. Совсем недалеко от дома встала в пробку. И вот это обычное нажимание педалей в такой ситуации – «газ-тормоз»…

В какой-то момент я на газ нажала, а затормозила уже в «Газель». Очнулась – капот домиком выгнулся. А водитель «Газели» сначала хотел на меня наорать, но, посмотрев на меня, спросил, не нужна ли мне «скорая помощь». Говорил, что я бледная очень.

Короче, это я сознание теряла. Но когда позвонила мужу сказала, как сказала:

– Жень, я уснула за рулем и попала в сильную аварию.

С тех пор так и повелось говорить про меня, что, мол, Маша спит за рулем… Вот так.

Страховая компания находилась в доме рядом с нашим. Я к ним ходила, почти как на работу.

Они почему-то переехали.

Звонит наш приятель и говорит мужу, что завтра будет у нас рядом, ему надо в страховую компанию. Женя отвечает:

– Этой компании рядом больше нет.

– Как нет? Куда она делась?

– Так Маша ее разорила.

Потом был «Нисан», но тот так – немного просто, то там, то здесь появлялись какие-то царапины. Так его и продали, не ремонтируя, чего ремонтировать по таким пустякам?

– Этим крылом вы, наверное, синюю машину задели, – ковыряет одну из царапин покупатель.

– Наверное… А вот этой дверью, наверное, красную, – флегматично отвечаю я.

Покупатель посмотрел на меня с интересом и сказал своей любовнице, которая его в помощь с собой привезла («ее муж ей в этом деле не помощник, он весь в своей науке, а этот – водителем у нее на фирме работает», – сказала мне сестра, которая этих покупателей мне сосватала).

Так вот, он своей подруге совершенно правильно помог. Он ей сказал, что даже хорошо, что машина не крашена. Видно, что царапины после разных аварий и со всех сторон. Значит, больших инцидентов с машиной не было. Свидетельствую – не было. Ой, как хорошо, что покупательница с любовником приехала, научный муж мог бы докопаться, они умеют. Хотя мог бы и вообще внимания не обратить – это смотря какой наукой занимается… Приехал бы философ какой-нибудь…

Они же вечно задают вопросы, на которые нет однозначных ответов…

Теперешняя машина у меня появилась в качестве подарка на сорок пять лет.

Стало быть, ей четыре года. С одной стороны, можно сказать: «Эх, не тот «Мерседес» теперь стал», – с другой – я ж все эти четыре года не только себе мозги трясла…

Вот их-то, электронные мозги моей машины, и надо теперь ждать две недели из Германии…

Но об этом я узнаю чуть позже…

Вернемся к дверям, перед которыми мы ожидаем, когда освободится компьютерный томограф.

– Ну что, Мария Ивановна? Ваша неуемная энергия столкнулась с другой неуемной энергией? – улыбается мне один из работников административного корпуса, проходящий мимо каталки, на которой я лежу.

– Вы уже все знаете? – улыбаюсь я ему.

– Да что вы! Тут все бегают, охрана вас от милиции спасает.

– В каком смысле спасает?

– Ну милиции или полиции, как ее, надо протокол составлять, они хотят до вас добраться, а охране приказ пришел – вас не беспокоить, пока все с вашим состоянием не прояснится.

Невролог в это время почему-то решил поводить молоточком у моих глаз…

– У вас с головой все нормально, Мария Ивановна?

– По-моему что-то происходит в правом ухе. Как-то я его чувствую…

– Обширная гематома барабанной перепонки, я подозреваю перелом височной кости справа, – выпалила прибежавшая ЛОР. – В левом тоже гематома есть, но она не обширная…

Осмотр идет прямо в коридоре.

Лена подает мне свой телефон и говорит:

– Маша, Женя звонит, скажи ему сама.

– Женечка, привет! Ты не волнуйся только, ладно? Я трубку не беру? А у меня, наверное, телефон с приемного отделения в беззвучном режиме. Что я делала в приемном отделении? Мне там историю оформляли… А меня, Жень, мотоцикл нечаянно сбил. Но он не убил меня. Только ранил… Похоже, я с тобой еще поживу, можно?

– Да что ж ты у меня? – делает муж отчаянное лицо, я его уже вижу, он уже стоит рядом.

– Приехал!

Так все по-другому, когда вот эти ситуации случаются… Но об этом я не буду. Тем более, пора заезжать в кабинет на исследование и говорить совсем о другом, об очень важном – о внешнем виде пострадавшей…

Так вот – внешний вид. То ли так рассудок блондинки уходит от стресса, то ли я правда неисправимая блондинка, но пока меня везли по длинным переходам больницы, кроме смс подругам я глубокомысленно и детально мыслила такую тонкую мысль: мол, как же хорошо, как хорошо! Хорошо, что на прошлой неделе я чуток приболела, с работы уходила пораньше, но не в постель лежать с грелкой. Когда лежать? Посетила, наконец, салон красоты сделала эпиляцию и маникюр с педикюром. Как бы я смотрела в глаза тем молодым докторам, которые внимательно рассматривали на предмет целостности мои ноги сквозь внушительные дыры на колготках, случись это все неделю назад, например!!! Да я со стыда бы сгорела!

Еще я мысленно просканировала свое белье, мысленно же сама себе удовлетворенно кивнула – нормально.

И тут же поругала себя, что за сентябрь ни разу не попала в фитнес-клуб, а позволила немного заплыть телу, которое так хорошо привела в порядок в Италии на море и водах.

– Но какой фитнес? В сентябре и настроение было какое-то нулевое, и болела постоянно почему-то, – оправдывала себя моя ленивая половина.

– А вот пошла бы в зал, и настроение бы было и, может быть, не болела бы! – ворчала моя активистка…

На К/Т попросили снять только украшения и кофту с платья.

Обычно я украшения не ношу. Я давно рассказывала, что я все теряю. Золото-бриллианты – не исключение.

Но это, видимо, за ненадобностью. Мне с детства нравилось, как моя подруга школьная, оставаясь у меня ночевать, снимет и на стол положит браслетик, а в него накидает цепочек-сережек. Нежно очень смотрелось и очень женственно. Но не знаю, хотя на других мне украшения нравятся, на себя я в них смотреть не могу, как-то кажется лишним все, что ли. А когда я потеряла три кольца в один раз, и в том числе обручальное, я психанула и стала всем самодовольно заявлять, что мне своей красоты много, куда еще мне украшаться. Не помню, врала или так было, но текст примерно был такой: «Кольца мне мешают в работе, сережки раздражают, все, что на шее болтается, меня душит…».

Прошлым летом в Турции мужу сказала, что самоуверенность теряется, и я уже в собственных силах начинаю сомневаться, нужно вкладывать дополнительные средства.

– Ну значит, будем вкладывать, раз нужно!

Он молодец, он никогда мне не перечит, но и не бежит, разбивая коленки, делать так, как мне взбрендило.

Поэтому для закрепления материала, тут же в Турции, мы поехали на фабрику золота. Сначала я молодому человеку, нас прогуливающему по торговому залу, сказала, что я ничего не понимаю, что ценник я точно такой же видела в магазинах Тиффани. Но у них магазины не высоко в горах расположены, а на центральных улицах всех мировых столиц…

Нас же везли на турецкую фабрику часа полтора от населенного пункта по страшным дорогам. Потом на кольцо, которое мне понравилось, цена упала с 11 тысяч евро до двух тысяч долларов. Причем молодой консультант умолял меня его купить. Я мужу сказала:

– Пойдем отсюда быстрее, я не понимаю, где я нахожусь, и, соответственно, не уверена, что я покупаю…

Так вот, я к чему – что обычно я без украшений, но в этот день я, видимо, предчувствовала торжество момента – надела новые, подаренные друзьями в день рождения, сережки, кулончик… И все это снимала, как настоящая женщина, лежа уже на дорогой аппаратуре, перед предстоящим серьезным исследованием. Меня почему-то всю заколотило, мужчины мне помогали, потому что муж ушел на место ДТП…

– Мариванна, соберитесь, не тряситесь, всего две минутки, – склонилась надо мной моя тезка, К/Т-шная медсестра Машенька.

– Ну что вы, Мариванна? Вы меня лечили, теперь я вас пообследую… Ну? Замерзли? Успокойтесь. Две минутки лежим, хорошо?

– Хххххорошо…

Мне стало себя жалко.

МРТ я делала довольно часто, по разным поводам, а вот К/Т впервые. Оказывается, это правда недолго.

С головы до пят – не больше трех минут.

– Все ваши кости целы, Мариванна, ни переломов, ни трещин нет.

– Надо на МРТ посмотреть мягкие ткани, – успокоили меня.

На МРТ сказали, что у меня ушиб крестца, отек в области грушевидной мышцы, кровоизлияний в мозг нет.

Во-от!

Но в палату меня все же уложили. На субботний вечер меня отпустили, я хотела сразу после капельницы уехать…

Но позвонила Анечка, это старшая дочь моей любимой подруги, которая ушла от меня насовсем.

Сказала, что с папой была в Риме, должны были быть там до понедельника, но пришлось вернуться – у папы скакало давление и отказывали ноги…

Сказала, что он сидит дома – никому не звонит, не хочет беспокоить.

Пришлось самой ему звонить, напоминать, что у него еще есть Катя, которой только четырнадцать, а заместителей у нас в родительском деле нет. Уж он-то это знает точно.

Потому что год как избавился от женщины, которую заселил себе в дом вместо умершей жены, моей ближайшей подруги. Но это уже совсем другая история…

Проснулась в новом качестве

– Паш, мне не нравится имя Антон.

– Мам, мне не нравится имя Паша, но меня никто не спрашивал.

– Почему не спрашивал? Я тебя спросила. Ты не возмутился. А папа на мой вопрос в записке: «Павел или Максим?» почему-то написал: «Только не Максим…»

– Мама, когда ты говоришь об имени моего ребенка, которое мы выбрали, не надо начинать разговор со слова «не нравится». Предлагай свои варианты, мы рассмотрим.

Парочку имен я предложила, но разговор закончился быстро. И вообще, имя даже не мне не понравилось, а Любе. Если бы я еще и про это сыну рассказала, кто б со мной разговаривал.

И сын, и муж со мной мало разговаривают… Я так чувствую – правильно делают. Их позиция меня больше улыбает, чем огорчает.

Когда в Краснодарском крае моего мужа спрашивали, что там ваша жена про нас в Интернете написала, он ответил: «Я не читаю того, что пишет моя жена. Я даже не всегда слушаю, что она говорит».

На мой вопрос: «какие варианты имен рассматриваете?», заданный почти сразу после УЗИ, на котором выяснилось, что будет мальчик, Настя мне ответила: «Антошка. Антон Павлович, как Чехов» и наставила радостных мордочек в телефоне. Лично меня смутил только переброс значений. Я очень хорошо отношусь к А.П. Чехову и его плотности слова, но наш Антон Павлович – это наш Антон Павлович…

Будем растить, любить и смотреть, я бы даже сказала – любоваться тем, кто там у нас вырастет. Наблюдать – каких мы напередавали ему генов и энергий… Что он возьмет от нас и что в этот мир привнесет своего.

Боже мой! Мой сын – уже отец!

Пашка-а! Я ведь глаза прикрою и увижу ту румынскую стенку, напротив которой я сижу с тобой на руках, в халате из ситца в голубой цветочек. В том самом, из которого ты повыдергал все верхние пуговицы, потому что серьезно и нахально высвобождал свою «сосу», которую студентка-мать уносила от тебя на лекции и практические занятия. Ни моей нормальной физиологии, ни тебе эти занятия были не нужны, поэтому молочные железы, не дождавшись твоих жадных губешек, разливали молоко сквозь все марли – двумя пятнами по халату. Такими же крупными пятнами краснело мое лицо.

А ты, увидев меня в дверях, когда уже перерос свой годик, приветствовал, как будто не меня, а грудь с молоком:

– Соса! – и руками, и губами, и щеками прижимался то ли к пищевой, то ли к эмоциональной причине радости.

Сыночек! Я же носом потяну и почувствую молочный запах твоей светленькой в то время головы. Запах, который я так любила вбирать в себя, пока кормила тебя, сначала крохотного, а потом подросшего – годовалого и даже чуть больше, но ни за что не отучавшегося от груди. Потому, возможно, что это был твой, природой заложенный, инстинкт маленького человека – больше находиться с матерью, чтобы чувствовать себя защищенным. А мать-кукушка отдала тебя на месяц бабушке в деревню для «отучения». Отдали тебя в год и пять, а забрали в год и шесть. Ты приехал обратно в каком-то довоенном, мне показалось, клетчатом пальто и обиженно продемонстрировал мне свое незнание – кто я такая, потянув ручки только к папе…

А если я вспомню утренние пробежки до детского сада, который расположился от нашего дома так хитро, что если ехать на автобусе, то надо от дома до остановки и от остановки до детского сада пройти ровно столько же, сколько бегом напрямую, и это около двух километров… Когда я все это вспоминаю, то я руками и телом чувствую твой вес в цигейковой шубе, такой же шапке и валеночках…

Тяжело, потому что и сама в шубе, а не в вязаной норке. Холодные они – сибирские зимы. А надо бегом. В 8.00 уже прием начинался в поликлинике, а до нее еще ехать в Кировский район. Совсем не ближний свет. Бежим с тобой, я тебя то на ножки поставлю, но твоими шажочками быстро не получалось, то на руки подниму. Колясок-то нормальных не было. Тяжело, запыхаюсь вся…

А теперь оказывается, что это были минутки счастья. Потому что вот он ты, в шубке и в шапке – мой! У меня на руках, на груди, у лица…

А теперь – по телефону:

– Мама, ты нарушаешь наши планы!

Ой, эти дети! Какие же балбесы!!!

Ну что мама может им нарушить?!

Я – нет! Нет, нет! Я если только помочь…

Все! Не могу больше! Пока это писала, вся облилась слезами. Но это такие хорошие слезы! Такие…

Они просветляют…

Ими можно плакать и плакать…

Можно, но не нужно! Лицо… Я же не только бабушка!!!

Как?

Ба-а-бу-у-шка?..

Я-a?!

Не верится.

Ну хорошо!

Да что там – хорошо? Отлично!

Только тогда еще немножко поберегитесь, дедушки. Надо лицо быстро умыть – и крем, а лучше маску.

Я же не только бабушка, я еще совсем молодая мама. У меня еще много дел, потому что для них…

Настроение

Быстро постараюсь – зафиксирую состояние.

Переписывались на этой неделе активно с Катей. Катя – это моя подруга, которая на зиму уезжает из Москвы туда, где пальмы, солнце и море или океан. Она написала мне из Таиланда: «Здесь красота нереальная. Я вчера на закате плавала на спине и так расслабилась от красот (и облака, и радуга, и солнце садится над грядой островов), что я реально подумала – может, я уже на другом свете – в раю… Даже испугалась чуть-чуть. Как же мало нужно человеку для ощущения полного счастья».

И, видимо, с письмом передала мне какой-то «вирус» этого счастья.

Буквально на следующее утро мы ехали с Лизой в школу, я должна была завезти ее, а сама потом поехать на работу. В школу мы явно опаздывали, потому что был снег, скользко, и машины ехали медленнее обычного. Было темно, дорогу освещали фонари, и в их свечении дружно и стремительно, в одном направлении летели к земле снежинки. Люди, прячущие лица в воротники и шарфы, спешащие к трамваю и переходящие дорогу по пешеходному переходу, еще задерживали наше движение. Я увидела трамвай, который стоял слева от машины, закрыв две двери, – люди заходили в него только через переднюю. «Заходили» в данном случае – глагол не совсем правильный, потому что люди в него трамбовались… Постепенно наполняя салон от головы к задней площадке, плотно прижимались друг к другу, стараясь не оставлять пустот… Вернее, других шансов не было, потому что спереди напирали. Люди через дорогу бежали и бежали, не давая ехать. Так и набили собой чрево трамвая, но все все равно не вместились.

Что я это наблюдала, я понимаю лишь сейчас, когда об этом пишу. И вопросы: «Какой дурак это придумал – не пускать людей еще в две имеющиеся двери?» и «Возможно ли такое еще хоть в одной стране мира?» только сейчас всплывают в моей голове. И воспоминание, что на трамвае ездила в последний раз в Женеве… Там трамваи просторные, сцепленные в два вагона, это ж сколько времени пришлось бы набивать? Как-то с оплатой проезда решают…

И вопросы, и сравнительные воспоминания рождаются во мне сейчас, когда я записываю. В тот день я ехала, я опаздывала, я фиксировала метель, полный трамвай людей… Но была при этом счастлива – я заразилась от Кати и ее тайского заката. Я была настолько расслаблена внутри себя и своей теплой машины, что точно была убеждена – все мы попали в рай.

Попали в рай и все портим себе сами. Самое страшное, что позволяем себе что-то испортить еще и другим… А это – уже совсем нехорошо. Нехорошо это совсем. С собой – пожалуйста – твоя жизнь, ты и решай, счастлив ты или нет. А близкому, уж будь добр, счастья дай… Ну это ж – элементарная воспитанность, нет? Мне кажется – да.

Конечно, мне могут возразить, сказав: «сидит в теплой машине и рассуждает о рае, когда люди по метели и в узкую дверь трамвая…» Это да. Это мне повезло, безусловно. Но признаюсь, что это было необычное утро для Москвы. Необычное по состоянию. На морях и за городом чаще всего я физически ощущаю себя счастливым человеком. Ребра просто иногда готовы треснуть от счастья, чтобы впустить в душу еще больше ощущения свежести и свободы…

Москва чаще сдавливает. Мало того, что счастья своего существования не ощущаешь, еще и тревога какая-то бывает при полном внешнем благополучии…

И вот тут можно ли умом решить, где я – Я, а где я – антипод себя?

И можно ли, например, с утра обнаружив в себе Себя или своего антипода, отдаться себе самому (ой) как жене (мужу) или отправить антипода как чужого человека – от себя подальше. А если по каким-то причинам не смог(ла) отказать «чужому(ой)», то признать что совершил(а) акт прелюбодеяния и хотя бы покаяться…

У меня хорошее настроение!

Простите, если вас не заразила!

Платье

Четырехполосная дорога от Светкиного загородного дома была полностью загружена. Расстояние, как и ряды серых, апрельских, еще не зазеленевших деревьев вдоль дороги предполагали монотонность, радио «Серебряный дождь» звучало фоном.

Марина ехала и с грустной улыбкой вспоминала диалог с Ленкой в присутствии хозяйки дачи:

– А ты чего это без мужа приехала?

– Лен, ты сама с кем-нибудь проживи восемнадцать лет, я посмотрю, будешь ли ты всегда ездить с мужем, – поморщилась Марина.

– Ой, нет! У меня с каждым мужем по пять лет получалось, но вот с Игорюшкой – тьфу-тьфу! – Ленка застучала по всем деревянным поверхностям. – С Игорюшкой хочу уже прожить всю жизнь.

– Ты знакома с Полиной – его дочерью?

– Конечно, она уже приезжала к нам два раза. Так похожа на Игоря! Только почему-то не такая красивая, как Игоречек.

Марина посмотрела в сторону мангала, возле которого колдовал Светкин муж Павел. Рядом с ним медленно и величаво расхаживал Игорек – свитер обтягивал выпиравший над ремнем животик, уши оттопырены лопухами. Он что-то говорил Павлу, но издалека было не разобрать.

Марина со Светой переглянулись и прыснули обе, попадав «под стол» от такой красоты.

Очень поверхностно, едва цепляя мозг, пронеслись в голове Марины вопросы: «А чем мой-то в выходные занимался? Почему не позвонил ни разу?». Она, впрочем, сама тоже не звонила.

Брак Марины и Саши переживал период спокойного отчуждения друг от друга. Период неспокойного, очень неспокойного отчуждения Саша с Мариной уже пережили, остались вместе… Или не вместе, но в браке. Официальный брак – это очень удобный формат для существования в обществе, особенно при взаимном понимании. В ячейке общества, где это понимание утеряно, отношения держатся на гвоздях, которые вколочены до утери того самого понимания. Марина ехала и прокручивала в голове все положительные стороны своего нынешнего нестабильно-стабильного состояния, состояния устойчивого равновесия. Или неустойчивого?

Взрослеющий сын уже не требовал много родительского внимания. Он никогда не приносил каких-то лишних беспокойств, сейчас был занят тренировками, учебой в школе и на подготовительных курсах в вуз. Домработница, приходящая три раза в неделю, и оставляла чистую квартиру и кое-что. Марина была свободной. Работа на кафедре особо ее не напрягала, все согласно расписанию. Дополнительные уроки она не давала, чтобы не быть обязанной за двадцать долларов, которые стоил урок, ставить зачеты и помогать на экзаменах всяким бездельникам. С мужем она могла себе позволить жить без дополнительных заработков, а бездельников с удовольствием разбирали себе коллеги. Все хорошо, Марина. Все хорошо.

Саша был дома, лежа на диване, листал телевизор. Пока Марина раскладывала вещи из сумки, он даже не поинтересовался у Марины, как прошли выходные. Приняв душ, Марина прилегла рядом с мужем. Он тут же встал и со словами: «Я хотел отдохнуть» ушел в спальню.

Интересный ход. Вот так встать и уйти. То есть он даже не хочет, чтобы их объединял диван. Просто разложенный, широкий диван. Ни сплетенные руки, ни общность душ, ни объединяющие разговоры, ни секс. Что там, что еще может соединять мужчину и женщину?

В Марине закипал гнев. Он был направлен не столько на мужа, сколько на нее саму. «Да что ж такое? – думала Марина. – Неужели эта привязанность к бытовому благополучию, возможность жить небогато, нет, а просто в спокойствии за завтрашний день, лишают ее базовой возможности быть желанной женщиной? Да я что – без рук, или ног? Или с головой у меня проблемы? Отдохнуть он хотел! Отдохнешь, мало не покажется!» От злости Марина вспомнила про приглашение, которым совсем не собиралась пользоваться. Поймала она себя на том, что уже нервно красит лицо. Накрасив, с удовлетворением подмигнула своему отражению: «Ну что! Пошли еще и приоденемся, пусть папа отдыхает!»

Войдя в гардеробную, Марина вспомнила недавно появившееся в России выражение – «некуда повесить и нечего надеть». Взгляд ее упал на классический, черный прямой сарафан хорошего бренда и, соответственно, хорошего кроя. Дорогущий, но и повод его приобрести был достойный – защита диссертации. Марина вспомнила про купленную на распродаже водолазку цвета топленого молока с расширенным к низу рукавом, примерила, зачесала волосы в пучок. Ну что – преподаватель высшего учебного заведения, но такой, улучшенный вариант, как в иностранных фильмах. Это не сама себе она придумала такой комплимент, ей его сделал бывший молодой коллега, неравнодушный к Марине.

Ловить такси не хотелось. Да и пить в таком неровном состоянии Марине нельзя. Агрессия могла проявиться совершенно неожиданным образом, а Марина ехала в незнакомую компанию. На кафедре появилась новенькая – Вероника Андреевна, девушка моложе Марины, но всячески набивающаяся к ней в подруги. Вероника пригласила Марину на свой день рожденья, совмещенный с новосельем – мужу-военному дали служебную квартиру.

На работе Вероника постоянно рассказывала что-то о «небедных» друзьях своего мужа. Марина слушала, но информация о незнакомых людях надолго в ее голове не задерживалась. Сейчас она, перебрав в голове какие-то отрывки разговоров, четко поняла, что едет на праздник исключительно из-за выходки мужа. Она не представляла, что будет делать там одна, среди незнакомых людей.

Марина заехала за цветами и конвертом, в который положила деньги в качестве подарка, затем позвонила Веронике и уточнила адрес.

Дверь открыла Вероника.

– Ой, Мариночка, заходи, дорогая, – затараторила она. – Познакомьтесь, это моя коллега – Марина Вячеславовна! А это мой муж Сергей, это Андрей, но он нас покидает, срочное дело какое-то, – указывала Вероника Андреевна на гостей. – Заходи, заходи в комнату.

– Знакомьтесь, это Марина, – представила Вероника присутствующим. – Давайте уже без отчеств! Это мои подружки из Луганска – Яна и Яна маленькая. Это тоже, как ты, Марина, и ее муж Антон. Это – супруги Галина и Евгений. Это Геннадий, а это Аркадий, он у нас из Петербурга.

У Вероники, оказывается, была целая схема укладки, то есть усадки гостей. Семейные пары, понятно, рядом. Геннадий садился с Яной маленькой, Аркадий с Яной большой, а ушедший Андрей должен был осчастливить Марину.

– Понимаешь, – шептала Вероника: – Андрей совсем не простой – совладелец банка. Его истеричная жена, пронюхав о вечеринке, напридумывала какую-то проблему, закатила истерику по телефону, и он уже с испорченным настроением не захотел оставаться.

«Слава Богу!» – пронеслось у Марины. Как-то она не готова была к такой конкретике.

Застолье было довольно шумным. Говорили больше о Сергее. Все мужчины были его друзьями, по-настоящему радовались полученной квартире. Для них Вероника была человеком новым, оказывается, Сергей с Вероникой поженились недавно. Застольем заправлял Геннадий, он был болезненно толст, но и как многие толстые люди, добродушен, весел, остроумен и шумен.

Аркадий через разделявшую их Яну ухаживал за Мариной, подливал водички, настаивал на водочке, рекомендовал блюда. Марина начала побаиваться Яну, все-таки крупная женщина – бывшая пловчиха. Аркадия же, видимо, размеры соседки не пугали. Только Марина встала из-за стола, встал и Аркадий:

– Яночка, пропусти, пожалуйста!

Марина спиной почувствовала медленный, полный скрытого недовольства подъем Яны и быстрый суетливый – Аркадия.

– Марина, вы куда? – тронул он ее где-то в районе локтя.

– А я, Аркадий, в туалет, извините, конечно.

– Ничего! Я как-то так и подумал… Вы же первый раз в квартире. Я провожу вас, если вы не против.

– Да я не против, но, по-моему, я до места назначения уже добралась. Тут все достаточно компактно и очевидно. Да и руки я перед тем, как сесть за стол, мыла.

– Я вас подожду.

– Если можно, Аркадий, не в такой непосредственной близости, а то вы и через дверь будете меня смущать.

– Хорошо, я на кухне.

– Вы очень любезны.

На кухне Аркадий заряжал кофе-машину.

– Марина, вам сделать кофе?

– Спасибо, сделайте. Только скажите, прежде, меня не побьют, вы не с Яной?

– Нет, я пришел один, – отвечал Аркадий: – А вы почему одна, вы же замужем?

– Да я замужем, это видно?

– Очень видно, – он поставил чашку кофе перед Мариной и пристально посмотрел ей в глаза.

– У вас, Марина, нет цели в этой компании. Вам здесь скучно и неинтересно. Зачем вы сюда пришли? Поздравить Веронику с днем рождения? Навряд ли. Вы могли бы это сделать на работе. Ну а если уж пришли, то почему без мужа? Вероника же не могла пригласить вас без мужа. Я думаю, Марина, вам и дома скучно. Правильно?

– Слушайте, Аркадий, а вам-то как? Не скучно? Так много вопросов вас интересует сразу. Я в первый раз в такой ситуации, меня еще ни разу не допрашивали. Вы, наверное, следователь по каким-нибудь не особо важным делам?

– Нет, я не следователь, – спокойно отвечал Аркадий, не обращая внимания на Маринины выпады. – Но все анализировать – это да. Это, наверно, издержки профессии.

Он смущенно улыбнулся, и Марине это понравилось. Аркадий был человеком крупным, слегка рыхловатым, но с приятным лицом и питерскими полугалантными, полуленивыми манерами.

– Извините, я просто волнуюсь. Давно не встречал таких женщин. Может, даже никогда не встречал.

– Каких «таких» женщин? Что вы обо мне знаете, кроме того, что мне скучно? И то это ваше предположение, а, может быть, вовсе и не мое состояние!?

– Ваше платье. Ваша прическа. Наглухо закрытая шея и руки, – глухо говорил Аркадий. – Как ни странно, вам все это очень идет и есть во всем этом парадоксальная, совершенно не скрытая сексуальность. И все же вам скучно, – вздохнул он.

– Что вы? Мне уже весело, – отвечала Марина: – Вот вы вроде редкий зануда, а соскучиться не даете. Про сексуальность только лишнего не фантазируйте. Давайте допьем кофе и вернемся в компанию, – предложила она. – Неудобно.

– Перестаньте думать о том, о чем не нужно думать! Если двум людям интересно друг с другом, зачем соблюдать никому не нужные условности?

– Я не про условности! Я про то же бегство от скуки. Вот с вами неожиданно оказалось нескучно. А вдруг там все такие сплошь неординарные и интересные люди, а я не успела это понять? Не ограничивайте меня, пожалуйста, – поднялась Марина из-за стола. – И спасибо за кофе.

В компании, за столом, Марине было неуютно: от понимающих подмигиваний Вероники, недружелюбных взглядов Яны и ее подруги Яны маленькой, а также каких-то уже совсем мягких, пошатывающихся мужчин. Марина, сославшись на завтрашний рабочий день и семейные дела, попрощалась с хозяевами.

Аркадий вызвался ее проводить.

Дошли до машины. Аркадий помог Марине, произнес: «Одну минуточку», уселся на пассажирское сиденье и пристегнул ремень безопасности.

– Спасибо, Аркадий, что проводили, – сдержанно сказала Марина. – Но я в машине, здесь мне уже не страшно. А возле дома меня встретят.

– Не могу отпустить вас так поздно одну. И очень не хочу вас потерять насовсем. Доеду с вами до дома. Очень надеюсь узнать ваш телефон или, если вы будете любезны, запишите мой.

– А от своего дома, по законам гостеприимства, я должна буду отвезти вас куда-нибудь? – уточнила Марина. – Вы же – гость столицы.

– От вашего дома – я сам, на такси и до гостиницы! – уверенно ответил Аркадий.

– Ну хорошо, – сменила тактику Марина и тронувшись, потихоньку выехала из двора. – А потерять меня вы почему боитесь-то? Почему? С чего вы решили, что нашли меня?

– Потому что я встретил женщину в строгом платье, со строгой прической, которая очень меня заинтересовала. Очень. И очень хочу хоть как-то заинтересовать ее! – пошел в атаку Аркадий.

– Да? Ну не знаю. Рубашку я вашу никак не отметила. Прическа у вас не строгая. Бушлатик, возможно, дорогой. Но мне, честно говоря, все равно, – закончив унижающее перечисление, улыбнулась Марина.

– Значит, хорошего впечатления с первого раза я на вас не произвел, – почти натурально расстроился Аркадий. – Плохо. Я в Москве бываю не так часто, буквально дня по три. На настойчивость у меня, к сожалению, нет времени.

– Да все неплохо и не к сожалению, – успокаивала навязчивого ухажера Марина. – Может, наоборот, все хорошо и к счастью! Встретили женщину, заинтересовались, поговорили, проводили. Если вы рассчитывали на большее, то зря потратили время на замужнюю. С вашей-то разборчивостью. Если вам достаточно просто пообщаться, то все нормально – нормальный стройный эпизод. Мне вот все нравится!

– Так есть надежда, что я вам понравился? – и опять хорошо так улыбнулся. – Минуту назад вы сказали обратное.

– Я вам о вас ничего не говорила. Я говорила о вашей прическе, рубашке и позднее, о разговоре. Вы, кстати, тоже ничего еще не сказали обо мне – только о платье и прическе.

– Платье у вас действительно потрясающее, – согласился Аркадий: – Не кажется ли вам, что нам с вами достаточно интересно общаться?

Марина подрулила к автобусной остановке, где остановила машину.

– Почему вы остановились?

– Потому что я рассказала бы вам еще что-нибудь о своем платье. Но здесь вы сможете легко взять такси, а мне пора звонить домой и просить, чтобы меня встретили.

– А мы поцелуемся?

– Нет.

– Почему?

– Совсем не в формате этой встречи.

– Почему? – повторил Аркадий. – По-моему, нормально.

– Вам ведь понравилось мое платье? – спросила Марина.

– Да, очень.

– Ну, тогда доверьтесь и в этом моему вкусу…

– А телефон? – протянул Аркадий жалобно и отстегнул ремень.

– Зачем? – строго спросила Марина.

– Вы сказали, что можете еще рассказать о вашем платье.

– A-а! Ну если вы еще когда-нибудь захотите поговорить о моем платье, то в следующий раз. И вы знаете, у кого спросить мой телефон.

Аркадий вылез из машины.

– До свидания, Марина, – порывы ветра трепали полы его пальто. – С вами было очень душевно.

– Взаимно, Аркадий, – Марина подняла стекло и вырулила на дорогу.

Саша встретил Марину у подъезда и забрал машину, чтобы загнать в гараж. Марина поднялась домой и сразу отправилась в ванную. Когда она вышла из душа, муж все-таки спросил:

– И где же ты была?

– Когда именно? Меня не было два дня.

– Что ты была у Славкиных на даче, я знаю. А куда пошла потом?

– А почему я куда-то пошла, ты не догадываешься? – с нажимом спросила Марина.

– Догадываюсь, прости. Что-то я устал за эти дни, работал.

– Работал ты, милый? Вот так… Может, жену не надо отшвыривать? Она же может и расслабить после работы…

Флирт на стороне, что ни говори, – очень полезная штука. Weekend Марина закончила игриво и нежно. Все, что случилось, – было очень сильно, особенно в их стадии отношений с мужем, с которым Марина прожила восемнадцать непростых лет.

* * *

– Ну и как тебе наш Аркадий? – подсела к Марине Вероника перед началом заседания кафедры.

– Нормальный вполне Аркадий. Ты мне лучше скажи, я там твою подругу не очень огорчила? Если да, то извините, я не хотела.

– Как тебе сказать? Аркадий по всему миру катается по работе, и с Яной в Москве он уже встречался два раза. Наверно, два раза это много. Для него такое постоянство несвойственно. Уж очень он избалован женщинами.

– Да? Это за какие заслуги они его так балуют?

– Ну как? Ты ведь тоже с ним разговорилась!

– Получается – да, – рассуждая, слегка кивнула Марина. – И что? Это я его уже тоже побаловала? – Марина перешла на шепот: завкафедрой уже эпохально вещал.

– Не знаю, – прищурилась Вероника.

Чего-чего, а оправдываться Марине точно не хотелось.

Она кивнула Веронике в сторону выступающего и сама принялась изображать внимательного слушателя. После заседания кафедры Марина заехала в фитнес-клуб, который посещала раза два-три в неделю обязательно, но без четкого графика.

Свои свободные часы во второй половине дня Марина тратила на уход за собой – это много времени. И на общение с подругами. Ну и на магазины иногда. Время было наполнить легко, но совсем нелегко было заполнить образовавшуюся внутри себя пустоту. Глухая полая бездна, которая, если дать ей волю, красивую, оптимистичную, всегда улыбающуюся, внешне благополучную женщину сразу ставила перед безжалостными выводами относительно себя и своей жизни.

Сменить фитнес-клуб Марина подумывала давно.

Этот слишком раскрутили. Если приходить в утреннее или обеденное время – все нормально, но под вечер уровень комфорта заметно падал, зал набивался полностью. Слишком многим хотелось после интеллектуальных трудов занять и тело свое делом. Сегодня Марина попала в клуб в час, когда заканчивали работу многочисленные близлежащие офисы. Она уже хотела уйти, подозревая скорый наплыв посетителей, но вспомнила, что именно в этот день и в это время начинается Кундалини-йога. Марина перепробовала в формате фитнес-клуба и хатху-йогу и аюнгару, но просто замирать в асанах ей было скучно. Кундалини же с пением мантр, необычными движениями и медитациями Марина посещала с удовольствием, когда получалось.

На этот раз, после серьезной физической нагрузки, дыхательных упражнений и небольшой словесной настройки инструктор предложил новую технику: разделил присутствующих на две группы, усадил в две линии друг напротив друга. Дальше надо было синхронизироваться с партнером при помощи дыхания и любить друг друга глазами. «Очень любить» – настаивал инструктор.

«А как иначе? Любить так любить!» – с этим Марина была полностью согласна. В партнеры ей досталась женщина, старше лет на десять точно. Марина видела эту женщину в клубе почти всегда, когда приходила. На всех групповых занятиях, и на расслабляющих, и на таких, где и у тридцатисемилетней Марины сердце выпрыгивало от нагрузок. А барышня двигалась очень легко. Она была невысокого роста, худая, с плоским животом, подтянутая. Возраст выдавали только лицо и кожа. Неподержанная жирком кожа выглядела немолодо.

Взялись за руки.

– Познакомимся сейчас или после того, как полюбим друг друга? – на Марину не вовремя начал нападать смех, с которым, впрочем, она быстро справилась.

– Меня зовут Людмила, – женщина приятно улыбнулась Марине.

При ближайшем рассмотрении у Людмилы оказались необыкновенно красивые, широко расставленные раскосые глаза.

– Марина, – ответила Марина, улыбнулась и кивнула, а в голос уже добавила нотку сердечности.

Марина не поняла даже, сколько длилась медитация. Мантры были наложены на очень красивую музыку, инструктор что-то говорил, возможно, он замолчал в какой-то момент, а возможно, говорил всю медитацию.

В какой-то момент все внешнее исчезло, осталась только Людмила и ее необыкновенные глаза. Они смотрели на Марину сильно и глубоко, но просто и естественно в тоже время. Марине очень легко было смотреть в спокойный красивый взгляд, направленный на нее с любовью, пусть даже и не настоящей, а родившейся благодаря условиям задания. Марину всю, с головой, просто затопило волной света, тепла и всеприятия. Из этого состояния ей пришлось выныривать и приходить в нормальное чувство какое-то время.

В раздевалке с Людмилой они говорили на тему «как все просто – включи музыку, свои глаза и люби! Делись светом! Его много, он везде»… К большому сожалению, мы не всегда замечаем и чувствуем очевидное. Задавленные социумом, многое придумываем, а, напридумав с три короба, отрываемся на близких и далеких, но нечаянно оказавшихся рядом людях, бывает и так.

– В любом случае, спасибо вам, Людмила, за опыт, за переживание. Буду пытаться использовать его и в жизни.

– И вам спасибо, Марина! У Вас очень мягкие глаза и добрая улыбка.

– Вам кажется. Это упражнение такое, повлияло. В жизни я справедливая, а значит, строгая, – улыбалась Марина. – Работа обязывает.

– До свидания.

– Пока.

В машине, посмотрев на телефон, Марина обнаружила непринятые вызовы. Три с неизвестного номера и один от Лены. Ленка была уже дома, разогревала ужин своему красивому Игорюшке.

– Ну и где твой был, почему не приезжал к Славкиным?

– Работал.

– Все выходные?

– Говорит – да.

– Вы что, поссорились?

Марина ответила без паузы:

– Почему? Все хорошо.

– Да? Странно… У тебя что, настроение плохое?

– У меня отличное настроение! Люблю тебя, Ленок! Игорюше твоему привет! И до завтра, мне руль держать надо.

Марина улыбалась: «Молодоженам, в каком возрасте бы они ни были, кажется ненормальным, когда муж и жена не отслеживают каждый шаг друг друга и не звонят друг другу с любого поворота, встретившегося на их пути. Кстати, позвоню-ка я мужу!»

– Привет, ты где?

– На работе. Сегодня буду поздно, – отвечал муж коротко.

– Как жалко! Я так хотела тебя сегодня полюбить.

– А что сегодня случилось?

– Что случилось – не скажу, а полюбить хотела сильно.

– Я поздно, но приду, – ответил Саша слегка потеплевшим голосом.

– Если сама не проснусь, не буди.

– Вдруг мне повезет, и ты проснешься сама?

– Пока!

– Пока.

«Когда ж ты наработаешься или не наработаешься? Заезжать тебя проверять по двум твоим автосервисам, компрометировать владельца? – понесся у Марины в голове вихрь мыслей. – Эх, Саша, Саша, у меня так вечер хорошо начинался. С тобой хотела поделиться испытанным, тебе передать по беспроводной связи… Вернем ли мы то, чем были одарены? И помнишь ли ты, как… Как!!! Как все было чувствительно и, главное, без вранья! Ладно, лучше не знать. Знать – это мстить, а месть метит…»

Телефонный звонок перерезал удавку, которую Марина в очередной раз набрасывала себе на душу.

– Здравствуйте, Марина. Ва-ам удобно говорить? – произнес смутно знакомый голос, немного растягивая слова. – Это Аркадий.

– Здравствуйте, Аркадий! Быстро вы. Честно говоря, я думала о вас и думала, что вы как петербуржец должны выдержать паузу!

– Я-a вам говорил, что я редко бываю в Москве, поэтому паузы у нас будут. Я-a, Марина, должен был бы уехать завтра, но я отложил отъезд на два дня. Подумал, что нам нужно укрепить нашу дружбу.

Говорил Аркадий еще медленнее, чем накануне, а может, это просто быстрой Марине так казалось.

– Я слушаю вас, Аркадий.

– Вы-ы не могли бы сегодня-а…

– Сегодня я уже ничего не могу. Я уже домой приехала, меня там семья ждет. Завтра тоже совсем никак! – сразу уточнила Марина. – Так что если только ради укрепления дружбы со мной, то вы зря меняли свои планы! Мой вам совет – крепче дружите с мужчинами. С женщиной, а уж тем более с иногородней, дружба может быть связана воздушными петлями.

Марина, не прерываясь, продолжила:

– Мне было очень приятно с вами познакомиться! Счастливого Вам пути и до встречи после паузы. Звоните, когда будете в Москве, если будет настроение. С вами интересно.

– Жаль, – разочарованно протянул Аркадий. Марине представилось, что он сразу ссутулился. – Я позвоню, настроение у меня будет! Всего доброго.

«Молодец какой, за два дня он со мной дружбу решил укрепить», – фыркнула Марина, продолжая движение. До дома она еще не доехала, дома ее не ждали, но и долго разговаривать с Аркадием ей не хотелось. Хотелось нежиться в остатках испытанного на йоге ощущения, но запасы его иссякали очень быстро. «Внешний мир, – продолжали течь мысли, – вот он вроде что-то предлагает, хотя бы Аркадия. Но это совсем не то. А что это за «то», или кто этот «то»?» Марина не знала. Она вообще пока ничего не знала и не понимала. Марина уже давно выпала из зоны душевного комфорта, и как его вернуть, тоже не знала.

Но Марина терпеливо и настойчиво искала этого знания, искала спокойствия духа. В том числе и через такие занятия, как Кундалини-йога, и вот такие искусственные упражнения в любви.

Некоторое непродолжительное время Марина думала об Аркадии. Она объяснила себе, что думает о нем исключительно из-за правильно начатого им диалога у Вероники в квартире. Она думала даже не о диалоге, а только над словами Аркадия: «Вам и дома скучно, Марина». Человек так просто взял и попал «в десяточку». А правильно выставленный диагноз – это уже большая вероятность правильно назначенного лечения.

* * *

– Аркадий в Москве, не звонил тебе? – поинтересовалась в ординаторской Вероника.

– Нет, не звонил. А что, должен позвонить?

– Я просто спросила, муж с ним вчера встречался. А вот Яна не знает о его приезде.

– Я тоже не знаю.

– Привет передать, если его увижу?

– Интонацию если попроще сделаешь при передаче привета, то передавай.

– Просто после нашего новоселья он ей так больше и не звонил, хотя в Москве был… – взглядом и паузой Вероника демонстрировала подозрение.

Женский педагогический коллектив тоже был весомой частью Марининой судьбы. Которая, как любая судьба, содержит в себе много интересного и столь же много неинтересного, но это ж судьба!

За прошедшие несколько месяцев Марина уже дважды общалась с Аркадием. В разговорах он упоминал нежелательность обсуждения их отношений с Вероникой и ее мужем. Марине было все равно, да и что, собственно, обсуждать? Хотя можно было выяснить у Вероники, неужели «не звонки» таких мужчин, как Аркадий, могут кого-то огорчать?

Аркадий позвонил первый раз месяца через два после их первой встречи на новоселье у Вероники. Марина уже и думать о нем забыла. На предложение Аркадия встретиться ответила отказом, сославшись на занятость.

