Евгений Сухов

Дверь, ведущая в ад

© Сухов Е., 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Новый год с Ириной, или Фатальная привязанность к Измайлово

Пробка вылетела с оглушительным хлопком. Затем из горлышка с шипением упруго ударила пенная струя. Ирина едва успела подставить под нее бокалы, но все равно часть игристого шампанского хлопьями пролилась на стол, уставленный блюдами с закусками. Вот не хотели же готовить столько еды, но куда денешься: Новый год! В этот праздник полагается наедаться до отвала разными вкусностями, недоступными в обыкновенные дни. То бишь так заведено и в крупных городах, и в неизвестных глубинках Российской Федерации.

Куранты на Спасской башне Кремля начали размеренно и торжественно отбивать удары: один, второй, третий… пятый. Когда прозвучал двенадцатый удар, мы с Ириной звонко чокнулись фужерами, выпили и одновременно закричали: «Ура-а‑а!» А потом расцеловались.

Закричали «ура» и за стенкой у соседей. Здравствуй, две тысячи пятнадцатый год!

– Я хочу, чтобы в этом году исполнились все твои желания, – с пафосом произнесла Ирина.

– Все? – осторожно переспросил я, думая о самом запретном.

– Все, – охотно подтвердила Ирина.

– Любые? – снова спросил я, немало озадачиваясь.

– Любые! – с прежней готовностью ответила она.

И тут я вспомнил про подарок: золотое кольцо с крупным изумрудом в обрамлении бриллиантов. Куда же я его положил? Вот незадача!

– Ты куда? – удивленно спросила Ирина, глядя, как я поднимаюсь из-за стола.

– Я сейчас, – произнес я и, отведя взгляд в сторону и протопав в прихожую, принялся обшаривать свою одежду. Коробочка с кольцом нашлась в боковом кармане дубленки. Вернувшись в комнату к накрытому столу, я молча сел и загадочно посмотрел на Ирину.

– Что? – спросила она, немного недоумевая от моего загадочного вида.

– Ничего, – ответил я. – Просто хочу сделать тебе подарок. Первый в новом году…

– Да? – Ирина была заинтригована, хотя то, что ее ожидает подарок, вряд ли явилось для нее такой уж неожиданностью. Ведь на Новый год положено дарить друг другу подарки. Традиция, так сказать… – Надеюсь, этот подарок не станет первым и последним? – спросила она с улыбкой.

– Я тоже надеюсь, – сказал я и протянул ей коробочку, обитую бархатом.

Когда Ирина открыла ее, то не смогла сдержать восторга (на что я очень рассчитывал). Достав колечко, она быстро надела его на палец, повертела так и сяк ладошкой, оценивая, как смотрится кольцо на ее длинном тонком пальчике, а потом бросилась мне на шею:

– Спасибо, милый…

– Нравится, значит? – произнес я, воспользовавшись паузой между поцелуями.

– Безумно нравится! Наверное, это кольцо очень дорогое, – искоса и пытливо глянула на меня Ирина.

– Ну, не так, чтобы очень… – уклончиво ответил я, вовсе не собираясь называть ей цену колечка. – А вообще мне для тебя ничего не жалко. Даже премиальных.

И это было чистой правдой.

Полюбовавшись подарком, Ирина вдруг спохватилась и произнесла:

– А у меня для тебя тоже есть подарок! – Она полезла в свою сумочку и достала из нее аккуратную прямоугольную коробочку, перевязанную лентой. – Вот… С Новым годом! С Новым счастьем!

После сладкого поцелуя я развязал ленту и открыл коробочку. Внутри нее лежал черный бумажник с тиснением, закрытый на кнопку. От него исходил благородный запах хорошо выделанной кожи.

Я достал бумажник, бережно погладил лайковую кожу, отстегнул кнопку и раскрыл его: два больших отделения для бумажных купюр разного достоинства, кошелек для монет в виде небольшого конверта, несколько кармашков для кредитных карточек, откидной блок для документов, опять-таки пристегивающийся кнопкой – все было просто замечательно! Я давно хотел завести себе именно такой солидный бумажник, куда можно было бы складывать деньги и документы, чтобы не рассовывать их по карманам, как я это привык делать. Надо сказать, столь скверная привычка меня подводила не однажды, бывает, деньги сыпятся из карманов, как горох из дырявого мешка! Что ж, Ирина угадала со своим подарком в самую точку…

– Нравится? – весело спросила она, наблюдая, как я закрываю и открываю бумажник.

– Очень, – искренне ответил я.

– Я рада и желаю, чтобы этот бумажник у тебя всегда был пузатеньким.

– Спасибо, – произнес я и поцеловал Ирину. – Во всяком случае, я делаю для этого все возможное.

А Новый год потихоньку вступал в свои права. За стеной орали соседи, очевидно, молодежь; на улице за окном запускались петарды и шутихи, громыхали какие-то разрывы. Было шумно, как тому и положено в первые часы Нового года. И казалось, что в новом году обязательно случится что-то особенно хорошее и невероятно радостное, чего мы все так долго ждали.

Мы с удовольствием допили шампанское в бокалах, отведали разных закусок, приготовленных в таком неимоверном количестве, что их хватит на ближайшие несколько дней. Немного посмотрели телевизор, где вырабатывали (вернее, отрабатывали) веселье и юмор хорошие и не очень артисты… Нет, сиденье за столом и тупое глядение в телевизор особой радости не доставляло.

– Хочешь прогуляться? – предложил я.

– Нет, – ответила Ирина. – А ты?

– Я как ты.

– Вот и правильно…

Она встала со своего места, подошла ко мне и села на колени. Этого было достаточно, чтобы перевести мысли в лукавое направление. А потом… Потом мы спали. Сначала в переносном, а потом, притомившись, и в прямом смысле. Причем какое из этих действий заняло больше времени – еще большой вопрос…

Человек в определенные моменты жизни всегда от чего-нибудь зависим. Сначала он напрямую зависит от родителей: они его поят, кормят, одевают и направляют его жизнь по определенному руслу. Не всегда, кстати, выбранному ими лично…

Параллельно вступают в действие заведенный порядок и традиции. В плане того, что надо ходить в садик, потом в школу, институт или университет… Чтобы, стало быть, сделаться грамотным, образованным, востребованным в избранной профессии и просто Человеком (хотя это всегда очень сложно). Потом приходит время выбирать для себя девушку, жениться на ней и заводить детей. После чего человек часто попадает в необратимую зависимость от семьи, ведь он за нее несет ответственность, он должен, обязан и тому подобное…

Человек зависит от начальника, который дает ему работу, зарплату, премии, а может взять и уволить. Даже без объяснения причин, просто потому, что ты ему разонравился или у него паршивое настроение; из-за того, что с утра его обозвала «козлом» жена, и ему очень хочется на ком-нибудь отыграться.

Человек зависит от ветра и дождя, зноя и холода и прочей непогоды, плохо влияющей на его сосуды, от своего старенького автомобиля (заведется он или нет), от дорожных ситуаций, настроения кондуктора в автобусе, вахтера на проходной и кассира в магазине.

Зависит даже вон от той дряхленькой бабки, что, согнувшись в три погибели, волочит нагруженные сумки и натуженно охает. Поскольку, если человек порядочный и с Богом в душе, он непременно поможет этой бабке донести сумки хотя бы до подъезда ее дома, потеряв при этом личное время, которого и ему самому ох как не хватает.

Много еще от чего и от кого зависит человек. Он как бы привязан к определенным обстоятельствам или конкретному месту. Как бы закреплен в определенную систему координат. Такое случается надолго. А с кем-то и навсегда. Если взять конкретно меня, то вот уже полтора года я прямо-таки фатально привязан к одному из районов Восточного административного округа Москвы, а именно – к Измайлово. Вот, посудите сами. В июле прошлого года я вел журналистское расследование убийства председателя Общероссийской общественной организации «Контроль народа» Василия Николаевича Масловского. Его личный секретарь проломил Масловскому череп в двух местах (второй раз насквозь) пожарным ломиком на площадке пятого этажа конгресс-отеля «Сфера», что находился в… Измайлово. Затем в августе я расследовал так называемое групповое отравление жителей Измайлово кисломолочными продуктами из продуктового магазина «Изобилие» на Измайловском бульваре. Ходил по клиникам и больницам, беседуя с отравившимися пациентами и пытаясь связать множество нитей этого странного и таинственного дела воедино. В ходе расследования этого дела я и познакомился с Марьей Афанасьевной Федосовой, позже попросившей меня помочь ее непутевому брату Паше Кочеткову, тем самым подкинув мне дело об убийстве Ады Крохиной, супруги начальника Государственной инспекции по надзору за объектами недвижимости Москвы Юрия Сергеевича Крохина. Расследование этого убийства вылилось в конце декабря прошлого года в «дело частного детектива Артура Ивановича Киприани», связанное с убийствами двух женщин опять-таки в районе Измайлово. «Дело Киприани», как и предыдущие, мне удалось расследовать и довести до устраивающего меня конца. И вот теперь – новое убийство. Уже непосредственно в лесопарковой зоне Измайловского парка.

Что же такое произошло – появился новый «измайловский маньяк»? Или это вернулся после психушки старый, принявшийся за прежние дела?

Но – все по порядку…

Глава 2

Труп в Измайловском парке, или Будет людям счастье, счастье на века…

Наше примирение с Ириной, случившееся перед самым Новым годом, вылилось в нечто серьезное: до конца новогодних каникул она решила остаться у меня. Она будто заглаживала свою вину. Мы прекрасно проводили выходные дни: просто и безо всякой цели прогуливались по городу, блуждали по аллеям московских парков, заглядывали на модные выставки, посещали концерты известных исполнителей, не пропускали премьеры фильмов. Пару раз посидели в дорогих ресторанах, вкушая изысканные яства и дорогое вино и наслаждаясь эстрадными представлениями артистов.

Разговора о замужестве я больше не заводил. Ирина, поначалу немного напряженная и ожидавшая продолжения наших тяжеловесных бесед, приведших тогда к разрыву, расслабилась и окончательно успокоилась. А я, не то чтобы унялся и безоговорочно принял ее сторону, просто решил не торопить события, поскольку в жизни бывают такие ситуации, которые лучше пустить на самотек и подождать, когда они сами собой разрешатся, нежели форсировать их решение. Тем более что такие решения часто бывают ошибочными и еще более усугубляющими имеющуюся ситуацию… Это как тяжелая болезнь, которая может привести к еще большим осложнениям.

В сочельник, шестого января, когда мы с Ириной еще спали, нас разбудил телефонный звонок. Странно, но звонил шеф. Нечасто он меня тревожит лично, тем более по утрам, да еще по праздникам.

– Я выслал за тобой машину, – произнес он тоном телевизионного диктора, сообщающего, что Волга впадает в Каспийское море.

– Зачем? – спросил я, ничего не соображая со сна.

Конечно, я подозревал, что Гаврила Спиридонович ко мне хорошо относится, но, признаюсь откровенно, никак не думал, что Рождество он решил провести со мной.

– Затем, что ты сейчас быстренько соберешься и поедешь в Измайловский парк, – безапелляционно сказал шеф.

– А это еще зачем? – понемногу пробуждался я. Похоже, что праздник получится несколько скомканный. – Там праздник, что ли, какой-то намечается?

– Там произошло убийство. Судя по тому, что мне рассказал мой источник информации, дело будет непростым и уж точно резонансным! И нашему телеканалу оставаться в стороне никак нельзя. Надеюсь, ты меня понимаешь…

– Понимаю, Гаврила Спиридонович. – Я уже отошел ото сна и посмотрел на Ирину, которую тоже разбудил звонок.

– Постарайся снять там все, что можно и чего нельзя… Ну, не мне тебя учить, ты сам прекрасно знаешь, как проделать все наилучшим образом, – продолжил шеф голосом безжалостного кровавого диктатора, пожелавшего свежей журналистской плоти. – Я задумал новый цикл передач.

– И что за передачи? – нейтральным голосом спросил я, отыскивая взглядом свою одежду.

– Называться цикл будет «Возвращение «измайловского маньяка». А‑а, каково тебе! Здорово придумано?

– Звучит зловеще. Это что-то из фильмов ужасов.

– Ты хорошо понял мою мысль. Мы с тобой на одной волне. Первая сорокаминутная передача должна выйти максимум в первую рабочую пятницу, так что материала к этому времени должно быть собрано достаточно, чтобы она получилась захватывающей, интересной и побуждающей зрителя смотреть полностью весь цикл.

– По нарастающей то есть.

– Можно сказать и так. Для тебя имеется еще одна задача: собери все, что известно о так называемых «измайловских маньяках». Кажется, их было не один и не два… В этом парке, наверное, какая-то аномальная зона… Так что выдай мне полную историю о маньяках-убийцах, маньяках-насильниках и прочих извращенцах, что орудовали в Измайловском парке или на его месте, когда такового парка еще не было…

– Мысль понял, – ответил я, надевая рубашку. Получалось плохо, одной рукой вообще пуговицы неудобно застегивать.

– Сначала мы расскажем об этом новом убийстве в парке, а потом дадим исторический экскурс в тему об «измайловских маньяках»… Такой я вижу первую передачу цикла. А в последующих передачах ты будешь освещать шаг за шагом весь ход твоего журналистского расследования. Сколько всего получится передач в цикле, будет зависеть от полученных фактов и накопленного материала. И считай, Старый, что зимние каникулы для тебя закончились…

– Я это уже понял.

– Вот и отлично!

– А Степа как? – спросил я, надевая штаны. Телефон при этом едва не выскользнул из рук.

– Степа уже в машине, – отрубил шеф.

Я оделся и прошел на кухню. От новогодних салатиков ничего не осталось (и почему в Новый год всегда нападает такой жор!), поэтому я сварил кофе и сделал пару бутербродов с тонким слоем сливочного масла и красной икрой, которой оставалось еще почти половина баночки. Когда я заканчивал приготовление второго бутерброда (для Ирины), щедрой рукой стараясь покрыть икрой всю площадь ломтика булки, на кухню вошла Ирина. Она была полностью одета, оставалось только накинуть шубку, и можно было выходить на улицу. Я удивленно взглянул на нее и получил ответ, состоявший из вопроса:

– Я поеду с тобой, можно?

– Может, лучше съездишь к маме? – осторожно предложил я.

– А мамы нет дома, – немного ехидно улыбнулась Ирина. – Она пробудет в Саратове до одиннадцатого января, так что ехать мне просто не к кому. Кроме того, я просто хочу быть с тобой, куда бы тебя ни занесла твоя репортерская судьба…

Ее взгляд был абсолютно серьезным. И правда, чего ей делать дома в праздники одной?

На меня вдруг накатила лирика, и я громко запел:

– Я‑а хочу быть с тобо-ой,

Я‑а хочу быть с тобо-ой.

Я так хочу быть с тобо-ой,

Я‑а хочу быть с тобо-ой,

И я буду с тобо-ой…

Подражание голосу Бутусова мне удалось не очень. Мне вообще не удаются песни, где нужно тянуть голосом, это не мой конек. Я закончил петь, посмотрел в глаза Ирины и сказал:

– Ладно, поехали. – И добавил: – Но только если в машине будет место.

Мы едва успели доесть бутерброды, как позвонил Степаныч и сказал, что они уже ждут у подъезда.

Место для Ирины в машине нашлось…

Даже если бы его не было, я бы посадил ее на колени, правда, она этого не знала.

Степаныч довез нас до места, где можно было на законных основаниях припарковать машину, а дальше по Измайловскому парку мы пошли пешком. Степа уверенно вел нас с Ириной сначала по главной аллее, потом мы свернули на так называемый Измайловский проспект, прошли немного вдоль трамвайных линий, вошли на территорию «луна-парка», повернули налево и оказались в самой запущенной части парка. Похоже, мой неизменный оператор Степа либо знал этот парк, как двор собственного дома, либо получил подробный план маршрута от нашего незабвенного шефа.

Какое-то время мы шли по глубокой и хорошо утрамбованной лыжне, пока наконец не уперлись в полосатую заградительную ленту. За ней кучка людей рассматривала что-то лежащее на снегу недалеко от замерзшего болотца. Само болотце мы видели, а вот что лежало на снегу – не очень.

– Начинай снимать, – коротко сказал я Степе. И услышал еще более короткий ответ:

– Уже…

Мы потопали вдоль полосатой заградительной ленты, приближаясь к взволнованной группе людей. Пройдя еще несколько шагов, остановились, поскольку отсюда было видно, что лежало у болотца на снегу – труп девушки в синих джинсах и куртке. Толстый белый свитер на ней был задран, тело испещрено многочисленными ранами. Судмедэксперт, похоже, уже сделал свою работу и теперь спокойно покуривал в сторонке. Старший оперативно-следственной группы опрашивал свидетеля, оказавшегося первым на месте преступления и вызвавшего полицейских. Им был суховатый пожилой человек в синих спортивных штанах, в зеленом, наполовину расстегнутом пуховике и синей олимпийке с надписью «СССР» на груди и белыми полосками на воротнике. На голове пожилого спортсмена была надета синяя лыжная шапочка с помпоном. В руках он держал лыжные палки. Третий из группы стоял к нам спиной и что-то усиленно писал, прислонившись к стволу дерева, к другой стороне которого были прислонены лыжи старика-«олимпийца». На нас пока никто не обращал внимания. Оно и к лучшему.

Мы сделали еще шаг, другой…

Старший группы, обернувшись на хруст снега, с недоумением посмотрел на нас:

– Кто это? Откуда? Почему они здесь?

– Мы представляем телеканал «Авокадо», – бодро заявил я. – И мы делаем свою работу. Так же, как и вы…

– Работу?! Вы?! Делаете?! Как мы?! – натурально взвился старший оперативно-следственной группы. – Кривуля, а ну-ка разберись с этими работягами…

Тот, что писал, прислонившись к дереву, обернулся, сложил бумаги, сунул их в дерматиновую папку, злобно вжикнул замком и направился к нам. Его взгляд был спокоен, чист и неподкупен…

– А что вы скажете на то, когда увидите, что у меня имеется официальное разрешение? – громко произнес я, обращаясь к старшему.

– Покажите, – безапелляционно ответил он.

Человек с чистым и неподкупным взглядом остановился и посмотрел на меня в упор.

– Да без проблем, – сказал я, ничуть не смутившись, подлез под оградительную ленту, прошел мимо сотрудника с чистым и неподкупным взглядом и неторопливо направился к старшему группы, не забывая все примечать и фиксировать в памяти. Подойдя к нему вплотную, демонстративно залез во внутренний карман, достал свое зеленое удостоверение члена Международной федерации журналистов IFJ и раскрыл его: – Вот, взгляните…

Несколько секунд он внимательно всматривался в мое удостоверение, этого времени мне хватило, чтобы разглядеть труп девушки вблизи. Он лежал на самом бережку замерзшего болотца. Это была еще недавно весьма миловидная девушка лет двадцати двух – двадцати пяти, рыжеволосая, связанная широким скотчем по рукам и ногам. Куртка розового цвета на ней была расстегнута, джинсы также расстегнуты и приспущены, черные колготки порваны, белый свитер и черный бюстгальтер задраны на шею. На груди и животе девушки виднелись многочисленные темные порезы, не смертельные на первый взгляд, но вот посиневшее лицо жертвы явно указывало на асфиксию, то есть удушение, отчего, по всей вероятности, и наступила смерть. Девушка, похоже, отчаянно сопротивлялась, на что указывали сломанные ногти и несколько гематом на теле…

– Что это? – вывел меня из оцепенения голос старшего следственно-оперативной группы.

Я посмотрел на свою корочку и не без гордости ответил:

– Это – международное удостоверение журналиста, самое что ни на есть настоящее. Штаб-кварира находится в Брюсселе, там и телефончик записан. Так что можете позвонить туда и спросить про меня, если не верите.

– А разрешение, о котором вы говорили, где? – последовал следующий вопрос.

– Да вот же, здесь все написано… – Я взял из рук полицейского удостоверение, раскрыл его и зачитал вслух: – «Удостоверяем, что владелец настоящей карточки является профессиональным журналистом, и просим все органы власти, – тут я пропустил несколько слов («а также партнерские журналистские организации») оказать необходимое содействие держателю карточки в выполнении им профессиональных обязанностей». И по-английски тоже написано. Можете прочитать.

Я дружески улыбнулся полицейскому, дескать, все нормально, приятель. Теперь мы можем вместе работать, и никакие обстоятельства уже не помешают нашей теплой дружбе, взаимопониманию и сотрудничеству. Но старший следственной группы все понимал иначе, и вместо ответной улыбки его лицо слегка перекосило от раздражения. Теплой дружбы, похоже, у нас не получилось… А значит, не будет и совместного распития спиртных напитков.

– И что? – посмотрел он на меня без особой нежности.

– Как это «и что»? – искренне (как мне показалось) удивился я. – Вы должны…

– Ничего я вам не должен, – не дал договорить мне старший опергруппы. – Прошу вас немедленно покинуть место преступления и не мешать проведению следственных действий. Кривуля, помоги гражданину журналисту покинуть место преступления… Ты у нас здоровенный, силенок у тебя хватит.

Человек с чистым и неподкупным взглядом, каковые нередко приходится видеть на плакатах, подошел ко мне и крепко взял меня за локоть.

– Как скажете, – не стал я спорить и резко высвободил локоть, после чего взгляд у Кривули перестал быть спокойным и чистым.

– Конечно, будет именно так, как я скажу, – с оттенком презрения произнес старший группы.

Впрочем, удивительного в этом ничего не было: не любят органы правопорядка, когда в их дела суют нос журналисты. Особенно тогда, когда дело только началось или пробуксовывает…

Тем же путем я двинулся назад, пролез под оградительной лентой, подошел к Степе и Ирине и нарочито громко спросил:

– Степа, ты все заснял?

– Все, – так же громко ответил Степа.

– А вы, баронесса фон Шлиппенбах, видели, как обращаются наши правоохранительные органы с прессой? – спросил я еще громче, чтобы расслышал старший группы и тот, взгляд которого перестал быть чистым и спокойным.

– Ja, ich sah[1], – отлично подыграла мне Ирина, неожиданно ответив по-немецки.

– Вот и славно. Все это я обязательно вставлю в свою новую передачу, – опять-таки громко резюмировал я, после чего мы отошли в сторонку и притаились за деревьями.

– Мы чего-то ждем? – спросила Ирина, когда прошло минут десять-двенадцать.

– Да, – ответил я. – Мы ждем дедушку-спортсмена, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Он не станет с нами разговаривать, – вполне резонно заметила она, – поскольку терпеть не может современное телевидение, впрочем, как и многие советские старики.

– Согласен, – подал голос Степа.

– И я согласен, – кивнул я. – Но кто говорит, что мы будем спрашивать его об убийстве девушки?

Наконец пожилого спортсмена-олимпийца отпустили восвояси, и он с видимым облегчением покинул загороженную территорию, а затем, надев лыжи, направился прямо на нас. Когда он оказался шагах в пяти-шести, мы вышли из-за деревьев, как несколько Дубровских. Но пистолетов мы на старикана не наставили, поскольку их у нас не было.

– Здравствуйте, мы представляем спортивное общество «Динамо», – произнес я за всех, пытаясь импровизировать, – и делаем для него передачу о наших ветеранах-спортсменах, в которых жив, так сказать, дух победы и азарт социалистических соревнований в бассейнах, на беговых дорожках, катках и лыжных трассах нашей необъятной Родины. – Старик понимающе кашлянул. – Нам кажется, что вы как раз из плеяды тех людей, которые не пасуют перед стремительно убегающим временем и обстоятельствами и продолжают заниматься спортом и физической культурой, несмотря на преклонный возраст и смену политического вектора в нашей стране.

– Политический вектор в нашей стране всегда один! – внушительно произнес старикан, отставив лыжные палки в стороны и потрясая сжатыми кулачками. – Это – мир во всем мире и социальная справедливость… Даешь равенство всех перед законом! – пафосно, но на полном серьезе гаркнул он и стал натурально сыпать лозунгами… – Казнокрадов и мздоимцев – в тюрьму пожизненно, с полной конфискацией имущества. Коррумпированных чиновников и продажных представителей органов правопорядка – в самую далекую Сибирь! В секретные шахты! На разработку урановых руд! У нас там на всех места хватит! Сибирь, она большая!

– Проституток, спекулянтов и прочих проходимцев – за сто первый километр! – понимающе поддержал я старика.

– Насильникам и убийцам – высшая мера социальной защиты: расстрел! – продолжил старикан-«олимпиец», одобрительно глянув в мою сторону, видимо, принимая за родственную душу. – За мужеложество и растление малолетних – расстрел! За хищение государственной собственности в особо крупных размерах – расстрел!

– Ленин и теперь живее всех живых, – вспомнив интернетовскую утку о том, что тело Ленина в Мавзолее время от времени двигается и приподнимается, безапелляционно заявил я.

– Народ и партия – едины! – разжала губки Ирина, фанатично округлив глаза и выбросив вверх сжатый кулачок.

– Сотрем грань между городом и деревней! – подхватил густым басом Степа Залихватский из-за камеры и несколько театрально тоже выбросил вверх сжатый в приветствии кулак.

– Но пасаран! – боевито откликнулся дед.

Наверное, если бы за нами кто-нибудь наблюдал, то наверняка подумал бы о том, что в заброшенной части лесопарка происходит «январка» (не «маевка», естественно) революционно настроенных граждан или сборище законченных придурков разных возрастов, место коим в психиатрическом диспансере.

А старик-«олимпиец» был поистине несказанно рад, что встретил единомышленников. Его глаза искрились и блестели, тело получило значительный заряд бодрости, которой ему и так было не занимать (он как будто бы даже помолодел лет на тридцать!). Выкрикиваемые нами лозунги взбодрили и нас, и мы вчетвером возбужденно смотрели друг на друга и заговорщицки улыбались. Хотелось взять винтовку Мосина, прищелкнуть четырехгранный штык к стволу и бежать штурмовать Александровское военное училище, занятое офицерами и юнкерами. Видеокамера у Степы вовсю работала.

– А я думал, ребятки мои дорогие, что за нами – выжженная земля, – удовлетворенно-радостно произнес старик-«олимпиец». – Ан нет, и среди молодого поколения имеются продолжатели нашего правого дела. Нет, – потряс он кулачками, – еще не все души людей русских осквернены стяжательством, гонкой за комфортом и разного рода сомнительными удовольствиями, что пропагандируют пидарасы разных мастей с экранов телевизоров, страниц желтых газетенок и всяких там паскудных журнальчиков. Гляньте, что в Австрии-то делается! Бородатая баба поет!

Старик на время замолчал, с явным удовольствием оглядывая нас. Мы тоже во все глаза смотрели на бодрого старичка, примерно так, как дети младших классов смотрят на макеты доисторических животных. На вид «олимпийцу» было больше восьмидесяти лет, а может, и все девяносто. Потом он спросил:

– Вы сами-то спортсмены?

– А то! – снова за всех ответил я. – Спорт – это жизнь! Все как один на золотой значок «ГТО» сдали!

– Это вы молодцы! А почему не на лыжах? Вон какой день! Самое время на лыжню!

– У нас сегодня рабочий день, – сказал я.

– Работать – на-а‑адо, – наставительно произнес старикан. – Возрождать экономику, разрушенную предателями и ставленниками мирового империализма и внешними врагами России. Поднимать село и деревню. Двигать образование и науку. Никто за нас, ребятки, этого не сделает. А как вы относитесь к коммунистической партии?

– Благоговеем, – ответил я.

– А к Леониду Ильичу? – снова спросил старик несколько осторожненько.

– Леонида Ильича Брежнева мы считаем самым выдающимся деятелем мирового значения второй половины двадцатого века, – произнес я с несказанной гордостью, – принесшим нашей Родине два десятилетия спокойной и созидательной жизни.

– Достойные слова для такого молодого человека, – похвалил меня старик-«олимпиец».

– Спасибо, – скромно проговорил я и тут же поинтересовался: – А вы часто совершаете такие лыжные прогулки, как сегодня?

– Часто, – с гордостью ответил дед и добавил: – Когда зима. А летом я бегаю трусцой.

– Здорово! – вполне искренне произнес я и решил, что старикан настроен вполне доброжелательно, а значит, пора приступать к делу. – Мы видели вас у болотца, общающимся с каким-то мужчиной. Он что, тоже спортсмен?

– Нет, он милиционер… Тьфу, полицейский, – поправился дедушка-«олимпиец» и проворчал: – Вот ведь выбрали словечко для наших правоохранительных органов. Был бы верующий, так перекрестился бы.

– Согласен с вами, – снова искренне поддакнул я. – Айн, цвай, полицай…

– Вот именно, – закивал старик, – вот именно. Полицаями в Великую Отечественную войну называли изменников Родины, которые перешли на службу к немцам…

– А что тому полицейскому было от вас нужно?

– Он спрашивал меня про убитую девушку. Что творится, что творится… – помрачнев, скорбно покачал головой «олимпиец». – Вот до чего довела страну эта гнилая демократия: маньяки, убийцы, насильники, ворье разных мастей, олигархи. Раз демократия, значит, все можно. А таких стрелять надо…

– А вы что, знали убитую? – спросил я с удивлением и надеждой.

– Да, – просто ответил старик. – Она работала продавцом в кафе «Берлога». Того, что стоит между парком аттракционов и «луна-парком». Правда, эта «Берлога» как бы не совсем кафе. Нет официантов, зато нет и этого проклятого алкоголя, ведь на аттракционы и в «луна-парк» ходит много детей и подростков. Скорее «Берлога» – это что-то среднее между столовой и кулинарией. И там очень хорошие пирожки с картошкой и лучком зеленым…

– А вы случайно не знали, как звали ту девушку? – осторожно поинтересовался я.

– Ну, как не знал, зна-а‑ал, – протянул старик. – Ее звали Лариса. Я и прежнюю продавщицу знал, что до нее в «Берлоге» работала, Санию. Тоже была рыженькая, татарочка. Мы ее звали Соня.

– «Мы» – это кто?

– Спортсмены со стажем, – улыбнулся старикан. – Например, у меня спортивный стаж шестьдесят два года.

– Не может быть! – неподдельно поразился я. – А у ваших товарищей тоже такой же стаж в спорте?

– Ну, например, у Володьки Шапошникова спортивный стаж – пятьдесят пять лет. Володька был в свое время мастером спорта по легкой атлетике. В длину прыгал. Тренировался, кстати, вместе с нашим многократным чемпионом Советского Союза Игорем Тер-Ованесяном, который первый в Европе преодолел рубеж в восемь метров. Замечательный был мастер. И человек хороший. Вы, наверное, такого и не знаете.

– Не знаю, – откровенно признался я.

– А еще в нашей команде есть Зина Воскобойникова и Ваня Голутвин. Зинаида Игнатьевна имеет звание Героя Социалистического Труда. В прошлом она – бригадир племенного совхоза «Красные зори», что в Калужском районе. Потом высшим руководством страны была переведена в Москву, работала в аппарате Бюро ЦК КПСС по РСФСР. А Ваня Голутвин в прошлом – ученый-физик. Никогда не пил и не курил. И даже не слышал ни о каких там наркотиках. Кстати, как и я. Не было в советской стране наркоманов, кроме некоторых отщепенцев. И то, что они наркоманы, никто не знал, кроме врачей. Да… Но Ваня предпочитает коньки. Часто катается на здешнем катке. Но и на лыжню вместе с нами, бывает, выбирается.

– Ну вот, вашу команду благодаря вам я уже знаю, – сказал я. – А вас как зовут?

– Меня зовут Николай Васильевич Сахнин, – представился старик-«олимпиец». И из всей своей биографии озвучил только ее конечный результат: – Бывший персональный пенсионер республиканского значения. Ныне пенсионер на общих основаниях, – добавил не без горечи и обиды. – Вот такие пироги…

– А меня зовут Аристарх Русаков. Человека с видеокамерой зовут Степан, а… молодую корреспондентку – Ирина Пиктиримова.

– У вас хорошие русские имена… – довольно заметил старик.

– Спасибо, – почти хором сказали Ирина и Степа.

– Вот вы говорили про команду, – решил я закончить со спортивной тематикой, поскольку из всего, что было связано со стариком-«олимпийцем», вполне могла получиться отдельная передача-репортаж. – А почему вы сегодня один?

– Володька Шапошников приболел, – охотно ответил Николай Васильевич. – Переел, верно, в Новый год. А в нашем возрасте о чревоугодии следует напрочь забыть, ибо сердцу да и желудку уже трудно качать все это… – Он вздохнул, вспомнив про возраст. – Зина Воскобойникова сейчас отдыхает в санатории. В новогодние праздники она всегда так делает: следит за своим здоровьем. И правильно, знаете, делает. Ведь в Москве воздух – сами знаете какой…

Я понимающе кивнул.

– А Ваня Голутвин, – продолжал Николай Васильевич, – поскольку сегодня вторник, катается на коньках. Видите ли, здесь по вторникам с десяти до четырех для всех пенсионеров вход на каток бесплатный. Приходится, знаете ли, экономить копеечку…

– Понятно, – констатировал я. – Стало быть, в иные дни вы катаетесь на лыжах всей командой, вчетвером?

– Да, обычно так и бывает.

– А после лыжных пробежек вы заходите в «Берлогу», чтобы немного отдохнуть, перекусить, покушать пирожков с картошкой, попить кофе…

– Чаю, – осторожно поправил меня Николай Васильевич. – Исключительно чаю с лимоном.

– Да, чаю, – поправился я. – И Лариса работала в кафе на выдаче в качестве продавца?

– Да, – ответил бывший персональный пенсионер республиканского значения.

– А как вы обнаружили ее тело? – осторожно поинтересовался я.

– Ехал на лыжах, смотрел по сторонам, природой любовался, вот и… обнаружил, – помрачнел Николай Васильевич. – Ну и, конечно, сразу позвонил в мили… в полицию. Жаль, такая хорошая девочка была. И у каких же гадов ползучих поднялась рука на нее? Да еще, никак, и снасильничали, паскуды! – Старик судорожно сглотнул и скрипнул зубами. – И ножиком изрезали всю: шею, грудь, живот… Расстреливать таких надо без всяких поблажек! А лучше – вешать прилюдно, чтоб другим неповадно было. Как раньше делали, чтобы боязнь у людей была, что можно делать, а чего нельзя. Под страхом смерти…

– Так, может, это новый маньяк в парке завелся? – предположил я. – Или старый вернулся…

– Маньяк не маньяк, а расстреливать таких все одно нужно, – продолжал стоять на своем неугомонный старик. И я был с ним полностью согласен.

– А вы не знаете, как давно Лариса работает… работала в «Берлоге»? – спросил я после короткой паузы.

– С полгода точно, – ответил Николай Васильевич.

– А до нее была Сания?

– Да. Они обе нам нравились: добрые, приветливые. Увы, такие качества у молодежи теперь совсем нечасты. Теперь наглость, нахальство, беззастенчивость – вот что в почете! Вот что помогает им жить и расталкивать локтями честных, порядочных и совестливых… А почему вы спрашиваете про этих девушек?

– Просто мы намерены после интервью с вами зайти в это кафе и перекусить, – быстро нашелся я.

– А‑а‑а, – протянул Николай Васильевич. Потом заговорщицки оглянулся и сказал: – Может, споем нашу, любимую? – И, прокашлявшись, бодро затянул:

– Будет людям сча-астье,

Счастье на века-а;

У Советской вла-асти

Сила велика!

Сегодня мы не на пара-аде,

Мы к коммуни-изму на пути-и.

В коммунис-ти-че-ской брига-аде

С нами Ле-енин впереди-и…

Тут уже подключился и я:

– В коммунис-ти-че-ской брига-аде

С нами Лени-ин впереди-и!

