Рубин Яков Израилевич

Наследники Мальтуса

Рубин Яков Израилевич

НАСЛЕДНИКИ МАЛЬТУСА

«Не такая уж это скверная штука – смерть», - утверждает один из современных последователей Мальтуса. Таким путем он советует беднякам решать проблемы своей тяжелой жизни. Критике подобных суждений неомальтузианцев посвящена брошюра.

I. Как и почему появилось мальтузианство?

Общественные теории возникают лишь тогда, когда общество предъявляет на них спрос. Буржуазия нуждалась в теории Мальтуса, и она появилась.

Возникновение мальтузианства относится к тому периоду всемирной истории, когда буржуазия, одержав окончательную победу над феодализмом, превратилась в реакционный класс. Смена старой, феодальной формы эксплуатации новой, капиталистической развеяла иллюзии о воцарении с победой капитализма эры социальной справедливости. Трудящиеся стали подниматься на борьбу против новых поработителей.

Этот исторический поворот вызвал коренной сдвиг в буржуазной общественной мысли. В годы становления капиталистического способа производства его идеологи стремились проникнуть в глубинные процессы развития общества, познать их подлинные законы. Теперь правда о сущности господствующих общественных отношений, поскольку она угрожала интересам класса буржуазии, сделалась для буржуазных теоретиков противопоказанной. Буржуазная общественная наука стала вульгарной, лженаучной. Ее внимание переключилось на поверхностные явления жизни общества. При таком подходе преднамеренно искажается действительность.

Вульгарной стала прежде всего политическая экономия. Главные усилия буржуазных экономистов отныне были направлены на то, чтобы замаскировать глубинный механизм капиталистического производства и распределения благ. Зачинателем нового направления в буржуазной политэкономии стал английский священник Томас Роберт Мальтус (1766—1834), выдвинувший свою теорию народонаселения[1]. То, что вульгарная политическая экономия зародилась в Англии, вполне закономерно. Эта страна первой добилась высокого уровня промышленного развития на капиталистической основе и первая обнажила пороки капиталистической системы хозяйства. Гнет утвердившегося в Англии в конце XVIII — начале XIX в. капиталистического строя становился все более тяжким для трудящихся страны.

В страхе перед возможными выступлениями народа английский парламент учредил систему пособий для наиболее неимущей части английского населения. Но эта мера почти не улучшила положение рабочего люда. По свидетельству современника, в одной лишь Шотландии на один миллион ее жителей по-прежнему приходилось сто тысяч нищих. Зато пособия, введенные несколькими «законами о бедных», дали повод английским фабрикантам и землевладельцам заявлять о своей гуманности. На самом же деле «законы о бедных» свидетельствовали о крайней нужде, до которой довела английских трудящихся капиталистическая эксплуатация.

Вскоре в этой мере благотворители узрели ощутимый для себя ущерб: система пособий определенным образом затрагивала доходы господствующих классов. Богачи потребовали упразднения этой «вредной» системы. Вредной потому, что она будто бы поощряла в народе праздность и лень.

Но времена, когда можно было лишь по одному высочайшему повелению отменить закон, касавшийся судеб значительной части населения страны, миновали. И это сознавали правящие круги. Нельзя было не считаться с нараставшим политическим движением в массах. В частности, уже не раз напоминали о себе луддиты — разрушители машин. Власть имущие понимали, что рабочий гнев может быть обращен не на безответные машины, а на их владельцев.

Восстание 1797 г. на кораблях английского флота в Ла-Манше и в Северном море еще больше усилило страх перед «бунтующими». В 1798 г. против британского владычества восстали ирландцы. Эти выступления были потоплены в крови. И все же классовый инстинкт самосохранения подсказывал правящим кругам, что c разгневанным народом следует обращаться осторожно. Отмену «законов о бедных» требовалось убедительно обосновать. Вот тут как раз и подвернулся под руку Мальтус.

1. Неожиданная удача викария-новичка

Хотя Томас Роберт получил основательную духовную подготовку — окончил богословский колледж Кембриджского университета и церковное училище — «англиканскую школу»,— делами божьими он интересовался мало. Видимо, сказалось воспитание в семье. Отец его, Даниэль Мальтус, слыл вольнодумцем, поскольку поддерживал дружеские отношения с самим Жан Жаком Руссо. Приняв пост викария (помощника приходского священника) в графстве Сарри, пастор Томас не спешил с карьерой священнослужителя. Он окунулся в чтение не священных, а мирских книг, к тому же с острым политическим содержанием.

Под впечатлением суждений нескольких авторов о проблемах народонаселения — так Мальтус позже напишет об источнике своего вдохновения — он и сам сочинил труд под названием «Опыт о законе народонаселения и его воздействие на улучшение общественного благосостояния. Ответ на замечания гг. Годвина, Кондорсе и других авторов». В этой книге Мальтус ополчился против Уильяма Годвина и других мыслителей своего времени, видевших причину бедствий народных масс в «дурном правлении». Они имели в виду власть, при которой господствует социальная несправедливость. Мальтус же причину бедствий масс представил иным образом: бедняки «безответственно размножаются», обзаводятся детьми, для которых нет и не может быть пищи. По-видимому, чувствуя легковесность этой аргументации, Мальтус не обозначил на сочиненном трактате свое имя.

Книга, опубликованная в 1798 г., неожиданно для автора имела успех у читающей публики из высших классов. Как сказано в одном старинном справочнике («Универсальной биографии» Мишо, первое издание которой вышло в Париже в 1828 г.), сочинение Мальтуса «произвело сенсацию среди мыслителей; появилось предчувствие, что оно положит начало целой школе». Мальтуса стали превозносить как «первопроходца». Буржуазные идеологи попытаются надолго закрепить за ним это звание. Так, много десятилетий спустя после опубликования «Опыта» поклонник Мальтуса в России экономист М. И. Туган-Барановский будет доказывать, что лишь с Мальтусом появилась в науке «законченная, систематическая теория народонаселения».

Таким образом, Мальтусу приписывался приоритет в распознании сил, управляющих процессами возобновления народонаселения, в открытии закона размножения людей.

В самом ли деле никто до Мальтуса не пытался выявить и сформулировать такой закон? Заглянем еще раз в прошлое, на этот раз в историю демографической науки.

В 1662 г. в Англии вышла в свет книга с длинным, в стиле того времени, названием: «Естественные и политические наблюдения, изложенные в нижеследующем указателе Джоном Граунтом, гражданином Лондона, на основе записей о смертности с учетом влияния, которое на нее оказывают формы правления, религия, торговля, экономический рост, окружающая среда, болезни и различные изменения в упомянутом городе». Автор книги, Граунт, был другом Уильяма Петти, родоначальника английской классической буржуазной политической экономии.

Изученные Граунтом записи в приходских книгах о похоронах и крещениях свидетельствовали, что в определенный отрезок времени мужчин умирает больше, чем женщин, тогда как при рождении, наоборот, мальчиков бывает больше, чем девочек. Выявилось далее, что возможность стать матерью женщины реализуют далеко не полностью. Граунт обратил внимание на то, что в городе смертность превышает рождаемость, в сельских поселениях —   наоборот. Из всех этих фактов автор «Наблюдений» сделал вывод, что существует тесная связь между интенсивностью демографических процессов и особенностями социальной жизни людей. В отличие от Мальтуса Граунт в своих изысканиях шел от жизни.

После Граунта, до Мальтуса, зарождавшуюся теорию демографии интересными наблюдениями пополнил немецкий пастор Иоганн Петер Зюссмильх. На основе анализа данных по 1056 церковным приходам Бранденбурга и официальных отчетов властей Пруссии, Англии, Голландии, Швеции он проследил, как изменяются показатели брачности, рождаемости, смертности. Во всем этом, писал Зюссмильх, царит «вечный, всеобщий, великий, совершенный и удивительный порядок». Он попытался объяснить происхождение этого порядка. Изменения в народонаселении, заключил он, определяются спецификой общественной среды. В источнике этой специфики Зюссмильх не разобрался. Он полагал, что она исходит от божественной власти. И все же мысль о наличии в демографических процессах социального начала была несомненным вкладом в научное знание.

Как видим, «первопроходцем» в демографии Мальтус не был. Но, может быть, он поразил своих современников открытием какого-то ранее не известного «природного механизма», определяющего главную направленность демографических процессов?

Снова обратимся к истории. В середине XVI в. Уолтер Рэлей, соотечественник Мальтуса, определил перенаселенность как естественное явление. Если люди гибнут от недостатка пищи, то это означает, уверял он, что их оказалось в данной стране слишком много — больше, чем допускает природа. И войны будто бы возникают от излишка людей («Трактат о войне», 1552 г.). Много позднее в «Диссертации по поводу законов о бедных», изданной в Лондоне в 1791 г., англичанин Джозеф Таунсенд с особым усердием доказывал, что природа будто бы имеет безраздельную власть над всем, что происходит в народонаселении. В частности, люди размножаются с той же закономерностью, что и животные, и разделение труда между людьми тоже предопределено природой. Именно она якобы предписала беднякам выполнять «самые грязные и наиболее позорные работы в обществе».

Следовательно, попытка Мальтуса представить закон народонаселения как закон природный, биологический не нова.

Но Мальтус еще известен как автор теории «прогрессий». Люди, утверждал он, способны размножаться в геометрической прогрессии и удваивать свою численность каждые 25 лет. Согласно такому предположению миллиард человек при отсутствии препятствий к росту через четверть века может превратиться в 2 млрд., затем через такой же промежуток времени в 4, 8, 16, 32, 64, 128 и т. д. миллиардов. Что касается средств существования, то они будто бы могут увеличивать свой объем лишь в прогрессии арифметической. Согласно логике этого утверждения, если к 1 млн. т хлеба за год добавится, скажем, 100 т, то далее прибавка будет все время одинаковой и 2 млн. т хлеба будет производиться лишь через 10 тыс. лет.

Эти цифры на первый взгляд впечатляют. Но все дело в том, что для подтверждения такой арифметической прогрессии Мальтус не располагал никакими фактами. Напротив, как будет показано ниже, факты опрокидывали его конструкцию.

Рассуждая абстрактно, чисто теоретически, можно утверждать, что в живой природе наблюдается тенденция к бесконечному размножению. В принципе увеличивать свою численность так, чтобы она удваивалась каждые 25 лет, способны и люди — это подтверждает современная статистика по отдельным странам мира. Но первооткрытие этого факта отнюдь не принадлежит Мальтусу. На возможность удвоения численности населения в 20—25-летний период за полстолетия до Мальтуса указывал Бенджамин Франклин, американский ученый и политический деятель. Тогда же о способности людей размножаться чрезвычайно быстро писал известный английский экономист и демограф, ирландец по происхождению Ричард Кантильон. Возможность удвоения численности населения за 30-летний отрезок времени допускал итальянец Джаммария Ортес, которого Карл Маркс считал одним из крупных экономистов XVIII в.

Что же в итоге остается от «новаторства» Мальтуса? Ровным счетом ничего. И тем не менее Джона Граунта, подлинного отца демографии, на его родине, по существу, не заметили, а в честь Мальтуса, непрофессионала и автора краденых идей, ударили в литавры. Почему? Все было вполне закономерно. «Счастливый билет» достался именно Мальтусу. Как уже говорилось выше, его концепция к тому времени оказалась очень нужной господствующим классам Англии. В 1834 г. в Англии пособия бедным фактически были упразднены. Кстати, в том же году скончался Мальтус. Этим он как бы засвидетельствовал, что свое дело сделал.

В более широком смысле Мальтус сделал свое дело тем, что вдохновил не только английскую, но и международную буржуазию, эксплуататорские классы всех мастей на широко задуманную идеологическую диверсию. По сей день держат они в руках основательно обкатанное в классовых сражениях оружие мальтузианства.

Попробуем разобраться, почему мальтузианство живуче, несмотря на то что оно было и остается лженаучной и реакционной, человеконенавистнической теорией.

2.  Источники живучести мальтузианства. Использование поверхностной истины

Было время, когда людям казалось, будто Солнце вращается вокруг Земли. Восход и заход солнца, хорошо доступные наблюдению, как бы неопровержимо доказывали истинность такого вывода. Понадобились гигантские усилия ученых, чтобы доказать обратное. Этот пример говорит о сложности познания, о том, что далеко не всякая истина лежит на поверхности. Но этот же пример показывает, как подчас может сбить с толку поверхностное наблюдение.

Общественная мысль Запада, выполняя социальный заказ буржуазии, всегда широко пользовалась и пользуется возможностью ухватиться за видимое на поверхности, чтобы выдать это видимое за истину в последней инстанции.

Такая лженаучная практика показательна для буржуазных обществоведов в целом. Но особенно преуспели в этом представители мальтузианства. Для своих фальсификаций они пользовались и пользуются поверхностными истинами, степень наглядности которых можно считать наивысшей.

Что именно используют мальтузианцы для подтверждения своего главного теоретического положения — природной сущности закона, управляющего народонаселением? Прежде всего то, что самым непосредственным образом определяет темп естественного движения населения,— рождаемость и смертность.

Как известно, эти процессы складываются из индивидуальных случаев рождения и смерти человека. Наблюдаемые простым глазом, они предстают как биологические— и только. Если взять сумму индивидуальных случаев, то социальное вполне определенно выявляется как основа той или иной интенсивности процессов рождаемости и смертности.

Иначе как можно было бы объяснить, почему, например, при одной и той же, в общем, природной способности к деторождению (фертильности, как ее называют демографы) у одной здоровой женщины детей нет, у другой— один-два ребенка, у третьей — пять и больше? Или как объяснить различия в коэффициентах рождаемости, которые в одних странах равны, скажем, 15 рождениям на тысячу жителей, в других — 45 рождениям? Ясно, что биологические законы при этом определяют лишь крайние величины коэффициентов рождаемости, но та или иная интенсивность данного процесса определяется не биологией человека, а теми условиями, в которых он находится как член общества.

Мальтузианство же, основываясь на голой видимости явления, ограничивается при истолковании проблемы рождаемости, равно как и других демографических процессов, лишь ее биологической стороной, не главной, с тем чтобы далее из этого делать далеко идущие выводы.

В самом деле, если интенсивность рождаемости определяется природой, то природу, выходит, и надо винить в бедствиях людей, считать, что именно она создает «избыточное» население, людей, лишенных возможности трудиться, чтобы прокормить себя и свою семью. Прокормить в условиях, когда земля будто бы не может дать пищи больше, чем это изначально определено ее способностью к плодородию. Мальтус в этой связи подчеркивал, что было бы бесполезно менять что-либо в существующих общественных институтах — порядок, установленный природой, будто бы незыблем. Это заключение наследники Мальтуса в своих суждениях воспроизводят не всегда. Но поскольку их концепции пронизаны все тем же «природным законом», конечный вывод получается, по существу, тот же, что и у Мальтуса. Иначе говоря, мальтузианство прямо или косвенно берет под защиту эксплуататорский строй. Эта теория как бы снимает ответственность с капитализма за существование «лишних» людей.

Кто не разобрался в наиболее глубокой причине образования этого «излишка», может принять за истину мальтузианский тезис о связи между численностью потомства и бедностью, поскольку такая связь в ее непосредственном, поверхностном проявлении вроде бы действительно существует. Во времена Мальтуса бедняки в ныне экономически развитых капиталистических странах были, как правило, многодетны. Поменяв местами причину и следствие — а это для глядящих «со стороны» может оказаться незаметным,— мальтузианцы утверждали, что бедность — результат высокой рождаемости, тогда как на деле многодетность объяснялась особыми условиями, в которых оказались трудящиеся массы при утвердившемся капиталистическом строе.

Эти условия характеризовались иными, по сравнению с минувшими эпохами, требованиями к качеству рабочей силы. В средние века типичным работником был мастер-умелец. Техника, которой новоявленные собственники теперь оснащали свои предприятия, уже не требовала навыков и умения мастера. Перед владельцами предприятий открылась возможность использовать наиболее дешевый неквалифицированный труд. Его обширным источником стал детский труд. Детский заработок был грошовый, но он все же увеличивал нищенский доход рабочей семьи. Возникло естественное стремление иметь побольше детей.

Таким образом, рождение большого числа детей в семьях бедняков было вызвано именно их бедностью. Мальтузианцы же, неизменно пользуясь поверхностной истиной, все здесь поставили с ног на голову. Еще многие годы ближайшие наследники Мальтуса продолжали питать этой фальсификацией свою теорию применительно к западным странам.

Но с конца XIX в. в индустриальных странах Запада стала заметно снижаться рождаемость. Перемена была в значительной мере вызвана запрещением использовать труд детей. Таким актом увенчались длительные выступления передовой общественности, требовавшей положить конец этой противоестественной практике. К тому же капиталистам по мере совершенствования техники требовался труд все более квалифицированный. Детей нужно было учить. Отныне они стали приносить рабочей семье уже не доход, а убытки. Понятно, что заинтересованность в большом числе детей в семье заметно уменьшилась. Она сократилась также в результате широкого вовлечения женщин в производственную деятельность, в связи с чем условия для воспитания детей еще более осложнились. В наше время свое дело сделал также страх перед безработицей, растущие расходы на детей, нагнетание военного психоза. Все это и привело к существенному снижению рождаемости в семьях трудящихся во многих индустриальных странах Запада. Там рождаемость едва обеспечивает замещение уходящих поколений. В итоге питательной среды для ложного тезиса о связи между бедностью и высокой рождаемостью здесь не стало. Более того, сохранившаяся массовая бедность, несмотря на малое число детей в семьях, отчетливо указывала на ложность этого тезиса.