А вот второй раз, когда он позвонил, они все же увиделись и увиделись опять благодаря мужниным «заслугам».

Его слабо мотивированные неночевки дома просто подталкивали Марину «в пасть» к другим мужчинам. Другие мужчины придавали этому вектору движения Марины от мужа к ним не только противоположное направление, но и такой мощный импульс, что Марина была готова прилипнуть к мужу просто на основании, что он «свой, родной» и недостатки его все – «свои, родные». И пусть уже все идет, как идет.

– Очень интересный экземпляр этот Аркадий, – делилась Марина после встречи, сидя со Светой у нее на кухне.

Именно тут, на кухне у подруги, время от времени проходили веселые психо-восстановительные сеансы. Светка – ее институтская подруга, от которой никаких секретов нет, про жизнь которой Марина тоже все знала. Светка взяла и родила в 35 лет. Роды и нормальные женские обязанности, видимо, полностью поменяли гормональную и психоэмоциональную составляющую активного Светкиного организма, и сидела она теперь дома, среди кастрюлек и детских игрушек без малого три года. Имела она умиротворенный вид и с удовольствием выслушивала «несчастия» и приключения своих «ненормальных» подруг. Тех, кто старших детей вырастили, младшими себя не обременили, а впали вместо этого благого для себя и общества дела в разные формы модного нынче кризиса среднего возраста.

– Родом он из Питера, семья живет в Бельгии, взрослый сын. Служба обязывает основную часть времени мотаться по странам и континентам. Рассказывал, что в Аргентине на прошлой неделе встретил одноклассницу. И как-то еще проговорился про то, что мог ли он, ленинградский комсомолец, предположить что когда-нибудь будет спать со своей одноклассницей в Аргентине, – увлеченно рассказывала Марина.

– Ну ладно, собственно, его дела. Я еще за всем этим бредом мысленно оцениваю, за что же его можно баловать, как мне рассказывали. Не обнаружила для себя ни одной зацепки. Сижу с ним и думаю про себя, как бы побыстрее уже уйти, но поддерживаю ничего не значащую беседу…. Не помню, как разговор зашел…

– A-а, о друзьях его поговорили и о Вероникином муже. И еще об одном, которого я на тусовке видела, где с ним познакомилась. Болтаем, и тут он просит меня, чтобы я Веронике не говорила о том, что мы встречаемся. «А мы встречаемся?» – удивилась я. «Ну будем встречаться. Это же так естественно» – говорит. Света, я что-то жевала, и на полминуты, наверно от неожиданности, рот открыла. Понимаю, что надо рот закрыть, а двигательные функции заблокировались. Что-то от мужчины в Аркадии осталось, и рот он мне помог закрыть. Просто протянул руку и поставил нижнюю челюсть на место. Я его поблагодарила и сказала, что мне срочно нужно домой. А домой мне понадобилось очень-очень срочно. За эти полминуты вся моя жизнь пронеслась перед глазами, и я в ней четко увидела тех двоих, которые опустили меня вот до таких чудаков, как Аркадий. Сначала я захотела доехать до дома и первым попавшимся подручным средством убить мужа. Он же меня убил! Ну когда бы я живая поехала в ресторан гостиницы, в которой остановился какой-то командировочный?! Потом, если бы меня еще не забрали в милицию, я бы поехала и прикончила своего бывшего любовника. Ведь нафига ему жить без меня? Это же не жизнь! Он ведь так убедительно обещал мне умереть, если я не стану его! Сам теперь, конечно, хорошо живет и нянькается с сыном, которого родила не я, а его спокойная и умная жена. Он с ней… Да ты что! Спал только в разных комнатах! Но сейчас у него почему-то не возникает вопрос, чьего сына он воспитывает. Света!!! Ну почему меня все предают? А из меня, такой хорошей, предательницу зачем делают?

– Да родить тебе надо самой, Марин! – примирительно говорила Света. – Честно! Столько вопросов отпадет само собой. Не самый плохой у тебя муж и не денется он от тебя никуда. Ты сама уже об этом знаешь. Просто притираетесь заново друг к другу. А ребенок, как бы ужасно это ни звучало, он склеит там, где расклеилось. Просто посмотри на нас. Ты ж все знаешь.

– Да ты понимаешь, Свет, даже если и не склеит. Я уже некоторое время, глядя на тебя с твоей Настей, думаю: «Какое же правильное вложение своей любви!.. Это ж не чужой муж – это свой ребенок! Свой!»

– Сравнила!

– Я уже не предохраняюсь какое-то время. Доктора говорят, что все нормально. Но то ли в голове у меня какая-то спираль, то ли не «заслужили» пока мы детей. Дети – это же свыше.

– Ну и чем закончилась ваша встреча с Аркадием? – Света бодрила погрустневшую Марину.

– А… На самом деле мы еще долго болтали потом. На убийство я, естественно, не поехала. С мужем же надо сына доучить. А в другой семье вообще малое дитя осиротело бы. Мне от такой безнадеги захотелось выпить. На свидание я с работы приехала, за рулем была. Аркадий заверил, что это не проблема и начал себя реабилитировать, чем окончательно порушил мой и без него разрушенный мозг. Он многословный очень, я так не повторю, но смысл такой. Его перемещения по миру – они довольно хаотичны. Во многие места, и в Москву в том числе, он приезжает, может, раза четыре-пять за год, на два-три дня. Морочить женщинам голову цветами и подарками он считает невыносимой пошлостью и мерзостью. Что отношения «эти» одинаково нужны и женщинам и мужчинам, я так и не поняла, для чего, – то ли для разрядки, то ли для зарядки… И что мы с ним можем, конечно, долго и нудно играть, как животные, в добрачные игры, а можем просто получить сексуальное удовольствие.

– Но, Свет, – продолжала Марина, – я тебе рассказываю сжато и быстро, а наш диалог длился часа три. Видимо, он меня все-таки заговаривал, раз я с ним в этот диалог вступила. «Скажите, – спросила я его, – а что важнее – получать сексуальное удовольствие или получать удовольствие от жизни в целом?» – «Получая сексуальное удовольствие, нормальный человек его плюсует к удовольствиям жизни в целом», – просвещает меня Аркадий».

Причем, понимаешь, весь этот бред проговаривается на «вы». Хотя я ему предложила перейти на сближающие местоимения, раз уж мы заговорили об «этом». Но он все «вы» да «вы». Ну и я не грубила. Хотя, по моим понятиям, он очень выпрашивал этой грубости!

– Да, ну бросьте вы! – говорю я ему. – Очень примитивная формула. У женщин «это» точно не арифметика. Женщина, в большинстве своем, едва ли добавит себе радости. Она потом себе потом такой вынос мозга устроит за «эту» физкультуру, так попортит нервную систему, что – спасибо, не надо. Я допускаю, что у части мужчин, возможно, все так, как вы говорите. Но, я думаю, не с таким уровнем интеллекта, как у вас. Даже не говоря об очевидном и тысяче раз написанных каких-то нравственных вещах, например, что страсти и удовольствия разъедают душу… Просто смотрите на факт. Вот вы, весь из себя такой Аркадий, который колесит по миру, и везде у него есть женщины. Вы тоже хотите не только сексуальных, но и человеческих, послушайте меня, че-ло-ве-чес-ких, – я уже, наверно была пьяная и громкая, – человеческих отношений, а не только сношений. Именно поэтому вы уже несколько раз приезжая в Москву, звоните мне, а не тем, кто у вас в свободном доступе. Вы нормально хотите сопротивления, поэтому тогда, у Вероники, обратили внимание на грымзу в строгом платье и водолазке.

– Хорошая была грымза и хорошее платье, – отвечает Аркадий. – Платье, кстати, ваше я вспоминаю. Для меня вы в нем были вызывающе сексуальной. И звоню я вам потому, что вы мне, разговорчивая Марина, очень понравились. И хочу я вас, Марина, а не ваше непонятное сопротивление.

– Оценка пять, – говорю, Аркадий! – первый, пусть и сомнительный, комплимент за весь вечер. А можно я, осчастливленная этим обстоятельством, поеду домой?

Он вызвал трезвого водителя, с ним меня проводил, и попрощались мы до следующего его приезда в Москву. Еще он предупредил меня, что никогда не звонит женщинам из других городов, даже по случаю восьмого марта.

– Ой, уезжайте уже быстрее, – попросила я, – для меня и так сегодня слишком много нового. Даже по случаю вашего редкого приезда я больше уже не выдержу.

– Ты давно общалась с Овчинниковой Галкой? – Света сменила тему.

– Давно, – отвечала Марина: – года три о ней ничего не слышала.

– Приходила ко мне недавно, – рассказывала Света. – Потрясающе выглядит, кстати! Она так у своего Андреича и работает. Но выпросила у него сексуальную свободу. Он ей эту свободу дал, на вариант помоложе обменял. Но Галка им материально не обижена. Морально не знаю, а материально точно – нет. Вся, как с обложки, на «Ягуаре». Во мне даже комплекс какой-то зашевелился, мол, жизнь мимо меня. Так вот Галка тоже говорит, что очень многое поменялось за время, которое она убила на своего «паника». Семью он так и не оставил, как ее все и предупреждали. Она теперь сидит на сайтах знакомств и рассказывает про мужчин что-то такое несуразное, что пересказывать даже не хочется.

Света перевела дух.

– Хорошо, Марин, что у нас все было и красиво, и с ухаживанием, и с соблюдением «традиций»…

Через паузу Света задумчиво добавила:

– А по результату что? Очаровывают, заговаривают, задаривают… Потом, кто раньше, кто позже та-ак разочаровывают. Мне нравится твой Аркадий, так честнее, что ли… Главное, чтобы в семье все было без потерь…

Подруги уже давно разговаривали во дворе на детской площадке, сидя вдвоем, отдельно от стайки мамашек.

Марина не сводила глаз с копошащихся ребятишек.

– Без каких уже без потерь? В семье все, что можно, с орбит послетало, – вздохнула она.

– Ладно тебе, – успокаивала подругу Света. – Это, видимо, такое испытание нашему поколению. Попробуй пожалуйся. Предков войнами испытывали, голодом, трудом непосильным. А наша война – это легкие деньги, легкие бабы, легкие отношения. И надо нашим бедным мужьям эту легкость как-то выносить. А мы, если быть до конца честными, вместо того, чтобы им помочь и вступить в борьбу за своих мужчин, открыли для себя другой фронт. После всех этих «небоевых» действий с побитыми душами все вернулись по домам. Ничего, Марина, это не жизнь, не руку или ногу потерять. Душа, говорят, бессмертна. Душу можно себе вернуть и даже в более крепком варианте. Вопрос – ценой каких усилий…

– Ты у меня такая умная!

– Сижу вот так, пока Настя в песочнице ковыряется, и думаю. С мамашами про качество памперсов и детского питания рассуждать – вообще не мое… Перестань тратить свое время и эмоции на разных Аркадиев. У тебя есть муж, на которого тоже всегда найдутся желающие…

– Для смеха хочешь тебе расскажу? Ты сейчас у Тамары шьешь что-нибудь?

– Ну куда мне сейчас шить? Куда надевать? До детской поликлиники прогуляться?

– Так вот, – отмахнулась Марина. – С ней заговорили о том, как угасают эмоции в семье. А она ж вся креативная. Иголку так из поджатых губ вынимает и говорит многозначительно: «Девочку вам надо с мужем взять».

– Где взять, – спрашиваю, – в детдоме, что ли? У меня у самой еще родить получится.

Посмотрела Тамарка на меня, как на дуру, и продолжать не стала. А до меня дошло, и я тоже продолжать не стала.

– И что до тебя дошло? Я что-то не поняла…

– А это, Света, еще один тип продвинутых семейных отношений. Спать не вдвоем с мужем, а например, втроем. И некоторые считают, что так тоже, как ты говоришь, честнее. Вот такие теперь новые понятия чести и совести.

– Да-а?! И куда мир катится!? – непритворно ужаснулась Света.

– Куда бы он ни катился, от нас он никуда не укатится, пока живы. В нашем мире рулим мы, и какой-то выбор все равно остается за нами.

* * *

– Мамочка, и что это за новости? – сын Марины, взяв мать за руку, заводит в спальню и указывает рукой на прикроватную тумбочку.

На тумбочке стопочкой лежат глянцевые журналы, но модели на обложках либо беременные, либо недавно родившие.

– Это, Тема, информация, которая в данное время меня интересует.

– Мама, – сделал большие глаза сын, – ты не пугай меня…

– А ты не пугайся. Да, сыночек, я беременная.

– Беременная?! Ну вы даете!!! В сорок лет! Мама, а где ты раньше была? А это ничего, что у вас сын в институте учится?!

– Всего-то на первом курсе ты учишься. И мне еще две недели тридцать восемь, не старь свою и так взрослую мать. Раньше, Артем, я, правда, не понимала, что детей чем больше, тем лучше. Мне когда говорили об этом, я думала, что я так люблю Темку. Как же я свою любовь делить буду между двумя или тремя… Я не понимала, что это не деление, а это совсем противоположное действие… умножением называется.

– Папа тоже хочет этого умножения?

– Ну конечно, это не только мое решение.

– Странно… Мне казалось, что между вами в последнее время отношения не очень. Я просто не говорил ничего. Раньше хоть орали друг на друга, и вдруг такая тишина… Я думал – перед разводом, страдал, между прочим… Комплексами из-за вас оброс.

– Это какие комплексы на тебя наросли? – поинтересовалась Марина.

– Например, глядя на вас, решил, что никогда не женюсь.

– Ничего, сыночка, у тебя впереди целая жизнь, чтобы с твоими комплексами бороться. И женись обязательно, глядя или не глядя на нас. У нас, кстати, очень хорошая, любящая семья. И орем мы друг на друга или не орем – все это исключительно из-за любви.

– Если у нас семья хорошая, то мне ее хватило, и никакой больше не надо!

– Ну Артемочка, ну пожалуйста, не расстраивай мамочку. Мама у тебя беременная.

– Хорошо, мамочка, ты полежи. А сыночек твой пойдет напьется. В восемнадцать лет узнать, что твоя мать беременна… Это очень серьезный стресс для неокрепшей психики.

– Это большая радость, Артем! Пройдет полгода – и у тебя будет брат или сестра. Я тебя поздравляю!

И если будешь пить, то только хорошее шампанское.

– Я же не с золотой молодежью тусуюсь, откуда у студентов деньги на хорошее шампанское? Водку я буду пить паленую… Шучу, я на тренировку. Может, хоть в бассейне в себя приду.

– Я так тебя люблю, сын! Ты у меня такой замечательный.

– Любишь… А сама второго рожаешь. Я ревновать буду. Восемнадцать лет прожить единственным ребенком – и вдруг!

– И вдруг счастье! – подхватила Марина. – Счастье, счастье! Верь маме, пока на слово, потом почувствуешь!!!

Беременность Марины протекала на удивление хорошо. У нее не было ни одного дня токсикоза, не было маточного тонуса, который был в первой и своевременной беременности, не было никакой тяжести в ногах. Марина посещала врачей строго по графику, и каждый раз врачи говорили, что все ее анализы, все показатели и ее, и плода – исключительно книжная норма. Естественно, она плыла телом и лицом, но все это физическое увеличение Марину не тревожило. Наоборот, все более и более успокаивало: «Очень хорошо, что меня становится больше», – думала Марина, глядя на свое отражение. В зеркале пока еще не обнаруживалось живота, но обнаружились увеличенная грудь и окрепшие руки. «В меня же должны поместиться и ребеночек и все это счастье», – Марина наконец вспомнила себя, ощутила себя, вернулась в себя. Вернулась после какого-то долгого и дальнего похода от себя и от своего спокойствия. А еще к ней вернулось доверие. Она опять доверяла себе, доверяла Саше и доверяла своей судьбе. И именно это ощущение доверия позволяло чувствовать себя помолодевшей на много лет – вот такой доверчивой Марина была в молодости. Ее доверию долгое время не нужно было ни на что опираться, оно было – и все, и Марине этого было достаточно. Сейчас центр, основа, опора этого доверия поселился в Марине, где-то внизу живота и постепенно становился больше и больше. Марина с удовольствием отслеживала в себе волшебные чувства, которые появились в ней вместе с ребенком, и это было несравнимо ни с какими медитациями.

Сегодня, в необычно жаркий для начала июня, день Марина просто собрала у всех пришедших на отработку студентов зачетки и выставила всем «зачет». Независимо от их знаний или незнаний.

«Проставившись» на кафедре, как положено, Марина официально ушла в отпуск, и наконец-то в декрет. Ни о каких отработках речь идти просто не могла. Когда и без того добрая Марина начинала задавать студентам вопросы, на которые те ответить не могли, начинала бунтовать в животе Маринина дочь. «Мама, – как будто говорила она, – пойдем гулять! Оставь ты этих детей в покое! И себя побереги!»

Марина не успела отъехать далеко от института, когда позвонил Аркадий.

– Здравствуйте, Марина.

– Здравствуйте, Аркадий.

– Как вы поживаете, Марина? Я всегда вспоминаю о вас, когда я в Москве, но позвонить только сегодня решился.

– Спасибо, что вспоминаете меня, когда в Москве!

Наверно, это почетно… Вы и не решались позвонить?

Не очень на вас похоже.

– Не всегда понятно, язвите вы или кокетничаете. Я показался вам наглым типом?

– А какая разница, по большому счету, кто каким кому показался? Давайте о чем-нибудь другом.

– С удовольствием! Я сижу в ресторане на берегу Москвы-реки. Здесь очень красиво, уточки плавают, но с ними не поговорить. Пожалуйста, составьте мне компанию.

– Нет.

– Нет?

– Я что-то должна объяснять?

– Нет. Просто здесь очень спокойно и хорошо.

Я вспомнил вас, ваше строгое платье, в котором я вас первый раз увидел. И я вдруг подумал: интересно, а как бы вы выглядели в летнем платье. Мне кажется, вы должны быть прекрасны в чем-то легком и летнем…

– Платье… – задумчиво произнесла Марина. – Ну что ж… Хорошо, я вам покажу свое летнее платье. В каком ресторане вы сидите и грезите?

На Маринин беременный взгляд, платье на ней сегодня было просто великолепным. Она его и выбрала по торжественному случаю ухода в декрет. Платье было не совсем подходящим для преподавателя института, но и праздник, и жара Марину извиняли. Платье из шелка пастельных тонов с крупными цветами, на подкладе, без рукавов, оно очень выгодно подчеркивало увеличенную грудь, и от груди струилось по животу почти до щиколотки.

Когда Марина подходила с распорядителем зала к столику Аркадия, он даже не смотрел в их сторону. И только тогда, когда Марина с ним поздоровалась, Аркадий встал и через паузу сел, поскольку Марине сесть помогли без него.

– Неожиданно! Умеете вы… Я-a пока не знаю, что сказать…

– Как вам платье? – Марина с интересом смотрела на Аркадия и наслаждалась произведенным эффектом.

Аркадий тоже смотрел на Марину, и лицо его еще выдавало шок и некий восторг:

– Красивое очень платье, но мне кажется – не только в нем дело. По-моему, вам очень к лицу беременность.

– Спасибо, мне многие об этом говорят. Это от счастья, от умиротворения и много еще, наверно, можно перечислить слов, но я не буду. И я сразу извинюсь, что возможно просто отнимаю ваше время, но когда вы сказали про платье, мне стало так весело… И я решила поделиться с вами улыбкой… Ничего?

– Ну, это как в кино! Я-a уже очень давно… Давно меня так не удивлял никто. Извините… Я прихожу в себя.

– Вот, Аркадий! Приходите, приходите в себя.

Я очень рада и за себя, и за вас, за ваше, пусть и недолгое, удивление. Мужчины и женщины все-таки должны друг друга удивлять. Вы меня, конечно, тоже в прошлый раз удивляли целый вечер, этой ерундой про ваши вахтовые сексуальные отношения по всему земному шару. Можете считать мое сегодняшнее появление ответом.

– Что вы будете заказывать?

– Ничего не буду. Лимонад мне закажите. Я на кафедре сегодня стол накрывала, меня наконец-то в декрет отпустили. Группы доучивала, семестр закрывала.

– Вы, наверно, строгий преподаватель?

– Нет, что вы! Сегодня всем двоечникам зачеты нарисовала. Но предупредила, что раньше и на экзамене, как своим, помогла бы. А теперь, извините – ваши проблемы, – Марина перевела тему:

– Как вы поживаете?

– Обычно. Без изменений, в отличие от вас. В Африке сейчас приходится часто бывать.

– Вау! Африканки?

– Марина, ну что вы? Вы сидите передо мной такая красивая, беременная. Мне кажется, что и сознание ваше сейчас такое невинное.

– Мое – да! Давайте про невинное. Но коротко, я с вашего позволения, допью лимонад и уеду. Есть еще дела у меня сегодня.

– Марина, скажите, вы за полтора года, которые я вас не видел, вы… – запинался Аркадий, – вы мужа поменяли?

– Нет, не поменяла. Вы знаете, врач мне говорит, когда узнала, что я пошла на беременность в одной семье и с такой разницей между детьми: «А что ж вы нетерпеливая такая, мамаша? Что ж вы внуков ждать не стали?»

Приятельница одна по телефону: «Деформировать фигуру для этого же мужа?! Что ж он тебе такого уникального подарил?» Много разных вопросов я услышала за это время. Нет, муж тот же. Конечно, мы сильно изменились оба за это время. Если судить по тому, как мы изменились, то рожаю и не я, и не своему мужу. Все по-другому теперь. И что из этого выйдет – посмотрим… Уточки здесь и вправду замечательные. Я поеду, Аркадий, жарко. Хочется лечь и ноги выше себя вытянуть. Заброшу-ка я сегодня все свои дела и вас, Аркадий, заброшу, – Марина улыбалась. – Сейчас я очень внимательна к своим желаниям, до свидания, Аркадий!

– А можно я буду иногда вам звонить?

– Звоните, – пожала плечами Марина.

* * *

Марина не слышала, когда пришел Саша, она проснулась, только когда он подошел к детской кроватке:

– Моя, моя дочка, – шепотом зажурчал папа. – А ты почему не спишь? Сухая еще? – раскрыл он памперс на Дарье. Дарья что-то по-своему мурлыкала ему в ответ.

– А ну-ка, пойдем на горшок, – бережно взял Саша на руки дочь.

Марина сквозь полуприкрытые глаза наблюдала, как папаша терпеливо сидит на корточках перед Дашей, помогает дочке звуками запустить процесс. Потом снимает ее с горшка, целует в попку, протирает ребенка, надевает свежий памперс и начинает чуть-чуть качать кроватку, приговаривая:

– Глазки закрывай, а утром еще посидим на горшке, нам же надо приучаться к культуре поведения. Папа еще Дашу поцелует. Спиии.

Стараясь не задеть Марину, Саша укладывается на свой край их семейной кровати, продолжая ворковать нежности Даше.

«Вот и хорошо», – засыпает удовлетворенная Марина.

* * *

Марина только выкатила коляску с Дашей, чтобы прогуляться по осеннему бульвару рядом с домом, когда зазвонил телефон и высветилась надпись: «Аркадий».

– Здравствуйте, Аркадий!

– Здравствуйте, Марина! Я все боялся вас беспокоить. У молодой мамы, наверно, много хлопот.

– Ну да, вырастить хорошего человека – это хлопотно.

– Марина, мне обязательно нужно вас увидеть. Хоть на минутку, но обязательно. Скажите, куда мне подъехать?

– Куда подъехать? А что за срочность, Аркадий?

– Ну пожалуйста, Марина. Я и без ваших ухмылок чувствую себя неловко… Скажите адрес, я подъеду, вам надо будет спуститься ровно на минуту.

– Мы листочками вышли пошуршать, я ногами, а Даша коляской. Приезжайте!

Марина продиктовала адрес, по месту нахождения Аркадия поняла, что он будет через пятнадцать-двадцать минут, а потом подумала, что ужасно выглядит. Но тут же мысленно получила от себя язвительное «успокойтесь, мамочка, есть у вас теперь красота!» Да, Дашка? – заглянула Марина в коляску.

– Скажи: расцветать, мама, буду, не нарадуешься! – Дашины глаза соловели, Марина села на скамейку, и, качая ногой коляску, подставила лицо осеннему солнцу.

– Свет, короче, – Марина придавила плечом телефонную трубку к уху, руки распаковывали пакеты. – Дарить подарки чужим женщинам – это пошло. Спать с ними? Конечно, нормально, если женщина не против. Но он при этом так жмурился и мотал головой, говорил, что ко мне это вообще не относится и подарок не мне, а…

– О-о-о! – Увидев подарок, Марина онемела. – Светка-а! А тему он выдержал!!! Кра-са-а-вец!

На детских плечиках висел шерстяной сарафанчик, с пышной, разумеется, юбкой, под сарафаном была мягкая кофточка цвета топленого молока.

Зима

Неслужебная записка

Около месяца назад в один из вечеров заехал сын. Они с отцом сидели ужинали, а я, заботясь о фигуре, вместо ужина зашла в почту. Читаю вслух заинтересовавшее меня письмо:

– Предсказание оракула Шамбалы.

– Нет такого места, – комментирует Павел.

В письме описан полный сценарий событий 21.12.2012. С подробной инструкцией, как подготовиться к апокалипсису, как его переживать и как возвращаться к нормальной жизни. Жизнь, понятно, сильно поменяется, но времена, как говорится, не выбирают. Мужчины мои долго это слушать не стали: «Мам, «про себя» читай, пожалуйста». А я дочитала. По почте я это дальше не распространяла, но некоторых подруг ознакомила, кого видела за это время, и кто захотел этот бред слушать, со словами: «Я вам прочту, а вы уж сами решайте, как к этому относиться…»

Люба выслушала и подтвердила, что и православные старцы предсказывают подобное, только без указания точных дат.

– Люба, а почему сейчас так все хотят апокалипсиса?

– Не у всех все получилось.

– И…? Что, людям проще пережить апокалипсис, чем позволить у кого то быть хорошо? Пусть все завалится вместе с благополучием соседа Пети?

Понятно, что мозги наши с детства пропитаны и выровнены чувством социальной справедливости, и очень хочется всех подровнять под себя. Но есть же еще базовые инстинкты – инстинкт самосохранения, например.

К слову, о базовых инстинктах. Сейчас многие читают «Пятьдесят оттенков серого», сразу оговорюсь, что я не читала, и пока на пересказанное уже несколькими, очень разными женщинами содержание, не возбуждаюсь. Одна из читательниц в прошлом году писала заявление «О выходе на пенсию по старости»:

– Представляешь, так и написано в бланке «по старости», ну можно же написать «по возрасту». 55 – разве это старость?

И вот эта нестарая женщина остервенело читает уже второй том, мучает мужа (хорошо, что ему три стента весной в коронарные сосуды поставили, а то бы я не знаю) и рассказывает мне такие свои греховные мысли, что я краснею и пока их не пересказываю.

Скажу только, что я вспоминаю, слава Богу, далекие свои состояния, когда верх меняется с низом. Ну то есть мыслит то, что должно действовать, а голова, которая сначала должна подумать, действия не контролирует – мозги надежно разжижены либидо. Вспоминаю и не хочу читать то, что читает весь мир. И, кстати, не жду апокалипсиса, а напротив очень жду Новый год – у нас оплачен самолет за океан. Но это 28 декабря. А накрыться все должно 21 декабря.

В связи с вышеизложенным заявляю, что, находясь в спокойном уме и здравой памяти, я, Иванова Мария Ивановна, готова, что поделаешь, примириться с существованием правящей верхушки и олигархии. И прошу перенести очередную дату очередного апокалипсиса на более поздний срок.

Сказка про креативного Ангела

Хрустальная дудка Ангела, летящего над землей, издавала трепетные звуки. С земли Ангел казался легкой светлой дымкой, почти неочерченным облачком, но все же можно было различить два его остроконечных крыла и дудочку, которую он держал у лица. Ангел мог бы уже улететь, но, воспарив над городом, залюбовался творением своим.

Город был красив, словно созданный с любовью и вдохновением из большого чистого кристалла искуснейшей рукой ювелира. Все в этом городе было покрыто льдом – дома, улицы, площади и памятники на них, каждое деревце, кустик и самая тонкая веточка на кустике. Деревья и кусты стали плетением тонких полупрозрачных кружев, в которых, словно драгоценные рубины, вспыхивали в солнечных лучах заиндевевшие ягоды рябины. Ряды изящных сосулек праздничной хрустальной бахромой свисали со всех карнизов балконов и перил. Лед покрыл глянцем провода, и рога троллейбусов, скользящие по ним, высекали яркие ультра-синие пламени. Теперь даже то, что раньше портило городские пейзажи, заледенело и весело отблескивало каждым попавшим на них лучом света, солнечного или электрического. Ангелу захотелось закрепить созданную им красоту, ведь до праздника оставалось еще несколько дней, и все могло растаять. Тогда он подул холодным воздухом с севера. А, подумав, что некоторая пушистость добавит городу элегантности и шика, он также чуть припорошил все рыхлым снежком.

От великолепия созданного у Ангела немножко кружилась голова, и он совершенно не обратил внимания, что не все провода выдержали обрамление льдом, и кое-где в городе погас свет, например.

Музыку из своей дудки он выдувал радостно и громко, поэтому не слышал, как сильно ругаются на непогоду люди на дорогах, в электричках и аэропортах, а некоторые даже в больницах с переломами рук и ног. Он, вдохновленный, танцевал, а люди от его танца передавали друг другу штормовое предупреждение.

И только двое влюбленных зачарованно сидели в тихом парке, любовались этой необыкновенной ледяной сказкой и даже слышали его музыку.

– Откуда эта чудная мелодия? – спросила девушка своего возлюбленного.

– Не знаю, наверно, из наших сердец, – отвечал тот.

– Ах, как с тобой удивительно хорошо! – улыбнулась девушка.

– Теперь тебе всегда будет хорошо. Я буду внимательно за этим следить, – улыбнулся ей в ответ юноша.

Тут же оба почему-то посмотрели чуть в сторону и вверх:

– Ангел! – вырвалось у них.

А, как известно, когда двое вместе что-то сказали, можно загадать желание.

Загадывай быстрее!

Женская дружба

Звонок

Примерно в 23.00 позвонила Ира и сказала:

– Мы с Валерой едем в больницу, Полина попала в аварию. Сильно. Я видела машину. Я не могу представить, что с ней – водительского места просто нет! Но, говорят, у нее множественный перелом ноги и все. Она ехала к нам встречать Новый год, разбилась на последнем перекрестке перед нашим домом. Какой бред.

– Где она?

– Увезли в 13-ю городскую. Представляю там предпраздничную обстановочку. Мы сейчас созваниваемся с кем можно и думаем, что делать.

Такой Новый год. Мы с мужем гуляли с компанией в маленьком ресторанчике. Я держала с Ирой связь по телефону, продолжая праздновать.

Она – моя любимая подруга. Мы с ней даже внешне были похожи. Примерно один рост, вес и стиль поведения. Полина – Иркина подруга юности. Раньше я ее не знала, но сейчас, когда она переехала в Москву, познакомилась как с лучшей подругой лучшей подруги.

К моменту аварии мы с Ирой дружили 5–6 лет. Они же с Полиной дружили в институте и после него, жили в одном городе. Когда Иринка уехала, Полина поддерживала дружбу летним отдыхом и приездами в Москву к товарищу по имени Виталий. Этот вот Виталий и перетащил свою страстную любовницу в столицу. Снял ей малюсенькую квартирку и оплатил три месяца проживания. Когда Полина устроилась на работу, Виталий эту почетную обязанность с себя снял и платить за квартиру перестал. Стал приезжать и любить Полину совершенно бескорыстно.

Надо сказать, что дружба Иры и Поли в юности носила налет весело-романтических боевых девичьих похождений то налево, то направо. Наши же с Иркой взаимоотношения были больше похожи на назидания старшего товарища младшему. Сначала я регистрировала и пыталась контролировать ее эмоции, когда ветер поменялся – настала ее очередь.

Первого января мы с ней примчались в больницу. С памперсами и салфетками, шампунями и мочалками, мазями и кремами. Привезли также: книги – мелодрамы и Луизу Хэй, журналы. Еще наша звезда запросила холст и масло, который мы привезем позже – в праздники не нашли…

Полина в отдельной палате, на растяжке – размашистый такой видок. Сидели, говорили об аварии, о том, как прошла операция. У Полины было страдальческое лицо – все тело еще болело от ушиба.

Больница

В больнице Полина провела больше месяца. Все это время Ира ездила к ней раза по три в неделю. В обязанности Иры входило привезти поесть-попить, одежду ношеную забрать, чистую, глаженую доставить. Полечку помыть, побрить, уложить прическу; поговорить, утереть сопли, выслушать ее истерику. Я тоже приезжала в клинику, конечно, с едой, с деньгами, а кроме того, так как «нас» там посещал любимый, «мы» должны быть при полном параде. Как-то помню, привезла маникюршу, и мы приводили Полине в порядок ногти на руках и на ногах. На подвешенной ноге тоже! Поля сказала: «А как же? Ее же больше всех видно». Помню, я виновато, но упросительно посмотрела на маникюршу. Маникюрша лазила на кровати и что-то там на весу срезала и красила. Когда в первом часу ночи мы вышли из больницы, она процедила:

– Мне кажется, она над вами издевается. Ты меня прости, конечно, но я-то тут причем? Стригла ей ногти наверху, а сама про себя матом ругалась, что я такая безотказная. Я ведь это делала не для нее, а для тебя. Только зачем тебе это, я не понимаю. У любой помощи есть границы. А так как вы их переходите, она и рада стараться!

Чего не сделаешь ради попавшей в беду подруги! Нам казалось, что надо сделать ей максимально хорошо, чтобы в больнице ей было также весело и прикольно, как дома. Когда мы собирались втроем и разговаривали про мужчин, нам было очень-очень весело. А как могло быть иначе? Мы ровесницы. У нас очень красивый возраст – тридцать пять лет! У каждой за плечами какая-то жизнь. С кого начнем? Давайте сюда самую бесстрашную, а потому и самую опытную. Полину на ковер!

Полина

Будучи студенткой медицинского института, Полина вышла замуж за самого красивого и высокого одногруппника – Фиму. Фима, как полагается, был не только красив и высок, но и со всеми модными в то время соответствиями – фарцовщик, в нужных джинсах, с приличными сигаретами и возможностью сводить девушку в ресторан.

На третьем курсе у них уже была дочка, съемная квартира и нянька. Парой они были красивой, причем каждый из них осознавал свою красоту. Относились каждый сам к себе со значением. И когда им случалось публично выяснять отношения – местный драматический театр отдыхал. Окончив институт, они вернулись в родной город, где Поля влюбилась. Дальше было сплошное веселье, пока она все-таки не разбабахала семью и не ушла жить к этому своему Баранову. Что сделал Баранов? Перво-наперво он, конечно, отрезал Полине возможность общения с подругами, которые готовы были всегда обеспечить ей надежное алиби. Во-вторых, Баранов удочерил Полининого ребенка. В семье устанавливается натуральный домострой. Полина под таким контролем никогда не жила, и примерно через год ей это надоело. Она вернулась к мужу, придав своему возвращению оттенок жертвенности, – бросила богатого человека ради отца ребенка! Провернули обратную передокументацию Даши на Фиму. Поля была в свободном полете! Слава Богу, ад с Барановым закончен – свобода!!! Честной жизни с мужем уже не получалось, но оправдание мы в себе всегда находим – типа «у него есть баба»! Аккуратно так с мужем разошлись. Теперь вот Виталий притащил ее в Москву. Фима, кстати, тоже вскоре приехал в столицу. Снял квартиру, устроился на работу врачом. Периодически они пытались начинать совместную жизнь заново. Но Виталий спросил Полину: «Ты хочешь такую псевдосемью, как у меня?»

«Нет!» – ответила Поля. Таким ответом она отрезала все пути к возвращению Фиме. И заодно успокоила любовника, который продолжал благополучно жить в псевдосемье и строить себе дом в ближайшем Подмосковье. Видимо, отношения в семье были настолько «псевдо», что нуждались в прочном фундаменте, надежной крыше и крепких стенах для сохранения. С Полей же, по его мнению, все настолько незыблемо и небесно налажено, что вкладываться вполне достаточно душевно и физически, но никак не материально.

М-да…

Ира

Ира умела общаться с большим количеством людей. Я больше не знаю никого, у кого было бы столько подруг. Причем не приятельниц – нет, именно подруг. С десяток точно. Когда ее не стало, многие заговорили – «она была моей лучшей подругой». Как ее на всех хватало, для меня загадка. Разговор по телефону с ней в течение сорока минут считался коротким. И так она говорила со всеми! Еще она работала, худо-бедно вела хозяйство, растила детей. Ира была в курсе всех событий, которые происходили в ее кругу, всех-всех. Если что-то про кого-то надо узнать – к ней. Мое мнение, что так себя ведут – собирают информацию о других – люди, у которых скупая личная жизнь. Но это не про Иру. У нее с этим все было в порядке.

Я познакомилась с Ирой в Москве, хотя раньше, до собственного переезда, много слышала от своего мужа об их семействе. Мы быстро сошлись. Уехали вместе отдыхать с детьми в Турцию. И там долгими разговорами, вином и дискотеками скрепили наши отношения. При внешнем сходстве, на тот момент у нас была разная позиция по многим вопросам, например в отношении к флирту с мужчинами. Я вела себя недоступно, Иру это несколько удивляло. Помню ее фразу:

– Пока ты говоришь про юность и приключения, все нормально. Но почему сейчас-то себе ничего не позволяешь? Чего у тебя лицо каменеет, когда к нам мужчины подсаживаются?

– Зачем? – коротко парировала я.

Всю ее историю рассказывать не буду, как не расскажу потом и свою. Не мы с Ирой главные героини сюжета. Мы так – чуть-чуть помогали.

К моменту описываемых событий Ира родила второго ребенка. Когда она по-матерински нянькалась с Полиной в больнице, на самом деле ей было с кем нянькаться дома. Но Ира с самоотверженностью Матери Терезы неслась к Поле по любой ее истерике. Вспоминая впоследствии весь ужас ситуации, я вообще не понимаю, как Полина тогда с ней справилась. Представьте: женщина с дочерью-студенткой первого курса, работник коммерческого предприятия, где не предусмотрено никаких больничных. То есть – без опоры, без средств к существованию, в съемной квартире. Деньги Полина какие-то собирала, но отдала родственникам под проценты. Любовник, который в любой момент мог от нее отказаться, но пока не отказывался, нет. Наоборот, приходил и делал с ней, то, что делают любовники с женщинами – доставляя ей физическую боль. А какая это была боль – дальнейшее развитие событий покажет. Но она его любила и отказать ему в наслаждении не могла. Он же, не в каждый приход, а раза два в месяц, немного стесняясь, оставлял ей по 500 рублей на холодильнике, что соответствовало 20 долларам. Помню, что, выпив, я говорила ей:

– Поль, вот мы от тебя никакой телесной радости не получаем! Но почему-то носим тебе деньги, продукты и думаем, как платить за квартиру.

Теперь немного о себе

Что-то не хочется мне ничего о себе рассказывать. Жила, работала, растила сына. И… неважно. Остальное в данном контексте неважно!

Это оставим для творчества моим подругам. Со стороны оно ж всегда видней.

История болезни

Зафиксировав кости, врачи выписали Полину домой, где мы вместе стали ждать благополучного выздоровления. Часто в выходные собирались у нее, с винцом, салатиками и безудержным смехом. Смеялись, помню, много. А что нас смешило – поди вспомни. И рыдали, обязательно. Поля большой мастер была выдавить слезу и из себя, и из подруг. Вот в ком актриса-то пропала.

Прошли все обозначенные врачами сроки, но у Поли не прекращались боли. При ходьбе она не могла без костылей, хотя рентген фиксировал нормальную костную мозоль. По всем травматологическим понятиям Полина уже должна была бегать. Полина отчаялась. Естественно, что иссякал энтузиазм и у Виталика навещать любимую. Это добивало Полю по голове. Она творила черт знает что. Орала при дочери, что выбросится из окна. Ире устраивала апокалипсис потому только, что Ира на нее реагировала и всячески ее жалела. Когда я была с ней один на один, она вела себя вменяемо, я ее останавливала очень резко. В лицо говорила ей, что издеваться над Иркой не позволю. Что она должна быть благодарна. Что, в сущности, она – Поля, сейчас брошена всеми. Что здесь, в Москве, Бог дал ей в помощь только двух человек – Иру и меня… Не гневи Бога, Поля-а!

У меня в пациентках тогда была медиум, парапсихолог и целитель в одном лице, назовем ее, как они любят, например – Марианна. Женщина очень в себе уверенная и действительно помогающая. Я попросила ее, чтобы она съездила к Полине за мой, естественно, счет. Марианна приехала, заставила нас переставить мебель по Фэн-шуй. Обкурила комнаты ароматными смесями, снимала с Полины порчу, разложила карты, сказала, что проблемы еще будут. Полинину ногу повелела обкладывать какими-то заряженными модулями. Поле это не помогло. Потом как-то в моем кресле оказался массажист, и я его Поле оплачивала, так как ей прописали массаж; сама же его и привозила. Когда стали делать массаж, сразу все и вскрылось. Дело в том, что когда массажист доходил до тазобедренного сустава, Полина начинала орать дурниной. Сделали рентген сустава через 6 месяцев после аварии. Оказалось, что сустав тоже был поврежден, а теперь безвозвратно утерян. Вот так. Нужна дорогостоящая операция. $5000 – только имплантат. Деньги, по меркам 2001 года, немалые. Мы втроем.

– Мариааннааа! Что делать?

Марианна спокойно смотрит на таро и говорит:

– Деньги будут. Придут легко.

– Откуда?!

– Не знаю, но придут точно, – уверяла нас медиум.

– Когда?

– Когда надо.

– Надо было вчера.

– Деньги придут к той ситуации, которую вы имеете сегодня.

– Блин, Маша, где ты находишь этих аферисток? – спрашивала меня Ира. – Тебе деньги некуда девать?

– Знаешь, все-таки она хоть в какой-то узде держала мозги твоей ненормальной подружки.

– А ты бы в ее ситуации была нормальная?

– А у нее вообще бывают нормальные ситуации? Я так уже думаю, что Поле эта ситуация и дана, чтобы этот паразитирующий на ее теле элемент сам отвалился, раз девушка ничего не видит и сама его еще долго не погонит. Вместо этого будет выбирать позиции, в какой его встретить и меньше боли получить. Мы ж по ее рассказам можем Камасутру для инвалидов написать. А в той семье ребенок родился, ему отец нужен.

– Ну да, – соглашалась Ира: – Хотя он и несильно от семьи отвлекался.

– Вот пусть вообще не отвлекается. Или отвлекается, но не на нашу. Что сейчас об этом? Где деньги брать будем? Сколько ты сможешь найти? Где сможешь найти? Чего делать-то будем? – сыпала я вопросы.

– Не-зна-ю.

– И я не знаю.

И никто не мог знать, что из их города приедет на конференцию еще одна подруга Иры, которая тоже знакома с Полей. Тамара сидела на Полининой кухне, обхватив руками голову, и повторяла: «О Господи, а что же делать? Что же делать?» Мы уже жили в этой истории, а она как-то тоже очень близко ее восприняла. Дальше, я думаю, действовал Бог! Ой, что я говорю, конечно, он всегда здесь был.

Рассказывает Тамара: «Еду с учебы, центр Москвы, солнце яркое летнее, настроение какое-то игривое и дай, думаю, позвоню…»

Чтобы коротко, позвонила она бывшему любовнику, который жил теперь в Москве и жил не так себе, а олигархом. Встретились они, если мне не изменяет память, в гостинице «Украина». Что-то в веселом рассказе было про ванну с обливанием шампанским. За всем этим увлекательным действом Тамара наша рассказала олигарху про Полину. Он Полину знал, мало того, Виталик, ее любовник, работал на него и словом не обмолвился.