Прощались мы с Николаем Васильевичем очень тепло. Несмотря ни на что, старик был весьма симпатичным. А, главное, искренним. И еще доверчивым, как и большинство людей его поколения. То есть они не носили масок на всякие разные случаи жизни, как делает это большинство сегодняшних наших граждан. В том числе и ваш покорный слуга…

– О спорт, ты – жизнь! – сказал нам на прощание старик-«олимпиец» и покатил себе по лыжне в направлении стадиона «Трудовые резервы»…

Глава 3

Интервью-допросы в кафе «Берлога», или Полный экскурс в историю «измайловских маньяков»

После разговора со стариком-«олимпийцем» мы взяли с собой Степаныча и отправились в «Берлогу»: перекусить, а заодно и расспросить тамошний персонал про продавщицу Ларису. Теперь уже бывшую продавщицу…

Кафе «Берлога» мало походило на кафе. Вернее, походило, но на кафе советских времен (не зря же оно нравилось старику Сахнину и его престарелой команде): народ в начале раздаточной линии из нескольких прилавков брал подносы и инструменты в виде ложек и вилок (ножей не имелось), затем, двигаясь вдоль прилавков к их концу, набирал себе на подносы выбранные салаты, холодные закуски, выпечку и, согласно меню, заказывал горячие блюда, которые выставляла им продавщица. В самом конце раздаточной линии стоял громоздкий кассовый аппарат, за которым сидела кассирша, которая, глядя на пищу, расставленную на подносе, высчитывала ее стоимость. После чего клиент расплачивался, забирал поднос и начинал выискивать свободные места за пластиковыми столиками.

Народу в «Берлоге» было не много, но и не мало. Как только столики освобождались, их тотчас занимали страждущие покушать, даже не дожидаясь, пока со столов уберут посуду.

– Ты определилась, что будешь брать? – спросил я Ирину, когда мы встали к прилавкам.

– Я что-то не очень хочу есть, – ответила она. – Наверное, возьму салат и королевскую ватрушку с чаем.

– Я сам тебе возьму, – отозвался я, внимательно оглядывая зал. – А ты пока займи нам столик. Вон тот, в самом углу сейчас освободится.

– Хорошо, – кивнула Ирина и вышла из очереди. Когда облюбованный мною столик освободился, она тотчас села за него, а на соседний стул положила свою сумочку. Это означало, что данный столик уже «занят».

Степаныч заказал себе солянку и мясное рагу. Степа взял солянку и картофель с котлетой. Я взял себе куриную лапшу и плов, а Ирине – салат и королевскую ватрушку. На третье мы все взяли себе чай.

Для столовой блюда оказались приготовленными весьма неплохо. И стоили недорого. Прямо, как в советские времена.

– Королевская ватрушка – ну, просто чудо! – сказала Ирина, покончив с салатом.

– Серьезно? – посмотрел я на нее.

– Абсолютно. Хочешь попробовать?

– Давай.

Она протянула мне ватрушку, и я, перегнувшись через стол, откусил небольшой кусочек, который почти мгновенно растаял у меня во рту, оставив приятный твороженно-сладкий вкус.

– Ну как? – спросила она.

– Замечательно, – искренне ответил я.

– Хочешь еще? – спросила Ирина.

– Нет, спасибо. Знаешь, надо как-то выразить свою благодарность руководству кафе. По поводу ватрушки и прочих блюд.

Когда мы поели, Степаныч пошел к машине, а мы со Степой и Ириной подошли к кассиру.

– Нам очень понравилась королевская ватрушка, и мы хотели бы лично поблагодарить директора вашего кафе и шеф-повара, – произнес я. – Это возможно устроить?

– Наверное, – улыбнулась кассир. – Подождите минуточку, пожалуйста. Я сейчас спрошу.

Она встала со своего места, прошла на кухню, скоро вышла вместе с крашеной блондинкой неопределенного возраста, наверное, лет около сорока или чуть больше. У блондинки было чистое белое лицо без единой морщинки и ярко накрашенные тонкие губы, контрастирующие с подведенными черными бровями. Серо-голубые глаза смотрели внимательно и серьезно.

– Я директор этого кафе, – оглядев нас, объявила женщина грудным контральто. – Зовут меня Тина Шацкая. Вы хотели меня видеть?

– Да, – за всех ответил я, обозначая тем самым, что я среди нас троих самый главный. – Мы хотели поблагодарить вас за прекрасную королевскую ватрушку. Это просто объедение. И весь обед у вас был очень вкусный. Что, признаться, явилось для нас неожиданностью…

– А вы полагали, что наше кафе – это обычная забегаловка? – ухмыльнулась Тина Шацкая. – Где абы как готовят и попросту надувают посетителей?

– Мы, конечно, не думали так прямолинейно, – улыбнулся я, – но, честно говоря, отнюдь не предполагали, что будет так вкусно, по-домашнему, и причем совсем недорого.

– Что вкусно, так это заслуга нашего шеф-повара, он у нас настоящий мастер, – обозначила короткую дежурную улыбку директриса «Берлоги». – Я ему обязательно передам ваши слова. Ему будет приятно.

– А то, что недорого, – это уже ваша заслуга, не так ли? – не без нотки лести произнес я.

– Ну-у… – неопределенно протянула Шацкая и замолчала.

Я не стал настаивать на более конкретном ответе и решил, что настала пора обозначить свою цель:

– Клементина… Простите, как вас по отчеству?

– Просто Клементина. А лучше – Тина, – ответила Шацкая.

– Тина, скажите, а как вы посмотрите на такое предложение, если мы попросим вас дать нам интервью? Простите, мы не представились, – как бы спохватился я. – Меня зовут Аристарх Русаков. Я – руководитель телевизионного проекта, которым мы в данный момент занимаемся. Это, – указал я на Степу, – мой оператор Степан Залихватский. Тоже большой мастер своего дела. И, – обернулся я к Ирине, – наша… молодая телевизионная журналистка-стажер Ирина Пиктиримова. Вместе мы представляем телеканал «Авокадо», весьма популярный у москвичей. Надеюсь, что вы нас смотрите… А наш нынешний телепроект посвящен Измайловскому парку, его прошлому и настоящему. Кстати, мы сегодня взяли интервью у одного из старейших посетителей Измайловского парка, персонального пенсионера республиканского значения и большого любителя лыжного спорта Николая Васильевича Сахнина. Знаете такого?

– Да, знаю. Он наш частый гость, – сдержанно ответила Шацкая.

– Так вот, Николай Васильевич сказал нам, что ему и его товарищам очень нравятся ваши пирожки с картошкой и зеленым луком. И качественное обслуживание в вашем кафе…

Директриса кафе на все это лишь сморгнула.

– Ну, соглашайтесь! – не давал я ей опомниться.

– На что? – подняла она аккуратно выщипанные брови.

– На то, чтобы дать нашему телеканалу интервью и тем самым принять участие в нашем новом проекте, посвященном Измайловскому парку, – бодро и с улыбкой ответил я.

– А… какие вы будете задавать вопросы? – понемногу начала сдаваться Клементина Шацкая.

– Вопросы? – удивленно пожал я плечами. – Да вопросы самые простые и обычные. К примеру, кто по большей части является посетителями вашего кафе, как долго вы уже работаете, как получилось так, что у вас вкусно и недорого, в то время как в иных кафе и дорого, а как попробуешь, так сплюнуть хочется… Может, надо будет немного рассказать, что это за работа – быть директором кафе… Поведать немного о себе, о ваших сотрудниках, о специфике их работы… – Заметив, что пара моих последних фраз привела директрису кафе в некоторое замешательство, я быстро добавил: – А потом, вы же не тупой и безграмотный чиновник из министерства культуры или образования, которому нужно подготовить вопросы, чтобы его референт мог вовремя подготовить ответы, а тот их заучить, перед тем как говорить на камеру.

– Но я… не готова… – Тина поправила прическу, и я понял, что речь идет уже о внешнем виде. – Как-то все это неожиданно. Прическа не уложена…

– Ну, об этом вы можете не беспокоиться, – заверил я Шацкую. – Вы замечательно выглядите. – И посмотрел на Ирину, призывая взглядом поддержать меня.

– О да! – нашлась она.

– К тому же наш оператор будет снимать вас только в выгодном для вас ракурсе, – добавил я успокаивающим тоном. – Он, и правда, отлично знает свое дело…

– Все равно мне нужно какое-то время, чтобы привести себя в порядок. Поговорите пока с нашим шеф-поваром, – не очень твердо сказала директриса «Берлоги».

Это практически означало согласие Клементины Шацкой на интервью. Чего я, собственно, и добивался.

Мы прошли за Тиной на кухню, где она сказала несколько слов невысокому пухлому большеголовому человеку в поварском фартуке и колпаке, после чего провела нас в свой кабинет, довольно простенько, но со вкусом оформленный. Сама Шацкая скрылась в комнате отдыха, которая, как я успел заметить, пока она открывала дверь, походила скорее на будуар девицы полусвета, что меня слегка озадачило. А где-то через минуту, пока Степа распаковывал кофр, доставал видеокамеру, настраивал ее и делал несколько планов кабинета, в него вошел тот самый пухлый человек с большой круглой головой. Только теперь он был в синих брюках, синем поварском кителе-куртке и идеально накрахмаленном белом колпаке.

– Здравствуйте, – вежливо произнес пухлый человек в поварском одеянии. – Я шеф-повар этого кафе. Меня зовут Борис Шацкий.

– Простите, а Клементина Шацкая, директор кафе, она ваша родственница?

– В каком-то смысле да… она моя жена, – скромно ответил шеф-повар, едва улыбнувшись.

– Ах, вот оно что, так кафе «Берлога», получается, ваше семейное предприятие?

– Да, мы владеем этим кафе уже три года, – не без гордости сообщил шеф-повар.

– Здорово! Теперь позвольте представиться нам. Это Степан, – указал я на оператора, и, когда Шацкий перевел на него взгляд, Степа улыбнулся и кивнул. – Это – студентка журфака МГУ Ирина. – Шацкий посмотрел на Ирину, и она тоже улыбнулась. – А меня зовут Аристарх Русаков (улыбаться я не стал). Мы представляем телеканал «Авокадо» и делаем передачу про Измайловский парк. В ваше кафе мы зашли перекусить и были приятно удивлены недорогой ценой и высоким качеством ваших блюд, особенно выпечкой. Нам очень понравилась королевская ватрушка… – Повар понимающе кивнул. – Вы в этом просто непревзойденный мастер. Собственно, все и началось с того, что мы просто хотели поблагодарить вас с супругой за вкусные и недорогие блюда. А потом возникла идея пригласить вас поучаствовать в нашей передаче. Вы ведь не против?

– А что сказала на это Клементина Арнольдовна? – задал вопрос Шацкий вместо ответа. И я понял, что главным в их семейном предприятии является Тина. И в самой семье, наверное, тоже. У некоторых супружеских пар такое бывает.

– Мы ее уговорили, – заверил я, ободряюще улыбнувшись. – Да вы не беспокойтесь, мы не отнимем у вас много времени. И пока вашей хозяйки нет, хотелось бы задать вам несколько вопросов. Вы как, не возражаете?

– Ну… давайте… – неопределенно ответил Шацкий.

– Степа, включай камеру, – произнес я для проформы.

– Хорошо, – ответил Степа. – Камера работает.

Я кивнул, покосился на Ирину, которая, кажется, поняла нашу игру и с интересом следила за происходящим, и начал:

– Мы находимся в кабинете директора кафе «Берлога» Клементины Арнольдовны Шацкой. Как видите, здесь нет ничего лишнего: каждый предмет в кабинете несет определенную функцию, что указывает на деловитость и организованность самой хозяйки кафе. Надо полагать, эти ее качества плюс профессиональное мастерство шеф-повара и делают кафе «Берлога» столь привлекательным для посетителей Измайловского парка, ведь блюда, представленные здесь, сравнительно недорогие и, главное, очень качественные и вкусные. А выпечка – просто пальчики оближешь. Скажите, – здесь я обернулся к шеф-повару, и объектив камеры уставился на Шацкого, – как вам удается готовить так вкусно?

– Я просто люблю готовить, – пожал плечами Шацкий. – А когда любишь какое-нибудь дело, то оно и получается хорошо. Верно ведь?

– Все так, – согласился я. – А еще в чем секрет?

– Еще мы не покупаем сомнительных продуктов, – ответил шеф-повар. – Даже если они очень дешевы, и нам выгодно приобрести их. Поэтому вот уже три года у нас одни и те же постоянные проверенные поставщики. – Шацкий немного подумал и добавил: – Ну, и еще мы не экономим на продуктах. Положено по рецепту сливочное масло, значит, будет сливочное масло, а не маргарин или пальмовое масло, которым хорошо смазывать конвейерные линии. Понимаете меня?

– Понимаю… – кивнул я.

В это время из будуара вышла Клементина Арнольдовна. Она была в элегантном брючном деловом костюме, надо полагать, какого-нибудь итальянского бренда, классического кроя с приталенным пиджачком и брюками, немного расклешенными книзу. Щеки ее были слегка подрумянены, что скрашивало молочную белизну ее лица и контрастность ярко-красных губ. Произошли кое-какие изменения и в прическе, делавшей лицо Шацкой более женственным и добрым. Похоже, казаться таковой было для нее важным аспектом.

– А теперь мы хотим вас познакомить с директором кафе «Берлога» Клементиной Арнольдовной Шацкой, – сказал я прямо на камеру. – И первым вопросом к ней будет такой: кто ваши посетители?

– Наши посетители – это в основном простые люди, для которых мы, собственно, и работаем, – ответила Клементина Арнольдовна, – что пришли в Измайловский парк отдохнуть и снять напряжение, накопленное за рабочую неделю… Это влюбленные пары, которые могут здесь уединиться, чтобы побыть вдвоем… Это семьи, которые привели своих детей на различные аттракционы, пожилые люди, пришедшие просто погулять, посидеть на лавочках и подышать чистым воздухом. Мы рады любым нашим клиентам…

– Мы знаем, что вы работаете уже три года, знаем, почему ваши блюда так вкусны, но не знаем, что это за работа такая: быть директором кафе, – продолжил я. – Просветите нас, пожалуйста.

– Очень часто это бывает приятно. А иногда я просто проклинаю тот день, когда приняла на себя эту должность, – начала, как мне показалось, вполне искренне отвечать Клементина Арнольдовна. – Это, без всякого преувеличения, обуза, причем очень тяжкая обуза. Ведь на руководителе точки питания лежит огромная ответственность. Он должен знать все про общественное питание: его экономику, организацию производства, способы образования цен на продукты и оплату труда подчиненных… Директор кафе и любой точки общественного питания обязан следить за документами, появляющимися в этой области, правильно управлять персоналом кафе. Я не говорю уж о поддержании санитарных норм, противопожарной безопасности и охране труда, за что с него спрашивают очень строго, и при нарушении всех этих норм кафе могут попросту прикрыть, наложив еще при этом значительный штраф… – Шацкая слегка перевела дух. – На руководителе точки общественного питания лежит оформление большого количества разного рода документов, отчеты контролирующим организациям, приобретение продовольственных и промышленных товаров, соответствующих по качеству, ассортименту и предназначению. А контроль за использованием продуктов? А контроль за финансами? А работа с персоналом? Ведь люди все разные, у каждого свой характер, и к каждому нужен особый, индивидуальный подход, для чего должно быть достаточно знаний, навыков, терпения и, простите, нешуточных нервов…

– Мы задали несколько вопросов вашим постоянным посетителям, и они, помимо высокого качества ваших блюд, отметили еще приветливость и доброжелательность ваших сотрудников, – воспользовался я случившейся паузой. – Они работают с людьми, а люди все разные, и необязательно добрые и покладистые. Так что работа ваших сотрудников очень непростая, требующая выдержки и, как вы верно заметили, крепких нервов. Отсюда у меня вопрос: как у вас и работников вашего кафе получается оставаться приветливыми и доброжелательными к клиентам?

– Тщательный подбор кадров тоже входит в мои обязанности, как директора кафе, – чуть подумав, ответила Тина Шацкая. – Мой возраст, – она улыбнулась лишь уголками губ, – уже позволяет достаточно разбираться в людях и видеть, кто из них злой, кто добрый, кто нахал, а кто застенчив и совестлив. И, конечно, с добрыми и честными людьми работать предпочтительнее, нежели с нахалами, лжецами и людьми, склонными присваивать чужое. Кроме того, правильный подбор кадров ценен и в прагматическом плане, ведь если посетителю нахамят сотрудники кафе, то он просто не придет сюда в следующий раз, да еще отговорит от этого своих друзей и приятелей. В результате мы потеряем клиентов и соответственно их деньги. Ну, и еще я просто требую от своих сотрудниц уважительного отношения к нашим клиентам, ведь когда мы кормим их, то они кормят нас. И они нам нужны больше, нежели мы им…

– Золотые слова! – Я был доволен ходом интервью. – Вот бы все руководители точек общественного питания, да и вообще все руководители разных рангов рассуждали так же, как вы. Честное слово, нам жилось бы намного легче. Жаль, – без всякого перехода сказал я, сделав невинные глаза, – что с одной из ваших сотрудниц случилась такая беда…

– Да, жаль, – на автомате ответила Клементина Арнольдовна. И чуть прикусила губку.

– А когда вам стало известно, что одна ваша сотрудница была убита? – спросил я.

– Буквально перед вашим приходом к нам в кафе приходил следователь и расспрашивал про нее, – мельком глянув на мужа, ответила Шацкая.

– Ее ведь звали Лариса, кажется?

– Да, Лариса, – сказала Клементина Арнольдовна, заметно посмурнев.

– Посетители вашего кафе очень хорошо о ней отзывались.

– Да, она была хорошим работником, – с полным отсутствием эмоций согласилась Шацкая и вопросительно посмотрела на меня. В ее глазах я прочитал вопрос: «Зачем вы это спрашиваете?»

– А как вы думаете, кому понадобилось ее убивать? – осторожно спросил я. – И за что?

– Следователь, что приходил до вас, тоже задавал такой вопрос, – промолвила Шацкая.

– И что вы ему ответили?

– Я ответила, что не знаю, – холодно отозвалась Клементина Арнольдовна.

– Вы тоже не знаете? – обратился я к шеф-повару.

– Нет, – пожал он плечами.

– У нее был парень?

– Кажется, был, я не знаю точно, – не очень уверенно сказал Шацкий и отвел взгляд в сторону. Из чего я сделал вывод, что шеф-повар говорит не всю правду. Хотелось бы знать, почему? Боится своей супруги? Или на то у него имеются собственные основания?

– Так кажется или был? – быстро спросил я.

– Был, точно был, – более уверенно, чем муж, заявила Клементина Арнольдовна. – Его зовут Андрей. Он несколько раз заезжал за ней на своей машине.

– А какой марки у него машина?

– Простите, но наш разговор стал похож на какой-то допрос, – настороженно произнесла Шацкая и безапелляционным тоном добавила: – Давайте пусть оператор выключит камеру.

– Давайте, – охотно согласился я. – Степа, выключи камеру.

– Хорошо, – сказал Степа и демонстративно выключил камеру. Через пару мгновений он незаметно снова включил ее и стал что-то искать в кофре. Для проформы.

А я, глядя в глаза Шацкой, произнес:

– Дело в том, что руководство телеканала поручило нам снять материал про Измайловский парк. Про развлечения, которые тут можно получить зимой, про активный отдых, про спортивные занятия, в общем, про все то, что здесь имеется, чтобы по-настоящему и полноценно отдохнуть. Мы приехали, сделали несколько кадров, пошли по лыжне, надеясь взять интервью у кого-нибудь из лыжников, и увидели полицейских. Они стояли над трупом девушки. Она была полураздета и, очевидно, подверглась насилию. Тело ее было изрезано ножом, после чего убийца ее задушил. Человеком, нашедшим труп и вызвавшим полицию, оказался тот самый Николай Васильевич Сахнин, который часто посещает ваше кафе и которого, как вы сказали, вы знаете… – Клементина Арнольдовна на эти слова согласно кивнула. – Дождавшись, когда полиция его опросит и отпустит, мы получили его согласие взять у него интервью. Николай Васильевич рассказал нам много интересного, в том числе и про то, что у вас очень вкусная выпечка, после чего нам просто захотелось зайти к вам перекусить. Еще он рассказал, что знает убитую девушку, поскольку она работала продавщицей в вашем кафе где-то с полгода…

– Семь месяцев, – сдержанно поправила меня Клементина Арнольдовна.

– …что зовут ее Лариса, и что до нее на ее месте работала Сания, которая бесследно пропала, – продолжил я. – Мы, тележурналисты, делаем передачу про Измайловский парк, и тут – убийство молодой девушки. Поймите, против такого материала мы просто не могли пройти мимо. Ведь это убийство тоже касается Измайловского парка, поскольку в нем оно произошло. И к желанию просто перекусить в «Берлоге» присоединился еще и профессиональный интерес разузнать про убийство и убитую девушку побольше. Это объяснимо, согласитесь, и вполне нормально для людей, занимающихся журналистикой. То есть, в частности, для меня. – Я перевел дух и продолжил: – Еда у вас, и правда, оказалась очень вкусной, королевская ватрушка просто настоящим кулинарным чудом, и мы решили искренне поблагодарить за вкусный и недорогой обед директора кафе и шеф-повара. То есть вас. И, насколько это возможно, разузнать про эту убитую девушку Ларису. Вот, собственно, и все. Ничего необычного и неприятного для вас тут нет и в помине. И уж, конечно, нет никакого подвоха. Так почему бы вам не ответить на наши вопросы? Тем более что вам просто нечего скрывать…

С этими словами я снова посмотрел на Клементину Шацкую ясными и честными глазами и изобразил на своем волевом и мужественном лице легкую приветливую улыбку.

– Скрывать нам действительно нечего, как вы правильно заметили, – согласно кивнула она.

– Ну вот! Так какой марки машина у ухажера Ларисы, которого зовут Андрей?

– У него черная «Шкода Йети».

– А номерной знак? Вы случайно не помните? – с легкой надеждой спросил я.

– Нет, – ответила Клементина Арнольдовна. – Хотя, погодите… Две цифры… Я помню две цифры: шесть и восемь.

– Они были рядом? – задал я уточняющий вопрос.

– Да, впереди шесть, затем восемь. Третьей цифры я не помню. Букв, увы, тоже.

– Спасибо, это уже кое-что. А как фамилия этого Андрея?

– Не знаю, – развела руками Шацкая.

– И вы не знаете? – повернулся я к шеф-повару.

– И я не знаю, – ответил он.

– А как полностью звали Ларису?

– Лариса Александровна Бекетова, – не раздумывая, ответила Клементина Арнольдовна.

– А Санию, что работала до Ларисы на ее месте и потом пропала?

– Сания Галиахметовна Хакимова. Только совсем не факт, что она пропала. Просто однажды не вышла на работу, вот и все! И в кафе больше не появлялась. Вполне возможно, что она просто вернулась к себе домой…

– А где она жила?

– В Татарии.

– В Татарстане? – поправил ее я.

– Ну да, в Татарстане. Город Буинск, – добавила Шацкая.

– А здесь где она жила?

– Вот этого я не знаю.

– А ее что, никто не искал? – поинтересовался я.

– Мы не знаем, – мельком глянула на мужа Клементина Арнольдовна. – Соня сильно подвела нас, не выйдя на работу. И главное, не предупредив нас об этом. Я лично звонила ей в тот день, причем не раз, но она так и не ответила. Я звонила на ее сотовый и на следующий день. Все безрезультатно. Вот мы и подумали, что она уехала домой.

– И в полицию не заявляли, – скорее утвердительно, нежели с вопросительной интонацией произнес я.

– Нет… Я ее просто уволила, как не выдержавшую испытательный срок, – пожала плечами Шацкая.

– А‑а, так она была у вас еще на испытательном сро-оке, – протянул я.

– Ну да. А что в этом особенного? Мы сначала присматриваемся к сотрудникам.

– А сколько длится у вас испытательный срок?

– Три месяца, – ответила Клементина Арнольдовна.

– А она проработала у вас…

– Два месяца с небольшим, – закончила за меня Шацкая. – Поэтому я и не знала ее московский адрес. А вот после прохождения испытательного срока сотрудник уже официально оформляется на работу. С ним составляется трудовой договор, на него заводится трудовая книжка и страховое свидетельство, если их у него нет, вступают в силу разные социальные гарантии, положенные ему, как нанятому работнику, и так далее.

– Положим, трудовая книжка заводится на сотрудника и в том случае, если он работает на конкретном предприятии пять и более дней, – вставил я. – А трудовой договор составляется сразу после приема сотрудника на работу. Разве не так? – Не дождавшись ответа, я продолжил: – А у Сании были трудовая книжка и страховое свидетельство?

– Не было, – коротко ответила Шацкая.

– А что было? – с явным оттенком сарказма спросил я.

– Были заявление о приеме на работу и медицинская справка, как и полагается в подобных случаях.

– Которые не жалко и бросить, если нужно срочно уехать, – произнес я в задумчивости и после недолгого молчания спросил: – А где жила Лариса, вы тоже не знаете?

– Почему же не знаю, знаю. – Директриса «Берлоги» сделала вид, что не замечает моего сарказма.

– Ах, ну да, Лариса в отличие от Сании все же прошла у вас испытательный срок.

– Да, прошла, – с некоторым вызовом ответила Шацкая и кольнула меня взглядом. – Она живет в Измайлово на Третьей Парковой. В смысле, жила, – поправилась она.

– А точнее?

– Сейчас. – Шацкая стремительно встала, подошла к столу, достала журнал, полистав его, назвала полный адрес Ларисы: – Третья Парковая улица, дом шесть, корпус два, квартира пять. – И добавила: – Надеюсь, вы исчерпали свои вопросы? А то, знаете ли, мне работать нужно, люди ждут!

– Пожалуй, да. Хотя еще один последний вопрос: кто из ваших девочек был более-менее близок с Ларисой?

– Вы хотите с ней поговорить? – спросила Клементина Арнольдовна с затаенной неприязнью.

– Да, – ответил я.

– Это невозможно – все девочки сейчас заняты.

– А кто конкретно был дружен с Ларисой?

– Света. Она работает на кассе.

– Мне надо с ней поговорить, – сказал я. И уже более мягким тоном добавил: – Недолго, минут пять…

– За пять минут у кассы вырастет огромная очередь, – возразила Клементина Арнольдовна. – Вы же видите, сколько народу.

– Ну, так подмените ее на пять-то минут.

– Кем? – развела руками Шацкая. – Собой?

– Да, – просто ответил я.

– Мне кажется, вы забываетесь, – произнесла с возмущением директор «Берлоги».

– Действительно, – поддакнул муж. – Вы уж… это… слишком… уж как-то…

– Мы пришли к вам вовсе не изобличать и выискивать какие-либо недостатки в вашей очень полезной для людей работе, – поднялся я со своего места. – И мне казалось, что мы нашли с вами общий язык. Но если дело обстоит таким образом, что вы не желаете пойти нам навстречу и выполнить, в общем-то, совершенно невинные просьбы, то и мы не станем закрывать глаза на нарушения вами трудового законодательства Российской Федерации и финансовой дисциплины, связанные с этим вашим, так называемым, испытательным сроком. О чем и сообщим в надлежащие органы. Чем это все закончится, как вы думаете? Впрочем, об этом вы и сами хорошо знаете: к вам придут проверяющие, найдут указанные недостатки, и вам придется заплатить немалый штраф. Или давать проверяющим «на лапу». И, надо полагать, много. Вам это надо?

– Хорошо, хорошо, – кивнула Шацкая, испепеляя меня взглядом. – Вы можете поговорить со Светланой…

Мы все вышли из директорского кабинета. Впереди шла Клементина Арнольдовна, надменно подняв голову. Даже глядя ей в спину, было заметно, что она кипит негодованием, ведь последнее слово осталось не за ней (как это, наверное, обычно и бывает), а за нами. За Клементиной двигался я, за мной неслышно ступала Ирина, а за ней шел невозмутимый оператор Степа, неся кофр с камерой и треногу. Шествие замыкал шеф-повар кафе Борис Шацкий, который, войдя на кухню, остался в ней.

– Света, с тобой хотят поговорить господа журналисты, – сказала Клементина Арнольдовна, подойдя к кассирше. – У тебя есть пять минут. Не больше! Ступай… – Заметив, что Светлана не решается покинуть кассу, Шацкая добавила: – Иди же. Я пока подменю тебя…

– И курточку, пожалуйста, накиньте, – добавил я кассирше, направляясь к выходу из кафе.

Когда мы вышли, камера была уже на плече Степы. Он сделал несколько планов кафе, снял вывеску, изображающую медведя, сидящего за столом с дымящимся самоваром и закусками и с гостеприимно разведенными в стороны лапами, дескать, заходите, граждане и гражданки, мы-де, вам завсегда рады. Получилось весьма забавно. А когда я собирался задать первый вопрос Светлане, Степа быстро перевел объектив на нее.

– Вы меня снимаете? – заметила это Светлана.

– А вы против? – спросил я.

– Я… не знаю, – нерешительно сказала она. И тут же твердо добавила: – Да, я против.

Я не стал спорить, кивнул Степе, что означало «Выключи камеру», и произнес:

– Светлана, вы, конечно, знаете, что произошло с Ларисой Бекетовой?

– Да, – ответила она. – Это ужасно. У меня до сих пор в голове не укладывается, как это могло случиться. И именно с ней. Ведь она была такая… хорошая…

– Клементина Арнольдовна сказала нам, что вы были дружны с Ларисой.

– Да, мы были подругами. – Глаза Светланы мгновенно наполнились слезами.

– Поверьте, мы все, – я посмотрел на Ирину и Степу, – искренне соболезнуем вам. Но поскольку получилось так, что мы оказались в курсе того, что… случилось с вашей подругой Ларисой, то пройти мимо этого факта мы не сочли возможным… Исходя из этого, позвольте задать вам несколько вопросов. Хорошо?

– Хорошо, – едва слышно ответила Светлана и опустила голову. – Задавайте…

– Скажите, Светлана, вы знаете молодого человека Ларисы по имени Андрей?

– Да, она нас знакомила.

– Как он выглядит?

– Он… такой… среднего роста, короткие волосы, спортивный… Обыкновенный парень, – сказала Светлана и замолчала, не зная, что еще добавить.

– У них было все серьезно?

– Я поняла… Вы знаете, поначалу мне так и казалось, – в некоторой задумчивости произнесла Светлана. – Это ведь всегда видно, если между парнем и девушкой происходит что-то, не похожее на… приязнь, скажем, или дружбу. Лариса даже светилась вся, когда он приезжал. Но в последние дни она стала его сторониться. И они даже поругались…

– А когда это произошло? – быстро спросил я.

– Четвертого, – ответила девушка. – Лариса даже отказалась сесть к нему в машину и поехала домой на трамвае…

– Вот даже как. А из-за чего они поругались?

– Я не знаю. Она не любила делиться своими неприятностями и проблемами. Только на следующий день Лариса была сама не своя. И все время хмурилась, наверное, очень переживала их размолвку.

– То есть пятого числа, перед ее… гибелью Лариса была в плохом настроении? – уточнил я.

– Да, так.

– А ее парень, Андрей этот… Он не приезжал пятого января?

– Нет, – сказала Светлана и после небольшой паузы добавила: – По крайней мере, я его пятого числа не видела.

– А как часто он заезжал за ней после работы? – поинтересовался я и пояснил: – Ну, когда у них еще были хорошие отношения?

– Почти каждый день. И несколько раз на дню звонил…

– А если он не приезжал?

– Тогда Лариса уезжала домой на трамвае. У нас ведь тут ходит трамвай. Лариса садилась на остановке «Партизанская». Она недалеко от нашего кафе, почти прямо у входа в «луна-парк» и наискосок от интерната. И ехала до остановки «Третья Парковая улица», где жила. На работу она тоже ездила на трамвае…

– А в вечер пятого января, когда Андрей не приехал, она тоже поехала на трамвае?

– Наверное, я не видела, – ответила Светлана. – Она как-то быстро собралась, попрощалась и ушла. Похоже, куда-то очень торопилась. А может, просто поскорее хотела попасть домой, чтобы никого не видеть…

– А вы сколько времени работаете в вашей «Берлоге»? – посмотрел я на девушку.

– Полтора года уже.

– Значит, вы знали Санию, что до Ларисы работала на ее месте?

– И да, и нет, – странновато как-то ответила Светлана.

– Что значит: «и да, и нет»? Я не совсем вас понимаю.

– Ну, как вам сказать… – замялась Светлана, – я знала, что она приехала из какого-то захудалого городка в Татарстане, но что она за человек, что собой представляет, совсем не знала. Сания все время молчала и ни с кем из наших девчонок не сошлась. Может, она и не хотела ни с кем сходиться, а может, просто было мало времени, чтобы с кем-то по-настоящему подружиться. Ведь она проработала у нас всего ничего: два месяца с небольшим. А потом наша директриса уволила ее за прогулы…

– Понятно, – раздосадованно произнес я. – А скажите, Светлана, каким была Лариса человеком?

– Она была добрая и отзывчивая. И была хорошей подругой – Светлана посмотрела на меня глазами, полными слез, и сказала: – Можно, я пойду?

– Да, конечно, – ответил я. – Спасибо.

– Ну, ты ас! – с восхищением произнесла Ирина, когда мы втроем топали к машине. – Как здорово сбил с директрисы спесь и заставил плясать ее под свою дудку. Это был настоящий мастер-класс. Мне у тебя еще учиться и учиться…

– Я не против, – посмотрел я на Ирину. – Учись, студент! Точнее, студентка.

– И разговорить собеседника ты можешь, как никто. Я только сегодня, наблюдая за тобой, поняла, что для этого нужно.

– И что же?

– Найти больное место и время от времени давить на него. И еще говорить девяносто процентов правды и десять процентов лжи, распределяя ее равномерно по всему тексту и делая абсолютно незаметной. Мастер, ничего не скажешь.

– Похоже, ты права. Наверное, так все и есть. Я бы не против говорить сто процентов правды, но это, увы, часто не катит… А ты молодец, – посмотрел я Ирине прямо в глаза.

– Я знаю, – на полном серьезе ответила она.

После чего мы сели в машину к Степанычу и поехали…

Маньяков, орудующих на территории Измайловского парка, было не один и не два.

Первый появился на территории бывшей усадьбы боярина Никиты Романовича Захарьина-Юрьева в то время, когда это была уже загородная резиденция правнука Никиты Романовича, второго царя из династии Романовых Алексея Михайловича Тишайшего. По свидетельству государева подьячего Семена Бахтина, жил при царской резиденции помощник садовника Тутового сада Зиновий Кривоуд. И воспылал он любовными чувствами к дочери садовника по имени Капитолина. Девица ухаживаниям Зиновия Кривоуда противилась не шибко, и однажды, поощренный ее улыбкой на его жаркие речи, он, не в силах совладать с охватившей его любовной страстью, бросился ее обнимать и осыпать горячими поцелуями. Непристойную картину увидел отец Капитолины и пожаловался на своего помощника царскому окольничему Гавриле Сукину, занимавшему видный пост в Приказе тайных дел, а иными словами, сыскной полиции. Недолго думая, Гаврила Семенович Сукин приказал выпороть Зиновия Кривоуда, что и было исполнено в лето 1772‑е, а от Рождества Христова – в августе 1664 года. Выпороли помощника садовника Кривоуда столь крепко, что в его голове произошел некий психический сдвиг. Поначалу он просто отлеживался, постанывая, и нарушений как будто бы никаких не отмечалось, но люди, близко его знавшие, говорили, что в мозгу у него с тех самых пор что-то переклинило. Хотя внешне он выглядел вполне благопристойным малым. Его порча проявлялась всегда неожиданно, как для самого Зиновия, так и для окружавших его людей.

Впервые это произошло в конце сентября того же 1664 года. Согласно записям подьячего Семена Бахтина, ведшего дознание по делу Зиновия Кривоуда вместе с сыскных дел мастером Афанасием Мертваго, означенный Кривоуд, «вымазавши лик свой дегтем и золою до неузнавания, затаивался в придорожном секрете[2] до тех пор, покуда на дороге не показывалась колымага, рыдван или какая иная повозка, везшая баб или девиц. Тогда Кривоуд покидал тайное укрытие, расстегивал свое платье, под которым было нагое тело, и, выкрикивая поносные и непотребные слова, обращенные к девицам или бабам, сотворял дланями и иными телесными членами разные действа вельми гнусного свойства».

Подобного рода действия продолжились в октябре и в начале ноября. Изловить похабника и уличить его в свершении порочных проступков, выяснив, что это за личность, не представлялось возможным. Кривоуд, несмотря на душевное расстройство, был хитер, изобретателен и неуловим. К тому же с наступлением холодов и выпадением снега подобного рода эксцессы прекратились. Но это отнюдь не означало, что Зиновий Кривоуд угомонился, или излечился, или засевшие в него бесы выскочили вон. Как только наступила весна, случались обострения его душевного нездоровья, и маньяк-извращенец снова принимался за свои дела.