Внешне выигрышной для мальтузианства оказалась ситуация в нынешних развивающихся странах. Там тезис о многодетности как причине бедственного положения трудящихся получил, как могло бы с виду показаться, свое второе рождение. И современные мальтузианцы, как говорится, руками и ногами уцепились за освободившиеся страны.

Уж что, твердят они, может быть нагляднее: около миллиарда человек голодает и недоедает именно там, где население растет наиболее быстро. Само по себе это верно. Но современные мальтузианцы грубо искажают правду, умалчивая о глубинных причинах демографического взрыва в бывших колониальных и зависимых странах, о причинах голода и недоедания, массовой неграмотности, высокой смертности. Главная причина этих бедствий — в самом капитализме, который в погоне за максимальным расширением объектов эксплуатации породил или укрепил существовавшие ранее перекосы в экономической и социальной жизни народов стран Азии, Африки и Латинской Америки.

Одной из главных фальсификаций мальтузианства, основанных лишь на ближайшей видимости явлений, по-прежнему остается тезис о «природном» происхождении войн. Нет нужды доказывать, что представители мальтузианства считают для себя исключительно важным убедить общественность в правомерности такого истолкования, чтобы показать, будто бы возникающие ныне военные конфликты естественны и неизбежны, и тем самым оправдать беспрецедентную гонку вооружений.

Дело не меняется от того, ведется ли разговор о войне открыто или в завуалированной форме. Последнее показательно для неомальтузианства. В отличие от прямых, наиболее последовательных преемников теории Мальтуса, откровенно прославляющих войну как «целительную» для общества меру, неомальтузианцы, внешне подкорректировавшие «классическую» мальтузианскую теорию, нередко избегают рассмотрения проблемы войны, в отдельных случаях на словах даже осуждают войну.

Но результат получается один и тот же, поскольку в любом случае причина войн выводится из «перенаселенности», возникающей якобы из-за неистребимой природной тяги людей к бесконечному размножению. Войны действительно развязывались правителями государств, где образовывались «излишки» людей. Но добавим: когда в этих государствах до крайности обострялись внутренние противоречия и господствующие, эксплуататорские классы пытались разрешить их за счет народов других стран и, сверх того, еще умножить свои богатства. Однако этот окончательный вывод не лежит на поверхности, он скрыт наблюдаемой связью между войной и перенаселенностью. Как и во всех других случаях, мальтузианцы с особой тщательностью описывают подобные «вершки» и подчас небезуспешно используют это описание для дезинформации, обмана непосвященных.

Так мальтузианству до поры до времени удается сохранять позиции на идеологическом фронте и даже «атаковывать» прогрессивных мыслителей.

3. Многоликость теории Мальтуса

Живучести мальтузианства немало способствует то, что теория Мальтуса с самого начала оказалась причастной ко многим областям знаний, хотя и как лженаука. Это обстоятельство придало мальтузианству определенную гибкость, способность маневрировать под ударами критики.

Теорию Мальтуса чаще всего характеризуют как экономическую. Действительно, в ней затронуты острые проблемы экономической жизни. Среди них — никогда не терявший своей актуальности вопрос о способности земли обеспечить людей необходимым продовольствием.

Относительно низкий темп увеличения продовольственных ресурсов основан в теории Мальтуса на так называемом «законе убывающего плодородия почвы». Согласно этому «закону», который был сформулирован в Англии еще до Мальтуса, с каждым новым вложением в землю (почву) средств и труда от сельского хозяйства получают будто бы все меньшую отдачу. В. И. Ленин охарактеризовал это суждение как бессодержательную абстракцию, поскольку в стороне остается самое главное: уровень техники, состояние производительных сил[2].

Теория Мальтуса изображает население лишь как потребителя благ, тогда как оно является создателем всех материальных и духовных ценностей, основой и субъектом всего общественного процесса производства.

Марксизм-ленинизм доказал полную несостоятельность Мальтуса как экономиста. Тем не менее, поскольку в «Опыте» затронуты экономические проблемы, теорию Мальтуса называют экономической, относя ее к вульгарной политической экономии.

Значительное место в теории Мальтуса занимают проблемы демографического характера. Они представлены попыткой объяснить механизм смены поколений. Уровень рождаемости, согласно Мальтусу, в принципе имеет у людей, как и у всех других существ, стремление достигнуть максимума. Но средств существования хватает лишь на какое-то ограниченное число людей. Поэтому природа пускает в ход «разрушительные препятствия»: убирает излишек населения с помощью голода, эпидемий, войн. Если же человечество хочет избежать такой жестокой меры, хотя, по Мальтусу, и вполне естественной, должна быть открыта дорога предупредительным препятствиям. Неимущие классы должны любыми средствами ограничивать свое потомство.

Как видим, Мальтус сформулировал откровенно биологическую концепцию смены поколений. «Явления природы,— говорится в «Опыте»,— подчинены неизменным законам, и мы не имеем никакого права думать, что с тех пор, пока существует мир, законы, управляющие населением, подверглись каким-либо изменениям». Мысль вполне четкая: народонаселением управляют вечные, природные законы.

К. Маркс вскрыл полную несостоятельность этого тезиса. Размножение живых существ под воздействием одних лишь природных сил может осуществляться только в мире растений и животных, но и по отношению к ним это верно до того момента, пока в эту область не начал вторгаться человек. Автор «Опыта», писал Маркс, совершенно неправильно предполагает, будто «возрастание числа людей есть чисто природный процесс, который нуждается во внешних ограничениях, препятствиях, для того чтобы он не развивался в геометрической прогрессии»[3].

Заключения автора «Опыта» о законах возобновления населения антинаучны. Поскольку все же Мальтус касается этих законов, а они являются предметом демографии, его теорию можно считать демографической.

Теория Мальтуса определенным образом касается движущих сил развития человеческого общества, а это— проблема социологической науки в широком смысле. По Мальтусу, получается, что основным фактором прогресса является всемерное ограничение роста населения. Интенсивность же этого ограничения определяется, по его мнению, поведением личности, отношением человека к численности потомства, которым он собирается обзавестись. Здесь теория Мальтуса соприкасается с социологической наукой в ее узком смысле.

Социологические посылки теории Мальтуса неверны. Прогресс человеческого общества, как неопровержимо доказал марксизм, зависит в решающей степени не от количественных изменений в народонаселении (хотя их роль сама по себе значительна), а от уровня развития производительных сил и характера господствующих в обществе производственных отношений.

Важным моментом социологического аспекта «Опыта» являются суждения Мальтуса о частной собственности. Он считает ее естественной и потому вечной, а законы, охраняющие частную собственность, объявляет «высшим благом». Без таких законов, писал Мальтус, в обществе получил бы полное господство эгоизм людей и непрерывно возникали бы поводы для вражды. Заметим, что, подобно другим буржуазным обществоведам, автор «Опыта» не проводит различия между собственностью частной и личной. Он игнорирует вывод своих современников социалистов-утопистов о том, что частная собственность является источником угнетения и социальной несправедливости и что поэтому ее необходимо упразднить. Он ополчается против идеи социального равенства, бездоказательно заявляя, будто такое равенство невозможно.

И на этот раз теория Мальтуса предстает в негативном плане. Но с той же условностью, с которой ее называют экономической и демографической теорией, ее в данном случае можно определить как теорию социологическую.

С равным правом ее можно рассматривать и как теорию политическую. Так именно оценивают ее историки, юристы. В самом деле, назначением трактата Мальтуса было переложить вину за нищенское положение трудящихся с господствующих, эксплуататорских классов на самих бедняков. Мальтус в этой связи объявил бессмысленными революционные выступления трудящихся. Эти действия, по его утверждению, порождаются существованием «избыточного населения». Достаточно будто бы лишь предупредить появление излишка населения путем ограничения рождаемости, и будет покончено с мятежами, а заодно, по его словам, и с политическими болезнями. Это было прямой защитой эксплуататорского строя, его институтов угнетения. По словам Ф. Энгельса, концепция Мальтуса явилась самым откровенным провозглашением войны буржуазии против пролетариата[4].

В теории Мальтуса имеются суждения и философского порядка. Он констатирует всевластие природы над бытием человека, начинающееся, по его мнению, с действия великого закона взаимопритяжения полов. Этот закон, утверждает он, в конечном счете порождает перенаселенность, лишних людей. А с лишними, напоминает Мальтус, расправляется сама природа. Она этим подтверждает, что на великом жизненном пиру для бедняка нет места. Поэтому, заключает автор «Опыта», бедняк не имеет ни малейшего права требовать даже какого-либо пропитания. Лучше всего для него уйти из жизни— погибнуть то ли на поле брани, то ли от смертоносного заболевания, то ли, наконец, просто от голода. Такой приговор природы вполне закономерен, делает вывод Мальтус, его не в состоянии изменить ни более совершенная форма руководства обществом, ни даже более справедливое «распределение имуществ». Мальтус добавляет, что такой порядок закреплен богом. Идеалистическое мышление и искажение качественного различия между человеком и природой — таковы главные черты философии Мальтуса.

Марксизм-ленинизм нанес сокрушительный удар по этой философии. В трудах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина убедительно показано, что высший закон, которому подвластно народонаселение, не природный, а социальный, общественный. Каков общественный строй, таковы и закономерности изменений в народонаселении. «Лишние люди»—неизбежный продукт эксплуататорского строя. Социализм же, как известно, снимает эту проблему. Под влиянием общественных, а не природных связей складывается демографическое поведение людей.

Когда, например, капиталист использовал детский труд, семьи рабочих реагировали на это высокой рождаемостью. С появлением каждого нового ребенка возникала новая надежда на увеличение достатка семьи.

С развитием капитализма в условиях обострявшейся конкуренции предпринимателю нужны были не просто рабочие, а работники с известным уровнем образования и профессиональной подготовки. Детей нужно было обучать, прежде всего в общеобразовательной школе. Расходы семьи на воспитание детей возросли. Это способствовало заметному снижению рождаемости в рабочей среде.

Можно привести множество других фактов из истории народонаселения в разных странах и в разные эпохи. И все они будут свидетельствовать о социальном характере демографических изменений. Сведение процессов, происходящих в народонаселении, к их природной (непосредственной) основе и игнорирование при этом социального, решающего влияния на эти процессы фальсифицирует, искажает истину. Искажение на этот раз — в философском плане. И потому оправдана трактовка мальтузианства как теории с философской направленностью.

Вот, следовательно, сколько сторон, аспектов оказалось у этой теории, сколько она одновременно имеет «прописок» в науке. Это целая совокупность взглядов, но взглядов ненаучных, ложных.

Иногда эту совокупность называют системой. Как известно, под системой имеется в виду связь определенных элементов, из которых каждый необходим как непременное условие существования данной системы в целом. Рассмотренные выше аспекты теории Мальтуса взаимосвязаны, что дает буржуазным идеологам повод утверждать величие Мальтуса как ученого. Но на самом деле системность этой теории никак нельзя считать заслугой автора. Трактат Мальтуса просто-напросто отразил суждения, которые его автор вычитал в книгах ученых прошлого, отличавшихся энциклопедичностью знаний.

Сам Мальтус в предисловии ко второму изданию своего сочинения (став подлинной находкой для буржуа и аристократов, эта книга еще при жизни Мальтуса была издана шесть раз) так описывал историю появления «Опыта»: «Книга появилась под впечатлением минуты— на основании незначительных материалов, имевшихся тогда у меня под рукой, в деревне, где я жил. Юм, Уоллес, Адам Смит, Прайс были единственными писателями, из сочинений которых я вывел закон, составлявший главное содержание книги». Карл Маркс следующим образом уточнил признание Мальтуса: «...эта работа в своей первоначальной форме есть не что иное, как ученически-поверхностный и поповски-напыщенный плагиат « из Дефо, сэра Джемса Стюарта, Таунсенда, Франклина, Уоллеса и т. д. и не содержит ни одного самостоятельного положения»[5].

Итак, теория, с которой выступил Мальтус, получилась многоликой. В таком виде перешла она в наследство мальтузианцам сегодняшним, что позволяет им нередко прятать за какими-то гранями мальтузианства подлинную сущность этой теории и уклоняться от ударов ее противников..

II. Отстаивая «природный закон»

Философская сторона теории Мальтуса как ее главная теоретическая основа всегда была и остается по сей день предметом особой заботы ее последователей. Но защищать эту основу становилось с каждым годом все труднее. Факты, накопленные передовой наукой, множили и углубляли доказательства неверности мальтузианской философии. К тому же и в самой буржуазной среде, в ее наиболее трезвомыслящей части, возникла определенная оппозиция к теории Мальтуса.

1. Мальтузианцы перед оппозицией

Уже через несколько лет после опубликования книги Мальтуса один из видных политических писателей того времени, англичанин Чарлз Хэлл, доказал ложность утверждения, что высокая смертность населения вызвана природными причинами. Главное, подчеркивал он, заключено в устройстве общества. В Англии 8/10 населения потребляет лишь 1/8 часть производимой продукции, остальное отчуждается теми, кто обладает властью над бедными. Страна, как он считал, могла бы прокормить 140 млн. человек — во много раз больше людей, чем в то время проживало на Британских островах.

Книги, критикующие ложную философскую основу мальтузианства, стали выходить в Англии и других странах одна за другой. «Верно, что человеческие существа физически способны к численному росту, который может обгонять производство продовольствия. Но это столь же верно по отношению к овцам и шелкопрядам. Однако с тех пор как люди управляют разведением такого рода существ, делая это сообразно с возможностями обеспечить их питанием, почему они на таких же принципах благоразумия не могут управлять своим собственным ростом? Решением проблемы является распространение знаний, но этому препятствуют богатые с их институтами». Так писал в одном из своих сочинений Уильям Томпсон (1824 г.).

Довольно резкой критике философия мальтузианства была подвергнута в книге американского ученого Генри Джорджа «Прогресс и бедность» (1880 г.). Нищета, голод, бедность, подчеркивал он, обусловлены не законами природы, а «хищническими интересами отдельных людей и несправедливостью власти». Теория Мальтуса, верно подметил Джордж, защищает интересы класса, обладающего «могуществом богатства».

Столь же резкой критике подверг философию Мальтуса итальянец Франческо Нитти, чья книга «Народонаселение и общественный строй» вышла в русском переводе ровно через 100 лет (1898 г.) после опубликования первого издания «Опыта». Рост населения определяется не природой, а обществом, говорит Нитти. Голод, войны, другие социальные бедствия являются последствиями не природной избыточности населения, а «в большинстве случаев зависят от неудовлетворительной общественной организации». Это заключение пополнило арсенал аргументов, раскрывающих несостоятельность мальтусовской философии.

Главный удар по философии мальтузианства был, однако, нанесен с другой стороны. К тому времени (рубеж XIX и XX вв.) уже не только существовала, но и превратилась в могучую силу марксистская идеология.

Марксизм вскрыл полную несостоятельность истолкования изменений в жизни общества, исходя лишь из побуждений и воли людей. Этой ложной, идеалистической философии марксизм противопоставил трактовку общественных явлений с позиций исторического материализма, который в качестве исходного момента общественного развития рассматривает объективные материальные условия жизни общества. Применительно к народонаселению это означает, что одного лишь желания упорядочить размножение людей недостаточно — необходимы для этого объективные предпосылки, а они в конечном счете определяются способом производства, точнее, уровнем развития производительных сил и характером господствующих производственных отношений. Иными словами, каков общественный строй, таково и направление изменений в народонаселении. Следовательно, суть вопроса совсем не в том, созрело или еще не созрело сознание членов общества для активного ограничения потомства или вообще отказа от него, на что ориентирует мальтузианство.

Перерастание капитализма свободной конкуренции в монополистический капитализм, дальнейшее резкое обострение всех противоречий буржуазного строя, положившее начало империалистическим войнам, заметному подъему рабочего и национально-освободительного движения,— все это наглядно подтверждало научную достоверность выводов марксистского учения об исторической обреченности буржуазного общества, необходимости коренного преобразования господствующих в нем отношений, резче оттеняло несостоятельность, антинаучность мальтузианских ссылок на природу как направляющую силу общественного развития.

Все это заставляло наиболее ярых мальтузианцев искать новые аргументы для подтверждения правильности «природного закона», а когда их не было, возвеличивать Мальтуса без особых объяснений.

2. В поисках «новых» аргументов

Одним из первых взялся за эту задачу маститый немецкий политэконом Зигфрид Будге. В объемистой книге «Закон народонаселения Мальтуса и теоретические проблемы политической экономии в последние десятилетия» (1912 г.) он доказывал, будто «закон» Мальтуса не есть чистый закон природы, что он якобы одновременно является и социальным законом, поскольку половая любовь, выраженная им, направляется не только природой, но и волей человека. Заключение, заметим, само по себе правильное. Но далее выявляется, что «воля» у Будге ограничена лишь рамками индивидуальных решений, оторвана от социальной жизни, социальной психологии. При объяснении причин снижения рождаемости в Европе Будге даже не коснулся общественных истоков этого явления. Он констатировал: рождаемость снижается «в точности по Мальтусу». «В точности», как пояснил Будге,— это значит соответственно снижению смертности. Поскольку смертность при этом истолковывается лишь как биологическая категория, выходит, что в основе демографических процессов лежит все тот же «природный закон». Попытка Будге подмешать в этот закон социальной краски и таким образом подтвердить «научность» теории Мальтуса, представить «по-новому» его закон народонаселения не удалась, поскольку социальное в данном случае выражено, по существу, все тем же биологическим.