– Вот урод, – сказал олигарх. – Он у меня сейчас такие деньжищи под строительство дома берет. Ладно, сколько денег надо?

– Пять тысяч – имплантат и лечение. Операцию как медику обещали провести бесплатно.

Ира с Тамарой съездили к олигарху в офис, он дал пять тысяч на операцию и какую-то сумму Тамаре. Из которой Тамара опять-таки выделила часть Полине.

Поле делали операцию в одной из самых хороших клиник города Москвы. После был еще почти год реабилитации. В том числе санаторий, где Поля встретила Толю.

Ох, этот Толя хромал на обе ноги!

Виталик к этому времени окончательно испарился. Поэтому…

Конечно, мы все являемся заложниками своего тела. А женское тело понятие не только эстетическое, но еще и медицинское. Поля в данный свой период очень хороший тому пример. Я сейчас не про ногу. Я часто наблюдала, в том числе и на себе такие моменты, когда гормоны наши включают какой-то понятный только им анализ. И что бы ни казалось окружающим, что бы ни диктовали простые логические, практические, социально-нравственные – да какие угодно истины. Человек ведет себя так, как ведет.

Господи, как-то в нашей больнице встретила ее, Полининого, мужа – Фиму. Иду по лестнице, он спускается.

– Ой, – говорю, – Ефим! Ну так нельзя, я чуть с лестницы не упала от такой красоты!

Фимка парень самодовольный, и все это нарисовалось на его физиономии – не сотрешь.

А Поля наша, когда пыталась начать с ним по новой жить, говорила: «Я столько не выпью… Я печень посажу. Без водки с ним спать не могу». Кроме того, Фима врач серьезной специальности, научной работой занимается, преподает, недавно тут его в передаче у Малышевой видела. А Толя наш – водитель, после последней аварии в которой размозжил обе ступни, остался без профессии. Но с ним как раз Поля спала с удовольствием. Может, молодежность сказывалась – Толя на одиннадцать лет младше Поли.

Когда они вернулись из санатория в Полину квартиру, ну не в Подмосковье же ехать к Толе. О Боже! Он нам стол накрыл, усадил, шампанское разлил, посидел с нами и вежливо похромал в другую комнату, провожаемый та-аким нежным взглядом возлюбленной. Камера! Где камера?

Когда напились, Поля показала его фотографию в кошельке. Там в прозрачном окошечке – Толино счастливое лицо. После еще нескольких фужеров Поля показала фото, хранившееся под предыдущим. Там оказался Толин… ох, как это сказать по-русски?! Толино главное, наверное, достоинство. И даже не в сильном своем положении! Понятно?

– Поля! – завопила я. – Поля! В кошельке должны быть деньги!!! Ты ж с Марианной занималась, она что, тебе не говорила, что подобное притягивает подобное?

Поля взирала на нас волооко – «ничего вы не понимаете» – читалось у нее в глазах.

Такая вот история.

Полина выздоровела, пошла работать. Выучила Толю на зубного техника. Два года учила, работая днем и ночью в частной клинике. Живут как-то. Квартиру купили, успели еще до роста цен: родственники вернули Полинины деньги с процентами, Толя что-то продал в Подмосковье, и купили. Даша вышла замуж, стало быть, живут они теперь одни. До недавнего времени все пытались забеременеть. Как сейчас – даже не знаю, созваниваемся два раза в год, в дни рождения друг друга, и то не всегда, когда вспомним.

Ира, моя любимая Ира умерла три года спустя от онкологии. Тамару видела после этого один раз, когда она приезжала в Москву. Встретились на часок в кафешке. Поговорили о Полине, об Ириных девчонках.

Но зато теперь, когда я слышу фразу – «женской дружбы не бывает»…

Я улыбаюсь.

Приятные пустячки

Купили цифровое пианино для Лизы и взяли преподавателя. Теперь преподаватель, можно сказать, живет у нас. Занимается Лиза (7 лет), Павел (25) и я (47).

Ну Лиза, понятно, что у нее все впереди, Павел, впервые взявшись, очень забавно смотрится. Я вчера с удовольствием наблюдала за его усердием, когда он разучивал маленькую пьеску, как-то очень необычно укладывал пальцы на клавиши. О себе вообще молчу. Хотя преподавательница распознала во мне хороший слух и нераскрытые способности. Есть в кого, мой папа играл на всем, что звучало. Дома были пианино и аккордеон и, естественно, он отдал меня в музыкальную школу. Но родители развелись, когда мне было девять лет. Мама разрешила мне не мучить себя музыкой. Кода я сказала маме, что теперь жалею, мама заняла жесткую оборонительную позицию:

– Спасибо должна сказать, то я тебе психику здоровой сохранила, – парировала мама.

– Хорошо-хорошо! Спасибо.

Вчера ночевала у Любы в Переделкино. Ехала на урок к одиннадцати. Красные буквы загорелись «Проверьте давление в шинах». Чувствую, машину направо заносит. Вместо меня урок взял сын, а я взяла шиномонтаж. Но там случился другой приятный пустячок.

Ожидал там кроме меня молодой мальчишка машину, довольно привлекательный, кстати. Чистенький такой, стильненький, немножко не русский. Я уже уезжать собираюсь, а он подходит и спрашивает, как меня зовут.

Хм, курточка моя, джинсы в обтяжку, угги, розовые щечки на холоде, возможно, все это молодит, вопрос – насколько.

– Маша меня зовут, – подхожу к своей машине.

– Меня Рустам, а можно ваш телефон, – чуть меня обгоняет, открывает мне дверь, которую я разблокировала с пульта.

– Сколько вам лет, Рустам? – сажусь.

– Тридцать, – отвечает.

– Пока не могу себе позволить, – улыбнулась я парню.

– Почему?

– Это секрет, но вам спасибо, Рустам, большое вам спасибо. – Уезжаю.

Секрет родился спонтанно. И не секрет это никакой, а просто болтовня. Мы же все прикалываемся.

По осени бегала между корпусами и зашла к своим в кабинет в куртке расстегнутой.

– Что, спина мерзнет? – спрашивает меня коллега. – Между прочим, это первый признак старости.

– У меня будет другой первый признак старости, – поддерживаю заданный ехидный тон я.

– Это какой?

– Молодой любовник.

И вот тут можно было бы поговорить о многом:

1. О воспитании детей и о целесообразности небольшого принуждения. Старшего я спрашивала, хочет он или нет заниматься музыкой. В детстве не хотел.

2. О том, что меняя свою жизнь, взрослые, конечно, меняют и судьбу своих детей. Ведь в детском саду на празднике в честь выпуска, отвечая на вопрос: «Кем ты будешь, Машенька?», я ответила – «музыкантом».

3. О том, что женщине необходимо чувствовать себя привлекательной. Комментировать этот пункт считаю излишним. И еще раз спасибо Рустаму.

4. О национальном вопросе. Недавно только разговаривали с подругой о том, что «прилипать» в последнее время не ленятся одни кавказцы.

5. О сексе взрослых людей с молодежью. Проанализировать известные мне случаи и понять, наконец, действительно ли от этих связей можно помолодеть всем, чем есть.

6. О скуке. У. О сохранности в возрасте. 8. О старческом маразме. 9…..10. одиннадцать…

Ну это ж все пустяки. А разве можно сейчас о пустяках, когда в стране такие дела. Такие дела!

Хоть названия улиц и площадей узнала, где люди собираются. А то уже столько лет в Москве.

Миг просветления

Вчера так четко его поймала.

Была на дне рождения у Лельки. Лелька у нас вся такая зажиточная теперь. Дом, все в классическом, на столе яства, которые сама она готовила, – молодец и умелица, подано все на хорошем фарфоре и серебре.

Наташа, наша подруга, до этого дня сидела три недели на диете. Диета какая-то такая: привозят тебе домой каждое утро на день еды расфасованной для шестикратного приема. И ты худеешь, при условии, что ничего другого не ешь. Стоит это все, конечно, денег, но удобно и не голодно.

Так вот, а тут на столе и салатики домашнего приготовления, и соленья, и холодец, и пхале, и сациви, и рыбку красную Лялька сама посолила, и сало хохляцкое, и много чего еще.

Потом подали баранину с мангала.

И вот встает Наташа и говорит тост за кайф:

– Вот сижу я на этой издевательской диете уже три недели, и с понедельника еще сидеть буду. Но какой же кайф, – закатывает глаза Наташа, – вот так вкусно есть! Я сегодня себе позволила после перерыва, и это так прекрасно. Все так вкусно: и сало, я уже три кусочка съела, и «шуба», а холодец!!! Ну такой кайф, давайте выпьем за это счастье.

А Лялька потом, покручивая одно из своих массивных колец, задумчиво такой монолог выдала:

– Я, – говорит, – не очень все это люблю, не очень, но вот к этому кольцу у меня скоро сережки будут. А я еще тут в журнале увидела кольцо с крупным камнем и говорю мужу: «вот такое мне, наверно, никогда, не поносить». А муж отвечает – «это дорогое, наверно».

– Ле-оош, Леша-а!!! – закричала Лялька в сторону комнаты, где находились мужчины. – А ты почему раньше мне на все то, что я тебе показывала, говорил: все будет, моя Лелечка, а теперь дорого тебе?

– Да будет, будет у тебя все, – от греха пробурчал Леша.

И тут я трезвая (не пила вчера, показалось, что горло начало болеть и привезла всех на машине в качестве водителя) подумала, а что же мне для настоящего кайфа хотелось бы? И ответ пришел такой.

Сидеть бы где-нибудь в пещере Тибета или на Гималаях и нащупывать свободный портал… для прямого общения с Богом.

Вот какой хороший я миг поймала. Но это только один короткий миг. А так-то я, конечно, и пожрать люблю, и на товары народного потребления сильно падкая.

Вечно я все теряю

Вечно я все теряю. За последнее время потеряла перчатки коричневые и перчатки черные, пропуск в больницу, а он был в качестве брелка к ключам от кабинетов – вместе с ключами, потом у меня потерялась кредитная карта (та, что полностью с банковскими деньгами), в заключение я потеряла права. Права я вынимала из кошелька на даче, когда повезла выпивших мужчин в деревню за мясом. Машина мужа, деньги мужчин, поэтому таскать за собой целую сумку мне не захотелось, я сунула права в куртку и поехала. На обратном пути с дачи за рулем была я (во избежание оплаты остаточных промилле), и ездили мы половину дня, съезжая с дороги в разные стороны – муж показывал, где он смотрел дома и земли плюс пробка. Земли и дома меня не вдохновили, потому как купить их можно, но в кредит и забыть на этом нормальную жизнь. Превратить ее в стройку и нервотрепку. Мне такой мазохизм непонятен. Учитывая, что в ближайшем Подмосковье школы дорогущие, а у нас второклассница, значит, пользоваться домом только в выходные, и то, если пользоваться, когда он еще достроится и достроится ли вообще. Квартирный вопрос решен, есть куда выехать на выходные, а лишних денег пока нет. Так вот ездила часов пять без прав и не знала, что без прав. В понедельник обнаружила пропажу и по одному делу не очень далеко от дома не поехала. Обдумывая, где же могут быть права, нашла только два варианта. Первый – выпали из кармана куртки, он неглубокий. Второй – лежат на даче в дачной куртке. Ни я, ни муж не помнили, в какой куртке я ездила по деревням. Тем более они похожи.

Короче, после работы муж поехал на дачу.

– Давай я с тобой поеду.

– Ну для чего?

– Ну а для чего я тебе дана? Для радости, для счастья.

– Мне сейчас будет радость и счастье – двести пятьдесят километров прокатиться. Побудь с ребенком.

– Как скажешь.

Права (нашел в дачной куртке) Женя мне выдал вместе с черными перчатками (они лежали у него в кабинете).

– А ключей с пропуском ты мне не нашел, случайно?

– Нет, и кредитной карты не нашел.

Кредитка мне очень пригодилась бы в Мюнхене, в который мы слетали на праздничные выходные. Я уже давно не была в ситуации, когда купить можно только то, что купит муж. Рассказала об этом одной подружке:

– Пусть покупает, а для чего еще нужен муж? – получила я такой ответ.

Мне показалось, что это какое-то очень убогое определение предназначения мужа в семье, у меня оно как-то более объемно в голове сложено. Если было бы так просто, я бы уже давно и спокойно жила одинокой матерью. В Мюнхене было хорошо, но и там я, опившись пивом и объевшись рулькой, оставила в пивнушке коричневые перчатки.

Карта нашлась сразу же, как только мы вернулись – лежала спокойно в кошельке в самом центральном и самом узком отделении и каким-то образом прильнула к стенке. Ну и хорошо, у меня там и так долг достаточный.

Без пропуска на работе неудобно, в некоторые корпуса только по пропуску или по звонку, в платный отдел, в котором много вопросов, через проходную. Отдел режима уже дублировал мне пропуск, но относятся они ко мне все равно хорошо. Я им сказала – пока не печатайте новый, найдется наверняка. Но начальник их напечатал и принес. Хороший он дяденька, но, правда, сегодня спросил меня: «Внучку в школу отвезли? Видел вас у школы сегодня».

– Отвезла, – отвечаю со смехом, – но я еще пока дочку отвожу.

Смутился немного. Все нормально, дорогой начальник охраны, в моем возрасте моя мама как раз Пашку в первый класс водила.

Сегодня же звонит Лена, моя подруга из УЗИ:

– Ты пропуск свой не теряла с ключами?

– Да ладно, у вас, что ли?

– Да, я тут сегодня в ординаторской на полках убиралась, смотрю, лицо знакомое лежит, на меня смотрит.

Захожу в ординаторскую отделения УЗИ. Рухаю на диван.

– Что тоже сил нет?

– Нету! Нету никаких моих сил. Просто отжатая. Лена достает какой-то маленький пузырек, на нем написано «Девять сил».

– Выпей с чаем или кофе, что ты будешь? Мы сегодня тоже тут всем отделением ползали, а когда выпили, забегали, как живые.

– Хорошо, но только можно я у мужа и вместе с ним выпью, потом принесу.

– Жень, знаешь, что мне сегодня узистки нашли?

– Что? – как-то напрягся муж.

Я показала ему ключи с пропуском.

– Осторожнее, мне с сердцем плохо может стать от такого начала. Эти узистки ничего хорошего обычно не находят.

– Ой, ну прости. Я не хотела. Давай кофе с бальзамом выпьем, что-то совсем я обессиленная, а тут сразу девять сил обещают, врут, наверно, но хотя бы одну. Знаешь, Катя из Таиланда написала, что на четвертой неделе отшельнической жизни начала хотеть в Москву. В Москве, пишет, так много дел, но вообще нету сил, а в Таиланде так много сил, но вообще нету дел.

Спортивная страничка

Со спортом хорошие отношения с детства. Сначала это были чистые, откровенные отношения, наверное, даже по любви. Теперь читается явный расчет – фитнес-клубам нужны адепты и их деньги, а я к телу привыкла своему стройному, и сдавать его под складские помещения для жировых клеток не хочется. А они, гады, все равно то тут, то там норовят вселиться без всяких моих санкций. Вот я их и гоняю, хотя часто лениться стала ходить на спортивные мероприятия. Выезжаю из ворот больницы с явным намерением ехать в фитнес-клуб, но на перекрестке, где можно повернуть налево и уехать туда, почему-то решаю – «завтра» и держу руль прямо, а это дорога домой, ужин, и малодинамичный для тела вечер, в семье или, что еще ужасней, в Интернете. Вот и сейчас можно еще успеть к Дилону, а я по клавишам щелкаю.

Ах, Дилон! Что он там с нами делает! Это в клубе такой платный урок «Dilonshow» называется. Он с нами танцует свои афроамериканские танцы. Целый час мы там бьемся в движениях, придуманных жизнью для воспроизведения себя самой. Гоняет он нас там до полного изнеможения. Я, как самая старшая на этих уроках, просила у него льгот, я уже там и стонала, и падала на пол от бессилия, и кричала ему: «Зачем ты так с пожилой женщиной?!» А он спокойно так – «Хочу, чтобы вот этого не было» и показывает на мой, ну да, не самый плоский живот. Но все эти мучения приводят потом к такому хорошему ощущению – счастье просто.

Еще я там время от времени попадаю на Кундалини-йогу, а это класс, где не только телом работают, но еще и мантры поют. Все упражнения в этом классе мне в основном нравятся, и спину я после них хоть чуть-чуть прямо держу. Что важно, согласитесь. Так вот на последнем классе, который я посещала, инструктор сказала нам закрыть глаза и танцевать под музыку, чтобы в танцах произвольных из нас выходили внутренние блоки. Музыка индусская, какая-то невыразительная совсем, ну я двигалась, чтобы с пользой для тела шевелила им активно. Глаза открыла, а все как-то вяло работают, стесняются друг друга. Да, думаю, так легче блоки себе наработать, чем от них избавиться. Думаю, к Дилону бы их всех. Там блоки вышибает на раз.

А еще… напиться можно, на стол взобраться, блюда растолкать ножкой своею и так от души вдарить. Свистнуть, как у меня Лелька умеет, я нет, не умею. Но такие мы с ней танцы на столе иногда по молодости жгли. А Ира нет, никогда… только смеялась, весело так ржала над нами и сияла своими карими глазами.

А сегодня я сидела на корточках с ее двумя дочками и смотрела в ее темные глаза на темном камне.

Ира была тоже тонкая и очень спортивная, мы вообще с ней были похожи. Я даже боюсь ходить к ее родителям. Девчонки разъехались, Лелька в Лондон, у Ленки внучка в Испании родилась, договорились, что после праздников к ним сходим все вместе.

Хорошо, что я стала писать.

На кладбище не плакалось, а сейчас размазываю слезы и стучу, стучу по буквам.

Она все меня спрашивала, когда пойдем на пластическую операцию, когда да когда.

– Да, находимся, – я ей говорила, – еще по пластическим операциям.

А когда она болела и все понимала, говорила мне:

– Машка, живи сейчас. Мне вот муж говорил – все потом да потом, в бизнес все вкладывался, шубу потом, машину нормальную потом, а у меня этого потом и не будет.

Так она говорила. А еще она сказала мне в другой раз:

– Сорок лет, но мои. Лодочкой проплыла по жизни. – И объяснила мне, что всегда была под сильной мужской защитой и заботой. Сначала отца, а потом мужа.

Все понимала и была благодарна. Но и про шубу и машину тоже помнила.

Желания наши всегда опережают жизнь. За ними и тянемся. Тянемся, пока живы.

Египет

Ночь. Египет. Ветер. Сильный ветер. Я на балконе своего номера, в комнате спят дети – моя дочь и сын подруги. Мы с подругой сегодня выпили и танцевали на дискотеке. Потом я ушла. Сказала, что дверь будет не закрыта, если она захочет забрать своего сына. Вот она и не закрыта.

Я не легла спать, а взяла компьютер, вышла на балкон и под шум прибоя…

Под шуршащий шум прибоя трогаю клавиши и улыбаюсь. Ветер, разбивающийся о камни, скал и корпусов, касается моего лица, моих рук, и я хочу, чтобы он сам нажимал на клавиши. Я же буду читать – что он поведает.

Ветры дуют в наших душах, продувают мозги, направляют действия. Сила и направление ветров меняются день ото дня, а кто руководит этими природными явлениями – поди найди.

Лишь в некоторые минуты устанавливается полный штиль, «ноль метров в секунду». В эти мгновенья мы слышим себя. Что сообщает покой? Покой говорит о любви и о целостности.

Но покой так редок и так короток. Потому что извне, с четырех сторон – движение, потому что в тебе по четырем сторонам – движение.

Четыре на четыре равно шестнадцати. И ты рвешься на шестнадцать частей, но не забываешь каждую из них умножить в уме еще на шестнадцать. А шестнадцать на шестнадцать – считайте сами. К этому числу прибавьте количество своих лет, бед и радостей.

И получайте то, что имеете, запивайте это, кто чем привык. Заедайте лишними калориями, давайте! Получайте к проблемам еще и килограммы, заявляйте самодовольно, что жизнь удалась! Врите себе и окружающим.

А ветры дуют, куда и как хотят, они в отличие от людей свободны. Ведь это у людей есть быт, привязанности и обязанности – прищепки, которые намертво пришпилили наши души к натянутым веревкам времени. Души не улетают с порывами ветра, а только высушиваются, выгорают на солнце и истончаются от рвущих их ветров.

И будет ли это истощение болезненным бессилием или обратится худобой статного воина, питающегося победами, – от души и зависит.

Должны быть благодарны души ветрам: северному, южному, восточному и западному. Каждый из них принес со своей стороны знания, свои дни, ночи и озарения. Каждый привел свои приливы и отливы. Рост и падение, но падение – суть рост, ведь нет другого выхода, как встать и идти снова.

Редко бывали дни безветрия, отдыхали души и томились в неге, смотрели души вдаль и ждали ветра.

Потому что всякая душа в своем теле, каждая в своих обстоятельствах, привычках и обязательствах. Знают наши души точно, что пришли они на эту Землю, где есть стороны света, где есть добро и зло, боль и радость, суррогат и поиск истин. Пришли они сюда, чтобы изведать чувства, чтобы закалили их ветры и выбелило солнце.

Ночь. И египетский ветер. Не я.

Песочные часы

В ресторане «Пушкин» по выходным для детей дают детские спектакли. Люба моя уже несколько раз предлагала там попить чайку, а дочкам – культурная программа. Все никак не получалось. В прошлые выходные заказали столик на 27 февраля. В пятницу ей звоню:

– Люб, завтра суббота рабочая, из-за праздников перенесли. Может, спектакля не будет и заказ следует снять?

– Успокойся, те, кто обедает по выходным в «Пушкине», не работают, так что спектакль будет.

– Ну вот. А я тогда что там делать буду? Я ж работаю.

– То же самое, что и те, кто не работает.

– Так это раньше надо было делать что-то такое «то же самое». Мне вот, чтобы в «Пушкин» сходить, надо поработать.

После разъединения Люба перезванивает минут через пять:

– Маш, прости меня, пожалуйста, за все, за все.

Я выдержала паузу, Люба бывает неожиданной.

– Что-то я сейчас вспомнила, что, когда я тебя только узнала, ты такая хорошая была, такая светлая. Это я тебя испортила. Ты бы раньше никогда не сказала, что тебе надо было делать то же самое, что неработающим людям. Ты знала, что ты врач, что помогаешь людям, ты как-то могла держать дистанцию между собой и неправедным миром. Ну как я могла? Прости, ладно. Я буду замаливать этот грех.

– Люба, ну это ты меня прости тогда.

– За что, Господи?

– Ну за то, что не я тебя исправила, а была столь слаба и позволила испортить себя. Нет в этом твоей вины. Значит, я была готова к тому, чтобы испортиться. Ну, хорош, Люб. Ты же знаешь историю наших непростых отношений, и я в них до сих пор ничего не понимаю. Потому мы и вместе столько лет. Все понятное становится скучным, с тобой не соскучишься, с Женей моим не соскучишься. И я, наверно, до конца дней своих буду разгадывать – в качестве какого урока вы мне даны. А я вам.

Разговор этот, в общем-то, серьезный, но произносится он со смехом. Я про Любу писать пробовала, о ней, конечно, надо написать книгу. Не получается. И дело не только в отсутствии времени. Это очень худенькая женщина очень много в себя вмещает. Когда один из ее мужчин ходил к человеку с магическими способностями, чтобы та спасла его от Любиных колдовских чар (ну, так он решил), экстрасенс сказала ему, что Любина бабушка умирает, и все ее знания передадутся ее внучке. Может быть, кстати. Но Люба сейчас очень воцерковлена. И, может быть, ее вот эта сила и заставляет часами просиживать в молитвах.

В пятницу вечером отвезла Лизу Любе в Переделкино, чтобы из-за моей работы дети на спектакль не опоздали. Но в «Пушкин» они не пошли. Зато попали в музей К. Чуковского. Я там оказалась впервые, что, конечно, ужасно при том, что в Переделкино бываю часто уже в течение многих лет. Это не музей, а настоящая машина времени. Во дворе «Чудо-дерево» обвешано, как елка, детскими сандалиями, ботиночками и носочками. По дому, сохранившему дух пятидесятых-семидесятых годов, водил и рассказывал о доме и о поэте очень добрый, в современных понятиях, странный молодой человек. Он одет, мне показалось, в одежду тех далеких лет. Запомнила его крупной вязки оранжевый свитер. Мы такие на спицах вязали еще в школьные годы.

Молодой человек, закончив демонстрировать первый этаж, очень серьезно звонил на второй игрушечному льву и спрашивал этого льва: может ли он привести двух чудесных особ Лизу и Алису, они нетерпеливо хотят познакомиться со Львом и посмотреть экспозицию. И первое, что мы видели на втором – это комод, на нем старинный телефон с диском для набора цифр и лев – пластмассовый, игрушечный, размером с небольшого кота.

На экскурсию я пришла позже, после работы, на первом этаже Люба была с девчонками без меня. Но и те двадцать минут, которые я провела с ними на втором этаже, растопили какую-то глыбу льда в груди. Улыбка не сходила с уст до вечера. Этот дом сохранил дух творчества и смыслов тех далеких лет и на какое-то короткое время заместил во мне наш современный реализм и непробиваемый материализм.

– Ну, что, Маша, пошли, – мы уже давно в доме. Люба в юбке ниже колен что-то разыскивает по книжным полкам.

Я смотрю поставленный ею диск про паломничество:

– Куда?

– На службу. Сегодня исповедуемся, завтра причастимся. – Люба нашла, наконец, листочек, на котором, по всей видимости, записала грехи за неделю.

Я, где-то в душе завидовавшая тем, кто верит по-настоящему, понимаю, что не готова, зачем-то иду.

Отстояли службу, встали в очередь на исповедь. Смотрю. Кто по бумажке, кто своими словами шепчут батюшке свои грехи, дети встают на цыпочки и что-то (что?) рассказывают, батюшка кого-то просто отмаливает, с кем-то беседует, потом отмаливает. Прошла Люба – долгий разговор. Молитва.

Мне пришлось пропустить женщину с ребенком, потом бабушку и все время меня порывает уйти с исповеди, ну не осознаю я в данный момент своих грехов, все это не так делается. Но я не ушла.

Текст своей исповеди я не озвучиваю, не буду приводить и проповедь батюшки, просто его последние мне слова:

– Я не могу читать тебе разрешительную молитву.

– Спасибо, святой отец!

И правда – спасибо! Спасибо, что понял все мои сомнения и понял мою неискренность, если бы меня, как всех верующих, он отмолил, он бы добавил к моим сомнениям церкви в «минус», а он к моим сомнениям добавил в «плюс».

Значит, есть батюшки, которые слышат человека, чувствуют его.

Ночевать остались у Любы в Переделкино. Я пребывала в каком-то задумчивом «ауте». Не получить разрешение на причастие – это серьезно. Люба, понимая, больше молчала. Уйдя укладывать на второй этаж дочь, я больше не спустилась.

Во сне видела один, мною лишь обдумываемый когда-то, грех. Воплощенный там, во мне, он там же только добавил пустоты.

Еще пустее, чем сейчас?! О нет!

Проснулась. На меня смотрели любимые детские глаза. Лицо пробудившегося Ангела. Обняла своего ребенка. Все хорошо. Будет новый день.

23 февраля

Надо купить своим мужчинам подарки. Хотя мужу я уже покупала, но побоялась не попасть в размер (а можно ж поменять или сдать в течение двух недель) и со словами: «Это тебе на двадцать третье февраля, любимый» вручила кофту в начале месяца. Сыну с такими же словами давала денег на спортивную одежду. И вот придет праздник, и выразить свои к ним чувства как-то надо. Но с близкими я разберусь, конечно.

Но я же теперь имею и виртуальных друзей-мужчин. Немногих. Те, с кем я активно общаюсь и разговариваю на страницах своего и ваших журналов, количественно умещаются на пальцах одной руки, и даже есть вакансия. Но я и в жизни общалась (глобально) с небольшим количеством мужчин. И никогда не думала, что дело в количестве или, не приведи Господи, в размерах. Дело, конечно, в качестве любого общения. У любых отношений есть оттенки, вкусовые, я бы даже сказала, оттенки. Мои отношения и не сложатся, если они не интересны, и не трогают меня где-то на глубине. И это было для меня открытием, что через экран монитора ваши тексты, порою просто улыбнув или взгрустнув меня, какими-то особыми вибрациями задевают то мозг, то сердце, то душу, и давайте я не буду о поверхностном.

Знаете, я была влюбчивой девочкой, потом девушкой, и через мои юные фантазии, а иногда и реалии, прошло какое-то количество мужчин.

А вот женщиной я была любящей. И между моей жизнью и моей любовью я не делаю разделений. Я – такая, какая я сейчас – это результат моей любви. И потому, чтобы ни было, я благодарна мужчинам, участвовавшим в моем формировании.

За любую жизнь, возможно и трудную, мы должны быть благодарны родителям за то, что нас родили, вырастили. Зачем же мы забываем поблагодарить своих близких, за то, что мучая нас или балуя, нежа нас или ругая, собирая нас из осколков самих себя или разрушая до конца, они по итогу делают нас такими, какими мы становимся. Такова жизнь. И у всех всегда есть выбор – быть с кем-то или не быть, поддаваться разрушению или становиться закаленнее и сильнее, остаться или уйти, сказав спасибо за порушенный или восстановленный фрагмент. У нас всегда есть выбор. И у нас есть право быть благодарными. Это ли не счастье?!

Мужчины и Женщины – мы нужны друг другу для познания непознаваемости взаимосвязей этого мира. Они просты и нехитры, и в то же время сложны и запутанны. Простота – как основные ингредиенты блюда, запутанность – как специи и украшения. Или мне повезло? Не знаю.

С мужским праздником!

Мужчин! И женщин, конечно, тоже. Ну куда женщинам без мужчин!

Т(Р)айский дневник

Эпизод 1.

Моя Катя не переносит московских зим. Я знаю ее с 2006 года, и каждую зиму Катя уезжает. Сначала она на всю зиму уезжала в Майами и звала меня туда, потом куда-то в Африку и тоже звала. В общем, зачем долго перечислять, куда я не поехала. Не пережитое мною – не цель данного дневника. А есть ли у него какая-то цель? Не знаю.

В эту зиму Катя в Таиланде. Надо сказать, что я как-то и не очень рвалась к ней в предыдущие годы. Просто Катя всегда так сильно зовет, что отказывать не очень удобно. Но Катя же понимает, что у меня обязательства. И я понимаю. А вот в этом году что-то не понимаю. Вот прямо сидит в голове, что хочу поехать. Ну мне ж только долететь, а в тех краях я еще не была. В общем, сейчас будет разговор о волшебной силе желаний.

Вот хочу я себе хочу, а сама дальше работаю. На Новый год с семьей поехали во Францию, а не в Таиланд, куда я хотела, потому что, по мнению мужа, надо из зимы в зиму ездить. Ну хорошо! Да и кто, собственно, сказал, что во Францию я не хочу? Вернувшись из Парижа, муж заказывает Австрию на начало марта, чем еще дальше откидывает возможность поездки в Таиланд. Ну работать же надо когда-то. А мне еще на операцию надо лечь – до лета убрать металл из руки. А Катя присылает письма и фотографии с картинкой, которая неизъяснимо манит меня в себя. А я работаю и нервничаю. Возможно, и нервничаю потому, что лишаю себя желаемого, но это – как вариант.

Звонит мне одна подруга, давайте я назову ее А со звездочкой – А*. Я ей рассказывала о важном деле, которое планировали закончить в конце следующей недели, а получается закончить в эту пятницу.

«Ну и молодец, слушай! Слетай с моей дочерью в Таиланд. У нее каникулы заканчиваются, а компании нет. С тобой бы она полетела!»

Заметили? Не я произнесла слово «Таиланд»!

Далее я ей говорю про Катю, что она там с сыном, сыну лет 27, наверно; говорю, что прослежу за молодежью.

Короче, разговор был в среду. За четверг и пятницу я переделываю на работе кучу дел, отпрашиваюсь у начальства, мы списываемся с Катей и бронируем самолет.

В пятницу Анечка – красивая очень девочка о двадцати годах приехала ко мне на работу за деньгами, чтобы поехать оплатить перелет. Я пытаюсь ей быстро отдать деньги и бежать дальше. Аня же располагается на стульчике напротив меня, поправляет, разметав по плечам, длинные волосы, смотрит мне в глаза и с улыбкой смущения произносит:

– Мария Ивановна, а может, я не полечу в Таиланд? Но я вам билеты поеду оплачу!

Не знаю я, что ее смутило. Может, компания незнакомая. А может, то, что Катя узнав о нашем решении, разбавила до этого идеалистическую картинку подробностями о разной мелкой живности. Да еще и предупреждениями: «Если брезгливые, то забудьте об этом своем качестве, тут не грязно, но здесь свое понятие чистоты». Я не стала настаивать, вспомнив рассказы ее мамы, что Аня и в хорошем ресторане долго ковыряет вилкой, прежде чем что-то съесть.

Я просто поняла для себя – раз собиралась, значит могу. Перебронировала билет уже на удобные мне числа, отодвинула перелет ближе к каникулам своей дочери. Таиланд будет просто через 10 дней!!!

Все эти дни активно переписываемся с Катей. Помимо координации моих и ее действий, связанных с предстоящей встречей, раздувания планов на ожидаемые совместно прожитые дни, помимо восклицаний с обеих сторон: «ах, как здорово! ух, не дождусь! эх, как же тянется время!!!» работает естественный в таких случаях обратный отсчет: послепослепослепослезатра… после-послепослезавтра… послепосле… Послезавтра.

Подготавливаюсь к предстоящему событию, конечно же, и телесно – вызвала на дом мастера по ногтям. Уютно расположила отполированные (и проэпилированые!) ножки в тазике под столом, ручки в мисочке на столе и вещаю девочке о том, как Катя живет на острове, вдали от цивилизации: снимает два скромных домика для себя и сына, практически в диких джунглях. О том, какие буйволы и собаки бродят по пляжу на фотографиях, присланных Катей, о низком небе, о белом песке, о синей синеве, о зеленой зелени.

Пою песню о том счастье, которого не знаю, но собираюсь узнать. Где-то рядом стучится смской телефон – руки мокрые, читать не тороплюсь.

«Маша, это все ужасно (подробное описание ужасного. Действительно может быть ужасно, а может быть «у страха глаза велики», но не моя тайна). Буду пытаться вылететь ближайшим рейсом. Мне перед тобой очень неудобно. Дома я проплатила позавчера, живите! Хозяйке я объясню. Если решишь не ехать, я выплачу неустойку по билетам».

Хорошо, что я сидела в тазике, а если б в ванной?! Да я б захлебнулась от… Не знаю от чего. Кате действительно надо уезжать. А я? А мы? А Лиза? Моя маленькая, немногословная обычно Лиза на мое предположение не лететь выдала монолог, достойный пьесы Островского.

«Как не полетим?! Мама, а ты знаешь, что первое слово дороже второго, что нужно сначала думать, а потом говорить? Я уже настроилась! Ты же должна отвечать за свои слова! Ты же серьезный человек! Нельзя отказываться от своих обещаний! Потом тебе никто верить не будет. Ты уже второй раз собираешься и не летишь. Я что потом – всегда должна буду тебе не доверять? Всю жизнь, что ли? Да я никогда, понимаешь, никогда не была в Таиланде!!!» – рыдает семилетний ребенок.

Какая возрастная мать это выдержит!? А если еще проникнуться мыслью, что и я никогда, понимаете, никогда не была в Таиланде?

Но вот тут же тебе еще мнительность навязывают и маникюрша, и многие из тех, кому позвонила мама. Мама вообще в истерике пребывала. Решили, что это просто знаки судьбы, что меня туда не пускают сами силы небесные.

Ой, силы небесные! Я и сама не понимаю, откуда такой ветер в спину? Я ж туда и не собиралась! Мне вообще-то и некогда, и на кредитке минус ого-го какой (муж восполнит, конечно, но еще же будет шоппинг в Вене. Айпад пишет «Шопен в Вене», ну конечно, так намного культурнее!).

Муж по телефону сказал – «поезжайте, там разберетесь» и поехал в ресторан, на день рождения приятеля. Сын вообще не понял, в чем вопрос, если дома стоят проплаченные, Таиланд на месте, а я уже с педикюром: «Это у Кати проблема, а у вас проблем нет. Весь мир так путешествует! Дети могут быть младше Лизы и не в единственном экземпляре».

«Ужас какой, с ребенком в джунгли! Да с ума вы посходили», – не унималась моя мама.

Пропасть, конечно, между этими поколениями. А хотя по-разному. Забегая вперед, скажу, что летела в центральном ряду аэробуса, с двумя соседками – ровесницами мамы, и летели они транзитом еще дальше, на Филиппины, что ли.

– Ты после Бангладеша еще нигде не была? – спрашивала одна другую.

– Ну как же, я ж тебе рассказывала! По Мексике месяц путешествовала.

– А, да, что-то забыла, склероз проклятый.

Да это не склероз называется, это вы уже заездились совсем, бабушки. Забыть, что подруга месяц по Мексике протусила – это ж как надо разучиться дружить девочками. А как же здоровое советское чувство – социалистического соревнования, назовем это так, чтобы не обижать старших.

Полистав отели на острове Копанган, где дома Кати, и на Самуи, куда мы прилетаем, насмотревшись красот, еще больше убедившись в своем желании попасть в эти пейзажи, я попробовала уснуть. Нет, сна не было. Но решение за эту ночь я приняла. Мы полетим, но в отель. Все это время Катя меня не бросала, советовала, как лучше поступить, сказала, что поговорила на месте с людьми и все сказали – если впервые и с ребенком, то лучше на цивилизованный Самуи. Там же ей посоветовали отель.

Выбирать отель по интернету – это сложно. Я всю ночь пролистывала описания, фотографии и отзывы и, чем больше листала, тем больше отчаивалась найти то, что нужно. Одно хвалят, другое ругают… Днем просмотрела и зарезервировала «Катин отель». Дешевых номеров не было, начиналось все, что «free», с делюкс. Но я смотрела на них и понимала, что да, я хочу делюкс. Все! Хочу красиво и богато!

И… вот мы в этом отеле! В номере не делюкс, нет! Делюксов свободных не оказалось. На мой возмущенный немой вопрос в глазах, сильно извиняясь, нам предложили пять дней пожить на так называемой вилле, с собственным внутренним двориком и бассейном. Да видела я и эти номера в интернете, видела и, конечно, хотела, но они были в два раза дороже. Провожающий нас до номера русский мальчик (он здесь на практике и сам только второй день на Самуи), показал нам и делюкс, и виллу. Понятно, что когда закончится наше «вынужденное» пребывание здесь, на вилле, мы доплатим: уже договорились, ведь на месте оказалось, что вопрос не в такой большой разнице.

Вот!

В эту случайность, в эту ночь, мою первую ночь в раю, куда я так стремилась, в этот внутренний дворик, где я лежу на кожаном лежаке в шатре, из-под полы которого я сейчас вижу опрокинутый полумесяц и слушаю предрассветных птиц. В это ласковое море, вечернее, в тепле которого мы успели искупаться до стремительного накрытия нас темнотой. В эту красивейшую территорию отеля с бассейнами, которым радуется Айза, и в общество пусть не многочисленных, но русских детей. Во многое, что еще, я думаю, нас порадует и я обязательно про то расскажу. Сюда именно, сюда меня несло, сколь неосознанно, но столь же и неудержимо. И я очень хочу поблагодарить Катю, что так она меня сюда звала и очень надеюсь, что проблема ее окажется просто ее испугом, очень хочу в это верить, если вдруг нет, то желаю скорейшего ее положительного разрешения!

И знаете, что еще мне сегодня вспоминалось, ощущалось и как-то радостно меня будоражило? Я вспоминала одно детское мальчишеское послание к Богу, там было так: «Господи! Когда я увижу тебя впервые, я ничего у тебя не попрошу, ты подумаешь, какой скромный я мальчик и подаришь мне Мерседес». И вот мне причудилось, что уже мне говорят, ну оттуда, свыше: «какая ты скромная, тетенька Маша! И поехать-то ты можешь только потому, что за жилье не платить, и, разыскивая отель, ты все норовишь подешевле себе выбрать комнатку, а возьми-ка, Машенька, виллу… Виллу до кучи…» Хотя мысли Бога лучше не угадывать, а просто принимать что дается, принимать с благодарностью. Да и как не принять, и как не поблагодарить?!

У нас половина седьмого утра. Небо светлеет, но еще темно. Птицы поют поактивнее и поразнообразнее. За заборчиком, похожим на лыжные палочки, уже кто-то прошел. И я пойду, встречу восход солнца, говорят здесь это очень красиво. Вечером, когда гуляли по пляжу, вода в море казалась горячей. Пойду искупаюсь.

Что птицы творят!

Эпизод 2.

Большую часть жизни приходится работать. И хорошо. Я, например, согласна. Очень дисциплинирует и воспитывает. Мне, если дать волю не работать, я разленюсь и развращусь. Работой по дому я увлекаться не умею. Искать забот тоже долго не буду. Когда у меня есть такая возможность, я могу просто долго лежать, читать, смотреть по телевизору поганые передачи.

Делали в квартире ремонт летом, сыну говорю:

– Вот на эту стену на кухне телевизор надо повесить.

– Нет, – возражает сын, – кухня – единственное место, где мы собираемся все вместе. Вот и общайтесь, и не надо никакого фона.

– Ну могу я, когда готовлю, передачу посмотреть? «Давай поженимся», например.

– Не-ет, моя мама не может смотреть такие передачи. Моя мама может смотреть телеканал «Культура» и «Дискавери», другие каналы просто надо отключить.

Сыночек мой, как же так время пролетело, что ты меня уже учишь правильным вещам!

Так что навязанное расписание для меня полезно. Но на моей работе так: приходишь ко времени, надеваешь халатик, маску, перчатки, очки – чем больше, тем лучше, и никто ничего не узнает, какая ты там красивая. Кабинетик обычно небольшой, поза вынужденная, взгляд устремлен в ограниченное пространство, чаще всего – не идеальное. Но для того мы и нужны, чтобы делать это пространство чище, лучше, человечнее, вполне конкретными действиями. Грязное, сгнившее убираешь, промываешь, стерилизуешь, насколько возможно, и замещаешь чистеньким искусственным материалом – пломбой, вкладкой, протезом, имплантатом – в зависимости от проблемы и материальных возможностей пациента. Работаю с удовольствием, но всегда поглядываю с завистью на людей свободных, творящих, посылающих подальше условности. Но, знаете ли, этак я и с мужем живу и мало ли куда поглядываю. Помолюсь про себя, попрошу прощенья и дальше живу. Счастливо.

Так, я про что? Я про пространство хотела ограниченное и не-о-о-о-о-о-о… Ой, простите! Неограниченное!

Как же я люблю смотреть в бесконечность!

На даче собираемся часто летом. Компания одна и та же. Напитки и меню могут меняться, а вот разговоры уже нет. Я уйду на территорию, лягу и смотрю на звезды. В августе, особенно когда они и крупные, и мелкие, и Млечный Путь! А если в звездопад!

– Ну что ты там видишь? – с пьяным смешком отвлекают меня друзья.

– Да сплю я, дайте поспать!

– Ну какая ты странная, да ты так всю жизнь проспишь!

Однако услышав понятное слово «сплю», друзья отстают. А я не сплю, я смотрю туда, где плохо вижу. Глаза мои далеко не бьют, мысли тоже. Мне нравится смотреть и сливаться с пространством и бытием. Конечно, это странно. Но некоторые, например, курят, а я вот так изменяю здравому смыслу. Вот и сейчас раннее утро, море, больше белое, чем голубое, сливается с небом. Чтобы понятно было, где они разделяются, прямо по линии горизонта плывет кораблик, далеко – далеко, но его видно. В такие часы мне кажется, что корабли для того и ходят по морю, чтобы с берега люди понимали где море, а где небо. Соседние острова пока стоят синие, когда солнце их освещает, они всегда разные, то чуть зеленоватые, а то вообще – еле видимые. Наверно, влаги много, и она становится непроглядной, а сейчас стоят такие синие… сказочные горы и долы.