В середине марта он, выскочив на липовую аллею с вымазанным сажею лицом в чем мать родила, напугал до обморока совершающую прогулку дворянскую дочь – девицу Аглаю Стрешневу, а ее мамку Феодосию Кравцову повалил на землю и стал имитировать половое сношение с нею. Прибежавший на ее крики полковник Яков Челобанов выстрелил в Кривоуда из кавалерийской пистоли, однако промахнулся. А маньяк-злоумышленник с диким гиканьем и улюлюканьем скрылся в лесу.

Этот случай дошел до ушей Тишайшего государя Алексея Михайловича, который, помолившись в домовой церкви, повелел изловить опасного безумца в наискорейшем времени и поместить его на излечение отдельно от прочих людей.

Но все старания стражи оказывались тщетными – маньяк оставался неуловимым. Всякий раз он появлялся в самых неожиданных местах: делал свои гнусные дела, доводя своими мерзкими кунштюками девиц и баб до обмороков, и с сатанинским хохотом, сопровождаемым непотребными телесными движениями и ором поносных слов, скрывался в лесу. В апреле Зиновий Кривоуд из тайника выпрыгнул на тропинку, ведущую к речке Серебрянке, по которой вышагивала княжна Ольга Одоевская, и так напугал ее своей обмазанной золой рожею, что до самой своей кончины при виде незнакомых мужчин она начинала дрожать и заикаться.

Наконец этим маньяком занялся известный мастер сыскного дела московский столбовой дворянин Афанасий Мертваго, состоящий на службе в Приказе тайных сыскных дел. Мертваго опросил всех, кто являлся свидетелем или был жертвою нападений безумца, изучив таким образом все его повадки и преступный маниакальный почерк. Изловить его Мертваго решил с использованием приманки, или, как он сам говорил, «живца». В качестве оного сыскарь привлек известную московскую блудницу Манефу Архипову – поймав ее на татьбе (воровстве денег у спящего клиента), он пообещал за помощь «отпустить на все четыре стороны». Манефа была бабой не робкого десятка, в острог, а тем более в монастырскую крепость садиться не желала и весьма охотно согласилась на предложение знаменитого сыщика. Несколько дней она в одиночестве прогуливалась по лесным аллеям имения государя Алексея Михайловича, однако гадский маньяк никоим образом не давал о себе знать.

Наконец в середине мая, когда терпение у Афанасия Мертваго начало иссякать, маньяк объявился. Во время очередной прогулки московской распутницы он выскочил из «секрета» на тропинку вдоль бережка речки Серебрянки, по которому медленно ступала в дворянском платье Манефа. Встав в двух шагах от блудницы, скинул с себя рубаху и, оставшись нагим, стал дико выплясывать, совершая похабные телодвижения и подкрепляя их непотребными словами. Манефа, вначале испугавшись и вскрикнув, затем стала не без любопытства наблюдать за маньяком, сосредоточив свое внимание на его мужском естестве. Позже, рассказывая товаркам о своем приключении, она скажет, что такой огромной уды, как у этого Зиновия Кривоуда, она раньше не только не видывала, но и не предполагала, что таковая вообще может быть. «Во какая была», – разводила Манефа руками так, как это делают рыбаки, показывая размер выловленной ими щуки. Товарки гоготали и нимало не верили ей…[3]

Пока маньяк мерзопакостно выплясывал перед блудницей, Афанасий Мертваго, тоже сидящий в «секрете», подкрался к нему сзади и огрел его рожном по затылку. Когда похабник-миниак рухнул на землю, сыщик связал его и привел в сыскную избу. Дознание длилось недолго: злоумышленник без применения дыбы, пыток каленым железом и иного принуждения и пристрастия сам назвал себя и сказал, где проживает. Он вообще при дознании вел себя весьма смирно. Верно, потому, что кругом были одни мужчины, а интерес для Зиновия Кривоуда представляли исключительно бабы.

Обошлись с Кривоудом по тем временам вполне великодушно: его насильно постригли в монахи и заточили в подземельную камеру-застенок Высоко-Петровского монастыря, что на Петровке. В отличие от Салтычихи, проведшей в монастырском заточении тридцать три года и сумевшей прижить в заточении ребенка, Зиновий Кривоуд умер через год «от крайнего изнурения и потери сил телесных из-за вельми частого рукоблудия и излияния мужескаго семени»…

До второй половины девятнадцатого века на территории нынешнего Измайловского парка маньяков замечено не было. Либо сведений о них попросту не сохранилось. И только в 1864 году, перед самым посещением государем-императором Александром Николаевичем Измайловской Военной богадельни, что стояла на Измайловском острове, на территории сегодняшнего парка снова появился маньяк. Он уже был не столь безобиден (если можно применить это слово), как ущербный мозгами и больной душою бывший помощник садовника Зиновий Кривоуд.

Местом пребывания «измайловского маньяка № 2» была территория нынешнего интерната, расположенного между Измайловским шоссе и Измайловским проспектом. Все, кто заходил в эту часть леса, будь то женщина, мужчина, старик или недоросль, оказывались заколотыми игольчатым трехгранным штыком непосредственно в сердце. В течение июня и июля 1864 года смертоубийству от трехгранного штыка в область сердца подверглись одиннадцать человек, из которых девять были взрослыми мужчинами возрастом от двадцати восьми до шестидесяти трех лет, десятый являлся юношей шестнадцати годков, а одиннадцатой была особа женского пола, девица тридцати восьми лет по имени Амалия Штуцербах. Помимо удара штыком в сердце, у девицы были отрезаны груди и напрочь вырезано женское естество. Жестокость этого убийства поразила даже судебного медика надворного советника Степана Евграфовича Понукайло, выезжавшего в течение своей беспорочной двадцатипятилетней службы на врачебное освидетельствование трупов девяносто четыре раза и восемь раз видевшего трупы без головы, шесть раз с расколотыми топором черепами, пять раз с отрубленными конечностями и два раза с вылезшими наружу кишками.

В начале августа месяца Степан Евграфович Понукайло был вынужден освидетельствовать еще один труп из той же серии, уже двенадцатый. На сей раз это было тело мужчины, имевшего, помимо смертельного ранения в область сердца, еще около сотни колотых и резаных ран. Человек, сделавший это, был явно сумасшедшим.

– А еще возможно, что он использовал труп в качестве чучела для отработки ударов штыком, – такое предположение высказал становой пристав Игнатий Порфирьевич Власов, назначенный уездным исправником Савелием Ивановичем Копыловым расследовать эту серию «Измайловских убийств».

Отставной ротмистр Игнатий Власов был старым воякой. Он участвовал в Венгерской кампании 1849 года в составе экспедиционного корпуса генерал-фельдмаршала Ивана Федоровича Паскевича, был в знаменитом деле под Коморном, решившем исход войны и завершившем всю кампанию победой русского оружия.

Будучи в чине штаб-ротмистра, Игнатий Порфирьевич принимал участие в Крымской кампании 1853–1856 годов на Кавказе, где получил тяжелое ранение, медаль на Георгиевской ленте, чин ротмистра и бессрочный отпуск с причислением к Министерству внутренних дел. После чего поступил на службу в полицию и служил становым приставом, получив в конце 1862 года чин коллежского асессора.

Ко времени появления в Измайлово станового пристава Игнатия Власова полиция уже сбилась с ног, пытаясь выйти на след маньяка-убийцы или хотя бы обнаружить его временные пристанища. Воинские команды уже не единожды безрезультатно прочесывали Измайловский лес, входивший теперь в удельное ведомство государства Российского. Московский генерал-губернатор старик Офросимов, тоже участник Венгерской и Крымской кампаний, вызвав к себе станового пристава Копылова, приказал изловить убийцу-маньяка в течение текущей недели. Дело осложнялось еще тем, что до приезда в Москву государя-императора вместе с сыновьями и племянниками, великими князьями Александром и Алексеем Александровичами, Николаем Константиновичем и Евгением Максимилиановичем, оставалось всего-то двенадцать дней. А поводом их приезда был пятидесятилетний юбилей со дня учреждения государем-императором Александром Благословенным «Комитета о раненых воинах, ратовавших за веру, царя и отечество», детищем которого была богадельня, открытая в 1850 году на Измайловском острове для отставных воинов‑ветеранов. В программу визита в Москву Августейших особ, что, естественно, было известно генерал-губернатору Михаилу Александровичу Офросимову, имевшему чин генерала от инфантерии, входило посещение Измайловской богадельни 18 августа текущего 1864 года…

Пристав Власов принялся за дело со свойственной ему рьяностью. Одной из версий станового пристава (основанием чему послужил трехгранный штык, как орудие убийства) была такая: убивец не кто иной, как отставной вояка, получивший контузию, которая ныне сказалась на его психическом состоянии. С этой версией станового был положительно согласен и уездный судебный медик Степан Евграфович Понукайло. Кроме того, данная версия в скором времени подкрепилась показаниями выжившего после удара штыком крестьянина Фомы Изюмова, у которого сердце находилось в правой стороне груди. Этот любопытнейший феномен (как называл его Степан Евграфович) показал на дознании, что напавший на него мужик имел возраст около пятидесяти лет и одет был в короткие сапоги, беленые полотняные панталоны и двубортный сюртук темно-зеленого сукна с погонами, на которых были литеры «И. В. Б.». А это, как известно, была повседневная летняя форма одежды нижних чинов, призреваемых в Измайловской Военной богадельне. Сомнений у станового пристава Власова уже не оставалось: убивец-маньяк содержался в качестве призреваемого именно там. И Игнатий Порфирьевич направил свои стопы в богадельню.

В тот же день становой пристав Власов выяснил, что в конце мая из первого отделения холостого корпуса богадельни самовольно отлучился и по сей день не возвратился отставной артиллерист-фейерверкер Семен Сопка, который с начала весны пил и буйствовал, угрожая штыком младшим чинам и даже отставному поручику Аполлинарию Кушкареву шестидесяти восьми годов от роду. В середине мая начальствующими лицами сего богоугодного заведения был поставлен вопрос об исключении фейерверкера Сопки из Военной богадельни, однако отставной артиллерист слезно выпросил прощения у поручика Кушкарева и заверил смотрителя богадельни полковника Воробьева, что его буйство вызвано непомерным питием горячительных напитков безо всякой закуски. А сие, дескать, отрицательным образом сказывается на всем его организме и наистрожайше запрещено лекарями при его тяжелейшей контузии, полученной на полях сражений за царя-батюшку. Затем отставной артиллерист-фейерверкер поклялся, троекратно и прилюдно сотворив крестное знамение, что впредь подобные непозволительные безобразия не повторятся. После чего отставной артиллерийский фейерверкер Семен Сопка был прощен полковником Воробьевым. Действительно, подобного рода безобразий тот более не допускал. Да и не мог этого сделать в силу того, что в последних числах мая бесследно пропал. Так становым приставом Власовым было прояснено имя убийцы.

Теперь оставалось одно: изловить маньяка.

Игнатий Порфирьевич начал с размышлений. Как поймать смертоубийцу в лесу? Надо поставить себя на его место. И поступать так же, как злоумышленник Сопка. Сделать это нетрудно, поскольку становой пристав Власов, как и фейерверкер Семен Сопка, был воином-ветераном. Труднее оказалось думать, как он. Контузия, усугубленная питием водки, произвела какие-то необратимые последствия в мозгу Сопки, и представить, о чем думает бывший артиллерист, здоровому человеку ох как непросто. Так или иначе, но по прошествии довольно длительного времени был обнаружен хорошо замаскированный шалаш с лежанкой, устроенной из еловых лап, покрытых серой шинелью с цветным воротником и погонами, имеющими литеры «И. В. Б.». Близ него Власов устроил «секрет», и когда отставной фейерверкер Сопка вернулся поздним вечером к шалашу на ночлег, то был немедленно заарестован. Попытки оказать сопротивление полициантам ни к чему не привели: Семена ударили под дых, а когда тот согнулся, задохнувшись, ему заломили назад руки и связали запястья.

На следующий день уездный исправник Копылов уже докладывал генерал-губернатору Офросимову о счастливом избавлении от преступника-убийцы, за что тот пообещал исправнику чин надворного советника, что и исполнил в скором времени. Становой пристав Игнатий Порфирьевич Власов в качестве поощрения получил пятьдесят рублей ассигнациями и вошел в историю российской полиции как человек, вычисливший и изловивший, как сегодня называют, серийного убийцу.

До революции 1917 года маньяков на территории сегодняшнего Измайловского парка не наблюдалось. Не было замечено таковых, когда бывшая вотчина Романовых стала именоваться «Парком культуры и отдыха имени Сталина».

Во времена правления Никиты Сергеевича Хрущева, когда парк был переименован в «Парк культуры и отдыха «Измайлово», один такой маньяк обнаружился, хотя в стране, построившей социализм, такого не должно было быть по определению, а потому в органах его нарекли «измайловским насильником». Он стал известен тем, что неожиданно и в самый неподходящий момент нападал на парочки влюбленных, желающих найти укромное местечко для уединения. Действовал маньяк всегда по одной и той же схеме: терпеливо выслеживал молодые парочки, а когда они, отыскав подходящее место, начинали заниматься любовью, незаметно подкрадывался к ним и, оглушив мужчину ударом деревянной дубинки, спихивал его с женщины и быстро занимал его место. При этом насильник зажимал жертве рот или вставлял в него кляп, чтобы она не имела возможности позвать на помощь. Через несколько минут, закончив свое гнусное дело, маньяк удалялся, прихватив с собой дубинку.

В Измайловском парке было зафиксировано шесть таких случаев. Возможно, их было несколько больше, но не все изнасилованные женщины обращались в милицию.

Прокололся маньяк на седьмой парочке. Поначалу все было как обычно. Он выследил молодых людей, явно подыскивающих местечко для свершения любовного соития, а когда такое место отыскалось, затаился, ожидая главного действа. Наконец оно началось, маньяк с дубинкой вышел из укрытия и опешил: мужчина был не наверху, а внизу, так что ударить его дубинкой по голове было как-то не с руки. Замешательство маньяка позволило мужчине его увидеть. Он истошно завопил, спихнул с себя женщину, вскочил на ноги и принял оборонительную позу. Какое-то время маньяк в надвинутой на глаза кепке и мужчина неотрывно смотрели друг на друга. А потом маньяк повернулся и ушел. Когда женщина подняла затуманенный взор на своего мужчину, маньяка уже не было, она его так и не увидела. Зато мужчина разглядел предполагаемого насильника довольно хорошо и, придя домой, нарисовал карандашом по памяти его портрет, поскольку был настоящим дипломированным художником.

Прошла неделя. Случай этот в Измайловском парке художником уже стал забываться. Но тут кто-то из его друзей сказал, что в парке завелся маньяк, выслеживающий парочки. Он оглушает дубинкою парней и насилует их девушек. Художник мгновенно вспомнил про свой случай и прямиком пошел в милицию с нарисованным по памяти портретом. Описание «измайловского насильника» в милиции имелось, но портрет оказался как нельзя кстати. Вскоре по рисунку милиции удалось установить имя и адрес маньяка и в конце концов обезвредить его. А поскольку огласка этого дела была нежелательна, и до суда доводить его никто не собирался, то парень в кепке был просто застрелен при задержании, из документов следовало: «Оказал непосредственное сопротивление органам правопорядка». Но в народе ходил слушок, что этим маньяком был отпрыск одного из ответственных партийных работников.

До 1993 года в Измайловском парке было тихо. Касательно маньяков. Хулиганства и драк – сколько хочешь! Было даже убийство на бытовой почве: двое алкашей порешили третьего, поскольку тот налил водки себе больше (на целый палец!), нежели своим приятелям. Но все это было не то, в серию не перерастало, и зверств не обнаруживалось.

Но в феврале – марте 1993 года в парке произошла серия убийств женщин в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Причем совершены они были одинаково: маньяк нападал на одинокую женщину сзади, душил ее веревкой, после чего совершал над ней акт гнусного насилия и, взяв деньги и сняв кольца, серьги и прочие украшения (если таковые имелись), бесследно исчезал.

Более двух лет никаких преступных серий в Измайловском парке не наблюдалось. А в сентябре 1995‑го повторилась прежняя история с веревкой, изнасилование, грабеж. Несколько случаев, а потом снова тишина и снова на два года. В девяносто седьмом маньяка-убийцу наконец взяли и поместили в психушку. Люди были крайне недовольны таким решением суда…

В 2005 году ранней осенью в Измайловском парке стали как-то группами умирать бомжи. Поначалу особой тревоги это не вызвало: ну, мрут бездомные, так это у них жизнь такая, никак не располагающая к долгой жизни. Едят всякое дерьмо, пьют что ни попадя, то бишь натуральную отраву, ночуют где придется, не соблюдают никакой гигиены, а потому подвержены всяким заразным заболеваниям и инфекциям.

Потом все же одного бомжа вскрыли, чтобы выяснить причину его смерти (слишком молодо он выглядел). И вскрытие показало: острое отравление. Но странность заключалось в том, что отравился он не метиловым или этиловым спиртом, к примеру, не сальмонеллой или стафилококками, а кардиотоксинами, поражающими непосредственно сердце. Медики задались вопросом: откуда взялся кардиотоксин, в частности, дигитоксин, получаемый из травы наперстянки? Да еще в таких непомерных количествах, превышающих лечебные дозы в тысячи раз? Вскрыли еще одного бомжа, потом еще одного: та же картина. Ну, и выдали медицинское заключение касательно смерти этих трех бомжей: смерть, сопровождаемая явными признаками насилия в виде отравления дигитоксинами.

А иными словами – убийство.

Заниматься убийствами бомжей – дело весьма неблагодарное. За них никто не хлопочет и не сует «на лапу» бабло с мольбой в глазах и просьбой в голосе непременно отыскать убийцу. Да и раскрывать такие злодеяния непросто – нет никакого явного мотива. Бомжа может «замочить» пьяный отморозок, просто проходящий мимо, или безмозглые подростки, решившие отработать на живом чучеле удары. Обосновавшегося в подъезде бомжа может прибить разгневанный жилец, не желающий соседствовать с таким постояльцем.

Ну, и как прикажете раскрывать такие преступления?

И тут опять помог его величество случай. Среди жителей Измайлово пополз слух, что бомжей попросту травят. Причем двое парней, которые называют себя «чистильщиками». Менты решили проверить этот слух, поскольку увидели в нем рациональное зерно. Нашли свидетелей, которые подтвердили: да, они видели двух молодых людей, которые угощали бомжей водкой. Следствием была выдвинута версия, что именно эти «чистильщики» подмешивают в водку дигитоксин, отчего и мрут принявшие ее бомжи. Несколько десятков сотрудников правоохранительных органов начали патрулирование в парке, и на третий день такого патрулирования «чистильщики» были взяты с поличным.

Не единожды захаживал в две тысячи седьмом году в Измайловский парк и Алексей Малаев, маньяк, сидевший на героине. Он промышлял в Измайлово по Парковым улицам, нападая на женщин и грабя их. В укромных местах парка он несколько дней ширялся «герычем», когда огрел обрезком трубы девушку-китаянку и забрал у нее 160 тысяч рублей (весьма нашумевший случай!), после чего Малаевым занялись вплотную и в конечном итоге поймали его.

В 2013 году в Измайловском парке прямо на главной аллее взяли некоего Карабека Эльдиярова, киргиза по национальности. Безработный и беспрописочный Карабек под видом заядлого спортсмена-бегуна заводил знакомства с женщинами, выбирая русских по национальности (как он позже скажет: «С ними легче, доверчивые больно»), подпаивал их и насиловал. Только за один месяц он изнасиловал таким образом четырех женщин. В вине, которым он угощал своих жертв, было обнаружено отравляющее вещество, воздействующее на психику.

В октябре того же года в парке объявился еще один маньяк, пострашнее безработного киргиза-бегуна Карабека. Начал он свои «подвиги» с того, что хватил молодую двадцатипятилетнюю женщину обухом топора по голове. Затем оттащил ее, еще живую, в запущенную территорию парка и изнасиловал в извращенной форме.

На следующую ночь маньяк с топором подкараулил двадцатидевятилетнего парня (как выяснилось впоследствии, оказавшегося жителем Ростова-на-Дону), несколько раз ударил его топором по голове, после чего изнасиловал его, добил и, сбросив труп в мусорный контейнер, что стоял в пятидесяти метрах от станции метро «Измайловская», облил его бензином и поджег. Убийцу и насильника удалось взять по горячим следам.

Когда случились летом прошлого года групповые отравления жителей Измайлово, одна из версий была такова: это мстит за своего сожителя Алексея Малаева его подруга, проживавшая на Третьей Парковой улице. Правда, версия была слабенькой, поскольку Малаев сидел на зоне уже семь лет. Однако, как известно, женщины на месть горазды, к тому же месть – блюдо, которое подается холодным, и семь лет для подобных женщин, ничего и никогда не прощающих, – не такой уж и долгий срок. Поэтому эта версия была отработана, но подтверждения не получила.

В июле 2014‑го в лесопарковой зоне Измайлово снова завелся маньяк. Его фирменным знаком было то, что поздними вечерами или на рассвете он подлавливал одиноких девушек и делал им «улыбку Гуимплена», то есть разрезал ножом рот до ушей, после чего добивал свои жертвы ударом ножа в горло. Когда на его счету уже было четыре жертвы (одна из них выжила), нападения на девушек вдруг прекратились…

И вот – убийство Ларисы с изнасилованием. Если с пропавшей Санией случилось то же самое, то в Измайловском парке завелся новый маньяк…

По приезду домой я принялся рассуждать вслух, благо Ирина была рядом и могла меня поправить.

– Итак, что мы имеем, – начал я. – А мы имеем труп девушки Ларисы, которая работала в кафе «Берлога» в Измайловском парке. И если исчезнувшая татарочка Сания не просто уехала домой, а пропала, причем в том же Измайловском парке, возможно, в нем орудует новый маньяк.

– Или вернулся старый, – внесла свою лепту в мои рассуждения Ирина.

– Может, и старый, – согласился я. – В девяносто седьмом году взяли одного маньяка, который душил девушек веревкой. Определили его в психушку, так, может, это он вернулся и принялся за старое?

– А почему ты думаешь, что Ларису убил именно маньяк? – резонно спросила Ирина.

– Я пока только предполагаю, – отозвался я. – Если Сания просто свалила домой, а убийство Ларисы – единичный случай, то маньяка нет. Если же Санию убили подобным же образом, а тела ее просто не нашли, маньяк, скорее всего, уже имеется. Помнишь, что сказал нам старик-«олимпиец» Сахнин, обнаруживший труп?

– Что до Ларисы на ее месте работала Сания, – припомнила Ирина, – и что обе они были добрыми и приветливыми.

– И это все, что ты помнишь? – иронически посмотрел я на нее.

– А что еще?

– Еще старик Сахнин сказал, что они обе были рыженькими.

– Так ты полагаешь, что новый или старый маньяк выбирает для нападения рыженьких? И это его, так сказать, маниакальный бзик?

– Если Сании нет в живых, то, надо полагать, да, – ответил я.

– Значит, надо выяснить, жива ли Сания.

– Это раз, – констатировал я.

– Потом надо найти парня Ларисы Андрея, разъезжающего на черном внедорожнике «Шкода Йети», – добавила Ирина. – Может, он и есть маньяк? Знакомится с рыженькими девушками, охмуряет их, потом заманивает в глухие лесопосадки и там насилует их и душит.

– Найти Андрея – это два, – снова констатировал я. И добавил: – Только я не думаю, что он и есть маньяк.

– Почему?

– Будет как-то слишком просто. А мне кажется, что дело тут намечается совсем не простое.

– Как скажешь, – охотно согласилась со мной Ирина, что вызвало мое крайнее удивление. Обычно она предпочитала со мной поспорить, отстаивая свою точку зрения.

– И третье, – менторским тоном произнес я. – Еще стоит обратить внимание на это кафе «Берлога», поскольку, несмотря на все имеющиеся плюсы касательно качества блюд и их стоимости, там вовсе не все ладно. На сотрудников, поступающих работать, в течение испытательного срока не заводится или не заполняется трудовая книжка, не составляется трудовой договор. Это значит, что зарплата не трудоустроенного официально работника минует ведомость и проводится, скорее всего, «вчерную». То есть не входит в фонд заработной платы, с которого государству платятся налоги. Но самое главное то, что обе девушки, пропавшая Сания и убитая Лариса, работали именно в этом кафе. Это, естественно, не может не настораживать. Верно?

– Верно, – кивнула Ирина и подняла на меня свои красивые глаза: – Ну, и с чего будем начинать копать?

– Что значит – «будем начинать копать»? – удивленно проговорил я.

– Это значит, что я буду помогать тебе в твоем расследовании, – улыбнулась Ирина. – По мере сил, конечно. И пока у меня будет время…

– Тогда нам надо найти этого Андрея, – произнес я. – И узнать домашний адрес Сании.

– И все? – хитро посмотрела на меня Ирина.

– Нет, еще не все, – ответил я и обнял ее. А потом между нами произошло то, о чем я не буду здесь распространяться, но догадаться о чем не представляет особого труда.

А уж если есть воображение!..

Глава 4

Почти семейный обед в «Мечте», или Без Володьки ну просто никак

Начало было положено. В первую очередь нужно было найти ухажера Ларисы Андрея, который так не нравился шеф-повару. А иначе зачем бы Борис Шацкий стал врать мне, что ничего про него не знает?

Другое дело, как найти этого Андрея в Москве? К тому же еще не факт, что «Шкода» – его личный автомобиль. Она вполне может принадлежать отцу Андрея, дяде, тете, дедушке, маме, двоюродному брату или вообще Васе Дудочкину. А парень по имени Андрей ездит на этом автомобиле по выданной ему доверенности и выпендривается перед девчонками этим авто, выдавая его за личный транспорт, хотя у самого за душой нет ни гроша! Может, оттого и поссорились Лариса и Андрей, что девушка узнала об Андрее что-то такое, чего он не хотел афишировать?

Однако начинать с чего-то надо. И без Володьки Коробова мне тут никак не обойтись…

– Товарищ майор? – произнес я в трубку.

– Ну, – раздался голос Коробова, в интонации которого явно читалось опасение, что сейчас будет услышана просьба, которую придется исполнять. Или отказывать в ней, что делать, учитывая долгую дружбу, очень не хочется…

– Это я, – сказал я бодро.

– И что? – Теперь в голосе Володьки появилось еще и уныние, граничащее с безнадегой.

– Ты что, не рад моему звонку, что ли? Тогда я перезвоню. Через недельку-другую. Ну, в крайнем случае, через месяц.

– Да нет, рад, – ответил Володька, немного успокоенный «неделькой-другой», а тем более «месяцем». Это значило, что у меня ничего особо не горит, и, возможно, я не стану допекать его своими просьбами разузнать чей-либо адрес, телефон или что-то в этом роде.

– Вот, соскучился и решил тебе позвонить. Дай, думаю, спрошу, как у моего старого приятеля дела.

– Ну, спрашивай.

– Ага, – заторопился я. – Ну, как дела?

– Благопристойно, – ответил Коробов.

– Ого! Слово‑то какое откопал… Сейчас его редко услышишь. А прочее как?

– Прочее тоже ничего. Смирился.

– Оно и правильно! Чем сейчас занимаешься?

– Да разным, – неопределенно ответил Володька. – А ты чем занят?

– Тебе звоню.

– А вообще как? – задал вопрос Коробов и, наверное, тотчас пожалел об этом.

Но, увы, было уже поздно, поскольку я начал отвечать конкретно:

– А вообще… Ну, что: веду журналистское расследование убийства продавщицы кафе «Берлога» в Измайловском парке Ларисы Александровны Бекетовой, проживающей в Восточном административном округе города Москвы в районе Измайлово по адресу Третья Парковая улица, дом шесть, корпус два, квартира пять. Тело Ларисы Бекетовой было найдено утром шестого января в запущенной части лесопарка, недалеко от «луна-парка». На труп Ларисы наткнулся бывший пенсионер республиканского значения, а ныне пенсионер на общих основаниях, старик-«олимпиец» с шестидесятидвухлетним спортивным стажем по имени Николай Васильевич Сахнин, совершая свою обычную лыжную пробежку. С ним, как с главным свидетелем, мне удалось основательно побеседовать и получить ответы на многие интересующие меня вопросы. На место преступления мне тоже удалось проникнуть и рассмотреть жертву вблизи. Это было тело девушки с рыжеватыми волосами не старше двадцати пяти лет. Она лежала на берегу болотца, связанная скотчем по рукам и ногам. Куртка розового цвета на ней была расстегнута, свитер и черный бюстгальтер задраны на шею. Джинсы были приспущены, колготки, также черного цвета, порваны. Все это указывает на то, что над жертвой было произведено насилие. На груди и животе многочисленные неглубокие ножевые порезы. Посиневшее лицо явно указывает на удушение. Гематомы на теле и сломанные ногти служат доказательством того, что девушка перед тем, как ее связали, отчаянно сопротивлялась. Поговорив с директрисой кафе «Берлога» Клементиной Арнольдовной Шацкой и подругой Ларисы Бекетовой, кассиршей кафе Светланой, я выяснил, что у девушки был парень по имени Андрей, который частенько приезжал забирать ее с работы на черном внедорожнике марки «Шкода Йети». Последний раз он приезжал к ней четвертого января. Они в тот день поругались, и Андрея возле кафе больше не видели. То есть в день убийства Ларисы его поблизости от кафе не было… Да, в разговоре с нами старик-«олимпиец» Сахнин сообщил любопытную деталь. Он сказал, что до Ларисы на ее месте работала девушка-татарочка Сания, кстати, тоже имеющая волосы рыжеватого оттенка. Так вот, эта Сания однажды взяла, да и пропала. Сначала не вышла на работу, без всякого обоснования причины и какой-либо оправдательной весточки о себе, потом, так же без объяснений и предупреждений, по словам директрисы кафе Шацкой, прогуляла еще день и была уволена директрисой кафе автоматически, как не выдержавшая испытательного срока. Только вот мне неизвестно: вернулась ли она к себе на родину в Татарстан в город Буинск или пропала здесь, в Москве. И если она пропала здесь, то не связаны ли между собой исчезновение Сании и убийство Ларисы? И не дело ли это рук одного и того же преступника, возможно, маньяка, избравшего для свершения своих злодеяний опять-таки Измайловский парк и выбирающего себе в жертвы молодых рыжеволосых девушек?

Тут я позволил себе сбросить темп повествования и сделать паузу, которую тотчас заполнил размеренный голос Володьки, спросивший:

– Ну, и к чему ты мне это все рассказал? Сочувствия, что ли, ищешь?

– Так ты же сам просил, – простецки ответил я.

– Я? Просил? – Удивлению Коробова не было границ.

– Да. Ты. Просил.

– Гм, – выдавил Володька. – И что?

– Ничего. Я тебе лишь обстоятельно ответил на твой вопрос, каким делом я сейчас занят… А что, разве там у вас, в Главном следственном управлении, ничего не слышали про это убийство в Измайловском парке? – полюбопытствовал я.

– Слышали.

– А, случаем, это не вы его ведете?

– Нет, не мы.

– Значит, те, кто ведет дело по убийству Ларисы Бекетовой, не связывают его с исчезновением Сании, – предположил я. – Иначе могла бы сложиться серия, а это уже в компетенции Следственного комитета.

– А по этой татарочке Сании у тебя что-нибудь имеется? – неожиданно спросил Володька.

– Совсем немного, – ответил я. – Зовут ее Сания Галиахметовна Хакимова. Проживает в городе Буинске Республики Татарстан. Точный адрес мне неизвестен. Как неизвестен и ее московский адрес. Поступила она на работу в кафе «Берлога» девять с лишним месяцев назад, поскольку проработала, по словам директора кафе, «два месяца с небольшим». И Лариса на ее месте работает уже семь месяцев. Значит, Сания поступила на работу где-то в середине апреля прошлого года, а исчезла во второй половине или в самом конце июня. И если она по сей день не нашлась, то, похоже, живой уже и не найдется.

– Я постараюсь что-нибудь выяснить по этой девушке, – произнес Володька без всякого давления с моей стороны, без обычного шантажа и без просьб.

– Буду благодарен, – сказал я в ответ и добавил: – Было бы неплохо, если бы ты еще выяснил про этого Андрея, парня Ларисы.

– А про него что тебе известно, кроме того, что он разъезжает на черном внедорожнике «Шкода Йети», который может оказаться и не его?

– Известно, что этот Андрей среднего роста, волосы короткие, спортивный. Да, и номерной знак у его «Шкоды» имеет цифры шесть и восемь, которые стоят рядом, причем впереди шесть, а за ней восемь. Это запомнила директриса Щацкая.

– Вот это существенное дополнение, – заметил Володька.

– Когда ждать твоего звонка? – спросил я.

– Скоро, – ответил Коробов.

Я не стал переспрашивать Володьку: «А как скоро?», «Скоро – это завтра или на днях?» и тому подобное. Промолчал.

Ну, разве непонятно? Скоро – значит скоро… Хотя время – понятие растяжимое.

Володька позвонил девятого января. Мы с Ириной только позавтракали и обсуждали, как будем проводить день, и тут – звонок.

– Я уж начал подумывать, что ты обо мне забыл, – сказал я вместо приветствия.

– Как видишь, не забыл, – несколько пафосно ответил мне старший следователь Главного следственного управления майор юстиции Владимир Иванович Коробов. – Как ты смотришь на то, чтобы пообедать в нашей «Мечте»? Скажем, часика в четыре?

Я закрыл микрофон трубки ладонью и посмотрел на Ирину:

– Ты не будешь против, если мы посидим где-нибудь вместе с Володькой Коробовым?

– Нет, – ответила Ирина и для убедительности покивала головой.

– Мы не против, – сказал я.

– Мы – это кто? – осторожно спросил Володька.

– Мы – это я и Ирина. Ты тоже можешь прийти на обед не один, – ответил я.

– Я подумаю, – сказал Коробов и отключился.

В четыре часа мы с Ириной входили в кафе «Мечта», что на Садовнической, с незапамятных времен облюбованное мной и Володькой, как место для деловых встреч и расслабляющих посиделок. Нам нравилось это кафе, уютное, с мягкими удобными диванами, спокойной тихой музыкой, легонько потрескивающими дровами в камине и по-домашнему вкусными блюдами, которые дома мы почти никогда не едим, поскольку очень редко делаем. Конечно, ввиду занятости бывали мы в нем нечасто, но всегда с большим удовольствием.

Коробов пришел не один. С ним была дама нашего с ним возраста, с прической каре, которая ей очень шла, и в длинном обтягивающем платье, подчеркивающем достоинства ее фигуры и заставляющем останавливать на ней взгляд.

– Здравствуйте, – поздоровались мы с Ириной, подойдя к их столику.

– Здравствуйте, – сказал Володька, немного смущаясь. – Знакомьтесь, это Вероника. А это, – указал он сначала на Ирину, а потом на меня, – Ирина и Аристарх.

– Очень приятно, – протянула мне Вероника прохладную узкую ладошку. Затем протянула ладошку Ирине, и она пожала ее, несколько раз довольно энергично тряхнув, дескать, рада нашему знакомству несказанно. С этого момента между женщинами началось некое соперничество, что часто случается, когда встречаются две красивые дамы. Правда, Ирина была помоложе Володькиной подруги, зато у Вероники был явный шарм опытной и мудрой женщины, много повидавшей за свою жизнь и знающей себе цену. Так что шансы их на победу в этом соперничестве были примерно равны. Разве что снисходительный взгляд, который время от времени бросала Вероника на Ирину, был излишним и тем самым несколько снижал шансы подруги Коробова на первенство, поскольку принижал достоинства Ирины, чего проделывать с ней отнюдь не стоило. Да и недооценивать соперницу, особенно такую, как Ирина, было шагом неверным.

Подошел официант и поздоровался со мной и Володькой, как со старыми знакомыми, а с нашими дамами – изысканно вежливо. Потом раздал всем нам меню и удалился, чтобы не торопить с выбором блюд.