Первые десятилетия XX в., когда предпринимались такого рода попытки взять под защиту теорию Мальтуса, были годами бурного подъема производства на основе широкого внедрения электричества, развития химии, биологии. Связанные с этими успехами достижения агротехники позволили получать невиданные ранее урожаи. Население же в странах, где Мальтус предвещал голод и болезни из-за чрезмерного увеличения числа жителей, росло медленнее, чем объем средств существования. Например, согласно опубликованным в свое время данным по шести странам — США, Канаде, Аргентине, Австралии, Индии и Франции, население этих стран к 1910 г. увеличилось в сравнении с 1880 г. на 32%, а производство пшеницы за это же время возросло на 88%. Конструкция, построенная Мальтусом на прогрессиях, рушилась. И ее поспешили изъять, как это сделал, например, американский ученый Уоррен Томпсон.

В пространной работе «Народонаселение: исследование сущности мальтузианства» (1915 г.) он объявил, что даже сам Мальтус придавал прогрессиям не столь уж большое значение. Отмежевавшись от прогрессий, Томпсон сосредоточил усилия на попытке доказать «неопровержимость» мальтузианского общего закона народонаселения. Согласно этому закону, писал он, часть жителей испытывает и всегда будет испытывать голод. Плоды цивилизации, по Томпсону,— бесполезные плоды. Как бы ни увеличивался объем добываемого продовольствия, количество голодающих останется якобы прежним, ибо чем больше средств существования, тем будто бы быстрее плодятся «низшие классы». Эти суждения подводили к идее «самообнищания».

Еще откровеннее в защиту «классического» мальтузианства выступил американский демограф Эдвард Ист, автор трактата «Человечество на перепутье» (1923 г.). Он первый среди буржуазных идеологов ухватился за факт ускорения прироста населения Земли, названного впоследствии демографическим взрывом.

Заметим, что было бы ошибкой не видеть тяжких социально-экономических последствий демографического взрыва в условиях капитализма. Однако возможна крайность и другого рода: излишняя его драматизация. В 20-е годы, когда демографический взрыв был еще за горизонтом, первым, кто ударил в массивный колокол по поводу быстрого размножения землян, был именно Ист. Его книга во многом предвосхитила позднейшие мальтузианские писания о демографическом взрыве.

С циничной прямотой Ист изрекал, что человек есть прежде всего животное, «хотя и с высокоразвитым мозгом». Поведение человека, согласно Исту, определяется его врожденными качествами, и прежде всего эгоизмом. Точь-в-точь по Мальтусу, но со ссылкой на новейшие статистические данные Ист изображает мрачные последствия бесконтрольного роста численности людей. Никакие успехи в развитии сельского хозяйства, утверждал он, не смогут предотвратить международную нищету, если не будет снижена рождаемость. «Мы выращиваем больше пшеницы, чтобы кормить больше людей, которые смогут выращивать больше пшеницы» — и так будто бы без конца. Единственный выход, уверял Ист,— в организации широкой кампании за сокращение рождаемости.

Годы, когда был провозглашен этот лозунг, позже широко подхваченный мальтузианцами всех оттенков, характеризовались сдвигами не только в мировой демографической ситуации. Еще сильнее давали о себе знать изменения в экономической жизни буржуазного общества. Мальтузианство, как свидетельствует вся его история, чувствительно к такого рода изменениям. Оно активизируется и становится смелее, а лучше говоря, развязнее, когда обстановка обостряется. Конец 20-х годов ознаменовался для капитализма закатом временной его стабилизации, над ним сгущались тучи нового экономического потрясения. Мальтузианство не замедлило предложить свои услуги, которые в сущности своей всегда направлены на отвлечение внимания общественности от обостряющихся противоречий капиталистического строя и переключение его на проблемы демографические в их биологическом аспекте, то есть на проблемы, к капитализму будто бы не имеющие отношения.

Теперь это были услуги уже не только одиночек, но и коллективов. Примером такой «организационной» эволюции, которую претерпело мальтузианство, может служить конференция по народонаселению, состоявшаяся в Женеве в 1927 г. Даже сам выбор этого города в качестве места проведения конференции был помпезно разрекламирован ее устроителями: здесь в свое время впервые был переведен на иностранный язык трактат Мальтуса.

Конференция проходила под девизом неизменной верности мальтузианству. «Законы Мальтуса остались фактически непоколебимы»,— заявил первый докладчик. И далее один за другим поднимались на трибуну биологи. Таким порядком выступлений как бы подчеркивалось, что законы народонаселения кроются именно в биологии.

Этот тезис английский естествоиспытатель Эрнест Лидбеттер пытался развить в докладе «Наследственность, болезни и бедность». Он утверждал, что социальная неустроенность передается последующим поколениям вместе с хроническими недугами. Отсюда следовал вывод о закономерности решения проблем народонаселения через «естественный отбор». Ученый из Швеции Герман Линдборг, специалист по «расовой биологии», пространно говорил о биологической «первооснове» эволюции наций. Происхождение человека, настаивал он, важнее воспитания. И поэтому «расовая биология», как он убежден, должна стать отправным пунктом для политики народонаселения. «Классическое» мальтузианство закладывало здесь один из краеугольных камней в идеологию фашизма.

3. «Не такая уж это скверная штука — смерть»

Ярким образчиком мальтузианства послевоенных лет является сочинение Уильяма Фогта «Люди! Призываю к спасению» (1960 г.). До этого Фогт обрел скандальную известность книгой «Путь к спасению» (1948 г.). По ее поводу было немало обстоятельных и исполненных справедливого гнева высказываний — в статьях, книгах, опубликованных у нас и за рубежом. Сочинение Фогта, появившееся в 1960 г., общественности известно в меньшей степени.

Начинается этот откровенно мальтузианский опус с тезиса о возникшей угрозе «страшной гибели миллионов и гибели мировой цивилизации». Люди доведены до отчаяния нищенским существованием. Дневной доход жителя африканской, азиатской, латиноамериканской страны по стоимости уступает пачке сигарет в США.

Фогт в данном случае говорил правду. Но при этом он умолчал о самом главном: такой уровень жизни вызван хозяйничанием капиталистических монополий в этих странах, отсталостью их хозяйства, общественных отношений. Фогт же во всем винит непомерный рост населения и призывает действовать немедленно, «сегодня вечером, именно сегодня» и решительно пресечь дальнейшее людское размножение. Но он ничего не говорит о необходимости решительных действий в борьбе с экономической отсталостью этих стран, о преобразовании уклада их жизни.

Фогт умиленно провозглашает право всех живых существ на жизнь. И не только на жизнь, но и на счастье. Как праведный христианин, он не может мириться с подменой права силой. Мы не знаем, коснулась ли при этом совести праведника судьба, скажем, 20 млн. его соотечественников-негров, в полной мере испытывающих на себе упомянутую подмену, но во всяком случае для него неоспоримо, что право на счастье имеют все и даже не только люди, подчеркивает он, но и другие живые существа — «от одноклеточных до обезьян».

Но возможность достижения счастья, сетует Фогт, ограничена возможностью прокормиться. И тут выявляются «лишние» существа. Единственное, что природа может в этом случае сделать, это убрать лишних. При этом ей совершенно безразлично, кто оказался таковым— он, Фогт, или какая-нибудь пичуга: природа беспристрастна и, следовательно, справедлива. Следовательно, справедлива и смерть человека от голода. Она, по словам Фогта, не такая уж скверная штука, поскольку в условиях перенаселенности позволяет делать счастливыми других людей.

Фогт высказывает удовлетворение в связи с тем, что человек, в отличие от животных, может, когда он «лишний», уходить из жизни добровольно, то есть кончать жизнь самоубийством. «Эта мера заслуживает уважения больше, чем сострадание». В этом гимне смерти Фогт усматривает «гуманность». Как тут не вспомнить о «гуманности» тех, кто «облегчал смерть» узникам в гитлеровских концлагерях с помощью различных технических усовершенствований. Лишний раз можно убедиться, как 'в конечном счете близки философские устои мальтузианства и фашизма.

Исходя из того, что не следует мешать природе делать «свое дело», Фогт объявляет ненужной помощь «бедным странам», поскольку она создает условия лишь для увеличения населения.

Быстрый рост населения, по его мысли, является главной причиной усиления революционного движения в мире. Поэтому непозволительно тратить миллиарды на продление жизни «быстро растущей толпы». Демографический взрыв, утверждает он, надо предоставить «естественному развитию». Ведь подобные же взрывы, поясняет он, имеют место у насекомых, у полевых мышей, и природа всегда сама, без помощи человека, справляется с ними. Надо и в этом случае положиться на природу, настаивает Фогт. Комментарии, как говорится, излишни.

Когда суждения резко расходятся с реальной жизнью и необходимо как-то оправдать этот отрыв от реальности, закономерно возникает тяга к мистике. А где мистика, там нет места науке. Приход к чисто идеалистическому восприятию действительности — логический итог суждений некоторых откровенных наследников Мальтуса.

Этот итог как нельзя нагляднее представлен в работе австрийского ученого Конрада Лоренца «Восемь смертных грехов цивилизованного человечества» (1973 г.). К. Лоренц известен в мире как крупный знаток жизни животных. Сделанное им в этой области достойно оценено научной общественностью. Но выдающийся практик оказался плохим мыслителем. Названная книга вливается в поток лженаучной и реакционнейшей современной буржуазной литературы о глобальных проблемах человечества.

В качестве первого и главного греха нынешних жителей планеты К. Лоренц называет беспрецедентное их размножение. Необычайно быстрый рост населения Земли, заявляет он, создал угрозу, которой не знала в прошлом ни одна живая система,— угрозу самоуничтожения. Эта «роковая» опасность — неотвратимая «плата за грех». Единственное, чем, согласно Лоренцу, можно облегчить участь людей,— это объяснить им, за что они будут наказаны: опасность становится менее страшной, когда узнают ее причины.

Пассивное восприятие «ударов судьбы» — вот на что ориентирует Лоренц. Его призыв смириться с неизбежной расплатой за слишком быстрое увеличение численности землян является, по существу, мальтузианским.

4. Мальтузианские доспехи — богу войны

Одним из логических следствий игнорирования специфических законов общественной жизни, подмены сложных социальных связей связями природными, биологическими является распространение на человеческое общество закона борьбы за существование. Естественным и необходимым явлением провозглашается война. Попыткам обосновать такой вывод посвятил чуть ли не всю свою жизнь не так давно умерший французский социолог Гастон Бутуль.

Около 40 лет Бутуль исследовал причины возникновения военных конфликтов. С каким рвением он трудился на этом поприще, свидетельствует хотя бы объем одной из последних его работ — «Трактат о полемологии. Социология войн» (1970 г.) — почти 600 страниц крупного формата. В 1976 г. Бутуль издал книгу под названием «Вызов, брошенный войной. Два века войн и революций (1740—1974)». В ней рассмотрено в деталях свыше 300 вооруженных конфликтов.

Как известно, теория войн неотделима от теории развития человеческого общества в целом. Война есть выражение политики господствующего класса, продолжение его внутренней политики, а последняя целиком определяется характером господствующих общественных отношений, общественным строем. Поэтому, строго говоря, не может существовать какой-то обособленной науки о причинах возникновения войн. Но Бутуль разрабатывал именно такую автономную науку, которую нарек полемологией (от древнегреческого «полемос» — война).

Для Бутуля полемология — наука, по ее существу, биологическая, хотя он постоянно и обставляет ее суждениями социального характера. Весьма показательна в этом отношении его работа под названием «Открытое письмо пацифистам» (1972 г.). Общественности в наши дни известно немало открытых писем, обращенных к проповедникам войны. В них гневно осуждаются попытки ввергнуть человечество в новую кровавую схватку. Гастон Бутуль, напротив, обращается не к вдохновителям военного психоза и не для их осуждения, а апеллирует к пропагандистам мира и пытается уверить общественность в бесплодности их усилий, в обреченности дела мира.

С какими аргументами выходит Бутуль на широкую читательскую публику? Главное, что он стремится доказать, это естественность войн. В каждом человеке, утверждает он, бьется сердце воина, каждый вынашивает в глубине своей души «военные цели, которые украшают его сны». На этот счет известно более раннее и еще более любопытное высказывание Бутуля. В книге «Искусство политики» (1962 г.) он писал: «Кажется, что мужчина абсолютно не способен ответить на вопрос: если не заниматься войной, то чем же тогда заниматься?» Бутуль вполне серьезно утверждает, что воинственность— «прирожденное качество» мужчин. С целью лучше оттенить это качество, он «воинственным мужчинам» противопоставляет «миролюбивых женщин», попутно замечая, что войн никогда бы не возникало, если государственное правление находилось бы в руках женщин.

Таким образом, причины возникновения войн, по Бутулю, чисто биологические. В ряде своих работ Бутуль пытается развить дальше тезис о мужской воинственности. Она, утверждает он, покоится на «демографической мутации». (Мутация — термин, которым пользуются биологи для обозначения передающихся по наследству изменений в свойствах или признаках организма.) В народонаселении, по Бутулю, также происходят неизбежные изменения, которые проявляются во внезапных разрядах и следуют после медленных накоплений. Внезапные разряды, находящие свое выражение в перенаселенности, непосредственно приводят к войне.

И Бутуль делает фундаментальный вывод: мир — это состояние биологического равновесия, которое должно постоянно нарушаться Он пытается объяснить, каким образом это происходит. Поскольку зачинщиками войн у него выступают мужчины как носители пола, война возникает не раньше, чем окажется налицо необходимое для начала военных действий численное превосходство мужского населения над женским. Основываясь на том, что такое превосходство изначально сложилось в народонаселении естественным путем (длительная эволюция человеческого организма привела к образованию различных «программ» для мужских и женских клеток, которые впоследствии дают большее число мальчиков в сравнении с числом девочек), Бутуль получает формальную возможность возложить «ответственность за нарушение равновесия в народонаселении» на природу. Перед нами, заметим, снова тот случай, когда реальное ловко используется для подтверждения «истинности» мальтузианства.

Если Бутуль был бы до конца верен своему биологическому объяснению, он добавил бы, что численное превосходство мужского населения над женским имеет место лишь в ранних возрастах, а с годами перевес исчезает. В основном — по социальным причинам (потери в войнах и от несчастных случаев на производстве, а также от «мужских» болезней: пьянства, курения и т. п.). Есть и причина биологическая: мужской организм в смысле выносливости, способности сопротивляться неблагоприятным воздействиям среды уступает женскому (в основном поэтому, кстати, женщины в среднем и живут дольше).

Как бы там ни было, общество способно вполне мирными средствами уменьшить разрыв между численностью мужского и женского населения (преодоление вредных привычек, укрепление здоровья людей). Бутуль же утверждает, что нарушенное равновесие может ликвидировать только война. Она становится «необходимостью», поскольку появляется потребность убирать «мужской излишек». В древние времена в те годы, когда устанавливался мир, от «излишка» мужчин избавлялись иным способом: практиковалось детоубийство. Люди поступали так же, как популяции насекомых, сокращающих численность своих мужских индивидов. Но с тех пор как война заняла в жизни народов «свое место», тоже «предписанное природой», нет уже надобности в убийстве детей. Рано или поздно наступит война, и проблема «мужского излишка» решится сама собой. Этому своему «открытию» Бутуль посвятил целую книгу, которую назвал: «Отсроченное детоубийство».

Биологической по своему происхождению Бутуль представил и вторую мировую войну. «Война 1939— 1945 гг.,— писал он в книге «Перенаселенность»,— проявила себя как примитивный биологический конфликт».

Поскольку война, по Бутулю, естественна и, следовательно, неизбежна, надо, утверждает он, проводя политику мира, непрестанно думать о войне и подчиняться ее воле. «Сегодня,— рассуждает он в «Открытом письме»,— никто на нашей планете не решается заявить, что обожает войну... И в то же время никогда еще ранее вооружение по своим запасам и поражающей способности не достигало таких высот, как в настоящее время».

Нынешние масштабы вооружений в мире действительно не имеют себе равных в истории. Происходит это потому, что в самой природе капиталистического строя заложен милитаризм, порождаемый стремлением к господству над другими народами.

Бутуль же не хочет видеть социальный источник гонки вооружений. Он силится объяснить ее все той же биологией человека, его «природной» агрессивностью. И потому делает вывод: мир есть лишь самообман, жертва «идеализма общественного мнения». Новая мировая война пока еще не разразилась, но только потому, уверяет Бутуль, что еще не восстановлены «военные структуры» народонаселения некоторых крупных стран: например, в СССР и в Германии численность мужского населения пока заметно меньше женского. Но придет время, пророчествует автор «Открытого письма», и все снова встанет «на свое место». Год Хиросимы, напоминает Бутуль, совпал с началом бэби-бума, то есть резкого повышения рождаемости в США. И далее следует кощунственное заключение: «Союз демографического развития и атомной бомбы будет неминуемо возрожден».

Бутуль говорит обо всем этом так, словно не существует ныне никаких общественных сил, которые по рукам и ногам связывают поджигателей войны, словно нет в мире стран социализма и их союзников в других странах — борцов за мир, преграждающих путь агрессорам.

5. Мальтузианство, НТП и экологический кризис

Опираясь на «природный закон», наследники Мальтуса пытаются доказать бесполезность научно-технического прогресса (НТП), принизить его значение, изобразить как отрицательное явление для общества. Весьма характерна в этом отношении позиция датского профессора Вит-Кнудсена.