Слушайте, а вчера тут гроза была! Перед грозой что случилось с небом! Все побежали к камерам. Такие красивые темно-серые облака. Я даже подумала, что мне нужен свитер именно такого, глубокого серого цвета. Конечно, это были тучи, а не облака. Они закрыли собой все горы с правой стороны острова. Казалось, что опуститься на землю им мешают только верхушки пальм… И тут ливень как дал! Дух замирает при воспоминании! От моря в грозу сказали уйти. Но я не выдержала, взяла зонт и пошла погулять по территории. Смотрю, а я не одна такая – лягушки все высыпали, скачут и по траве, и по дрожкам. А они тут, наверно, жабы, а не лягушки.

Сантиметров 10 в диаметре, но прыгают резво. Ливень лил очень щедро и долго, сняв мой вопрос, почему тут так жарко, но все так хорошо цветет, и листья не высохшие.

А я-то тут как расцвела! Смотрю в зеркало – и там красота. Даже не могу найти своего залома, с которым все пристаю к косметологу, чтобы она мне его убрала. Наташа мне его убирает, но на время, а тут сам прошел без процедур. До СПА я еще не добралась, но такое впечатление, что и не очень надо, тело от плавания и от того, что еда мне здесь не нравится, вошло в свои берега, а от повышенной влажности опять стало мягким на-ошупь. Вот в такие прекрасные климатические условия поселили почему-то тайцев.

Но мы не будем завидовать, мы будем четко осознавать, что нам выдали соснами, березками, крупным телом и душой.

Я тут вчера с уральскими двумя семьями выпивала, Лиза с детишками играет, мы и познакомились, так вот когда виски кончался, мужчины за ним в магазин бегали, с таакоой душой бегали! Но это не пересказать, это, конечно, видеть надо. Пойду уже искупаюсь.

Эпизод 3.

20 февраля ездили на рыбалку. Меня слово «рыбалка» не возбуждает вовсе, но здесь мною повелевает Лиза, а она одиночеству с мамой предпочитает детскую компанию. За предложение поделать хоть один день уроки я была одарена взглядом, равным золотому рублю, а то и фунту стерлингов. Да и правильно, мало, что ли, ей дома уроков.

Хорошо, думаю, поеду, потом напишу что-нибудь об особенностях национальной рыбалки в азиатских условиях. Но так как рыбалка прошла вообще без одной особенности – на искусственном водоеме с неазиатским названием «topcat», владелец которого оказался австралийцем, то заметка идет в дневник с условным названием «рыбалка» или просто с нумерацией дня проживания в Тае: «день четвертый».

Так, ну по порядку и телеграфным шрифтом. Об этой рыбалке мы узнали вечером восемнадцатого и собирались ехать девятнадцатого, но мужчины после восемнадцатого не совсем могли прийти в себя к нужному времени. Семья, с которой мы живем в отеле, – это Юрий, Наталья и двое их детей – девочка Саша, полная ровесница Лизы, и мальчик Алеша пяти лет, говорили мне, что у них друзья живут здесь на соседнем пляже «Майнам». Друзья снимают большой дом по цене простой комнаты в нашем отеле. Вечером восемнадцатого Василий и Оксана приехали к ним в гости с горой крабов и гигантских креветок. Номера наши оснащены маленькими электрическими чайниками, там они все это и сварили. Лиза после прихода с моря была на их соседней вилле с самого начала, а я что-то уснула и подошла гораздо позднее. Мужчины уже шумели и с удовольствием делились охотничьими и рыбацкими байками, по которым было понятно, что рыбалка для них святое и говорить людям, что может рыбалке предпочесть морскую прогулку, например, и полюбоваться соседними островами (да и рыбки в море вокруг островов, пишут, красивые…) – будет некорректно, потому что там на рыбок можно только смотреть, а важен процесс.

– Вася, рыба клюет! – кричит Оксана.

– Юра, рыба! – кричит Наталья.

В ответ им глубокомысленная тишина. Мужчины спали ничком, каждый под своим навесом, не зря все-таки рыбалка была выкуплена на двоих.

Оксана, девочка килограммов на сорок пять, маленького росточка, раздевается. Надевает себе на живот какой-то пластиковый пояс, таец сует ей удочку. Оксана упирает удочку в этот пояс на животе и начинает крутить ручку, наматывая леску. Рыбка, видимо, там не карасик, это видно по напряженному тельцу рыбака основного (я хоть поняла, ради кого все затевалось). Процесс вытягивания рыбы занял минут десять точно, она эту удочку водила с одного мостика на другой, периодически работник озера удочку у Ксюхи забирал, потом отдавал и подбадривал, улыбаясь, – «дафай, да-фай»! Наконец таец спустился в воду и, поместив рыбу в огромный сачок, показал нам улов. Оксана, сняв пояс рыбака, тоже нырнула в пруд, взяла рыбу на руки (о Господи!) и начала фотографироваться с ней, килограммов так на 25–30. Стоит в этом пруду, где водятся такие монстры, сияет, довольная. Демонстрирует нам и детям рыбьи зубки.

– Ваааась! – кричит, – иди, с рыбой сфотографируемся!

Мужчины спали часа два точно, может, больше, никто не считал. Дождь шел проливной, но было тепло. Мы с детьми купались в бассейне и любовались красотой. Находились мы в горах и видели, как облака лежат прямо между цепочками соседних гор. Оксана тем временем вынула из пруда еще двух точно таких же «крокодилов».

– Это миконский сом, – сказал проснувшийся Василий.

– Не-ет, из-за низкого давления сегодня плохая рыбалка, вот в прошлый раз мы с Ксюней 8 штук поймали, и рыба разная была. Самая большая – на сорок килограммов.

– И что, опять всех Оксана из пруда тягала?

– Нееет, я, конечно! Я ж один был, без Юры.

К вечеру дождь прекратился, я на себе убила комара.

– Ты не бойся, малярийных тут нет. Лихорадочные бывают, но это три недели под капельницей полежишь, и все пройдет. Страховка есть у тебя? – Василий, видимо, нашел свежие уши, и закармливал меня своими подвигами – рыбацкими, охотничьими и общечеловеческими. Все их я пересказывать не буду, ему-то языком молоть, а мне-то пальцами стучать.

– А может ты под капельницей полежишь?

– Да-а ты что?! Нам вон с Юрком ниче не будет! Че нам комара бояться? Прошлой зимой в моем охотничьем домике перепились, смотрим утром – Юрка нет. Пошли искать, след медведя видим. Юрка нашли спящего в снегу, метрах в ста пятидесяти от домика. По следам видим – медведь к нему подходил, только есть не стал. Медведь не переносит запах спиртного и перегара. Он брезгует. А по следу это был хороший медведь, не сигалетка.

– Сигалетка – это кто?

– Подросток значит. Они лет до трех людей не едят, им корешков хватает. А вот потом они становятся убийцами. Юрооок! Ну что, пошли по дабл возьмем?

Пока проспавшиеся мужчины опять валили себя с ног двойным виски, на удочку попалась очередная рыба. Призывы достать ее из воды они игнорировали.

– Да ну, пижонская рыбалка, даже наживку сами не готовили.

– Юра, ты знал, куда ехал, – попыталась построжиться Наталья на своего мужа.

– Знал и получил то, что хотел, – посуровел Юра.

– Ну, все-все! Получил – и хорошо, – обняла и крепко прижала его к себе Наталья. Юра же от объятий пытался отряхнуться.

М-да, и что ж им не кушать ее, родимую, если с нее им ни превосходящий числом немец, ни лихорадочный комар не страшен, медведь их не жрет, а любая красавица – Наташа-Маша-Даша их отмилует?

Домой мы вернулись очень поздно, опять проехав через Майнам, где в ресторане мужчины попытались спеть одну из брутальных, но лирических песен группы «Любэ». Но тут уже девчонки проявили характер и смогли как-то их угомонить. За соседними столиками люди тоже отдыхали, но как-то скудно, с карточками какими-то, с настольными играми то есть. Ну какой это отдых!

На следующий день Василий с Оксаной улетали в Малайзию, а вот у Юры, как нам рассказали его дети, случился день рождения. Юра за обедом сидел мрачный, с поджатыми губами, смотреть он мог только из угла глаз и далеко в сторону от всех нас. Свет белый ему, видимо, был не мил, а уж люди, его населяющие, и подавно.

– Юра, а что такой не праздничный? – попыталась я начать поздравление.

– Вчера напраздновался!

Мне показалось, что ему даже подступило от воспоминания.

– Ну, хорошо! Наташ, тогда я тебя поздравлю с днем рождения вашего мужа и папы. Будьте здоровы и счастливы!

И будут они счастливы, если Наташа будет также заглядывать ему в глаза. А что? Хороший он мужик, на самом деле, сейчас вот не пьет три дня и раскрывается совсем с другой стороны. И с ней, и с детишками хорошо обращается. И бизнес у него на Урале какой-то упаковочный, и дом уже в свои сорок лет построил. Семью вот вывозит на отдых и говорит так по-уральски, дожимая каждый последний слог: «дет? куда лезет?!», и даже в словах этих лучится какая-то серьезная надега.

Эпизод 4.

Буду заканчивать мой дневник. Осталось два дня и надо просто отдохнуть. За эти дни были на крокодиловой ферме. Смотрели шоу с ними и со змеями. Мне не очень понравилось, но детям было интересно. А все ради них теперь уже.

Слушайте, мне сегодня приснился сон и, вспомнив его после побуждения, я поняла, что это очень полезный для меня сон. Там был полный бред, пересказывать который мог бы, наверно, только талантливый кинорежиссер, но я поняла, что это мне в гротесковых образах показали мою жизнь, мои чувства и мои мысли. Негуманно, может быть, по отношению ко мне со стороны тех, кто показывает эти сны, но невозможно не задуматься. Ладно, подумаем об этом позже. Для себя сон все-таки надо будет записать.

Еще с ребятами брали микроавтобус с русским. Ну гидом его не назвать, конечно, просто с русским парнем Алексеем, который приехал сюда один раз отдохнуть, а потом, уже вместе с женой, переселился на проживание. Живут они уже здесь четыре года.

– А что, тут хорошо круглый год, даже в сезон дождей. Дождь идет, как по расписанию, и даже меньше, чем в эти дни. Ну вы же видите, как это комфортно, дождь прошел и опять тепло.

– А что делаете, Алексей, если не секрет, конечно?

– Вывожу вот так туристов. Для осмотра острова у меня вот водитель со своим автобусом, а для морских прогулок – катерок с капитаном из Эстонии. Есть тут дешево, одежда – копейки, постирают и погладят все за тридцать рублей килограмм. Хорошо тут жить, мне нравится. А там посмотрим, я не планирую. Тут все так живут!

С Алексеем мы заехали в пару буддистских храмов, в одном из них монах нам всем завязал веревочки на руке, снять можно будет, когда желание сбудется. Так вот у Алексея вся рука в таких веревочках, некоторые уже совсем замызганные, значит, что-то желает и планирует.

Ездили на ферму «Paradise» – что-то типа зоопарка с большим количеством птиц и небольшим – животных. Со всеми можно было контактировать близко, дети с рук покормили оленей таких, как в мультике «Бемби». И там же поплавали в бассейне на обрыве, с потрясающим видом на нижнюю часть острова и на море.

На слонах еще катались, опять детям радость, я там больше в водопаде хотела искупаться, но посмотрев на воду, не стала. Цвет воды мне представлялся другим, а он такой же, как у нас в пруду под Волоколамском. Ну вот, пошла критика. Пора домой – это называется. Интересно, еще вчера аж в животе щемило от мысли, что три дня, и все! А сейчас домой хочу. Вот и Катя пишет: «в Москве хорошо – снежок». Сегодня она пишет по-другому «солнца совсем нет», но я по людям соскучилась. Она три месяца тут не добыла, а я и десяти дней «добыть» не могу. В теле опять все напряглось, все готово для движения домой. Это что ж, я больше 7 дней расслабляться не умею? Умею, просто не наработалась полноценно для полноценного отдыха или папу надо рядом, или что еще – не знаю. Во сне сегодня приснились все: и муж, и сын, и мама, один из пациентов, а вдобавок – гаишник права отбирал или сто пятьдесят тысяч просил. А если нет, говорит, денег – давай планшетник. Ага, я в него тут столько всего наснимала! Прикидывала во сне, айпад дешевле материально, но уже полон таких прекрасных моих воспоминаний. Взвесить во сне пыталась, сравнить материю и эмоцию.

Короче, ехать надо в семью, в работу, а может, на борьбу с коррупцией меня Родина такими снами призывает. В Москве, наверно, завтра опять люди в толпы собираются. Только не хожу я туда. У толпы истины нет, свою истину сообщат те, кто добрался до трибуны. А мне какая разница, кто нам потом, после выборов, опять молчать укажет.

В заключение хочу поблагодарить девочек тех, кто, прочтя первое мое письмо, поощрил меня и попросил продолжения. Я, как тот маленький ребенок, взобравшийся на стульчик, хотела еще похвалы. Хотела ли действительно – не знаю, но столько я бы не писала никогда. Но! Ценность отнюдь не в описательстве. А ценность, опять-таки, в переживании. Для того, чтобы описывать, я была более внимательна ко всему, что меня окружает. Я различала каждый цвет и оттенок, а вы представляете, сколько их здесь, где все цветет, где море и небо каждый день разные, и солнце встает и садится по-разному, и даже стаи голубей здесь не просто стаи голубей, а стаи голубых голубей. А это полный восторг! Но только видела я их один раз и очень рано. Часов в шесть утра. Пролетели надо мной – одна стая, через минуту вторая, а минут через пять – третья. Потом про них в рекламном буклете прочитала. Я видела бабочек разноцветных, садящихся к нам на стол за завтраком. Не мух противных, не ос опасных, а бабочек! Я услышала столько звуков, сколько никогда до этого не слышала – шелест качающихся пальмовых ветвей, звуки воды морской. На территории много воды в виде фонтанов и искусственных речушек с рыбками, которых мы кормили каждый день после завтрака. Шум дождя; птицы пели на рассвете совершенно райскими голосами, ночью цикады цицицикали. Запахи воспринимались мною интенсивнее: морской солоноватый, запах политой травы, цветочный сладкий, пока идешь по аллейкам отеля, пряные от зажженных палочек в ресторанах, а уж в массажных салонах! Вкусы были какими яркими! Много я старалась не есть, но манго и супчики их острые-преострые! Я острее воспринимала тактильные ощущения – ноги в вечернем песке, прикосновения теплого воздуха к коже, а уж мощный звездный портал, который просто засасывает в себя голову!

– Не включа-айте цен-три-фу-гу-у-уууууууууу!!!

Неет! Не буду я все это описывать, для этого есть писатели и рекламные агентства, работающие на туроператоров. Важно, что я была в каждом моменте, а не этому ли учат все практики? Я была открыта всему видимому, имеющему запах, цвет, звук и вкус. Я была радостно всем этим возбуждена и услаждена! Я даже поняла смысл слова – трансцендентально! Объяснить его я не смогу, наверно, выговорить уж точно, но я его пережила! Как говорится, кто любил (трынс-пынс-тынсцедил), тот поймет. А всем остальным я этого желаю. Обязательно ли для этого ехать на Самуи? Не уверена. Но вполне можно на Самуи.

Счастье – когда тебя понимают

Наверно, конечно, точно – это счастье. Это огромное счастье, как небо.

Бывает – живешь-не живешь, не знаешь просто. Не знаешь, потому что обидели, потому что не поняли.

И вдруг появится Он, тот кто понимает. Он тебя понимает, ты его понимаешь. Слушаешь и не веришь – Он говорит твоими словами и каждое твое слово ловит, как драгоценность. И что рождает что, слова отношение или отношение рождает слова, уже неясно и неважно. Совсем неважно, потому что родилась любовь. Родилась из понимания, простого человеческого понимания. Он понял и обрел, ты поняла и обрела. Оба обрели друг друга и любовь. Вас двое и не двое. Потому что Вы могли бы быть и раньше, но не было любви, и Вы были по двое с кем-то другими, как выяснилось, Вас не понимавшими.

И все складывается само, без труда. Сказочной красоты картинка, в ней прекрасно все – любое движение, замирание, взгляд, вздох, смех, слеза. Какие слова! А прикосновения! А проникновения! Все одушествлено и обожествлено! И все бы это зафиксировать – и в рамку, а лучше – в камень.

Да нет – все живо! А живое, как известно, живет-живет и умирает постепенно или враз. Несчастным случаем называется. Ты говоришь, а Он не очень слушает. Он говорит, а ты оцениваешь – «Да. Да, правильно. А это – не знаю, ну а здесь – вообще дурак…». Ну и ладно, и пошел ты! Поссорились. Помучились. Помирились и поняли что – нет – друг без друга никак. И опять сладко и спокойно, и вроде все понятно и просто. Но это до следующего непонимания. И оно приходит чаще и чаще – непонимание, и тихо, no-english уходит любовь.

И остаются обычные слова, вполне чувственные прикосновения, довольно качественные проникновения. И есть он, и есть ты. Оглянитесь, влюбленные. А где любовь? Вот же она здесь была. Может, спряталась от вашей ругани в другой комнате? Нет? Может в шкафу сидит, закрыв уши? А может, кровать неосторожно тряхнули, предаваясь любовным, заметьте, утехам, и она скатилась? Смотрели под кроватью? Нет? Вам даже не хочется ее поискать? Ну удачи вам, ребята! И снова есть он, и есть ты, и опять вас двое и не-двое. Потому что нет части тебя, и хорошо бы его стало больше на ту часть. Да нет, он тоже без части себя. Калеки. Лечитесь. И только время вам в доктора.

Весна

С праздником!

Счастье быть женщиной!

Мне очень нравится. Возможно, за одну возможность быть очаровательно глупой. Мужчинам нельзя быть глупым. Дураком еще – куда ни шло, а глупым нельзя. И еще мне это нравится за возможность пользоваться косметикой. Как можно без косметики жить?!

Утром иногда проснешься, подойдешь к зеркалу:

– Женщина, я вас не знаю!

Потом наладишь общий фон, там чиркнешь, здесь мазнешь, тень, блеск:

– А, Маша!!! Прости, пожалуйста, не узнала. Богатой будешь!

Украшать лицо, руки, на уши повесить сережки, и на тебя не смотрят косо, прикидывая твою ориентацию. А каблуки носить – мне кажется, многие мужчины хотели бы быть повыше, а нам – чего проще, хоть на двадцать сантиметров, с танкеточкой если.

Белье опять же корректирующее, мужчины так и носят свои животы над ремнем.

А у нас есть корсеты, бюстгальтеры пуш-ап. И вообще, сколько всякой приятной всячины.

Я весь день вчера подарки женщинам выбирала, в магазинах все так красиво – шелка струятся, кружева пенятся, цветочки, сердечки, ангелочки везде от трусиков до ювелирки. Мило так все, нежно и очень дорого. А я хочу, чтобы у моих подруг реальных и виртуальных это все было. Потому что открывать упаковочку приятно, смотреть на дарящего счастье, отражаться в его еще более счастливых глазах – чудо!

Всем-всем девочкам желаю, чтобы реальность была, как мечта! Вы все умны, талантливы, позитивны и креативны. И заслуживаете многого.

Девичник

Попала вчера на небольшой девичник. Одна из нас листала хорошо изданную книгу с картинами явно современной художницы, хотя изображено не наше время.

– Мне вот эта нравится, – протягивает книгу в сторону хозяйки квартиры Алена.

– А, ты вон кого смотришь? Она рисует с открыток прошлых лет, и она очень сильно зависит, мне сказали, от мужчин, с которыми живет. Видишь, какая она может быть непохожая.

Татьяна пробегает по книге и показывает нам что-то из разных ее участков, иллюстрируя свою мысль.

– Любая женщина очень зависит от мужчины, с которым живет. И любая женщина с разными мужчинами очень разная, – говорю я.

– Так вот! Давайте за раскрытие в себе разносторонней личности! – протягивает фужер в центр стола зардевшаяся Лена.

Летит завтра утром за границу нашей Родины, не так давно, правда, это стало «заграницей». Летит на обед. Буквально туда-сюда. Летит открывать, а, может, уже расширять в себе новые горизонты, женщина. Надолго не может себе позволить и та сторона, похоже, не может ее долго там задерживать.

Поздравляю всех женщин! С женским праздником и с тем, что у нас есть мужчины, через которых мы узнаем о себе много нового и потаенного.

До поры.

Купидон

Боже, как же он был одержим! Если б не пушистые, нежно-розового пера крылья, которые раскрывались в форме сердечка у него за спиной, вы бы никогда не подумали, что он Ангел. У него были гладкие, цвета подсушенного пшеничного зерна волосы, струившиеся вокруг лица, наподобие прически «сэссон».

Взгляд он имел дерзкий, уверенный и даже закрученные длинные ресницы его не смягчали. Чувственный, почти всегда приоткрытый рот был, обрамлен тонкой полоской аккуратно подстриженных усиков, которая добавляла ему легенького дьяволизма. Да, Купидон повзрослел вместе с человечеством, он приобрел стиль, лоск и деловую хватку. Менялась Земля, и менялось Небо вокруг Земли. Во времена, когда люди в течение нескольких секунд запросто перебрасываются информацией через океаны, когда темп изменения уклада жизни описывается не веками, а едва ли вписывается в пятилетку, когда целые мировые индустрии борются между собой за каждую душу, всего-то лишь, как за возможного потребителя своей продукции, Ангел Любви уже не мог оставаться розовощеким херувимчиком и одаривать своими стрелами людей, играя по-детски, беззаботно. Сколько творчества и вдохновения вкладывает он в процесс! Пыль каких молодых беспокойных планет он расщепляет на наночастицы, изготавливая состав, отливая наконечники для своих стрел, которые будят сердца и отвлекают мозги, занятые подсчетами, у кого – активов, а у кого – просто последних денег. Пусть на время, но он отрывает людей от работы, бизнеса, подъема по карьерной лестнице, поиска себя в социуме или в самом себе, от обычного бытового пьянства или творческого праздношатания. Иногда, конечно, отрывает от семей и от детей. То есть расшатывает непреложные человеческие ценности.

Застегнутый на все пуговицы, гладко причесанный и всегда смотрящий чуть вправо Ангел Совести частенько говорил Купидону, что тот снова дал повод раскалить в аду еще две сковородки.

– Ничего, теплей станет на подземных парковках, – задорно отшучивался Ангел Любви.

– С каких это пор тебя интересует физическое тепло? – ехидно поинтересовался Ангел Совести.

– Меня оно не интересует вовсе, ты же знаешь. Мне важно только тепло душевное. Просто пускай у людей будет еще один дополнительный бонус к земной жизни.

– А с небесной-то что потом делать будут? – вопрошала Совесть.

– Тебе ль не знать, что каждый по уму и адекватности своей разберется? – отвечал Купидон.

– Да и как же в смерть уйти, не познав любви? – апатично вопрошал Ангел Смерти. – Как сумеют продлить себя в Боге, не пройдя при жизни процесс растворения себя в возлюбленном? Пусть любят тех, перед кем имеют обязательства, – Ангел Совести все больше отводил голову вправо.

– Что значит «пусть»? Там, где есть любовь, ее невозможно ни уменьшить, ни увеличить! Значит, пускай живут с обязательствами, но без Любви? Жестоко оставлять людей в такой безнадеге. Мой состав работает только там, где ничего нет.

– В головах, где ничего нет, да в пустых душах действует твой состав!

– И что? – Купидон извлек стрелу из колчана, прицелился, натянув тетиву, выстрелил, и, довольный очередным метким попаданием, опять обратил свой дерзкий взор на Ангела Совести. – И что? Раз созданы они существами телесными и мыслящими, значит, через тело и мозг должны тянуть мы их к Богу.

– Э-э, а вот это непонятно. Точнее, не всегда понятно, к Богу ты их тянешь или нам способствуешь? – щурился Черт, появившийся откуда ни возьмись, слева от Ангела Совести. Теперь стало понятно, отчего все это время его голову сворачивало направо.

Черт, теперь уж простите за тавтологию, чертовски умело носил модный фрак, под фалдами которого прятал свой хвост. Кроме того, он бриолинил волосы, которыми надежно маскировал подпиленные рога, так что их было не разглядеть. В человеческих понятиях черт был похож не то на пожилого бисексуала, не то на стареющего метросексуала. Его внешний вид задевал, конечно, эстетические чувства небесных созданий, но, боясь отсутствия толерантности друг другу, все молчаливо принимали Черта таким, каков он есть.

– Привет, Рогатый! А точнее – изыди! – поздоровалась ангельская компания.

– Я-то нет, я только Богу, способствовать могу! – продолжал Купидон.

– Да только ты там, в подземелье, хорошо себя чувствуешь, в тепле размножаешься. Устроился ловко, сквозняков нет. Цветет ваша братия, не только количеством, но и качеством растет.

– Да. Процветаем, – довольно потянулся Черт за сигаретой.

– Во Вселенной не курят, – напомнили девичьи голоса, зазвучав с нескольких сторон сразу. – Чадите в своем пекле!

– У меня электронные…

Со стороны Заката Солнца к товарищам приблизился Ангел Творчества, окруженный стайкой длинноногих хрупких Муз, это именно они пресекли попытку Черта закурить. Ангел Творчества любил присутствовать на различных небесных дискуссиях, чтобы потом подавать людям идеи для творчества, значительного и не очень. Как истинный слушатель, он поздоровался, но не стал вмешиваться в разговор.

– Что толку в спорах, – Купидон чувствовал на себе пристальное внимание своих собратьев из заоблачных сфер, но являл собой очарование и снисходительность. – Что толку в спорах. Каждый должен делать свое дело. Дело наше правое, служба наша трудная, опасная даже. Для людей опасная, конечно. Но что делать? Это наша работа воспитывать, просвещать, будоражить, ставить перед ними вопросы, открывать им глаза, растворять их в нежности, закалять их в трудности, раздирать их противоречиями и давать, давать надежду на истину. Чтобы тянулись, чтобы вырастали из себя, раскрываясь в любви для творчества или для обывательской жизни.

Что моя стрела? Стрела лишь миг и повод. Повод для рождения людей. Во многом, кстати, повод к нашему существованию. Смотрите, как нас уже много! Мы создаем людей, которые создают нас.

Купидон оглядывал горизонт седьмого неба и везде встречался глазами с божествами всех концессий и всех времен. Небо каждому воздавало по вере его.

А все Божества и Духи любовно смотрели на Купидона. Любили они этого избалованного Любовью мальчишку.

Вариации на тему счастья

Как только я узнала, что беременна, я ушла в отпуск, потом на «левый» больничный, потом в отпуск без содержания – и так до декретного. Ни дышать чьими-то проблемами через маску, ни передавливать живот, склонившись над пациентом, я не собиралась. У меня теперь была другая миссия. Я ее возложила на себя с трепетом и восторгом. Это было удивительное состояние. Из внешнего мира до меня доходила только позитивная информация, весь негатив задерживался плацентарным барьером. Краски – только яркие, температуры – комфортные, чувства – нежные, люди – хорошие, все и практически всегда. А уж близкие – априори. Словом, жаль, что я не писатель, а стоматолог, а то бы я написала оду взрослой, сорокалетней беременности.

Но жизнь содержит в себе разное, и если маятник качнуло в одну сторону, то непременно качнет и в другую.

На 32-й неделе нашего – моего и дочери – безоблачного существования наш муж и папа отчебучил очередную чучу. Мы обиделись, это точно была не только моя обида, потому что до этого у меня таких сильных реакций не было. Я начала плакать часа в четыре дня. Слезы текли крупными ручьями, перемешиваясь с жидкостью из носа, просаливая мне лицо, шею и грудь. Часам к восьми вечера я перестала ходить и сморкаться-умываться. Я легла на диван и выла в стену. Вой прерывался на время короткого сна. Просыпаясь, я вспоминала всю свою жизнь, причем самые ее, как мне казалось, «кровавые» моменты, я вслух извинялась перед дочерью за то, что я решилась родить ее «вот такому отцу». От невыносимости такой тяжелой своей и ее участи, я взвывала громко, часто всхлипывая, захлебываясь слезами и обидой. Так я провела ночь. Утром позвонила мужу:

– Положи меня куда-нибудь на сохранение.

– Что случилось?

– Потом расскажу. Звони.

Через десять минут я уже знала, в каком роддоме меня ждут. Сама я не могла шевелиться, позвонила Лельке. Сказала, что проплакала больше 18 часов, что мне нужно в больницу.

– Сейчас буду, ты лежи, я все соберу, что надо.

Леля приехала быстро, с дорожной сумкой и перечислением:

– В сумке халат, тапки, пижама, две пары глаженых носков, салфетки, полотенчик, чашка, кружка, ложка. Возьми только трусы и зубную щетку. Господи, да что ж случилось-то?

По дороге я ей рассказывала и уже сама удивлялась – почему не кончаются слезы. В принципе, все как всегда.

– У вас болит живот?

– Нет.

– Кровотечение?

– Нет.

Доктор посмотрел на меня вопросительно, но спокойно.

– Коллеги, я плачу уже вторые сутки и не могу остановиться. Помогите мне, пожалуйста! И ребеночку это вряд ли на пользу.

Другой бы накапали успокоительных и отправили домой, но про меня звонили.

Больничная палата – не самое комфортное место пребывания. Осознав это и то, что легла сюда добровольно, мне захотелось долго смеяться, но, чтобы не пугать докторов, я сдержалась. Вечером пришел муж.

Я лежала на первом этаже, была середина теплого мая, общались мы через открытое окно.

– Сегодня заезжали в храм сельский, я батюшке рассказал про то, что мы дочку ждем, что сын у нас школу заканчивает. Батюшка сказал: «Повенчаться вам надо».

Стоит хороший такой, родной-преродной.

– Не буду я с тобой венчаться, Женька, – отвечаю мужу.

– Почему?

– Мы повенчаемся, а ты как себя вел, так и дальше вести будешь. Я буду к батюшке ходить и спрашивать, что мне делать. Батюшка скажет: «Терпи». А я и так терплю…

Это был фрагмент моего счастья. Теперь про Лелькино хочу рассказать. Я ее люблю очень. У многих ли найдется такая подруга, которая не только примчится, отвезет в больницу, да еще и вещички соберет.

С первого взгляда не понять, что нас может связывать. Может, именно в нашем случае притянулись противоположности – ее темперамент и моя заторможенность. Лелька – ходячий секс. Она пышная, но очень правильно пышная. Каждая ее жиринка знает отведенное ей место. В Лельке соблюдены, наверно, какие-то стандарты золотого сечения. В любом размере – она даже не красива, она вкусна. Булка с маслом и вареньем. Когда она идет по улице или едет в машине, что-то в ней говорит само за себя. Вот сколько езжу по Москве, меня никто меня не останавливает, не спрашивает телефон. А вот Лельку не просто останавливают, ее догоняют, подрезают, пока не даст телефон, не отпускают. Где-то, может, и привирает. Но каким-то ситуациям я сама свидетель. О ней можно рассказывать много и долго, потому что жизнь она жила, не теряя ни одного дня. Она не эмоциональна, а, пожалуй, даже экзальтирована. Все ее эмоции с приставкой «гипер». Если она куда-то зашла, то ее видят и слышат все.

– Тебе Лелька не рассказывала про интимную анатомию ее нового любовника? – спрашивала меня Ира по телефону.

– Ой, Ириш, я сейчас не в теме. Она мне такие вещи не рассказывает.

– A-а, ну, да. Я же в теме…

Ирочка. В ней оставалось килограммов 30–35, ей оставалось два-три месяца жизни, но чувство юмора ее не покидало почти до последнего. О ней я пока не могу. Даже спустя четыре года, я не могу осознать всего того что, происходило тогда.

Это было примерно через год, когда Лелю бросил Семен – он тупо перешел к богатой тете. Утром, Леля рассказывала, все сделал с ней – вку-усно, как умеет, а вечером позвонил… Говорил что-то о том, что ему много лет, а у него ничего нет. Сославшись на кризис, попросил собрать свои вещи.

Так что Леля наша была в нервном поиске. А в первые месяцы – что она творила! Было страшно за нее. Я была в самом начале беременности. Она часто ночевала у меня, я боялась, что она найдет и намылит веревку. Без всяких преувеличений. Это Леля экзальтирована, а я просто передаю ситуацию. Я наливала ей спиртное и говорила с ней, говорила.

– Маш, ты понимаешь, когда я Семушку встретила, я думала, что я нашла эталон мужчины!

– Лель, ты сняла на свои деньги ему квартиру, ты покупала ему сигареты и еду, он ездил на твоей БМВ, покручивая ключиками, с видом владельца сети отелей «Хилтон». Он, «любя» тебя, умолял не ссориться с мужем (богатым, естественно). У него к 39 годам нету никого, за кого он бы отвечал… И ты думала, что ты встретилась с эталоном мужчины!

– Да! Но он такой нежный, такой заботливый, он так целовал мою…

– Ой! Все! Пожалуйста! Я могу слушать и такое, но не про этого мужчину.

Леля уливалась слезами. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Она, видимо, должна жить в богатстве. Алексей ее встретил через полтора года, похудевшую на 15 килограммов. Он только развелся и снимал дом у Лелькиной подруги Юли. Юля позвала ее на сделку за компанию. Леша увидел Лелю и подумал: «Ну что, опять жениться, что ли». Лелька через месяц въехала в Юлькин дом на правах хозяйки, звонит мне как-то.

– Маша, лежу в джакузи. Свечи зажгла плавающие. И думаю, неужели Сема мог меня променять вот на это? Маша, – завывала она, – я бы никогда не поменяла, никогда, понимаешь!

– Лель, да ты ему еще благодарна будешь, вот увидишь.

Леша ее задаривал. Тряпки, украшения, машина, дом купил, на нее оформил. По миру девка наша поехала.

– Ты видела эту мебель? – спрашивала меня Наташа после новоселья. – Сколько же она стоит?

Я промолчала, я на шкафы внимание обращаю редко. А вот пустые Лелькины глаза я заметила. Скорее это была не пустота, а растерянность. Растерянность от свалившегося счастья в материальном эквиваленте. Эмоциональное счастье ее покинуло, забрав свой чемодан и машину. Коих они уже в браке приобрели две. Потому что Леля, уйдя от состоятельного мужа, устроилась на работу и, благодаря своим богатым друзьям, пристроила на работу Семушку. Просто она не понимала, что работать в Семушкины планы не входило вовсе. А в московских барах сидят вполне симпатичные женщины, которые уже успели вырастить детей и выстроить свой бизнес. Вдруг такой Семен Семеныч заходит. Ласковый такой и не брезгливый эталон. Так что была у нас в друзьях одна среднестатистическая семья, а стало сразу две богатых. Я, правда, Семе, встретившись в одной компании через несколько месяцев после его ухода от Лельки, руки не подала. Сказав ему, что не могу:

– Семен, мне, чтобы Лелю успокоить, пришлось про тебя столько гадостей наговорить, что я ими сама прониклась и я, честное слово, не могу. Пойми меня, пожалуйста. И с Оксаной меня не знакомь!

Недавно уже, по прошествии пяти лет, опять-таки в компании, я спокойно общалась и с ним, и с Оксаной. Они в два голоса рассказывали мне про Семину дочь, которая у него от его молодого брака с сорокалетней женщиной. Эта сорокалетняя была в восьмидесятые директором гостиничного ресторана, что в те годы было очень круто, и денег у нее куры не клевали. Так что Семен с молодых ногтей знал свой путь, и ни разу с него не свернул. А Леля хотела научить его работать. Лхххааа-ха!

– Ну, Настя наша! – хвастались Сема и Оксана. – Сначала вышла замуж за богатого австрийца. Он красавец, бизнес у него крутой, ее боготворил. А она приехала в отпуск и влюбилась в русского парня, в Австрию больше не вернулась, родила сына в Москве. И парень-то опять любит ее, и опять красавец и молодец, сын небедных родителей. В этом уже году поехала Настя отдыхать с ребенком в Испанию. Снова влюбилась, теперь там свадьба. Посмотрели фотки в интернете – испанец еще лучше этих двух предыдущих. А сама-то она, Маш, ну хоть бы красавицей была. Нет, не скажешь так про нее. Ой, не знаем даже что с нее будет и в кого она такая пошла?

– И действительно, в кого? – глядя в глаза Семену, переспросила я.

Во всем этом контексте меня лично возбуждает вот это ускользающее от понимания и от словесного изложения чувство – где грань плохого и хорошего. Мы иногда думаем, что с нами происходит самое большое несчастье, а оно оборачивается вполне себе приличным, ну пусть не счастьем, но благополучием. Бывает и наоборот, а бывает, что происходит то, что происходит. Принимать нужно все – и уходы и приходы, и не изводить себя. Или изводить? Кто это знает? Выключать себя из эмоций, плохих или хороших – не надо. Но важно не попасть под поезд, как Анна Каренина. И жить, и смотреть, во что твои страдания выльются.

Можно ругать и поносить Семена. Но подумать если, то Семена такого для начала пойди еще встреть. Ведь около семи лет они были вместе. Сперва будучи любовниками, потом жили в гражданском браке и только после года зарегистрированного союза он ушел от нее – как из автобуса вышел. И все эти годы Лелька была счастлива с ним. Счастлива! Это ведь чего-то да стоит. Счастлива, без излишних денег. Он давал ей то, что при всей своей небедной сексуальной жизни, никто ей не дал. Пережить любовь надо, я считаю. Даже если она проходит. В восточных практиках есть понятие – проход через тело к духу. Можно дарить машины, квартиры, счета – если есть деньги. Но никто не подарит женщине саму себя, кроме того, кого она любит. Того – кому она до конца верит. Того – на кого ее тело отвечает каждым миллиметром кожи и всей глубиной изнутри. Глубиной, которую женщина сама в себе не знала и не ощущала до появления любимого. Этот опыт не купишь ни за какие деньги и никакими мерами не измеришь. Можно долго думать по окончании любви, положительный этот опыт был или отрицательный, подарок ли это Бога или насмешка дьявола. Но ведь только в любви простые механические действия приводят к известным физиологическим результатам, я пока про оргазм, а не про детей. Ведь только в любви простое становится непростым. При всех существующих техниках и энергетических практиках, синтетических и растительных наркотических средствах, расширяющих сознание и усиливающих ощущения, при всем этом – через телесную негу не унесешься в открытый космос, если глаза партнера – не свет любви, касания – не крыла ангелов, а дыханием любовников не дышит Бог!

Конечно, дав все это, возлюбленный, в данном случае Семен, и заберет потом, покажется, что заберет, больше – вместе с изнанкой. Но по закону сохранения вещества и энергии – не унесешь больше того, что есть. По этой зияющей дыре, отразившейся в глазах Лели, понятно, что было много.

Так дай же этим Семенам Бог здоровья и потенции, чтобы будили они в женщинах женщин, чтобы делали подарки, которые ни в одном магазине не купишь. Чтобы могла женщина, наконец, освободится от своих комплексов. И обратила внимание на свои достоинства, слегка подчеркнутые недостатками.

Время все расставит по местам – затянет раны и оставит женщину – разбуженной женщиной. Известная истина – «все, что нас не убивает, делает нас сильней» – здесь работает. Есть, конечно, женщины, которые хоть под паровоз и не прыгают, но не могут вылезти из-под колес собственных обид и уязвлений. Вот не стоит так – год-полтора поныли – хватит, сделались злее, стильнее, сильнее. Тогда есть шанс появиться такому Леше, с которым повезло Лельке. И нет ничего плохого, познать счастье в его разновидностях, если не повезло со счастьем до гроба.

P.S. Героиня сюжета видела этот текст. Сначала без финальной его части. А когда я рассказ подредактировала, отправила ей по мейлу, звонит:

– Ну, прочитала… Хм, пожелала ты ему, да?

– Что – не понравилось?

– Нет, не понравилось.

И понесла моя Леля, со всем встроенным в нее темпераментом! Все сказала, что знала! Привожу по памяти с собственной редактурой, без редакции – там непечатно.

– Какой ему еще потенции! Чтобы он своим… направо да налево размахивал, пока его жена деньги зарабатывает!? Ну уж нет! Пусть он у него уже висит, как тряпочка! Чтоб только смотрел на него да вздыхал. Вот я отстрадалась, и будет с него! Никому такого больше не пожелаю, даже этой сучке Оксане. Пусть спокойно работает! Ей надо, теперь у нее дорогой муж – ему ж все луивуитона подавай да джипы подороже. Вот и пусть спокойненько работает, а этот дома сидит – жену встречает, а не ходит по молодухам. Как от меня бегал да отвирался потом. Потенции ему! Полной ему импотенции! Полной! Вот такой тебе мой заказ.

– Заказ мне?! А я-то тут при чем?

Божечки мои, думалось мне потом в машине. Как же бывает добра с нами жизнь. И как же мы не умеем быть добрыми даже с теми, которых любили, с теми, кого любим…

Подарок

У мужа день рождения. Я, собственно, всегда знала, что от меня ему подарков не надо – сама подарок. Но вот вчера купила, запаковала. Сегодня подарила.

Пока дарила, настроение приподнятое появилось. Я накрасилась поярче, оделась во все новое, что из Вены привезла, платочек новый повязала, яркий такой, солнечной расцветки. Я его в аэропорту Вены купила перед самым вылетом, думала, может, подарю кому. А сегодня посмотрела на него – нет, сама такой хочу. Яркий, солнечный!

Но мне ж надо было, видимо, решительное доказательство, что главный подарок в жизни моего мужа – это я.

Ой, короче, взяла, около рабочего крыльца нашла льда небольшой кусочек, вокруг асфальт. Ступила на него, шлепнулась и сломала руку. Лежу теперь в бинты запакованная. Настоящий подарок!

И, оказывая мне первую доврачебную помощь, мне руку на этот солнечный платочек и подвесили. Очень грустно. Я так торопилась, меня ждали. И люди меня не дождались, и я теперь никуда не тороплюсь.

Птичку жалко

Попала, как кура в ощип. Третий день пролежала в больнице с временной иммобилизацией. Сначала выбирали метод, потом ждали нужную шину. Которую торгующая фирма должна была привезти сегодня. Но курьеру на складе выдали не ту.

– Завтра привезут, послезавтра поставим, – бодро сообщил мне доктор и заторопился от меня.

Ну не тут-то было, из моих глаз брызнули слезы.

– Я ж вам говорила, что у меня есть муж, сын, сестра и куча знакомых, готовых помочь. И эта ваша шина могла быть здесь еще вчера!

Лечащий врач развел руками, мол, не его вина. Я взяла у него телефон фирмы, там мне дали телефон курьера, заверившего меня что – «Ничего страшного, завтра в 17 часов шина нужная уже будет в больнице». На мой вопрос, почему не раньше, я узнала, что у него есть другие заказы и есть маршрут с юга на север столицы.

– Да вы что! – взревела я. – А у меня, между прочим, есть я и есть моя рука отдельно от меня. Нет, конечно, у меня есть еще запаска на всякий пожарный случай. Но у меня профессия предполагает работу в две, а лучше в четыре руки с ассистентом. – По чьей вине я не получила шину сегодня? – возмущалась я во весь голос. – По вине фирмы? Так будьте добры, измените маршрут или дождитесь, когда мои родственники сами заберут у вас шину сегодня.

В общем, баба я терпеливая, но до поры. Фирмачи, которые говорили, что они работают до половины шестого остались, и мой ребенок за ней съездил, дело за врачами. Которым я в слезах сказала, что валяюсь тут, как птичка, жду, когда меня кто-нибудь подберет с дороги или когда совсем додавят.

Смех и грех. Нервы ни к черту! Больше писать не буду, пока не поправлюсь. Не идет ничего доброго в голову. И еще про голову.

Мне вчера рассказали, что начальник медицинской службы нашего крупного центра разговаривала обо мне с нашим генеральным директором:

– Ну надо же, сломала руку. Она ж руками работает, она ж не головой деньги зарабатывает, а руками! – причитала она.