Мы с Володькой выбрали себе по салату «Цезарь» и по тарелке исключительной по вкусу царской ухи из белуги, семги и стерлядки. На второе Коробов заказал оленину на гриле, а я – медальоны из телятины с соусом из лисичек. Запивать все это мы решили анисовой водкой, приготовленной по рецепту древнего монаха Анисия Верейского, жившего в середине XVI века…

Согласно легенде, первым настоящую анисовую водку из ржи крепостью около шестидесяти градусов, с добавлением анисового семени, семян коляндры и сухих листьев черной смородины, которые надо собирать обязательно в конце апреля, изготовил путем перегонки и настоя в течение трех лет монах святой обители во имя Пресвятой Троицы Анисий Верейский. Вода для приготовления этого ценного напитка использовалась монахом исключительно родниковая и мягкая, а нежелательные примеси и сивушные масла он удалял, используя в качестве фильтров ольховую золу, фетр и древесный березовый уголь. В качестве биологической очистки Анисий использовал молоко, перемешанное с яичным белком. Смесь эта в спирту сворачивалась, захватывая в себя сивушные масла, и оседала на дно, после чего удалялась при фильтрации.

Существуют свидетельства, что Анисий Верейский написал даже целый трактат-руководство по изготовлению анисовой водки, с перечислением долей используемых ингредиентов. В трактате он приводил перечень целебных качеств данного напитка и рекомендации по применению его во время возникновения различных хворей и напастей человеческих. Трактат сей несколько десятилетий бережно хранился в монастырском архиве, пока не был уничтожен вместе с другими документами после раскола русской церкви и ссылки патриарха Никона в середине XVII века…

Сладкого решили не брать – некуда было бы его вмещать, поскольку желудок хоть и имеет свойство расширяться и увеличиваться в объемах, однако безразмерным он отнюдь не является.

Дамы выбору нашему слегка подивились и заказали себе также по половинке порции царской ухи. На второе Вероника попросила принести горячую закуску в виде грибов, запеченных в сливочном соусе, а Ирина – томленые говяжьи щечки в вине, которые натурально тают во рту, это уж поверьте. Из салатов наши дамы выбрали: Вероника – винегрет, а Ирина – салат с перепелкой под клюквенным соусом. Впрочем, в еде она себя не ограничивала никогда, а тут еще хотела показать сопернице, что имеет прекрасный здоровый аппетит и не видит необходимости сажать себя на диету. Она еще прихватила и сладкое: маковый рулет с клубникой и ванильным мороженым. И присовокупила ко всему этому двухсотграммовый фужер вишневой наливки.

Как славно все-таки вкусно покушать! Ведь хороший обед – это настоящий праздник. И не только души, но и тела.

Хороший обед улучшает настроение и повышает жизненный тонус, лечит нервы, снимает стресс, нормализует кровообращение и делает человека добрее и терпимее к окружающим.

Хороший обед вливает в тело жизненные силы и открывает истины. В частности, такие, что любая работа может и подождать. А в голову от сытого обеда невольно закрадывается мысль: пусть работают тракторы, поскольку они железные.

Говорили о всяком разном, только не о деле, избегая серьезных тем. Беседу вели в основном наши женщины, а мы с Коробовым разве что по-семейному поддакивали, а если рты были заняты, то попросту мычали и кивали головами.

Вероника по ходу разговора выяснила, что Ирина – студентка факультета журналистики МГУ и что познакомились мы, когда Ирина оканчивала школу, а я вел журналистское расследование загадочного убийства знаменитого актера Игоря Санина. Помните, наверное, это нашумевшее в свое время дело? Это я его раскрутил и нашел коварную преступницу, умудрившись к тому же уличить ее в содеянном посредством замаскированных видеокамер. Правда, она меня при нашей последней встрече едва не порешила. Но кто сейчас об этом помнит? Равно, как и о самом Игоре Санине… А жаль, хороший был актер!

Ирина же узнала, что Вероника училась вместе с Володей Коробовым на юридическом факультете, но по полученной профессии проработала всего около трех месяцев, после чего подалась в бизнес. Теперь у нее элитный салон красоты в Западном округе и две парикмахерских в центре.

– Не жалеете, что не пошли по юридической стезе? – спросила как бы между прочим Ирина.

– Нет, – беспечно ответила Вероника. – Хотя юридическое образование очень помогает мне в ведении бизнеса.

– Наверное, здорово иметь элитный салон красоты, – заметила Ирина. – Разные знаменитости заходят…

– Да, – согласилась Вероника. – Мой салон посещают актрисы Виктория Всходченкова и Анастасия Придорожная.

– Да вы что? – делано изумилась Ирина. – И вы вот так, запросто беседуете с ними о погоде, нарядах, моде?

– Конечно, что тут такого, – опять немного снисходительно посмотрела на Ирину подруга Володьки Коробова. – Они же обыкновенные люди, как и все остальные. Со своими заботами, печалями, проблемами… Например, у Насти Придорожной очень ломкие и хрупкие волосы. Приходится втирать ей в кожу головы специальные кремы. А Виктория Всходченкова озабочена тем, что у нее редкие и тонкие волосы. Она постоянно приходит к нам делать питательные и целебные маски для волос…

– Как интересно! – блеснула взглядом Ирина. – А ведь на экране этого совершенно не видно. Наоборот, кажется, что волосы у них густые и пышные.

– Это все хитрости гримеров, да и операторы хорошие, знают, с какого ракурса снимать.

– Ты с ней поосторожнее, Ника, – заметил своей спутнице Володька. – Она ведь журналист. Напишет потом про волосяные проблемы Придорожной и Всходченковой, да еще сошлется на достоверный источник в твоем лице. Актрисы будут очень недовольны… Клиенток хороших потеряешь! – И, ухмыльнувшись, подмигнул мне.

– Да? – Вероника с опаской посмотрела на Ирину. – Надеюсь, этого не случится? Все это между нами?

– Не случится, – усмехнулась уголками губ Ирина.

– Обещаете?

– Могила!

– Спасибо, – облегченно выдохнула парикмахерша с юридическим образованием. – А то я действительно что-то уж больно разоткровенничалась. Разные люди бывают…

Кажется, Вероника не шибко блистала умом.

Это, конечно, знал Володька Коробов, которому, похоже, было до лампочки, умна Вероника или нет. Для такой женщины, как она, вполне достаточно быть красивой и сексуальной (поскольку если красивая, сексуальная, да еще и умная, значит, непременно хитрая, а это уже перебор, ибо такая женщина всегда мужчину переиграет, а уж если обманет, так и не заметишь).

Это поняла и Ирина, почувствовав себя победительницей в негласном соревновании с бизнес-леди. После чего заметно успокоилась и стала естественной, бесхитростной и милой для всех, в том числе и для Вероники. И они принялись обсуждать моду на прически и макияж в наступившем году, как закадычные подружки, совершенно не обращая на нас внимания. Тут мы с Володькой решили, что настала пора поговорить и нам…

– Ну, что ты узнал? – спросил я, имея в виду Санию.

Володька понял правильно и сказал:

– Сания Хакимова действительно бесследно пропала двадцать второго июня прошлого года. Домой в Буинск она не возвращалась, равно как и в квартиру, которую снимала на Ткацкой улице. В квартире были обнаружены кое-какие деньги, ее вещи и паспорт. Значит, она никуда не собиралась уезжать. Просто пошла на работу и не вернулась. В розыск ее подали родители, однако ни Сании, ни ее тела или каких-либо следов найти не удалось, и дело было сдано в архив. Сегодня у нас на совещании было решено ходатайствовать о возобновлении производства по делу об исчезновении Сании Хакимовой в связи с открытием новых обстоятельств, то есть убийства Ларисы Бекетовой. Также с сегодняшнего дня оба дела, объединенные в одно, будут в нашем производстве. Вести их поручено следователю по особо важным делам подполковнику Зимину Георгию Валентиновичу.

Дело это с признаком на серию, а потому будет находиться под особым контролем нашего руководства. С серийными маньяками всегда так. А это значит, что никакой утечки информации по ведению следствия быть не может и не должно. За это можно и карьерой поплатиться… Так что даже и не надейся, что я стану интересоваться ходом следствия и буду охотно делиться нарытыми фактами и сливать тебе информацию.

– А если я первый буду делиться фактами? – поинтересовался я. – То есть предлагаю соблюдать наши прежние условия: я обращаюсь к тебе за помощью только в том случае, если мне самому есть что сказать и чем поделиться. Иными словами, если я располагаю информацией, вашим следакам неизвестной. В таком случае ты узнаешь то, что мне нужно. Естественно, в разумных пределах, дабы себя не подставить. Если же мне сказать тебе нечего, что ж, значит, и мне ждать от тебя ничего не стоит. Идет?

– Ну, этот бартер подойдет, – охотно согласился Коробов.

– Вот и славно, – сказал я. И добавил, прищурившись: – Так что там с ухажером Ларисы Андреем?

– Здесь много чего, – раздумчиво произнес Володька. – Во первых, его зовут Андрей Викторович Батин. Во‑вторых, «Шкода Йети» принадлежит именно ему. В‑третьих, ему двадцать восемь лет, и он брат известного в Москве преступного авторитета Бати, еще лет пять назад промышлявшего угонами и кражами автомобилей, а в настоящее время легализировавшего весь свой автомобильный бизнес. Ну, почти весь… По нашим сведениям, иногда он все еще принимает заказы на угон элитных автомобилей вроде «Мерсов» эс-класса, «Ауди» а‑восемь или «майбахов».

– И что из этого следует? – спросил я.

– А то, что этот Андрей наверняка в деле своего криминального брата, – ответил Коробов.

– Ты полагаешь, что Лариса что-то узнала про его делишки, и потому они поругались?

– Это вполне возможно.

– Ну, не думаешь же ты, что это Андрей убил Ларису? – поинтересовался я, не скрывая иронии.

– Не думаю, – ответил Коробов. – Но версия такая имеет место быть, как говорят у нас в управлении… И у нас она будет отрабатываться.

– А как же тогда Сания? Ее кто порешил? И за что?

– Ты чего меня прессуешь? – возмутился Володька. – Я ни черта не знаю. К тому же Зимин только сегодня принял дела…

– Мальчики! Вы что, забыли, что мы существуем? – прервали нас женщины. Кажется, они наговорились про прически и шмотки и теперь жаждали внимания, комплиментов и общения с нами. Что ж, они имеют на это право…

К половине седьмого почти все было съедено и выпито. Однако уходить из «Мечты» не хотелось. Хотелось полулежать на удобных диванах, слушать, как уютно потрескивают дрова в камине, и тихонько подпевать за Чижом:

Давай разроем снег и найдем хоть

одну-у мечту-у,

Ты сказала, ты знаешь – она живет та-ам.

Принесем домой и оставим с собой

до-о весны-ы,

А потом с балкона отпустим ее –

пу-усть лети-ит.

Колокольчик в твоих волоса-ах звучит

соль-диезо-ом.

Колокольчик в твоих волоса-ах…

– А давайте будем ходить в это кафе хотя бы раз в неделю! – предложила Вероника. – Устраивать такие вот посиделки, как сегодня. Ну, типа семейных обедов или ужинов.

Мы с Ириной быстро переглянулись: семья – увы, наша больная тема, на которой как-то разок мы уже споткнулись и едва не раскололи об землю наши трепетные отношения. Володька на это предложение то ли хмыкнул, то ли буркнул нечто нечленораздельное (его не поймешь, в отличие от меня он умеет скрывать свои чувства). На этом инициатива Вероники и заглохла.

Один я произнес из вежливости:

– А что, можно…

С четверть часа мы лениво, как наевшиеся крокодилы, переваривали съеденное и выпитое. Бывает такое состояние после сытного обеда, когда абсолютно ничего не хочется, да и не стоит двигаться, иначе можно смазать весь полученный кайф. Как хотите, а минут двадцать, а то и сорок после обеда надо провести в расслабленном состоянии, никуда не спеша и, естественно, не дергаясь. В этом состоянии душа и тело отдыхают по-настоящему. И надо им в этом поспособствовать…

Бодрее всех среди нас смотрелась Вероника, поскольку съела и выпила меньше остальных. Она еще пыталась как-то поддерживать беседу, говорила, оглядывая нас, а мы смотрели на нее и друг на друга осовелыми глазами и поддакивали, совершенно не вникая, о чем она ведет речь.

Подошел официант, мы с Володькой скинулись и рассчитались за обед. Это событие вывело нас из состояния полудремы и сытой неги. Вот теперь, так славно отдохнув, можно было двигаться…

– Ну что, по домам? – предложил Володька. – Вас подвезти? – спросил он меня и Ирину, явно с надеждой, что я откажусь.

– Мы пройдемся, – ответила за нас обоих Ирина. – Тем более что надо как-то растрясти к ночи такой обед.

– Чтобы было, куда поужинать, – добавил я.

– А вы что, будете еще и ужинать? – округлила глаза Вероника и даже приоткрыла от изумления свой прелестный ротик.

– Ну, конечно, после такого обеда только легкий ужин: жареная картошечка с мясом, грибной жульенчик со сметанкой, селедочка под шубой… Ну, может, съедим еще по кусочку торта, – на полном серьезе проговорил я, наблюдая, как глаза Вероники приобретают совершенно идеальную округлость монет.

– Да не слушай ты их, – засмеялся Володька. – Это они так нехорошо шутят…

– Правда? – посмотрела на нас Вероника, не зная, улыбаться этой нашей шутке или нет.

– Нет, – ответил я. – Ужинать мы будем непременно: жареная картошечка с мясом, грибной жульенчик со сметанкой, селедочка… – Но все же не выдержал и тоже засмеялся.

– Так вы не едете? – переспросил Володька.

– Нет. У нас намечается вечерний моцион: пешая прогулка до дома.

– Ну, смотрите, – с некоторым облегчением произнес Коробов.

– Езжайте, езжайте, – махнул я рукой.

– Хорошо, – произнес Володька. – Тогда… будем на связи.

– Ну, как тебе обед? – спросил я Ирину, когда мы прошли несколько шагов.

– Замечательно, – ответила она.

– А как тебе Вероника?

– Вполне нормальная баба, когда не напускает на себя некую значимость. Я думаю, твоему другу с ней хорошо.

– Я тоже так думаю, – согласился я, хотя можно было бы и поспорить. Но спорить и вообще чего-либо говорить не хотелось.

Давай разожжем костер и согреем хоть

одну-у звезду-у,

Ты сказала, что нужно делать именно та-ак.

Мы будем сидеть у огня и рассказывать

друг дру-угу сны-ы,

А потом нам споет свою песню первая

птица – и‑и улети-ит.

Колокольчик в твоих волоса-ах звучит

соль-диезо-ом.

Колокольчик в твоих волоса-ах…

Я вдруг поймал себя на мысли, что я, в общем-то, счастлив. Это раньше мне думалось, что счастье – это когда случается вдруг нечто невозможное и крайне редкое, во что ты так долго верил, к чему все время стремился и чего терпеливо желал и ждал. То есть счастье есть, по сути, исполнение самой заветной мечты. Так мне раньше казалось. Но сейчас я думал иначе: вот идет рядом дорогая мне женщина, ей со мной хорошо, как и мне с ней… Я сыт, обеспечен, имею любимую работу, кров и примерно знаю, что будет в ближайшие дни. Нет, я не столь самоуверен, как Миша Берлиоз из романа Булгакова «Мастер и Маргарита», за что, собственно, Берлиоз и поплатился собственной жизнью, поскольку не следует дергать судьбу за усы. Но то, что народилось внутри меня, можно было назвать счастливым состоянием души. И тела, разумеется.

Может, это я старею? Как-никак с прошлого года мне пошел четвертый десяток. Возможно, поэтому мне в голову приходят столь простые и прозаические мысли.

А с другой стороны: ведь мы сами себе – несбыточными желаниями и погоней за мечтой – усложняем жизнь, которая способна оборваться в любой момент. Так, может, и не следует мчаться за синей птицей и задаваться вопросами, на которые сложно отыскать ответ? Нужно жить здесь и сейчас. В нашей власти быть счастливыми на долгое время, а не только в минуты осуществления заветной мечты…

Глава 5

Что рассказал мне Андрей, или Рассказ старика Знаменского и крах моей версии

К Андрею Батину я заявился домой, предварительно позвонив. Он оказался сдержанным симпатичным парнем и не стал увиливать от разговора, хотя вполне мог это сделать. Ведь речь шла о Ларисе, а она, похоже, и правда, была ему небезразлична.

– Так, значит, вы занимаетесь расследованием убийства Ларисы? – спросил он после того, как я представился, назвал ему свою должность, место своей работы и цель своего визита и попросил ответить на «пару или немножко больше вопросов».

– Да, я веду журналистское расследование этого убийства.

– А у вас это уже получалось? – Андрей посмотрел на меня испытующе и добавил: – Найти убийцу?

– Да, получалось, – без лишней скромности сказал я.

– А если я вам отвечу на ваши вопросы, то вы, когда найдете убийцу, скажете мне, кто это?

Так вот почему Андрей согласился говорить со мной. Признаться, я был готов к тому, что он меня попросту выставит за дверь… Ему нужен убийца Ларисы…

– Зачем? – постарался я поймать его взгляд. И поймал. После чего вопрос «зачем» стал совершенно лишним.

– Чтобы я сам… спросил у него… зачем он это сделал.

– Хотите его убить? Тогда накажут уже вас. Ведь вы станете главным подозреваемым, а следаки из Следственного комитета работать умеют, поверьте мне…

– Почему же сразу убить? – медленно произнес Андрей, но его фраза прозвучала совсем не убедительно.

– Тогда что? Искалечить?

– Ну-у… – неопределенно протянул он и больше ничего не сказал, поскольку нам обоим и так все было ясно.

– Если я найду убийцу и буду на все сто процентов уверен в его виновности, но прямых улик у меня на него не будет, я его вам отдам, – предложил я, – можете в этом не сомневаться. Но если у меня будут неопровержимые улики, изобличающие убийцу, или меня опередят следователи из Главного следственного управления, то вы ко мне не будете иметь никаких претензий. Идет? – спросил я.

– Подходит, – не сразу ответил Андрей. – Спрашивайте…

Это я потом узнал, почему так быстро согласился с моими условиями Батин, хотя я абсолютно не дал ему никаких гарантий. А пока, получив его согласие, я приступил к допросу…

Я. Когда и как вы познакомились с Ларисой.

АНДРЕЙ. Это произошло в конце ноября. В парке у меня была назначена встреча с одним человеком, после чего я зашел перекусить в «Берлогу». Ну, и увидел там Ларису… Она мне понравилась. Очень!

Я. Как вы познакомились?

АНДРЕЙ. Я не совсем это помню. Голова была как в тумане, мною словно кто-то руководил… Обычно перед девушками не робел, а тут такое нашло… Ну, подошел, сказал что-то не очень умное, потом предложил проводить.

Я. И Лариса согласилась?

АНДРЕЙ. Нет.

Я. А вы?

АНДРЕЙ. Я пришел на следующий день, дождался, когда она освободится от работы, и все-таки напросился ее проводить. Так мы с ней… и познакомились…

Я. После чего вы сразу стали встречаться?

АНДРЕЙ. Нет, не сразу. Она, знаете ли, не такая, чтобы сразу на все соглашаться… Я ее хотел удивить, на крутой тачке приехал, а ей всего этого не нужно.

Я. То есть встречаться вы стали несколько позднее.

АНДРЕЙ. Именно так. В день нашего знакомства, когда я ее впервые проводил до дома, мы только перекинулись несколькими фразами, и все. Я хотел прийти в кафе и на следующий день, но был тогда сильно занят. Пришел в «Берлогу» дня через три или четыре, прямо к окончанию работы кафе. Мы поговорили, и я предложил довезти ее до дома после окончания работы.

Я. Она согласилась?

АНДРЕЙ. Опять-таки не сразу… Лариса сказала, что, поскольку живет от кафе недалеко, подвозить ее не нужно. Я настоял, и она в конце концов согласилась.

Я. И вы начали встречаться.

АНДРЕЙ. Да. Я стал приезжать к концу рабочего дня к кафе, ждал, когда она освободится…

Я. Вы с ней спали?

АНДРЕЙ. Зачем это вам знать?

Я. Для общей картины ваших отношений.

АНДРЕЙ. Да. Но все произошло не так, как с другими. Я у нее был первым… Единственным.

Я. Понятно… Расскажите, почему вы поссорились.

АНДРЕЙ. Когда?

Я. А вы что, ссорились несколько раз?

АНДРЕЙ (неохотно). Ну, было несколько раз…

Я. Когда был первый раз?

АНДРЕЙ. Вы прямо как следак… Я только слово сказал, а вы уже все вытягиваете!

Я. Кстати, вас еще не допрашивал следователь, что ведет это дело?

АНДРЕЙ. Нет. Я только сегодня получил повестку на допрос.

Я. Как там написано?

АНДРЕЙ. В смысле?

Я. В смысле – в качестве кого вы вызываетесь: как подозреваемый или как свидетель?

АНДРЕЙ (пожал плечами). В качестве свидетеля.

Я. Это хорошо.

АНДРЕЙ (явно удивленно). А что в этом хорошего?

Я. Лучше, нежели бы вас вызвали в качестве подозреваемого или обвиняемого.

АНДРЕЙ (нахмурившись). Я что, на подозрении?

Я. Похоже, пока нет. Иначе они давно уже вас задержали бы. Но как только они узнают о вашей ссоре с Ларисой накануне убийства, вы, как пить дать, сделаетесь у них подозреваемым.

АНДРЕЙ. А я им не скажу об этой ссоре…

Я. А вот это напрасно. Это будет вашей большой ошибкой, если вы солжете или даже утаите от следствия вашу ссору с Ларисой четвертого января. Они ведь все равно узнают. Я же узнал… И уже из свидетеля вы мгновенно сделаетесь не просто подозреваемым, а главным подозреваемым, если вообще не обвиняемым. Учтите это.

АНДРЕЙ. А вы откуда знаете о нашей ссоре?

Я. Знаю. Сказали.

АНДРЕЙ. Кто?

Я. Это неважно… У меня свои источники. Итак, когда вы впервые поссорились с Ларисой? Не молчите, Андрей. Следователь будет задавать те же самые вопросы, что и я. И еще много самых разных. Похлеще моих. И ответы будет требовать подробные. Так что, отвечая мне, у вас имеется возможность подготовиться к этим вопросам. Потренироваться, так сказать. Это будет полезно…

АНДРЕЙ. Ну, первый раз мы с Ларисой повздорили где-то в начале декабря…

Я. И какова причина ссоры?

АНДРЕЙ. Она категорически отказалась пойти на встречу с моими друзьями.

Я. А какова была причина вашей ссоры четвертого января?

АНДРЕЙ. Она в последнее время стала меня сторониться. Перестала отвечать на мои звонки. Вот я и решил выяснить, почему.

Я. И что она ответила?

АНДРЕЙ. Что не хочет больше со мной встречаться.

Я. Она объяснила причину?

АНДРЕЙ. Да. Она хотела, чтобы я оставил свои… дела.

Я. Что это за дела? Что-то криминальное?

АНДРЕЙ. Не совсем… Ну, в общем, да…

Я. Это связано с… нелегальным бизнесом вашего брата?

АНДРЕЙ (решительно). Да. Лариса поставила условие: либо я завязываю помогать своему брату и больше не работаю с ним, либо мы перестаем встречаться и становимся чужими людьми. По сути, она поставила меня перед выбором: либо мой брат, либо она. Порвать со своим братом я был не готов. Да и как это возможно! Вот мы и поссорились. Я психанул тогда и уехал…

Я. Что ж, понятно… На следующий день вы не звонили ей и не приезжали к кафе, так?

АНДРЕЙ. Не так…

Я (удивленно). То есть?

АНДРЕЙ. Я ей звонил. Днем. Часов в одиннадцать. Я уже не мог без нее… Но она сказала, что не изменит своего решения. Я опять психанул и бросил трубку. Я был очень зол на нее, потому и не приехал к ней пятого января. И в этот день ее… не стало. А если бы приехал, все могло быть по-другому, ведь я мог защитить ее, и сейчас она бы была жива. Никогда себе этого не прощу…

Она была настоящей, понимаешь?

Я. Да.

АНДРЕЙ. Ничего ты не понимаешь, журналист. Между нами было… что-то особенное. Такое… большое. Огромное. Что не имело никаких границ. В ее присутствии я был просто другим человеком. Был сильнее, лучше, светлее… Ни у меня, ни у нее, а я в этом уверен, не было еще в жизни ничего подобного. И уже не будет… Такое в жизни случается только раз. Как единственный шанс, как выигрышная лотерея, которая больше никогда тебе не выпадет. И я этот свой шанс упустил… Я один во всем виноват.

Нет, Андрей не убийца. И тем более не маньяк.

– Что ж, спасибо, что вы согласились поговорить со мной, – завершил я допрос.

– Так мы договорились? – посмотрел он на меня и протянул руку.

– Договорились, – ответил я и пожал протянутую ладонь.

То, что Андрей не убийца и что Сания не просто бросила работу в «Берлоге» и вернулась домой, а бесследно пропала, подтверждало мою версию о маньяке. Но вот что делать дальше – я пока не знал.

Искать Санию?

Где и как?

Попробовать разузнать о прежних «измайловских маньяках»: не вернулся ли кто из них на свободу?

Пожалуй, здесь следует попробовать.

Начать я решил с маньяка, орудовавшего в Измайловском парке с 1993 по 1997 год. Того самого, что набрасывался на женщин сзади, душил веревкой, а потом, сволочь редкая, измывался над ними, уже почти мертвыми. Правда, среди загубленных им женщин были как рыжеволосые, так и блондинки, и даже одна девушка с зелеными волосами, но больше вроде из прошлых маньяков никто и не подходил. Звали того маньяка Филипп Бузько. Его поместили в психушку сразу после суда. Вопрос: а не вернулся означенный Бузько из психушки и не принялся ли за старое? Говорят, что таких вылечить может только электрический стул.

Я поднял подшивки газет тех лет (в Интернете информация была весьма скудной) и выяснил, что следствие по делу Филиппа Бузько вел старший следователь следственного отдела городской прокуратуры майор юстиции Н. П. Знаменский (позже я выяснил у Коробова, что зовут его Николаем Павловичем). Путем несложных переговоров с Володькой Коробовым я узнал также адрес следователя Знаменского и то, что он вот уже как восемнадцатый годок пребывает на пенсии. Одиннадцатого января, ближе к вечеру, после отъезда Ирины (ведь завтра предстоял первый учебный день в новом году) я отправился на Знаменку, где проживал Николай Павлович. Его шестиэтажный дом под номером пятнадцать был дореволюционной постройки и выходил фасадом аккурат на улицу, так что искать его долго не пришлось. Зайдя в единственный подъезд, я поднялся на второй этаж, остановился у квартиры под номером пять и нажал на кнопку звонка. Вскоре послышались приближающиеся шаркающие шаги, после чего меня долго и внимательно рассматривали в глазок. А потом спросили:

– Кто?

– Меня зовут Аристарх Русаков, – произнес я в дверь.

– Кто там? – повторился вопрос.

– Аристарх Русаков, – очень громко произнес я.

– Ну, как хотите, – буркнули за дверью, и снова послышались шаркающие шаги. Уже удаляющиеся.

Сначала я ни черта не понял. И только через минуту дошло, что меня просто не услышали.

Еще через минуту я позвонил снова.

Послышались приближающиеся шаркающие шаги, затем из-за двери спросили:

– Кто?

– Меня зовут Аристарх Русаков, – заорал я что есть мочи, сложив ладони рупором и прислонив их к тому месту, где дверное полотно соприкасалось с проемом.

– И что вам нужно? – последовал новый вопрос.

– Поговорить с вами, – снова заорал я на весь подъезд. – Я – телевизионный журналист… – И, достав свое удостоверение, приблизил его к дверному глазку.

Какое-то время за дверью стояла замогильная тишина. Очевидно, это рассматривали мою корочку.

– Вы один? – последовал следующий вопрос.

– Да, один! – проорал я.

Человек за дверью немного подумал, открывать мне или нет, но, похоже, любопытство перевесило все остальные страхи, и дверь, щелкнув несколькими языками замков, приоткрылась. За ней произошло шевеление, вслед за этим на меня немигающе уставился мутный старческий глаз, после чего я услышал такое вот предупреждение:

– Если вы вор или грабитель, то учтите, ни денег, ни дорогих украшений в квартире не имеется.

– Понял, – прокричал я немного тише и добавил: – Но мне не нужны деньги и украшения.

– А что вам нужно?

– Поговорить. Я журналист…

– Говорите громче, чего шепчете-то? – произнес старик. – Когда не надо, так они все орут как не знай кто! А когда человека хочешь услышать, так все шепчут чего-то.

– Я говорю, что я – тележурналист и пришел с вами поговорить, – очень громко сказал я.

– О чем поговорить-то хочешь, милок? – За дверью снова произошло какое-то движение, и она приоткрылась чуть шире.

Разговор, еще не начавшись, начинал меня заметно утомлять.

– О вашей службе в следственном отделе городской прокуратуры, – ответил я.

Глаз нервно сморгнул. Затем дверь открылась еще шире, и показался уже весь хозяин квартиры: сухой старикан со впалыми желтоватыми щеками, бесцветными губами и глазами цвета плохо заваренного клейстера. Наверное, именно про таких в народе говорят, что «краше в гроб кладут». Старикан какое-то время рассматривал меня. А по прошествии не менее минуты, после того как убедился в моей благонадежности и в том, что я не стукну его битой по голове, не пырну ножом, не пойду шарить по квартире в надежде отыскать припрятанные в стопке туалетной бумаги «гробовые» деньги, сказал:

– А чего это вдруг вы, тележурналисты, мной заинтересовались?

– Так вы же легендарная личность среди следователей прокуратуры, – сказал я громко, слегка польстив ему. – Как можно вами не интересоваться?

Щеки у прокурорского старикана стали терять желтизну и даже слегка порозовели. Похоже, ему было приятно слышать такие слова. Он немного подумал и отошел в сторону, давая мне войти. И я вошел.

Если вам довелось жить в советские времена, то можете представить себе квартиру старика Знаменского. Тогда все квартиры походили одна на другую, будто бы срисованные под копирку: в прихожей висит вешалка с потускневшим от времени зеркалом, под ней подставка для обуви, возле которой лежит овальный вязаный коврик, сделавшийся от частой стирки серо-голубым.

На кухне (в отличие от советских времен весьма большой) стоят четырехконфорочная газовая плита и довольно громко урчащий холодильник «Саратов» высотою по грудь. Имеются еще обеденный стол с шатающимися ножками и занавеска из тюля, закрывающая небольшое окно. На кухонном столе выцветшая скатерть или клеенка, возле стола стоит пара-тройка табуретов, окрашенных голубой некогда краской, а напротив – напольные и настенные шкафы, покрашенные белой краской, которая со временем покрылась сетью морщинок, местами облупилась и приобрела желтоватый оттенок.

Интерьер спальни содержит в себе стены, оклеенные бумажными обоями в цветочек, тоже выцветшими и кое-где протертыми. На полу и на стене возле панцирной кровати – ковры, в некоторых местах имеющие проплешины, причиной которых тоже время или вездесущая моль. Напротив кровати – фанерный шифоньер с облупившимся лаком и матовым оконцем неизвестного назначения на двери. Возле кровати – тумбочка со светильником под неопределенного цвета абажуром. В таких вот спаленках очень спокойно спится…

Зала, или гостиная, довольно большая. В ней квадратный деревянный стол с резными ножками, который по случаю прихода гостей раздвигается в стороны, и на оголившиеся деревянные направляющие укладывается широкая некрашеная доска, входящая в комплект со столом. В обычных же случаях она используется как гладильная. Возле стола четыре стула, по одному на каждую сторону, спинки и сиденья обиты некогда синим ситцем в цветочек, кое-где протертым. Под столом – красно-коричневый ковер.

По одну стену от входа стоит сервант с зеркалом и телевизор со стоящей на нем рогатой антенной. По другую – диван с валиками и высокой спинкой. Он покрыт накидкой, и что с его обивкой – не видно. Возле дивана опять-таки вязаный серо-голубой коврик. Только уже не овальный, а прямоугольный. Два окна гостиной наполовину закрыты шторами до пола. Из какого они материала, догадаться трудно.

Правда, потолки были высокие, под четыре метра. Кое-где на них сохранилась лепнина, еще с тех, дореволюционных времен, когда дом, в котором проживал вышедший на пенсию следователь прокуратуры Николай Павлович Знаменский, был доходным, и в нем проживали чиновники средней руки и заложившие и перезаложившие свои имения дворяне. Говорят, в этом доме в одна тысяча двенадцатом году проживал на третьем этаже спившийся и вконец обнищавший московский дворянин Федор Гаврилович Кобылин, из того самого рода боярина XIV века Андрея Ивановича Кобылы, который был предком всех государей и императоров Романовых. За квартиру Федор Гаврилович решительно ничего не платил, но домовладелец его не выселял исключительно из благостного добросердечия, а главное – из уважения к фамилии и столь знатному и древнему роду. А на шестом, самом верхнем этаже снимала двухкомнатную квартирку известная в Москве футуристическая поэтесса Амалия Гринберг-Лавуазьян, написавшая героическую поэму про своего мопса Жоржика и эквилибристические стихи про ноздри, ушные раковины и грудь индийской махарани Индиры Деви. Надо полагать, жители этого дома гордились тем, что в нем до них проживали такие знаменитые личности.

Выслушавший добрые слова в свой адрес старик Знаменский уже без недоверия и каких-либо заминок провел меня на кухню и усадил на заметно шатающийся табурет, так что мне пришлось одной ногой делать упор в пол, чтобы обезопасить себя от того, что он не развалился под моим весом и я не рухну на крашеные доски.

– Так как, вы говорите, вас зовут? – тусклым взором посмотрел на меня Николай Павлович.

Я не сомневался, что имя он запомнил, просто решил перепровериться. Даже в столь преклонном возрасте в нем продолжал жить следователь. Вот она, старая школа!

– Аристарх Русаков, – ответил я опять-таки громко.

– А из какой вы газеты?

– Я не из газеты. Как я вам уже говорил, я – тележурналист, значит, с телевидения.

– Какого?

– Наш телеканал называется «Авокадо».

– «Авокадо»? – вскинул брови Николай Павлович. – Это еще что за название?

Я не стал объяснять старикану смысл названия, который вложил в него наш шеф, и сказал просто:

– Такой канал. – После чего добавил: – Не смотрите нас?

– Я, кроме первой и второй программ, ничего не смотрю, – ответил Николай Павлович не без гордости. – Ну, еще канал «Культура» иногда… Там интервью очень содержательные.

– Вас понял, – произнес я. – Так вот, Николай Павлович. Наш телеканал интересует дело маньяка Филиппа Бузько, промышлявшего своими гнусными делами в Измайловском парке с одна тысяча девятьсот девяносто третьего по девяносто седьмой годы. Насколько нам известно, это вы вели тогда расследование…

– Я‑а, кто же еще, – кивнул Знаменский. – Это было мое последнее дело, поэтому помню все в деталях. Не вписался я, понимаете ли, в современные реалии, – вздохнул он. – Наверное, потому что на поводу у начальства никогда не шел, взяток не брал, дела по звонкам сверху или по просьбе руководства не разваливал… А ведь мог еще работать…

– Значит, вы его хорошо помните? – обрадовался я, пропустив мимо ушей про «современные реалии», начальство и взятки. Честный был следователь, по всему видно…

– Помню, – ответил Николай Павлович. – Мы вели это дело вместе с подполковником Томилиным.

– Расскажите, – попросил я. И включил диктофон.

– Первый звоночек прозвенел в девяносто третьем, зимой, в феврале месяце, – начал бывший следователь городской прокуратуры. – Поначалу-то на серию ничего не указывало: одиннадцатого февраля в лесопарковой зоне Измайловского парка была убита и изнасилована Нинель Сароян, женщина тридцати двух лет. Ее деньги и украшения исчезли. В те бандитские годы подобное случалось нередко, поэтому особого внимания у прокуратуры это убийство не вызвало. В марте, восьмого и одиннадцатого числа, были убиты и изнасилованы еще две женщины, Клавдия Василькова и Валентина Пичул, двадцати шести и тридцати трех лет соответственно. Причем все три убийства были совершены путем удушения веревкой при нападении со спины, что указывало на конкретный почерк преступника и смахивало уже на серию. Три этих дела были объединены в одно производство, и ведение следствия было поручено мне…

– А то, что два из трех убийств и изнасилований были совершены одиннадцатого числа, это что-то значило? – поинтересовался я, воспользовавшись паузой в рассказе Николая Павловича.

– Значило, но об этом позже, молодой человек, – посмотрел на меня Знаменский. – Имейте терпение…

– Простите, – извинился я.