Он в свое время объявил, что само понятие «прогресс» является ложным. Якобы никем не доказано, что человеческое общество развивается от низшего к высшему. Этот вывод Вит-Кнудсен пытался подтвердить констатацией того факта, что четыре конечности обезьяны гораздо совершеннее человеческих рук и ног. При этом профессор ни словом не обмолвился о разуме человека.

Согласно Вит-Кнудсену, новейшая цивилизация нанесла ощутимый вред отношениям в демографической области, создав условия для регулирования численности потомства. На первый взгляд Вит-Кнудсен довольно основательно расходится с Мальтусом. Тот призывал бедняков ограничивать деторождение, а его последователи призывают принимать насильственные меры к «чрезмерно плодящимся», прибегать, в частности, к принудительной стерилизации.

Вит-Кнудсен, в противоположность Мальтусу, ратует за многодетность. Но мальтузианству это отнюдь не противоречит. Это лишь обратная сторона теории, основанной на подмене социального биологическим. Как и Мальтус, Вит-Кнудсен считает демографические процессы природными по их сущности. Противозачаточная техника рассматривается им как грубое вмешательство в «полномочия» природы.

В качестве страны, где образцово решалась проблема роста населения, Вит-Кнудсен назвал Германию времен «после революции 1933 г.». Революцией, заметим, здесь названо то, что произошло в Германии в январские дни 1933 г. После фашистской акции — поджога здания рейхстага с целью обвинить коммунистов в заговоре против государства — гитлеровская клика принялась беспощадно искоренять даже весьма скромные демократические свободы, которые были завоеваны немецкими трудящимися в годы буржуазной Веймарской республики. Было положено начало кровавой цепи чудовищных по своим масштабам и жестокости преступлений, приведших главарей фашистской Германии в Международный военный трибунал. Вот что у Вит-Кнудсена фигурирует под названием «революция».

А что он имеет в виду под «образцовым решением проблемы народонаселения»? Не более как систему мероприятий гитлеровского рейха по стимулированию рождаемости, всемерному расширению «производства арийских детей», будущих солдат фюрера. Завоевания человеческой культуры в такой деликатной области, как добровольное регулирование численности потомства, ставшее возможным благодаря научно-техническому прогрессу, Вит-Кнудсен, наряду с другими завоеваниями цивилизации, начисто отбрасывает.

Вторя датскому профессору, всячески принижает значение НТП упомянутый Гастон Бутуль. Вначале он справедливо и довольно метко характеризует достижения в области науки и техники. Каждое новое техническое усовершенствование, отмечает он, явилось дополнением к уже существующим природным человеческим органам. Человек обрел ноги автомобиля, крылья самолета, глаза микроскопа, уши телефона, голос радио. К чему, однако, это привело? — спрашивает Бутуль. Все это принесло, говорит он, лишь вред человечеству, обусловило сокращение смертности и увеличение продолжительности жизни людей и в итоге породило перенаселенность.

Как видим, в научно-техническом прогрессе идеологи мальтузианства фиксируют лишь то, что связано с количественной стороной эволюции человека, общества в целом. Они тенденциозно, с предвзятостью описывают последствия этой эволюции, минуя ее качественный аспект. А ведь известно, что достижения в области науки и техники намного облегчили людям жизнь: заметно сократили объем черновой работы, малопроизводительного ручного труда, высвободили их энергию для удовлетворения растущих потребностей в знаниях, культурном отдыхе, занятиях физкультурой и т. п. Идеологи же мальтузианства проходят мимо этих положительных сторон научно-технического прогресса.

В последнее время для пропаганды мальтузианства активно используются проблемы экологического кризиса. Сам по себе интерес к этому явлению закономерен и понятен. Развитие технических средств и рост численности людей заметно повысили «нагрузку» общества на природную среду, в связи с чем над человечеством нависла угроза нарушения экологического равновесия, ломки фундаментальных связей, зависимостей, которые складывались в природе на протяжении миллионов лет. Угроза такой дестабилизации стала серьезной проблемой для всего человеческого общества.

Поскольку экологический кризис, как объясняют мальтузианцы, порожден в конечном счете самой природой, постольку он «естествен» и якобы неизбежен. Таким, например, он представлен у американского ученого Гордона Тэйлора.

В отличие от мальтузианцев — «классиков» старых времен, он уже не обращается к таким препятствиям ускоренного роста населения, как голод, болезни, войны. Главное внимание он обращает на природную среду, видоизмененную человеком. Продукты загрязнения среды, по словам Тэйлора, это часть механизма обратной связи, с помощью которой природа стремится ограничить демографический рост. Тэйлор предрекает «страшный суд», который природа якобы в конце концов учинит над человеком, если темпы рождаемости и технического прогресса в мире не будут резко сокращены.

Верно то, что с ростом численности населения растут и потребности людей в разнообразной продукции, производство которой в той или иной мере вредит природе, загрязняет окружающую среду. Человечество во все большей степени осознает необходимость сообща решать эту важную проблему. Тэйлор умалчивает об этом.

6. Союзники из «социобиологии»

Как и всякая ложная концепция, направленная на выполнение предназначенной ей социальной функции, «природный закон», сформулированный Мальтусом, нуждался и нуждается в поддержке со стороны родственных течений, облаченных в новейшую одежду. Верного союзника мальтузианцы нашли в лице так называемых социобиологов.

Социобиологией на Западе именуют науку, изучающую групповое поведение животных. Сами по себе обобщения и выводы, получаемые в этой области исследования, конструктивны для научного знания, в том числе и для наук, комплексно изучающих человека. Например, изучение закономерностей группового поведения животных позволяет лучше понять механизм связи между биологическим и психическим у живых существ. Мальтузианцы же используют выводы этой науки для подтверждения мнимого «природного закона». При описании поведения животных социобиологи нередко вводят в оборот результаты исследования связей, отношений, характеризующих общности людей. Как это делает, например, Эдвард Уилсон, американский биолог. Излагая в книге «Социобиология. Новейшие обобщения» (1975 г.) свои выводы, он оперирует применительно к животным категориями «общество», «демография». Такое употребление понятий оказалось на руку мальтузианству, поскольку «природный» закон получил как бы новое подтверждение.

Огрехи в книге лидера «социобиологии» были столь очевидны, что автор не избежал осуждений в своей же, буржуазной среде. Против Уилсона выступила целая группа американских ученых, получившая название «бостонских критиков». Эти идеи они оценили как реакционные, справедливо обвинив его в пособничестве расизму.

Критика сыграла свою роль. В книге «Гены, разум и культура», которую биолог Уилсон написал в соавторстве с физиком Чарлзом Ламсденом, своим коллегой по Гарвардскому университету (работа опубликована издательством этого университета в 1981 г.), отчетливо видна попытка исключить упреки в размывании границы между поведением животного и человека. Для этой цели авторы ввели понятие «коэволюции генов и культуры», имея под этим в виду параллельное, одновременное развитие носителей наследственной информации и информации культурной. Последняя, по Уилсону и Ламсдену, вроде бы свойственна лишь человеку. Но впоследствии в книге обнаруживается расширительная трактовка понятия культуры. Оно, как выясняется, имеет, по истолкованию авторов, отношение и к животному царству. Качественное различие между человеческим обществом и популяциями животных и в данном случае фактически исчезает.

Несмотря на определенную «утонченность», которую авторы придали своему новейшему изложению основ «социобиологии», эта наука по-прежнему состоит в родстве с мальтузианством.

III. Оформление неомальтузианского фасада

Изъяны в сочинении Мальтуса, которые стали все чаще напоминать о себе по мере распространения научных знаний, вынудили современных его сторонников выдавать себя за объективных, беспристрастных оценщиков мальтузианского наследия. При этом линия действий примерно такова: можно кое-чем пожертвовать в теории Мальтуса, но не большим, чем необходимо для сохранения ее сущности.

Такой подход к мальтузианству фактически (поскольку само имя Мальтуса при этом не называлось) обнаружился еще в тридцатые годы нынешнего века. В ту пору американский демограф Реймонд Пирл высказался против преувеличения роли биологического начала в воспроизводстве населения и подчеркнул важность учета социальных сторон этого процесса. Вместе с тем на основе экспериментов с мухами он в конечном счете сделал вывод, что рост народонаселения регулируется «физиологическими механизмами». Он тем самым как бы поставил свою подпись под теорией Мальтуса.

В защиту тезиса о необходимости учитывать социальное в демографических процессах высказался в те же годы итальянский демограф Коррадо Джини. Но это было лишь на словах. А на деле он пришел к выводу, что «первопричину эволюции наций следует видеть в биологических факторах». Это в точности по Мальтусу.

1. Мальтуса «критикуют» его приверженцы

К чему сводится критика Мальтуса представителями новейшего мальтузианства? Об этом можно судить, например, по высказыванию Айрин Тойбер, которая в свое время была председателем Американской ассоциации по исследованию проблем народонаселения. Согласно ее оценке, глубоко пессимистический взгляд на склонность людей увеличивать свою численность сочетается у Мальтуса с наивно-оптимистическим взглядом, ориентирующим на сказочные результаты при активности правительств и народов в регулировании рождаемости.

С таким заключением нельзя не согласиться. В самом деле, нет оснований мрачно смотреть на перспективы рождаемости, пугать землян тем, что в будущем на Земле будет кишеть людской муравейник; человечество в состоянии ограничить свой численный рост. И верно подмечено, что нельзя рассчитывать на упорядочение роста населения с помощью одних лишь волевых решений.

По словам Фрэнка Лоримера, американского профессора социологии, недостаток теории Мальтуса — в недооценке возможностей науки и техники. Мысль тоже сама по себе верная, противостоящая мальтузианскому негативному отношению к НТП. Но с такой критикой Мальтуса американский ученый фактически ломится в открытую дверь: мог ли Мальтус в то время в полной мере оценить влияние НТП на жизнь населения, его воспроизводство?

Как бы там ни было, приведенные высказывания двух американских ученых о Мальтусе содержат негативное мнение о нем, хотя и изложенное в весьма мягкой форме.

Другие буржуазные ученые, перечисляя «огрехи» теории Мальтуса, тут же говорят и о ее «достоинствах». Например, для Фрэнка Нотстейна, американского демографа, Мальтус, с одной стороны, ученый, который заблуждался, считая реальным простое воздержание от деторождения, с другой стороны, он — «истолкователь фундаментальных положений демографической науки». Джулиан Хаксли, известный английский биолог, осуждает «поверхностный взгляд» Мальтуса на природу (призыв к «воздержанию») и в то же время называет Мальтуса «предшественником Дарвина». Будто и в самом деле Мальтус стоял у истоков дарвиновской теории естественного отбора, этой научной теории, которая сыграла важную роль в становлении диалектико-материалистического мировоззрения. Согласно оценке Уильяма Петерсена, американского профессора демографии, Мальтусу была свойственна «известная ограниченность», однако трактат его будто бы положил начало разработке научной демографической теории.

Самый важный для нас вывод из приведенных суждений о Мальтусе состоит в том, что они не затрагивают философскую основу теории Мальтуса. Этой основой, напомним, является биологизм, провозглашение всевластия природы над человеком. В демографическом плане это, как мы видели, сводится к биологизации сущности воспроизводства населения. Альтернативой такому подходу может быть лишь признание социальных условий жизни в качестве ведущего начала в рождаемости, смертности и т. д. А третьего подхода, если к этой проблеме подойти научно, с позиции объективного знания, нет.

Ни о каком научном подходе представителей неомальтузианства не может быть и речи. Но все же они пробуют изложить свою философскую позицию так, чтобы сразу не было видно, что склоняются они все-таки к Мальтусу. Вот как это получается на деле.

Упоминавшийся Дж. Хаксли в одной из своих публикаций правильно отмечает, что «большинство эволюционных изменений осуществляется благодаря механизму социальному, а не биологическому». Эту закономерность он относит и к народонаселению, его воспроизводству. Однако в другой работе Хаксли уже заявляет, что «к современной демографической ситуации подходит как биолог, который придерживается эволюционной теории».

В конечном счете позиция автора суждений уточняется. А именно, касаясь проблем снабжения растущего населения продовольствием, он предсказывает неизбежность голода, которая у него обусловлена «человеческой тупостью и алчностью». Поскольку эти характеристики не привязываются к какому-либо типу общества, они фактически фигурируют у Хаксли как качества, изначально присущие людям, или, иначе говоря, как природные свойства человека. Если даже и удастся как-то увеличить объем производимого продовольствия, «тупость и алчность», заключает Дж. Хаксли, в конечном итоге приведут к уничтожению плодородия почв. К тому же численность населения увеличится, «так что в конце концов мы окажемся там, откуда начинали».

Другой пример. Приведенные выше слова Ф. Лоримера о недооценке Мальтусом возможностей науки и техники могут создать впечатление, что американского социолога интересует прежде всего влияние на воспроизводство народонаселения, исходящее от общества, а не от природы. Но действительно ли такова его позиция?

Лоример в одной из своих публикаций ставит вопрос: можно ли демографию считать наукой биологической или же социальной? Поскольку основным двигателем процессов, происходящих в народонаселении, является социальная среда, а биологическая сфера этого развития (хотя роль ее довольно значительна) образует по отношению к народонаселению комплекс факторов второго порядка, бесспорно, что демография в сущности своей — общественная наука. Для Лоримера же демография является наукой «как биологической, так и социальной». Такой формулировкой отдается дань мальтузианскому биологизаторству.

2. Тезис об «основном элементе»

Сущность программы новейшего мальтузианства отчетливо запечатлена в «Заключительном докладе» — коллективном заявлении ведущих демографов США на так называемой Американской ассамблее. Хотя эта конференция состоялась в США 20 лет назад (в 1963 г.), ее главный документ выглядит вполне современным. Это фактический манифест мальтузианства в его модернизированном варианте. В нем в концентрированном виде запечатлена как теоретическая, так и практическая линия выразителей нынешнего, модернизированного мальтузианства.

Суть «Заключительного доклада» наиболее четко выражена в следующих словах: «Уменьшение коэффициента рождаемости и, следовательно, коэффициентов прироста населения действительно не является полным решением в смысле усовершенствования экономических условий в слаборазвитых странах. Это — основной элемент, но и другие факторы — социальные и экономические — входят в это решение».

Как видим, социально-экономические преобразования в освободившихся государствах авторы доклада не считают делом первостепенным. Главное место они отводят «уменьшению коэффициентов рождаемости». Причем это уменьшение фигурирует как независимая переменная. В «Заключительном докладе» вполне определенно, хотя и в завуалированной форме, провозглашается необходимость для стран с чрезмерным ростом населения воздействовать в первую очередь на биологический механизм рождаемости.

Тезис об «основном элементе» стал главным стержнем в суждениях, которыми представители новейшего мальтузианства обосновывают политику народонаселения. Вот, например, как совершает этот выход в практику один из старейших американских исследователей проблем народонаселения Филипп Хаузер. Он выговаривает некоторым своим коллегам за то, что в проблеме рождаемости они проглядели ее «культурные и социально-организационные аспекты». Он, Хаузер, считает, что действия супругов по реализации принятого ими решения о числе своих детей «в значительной степени зависят от социальной среды». Если, отмечает он, это число оказалось меньшим, чем планировалось родителями, то следует считать, что на результат повлияли изменения в социальной жизни семьи. Вроде бы здесь возразить нечему. Но действие социальной среды у него выступает не как решающее.

Далее, по характерной для новейшего мальтузианства логике, на первый план в рассматриваемых им проблемах народонаселения выдвигается биологическое начало. Ф. Хаузер указывает на две возможности избежать катастрофы, предвещаемой демографическим взрывом. Первая — предоставить развитие общества «контролю со стороны природы», которая в этом случае действовала бы «по Мальтусу» и «упорядочила» бы рост населения с помощью голода, войн, эпидемий. Вторая — связана с действиями самих людей.

Не исключено, говорит Хаузер, что для ликвидации дисбаланса, порожденного демографическим взрывом, люди применят ядерное оружие. Он характеризует себя как противника такой меры, но и не осуждает виновников ядерной угрозы. Единственная мера, которая может быть противопоставлена ядерной катастрофе,— это, по его мнению, интенсивное сокращение уровня рождаемости. Но на уровень рождаемости можно влиять различными способами. И чтобы не оставалось сомнений, какой способ имеет в виду Хаузер, он пускается в подробнейшее описание современных контрацептивных (противозачаточных) средств, к применению которых и распространению знаний о них он, по существу, сводит все содержание политики народонаселения.

Не удивительно, что продолжающийся быстрый рост населения Индии Ф. Хаузер объясняет недостаточной активностью в распространении знаний о предупреждении рождаемости. Он обходит молчанием тот факт, что в странах с преимущественно аграрной, сельскохозяйственной экономикой сохраняются экономические стимулы к многодетности (дети — помощники в хозяйстве и материальная поддержка родителям в старости). Он также не учитывает влияния религии, поощряющей многодетность.

То, что значительная часть человечества пребывает в состоянии голода и нищеты, а это, как он утверждает, в свою очередь, должно породить «социальную смуту», «политическую неустойчивость», «угрозу миру», Хаузер объясняет несовершенством демографической политики.

Хаузер предупреждает возражение, что нищенские условия жизни во многих развивающихся странах в значительной мере порождены империалистическим грабежом их богатств: не Запад, по Хаузеру, повинен в бедности. Она, якобы, связана с относительно высоким коэффициентом роста населения.