– То есть голова, вы считаете, нашей Марии Ивановне не нужна? – поинтересовался у нее директор.

Законы развития общества

Разрабатывая руку, поменяла компьютер на телевизор, встану или сяду, или даже лягу перед ним – и совмещаю нужное с ненужным. Из всей информации, почерпнутой из ТВ за полтора месяца, это фраза – «Терпимое отношение к однополым семьям есть признак современного цивилизованного общества», из чего следует, что человек я полуцивилизованный и полусовременный. С одной стороны, пусть все любят, кого любится. С другой, даже свадьба принца Уэльского мне показалась цирком из-за присутствия на ней семейки Элтона Джона. Монархия в Англии существует, потому что традиция? Так и жить мужчине с женщиной – это тоже традиция!

Хотя при теперешних семейных отношениях в двуполых браках нужно, видимо, принимать все, что друг с другом хоть как-то соотносится и не портит жизнь. Нет-нет, я не про себя и свою семью, мы попритерлись и совсем скоро явим собой идеальную пару.

Просто сейчас общаюсь с более молодыми, чем я, мамашами, спасибо моей маленькой дочке. Вот там, в категории «тем, кому за тридцать» вся жизнь и кипит, и у нас был такой же бардак. Я со своими призывами: «Девочки, потерпите, лет 12–15 пройдут быстро и незаметно. Послушайте меня, сохраните отцов для детей, прикиньтесь, что ничего не понимаете, будьте с ними поласковей и похитрей, потому что там он получает то, что хочет, а дома истерики…».

Не воспринимаюсь я с этими призывами целевой аудиторией. Там царствуют обиды, месть и половодье чувств. Чувств новых и свежих. Потому как, пока отцы детей несутся к другим женщинам и впечатлениям, их прежним женщинам зачастую таковые же приносят другие мужчины. В общем, Земля вертится, Солнце сменяет Луну, Луна – Солнце, Земля в их свете незаметно что-то меняет на лице своем. Поколения идут за поколениями, и люди изменяют себе, друг другу, Богу, здравому смыслу, а уж с однополыми браками этими, возможно, замыслу.

Аминь.

Недетский детский день рождения

Конечно, не детский. Что это за детский день рождения, который проходит в рыбном ресторане? Хороший ресторан – с именем и пафосом, но детских развлечений там нету. А при таком количестве детских клубов в Москве…

– А почему там? – спрашиваю я Юлю – молодую жену друга и ровесника моего мужа, который, в свою очередь ровесник мне, и слава Богу, что ровесник. Почему я на этом акцентируюсь, поймете позже.

– А наш папа сказал, что больше он в этом дурдоме сидеть не будет. Что у него прошлый день рожденья голова отрывалась в этом грохоте.

– Но детям понравилось, им будет весело. Причем здесь папа? – переспросила я, так как день рожденья был у сына.

– А у нас кто платит, тот и командует.

Вот мне какое дело? Что я влезаю со своим уставом в чужой монастырь? Тем более наша Лиза была приглашена в субботу еще на один детский день рождения, который проходил в нормальном детском клубе. Она набесится и там!

Нет же, я пыталась побудить юную деву к благоразумию, то есть к бунту. Как какой-то невидимый провокатор, который устраивает одни и те же революции по всему миру.

– Так ты скажи ему: «Бери свои деньги и своих друзей и сидите, где хотите и среди кого хотите!»

Я уж не стала бередить молодую кровь и будоражить ее воображение своим испорченным воображением и не стала вслух предполагать, где бы и с кем бы они посидели или полежали.

Ну ладно, простим себе бестактность, тем более что благодаря моему выступлению Юля все-таки заказала химическое шоу для детей. Сорок пять минут дети были при деле, и даже – при научно-интересном деле. После представления (сорока минут дыма) юноше, снявшему парик сумасшедшего ученого, достались 200 евро, а дети поели и убежали носиться куда-то по основному залу ресторана. Детская часть программы закончилась, но взрослая была не про взрослых, а тоже про детей, про детей постарше.

За столом я оказалась рядом с Наташей. Они с Юлей землячки, обе с Украины. Наташа старше Юли, но младше меня. Когда я видела в последний раз Наташу на дне рождении Юльки, она хвалилась, что предпочитает мужчин моложе себя. А своих ровесников назвала пузатыми и вялыми. Я помню даже, как активный и законный пользователь одного такого «ветерана», реабилитировала мужчин. Потому что Наташа заявляла все это вслух про сорокалетних мужчин, а перед ней сидели мужчины старше сорока пяти.

Хотя им моя помощь навряд ли была нужна. Во-первых, этим мужчинам палец в рот не клади – Наташин спич только пересмеяли, по-своему, на все лады. А во-вторых, мужчины легко утверждаются среди алчущих легкой жизни ровесниц тех мужчин, что нравятся Наташе. Так, ладно, сейчас не про это.

– Ну что? Как ты, Наташ? – начала я дежурный разговор с соседкой по столу, когда стартовала светская часть программы.

– Слушай, ты меня прости, что я не узнала тебя, тогда – около своего дома. Лицо вижу знакомое, а откуда – не понимаю. А у меня же такой круговорот людей по работе.

– Да ладно, я же тоже тебя не сразу узнала, смотрю, такая красавица и что-то знакомое.

– Да ладно тебе – красавица. Я на районе обычно хожу, как чума болотная!

– Ты что?! Ты была очень красивая, в таком сером длинном платье.

– В сером платье? Ааа! Вспомнила, это я на балет ходила в Большой! Да-да! Но в этот день, понятно, почему я тебя не узнала, я с самолета на балет. Встреча выпускников была, я две ночи спала только в полетах.

Зато потом на балете выспалась. Балет «Драгоценности». Положила лицо на красный бархат балкона. И под музыку Стравинского, Чайковского и еще кого-то, не помню, спала. Хороший сон, возвышенный. Дорогой только.

– А ты что, – спросила я Наташу, – живешь где-то рядом?

– Да. Напротив вашего дома, через дорогу. Там в глубине красный кирпичный высокий дом.

– Это за «Виллой» который? А ты чего не пьешь?

– Я за рулем.

И я Жене уже говорю через стол:

– Же-энь, такси не вызывай. Мы сегодня с Наташей поедем.

И тут такой облом:

– Нет, – отвечает Наташа. – Мне надо за любимым ехать.

И лицо у нее сразу мягче стало, улыбка загадочней, а в глазах заблестел огонек. Серьезно, сразу другим от женщины повеяло.

– А, ну это святое, конечно!

– Я могу съездить за ним и потом за вами вернуться, если мы не решим куда-нибудь заехать.

– Так, а что ж ты, наоборот, не попросила его забрать тебя?

– А у него еще нет машины.

И тут Юлька заявила на весь стол.

– У Наташи любовнику двадцать пять лет! И она его очень любит, и он ее!

– Наташ, – говорит озадаченный Дмитрий, муж Люси, которая сидит рядом с Юлей, отец взрослой дочери, которая сидит с другой стороны от Наташи.

– Наташа, ты с ума сошла! Это ж ребенок! И чем он занимается? Он спортом хотя бы занимается?

– Причем здесь его занятия? – буквально закричала я – Господи! Я ж представляю горе этой матери!!!

И моя голова падает на руки, которые лежат на столе, как тогда в театре.

Но я не сплю.

До меня доходит, что я обижаю женщину, ее чувства. А я не специально. Я в сердцах и неожиданно, даже для себя. Но все уже ржут. А я не для этого.

– Наташ, прости. Моему сыну просто 27. И я себе в красках представила, что он бы мне сказал: «Мама, познакомься…» А когда любовь, это ж пока само не пройдет. Я бы с ума сошла, честно!

И я начинаю себя реабилитировать, говорить о любви, о ее силе, о том, что молодые, конечно, такие чистые, не испорченные и такие еще энергичные, что поневоле потянешься.

За столом ведется своя дискуссия о том, что с молодыми неинтересно.

– Интересно, интересно, – говорю я Наташе.

И вот я ей уже рассказываю про своего молодого хирурга.

Как раз предшествующая этому застолью неделя прошла у меня в переписке с Катей, в которой много говорилось о новом сотруднике отделения. То есть мы сначала говорили о себе, о своих ощущениях по жизни, потом о детях-внуках, потом дошло до обмена фотографиями, ну как обычно в переписке. И в это время, как раз под мое хорошее настроение и мой же хороший вид, у моего молодого врача получаются мои неплохие фотографии. Он мне говорит: «Мариванна, вы сегодня такая… (прилагательных не говорит, но делает такие правильные искренние глаза). Можно, Света нас вместе сфотографирует, я буду всем показывать, какая у меня заведующая». Света нащелкала штук пять снимков, один из которых летит в Таиланд с припиской: «Это меня все наш хирург фотографирует. Такой хороший. Пашкин ровесник. Кать, правда, был бы лет на 10 постарше. Зароманилась бы точно».

Мне тут говорят, ну а чего ты? Представляешь, как ты омолодишься? А я даже в страшном сне не представляю себя. Катя-а! Ну это ж дети наши! Как так у мужчин получается? Может потому, что они не рожают? И даже не всегда воспитывают?

Слово «зароманилась» у меня было проходным, а Катя его заглатывает и обрабатывает подробно в следующем письме. Говорит много и пространно о модном синдроме «стареющей женщины и молодом мужчине», просит Бога, чтобы оставил ее саму в здравом уме и оградил.

Но мне позволяет словами: «в жизни можно все попробовать. Главное, чтобы потом не влипнуть в ситуацию, как Деми Мур. Чтобы ситуация не затянула, как воронка, чтобы самые близкие не пострадали.

Если очень хочется, то лучше попробовать. Но только в том случае, если ты уверена в своих силах. Это как с наркотиками, если попробовал 1–2 раза, а потом живешь всю жизнь спокойно и понимаешь, что тебе без них лучше».

Ну, вообще!

Я ей отвечаю:

«Кать, мне, конечно, весело говорить об этом хирурге. Наверно, он, правда, мне как-то нравится. Но точно – не как мужчина женщине. Уж если б я смотрела на моих молодых сотрудников как на мужчин, то я бы скорее посмотрела на другого. Есть у нас в отделении еще один ровесник моего сына. Но я хорошо различаю разницу между мужчиной и совсем юным мужчиной. Разницу для себя вполне конкретную и, возможно, мне даже думать об этом аморально.

Хотя знаю точно, что если накрывает, то там по фигу все и вся.

Но Бог милостив, такого нет.

А вот тут уже можно говорить о допущениях и о нынешних нравах, которые позволяют людям делать все, типа лишь бы в кайф себе, любимому. Давай представим, что сейчас мой муж как-то не так себя ведет, и я на тропе войны. Или я просто позволяю себе все, что захотела моя левая нога.

Но мальчик же – не косяк с травкой и не конфетка какая-нибудь. Попробовал и потом решай, нужно тебе это или нет.

Катечка!!!

Все же люди. Беречь нужно друг друга. А тем более – детей.

А дети!!!

Дети, конечно, должны бережно относиться к бабушкам. Что-то у меня сегодня не на шутку хорошее настроение», – поясняю я Кате.

Вот зачем я все это выкладываю? А выкладываю я это для того, чтобы вы поняли, что мне было чем успокоить Наташу и сгладить свою бестактность, типа: «Ой, не говори, кума, я и сама такая». И я начинаю говорить ей такой текст:

– Есть такие молодые люди, которые очень хорошо знают, что хотят от этой жизни и очень целенаправленно идут к своей мечте. Вот у меня мальчик работает, ему 27 лет. Куча образований и сейчас, после работы, в институт три раза в неделю бегает. Теперь уже сама вижу, что и руки при этом хорошие. И на операции идет смело, мне даже пришлось его в этих его порывах успокаивать. Потому что он готов сразу делать трудные вещи. В каких-то моментах я, страхуя себя, его и пациента, выслушивала план действий его, и шла с ним и пациентом в другой корпус – консультироваться к челюстнолицевым хирургам, которые с опытом. И ему сказала, что он, может быть, и умен, но без опыта, а мы работаем с людьми. Консилиумы в медицине никто не отменял. Он теперь сам перестраховывается. Но как хирург обязательно вырастет, если не пойдет по другим стезям, на которые тоже выучивается. И вот скажите мне теперь, что с молодыми неинтересно. Я ношусь с этим хирургом, как курица с яйцом. Мне рядом с ним даже стало интереснее самой работать и жить – жить на работе. За рамки я не выхожу, хотя он приглашал меня один раз в театр, причем на Фоменко, и мне очень хотелось на спектакль, но не оттуда пришло приглашение.

А Наташа мне:

– Маша! У тебя так глаз горит, когда ты о нем говоришь! Ты влюблена? Ты влюблена!

– Наташа, прекрати, не заставляй меня оправдываться. Просто на фоне всех он выделяется, и я радуюсь, что есть такие люди, при этом еще и молодые!

И вообще, отвлекаясь от всякой пошлости, скажу, что мне приятно смотреть на ту молодежь, которую я вижу.

Я знаю, что есть другая. Вчера видела в СПА двух дев с тюнингованными лицами, которые одевались после процедур в ресторан и громкими многозначительными голосами говорили такую мерзкую фигню, что даже не буду об этом.

Но я вижу очень достойные примеры молодых. Про своих детей я, из суеверного страха, молчу. Но вижу, что они не так начинают, как мы. Может быть, на нас насмотрелись. А уж если нас самих тошнит от себя (только от себя, друг друга, похоже, приняли и простили), то представляю, какие они могли сделать выводы и пойти в противоположном направлении по отношению к жизни и друг другу.

Короче, опять разлила много воды. Дальше тезисно, надо быстро закончить.

1. Оказалось, что у любовника Наташи родители, которым 76 (папа) и 68 (мама) лет, а старший брат – ровесник Наташи. Так что, возможно, мальчику просто захотелось молодую мать. В чью квартиру он и сбежал от стариков.

2. Разговоры о том, что молодым интересны пожилые тетки, потому что с нами есть о чем поговорить, меня смешат. Потому что:

а) я готова разговаривать с молодежью, не втюхивая им при этом свое дряхлеющее тело,

б) о чем таком мы можем говорить, не очень понимаю – в библиотеках не сидели, первооткрытий не делали. А жизненный опыт? А этот опыт, простите, в чем и он о чем? И, может, им лучше нарабатывать свой, чем опираться на такое болото. И, может, наоборот, не надо кого-то разрушать своими разрушенными мозгами.

3. Все виденные мной разновозрастные пары обязательно имели разный материальный уровень, которым легко объяснялся любой союз. Только один раз у меня лечились грустные, к тому времени, любовники. Потому что были, когда ко мне попали, в стадии остывания чувств. Между ними было 25 лет – она старше, бурные в прошлом чувства. Но не было больших денег, которые бы, может, кого-то и сдерживали. И я видела эту боль в ее глазах, и пустоту в его. Она мне рассказывала историю их любви. Пыталась донести мне ее силу и неотвратимость. Ведь ей пришлось рассориться со своими друзьями, которые были родители того мальчика, а мальчику пришлось рассориться с родителями.

Бывает, конечно.

Все – надо бежать, детям нужно куда-то по делам. Обещала побыть бабушкой. А уж там над такой ерундой я медитировать не буду.

Взрослые игрушки

В школе Лешка был яркой личностью. Он был спортивен, умен и красив. Яна помнила его, немного похожего на Василия Ланового в «Анне Карениной». Темно-русые волосы, благородный римский профиль и прищур глубоких карих глаз. Он ей нравился, но это не было влюбленностью, потому что в школе были еще красивые мальчики. И симпатии Яны метались между тремя. И, наверно, одному из них надо было проявить инициативу в каких-то ухаживаниях, чтобы зафиксировать Янку на себе. Но ничего такого не случилось, ибо в школе кроме Яны были другие красивые девочки. И еще были люди за школой, где и случился в конце десятого класса Янин первый настоящий роман. А потом была целая жизнь, в которой пути Яны и Алеши никак не пересекались.

До поры.

Страшно думать о каком-то четвертьвековом юбилее. Но они приходят один за одним. Вот и встретились Алексей Сергеевич и Яна Павловна в Московском аэропорту, летели они в свой родной город отмечать двадцатипятилетие окончания школы.

– Отлично выглядишь, – Алексей, широко улыбаясь, оглядывал Яну с головы до ног.

Яна специально к дате скинула несколько лишних килограммов. Она уверенно и игриво крутилась под искренним взглядом довольно красивого, взрослого, но моментально ставшего родным человека. Всю дорогу было много спиртного и разговоров. Из которых прорисовывалась добротно налаженная жизнь каждого собеседника. Тем проще и радостнее было общаться. По прилету Яну встретили и увезли на одну ночь к себе родственники, но следующие двое суток прошли в веселом алкогольно-ностальгическом круговороте. Было много неподдельной радости, какой-то отчаянной искренности и давно уже забытых душевных немотивированных порывов. Какие, к черту, «чуть за сорок»? Молоды все были, счастливо молоды. И заметила Яна, что, встречаясь с Лешкой глазами, она также быстро отводит свой взгляд в сторону, как когда-то в школьных кабинетах.

Договорились иногда встречаться. Но в Москве приоритет – карьера. И за три последующих года Леша и Яна встретились ровно три раза. Первый раз коротко пообедали в ресторане и разбежались по своим делам. Разговор был настолько приятным и непринужденным, что на бегу уже намечали следующее свидание: «обязательно без машин и чтобы никто никуда не торопился».

Такая возможность случилась летом еще через год, и об этом поподробнее.

– Леонова, – Лешка называет ее девичью фамилию. – Я отправил семью на летний отдых, готов встретиться, когда ты скажешь. Желательно, чтобы ты позвонила хотя бы за день.

– Хорошо, попробую, но обещать что-то трудно, я семью никуда не отправляла.

– Ну тогда обещай мне хотя бы обед.

– Обед легко.

Но получился и ужин. Муж Яны, кстати, среди недели смотал свои удочки и убыл на рыбалку. Утром того дня, когда наметили встречу, Яна надела джинсы, топ и короткую темно-фиолетовую кофту. В ближайшем салоне красоты подновила лак на ногтях, сделала укладку и поехала на работу.

Звонок был с неизвестного номера:

– Яна, вас беспокоит парфюмерный бутик «Дуглас». Напоминаем вам, что у нас сегодня клиентский день, и вы записаны к визажисту на профессиональный макияж в 13.30!

– Спасибо за напоминание, я действительно забыла об этом, но с удовольствием приду!

Да, она забыла, что записалась и записалась на первое возможное время, чтобы походить ухоженной по офису. Почему нет? С Лешкой договорились встретиться в 15.00. «Ну что же, значит, пойду не с простым лицом, а с профессионально изготовленным», – думала Яна. Появившись и помелькав в офисе она, сославшись на встречи, убежала. Визажист опаздывал, попросили подождать. В бутике напротив «Дугласа» Яна взяла несколько вещей в примерочную. При кажущемся изобилии скольких трудов стоило Яне найти платье на ту школьную вечеринку! То не садятся, то безумно дороги. А тут – первое, что надела, – не захотела снять. Платье подчеркнуло все достоинства и, словно фотошопом, убрало все недостатки фигуры. Кроме того, по цвету подошло даже к лаковым туфлям. И дорогая цена его была зачеркнута семидесятипроцентной скидкой. Фантастика! Еще и характерного вида визажист сотворил чудо с лицом.

– Лена, – говорила в такси Яна подруге по телефону. – Лена! Он подумает, что я пришла его убивать. Я не специально, честное слово!

Вдобавок и Лешкин галстук был тех же оттенков, что и шелк Яниного платья. Вау! Ресторан респектабельный, Алеша здоровался с какими-то людьми. Он был явно горд сидеть с красивой женщиной, о чем не забывал сообщать Яне. Яна не смущалась, Яна сегодня упивалась сама своей красотой и, смеясь, рассказывала, как все получилось, показывая на пакет с джинсами и майкой.

И, конечно, аллаверды, как она-то гордится быть с таким мужчиной. В общем, одним своим видом и тем, что он рядом, Леша вытаскивал из Яны девчонку. Когда под изысканный десерт допивали третью бутылку вкусного вина, обнаружили, что вокруг нет никого народу, что сами они расположены неприлично близко друг к другу. Что с двух сторон уже включились интимные позывные. И официантам уже неловко смотреть на двух расшалившихся пьяных взрослых людей. Ресторан должен был уже закрыться, но выталкивать клиентов в нем не принято.

– Леонова, поехали ко мне.

Яна тормозила с ответом, по голове, как по сусекам, собирала остатки сознания. Сжимала его руку, прижималась своим лицом к его груди. И, убеждая больше себя, чем его, говорила:

– Не надо нам с тобой этого делать. Общаемся и здорово, испортим все. Не хочется.

Был недолгий спор на эту тему. Но Лешка не настаивал, а посадил Яну в свою машину с водителем. Сам же поехал домой на такси.

Похмелье всегда сгущает чувство вины, хотелось оправдываться, и утром Лехе полетело сообщение в телефон:

«Спасибо большое за ужин. Все было вкусно, клево и прикольно. Поведение за-ачеркиваем. Мы с тобой учились в одном классе, и это повод для любви. Любви совершенно искренней… без вскрытия тел, мозгов и душ».

Нажав клавишу «отправить», Яна подумала, что теперь еще надо будет извиняться за сообщение… и кто Вам, девушка, говорил про любовь? Ох, иди уже собирайся на работу, любовь ей подавай.

Перезваниваться стали чаще, но встреч больше не получалось, а в ушедшее лето, когда Лешка спросил о возможности встречи, Яна рассмеялась:

– Леш, я даже не знаю, прилично ли мне тебе сказать, что муж завтра уезжает в командировку.

– Отлично, отлично! Мне будет спокойней знать, что ты спокойна!

Командировка у мужа была заграничная, однодневная, но он присоединил к ней выходные дни.

Встретились в субботу днем, пока обедали в ресторане, позвонила Янина приятельница, узнав, что и ее муж в отъезде, Яна напросилась в гости. Наташа живет за городом, в хорошем доме с приличной территорией. Там образовалась довольно разношерстная тусовка. Шашлык, диджейская музыка, приезжают и уезжают разные модные люди. Яна знала очень немногих и просто держалась недалеко от Лешки, которого сегодня не узнавала. Как-то он был мрачноват и вымучивал из себя былую общительность.

– Леша, может, уедем? Если тебе здесь не нравится, не надо заставлять себя.

– Почему, нормально все. Наоборот, давно я не видел таких креативных людей в неформальной обстановке. А Наташа, она чем занимается?

– Наташа профессионально тусуется, у нее муж бизнесмен, а у мужа дочь от первого брака – дизайнер одежды… ну как-то так. Я не вникала. Скажи, пожалуйста, у тебя проблемы? Ты даже лоб непроизвольно морщишь, весь в думах сегодня.

– Все хорошо.

К вечеру приехала Катя, с Катей Яна одно время приятельствовала, собственно, она и познакомила Яну с Наташей. Яркая, значительно моложе Яны, женщина. Длинные белые волосы. Мягкий овал лица, внимательные голубые глаза и немного капризные губки. При виде Леши в Кате заговорила ее суть. А суть у Кати древняя. О Господи! Только этого не хватало!

– У тебя новый друг?

– Мы с Яной очень давние друзья, мы одноклассники, – оживился Леша.

Яна отдала позиции, ушла к мангалу есть шашлык. Катя, перед тем как увезти Лешку, вежливо осведомилась, не внедряется ли она в отношения.

– Все нормально, Кать. У нас не те отношения, в которые ты сможешь внедриться. У нас они, видишь ли, дружеские…

– Янка, прости. Хреново мне. Тебя увезет моя машина, шофер будет ждать, сколько надо.

– А если я поеду завтра утром?

– Хоть завтра вечером!

Ночевала Яна у Наташи. Просто ушла на второй этаж.

Посидела на балконе, посмотрела на звезды, позвонила мужу и пошла спать. Утром Лехин звонок:

– Ты где?

– Там, где была вчера.

– Приезжай сюда.

– Куда?

– К Кате.

– Хорошо.

Давно Янка не была в Катиной квартире. Здесь было все по-новому. Убраны практически все стены. Стильная современная студия, с кроватью королевского размера. Чувствовался запах кофе, перемешанный с запахом ароматических свечей. Катя ходила по дому в мягком домашнем костюме. Лешка был одет только в джинсы. Яна чувствовала всю дурацкость своего положения в этой обстановке, но уж очень сильно ей захотелось увезти отсюда Лешку. Просто Катя к своим тридцати семи годам побывала шесть раз замужем. Удивительная способность у женщины. На раз-два увлекает и увлекается сама:

«Ах, он такой… тааакой!»

На три-четыре – регистрирует отношения. На пять-шесть – разочаровывает в себе и разочаровывается:

«Нет, ну разных скотин видела! Но такого урода впервые!»

На семь-восемь – развод и возвращение к распутанству.

Алеша взял Яну за руку, усадил на диван. Смотрел немного грустно ей прямо в глаза. Подошла Катя, присела возле Леши на корточки, и на взгляд Яны омерзительноуслужливо спросила, не хочет ли он пасты с креветками. Получив утвердительный ответ, пошла их готовить. А Лешка продолжал молчать.

– Я не хочу тебя здесь оставлять.

– Мне пока некуда идти, Яночка.

– Я вижу, что у тебя что-то случилось, но Леш, не здесь. У меня еще куча красивых подруг, – Яна, засмеявшись, уткнулась себе в колени.

– У красивой женщины должны быть красивые подруги.

– Лешка, тебе здесь очень грамотно давят на точки. Поедем со мной.

– Нет, малыш! Ты сейчас вернешься домой, приведешь себя в порядок, сядешь в свою машину и поедешь в аэропорт встречать мужа. Хорошо? За меня не волнуйся, я не маленький.

– Диспетчер, блин. До свидания, Кать.

– Оставайся на пасту.

– Не могу… и не хочу, – добавила Яна в подъезде.

Сидя за водителем на заднем сиденье Лехиной служебной «Луди», Янка плакала. Плакала глазами и улыбалась губами. Она так отчетливо понимала, что в ней плачет не женщина, а маленькая Яночка, которой вдруг понравилась чужая игрушка. И взрослая, вырастившая двух дочерей, Яна знала, что нужно просто прижать эту девочку крепче к груди, покачать, погладить и подождать, когда ребенок успокоится и увлечется своими игрушками.

Водителя Яна направила не к подъезду, а к ближайшему от дома супермаркету. До прилета мужа оставалось больше шести часов. Сегодня Яна приготовит вкусный ужин.

Говорите со мной о любви

Пока не хочу ни о чем больше. Так редко приходится, но спасибо, что еще приходится, вот так проснуться и почувствовать любовь. Ничем не обоснованную. Просто из области сердца куда-то вперед направленную – ко всем и ни к кому. Не знаю, что этому причина.

Варианты есть:

1. Отдохнула.

2. Пришла весна.

3. Была на потрясающей всенощной службе.

На потрясающей. Начну с третьего пункта.

В Загорске была. Пробрало все – церковный хор, сам ритуал, крестный ход. Когда зазвонили все колокола Троице-Сергиевой лавры, казалось, гремело небо. Мне кажется, что тогда-то и выбило из меня всю мою душевную зашлакованность. Из души выскочили все эти пробки в виде сожалений, грустей, страданий, проблем, беспокойств. И случилось чудо – как-то сложился паззл. Ум и сердце соединились. А то у меня бывает – разум говорит одно, сердце совсем другое. Договориться невозможно. Результат – ни уму, ни сердцу, ни голове, ни, уж простите, попе.

Весна, конечно, тоже этому может быть весомой причиной. Всегда с приходом теплого дыхания ветров в душе зарождается какой-то приятный трепет и ожидание. Но я сейчас не в ожидании. Я сейчас как будто в том, что я ждала. И оказывается, что для этого есть все, что нужно. Есть Я. Вот такая. Просто с любовью в себе. К себе. К своим близким и далеким, и мало того, и не к своим даже. Люблю и могу об этом говорить. Нет времени все правильно сформулировать. Но хочется зафиксировать состояние, в котором отсутствует всякая критика, сарказм по отношению к людям и миру вообще, и вот это пошлое: ну да, видела, знаю. Не знаю ничего. И не очень хочу знать и понимать. Хочу принимать и любить. Хочу! Понимаете? Вот пришло, дурацкое, может, осознание того, что понять людей нельзя и не нужно. А если можно, то нужно до фига знать – психоанализ, философию, теорию и что хуже всего, пройти кое-какую практику, или это лучше всего. Лучше всего для того, чтобы понять, что в этом не разобраться. Что слишком много в нас вмешали, вбили веками до рождения и годами после. Воспитанием, обучением, не любовью и любовью. Не надо пытаться понять. Не надо, именно потому, что бесполезно. Нет, как форма заработка, оно понятно, как форма жизни не работает. Для жизни только любовь и приятие. Все остальное бизнес и адаптация.

Любимые! Все! Сегодня! Я не хочу ничего понимать. Я просто хочу вас любить. И даже пофиг, любите ли вы меня. Неважно. Я не хочу пытаться вас понять. Зачем? Хотите разбираться в себе – разбирайтесь. А мне позвольте лишь вас любить. Дурацкое, на самом деле, настроение, но пока так.

Да, не рассказала, как мог на это повлиять отдых, но по-моему, можно понять и без слов, и без букв. Два рабочих дня пока ничего не испортили.

Не сказка

Одна близкая мне женщина, назовем ее Нина, хочет сказки. Я тоже хочу сказки, может быть, не всегда, но периодически хочу. Но Нина, помимо того, что хочет сказки в своей жизни, сначала хочет, чтобы я ей эту сказку написала. Вот напиши, говорит, а я потом попытаюсь этот сценарий воплотить.

Напиши. Как будто это так просто – взяла и написала. Я бы очень хотела, чтобы для меня это было просто. Какие-то тексты, для домашнего чтения, у меня получались, но выходили они сами собой, легко. Сядешь иногда и напишешь, а не напишешь, так и не надо, бог с ним.

Однажды меня попросили написать поздравление в форме рассказа на юбилей женщины, да чтобы душевное, и примерно накидали, что в этом рассказе должно быть. Этот рассказик на половину страницы А4 я писала два дня. И даже не знаю – удачно ли вышло, воспользовались ли те, кто меня просил, этим текстом.

А Нина просит сказки, и уже не первый раз. И, конечно, мне бы хотелось ей эту сказку написать, хоть как-то сделать приятное. Кто-то должен ведь сделать приятное красивой женщине, одинокой матери двух красивых детей.

Мужчина, который спал с ней последние два года, вдруг решил, что он не может брать ответственность за нее и ее ребятишек. С чего он на ровном месте заговорил про ответственность, Нина так и не поняла.

Ну познакомились. Ну забегала она к нему через день или два, а то и раз в неделю, как получалось. Придет к любовнику, еще и обед ему между делом сварганит.

Прошедшим летом, после полутора лет таких беганий, он, сославшись на свою депрессию, предложил пойти в магазин и купить Нине подарков. Это было в сезон скидок, но магазин дорогой, там и в сезон скидок тратиться нерационально – лучше заграницу слетать. Тот раз стал единственным. Нина разбогатела на несколько пар обуви и джинсов, но и за это была благодарна. Перед Нинкиным тридцатипятилетием любовник долго выспрашивал, что ей подарить. «Не знаю», – скромничала Нина. А он говорит: «Давай я страховку годовую на машину подарю?» Нина закапризничала: «Разве это подарок?» В результате такого их общения человек исчез на две календарные недели. И даже по телефону не поздравил Нину с днем рожденья, ни устно, ни письменно.

Потом появился, Нина была не против – это ж для здоровья.

Зимой Нине понадобилось слетать к нам на малую родину, срочные какие-то бумажные дела. К этому времени тот, кого Нина определила, как «для здоровья», вдруг заговорил о любви. То есть не только занимался с ней физическими упражнениями, укрепляющими тело, а вдруг с чего-то стал нашептывать сентиментальные вещи с конкретными словами, которые могут и душу укрепить или разнести в клочья. Тут уже и по делам надо смотреть. Парень, наверное, это знал и, кроме постели, стал в рестораны брать – ужинать девочку. Мало ему стало, видимо, ее стройной фигурки, захотел он присовокупить к физическому духовное. А это ж так легко присоединяется. Но не так легко, как материальное.

Я, может, тоже виновата, когда она калькулятор при мне чуть не сломала с этой поездкой, прикидывая, сколько денег и от каких нужд отнять, чтобы улететь. Это я тогда предложила обратиться к любовнику – спокойно и просто – пусть поможет. Тем более, что внешне любовник производил впечатление совсем небедного человека, такой он… Со всей атрибутикой.

– Скажи ему без всякого нытья, по-человечески, мол – помоги с билетами! – подсказала я.

Он помог. Маркетингом.

Нашел самый дешевый билет, там говорит, на два дня подольше побудешь, тебе тогда перелет будет стоить на 11 тысяч меньше.

Ни детей, ни работу Нины не учел. На вопрос Нины, не может ли он денег занять, ответил, что он деньги занимает только под проценты.

Я вот когда это пишу, думаю, что я бы взяла у него эти деньги под проценты, потом бы выплачивала процент вместе с долгом.

А что? Свобода у Нины есть, она свободна воспитать и вырастить самостоятельно сына и дочь. Соответственно, свободна распоряжаться собой, своим телом и душой. Отношения Нины с этим рантье трудно назвать любовью, что бы при этом ни говорила одна сторона и ни додумывала себе другая.

Поэтому экспериментировать можно, играть, исследовать глубину этой «нелюбви», свое терпение. У всех великих мистификаторов есть практики как глубокого погружения себя в приятные ощущения, так и такого же глубокого – в неприятные. Очень полезно для познания своего нутра. При таких раскладах можно позволить перестать быть хорошей девочкой. Надо заводить в эту унылую матрицу живых провокационных энергий – одной рукой блузочку себе расстегиваешь, второй деньги отдаешь, говоришь ему, чтобы пересчитал обязательно. Вопросы задаешь, может ли он подождать с оставшейся суммой, или, может, процент повысит, а может, по-другому как-то накажет. Так и до ролевых игр дойти можно. В конце концов, он муж что ли? Суп ему варить.

Не хотела Нина таких серьезных игр, такого замера пустот в отношениях. Она хотела волшебную игру про любовь.

Про любовь он и говорил, когда Нина вернулась из Сибири, хотя график у этой любви очень непостоянный и свободный. Нина все приняла, но в голове, ясное дело – вопрос. Наверное, этот горячо любящий человек вопрос этот в глазах Нины прочитал.

Привиделась ему в том вопросе ответственность, в виде пугала, не иначе. А то зачем бы сбегать от любимой женщины, которая и занежит, и накормит, и ничего взамен не потребует?

Считал вопрос, заговорил про ответственность, а потом слинял. И у меня есть подозрения, что не навсегда. И вот с него никто ничего не потребует, а с меня почему-то сказка.

Очень люблю жизнь

…но порой задумываюсь о…

А как не задумываться, если есть дети. Если в расцвете ушла Ира. Сейчас уходит еще одна подруга.

Как только Ирке поставили диагноз, мы знали, что она обречена. И она понимала – врач. Но все надеялись на чудо. У нас с ней были разговоры в последние ее шесть месяцев. И раза три я слышала от нее: «Маш, покоя мне не дают эти сказочки про мачех со своими родными дочерями…» Ира оставляла двух девчонок. Аня, 21 год, и Катя, 7 лет. И конечно, боль ее за них понятна. Я помню, что она говорила своей матери:

– Чтобы у Кати никаких мачех не было. Что хотите, то и делайте. Забирай ее к себе, или старшая сестра пусть заберет.

Ну кто ж им теперь отдаст ребенка. Другая Ира присутствовала у Кати на дне рождения уже через месяц после похорон. И была она вместе со своей дочерью – ровесницей Кати.

Не сразу наш вдовец привел новую семью в свою квартиру. Общались в выходные и в отпуск вместе ездили. Но живым живое – объединились. И живут теперь девочки в одной комнате и спят на двухъярусной кровати.

Будет ли другая Ира Кате хорошей матерью, я не знаю. И никак на это влиять не могу. Но вот имел место такой эпизод. Старшая дочь Аня попросила папу купить ей сапоги. Папа решил поучаствовать в жизни дочери не только деньгами, но и присутствием. Пошли вместе в магазин, где Аня выбрала уже желаемый вариант.

Папа одобрил и по дороге в кассу вдруг звонит своей любовнице Ире и спрашивает ее:

– Как думаешь восемь тысяч за сапоги это нормально?

Он не живет на деньги Иры, у него серьезное коммерческое предприятие, и жизнь его налажена гораздо более высшем уровнем, чем восьмитысячные сапоги.

Аня рассказывала, как она услышала визг женщины в трубку: «Восемь тысяч?! Ребенку?! Вы с ума сошли!»

Скажу только, что сапоги он дочери купил, что сказала ему до этого его дочь – повторять не буду.

Просто я после рассказа Ани думала о том, что если женщина будет тягать для своего чада у мужчины, то мужчина почему-то свои(!) деньги на своего(!) ребенка будет тратить с разрешения чужой для этого ребенка тети!

Мужчины, а теперь скажите мне, пожалуйста, после этой истории какие у вас претензии к женской логике? Получается, что сказки, рассказывающие нам о том, как родной отец по велению мачехи везет родное чадо в лес, не врут?!

В четверг вечером за ужином заговорили о них. Муж мой с Иркиным мужем пообщался и какой-то смешной их диалог пересказал. Павел поинтересовался, как дела у Ани и Кати. Я рассказала, что знаю об объединении их отца с другой женщиной и без всяких пауз добавила.

– Значит так, я вам в здоровом теле и при твердой памяти хочу сказать, чтобы у моей дочери, в случае чего, никакой мачехи не было. Если папа приведет в дом другую женщину – им совет да любовь. А Лизу забираешь ты, Павел.

Мужчины мои замерли и смотрят на меня с «характерным пониманием». А я завелась, не успокаиваюсь, говорю, что нет таких женщин, которые будут прежде думать о чужом ребенке, потом о своем. Что могу оформить бумагу у нотариуса, выразить свою волю при жизни.

Женька вышел из комнаты на короткое время, принес белье из ванны, подает его мне и спокойно говорит: – Маш, может, рубашку мне погладишь. Ну, это… пока живая.

Девичья фамилия

Как же интересно нам устроили! Живем, стараемся, хотим выпрыгнуть из условий жизни, которые предложены в условия лучшие и более комфортные. Кому-то это удается легко и быстро, кому-то сложнее, и требуется больше времени, кому-то совсем не удается. В любой момент, на любом этапе, может появиться сбой в программе, сбой в любом виде. Арине он явился в виде диагноза. Уже около месяца Арина жила в страхе за себя, и вот сегодня пришла цитология. Клетки злокачественные, однозначно ее ждут операция и химиотерапия. Она видела по лицам своего окружения, что ей не все договаривают, но добиваться правды не хочет. Страшно. Хотя куда уже страшнее?

В голове стало тесно от вопросов, они толкали друг друга, не давая времени и возможности ответить ни на один: «За что? Когда? Как будет Дашка? Почему именно сейчас? Почему именно я? Сколько осталось? Есть ли шанс? В чем я виновата? Это неизбежная кара или только урок?» Все – риторические вопросы к себе и к Богу. Практические вопросы – где лечиться и кто все это оплатит – были решены внешними, сложившимися под начало конца, обстоятельствами. Обеспеченность материальной стороны выводила Арину на еще один вопрос: «Есть ли связь между болезнью и ее недавним счастьем?»

Таким недавним и таким долгожданным счастьем, которое ей дано было познать, за которое она была благодарна судьбе, несмотря на все присутствующие «но». «Но» – это семьи и дети, налаженный быт. И тихая, умалчиваемая Ариной обида на Славу, за то, что он точно не собирается уходить из семьи и очень грамотно ее бережет, тогда как семейную жизнь своей возлюбленной он рушил достаточно сознательно и изощренно. Звонки или эсэмэски со стихами в любое время суток. Одну из смс с лирическим обращением «Лиска» прочитал муж. Через неделю, выходя на работу, муж прочитал на асфальте надпись крупными буквами: «Лиска, я тебя люблю!» Муж, сам не без греха, в это время тоже творил свое, но таких крупных промахов не давал и, соответственно, имел все преимущества обманутого супруга. Злости на все и на всех Игорю было не занимать. Теперь и Арина дала повод для его злорадства. Ох, как же Арина устала по жизни от его колкостей, его язвительности! И поэтому с тех пор, как появился Слава, она просто перестала на них реагировать. Не хо-те-ла, не мо-о-гла. Она была раскрыта совсем другому – любви. Полтора года Арина жила в восторге и нежности, полтора года была окружена такой заботой, какую не знала и не получала никогда за сорок пять лет своей жизни. Полтора года она была не униженной и растоптанной, а возносимой и восхваляемой в словах и стихах. Была облюбленной его глазами, обласканной его руками и губами, задаренной цветами и подарками. Славка угадывал любое ее желание и исполнял со щенячьим воодушевлением. Он сам тащил ее в магазин, участвовал в выборе и не переставал восхищаться ею.

– Можно мне носить такое открытое платье? – спросила Арина работницу бутика, выйдя из примерочной.

– Посмотрите, как на вас смотрит муж, – улыбаясь, продавец перевела взгляд на Славу.

– Муж? Разве мужья так смотрят на своих жен? К сожалению, только на чужих.

Арина произносила эти слова спокойно, не боясь, со Славой она перестала быть робкой и бояться всего на свете, она стала самой собой. Впервые за сорок пять.

Раньше что-то мешало просто быть собой. Жаль! Оказывается, это так просто и приятно.

Арине назначили число госпитализации. Лечиться она будет в больнице, где ее лучшая подруга по юности Настя занимает высокую должность. Можно сказать – повезло. Сколько стоит сейчас лечение это – будьте здоровы все и всегда! Славе пришлось оплатить только отдельную палату со всеми удобствами. Настя договорилась о бесплатной операции и лечении. Кроме того, Настя сильно помогла и морально. Когда любимый уезжал от Арины в семью, Настя брала бутылку вина и неслась к ней по первому звонку и всхлипу. Выпили за эту неделю много. По-другому было невыносимо. Алкоголь снимал напряжение и страх перед будущим, уносил подруг в беззаботное и веселое студенчество, в молодое прошлое. С Настей их объединяла дружба по институту, хотя учились они на разных факультетах меда. Познакомились они в стройотряде «Голубая стрела». Этот веселый коммерческо-приключенческий опыт сдружил их на всю жизнь. «Вся жизнь»… – какая же она все-таки быстрая!

Славка привез Арину в больницу и оставался в там целый день. Шатался с полупотерянным лицом между кабинетом Анастасии Аркадьевны, так звалась Настька на своем величавом месте, и палатой Арины.

– Все у нас с тобой будет замечательно. Верь мне! – утешал он.

– Конечно, Славочка.

Он уехал, только когда медсестры попросили покинуть палату, как проводницы выпроваживают провожающих перед отправлением поезда.

Легла Арина в отделение гинекологии. Опухоль была на яичнике. Как ни гнала Арина от себя мысль о возмездии за связь с чужим мужем, эта мысль с противной навязчивостью лезла в голову.

«Наказание? Ну как же так? Дать такое безмерное счастье и почти сразу наказать. Так быстро и так сильно! Славка такой сладкий пряник! А рак уж слишком жесткий кнут. И нет никакого другого выхода, как смириться и лечиться. Или есть?» – Арина посмотрела на окно. Седьмой этаж сталинского здания, высота метров сорок, в принципе, надежно.