– Так вот, – продолжил старик. – Мы попытались найти свидетелей, но таковых, увы, не отыскалось. Никто не видел преступника ни издали, ни тем более вблизи, а это значило, что материала, наличие которого позволило бы составить фоторобот или на худой конец словесный портрет, у нас не имелось никакого. А как искать, не зная, кого ищешь? Еще хуже, чем иголку в стоге сена! – раздраженно добавил Николай Павлович, и я понял, что отставной следователь прокуратуры столь натурально и глубоко погрузился в воспоминания и переживает их в такой мере, будто все, о чем он рассказывает, случилось с ним не позднее вчерашнего вечера. – В апреле девяносто третьего произошло еще одно преступление подобного рода, после чего серия прекратилась. Ну, как будто отрезало, что было для нас совершенной неожиданностью. Злодей то ли насытился кровушки, то ли совершил какую-то ошибку, которую мы, к несчастью, не заметили, и решил залечь на дно. И не на месяц-другой, а на два с лишним года. Что крепко осложнило нашу работу, как вы сами понимаете… А может, он отъезжал из Москвы, а в девяносто пятом вернулся и опять принялся за старое: женщины, но не юные и не пожилые еще, то есть в самом соку, внезапное нападение сзади, удушение веревкой до смерти, изнасилование и напоследок ограбление. Причем вещи у жертв изымались им не на память, как это делают иные маньяки, а для обогащения. Он ведь у них выгребал все до последней копеечки. И хорошими вещами не брезговал… Так вот, – как бы спохватился Знаменский, – в девяносто пятом году опять гибнет четыре женщины: Татьяна Пичугина, тридцать четыре года, воспитательница в детском саду, мать двоих детей, Зинаида Иголкина, двадцать пять лет, проститутка и наркоманка со стажем, Алина Авербах, тридцать девять лет, ведущая и редактор отдела новостей одного из московских телевизионных каналов, и Елена Манкур, сорок лет, старший научный сотрудник музея имени поэта-песенника Даниила Порох-Кочаловского. Между этими женщинами, заметьте, совершенно не было никакой связи. Ну, совсем ничего общего. И мотива, ясное дело, не имелось. Естественно, видимого для нас. Для маньяка мотив, надо полагать, какой-то был. Но поди разбери, какой он, этот его мотив… Что у него там на уме!

– Я понимаю, – сказал я, дабы заполнить паузу в рассказе Знаменского.

– Понимаете? – недоверчиво вскинул брови Николай Павлович. – Сомневаюсь в этом, молодой человек… Меня едва ли не каждый день вызывает на ковер зам генерального прокурора, песочит в хвост и гриву, требует вывернуться наизнанку, но найти этого маньяка… А что я могу сделать? Ведь никаких зацепок нет. Кроме того, что Алина Авербах была убита и изнасилована опять-таки одиннадцатого числа. Ну, мы стали шерстить состоящих на учете психически неуравновешенных, у которых день рождения одиннадцатого числа. Нашли таких семь человек, и у всех на время убийств оказались железные алиби, мы проверяли досконально. А заместитель генерального торопит и торопит. Кулаком по столу стучит. Или ножкой в запале топает. С него ведь тоже требуют… Да-а, – вздохнул Николай Павлович. – Ну, думали мы, думали и придумали: а может, кто из беглых психов это орудует? И вплотную занялись пациентами, сбежавшими из психиатрических клиник в начале девяностых. Нам удалось выяснить, что таковых беглецов было несколько: это Станислав Фульк, сбежавший из челябинской психбольницы номер пять в девяносто первом году, и Зигмунд Колоссовский, настоящее его имя так и не было установлено, он умудрился сбежать из психбольницы для осужденных поселка Березовая Роща Костромской области в январе девяносто третьего…

– Как вы сказали, Зигмунд Колоссовский? – нечаянно перебил я старика, поскольку в этом имени мне почудилось что-то знакомое.

– Да, Зигмунд Колоссовский, – недовольно посмотрел в мою сторону бывший следователь Знаменский. – Был такой польский антифашист. Фильм еще про него сняли черно-белый…

– Да, припоминаю, – мне было неловко, что я перебил старика. – Простите…

– Ага… – Николай Павлович задумчиво пожевал губами. – А из казанской тюремной психиатрической больницы, в которой, кстати, в начале семидесятых годов содержалась разбрасывальщица антисоветских листовок в Кремлевском дворце съездов Валерия Новодворская и известная в определенных кругах Катя Полуянц, зарубившая топором мужа, отравившая золовку и убившая электрическим током своих малолетних детей, посадив их в ванну с водой, сбежал в девяносто втором году вялотекущий шизофреник Ильгиз Карабаев. Он, так же, как и наш «измайловский маньяк», душил женщин бельевой веревкой и потом насиловал их, уже мертвых. После чего брал себе на память колечко, сережки или бусы. Еще двое, Филипп Бузько и Роман Карцин, сбежали в девяносто втором году из специального отделения рязанской психиатрической областной больницы имени Баженова. Карцин был осужден за то, что однажды пришел к своему соседу занимать деньги, а когда тот не дал, схватил кухонный нож и накинулся на него с явным намерением убить. Подоспевшая супруга соседа хватила Карцина по голове чугунной сковородой и вызвала наряд милиции. Суд признал его невменяемым и отправил в психушку на принудительное лечение… Что касается также признанным больным шизофренией Филиппа Бузько, то он был помещен в психбольницу на принудительное лечение решением суда за то, что в рязанском лесопарке, что за Торговым городком, накинулся на молодую женщину и принялся душить ее, приговаривая: «Так не доставайся же ты никому, сука потная». Женщина оказалась знакомой Бузько по имени Снежана Шилохвост, которая в восемьдесят седьмом году одиннадцатого августа отвергла его ухаживания в довольно резкой форме, высмеяв его и обозвав импотентом. Не додушив женщину, Бузько стал срывать с нее одежду с явным намерением изнасиловать ее и показать ей, какой он, дескать, на самом деле импотент. Однако Шилохвост пришла в себя, вырвалась от Бузько и в полураздетом виде побежала по лесопарку с криками о помощи. Оказавшийся неподалеку милицейский наряд отреагировал оперативно, и после короткой погони Филипп Бузько был пойман и задержан. На допросах и на суде вину свою он признал, однако после медицинского освидетельствования был признан больным шизофренией и направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Как вы сами понимаете, Филипп Бузько и Ильгиз Карабаев стали нашими главными подозреваемыми, поскольку их почерк был схож с почерком этого «измайловского маньяка-душителя»…

Знаменский замолчал, переводя дух. Я молчал тоже, ожидая продолжения рассказа. И таки дождался…

– …Мы с майором Томилиным распределили, так сказать, наши обязанности: он занимается Ильгизом Карабаевым, а я – Филиппом Бузько, – продолжил спустя минуту Николай Павлович. – Я поехал в Рязань, и мне удалось вместе с местными товарищами из прокуратуры выйти на адрес Бузько, где тот залег после побега из психбольницы. Разговор с владельцем квартиры ничего не дал, кроме того, что Бузько снимал у него квартиру полгода, а потом съехал. Но вот беседа с той самой Снежаной Шилохвост, которую Бузько чуть не задушил и не изнасиловал в лесопарке, кое-что для меня прояснила. Оказалось, что Бузько и Шилохвост встречались какое-то непродолжительное время, и поначалу Филипп даже нравился Снежане. Однако вскоре она поняла, что это «не ее человек», и, как она сама сказала, «решила с ним порвать». Что и сделала одиннадцатого августа восемьдесят седьмого года. После чего Бузько натурально разревелся и буквально на коленях умолял девушку разрешить ему «начать все заново», но Шилохвост была непреклонна. Женщины, – тут старик Знаменский поднял на меня взгляд, – они ведь такие. Когда с мужиками отношения рвут, то шибко не рассусоливают…

– Это верно, – поддержал я старика. Было понятно, что ему есть чего вспомнить. Жизнь у него была богата не только на уголовные расследования.

– Ну, так вот, – продолжал он, – Бузько, получив от ворот поворот, ушел, крепко расстроенный. После чего не звонил, не караулил возле подъезда или работы, что Снежану Шилохвост немного удивляло, поскольку она ожидала, что Бузько не даст ей покоя, по крайней мере, первое время. Как оказалось, Филипп Бузько, несмотря на то, что пропал из жизни Снежаны, этот разрыв с ней пережить не смог, отнюдь не успокоился и ровно через три года, а конкретно одиннадцатого августа девяностого года, решил ей отомстить… Так вот, когда их отношения еще имели место быть, Филипп как-то поделился с ней своей мечтой: уехать в Москву и начать там свое дело.

«Какое?» – спросила Снежана.

«Хочу сделаться классным фотографом. Таким, чтобы нарасхват. Ну, модным, в общем. Снимать разных знаменитостей. И открыть свою фотостудию или салон», – ответил Филипп.

«Но на это нужны большие деньги», – возразила она.

«Деньги будут», – заверил ее Филипп и как-то загадочно и недобро улыбнулся…

Это навело меня на мысль, что, возможно, отлежавшись на тайной квартире после побега из психбольницы, Бузько рванул в Москву, где затеряться намного проще, нежели в Рязани, и где можно попробовать осуществить свою давнюю мечту о фотографическом салоне. Что касается денег на салон, то способ, как их добыть, Бузько, кажется, нашел: грабить женщин после их убийства и изнасилования…

– То есть вы, как следователь, были практически уверены, что Филипп Бузько и есть тот самый «измайловский маньяк», убивший и изнасиловавший четырех женщин в девяносто третьем году и еще четырех женщин в девяносто пятом? – спросил я, снова воспользовавшись паузой в рассказе старика.

– Да, к тому времени я был уже уверен, – кивнул Николай Павлович. – По возвращении в Москву я стал копать с удвоенной энергией. Выяснил, что в конце девяносто третьего года в частную стоматологическую клинику на Покровке обращался по поводу протезирования зубов некто Филипп Амвросиевич Бузько, одна тысяча шестьдесят шестого года рождения, уроженец города Рязани, паспорт такой-то, выдан тогда-то, прописан там-то. Путем запроса в Рязань и сопоставления паспортных данных и прописки я выяснил, что Филипп Амвросиевич Бузько, проходивший лечение зубов в частной стоматологической поликлинике на улице Покровке и отвергнутый бывший ухажер Снежаны Шилохвост Филипп Бузько, совершивший побег из специального отделения Рязанской психиатрической областной больницы имени Баженова и разыскиваемый милицией с целью возвращения его в указанное заведение, – это одно и то же лицо. Так у нас появилась фотография главного подозреваемого в серии убийств и изнасилований в Измайловском парке. И как только началось патрулирование парка и были расставлены ловушки для маньяка, убийства и изнасилования в Измайловском парке резко прекратилась. Ну, как отрезало! Словно преступник почувствовал, что к нему подбираются. А в последних числах девяносто пятого года был найден обгоревший труп Филиппа Бузько с проломленной в нескольких местах головой. Нашли тело маньяка в том же Измайловском парке, недалеко от сгоревшей дачи скульптора Меркурова…

– Как так? – опешил я.

– А вот так, – ответил Николай Павлович. – Верхняя часть тела, примерно по пояс, сильно обгорела. Однако в кармане брюк были обнаружены ключи и сложенный пополам конверт с письмом, адресованным Филиппу Бузько и напечатанным на бланке журнала «Бурда». Там было всего несколько строк: «Уважаемый Филипп Амвросиевич. К сожалению, ваши фотографии не подошли нашему журналу. Успехов». Ну, как-то так… На конверте письма стоял его московский адрес…

Знаменский снова замолчал. Похоже, он устал рассказывать. Да и я начинал уставать его слушать. Старики ведь бывают очень разговорчивыми. Иногда их просто не остановить. И, чтобы подвести рассказ Николая Павловича к скорейшему завершению, я сказал:

– И вы, конечно, поехали по адресу, указанному в письме…

– Естественно, – посмотрел на меня как на малого ребенка бывший следователь прокуратуры. – Приехали и обнаружили при досмотре квартиры, которую он снимал, паспорт на имя Филиппа Амвросиевича Бузько, его личные вещи и кое-что из похищенного у убитых и изнасилованных им женщин. В частности, серебряный браслет в виде змейки, который был на руке предпоследней его жертвы Алины Авербах. Все, дело об «измайловском маньяке» можно было закрывать…

– А вы не задавались вопросом, что тот, кому проломили в нескольких местах голову и наполовину сожгли в запущенной части Измайловского парка, вовсе не Филипп Бузько, а кто-то другой? – посмотрел я прямо в бесцветные глаза бывшего следователя прокуратуры. – И это просто ловкая махинация маньяка, подставившего вместо себя другого человека? Ведь события девяносто седьмого года, когда в Измайловском парке возобновились убийства и изнасилования женщин, причем в той же последовательности и тем же самым способом, что в девяносто третьем и в девяносто пятом, явно указывали на то, что Филипп Бузько жив! И, скорее всего, подставил вместо себя кого-то другого, присвоив его имя и фамилию.

– Представьте себе, я задавался таким вопросом! – обиженно произнес Николай Павлович. – Но на дворе только-только закончился девяносто пятый год, и до девяносто седьмого года, когда возобновились нападения маньяка на женщин с тем же почерком, было еще два года. Ведь после нахождения наполовину сгоревшего трупа с письмом на имя Филиппа Бузько в кармане убийства и изнасилования в Измайловском парке совершенно прекратились! На тот момент вполне могло быть, что убит все-таки настоящий Бузько, которого выследили и прикончили родственники загубленных им женщин. Такое в моей практике случалось. К тому же начальство успокоилось и потребовало в приказном порядке закрыть дело маньяка Филиппа Бузько и сдать все материалы в архив. Что и было мной исполнено…

– А как шли дела у вашего товарища майора Томилина, что занимался розысками вялотекущего шизофреника Ильгиза Карабаева? – на всякий случай поинтересовался я.

– Он его нашел, – сказал Знаменский. – В Казани. Карабаев из города выехать то ли не смог, то ли не захотел и начал промышлять своими прежними занятиями в местном парке культуры и отдыха имени Горького. Это большой старинный парк, испещренный оврагами, и там также имеются запущенные и заросшие места, которые редко кто посещает. Недаром же до революции парк этот из-за гористой и овражистой местности назывался Русской Швейцарией. Кстати, он находится совсем недалеко от той самой психиатрической больницы, из которой Карабаев и сбежал. На той же улице, буквально по соседству. Так вот, Ильгиз Карабаев в парке выслеживал женщин, желающих уединиться для отправления естественных надобностей, шел за ними, и потом, когда они находили укромное место и садились справить нужду, подходил к ним в самый для них неподходящий момент и душил. После чего насиловал и уходил, забрав деньги, драгоценности и так далее. Забирал он и дамские сумочки. Иногда снимал с женщин приглянувшуюся одежду и уносил с собой. Было зафиксировано два таких случая. В третий раз была задействована сотрудница милиции, на которую «клюнул» Карабаев. Когда она присела, он подошел, но только попытался накинуть на ее шею веревку, как она вскочила, нанесла ему удар в область паха, а потом собственноручно скрутила его и доставила в отделение милиции. Снова был суд, Карабаева опять поместили в эту казанскую психушку, где он через год умер от расстройства дыхания и остановки сердечной деятельности после проведения очередного сеанса электросудорожной терапии.

– Ясно, – констатировал я. – Значит, возвращаемся к вашему маньяку… Итак, пришел девяносто седьмой год…

– Да, – кивнул старик Знаменский, – пришел девяносто седьмой год. И на тебе – убийство в Измайловской лесопарковой зоне восходящей звезды эстрады Лады Акюдаг.

– Имя какое-то странное.

– Это сценический псевдоним. Настоящее ее имя Ада Подрабинек. Она гуляла по парку одна, сочиняя свою очередную песенку на ходу. Была у нее, как мы позже выяснили, привычка сочинять тексты и мелодии, как бы «вышагивая» их. Акюдаг, очевидно, увлеклась сочинительством, свернула не на ту тропку, и все… Преступник напал на нее сзади и сначала удушил веревкой, а потом изнасиловал. После чего сорвал с певицы серьги, снял два дорогих кольца с бриллиантами и платиновые часики, что подарил ей ее продюсер Юрий Штуцер. Случилось это восемнадцатого апреля. А одиннадцатого мая нападению, удушению и изнасилованию подверглась официантка ресторана «Аут» Галина Козурина, двадцати девяти лет…

– Кажется, я знаю этот ресторан, раньше он назывался «У Вована».

– Да, – кивнул Знаменский. – Оба преступления имели один и тот же уже известный нам почерк, как две капли воды похожий на почерк маньяка, что убил и изнасиловал восьмерых женщин в девяносто третьем и девяносто пятом годах. И я уже не сомневался в том, что это вернулся настоящий Бузько. Только вот почему он вернулся? Возможно, не выдержал длительного бездействия, ведь его черная душа требовала острых ощущений и крови. А может, считал себя неуловимым, поскольку без особого труда завел следствие в тупик в декабре девяносто пятого, подставив вместо себя чужой обгорелый труп. Так или иначе, но маньяк снова вышел на тропу убийств и изнасилований. И его надлежало остановить во что бы то ни стало. Старое дело достали из архива, присовокупили к нему два новых эпизода и снова поручили его производство мне, поскольку я глубже всех был в теме. Но одно дело – желать остановить преступника и наказать его, и совсем другое – изловить и изобличить. Да, у нас имелся его портрет. А если он изменил внешность, тогда как быть? Где искать маньяка, убийцу и насильника? Ведь к каждой молодой женщине, имеющей привычку прогуливаться в Измайловском парке, охранника не приставишь! И засад на всех тропинках такой огромной территории не выставишь… – Николай Павлович замолчал, со значением посмотрел на меня и медленно произнес: – Вот вы, молодой человек, что бы предприняли в первую очередь в такой ситуации?

«Я бы постарался выяснить, кому принадлежало наполовину обгорелое тело, что было найдено в запущенной части Измайловского парка с письмом на имя Филиппа Бузько в кармане. То есть выяснить его имя и фамилию. Ведь Филипп Бузько теперь наверняка так и прозывается», – хотел ответить я, поскольку в данной ситуации это был бы единственно оправданный ход, но промолчал, ибо посчитал такое заверение с моей стороны бестактным и довольно наглым. Ведь этим я мог попросту обидеть старика. И он бы замкнулся и, возможно, не рассказал бы мне, что же произошло дальше. Нет уж, пусть старик Знаменский считает, что он самый умный следователь.

И я, скромно потупившись, произнес:

– Я не знаю, Николай Павлович.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно кивнул бывший следователь прокуратуры. – А я знал, что надо делать. В первую очередь надлежало установить, чей это труп. А чтобы это сделать, надо было установить, не пропадал ли кто без вести в декабре девяносто пятого, поскольку этот пропавший вполне мог оказаться человеком, которого убил Бузько и имя которого присвоил себе. Я стал работать в этом направлении, и более всех для нас подошел некто Игорь Петрович Симоненко. Он бесследно исчез именно тридцатого декабря девяносто пятого года. Родных, кто стал бы бить по нему тревогу, у него не было. Его же девушка, которая и заявила о его пропаже – а они должны были вместе отмечать у нее на квартире Новый год, – в мае девяносто шестого года вышла замуж, и уже ничего не хотела о нем ни знать, ни слышать. Она ведь и с нами разговаривать не желала, но я настоял. Эта девушка и дала нам описание Симоненко. А еще она нашла единственную сохранившуюся фотографию, где он и эта девушка были засняты вместе. Оказалось, Симоненко и Бузько во многом похожи: рост, телосложение, лицо… Потом я вышел на следователя, который вел дело о пропаже Симоненко в январе – феврале девяносто шестого года. Поговорил с ним, полистал дело в архиве и выяснил, что последний раз Симоненко видели как раз тридцатого декабря садящимся с каким-то парнем, его возраста и телосложения, в трамвай, шедший в сторону Измайловского парка. Этого хватило, чтобы Игорь Симоненко стал подозреваемым. Вернее, не Симоненко, а Бузько, который выдавал себя за Симоненко…

– Надо полагать, Бузько не очень-то афишировал, что он Симоненко, – заметил я.

– Именно так, – охотно согласился со мной Николай Павлович. – Как потом выяснилось, он нигде постоянно не работал, снимал квартиры и часто их менял. А квартиры все он снимал напрямую у владельцев, минуя риелторские агентства. Так что найти его в огромной и все время растущей Москве было довольно затруднительно.

– Но вы нашли, – уважительно произнес я.

– Но мы нашли, – кивнул бывший следователь прокуратуры. – Через полтора месяца. Он «засветился», когда сбывал одному барыге платиновые часики, снятые с руки убитой и изнасилованной им певицы Лады Акюдаг. После сделки с часами Симоненко-Бузько договорился с барыгой, что на следующий день принесет ему еще два кольца с бриллиантами. Барыга был нашим осведомителем и сдал Симоненко-Бузько с потрохами. Когда тот пришел к барыге, мы уже были там и взяли его вместе с колечками убитой певицы.

– Круто! – восхищенно воскликнул я.

– Да, мы тогда сработали четко, – согласился Николай Павлович. – Сопротивления он оказать не успел, мы его повязали и отправили прямиком в следственный изолятор. Через четыре месяца состоялся суд. Адвокат потребовал у суда медицинского освидетельствования его подзащитного, и Симоненко-Бузько был признан медицинской комиссией невменяемым. Решением суда он был отправлен в Казань на принудительное лечение в специализированную психиатрическую больницу с «интенсивным наблюдением». Московских маньяков почти всегда отправляют в казанскую психушку… Вы бы видели, что после этого творилось с родственниками женщин, которых он убил. Они чуть не разнесли зал суда, даже избили приставов. Пришлось вызывать несколько нарядов милиции, чтобы их утихомирить…

– Их можно понять, – заметил я.

– Да, можно, – согласился Николай Павлович. – По мне, так таких маньяков, убийц и насильников надо попросту расстреливать. Ведь все равно излечить их невозможно. Того же Бузько ведь пытались лечить в Рязани, и что после этого вышло? Еще одиннадцать трупов!

– Абсолютно согласен с вами, – искренне проговорил я и с надеждой спросил: – Николай Павлович, а что потом было с этим Филиппом Бузько? Надо полагать, принудительное лечение в психушке для таких, как Бузько, пожизненное?

– Чаще всего да, пожизненное, – согласился старик Знаменский. – Из специализированных психушек с интенсивным наблюдением не так-то просто выйти… Что же касается Филиппа Бузько, то его через несколько дней по приезде в Казань и помещению в психбольницу порешили. Матерые уголовники, которые пребывали в психушке уже несколько лет и которым удалось «откосить» от высшей меры наказания. Ведь смертная казнь у нас была отменена лишь в апреле девяносто седьмого…

– Как порешили? – опешил я.

– Как-как, убили его, – посмотрел на меня как на малое дитя бывший следователь прокуратуры. – Сначала «пустили по кругу», а потом повесили, даже не инсценируя самоубийство. Не любят зэки насильников, а казанская психушка – та же тюрьма, только покруче будет… И содержатся там те же самые уголовники. Ну, туда ему и дорога.

Выключив диктофон, я поблагодарил разговорчивого старика за рассказ и отправился восвояси, тепло распрощавшись с бывшим прокурорским следователем и пообещав сообщить ему, когда по телевизору пройдет передача с его участием.

Все! Это был тупик. Моя версия, что Ларису Бекетову и Санию Хакимову убил вернувшийся или сбежавший из какой-либо психушки маньяк, с треском провалилась. Что ж, отрицательный результат – тоже какой-никакой результат. Хотя это, конечно, успокоительная отговорка, не более. Вторая же моя версия, что в Измайлово появился новый маньяк (возможно, подражатель), отдающий предпочтение молодым рыженьким барышням, была шаткой и не имела пока под собой никакой почвы. Значит, эту почву надлежало найти и прощупать. То есть обнаружить факты, подтверждающие мою вторую версию. После чего уже искать фигуранта. Нового «измайловского маньяка»…

Глава 6

Доклад шефу и мои умозаключения, или Как обороняться женщине, если на нее нападает маньяк

Каким образом добываются факты и улики? Путем исследования места преступления, обысков, дознаний и последующих умозаключений. Кроме последнего, всех остальных источников добычи фактов и улик я был лишен. И мне надлежало идти не от частного к общему, а от общего к частному. То есть строить свои умозаключения не из уже имеющейся базы источников, а искать источники из совершенных личных умозаключений.

Здесь можно много чего напридумывать! Но вот насколько это продуктивно…

Я пришел к следующему.

Умозаключение первое… Раз обе жертвы нового маньяка работали в кафе «Берлога», значит, маньяк видел их, то есть обратил на них свое внимание в этом кафе.

Умозаключение второе… Раз Ларису, а до нее Санию маньяк видел в этом кафе, стало быть, он в нем бывал не один раз. И не два. А, возможно, и до сих пор ходит, и его, может, даже считают постоянным клиентом.

Умозаключение третье… Два первых умозаключения приводят к выводу: либо преступнику-маньяку нравится, как в этом кафе готовят, а это значит, что он живет недалеко от него, скажем, на Измайловском шоссе или, к примеру, на улице Кирпичной, либо злодей этот работает в непосредственной близости от «Берлоги», например, на аттракционах, в «луна-парке» или на стадионе «Трудовые резервы» и питается в кафе во время обеденного перерыва, а, может, еще и ужинает после работы.

Вывод у меня получился следующий: так или иначе, но плясать в своих розысках маньяка мне придется от кафе «Берлога». Только вот с чего начинать?

Я не стал далее раздумывать, поскольку такие раздумья ни к чему путному меня все равно не привели бы. В таких случаях всегда надо сменить обстановку и тему, и загрузить сознание совсем иной информацией и делом. Поэтому я двинул на работу, ибо двенадцатое января – это первый рабочий день в наступившем году. И на рабочем месте в этот день просто необходимо показаться, чтобы обозначиться, что я есть и что за время новогодних праздников я не упился до смертных колик, не забомжевал или не отъехал по пьяни на постоянное место жительства в Экваториальную Гвинею. Ну, и еще надлежало доложить шефу о своем расследовании, ведь инициатива этого расследования исходила все-таки от него.

Когда я пришел на наш телеканал, там было, на удивление, тихо. Пустые коридоры, полупустые кабинеты с унылыми сотрудниками, смиренно тянущими время до окончания рабочего дня. Впрочем, после затяжных праздников такое бывает нередко. Все эти дни, с первого по одиннадцатое января, работу телеканала обеспечивали так называемые дежурные сотрудники. Остальная часть работников телеканала «Авокадо» пребывала дома, восстанавливаясь после десятидневного отдыха. Да что там говорить, если даже Катюшка, всегда энергичная и достающая всех, в том числе и начальство, новыми проектами касательно своей бессмертной передачи для женщин «Ты – богиня», смирно сидела у себя в кабинете и резалась в Интернете в подкидного дурака.

Я прошел пустым коридором к кабинету шефа и постучал.

– Да, – глухо послышалось из-за двери.

– Здравствуйте, шеф, – войдя, поздоровался я. – С прошедшим вас.

– Здравствуй, Русаков, – нехотя отозвался Гаврила Спиридонович. – И тебя по тому же месту… Ты чего это приперся?

– Я не приперся, я прибыл, шеф, чтобы обстоятельно доложить вам о ходе расследования убийства девушки в Измайловском парке, которое вы не далее как шестого января сего года поручили вести мне, шеф, – отрапортовал я, с почтением нажимая на слово «шеф».

После этих слов моего любимого начальника слегка передернуло, и он коротко бросил:

– Докладывайте.

– Докладываю, – начал я, откашлявшись для солидности. – Итак, после того, как вы, Гаврила Спиридонович, приказали нам со Степой Залихватским отправиться поутру шестого января на место происшествия в Измайловский парк, мы, как вы уже знаете, прибыли на это место и запечатлели его в разных планах. Нам также удалось запечатлеть на камеру и жертву преступления. Именно в таком состоянии, в каковом она была случайно обнаружена. Чуть позже мы выяснили, что убитую девушку зовут Лариса Бекетова. Она работала продавщицей в кафе «Берлога», расположенном непосредственно в Измайловском парке. Чего все это нам стоило, вы, наверное, знаете от Степы. А если еще нет, то можете в любой момент узнать, посмотрев отснятые Залихватским кадры… Нам также удалось побеседовать с очень колоритным стариканом-«олимпийцем» Николаем Васильевичем Сахниным, заядлым лыжником и главным свидетелем случившегося, а также бывшим пенсионером республиканского значения, но теперь пенсионером на общих основаниях, имеющим спортивный стаж шестьдесят два года. Это он обнаружил труп убитой девушки и вызвал полицию, а потом дал оперативно-следственной группе первые показания… Посмотрите наше интервью с ним. – Я для убедительности кивнул и поднял большой палец вверх: – Пальчики оближете! – После чего не удержался и добавил: – И тотчас издадите приказ о поощрении меня, Степы и Степаныча премией в размере месячного оклада каждому, которую мы сможем получить в бухгалтерии без всяческого промедления. – Гаврила Спиридонович на мои слова неодобрительно хмыкнул. – Именно пенсионер Николай Васильевич поведал нам о том, что убитую девушку зовут Лариса, и работала она продавщицей в кафе «Берлога». А до нее на этом месте работала девушка из Татарстана по имени Сания, которая пропала семь месяцев назад, неизвестно как и незнамо куда. Розыски ее ни к чему не привели. А вот вам и информация к размышлению, – со значением посмотрел я прямо в глаза шефу. – Сания тоже была рыженькой, как и Лариса…

– Ты думаешь, что это начало серии убийств рыжеволосых девушек? – спросил шеф. – Только без театральных эффектов, договорились?

– Договорились, шеф. Думаю, что маньяка возбуждают именно рыжеволосые, шеф, – с жаром ответил я. – Вскоре может произойти еще одно нападение, если нам или Главному следственному управлению не удастся остановить его раньше. Этот маньяк должен либо проживать недалеко от кафе «Берлога», либо работать где-нибудь поблизости от него. К такому вот я пришел умозаключению, – весомо добавил я.

– Это почему? – Шеф уже загорелся любопытством.

– Да потому, что и исчезновение Сании, и убийство Ларисы каким-то образом связаны с этим кафе. Ведь обе девушки работали в нем, и убийца, в чем я уже не сомневаюсь, не единожды бывал в этом кафе, а, может, и продолжает бывать, присматривая себе очередную жертву. А это значит, что он, как я уже вам докладывал, либо живет где-то поблизости, либо работает непосредственно в парке. Например, обслуживает аттракционы…

– Резонно, – заметил шеф. – Но вот что касается премии в размере месячного оклада каждому, это, на мой взгляд, слишком, – неодобрительно покачал он ухоженной головой.

– Премия вполне нами заслужена, шеф, – не дал я ему договорить, чтобы не услышать отрицательного ответа. И продолжил докладывать дальше: – Кроме того, мы сняли на камеру разговор с директрисой кафе «Берлога» Клементиной Шацкой и шеф-поваром Борисом Шацким. Они муж и жена, и кафе принадлежит им. Шацкие рассказали нам, что у Ларисы был парень, который приезжал к ней на работу на автомобиле «Шкода Йети», и даже вспомнили пару цифр с номерного знака этого авто.

– Какое они оставили впечатление?

– Мутные они, эти Шацкие. Химичат там что-то в своем кафе… А еще мы поговорили с подругой Ларисы Бекетовой, кассиршей Светланой, которая работает в кафе полтора года и знала пропавшую Санию. Светлана подтвердила нам, что у Ларисы был парень по имени Андрей, который частенько заезжал за ней на работу, и сообщила, что Лариса с ним крепко поругалась накануне убийства, то есть четвертого января. Однако в день убийства Ларисы Светлана того парня около кафе не видела.

– Гм, неплохо, – был вынужден признать шеф. – Нарыл достаточно, считая, что работал в выходные… Но вот что касается премии, то я хотел бы заметить, что сумма, предложенная тобой…

– Так вот… Я нашел этого парня, шеф, – с энтузиазмом продолжал я, бестактно перебив шефа. – Его зовут Андрей Викторович Батин. Он брат одного криминального авторитета, имеющего легальный и нелегальный автомобильный бизнес…

– Ты встречался с ним? – заинтересованно спросил шеф, рассчитывая, наверное, услышать ответ, что, мол, я еще встретиться с ним не успел, но на днях встречусь, чтобы иметь хотя бы какое-нибудь мало-мальское основание в отказе премии или понизить ее сумму.

Но я в ответ бодро ответил:

– Разумеется, шеф. Вы же знаете, я не могу работать спустя рукава. Я его натурально допросил!

– Да? – уныло промолвил шеф, старательно скрывая интерес.

– Да, – кивнул я.

– И твои заключения?

– Исключил его из списка подозреваемых.

– На каком основании?

– Все очень просто. На основании того, что Андрей любил Ларису.

– То есть этот Андрей, у которого еще и брат бандит, сказал тебе, что любил Ларису, и ты на основании этих его слов сделал вывод, что он не мог ее убить? – с нескрываемым сарказмом спросил шеф.

– Он не говорил, что любил Ларису, – спокойно заметил я.

– Ах, он даже и не говорил… А как же ты умозаключил, что он не убивал девушку? – вытаращился на меня шеф.

– Просто я слышал его голос и видел его глаза, шеф.

Шеф еще какое-то время молча смотрел на меня, а потом спросил:

– Это все?

– Нет, шеф. Пока все нормальные граждане отдыхали и наслаждались новогодними каникулами, я бросил все свои силы и время на разработку версии, что из мест заключения или излечения вернулся или сбежал маньяк, который принялся за старое. Вычислив путем умозаключений, что нынешнее убийство Ларисы и исчезновение Сании может быть делом рук маньяка, орудовавшего в Измайловском парке в девяностые годы, я вышел на бывшего следователя прокуратуры, который уже восемнадцатый год находится на пенсии. Он очень старый и основательно глуховат. Зовут его Знаменский Николай Павлович. С ним я имел весьма продолжительную беседу, записанную мной на диктофон.

– И что там?

– Удалось выяснить, что тот маньяк, Филипп Бузько, убивший в Измайловском парке в течение девяносто третьего, девяносто пятого и девяносто седьмого годов десять молодых женщин и одного мужчину, был пойман и изобличен в свершенных преступлениях в девяносто седьмом году.

– Та-ак…

– Решением суда он был осужден на принудительное лечение в специализированной психиатрической больнице с интенсивным наблюдением в городе Казани, где был изнасилован и повешен уголовниками, находившимися в той психушке. Так что в Измайловском парке появился новый маньяк-убийца, отдающий предпочтение девушкам с рыжими волосами. И маньяк этот имеет какую-то связь с кафе «Берлога»… – Я замолчал и выжидающе уставился на шефа.

– Теперь все? – спросил он.

– Да, – ответил я с достоинством человека, преодолевшего все трудности и честно выполнившего свой долг. – Так что, шеф, первая передача программы, названной вами «Возвращение «измайловского маньяка», с полным культурологическим экскурсом в историю разного рода преступников и извращенцев, орудующих на территории нынешнего Измайловского парка, и рассказ о новом убийстве девушки в злосчастном парке может выйти в пятницу шестнадцатого января без проблем. Более того, материала уже собрано столько, что его хватит на вторую передачу, – принялся загибать я пальцы, – и, скорее всего, даже на третью. Плюс интервью со стариком-«олимпийцем» Сахниным, которое может вылиться в отдельную передачу.

– Да, пожалуй, так оно и есть, – согласился шеф. – Хорошо поработал.

– Но вот что дальше? – теперь уже я напустил на себя задумчивость.

– В смысле? – удивленно посмотрел на меня шеф.

– В смысле того, что дальше у меня нет никаких зацепок, – честно и без обиняков ответил я.

– Что, совсем никаких? – продолжал смотреть на меня шеф.

– Совсем, – вынужден был признать я.

– И что ты собираешься делать? – спросил шеф с ноткой участия.

– Пока жду, – коротко ответил я.

– Чего?

– Что мне выдаст подсознание.

– Это, знаешь ли, тонкая материя, ты к нему поосторожнее относись, – проговорил шеф и замолчал.

Мы немного помолчали, после чего я вышел из кабинета шефа. Через час на доске объявлений появился приказ, по которому я, оператор Степа и наш водитель Степаныч премировались за работу в праздничные дни суммами по десять тысяч рублей.