Можно было бы привести и другие примеры, показывающие, как биологизаторство, которое вначале прикрыто внешней объективностью, мнимым вниманием к социально-экономической стороне жизни народонаселения, предстает затем в оголенном виде. Провозглашение ведущей роли биологического начала в воспроизводстве населения становится в конечном итоге центральным звеном суждений представителей новейшего мальтузианства.

Каков политический смысл этого слегка замаскированного биологизаторства? Оно на деле направлено против индустриализации освободившихся стран, против преобразования отношений в их сельском хозяйстве — ликвидации пережитков феодализма, против кооперирования труда крестьян. Настоятельно необходимые для молодых государств реформы общественной жизни подменяются до крайности узко сориентированной политикой народонаселения. «Основной элемент» становится в итоге весомым вкладом в отсталость, в консервацию последствий колониального господства, империалистического хозяйничания в бывших колониальных и зависимых странах.

3. Противники контрацепции — мальтузианству

Противозачаточная (контрацептивная) практика сама по себе не говорит ни за, ни против мальтузианства. Она правомерно рассматривается как мальтузианская в том случае, когда совершенствование и распространение противозачаточных средств объявляется главной задачей. Когда, иначе говоря, принижается роль всеобъемлющего общественного урегулирования, комплексного разрешения острейших социальных проблем. Вот почему критика мальтузианства, если она носит научный характер, касается и этого вопроса.

Здесь уместно подчеркнуть, что существует принципиальная разница между тем, как эту критику осуществляют марксисты и как критикуют мальтузианские идеи буржуазные ученые, считающие себя противниками Мальтуса. Марксисты раскрывают несостоятельность мальтузианства, исходя из диалектико-материалистического положения о зависимости характера воспроизводства населения от общественного строя. В отличие от марксистов, буржуазные критики мальтузианства, говоря о ведущей роли социального начала в возобновлении поколений, искусственно изымают из него классовое содержание. Тем не менее дань социальному в какой-то мере противополагается мальтузианству.

Однако бывает, что при таком подходе к демографической проблеме буржуазные ученые не только спорят с мальтузианством, но и невольно становятся его помощниками. Именно это, например, случилось с профессором Сорбонны (Франция) Пьером Шоню, автором книги «Будущее без будущего. История и народонаселение» (Париж, 1979 г.).

Профессор в целом настроен антимальтузиански. Он справедливо критикует характерную для мальтузианства тенденциозность в оценке последствий роста населения. Новый человек, приходящий в наш мир, подчеркивает Шоню, не должен рассматриваться как будущий безработный, отбирающий горсть риса у бангладешского крестьянина, как загрязнитель окружающей среды или как препятствие нашему досугу. При надлежащих условиях каждый человек полезен.

Но профессор Шоню недобирается до корней мальтузианства. Главной мишенью он избрал мальтузианскую ориентацию на всемерное сокращение прироста населения. В самых мрачных красках он рисует последствия такой политики. В Западной Европе, по его словам, она уже привела к тому, что над целыми народами нависла угроза вымирания. «Мы выбрали смерть», пишет он и в этой связи замечает, что институты Демографических исследований стали кладбищами предсказаний демографического будущего, прогнозы рушатся, темп падения рождаемости превзошел самые пессимистические предположения.

И во всем этом, по заключению профессора Шоню, повинна противозачаточная практика. Как отмечалось выше, эту практику с мальтузианских позиций заклеймил Вит-Кнудсен. Пьер Шоню критикует ее как противник мальтузианства. Но что из этого получается? Дело, сетует Шоню, дошло якобы до того, что на беременность стали смотреть как на следствие невежества, за которое надо оправдываться перед цивилизованным обществом. По заключению П. Шоню, такое отношение к проблеме продолжения рода выражает «кризис контрацепции». И следует вывод, что стерилизацию (имеется в виду добровольное лишение способности к деторождению) нужно «запретить абсолютно», а аборт разрешать лишь в исключительных случаях.

Французский профессор так увлекся нападками на противозачаточную практику, что в конце концов перестал различать позиции социальных сил, которые эту практику поддерживают. И у него получилось, что в стремительном падении рождаемости повинны не только мальтузианцы, но и... марксисты. Буржуазному профессору невдомек, что никакое снижение, как и повышение, рождаемости не осуществляется по приказу, что в основе сложившейся демографической ситуации лежат условия жизни людей. Нелепое заключение Шоню сделано, заметим, в духе традиционных буржуазных наскоков на марксизм.

Каков же конечный итог суждений Пьера Шоню? Хотя он самым решительным образом осуждает контрацептивную практику, на деле получается ее возвеличивание. Шоню невольно изображает эту практику как ключ к жизни и смерти общества. Но именно такой ее представляют мальтузианцы, противником которых профессор себя считает.

Заметим, что использование подобной тактики характерно в целом для современной буржуазной идеологии, в особенности тех ее форм изложения, которые рассчитаны на массовое восприятие. Как известно, органы массовой информации капиталистических стран нередко позволяют своим сотрудникам публично говорить о социальных недугах буржуазного общества. На первый взгляд такого рода выступления не вяжутся с делом, которому буржуазная идеология служит и которое сводится к задаче всемерно восхвалять так называемый свободный мир. Впечатление, однако, обманчивое.

Как бы живописно ни изображались буржуазными пропагандистами современные социальные болезни в странах Запада, дозволенной границы они никогда не переходят. Таким нарушением дозволенного явилось бы признание необходимости и неизбежности ликвидации капитализма как системы, показавшей себя неспособной обеспечить людям достойное существование.

Иными словами, буржуазные идеологи могут подвергать критике что угодно, но только не глубинную сущность капитализма. Внешне объективной подачей отдельных фактов из жизни людей в капиталистическом обществе идеологи буржуазии пытаются завоевать доверие масс. Но в то же время и отвлечь их от главного — от обобщающих выводов в отношении капитализма.

Представители новейшего мальтузианства действуют по той же, универсальной для буржуазной идеологии формуле: поступиться относительно второстепенным во имя наиболее важного. Это наиболее важное для них — сохранение биологической основы модернизированной мальтузианской теории.

IV.Наследники маневрируют

Представители новейшего мальтузианства достаточно оперативны в восприятии и тенденциозном использовании всего нового, что появляется в жизни народонаселения мира. Тут и ловко пущенные в ход факты снижения рождаемости в отдельных развивающихся странах, и проблема нулевого прироста населения, и оценка демографической политики, осуществляемой в СССР и других социалистических странах, и т. п. Особо показательным для новейшего мальтузианства было поведение его представителей на Всемирной конференции по народонаселению, состоявшейся в 1974 г. в Бухаресте под эгидой ООН.

1. Не мытьем, так катаньем

Как бы мы отнеслись к такой информации? Вертолет высадил человека на вершину труднодоступной горы, там его сфотографировали и вскоре поместили снимок в газете, снабдив следующим текстом: «Покорение вершины осуществлено успешно и в рекордный срок». И ни слова о том, каким образом это было сделано. Поскольку представители новейшего мальтузианства не в состоянии привести доказательства в пользу успешного осуществления демографической политики по развивающимся странам в целом, они прибегают к подобным же искусственно сфабрикованным показателям.

Вот один из образцов таких показателей. Американские демографы Фрэнк Нотстейн, Дэдли Кирк и Шелдон Сегал ссылаются на «успехи, полученные в 50-е годы при осуществлении ряда экспериментов». В чем они заключаются? Сравнительно мало подготовленный медицинский персонал, сообщают американские ученые, используя простые и дешевые средства регулирования рождаемости, сумел снизить коэффициент рождаемости в зоне эксперимента почти на 50% за четыре года. Это произошло в индийском селении Сингуре, близ Калькутты. В то же время в «контрольной зоне» (в качестве таковой было избрано другое индийское селение) коэффициент рождаемости остался прежним. Аналогичный эксперимент был проведен на Цейлоне. Здесь коэффициент рождаемости удалось снизить на одну треть. «Результаты,— заключают Нотстейн, Кирк и Сегал,— которые получают при реализации экспериментальных программ, могут быть умножены в широком масштабе, если приложить соответствующие организационные усилия». За результатами в том виде, в каком они здесь представлены, совершенно не видно, что могло так основательно побудить крестьян в Индии и на Цейлоне к сокращению числа детей в их семьях. Для Ф. Нотстейна и его коллег важны показатели сами по себе, они должны, по их замыслам, вдохновлять на проведение «экспериментов» в самых широких масштабах во всех развивающихся странах.

Но как раз в таком диапазоне усилия по сокращению рождаемости в развивающихся странах существенных результатов пока не дали. Рождаемость, как известно, остается там весьма высокой, и она сохранится на высоком уровне, пока не будут осуществлены необходимые преобразования в экономике и культуре народов этих стран, пока, иначе говоря, не созреют объективные условия для массового сокращения рождаемости. Нотстейн и его соавторы ссылаются на факты сокращения коэффициентов рождаемости в некоторых районах мира. Однако факты эти подобраны тенденциозно и потому искажают действительность.

Любопытно, как на протяжении многих лет с помощью подобных же тенденциозно подобранных фактов пытается поразить общественность «успешным осуществлением программ планирования семьи» Дональд Боуг, руководитель исследовательского центра «Семья и общество» Чикагского университета. В 1968 г. в интервью корреспонденту американского журнала «Юнайтед Стейтс ньюс энд Уорлд рипорт» он заявил, что перспектива погасить демографический взрыв «куда лучше, чем демографы могли думать». На этом основании журнал опубликовал беседу с Боугом под заголовком «Конец демографического взрыва?».

На самом же деле в то время демографический взрыв был в разгаре, и продовольственное положение, особенно в освободившихся странах, было тяжелым. Не сбылось ли «пророчество» Мальтуса? Никоим образом. Освободившиеся страны пожинали плоды все того же империалистического наследия. Отсталые общественные отношения, основанные на частной собственности, обусловили низкий уровень производительности труда, особенно в сельском хозяйстве. А быстрый рост населения усугубил и без того тяжелое продовольственное положение в молодых государствах.

Зачем Боугу понадобился деланный оптимизм? Показать, как массы, по его словам, могут просто и дешево освободиться от своих бедствий, ими самими порожденных. При этом за неимением фактов, которые подтвердили бы, что именно к таким результатам приходят жители развивающихся стран, Боуг ссылается на... американских негров. За время с 1957 по 1968 г., сообщил он, количество детей, родившихся на 1000 женщин детородного возраста, уменьшилось среди негритянского населения США со 163 до 123, то есть на 40 единиц, тогда как этот же показатель среди белых уменьшился со 117 до 83, то есть сократился на 34 единицы. «С меньшими семьями,— подвел итог американский демограф,— негры быстрее достигнут всех социальных и экономических высот». Эти слова рассчитаны на внимание жителей развивающихся стран, но заодно, по замыслу Боуга, должны показать, каков «наиболее эффективный» путь разрешения негритянской проблемы в США.

Налицо мальтузианство чистейшей воды. Но, поскольку формальное родство с Мальтусом ныне больше уже не устраивает многих из его последователей, Боуг спешит на словах отмежеваться от этого имени. Он делает вид, что незнаком с Мальтусом. В США это якобы мало известная личность, «некий британский экономист», который писал о несогласованности между ростом населения и увеличением запасов продовольствия. На самом же деле в Соединенных Штатах мальтузианская литература уже давно поставлена «на поток».

С заявлением об успешном осуществлении программ «планирования семьи» Д. Боуг выступил вновь в 1969 г., довольно пространно обосновывая свой вывод в крупной работе «Основы демографии». Оценив достигнутые результаты их осуществления в ряде стран как «превосходные», Боуг тем не менее предупредил о «демографических трудностях», которые по-прежнему будут испытывать некоторые страны. С чем будут связаны эти трудности? С экономической отсталостью? С невысоким уровнем культуры? Нет. По Боугу, только с тем, что эти страны не пользуются услугами специальных ведомств развитых стран по организации контроля над рождаемостью и не получают необходимой для этого информации.

Как это показательно для новейших мальтузианцев, Д. Боуг не пренебрегает значением совершенствования социальной среды. По его мысли, оно должно улучшить демографическую обстановку и разрешить наиболее острые проблемы народонаселения. Он отмечает, что человечество благодаря повышению плодородия почвы, дальнейшему развитию техники «в состоянии изгнать голод с нашей планеты». Тем не менее такие страны, как Индия, Индонезия, Пакистан, Мексика, Бразилия, заявляет Боуг, будут «в течение какого-то времени испытывать острый кризис, несмотря на международную помощь». О какой помощи идет речь? «Наша цель,— поясняет автор,— подчеркнуть, что инженеры и специалисты сельского хозяйства, которые силятся увеличить материальные блага в этих странах, трудятся не одни. Вместе с ними действует целенаправленная международная программа контроля над рождаемостью» (курсив автора).

Можно согласиться с автором, что быстрый рост населения в перечисленных странах создаст для них дополнительные трудности. Бесспорно и то, что в преодоление этих трудностей может внести свой вклад международная помощь. Но о какой помощи идет речь у Боуга?

Эта помощь, пишет он, предполагает самое широкое использование «медицинских, социологических и психологических знаний, известных сегодня, и практического опыта, накопленного в результате осуществления экспериментальных программ планирования семьи». В подтверждение того, что контроль над рождаемостью можно осуществлять «даже среди сельского и неграмотного населения», Боуг сообщает о результатах экспериментов, проведенных в Восточном Пакистане и в Таиланде. И тут и там, восторженно отмечает он, значительная часть населения одобрила планирование семьи, причем в первую очередь это, оказывается, сделали «неграмотные и безземельные крестьяне».

Боуг здесь явно грешит против истины: бедность и неграмотность объективно порождают стремление к многодетности. Подтверждение этому выводу на основе опыта прошлого уже приводилось выше. Бедность и неграмотность в современных условиях являются причиной многодетности в освободившихся странах. Люди неимущие и лишенные доступа к знаниям — это, главным образом, сельские жители этих стран. В большом числе детей они заинтересованы из экономических соображений -, ребенок с ранних лет становится помощником в хозяйстве. С детьми связаны надежды родителей на материальную поддержку в старости. К этому прибавляется «призыв веры» — плодиться и размножаться. Неграмотный человек стремится с особой тщательностью исполнить предписание религии. Все эти факты Д. Боуг обходит стороной.

Таким образом, вопреки фактам, признаваемым самим Боугом, он пропагандирует политику сокращения рождаемости как самую эффективную и не зависящую от социально-экономического положения в данной стране.

Еще более определенно Д. Боуг высказался по этому поводу в работе, которую он опубликовал в 1979 г. в соавторстве с Эми Цзуи, своим помощником по руководству исследовательским центром в Чикагском университете. В ней предсказывается, что последствия «бомбы народонаселения» будут окончательно ликвидированы уже в первой трети будущего века. Само это заявление не вызывает возражений, такой исход демографического взрыва вполне вероятен. Но показательно, как Боуг аргументирует свой прогноз. Он приводит данные множественного корреляционного анализа для выяснения главного фактора сокращения рождаемости в ряде развивающихся стран. Этот анализ, по утверждению Боуга и Цзуи, показал, что коэффициенты рождаемости в развивающихся странах снизились «под воздействием, главным образом, масштабов и качества организованных программ планирования семьи».

Раньше, комментируют авторы этот вывод, демографы были настроены пессимистически относительно эффективности программ планирования семьи. Они были убеждены, что основными факторами снижения рождаемости являются рост уровня жизни, сокращение доли неграмотного населения, индустриализация, урбанизация, сокращение смертности (особенно детской), а эффект от программ планирования семьи может быть лишь минимальным. Теперь, уверяют Боуг и Цзуи, демографическая наука подошла к высшей точке своего развития: возникла «новая теория рождаемости», предвещающая «революцию в будущем демографическом развитии человечества».

«Новая» теория рождаемости есть, как видим, по существу, все та же мальтузианская теория, ориентирующая развивающиеся страны преимущественно на активность в сокращении рождаемости медицинскими средствами.

2. От «оптимума» — к «нулевому приросту»

Термин «оптимум населения» впервые появился в буржуазной науке. Его употребил в качестве заглавия к своему докладу шведский экономист Кнут Викселль на конференции сторонников Мальтуса, состоявшейся в Гааге в 1910 г.

Еще до Викселля идею «оптимума» населения формулировали английский экономист Эдвин Кеннан, австрийский политэконом Юлиус Вольф. Но тем не менее идеологи буржуазии приписали первенство Викселлю. Он, как и Мальтус, сказал для класса капиталистов нужное слово в нужное время. Теория «оптимума» была призвана внушить трудящимся, что с достижением «наилучшей численности населения» буржуазное общество избавится от всех своих недугов, обеспечит всем гражданам достаток и счастье.

«Ободрить» трудящиеся массы в начале XX в. капиталисты сочли необходимым. То было время, когда назревал общий кризис капиталистической системы на империалистической стадии ее развития. Глубина и масштабы этого кризиса были вскоре отчетливо выявлены мировой войной и победоносной социалистической революцией в России. В предкризисной обстановке понятие «оптимума» населения стало казаться буржуазным идеологам надежной подпоркой к зданию капитализма, новейшим средством борьбы против рабочего движения.

Но что подразумевалось под наилучшей численностью населения? Наилучшая, исходя из каких соображений, с учетом чьих интересов? Для сторонников мальтузианства оказалось объективно невозможным сформулировать критерий «оптимума» населения.