– Ой, я пошутила, – на всякий случай извинилась она за такие мысли перед небом. – Вот что, прямо все-все видишь и даже мысли читаешь? В мыслях каша с компотом, – продолжала Арина, обращаясь к небу. – А что, собственно, я плохого сделала? Славка? Ну не я, так у него была бы другая. Я же познакомилась с ним, когда он привел лечить зубы свою любовницу, потом пришел сам, потом привел сына и давай ходить. После работы ждал и в рестораны приглашал. А потом купил путевки в Таиланд. Ах, какая это была поездка! Низкое небо, белый песок, нежность, тропики и тропический секс. Две недели рая, который они самолетом перевезли с собой в Москву. И здесь не замечали слякоти не то зимы, не то весны – да какая разница, какая погода на улице, когда есть он, его глаза, его руки и его щедрость на обожание, на ласки и подарки. И вот больница. Что это? Окончательное изгнание из рая? Или испытание нашей любви? Может, нам надо это пройти, и на выходе – «они жили долго и счастливо»? Я не верю, что ты хочешь моей смерти, Господи! Спасибо тебе за Славу, и за всю мою нелепую жизнь спасибо. Ведь не живи я с жадным, каким-то обиженным на всю жизнь мужем, я бы не смогла так понимать радости принятия. Давать я всегда была готова, а принимать не была научена. Жили всегда на будущее, не позволяя существовать настоящему. Ребенку все самое лучшее. Себе – обойдемся. А это так здорово – получать за то, что я это я. Вот такая, какая есть. Не самая фиговая, между прочим. Как на меня смотрит Славка! Ну это же счастье – отражаться в его глазах. Не твой ли это подарок мне, Господи? Дьявол? А наказывает кто из вас?

Я лежала в тайском песке у него на руках, меня плавило солнце и его ласки. Он что-то говорил. А я плыла над смыслом этих слов, плыла небесной синевой. Я вдруг совпала со всей сутью всего, что было рядом и везде. Такая ровность и гомогенность. Я была – я, и я была – все. Шум волн – это я, крики птиц – это я. Его голос – это я. Все, что можно трогать, слышать, видеть, ощущать – это я. Минутное, наверно, ощущение, но за такую минуту можно отдать многое. Многое. За эту минуту кто-то хочет мою жизнь? Господи! За минуты приближенности к чему-то неясному, за месяцы счастья – целую жизнь? Я помолюсь.

– Помилуй меня, Боже, по великой милости твоей и по множеству щедрот твоих… А кстати, что там про «и во грехе родила меня мать моя…» Что моя мать видела, кроме нищеты? А я увидела немножко – теперь болею… Запуталась я, Боже! Ничего не понимаю. Бес меня, что ли, попутал. Я буду молиться, Господи, о прощении, о выздоровлении! И, пожалуйста, ну пожалуйста, не забирай у меня Славку!

Арина была крещеной, но не была воцерковлена. храм она заходила по праздникам или по случаю. С такой болезнью, как у нее, к кому, если не к Богу. За последний месяц Арина побывала в храмах больше, чем за всю жизнь. Сразу нашлись советчики – куда сходить и какие службы отстоять. Арина все сделала, как сказали, и сделала искренне. Когда нам есть о чем молиться, умеем мы и молиться.

За день перед операцией Настя пригласила в палату к Арине священника. Когда она закончила исповедь, святой отец сказал:

– Ты должна прекратить греховную связь с женатым человеком.

– Я не смогу, батюшка!

– Спаси, Господи, душу грешную, – сказал наместник Бога и вышел из палаты.

Внутри Арины все оборвалось. Такой пустой, такой брошенной всеми, она себя никогда не чувствовала. Ее колотило мелкой дрожью.

– Ты где? – Арина позвонила возлюбленному.

– Минут через двадцать буду у тебя.

– Славочка, пожалуйста, быстрее…

Слава вошел в палату, и Арина уткнулась ему в грудь. Как будто вдохнула воздух, которого не было без него. Сразу стало легче. Намного легче.

– Славочка, мне нет прощения, понимаешь? Не дали мне причастия на операцию и благословение. Священник просто взял и ушел. А мне конец. Я что, самая виноватая в этом мире?

– Батюшка помолится за тебя обязательно. Он просто сказал то, что должен был сказать. Но дело свое он сделает. Кому, как не ему, знать, что люди мы и слабые очень, – успокаивал Арину Слава, гладя по голове.

– Нет, объясни мне! Вот когда священники идут и освящают замки, купленные на сворованные деньги, яхты и джипы, они же не выясняют, что откуда, они освящают и все. Берут деньги и уходят.

– Они освящают, берут деньги и уходят молиться за всех нас, праведных и грешных. Это их работа. Вот ты зубы лечила, а они души лечат тех, кто приходит к ним. У тебя свой алгоритм лечения каждого заболевания, а у них свой. Не думай сейчас ни о чем плохом, ни за себя, ни за других. Солнце мое, думай о том, как сильно я тебя люблю, что любовь моя победит эту болезнь. Я с тобой. Поговорим потом и с батюшками. Обещаю.

Кафель операционной, бригада врачей и спасительный наркоз, чтобы хоть на время операции забыться, избавиться от самого страшного страха, который прилип к ней вместе с раковыми клетками.

– Уберите мне их, доктора! Может быть, вместе с ними уйдет этот страх. Клетки я не вижу и не ощущаю. Страх больно впился мне в грудь, в живот и в мозги!

После операции была химия, восьмичасовое вливание, после которого было тошно физически, а на подушке остались все волосы. Через полтора месяца, выйдя из больницы, Арина купила парик. Она оформила всю больничную документацию и начала готовиться к встрече своего сорок шестого дня рождения. Слава водил ее по автосалонам, выбирал ей в подарок машину. Права у Арины были, но вот водить машину она боялась. Раньше боялась, теперь был страх только перед болезнью, а жизни страшиться она перестала совсем.

Выбрали хорошенькую малолитражечку – «Сузуки»-троечку. Аринка взяла несколько уроков и, ощущая новую степень свободы, носилась по Москве. Муж к этому времени съехал жить в выстроенный им дом. Строили они его еще при совместной жизни. Но Арина на него не претендовала, все-таки это был дом мужа. Он всегда его хотел и выстроил практически своими руками. Тратиться на профессионалов мешала патологическая жадность Игоря. Об Арининой болезни он узнал и уехал, видимо, тихо выжидать ее смерти. Ошиблась Арина в таких оценках. Но об этом позже.

День рождения праздновали на Настиной даче. Настя, ну только она так умеет, за полчаса уговорила Славу купить участок для Арины и призвала его начать строить дом.

– Понимаешь, – шептала она ему один на один. – Если будет стройка, у Арины будет стимул жить! Увидишь, пока дом строится, она не умрет.

Слава кивал. В начале рабочей недели они уже ездили вместе по районным управам, оформляли в собственность участок. На другой неделе разровняли землю, нагородили пока временный забор и поставили строительный вагончик для рабочих. К концу лета уже был вырыт фундамент, о который разбабахали бутылку шампанского.

Химии случались через каждые три недели. Неделю после них тошнило, под париком постоянно чесалась и потела голова – болеть плохо. И что бы Арина делала без Славки, она даже не хотела представлять. Еще тут подступил вопрос, что же делать с работой, полугодовой больничный обязывал уже как-то не напрягать предприятие. Когда с работы пришлось уволиться, опять ее подхватила Настя, устроила на свою кафедру, где динамика, молодой коллектив и хорошее настроение.

Арина уже не успевала отслеживать череду отнимания и получения, бесконечное: вот это – отдай, а это – на. А вот это не твое, а этим на – попользуйся. Славка старался изо всех сил. Никогда в жизни Арина так не была одета, обута, не меняла столько сумок. Теперь пожалуйста – и по миру поезди, только не в южные страны. Все для тебя, дорогая Арина, только следи за онкомаркером. Бесился муж, узнав про машину и про поездки. Начал что-то предъявлять по поводу квартиры, нести какой-то бред, что он имеет право на десять метров в ней: «Я сдам свою комнату, мне нужны деньги!»

– Успокойся, Игорь, не только я живу в этой квартире, в ней живет еще и твоя дочь!

– Что, боишься, что тебе с твоим любовником встречаться негде будет? – орал супруг.

– Никого, кроме меня, Дашки и жениха ее Саши в квартире не бывает, – парировала Арина.

Со Славой Арина встречалась на съемной квартире. Квартирка была маленькая, уютненькая и вообще – волшебная. Это была гавань спокойствия, нежности, любви и чего-то непередаваемого словами. Не то жизнь, похожая на сказку, не то сказка, похожая на жизнь. История с болезнью добавила в ощущения такой щемоты, которая при определенных действиях наполняла тела очень красивым звоном. Мозги Арины в пиковый момент вдруг собирались в одну маленькую точку и брызгали бисером по пространству. В голову они, конечно, возвращались, медленно возвращались, по капельке, но явно не все, оставляя в пространстве черепа приятное разряжение и легкость. Кто ж не потеряет голову от такой любви? И кто от нее откажется? Никто. Вот и Арина не могла.

Были они у батюшки в храме, который Славка поддерживает своими деньгами. Но даже там святой отец не дал благословения на творимый ими грех. Они со Славой даже разыграли короткометражку расставания:

– Хорошо, хорошо, – отвечал Слава на ее рыдания.

– Мы не будем больше встречаться! Позволь мне только помогать тебе и лечить тебя!

Во все времена и во всем мире любовники устраивают себе периодические разлуки, чтобы набрать инерции для большей сцепленности тел при очередном примирении.

После одного из свиданий Славка привез ее домой и долго не выпускал из машины, зацеловывая, отбрасывая надоевший ей и ему парик.

– Ты так совершенна, что тебе стоило бы стричься наголо ради стиля, чтобы показать свои высокие скулы, четкий нос и красивые губы.

Засыпая, Арина услышала сигнал смс. Улыбнулась, не открывая глаз:

– До завтра, Слав, – произнесла она про себя и уснула, как уже давно не засыпала – ни о чем не думая.

«Арина Владиславовна, Слава вам изменяет», – говорилось в эсэмэске, которую она прочла утром. Номер был незнакомый. «О Господи!» – подумала Арина и забыла. Смс повторилась на следующий день, Арина была на работе и показала месседж Насте.

– Плюнь, завистница какая-нибудь, может, из бывших, – успокаивала Настя.

– Да уж, мне-то обзавидуешься.

– Даже не бери в голову. Мало, что ли, идиоток на свете.

– Славке сказать?

– Ты что, с ума сошла? Ты еще с ним возьми и поссорься, отдай какой-то дуре свой кошелек.

– Он не кошелек, Насть. Я его люблю.

– Вот именно.

Авторша эсэмэсок назначила встречу через неделю. Арина удивилась, увидев Таню в кафе за столом.

– Тань, это ты писала?

– Я, Арина Владиславовна.

– И с кем же мне изменяет Слава?

– Со мной.

– Ага… Давно?

– Когда Вы были на операции.

– Да, Танечка? И что же случилось, когда я лежала на операции?

– Он пришел ко мне, он переживал очень! Напился, плакал, и все как-то произошло само собой.

– Ну, само собой это обычно и происходит, – грустно смотрела Арина в глаза Тане: – И как тебе?

– Я его люблю, Арина Владиславовна. И я буду бороться за свою любовь. Он любит Вас, но я молодая и очень хочу быть счастливой.

– Будешь бороться со мной? – горько усмехнулась Арина.

Сейчас Таня уже сама стала врачом-стоматологом, во многом благодаря Арине. Арина дурела, заново выстраивая в голове цепочку. Таня – несчастная девочка, дочь пьющих родителей, умненькая, хорошенькая, как казалось тогда, трудолюбивая. Арина с какого-то рожна взяла над ней мощное шефство: носилась с ней, пристраивала ее в домработницы к подругам, где она за немаленькие деньги мало что делала, помогла с поступлением в институт, боролась за нее, когда Таня попала в какую-то религиозную секту, где ей было хорошо с братьями и сестрами. Дальше, видимо, в этой секте ей дали возможность помогать старушке, которая жила в однокомнатной квартире. Старушка быстро умерла, оставив квартиру Тане. В это время Арина еще не знала про свою болезнь. Но уже встречалась со Славой. Слава по просьбе Арины вложил тогда в ремонт Таниной квартиры свои деньги. Арина считала ее практически своей дочерью и отговорила от аборта, став крестной матерью ее ребенку. Крестным отцом был Славка. Пусть такой, но общий их ребенок. Вот такой супешник, если коротко.

– Ариш, прости. Мне так было плохо, мне не с кем было поговорить.

– Ну и как тебе разговор? Тане вот очень понравился, – съязвила Арина.

– Ну перестань, я не понял, как это произошло. Потом она стала шантажировать, мол, расскажу Арине Владиславовне. Когда это перестало действовать, она начала говорить – возьму ребенка и сброшусь с балкона. Я даже счастлив, что она тебе все рассказала, может, от меня отстанет.

– Ну как же я-то счастлива, Слав, что ты, наконец, счастлив. И будь, Славочка, счастлив, ладно. Всегда-превсегда. А мне дай только спокойно сдохнуть без этой грязи.

Арина хлопнула дверью, села за руль и газанула. Буквально в соседнем дворе остановила машину и заорала.

– Ааааааааааааааа! – билась она головой о руль. Наоравшись и выплакавшись, обессиленная поехала домой.

Сделали перерыв в химиотерапии, наверно, зря – чуть-чуть отросли волосы, но последний онкомаркер указывал на новую катастрофу, к которым Арина стала уже привыкать. Славка появился – попробуй его не прими – лечение уже давно оплачивается, а где брать десятки тысяч за каждую капельницу, Арина не знала. Да и не в деньгах дело – дерьмо подсохло, воняло меньше, а любовь была. Любовь это или цирк, разбираться было невыносимо, да и не хотелось. Согласившись с мыслью, что все это лишь проявление жизни и Славиной здоровой потенции, Арина старалась эту историю не вспоминать. Шел второй год ее болезни, которая давала жить при условии постоянного лечения. Была весна, и полным ходом шла подготовка к свадьбе дочери. С женихом Дашка встречалась с десятого класса. Года два они уже жили не разлучаясь, то у его родителей, но чаще у Арины. Факт замужества дочери окрылял, и теперь от болезни Арину отвлекали поиски платьев, туфель и всего остального приятного. За лето Арина похорошела, на свадьбе носилась, как девчонка, в платье от Cavalli. На даче ходила по-хозяйски, руки в боки, глядя, как на глазах растет ее деревянный замок: «Не мне, так Дашке с Сашкой от меня останется».

Осенью Арина узнала о Дашиной беременности и поняла – счастье есть. Есть оно и у больных женщин. Но как-то уж слишком рядом, практически обнявшись, ходили в последнее время за Ариной счастье и несчастье, хорошее и плохое, очень хорошее и очень плохое. Активировался муж. В суды разных районов Москвы и Подмосковья он подал иски на раздел имущества – квартиры, машины и даже выстроенного Славкой дома.

Нет, это уже напоминало гротеск. Такой перебор, что Арина опять захлопнула ракушку и минимально старалась участвовать в судебных процессах. Славке пришлось тратиться на адвокатов.

– Боже мой, а если бы его не было, что бы я делала?! Игорь бы так не бесился, конечно, – сама себе задавала вопросы и сама же отвечала Арина. – Интересно, лечил бы он меня или нет, не появись до болезни у него – Александра Ивановна, а у меня чуть позже – Вячеслав Сергеевич? Как бы он вкладывал деньги в то, что не видно – в здоровье, которого нет? – Арина вспоминала, как он ругался на врачей, лечивших его отца. «Я им заплатил за операцию, а он все равно через год сдох, как собака!»

С Игорем Арина училась на одном курсе в институте. Арина была очень хорошенькая и из всех красивых парней, претендовавших на ее внимание, она выбрала Игоря. Потом она призналась себе, что выбор был сделан с расчетом. Игорюша с института вкалывал на двух-трех работах и деньгам вел четкий счет, в отличие от остальной безалаберной молодежи. В те временами уже была развита фарцовка и разное другое мелкое предпринимательство среди студентов. Но просто труд при социализме выглядел надежнее. Арине больше всего на свете хотелось жить в достатке. Отец ее умер рано, мать в небольшом шахтерском городке растила двух детей на зарплату кладовщицы. Арина и Игорь поженились сразу после окончания института, родилась Дашка. Игорь, как и ожидалось, работал много и упорно, достаток был, но не было широты в нем. Кряжил все. Не то чтобы на излишества, на отдых не давал! Слава Богу – работала сама – сама и ездила. Одна, с подругами или с Дашкой. Игорь ей компанию не составлял – он, видите ли, трудоголик, отдыхать не умеет. Сейчас, говорят, с Александрой Ивановной по два раза в год на курортах торчит, трудоголик… Арина не сердилась, понимая произошедшие изменения, она со Славкой тоже стала другой. Чего сердиться? Жалеть нужно себя и его за то, что целую жизнь прожили не с теми, кто им был нужен. Развода Аринка всегда опасалась, ведь две зарплаты лучше, чем одна. Но чему быть, того не миновать. Вот и развод случился, не общаются, теперь еще и суды. Это уже четкое влияние Александры его. Сам бы не догадался. Адвокат Арины говорил с адвокатами Игоря, мол, может, успокоится муж-то, зачем донимать нездоровую женщину.

– Нам за каждый иск платят по сто тысяч рублей, независимо от исхода, так что он, возможно, и не последний!

Да, поистине деньги – все! Нет другого мерила в наши дни.

Родился внук. В этого кроху Арина ушла с головой. Даже отношения со Славой подостыли. Некогда ей стало с ним встречаться. Надо было лечиться, работать и нянчиться. Такая хлопотня уматывала Арину, спала она, как раньше, хорошо, практически без мыслей. Славка все понимал, на встречах настаивал, но не сильно. Даже перестал снимать квартиру. Встречались на работе, в больничной палате, когда Аринка лежала на химиях. Ну и в ресторанчиках. Секс как-то сам собой практически ушел из их отношений. Теплота и нежность оставались. Весной взялись за отделку дома, теперь уже Арина торопила Славу закончить это быстро – по теплу Темку нужно вывозить на воздух.

Аринина болезнь прогрессировала. Второй этаж дома Слава доделывал один – прооперированная Арина лежала в больнице. Ей удалили метастазированные лимфоузлы, те, до которых смогли дотянуться хирурги. Часть метастазов осталась. Потом была очень мощная химия. После химии долго тошнило. Потому, наверно, показывая Насте дом, Арина проворчала:

– Пока меня оперировали, Славик тут поэкономил немножко, ламинат на второй этаж мог и получше положить.

– Ну, бабы, вы вообще офигели, – отреагировал Настин муж, услышав такое. – Славка ей целый дворец отгрохал! Вы что, сказку про золотую рыбку не помните?

Сорокавосьмилетие Арина совместила с новосельем. Наприглашала в новый дом много народу и радушно встречала гостей, несмотря на сильную боль по всему телу. Она надеялась, что эта боль – остаточный эффект после операции. Славка тоже был счастлив демонстрировать свое творение и, впервые за все время их встреч Арина увидела его пьяным. Вообще он не пил, был закодирован, но вот – раскодировался тогда, из-за первой Арининой операции. И сегодня выпил, чтобы достойно отметить новоселье и день рождения любимой женщины. Пить Славе было нельзя. Совсем он не разведчик. Вместо ожидаемой совместной ночи, когда Арина хотела высказать ему благодарность за то, что он во время ее самого большого несчастья, подарил ей самое большое счастье; за то, что он раскрыл в ней женщину, по сути, сделал из нее женщину; за то, что он заставил ее, наконец, поверить в свои достоинства, а не считать свои недостатки; за заботу, за конкретную помощь во всех текущих заботах в лечении, за дом – за все-все! – Слава устроил ей другое шоу. Слезливо стал обижаться на Арину, что в этот дом он не вхож, что она постоянно тут с дочерью и внуком и похвастался, орел степной, что строит дом для какой-то другой молодой женщины. Что он учел все ошибки, допущенные при строительстве Арининого дома, и тот дом будет лучше и построится еще быстрее. Но любит все равно только Арину. И будет с ней до конца.

– Ну, недолго, Слав, тебе осталось! Ты этот конец, как можешь, приближаешь. Задержалась я, видимо, на этом свете, всем поперек горла. Муж, как может, добивает, и ты, родной, вместе с ним. Один все хочет вырвать, другому строить понравилось. А чего не строить, да, Слав? – понесло Арину. – Есть член, есть деньги. Конечно, Славик, трахай и строй. Очень логичная и очень ритмичная жизнь! Можешь даже трахаться, не снимая строительной каски и не выпуская мастерка из рук. Трусы снимай, начинай, заканчивай и бегом на стройку! Женщины будут не против, я уверена. Сейчас, Слав, деньги возбуждают лучше любой прелюдии, не заморачивайся даже на такую фигню.

Зря она распылялась в красноречии, этот кисель уже пускал слюни во сне.

– Вот это да! – про себя уже кипела Арина. – Есть жена, есть сын, ему что, строить некому?

– Ой, стоп, стоп, Арина! Стоооп! – обнаружила себя в новой смысловой волне Арина. – Вот с этой ноты повтори, пожалуйста. Что там про жену и сына? A-а, ты про них подумала? Да-а? Это что ж мы вот таким темным лесом, кривыми дорогами, буераком, рекой и часто раком, дошли до того места, с которого нужно было начать. Ах, как интересно! Значит, пока тебя больную, перекошенную операциями, не пнули под дых, сказав, что не одна ты такая опупенная, есть помоложе и поздоровее. До этих пор ты, Ариша, не задумывалась о принадлежностях. Любит – значит мое. А это твое, ее, ее, и вот еще ее. Обидно тебе, да, девочка? Боже мой, какая же я сволочь, и даже нередкая в последнее время. Сейчас в Москве плюнуть некуда – попадешь в такую же, как я. Как бы так себя назвать, чтобы не материться? В такую же, тешащую свое тело чужим мужчиной, принадлежащим по паспорту другой женщине. Живущую совсем не на свои деньги. Все думала, Бог тебе дал эту любовь или дьявол? Да, все дает Бог – ему не жалко. А человек делает из этой данности то, что умеет. И только человек может решить – брать ему что-то или совесть поиметь. А кто сейчас думает про совесть? Нашу комсомольскую – ее отменили, другой взамен не дали. Мама жила в своих условиях и научить жить в коммерческих не умела. Батюшки сказали азбучную истину – оставь чужого мужа. Не поверила – любит же он меня, как оставить. И как красиво любит! Так может, по-настоящему он жену свою любит, если с самого начала сказал: «От жены не уйду». А ты, Ариш, боялась спросить, почему. Боялась, потому что берегла свое зыбкое счастье. Славка же от этих вопросов откупался, помогая тебе. Не тебе, церкви. Ему есть чем откупаться, он и откупается. А я своим здоровьем расплачиваюсь.

Извечные разговоры о половинках.

– Славка, Славка! – перевернула Арина на бок храпящего любовника. – Половинка ты моя! Я гнию изнутри, ну и ты туда же. Отделяться нам с тобой надо. Мне не жить больше, а тебе желаю еще много-много лет, отмечать День строителя-устроителя. Что ж ты вот так, миленький, тупо по-пьяному сдал себя? Уж лучше б ты обделался в кровати, что ли. Нет, взял и перепачкал дерьмом меня. Оно, конечно, существует в мире, среди всего прочего прекрасного. Я как-то нечаянно в него попала, и не одной ногой, похоже. Площадь соприкосновения с ним уже не дает мне дышать. Ты старался лечить мое тело. А с душой-то чего так поступаешь? Вон как она сейчас болит, я даже забыла, как ныли сегодня руки и ноги.

Сон был красивый – на берегу толклись Славка, Игорь, Александра Ивановна, Таня, адвокаты и еще много разных людей. Арина нырнула в море. Вода была бирюзовая, прозрачная и очень-очень чистая. Арина плыла под водой, как русалка, любуясь картинами подводного мира. Потом она вышла на берег очень красивого, совершенно пустынного острова. Арина была одна, и ей было хорошо.

– Лиска, мне какую – нибудь таблетку!

– Слав, мне тоже какую-нибудь таблетку, желательно яд.

– Прости.

– Бог простит.

Вечером следующего дня, Арина выронила чайник, хорошо, что тот был пустой, без кипятка. Позвонив дочери, Арина поняла, что не все слова может выговорить. «Инсульта мне только не хватает», – подумала Арина. Была некоторая потеря чувствительности в левой части туловища, но с дачи домой Арина приехала за рулем. Дома ее к жизни вернул Темка. Вот он – маленький кусочек ясного света наяву. Она играла с ним, приговаривая: «Ничего, Темочка, я умру, тебя дед подхватит. Куда он денется? Вот ты как на него похож. Я уж и забыла его взгляд… А ты на меня сейчас ну совсем, как Игорь, смотришь. Совсем, как дедушка, да, Темочка! Да, мой красавец!»

Однажды, до всех этих историй, Арина с дочерью отдыхали в Болгарии. Лежа одна ранним утром на пляже (Дашка всегда вставала поздно), Арина услышала диалог пожилых людей, занимавших соседние лежаки:

– Чего у нее во рту, песок, что ли? – ворчала бабуля.

– Ну может и песок, она ж все в рот тянет.

– Так наестся же песка!

– Ничего она не наестся, что она тебе, утка, что ли? Ты принесла соску с компотиком?

– Нет, только с водичкой.

– С водичкой, – бурчал дед, – я ж специально сварил вчера компот из черной смородины, и в соску уже налил, не видела, что ли?

– Видела, что-то не взяла, давай сейчас схожу, – засобиралась бабка.

– Схожу, схожу! Сиди уж, перебудишь сейчас молодежь, пусть хоть здесь высыпаются. Пошли к воде!

Арина с улыбкой переводила взгляд с бабушки на дедушку. Им было уже хорошо за семьдесят, наверно, девочка была их правнучкой. Жизнь они пожили большую и, возможно, разную. Бухтели они друг на друга от души, а глаза их скрещивались любовно на годовалой крохе. Они взяли ее с двух сторон за руки и тихонько пошагали к морю несовершенными походками. Старикам подпортили походку больные суставы, а малышка только училась ходить.

«Где продается возможность жить долго? Быть счастливой меня, кажется, научили. Надо просто жить тем, что принадлежит тебе».

В понедельник, собираясь в больницу, Арина еще раз проверила сверток одежды, приготовленный ей до операции на лимфоузлах. В нем лежали две фотографии. Одна – с Дашкиной свадьбы, пригламуренная фотошопом, там Арина снята в парике, ее она подписала – «на похороны». На другой, которую она подписала «на памятник», Арина сияла своей красивой улыбкой, была еще при своих волосах, и вообще, при всем своем. Фамилия только была Игоря. Арина попросила Настю похоронить ее под фамилией, доставшейся ей от отца. Ни-че-го чужого ей было не нужно.

Магнитно-резонансный томограф диагностировал не инсульт, а растущий в основании мозга метастаз. Рос он активно, за пару недель буквально усадив Арину в инвалидное кресло. Метастаз обездвижил левую сторону туловища, прикрыл правый глаз, лишил возможности говорить нормально. Арина с трудом могла передать сиделке свои нехитрые желания. Только благодаря Настиным связям Арину взяли на сложнейшую операцию и на химиотерапию. Но все попытки вернуть Арину к нормальной жизни были тщетны. Славка обеспечил хороший уход и круглосуточную сиделку, Настя лечение, но нужно ли это было Арине, уже никто не мог знать. Она смотрела одним глазом из жутковатой пустоты пространства своего пережатого мозга, периодически била одной рукой по кровати зачем-то. Что именно просила Арина, догадаться бывало сложно, хотя желания ее сводились к простым жизненным функциям. Может, даже она хотела прекратить эти функции, но никто не понимал ее «азбуку Морзе»: ей меняли памперс, вливали в катетер пишу или ставили обезболивающий укол. Периодически на каталках ее возили на обследования, проводили какие-то реанимационные мероприятия, и доктора, которые раньше знали Арину красавицей, не узнавали ее, и ахали, прочитав имя на больничной карте.

Славка строил дом, Аринин дом. Он помнил слова Насти, что пока будет строиться дом, Арина не умрет. Он пристраивал веранду, потом дворовые постройки и не собирался сдаваться. Зачем-то надо было ему иметь возможность приезжать к ней в больницу и держать ее за теплую руку.

И все-таки в один поистине прекраснейший момент для Арины все кончилось. Она мотыльком выскочила из своего тела, боясь, чтоб ее не заметили реаниматологи и не втянули обратно в эту тесную, разросшуюся злокачеством кожаную тюрьму. Легко миновала она стены, больничный парк и воспарила в небо. Арина стала свободой и легкостью. Она стала самым прозрачным светом и стала ответом на все вопросы. И ответ этот был «Да»! Все, что кто-либо хочет, все то – я и да! – неслось через Арину.

«Мне теперь можно, потому что я бестелесна! Я легко перетекаю из предмета в предмет и из сути в суть. Меня также трудно уловить, как истину, растворенную в смыслах. Я не запутаюсь и не увязну ни в чем, у меня нет мозга. Я не помню цифр. А сейчас я забуду буквы».

– Арииинаааа! – прокричала она стаей крупных птиц, пролетавших где-то над африканским континентом.

– Риииинааа! – ответила она самой себе эхом в горах Памира.

– Инннааа! – проржала она табуном диких лошадей где-то в прериях Северной Америки.

– Н-нннаа! – сочной, пенистой волной стукнулась она о новозеландский берег…

– Ааааааааа! – растворила она последнюю букву своего имени блаженным дыханием ветра по всей земле.

Ее имя для нее больше не имело значения. Все значения она оставляла живущим.

– Живите, разбирайтесь. Может, у вас это получится лучше, чем у меня.

Думки разные

Пациентка рассказывала, до сих пор она одна – ей нужен был олигарх и не меньше. Она с юности варилась в той тусовке. Почему нет? Так вот возил ее один нефтяник на их профессиональный какой-то форум. Проходил он, по-моему, где-то под Питером. Человек в возрасте, может, слегка за пятьдесят, а может, больше, просто выглядел неплохо. Жили они в одном номере, спали в одной постели. Вика тихо радовалась, что никто ничего с нее не спрашивает. Ложится себе человек в койку, мило желает спокойной ночи и засыпает.

На людях все было правильно, тесно Михалыч ее к себе прижимал, они сидели рука в руке, ноги в тугую косу, глаза, говорит, делал такие, мачо давал настоящего.

Или, рассказывает, проходим мимо корта, ему знакомый кричит:

– Михалыч, пойдем партию в теннис!

– Да, у меня вот хороший теннис! – и показывает на свою подругу, молодую, в то время еще модельной внешности, Вику.

Ну два-три дня Вика порадовалась, но солнце, вино, тусовки со знаменитостями – голова покруживает-ся, настроение играет разными нотами. И к тому же присмотрелась за это время к Михалычу – хороший, не дурак, щедрый. Знала, что неженат. Она свободна практически, если ее что и держало, так это собственная привязанность к одному абсолютно никчемному и небогатому человеку. А не богатство в планы Вики не входило. У Михалыча дом в одном из поселков между Рублевкой и Новорижским – за день не все обойдешь, командировки сплошные и очень, очень много денег. Завелась, короче, Вика. Стала сама сокращать телесную дистанцию в номере.

Закончилось все, не начавшись. Какое-то минутное бодание, и отвалился человек на другой бок. Утром, сославшись на дела, улетел. И сколько бы Вика ему ни звонила, больше она его не видела.

– Вот, – говорю я Вике, – с такими нефтяниками в отношения лучше вступать в первую брачную ночь, после подписания брачного контракта.

Ну это так, для затравочки. Я вот про что хотела.

Может, такими кривыми путями человечество придет к тому, от чего ушло. Очень все торопятся.

Нынешний век – век быстрой связи. СМС, Интернет, машина, офисный стол, гостиница, сауна… Что называется, продолжите список. И нет этого робкого ухаживания, приглядывания, узнавания осторожного, постепенного. Сладостного, даже приторного затягивания отношений. Радостных открытий в человеке единства, родства. Восторга от этих открытий. Нет очарования! сплошные «разо-»!

Про работу

За что люблю свою работу, так это за множественность и разнообразие контактов. В мир выходить особенно некогда, а тут, представляете, – сама работа – целый мир, он с улицы идет к тебе, по предварительной записи или по острой боли.

Сестра мне двоюродная говорит: к тебе же ходят не только зубы лечить, с тобой еще и поговорить можно. Да, можно. Как-то так получалось (Господи, спасибо тебе большое), что у меня лишь однажды были рабочие условия, когда «на поговорить» не было времени, так там его не было и на лечение зубов. Такой вечный цейтнот, с очередью и руганью под дверью, а потом еще от начальства раздача за то, что пациенты недовольны ожиданием.

– Так если талоны расписаны на 15 минут, я что должна с этим делать?

– Принимать всех.

– Принимать мне всех или зубы им лечить?

– Прием стоматолога включает в себя лечение зубов.

– Так я плохо буду лечить зубы.

– Тогда мы вас уволим.

Короче, бесполезные разговоры с начальником с медицинским образованием и в погонах, который тоже являлся заложником своих условий. Это когда прикрепленный контингент никто не отменял, количество ставок не увеличивалось, еще поставлена задача зарабатывать деньги на людях с улицы и по договорам. Тогда это было не единственной и, уж точно, не главной моей проблемой. Поэтому работала.

Одна медицинская сестра на два кабинета. Моя бегала к Людмиле Ивановне, которая в ординаторской после каждого рабочего дня подолгу рассказывала, какие идиоты у нее сегодня лечились.

Вот и Лена-медсестричка приходит как-то ко мне в кабинет и рассказывает, какой набитый дурак сидит сейчас в кресле у Людмилы Ивановны. Я, не дослушав:

– Лен, а ты заметила, что у нас всегда все пациенты хорошие?

– Ой, правда! А почему это?

– Не знаю, Лена, но попробуй сделать выводы, в жизни пригодится.

* * *

В понедельник утром Лиза капризничает больше, чем в другие дни. Оно и понятно, выходные расслабляют.

Сегодня бабушка дала не те трусики.

– Мам, ну я хочу с принцессой.

Есть у нее несколько с принтом золушки. Те, что дала бабушка, из того же набора, но они с нерусской надписью.

Бабушка у нас находчивая.

– Лизочка, ну вот читай, тут же написано – «принцесса».

Лиза смотрит внимательно на надпись, и с неподдельным возмущением:

– Баб, ну ты сама внимательно читай. Тут написано «ко-роль», а мне нужны с принцессой.

И идет, находит нужные трусы сама.

Сейчас едем в лифте.

– Мам, я хочу, чтобы ко мне мои подружки домой пришли, которые в садике.

– И кого ты хочешь пригласить?

– Айшу, Малику и Алию.

Московский садик. Я не националистка, но смеялась.

Тост

Ранним утром в воскресенье я сидела в собственном подъезде и не могла попасть домой. Сидела в мягком кожаном кресле – кто-то когда-то из дома выносил, поставил рядом с журнальным столиком, находящимся между входной дверью и дверью, которая открывает консьержку и собственно подъезд.

Четыре тридцать две утра – показал мне дисплей телефона. Женька трубку не взял, мама тоже. Будить консьержку было неудобно, да и если попасть на этаж, то там уже точно кресла нет. Сидела минут двадцать, пока консьержка меня не обнаружила. Она, оказывается, не спала.

А там уже и мама проснулась и открыла мне дверь на этаже.

Рассказывала это парням, сидя в ресторане, по времени между завтраком и обедом. Сидели все припухшие с утра. Две ночи были практически бессонными. Но Сашку надо было проводить в Гамбург, откуда он прилетел несколько дней назад.

– А что ты ключа от дома не имеешь? – спрашивает Саша.

– Да она их теряет, – отвечает мой муж и тут же заказывает себе вторую рюмку с утра.

Игорь, видимо, среагировал на мое поменявшееся лицо:

– Маш, ты вроде Лизу хотела забрать от Любы? Не переживай, Саню я провожу и Женьку отвезу домой.

– Мальчиками хотите пообщаться, хорошо. Но давайте сфотографируемся хоть раз. Третий день уже общаемся – и ни одного снимка. А виделись в последний раз лет пять назад или сколько? Саш, ты когда проездом в Москве был?

Позвали официанта, он нас пощелкал. Немолодых, уставших, отутюженных похмельным отеком, плотно сидящих друг к другу. Сашка вообще не отпускал от меня рук все два с половиной дня. Не отпускал по дружбе. Я сама сейчас опять почувствовала, какая же вкусная энергия у этих институтских связей.

Саня молодец. Собственно своим неожиданным появлением он и сделал Женькин юбилей юбилеем – ярким, запоминающимся событием.

Женька вообще ничего не хотел делать. Потому что все наши друзья – либо юбилей не отмечали, либо устраивали нечто тематическое и грандиозное, с приглашением ведущих, девочек, исполняющих танец живота, а кто побогаче – и вполне себе именитых артистов. Летом даже летали в Амстердам – на юбилей приятеля. Я, кстати, там всех присутствующих на свой юбилей пригласила, туда же, в Амстердам. Так что теперь вот слежу за событиями – не закроют ли нам Европу.

Мы же начали приглашать на свой юбилей только за два дня и просто в ресторан. Даже не в банкетный зал. Так как тот ресторан, где вкусно, где у нас хорошая скидка и где мы могли договориться принести хотя бы часть своего алкоголя, имеет зал всего на 18 человек. У нас ожидалось человек 25, а пришло больше. Женька потом уже, ближе к делу, приглашал всех, кто его поздравлял.

Саша мне позвонил в четверг и спросил, где все будет проходить.

– Ты приедешь?

– Попробую. Ты Женьке не говори, что я собираюсь.

Так мы с ним и вели секретные переговоры, пока он не появился.

Ой, ну такой медленный, такой какой-то многозначительный, очень светский, элегантный и подтянутый. Лицо снисходительное, взгляд, оценивающий всех и всех превосходящий. Александр, короче, всегда таким был. С общаги. Всегда – спекулянт, всегда – больше всех знает. После института уехал в Германию, там и зацепился. Лихо пройдя лихие годы, теперь он очень важный и богатый. Ну с нами-то ему чего важничать, с нами ржет и матерится как сапожник.

В ресторане на Женьку народ внимание обращал только по мере говорения тостов, а так больше общались между собой. Людей много и многие годами не видятся, хоть и знакомы.

Это Женька у нас не устает общаться. Про это очень хорошо сказал сын. Сказал он примерно так:

«Пап, теперь, когда я сам отец, я думаю, что мне хочется передать или донести о жизни своему сыну. И я подумал о том, что бы я хотел у тебя перенять. Ты знаешь, пап, я всегда удивлялся, с каким количеством людей ты общаешься. К нам в дом приезжали люди такие разные и такие, казалось бы, которые могли пройти мимо тебя, и ты мог не придавать значения этим каким-то далеким связям, но я видел, что для тебя они значительны. Я это как-то ощущал. Я чувствовал, что для тебя это важно. И этому вниманию к людям, просто вниманию, не использованию их, а вниманию к людям, я бы очень хотел у тебя научиться».

Он еще что-то сказал, но этого я уже не услышала. Я что-то уже себе думала.

Когда выпили за Пашкин тост, заговорила я:

«Вы слышите, как они говорят? Как говорят люди с этой фамилией? В прошлом мае мы ездили в Сибирь – представлять родственникам Настеньку нашу. И вот они в деревне всей семьей разговаривают. Представляете, где этот город К*, а где еще эта деревня Ч*? А я слушаю маму, Женькиного брата, племянника… У них какое-то одинаковое чувство юмора, какие-то они правильные подбирают слова. Даже папа, который после инсульта не говорит 12 лет. Он редкие слова говорит, но в точку. Я сижу на диване, я их слушаю и думаю: «Как? Как я так правильно вышла замуж?!» Я хочу, чтобы в моих детей вошло вот именно из этих корней! А из них – в моих внуков!!!»

На этом месте меня прервал сын:

– Мам, успокойся, все хорошо!

Видимо, я была слишком эмоциональна, возможно – уже чуть пьяна. Сын пришел один, после работы и не сразу. Дело было в пятницу: Настя оставалась с ребеночком, их няня остаться не смогла, а больше они Антошку ни с кем не оставляют.

Это было уже не первое мое слово. До этого я говорила тост к 50-летию мужа. Он крутился вокруг подарка, который я ему приготовила к юбилею.

«Женечка мой, мой дорогой муж, мой любимый муж! И я сейчас не зря настаиваю на притяжательном местоимении. Мне кажется, теперь ты уже и не против быть моим, как и я – не против быть твоей. Своим подарком на твой юбилей я решила зафиксировать нашу любовь и нашу принадлежность друг другу».

Это были слова немного запланированные и прокрученные заранее в голове, а дальше вырвался экспромт:

«Я думаю, что мы уже оба не сомневаемся в силе нашей любви, которая особенно проявляется тогда, когда мы уезжаем друг от друга подальше.

Слушайте, приезжаю в Америку и получаю от мужа смс: «десять дней без тебя…»

Женька заводит глаза в левый угол и пытается вспомнить. Не получается у него:

– Я тебе такую смс писал? Не помню.

– Писал, Жень, в 2010 году. Но это ничего, что ты не помнишь, главное, что я этого никогда не забуду!

«Я улетела на стоматологический конгресс с группой стоматологов. К конгрессу одна из фирм приурочила профессиональные курсы. Приезжаю, только заселилась в отель, одна, еще не раскрыла чемоданов – приходит эта смс: «десять дней без тебя…» – пишет мне муж».

– И восклицательные знаки, – смеется хорошо знающий моего мужа, Саша.

– Нет, Саша! В том-то и дело, что многоточие.

И вот я сижу, смотрю в этот дисплей телефона и понимаю, что – «кирдык вашей Америке», что единственное, чего я хочу, это домой к мужу, к ребенку.

Как же они там будут десять дней без меня?!

И все! Я про все забыла. Я забыла, что планировала там какие-то конкретные покупки. После учебы ходила по магазинам какая-то тупая и несконцентрированная: забыла, что собиралась посмотреть себе сумку, вроде в Америке дешевле.

Какая сумка?! Я даже в музеях не смотрела на картины, а если и смотрела, то их не воспринимала… Гуггенхайм, ММоМА… Какое современное искусство?! Боже мой, у меня там Женя в Москве без меня!!! Я самолет жду обратный! Короче, так я в эту Америку и не погрузилась, хотя была там с компанией, группой. Один человек меня даже спросил: «Маша, а женщина ли ты?» Потому что все носятся, белье скупают «Victoria's Secret», друг другу хвастаются. А я, как из тумана, нехотя – два комплекта, раз уж все берут.

В общем, дождалась самолет, прилетела домой, ударилась, как о стену, о здоровый пофигизм мужа по отношению ко мне.

Но кто любил, тот поймет, что никакая сумка, другие покупки или созерцание картин не заменит того, подаренного Женей, ощущения любви, которое я там пережила. Я же там ходила и была женщиной в любви. У меня же сердце было больше меня целых десять дней. Никогда это ни с чем не сравнить! Я точно уверена, что мы всеми этими внешними атрибутами заменяем отсутствие нормальной внутренней жизни.

Спасибо тебе, родной, за такую классную далекую Америку, которую ты, близкий человек, мне подарил!

– И, чтобы перейти к подарку тебе, я еще должна рассказать, что когда мы поженились, и у нас, как у всех, были обручальные кольца, с кольцами у нас как-то не сложилось. Женька сказал, что кольцо ему мешает открывать и закрывать гараж. Ключ каким-то образом бьет по кольцу. Ну мешает и мешает, разве можно носить то, что мешает? Я потеряла свое кольцо в середине 90-х, заодно еще с двумя. Делала маникюр, сняла. Потом не сразу заметила, что их нет, так как кольца тоже носила не часто.

Короче, Женя, под старость лет захотелось мне традиций, захотелось мне колец. А когда с ювелиром обдумывали дизайн, мне еще и сентиментальности захотелось и некой идеализации. Потому что во всякое низкое нас и так занесет по инерции, а мозгами нашу жизнь нужно все-таки тянуть вверх. И получился у меня такой нам с тобой подарок.

Достаю из сумки коробочку, из коробочки кольца и демонстрирую…

На моем кольце написано «Evgeny&Maria (маленький бриллиантик) 24 may 1986», на его, соответственно – «Maria&Evgeny (без бриллианта) 24 may 1986».

– Можешь, – говорю, – не носить, если что. Пусть просто лежит. А я уже хочу носить.