Что ж, и то хлеб…

Когда я вернулся домой, подсознание молчало: ни вскриков, ни всплесков, ровным счетом ничего. А сознание, напротив, рисовало разные радужные картинки, связанные с Ириной, поскольку близился вечер, а она обещала вечером подойти.

Подсознание молчало, когда она пришла, и я приготовил нам ужин.

Естественно, молчало подсознание, и когда я принялся за осуществление приятных картинок наяву…

Утро началось с того, чем закончился вечер: с полнейшей неопределенности. Я по-прежнему не понимал, в каком направлении мне следует двигаться в своем расследовании дальше. Напрашивается следующий шаг: искать человека, который за неспешным обедом в кафе «Берлога» высматривает рыжеволосую девушку, чтобы потом задушить ее и ограбить. Но ведь в кафе перекусывают с полсотни работников парка, да еще столько же приходят с близлежащих улиц пообедать, потому что в «Берлоге» вкусно и недорого кормят. Как за всеми ими уследить?

Впрочем, ответ на этот вопрос я уже знал: а никак…

Ирке нужно было на занятия к двенадцати, поэтому она не торопилась. Пару раз спросила, чего это я такой не выспавшийся, но я ответил, что вполне выспался, просто думаю.

– О чем? – поинтересовалась она.

– О тебе.

– А еще о чем?

– А еще об этом деле. Не знаю пока, как к нему подступиться.

– А ту девушку в парке пятого января ведь вечером… убили? – тихо спросила Ирина.

– Да, – кивнул я.

– Ну, тогда я тебе могу помочь, – глядя куда-то в сторону, неожиданно сказала Ирка.

– Это как? – не сразу понял я, что она имеет в виду.

– Я могу сделаться рыженькой и ходить в то кафе после занятий ужинать. А потом буду якобы возвращаться домой пешком. Ну, идти до метро. И тебе надо будет просто следить за мной, а не гадать, кто из посетителей кафе окажется маньяком. Он сам на меня выйдет. Только не упускай меня из виду, вот и все. А когда он меня схватит, ну, или начнет душить, ты подбежишь и вырубишь его. Потом мы его свяжем и сдадим куда следует…

Предложение Ирины прозвучало довольно обыденно, но для меня это был словно гром среди ясного неба. Что Ирина девушка смелая, я, конечно, знал. Что она любит экстрим – тоже подозревал. Но то, что она предлагала… Это был большой риск. А я не хотел рисковать Ириной. Очевидно, мое подсознание потому и не хотело выдавать мне такое решение, в котором бы она участвовала. За что ему и спасибо.

Я не боялся, что маньяк окажется сильней меня, и я с ним попросту не справлюсь. У меня хватит сил постоять за любимую девушку. Но мне было неловко и как-то стыдно соглашаться на ее предложение. Подставлять свою любимую, да даже и не свою, а любую другую, посылать ее на явный риск или просто давать на него свое согласие ради решения собственных задач, пусть даже самых правильных и справедливых, было совсем не по-мужски. Вот если бы в качестве приманки использовать тренированную девушку, владеющую восточными единоборствами, да еще оперативного работника, установив за ней профессиональную слежку, – это было бы во сто крат правильнее. Любым делом должны заниматься профессионалы, и только тогда это дело будет исполнено качественно и в надлежащей мере. Примерно так я и сказал Ирине, причем в тоне, не терпящем никаких возражений, однако она возразила:

– А ты что, не профессионал?

– В деле слежки и захвата преступников, увы, нет, – ответил я вполне уверенно. – Скажем, так: я сыщик, а не опер.

– Все равно у тебя большой опыт, – не согласилась со мной Ирина. – Ты раскрыл не одно и не два тяжких преступления, в тебя стреляли, ты не раз выходил с убийцей один на один и побеждал…

– Но тогда ситуации были иными, – не сдавался я.

– Но ты-то тот же самый, – парировала Ирина. И, немного помолчав, добавила: – Да не бойся ты. В конце концов он же не стреляет. А для того, чтобы задушить человека, нужно какое-то время. Кстати, – посмотрела она на меня, – а какое? С учетом, что жертва будет сопротивляться…

– Я не знаю, – ответил я. – Может, две минуты, а, может, минута. Если же пережать сонную артерию, то наверняка и меньше минуты.

– Так или иначе с полминуты у тебя будет, чтобы успеть спасти меня. И ты успеешь, я не сомневаюсь.

Конечно, резон в ее словах был, но все равно идти на поводу Ирины в этом деле я был не намерен.

– Нет, я не могу дать на твое предложение своего согласия, – твердо сказал я. – Это авантюра чистой воды.

– Тогда я на тебя обижусь. – Ирина подошла совсем близко и заглянула мне в глаза: – Позволь мне помочь тебе. Понимаешь, я чувствую себя перед тобой виноватой. С тех самых пор, когда ты… сделал мне предложение. И хоть я не отказала тебе напрямую, сославшись на то, что мне еще рано замуж, что надо доучиться, встать на ноги, определиться с выбором профессии, но фактически это был отказ, как ни крути. И я видела, что он больно ранил тебя, о чем я до сих пор сожалею…

Я попытался возразить, но она не дала мне раскрыть рта:

– Я хочу загладить свою вину, понимаешь? Она меня гложет. И отравляет жизнь… Ну, я прошу тебя…

Женщины умеют убеждать. И тем более упрашивать. А находить подходящие слова, так это они вообще большие мастера! Отказать им в чем-либо трудно, особенно, когда по-настоящему любишь. А я – любил. Поэтому через пару минут молчания ответил:

– Хорошо.

– Ура! – Она буквально запрыгнула на меня и принялась целовать. Продолжалось это не менее минуты. Забавно, право!

– Я согласен, – поставив ее на пол, сказал я, отдышавшись. – Но при одном условии.

– Нет проблем, – заверила меня Ирина. – Хоть луну с неба!

– Это лишнее… Перед тем как начнешь ходить в это кафе, ты должна овладеть хотя бы самыми примитивными навыками самозащиты. Так мне будет спокойнее. Девушка ты спортивная, ловкая, поэтому, как я полагаю, овладеть парой-тройкой приемов, которые позволят тебе самостоятельно отбиться от маньяка или хотя бы попробовать это сделать, будет нелишним и не составит для тебя большого труда. Это позволит тебе выиграть какое-то время для меня. Вот такое мое условие.

– Как скажешь, – произнесла Ирина. Теперь она была мягка и покладиста, как кошечка. Ведь она добилась того, чего хотела, и детали ее уже не волновали. – Но мне уже пора идти на учебу…

– Хорошо, – ответил я. – Начнем сегодня вечером, когда вернешься из «универа»…

Когда Ирина ушла, я набрал в Интернете «приемы обороны для женщин при нападении». Собственно, там было то, что я примерно и так знал. Интернетовские сайты при нападении на женщину сбоку или сзади и обхвате ее шеи руками или веревкой советовали:

резко ударить нападающего локтем в солнечное сплетение, то есть под дых;

что есть силы ударить нападающего каблуком (в нашем случае, поскольку стояла зима, сапога) по ступне или голени;

если нападающий находится сзади и вплотную к женщине, ей надо изловчиться и нанести ему удар в лицо затылком.

Ирина вернулась довольно поздно, и, когда разделась, оказалось, что она возвращается не из университета, а уже из парикмахерской, где ее из хорошенькой русоволосой девушки превратили в очень привлекательную, слегка нагловатого вида девицу с волосами светло-медового оттенка.

– Как у Николь Кидман, – сказала она, покрутившись сначала перед зеркалом, а потом передо мной. – Тебе нравится?

– Ага, – кивнул я, поняв, что пути отступления Ириной отрезаны, и превращение ее в наживку для преступника идет полным ходом.

– Ну что, какие приемы самообороны я должна изучить? – Ирина была, как всегда, готова брать «быка за рога» без всякой подготовки и затяжного рассусоливания.

– Собственно, таких приемов всего три, – сказал я. – Поскольку маньяк нападает, скорее всего, сбоку или сзади, и ты лишена возможности пнуть ему между ног, ты можешь либо заехать ему что есть силы локтем в живот и попытаться высвободиться от захвата или накинутой на твою шею веревки, либо резко и неожиданно заехать затылком по его лицу. А еще ты можешь ударить его каблуком по ногам: стопе или голени. Повторяю, все удары должны быть сильными и резкими, чтобы взвыл от боли и невольно ослабил хватку, а ты получила бы возможность самостоятельно высвободиться. А иначе он просто разозлится и придушит тебя быстрее, нежели делает это обычно. Все понятно? – Я посмотрел Ирине в глаза увидел, что поняла она все правильно. – Хорошо, – продолжил я. – Тренер я, конечно, аховый, но все же давай хоть немного потренируемся.

– Давай, – согласилась Ирина.

– Значит, так, – произнес я. – Я нападаю сзади…

Сказав это, я зашел Ирине сзади и резко обхватил ее одной рукой, а другой зажав ей рот. Единственное, что она смогла сделать в этой ситуации, это несильно ударить меня ногой по голени. Я ослабил хватку, зашел к ней спереди и недовольно буркнул:

– Плохо.

– Давай еще, – попросила Ирина. – Я просто не ожидала…

– А он и нападает неожиданно, – парировал я.

– Ну, ладно, ладно, я понимаю, – виновато произнесла она. – Давай еще разок.

– Хорошо, – согласился я. Потом на что-то как бы отвлекся и снова, быстро зайдя ей в тыл, обхватил ее за шею одной рукой и зажал рот другой. На сей раз, если бы я не откинул голову назад, мое лицо, надо полагать, было бы в кровь разбито ее затылком.

– Молодец, – констатировал я. – Давай еще раз.

Я подумал, что наш маньяк, как и Филипп Бузько, тоже может пользоваться при нападении на жертву веревкой, а уж потом обматывать ей руки и ноги скотчем. Оглядевшись по сторонам и не найдя в комнате ничего путного, я сходил в ванную и принес большое длинное полотенце. Теперь, зайдя сзади и накинув Ирине на шею петлю из свернутого в жгут полотенца, я держался от нее на расстоянии, дабы не получить удар затылком по лицу. Но не успел я как следует сжать петлю, как получил удар ногой по голени. Он был бы весьма и весьма ощутим, если бы Ирина была не в пушистых домашних тапках, а в зимних сапогах или даже туфельках на каблуке. Почти одновременно я получил резкий и болезненный тычок локтем в живот, от которого у меня перехватило дыхание. В следующее мгновение Ирина, как-то изловчившись, высвободилась из петли и с победным криком отпрыгнула от меня метра на три.

– Ну, как сейчас? – хитро улыбнулась она.

– Слава богу, благополучно… для меня, – выдохнул я. То, что Ирина оказалась хорошей ученицей, не явилось для меня неожиданностью.

– А если он приставит к моему горлу нож? – спросила она. – Я ему локтем в живот, а он мне ножичком по горлу. И привет.

– Вот я и говорю, что вся эта твоя затея с подставой…

– Мы уже все решили, – не дала мне договорить Ирина. – Как надо действовать, если маньяк будет с ножом?

– А я думаешь знаю? Я же тебе не спецназовец какой-то. Надо как-то умудриться отвести руку с ножом от горла хотя бы на пару секунд, а затем все те же приемы: удар затылком в лицо, удар локтем под дых, удар ногой по ступне или голени. Надо в Интернете глянуть.

Мы набрали на ноутбуке «как обороняться, если тебе приставили нож к горлу». Почитали…

– Понятно, – кивнула Ирина и закрыла ноутбук. – Давай нападай на меня сзади с ножом.

Я стал оглядываться в надежде найти что-нибудь, что напоминало бы нож. Линейку, что ли… Может, ложку?

– Ты что делаешь? – следя за моими действиями, спросила Ирина.

– Ищу что-нибудь, похожее на нож, – ответил я.

– Зачем похожее? У тебя что, нет настоящего ножа? А чем ты хлеб режешь?

– Да есть у меня настоящие ножи. На кухне.

– Так сходи и принеси…

Я пошел на кухню и принес самый тупой нож, который никогда не использовал.

– Давай нападай, – приказала Ирина.

– Минуточку, – ответил я и, посвистывая, стал ходить кругами вокруг Ирины, как бы не обращая на нее внимания, а потом, когда ей это стало надоедать, вдруг одним прыжком очутился у нее сбоку, сделал зверское лицо и, приставив к ее горлу нож тупым концом, гнусаво произнес, нарочно растягивая гласные звуки: – А‑а ну-у, быстренько скидыва-ай-ка с себя-а одежонку, кра-асотка, не то щас я те-ебя на-а хрен па-арежу! И не дергайся, де-етка, ина-аче будет о‑очень бо-ольно!

– Хорошо, хорошо, – испуганно произнесла Ирина и начала раздеваться. Улучив момент, когда моя рука с ножом оказалась не вплотную к ее горлу, она быстро повернулась ко мне, резким движением отвела вбок руку и так ткнула мне локтем в живот, что у меня перед глазами поплыли радужные круги. Я перегнулся пополам. Нож выпал из моих рук. В это время ее коленка уперлась мне в подбородок, обозначая удар в лицо. Я откинул голову назад, будто, и правда, получил хороший удар и, тотчас схлопотав еще один удар (ладошкой) в ухо, повалился на пол.

– Ну как? – наклонилась надо мной Ирина.

– В ухе звенит, – ответил я, с трудом поднимаясь на ноги. – А в целом – неплохо.

– Тогда, может, еще?

– Конечно. Почему бы нет?

Мы еще немного потренировались, чтобы как-то отточить ее технику, после чего поужинали и легли спать.

– Когда начнем? – спросила Ирина, когда я уже почти заснул и едва расслышал ее вопрос.

– На днях, – ответил я.

– Значит, завтра?

Но я уже не сказал ничего. Я спал.

Вот так и получилось, что начали мы завтра…

Глава 7

Впустую заброшенная наживка, или Наше знакомство с господином подполковником Зиминым

Ирина пришла в кафе «Берлога» что-то около пяти. Я входить не стал, расположился на лавочке возле сосенки, метрах в тридцати от входа в кафе: лавочки ближе не было, а маячить около входа в кафе было не резон. Ирина взяла еду, разделась, повесив шубку и шапочку на рогатую вешалку, и села за столик у окна, чтобы я мог ее видеть. Но через замерзшие стекла просматривался лишь ее силуэт, что происходило непосредственно в кафе, мне видно не было.

Минут через пять-семь за ее столик подсел какой-то мужчина. Кажется, он и Ирина перекинулись парой фраз (возможно, мужчина спрашивал, не занят ли столик и может ли он за него присесть, и Ирина ответила ему), после чего мужчина принялся за еду. Судя по всему, он проголодался, поскольку ел очень быстро.

Прошло четверть часа или чуть более. Я стал слегка подмерзать, но продолжал сидеть на лавочке, делая вид, что дышу свежим воздухом и наслаждаюсь картиной засыпанных снегом и инеем деревьев. Было, и правда, очень красиво. И все вокруг в отличие от меня дышало покоем – я нервничал жутко! А вдруг не успею к Ирине, когда на нее накинется маньяк и станет ее душить? Господи, пронеси… А сосед Ирины, похоже, насытился и сбавил темп потребления пищи. По крайней мере, он очень медленно пил из чашки то ли чай, то ли кофе, так что трапезу они закончили почти одновременно.

Из кафе Ирина и ее сосед вышли вместе. Я поднялся и медленным прогулочным шагом побрел по направлению к метро, куда должна была пойти Ирина. Я шел, не оглядываясь, чтобы не спугнуть ее соседа по столику, поскольку он не отходил от нее, идя рядом. Скоро до меня донесся их неспешный разговор. Мужчина спрашивал, далеко ли живет Ирина и может ли он ее подвезти. На что Ирина с легким кокетством в голосе отвечала, что желает пройти до остановки метро пешком, это будет весьма полезно для нее после столь сытного ужина.

– Да, кормят тут вкусно, – донесся до меня голос мужчины.

– А вы часто бываете в этом кафе? – как бы мимоходом поинтересовалась Ирина, и я мысленно ее похвалил.

– Да, частенько, – ответил мужчина. – Я ведь здесь недалеко работаю…

– А где, если не секрет?

Я не расслышал, что ответил мужчина, из-за проезжающей машины, а потом услышал, что он просит разрешения проводить Ирину, на что она, чуть помедлив, дала свое согласие.

Вскоре они обогнали меня, и я, уже не улавливая даже обрывки фраз, невольно прибавил шаг.

Измайловский проспект остался позади. Мы шли по очищенной от снега аллее по направлению к Измайловскому шоссе. Позади уже остался интернат, что находился по правую руку, а впереди слышался шум автомобилей, проезжающих по Измайловскому шоссе.

Я не знаю, что сказал Ирине мужчина и что она ему ответила, только они вдруг почему-то свернули на неширокую тропку налево в лесок, за которым находилось трамвайное кольцо. Прождав немного, свернул за ними и я. И тут у меня появилось ощущение, что есть кто-то еще, кто наблюдает и за Ириной, и за мной. Я решил проверить: неожиданно останавливался, словно чем-то залюбовавшись, и бросал быстрый взгляд назад… Включал боковое зрение… Приседал, якобы поправляя ботинок, и быстро оглядывался… Один раз даже специально поскользнулся и упал на бок, успев мельком посмотреть назад. Но, увы, так никого и не заметил. Так что либо за нами следил профи, либо мне просто померещилось…

Немного не дойдя до древней постройки общественного туалета, Ирина и мужчина остановились. И тут откуда-то сбоку к ним кинулись трое парней, в одном из которых я узнал Андрея Батина. Я заторопился и через несколько мгновений поравнялся с группой парней, обступившей Ирину и провожающего ее мужчину.

– Ну, что, маньячелло, попался? – подошел к мужчине вплотную Андрей. Он пока меня не видел.

Зато один из тех, что был вместе с ним, недобро посмотрел на меня и сказал:

– А ты что тут встал, фраер? Проходи.

Я сделал движение, будто собирался обойти группу людей, занявших всю тропу. В это время Андрей замахнулся для удара, и если бы мужчина не увернулся, что он проделал весьма ловко, то получил бы знатную оплеуху в ухо.

– Ах ты, с‑сука! – вскипел Андрей, и тут, невесть откуда, с обоих концов тропы к нашей группе подошли суровые мужчины. Их было человек пять, и настроены они были весьма решительно.

– А это еще кто такие? – недобро прошипел тот самый парень, обозвавший меня фраером. И его рука медленно поползла во внутренний карман кожаной куртки.

– Стоять! Не двигаться! – заметив это движение, гаркнул один из суровых мужчин, стоявший недалеко от меня. И в его руках оказался пистолет. С противоположного конца тропы тоже кто-то из суровых крикнул:

– Стоять, полиция!

Суровые мужчины пошли навстречу друг другу, и кольцо, в котором оказались трое парней во главе с Андреем, Ирина и я, замкнулось. Мужчина, провожавший Ирину, оказался одним из полицейских и сделался столь же суровым. Правда, его взгляд немного теплел, когда он смотрел на нее.

Потом нас обыскали и повели к выходу из лесочка, где стояли патрульный «Форд» и полицейская «Газель». Нас пятерых – меня, Ирину, Андрея и двух его парней – посадили в «Газель» и повезли. Мы с Андреем делали вид, что незнакомы: оба, не сговариваясь, посчитали, что так будет лучше. Суровые мужчины, что сопровождали нас, были молчаливы и только время от времени поглядывали на нас, готовые в любую минуту пресечь любую бузу. Но парни Андрея вели себя спокойно. Что им можно было предъявить? Что они вступились за девушку? Такие поступки только делают мужчине честь…

Нас высадили возле небольшого четырехэтажного дома, стоящего в глубине улиц между Измайловским бульваром и Верхней Первомайской. Это было Измайловское отделение полиции. Нас завели вовнутрь, провели на второй этаж и усадили на стулья.

– Ждать, – коротко приказал один из суровых мужчин и ушел, а его место заняли два полицейских сержанта с автоматами, вставшие в коридоре против нас.

– Эй, айн, цвай, полицай, автомат-то у тебя хоть настоящий? – спросил одного из полицейских парень, что назвал меня фраером. И громко загоготал. Второй парень его поддержал, ухмыльнулся и Андрей. – Стрельнуть дашь? – не унимался парень. Он явно недолюбливал полицейских, причем недолюбливал – сказано слишком мягко.

– Щас тебе другие дадут, – недружелюбно пообещал парню сержант.

– А что мне другие, я с тобой базарю… – обозлившись, буркнул парень.

– Угомонись уже, Острый, – одернул его Андрей. – Иначе триста девятнадцатую пришьют…[4]

Ирина сидела спокойно, разглядывая то свои руки, то уперев взгляд в пол. Парни ее не задевали, только Андрей иногда на нее поглядывал, собираясь, очевидно, что-то спросить. Наконец, не выдержав, спросил:

– А ты что делала в парке?

– Я была в кафе, а потом к метро пошла, – ответила Ирина, искоса глянув на меня.

– А тот «легавый»… ну, что рядом шел? Он как с тобой вместе оказался?

– В кафе мы за одним столиком сидели, – сказала Ирина. – А потом он вызвался проводить…

– А почему это вы вдруг в лесок свернули? – продолжал допытываться Андрей.

– Он сказал, что так до метро ближе… – повела плечиком Ирина.

– Но ты ведь не знала, что он «легавый»?

– Нет, не знала.

– А зачем тогда пошла с ним? Не слышала, что ли, что недавно в парке девушку убили и изнасиловали?

– Да мне Сережа сказал об этом, – виновато ответила Ирина, весьма убедительно делавшая вид, что она вся из себя такая простушка, – поэтому и предложил проводить…

– А что, если бы этот Сережа не «легавым», а маньяком вдруг оказался? – жестко заметил Андрей и посмотрел на нее в упор: – Не подумала об этом, нет? Лежала бы сейчас в лесочке придушенная и… истерзанная вся… Тебе сколько лет-то?.

– Двадцать один, – ответила Ирина. И добавила, чуть помедлив: – Скоро будет.

– Ну, вот, уже возраст, – резюмировал Андрей. – Сало в голове уже пора иметь.

Ирина опустила головку. Насчет сала в голове, то бишь наличия ума и сообразительности, у нее было в полном порядке, но роль простушки обязывала промолчать, поэтому спорить она с Андреем не стала, не та была сейчас ситуация.

В это время мимо нас деловито прошли трое: седоватый полный подполковник, видимо, один из главных начальников данного отделения полиции, средних лет мужчина с военной выправкой, похоже, очень тщательно следящий за собой, чином наверняка никак не меньше подполковника, и дамочка в деловом брючном костюме лет тридцати с небольшим. Такие обычно работают в аналитических отделах и составляют психологические портреты преступников, подозреваемых и свидетелей, проясняя их психотипы. Должность эта весьма полезная, поскольку зная типаж, характер и особенности преступника, его легче поймать, а потом правильно построить дознание и допросы…

– Вот здесь вы можете расположиться, – открыл дверь кабинета, возле которого мы все сидели, полицейский подполковник, приглашая войти своих спутников. – Надеюсь, вам тут будет удобно.

Очевидно, эти двое, что были с подполковником, являлись важными людьми, поскольку в его голосе явно сквозили лебезящие нотки.

– Благодарю, – ответил мужчина, следящий за собой, и, пропустив вперед даму, вошел в кабинет.

– Я их знаю, – проводив их взглядом, произнес Андрей. – Это подполковник Зимин из следственной управы. А баба – это капитан Низамова, она у них что-то вроде психолога. Та еще змеюка! Они меня уже допрашивали.

– И как? – спросил третий парень, что был с Андреем.

– Им лучше не врать, – твердо проговорил Андрей.

Что ж, мои предположения оправдались. Дама в деловом костюме по фамилии Низамова была психологом из аналитического отдела, а следящий за собой мужчина – тем самым подполковником Георгием Валентиновичем Зиминым, о котором говорил мне Володька Коробов и которому поручено вести дело об убийстве Ларисы Бекетовой и исчезновении Сании Хакимовой. И подполковник Зимин, и капитан Низамова были из Главного следственного управления…

– Заводи первого, – послышался вскоре из кабинета голос мужчины, и сержант, которого подкалывал парень с «погонялом» Острый, подошел к нему и криво ухмыльнулся:

– Ну что, брателло, пошли?

– Я тебе не брателло, – огрызнулся Острый, вставая со стула.

– Угу, – буркнул сержант и подтолкнул парня к двери.

– Руки убрал! – неприязненно посмотрел на сержанта Острый и без стука вошел в кабинет.

– А ты что делал в парке? – обратился ко мне Андрей после его ухода.

– То же, что и вы, – ответил я. – Следил за кафешкой.

– Не одни мы, выходит, следили, – усмехнулся Андрей. – Еще и «легавые» нарисовались. Да, понагнали туда оперов. Видать, ни хрена у них нет на этого маньяка.

Сказав это, он выразительно посмотрел на меня, и я, поняв, что так он напоминает мне о нашем уговоре, задумчиво ответил:

– Похоже, что так.

А ведь не зря, выходит, когда я топал за Ириной и этим Сережей, у меня было чувство, что кто-то за всеми нами пристально наблюдает. Да, своей интуиции надо доверять.

– Ты что, знаком с ним? – спросил Андрея третий парень.

– Знаком, – коротко ответил тот, уже не глядя в мою сторону.

«Брателло» Острый вышел из кабинета, выделенного местным руководством подполковнику Зимину и капитану Низамовой, минут через двадцать – двадцать пять.

– Ну как? – спросил его третий парень.

– Нормально, – ответил Острый, намереваясь сесть на прежнее место.

– Не сюда, – жестко сказал ему сержант. И стволом автомата указал на стулья в дальнем углу коридора: – Туда садись.

Следующим на допрос отправился третий парень. Пробыл он в кабинете, сделавшемся дознавательской комнатой, чуть менее двадцати минут. И когда вышел, тоже был отведен сержантом в дальний конец коридора, где находился Острый.

– Теперь пусть заходит Батин! – послышалось из-за двери. Андрей встал и неторопливо прошел к двери.

Когда мы остались одни, Ирина посмотрела на меня. Ее взгляд явно спрашивал: а мы с тобой знакомы или нет? И если знакомы, то рассказывать им о нашем эксперименте с наживкой для маньяка или умолчать?

Я задумался…

А что если ответить: «Да, мы знакомы», а о попытке спровоцировать маньяка умолчать? Тогда что мы делали в Измайловском парке? И почему Ирину провожал какой-то Сережа, а не я?

Хороший вопрос. А вот и ответ: мы с ней поругались. Поэтому-то в кафе Ирина пошла одна. И к метро отправилась отдельно от меня, а ее вызвался проводить парень Сережа, я же, ревнуя, пошел следом, чтобы посмотреть, как она поведет себя с вызвавшимся проводить ее парнем и насколько далеко может зайти в нашей размолвке.

Но если соврать и ответить: «Нет, мы незнакомы», то при желании нас очень легко вычислить и уличить во лжи, поскольку нас часто видели вместе. И если следак захочет, то запросто найдет свидетелей наших отношений, после чего веры ни мне, ни Ирине уже не будет никакой. А нам с ней так по-глупому подставляться нельзя…

Наверное, следует все же сказать, что мы знакомы. Но не более того. Не вся сказанная правда лучше полностью высказанной лжи. Поэтому я, снова поймав вопросительный взгляд Ирины, тихо произнес, не раскрывая рта и не двигая губами:

– Мы с тобой знакомы. В Измайловский парк пришли погулять. Но крепко поругались…

– Ты чего там зудишь? – спросил меня тот самый сержант, что назвал Острого «брателло».

– Зубы болят, – опять-таки не открывая рта, произнес я и сморщился, будто бы от боли.

Когда Андрей вышел из кабинета, парни, поджидавшие его, поднялись и направились вместе с ним к выходу. Уходя, Андрей кивнул мне, а я ему. И мы с Ириной остались одни.

– Давайте девушку, – прозвучало из-за двери. Ирина встала и прошла в кабинет.

Как я ни прислушивался, разговора из-за плотно прикрытой двери не было слышно. И я стал просто ждать. Без особых мыслей и гаданий: о чем там спрашивают Ирину и как она им отвечает. В смысле, грамотно или нет.

Меня вызвали тотчас по выходу Ирины, так что мы не успели перекинуться с ней ни единым словом. Но, судя по ее твердому, но спокойному взгляду, она говорила следователю Зимину именно так, как мы с ней и договорились.

Когда я вошел в кабинет, то буквально напоролся на внимательный изучающий взгляд подполковника Зимина. Низамова тоже не сводила с меня взгляда, который буквально заглядывал внутрь. Я слегка поежился и присел на стул, не дожидаясь приглашения, что не понравилось подполковнику, хотя он и не подал виду. Но мне было как-то начхать на это: я человек практически законопослушный, так чего мне бояться, а тем более робеть перед полковником и капитаном?

– Меня зовут подполковник Георгий Валентинович Зимин, – представился он. – Я – следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации по городу Москве.

– Круто и очень длинно, – заметил я. – Рад за вас.

– Теперь позвольте узнать ваше имя? – Подполковник Зимин, хоть и несколько скривился после моих слов «рад за вас», однако продолжал оставаться самой вежливостью, а взгляд его излучал большую человеческую теплоту, ну в точности как у революционных вождей! Впрочем, когда мне нужно, я тоже так умею…

– Аристарх Африканыч Русаков, – представился я. – Сотрудник телекомпании «Авокадо», ведущий программ и корреспондент.

– Ах, вот оно что… Тележурналист, – произнес подполковник Зимин без малейшего намека на вопросительную интонацию.

– Да, – ответил я.

– А чем вы сейчас заняты, Аристарх Африканыч?

– Сейчас я отвечаю на ваши вопросы, Георгий Валентинович, – душевно улыбнулся я и посмотрел сначала на Зимина, а потом на капитана Низамову. Но ответной улыбки ни у того, ни у другой не увидел. Более того, капитан Низамова, казалось, осталась крайне неудовлетворенной исчерпывающим ответом, можно сказать, даже оскорбленной. Это тотчас стерло улыбку и с моего лица.

– А если серьезно? – спросил следователь по особо важным делам Главного следственного управления.

– Готовлю новую программу, состоящую из цикла передач, посвященных Измайловскому парку.

– А можно подробнее? – попросил Зимин.

– Можно. Программа будет включать в себя, как я уже сказал, цикл передач, так или иначе касающихся Измайловского парка, его истории, его настоящего и будущего. У меня имеется уже несколько интервью с людьми, постоянно и на протяжении многих лет посещающими этот парк и считающими его неотъемлемой частью своей жизни.

– А отчего у вас возник интерес именно к Измайловскому парку? – спросил Георгий Валентинович. – Почему не к Екатерининскому парку или, скажем, к Таганскому?

– В принципе вполне возможно, что будет несколько передач, посвященных известным и популярным у москвичей паркам и садам, – озвучил я только что пришедшую в голову идею, что не являлось ложью и, естественно, не могло показаться таковой психологу и аналитику Низамовой. – А почему мы начали с Измайловского парка… – Тут я сделал небольшую паузу, после чего опять-таки сказал правду: – Наверное, потому, что там нашли убитую девушку. И цикл передач, посвященных Измайловскому парку, наша телекомпания планирует начать именно с этого факта. – Сказав это, я перевел взгляд на капитана Низамову и опять улыбнулся: – Что, не можете понять, вру я или говорю правду? Хочу вас заверить, товарищи, – тут я театрально приложил руку к сердцу, – что я практически всегда говорю чистую правду. Ну, или хотя бы часть ее…

На мое замечание капитан Низамова никак не отреагировала. Она продолжала смотреть на меня немигающим взором, и какие она делала заключения и выводы относительно меня, мне было совершенно неведомо. Впрочем, кое-что понять было можно: я ей не нравлюсь, и она мне ни на полушку не верит…

– А что вы утаиваете в данный момент? – мягко спросил Георгий Валентинович.

– То, что наш телеканал заинтересовался этим убийством девушки, – просто ответил я.

– Вы, Русаков, довольно известны как репортер, берущийся за журналистские расследования самых сложных, с точки зрения криминалистики, преступлений, – сказал подполковник Зимин, тем самым приоткрыв свои карты. – И обычно проводите свои расследования с успехом, доводя их до логического завершения, – добавил он, – то есть до нахождения изобличающих преступника прямых улик и его выявления, оканчивающегося арестом. Это похвально… Так вот, Аристарх Африканыч. – Здесь последовали многозначительная пауза и пристальный взгляд. – Значит ли ваша заинтересованность фактом убитой девушки в Измайловском парке то, что вы уже ведете журналистское расследование этого дела?

– Да, значит, – не сразу ответил я, мысленно прикидывая, что лучше – соврать или сказать правду.

Какое-то время следователь по особо важным делам многозначительно молчал. Потом спросил:

– И как далеко вы зашли в своих расследованиях?

– Вы хотите, чтобы я поделился с вами тем, что мне удалось накопать? – вопросом на вопрос ответил я.

– Да, именно так. К тому же сокрытие важных данных, которые могут помочь расследованию убийства, есть преступление.

– Это если я свидетель, – колко парировал я.

– Насколько мне известно, вы присутствовали при нахождении тела девушки, – спокойно принял мое колкое заявление Зимин, – и тем самым вполне подпадаете под категорию свидетеля. Это я вам заявляю официально.

– Я вас понял. А вы сами что, не справляетесь? Следствие зашло в тупик за неимением версий? Нет никаких, даже косвенных улик? И вам требуется помощь в моем лице? Тогда вы должны знать, что я всегда оказывал посильную помощь нашим органам правопорядка, что неоднократно доказывал своими поступками. Но, чтобы наше сотрудничество было по-настоящему плодотворным, вы также должны поделиться со мной своими наработками…

– Мы вполне справляемся с данным расследованием, – ответил Георгий Валентинович с некоторой оторопью. – И справимся без всякой посторонней помощи со стороны, будьте уверены… Своими же наработками мы делиться ни с кем не собираемся, поскольку они являются следственной тайной. А вот вы, если вам что-то удалось узнать про убийство девушки в Измайловском парке, просто обязаны сообщить нам об этом…

– Да что вы перед ним распинаетесь, – едва не испепеляя меня взглядом, обратилась к Зимину капитан Низамова голосом настоящей мегеры. – Он все сам прекрасно знает, просто валяет перед нами дурака…

– Это так? – сдвинул брови подполковник. – Вы валяете перед нами дурака?

– Никак нет, – бодро ответил я и верноподданнически округлил глаза, чем едва не вызвал шипение капитана Низамовой, начинающей, кажется, потихоньку закипать.

Странно, психологи мне всегда казались людьми спокойными и невозмутимыми. Хотя нет, был у меня один знакомый психолог, эксперт и консультант-практик, который после пары минут напряженного разговора начинал орать, топать ногами и бросать на пол предметы, попадавшие под руку. Так однажды он разбил позолоченную мейсеновскую вазу начала XX века с сюжетной росписью и ценою в двести шестьдесят тысяч рубликов. Звали этого психованного нервного Сеней Карасиком. Специалист он был отличный, как это часто случается с профессиональными пьянчугами, получившими данную страсть не по наследству, а по собственному волеизъявлению.

Этот Карасик с первого взгляда мог определить тип вашего темперамента: сангвиник вы или, наоборот, меланхолик. А со второго – сказать, кто вы по знаку Зодиака, женаты вы или холосты, каким видом работы заняты и любите ли ее. Мог даже точно назвать, какое блюдо является вашим любимым. Правда, этот мой знакомый психолог страдал чисто русской болезнью, называющейся запоем, а потом ему становилось стыдно, что он такой алкаш, и он сильно от этого маялся и душевно переживал. Конечно, нервы у него были ни к черту. Кончилось все тем, что его задавил автомобиль «КРАЗ‑260», когда Сеня переходил дорогу в неположенном месте, оставив от Карасика одно мокрое место. Почти буквально… Но вот что следователь по особо важным делам Главного следственного управления по городу Москве подполковник Зимин не очень уж далек умом, я отнюдь не предполагал.

– Тогда советую вам прямо и без обиняков ответить на следующий мой вопрос. – Георгий Валентинович весьма строго посмотрел на меня и для пущей важности сдвинул брови. – Что вам удалось узнать в ходе вашего журналистского расследования?