Определить его смогла только марксистская наука. Речь идет о такой оптимальности демографического роста, при которой в конечном счете наиболее успешно обеспечивается гармоничное, всестороннее развитие человеческой личности. Реальный социализм доказал, что именно в этом состоит главная направленность всего развития в обществе, освободившемся от эксплуатации.

Среди факторов всестороннего развития личности важное место принадлежит удовлетворению потребности в детях. В заботе о них раскрываются наиболее полно лучшие стороны человеческого характера. Многочисленные обследования мнений относительно наиболее подходящего, или, выражаясь демографическим термином, идеального, числа детей в семье выявили в качестве идеала два-три ребенка. Такая «норма детности» отвечает также интересам общества, поскольку двух-трехдетная семья обеспечивает численное замещение поколений и, следовательно, предотвращает тяжкие последствия, которые может иметь для страны уменьшение абсолютной численности населения. Стабильное замещение поколений важно и для обеспечения народного хозяйства трудовыми ресурсами.

Идея подлинного «оптимума» населения чужда буржуазному обществу. При капитализме на первый план выдвигается «оптимум» не населения, а условий эксплуатации труда. Оптимальной, с точки зрения капиталистов, является такая численность населения, при которой всегда имелись бы свободные рабочие руки, что позволяет предпринимателям поддерживать заработную плату рабочих на минимальном уровне.

Впрочем, и такой критерий — лишь иллюзия. Как доказано марксизмом, резервная армия труда в условиях капитализма существует всегда. Ее численность не зависит прямо от численности населения. Вечным источником образования «лишних людей», относительного перенаселения в буржуазном обществе является увеличение той доли капитала, которую его владелец вкладывает в техническое оснащение производства, и, наоборот, уменьшение той, которая предназначена для оплаты рабочей силы. Спрос на рабочую силу относительно сокращается также в результате интенсификации труда.

Небезынтересна попытка отдельных представителей мальтузианства подкрепить идею оптимальности демографического роста «самим Мальтусом». Например, по утверждению бельгийского профессора Жозефа Стассара (конец 50-х годов), исходный тезис теории оптимума населения был сформулирован «первым экономистом Кембриджа» (так профессор величает Мальтуса). В действительности к «оптимуму» теория Мальтуса не имеет никакого отношения. Тем более что она ориентирует на минимум населения, на всемерное сокращение его численности. Правда, Стассар ссылается на слова Мальтуса о том, что нужно делать все для увеличения запасов продовольствия и тогда пусть себе население растет на здоровье. В «Опыте о законе народонаселения» такое высказывание действительно имеется. Но тут же автор «Опыта» заявляет: как бы объем производимого продовольствия ни увеличивался, людей все равно не накормить досыта, ибо большее количество пищи приводит к ускоренному демографическому росту, и в итоге на одного жителя в среднем приходится продовольствия в лучшем случае не больше, чем приходилось ранее. И выходит, что призыв предпринять все возможное для расширения производства продовольствия нужен Мальтусу лишь для того, чтобы люди могли убедиться в бесплодности подобных действий.

«Оптимум», по Стассару, прозвучал неубедительно и получил слабый резонанс даже в мальтузианской среде. Приоритет «открытия» твердо закрепился за Викселлем. Буржуазными теоретиками ныне поднято на щит и другое понятие — «нулевой прирост населения», поскольку в мире такое явление стало реальностью, да и перспективу массового перехода к нему уже нельзя исключать.

В начале 80-х годов по оценке демографов было около 30 экономически развитых стран, где прирост населения почти прекратился. Тенденция сокращения уровня рождаемости наметилась в ряде развивающихся стран, в частности в таких крупных, как Индонезия, Бангладеш, Мексика, Таиланд. В прошлом прирост населения там бывал низок и временами резко сокращался из-за высокой смертности населения. Ныне решающее влияние на темп прироста числа жителей оказывает уровень рождаемости. По данным ООН, коэффициент рождаемости с 1968 по 1975 г. в названных странах снизился в среднем приблизительно на 10%.

Важно заметить: несмотря на существенное снижение рождаемости в перечисленных густонаселенных странах, жители их не стали богаче. Это является еще одним свидетельством лживости мальтузианского положения о бедности как следствии высокой рождаемости. Потерпевший поражение в экономически развитых капиталистических странах и в данной связи переориентированный мальтузианцами на развивающиеся страны, этот тезис теряет под собой почву и здесь. Понятен поэтому особый интерес мальтузианства к нулевому приросту населения. Тем более что теоретикам современного мальтузианства предоставляется возможность вновь ухватиться за видимость явления, в данном случае за одни лишь статистические данные, не вникая в их основу.

А статистика такова. В результате сокращения коэффициента рождаемости в четырех названных странах начал замедляться темп прироста населения в целом по земному шару. Он составляет ныне около 1,7% в год против 1,8% во второй половине 70-х годов. Согласно прогнозам экспертов ООН, сокращение демографического прироста в мире будет устойчивым и примерно к 2100 г. прирост прекратится вовсе. Население Земли, как полагают, составит к тому времени около 10,5 млрд. человек.

Прекращение прироста населения, стабилизация численности землян мальтузианские идеологи объявляют панацеей от всех социальных бед. Такое население, по словам американского демографа Л. Дэя, сделает реальным «наступление высокого благосостояния», и поэтому стационарное население должно, по его утверждению, рассматриваться как самая важная цель социальной политики. Подобным же образом оценивает «нулевой прирост» Джозеф Шпенглер, один из ведущих американских экономистов. Он посвятил данной проблеме книгу «Перед лицом нулевого прироста населения: трактовка и действия в прошлом и настоящем» (1978 г.). Автор базирует свои суждения на материалах США, но претендует на всеобщность делаемых им заключений, что видно уже из самого названия книги.

Напрасно мы искали бы в этом труде данные, раскрывающие подлинные причины неуклонного снижения рождаемости в капиталистических странах. Такую, например, как хроническая безработица, которая, по оценке Французского института демографических исследований, систематически проводящего анкетные опросы среди населения, является «переменной, оказывающей наибольшее влияние на рождаемость». Как известно, уровень безработицы в главных капиталистических странах с начала 80-х годов составляет около 8%. А это миллионы людей, испытывающих вполне понятный страх за судьбу детей, которые могли бы у них родиться. Ни словом не обмолвился автор и о стремительно растущей стоимости жизни, недоступности высшего образования и медицинской помощи.

Как видим, нулевой прирост населения изображается некоторыми представителями современного мальтузианства в качестве универсального и наиболее эффективного средства борьбы с социальным злом в буржуазном обществе. Необходимость совершенствования общественных отношений, преобразования социальных институтов капитализма, являющихся источником угнетения масс, отходит на задний план, а главным объявляется осознание выгод «нулевого прироста». Это прямой дополнительный вклад мальтузианства в обман общественного мнения, отвлечение масс от классовой борьбы в угоду владыкам капиталистического мира.

3. С Марксом или против Маркса?

Среди ухищрений сегодняшних мальтузианцев весьма любопытной выглядит попытка «примирить» теорию Мальтуса с марксизмом. Любопытной, поскольку истинные усилия буржуазных идеологов направлялись и направляются по сей день главным образом на противопоставление мальтузианской точки зрения марксистской с целью доказать «преимущества» мальтузианства. Маневр с «примирением» по своему существу аналогичен вымыслам, положенным в основу теорий «единого индустриального общества», «конвергенции» («слияния» двух противоположных общественных систем), «деидеологизации» (мнимого исчезновения основ для идеологической борьбы).

Маневр, о котором пойдет речь, состоит в попытке доказать, что в плане чисто научном никаких разногласий между мальтузианством и марксизмом будто бы нет, что есть лишь недоразумения идеологического порядка, якобы не связанные с существом проблемы. Стоит лишь освободить взгляды от их идеологических наслоений, и спора как не бывало.

Обоснованию этого надуманного тезиса немало помог Альфред Сови  — один из крупнейших современных демографов на Западе. В буржуазной науке он занимает особое место. С одной стороны, им немало сделано для обрисовки антинаучного содержания мальтузианства — его биологизаторства. В демографической политике он ориентирует на общественные преобразования, критикуя при этом узость и утопичность мальтузианской ориентации на одно лишь сокращение рождаемости. С другой стороны, А. Сови как буржуазный ученый то и дело пускается в атаки на марксизм. Он не раз силился доказать, что неприязнь Маркса к Мальтусу питалась будто бы лишь эмоциями, поскольку Мальтус представлял интересы эксплуататорских классов. Будь Мальтус пролетарием, он, по Сови, встретил бы у марксистов полную поддержку, поскольку в теории Мальтуса обоснована необходимость регулирования роста населения, а это идея правильная, научная.

В данном суждении выявилась типичная для буржуазного ученого непоследовательность в оценке мальтузианства: верно указывая на существенные изъяны в этой теории, он вместе с тем берет ее под защиту, отождествляя ее цели с регулированием рождаемости. Критическое рассмотрение позиции А. Сови как ученого может быть предметом особого разговора. Здесь же ограничимся сообщением, что его вымысел о «поверхностном» характере марксистской критики мальтузианства и наличии неких общих основ у марксистов и мальтузианцев при трактовке проблем народонаселения нашел приверженцев. Один из них — Герман Дэйли, сотрудник университета в штате Луизиана (США).

В специальном журнале («Попюлейшн стадиз») Дэйли выступил со статьей «Марксистско-мальтузианский взгляд на бедность и развитие». Чего стоит одно лишь название этой публикации: «Марксистско-мальтузианский»! С соединительным знаком. Словно перед нами не в корне противоположные объяснения причин бедности и роли социального развития в разрешении острейших проблем общества, а некое естественное единство.

Дабы выглядеть современным, Дэйли облекает свои суждения в математическую форму, не претендуя, правда, на сложные математические выкладки, а довольствуясь школьными знаниями о взаимосвязи между числителем и знаменателем дроби. В качестве числителя он берет совокупный доход данного класса (при этом классы, в обычной для буржуазной социологии манере, он различает исходя не из отношения данных групп людей к собственности, а по внешнему и довольно растяжимому признаку — «степени богатства»). Знаменатель у Дэйли — численность данного класса. Доход на душу населения выражается отношением числителя к знаменателю. У пролетария этот доход невелик потому, утверждает он, что знаменатель растет быстрее числителя, то есть потому, что рождается слишком много пролетариев. Именно в этом, поясняет Дэйли, заключается источник бедности по Мальтусу.

Бедность же по Марксу есть, как уверяет Дэйли, дробь такой же величины, но с той особенностью, что числитель в ней растет медленнее знаменателя. Иначе говоря, Маркс, в трактовке Дэйли, сосредоточивается на доходе — в отличие от Мальтуса, который главное внимание уделяет численности населения. Различие, по Дэйли, этим и исчерпывается. Важен итог, а он якобы один и тот же: в любом случае видна связь между бедностью и числом бедных. Дэйли заявляет, что «согласие» марксизма с этим выводом подкрепляется употреблением самого слова «пролетарий».

В свое время в Древнем Риме было в обиходе слово «пролес», означавшее по-латыни «человек, имеющий детей». Но это свое значение оно давно потеряло. Дэйли же, ухватившись за первоначальный смысл, утверждает, что слово «пролес» — «пролетарий» будто бы свидетельствует и сегодня: беден тот, кто имеет детей. Именно это сказал Мальтус. И это же, по утверждению Дэйли, сказал Маркс. Выходит, что они «дополнили» друг друга. «И вместо формулы «Маркс против Мальтуса»,— заключает Дэйли,— мы получаем формулу «Маркс и Мальтус».

Как видим, с необыкновенной легкостью американский автор изъял из марксистского подхода к рассмотрению проблем народонаселения его подлинно научное, классовое содержание, его партийную заостренность. Дэйли скрывает от неискушенного читателя, что марксистская концепция разрешения демографической проблемы отличается от мальтузианства вовсе не степенью внимания к регулированию рождаемости. Принципиальное их различие в подходе к демографическим проблемам связано с обозначением главного рычага демографического развития. Им является способ производства. Буржуазная наука в лучшем случае сводит все дело к воздействию на народонаселение тех или иных социальных факторов.

Для начала это неплохо. Такой подход противостоит мальтузианской позиции. Но буржуазные ученые, поступающие таким образом, уклоняются от обозначения того, что объединяет, направляет к единой цели все социальные факторы, воздействующие на народонаселение. Уклоняются потому, что этим объединяющим элементом является способ производства, одна из сторон которого — производственные, экономические отношения. А они в капиталистическом обществе связаны с господствующей формой собственности и выступают как источник эксплуатации труда. Щекотливая, понятно, тема для буржуазных идеологов. И ясно, почему они предпочитают говорить о социальном влиянии вообще, игнорируя категорию способа производства. Марксистский подход к проблемам народонаселения, как видим, противополагается трактовке этих проблем буржуазными учеными, которые в определенном плане расходятся с мальтузианством. Тем более ничего общего не может иметь марксизм с мальтузианством.

Фальсификацию, по духу аналогичную сочиненной Г. Дэйли, мы видим у другого американского автора — Джеймса Брэккета. Сотрудник центрального ведомства США по переписям населения (бюро цензов) Брэккет располагал возможностью знакомиться с новинками литературы о народонаселении, в частности советской. По крайней мере, из его статьи в журнале «Демографи» видно, что он сумел проштудировать даже газетные публикации и среди них — материалы дискуссии о проблемах народонаселения, которая в середине 60-х годов велась в нашей стране на страницах «Литературной газеты».

Возможность знакомства с действительно научной и прогрессивной литературой о народонаселении Брэккет использовал в недобрых целях. Свою статью в журнале «Демографи», подводящую «итоги» московской дискуссии, Брэккет озаглавил так: «Эволюция марксистских теорий народонаселения: марксизм признает проблемы народонаселения». В этой статье он попытался доказать, что ориентация на активную демографическую политику в Советском Союзе ознаменовала собой новый подход к проблемам народонаселения, якобы резко отличающийся от прежнего марксистского подхода к ним. Ранее марксисты будто бы отрицали наличие проблем народонаселения, а теперь якобы согласились, что такие проблемы существуют, и «предполагают, что необходимо что-то предпринять для их решения».

Подкрепляет ли Брэккет свой вывод какими-либо суждениями классиков марксизма, из которых была бы видна обнаруженная им «эволюция» взглядов? Таких ссылок в статье нет. И не могло быть. Потому что взгляды марксизма на проблемы народонаселения в главном — ведь Брэккет касался именно сущности взглядов — неизменны. И по отношению к демографической политике они имеют неизменную генеральную линию.

Марксизм признавал и признает важность мер по управлению воспроизводством населения. Еще более ста лет назад (в 1881 г.) Ф. Энгельс в письме к К. Каутскому, которое ныне широко известно, высказал в принципе положительное отношение к практике воздействия на уровень рождаемости[6]. Во времена Энгельса проблема эта не относилась к числу актуальнейших — повсюду население росло относительно медленно. В наши дни она стала одной из острейших проблем жизни народов, выступая в виде непомерно быстрого роста населения в результате очень высокой рождаемости, то в виде слишком медленного роста вследствие крайне низкой рождаемости.

Марксисты с пониманием относятся к мероприятиям по «планированию семьи», осуществляемым в развивающихся странах, где высокая рождаемость обостряет и без того тяжелое, обусловленное общественными отношениями положение с рабочими местами, школами, больницами и т. п. Но марксисты при этом твердо придерживаются принципа, согласно которому демографическая политика сама по себе не в состоянии решить ни одну из проблем народонаселения, что эта политика может быть прогрессивной и "успешной лишь тогда, когда прогрессивна и успешна социально-экономическая политика в целом. Для развивающейся страны со стремительно растущим населением — это коренные общественные преобразования. Для страны развитого социализма — и это хорошо видно из планов социально-экономического развития Советской страны — это политика, которая опирается на весь комплекс мероприятий по дальнейшему повышению уровня жизни народа.

Так где же тот «крен», который во взглядах марксизма узрел Брэккет и затем одобрил происшедшее в этих взглядах изменение, будто бы сблизившее марксистскую точку зрения с мальтузианской? Его нет и не могло быть. И в этом случае мальтузианская аргументация не выдержала проверки фактами.

4. Когда с атакой не вышло

Для сегодняшнего мальтузианства показательна осмотрительность при оценке шансов на успех в политических дискуссиях международного уровня. Это новая черта в тактике мальтузианства. Она ярко проявилась на Всемирной конференции по народонаселению, состоявшейся в августе 1974 г. в Бухаресте.

Бухарестская конференция была третьей всемирной конференцией по проблемам народонаселения, проведенной под эгидой ООН. До этого такие конференции состоялись в Риме (1954 г.) и Белграде (1965 г.). От предшествующих Бухарестская конференция отличалась не только масштабами представительства (137 стран при 88 — в Белграде и 74 — в Риме). В организационном плане наиболее существенно то, что это была первая в истории конференция такого рода, проведенная на межправительственном уровне. Прогрессивная настроенность большинства ее участников вынудила буржуазных представителей изменить тактику. Голос сторонников мальтузианства прозвучал в Бухаресте не на тех нотах, какие звучали в прошлом.