* * *

Так почему же я оказалась одна в подъезде, в ночь на воскресенье?

А вот здесь будет рассказ о том, что не все так идеально в нашей семье. А скорее о том, что идеального там вообще ничего нет.

Да, ужас конечно! Наверно я была неправа, но я осталась в клубе ночью с Сашкой. Мужу от грохота было плохо, я это видела. Но когда он сказал, что поедет домой, я сказала, что останусь:

– Сашке здесь нравится, а он в гостях, пусть гуляет! Мне тоже здесь нравится, я давно не была в модных местах. Жень, мы посидим, и я приеду. А Игорь с Ирой тебя увезут и приедут обратно. Ира сказала, что поставила бы машину и вернулась. Тоже выпить хочет.

Мой насупился, оделся и уехал без Игоря и Иры. Вернее, собирался уехать, я бегала, догоняла его. Раздетая, в одном шелковом платье, хоть и по теплой, но мартовской ночи. Догнала, сказала, что если он не прекратит психовать, я, конечно, домой сейчас с ним уеду, но потом сделаю долгий экскурс в историю наших взаимоотношений и поковыряю старые раны, чтобы самой понять (кому-то что-то объяснять мне уже совсем неинтересно), а не заслужила ли я чуть-чуть свободы и уж хоть какого-то доверия. И чего это ты так боишься меня оставить со своим другом, если все твои похождения были невинны?

Блин, я правда не считаю, что если мне нравилось в клубе, где не понравилось мужу, я должна бежать за ним по первому свистку. Я его всегда оставляю там, откуда он уходить не хочет. Если я хочу, я встаю и ухожу. Это первое. А второе то, что он сам ходит и там, и где, и столько, сколько ему надо.

Его самого никогда не интересовало, где и как я его жду.

Но все последующее было так интересно, что, возможно, мне следует пересмотреть позицию и никогда не ставить в дурацкое положение мужа, себя и свою репутацию.

Сашка с юности жил с таким девизом, это я сейчас вспоминаю, тогда не думала об этом: «всех не «пере-»это самое, но надо к этому стремиться».

Это его дело, его жизнь, с чего бы вдруг я по его поводу напрягалась, но, конечно, кроме тех случаев, когда мой муж надолго уходил с ним в экспедиции по исследованию жизни.

Стало быть, я напрягалась, но мое напряжение касалось совсем не Александра. Сейчас он живет с четвертой по счету женой. Рассказывая о Саше, даже я могла бы исписать страниц 20 легко, хотя видела его в последний раз лет пять назад. Плотно общались мы в 1999 году, когда летом ездили к ним в Гамбург и пожили у них неделю примерно. Но для повествования есть восьмидесятые и девяностые годы, когда страна меняла идеологию, и молодые люди, теряя опоры, на которых стояли их мозги, с присущей молодости увлеченностью, искали новые ориентиры. Так вот, так получилось, что в те годы моего мужа и Сашу связывала не только институтская дружба, но и какие-то совместные дела. Они, подшофе, что-то вспоминали, над чем-то сильно хохотали. Но так как там не всегда и не все было для меня понятно, то я не пересказываю. Часть их тогдашней деятельности совсем не касалась медицины, но надо было жить, жить хорошо желательно. И мужчины брали это на себя, что и говорить, это делает им честь. И может быть, на самом деле, такие мужчины заслуживают свободы… Так я и не спорю. Но вредная теперь уже, все равно считаю, что любая свобода в семье начинается там, где начинается свобода другого человека. В общем, если начинать объяснять, почему я совершенно спокойно отправила уставшего мужа домой, то собственно к повествованию я перейду дней через пять. Потому что там моя жизнь, мои бессонные ночи, мои истерики, мои ломки, моя моральная смерть и создание себя заново. Что выросло, то выросло. Простите… А вот не надо так с женщиной, пусть и робкой, неуверенной в себе и все принимающей за чистую монету.

Так вот, осталась я с Саней в клубе. Осталась потому, что давно не была в московских клубах, хотя была недавно в «Сохо», но не ночью – вечером: когда мы уходили, народ только начал собираться. Здесь же мы были в разгар. Я сидела и с удовольствием наблюдала за молодыми красивыми девочками. За немолодыми, материально благополучными мужчинами, слушала музыку, пила вино, иногда перебрасываясь чем-то с Сашкой. Громко очень, мы обмениваемся репликами, буквально прилипая для этого к уху собеседника. И тут Саша мне говорит, говорит уже после того, что рассказал, как он любит младшего шестилетнего сына от четвертой жены, что сейчас ему очень тяжело будет уходить от женщины, к которой он уже любви не имеет (а без любви не может, не привык), но оставлять сына он не хочет. Саша вообще был все два дня со мной так откровенен, я так много интересного узнала о мужчине. А вот об одном мужчине я узнала или о мужчине как о понятии?.. Не знаю. Так вот, наклоняется он ко мне и говорит буквально следующее:

– Ты понимаешь, Маш, но для меня моя ровесница – это совсем неприемлемо. Я не вижу себя с ровесницами.

– Да, конечно, понимаю, Саш.

Ну, а сидя там и видя такое количество свежего, вот так и хочется сказать «мяса», но скажу – материала, так все сильно хорошо понимаешь.

– Знаешь, Саш, если представить себе, что я была бы насосана деньгами и свободна, навряд ли я захотела бы себе кого-то уставшего и пузатого. Наверно, и я захотела бы, чтоб на меня падало шесть кубиков пресса!

Вот так мы сидели, говорили-говорили и пошли домой, когда уже процентов семьдесят людей ушло. Я только отмечала для себя, что когда еще был Женя, столы занимали, в основном, взрослые дядьки. Девчонки стояли кучками между рядами столов, чуть двигая телом под музыку и грызя трубочки своих коктейлей. Потом как-то незаметно часть девчонок оказалась за столами и за разговорами. Так же, как мы с Александром, собеседники говорили друг другу что-то прямо в уши, что сильно сближало. Потом людей становилось все меньше и меньше. Пошли и мы с Саней ловить такси. Выходя у гостиницы из такси, он мне среди прочего со смехом сказал:

– Ты мне, сука, Женьку не обижай!

– Да обидишь твоего Женьку, – сказала я, даже не обратив внимания на обращение. Саша у нас матом не ругается, он им разговаривает.

Так вот, потом уже я это вспоминала, и, во-первых расстроилась, что ж я ему не предложила девочку-то взять. Вдруг он для этого остался, а тут я домой, видите ли, не хочу. Что-то не подумала. Потом, когда рассказывала этот эпизод Любе в воскресенье, в Переделкино, приехав за Лизой, мы посмеялись на тему – «не подумал ли Саша, что я про молодых с прессом не только говорю». А позже, когда я рассказывала эти эпизоды на работе Лене, которая на первом банкете была и Сашу видела, меня пробило догадкой: а не подумал ли Санек, что я осталась из-за него?! И не стряхнул ли он меня фразой: «с ровесницей себя не вижу»?

Хотя какая мне разница, что он подумал? Смешно даже!

Ну вообще-то, у меня такое есть, я, общаясь с мужчинами, ничего не имея в виду, немного их провоцирую. Хотя, наверно, уже надо переставать и убирать эту дурацкую кокетливость. Буду стараться, но с Саней я и не начинала. Саша – он как брат.

Не в Саше опять дело. А дело опять в моем муже и наших отношениях. Все таки мы уже взрослые и должны понимать, чувствовать и беречь свой многолетний союз. Конечно, я устаю всегда выступать в роли няньки капризного семейного счастья. Но это же и мое счастье, которое я должна для себя сохранить, и для него это будет неплохо, и для наших детей и внуков.

О Любви!

Такой день – опять нет повода не поговорить о любви!

Повод серьезный – двадцать восемь (!!!) лет совместной жизни!

Какие двадцать восемь?!

Господи! Как же все быстро!

Я помню первый день знакомства, как вчера…

Я помню слова, его слова, которые упали куда надо, и, собственно, после этого ему уже ничего делать не надо было. Все делало мое подсознание…

Сознание если и участвовало, то только мешало. Но, слава Богу, сколько там того сознания в двадцатилетней девочке…

Есть мнение или учение, что мы приходим в этот мир, чтобы научиться любить.

Ну что ж, брак – школа серьезная. И даже таких несерьезных людей, как мы, научит любить не только Родину.

И методик у этой школы много различных. Ну а как иначе – столько лет, и каждый день надо учеников чем-то заинтересовывать. Бывает буднично. Бывает очень интересно.

Часто кажется, что мы уже хорошо и даже отлично научились любить друг друга. А порой приходится признать, что двоечники, и еще учиться и учиться. Учиться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия…

Ну это я так, чтобы чего лишнего не сболтнуть.

Но будем надеяться, что у нас еще есть время, и мы научимся.

Главное, что никто из нас не бросает на фиг эту школу любви или не переходит в другую.

Тьфу.

Тьфу.

Тьфу.

Ну и, чтобы поддержать заданное философское направление данного поздравления себя с праздником, расскажу историю. Вернее, диалог, это, наверно, самый мой любимый диалог о любви.

Кошка лежала поперек дивана, а мы с Женькой как-то расположились на полу лицом к кошке и гладим ее по очереди. Молча. Я нарушила тишину.

– Так интересно, – сказала я. – Сама прибилась к нам, теперь живет. И главное, что мы ее все любим. Прибилась бы другая какая-нибудь кошка, мы б другую любили. Так что ли, Жень?

– Да.

– А с людьми как?

– Так же.

Можно, конечно, и разозлиться на такой ответ. Но это эмоциональная реакция, а если вдуматься?

Тут можно было бы поговорить о каких-то достоинствах моего мужа, но зачем? Скажу только, что, наверное, я счастлива, что когда-то давно, точно так же, как наша кошка, я прибилась к нему. И ему приходится теперь любить меня.

Лето

Самый важный вопрос

Мы на даче. Нежнейший теплый денек. Нужно ехать домой, но ехать совсем не хочется. Решили поваляться на дорожку, я легла во дворе на качели, но на меня с яблони упал какой-то мелкий жучок. Испугавшись – вдруг это клещ, ушла в дом. Легла перед телевизором. По первому каналу идет концерт: отрывки из разных лет. После выступления Алсу дочь спрашивает:

– Она что, подстриглась?

– Это давно было, доченька, тринадцать лет назад.

– Меня еще не было?

– Нет.

– А Паша был?

– Был, ему было двенадцать лет.

– А Пугачева с кем была, с Галкиным или Киркоровым?

Вот что делать? Выбрасывать телевизор?

Павел, кстати, к себе в квартиру его даже не покупает за ненадобностью.

Не было бы счастья

Лето проходит, а я совсем забросила дневник. Писать нет настроения или нет того, о чем писать? Не знаю.

Уже купалась-загорала на море. Уже успела про это забыть. Уже радостно работала после отпуска. И даже уже за целых три недели переработалась, что опять охота к морю.

Сегодня рассказываю подруге при муже:

– В моих ближайших планах забрать машину из ремонта, начать все-таки ремонт в квартире и найти время проконсультироваться и заняться серьезной реабилитацией руки. И что же это, – говорю, – со мной такое, что кругом все нуждается в ремонте и реабилитации?

– А зачем ты падаешь и ломаешь руку, разбиваешь машину и покупаешь за сто рублей кота, который рушит квартиру? – задает мне вопрос муж.

И действительно. Зачем?

Падение и авария – неосторожность моя, конечно. Котенок – потакание детскому желанию и увеличение любви в доме. То есть причины разные, а результат один. Как бы разруха.

С другой стороны, падение и авария – это не только плохо, но можно здесь увидеть невооруженным глазом – опять увеличение любви. Трогательнее относился ко мне все это время муж. Моя беспомощность приводила даже к большим телесным контактам – помочь помыться, одеться, обуться, уложить спать поудобней – что-то в этом было такое теплое. Одна машина на двоих – опять увеличение контакта и любви. Прямо диалектика сплошная.

Единство и борьба противоположностей.

Над землей летели лебеди

Моя бабушка всю работу по хозяйству вела сама. Дом у нее был небольшой. То, что называется у нас сейчас «жилой площади» – только комната и кухня. Но были еще сени, или сенцы, их еще называли, с треть всего дома, где хранились и продукты, и какая-то утварь. Подполье с разными соленьями-вареньями и картошкой. Консервировала бабушка то, что сама же вырастила, на своем огороде, который, я так думаю, соток пятьдесят был, не меньше. За домом стайка была, в ней скотина – корова, бычки, свиньи, птица домашняя.

Все это бабушка содержала в порядке и долгие годы без дедушки, который умер в мои шесть лет. А бабушка в деревне продержалась до моих четырнадцати. Потом в город переехала. Мама переехала в город раньше. Сначала много училась и работала, потом работала и старалась выбить побольше соток, чтобы отдыхать, работая на этих сотках. Помню мамину радость, когда первые сотки дали чуть за городом, туда на трамвае можно было добраться и пройти еще километра четыре всего. И бегала она туда с радостью и в субботу, и в воскресенье, а когда урожай требовал полива частого, то и на неделе трудовой день там заканчивала. Потом еще участок дали под строительство дачи. И тот взяла, и первый не сразу сестре уступила. Потому что землю иначе, чем кормилицей, не считали, а уж тяжело не тяжело, с этим не считались.

А мы ни фига работать не умеем. Не мы – я. Ну, во-первых, бабушке с мамой некому было в глянцевых журналах объяснить, что пахать нужно в фитнес-клубе.

А во-вторых, я же уже аж второе поколение с высшим образованием, поэтому извините. Пусть у меня на участке работают те, кто не умеет в «Фейсбук» писать.

Текущие рабочие у нас на даче по делу. Они – фирма, которая 16 лет в нашем околотке колодцы роет.

Выпросила я у мужа все-таки канализацию и водопровод в наш деревенский домик. А то у нас совсем просто было. Вот не прошло и восьми лет, как я начала ныть, а все уже роется.

Вспомнила, еще году в 2008 муж стоял и долго разговаривал с какими-то мужиками за оградою.

– О чем и с кем это ты так долго говорил?

– Про туалет теплый.

– И что они тебе сказали?

– Сказали – надо делать, раз старуха просит.

Вообще-то я уже сейчас, когда только разобрали крыльцо, стала понимать, что просить надо было не теплый туалет, а новый дом побольше, поближе к Москве и в поселке с инфраструктурой.

Какую-то сказку мне это напоминает. Но я о другом.

Оказывается, нельзя женщине смотреть в колодец, пока вода не пойдет. Я приехала, естественное желание посмотреть, что происходит там, где что-то происходит. А парни из Таджикистана как закричат.

– Не подходи сюда, женщина! А то посмотришь, и вода совсем никогда не будет!

Ну и это черт бы с ним!

Еще у нас гости в эти выходные были. Пара образована более пожилым, чем мой муж, парнем и, естественно, более молодой, чем я, девушкой. Более старая, чем я, слава Богу, жива-здорова. Как она относится к новой ячейке общества, я не знаю. А говорю это потому, что по соседству с нами есть еще одна такая вновь образованная пара. У нас за сеткой-рабицей все эти годы сосед Витя с женой Зоей жили. Такая себе обыкновенная парочка. С маленьким домиком, с аккуратным огородиком, с цветами и с теплицами. Приезжали каждые выходные, и, пока мы с друзьями шашлыки жарили, и, чего там скрывать, выпивали, они копошились в своем хозяйстве под музыку Евгения Мартынова. Песня про лебедей часто звучала, помню.

Одной весной мы приехали, а нам сказали соседи, что Зоя в феврале умерла. Что Витя в этом году еще не был ни разу.

Подъезжая к нашей даче на следующие выходные, муж как-то печально произнес:

– Витя, наверно, теперь приезжать не будет.

А я просто так возьми и скажи:

– Да привезет, может, какую женщину через некоторое время.

Когда мы подъехали к воротам, муж говорит, что надо убрать машину – кто-то за нами заехать хочет. Просто разъехаться там невозможно. Наш дом второй после Вити, а Витя же не приезжает, значит, кому-то надо вперед. И, собираясь выходить, вдруг муж произносит:

– Не надо убирать машину, это Витя.

– Один?

– Нет, с женщиной.

Я была уверена, что Женька мой пассаж про женщин обыгрывает и прикалывается. Нет. Витя на самом деле приехал с женщиной. Не один – да и хорошо, говорю я своей подруге, которая тоже в те выходные у нас с мужем гостили.

Мы с ней наблюдали (хорошо, что сетка между огородами прозрачная) как Витя бодро носился по своему участку из угла в угол. Мне показалась, что у него даже усы попушистее стали.

Так вот эта подруга говорит, дословно не помню, приблизительно, что она бы не хотела, чтобы ее муж вот так жил с кем-нибудь после нее. А я сказала, что, наверно, мне было бы или все равно, а может, даже радостно смотреть, как мой родной человек счастлив…

А с чего я вдруг? Не знаю. Не спится.

И еще скажу, что та нашего друга женщина – та, что помоложе, и при живой постарше… Не смотрите, что моложе меня, она хозяйка, видимо, крепкая. Где-то на Волге живет. Так вот она поинтересовалась у меня, глядя на Витины с Зоей теплицы (говорю – с Зоей, потому что со второй так и не познакомилась), мол, что, у вас огурцы просто на грунте совсем не растут?

– Что? – переспросила я.

– Огурцам, говорю, – настойчиво говорит мне молодая приятельница нашего старинного приятеля, – тепла не хватает, что ли?

– Жень, вот что я должна ответить? – обратилась я за помощью к мужу…

Дела сердечные

В эти дела я погружена уже недели четыре. Даже не знаю, с чего начать.

И действительно, с чего вдруг мог начаться сердечный приступ у моего мужа?

Можно, конечно, начать со дня свадьбы, но это потянет на роман, и лет так на пятнадцать тюрьмы обоим – за нанесение тяжких психических увечий. А может, мы уже и наказаны пожизненным совместным проживанием, а может, вознаграждены… Я так и не решила еще – каждый день эмоции. Их какой-то уже постоянный, сложившийся набор, но перепады от плюса к минусу все еще слишком резкие. А в нашем возрасте, похоже, нужно переходить на щадящий режим.

Господи! Что же люди, близкие любящие люди, иногда творят друг с другом!?

Так и все же… Что из последних событий могло его надорвать? Ох, и много что, на самом деле!

Главные виновники – он и я, это понятно. Случилось это в понедельник, после выходных на даче, где муж переколол много дров, скосил газон и порядочно выпил. На следующий день Женя сел за руль. Гаишники, остановив его, обнаружили 0,15 промилле и путем долгих переговоров получили наши «всего» пятнадцать тысяч. Сначала они хотели сто – разговор начинался именно с этой суммы. После столкновения с ГАИ была дорога часа на четыре – стояли просто в жуткой пробке! Все это время я выносила мужу мозг.

На даче с существующим положением дел меня мирили чудесная погода, соловьи и свежий воздух, а вот рэкетиры в форме меня раззадорили. Но против власти не попрешь, так что муж получил и за себя, и за гаишников – двойную порцию. В тот же день, понедельник, муж понервничал на работе. Может, и не нервничал бы, если б не был накручен мною. Во вторник я еле уговорила его лечь в больницу, уговорила уже к вечеру. Раз лег, значит, на самом деле было ему лихо.

Дальше понеслась история болезни с разговорами о срочной операции… Но все же решили дообследовать, вроде можно обойтись и без вмешательства хирургов. История продолжается.

Вот еще одна сердечная история на внешнем крае мощно закрутившейся воронки судьбы, в которой мне довелось покружиться.

В четверг, перед большими выходными, почему-то я пришла на работу чуть позже и чуть понарядней, чем обычно. Как оказалось, не зря. На крыльце нашего корпуса, во внутреннем дворике, курили дерматолог Наташа и два уролога. Один молодой и симпатичный, второй старше, опытней и вообще – профессор. Пока я парковалась и подходила к ним, молодой ушел. Поздоровавшись, профессор полушутя начал мне жаловаться на моего доктора:

– Мария Ивановна! Ваш Петр, наверно, чего-то не понимает. Я вчера обратился к нему, у меня временный мост сломался, а он меня аж на следующую среду послал. Уж лучше б сразу послал куда следует.

– Ничего себе! Конечно, ничего он не понимает, – немного наигранно поддержала я амбиции профессора. – А что ж Вы мне не позвонили?

Здесь я позволю себе лирическое отступление.

Как врач, занимающийся органом, коих в человеческом организме 32, и всегда существовали протезы, а теперь и импланты, я с некоторых пор стала очень трепетно относиться к тем, кто каждый день в силу своей специальности держит в руках хрупкий сосуд, хранящий жизнь. В больничном парке однажды, перебегая в административный корпус, я увидела инвалидные коляски, платочки на головах онкологических больных и физически ощутила зыбь, которая разделяет человеческое бытие от небытия. Или вот – вызвали на консультацию, в реанимации как-то смотрела пациента. Он был без сознания, без личности. Душа его, скорее всего, сканировала пространство между землей и небом. Лишь приборы регистрировали ослабленные функции органов жизнеобеспечения, некоторые из которых функционировали только благодаря приборам…

Через какое-то время этот пациент пришел на своих ногах, с жалобой на зубную боль. Разве не чудо? А зубы полечим.

Так вот, я совершенно искренне собиралась ускорить помощь профессору, тем более что Вадим Алексеевич (назовем его так), очень уважаемый в кругу коллег, уникальными знаниями и операциями, настоящий профессионал и энтузиаст своего дела.

Тут вдруг возвращается его молодой коллега с огромнейшим и красивейшим букетом цветов. Вадим Алексеевич обрушил на меня просто шквал комплиментов. На восклицание моей медсестры: «Это куда ж я такую красотищу поставлю?» повелевал запастись большими вазами со словами: «Так теперь будет всегда!» Я, конечно, с ушей стряхнула лапшу, но весь этот его балаган был мне приятен. Хотя была смена не того ортопеда, который занимался В.А., я попросила другого врача снять слепки, сама отвезла их в лабораторию к техникам модели, затем позвонила сообщить профессору, что часа через два все сделаем.

Встал вопрос о том, что диски с кардиографией моего мужа нужно отвезти в кардиологический центр. Я сделала все свои дела и уже готова была уезжать, как приходит В. А.

– Мария Ивановна, ну где мои зубы?

Я уже, честно говоря, подзабыла о нем немного:

– Поехали до лаборатории, я Вас в больницу верну, потом поеду в кардиоцентр, – предложила я профессору.

– Не могу позволить, чтобы меня возила женщина. Я сейчас подъеду к крыльцу, а Вы выходите, вместе съездим.

В.А. просто фонтанировал энергией и создавал столько движения и шума, что было легче все сделать так, как он предлагал. Я расслабилась и отдалась обстоятельствам. Профессор же эти обстоятельства начал усугублять. Выехав из лаборатории, он повернул в противоположную сторону от больницы.

– Это Вы каким путем поехали?

– Это я поехал отвезти Вас в кардиоцентр.

– Да Вы что! Я не могу так злоупотреблять Вашим временем.

Профессора понесло. Давно я уже не слышала столько слов про свою красоту и про какие-то «готовности» во имя нее. Из машины я выпрыгивать не стала, но всю дорогу мучилась вопросом, что мужу сказать, с кем ездила. Моя машина стоит во дворе больницы, а что с профессором путешествовала, говорить никак нельзя, учитывая последнюю электрокардиограмму и последние кардиомаркеры. До этого дня я с В.А. только здоровалась и перебрасывалась парой-тройкой слов. Сейчас же он знакомил меня со своей жизнью и, не побоюсь этого слова, с темпераментом. Я узнала на практике, какой он лихой ездок по московским пробкам.

Что он, с его слов, – мастер по трем видам экстремального спорта, но почему-то этому верилось. Что его четвертые тесть и теща его ровесники. Что жене его 26, а любимой дочке 4.

Потом он заблудился в соседнем районе, но зато я узнала все про его трудовой путь, который вполне заслуживал уважения.

Во дворе больницы он заверял меня, что теперь у меня есть персональный водитель и, если мне куда надо, то он и его машина в полном моем распоряжении.

На это я заметила, что персональный водитель, может, и входит в список моих мечт, но то, что это будет профессор, даже в самые наглые мечты никогда не вписывалось.

Собственно, все, и я с этим «все» была полностью согласна… Только не в этом смысле.

Через четыре дня, под конец длинных выходных, на телефон мужа пришло сообщение: «похороны профессора ******* В.А. состоятся 14 июня».

Саша, тот его молодой ученик, что бегал за цветами, рассказал, что случилось все на водоеме, при молодой жене и малютке дочери. Профессор погружался в гидрокостюме и маске. Все видели, как он, выходя из воды, снял маску и сделал взмах головой, как будто воду с волос стряхнуть решил. После сразу и резко ушел под воду. Люди, угадав неладное, через минуту буквально начали нырять, но В.А. не нашли. Нашли его водолазы, уже ночью. При вскрытии в легких не было обнаружено ни грамма воды, и ничего другого – просто внезапная остановка сердца.

Встреча выпускников

Нет!.. Вот такой молодой уже быть нельзя. Ну нельзя!

Даже при том, что еще удерживается ботоксом лоб, еще есть иллюзия, что помогают инъекции гиалуронки, еще скрывают правильные платья то, что хочется скрыть и подчеркивают то, что еще можно (?) подчеркнуть…

Но!!!

Ох уж мне эти «но»! «Но» – это не две буквы. НО – это две цифры, которые стоят рядом, и вторая из них с пугающей скоростью последовательно меняется с меньшей на большую, а когда она милостиво сбросится на ноль, возьмет и поменяется цифра, что стоит впереди, наводя на обладательницу этих почтенных лет еще большую тоску.

Долго мы метались с моей подругой Светкой – лететь или не лететь на двадцатипятилетие окончания института. Дел и обязанностей много, денег, наоборот, мало, но очень хотелось. А еще Сашка взял и сказал: «Девчонки, прилетайте! Кто знает, на вас через пять лет смотреть-то еще можно будет или нет?»

– А давай, – заговорщически сказала я Свете, – представим, что мы такие крутые тетеньки, что нам на сутки слетать на другой конец страны – не фиг делать. Даже по тому ценнику, который выставляют отечественные перевозчики.

– А да-вай! – сказала Светка.

Я могла всего на сутки, потому что у меня на следующий день после встречи с апреля куплены два билета на балет в Большой театр. Большой театр по цене за один билет ни рубля не уступает Аэрофлоту. Надо им подсказать, что есть еще космический туризм и их цены.

А что? И там, и там – посмотреть на звезды. Остались еще в Большом звезды?

Света летела не из дома – из командировки (шепотом: мужу она даже не говорила, что летала на какую-то встречу, подумаешь! Просто вернулась из командировки).

Встретились мы с ней в Шереметьево. До самолета еще оставалось время, и мы разговаривали. Немного о себе. Чуть больше о детях, на двоих у нас их четверо. И все остальное время о мужчинах, на двоих у нас их… Хи-хи. Я шучу. На двоих у нас их двое. Тоже роскошь в наше время. Просто тема вечная.

Тема вечная и неисчерпаемая, а под вино – так и вообще, философская и жизненно важная. До вылета успели посидеть в двух барах и чуть не опоздали на самолет, но пьяненькие пробежки из одного крыла аэропорта в другой веселят и омолаживают.

Тему не договорили, продолжили в самолете. Дяденька, который сидел за мной, сильно нервничал и пихал коленками спинку моего кресла. Сразу я не понимала почему, а вот когда мы проснулись уже на подлете, и Света, видя в стекло иллюминатора наши бескрайние сибирские березово-сосновые леса, вдруг что-то сокровенно заговорила о том, как она любит вот эту – родную, а не Волгоградскую сухую и степную природу, я все поняла – про поля-леса и речки я слова только угадывала. Про мужчин, и что они творят, я слышала каждую букву. То есть свою личную жизнь мы рассказали всем ближайшим рядам. Ну и ладно, пусть гордятся непорочными и многотерпеливыми соотечественницами!

Сашка встречал нас один, но розы купил две! Приятно. Поселил нас в полулюкс какого-то горнолыжного мотеля, на территории которого планировалось мероприятие. Сказал: «Девчонки, высыпайтесь!»

И благородно ушел. Не знаю, как Светик, а я уснула быстро, спрятав в одеяло нос. Как потом выяснилось, разводит хозяин комплекса овец на шашлыки. Запашок, однако.

Овечек так и не увидели, но что они есть, верили. Я боялась, что вся одежда пропахнет. А вот все остальное было чудесно!!!

И заросший травой горнолыжный спуск, и окружающий его сосновый лес, и комфортная теплая погода и… маль-чи-шки!!! Наши мальчики, которые все подъезжали и подъезжали. И все мальчики, мальчики и мальчики. А мы сидим такие три девочки, еще подружка из Новосибирска приехала, пока еще в спортивном, не накрашенные, но с ухоженными волосами (прически-то сделали дома). А мальчики все подъезжают, все нас целуют, обнимают и рассказывают нам, какие мы красивые. А мы заслушались, рты раскрыли и чуть не забыли переодеться. Вспомнили, переоделись, накрасились и вышли опять. И опять все нас целуют, обнимают уже смелее и крепче и еще более восхищенно рассказывают нам про нашу красоту! Ой, как хорошо! Хорошо!!!

* * *

Бывало, оттягиваешь максимальное удовольствие, продляя себе и не себе просто удовольствие, по ходу включая все больше воспринимающих чувственных зон и… и э-э-э-э-это о чем я хотела? Я про оргазм.

Ну что-то вспомнилось.

Я просто сейчас оттягиваю себе одно неудовольствие, а именно мне нужно лечь в больницу и из руки своей убрать пластину и восемь здоровенных шурупов, которую я сейчас никак почти не ощущаю, но есть ограничения в движении, небольшие теперь уже, но есть. И все говорят – убрать надо, и если не соберусь до сентября, то потом уже и доктора не станут. Шурупы в кость интегрируются, и убрать их будет трудно, из чего можно сделать вывод, что чем больше я тяну, тем больше травматологи со мной напляшутся, а потом, после того, как наркоз отойдет, и я наошущаюсь. Уже пару раз начальство предупреждала, что лягу в больницу. Меня потом спрашивают, почему я не в больнице:

– Вот когда я сломала руку, так меня в больницу отвезли. А как можно лечь самой, чтобы резали мою драгоценную шкурку (ну может, учитывая предыдущий шов и возраст, теперь уже полудрагоценную), я не понимаю.

Я, видимо, оттягиваю это настолько, что взяла и села в кресло к нашему хирургу стоматологу и попросила удалить зуб, который удалить надо было еще года три назад, но я все не решалась. Да-да, и не смотрите, что я сама стоматолог, когда я пациент – я ужасная трусиха. Там по всему было видно, что удаление будет сложное, так и было. Но надо отдать должное нашему хирургу, справился хорошо и всего минут за тридцать – это вместе с наложением швов. Удаляла пять дней назад, сначала болел, но чуть-чуть, а теперь так разошелся. Сегодня спала на трамале, это уже серьезный препарат и оставался у меня после перелома. Сейчас пойду по больнице еще выпрашивать, если не лекарство, то хотя бы рецепт. Признаков воспаления в лунке нет, просто болит у всех по-разному, и я понимаю, что это результат оттягивания. Такой, что называется, максимальный эффект.

Тут к весне собой занялась, в салоне недалеко от работы акция – «Скинтоник» в полцены. Это вакуумный массаж по телу. Больно так девушка мне его делала. Потом у Наташи лежу на биоревитализации, кто не в курсе – это штук двести подкожных уколов в лицо, шею и декольте. По анестезирующему крему, но все равно больно! Наташа, чтобы меня отвлечь, разговор поддерживает:

– Ты на пианино занимаешься еще?

– Конечно, занимаюсь, такой кайф! Когда новую пьеску разучиваешь, мозги так приятно закипают, я это просто физически чувствую, работают, видимо, те участки мозга, которые раньше не работали. Ай! – вскрикиваю я от очередной инъекции. – Ай-ай, вот скажи, Наташа, зачем я так над собой издеваюсь – тело терзаю, лицо. А чтобы удовольствие получить – иди, Маша, на пианино поиграй.

Крайности

Кому, говорят, война, а кому и мать родна. Приехав после летнего отдыха в Болгарии, где отдохнули очень хорошо, оказались в задыхающейся от торфяных пожаров Москве. Ужас! На самом деле нечем было дышать. Об этом, я думаю, писали много, потому не углубляюсь. И у меня, и у мужа куча недогуленных отпусков благодаря каким-то постановлениям, со следующего года – если не отгулял, то все сгорает, мы были предупреждены, нас пугали чуть ли не принудительным отправлением на отдых. Но люди вряд ли бы смогли это сделать, а вот стихия смогла. Оставлять ребенка в этой газовой камере мы не могли, и потому неделя на даче – под Волоколамск гарь дошла в небольших, по крайней мере, «на нюх», концентрациях. Потом в самолет – и в Ялту. Там отдыхали наши друзья.

Ах, Крым, я совсем уже забыла, что это так красиво и благодатно. Поистине жаль, что это не российская земля теперь. Хотя о политике я думаю меньше всего. Да и какая лично мне разница, если я приехала, всех понимаю, и даже цены ниже – не российские пока еще. Единственное, чтобы туда попасть, у меня должен быть заграничный паспорт. Хотя, конечно, злит, что строятся в Крыму не наши, а «их» олигархи.

Отдыхали в приватной гостинице со своим пляжем, обслуживающего персонала там больше, чем отдыхающих. Кухня домашняя, приготовят все, что попросишь, если что-то нужно, тут же исполнят. Я там, честно говоря, даже барствовала.

– Коля, – капризничала я совершенно по-дурацки, – Коля, яйцо не в мешочек, его переварили.

И Коля приносил мне другое яйцо.

Водный мотоцикл – через десять минут, яхта – завтра закажем, раки – через часа полтора свежие, поменять деньги – по лучшему курсу… «Вы за кукурузой в город? Да что вы, сейчас привезем и сварим». Рассказывая в Москве своим приятелям об обслуживании, я добавила:

– Вот только под носом не вытирали.

– Потому что не просили, – смеется Женька.

Но Ливадийский дворец и другие красоты они привезти не могли, поэтому все-таки перемещались. Цитирую единственную запись, что я там сделала, больше не писалось, и есть мысли, почему. Потому что тогда надо забыть об отдыхе и сидеть только писать. Записывать, как вкусно, как красиво, а реплики друзей! Там вообще ни одного слова упускать нельзя, если начинать это рассказывать. Они все люди творческие, воздушные. Передавать их смыслы мне трудно. И тут только жесткая фиксация событий может что-то объяснить не присутствующим на месте событий. Иначе все будет казаться гротеском и художественным вымыслом. А я записыватель абсолютно реалистического направления.

Вот эта запись.

Уже скоро месяц, как я отдыхаю. В последние годы – непозволительная роскошь. А вот ведь лежу на лежаке, время – около семи утра, я одна на маленьком приватном пляже в городе Ялта. Горизонт словно очерчен циркулем, в поле зрения только бледно-синяя гладь и один небольшой кораблик. Лучи солнца еще робко, а потому приятно касаются кожи… бла-жен-ство! Вот и пролетающая мимо птица, не чайка, по-видимому, утка летит и кричит от восторга. Если б я могла так парить над морем, я бы тоже не удержалась, кричала б дурниной, как кричала вчера, сидя за Любиной спиной на скутере.

Поразительно просто, но Люба всегда умела и умеет добавить ощущений и впечатлений в мою жизнь.

Всего через полтора месяца мне исполнится сорок шесть. А я впервые в жизни ехала на открытом транспортном средстве, без защиты и шлема по отвесам горных дорог вверх и вниз, замирая на каждой петле поворота, коих на крымской дороге через каждые 50 метров. Орала, визжала, потом сама же пугалась, что сильным визгом могу сбить с равновесия своего водителя, поэтому крик пыталась приглушить. А при сдавленном от страха низе живота, сведенных внутренних мышцах бедра и, уж простите, промежности, звуки из меня вырывались трубные, зычные, отрывистые, такие: «у-а-ы-а-о». Лицо в зеркале, Люба говорит, – без слез не взглянешь. Проезжающий народ ржет. В общем, Люба мне эмоций, а я – ей. И еще, если Люба чувствовала, что я расслабляюсь, она начинала прибавлять скорость и делать ленточку, укладывая скутер практически к дороге то вправо, то влево.

– Это намного круче секса, – сказала, слезая со скутера у гостиницы.

– Как же мало тебе надо, – ответила Люба.

Ну да, в запросах я скромней. Всегда была и теперь отстаю. И если раньше – фиг бы с ним, за ее запросами я и не стремилась. То теперь-то она резко поменяла направление мыслей и потянулась к Богу. А кто ж не хочет постичь непостижимое.

В начале лета она пришла ко мне на работу, удалить зуб мудрости. В черном крепдешиновом платьице годов шестидесятых, черных балетках и с черным мужским портфелем, а может, женские тогда такими были.

Полюбила она одеваться с блошиного рынка. Вид теперь ей нужен исключительно смиренный. И в нем она умудряется выглядеть стильно. Но я ж помню, как было еще лет пять назад – джинсы, чем рванее, тем лучше, висят на середине задницы, из-под этого всего – белье дорогущее.

– Люб, мне очень нравится, как ты выглядишь, ну все равно меня удивляет такой резкий перепад… ведь есть же между этими стилями середина.

– Хорошо тебе. Ты всегда на середине. А мне с моими крайностями только так…

Трансляция

Лет уже больше десяти назад, расфантазировавшись по какому-то пьяному поводу, я рассказывала компании, что счастье – это тот же эфир. Что люди обязательно найдут способ этот эфир улавливать и транслировать при помощи приборов. Что этот эфир также покромсают на волны разных диапазонов, и будут у нас (теперь бы я уже сказала – в телефонах, тогда я предполагала это отдельным девайсом) кнопочки, нажимая которые смогут люди получать разные виды счастья.

– В разных диапазонах, на разных длинах волн, будут разложены ощущения счастья – от самых простых человеческих переживаний до самых сложных, – вещала я. – И это будет очень важное открытие, потому что – когда нет конкретной беды, человеку все-таки пристало быть счастливым.

А мы не всегда это умеем. При отсутствии войны и голода достаточную часть времени люди умудряются проводить в каком-то негативном настроении. Нельзя, нельзя, нельзя – казалось мне в этот день. Лично меня в моих же фантазиях больше всего вдохновила кнопочка «получение счастья от работы по дому». Вот непонятен мне этот вид кайфа – «уставшая и счастливая, наслаждаюсь порядком в доме».

– Нет, – прислушивалась я к себе, закрыв глаза, не ощущала.

«Счастливая, что кто-то в доме убрался» – было, «уставшая и счастливая после работы» – было, «уставшая и счастливая после фитнеса» – было, «уставшая и счастливая после любовных активити» – было, было, было, было!.. Все это и многое другое было, есть и, надеюсь, будет! Я тут в пятницу даже от одного бытового действа словила приятнейшие ощущения, на волне просто такой была, но об этом позже.

Так вот, конечно, это пьяная и ужасная фантазия, и не приведи Господь, чтобы она осуществилась. Абсолютно допинговая вещь, и нельзя так расслаблять, а потому и рушить психику людей. Напротив, психику людей нужно тренировать, укреплять, закалять и вообще желательно как-то стараться по отношению к ней. Как желательно стараться и по отношению к телу, и к мозгам, и к душе. Ой, к душе особенно, она же где-то совсем рядом с психикой. Хотя все в человеке рядом. Ну ладно, пока это остается личным делом каждого. И слава Богу – хоть какая то иллюзия свободы.

Я уже давно заметила и наверняка где-то об этом писала, что все мои состояния живут во мне какой-то своей жизнью и пользуют меня на свое усмотрение. Еще раз – не я свои состояния использую, а они меня. То рвут мне душу, то иногда вдруг отпустят. Даже жутковато иногда бывает от этого осознания.

И вот для этого, наверно, и нужны те тренинги и приложение сил в сторону психики. Недаром столько сейчас разноплановых специалистов, учений и течений. Но сейчас бы мне хотелось не о них, зачастую дорогих и еще неясно куда приводящих, а о вещах абсолютно естественных, дарованных нам так просто – бытием!

Лето, господа и дамы! Солнце на невероятном небе! И случилась тут со мной совершенно случайно – река Руза!!!

Во вторник утром встретила своих мужа и дочку из Сибири. Вечером приехали на дачу. У мужа до конца недели отпуск. В среду мне рано утром – на работу, там удалось так сместить пациентов, чтобы высвободить четверг – отпросилась на один день. И соседская девочка с Лизой вытащили меня съездить с ними на речку. Мы как-то поначалу, когда дача появилась, разъезжали тут по местным многочисленным водоемам. Но потом то погоды не было, то на дачу свою очень редко приезжали, все по гостям… Как-то не получалось. Да и после морских, относительно чистых вод, на местные как-то не хотелось. Вода запомнилась непрозрачной, и берег у входа в воду представлялся скользким, жидким и противным. А тут дети показали мне место, где все меня вполне удовлетворило и даже возрадовало. На берегу трава, вход в речку покрыт мелкой галькой, глубина нормальная – у берега можно детям поплескаться, чуть дальше уже можно плыть. Почему-то никакого течения. Вода чистая, не холодная, а прохладная ровно настолько, чтобы снять утомление жарой. Я плавала долго, наслаждаясь красотой родных берегов, спросила даже дочь свою: «может, не поедем на море, отдохнем на даче?». Дочь, кстати, согласилась, а вот муж – ни в какую. После речки заехали в магазин, купили мясо на косточке, мы заранее звоним в один фермерский ларек, и там готовят для нас то, что мы попросим. Дома подоспела баня, где я устроила себе целый СПА-салон, не ленясь, обмазывала всю себя всем, что есть. Ведь и это иногда лень делать. А тут – как будто рекой была возвращена энергия на любовь к своему телу.

В пятницу, отдохнувшая, поехала опять в Москву. Выезжала рано, в половину шестого утра, поскольку из-за ремонта дорог, если чуть опоздать, можно встать в гигантскую пробку. После пациентов пришел еще по делу знакомый, который отметил, что я хорошо выгляжу и опрометчиво добавил: «Для матери взрослого сына очень хорошо». Хотела сделать замечание, мол, что-нибудь одно – или выгляжу, или мать взрослого сына. Но, вспомнив, что я непричесанная, ненакрашенная, с красным от активных масок лицом, не стала заострять на себе внимание, переключившись на дело.

С работы – опять на дачу, а это сто двадцать километров. Немного хотелось спать. Позвонила Ляльке, рассказала ей про Рузу.

– Что это ты такая восторженная? Я вот зубы себе, наконец, сделала, всем нравится, а меня не радует ничего! Даже не знаю, что бы меня сейчас так могло воодушевить, как тебя речка.

Ну да, у Ляльки сейчас все настолько в шоколаде, что и река, и зубы – это все малозначительно и неважно. И хорошо, Лялечка, я и за тебя радуюсь сильно-сильно и обязательно вышлю тебе этот текст, чтобы ты хоть за меня порадовалась. Ну мы ж подружки уже сколько лет, хотя и подружки могут исходить от зависти друг к другу… Ну мы ж не будем, мы же умные люди!!! Хотя бываем и дуры, но это так, в качестве исключения, чтобы подтвердить основное.

На дачу поехала через фермерский магазин, а он недалеко от того берега, на котором я вчера купалась. Я вспомнила, что в багажнике спортивная сумка, в ней купальник. Переоделась в машине, и опять счастье! Купалась радостно, как ребенок, ныряла с головой. Улыбалась сама себе, речке, небу, облакам и всем деревьям по берегам!

Вернулась возбужденная, знала, что едут гости. Взялась подметать и мыть пол. Потом мой взгляд упал на электроплиту. И возмутилась я, что приезжавшая уже за лето два раза помощница по хозяйству ее не очистила. Мой муж, а он в этом деле больше меня разбирается, сказал, что ее не очистить уже, а нужно просто выкинуть и купить новую. А на меня снизошло то счастье, которого я раньше не знала!