– Да мало чего, – потупил я взгляд. – Убитая Лариса Бекетова, как вы знаете, четвертого января поругалась со своим парнем. Тот обиделся, и пятого января за ней не приехал, чтобы отвезти ее после работы домой. Лариса, очевидно, пошла на трамвайную остановку, поскольку это был для нее самый удобный транспорт, довозящий ее до самого дома, однако не дошла. Каким образом она оказалась в самой запущенной части парка, где ее нашли, – неизвестно. Возможно, ее туда притащили уже мертвой…

– А этого ее парня вы знаете? – пытливо посмотрел на меня Зимин.

– Да, – ответил я. – Его зовут Андрей. Я с ним разговаривал, и мне кажется, что к убийству Ларисы он не причастен.

– Вам кажется? – с большой долей иронии произнес Георгий Валентинович.

– Да, кажется. В отличие от официального следствия я могу оперировать таким понятием, верно?

Мой вопрос оба допрашивающих товарища демонстративно пропустили мимо ушей.

– А что вы знаете о бесследно пропавшей девушке, которая до Ларисы Бекетовой работала в кафе на ее месте? – задал новый вопрос подполковник Зимин.

– О Сании Хакимовой из Татарстана?

Подполковник Зимин и капитан Низамова переглянулись. Очевидно, то, что мне были известны имя и фамилия пропавшей девушки, не доставило им большой радости.

– Именно так, – кивнул Зимин.

– Ничего, – ответил я. – Кроме того, что она, как вы верно выразились, бесследно исчезла, что также работала продавщицей в кафе «Берлога» и тоже была рыженькой.

При слове «рыженькой» подполковник Зимин и капитан Низамова снова переглянулись.

– Вы считаете, что исчезновение Сании Хакимовой и убийство Ларисы Бекетовой дело рук одного человека? – после небольшой паузы снова заговорил Георгий Валентинович.

– А вы так не считаете? – вопросом на вопрос ответил я. – Разве то, что обе девушки работали в одном и том же кафе и обе были рыженькими, – это просто совпадения? Я в такие совпадения не верю и считаю, что в Измайловском парке появился очередной маньяк.

– А если это вернулся один из старых маньяков? Отсидел положенный срок и принялся за старые дела? Вам такое не приходило в голову?

– Приходило, – кивнул я и добавил не без доли бахвальства: – Но эта версия мной уже отработана.

– Вот как? – поднял брови следователь по особо важным делам. – Значит, по-вашему, в Измайловском парке появился маньяк, который нападает на девушек с рыжими волосами?

– Да, я так думаю.

– И потому вы попробовали сегодня закинуть наживку в виде рыжеволосой девушки Ирины? – Эти слова напрочь перечеркнули мое предположение, что Зимин не очень далек умом. – А кто вам дал право рисковать совершенно посторонним человеком? Вы ведь не станете отрицать, что Ирина вам хорошо знакома?

Я понял, что следователь Георгий Валентинович Зимин прекрасно осведомлен о наших с Ириной отношениях. И хотя он был прав в том, что рисковать ею все же не стоило, я решил придерживаться нашей и Ириной договоренности и сказал:

– Отрицать, что я знаком с Ириной, я не стану. Но вы ошибаетесь насчет наживки. Мы просто поссорились с ней…

– И вы позволили, чтобы ее вызвался проводить незнакомый вам человек?

– Я хотел посмотреть, как далеко в нашей ссоре Ирина может зайти, – ответил я.

– А если бы он стал к ней приставать? – поинтересовался подполковник Зимин. – Тогда что?

– Ну, я шел сзади и успел бы ее выручить.

– Но ее успели выручить другие, – заметил следователь.

– Я не думаю, что ее вообще нужно было выручать. Ведь ничего особенного не происходило: они просто шли и разговаривали, и попыток обидеть как-то Ирину со стороны ее спутника вовсем не наблюдалось.

– Значит, о действиях Андрея Батина с его приятелями вы ничего не знали? – спросил Георгий Валентинович, пытаясь поймать мой взгляд.

– Не знал, – ответил я и честно посмотрел сначала на него, а потом на капитана Низамову.

– Хорошо, – кивнул Зимин. – Но на всякий случай хочу предупредить вас, что всякая самодеятельность с вашей стороны не только не желательна, но и вредна, поскольку может помешать ведению следствия. Поэтому настоятельно приказываю вам оставить вашу затею с расследованием и заняться чем-нибудь более полезным. Например, сделать репортаж о детях певца Пиркорова или о женах актера Авгулова.

А зря все-таки он сказал это слово: «приказываю». Да еще таким тоном…

– Вы, наверное, перепутали наш телеканал с каким-то другим, товарищ подполковник… Что же касается вашего «настоятельного приказания», то хочу вам заметить: приказывать мне могли только мои папа и мама, и то лишь до достижения мной восемнадцатилетнего возраста, – ощетинился я. – Еще мне может приказывать мой шеф. И иногда я эти приказания исполняю…

– А кто ваш шеф? – недобро прищурился следователь по особо важным делам.

– Мой шеф – хороший и умный человек. И давление на него с вашей стороны может вызвать у него примерно такую же реакцию, какую вызвало ваше приказание у меня, товарищ подполковник.

– Напрасно вы полагаете, Русаков, что мы не найдем на вас управы, – вдруг ледяным тоном заговорила капитан Низамова. – Вы просто не знаете еще всех наших возможностей. Или вы надеетесь на помощь майора Коробова? – усмехнулась она, выказав относительно достаточную осведомленность. – Уверяю вас, зря надеетесь…

– Я всегда надеялся только на себя, – заявил я. – И делаю всегда то, что сам считаю нужным.

– Мы вас предупредили, Русаков, – сказал Зимин. – А теперь давайте успокоимся и продолжим.

Мне показалось, что капитан Низамова что-то еще хотела сказать, колкое и обидное, чтобы последнее слово, так сказать, осталось за ней, но, встретившись с взглядом подполковника, передумала.

Далее пошли вопросы, напрямую дела убийства Ларисы Бекетовой и исчезновения Сании Хакимовой не касающиеся. Низамова что-то раздраженно писала в своем блокнотике. Скорее всего, это были какие-нибудь негативные выводы и замечания, касающиеся моих ответов и меня лично, о которых после моего ухода она поведает Зимину, чтобы они вынесли заключение, был ли я перед ними искренен и честен и стану ли продолжать свое расследование, несмотря на полученный запрет. Но мне, собственно, до всего этого было уже мало дела. Я тоже сделал свои выводы.

– Вы свободны, – не глядя на меня, произнес Зимин, и я вышел из кабинета.

Ирина встретила меня в коридоре встревоженным взглядом, но я ее успокоил:

– Все нормально. Душевно так поговорили… Весьма приличные люди.

Она ничего не ответила, и мы молча покинули отделение.

На улице было уже темно. Шел легкий снежок, который, ложась под наши ноги, мягко похрустывал. От чистого и свежего воздуха дышалось невероятно легко. Словом, погода была просто предназначена для прогулок.

– Что дальше будем делать? – спросила Ирина, беря меня под руку.

Я немного подумал, а потом честно ответил:

– Не знаю.

– Но делать что-то все же будем?

– Вот это я тебе обещаю.

Только вот что именно делать, я не знал… Честное слово!

Глава 8

Все сначала, или Бомж подвала

Когда мы пришли домой, мне уже было ясно, что надо начинать все сначала. То есть вернуться на то место, где лежала истерзанная и задушенная Лариса Бекетова, осмотреть его хотя бы ради того, чтобы предположить (а лучше узнать), откуда маньяк притащил ее тело. Ведь где-то должно быть укромное место, где преступник имел время истязать и насиловать девушку.

На следующий день, после того как Ирина отправилась на занятия, я скоренько собрался и поехал в Измайловский парк. Он не то чтобы был безлюден, однако народу в нем было куда меньше, нежели в дни новогодних праздников. Аттракционы в парке работали по-прежнему, было достаточно лыжников, но стало как-то спокойнее, что ли. И тише. Не было людского гама, а шум городских улиц до парка не долетал…

Я дошел до того места, где был обнаружен труп Ларисы. Ну, что сказать? Местечко, конечно, заброшенное. Летом, наверное, сюда не ступает нога человека. А зимой, вон, лыжня недалеко проложена… Бегать-то физкультурникам где-то нужно.

Я прошел до болотца и огляделся. Откуда могли принести или привезти Ларису? Может, приволокли на санках? Но кругом разрослись деревья и кусты, причем так плотно, что не пройти, тем паче не проехать. Разве что просочиться меж тех кустиков, что росли на дальнем конце болотца, где виднелась наполовину засыпанная выпавшим снегом узкая тропка.

Осторожно ступая, я пересек болотце и пошел по этой узкой тропинке. Минут через пять-семь лес стал гуще, а потом я вдруг почувствовал легкий запах дыма. Не табачного, а с долей пряности и смолы, какой бывает только от дров, сгорающих в деревенской печи. Я двинулся на этот запах и через некоторое время набрел на плешь. Она была размером где-то шесть на шесть метров, и в самом дальнем ее конце я приметил трубу, из которой выходил легкий дымок. Надо полагать, что там была землянка, хозяин которой топил печурку и готовил себе еду. Но где в эту землянку вход?

Я походил кругами по плеши, но никакого лаза не приметил. Либо он был классно замаскирован, либо находился где-то в другом месте.

А что, если это логово маньяка? Сейчас он появится вдруг у меня со спины и, радостно урча по-звериному, полоснет по горлу ножиком, затем оттащит меня, истекающего кровью, куда-нибудь в глушь, после чего аккуратно прикопает снежком. Я пролежу так до весны, а когда меня обнаружат, меня будет уже попросту не узнать. Таких вот «подснежников» по Москве собирают по веснам, надо полагать, немало…

Я прошел плешь по всему периметру. Нет, блин, никакого входа! А вдруг тот, кто находится внизу, в землянке, слышит мои шаги? Тогда надо сделать вид, что я ушел, а самому затаиться за деревом и подождать, не выйдет ли кто наружу?

Я, тяжело топая, прошел по плеши, ступил в снег и затаился за кустами. Сидел я в них не менее получаса. А потом вдруг метрах в восьми от меня из-за других кустов вышел человек. Нет, сначала появилась его голова. Он огляделся и, не заметив меня, стал вырастать в размерах. То есть после головы появились его плечи, потом корпус, а затем он встал во весь рост. Значит, лаз все-таки имеется…

Человек снова посмотрел по сторонам, наклонился, очевидно, закрывая или маскируя вход в землянку, выпрямился и потопал в сторону «луна-парка». Он был в грязном зипуне с меховым воротником, облезлой кроличьей шапке и валенках.

Я пошел за ним.

Человек в зипуне был определенно бомжем. По дороге он собирал бутылки и пивные банки, которые наши культурно отдохнувшие в парке граждане и гражданки оставляли возле лавочек или на вытоптанных полянках. Бутылки он бережно складывал в одну котомку, пивные банки – в другую. Бомж определенно знал, куда следует заглянуть, дабы отыскать добычу, поэтому в течение сорока минут, пока он петлял по парку, он успел насобирать приличное количество бутылок и банок. Банки он сминал о дерево, стараясь придать им более компактную форму, а бутылки нес бережно, будто то был китайский фарфор династии Мин. На убивца и насильника он не походил, а, впрочем, как знать? Лариса Маликовна Темирзяева, отравившая в августе прошлого года несколько десятков жителей района Измайлово просто за компанию и желавшая убить свою тетушку из-за пары ценных гравюр Геркулеса Сегерса, тоже не была похожа на отравительницу. Но без малейшего внутреннего колебания подлила мне в чай смертельную дозу раствора сакситоксина – яда, вызывающего в течение нескольких минут паралич дыхательной системы и асфиксию, и стала с интересом наблюдать за моей реакцией, – когда я притворился, что выпил этот ее отравленный чай, – и спокойно сообщать мне о том, какие именно изменения произойдут в моем организме через минуту-другую…

Затем бомж покрутился у урн возле аттракционов, выуживая из них добычу, после чего неспешно отправился к выходу из парка. Он шел, не оглядываясь по сторонам, и мне не доставляло никаких неудобств следовать за ним на нужном расстоянии, позволяющем не выпускать его из виду.

Пройдя мимо остановки метро «Измайловская», бомж вышел на Вторую Парковую, прошел квартал и вошел в пристройку возле кирпичного шестиэтажного дома, на котором имелась вывеска: ЗАО ПЗП «Первомайское».

Минут через пять он вышел, подсчитывая полученную прибыль, и двинулся к продуктовому магазину на Первомайской. Пробыл бомж там минут пятнадцать: купил хлеба, пакет картошки, несколько пакетиков дешевого растворимого супа и два банана, а затем отправился обратно. Я продолжал следовать за ним, пока он снова не вышел на уже знакомую мне плешь, добрался до места, где был лаз, наклонился, привычным движением отодвинул замаскированный люк с небольшим кустиком на нем, и тут появился я…

– Здравствуйте…

Бомж вздрогнул и затравленно посмотрел на меня.

– Простите, если я вас напугал, – быстро сказал я.

Человек в зипуне и кроличьей шапке молчал.

– Меня зовут Аристарх Русаков, я журналист. С вами можно поговорить?

– Зачем? – прохрипел бомж.

– Ну, просто поговорить, – не нашелся я что ответить. – Задать несколько вопросов.

– Зачем? – снова спросил бомж.

– У меня работа такая.

– А мне-то что за надобность?

– Ну, я задам вам несколько вопросов, вы на них ответите, а за это получите, к примеру, пятьсот рублей.

Мы встретились наконец взглядами с бомжем, и я увидел в его глазах не тревогу или испуг, а досаду и легкое раздражение. Видимо, компания в моем лице, как и в любом другом, этому человеку была не нужна.

– Три тыщи, – безапелляционно произнес бомж. Уже неплохо, торговля пошла!

– Хорошо, – согласился я.

– Три тыщи за три вопроса, – уточнил бомж.

– Хорошо, – повторил я. – Вы давно здесь… живете?

– Третий год. С вас тыща.

Я полез в карман, достал подаренный Ириной бумажник, раскрыл его и вынул из кармашка тысячу рублей:

– Держите.

Бомж резким движением выхватил у меня из ладони тысячную купюру и быстро спрятал. Причем, похоже, так, что, стань я его сейчас тщательно обыскивать, этой денежки ни за что бы не нашел…

– А вы не замечали… ничего… подозрительного? – задал я второй вопрос. – Например, пятого января вечером?

– Нет, не замечал, – ответил он. И протянул руку.

Я достал вторую тысячу из бумажника и протянул ее бомжу. И эта денежка, как и первая, мгновенно скрылась из виду.

– Значит, вы ничего не знаете об убийстве девушки в новогодние праздники недалеко от… вашего жилища? – спросил я, загодя вынимая очередную тысячную купюру и, в общем-то, уже зная ответ, который будет отрицательным. И я не ошибся…

– Нет, – коротко ответил бомж. И после небольшой паузы добавил: – Я и не знаю, что такое новогодние праздники…

Сказаны были эти слова без горечи и печали. Просто как констатация факта. К такому существованию он уже привык и не делал из этого трагедии. А еще говорят, что бомжи – слабые люди, вышвырнутые за обочину жизни обстоятельствами, которые оказались сильнее их. Нет, нужно немало воли и силы духа, чтобы выжить в условиях, когда против тебя ополчился весь мир.

По крайней мере, бомж, что стоял передо мной, сумел подстроиться под имеющиеся обстоятельства, к тому же не без определенного успеха: еда добывается им без особого напряга и довольно быстро, имеется крыша над головой, похоже, с какой-то печуркой и прочим приемлемым в данных обстоятельствах уютом. Он даже имеет возможность немного побаловать себя витаминами, свидетельством чему служит купленный им в магазине банан…

Меня вдруг стало разъедать любопытство: очень хотелось спуститься в его землянку и посмотреть, как этот бомж устроился.

– А можно посмотреть, как вы… живете? – задал я новый вопрос.

– Зачем? – удивился бомж.

– Я ведь журналист, мне интересно… с профессиональной точки зрения.

– Интересно? – Бомж посмотрел на меня так, как, наверное, Гулливер смотрел на лилипутов, когда впервые их увидел. – То есть вам любопытно, правильно?

– Правильно, – кивнул я. И быстро добавил, разгадав его взгляд: – Только любопытство это к человеку, попавшему в скверные обстоятельства и сумевшему к ним максимально приспособиться. Согласитесь, ведь не у каждого бомжа имеется отапливаемая землянка.

– У меня не землянка, – заметил бомж после небольшой паузы, – у меня апартаменты…

– Ну, пригласите тогда меня в свои апартаменты, – предложил я.

– На экскурсию? – усмехнулся одними уголками губ бомж. – А вы еще не все свои деньги истратили?

– Понял, – произнес я. – Это мероприятие платное. Сколько?

– Три тыщи. С условием, что, когда вы покинете Измайловский парк, вы забудете и обо мне, и об этой экскурсии.

– Идет, – ответил я.

Бомж не двигался и вопросительно смотрел на меня.

– Что? – спросил я.

– Деньги вперед.

Я опять полез во внутренний карман за бумажником, достал его, вытащил из кармашка три тысячи. В кармашке еще оставались пара пятисотенных купюр и три сотенных, то есть лимит на один вопрос бомжу. Маловато будет для интервью, надо признать…

Бомж принял от меня три тысячи, спрятал их в потайной карман и шире отодвинул толстенный люк или дверцу (называйте как хотите), что закрывала вход в «апартаменты».

– Входите, – бесстрастным голосом дворецкого Бэрримора из «Собаки Баскервилей» произнес бомж.

Я заглянул в лаз и увидел ступеньки, выложенные из красного кирпича. Я стал осторожно спускаться по ним и вскоре очутился в довольно большом помещении то ли с бетонными, то ли с каменными стенами и потолком. Но это была не землянка…

– Это подвал одной из бывших дач, – как бы прочитав мои мысли, объяснил бомж, спустившийся следом. – Здесь ведь были дачи во времена Сталина.

Я не боялся, что он вдруг возьмет топорик и прикончит меня. Конечно, и такого исхода исключать было нельзя, но моя интуиция спряталась глубоко, а это означало, что в этом подвале со мной ничего дурного не произойдет. Но быть слегка настороже, даже если интуиция и посапывает, лишним не будет…

Бомж зажег керосиновую лампу – подвал достаточно хорошо осветился, и я увидел лежанку, застеленную полосатым матрасом и одеялами, что-то наподобие тумбочки возле нее, на которой и стояла керосиновая лампа; пластиковый стул, умыкнутый, верно, из какого-нибудь летнего кафе, а над кроватью – полочку с книгами. Книги, как я успел заметить, были самые разные: «Партизан Леня Голиков» Юрия Королькова, первая часть романа Александра Чаковского «Блокада» (обе книги наверняка были найдены на помойке, поскольку они находятся не в формате нынешнего времени), «Справочник машиностроителя», надо полагать, издания еще советских времен, сборник рассказов и очерков «Портреты» Бориса Полевого и еще несколько книг, названия которых прочесть по корешкам было уже невозможно. На самой верхней полке лежали несколько толстых журналов «Знамя», тоже, видимо, найденные на какой-нибудь помойке. В дальнем углу подвала стояло оцинкованное ведро под прикрепленным к стене рукомойником, на котором висело полотенце.

Что ж, бомж оказался не совсем типичным. Но это скорее хорошо для меня, нежели плохо. Возле лежанки, на расстоянии руки от нее, стояла самодельная печь наподобие буржуйки с одной конфоркой и трубой, уходящей вертикально вверх. От печи шло ощутимое тепло. Наверное, там еще не истлели угли, дымок от которых и привлек мое внимание.

Заметив, что я смотрю на печку, бомж спросил:

– Как вы нашли мое логово? По дыму?

– Да, – ответил я, усаживаясь на пластиковый стул. – А вы как нашли такое жилище?

– У моего деда тут была дача, – ответил бомж. – Он был известным архитектором.

– А как его фамилия?

– Это новый вопрос?

– Простое любопытство.

– Фамилия моего деда вам ничего не скажет. – Мужчина снял шапку, скинул зипун, и под ним оказался серый свитер с вытянутыми рукавами и намотанный в несколько слоев вокруг шеи шарф.

– А вас как зовут? – посмотрел я на бомжа.

Теперь, без шапки и зипуна, можно было определить его возраст: что-то около пятидесяти, а может, и поменьше, поскольку борода обычно старит мужчину.

– Зовите меня Макаром, – просто ответил бомж.

– Знаете, – начал я после короткой паузы, – в кармане у меня осталось немногим более тысячи трехсот рублей, но мне все же хотелось, чтобы вы ответили на несколько вопросов.

– Отвечу, раз так вышло, что вы у меня в гостях, – сказал человек, представившийся Макаром. – Только не на вопросы, касающиеся меня лично.

– Ну, для начала хотя бы ответьте, как вы оказались в этом подвале, – произнес я осторожно. – Можно в общих чертах.

– Ну, если в общих чертах… – крепко призадумался Макар. – Тогда скажу вам, что я – жертва излишней доверчивости к людям.

– Вас обманули… – догадался я.

– Крепко обманули, – кивнул он головой. – Теперь в таких случаях говорят: кинули. Сделал это мой добрый приятель, даже друг, совместно с которым мы открыли свое дело. Кинул так, что я лишился всего, что имел… Включая всех своих сбережений, загородного дома, квартиры, машины, а чуть позже и семьи. Я пытался бороться, написал заявление в прокуратуру, после чего меня так избили, что на мне живого места не осталось. Возможно, меня просто хотели убить, и я едва выжил. Четыре месяца пролежал в больнице, а потом меня подлатали и выписали. В никуда! Хорошо, что было лето. Сунулся к одному приятелю, другому. Один дал мне штуку «зеленых» и сказал, чтобы больше я его не тревожил. Другой даже на порог не пустил. А просто знакомые, так те переходили на другую сторону улицы. Не хотели со мной знаться, чтобы не заразиться…

– Заразиться – чем? – несколько недоуменно взглянул я на бомжа.

– Бедой, – ответил он. – Невезухой… Неудачники ведь заразны, как чумные или больные проказой. Не знаете разве?

– Знаю, но не очень-то верю.

– И напрасно, – убежденно произнес Макар. – Невезуха – это точно заразная штука. По себе знаю… И поэтому успешным людям или людям, рассчитывающим на скорый успех, следует держаться от неудачников как можно дальше…

– Понимаю, – кивнул я. – Значит, вас выписали из больницы летом. Вы вышли, и у вас есть только то, что на вас плюс благодеяние друга – тысяча долларов в кармане. Так?

– Именно так. Только не друга, а приятеля.

– Приятеля, – поправился я. – Хорошо, и что дальше?

– Дальше? – Макар немного подумал, а потом задал мне вопрос: – Как вы думаете, сколько времени можно прожить на тысячу долларов?

– Месяца четыре, – я не сразу ответил.

– Я прожил восемь месяцев и три недели. Причем, когда стало холодно, я купил еще на эти же деньги шапку, теплые штаны и свитер, конечно, «бэу». Еще и водочку иногда позволял себе попивать. Но встал вопрос: где ночевать поздней осенью и зимой? И я вспомнил о дедовой даче. Когда я был совсем маленький, меня несколько раз привозили к деду на дачу, и я более-менее помнил, где она находится. Ну, пришел я в Измайловский парк, нашел место, где стояли дачи. А дач-то никаких и нет. Все снесли подчистую! Даже фундамента не видно, зарос… О подвале на дедовой даче я знал. Там картошка хранилась в деревянных коробах и яблоки в ящиках. Каждое яблочко – газеткой обернуто. Да… Так вот, подвал я все-таки нашел. Благоустроился как мог, и вот – живу…

– Шестого января недалеко от вашего подвала, возле болотца был найден труп изнасилованной и убитой девушки. Может, вы что-нибудь слышали или видели? – спросил я.

– Ну, что я могу отсюда увидеть или услышать?

– Значит, ничего? – в упор посмотрел я на бомжа.

– Ничего, – спокойно выдержал он мой взгляд.

– Поймите, Макар, вполне возможно, что в парке появился маньяк. Он насилует, грабит и убивает девушек. Я веду расследование этого дела, и для меня важно все: любые мелочи, зацепки, что-то необычное, что вы могли бы увидеть.

– Понимаю, – ответил Макар. – Но я ничего по этому делу не знаю. И не хочу знать…

– Но это очень важно, – продолжал я настаивать. – Поймите, эта молодая девушка работала в кафе «Берлога», ее звали Лариса. А до нее в этом же кафе на месте Ларисы работала еще одна девушка, Сания. И она тоже пропала. Мне кажется, что и убийство Ларисы, и пропажа Сании – дело рук одного человека, который…

– Вы что, хотите меня на жалость к той убитой девушке взять? – не дал мне договорить бомж. – Вы думаете, что меня это хоть как-то волнует?

– Да, я на это надеюсь.

– Зря надеетесь. Меня и собственная судьба не волнует, а вы хотите, чтобы я беспокоился о судьбе незнакомых мне девушек. – Макар помолчал, а потом тихо добавил: – Иногда я ловлю себя на мысли, чтобы все это поскорее закончилось…

– Вы хотите умереть? – не очень-то удивился я.

– Приходит на ум такое.

– Почему? Простите, конечно, но по сравнению с вашими собратьями по несчастью вы довольно неплохо устроились.

– Не хочу жить среди этих… скотов, – с легкой злобинкой бросил бомж.

– Вы имеете в виду людей, – скорее констатировал, нежели спросил я.

– Да, – согласно кивнул он.

– Но вы и так ни с кем не видитесь, – заметил я. – Живете один. Работаете… в одиночку. Наверное, бывают дни, когда и слова некому сказать.

– Бывают такие дни. Но мне вполне достаточно осознания того, что они, эти все люди, рядом…

Что ж, с ним все было ясно. И беда не в том, что он так относится к окружающим его людям, а в том, что так мыслит не он один…

Беседу нашу пора было заканчивать. И я спросил:

– А есть здесь еще подобные подвалы?

– Должно быть, есть, – неопределенно ответил бомж.

– А в них кто-нибудь живет?

– Я не знаю. Правда, как-то видел одного мужика, он вылезал из подвала, что метрах в трехстах отсюда…

– А вы можете сказать точнее, где этот подвал? В какую сторону идти? Или, может, назовете какие-нибудь ориентиры?

– Ориентиры? – задумался бомж. – Знаете, там очень неровная местность, бугристая такая. И подвал этот находится под одним из таких бугров. А подножие бугра заросло кустами вишни. Дикой уже, конечно…

– А идти мне в какую сторону? – повторил я свой вопрос.

– Ступайте к трамвайной линии, то есть на север, – ответил мужчина.

– Спасибо, – поднялся я. Потом полез в бумажник и достал последние купюры: – Вот. У меня больше нет.

Поначалу мне показалось, что человек, назвавшийся Макаром, не возьмет деньги. Замешкался он как-то. Но через мгновение его замешательство прошло, и он их взял.

– Удачи вам, – пожелал я бомжу, направившись к выходу. – Насколько, конечно, это возможно в вашем положении. И не торопитесь на тот свет. Каждому из нас предопределен свой срок, и не нам его нарушать.

Бомж промолчал. Когда я уже начал подниматься по ступенькам к люку, он вдруг сказал:

– Этот человек, который, я видел, вылезал из подвала… Я однажды видел, как он выходил из «Берлоги».

– Вы что, видели его близко? – оторопел я.

– Я собирал бутылки возле «луна-парка», – ответил бомж, – а он выходил из кафе с какой-то бабой.

– Рыжеволосой, молодой? – быстро спросил я.

– Нет, не молодой и не рыжеволосой.

– А мужика этого вы можете описать? – с надеждой произнес я.

– Могу, – ответил бомж. – Он… такой… небольшой. В смысле, невысокого роста. Упитанный. С большой головой. Круглой, как мяч…

– Спасибо…

Я попрощался и выбрался на свет божий. Огляделся и несколько раз глубоко вздохнул. Нет, братцы, на сегодня, пожалуй, с меня достаточно приключений…

Глава 9

Мой новый подозреваемый, или Палки в колеса

Кажется, я нашел, что искал. Вернее, у меня появилась новая версия: шеф-повар кафе «Берлога» Борис Шацкий. Это он невысокий и упитанный. И у него большая круглая голова.

А что? Этот Борис Шацкий явный подкаблучник, постоянно терпящий от своей властной супруги унижения. Все решения в их общем бизнесе принимает она. В их семье она тоже несомненный лидер. Эта Клементина Арнольдовна, похоже, так затюкала своего мужа, что жизнь для него превратилась в сплошное выполнение приказов. Вот он и отрывается на молодых рыженьких девушках. Как бы в отместку своей жене. Бзик у него такой…

Так я думал поутру следующего дня, собираясь в Измайловский парк искать подвал под бугром, подножье которого заросло одичавшей вишней. Я уже оделся и собирался выходить из дома, как меня остановил звонок. Посмотрев на экран своего смартфона, на котором высветилось «шеф», я нажал на связь и тоном делового человека, которого отрывают от важного занятия, спросил:

– Да?

– Здравствуй, Русаков, – поздоровался со мной шеф.

– Здравствуйте, шеф, – с ноткой почтения ответил я.

– Ты сегодня намерен появиться на рабочем месте? – поинтересовался шеф тоном Иудушки Головлева.

– Да, я уже в дороге на работу, – соврал я.

– Это хорошо. Тогда я жду тебя через сорок минут у себя в кабинете. Успеешь?

– Успеть-то успею, – ответил я, ведь от моего дома на Садовом кольце недалеко до Черноградского переулка, где находилась наша телекомпания «Авокадо», всего-то около двадцати минут хода. – Но зачем я вам так срочно понадобился, шеф?

– Имеется серьезный разговор, – ответил он.

– Насколько серьезный? – поинтересовался я.

– А вот приходи и все узнаешь, – буркнул шеф и отключился.

Делать нечего, надо было побывать на работе. Тем более что своим посещением я радую наше телекомпанию и ее сотрудников не каждый день Но я так себя поставил, что если веду какое-нибудь расследование, то имею негласное право манкировать посещение работы, естественно, ради пользы этого дела. Ну, а под «пользу для дела» можно иногда подвести и личные обстоятельства, требующие обязательного и скорого разрешения…

В телекомпании «Авокадо» все было, как и во многих других: сотрудники с озабоченным видом деловито сновали по коридорам, в монтажных, помимо собирания видеосюжетов и передач, велись запись закадровых текстов и накладывание музыки. Словом, работа шла полным ходом в ритме рок-н‑ролла. Я же жил в ритме ином, похожем на ритм блюза с элементами тяжелого рока, и не любил мельтешить, хотя работа телевизионного корреспондента отнюдь не исключала крайней торопливости. Ведь надо не только найти интересную тему, снять сюжет и синхроны (или стендапы, как называет их молодежь), но и наложить на видео музыку, закадровый текст, сделать перед этим раскадровку, и все это собрать воедино, причем так, чтобы чувствовалась подчиненность какой-либо авторской центральной идее, после чего еще успеть попасть с готовым материалом в утвержденную руководством трансляционную сетку.

Я прошел коридором к кабинету шефа, потоптался немного у двери и наконец постучал.

– Входите, – раздался его голос.

Я открыл дверь и вошел.

– Здравствуйте, шеф, вы хотели меня видеть?

– Да, хотел. Просто горел желанием, – ответил он, указывая на стул движением руки.

Начало не предвещало ничего хорошего для меня. Но я решил, что доля шутовства, которую шеф всегда от меня терпел, не будет сейчас лишней, и произнес:

– Ну, вот он, я. Стою, вернее, сижу пред вашими очами и надеюсь, что серьезный разговор, о котором вы упомянули в недавнем нашем с вами телефонном разговоре, будет не столь серьезным, а наши доверительные отношения не претерпят негативных изменений.

– Значит, говоришь, наши отношения будут развиваться позитивно и крепнуть день ото дня? – хмыкнул шеф.

– Что-то вроде того. Если бы вы знали, шеф, как я иногда бываю благодарен вам за глубокое и тонкое понимание человеческой природы… в частности моей, и за то, что вы столь вежливо и даже, я бы сказал, тактично всегда…

– Мне настоятельно рекомендовано запретить тебе вести дальнейшее расследование убийства девушки в Измайловском парке, – перебил меня шеф и сделался почти мрачным. Похоже, ему самому не нравилось то, что он сейчас сказал.

– Кем рекомендовано? – быстро спросил я.

Шеф указал пальцем в потолок.

– Вам рекомендовал это Господь Бог? – посмотрел я на потолок. – Уважаю, шеф! Я, конечно, знал, что вы человек со связями, но никогда не думал, что они настолько серьезные. Что ж, я не имею права не подчиниться распоряжениям Вседержителя…

– Нет, это был не Вседержитель, – хмыкнул шеф. – Некто поменьше… Но тоже весьма весомый.

– А кто? – поднял я брови, изображая крайнее удивление. – Кто может рекомендовать или не рекомендовать что-либо руководителю независимой частной телекомпании, не финансируемой извне и не принадлежащей, даже частично, никому более, кроме вас?

Шеф посмотрел на меня внимательно, как смотрят иногда взрослые на ребенка:

– Ты думаешь, некому?

– Я думаю, что эти полученные вами настоятельные рекомендации можно рассматривать лишь как мнение, к которому можно или прислушаться, или нет, но не как прямое руководство к действию, – сказал я. – Так, по крайней мере, мне кажется…

– Ну, это как посмотреть, – не согласился со мной шеф. – Иногда такое вот мнение бывает почти приказом.

– Ну, и как мы будем к нему относиться? Как к «приказу» или как к «почти»?

Шеф мне не ответил, и я с нотками раздражения в голосе добавил:

– Мне что, и правда, сворачивать расследование?

– А тебе удалось что-нибудь раскопать? – поинтересовался шеф, искоса глядя на меня.

– У меня появился подозреваемый.

– Докладывай, – коротко бросил шеф.

– Если вам известно, дорогой Гаврила Спиридонович, то в запущенной части Измайловского парка были некогда большие и, наверное, для своего времени весьма шикарные дачи, – начал я. – В настоящий момент этих дач нет, но остались фундаменты и подвалы, которые при желании можно обустроить для проживания. Например, для людей, не имеющих иного места жительства, то есть для бомжей. На один такой подвал я и вышел. В нем третий год проживает внук московского архитектора, а ныне бомж по имени Макар. Так, по крайней мере, он мне представился. И он рассказал мне, что таких подвалов имеется несколько, ведь обустраивались владельцы этих дач капитально и надолго. Бомж не знает, живет ли в них кто из его братии, но вот один из таких подвалов посещается неким невысоким полным господином с большой круглой головой, похожим на шеф-повара измайловского кафе «Берлога» Бориса Шацкого…

– Это бомж тебе сказал, что круглоголовый господин похож на шеф-повара? – заинтересованно спросил шеф.

– Нет, это я привел такое сравнение, поскольку видел этого Шацкого и имел с ним беседу, когда брал интервью у его супруги и директрисы кафе Клементины Шацкой.

– И что это дает? – посмотрел на меня шеф. – Факт посещения заброшенного подвала шеф-поваром еще ни о чем не говорит. Может, он там картошку хранит.

– Не говорит, – согласился я. – Поэтому на сегодня у меня запланировано обнаружение этого подвала и его обследование. И если бы не ваш вызов, я бы уже приступал к делу…

– Ты знаешь, где находится этот подвал?

– Знаю. Бомж, назвавший Макаром, указал мне почти точное месторасположение. И я сделаю все, чтобы найти этот подвал и осмотреть его внутри.

Шеф снова задумался. Время от времени он поглядывал на меня, очевидно, прикидывая, как поступить: грохнуть кулаком по столу и запретить мне дальнейшее расследование или найти какой-нибудь компромисс. А я терпеливо ждал решения, поскольку знал, что у шефа нет привычки останавливаться на полпути.

– Знаешь, – произнес он наконец, – вот если бы это дело… разрешилось как-нибудь… само… И в самое ближайшее время… То… к нам было бы трудно предъявить какие-либо претензии…

Сказав эти слова, шеф вопросительно и с большой надеждой посмотрел на меня, и я понял, что никакого компромисса или иного предложения у него не имеется, поэтому ответил так:

– Интересная постановка вопроса. Чтобы дело разрешилось само, да еще в ближайшее время… Как вы это себе представляете, шеф?

– А кто из нас двоих ведет это дело, я или ты? – парировал он.

– Я, – ответил я.

– Значит, тебе и думать. – Шеф свел брови к переносице, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Я сказал «хорошо», поднялся с кресла и покинул кабинет. «Само»… «В ближайшее время»… Блин! Как я не люблю эти задачи «Пойди туда, не знаю куда, и найди то, не знаю что»!