В Риме и Белграде сторонники мальтузианства позволяли себе открыто отстаивать так называемый демографический путь развития, то есть односторонние меры по сокращению рождаемости в странах с бурным ростом населения — государствах Азии, Африки, Латинской Америки. Иными словами, открыто проталкивались меры, на деле способные лишь увековечить экономическую отсталость молодых государств и их зависимость от иностранного капитала. Так, на Белградской конференции Рональд Фридмэн, руководитель центра по изучению проблем народонаселения Мичиганского университета (США), выступая с главным докладом по проблемам рождаемости — центральной теме конференции,— всячески превозносил роль противозачаточных средств в снижении рождаемости. Они, по его словам, «возможно, обусловили это снижение» в развитых странах. Из выступления Фридмэна следовало, что на основе опыта развитых стран руководителям развивающихся государств необходимо главные свои усилия направлять не на расширение и совершенствование национальной экономики, которая явилась бы материальной основой для ликвидации голода и недоедания, скрытой безработицы, неграмотности, для решения других острейших вопросов жизни народов этих стран. Наиболее важная задача, по Фридмэну,— это налаживание «информации об идеях и средствах, касающихся ограничения размеров семей».

Этот вывод вдохновил других участников конференции на призыв к предпринимателям шире разворачивать производство контрацептивов, смелее вкладывать капиталы в это выгодное дело. Было даже внесено предложение внедрять противозачаточные средства принудительно. Представители мальтузианства вели себя на конференции чрезвычайно развязно.

На конференции в Бухаресте никто не отважился отстаивать мальтузианскую программу, когда принимались официальные решения. В целом в обстановке единодушия конференция приняла свой итоговый документ. В его первой главе, «Всемирный план действий в области народонаселения», записано, что нынешняя обстановка в развивающихся странах возникла вследствие неравномерности процесса социально-экономического развития- в мире и что поэтому необходимы «прежде всего социально-экономические преобразования». Отмечается, что при планировании мер по согласованию тенденций в области народонаселения и социально-экономических изменений люди должны рассматриваться не только как потребители (заметим, что именно такими изображает людей мальтузианство), но и как производители благ.

В документе подчеркивается недопустимость вмешательства во внутренние дела других государств, осуждаются колониализм и агрессия. Документ отвергает попытку мальтузианства присвоить себе право определять, сколько у кого должно рождаться детей. Всем семьям, подчеркивается в итоговом документе, должна быть обеспечена возможность «иметь желаемое число детей в желаемое время», для чего первоочередное внимание следует уделять повышению уровня жизни семей.

Общая логика этих положений итогового документа ведет к заключению, что социально-экономические преобразования в молодых государствах невозможны, пока ключевые позиции в экономике и политической жизни здесь находятся в руках иностранных корпораций и местной знати. Ради максимально высоких прибылей эксплуататорские классы, внутренние и внешние, заинтересованы в одностороннем развитии экономики этих стран, в расширении объемов преимущественно экспортной продукции. Нужды местных жителей при этом отодвигаются на задний план. Достаточно сослаться, например, на то, что в начале 70-х годов в Центральной Америке голодало свыше 40 млн. человек и тем не менее для нужд населения владельцы продовольствия оставили меньше 1/3 его объема, остальное было выгодно распродано на стороне. Этот и многие другие факты аналогичного порядка свидетельствуют, что необходима самая широкая демократизация устоев жизни молодых государств. Последовательно проведенная демократизация означает полную ликвидацию условий для присвоения результатов чужого труда. А это возможно только при социализме.

Если такой вывод присутствовал бы в итоговом документе Бухарестской конференции не только в виде логического заключения, но и был бы внесен в него словесно, то престиж этого документа в глазах передовой общественности мира мог бы стать еще выше. К сожалению, на конференции в Бухаресте принят лишь компромиссный документ.

Но и в таком виде он зафиксировал провал сторонников мальтузианства. Их ориентация на демографическое решение проблем народонаселения была отвергнута. Да так убедительно, что даже самые ярые мальтузианцы при постановке итогового документа на голосование потянули вверх руки вслед за большинством.

Со стороны могло показаться, что мальтузианские делегаты в Бухаресте осознали наконец-то свои заблуждения и перед лицом всесильного разума сложили оружие. В действительности дело обстояло не так. Конференции предшествовали жаркие сражения, в которых сторонники мальтузианства проявили самую высокую активность. Причем усердствовали не только отдельные лица — промальтузиански настроенные ученые и эксперты. Продвижением мальтузианской программы занялись специальные государственные учреждения ряда капиталистических стран — США, ФРГ, Великобритании и др.

Особо стоит отметить активность лиц, связанных с американской военщиной. Так, в пропагандистскую кампанию мальтузианцев не замедлил включиться Уильям Дрэйпер, отставной генерал, который не так давно представлял интересы США в НАТО. Немало сил потратил он на то, чтобы в итоговом документе сделать главными не рекомендации относительно социально-экономического развития, а требования о всемерном сокращении рождаемости. Но эти попытки не увенчались успехом.

Оруженосцы мальтузианства в 70-х годах терпели одну неудачу за другой. Симпозиум, который в порядке подготовки ко Всемирному году народонаселения (таким ООН провозгласила год 1974) проходил в Каире, записал в своих выводах, что политика по отношению к народонаселению должна рассматриваться лишь как составная часть политики развития, направленной на экономический рост и способствующей прогрессивным изменениям в социальной структуре общества. На симпозиуме в Стокгольме по ресурсным и экологическим проблемам человечества (осень 1973 г.) убедительной отповедью мальтузианству прозвучали данные о возможности обеспечить жителей нашей планеты продовольствием. При рациональном природопользовании и с помощью современных методов производства продуктов питания можно обеспечить пищей не только нынешнее население Земли, но и намного большее, которое ожидается в будущем.

Против мальтузианского демографического решения проблем народонаселения выступили молодежные, женские и с особых позиций некоторые католические организации. Проходившая в Бухаресте в том же 1974 г. Международная молодежная конференция в своем обращении к молодежи мира решительно отвергла мальтузианские и современные неомальтузианские теории, подчеркнув, что основной проблемой, стоящей перед человечеством, и в особенности перед населением развивающихся стран, следует считать не взрывоподобный демографический рост, а отсутствие условий для развития, в ходе которого разрешались бы демографические и другие проблемы. На проходившем параллельно с конференцией в Бухаресте форуме под названием «Трибуна населения» была образована «Временная немальтузианская коалиция». Одна из ее групп, которую возглавил видный шведский демограф Эрланд Хофстен, в заявлении, адресованном участникам Всемирной конференции ООН, обусловила эффективность решения проблем народонаселения «стратегией социального и экономического развития в интересах всех слоев общества».

Пожалуй, нагляднее всего накал борьбы иллюстрируется тем фактом, что в первоначальный проект итогового документа Бухарестской конференции было внесено 340 поправок. А предложений о внесении поправок оказалось около 2 тыс. Итоговый документ принял вид, явно противоречащий установкам мальтузианства.

Это была победа над мальтузианской политикой и идеологией. Победа союза антимальтузианских сил, в формировании и сплочении которого решающую роль сыграла принципиальная и всесторонне обоснованная научно линия ученых и общественных деятелей Советского Союза и других социалистических стран по отношению к демографической и другим глобальным проблемам современности.

Демографы-марксисты настойчиво разъясняли, что сущность демографического взрыва социальная, что «взрыв» порожден общественными отношениями, которые утвердились в развивающихся странах при участии империалистических держав. Что, следовательно, начинать надо не с кампании по разъяснению необходимости сокращать рождаемость, хотя такое разъяснение само по себе важно. Начинать нужно с мероприятий по преобразованию уклада жизни — именно он является основной причиной чрезмерно высокой рождаемости в освободившихся странах.

Правильность этого суждения была со временем убедительно подтверждена жизнью. В особенности примером социалистической Кубы. В этой стране, которая до победы революции по темпу роста населения шла в ногу со всем латиноамериканским регионом — «эпицентром» демографического взрыва, коэффициент рождаемости сократился вдвое всего лишь за 12 лет (1965—1977 гг). Это было достигнуто благодаря индустриализации страны, преобразованиям в ее сельском хозяйстве. Благотворно сказалось на демографической обстановке развитие непроизводственных отраслей и общее повышение уровня жизни населения республики.

Демографы-марксисты ставили и ставят во главу угла демографической политики в освободившихся странах преодоление отсталости, развитие промышленности и сельского хозяйства, подъем уровня культуры населения. Правильность этого курса сознает большинство жителей нашей планеты. С этим фактом идеологи мальтузианства не могут не считаться. Поэтому они и капитулировали в Бухаресте. Капитулировали, подчеркнем, под грузом обстоятельств. Следовательно, сохранилась возможность их активизации в дальнейшем. Как показало время, это как раз и произошло.

V. Три Мальтуса. Где еще два?

В мае 1980 г. в столице Франции происходила встреча ученых из ряда стран мира, посвященная наследию Т. Р. Мальтуса. Эта встреча получила официальный статус международной научной конференции и именовалась «Мальтус вчера и сегодня».

Многоликость мальтузианства позволяет приверженцам этой теории выставлять напоказ не сразу все ее стороны, а лишь те, которые им представляются выигрышными в данный момент. На Парижской конференции для поддержки Мальтуса были подключены его демографические, социологические и экономические «заслуги». Однако он не прославлялся как философ. И ничего, по существу, не было сказано о политическом содержании теории Мальтуса.

Говоря образно, на сцену было выпущено одновременно три Мальтуса. А два — Мальтус-философ и Мальтус-политик — остались за кулисами. Попытаемся разобраться в смысле этих действий теоретиков и практиков современного мальтузианства.

1. «Демограф, социолог, экономист»

Один литературный герой, покидая гостиницу, получил счет примерно такого содержания. Перина: не пользовался — 2 руб. Пиво: не пил — 1 руб. Жаркое: не ел — 1 руб. Итого причитается: 4 руб. Речь в этой истории идет о плате за услуги, которые предполагались, но в действительности не были оказаны. То же можно отнести к учению Мальтуса. Предполагалось, как уже отмечалось выше, что Мальтус внес в науку свой вклад как демограф, социолог и экономист, но на деле он не был ни тем, ни другим, ни третьим, и потому недействителен «счет», который пытаются предъявить к оплате его наследники. Все, что Мальтус сделал для науки, может обозначаться лишь минусовым знаком, поскольку он фактически тормозил развитие общественной мысли.

И не случайно на Парижской конференции даже самые преданные Мальтусу деятели науки оказались не в состоянии, несмотря на все их старания, обрисовать Мальтуса как ученого. В этом легко убедиться, перелистав книгу с тезисами докладов и сообщений, заявленных к упомянутой конференции. Хотя оглавление книги (изданной еще до начала конференции) возвещает, что учение Мальтуса будет рассмотрено в демографическом, социологическом и экономическом плане, обещанный научный анализ был на деле подменен далекими от науки суждениями.

Восхваление Мальтуса устроители конференции начали уже с самой обложки опубликованных тезисов выступлений участников встречи. С этой обложки смотрит умное, с мягкими чертами лицо человека. Оно щедро одаряет нас доброжелательным взглядом. Таков здесь Мальтус. Добрый пастор, как его часто именуют в буржуазных изданиях.

Откуда взялся этот портрет? Можно перелистать кучу словарей и справочников, изданных на Западе, в каждом из них найти краткую или подробную справку о Мальтусе, но на его портрет так и не набрести. Лишь в одном из томов увесистого словаря «Ларусс XX века» (Франция) можно увидеть, как выглядел «знаменитый экономист». Каков он там, Мальтус? Взгляд глубокомысленный, но холодный, даже грозный. Не добрый пастор — инквизитор. Который как бы говорит: да воздастся вам за грехи, то есть за детей, рожденных вами. Организаторам конференции был нужен Мальтус, олицетворяющий доброго, ласкового радетеля о судьбах людских.

Апологеты Мальтуса превозносили его как исключительную личность. Один из ведущих нынешних экономистов и демографов США, Натан Кейфиц, охарактеризовал его как новатора уровня Эйнштейна. Кейфица умиляет даже то, что Мальтус не был знаком с исследованиями Зюссмильха, ничего не знал о находках Граунта и к своим выводам пришел самостоятельно. История знает случаи, когда ученые делают сходные выдающиеся открытия независимо друг от друга. Мальтус, как говорится, не тот случай. Хотя бы потому, что, как мы помним, никаких открытий он не сделал. А то, что ему были неведомы родоначальники демографии, говорит лишь о необразованности человека, коему его поклонники приписали необыкновенную ученость.

По заявлению другого участника конференции, Мальтус был и остается абсолютно неуязвимым для его критиков. Более того, критика с каждым разом будто бы все выше поднимает славу Мальтуса.

Особо подчеркивалось, что социалисты, которые всегда относились к Мальтусу с наибольшей неприязнью, ныне якобы молча согласились с ним и следуют его заветам. Все та же, заметим, побасенка о якобы эмоциональном, ненаучном подходе марксизма к мальтузианству.

Славословили Мальтуса на конференции и в связи с «высокой актуальностью» его теории для развивающихся стран. При этом ораторы не утруждали себя приведением фактов, которые подтвердили бы эту актуальность,— поскольку, по их мнению, она и так очевидна. «Когда заходит разговор о специфических проблемах молодых государств,— заявил, например, французский исследователь Жан-Филипп Плято,— этот разговор автоматически переключается на знаменитую теорию народонаселения». «Автоматически»!

Некоторые из приверженцев Мальтуса все же попытались подкрепить пустопорожние похвалы в его адрес «деловыми суждениями». Но это были лишь попытки объяснить, почему на протяжении многих десятилетий Мальтуса понимали «превратно». Этому посвящено двадцать докладов, объединенных рубрикой «Ошибочные истолкования идей Мальтуса».

В чем же причина этой «ошибочности»? Якобы прежде всего в том, что Мальтуса плохо переводили на иностранные языки и читатель за рубежом знакомился с искаженным текстом «Опыта». Будто и в самом деле неточным переводом каких-то слов и даже фраз можно существенно изменить основной смысл трактата Мальтуса. Ведь в любом случае сохранялась произведенная в нем подмена общественных законов природными и сохранялась, следовательно, «естественность» нищеты, любых проявлений социальной несправедливости как необходимых, по Мальтусу, ограничителей чрезмерного людского размножения.

Впрочем, перевод переводом. Но какое отношение к «переводчику-предателю» (как выразилась одна участница конференции) имеет острая критика, которой подвергли трактат Мальтуса его же соотечественники вскоре после опубликования этой книги (Хэлл, Томпсон и другие)? Они-то уж во всяком случае имели перед собой не искаженный текст «Опыта».

Другим источником «недоразумений» при истолковании концепции Мальтуса, по мнению буржуазных теоретиков, является будто бы знакомство с этой концепцией по первому изданию «Опыта о законе народонаселения». Судить об авторе по этому изданию, заявил один из ораторов на конференции, то же, что судить о крупном ученом по случайной статье, написанной им в незрелые, студенческие годы. По этому поводу заметим, что поправки и дополнения, которые Мальтус вносил в каждое очередное издание своего трактата, выполняли лишь роль иллюстраций к «закону народонаселения». Сам же закон нисколько не менял своей сущности, оставаясь все тем же биологическим законом. Разве что усиленным оказался вывод о последствиях действия этого закона — порождаемых им «мятежах и революциях».

То, что фактически никакой эволюции взгляды Мальтуса с каждым новым изданием его «Опыта» не претерпевали, легко подтверждается сравнением первоначальной и последующих формулировок основных положений мальтусовой теории. В «Опыте» издания 1798 г. сущность теории выражалась констатацией того, во-первых, что человек не может жить без пищи, во-вторых, что взаимное «притяжение полов» — вечное явление. В-третьих, утверждалось, что чрезмерно быстрый рост численности населения подавляется и приводится в соответствие с наличными средствами существования закономерным действием «двойного ограничителя»: нищеты и порока. Во втором (1803 г.) и всех последующих изданиях, включая шестое (1826 г., последнее прижизненное издание сочинения Мальтуса), суждения о пище и половом влечении в качестве краеугольных камней теории уже не фигурируют: видимо, и сам автор понял, что заключение о постоянстве этих человеческих потребностей неловко выдавать за открытие.

Остался у Мальтуса вывод о действии «нищеты и порока». Причем к этим двум «ограничителям» Мальтус добавил третий: длительное безбрачие. В итоге получилось то, что и было. А именно: активно противостоять действию «закона народонаселения», его опустошающим акциям можно, согласно Мальтусу, лишь путем отказа от потомства, в крайнем случае — при минимальном потомстве.

Ликвидировать иным путем нищету, болезни, предотвратить гибель людей в войнах невозможно — они являются естественной потребностью, и они всесильны и вечны. Формула по своему главному содержанию осталась прежней. Мальтус лишь несколько пригладил ее. И, к слову сказать, не случайно в ФРГ сочли эту «доводку» малозначащей и в 1977 г. издали мальтусов «Опыт о законе народонаселения» в его первоначальном виде (вариант 1798 г.). Вот, следовательно, что остается от «эволюции» трактата Мальтуса, от уверений в необходимости, во избежание кривотолков, изучать Мальтуса по последним изданиям его книги.

Особо стоит отметить предпринятую на конференции в Париже попытку возложить главную ответственность за «неправильное прочтение Мальтуса» на... Советский Союз и революционное прошлое нашей страны. По словам американского социолога Владимира Береловича, сильно искаженный и обедненный образ Мальтуса в СССР своими корнями восходит к В. А. Милютину и Н. Г. Чернышевскому.