Вспомнив, что в летней кухне стоит «шуманит», я надела перчатки и в каком-то забытье предалась процессу. Я поливала всю электроплиту раствором, усиленно терла жесткой губкой, смывала водой, опять поливала шуманитом и снова водой. И не то чтобы я всю ее очистила, могла бы, наверно, и отчистить, просто я… Ну, извините меня за это слово, я кончила раньше.

Поставила бедную, но отмытую печку сушиться. Внутри меня были какие-то смутные подозрения, что сделала ерунду. Но так бывает (не помню, где-то когда-то я это чувствовала), знаешь, что делаешь неправильно, но действо увлекает… природа, блин!

Вечером с трех ногтей свалилось свежее покрытие – шеллак.

Утром ничего неподозревающий гость включил плиту, плита прощально щелкнула и вырубила свет во всем доме.

– Коротнула?! – недовольно зыркнул на меня муж.

– Я ж тебе говорил, что можно просто выкинуть, так и шуманит бы еще был!

Я уж не стала говорить, что и на шеллак не пришлось бы тратить время и деньги. Но не кажется ли вам, что иррациональное – это то, что тоже как-то подчеркивает ощущения. И, честное слово, это – небольшая цена за случайно полученный кайф. Некоторые из-за этого судьбы рушат свои и тех, кто рядом. А те, кому повезло быть правителем (или не повезло в данном контексте), сметают судьбы миллионов.

Речкой я заманила на один день сына. И в субботу я, Лиза, Павел и гостья наша поехали на импровизированный пляж. Подойдя к берегу, сын усмехнулся:

– Нет, это ты сильно, мам, сказала, что с такой речкой и моря не надо!

– Надо тебе, да? Ну это ты просто молодой еще. Нет в тебе этой щемоты в груди от ощущения родины. Это пройдет, сынок, вместе с молодостью. Что это, залысины у тебя, что ли? – запустила я пятерню в его густые волосы и, чуть сдвинув челку набок, увидела нечто новое.

– Да, и седина уже есть от жизни такой! – отвечал Павел.

– И у отца, и у деда твоего седина появилась рано, так что это – не от жизни – это у вас наследственное.

Давай сначала ты, я за Лизой посмотрю, а потом наоборот.

И сын мой поплыл на середину реки кролем – с шести и до двенадцати лет он занимался профессиональным плаванием, красиво очень поплыл, разливая по мне волны любви и гордости.

Вот, собственно, и все. Не знаю, смогла ли я кому-то хоть на какую-то минимальную долю единицы того, в чем можно измерить счастье, ретранслировать свое состояние, но, прочитав, хотя бы не ругайтесь на меня, что зря потратили время.

Про Савелия и Ангелушу

Она еще была совсем молодой Ангелицей, ей еще не было пятисот лет. Когда Ангелята достигают пятисот лет, они только идут в Ангельский детский садик. И выглядят так, как рисовал младенцев Рафаэль.

Вот и наша была вся пухлая, в перетяжках. Может, передать мысль кому-то на расстоянии она уже могла, но лепет, исходивший из ее уст, был такой младенческий – очень приятный и малопонятный. Люди его чувствовали просто как положительное настроение в себе, настежь распахнутое сердце, а еще это ощущение вызывало заливистый громкий смех. Но как же редко долетал этот сигнал до взрослых! Детишки же еще хорошо слышали ее, а некоторые, очень добрые и веселые детки, могли нашу Ангелицу даже видеть. Видели ее потому, что укрываться и показываться людям она только училась, играя с детьми в прятки. Она любила играть только со смешливыми детишками. Однажды вдруг она взяла и показалась очень грубому и невоспитанному мальчику. Вот же достался, по каким-то поломанным генам, характер ребеночку. На вид ему было лет уже 9, а скорее, он просто так крупно выглядел потому, что упругость попки и глубина перетяжки у него была явно больше, чем у АнгеЛуши. Только если все перетяжки и все одутловатости у нашей Луши были ей необыкновенно к лицу, то мальчик с поломанными генами своими размерами вообще, а ручек в частности, просто пугал иногда и взрослых людей. Мальчик всегда ходил по улице со взглядом исподлобья, со сжатыми губами и стиснутыми кулаками. Однажды мальчик пускал со старшим товарищем воздушного змея, бежал за этим змеем и так весело смеялся, что АнгеЛуша ошиблась и показалась недоброму мальчику. Она бегала с мальчишками за змеем, ее голос переливался перезвоном, как будто перепевая в более высоком диапазоне смех мальчишки.

И когда Луша, доверяя этой радости, вышла из-за шторки параллельного мира в мир людской, глаза мальчика, уперевшись в Лушу, вдруг остекленели и посуровели, как будто не было секунду назад никакой радости.

– Ты кто? – схватил Савелий АнгеЛушу за правое крылышко. АнгеЛуша от неожиданности мало того, что забыла дематериализовать крылышко, а еще и дернула крылом, зажатым у нехорошего мальчишки в руке, и вывихнула суставчик в нем.

Ох, как долго и тщательно создается ангельская материя! Пока одна душа полностью очистится, не одно столетие проходит. Очистившись до света горного хрусталя, поселится в свободной ангельской скорлупке. Потом в ней под воздействием космических высокоэнергетических явлений начинает прорастать не материальная, а больше интеллектуально и психо-эмоционально выстроенная, неплотная, прозрачная ангельская ткань. Людям она не видна до тех пор, пока ангелы не выходят в человеком заселенную параллель. Этому их обучают в горнем детском саду и небесной школе. А малышам-ангелам разрешено резвиться с малышами-людьми – это очень полезно и для дальнейшего развития людей и для развития ангелов. Ангелы помнят, что все-все на свете люди когда-то были добрыми, невинными и непорочными детьми. И потому умеют помогать и сострадать даже самым отъявленным негодяям. Люди же в большинстве своем забывают картинки из детства и вперед всего забывают свои игры с АнгеЛушами и Ангелятами.

Вот и повзрослевший Савелий не помнил свою первую встречу с Лушей.

Луша же запомнила ее на всю жизнь. Может, не на всю свою ангельскую, но на жизнь Савелия Лушиной памяти хватит. Не было у нее ни боли, ни досады от той встречи, Ангелам неизвестны эти невысокие чувства, у них же нет нервной ткани – они плетение из духа, силы и смирения. А вот крылышко Луши, хоть и зажило и функционировало в полете нормально, но, если Луша спускалась на землю и шла ножками, крылышко немного свисало, и кончик его волочился по земле. Это придавало всему Лушиному облику немного печали. А печальный ребенок-ангел – это уж совсем как-то грустно…

Луша стала часто спускаться на землю потому, что всей своей детской душой почувствовала ответственность за угрюмого мальчика Савелия. Она приходила к нему и днем и ночью. Ночью сядет возле него на кровати и лепечет ему ангельско-младенческие баюшки-улюлюшки. У Савелия тогда расслаблялось лицо, губы расплывались в улыбке и наконец-то разжимались кулачки. Сны он тогда видел самые сказочные и добрые. А утро начиналось как обычно, с какого-нибудь незаслуженного тычка не очень счастливой по жизни мамы. И обидного слова бабушки, которая припомнит спозаранку отца Савелия – и давай ему выговаривать свои обиды, словно маленький сын – за взрослого отца в ответе. Савелий не понимал и половины из бабушкиных слов. Но все они были неприятные и ложились на Савелия, как бабушкины или мамины шлепки по одному месту.

А в школе Савелий слышал в свою сторону только: «толстый» или еще хуже – «толстый урод». А это уже требовало ответа, и ответ этот приходил обидчику в виде ударов неслабых Савельевых кулачков. Потом в школу вызывали родителей Савелия и мама, рассвирепев, начинала этот порочный круг заново. Ничего с этим Луша наша поделать не могла, ее волн и вибраций хватало только на тех ребятишек, кто был с ней сонастроен. Там, где царила злость, Луша пока была бессильна.

Да, она смягчала удары Савелия, становясь между нападавшим и другим ребенком, защищая таким образом и ребенка, и Савелия. Потому что сила удара Савелия могла привести ой к какой беде… Еще АнгеЛуша садилась на плечо к его маме и пыталась транслировать ей волны добра. И получалось у нее иногда, и обнимала тогда Савелия мама. А Савелий, не привыкший к маминым ласкам, в объятиях не расслаблялся, а сжимался в комочек, как ежик, почуявший опасность…

Луша не унывала, она знала, что за днем всегда следует ночь. И ночью она укрывала своим мягким крылом Савелия. И ночью он опять расслаблялся, улыбался, смеялся и смотрел очень-очень добрые сказки во сне.

Удивительные вещи стали происходить с Савелием: вырастая, он все чаще отказывался от бабушкиных харчей, раз уж они подавались вместе с упреком в его прожорливости. В школе он все чаще не реагировал, а только снисходительно улыбался на неприятные выкрики в свой адрес. А маму он вообще стал любить всем своим разбуженным сердцем. Он понял, что маме нужен мужчина и его любовь. И с детской наивностью страстно желал скорее стать мужчиной, чтобы любить и защищать свою маму от всех бед и неприятностей. От этой любви к маме и ответственности за нее Савелий стал стараться и в учебе. Никто из учителей, одноклассников и соседей не мог понять, как на их глазах этот угрюмый толстый мальчик превратился в высокого, красивого стройного парня с умным, добрым, интеллигентным взглядом. В этом дворе и школе таких если и видели, то скорее по телевизору…

Савелий вырос и увез и маму, и бабушку из этого двора, в более богатую, а главное, более добрую жизнь. Влюбился, женился и стал счастливым отцом: нарожали они с любимой женой трех счастливых ребятишек…

А Луша уже не могла играть с ним, она уже пошла в Ангельский детский сад, а там расписание и строгая дисциплина. И, кстати, крылышко Лушино выправилось и не волочилось больше по земле. Потому что так Ангелы и вылечиваются: поможешь другому – излечишь себя. А может, так вылечиваются не только Ангелы?

Швейцарский сыр

У подружки дочь выходит замуж. Когда-то она не поехала со мной в Таиланд и, пока я отдыхала, девочка познакомилась с парнем. Роман был очень бурным, теперь вот свадьба.

«У тебя есть платье на свадьбу моей дочери?» – вопрошает подруга.

«Есть, я его не на свадьбу покупала, все думала: и куда же я такую красоту надену».

Спустя некоторое время я стала сомневаться в этом платье, а позднее мы вспомнили про миланские распродажи и поехали в… Швейцарию.

Просто самолет туда оказался дешевле, а от Лугано до Милана около 70 километров. И под Лугано расположен известный аутлет. Короче, очередной шопинг. Я в этом году разошлась в этом плане. А так как культура эта для меня новая, то и результаты всех этих шопингов пока меня больше огорчают, чем радуют: шкаф набивается, а носить по-прежнему нечего. Но этот разговор не всем будет интересен.

Слава Богу, выполнили главную задачу: купили в Милане платье и все, что нужно невесте.

Я и подруга купили себе платья на свадьбу, в которых туда, естественно, не пойдем – не нравятся. Зачем покупали? В магазине нравилось. А сейчас смотрим на платья, друг на друга и понимаем – не пойдем! В Москве что-нибудь купим.

Так вот, живя в окруженном горами Лугано на берегу прозрачного озера, я очень переживала, что, находясь в такой нереальной красоте, мы, по большому счету, видели только плечики с одеждой и примерочные кабинки.

Но проведение исправило эту ошибку. Обратный наш самолет вылетал из Цюриха. Мы настроили навигатор, который нарисовал нам 2 часа 45 минут в пути, а потом выдал, что найдена дорога на 11 минут короче. Подруга подтвердила второй вариант, и мы поехали. Я впервые села за руль в чужой стране в этой поездке. Я вообще люблю, когда меня водят везде за ручку, когда я могу расслабиться и не думать, как ехать, куда и даже зачем. Если честно, я даже блюда в ресторане не люблю выбирать, предпочитаю, чтобы выбор сделал муж. Он закажет за двоих, а я потом забираю что вкуснее, муж привык.

А тут из нас троих за руль только я могла сесть – подруга уже давно ездит с водителем, а у дочери ее в то время еще не было водительских прав. Благодаря этой поездке у меня появился новый навык – могу ездить по Европе. Очень собой горжусь.

Это красиво – ехать по Швейцарии. Но описать эту красоту я смогла бы, если б имела возможность пропитаться ею, отреагировать всей своей впечатлительной натурой, но когда ты ведешь машину по неизвестной дороге, следишь за дорогой и одновременно за навигатором – ни на что другое внимания не хватает. Какие уж тут красоты!

Еду, смотрю, а горы совсем перед нами.

– Как офигительно, – говорю, – когда ехали в Лугано, горы как-то больше по бокам были.

– Так же все было, – возражает подруга. – Просто ты была в напряжении и не могла замечать все это.

Я и поверила… То, что мы оказались высоко в горах, все поняли только тогда, когда за окном вместо травы показался снег. Температура за бортом, судя по приборам, поменялась с плюс тридцати до плюс девяти, а потом еще упала – до четырех градусов. И вообще я к своему ужасу обнаружила, что давно уже еду по серпантину, которого больше всего боялась…

Сил нет описывать нашу истерику, которая включала в себя и тихую стадию, и стадию бешеного смеха, и немного покрикивания друг на друга. Я просто зажалась и решила пройти это испытание. Когда мы спустились с горы, особенно когда показалась трава, мы уже были так расслаблены, что даже остановились и купили у швейцарской женщины домашний сыр и колбасу. Когда мы покупали продукты, мы придирчиво смотрели на ценники. Каждый кусочек стоил 12–17 евро, и среди этого даже мы пытались выбрать дешевле. Когда наши деньги улетали на платья и босоножки, мы не задумывались об экономии, а на домашний сыр из молока коровы, которая пасется в швейцарских горах, мы поскупились.

Потом, правда, когда мы этот волшебный сыр в машине попробовали, поняли, что мало купили и стали припоминать, кому можно было бы привезти столь приятные и полезные подарки. «Ладно, подумаешь, мы теперь сюда хоть каждый день можем за сыром ездить… Вон я теперь какой опытный водитель… Дорогу знаем!» – успокаивали мы друг друга.

Навигатор продолжал косячить, и ехали мы вместо двух с половиной часов – шесть. Чудом не опоздали на самолет, и то благодаря мужчине из конторы, который забирал наш автомобиль. Он довез нас с чемоданами прямо к нужным выходам. Когда мы заходили в аэропорт, над нами висели две потрясающие радуги. Таких реально насыщенных цветом радуг я не видела никогда. Все цвета были настолько яркие и четкие, от красного до фиолетового, и такими жирными широкими полосами. Такую радугу раньше я видела только на картинке.

Взлетали в грозу. Было жутко страшно. Я такой ужас испытывала впервые, за иллюминатором бесились молнии, гремел гром, крылья тряслись и скрежетали, казалось, что самолет трещит по швам. Люди в салоне обнимались, рыдали, кто-то пил коньяк. Я молилась вслух и, кажется, очень громко.

«Ну что ж, – думала я, – в конце концов, Бог нас спасал до последнего». Мы же все-таки спросили дорогу, которую навигатор упорно от нас скрывал. Когда мы вопреки навигатору поехали в другую сторону, он честно минуты три нас упрашивал развернуться, где возможно, и, только поняв, что мы его не слушаемся, перепланировал маршрут и вывез нас, наконец, на нормальную трассу.

Самолет набрал высоту, вылетел из опасной зоны. Прекратились эти страшные звуки в обшивке самолета. Улеглась паника.

Глаза мои сами собой закрылись, и я четко увидела нос летящего самолета, раздваивающуюся дорогу перед ним, себя за штурвалом и поняла, что навигатор не показывает, по какому пути лететь, а сама я, куда лететь, не знаю!!!

Сильно дернувшись, я проснулась, потом какой-то неприятный и липкий ужас еще долго стекал у меня по внутренней поверхности организма.

Домой я добралась на такси, в пять утра. Дома никого не было – муж с дочерью уехали в Сибирь к бабушке с дедушкой. Я почувствовала себя одиноко, почему-то разревелась, воткнула в цифровое пианино наушники и сыграла себе бетховенский хит «К Элизе», две части которого звучат уже в моем исполнении, по мнению тех, кому выслала записанное видео, вполне узнаваемо.

О, Djohn!

Когда получили фотографии от местных фотографов, я сначала возмутилась, что за психоделики нужно принимать, чтобы так красить и без того яркую действительность. А вышла на улицу, глянула по сторонам – нет, все так и есть. Вот такой голубизны небо, вот такой бирюзовости море, вот таких ярко-зеленых красок зелень и всех известных расцветок цветы. И щедрое в этой местности на свет и тепло солнце делает эти цвета еще ярче и насыщеннее. Хотя казалось – ну куда уж! И, наверно, большого труда стоит людям поддерживать эту яркость, поливая и обихаживая этот огромный парк и утром, и днем, и вечером. Ну, раз не наврали фотографы с красками, то не наврали и с лицом, так и есть – улыбчивое, взрослеющее и круглое… Ох, уж мне эта система «все включено»!

Сейчас, когда я пишу, солнце еще не поднялось над горой, оттенки спокойнее. И цикады спокойнее, днем они не кричат, а, скорее, каркают, как армия голодных птенцов, я поначалу так и думала, потому что столько грома от цикад не могла себе предположить. Просто постоянные аплодисменты, переходящие в овацию, какая-то природная истерика и восторг.

Сейчас мы в Турции. Местность называется Фет-хие. Мы отдыхаем в отеле, который занимает, судя по описанию в интернете, 370 гектаров. 370 га – это же так много, опять наврали, наверно, тут никому верить нельзя. Всю территорию я еще не обошла и, наверно, не обойду. Неважно. С трех сторон нас окружают горы. С юго-востока отель жмется к горе (могу ошибаться, это я по солнцу ориентируюсь), ее лучше всех видно, и потому она воспринимается самой красивой и торжественной. Гора то утопает в зелени, а то вдруг вырвется упрямо отвесной каменистой вертикалью, а потом, опять смягчившись, образует пологий склон и дает приют естественным зеленым насаждениям, в основном это сосны.

Территория отеля от моря поднимается вверх и потому отовсюду, где ни присядешь, ни приляжешь, видно море, а если повернуться спиной к морю, то горы. Из-за этого невозможно отказать себе в вечернем ресторане. Расположены рестораны все очень выгодно в плане видов, и вот я сяду и смотрю через море на западную гору, где начинает прятаться солнце. Солнце станет вдруг оранжевым и мелким. «Нет-нет, ну что вы? Это не я вас тут сегодня жарило нещадно. Я мягкое и пушистое, как облачко. И нет меня вовсе», и так бочком-бочком за горку совсем уйдет, оставляя на прощание широкую полосу мягкого красного свечения – «отдыхайте до завтра, насладитесь прохладой, и посмотрите уже на тех, кто рядом».

Смотрим, смеемся много, отдыхаем от работы и от тяжелых эмоций.

Муж мой к вечеру только оживает – жарко ему. Днем вижу его только в море или в комнате, развлекает себя здесь походами в турецкую баню и СПА.

«На улице сорок примерно, у них написано 28. Мерили, спрашиваю, температуру? Нет, отвечают – мы из Интернета берем», сами в Интернет врут и сами с него списывают. Приду в номер свой в самую жару, только прилягу, уборщицам в их помещениях тоже становится жарко. Они идут по комнатам с кондиционерами отдыхать, опять гонят меня в самое пекло. Ухожу, жалко же людей, я-то могу в море сидеть или в бассейне, а им запрещено. Да и без уборки нельзя – полотенца все мокрые, не сохнут на влажном воздухе, в ванной по колено воды, Маша так душ принимает».

Это мой муж с другом по телефону разговаривает – рассказывает, как наслаждается отдыхом.

Лизе здесь рай, их зона так и называется – «paradise», аниматоры их забирают в 10 утра, и у них очень насыщенная программа на каждый день, которая расписана подробно в буклетах, родители могут забрать детей обратно в любое удобное время. Программа расписана до 22.30. Собственно ради Лизы Турция и была выбрана. Такой анимации нет нигде, где мы знаем, может, просто чего не знаем…

На пятый-шестой примерно день хватила меня тут оса за безымянный палец левой руки. Вот подохла же сама потом, но оставила свое жало во мне. И я также: поднакоплю, бывает, яду и знаю, что умираю как разумный человек, но буду отдавать этот яд мужу. Не лучше этой осы, хуже даже – «зу-зу-зу…» ужас!!!

Так вот, к вечеру отекла рука, три пальца и вся тыльная сторона ладони. Ой, так я на нее два дня налюбоваться не могла. Рука стала такая, как у юной девочки – кожа вся припухла, разровнялась, разгладилась.

Сижу в ресторане, разглядываю руки, сравниваю их в пользу укушенной, обнаружила на них по пигментному пятну. Мужу показываю:

– Видишь, пигменты на руках вылезли возрастные?

Муж внимательно руки осмотрел:

– Нет, не вижу.

– Не видишь? Ага-а, видимо, так это и компенсируется. Я пятнами покрываюсь, а у тебя зрение падает.

– Ну ты тогда сильно не покрывайся, пожалуйста, чтоб я совсем не ослеп!

– Да я вроде стараюсь.

Рука была красивая, но дня два-три чесалась очень. Левая рука чешется к деньгам, говорят.

В этой местности есть такая штука – параглайдинг. Снизу смотришь, так плавно летят люди, с каким-то подобием парашюта. И все, кто прыгал, убеждают, что не страшно.

Я решила попробовать. Сначала все решили и заплатили за троих, но я вошла в Интернет и прочитала, что с сердечными заболеваниями нельзя.

Вот почему меня это не насторожило?

Мы с Лизой поехали. В первый назначенный день прыгнуть не получилось, нам объяснили, что ветер в горах поднялся – меня брали, а Лизе посоветовали в другой день, ну тогда и я в другой день!

Надо запомнить – это случилось 19 августа 2012 года.

Это – это что-то!!!

Из отеля нас забрали шестерых – мы с Лизой и семья из четырех человек: мама, папа и два брата, лет девяти и восемнадцати. Из них прыгать собирались только старший брат и муж. Узнав, что мы с Лизой будем прыгать, мама с младшим братом тоже решились, но когда приехали в офис, им сказали, что оборудование рассчитано и сегодня не получится. С намерением прыгнуть в другой день они остались купаться на городском пляже.

Сначала была дорога на ту гору, с которой нужно было прыгать, она заняла больше часа времени, и последние 20 минут пути я уже понимала, что никуда я не прыгну от страха… И обратно я по этой дороге на этом разваливающемся автобусе не поеду ни-за-что!!! Что мне придется жить в горах, слиться тут с их местными жителями – горными козлами и козлицами. И пытаться когда-нибудь спуститься к людям…

Узкая дорога, вниз ухают обрывы, автобус весь скрипит, как телега, и на некоторых подъемах он напрягается так, что казалось – ему не хватит тяги, и мы сейчас поедем вниз, ну или полетим вбок. А по этим бокам еще и ржавые несчастные машины попадались, подтверждая неслучайность моих мыслей… Слава Богу, Лиза спала.

На горе я была обуреваема сильными чувствами и восторга, и страха уже не за себя, а за дочь. Как я могла такое ей позволить? Хотя от многих слышали, что прыгают дети и помладше Лизы. Да и сейчас с нами приехала турецкая семья, там дети трех и пяти лет, все будут прыгать.

– Как тебя зовут? – подошел ко мне один из инструкторов.

– Маша.

Парень уже обвивал меня ремнями и щелкал надежными креплениями. И, уверенно нацепив мне шлем на голову, заключил:

– Ты ужье готова, Маша!

Смотрю, рядом и Лизу уже облачили, у них уже разложено крыло.

Мы на вершине, на широкой, выложенной тротуарной плиткой площадке, там десять метров для разбега и… широкая пропасть – очень красиво и очень страшно!!!

Лиза моя с инструктором делают несколько шагов… И… по-ле-те-ла моя девочка, да еще не вниз, а вверх! А я еще минуту чувствовала, как в животе по местам раскладываются мои, казалось, оторвавшиеся внутренности.

О Господи! Ну, теперь и мне бы скорее прыгнуть, чтобы знать, что это не смертельно.

При мне турчанка проводила двух своих детей, сама же в разбеге затормозила – их накрыло крылом, и все стропы перепутались. Распутывали, мой инструктор им помогал, я поняла, что он у них главный, он проводил всех из нашего автобуса и только потом подошел ко мне.

– Ну, Маша, вы готова?

– Да я уже без крыла готова туда сигануть, давайте быстрее, догоним мою дочь!

– Спокойно, Маша, всье нормално. Во-он ваша дочь, – ведет он рукой вперед и вверх. – Во-он – оранжевый крыло видишь?

– Вижу. Как вас зовут?

– Джон.

– Очень приятно. Летим же, Джон!

– Не торопись, Маша. Мы ждем ветер. Я скажу – беги, ты, Маша, бежишь. Я скажу – садись и ты, Маша, садись. Хорошо, Маша?

– Я постараюсь, Джон.

Это сейчас я думаю – откуда бы взяться Джону в Турции, а тогда мне было ни до чего, поэтому не знаю, кто он, откуда. Или нездешний, или не Джон. Кое-что он мне про себя рассказал в полете, но это позже. Сам рассказывал, мне было не до вопросов, мне, честное слово, было не до вопросов, вообще. И это сейчас я вспоминаю, что интонации Джона были глубоки и интимны, но что возьмешь с парализованного партнера, прости, Джон!

Джон пристегнул меня к себе и разговаривал с подошедшим к нам парнем, говорили они по-турецки, я не заметила, как этот парень дернул мои ремни на себя, мне показалось, что я сделала два шага, и мы взлетели.

Потоки воздуха трепали нас и тащили вверх. Вверх, в голову, поднялась моя душа, распирая ее ужасом и выталкивая глаза из орбит.

– Садись, Маша. Маша, садись.

– Я сижу, Джон, о Боже мой! Боже мой! Как мне страшно…

– Ближе ко мне садись, Маша.

Оказывается, сесть нужно было глубже, в пристегнутое ко мне кресло.

– О-О, Джон, а мы можем лететь вниз?!

– Подожди, Маша, здесь немножко турбуленс!

– Не пугай меня, а то я уже не очень живая.

Минуты через три я начала привыкать к ситуации и уже имела способность оглядеться вокруг.

О Господи!!! Солнце было ниже нас!!! Садящееся, оно, отражаясь в море, выстелило целый переливающейся золотом тракт! И все это под нами… острова… утопающая в зелени горная Ривьера… О Божье созидание!!! Как же ты прекрасно!!! Все это великолепие было нескончаемым… Я уже не понимала, от страха или красоты я слабею и постанываю: «о, Джон!»

– Ты умеешь кричать, Маша? Кричи!

– Зачем?

– Ты летишь, Маша!!!

– О, да. Я лечу!

– Сколько тебе лет, Маша?

– Не спрашивай меня, пожалуйста, об этом… Дай хоть здесь забыть эти беспощадные цифры. Разве птицы знают, сколько им лет, Джон?

Мы так хорошо и ровно планировали над горами, я уже полурасслабленно улыбалась. И даже, вспомнив про фото, взялась фотографировать.

Джон опять спросил про возраст, не дал мне моих лет, сказал, что ему 38 (я ответно восхитилась, я, честно, думала – ему лет тридцать), рассказал мне, что женат, что дочкам три года старшей и шесть месяцев младшей. В общем, любуясь низлежащими ландшафтами, я была в состоянии поддерживать беседу…

Джон снял с меня шлем:

– Он сейчас тебе не нужен.

Что-то отстегнул от боковых стропил, опять возбудив во мне страшок:

– Что ты там отстегиваешь, Джон? Ничего не трогай и не меняй, я тебя прошу.

Джон, довольный, смеялся:

– Покажи мне, как ты кричишь, Маша!

Передо мной нарисовалась камера.

– Ты покричишь, Маша?

– Нет, Джон, мне все нравится, но что ж я буду кричать? Я врач, культурная, интеллигентная женщина. Я никогда не кричу.

Но парень свое дело знал хорошо. Он уложил крыло на бок, и мы пошли кружить по центробежной… И я дала Джону, что он просил, я дала ему такую некультурную трель визгом!!!

Джон успокоил сначала крыло, дал проораться мне уже словами:

– Что ты делаешь! Не делай так больше, пожалуйста! Я не могу так… О-о!!! Как я могла на это согласиться!!! Зачем? А-ааа, Джон, пожалуйста!

– Ты должна почувствовать полет! Это хорошо, Маша. Это оргазм. Это секс, ты должна понять!

– Зачем, Джон! Зачем ты меня с неба опускаешь на землю!? Я в первый раз лечу, Джон! А что ты, думаешь, я к своим без половины ста годам, не знаю о сексе? Может, для тебя это сравнимо, сколько раз в день ты летаешь?

– Пять…

– Ну вот! А для меня это несравнимо, Джон. Ровно настолько раз, сколько я этим сексом занималась. Потому что лечу я в первый раз и точно больше никогда! Никогда, слышишь! Ведь ты даже не представляешь, как мне хорошо! Джон, мне так хорошо… мне так хорошо, Джон… Что вот именно так мне, идиотке, и надо.

Знал ли Джон, что я цитировала еврейский анекдот, я не знаю, но, просмеявшись, Джон опять взялся за свое… Он работал, ему нужно было продать мне эффектное видео и фото. Когда он не шалил, я даже ему позировала, видимо, уже привыкая к полету. Но Джон не давал мне долго отдыхать, он дразнил меня, как мышь ленивую кошку.

– Покружимся, Маша?

– Не-ет!

– Тогда я – спать.

И смеясь, опять немного меня поворачивал… Доповорачивал…

Мы приближались к земле, уже были хорошо различимы домики с бассейнами, я уже убедила Джона просто ровненько лететь. Но организм мой решил отреагировать на все предшествующее… И наш с Джоном секс-не-секс мог закончиться не очень красиво с моей стороны.

– Джон, мы можем приземлиться быстро? меня тошнит…

– Маша, мы можем летать еще минут десять или пятнадцать.

– Нет, не можем, Джон!

– Хорошо, как ты хочешь, Маша.

Сели быстро и мягко, Джон двумя движениями освободил меня от ремней и замков, ко мне бежала моя Лиза.

– Как ты, доченька?

– Хорошо, мне понравилось летать. Я только что прилетела.

Стоит, моргает, лицо спокойное. Хорошо. Я села на траву, перевела дух. Тошнота улеглась. Волоча за собой огромные рюкзаки с экипировкой, подошел Джон, протягивает мне бутылку:

– Маша, хочешь воды? – Джон сел рядом.

– Нет, пока еще, нет. Боюсь спровоцировать.

Мы посмотрели друг на друга и повалились в разные стороны на траву в беспричинном приступе смеха.

«Спасибо тебе, Джон! И хоть это был не секс, признаюсь – вот так меня еще никто!» – я закрывала лицо руками, но говорила, что хотела.

В офисе уже сидели люди из нашей команды и смотрели в мониторы, им демонстрировали отснятое видео.

– Аааа-ииииии! – зазвенел по всей комнате поросячий визг.

Это Джон включил мой полет и довольно откинулся на стуле. Женщина, та что собиралась лететь в следующий раз, встрепенулась:

– Это что, так страшно?

– Нет, это Маша на камеру работает.

Все-таки Джон профессионал, не отпугивает клиентуру. В мониторе перекошенное ужасом лицо, оглушительный фальцет и Джон со своим «кричи, Маша, кричи».

Женщина посмотрела на меня вопросительно:

– Там страшно или…?

– Ну не на столько, это Джон просил от меня огней, – мы уже с ним так по-свойски перемигивались.

На мониторе во всю стену показывали полет Лизы и ее безмятежное лицо.

– Вон, посмотрите – ребенок спокоен. Джон, я беру видео и свое, и дочки.

– Фото будешь смотреть?

– Нет, дома посмотрю.

Видео и фото я посмотрю в Москве. А здесь я весь следующий день смотрела в небо. И я уже видела, что кто-то летит спокойно, а кто-то – ух, как неспокойно… И все это зависит от желания, как мне сказали, клиента. Джон меня не спрашивал. Может, и хорошо – наошущалась! И я в своем «больше никогда» уже не совсем уверена. Просто в следующий раз обедать не надо перед полетом, и очень страшно ехать на гору. Но это, как говорится, «полюбишь кататься, полюбишь и саночки возить». Ездят же ребята в гору по пять раз в день.

О, Джон! – 2

Еще позавчера я растекалась по лежаку, и в пустое пространство моей головы вплывали мысли о безграничности счастья – «границ нет счастью, границ нет мне…»

Еще вчера я выискивала Лизку в бассейне, чтобы поскорее переодеть ее в сухое и не опоздать на такси. А когда нашла, подумала, что не ее надо вытаскивать, а самой упасть в бассейн, прямо в брюках и шляпе, лечь на дно и ждать, когда такси уедет без нас.

Еще сегодня утром я лежала в кровати на границе сна и реальности, в приятном чувствовании, что лежу, завернутая в саму себя, – лопаются там на свободных пространствах узлы и веревки, ремни и канаты, которые сжимают наши души… А мы шире, мы точно шире себя и своего тела…

Все еще спали, когда я встала и включила видео с нашими полетами…

Летать мне долго не дали. Позвонил сын и спросил отца… Если так рано нужен отец в выходной день, совершенно естественно спросить:

– Что случилось?

– Настя там нарушила в вашем районе что-то, у нее права на полгода хотят забрать… Есть кому позвонить?

– А денег дать нельзя?

– Да она уже поругалась с ними, с ней уже не разговаривают. Я уже сам с одним гаишником по телефону говорил, сказал, сейчас приеду…

– Я позвоню Саше.

Саша трубку не взял – или спит, или не в Москве.

Я к Насте ближе – бужу мужа, беру деньги, надеваю спортивный костюм…

Вроде все делала быстро… И все равно, когда с первого своего светофора звонила сыну, он уже подъехал к ним… Но я уже тоже поехала… А не надо было… Вот так напрасно… на гаишников тратить самые вкусные, пропитанные южным солнцем, куски своей души…

Въезжаю на круг, сразу вижу людей в форме и Настю. Пытаюсь съехать с круга на видимую парковку, но не заметила шлагбаум, и поэтому у меня получился не очень понятный маневр… Теперь уже меня останавливают.

– Что-то я не понял ход Ваших мыслей. Вы куда ехали?

– К Вам, к девочке вот.

– А Вы тоже к Насте, а Вам она кто?

– Девушка Пашки моего, – показываю я инспектору рукой на машину сына.

– Вы Пашкина мама? Ну давайте я на Ваши права посмотрю… Расписались они уже?

– Нет, но любит ее… Будем брать.

– Смотрите, истеричная очень, я б не стал…

– Ну давайте пока текущую проблему решим без лишений, я помогу детям спокойствием и деньгами… – я была улыбчива и совершенно искренна расположена не к гаишникам, нет! К людям, просто к людям!

– В машину идите садитесь, там уже Ваш Пашка.

Я улыбнулась Насте по пути к ведомственной машине, села в нее, представилась человеку в форме, попросила сына выйти…

Потом уже я поняла, что сразу начала с суммы несколько большей, чем требовала ситуация. Такой ширины душа! И еще – не включенные мозги. Не могла иначе…

Надо собраться… Это Москва, она требует концентрации… Адекватности…

P.S. Совершенно неприличное звуковое сопровождение моих полетов, но картинка красивая… Если доведется… еще полечу… Где теперь уже так наойкаешься?..

И еще…

В этом тексте много, казалась бы, лишних точек… Они не лишние, они прочувствованные… Можно, конечно, и их преобразовать в слова. Но зачем???

Растворенная

Разозлил тут меня один человек. Вот думаю, поеду в отпуск и напишу рассказ, где выставлю этого человека во всей его некрасивости и непривлекательности, как внешней, так и внутренней. И бряцали уже в моей голове, как оружие, заготовки, наполненные гневом и жестокой иронией. Я хотела разоблачить в лице этого человека алчность, изворотливость, бесчестие, а также желание иметь и пользовать людей под маской дружбы, подхалимство, мздоимство и многие, многие человеческие пороки, которыми мне казался этот человек переполнен. Но тут я совершенно неожиданно попала в Рай!.. Место, где мы отдыхали в Болгарии, очень красивое. Домики наши стояли на высоком холме, вписанные в зелень национального заповедника, над мысом, выходящим в море. Глазу, куда ни глянь – радость неописуемая от сочетания ярко-зеленого и всех оттенков синего. Уху – восторг от щебетания, жужжания, стрекотания, чирикания, а ночью от зычных криков жаб и, наверно, каких-то сычей. Душе от всего этого – радостный праздник и услада.

Утром, как я всегда стараюсь делать в отпуске, пробегаю километров пять вдоль побережья, затем купаюсь в море. И вот – мерный шум прибоя, легкий теплый ветерок и ласковое утреннее солнце успокоили мои нервы, растворили всю злость и вытащили на поверхность моих мыслей спокойную гармонию. Чувства, переполнявшие меня, вдруг переплавились и стали опять добрыми по отношению к бытию, в том числе к человеку, с которым я знакома 25 лет, а около 20 лет мы дружим. Со многими, впрочем, «но»… Но что в наше время без «но»? Этак можно всеми расшвыряться, да с кем останешься? И вообще, судя по опыту и по данным внешних разведок, люди нам встречаются для того, чтобы нас же и «зеркалить». Раз уж мы можем быть в непосредственной близости столько лет, значит – есть и во мне все то, на что я так бурно отреагировала в другом человеке. Да уж, свои грехи отмолить бы и простить бы самой себе. Но сейчас разбираться с качествами плохими, злыми и хоть в какой-то мере неприятными не хочется. «Там где есть ненависть – сей любовь», – сказал кто-то, с кем я абсолютно согласна. Я с удовольствием брошу зерна этого чудесного, но капризного растения в свои разрыхленные злостью мозги. Тем более что этому человеку, какой бы он ни был, я во многом обязана. И вообще из всех лексик мне предпочтительнее нежно-романтическая – люблю слова, которыми щебечут влюбленные. Поэтому в очередной раз признаюсь человеку в любви и скажу, что жизнь наша складывалась так, что волей-неволей во многом он мне помог, за что я очень благодарна. А пока… Пока любовь, любовь, любовь. О чем бы мне таком прощебетать?

Немного жаль, что я ничего не записывала, будучи молодой, когда желание любить и быть любимой носили другой, более телесный характер. С другой стороны – хорошо, что не записывала, некогда было – жила на полную катушку. Сейчас вот записываю. Сейчас для меня любовь – это то, что есть или нет во мне.

Я временами могу узнавать любовь во всем и всех, что и кто меня окружает. Почему нет? Почему не приравнять улыбку, дружеский взгляд или дежурное приветствие к любви? В таком состоянии, если уметь его сохранять, легче и жить, и работать, и отдыхать. Да, это настроение нестойко и далеко убегает при любом неосторожно сказанном слове, при любом, даже маленьком, приступе злости уныния или испуга. Любовь этого не любит. Любовь предполагает доверие и слияние с объектом любви. С одной стороны, со всем срастись невозможно, с другой – не принимая и отталкивая от себя что-то или кого-то, ограничиваешь себя же в любви. Потому что им, непонятым и непринятым, может, больше всего моя любовь и нужна. Шучу, конечно, туплю и глуплю, но настроение примерно такое.

Настроение, состояние близко к йоговскому или даже дзен сплошной – глубина покоя. Я тут много общаюсь с молодой женщиной, чуть за тридцать. Она очень часто употребляет словосочетание «не понимаю, как так можно жить». Оно употребляет его так часто, по отношению практически ко всему, так что хочется остановить ее и сказать, что для того, чтобы что-то понимать, надо научиться для начала принимать жизнь в различных ее проявлениях, а там глядишь, и понимание подтянется. Но я не говорю ничего, молча слушаю все «непонятия». В спор вступать, поучать – лень. Да и чему я кого могу научить? Те пятнадцать лет, которые нас разделяют – это то время-пространство, где она еще, возможно, получит свои уроки. И учитель рядом хороший, не даст умереть в незнании. Сейчас непонятна ей будет моя готовность радоваться безмятежности вне страстей, вне печалей, страданий и наслаждений, даруемых мужчинами. Меня в ее возрасте тоже бы не успокоил морской бриз. А солоноватый воздух и жаркое солнце, напротив, разбудили бы во мне потаенные желания, которыми были наполнены голова, грудь и живот… Душа тогда все время хотела чего-то, выпрашивала, как маленький ребенок. Бывало, что и довыпрашивалась, конечно.

Слияние с объектами любви со мной случались, хорошие состояния, скажу я вам.

Исчезаешь также, видимо, как исчезает сахарок в стакане с чаем.

И также меняешь свойства человека, в котором растворилась, как сахар меняет вкус напитка. Сладенький такой становится человек! И сама – растворенная, невесомая, взвешенная, воздушная, послушная!

Хо-ро-шо!

Хорошо? По-разному, на самом деле. Вначале – да, пока есть ангельское благословление, пока есть восторг и экстаз от этого погружения в реальность другого. Каждый день и каждый час в той реальности – открытие другого и обновление себя. А мир! Каким волшебным становится мир вокруг!

Со временем, правда, становится душновато и тесновато, начинает чего-то не хватать. Восторг легко и незаметно заменяется на претензии. От страха потерять экстаз начинаешь напрягать человека, в котором растворился. Он соответственно начинает тебя отторгать как чужеродный элемент. Нормальная реакция здоровой иммунной системы. Если защита не в порядке – есть риск заболевания собственной личности или несвоевременной ее гибели. Все распадается на фракции. Болезненный процесс доставания себя из другого: вновь приобретаешь «вес» в виде самосознания, «вес», который тебе в принципе и не очень нужен. Начинается зримая или незримая война миров. Война с перемириями. Если ее пережить, то найдутся способы мирного сосуществования при условии всех достигнутых договоренностей с противником и с самой собой. Вот и вся любовь. Но без нее никак. Да и не вся, конечно. Дальше просто сложно и не так весело. Чтобы все описать, нужны мозги Достоевского, мне такие не достались. Я по верхам, по цветочкам, аки бабочка, крылышками бяк-бяк…

У тибетских монахов я читала, что влюбленность нам дается для того, чтобы люди узнали, как нужно любить жизнь. Читала давно, а вспомнила сейчас. В такой красоте, где я – все любовь. Здесь на холме очень близко небо, в котором нестрашно раствориться. Хочется в море раствориться или просто в пространстве, никак его не нарушая. Я ма-аленькая, в таком большом объеме если и буду присутствовать, то в гомеопатической дозе, и точно ничего не испорчу.

Потом соберусь в себя и поеду любить жизнь в Москве. С новой догадкой, что в жизни тех, кого люблю, я присутствовать могу, но в малом разведении. Теперь вот и в книжном варианте в этом мире присутствовать могу. Книг много, и здесь я в малом разведении. А тем, кто эти записки дочитал до конца, – привет!

Content

Есина Елена
Завтра октябрь. Несветские истории

Осень

Завтра октябрь

Все, что я знаю о Машах

Служба есть служба

Потому что

Налетчица

Проснулась в новом качестве

Настроение

Платье

Зима

Неслужебная записка

Сказка про креативного Ангела

Женская дружба

Звонок

Больница

Полина

Ира

Теперь немного о себе

История болезни

Приятные пустячки

Миг просветления

Вечно я все теряю

Спортивная страничка

Египет

Песочные часы

23 февраля

Т(Р)айский дневник

Счастье – когда тебя понимают

Весна

С праздником!

Девичник

Купидон

Вариации на тему счастья

Подарок

Птичку жалко

Законы развития общества

Недетский детский день рождения

Взрослые игрушки

Говорите со мной о любви

Не сказка

Очень люблю жизнь

Девичья фамилия

Думки разные

Про работу

Тост

О Любви!

Лето

Самый важный вопрос

Не было бы счастья

Над землей летели лебеди

Дела сердечные

Встреча выпускников

Крайности

Трансляция

Про Савелия и Ангелушу

Швейцарский сыр

О, Djohn!

О, Джон! – 2

Растворенная