Делать мне в телекомпании было нечего, и я, как и намеревался, поехал в Измайловский парк искать подвал, который посещал невысокий пухлый человек с круглой большой головой, похожий на шеф-повара Шацкого. Как там сказал бомж Макар? Ага, помню. «Там очень неровная местность. Бугристая. Подвал находится под одним из таких бугров. А подножие бугра заросло кустами дикой вишни»…

Я уже вошел в лесопарковую зону и выбрал направление, которое могло привести меня к означенному бомжем подвалу, когда мне позвонил Володька Коробов.

– Слушаю тебя, – сказал я.

– А ты где? – спросил старший следователь Главного следственного управления.

– На работе.

– На какой?

– На своей.

Володька, решив, очевидно, что большего от меня не добьешься, озвучил наконец цель своего звонка.

– Я слышал, что ты имел беседу с нашим подполковником Зиминым? – спросил он осторожно.

– Да, я весьма мило побеседовал с Георгием Валентиновичем и капитаном Низамовой. Прекрасная пара!

– Она тоже была? – Володька явно расстроился.

– А как же, – ответил я. – Полагаю, составляла мой психологический портрет. Кажется, я ей сильно не понравился.

– Не понравился – не то слово, – язвительно произнес Володька. – В ее лице ты нажил нового врага…

– А в лице Георгия Валентиновича? – бесхитростно спросил я своего друга-следователя.

– И в лице Георгия Валентиновича – тоже, – ответил Володька. – Ну, скажи, пожалуйста, на хрена это все тебе нужно?

– Что – все? – поинтересовался я.

– Ссориться с людьми. Зимин у нас в управлении человек с весом, и связи у него весьма обширные…

– Я это сегодня уже понял, – сказал я.

– Каким образом? – насторожился Володька.

– А таким, что моему шефу настоятельно рекомендовали сверху, чтобы я прекратил расследование смерти Ларисы Бекетовой в Измайловском парке, – произнес я тоном человека, которому только что наступили на ногу и не извинились. – Это касается, конечно, и пропавшей без вести татарочки Сании из города Буинска. И я не сомневаюсь, что это как раз ваш подполковник Зимин и расстарался.

– Я тоже не сомневаюсь, – признался Володька. – Более того, даже уверен в этом.

– Ну, тебе видней, – сказал я.

– Да, мне видней, – согласился Коробов и наставническим тоном спросил: – И что ты в такой ситуации намерен делать?

– Что-что… Дышать ровно! Я намерен последовать данной рекомендации, – ответил я ворчливо, – иначе своими необдуманными действиями могу попросту подставить шефа и всю нашу телекомпанию в целом. Чего ни он, ни она ни в коей мере не заслуживают.

– Вот и правильно, вот и молодец, – обрадовался Коробов, хотя в его голосе прозвучали и нотки некоторого сомнения. – Вполне возможно, что в скором времени ты, Старый, сделаешься вполне трезвым и здравомыслящим человеком. Знаешь, давно пора…

– Да, пора бы мне мыслить здраво и не лезть на рожон, – покорным тоном произнес я. – Считай, что согнулся под тяжестью обстоятельств.

– Рад это слышать. И не ссорься, пожалуйста, с теми, кто сильнее…

– А Зимин и Низамова что, сильнее меня? – поинтересовался я.

– Да, – сказал Володька. – Поверь мне.

– Хорошо, – опять-таки согласно проговорил я.

– Тогда – давай?

– Давай, – ответил я. На чем наш телефонный разговор и закончился.

Глава 10

Подвал с железной кроватью и керосиновым нагревателем, или Чертовы извращенцы

Я нашел этот подвал не сразу. Бугра, про который говорил мне бомж, представившийся Макаром, за кустами вишни почти не было видно. Летом, наверное, его не видно совсем. Нашел я этот бугор среди прочих по едва заметной тропинке, ведущей к нему, и обледенелой проплешине сбоку. Скорее всего, вход в подвал был именно здесь.

Я наклонился и принялся обследовать проплешину в надежде найти дверцу. И нашел-таки. Сначала обнаружил торчащую из-подо льда небольшую железяку в виде крюка, потянул за него, обледенелый квадрат дверцы откинулся, и в неясном свете обозначились несколько пологих деревянных ступеней, ведущих вниз.

Я ступил на одну ступень, другую, третью… Потом включил встроенный светодиодный фонарик в моем смартфоне, позволявший мне делать съемки в темное время (пару-тройку раз, кажется, я этим фонариком даже воспользовался), и закрыл дверцу.

Четвертая ступень, пятая…

Я светил себе под ноги, иней, которым были покрыты ступени, жестко похрустывал у меня под ногами, и на мгновение в голове промелькнула картинка, будто я спускаюсь в подземное царство мертвых, и через пару-тройку ступеней предо мной раскроются некие врата, за которыми я попаду в объятия радушного Аида Евбулея, который, откинув за спину башлык из козлиной шкуры, со зловещей улыбкой препроводит меня в свои владения к гидрам, церберам и циклопам.

Я резко поежился, отчего смартфон в моей руке дернулся и осветил на время стены подвала. Они были кирпичными и тоже покрыты инеем.

Шестая ступень, седьмая…

Как здесь холодно. Намного холоднее, чем на улице. Или это только так кажется?

Восьмая ступень, девятая…

Нет, и правда, здесь очень холодно. Только этот холод перемешан с тревогой и страхом. Не моим, чужим (хотя и мне как-то не по себе). Словно некое зло растворено в воздухе этого подвала.

Паршивое место, прямо скажу. Понятно, это подвал. Но скверных мест предостаточно и снаружи…

Вы не замечали, что в различных районах Москвы и даже на разных улицах воздух неодинаков? Не с точки зрения экологии, а с точки зрения настроения, тепла, благости и света. Скажем, Арбат – теплый. Новый Арбат – похолоднее. Проспект Мира – домашний какой-то и тоже теплый. Но стоит с него свернуть и пройти метров сто, как на вас начинает буквально веять недоброжелательностью. Она буквально растворена в воздухе. Она отнимает силы, и вы еле плететесь. И через триста метров высовываете от усталости язык, как запыхавшаяся собака.

Есть в Москве даже такие дворы, проходя которые хочется скорее их миновать, настолько воздух густ какой-то озлобленностью. И когда идешь через него, то будто пробираешься через вату, и настроение падает ниже плинтуса.

А есть дворы располагающие. Хочется посидеть на лавочке, подумать, даже где-то помечтать… В этих дворах благостно. Тихо и спокойно, даже если где-то верещит автомобильная сигнализация, и то не хочется уходить…

Десятая ступень, одиннадцатая…

Вот я ступил на пол, он залитый бетоном. Свет моего смартфона высветил обстановку подвала: несколько пластмассовых стульев, колченогую тумбочку с тарелкой и кружкой на ней, керосиновый обогреватель, причем явно не китайской сборки, и возле него настоящую кровать с металлическими спинками, застеленную вполне приличным некогда бельем. Ого! Кто-то здесь устроил себе вполне сносное логово, правда, посещает его, похоже, не каждый день. Тогда зачем все эти изыски: настоящая кровать, постельное белье, керосиновый обогреватель, явно дорогой? На жилье бомжа это явно непохоже. И с какой целью этот подвал посещает шеф-повар Борис Шацкий, если пухлый большеголовый человек, конечно, он?

Фонариком смартфона я осветил подвал, метр за метром, у дальней стены подвала увидел нишу. Рядом валялось несколько почти сгнивших досок. Возможно, ниша была некогда подобием встроенного шкафа с полками, на которых хранились продукты. Сейчас она пуста. Нет, в качестве склада подвал не используется. Тогда какого хрена делает здесь шеф-повар Шацкий?

Я сделал шаг, другой и стукнулся обо что-то головой. Поднял взгляд и увидел керосиновую лампу, подвешенную у потолку. Вот и освещение. Кстати, а где в Москве можно купить керосин?

Подойдя к кровати, я откинул покрывало. Под ним простыня в бурых пятнах. Кровь? Я направил свет фонарика на эти пятна, и он выхватил одну из спинок кровати, ту, что в изголовье. К трубе спинки с обоих концов были привязаны ремни с петлями на концах.

Догадка молнией мелькнула в моей голове. Я перевел свет фонарика на спинку в ногах. Та же картина: ремни с петлями по краям спинки. Положив человека на такую кровать и связав его руки и ноги ремнями, можно делать с ним все, что угодно. Выходит, я нашел логово маньяка? И этот маньяк – затюканный жесткой и волевой владелицей кафе «Берлога» Клементиной Арнольдовной ее супруг шеф-повар кафе Борис Шацкий?

В это время снаружи послышался какой-то шум. Я едва успел метнуться к нише и выключить фонарик смартфона, как дверь подвала открылась, и по ступеням скатился и свалился на пол какой-то мешок. Я буквально вжался в заиндевелые стены, но все равно, если пройти на середину подвала и оглядеться вокруг, меня станет видно. Надеюсь, что специально маньяк этого делать не будет, ведь он не знает, что в подвале есть я, и если даже заметит, то не сразу…

А когда заметит, что я буду делать?

Я засунул руку в карман, нащупал в нем связку ключей, сжал их в ладони и медленно достал руку. Говорят, спичечный коробок, зажатый в руке, значительно увеличивает силу удара. Значит, связка металлических ключей, зажатая в кулаке, должна увеличить силу удара в несколько раз. Так это или нет, мне рассуждать некогда. К тому же, кроме моего кулака с зажатыми в нем ключами, больше никакого оружия у меня не имеется.

Мешок на полу зашевелился. В нем явно не картошка. Послышалось приглушенное мычание, в котором было столько отчаяния и страха, что мне стало не по себе.

Следом за мешком в подвал спустилась… женщина. Дверь подвала была открыта, и из нее на пол падал сноп света. Это помогало мне разглядеть в женщине… директрису кафе «Берлога» Клементину Арнольдовну Шацкую. Она пнула ногой мешок и зашипела:

– Замолчи, сука!

Выходит, я не ошибся. В мешке человек. Это что же получается: маньяк не мужчина, а женщина?

Однако выводы мои оказались преждевременными. За женщиной в подвал спустился не кто иной, как ее супруг Борис. Ясно. Они работают на пару… Сладкая парочка!

– Давай ее на кровать, – приглушенно говорит Шацкая.

Голос Тины звучал здесь, в подвале, иначе, нежели когда она давала нам в своем кабинете интервью. В этом голосе не было ни намека на сомнения и какие-либо колебания. Шацкая отлично знала, что делает. Очевидно, такое происходило не впервые…

Шеф-повар с большим трудом поднял мешок и положил его на кровать. Силенок у него маловато, и это немного успокоило меня.

Тина тем временем наклонилась к обогревателю, повернула там какую-то хреновину и зажгла аппарат. Потом зажгла лампу под потолком, подправив фитиль, и подвал осветился неярким светом, вполне достаточным, чтобы снять на камеру смартфона самих Шацких и их действия. Конечно, до определенного момента.

Борис стянул мешок, под которым оказалась рыжеволосая девушка в курточке и джинсах, связанная широким скотчем по рукам и ногам. Она чем-то напоминала Ларису Бекетову, найденную в парке у болотца. Рот у девушки был тоже заклеен скотчем. Из ниши мне не было видно выражение ее глаз, но, надо полагать, они были исполнены ужаса…

Кажется, девушка уже не могла издавать никаких звуков и лишь извивалась, тщетно пытаясь высвободиться от клейких пут.

– Ну что, милашка, поиграем? – сахарно произнесла Клементина и присела на кровать к девушке. Борис сел напротив них на пластмассовый стул, наблюдая, как Шацкая стягивает с девушки джинсы вместе с колготками. Когда у девушки обнажились трусики, шеф-повар расстегнул ширинку и засунул туда руку, издав тоненький стон.

– Что, Боренька, хорошо тебе? – спросила Клементина, не поворачивая головы. – Сладко?

– Да-а‑а, – хрипло выдавил из себя шеф-повар.

– Сейчас, милый, будет еще слаще. Не торопись, мой хороший…

Пальцы Шацкой коснулись оголенного низа живота извивающейся девушки. Прошло полминуты, и она, мелко задрожав, запрокинула голову и издала хриплый стон.

Чертовы извращенцы!..

Пора было заканчивать это представление, которое могло плохо кончиться для рыжеволосой девушки. Я перестал снимать Шацких и все, что они вытворяли, сунул смартфон в карман и вышел из ниши, сжимая связку ключей в кулаке. Сейчас я заеду в рыло этой пухлой твари, ублажающей себя, а пока он очухивается, как-нибудь справлюсь и с его бабой.

Меня заметили не сразу. Шеф-повар приподнялся со стула и застыл в изумлении. Этих нескольких мгновений мне хватило, чтобы заехать ему в челюсть и свалить на пол. Но Шацкая успела прийти в себя. В руках у нее появился нож. Я невольно стал отступать к стене. Она ощерилась и пошла на меня с ножом, следя за каждым моим движением и готовая броситься на меня, отвлекись я хоть на одно мгновение или, не дай бог, оступись. Уже не подняться! Шацкий, кряхтя, поднялся с пола и стал заходить на меня сбоку. Шаг-другой, и я уперся спиной в стену. Отступать было больше некуда. Сейчас они вдвоем бросятся на меня, и мне придется туго…

Я не слышал скрипа деревянных ступеней подвала, готовясь отбить руку с ножом, которая стала подниматься для нанесения удара. Похоже, не слышал никакого шума и шеф-повар, медленно приближающийся ко мне. Но Шацкая услышала и быстро обернулась. Глухо прозвучал выстрел. Потом еще один. Клементина дернулась, обернулась ко мне, и мы встретились взглядами. Две или три секунды она удивленно смотрела на меня, словно хотела о чем-то спросить, а может, просто прислушивалась к себе, затем из ее рта вырвалась струйка крови. Она судорожно сглотнула, опустила руку с ножом и повалилась к моим ногам. Как вкопанный, остановился в двух шагах от меня Борис Шацкий. Когда Клементина упала, истекая кровью, он дико заорал, и его крик слился с еще одним выстрелом. На переносице у Щацкого появилась небольшая темная дырочка. Он вскинул руки, закатил глаза и тоже рухнул на пол.

– Ну, че, как ты сам-то? – услышал я знакомый голос и, подняв голову, увидел Андрея Батина. Он стоял в нескольких шагах от меня и держал в мелко дрожащей руке пистолет.

– Нормально, – с трудом ответил я и невольно разжал кулак. На пол упала, громко бряцнув, связка ключей. Я автоматически наклонился, поднял ключи и положил их в карман.

– Как я вовремя, однако, успел, – сказал Андрей, криво усмехнувшись. – Эти двое тебя бы порвали в клочки. А потом прикончили бы и девушку, – обернулся он в сторону кровати.

– Ну, это не факт, – не очень уверенно произнес я. – Я был готов сопротивляться…

Мы подошли к кровати и стали развязывать девушку, сомлевшую от пережитого страха.

– Не скажи, – покачал головой Андрей, разрезая собственным ножом липкие путы на ее ногах. – Эта стерва, – оглянулся он на лежащую Клементину, – тебя точно порезала бы. Конечно, ты, возможно, и отбился бы, но кровушку она тебе пустить бы успела.

– Что ж, возможно, – вынужден был согласиться я. И добавил: – В общем… спасибо тебе.

– Да не за что, – отмахнулся мой спаситель. – Я ведь тебя едва нашел. Мог и опоздать.

Мы освободили руки девушки, и Андрей одним рывком сорвал с ее рта скотч. Она не вскрикнула, даже не поморщилась, только во все глаза таращилась на нас, не мигая. Кажется, она не чувствовала боли и не понимала, что происходит. Что все страшное для нее уже закончилось…

– Ты как? – спросил девушку Андрей.

Та молча кивнула, что могло означать и «нормально», и «спасибо», и «все потом, потом», после чего принялась, не вставая, натягивать на себя колготки и джинсы.

– А ты что, следил за мной? – спросил я, тактично отвернувшись от девушки.

– Не за тобой, – сказал Андрей, тоже отвернувшись от кровати вместе со мной. – За кафе я следил. Вернее, за его посетителями. А тут вижу, эта стерва выходит. Вместе с какой-то рыжеволосой девахой в красном берете. И во двор идут. Я сначала значения этому не придал, ведь Ларису изнасиловали, поэтому я и подумать не мог, что над ней эта сука долбанутая измывалась. Ну, они ушли, а я у кафешки остался стоять. Потом гляжу, мужик пухлый выходит, и тоже во двор. Я постоял немного – и туда. А там уж нет никого. Только у забора берет красный валяется, что на девушке был. И на снегу он как кровяное пятно. У меня аж мороз по коже побежал: а вдруг, думаю, баба эта и мужик пухлый на пару над жертвами своими измываются и делают с ними такое, что в самой грязной порнухе не увидишь? А потом душат, чтобы концы обрубить. Такое они и с Ларисой сделали… – Он замолчал и опустил голову.

– А как они жертв в логово свое приводили? – задумчиво проговорил я. – Что, связывали, запихивали в мешок и на руках несли?

– Нет, они их на санках везли, – сказал Андрей севшим голосом. – Я возле калитки в заборе, что в лес вела, след от санок обнаружил. Больших таких. На них мешки с крупой и мясные туши возят.

– И что дальше? – спросил я, заметив, как повлажнели глаза Андрея.

– Пошел по следу, – просто ответил.

– И след привел тебя к этому подвалу.

– В общем, да. Я пошел по следу, шел быстро, но увидел их, когда они уже к подвалу подходили. Но это я сейчас знаю, что здесь подвал, а тогда просто охренел, увидев и мужика, и бабу, и мешок на санях, а потом раз – и все пропали, как под землю провалились. Я бегом на тот бугор: санки стоят, а возле них никого нет. Я за бугор – нет следов. Стал смотреть там, где следы обрываются, и едва с трудом нашел дверцу в подвал. Пару минут, и баба с мужиком на тебя бы накинулись…

– Да какая пара минут, – буркнул я. – Клементина уже руку занесла для удара.

– Ты че, ее знаешь? – удивился Андрей.

– Знаю, – ответил я и добавил: – Она и этот пухлый – владельцы кафе «Берлога».

– Вот оно что, – произнес Андрей. – Значит, высматривают рыжеволосых посетительниц, уроды, а потом вяжут и в этот подвал привозят измываться.

– Похоже, так, – кивнул я.

– И еще, – хмуро посмотрел на меня Андрей, – когда на тебя замахиваются, то бей первым, а то можешь и не успеть ответить…

– Понял, – сказал я.

Тут мы услышали вой и оглянулись: рыжеволосая девушка, сидя на кровати, сжала голову руками и заплакала. Как воют в деревнях бабы, когда кого-либо хоронят.

Мы подошли, и я наклонился к ней:

– Успокойся, все уже закончилось.

Она подняла на меня взгляд, который из наполненного тоской сделался вдруг злым, вскочила, метнулась к телу Клементины.

– На тебе! На! – и стала пинать ногами остывающий труп: – Получи, гадина!

– Перестань! – крикнул я. – Она уже мертвая!

– Пусть! – не поворачивая головы, ответила мне девушка и стала еще сильнее и неистовей пинать тело.

Вдвоем с Андреем мы едва оттащили ее от трупа.

– Нельзя ее трогать, – сказал я, глядя на девушку. – Надо все оставить как есть.

Андрей вскинул голову и пристально посмотрел на меня. После чего произнес:

– Что, «легавых» будешь вызывать?

– А как иначе? – выдержал я его взгляд. – Или у тебя есть какой-нибудь другой вариант?

Он схватил меня за руку, потянул к нише и скорее прошипел, нежели прошептал:

– Ты что, и правда, хочешь вызвать сюда полицию?

– Да, – ответил я. – Лучше все сделать сейчас. По горячим следам. Если все это скрыть, то не факт, что со временем дело это не всплывет. Начнется расследование, и как все кончится – неизвестно. Скорее всего, выйдут и на тебя, и на меня.

– И че?

– А то, что у тебя сейчас есть я и она. Свидетели, которые подтвердят, что ты действовал, защищая нас. И практически спас. Ведь она бросилась на меня с ножом. А сбоку на меня заходил Шацкий. Так что для меня, а потом и для девушки все могло бы закончиться смертью. И у тебя просто не было иного выхода, как только стрелять…

Мне показалось, что я был достаточно убедительным. Хотел еще сказать, что снял на смартфон кадры, начиная с того момента, как шеф-повар стянул с жертвы мешок, и заканчивая паскудными действиями Клементины, вполне доказывающие похищение и сексуальное насилие над девушкой, но почему-то промолчал.

– Это, может быть, и так, – заговорил Андрей, – но вот откуда у меня пистолет? Меня посадят за незаконное ношение оружия.

– Ну, может, условно дадут, – не очень убедительно произнес я. – Не будь в твоих руках этого пистолета, мне и девушке пришел бы конец. На этом и будем стоять.

– Условным сроком я тут не отделаюсь, – посмотрел на меня Андрей. – К тому же у меня уже имеется один условный срок, и теперь за ношение оружия меня точно посадят. Никакие «я шел-шел и нашел пистолет» не помогут. Ты знаешь, сколько «легавых» точат на меня и брата зуб?

– Я никому ничего не скажу… – Мы разом обернулись к девушке. – Я никому ничего не скажу, – повторила она громче. – Вы же меня спасли. Оба…

– Следаки умеют развязывать языки, – покачал головой Андрей.

– Ну, им еще надо меня найти, – слегка улыбнулась девушка. – Где я была и что со мной было – никого не касается. Об этом я буду молчать. – Она посмотрела сначала на меня, а потом на Андрея. – И о вас буду молчать. И о подвале этом…

Андрей поежился, хотел что-то ответить, но промолчал. Я тоже молчал.

– Хотите, я поклянусь? – предложила девушка. От случившегося с ней она уже отошла и даже, казалось, забыла. Сейчас ее действительно занимало только то, чтобы у меня или Андрея не было неприятностей. – Здоровьем своим клянусь. А еще… – Она на секунду замолчала, а потом добавила: – Клянусь, что буду молчать, своим не рожденным ребенком.

– Ты что, беременна? – спросил Андрей.

– Второй месяц, – ответила девушка.

– Вполне приличный срок… А что, – слегка толкнул я Андрея плечом, – клятва вполне приемлемая. Круче и не бывает…

– Да уж, – согласился он.

– Ну, вот, – искренне обрадовалась девушка. – А теперь… пойдемте отсюда, а?

– Ладно, пошли. – Андрей окинул взглядом подвал, выключил обогреватель, а я, подождав, когда они станут подниматься по лестнице, прикрутил фитиль керосиновой лампы.

Когда мы выбрались наружу и плотно прикрыли дверь в подвал, Андрей спросил девушку:

– Тебя как звать-то?

– Таня, – ответила она. – А вас?

– Я – Андрей.

– А я – Аристарх.

– Очень приятно, – улыбнулась Таня.

Мы с Андреем оттащили сани поглубже в лес, чтобы не маячили у подвала, и пошли к его машине. Шли молча, пока он не спросил меня:

– Ну, а ты что скажешь, если тебя спросят? Ты же ведешь журналистское расследование убийства Ларисы. Чем ты его закончишь?

– Ну, за меня не беспокойся, уж я найду, что сказать, – улыбнулся я. Хотя на тот момент еще не понимал, как буду выкручиваться из сложившейся ситуации. Конечно, мне могли бы помочь более-менее логически закончить программу про Измайловского маньяка (вернее, маньяков) кадры, которые я снял на смартфон в подвале, но показывать их теперь нельзя. А вот сохранить эти кадры на всякий случай будет нелишне.

– Ну, смотри, – коротко бросил Андрей, и мы снова замолчали.

Так молча и дошли до его «Шкоды Йети».

– Ну, Андрей, Аристарх, спасибо вам, – стала прощаться Таня. – Без вас мне в том подвале точно конец бы пришел.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Андрей и вдруг спросил: – Ты где живешь? Давай подвезу…

Когда они садились в машину, я шепнул еще:

– Ты от пушки-то избавься.

– Знаю. – Он посмотрел на меня так, как будто я ему сказал, что земля круглая. Потом улыбнулся и протянул руку: – Пока.

– Пока, – ответил я и крепко пожал протянутую ладонь.

Глава 11

Пожелание шефа – непреложный закон, или Пой, гармоника, вьюге назло

– Все, – сказал я и честно посмотрел в глаза шефу.

– Что «все»? – спросил он.

– Тупик, – ответил я.

– В твоем расследовании? – удивился шеф. – Что-то я не припомню, чтобы ты не доводил свои расследования до конца. На тебя это не похоже.

– Ну, и на старуху бывает проруха, шеф, – произнес я печально и, немного подумав, добавил: – Вот если бы найти тело второй девушки, что бесследно исчезла, Сании Хакимовой, тогда, возможно, появились бы еще какие-нибудь зацепки и ниточки, за которые можно было бы потянуть…

– Ну, так ищи, – промолвил шеф.

– Искал бы, если б знал, где, – с чувством произнес я. – Они наверняка ее закопали. И сделать это могли где угодно. А Измайловский парк, если вам, шеф, неизвестно, – это полторы с лишним тысячи гектаров земли…

– Они? – остро посмотрел на меня шеф. – Кто они?

– Ну, он или они – какая разница, – сказал я как бы мимоходом и сделал невинное лицо. – К тому же, шеф, вам же сверху настоятельно рекомендовали свернуть мое измайловское расследование? С чего это вдруг вы говорите мне «ищи»? Я не намерен своим неповиновением и легкомысленным эгоцентризмом подставлять под монастырь своего глубокоуважаемого начальника и всю телекомпанию в целом.

– Эх, как ты закрутил! Повышать тебя надо! – усмехнулся Гаврила Спиридонович.

– К тому же, являясь ответственным работником и убежденным сторонником соблюдения субординации, я уверен, что мы с вами поступим правильно, если все же прислушаемся к вышестоящим товарищам и не только примем к сведению, но и исполним их настоятельные рекомендации хотя бы ради того, чтобы…

– Ладно, ладно, – отмахнулся от моих разглагольствований шеф. – Хватит мне тут заливать…

– Да как можно, шеф?! – вознегодовал я, округлив глаза. – И в мыслях не было такого! Заливать можно супруге, которая косится на вас, когда вы приходите домой в половине второго ночи с запахом виски и говорите, что у вас было совещание, на котором решались принципиальные вопросы. Заливать можно приятелю, рассказывая о своем отпуске, проведенном в Коста-Рике, в то время как все отпускное время вы простояли буквой «зю» на своем садово‑огородном участке, собирая с картошки колорадских жуков и пропалывая лучок и морковку. Заливать можно своим…

– Хватит, говорю! – Шеф даже слегка прихлопнул ладонью по столу. – Уверен, ты что-то темнишь.

– Да ничего я не темню, – уверенно произнес я голосом кристально честного человека, уж кому-кому, но собственному шефу отнюдь не намеренному говорить неправду.

– Нет, ты определенно что-то знаешь и скрываешь это от меня по непонятным для меня причинам. – Шеф обладал интуицией, ничуть не меньшей, нежели у меня. А своим шестым чувством я очень гордился…

– Да ничего я не знаю, шеф, – невинно сморгнул я. – К тому же, если посмотреть на это дело со стороны, то…

– Ты как партизан на допросе, – перебил меня шеф и буквально вонзил в меня свой взгляд: – Давай говори.

Надо было срочно искать выход из положения. Некий компромисс, который позволил бы и мне как-то умолчать о случившемся в подвале, и шефа более-менее успокоить, не давая ему далее развивать столь неприятную для меня тему.

И я нашелся, что сказать…

– Помните, Гаврила Спиридонович, в нашем с вами последнем разговоре вы попросили меня, чтобы дело о появлении в Измайловском парке нового маньяка, которое вы мне поручили вести, как-нибудь разрешилось само собой. И чем раньше, тем лучше… И чтобы к нашему телеканалу не было бы никаких претензий.

– Ну и?

– Так вот, считайте, что дело разрешилось. И именно так, как вы хотели: само собой. И претензий к нам никаких и ни от кого не будет. Заявляю вам это со всей ответственностью…

– Это точно? – Шеф немного успокоился после этих моих слов, а, может, понял, что, кроме сказанного, больше из меня ему ничего не выжать.

– На все сто! – твердо ответил я. – Все именно так, как я вам сказал. Кроме того, – тут я выдержал небольшую паузу, – пожелание шефа для меня – непреложный закон.

– Ну, блин, ты даешь! Умеешь ты, это… – Что «это», шеф не договорил. – А как разрешилось это дело, ты, конечно, не скажешь.

– Конечно, – округлил я глаза.

– Но оно точно разрешилось? – уже полностью сдался шеф.

– Не сойти мне с этого места, если это не так, – заверил его я.

– Ну… ладно, иди, – махнул рукой шеф и уткнулся в свои бумаги.

– Благодарствуйте, шеф…

Я встал из-за стола, резко кивнул, как кивают генералам гордые поручики, и неспешно удалился, держа спину прямой, как гладильная доска.

Хороший все-таки мужик наш шеф.

Мне не давала покоя Сания Хакимова из города Буинска.

Была ли она в том подвале с железной кроватью и керосиновым обогревателем?

Скорее всего, была. И эти чокнутые Шацкие развлекались с нею, насколько позволяло их больное и извращенное воображение. А позволяло оно такое, что нормальному человеку и в голову-то не придет.

Клементина – а в этом деле именно она являлась главной преступницей – издевалась над жертвой, насиловала в извращенной форме, колола бедную девушку ножом, в то время как Борис, наблюдая за этим, удовлетворял свою похоть. Иначе, наверное, получить сексуальное удовлетворение у него не получалось. А потом они вместе душили жертву, поскольку после того, что они выделывали с ней, отпускать ее было нельзя.

А куда ее девать?

Конечно, закопать. Наверняка Сания Хакимова закопана не очень далеко от того подвала. А Ларису Бекетову они просто не успели закопать и бросили в глуши около болотца. Возможно, их кто-то спугнул. Скажем, те же самые лыжники в лице «олимпийца» Николая Васильевича Сахнина (ведь это именно он обнаружил труп девушки и вызвал полицию). А старики, они птахи ранние…

Стоял вопрос, как мне заканчивать программу. Вернее, чем? Пожалуй, лучше всего оставить вопрос открытым. Дескать, следствие ведется, и о его результатах мы сообщим, когда таковые появятся. И призвать рыжеволосых девушек, посещающих Измайловский парк, не ходить туда поодиночке. А дальше… Может, найдется труп Сании, или кто-нибудь обнаружит тот страшный подвал с железной кроватью и керосиновым обогревателем. Тогда, дав краткую предысторию вопроса, можно будет и закончить программу об «измайловском маньяке»…

Надо было как-то объясниться и с Ириной.

Почему я прекратил расследование? Сказать, что мне настоятельно рекомендовали больше в это дело не соваться? Но подобного рода рекомендации случались и прежде, и они меня не останавливали.

Наверное, скажу, что прекратить расследование меня попросил шеф, и чтобы не подставлять его, я согласился…

Так я и сказал, когда она спросила меня, как мои дела.

– И что ты намерен делать? – поинтересовалась Ирина.

– Затаиться, – ответил я.

Зима закончилась без особых происшествий. В самом ее конце наделало много шума убийство Бориса Немцова на Большом Москворецком мосту. По моим сведениям, это было уже третье убийство представителей пятой колонны в России, деятельность которых финансировалась американским Международным республиканским институтом, созданным Рональдом Рейганом и ставящим своей задачей помогать «продвижению демократии». Именно этот институт финансировал «цветные» революции и государственные перевороты в Латинской Америке, Ираке, Ливане, Киргизии, Грузии и Украине. Скорее всего, этот институт финансирует и господина в пуловере песочного цвета от Кельвина Кляйна, что в прошлом году наведывался ко мне в гости…

Естественно, наш телеканал (в частности, меня) и близко не подпустили к расследованию дела об убийстве Бориса Немцова. Поскольку знать простому народу об отстреле представителей пятой колонны не положено.

Весна 2015 гола выдалась ранней, но прохладной. Мы со Степой снимали сюжеты для телеканала, его рейтинг держался на высоте, так что претензий ко мне не было.

Пару раз мы созванивались с Володькой, и я ненавязчиво спрашивал его о ходе дела по убийству Ларисы Бекетовой. Он в основном отмалчивался, но все же по некоторым его фразам я смог понять, что у подполковника Георгия Валентиновича Зимина ни хрена пока не выходит.

А в мае, перед самым праздником Победы, захоронение Сании было обнаружено. Как я и предполагал, оно было совсем недалеко от подвала, метрах в сорока – сорока пяти. Подвал пока не был найден, но, похоже, это лишь дело времени.

А потом мы со Степой Залихватским, моим оператором, в день праздника Победы ходили по улицам и снимали лица людей. Пожилых, а им было за девяносто, которые понимали, что это за праздник – 9 Мая.

Снимали георгиевские ленточки, привязанные к антеннам и зеркалам машин. Детей с флажками, радующихся, что сегодня они наконец-то вместе с обоими родителями.

Нам даже удалось взять интервью у одного из участников Великой Отечественной войны, имеющего боевые, а не юбилейные награды. Пехотинцу Степану Ивановичу Петрову было под сто, но он был еще вполне бодр и имел аж целых восемь собственных зубов. Он возвращался с какого-то приема в честь ветеранов войны и был слегка выпивши.

– А что, принял сто грамм наркомовских, – объявил он. – Имею сегодня полное право.

Нет, он не говорил о боях, о немцах, о героизме и крови. Не говорил о двух своих ранениях, одном легком и одном тяжелом. Не говорил о том, что в составе 46‑й армии 3‑го Украинского фронта под командованием маршала Федора Ивановича Толбухина брал в феврале тысяча девятьсот сорок пятого года город Будапешт, а позже, весной, участвовал в Венской операции и освобождал от фашистов Венгрию и Австрию. Он говорил о двух своих фронтовых товарищах, Антоне Яковлеве и Виталии Кашине. Один погиб в декабре сорок четвертого года под городком Шахты во время контрнаступления немцев, а другой уже в январе сорок пятого в Пеште, восточной окраине венгерской столицы.

– Совсем немного до Победы не дожили… А я вот, вишь, выжил, – как бы с сожалением добавил Степан Иванович.

А потом мы вместе с ним спели одну славную песню. Правда, не до конца. Закончили на третьем куплете из четырех…

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти – четыре шага.

Потом в горле Степана Ивановича булькнуло, он посмотрел на меня повлажневшими глазами и замолчал. Как и «олимпиец» Николай Васильевич Сахнин, Степан Иванович Петров любил старые песни. Старики вообще народ сентиментальный и любят петь. Неужто не замечали? А еще они продолжают верить, что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний.

Примечания

1

Да, я видела (нем.).

2

Секрет – (здесь) засада, потайной схрон, тайное убежище.

3

См.: Эротические были Древней Руси. СПб, 1877, стр. 76.

4

Статья 319 «Оскорбление представителя власти» гласит: «Публичное оскорбление представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей или в связи с их исполнением – наказывается штрафом в размере до сорока тысяч рублей или в размере заработной платы, и иного дохода осужденного за период до трех месяцев, либо обязательными работами на срок от ста двадцати до ста восьмидесяти часов, или исправительными работами на срок от шести месяцев до одного года».

Content

Евгений Сухов
Дверь, ведущая в ад

Глава 1 Новый год с Ириной, или Фатальная привязанность к Измайлово

Глава 2 Труп в Измайловском парке, или Будет людям счастье, счастье на века…

Глава 3 Интервью-допросы в кафе «Берлога», или Полный экскурс в историю «измайловских маньяков»

Глава 4 Почти семейный обед в «Мечте», или Без Володьки ну просто никак

Глава 5 Что рассказал мне Андрей, или Рассказ старика Знаменского и крах моей версии

Глава 6 Доклад шефу и мои умозаключения, или Как обороняться женщине, если на нее нападает маньяк

Глава 7 Впустую заброшенная наживка, или Наше знакомство с господином подполковником Зиминым

Глава 8 Все сначала, или Бомж подвала

Глава 9 Мой новый подозреваемый, или Палки в колеса

Глава 10 Подвал с железной кроватью и керосиновым нагревателем, или Чертовы извращенцы

Глава 11 Пожелание шефа – непреложный закон, или Пой, гармоника, вьюге назло

Примечания