В действительности же наши знаменитые соотечественники внесли ценнейший вклад в научное истолкование сущности мальтузианства. Русский публицист и экономист В. А. Милютин является автором работы «Мальтус и его противники», опубликованной в журнале «Современник» в 1847 г. Сам факт опубликования этой большой статьи в печатном органе, который еще с пушкинских времен объединял вокруг себя революционно настроенную интеллигенцию, говорил о политических взглядах автора. И Милютин конечно же не упустил случая показать, каким социальным силам служит теория Мальтуса. За эту теорию, писал русский ученый, ухватились те, кто находил существующий порядок «сообразным со своими личными интересами». Между тем порядок этот, подчеркивал Милютин, порочен, поскольку «несправедливы и нерациональны те законы, по которым распределяются ныне богатства между отдельными классами производителей». В. А. Милютин не ограничился политической критикой мальтузианства — он показал философскую основу теории Мальтуса. Эта основа — во внеисторическом подходе к народонаселению, в попытке представить нищету и все страдания человечества как явление, основанное «на законах самой природы».

Наряду с В. А. Милютиным глубоко и всесторонне рассмотрел теорию Мальтуса великий русский революционер-демократ, писатель и мыслитель Н. Г. Чернышевский. В комментариях к книге английского политэконома Джона Стюарта Милля (эти комментарии получили наименование «Примечаний к Миллю») Чернышевский обстоятельно показал философский, экономический, социально-политический и демографический аспекты мальтузианства. Чернышевский подчеркивал, что, согласно Мальтусу, демографическое поведение людей, то есть их отношение к браку, к потомству, определяется лишь биологическими импульсами, тогда как главная роль в нем принадлежит социальным условиям жизни. Выделяя тезис о подчиненности демографического развития «естественному закону» как главный в теории Мальтуса, Чернышевский характеризует как второстепенный, производный тезис о «прогрессиях». Опровергать «прогрессии», подчеркивает он, еще не значит опровергать мальтузианство. Глубину и справедливость этого заключения довелось в полной мере оценить впоследствии, когда весьма распространенными стали попытки доказать несостоятельность теории Мальтуса исходя из факта неподтверждения обозначенных в ней прогрессий.

Даже из этого, очень краткого описания оценок, которые Н. Г. Чернышевский и В. А. Милютин дали теории Мальтуса, хорошо видно, что они-то как раз верно прочли эту теорию — вопреки вымыслу буржуазного идеолога. Спасти «честь» Мальтуса не удалось и этой уловкой. Снова ничего, по существу, не было добавлено к рекламе, сделанной на конференции в Париже Мальтусу как ученому.

2. О чем наследники умолчали

На конференции в Париже не было докладов и сообщений, специально посвященных философской основе мальтузианства. Поскольку, заметим лишний раз, наследники Мальтуса с особой тщательностью оберегают философское ядро его теории, они, судя по всему, на сей раз сочли неудобным восхвалять откровенное биологизаторство учителя, ставящее человека в один ряд с животными. Эту философию, как мы видели, углубляли и «раскручивали» на все лады Бутуль, другие мальтузианцы «классического» направления. Но они делали это на бумаге. Бумага, как говорят в таких случаях, все стерпит. В Париже пришлось бы о философии мальтузианства говорить перед обширной аудиторией, где присутствовали не одни лишь поклонники Мальтуса. Вместе с учеными-марксистами здесь выступали против попыток реабилитировать Мальтуса прогрессивные ученые ряда стран Запада. В такой обстановке отстаивать примитивное биологизаторство было бы делом рискованным.

Но еще большие опасения последователям Мальтуса внушали возможные суждения о политической сути мальтузианства в современных условиях. Достаточно было лишь прикоснуться к некоторым фактам, и раскрылась бы во всей своей наготе теснейшая связь между мальтузианством и большим бизнесом.

Обратим в этой связи внимание на следующее. Один американский автор — его имя мы пока не назовем — описывает масштабы бедности в нынешнем мире и делится с читателями соображениями о путях ликвидации этого явления. Он констатирует, что в ряде стран Азии и Африки, где проживает значительная часть населения мира, чрезвычайно низок и почти нисколько не растет средний доход на душу населения. Люди голодают и недоедают, повсюду царит неграмотность, болезни убивают детей, продолжительность жизни на целую треть ниже средней мировой. Автор справедливо замечает, что в перечисленных бедствиях повинны правительства этих стран. Они вкладывали слишком мало средств в развитие сельского хозяйства, планирование семьи, стимулирование роста отраслей сферы услуг. А то, что они инвестировали, в основном служило лишь привилегированному меньшинству. Что касается международной помощи, в том числе со стороны США, то она была ничтожной. «Даже собаки и кошки в современной Америке,— отмечает автор,— питаются лучше, чем десятки миллионов детей в развивающихся странах».

Что, по мнению автора, нужно сделать, чтобы покончить с бедностью? Нужно умножить усилия по расширению сельскохозяйственного производства. Обеспечить более высокий приоритет развитию экспорта. Расширить социальную помощь бедным. А далее следует фраза: «И — я хочу это подчеркнуть — предусмотреть более решительные действия по снижению роста населения». Все последующие суждения автора посвящены обоснованию именно этой задачи. Приводятся всевозможные выкладки, призванные показать, насколько опасна для человечества даже малейшая отсрочка реализации мероприятий по сокращению рождаемости.

Перед нами, таким образом, типичные мальтузианские размышления в их новейшем, модернизированном виде, с опорой на «основной элемент», означающий в конечном счете, как мы это видели многократно, сдерживание инстинкта размножения. Социальные мероприятия, как это всегда делается в подобных случаях, не забыты, о них, если посмотреть со стороны, речь ведется даже с душевной щедростью (накормить голодных детей, больше помогать обездоленным). Но на первом плане, как всегда, сокращение рождаемости, и немедленное.

Кто же автор этих суждений, столь уже знакомых нам по общему их содержанию? Роберт Макнамара, бывший министр обороны США. Напомним, что в 60-е годы этот высокопоставленный государственный деятель носился с планом уничтожить при помощи ядерного оружия ни много ни мало третью часть населения нашей страны и около половины ее промышленного потенциала. Ныне Роберт Макнамара восседает в кресле президента Мирового банка, видимыми и невидимыми нитями связанного с военно-промышленным комплексом США. Пентагон, могучие корпорации — вот, оказывается, питомник, где выращиваются самые свежие мальтузианские концепции. Характерно, что Мировым банком была оплачена описанная выше «новая теория рождаемости», с которой выступили Боуг и Цзуи. Деньги поступили также от «Совета по народонаселению» — частной организации, основанной еще в 1952 г. Джоном Рокфеллером — представителем клана некоронованных королей Америки[7].

Показательно, что первый доклад Римскому клубу «Пределы роста» (1972 г.), в котором впервые публично и решительно был провозглашен лозунг о немедленном достижении, наряду с нулевым приростом промышленного производства (к 1975 г.), «нулевого прироста» населения, также финансировался империалистическими монополиями.

В этой связи напомним, что у колыбели Римского клуба стояла западногерманская компания «Фольксвагенверк» — одна из крупнейших автомобильных монополий мира, по объему получаемой чистой прибыли уступающая лишь сверхгиганту—американской компании «Дженерал моторс». Солидными денежными суммами одаривают Римский клуб могучие итальянские фирмы «Фиат» и «Оливетти».

На средства богатых покровителей сочинил свой труд «Перед лицом нулевого прироста: отклики и истолкование проблемы в прошлом и настоящем» (1978 г.) американский экономист и демограф Джозеф Шпенглер. Эта книга не была бы написана, откровенно сообщает ее автор в предисловии, если бы не субсидия, которую в 1972 г. «великодушно предоставил «Фонд Рокфеллера» для исследовательских и счетных работ».

Оплачивая подобного рода сочинения, главари бизнеса одновременно и сами активно участвуют в мероприятиях, которые можно назвать «мальтузианство на практике». Эти действия частично описаны в специальном выпуске, опубликованном в Вашингтоне под названием «Мировое население, рост и ответственность». Издатели этой книги рассчитывали поразить легковерных высокой гуманностью, которой якобы проникнута политика властителей США в отношении молодых государств. В действительности же поразили они бесцеремонностью, с которой описываются американские подачки, насквозь пропитанные лицемерием, колониалистским и антикоммунистическим духом.

С бухгалтерской аккуратностью в книге перечисляются ассигнования на «программы планирования семьи». Особенно тщательно это сделано по «Фонду Форда». При этом из приведенных данных видно, что, например, в 1974 г. наибольший куш, 2,2 млн. долл., достался Израилю, хотя известно, что сионистские правители этого государства не собираются использовать эти средства для сокращения рождаемости в своей стране, наоборот, они заинтересованы во всемерном ускорении роста населения Израиля для осуществления далеко идущих империалистических планов.

В то же время такое африканское государство, как Нигерия, где численность населения почти в 20 раз превышает число жителей государства Израиль и где коэффициент рождаемости — один из самых высоких в мире (50,3 рождения на 1000 жителей), получило в 1974 г. от «Фонда Форда» субсидию в размере 0,6 млн. долл.— в 3,7 раза меньшую в сравнении с израильской. Другой африканской стране — Гане, где населения в 2,9 раза больше, чем в Израиле, где средняя продолжительность жизни равна 44 годам, досталось от «Фонда Форда» 0,2 млн. долл. Вот как на деле выглядит фордовская благотворительность.

Наряду с «Фондом Форда» активнейшим участником реализации «программ планирования семьи» является «Фонд Рокфеллера». При создании этой организации, существующей ныне параллельно с рокфеллеровским «Советом по народонаселению», было объявлено, что цель ее заключается в «преимущественном внимании к взаимосвязи между коэффициентом роста населения и развитием экономики». Однако в последнее время, как следует из официального сообщения этой организации, она получила «новую ориентацию», в соответствии с которой первостепенное внимание уделяется созданию в университетских центрах США исследовательских служб по «репродуктивной биологии», то есть служб по изысканию новых противозачаточных средств. Этим, укажем лишний раз, подтверждается верность мальтузианскому подходу к регулированию роста населения. Регулирование сводится к воздействию лишь на биологический механизм демографических процессов. Влияние, которое на эти процессы оказывает социально-экономическое развитие, практически игнорируется.

Эта ориентация гармонично согласуется с официальной государственной политикой США. Толчок этой политике дало заявление в 1955 г. бывшего американского президента (в то время сенатора) Л. Джонсона, ныне известное не только специалистам по народонаселению. «Будем исходить в наших действиях из факта,— сказал он в Сан-Франциско по случаю 20-й годовщины ООН,— что менее пяти долларов, вложенных в контроль над рождаемостью, стоят ста долларов, вложенных в развитие экономики».

Следуя этому заключению, правительство США развило бурную деятельность по «регулированию роста мирового населения». При госдепартаменте США был для этого создан специальный отдел. Его бюджет еще в середине 60-х годов составлял около 11 млн. долл. К началу 70-х годов он возрос почти в 10 раз.

В 1969 г. бывший в то время американским президентом Р. Никсон в специальном послании конгрессу объявил «угрозу, связанную с быстрым ростом населения мира», областью ближайших интересов правительства США. Уточним: интересов американского монополистического капитала, по-прежнему тянущегося к ресурсам бывших колониальных и зависимых стран. И по-прежнему уповающего на политический выигрыш от драматизации мировой демографической проблемы.

Древняя поговорка гласит: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто есть ты сам. Логично, что мальтузианские участники конференции в Париже предпочли умолчать о своих друзьях и покровителях.

VI. Позиция остается неизменной

Подведем итог нашему рассказу о современных наследниках Мальтуса.

Современное мальтузианство включает неомальтузианцев и мальтузианцев - «классиков», коих ныне, как мы видели, не так уж и мало, если учесть близких к ним идеологов.

Хотя внешний облик современного мальтузианства различается по принадлежности к первозданному или новейшему вариантам этой теории, у мальтузианцев-«классиков» и неомальтузианцев имеется и ряд общих внешних черт (при этом мы уже не говорим об их единой внутренней сущности).

Это, во-первых, широкое использование данных о новейших достижениях науки и техники, как якобы подтверждающих правомерность мальтузианства.

Это, во-вторых, привязка мальтузианских идей к современным глобальным проблемам. Будь это проблема демографического взрыва или экологического кризиса, проблема продовольственная или невозобновляемых ресурсов,— мальтузианцы любой масти объявляют их своими проблемами и подчас ловко используют их в своих интересах.

Это, в-третьих, тесная связь мальтузианцев с государственными органами империалистических держав, которые всячески поощряют «исследования» и практические дела современных преемников Мальтуса. Через, государственные органы, в частности, обретают юридическую законность субсидии мальтузианцам, поступающие от частных компаний. ,

Будут ли различны или схожи внешние характеристики современного мальтузианства, оно в любом случае образует единое целое, когда дело касается его сущности. При этом в свете сегодняшнего идеологического противоборства общественных систем выделяются как наиболее острые философское и политическое выражения этой сущности. Философское выражение — в подмене общественных законов природными, политическое — в попытке дискредитировать коренные общественные преобразования, представить в ложном свете социалистические идеи, оклеветать реально существующий социализм. Причем в качестве главного аргумента вводится темп роста населения, от которого якобы зависит все благополучие общества, который будто бы, если он слишком высок, является главной причиной бедности, преждевременной смертности людей, неграмотности, безработицы, военных конфликтов.

Нужно оговориться, что отнесение буржуазными исследователями проблем народонаселения к мальтузианству лишь по признаку переоценки ими роли народонаселения в развитии общества не всегда является правомерным. Ибо такая переоценка показательна для очень многих буржуазных ученых, а между тем не обязательно каждый из них разделяет взгляды Мальтуса. Мальтузианство распознается по совокупности обоих указанных признаков.

Проводя принципиальное различие между мальтузианством и мероприятиями по сдерживанию темпа роста населения, когда он излишне высок, страны социалистического содружества с пониманием относятся к программам планирования семьи, осуществляемым во многих освободившихся государствах. Однако при этом социалистические страны на международных форумах и всевозможными иными путями обращают внимание мировой общественности на безусловную необходимость подкрепления практики планирования семьи обширными мероприятиями в социально-экономической области — без коренных прогрессивных изменений в жизни народов развивающихся стран планирование семьи там не принесет плодов.

История мальтузианства свидетельствует, что эта теория переживала состояния подъемов и падений, высокой и низкой активности в пропаганде его идей — в зависимости от складывавшейся общественной конъюнктуры. Но паразитически питаясь ростками истины, спекулируя на некоторых подлинных фактах, создающих иллюзию правдивости мальтузианской пропаганды, мальтузианство так или иначе удерживало свое место в буржуазной идеологической надстройке.

Буржуазия за ее многовековую историю совершила немало идеологических диверсий, насочиняла немало разных мифов о ее «любви» к трудящемуся человеку. Мальтузианство можно охарактеризовать как, пожалуй, одну из самых крупных и самых коварных буржуазных диверсий. Вот почему нет оснований прекращать «разговоры о Мальтусе». Напротив, необходимо активизировать борьбу против мальтузианства, предотвращать и парализовывать его действия. Парижская встреча, о которой выше подробно говорилось, подтверждает справедливость такого вывода. Судя по всему, приверженцы мальтузианства там настроились на реванш за поражение в Бухаресте. Можно предполагать, что они не бездействуют в связи с начавшейся подготовкой к очередной Всемирной конференции по народонаселению.

К мальтузианству в полной мере относится призыв нашей партии «своевременно давать достойный отпор идеологическим диверсиям империализма и его приспешников»[8].

Примечания

1

Ограничивать теорию Мальтуса одной лишь ее политэкономической характеристикой нельзя. Далее автор попытается показать, что она имеет отношение также и к другим общественным наукам.

2

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 101.

3

Маркс К. , Энгельс. Ф. Соч., т. 46, ч. II, стр. 103.

4

Маркс К. , Энгельс. Ф. Соч., т. 2, стр. 504.

5

Маркс К. , Энгельс. Ф. Соч., т. 23, стр. 603.

6

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 35, с. 124.

7

Годовой бюджет этой организации составляет, по официальным данным, 13 млн. долл., она имеет штат в 125 человек, из которых 28 сотрудников постоянно находятся за рубежом, в том числе в странах с реакционными режимами, которые американский империализм стремится ещё прочнее приковать к себе с помощью «программ планирования семьи». Понятно, почему всякого рода «открытия», типа мнимой сенсации, сочиненной Боугом и Цзуи, щедро оплачиваются финансовыми тузами.

8

КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1981, т. 13, с. 360.

Content

Рубин Яков Израилевич Наследники Мальтуса

I. Как и почему появилось мальтузианство?

1. Неожиданная удача викария-новичка

2.  Источники живучести мальтузианства. Использование поверхностной истины

3. Многоликость теории Мальтуса

II. Отстаивая «природный закон»

1. Мальтузианцы перед оппозицией

2. В поисках «новых» аргументов

3. «Не такая уж это скверная штука — смерть»

4. Мальтузианские доспехи — богу войны

5. Мальтузианство, НТП и экологический кризис

6. Союзники из «социобиологии»

III. Оформление неомальтузианского фасада

1. Мальтуса «критикуют» его приверженцы

2. Тезис об «основном элементе»

3. Противники контрацепции — мальтузианству

IV.Наследники маневрируют

1. Не мытьем, так катаньем

2. От «оптимума» — к «нулевому приросту»

3. С Марксом или против Маркса?

4. Когда с атакой не вышло

V. Три Мальтуса. Где еще два?

1. «Демограф, социолог, экономист»

2. О чем наследники умолчали

VI. Позиция остается неизменной

Примечания